Приключения Гржегоржа Казимержевича Комержкощчельского

Предисловие автора

Эта эпопея является вымыслом лишь отчасти. В ней присочинены кое-какие события, изменены имена некоторых действующих лиц, а ряд их и совсем не назван по имени. Иные, сыгравшие роль, скорее, отрицательную либо нейтральную, изображены для удобства рассказчика или, может быть, по его неведению как положительные герои, а кто-то – наоборот, но это, разумеется, не относится к главным персонажам повествования; многие же, кто находился в центре происходившего, тем не менее, не упомянуты вовсе. Мы глубоко надеемся, однако, что прототипы выведенных нами лиц не будут на нас в слишком уж большой обиде из-за этого, и приносим им наши смиренные извинения; как говорится, повинную голову и меч не сечёт, а не приврать – истории не рассказать. За то же самое мы просим прощения и у достопочтенных читателей.

Комержкощчельский или Комежкостельский – это, соответственно, полонизированная и русифицированная формы титула пан Хаммер-Кастльский, т. е. пан из Хаммер-Кастля – потомок той ветви Мак-Хаммеров из Хаммер-Кастля, что близ Керкуолла на Мейнленде в Оркнее, которая в результате религиозных войн в Шотландии покинула Оркнею и переселилась в Польшу. Об истории этого клана можно узнать из книги «Сага о крокодилах».

Глава 1. Как начались приключения Г. К. Комержкощчельского

– Мне тогда исполнилось двадцать лет, и голова моя была наполнена всякой чепухой: например, что паном быть лучше, чем холопом, поляком – лучше, чем русским, католиком – лучше, чем православным… Среди всего этого наличествовала одна верная мысль: долой царское самодержавие! – но и она, поскольку выражалась тогда именно в такой форме, то есть была направлена только лишь против самодержавия русского царя, а не против всякого самодержавия, всякой монархии и всякого деспотизма, оказалась всего-навсего зародышем идеи, а не самой идеей.

Один из эпизодов польского восстания 1830 г.

Когда поздней осенью тридцатого года в Варшаве началось восстание, я, как и все польские патриоты, взялся за оружие и вступил в ряды армии. Войска сражались геройски, нам доводилось отбивать и пушки, и знамёна царских полчищ. Но когда мы попытались распространить наше национальное движение на все земли старинной Речи Посполитой, народ не пошёл за нами. Помню до сих пор, как разъярила меня фраза, сказанная одним из холопов: «Нам всё едино, что польский пан, что русский барин – плеть есть плеть, и нам всяко под сапогом быть; а что холопам, кто оружие положит, прощение дают – дело доброе», но ответить на неё мне было нечего.

Буйный господин, герой скандала с мадам Араужо

В конце лета тридцать первого года Варшава была осаждена, подверглась бомбардировкам, и затем линии редутов, защищавших город, взяты ожесточёнными приступами. Мы потеряли нашу столицу, но нам тогда удалось хотя бы сохранить армию. Однако дело наше было проиграно, и этой армии оставалось лишь перейти границу и сдаться, частью – Австрии, частью – Пруссии.

Прославленный генерал-фельдмаршал, победитель французов и турок

Чего мы добились? Единственно, того, что этот буйный господин, против самовластных выходок которого вспыхнуло наше возмущение, герой скандала с мадам Араужо, в страхе бежал от нас в Витебск, где заразился холерой и умер уже к тому времени, как Варшава пала[1]. И заодно ещё один, прославленный генерал-фельдмаршал, победитель французов и турок… мерзавец, придумавший ссыльных на этапе приковывать наручниками по нескольку человек к железному пруту и донёсший о готовящемся выступлении декабристов – но он ещё раньше, весной[2]. Этому – так уж точно поделом: известно ведь вам, сколько, между прочим, русских солдат умерло от той же болезни под его началом? Чуть не втрое больше, чем убито в боях, а ему – орден, чин, прибавку к фамилии. Для них обоих это вышло как нельзя более заслужено; по-моему, так вовсе невозможно быть человеком сразу и честным, и не радым таким следствиям, разве только святой какой-нибудь, но от таких, говорят, сияние должно исходить. Однако же – стоило ли оно того? Сколько славных патриотов погибло, сколько должно было оставить Польшу!..

Польские партизаны 1831 - 1833 гг. С ружьём в руках - М. К. Волович

Я же предпочёл не покидать Родины, но это было возможно, лишь скрывшись в лесах, став партизаном. Им я и сделался, и вместе с немногими товарищами мы продолжали, как нам казалось, вести войну. Наши соратники, ушедшие за границу, тайно возвращались, и была надежда, что восстание вновь вспыхнет. Ведь те, кто теперь готовил его, принесли с собой идеи равенства и свободы, которые должны были привлечь к польскому национальному делу мещан и холопов. Оказалось, однако, что царские войска, разгромившие нашу армию, держали народ в кулаке слишком уж крепко. Мы были знакомы с Михаилом Казимержевичем Воловичем, командиром отряда более крупного и успешно сражавшегося, чем тот, в котором состоял я. Стоило ему произвести действительно заметное нападение, встревожившее гродненского губернатора, как против него были высланы превосходящие силы, и его схватили – он пытался застрелиться, но его пистолет осёкся. Суд вынес приговор: восемь тысяч шпицрутенов, колесование и четвертование, но губернатор, пожелавший, как ранее царь Николай, изобразить себя человеком просвещённым, а не буйным варваром[3], смягчил его и заменил средневековые зверства повешением. Отряд Артура Завиши был выдан, окружён и захвачен, сам он повешен, и товарищи его кто расстрелян, а кто осуждён на каторгу. Вести о потерях вызывали чудовищное уныние, пользы же от партизанских наших действий – мы видели сами – никакой не было, и походили мы уже более на простых разбойников, хотя и таких, которых принято именовать благородными, чем на борцов за дело Родины. Потому мы – те из нас, кто ещё оставался в отряде к этому времени – с болью в сердце решили нападения наши прекратить и разойтись поодиночке, чтобы устроиться, кто как сможет – сохраняя надежду на будущее освобождение от самодержавного гнёта.

А. Завиша

[1] Имеется в виду великий князь Константин Павлович.

[2] Имеется в виду генерал-фельдмаршал И. И. Дибич-Забалканский.

[3] При казни декабристов.

Глава 2. Как Г. К. Комержкощчельский зарабатывал себе на жизнь

Гржегоржу Комержкощчельскому с большими трудами удалось создать себе новую – поддельную – биографию, в которой не было и следа участия в восстании. Привычка безропотно терпеть лишения, приобретённая за то время, пока он, скрываясь в лесах, вынужден был есть что придётся, ночевать в землянках и шалашах, иной раз самостоятельно чинить себе одежду и обувь, сослужила свою службу: не будь её, едва ли он смог бы перенести безденежье, которым была охвачена вся его жизнь до того, как он, обзаведясь бумагами, не вызывающими подозрений, поступил на военную службу – это было одно из немногих дел, на которое он мог рассчитывать как на средство к существованию, наиболее надёжное их них. Прочие, которыми он жил прежде этого, выглядели, к примеру, так…

Кабачок или шинок на окраине города либо в местечке, неподалёку от станции. Здесь скучают, гуляют, ожидают лошадей, выпивают, играют, сводничают, дерутся… Чистая публика сюда неохотно заглядывает: для неё есть заведения того же рода, но поприличнее, правда, и подороже. Иногда зайдёт будочник, даром выпьет водки и уйдёт; если же полицию сюда вызовут, чтобы пресечь беспорядок, она, не разбирая, заберёт и посечёт тех, кто под руку попадётся, своротит скулы остальным и, оставив всё прочее в прежнем состоянии, удалится восвояси, отчего вновь установится обычное спокойствие.

Отворяется дверь, и в помещение не вполне твёрдым шагом заходит Гржегорж. Костюм на нём приличный, но ношеный и чиненый, в руке тросточка, на лице благодушие. Он располагается на свободном месте, и если половой подходит к нему, спрашивает маленький стаканчик, если же нет, то не спешит его подзывать. В поле его зрения находится столик, где играют, и он, обмениваясь вежливыми репликами с сидящими поблизости, всё чаще взглядывает в его сторону, затем встаёт и, приблизившись, с нескрываемым уже интересом наблюдает за игрой. Наконец, когда очередной проигравшийся гость встаёт и уходит, Гржегорж занимает освободившееся место. Идёт игра, и внезапно он вскакивает, со словами «Мошенники, ворьё!» быстро наносит тростью удары нескольким находящимся вокруг него людям, в том числе половому и, разумеется, тем, с кем он играл. Теперь его движения точны и резки, всякая нетвёрдость исчезла напрочь. Затем, прежде, чем кто-либо успевает опомниться, он забирает деньги из кармана у одного из упавших от его ударов и тут же уходит, сбивая тростью с ног всякого, кто подворачивается ему по пути. Такие очень редки, потому что под распахнувшимся сюртуком Гржегоржа всякий может видеть кинжал, за рукоятку которого он уже даже взялся левой рукой. Имеются у него и пистолеты-терцероли, но они спрятаны в карманах: это – на какой-либо непредвиденный случай, если вдруг придётся с боем прокладывать себе дорогу.

Глава 3. Что Г. К. Комержкощчельский думал о своём способе заработка

– Я полагаю, обчистить тех, кто обчищает других – дело, если не доброе, то, по крайней мере, и не злое. Ещё в партизанском отряде я заметил, что когда нашему нападению подвергался какой-нибудь барин, известный тем, что драл со своих крестьян не три шкуры, а все семь, совесть моя не только не мучила меня, а вознаграждала чувством совершённой нами справедливости. И ограбить карточных мошенников я тоже не считал за грех. Вопрос был в том, чтобы провернуть это дело с успехом, а не с неудачей – и тут мне тоже помогал мой партизанский опыт.

Нужно было, прежде всего, верно выбрать место, где сделать налёт, и компанию, на какую его произвести – это должны быть такие люди, кто не пожалуется полиции, поскольку жалоба принесла бы им больше опасности, чем толку. Затем следовало установить все лица в намеченной шайке – ясно, что шулер играет не в одиночку, его окружают друзья, готовые пособить ему, и, безусловно, среди них должны быть те, чьё дело защитить его от справедливого гнева обыгранного. Важно также знать, у кого и в котором кармане держится наигранная сумма, чтобы затратить на отобрание её не больше мгновения. Всё это достигается наблюдением, по большей части в несколько дней с перерывами.

Главное же здесь, как и в партизанских наскоках – внезапность. Когда вас обмухлевали, каждый станет ожидать вашего возмущения – так надо устроить его в тот момент, когда игра идёт чисто; и для этого следует понимать, конечно, приёмы мошенников. Ошеломить их неожиданностью, и к тому же напасть прежде не на того, кто жульничает, а на тех, кто должен сзади кинуться на обманутого, свалить их, и дальше, будучи уже от них в безопасности, завершить дело. Тросточка моя была тоненькой – с палец – но тяжеленной: кованой целиком из железа, весом с кузнечный молот. С тех времён я только такие и ношу – одного удара кому угодно окажется достаточно. И я имел ещё то преимущество, что с самого раннего детства ежедневно упражнялся с саблей; противниками же моими были люди, и умения, и смелость которых по большей части не шли дальше того, чтобы втроём-вчетвером смочь избить беззащитного. Непричастные к шайке, получив из восклицаний о нечистой игре достаточное для них объяснение происходящего, не вздумают вмешиваться, а если и попадутся под ноги во время ретирады, то лишь случайно, и ничуть её не задержат.

Не думайте только, что ограбленные мошенники так и оставят это дело. Жаловаться на вас они не станут, но постараются исправить неудачу своим средствием. Возле станции в самом скором времени можно будет заметить с полдюжины угрюмых бугаёв, надо думать, с ножами за пазухой; иной из них заглянет и на самую станцию, опишет меня, расспросит, не уезжал ли куда в недавнее время. Узнав, что нет, меня станут поджидать, а не дождавшись – пойдут отыскивать след по местечку… Откуда ж им знать, что меня давно нету в нём, только я не уехал, что было бы опасно, а отшагал несколько вёрст лесом, по временам делая петлю и глядя, не идёт ли кто за мной.

Глава 4. Как Г. К. Комержкощчельский поступил на военную службу и познакомился с В. П. Кретовой

Выправив себе бумаги, для чего пришлось дать немало взяток – не за фабрикацию фальшивок, конечно, а за то, чтобы восстановление якобы утраченных документов шло ускоренным порядком, исключавшим возможность тщательной проверки поданных сведений – Гржегорж поступил на службу в полк, стоявший в Таврической губернии. Числился он под чужой фамилией, польской, но принадлежавшей семье, лояльной царскому правительству, а имя и отчество сохранил собственные, посчитав, что так будет удобнее, в том числе и в вопросах, касавшихся скрытности: этак, рассудил он, не возникнет надобности привыкать к вымышленным.

Вероятно, трудно представить, что происходило в душе молодого человека, бывшего сперва повстанцем, затем партизаном, ставшего, наконец, попросту разбойником – тот факт, что грабил он таких людей, кто, согласно его убеждениям, этого всячески заслуживал, тем не менее, ничуть не отменял данного обстоятельства – и вынужденного в итоге служить в армии своих врагов ради жалования, причём в далёкой южной глухомани, да ещё к тому же под чужим именем. И в этом безрадостном, беспросветном положении настоящим солнечным лучом, пробившим тяжёлые тучи, стало для него знакомство с Варварой Петровной Кретовой, женой Владимира Николаевича Кретова, служившего в том же полку и носившего чин майора.

Варвара Петровна принадлежала к знатной семье, она родилась в Петербурге, бывала также в Москве, но даже и на эту древнюю столицу смотрела как на почти захолустье. Гордостью её был мадригал, написанный ей в альбоме, который она бережно хранила, Александром Сергеевичем Пушкиным. Прекрасное воспитание, полученное Варварой Петровной, находилось в совершенной гармонии с её прогрессивными и свободолюбивыми взглядами. Она была молода, очень стройна, даже миниатюрна, но совсем не хрупка и не, как это иногда называют, «воздушна»; по-особому красива – ничуть не напоминала куклу, на которых куафёры и парфюмеры по велению родителей стараются сделать похожими юных девушек, а была настоящей, в полном смысле этого слова живой женщиной, цветущей, стремительной и порывистой, казалось, созданной для того, чтобы своей чудесной улыбкой или хотя бы даже только одним своим видом дарить радость окружающим людям…

Варвара Петровна Кретова

Замуж Варвару Петровну выдали, не спрашивая её желания, и с женихом она была почти незнакома; а он сразу увез ее из Петербурга к месту своей службы, которое она воспринимала как глухую дыру, самый настоящий медвежий угол, хотя в Таврике и не водились медведи. «Тут даже медведей нет!» – отреагировала она, услыхав об этом обстоятельстве.

Глава 5. Какие развлечения были у Г. К. Комержкощчельского на военной службе

– Григорий Казимирович! Что же это?.. Как же?.. Откуда у вас эта карта? Вы… Вы нечисто играете!

– А вы, Андрей Александрович, только что это заметили?

– И вы… Вы вот так вот берёте и признаёте, что поступаете мошеннически???

– Да бог с вами, где же мошеннически? Если бы я сейчас стал отрицать – тогда верно, это было бы мошенничество. А я ведь открылся вам сразу, как вы разглядели и спросили.

– А если бы не разглядел – то и не открылись? Григорий Казимирович, это бессовестно!

– Полноте! Какая тут может быть бессовестность? Я выигранные деньги не коплю и никуда их не отсылаю. Кабы кто этак поступал – я бы первый полез ссориться. А мы ведь с вами вместе это всё и пропьём – так какая же разница, кто их уплатит по счёту, вы или я?

– Нет уж, сударь! За вина, которые я спрашиваю, я намерен платить сам!

– Ай, Андрей Александрович, рассмешили, ей-богу, рассмешили! Ну что же может быть прекраснее и благороднее, чем, заказав вина, заплатить за него – но так ведь только когда это приличное вино, а не здешняя дрянь. Если б тут случались такие оказии, что можно было бы достать, я не говорю, шампанского, ну так хоть, скажем, мозельского… Но раз есть только крымские – право, бросьте уж эти церемонии! За этакую мерзость, если говорить честно, трактирщику следовало бы давать не по счёту, а по морде…

– Если говорить честно??? Вы! Вы, Григорий Казимирович, рассуждаете тут о честности, при этом играя наверное??? Да это неслыханно! Я же вас…

– Застрелите, Андрей Александрович?

– А хоть бы и так!

– Ну что же… Хотите сатисфакции – воля ваша. Только, я вас умоляю, давайте будем стреляться не из-за карточек?

– То есть… Как не из-за карт?

– Да ведь они того не стоят, чтобы стреляться. Я бы, признаться, из-за картишек с кресла встать поленился, не то что пистолет в руки брать. Давайте из-за чего другого?

– Из-за чего же?

– Не всё ли равно? Просто так, от скуки, для веселья… Оттого, что нам с вами вздумалось постреляться – почему бы нет?

– Что ж, извольте!

– Вы когда желаете? Сейчас, или сперва доиграем?

– Да чтоб я с вами ещё играть сел!

– Будет уж вам возмущаться, Андрей Александрович! Положим, сегодня вы, может, и правда, станете дуться, а завтра вам снова сделается скучно. Что же вы поделаете, как не заиграете?

– Но не с вами же!

– Да ну бросьте! С кем же ещё, так чтоб не со мной? Вы ж затоскуете. Садитесь, прошу вас, обратно, и продолжим, а потом пойдём постреляемся. Берусь вам шапку пробить!

– Знаете что я вам скажу, Григорий Казимирович? Вы негодяй, вот что! Чёрт с вами, но только извольте уж сдать по новой.

Глава 6. Как Г. К. Комержкощчельский относился к В. П. Кретовой

Два человека, столь скучавших и столь одиноких, поскольку оба не вписывались в здешнее общество, да и не имели желания в него вписываться, встретились, и у них возникла взаимная сначала симпатия. Варваре Петровне импонировало в Гржегорже то, что он не являлся ни грубым солдафоном, ни надменным крепостником, ни чопорным ханжой – последнее было и невозможно, так как ханжество в тех местах могло сочетаться лишь с православием. При этом он казался человеком и храбрым, и благородным, и сдержанным, а между тем такие видимые качества были на самом деле проявлениями отчаянной беспечности, шляхетского воспитания и некоторой скрытности – свойств, проистекавших из его предшествовавшей истории и нынешнего положения.

Гржегоржа поразили в Варваре Петровне и её несчастная судьба – ибо он справедливо считал несчастьем замужество по принуждению – и красота, и ясность мысли, и характер, прирождённо весёлый, но прямо-таки задавленный обстоятельствами, в которых она оказалась. Он прекрасно видел, что Таврика, бывшая ему вроде ссылки, для неё являлась попросту темницей. Гржегорж разглядел – а может быть, ему только показалось, что разглядел – в её чертах черты Эмилии Францевны Плятер, девушки, которая была капитаном повстанцев, участвовала в боях, пошла на помощь осаждённой Варшаве, но от сверхчеловеческого перенапряжения заболела и умерла в пути. Варвара Петровна, связанная узами нежеланного брака, чудилась ему – казалось бы, странно, что такую ассоциацию вызвала у него русская! – олицетворением Польши, страдающей под гнётом царизма. Пожалуй, Гржегорж не отдавал себе отчёта в этом, но горечь поражения, воспринимаемая им как вина перед Родиной за то, что не смог добиться её освобождения, пробудила у него безотчётное стремление, которое, если бы он дал себе труд его сформулировать, можно было бы назвать намерением сделать счастливой бедную молодую женщину, раз уж не довелось сделать таковой милую Польшу.

Девушка-капитан польских повстанцев

Заметив друг друга и понравившись друг другу, молодые люди стали всё чаще случайно оказываться рядом, непреднамеренно видеться и не договариваясь заранее встречаться. Между ними завязывались беседы, которых в их окружении никто бы не поддержал, да, пожалуй, и не понял бы, и к которым поэтому некому было присоединиться – но их никто не счёл бы и чрезмерно крамольными. Темы этих бесед находились в пределах одобряемого свободолюбия, но не переходили грань порицаемого вольномыслия, и, тем более, не приближались к осуждаемому и караемому вольнодумству. Высказываемые идеи были прогрессивны, но не противозаконны. Это очень нравилось Варваре Петровне, создавало у неё ощущение романтики, душевные волнения, и при этом ничуть не пугало её. Такие беседы, всё теснее связывавшие её с молодым офицером, вместе с тем ещё сильнее отдаляли их обоих от всего остального таврического общества.

Все эти обстоятельства, действовавшие сообща, привели, во-первых, к тому, что Гржегорж и Варвара Петровна увлеклись друг другом – хотя это увлечение у них имело неодинаковую степень – а во-вторых, к тому, что это было замечено. Воспоследовал вызов на дуэль…

Глава 7. Как Г. К. Комержкощчельский относился к В. Н. Кретову

– Что я могу сказать о Владимире Николаевиче? Прекрасный человек, благородный и честный, смелый, бескорыстный, ничуть не заносчив, даже очень прост в обращении, и ни следа какого-нибудь угодничества. Он дослужился потом до генерала – да я первый вызову того, кто скажет, что этот чин он получил не по заслугам! Я слышал, что во время войны он заложил имение и потратил кучу денег на то, чтобы закупить сапоги, мундиры и шинели для своих солдат: казённые были гнильём и дрянью. Обычное дело в императорской армии: я ещё со времён восстания помню эти картонные подошвы у русских солдатских сапог. А в войну всякое интендантское ворьё и вовсе разошлось. Это в Камчатке или, скажем, в Калифорнии с такими был бы разговор короткий, потому что оттуда до начальства далеко, а в Крыму… Даже у генерала, получается, не нашлось другого способа, кроме как одеть-обуть солдат на собственные деньги, да, небось, ещё и кормить – тоже.

М. В. Петрашевский

Хотя, насчёт Камчатки – это как сказать. Незадолго до нападения союзников в Петропавловской гавани открылась кража пятисот аршин казённого сукна на матросские одеяла – и что же? Камчатский военный губернатор Василий Степанович Завойко – я слышал, не так давно его произвели в вице-адмиралы – приказал арестовать человека, явно к ней непричастного, а действительные преступники совершенно не пострадали. Мелкие же воришки, солдаты, пойманные на покражах провизии, были там приговорены к расстрелянию, привязаны палачом к столбам, но перед самым приведением казни в исполнение помилованы. Насколько мне известно, это ведь не единственная такая комедия в нашем богоспасаемом государстве? Видите ли, по пути из Камчатки, проезжая через Иркутск, я познакомился с Михаилом Васильевичем Петрашевским, и мне рассказали происшествие, случившееся с ним. Нет-нет, ни о чём предосудительном мы даже не беседовали, уверяю вас! Не верите? Ну, воля ваша, верить мне, или нет. Нас представили, и мы перекинулись парой слов – всё. Кто представил? Не припомню. А кто рассказал? Ну не всё ли равно? Его история ведь, наверное, всякому известна. Впрочем, это я отвлёкся…

Инсценировка казни М. В. Петрашевского и участников его кружка

Итак, Владимир Николаевич был человеком исключительных качеств, и я был бы рад, если б мог назвать его другом. Однако все эти качества проявлялись у него по отношению к товарищам, к начальству, к подчинённым, но не к Варваре Петровне.

Зачем он женился на ней? На почти что незнакомой девушке? Выбирая себе кухарку, можно ещё поступать так – ведь не составит труда в случае чего рассчитать её и взять на её место другую. Но жену? Обречь самого себя на жизнь, в которой нет никаких оснований к счастью, наверное, всяк волен, но – другого человека? Тем более – женщину? Это муж, если он не сойдётся с женой характерами, может позволить себе избегать её общества, она же – лишь с его согласия. И даже в подобном случае мужчина будет иметь круг общения – да хоть с товарищами по службе – а она окажется лишена такового. Разве это всё может оказаться неясным зрелому человеку, каким в то время уже был Владимир Николаевич? Разве не следовало ему отказаться от брака с девушкой, с которой он имел так мало общего? Я бы понял ещё, если бы, женившись, он переменил гарнизонную жизнь на петербуржскую – не знаю, была ли у него такая возможность. Но если не было, то и невесту, по моему мнению, ему следовало искать где-нибудь в Таврике, среди тамошних барышень! Мы тогда, правда, никогда бы не встретились с Варварой Петровной… Ну да и она не попала бы в эту, прямо сказать, клетку! Зная Владимира Николаевича, я не исключаю того, что, может быть, он и мог бы служить в Петербурге, да вместо этого отправился в Таврическую губернию исполнять свой долг офицера… Но если это и так, то вот как можно было возложить исполнение этого долга ещё и на Варвару Петровну?

О, эти проклятые условности общества! Владимир Николаевич прилюдно заявил мне, что, дескать, моё внимание к Варваре Петровне неприлично, и я должен немедленно прекратить всякое общение с ней. Ясно, никак иначе он поступить просто не мог: его к тому понуждали общественные нормы. Но это означало бы – заделать единственное окошко в её темнице, куда она попала, понимал он это или нет, по его милости. Так что и я никак не мог ответить ему менее резко, чем ответил. Дальнейшее наше общение шло уже через секундантов.

У меня имелось два намерения. Одно – застрелить Владимира Николаевича наповал. Я стреляю достаточно хорошо для этого, и уверен, что моя рука не дрогнула бы, ведь убить его значило бы освободить Варвару Петровну от уз брака. Другое – выстрелить в воздух, для того, чтобы не нанести раны её чувствам ко мне. До сих пор не знаю, которое из них я осуществил бы, если б наша дуэль состоялась. Но этого не произошло: вечером накануне неё я был арестован. Секундант Владимира Николаевича, служивший в Польше во время восстания, опознал меня как его участника. Я слышал, что по этому поводу он потом стрелялся с Владимиром Николаевичем и был убит им. Сам Владимир Николаевич во время войны погиб в Севастополе.

Глава 8. Как Г. К. Комержкощчельский отправился к своему новому месту жительства

Полицейским и судейским чиновникам так и не удалось отыскать сведений о каких-либо конкретных правонарушениях, совершённых Гржегоржем. В их распоряжении имелся лишь донос, по которому была установлена его личность и то, что он служил в повстанческой армии. Поэтому приговор оказался сравнительно мягким: ссылка на Камчатку с этапированием подводами.

Перед отправкой в путь Гржегорж ещё один раз виделся с Варварой Петровной – муж её знал, но ни слова не возразил против этой последней встречи. «Не печальтесь обо мне больше, чем оно того заслуживает, – сказал на прощание приговорённый к разлуке, – Это мне следует горевать о том, что вы остаётесь здесь одна, в этой пустыне… Край, куда еду я, говорят, суров и угрюм, но, по крайней мере, в таких местах не бывает здешней скуки. Ссылка ведь – не тюрьма и не каторга, ссыльный может полностью распоряжаться собой. Станет невмоготу – поеду на охоту. Знаете, в Камчатке, я слышал, водятся медведи – не то что тут. Так что, если станете обо мне вспоминать, то лучше порадуйтесь за меня. Горе моё не в том, куда мне предстоит ехать, а в том, что вас я больше увидеть не смогу…» Варвара Петровна была грустна и немногословна, плечи её вздрагивали, но она не плакала, по крайней мере, в присутствии Гржегоржа.

На первом же этапе весёлый и жизнелюбивый, несмотря на горечь разлуки, арестант угостил конвой водкой, потом взялся играть с ним в карты, отчаянно мошенничая. Выиграв, угостил ещё, а затем принялся обчищать стражников-инвалидов дальше – теперь конвойные играли уже в долг, конечно же, на гораздо более крупные суммы, чем прежде, когда ставили наличные. Завидев какое-нибудь придорожное заведение, Гржегорж говорил одному из стражников: «Зайди-ка, братец, ещё за парой штофов – вот тебе деньги. Будь уж добр, сослужи такую службу – сто рублей долга прощу!» – и после возобновления запасов горячительного путь продолжался. Подводчики, справлявшие этапную гоньбу, только диву давались.

Так длилось до самого Охотска, где, прежде чем явиться пред глаза начальству, конвойные вместе со своим сопровождаемым посетили трактир, в котором шумно отметили окончание сухопутной части его пути к месту ссылки. В результате унтер-офицер этапной команды, вытянувшись во фрунт, но при этом раскачиваясь из стороны в сторону (Гржегорж, стоявший за его спиной, пытался его поддерживать, однако это было затруднительно, поскольку ему приходилось также следить за тем, чтобы держались на ногах два инвалида, ухватившие его под руки или, точнее сказать, ухватившиеся за его руки), отрапортовал исправнику на вопрос, отчего он настолько пьян: «Осмелюсь доложить, вашескобродие, виноват: так что хватил лишнего во светлую память безвременно почившего от хранцузской пули героя, его сиятельства господина, как бишь его… Маврикия Августыча Бенёвского[1]!!!» – и прослезился.

М. А. Бенёвский

[1] Имеется в виду граф М. А. Бенёвский, участник восстания Барской конфедерации 1768 г., сосланный на Камчатку, в 1771 г. организовавший там восстание, захвативший г. Большерецк, составивший «Объявление в Сенат» с обвинениями Екатерины II в беззаконии, узурпации трона и самодержавном гнёте, завладевший кораблём, совершивший на нём побег и ставший впоследствии королём Мадагаскара.

Глава 9. Как Г. К. Комержкощчельский добрался до своего нового места жительства

– Помирать буду – буду вспоминать лица, какие состроило охотское начальство при этих словах! Но тут уж, признаю, я маху дал: этак могло запросто выйти, что солдат незаслуженно пострадал бы из-за моей дурацкой выходки. К счастью, главный командир Охотского Приморского управления был человек с соображением и не мерзавец, он рассудил, что о Морице Августе Бенёвском конвойные инвалиды могли услыхать только от меня, а стало быть, злого умысла у них не было, поскольку всё, что они знали про него, наговорил им я; да и слушали они меня, будучи в невменяемом состоянии, потому считали его, скорее всего, героем двенадцатого года. Будь дело здесь, по сю сторону Урала, их не спасло бы и это, но там, в Охотске, до высокого начальства далеко, так что никакого дела из этой истории не вышло: всех троих стражников посадили в холодную, пока не проспятся, тем всё и кончилось. Ну, исправник ещё, как в себя пришёл после унтерского рапорта, по зубам его съездил, но тот даже не понял, из-за чего: подумал, за то, что при господах офицерах разрыдаться осмелился. Тут уж я исправнику сказал, что это, мол, очень благородно – бить в морду человека, который защититься не смеет, ну а, поскольку мне как ссыльному это тоже не дозволяется, так он, может, ради такого дела и мне заодно врежет? Он, однако, стушевался, и на сём экзекуция прекратилась.

Первым же кораблём я выехал в Нижнекамчатск. Городишко на берегу реки, названием Камчатка, прежде был ничего, ныне запустел. Жителей сотни, может, три обоего пола, хотя, пожалуй, даже поменьше; земли под хлеб не пашут, но пасут скот и разводят огородные овощи, кроме того, охотятся, ловят рыбу, кое-кто ведёт мелкую торговлишку. Выше по реке есть ещё городок Ключи, а возле него – огнедышащая сопка. Их вообще много по Камчатке, иные – так прямо из Петропавловской гавани видать в ясную погоду, но которая возле Ключей – самая большая.

Спрашивают, морозно ли в Камчатке? Не сказать; в горах, разве что… Да с чего бы? Не Сибирь же. По секстану Нижнекамчатск на той же широте, что и Москва, а Петропавловская гавань – что Варшава. Иной раз, конечно, вдарит крепко, так это и тут бывает. Снегу в зиму много, может и по крышу намести – ну и такое здесь тоже случается; там, правду сказать, почаще. Летом в низинах бывает жарко, однако вода в реках и озёрах холодная, есть такие, что чуть не по июль подо льдом остаются. У моря обычно прохладно, дождливо. Вообще там погода то и дело меняется: с утра ясно, днём буря, непроглядный туман к вечеру…

Откуда мне известно про секстан? Ну так я же в детстве не только драться и стрелять учился. Немного знаком с геометрией, географией и астрономией. Вот штурман корабля, которым я ехал – тот был неуч. Азы по навигации усвоил – и кичился этим, куда только деваться! С приборами обращался, как дурной рекрут с ружьём – что после чего делать, помнил, а сути не разумел. Поправку установить не мог! К тому же был пьяной скотиной и бил команду в зубы без всякого дела. Как мне надоело его выкрутасы терпеть – я сперва хотел топор в мешке под компас сунуть, чтоб он не север показывал, а силу ветра, суммированную с цветом облаков и помноженную на чаячьи крики, но вовремя от затеи отказался: мешок, да и всякая посторонняя вещь, валяющаяся на палубе, есть непорядок на корабле – за такое матросам досталось бы на орехи. Так что я заместо этого напоил штурмана мертвецки и от его секстана алидаду открутил. Что такое алидада? Как бы вам сказать… Вроде как у часов – стрелка, без неё от прибора толку нет. Негодяй, как проспался, увидел – криком заорал. Ну так я ему и рассказал, что он хмельной сам мне нахвастался, какой он удалой навигатор, и может любой ломаный астрономский инвентарь обратно в исправность привести – тут же взялся приводить, да заснул на половине. Ну, здесь уж он последнего ума чуть не лишился. Перед капитаном на коленках ползал. А надо-то было всего лишь алидаду на место поставить, да ему это невдомёк. Капитан меня подозревал, но я ему изобразил, что будто бы вовсе в инструменте не смыслю, и он посчитал, что я прибора разобрать не смог бы. Кончилось дело тем, что в Большерецке дурня на берег списали, и дальше добирались исключительно в виду суши. Матросики-то радовались как, что этого мордобойцу от них убрали! А секстан… Я его потом, когда про него забыли, обратно собрал, ну и положил в тот самый мешок к топору; ещё кое-что всякого нужного туда добавил – компас, жаль, не удалось прихватить. В Нижнекамчатске, как прибыли, я весь мешок тихонько за борт спустил на верёвке, и место заметил; после уж его оттуда выловил.

Глава 10. Что Г. К. Комержкощчельский думал о своём новом месте жительства

– Дика ли Камчатка? Как по мне – и хорошо, что дика. Находись место моей ссылки поближе, где-нибудь в Сибири – у меня и тени той свободы, которой я там располагал, не было бы. Жительствовал я сперва на квартире в Нижнекамчатске, потом в Ключах, позже перебрался в Петропавловскую гавань, и во всякое время запросто странствовал по всей Камчатке, где хотел. Ружьё купил. Хозяевам говорил: спросят – отвечайте, мол, на охоту пошёл, а то поиздержался, есть нечего. Через неделю, через две возвращаюсь – никто не спрашивал. Никакой полиции, инвалидов, солдат в тех местах нет, а есть только Камчатская городовая казачья конная команда, но ей не до того, чтобы за ссыльными приглядывать, у неё и прочих дел хватает. Тем более, что ссыльных там не так уж мало, чтобы на каждого внимание обращать, при том, что никакой каторги нет. Из-за этого обстоятельства, а также из удалённости Камчатки я полагаю, что не своей волей в неё попадают, главным образом, такие люди, кого начальство считает опасными, но улик против них не имеет – то есть, в основном, неглупые. И верно, среди камчатских товарищей по ссылке, с кем мне довелось там познакомиться, дураков я не припомню. Во всяком случае, у нас с ними со всеми сам собой сложился такой порядок, что друг с другом в карты, да и вообще в любые игры – хоть в шахматы, хоть в городки – на деньги мы не играем. С жителями, которые русские, иной раз перекинешься по мелочи, но, скажем, такого, чтобы плутовать с ними – нет: и скучно, и жалко. Камчадалам – разве что для смеха фокусы с картами показывать, а играть они и не умеют. Фокусы любят, и я часто показывал: им – веселье, а мне – чтобы приёмов не позабыть. Словом, игра в Камчатке – редкость, потому что кроме морских офицеров не с кем, а корабли нечасто бывают – я говорю, конечно, о тех временах, когда порт был в Охотске; перевода же его в Петропавловскую гавань я не застал. Зато уж этим господам морякам – только покажи колоду… Вот у одного я шлюпочный компас и выиграл. Ну разумеется, не чисто, а как же ещё-то? У него ж этот компас, небось, тоже не собственный был. После того я на всякий случай в сопки на полтора месяца охотиться ушёл. Что бы вы думали? Когда вернулся – никто меня за это время не хватился. Подзорной трубой таким же порядком обзавёлся, но она, по крайней мере, принадлежала тому офицеру, у которого я её увёл, а не была краденой.

Если компанию для игры в Камчатке сыскать трудно, то для застолья она всегда найдётся. Другое дело, что застолье выйдет… Как сказать? Не то чтобы скромным – кто назовёт скромной трапезу, ну хотя бы даже постную, если она составлена из белых грибов, лососины, красной икры, огромных крабов? Но вот иной раз хочется каши с пирогами, а то вареников или пряников… Это всё – либо редкость в Камчатке, либо такого там вовсе нет. Не бывает также шампанских и других виноградных вин, даже таких гадостных, как крымские, но хотя бы есть водка, а иногда можно достать ром, обычно довольно мерзкий.

Камчатка

Театра в Камчатке тоже никакого нет, как и хороших напитков. А вот всякие представления случаются. Однажды такое было землетрясение, что по морю ходили волны аршин в двадцать высотой. В Петропавловской гавани в домах тогда печи поломало, в иных – и вовсе развалило, в губе корабль с якоря унесло. Об огнедышащих сопках я упоминал… По весне бывает, что голодные после спячки медведи гастроли дают. В обычное время они не злые, хотя и страшного вида, оттого что огромные – бывает, говорят, до полусотни пудов – но если с голодухи, то такой на кого угодно кинуться может. Иной раз люди страдают, но больше достаётся собакам и скотине.

Глава 11. Что Г. К. Комержкощчельский думал о брачных обычаях, принятых в его новом месте жительства

– Что вам ещё рассказать о камчатских дикостях?

Церкви и попы в Камчатке есть – разумеется, только русские. Детей крестят – даже и камчадалы, среди которых немало православных, а вот мужья с жёнами часто живут не венчаными. Отчего так? Ну а какие жёны в Камчатке? Во-первых, конечно, те, кто туда с мужем приехал – это само собой. Затем, природные камчадалки – они венчания чаще всего не требуют, по их обычаям это незачем.

А кроме того – ссыльные. За что женщина попадает в ссылку? Большей частью за то, что мужа убила, но улик нет; если б отыскались – пошла бы на каторгу. Отчего убила? Оттого, что жить с ним невмоготу, а разойтись нельзя: венчаные супруги. С кем ни говорил – одна и та же история: или самой в петлю либо в прорубь, или чтобы мужу на тот свет. Прямо, конечно, не признавался мне никто из женщин в убийстве; рассказывали: так, мол, и так, полиция установила то-то и то-то, открылось, что был тиран, пьяница, изувер, мучитель, следственно, жена имела основания к душегубству, и помер подозрительным образом, а потому сослать административным порядком… Известно, чтобы улик не нашлось, готовить дело следует тщательно и рассудительно; случайно оно так редко когда выходит. А как его готовить, как рассуждать, когда жизнь – света белого не взвидеть? Я так полагаю, что в Камчатку лишь малая часть жён-мужеубийц попадает, они, небось, всё больше по сибирским каторгам. А сколько ещё женщин, не решившись тронуть другого человека, на себя руки наложили? Думаю, если бы в России был по закону развод брака принят – какое ж количество жизней не было б загублено, и женских, да и мужских беспутных тоже…

И вот, скажем, привезли в Камчатку такую вдову – зачем ей венчание? Без мужа, конечно, жить нельзя: не на что, шитьём да портомойством здесь-то не прокормишься, а уж там – подавно. Так что мужа ей взять придётся, и найти его труда не составит, но только она уже учёная, ей лучше в грехе жить, да не в неволе. И муж, если с добрым рассудком, понимает: привяжешь к себе такую – а если жизнь не заладится? Она одного, помершего «подозрительным образом», уже схоронила, так долго ли второму на погост? Лучше уж оставить возможность на случай ссор и раздоров миром разойтись.

Камчатские китобои

По таким соображениям венчание в Камчатке – нечастое дело, зато и грубого отношения к жёнам там почти что не встретишь. Русских женщин мало, и мужья дорожат ими, но и с жёнами-камчадалками обращение тоже обычно ласковое. По большей части русские, кто в Камчатке женится, берут себе супругу из тамошнего народа, который, хотя и живёт диким обычаем, однако добродушен и мирен. Дружба между камчадалами и русскими – дело самое обыкновенное: охотиться, рыбу ловить – всё вместе сподручнее. Мне тоже многие камчатские жители стали, пока я там пребывал, добрыми товарищами, воспоминания о которых у меня самые сердечные – и о русских, и о камчадалах. Вместе с ними мне доводилось и на медведей ходить, и непогоду выдерживать – как на суше, так и на воде – и китов бить, и в тумане блуждать по морю… Скажу так, что без компаса мы бы несколько раз пропали, а без товарищества – тем более.

Глава 12. Как Г. К. Комержкощчельский надумал уехать со своего нового места жительства

Помимо игры в карты, зверобойного и китобойного, а также краболовного и рыбацкого промыслов, у Гржегоржа на Камчатке имелось ещё одно занятие – он старательно и терпеливо готовил побег. Но прошло несколько лет, прежде чем его намерение вернуть себе свободу смогло осуществиться. В течение долгого времени все сухопутные охотничьи экспедиции, предпринимаемые Гржегоржем, были вместе с тем и попытками отыскать дорогу на волю – до тех пор, пока он не убедился в невозможности покинуть Камчатку ни пешком, ни верхом, ни на собаках. Посещали его мысли о том, чтобы захватить корабль, но после длительных размышлений они были отброшены: для этого пришлось бы создавать целый заговор, организовать большую группу людей, хотя бы потому, что кораблём невозможно управлять в одиночку, а Гржегорж не желал рисковать, сообщая кому-либо из русских камчатский жителей – даже тем, с кем у него завязались дружеские отношения – о своих намерениях покинуть место ссылки. Отсюда проистёк план купить или похитить небольшую шлюпку, но и он был отвергнут, поскольку это вызвало бы подозрения. В конце концов Гржегорж решил, что лучше всего получится, если он обратится за помощью к камчадалам из тех, вместе с кем он не раз уже выходил в море и на рыбную ловлю, и на китобойный промысел, причём не просто приобретёт у них лодку, а уговорит их вывезти его из заточения – и им совсем незачем знать, что его замысел уехать противозаконен.

После выбора способа побега нужно было наметить его маршрут. Идея перебраться на лодке через Охотское море и затем добираться через Сибирь была исключена сразу – Гржегорж понимал, что, хотя первая часть такого плана вполне осуществима, но пересечь пространство от побережья даже только лишь до Байкала окажется неимоверно труднее, чем выехать с Камчатки по сухопутью; и он помнил о своих безуспешных усилиях сделать это, причём условия, преградившие ему путь, были гораздо более благоприятными, чем те, которые он наблюдал вокруг, едучи по этапу в ссылку. В самом наилучшем случае попытка возвратиться этой дорогой привела бы к его повторному аресту. Направление побега на юг, вдоль Курильской гряды островов к Японии, также было признано неподходящим при отсутствии корабля, от намерения завладеть которым Гржегорж отказался заранее. Наиболее привлекательной казалась Америка. Из двух возможных способов добраться туда – один: на север вдоль берега, а затем через Берингов пролив, и другой: вдоль дуги Алеутских островов – первый выглядел менее реальным, но второй требовал для своего осуществления морской карты.

Глава 13. Как Г. К. Комержкощчельский попал на корабль

– Я знал многих камчадалов, которые бывали на островах и в Америке. По их рассказам выходило, что трудней всего добраться до Крысьих островов, а дальше в ясную погоду станет видно дымящиеся сопки, на которые нужно будет править. Сами они умеют определять направление по ветру, волнам и их перемене даже в тумане. Я полагал, что и для меня это окажется возможным, благодаря компасу. Но вот первая половина пути меня сильно беспокоила – и на деле так оно и вышло, что она получилась самой трудной.

До Крысьих островов лежат Ближние: большой остров Атта и ещё несколько штук поменьше, а перед ними – Командорские: Берингов и Медной. Это я знал, но мне нужны были точные их координаты, по крайней мере, широты, потому что сразу сделалось ясно, что вычислить долготу я не сумею. Карту с их указанием раздобыть можно было лишь на кораблях, заходивших в Петропавловскую гавань; и каких только способов я не придумывал, чтобы этого добиться! Однако требовалось ещё, чтобы пропажа осталась незамеченной, а это виделось мне невозможным, и потому на каждый прибывавший корабль я смотрел, как охотник из засады на добычу, которая пасётся, ни о чём не подозревая, но не подходит к нему на дальность выстрела. Жалко было, что идея обзавестись картами не посетила меня на пути от Охотска до Нижнекамчатска, хотя тогда у меня не было мыслей, каким путём бежать из Камчатки, и, следственно, представления о том, что они могут мне понадобиться… А секстан-то я заполучил больше из озорства, чем осмысленно. Лишь после четвёртого года ссылки мне выпал случай попасть на корабль, которым я воспользовался…

Ясное дело, что в плавании моряки скучают – оттого в Петропавловской гавани только с ними игра в карты и идёт, а ещё пьют они помногу. Но одно дело – загулять с морскими офицерами, а совсем другое – пробраться в штурманскую каюту. И вот однажды мне такая удача представилась, что компания, с которой мы не в первый раз уже сидели в кабаке и не первый год были знакомы, перепилась вся, и притом ещё издержалась, так что приказчик заорал, мол, не дам в долг – но это больше не из недоверия, а для того, чтобы у него не дебоширили. Ну так кто-то возьми да скажи ему – у нас в трюмах, мол, полно рому, и без твоей водки обойдёмся, а старший офицер, который сам еле на стуле сидел, дал согласие – так мы всей компанией на корабль и отправились. Мне в голову пришла мысль зайти в каюту штурмана, отыскать нужную карту, спрятать её под одеждой, а затем устроить там пожар, чтобы её исчезновение не обнаружилось – но я был не настолько пьян, чтобы в действительности поступить этаким образом. В конце концов, у меня нашёлся другой вариант действий. По дороге от кабака к берегу и далее в шлюпке я наплёл своим приятелям с три короба чепухи насчёт того, что в камчатскую ссылку меня отправили по причине дуэли из-за одной дамы, жены очень высокопоставленного господина, но – тссс! – я не стану называть имён, чтобы её не компрометировать, однако желаю сейчас же сочинить ей мадригал. Кое-кто из офицеров вздумал было посмеяться – известно, что моряки очень легкомысленно относятся к женскому полу – но я немедленно поставил его на место. Мне даже не надо было играть: я просто представил себе, что речь идёт о Варваре Петровне, и у меня тут же нашлись нужные слова, потребная интонация и должное выражение лица – мой собеседник, вообще-то не намеренный ссориться, осознал свою неправоту и принёс мне извинения, которые я с величайшей благодарностью и радостью принял.

Глава 14. Как Г. К. Комержкощчельский писал стихи

– На корабле мы прошли в кают-компанию, где пирушка продолжилась, однако после первого тоста я сразу же попросил дать мне бумагу и письменные принадлежности. Кто-то из офицеров попробовал меня отговорить от стихосочинительства, сказав, что сейчас оно не ко времени, но я ответил на это:

– Тебе для меня бумаги жалко? – я со всеми был к этому времени уже на «ты», – Ну хочешь, я тогда у тебя её в карты выиграю?

После такой фразы мне, разумеется, вручили грандиозную стопку бумаги, четыре огромных банки чернил и с дюжину перьев, а старший офицер любезно – насколько это было возможно в его состоянии – предоставил мне свою каюту. Я, однако – «шёл в комнату, попал в другую»[1] – свернул в штурманскую и, воспользовавшись тем, что хозяин занятого мной помещения в тот момент сидел в кают-компании и больше интересовался тостами, чем этим вторжением, удобно устроившись за столом, принялся за сочинение восторженных строк… По правде сказать – за их припоминание. Пару раз в каюту заглядывал вестовой, по-видимому, смущённый нахождением в ней постороннего, но на первый я спросил его: «Тебе чего, братец, надобно? Видишь – я стихи сочиняю, и мне нужна тишина… Не мешай мне, поди прочь», – а на второй, перед которым, думаю, он доложил о моём пребывании в штурманской каюте её хозяину и получил от него, скорее всего, распоряжение не обращать внимание на это, я с рычанием сделал вид, что собираюсь запустить в него банкой чернил – и он, перепуганный, скрылся. Потом я ещё раз слышал, как бедный матросик, стараясь не шуметь, подходил к закрытой двери, потоптался возле неё и, не решившись побеспокоить сердитого и пьяного барина, ушёл. Знаете… Несколькими годами раньше я бы воспринял всё это как должное, а вот тут мне прямо даже противно стало, и стыдно за то, во что мы превращаем наших нижних чинов. Был бы я, к примеру сказать, английским агентом – так мог бы запросто разузнать секретные сведения. Вам, кстати, известно о самоуправных открытиях капитана Невельского – он теперь контр-адмирал – за которые Особый комитет грозился разжаловать его в матросы? Это благодаря им англичане не сумели отыскать и истребить эскадру Завойки, поскольку не знали о них. А представьте себе, что судьба всей эскадры могла бы зависеть от одного испуганного вестового…

Наутро штурманская каюта представляла собой как бы поле после сражения или, может быть, крепость после взятия. Вообразите: повсюду разбросаны скомканные и изорванные бумажки, исписанные виршами с неудачными рифмами, изломанные перья; посередине – засохшая лужа чернил и осколки разбитой банки, ещё одна была вышвырнута за окно, причём вдребезги разлетелись стёкла, третья валяется целая в углу, а четвёртая стоит за столе. За этим столом сплю я, уронив на него голову, но по-прежнему сжимая в пальцах перо…

Я преднамеренно заснул именно в таком положении, чтобы мои приятели, заглянув в каюту, могли оценить тяжесть выдержанной мною баталии со строфами, рифмами и стихотворным размером. Когда меня разбудили, я показал им тот драгоценный листок, где были начертаны слова, якобы сочинённые прошедшей ночью, а на самом деле записанные по памяти, и продекламировал прекрасные стихи… сложенные Александром Сергеевичем Пушкиным в честь Варвары Петровны, которые он написал в её альбоме. Настоящее искусство действительно способно творить чудеса: моряки – не такие уж чувствительные люди, но тут и они посудили, что услышанное ими поэтическое творение более чем стоит разгромленной каюты – лишь вестовой матросик, которому следовало её прибирать, тяжко вздохнул – тем более, что ничего действительно ценного в ней – ящики с навигационными инструментами, шкаф с картами – не только не пострадало, но и выглядело нетронутым… И всё же, покидая корабль, я уносил с него тщательно перерисованную карту Алеутского архипелага и Аляски, над которой трудился половину ночи, в перерывах между написанием для отвода глаз нескладных строчек и комканием бумаги с ними.

[1] Фраза из пьесы А. С. Грибоедова «Горе от ума», по-видимому, известной Г. К. Комержкощчельскому; это неочевидно, поскольку до 1860-х гг. она ставилась всего несколько раз, причём подвергалась цензурным правкам и запретам.

Глава 15. Как начались странствия Г. К. Комержкощчельского

Заручившись помощью друзей-рыбаков и запасшись продовольствием, а ещё больше – табаком, сахаром и чаем для обмена, Гржегорж двинулся в путь.

Замысел его состоял в том, чтобы, минуя Командорские острова, добраться сразу до острова Атту, лежащего на той же широте, что и Петропавловск – поступив так, рассудил он, можно будет держать курс прямо на восток, следуя вдоль географической параллели, и уточнять своё местоположение по секстану – тогда, если окажется допущена ошибка, её легко будет исправить, и не выйдет такого, что, проскочив мимо цели перехода, он затеряется в необъятном океане.

Первая попытка достичь Ближних островов не удалась. Отправляясь в путь, Гржегорж слышал от стариков-камчадалов, что со дня на день начнётся шторм, но понадеялся, что у него хватит времени, чтобы добраться до Атту. Сотоварищи, с которыми он договорился, хотя и предостерегали его от выхода в море, тем не менее, не прекословили ему и отплыли вместе с ним в намеченное время, лишь предупредив его, что они не виноваты в том, что будет. К счастью, в этой экспедиции принимало участие четыре лодки – Гржегоржу казалось, что вполне хватит одной, поскольку все его вещи поместились бы в ней, но его убедили, что несколько лодок необходимо на случай, если с одной из них произойдёт какое-нибудь несчастье, чтобы было кому оказать помощь. Лишь благодаря этой мере предосторожности, когда ударила буря, мореплавателям удалось избежать жертв и всем вернуться невредимыми на Камчатку.

Неудача, постигшая Гржегоржа, не только не сломила его, но даже наоборот, обострила у него желание вырваться из ссылки, а заодно научила его гораздо внимательнее относиться к предсказаниям камчадалов. Вторую попытку он предпринял, как только был готов к ней – возобновил пропавшие в бурю запасы и заново договорился с рыбаками. Но и эта его экспедиция оказалась безуспешной: противные ветры мешали продвигаться вперёд, а туманы – определить широту, и когда стали подходить к концу запасы пресной воды, пришлось возвратиться обратно.

Он собирался и в третий раз отправиться в путь, но его отговорили: приближалась осень, и даже в случае удачи, скорее всего, ему пришлось бы зазимовать где-нибудь на Алеутских островах. Это не устраивало Гржегоржа: он опасался, что его могут задержать и водворить обратно, так что ему пришлось смириться и принять советы старых камчатских рыбаков, которые увещевали его отложить попытки уехать на следующий год. Он согласился переждать ещё одну зиму на Камчатке с горечью, смягчаемой, однако, надеждами на то, что в следующий раз будет иметь больше шансов на успех, поскольку весной реже, чем в другое время, бывают туманы.

За осень и зиму Гржегорж, занимаясь промысловой охотой, нажил солидную сумму, которую перевёл частью в ассигнации, а частью – в табак и чай, товары, настолько ходовые у жителей Алеутских островов, что они могли играть роль денег. Он тронулся в дальнюю дорогу в первых числах мая, как и в прошлые разы, целым караваном из четырёх лодок, и, хотя по пути ему пришлось повстречаться и с ещё не растаявшими льдами, и со встречным ветром, но спустя несколько дней он достиг, наконец, берегов острова Атту.

Глава 16. Как Г. К. Комержкощчельский путешествовал

– По перерисованной мной карте выходило, что верстах в тридцати от Атты к юго-востоку есть остров поменьше, Анатта, а от него опять можно плыть на восток, проверяясь секстаном – там в сотне с лишним вёрст островок Булдырь будет. Камчадалы мне сказали, что в хорошую погоду Анатту с Атты разглядеть можно, а на Булдыре две сопки – их видать издали. С Булдыря же ещё вёрст сто на восток до Кыски, а тот остров сыскать в море легко: он широкий, а на нём большая сопка – оказалось верно, сопка эта, я думаю, больше версты высотой, и видно её хорошо.

В один день мы от Атты до Анатты дошли, в два дня оттуда до Булдыря, и за два же – до Кыски, так что, ещё лето не началось, а самую трудную часть пути я уже преодолел. Короткое время, когда в тех местах туманы редки, вскоре прошло, но дальнейшая дорога была уже спокойнее: если день ясный, то с одного острова другой вдали виден; затянет его – тогда можно по компасу править.

Добравшись до одного из алеутских селений, мы с моими товарищами-камчадалами распростились, и они отправились обратно, передав меня с рук на руки своим тамошним знакомцам и отрекомендовав словами «большой капитан, важный: много подарков даёт». Словом «капитан» природные жители Камчатки и Алеутских островов зовут, кажется, всех более или менее высокопоставленных либо знатных русских, вне зависимости от действительного их чина, простых же называют казаками.

Алеуты вообще более дикие, чем камчадалы, оттого, надо думать, что их островной образ жизни этому благоприятствует: тюленье и китовое мясо, рыбу, яйца и ягоды едят непременно с жиром, одежду носят не из звериных шкур, а из птичьих. Но в некоторых отдельных сторонах их дикость меньше: например, многие умеют читать, и все они – крещёные, я полагаю, потому, что им, в отличие от камчадалов, на их островах некуда скрыться от русских конквистадоров и миссионеров. С этой же причиной, наверное, связано то, что ни о каком воровстве среди них я не слыхивал, хотя в прежние времена, мне известно, и у этого народа, как у всех прочих покорённых, бывали бунты и возмущения. Во всяком случае, ныне даже один человек может спокойно путешествовать по заселённым алеутами местам, рассчитывая на их помощь – особенно, если у него есть чем отблагодарить их – и не подвергаясь опасности быть ограбленным и убитым. О таковых особенностях характера и поведения тамошнего народа я разузнал, конечно, прежде, чем мне двинуться в дорогу, но, надо сказать, если бы это было не так, других путей у меня всё равно не имелось.

Путешествие моё вдоль гряды Алеутских островов в сравнении с попытками добраться до Атты выглядит совершенно непримечательным. Переходы через проливы никогда не занимали более одного дня; гребцы, вёзшие меня, весьма удовольствовались раздаваемыми мной подарками, поскольку ничто не составляет для них большего наслаждения, чем питьё чая и особенно жевание табака. Они прекрасно знают о приближении бурь, которые иногда вынуждали меня оставаться на месте по нескольку дней, умеют по направлению волн находить верную дорогу в море даже в сплошном тумане, словно бы имея компас, и им известны все те немногие места, где можно достать дрова – леса на островах никакого нет, но море выбрасывает много плавника – и пресную воду.

В одном алеутском селении, крупном, больше полусотни жителей, а может быть, и под сотню – обычно-то в них живут человек по двадцать – я встретил русского, должность которого именовалась почему-то байдарщик, хотя обязанности его, насколько я понял, ни с какими плаваниями были не связаны. От него я имел удовольствие выслушать множество вопросов, на каковые, к счастью, мог не отвечать, и которые потому явились более назойливыми, чем опасными. Однако же эта встреча навела меня на вполне здравое соображение (и почему я не подумал об этом раньше?), что беседы с более высокопоставленными чиновниками во время моего путешествия могут оказаться не вполне уместны. Крепости Святого Павла на острове Кадьяк и Александровскую я поэтому решил миновать, не извещая тамошних жителей о своём следовании мимо них, что мне вполне удалось. Начались уже холода, когда я достиг Новоархангельска.

Глава 17. Как Г. К. Комержкощчельский описывал завершение своего путешествия и место, куда он прибыл

– Этот город, стоящий на острове Баранова, называемом также Ситхой, был для моих гребцов и проводников самой отдалённой точкой известного им мира; и то сказать, лишь двое из всех сопровождавших меня бывали здесь прежде – так что добираться дальше мне предстояло в одиночку. Будь на дворе лето, я бы обошёл Новоархангельск стороной и двинулся дальше на юг, но приближалась зима с её штормами и морозами, и мне показалось разумным переждать её в населённом крае, тем более, что лежащей вокруг местности я совершенно не знал. Хотя отдалённость от Камчатки и Сибири позволяла надеяться, что во мне не заподозрят сразу беглого ссыльного или каторжника, несомненно, я не мог назваться ни поляком, ни даже русским: это было бы опасно. Мне тогда пришлось бы, я полагаю, давать объяснения касательно того, кто я такой, откуда появился и что делаю на землях, подвластных Российской Американской компании, причём меня могли бы задержать до подтверждения поданных сведений, а они бы не подтвердились. Поэтому я предпочёл представиться иностранцем, случайно и против собственной воли попавшим в Новоархангельск, желающим как можно скорее его покинуть. В то время я ещё не настолько владел английским языком, чтобы свободно говорить на нём, поэтому решил выдать себя за француза, а так как мне было неизвестно, в каких взаимоотношениях тогда находилась Российская империя с Францией, назваться эмигрантом, бурбонистом и легитимистом, покинувшим родину и уехавшим в Америку двенадцать лет назад, после отречения Карла X – такие господа, насколько мне было известно, всегда могли рассчитывать на тёплый приём у царских чиновников.

Я подарил сопровождавшим меня рыбакам почти весь остававшийся у меня запас обменных товаров, оставив себе совсем немного, и попросил их высадить меня на берег поблизости от города, после чего тут же отправляться обратно восвояси, а обо мне никому не рассказывать; если же кто прямо спросит про меня или захочет узнать, откуда у них появилось такое количество табака и чая, говорить, что они нашли меня на острове неподалёку, и что объяснялись со мной жестами, поскольку русского языка я не знаю. Возможно, если бы они доставили меня в порт Новоархангельска, это выглядело бы для городской администрации менее подозрительно, чем моё появление пешком по суше, но я заопасался, что их могли бы схватить и допросить: у меня не было уверенности, что в этом случае никто из них не раскрыл бы меня.

Вид Новоархангельска: бухта и крепость

Наверное, надо дать вам представление, что представляет собой Новоархангельск. Вообразите бухту шириной в несколько вёрст, надёжно укрытую от ветров и волн между скалистыми островами. Со всех сторон её окружают сопки, поросшие лесом. Климат суровый, растительность по склонам таёжная: сосновый лес. На самом берегу у подножья одной из сопок возвышается холм с обрывистыми откосами, на котором стоит крепость с тремя башнями, из-за её стен издалека виден двухэтажный дом с мезонином, покрашенный светлой краской и покрытый железной крышей, а на ней установлен ещё бельведер с маяком и флагштоком. Вокруг этого утёса располагается несколько казарм и складов, контора Российской Американской компании со службами, рядом находится верфь, с другой стороны – церковь, неподалёку лесопилка, медеплавильня и кузня, дальше от берега стоят избы, ещё далее – огороды со всякими овощами. Вся русская часть города отгорожена палисадом; индейцы живут поодаль, и для них есть своя церковь. Общим счётом в Новоархангельске, думаю, около сотни домов, может и больше. Верфь не очень велика, но на ней уже тогда строили даже пароходы. Словом, для тех мест город довольно крупный, и жителей много.

Глава 18. С кем Г. К. Комержкощчельский беседовал по прибытии

– Объявившись в Новоархангельске, я прохожу прямо к крепости и поднимаюсь по лестнице, ведущей туда. Если не заявить о своей персоне сразу же по прибытии, на вас обратят внимание позже, но тем пристальнее это внимание окажется. Кому лучше представиться? Да чем выше начальство, которому вы отрекомендуетесь, тем, в конце концов, окажется спокойнее – это мне стало ясно ещё со времён, когда я выправлял себе бумаги, чтобы поступить в полк… Итак, обращаюсь к караульному на французском языке, прошу доложить обо мне – он меня не понимает, но вызывает офицера, кое-как изъясняющегося по-французски, которому я представляюсь вымышленным именем и сообщаю, что мой корабль разбился о скалы в недавний шторм – на самом-то деле я со своими алеутскими проводниками переждал его на суше – после чего меня спасли туземцы, и я был привезён ими в город. Офицер уходит и вскоре появляется вновь, говорит мне, что правитель Американских колоний и управляющий Российской Американской компании капитан первого ранга Адольф Карлович Этолин ожидает меня, и приглашает пройти в дом.

Правитель Американских колоний и управляющий Российской Американской компании

Я захожу в комнату. Мой вид в общем-то позволяет предположить, что я недавно потерпел кораблекрушение. Сюртук потрёпан, но в целом вполне прилично выглядит: в путешествии от берегов Камчатки моё платье и обувь были уложены в дорожный мешок, а на мне в это время был надет костюм, который в тех местах принято носить во время морских поездок на лодках – длинная рубаха с капюшоном, сделанная из медвежьих кишок, и сапоги из сивучьего горла. Между прочим, для того, чтобы это облачение надеть, его сначала следует размочить в морской воде: когда оно засыхает, то делается жёстким и легко рвущимся. Вещей у меня немного – что удалось спасти с разбившегося корабля, самое необходимое. Навигационные инструменты, ружьё, топор, всякие мелочи – всё европейского изготовления, такими пользуются во всех странах; в случае, если возникнут подозрения, и мой багаж досмотрят, по ним меня раскрыть нельзя. Остатки чая и табака – тоже объяснимо, взяты с собой, поскольку являются желанным товаром для туземцев, с целью обмена…

И тут я вспоминаю о русских ассигнациях, свёрток которых лежит на дне моего мешка! Представьте, совершенно забыл о них за те несколько месяцев, пока добирался с Камчатки… Понятно, что при возможности человек, терпящий бедствие, спас бы их. Но почему русские? Ведь я уже назвался французским эмигрантом и сказал, что корабль, на котором я плыл, принадлежал Североамериканским Соединённым Штатам… Срочно придумать что-нибудь, что выглядело бы хоть немного правдоподобным! А господин Этолин уже приглашает меня садиться, и сейчас у нас начнётся беседа…

Можете смеяться, но я сказал первое, что мне пришло в голову: что ехал в Новоархангельск, имея намерение предложить господину Этолину продать этот город, и располагал значительной суммой денег, которая, к моей печали, почти вся погибла при крушении корабля. И я прямо на ходу сообразил добавить, что эта сумма должна была в случае достижения предварительной договорённости стать только задатком… Правитель Американских колоний, услышав такое, растерялся не меньше моего. Он осведомился, не направлен ли я к нему неким господином Иоганном Августом Суттером, и не от его ли имени собирался делать такое предложение – я не моргнув глазом ответил, что да, я представляю интересы именно этого месье, хотя я тогда ещё слыхом не слыхивал о его существовании. В Калифорнии прежде была русская крепость – её купил как раз этот самый Суттер, и господин Этолин, вероятно, предполагал, что он и дальше станет расширять свои владения.

Глава 19. Как развивалась беседа, которую Г. К. Комержкощчельский имел по прибытии

– Мне было предложено ещё три или четыре подобных же вопроса – то есть таких, из которых я получал более сведений, чем сообщал в ответ – после чего господин Этолин, видимо, опомнился от неожиданности и принялся расспрашивать меня всерьёз. Мы беседуем, и вот посреди разговора он вдруг отвлекается и по-русски приказывает, чтобы явился караул – распоряжение, которое может и не относиться к моей особе, но должно бы вызвать моё беспокойство… если бы я его понял. Само собой, я как француз, совершенно не знающий русского языка, не обращаю на него никакого внимания. Увидев это, мой собеседник, перейдя вновь на французский, спрашивает меня: «Вы ведь не откажетесь от кофе? Я велел подать…» – из чего я делаю вывод, что он решил меня проверить, и эта проверка, вероятно, будет продолжаться. Приносят кофе; пока мы его пьём, появляется офицер и докладывает, что караул прибыл и ожидает приказаний. Мой визави встаёт и, нахмурившись, отдаёт распоряжение, чтобы меня заковали в железо и препроводили в застенок – он употребляет именно это слово, а не тюрьму, карцер или гауптвахту. Но я продолжаю спокойно пить кофе и не показываю ни малейшей реакции на его слова; видя это, он говорит: «А впрочем, не надо», отпускает караул и возвращается к беседе со мной, уверившись теперь, что я действительно ни слова не понимаю по-русски. Господин Этолин – даром, что по рождению он швед – я так думаю, намеренно употреблял при этой проверке лишь чисто русские слова, а не заимствованные из других языков, которые иностранцу могли бы оказаться известны.

Содержание же нашей беседы заключалось в том, что я спросил, не объявлялся ли в Новоархангельске кто-либо из моих спутников, выразил сожаление об их печальной судьбе, посожалел также и о гибели вместе с кораблём тех денег, которые предполагал уплатить Российской Американской компании в качестве задатка в случае, если бы получил согласие на продажу города месье Суттеру. Господин Этолин напомнил мне, что месье Суттер пока что всё ещё продолжает поставки в Новоархангельск пшеницы в счёт уплаты за купленную им в прошлом году крепость – я заверил его, что сумма по этой сделке будет, разумеется, выплачена сполна, а моё поручение состоит в том, чтобы договориться о новой, и только природная стихия вынуждает меня всего лишь декларировать намерение месье Суттера совершить её, в то время как я собирался в знак серьёзности этого намерения сразу же внести часть денег, следуемых с него в случае достижения такой договорённости. Вышеописанный мной эпизод с питьём кофе состоялся как раз в этот момент, после чего господин Этолин сообщает мне, что Российская Американская компания не планирует продавать Новоархангельск, а я отвечаю ему, что выгоды её от обладания этим городом могут оказаться меньшими, чем способна принести ей достаточно солидная сумма, какую готов предложить месье Суттер. Мой собеседник очень сдержанно говорит, что касательно этого предложения он снесётся с Главным правлением компании, но сможет отправить депешу не раньше следующей весны, когда откроется навигация. Я заранее так и предполагаю, поэтому соглашаюсь с ним; а кроме того, я понимаю, что он для установления достоверности всего сказанного мной, скорее всего, снесётся не только с Главным правлением, но это меня в тот момент мало беспокоит, поскольку с началом навигации я планирую исчезнуть из Американских колоний Российской империи. Наконец господин Этолин объявляет, что сейчас распорядится, чтобы мне была подыскана квартира, просит немного подождать, поскольку это потребует некоторого времени, и, велев подать ещё кофе для меня, откланивается. С четверть часа спустя он возвращается и сообщает, что квартира – если только я сочту её подходящей – имеется, и приглашает меня… Я с улыбкой перебиваю его: «Экскюзе муэ?» (я ведь бурбонист, и говорю, конечно, с аристократическим прононсом, «муэ», а не «муа», как у многих вошло в привычку с некоторых пор; в России – особенно с двенадцатого года) – после чего он, спохватившись, переходит с русского языка на французский и повторяет всё сказанное.

Глава 20. Как Г. К. Комержкощчельский жил там, куда он прибыл

Гржегоржа разместили в двухэтажном доме, в котором находилась контора Российской Американской компании, по соседству с её чиновниками и офицерами; с ними он вскоре завёл весьма приятельские отношения. Изъяснялись они на французском и частью – с теми, кто по-французски не говорил – на английском языках, а кроме того, за зиму Гржегорж «выучил» с полдюжины русских слов, и мог, прибегая также к помощи жестикуляции, кое-как растолковать собеседнику, чего он от него хочет.

Хотел же он, главным образом, чтобы ему составили компанию в игре и гулянках – не потому, что его привлекал этот род развлечений, а из расчёта, что умеренное – настолько, чтобы не быть замеченным – карточное плутовство может дать ему средства к жизни до того времени, когда погода не позволит ему покинуть остров Баранова. Он немало проигрывал – вполне преднамеренно – и гораздо больше выигрывал, а выиграв, угощал своих партнёров обедами и ужинами, потчевал их щедро, но и себя при этом не забывал. Если бы кто-нибудь взялся подвести баланс его тратам, выигрышам и проигрышам, вероятно, заметил бы весьма подозрительную закономерность, а именно, что Гржегорж, попеременно то теряющий, то приобретающий более или менее значительные суммы, постоянно остаётся в небольшом плюсе, позволяющем оплачивать квартиру и стол – но, конечно, подобного труда не дали бы себе господа, составлявшие новоархангельское общество. Им нравилась его компания, и они немало удивились бы, если б узнали, что «месье Грегуэр» (именно Грегуэр, как он представился, а не Грегуар), расстающийся с деньгами столь же легко и даже почти столь же часто, как получающий их, мошенничает в игре – пожалуй, не меньше, чем если бы им стало известно, что он прекрасно понимает их фразы «Знатно я пощипал французишку» или «Лягушатник, подлец, опять кругом меня обобрал», которые они позволяли себе именно потому, что не догадывались об этом обстоятельстве, и не из презрения к нему лично, а из общепринятой традиции отзываться об иностранцах за глаза в пренебрежительной манере. Гржегорж, разумеется, не подавал вида, что знает русский язык, и что уязвлён такими словечками, тем более, что гораздо сильнее его раздражало другое, о чём он тоже принуждён был молчать.

Вид Новоархангельска: дома жителей

За время Камчатской ссылки ему довелось подружиться со многими тамошними жителями, в том числе относившимися к низшим сословиям, а также и с теми, кого принято называть инородцами. В Новоархангельске Гржегорж с большой теплотой вспоминал их всех также и оттого, что ему скучна была жизнь в этом городе, состоявшая в попойках и карточной игре; он мечтал сесть в лодку или нарты, может быть, надеть лыжи, и с ружьём либо гарпуном отправиться в сопки или в море, но здесь это ему было бы неуместно, да и не нашлось бы товарищей для таких занятий. Несколько лет, проведённых вместе с камчатскими друзьями в охотничьих и рыбацких экспедициях, когда жизнь иной раз зависела от соратников, избавили его от дворянских предрассудков в отношении людей «простого звания», и теперь, когда он после долгого перерыва вновь оказался в городе, где сословные различия являлись реальной действительностью, ему горько было видеть картины, в которые они выливались.

Глава 21. Что Г. К. Комержкощчельский думал о порядках в том месте, куда он прибыл, и о тамошнем архимандрите

– Про меня скоро весь город знал, что я по-русски ни в зуб ногой, так что при мне говорить что-нибудь никто не стеснялся: ни господа, ни мужики. И вот, представьте, сели вы, скажем, в кабаке поблизости от промышленных, или, бывает, по дороге попалась вам навстречу компания их, балакающая о чём-то промеж себя. Разговор у них вдруг смолкает, но тут же – вас узнали – возобновляется, и пока вы идёте мимо, чего только не услышите краем уха. И про то, как подряжались они в Охотске за паи, а в Новоархангельске оказалось, что заместо них следует уплата по добытым шкурам – ну а раз так, то они, выходит, уже не пайщики, а наёмные. И про воняющий тухлятиной харч, которым кормит компания – китовое и тюленье мясо, бросовое после того, как ворвань вытопят, а в пост рыба, какую собаки есть не станут. Наёмный-то человек на хозяйских харчах – чем он лучше крепостного? В Американских колониях – так даже и похуже: выходит вроде солдатчины или каторги, только попал туда своей волей, и прямо под шпицрутены. Ну да, зазывают в работу на паях, а на деле – боем бьют.

Да ладно, что бьют! Вот, скажем, по законоуложению за делание фальшивых бумажек какое наказание предписывается – помните? Каторга. А там, когда схватили людей за такие шалости – и не за государственные ассигнации, а за компанейские марки – так прямо со скалы, на которой крепость стоит, с обрыва побросали, и все насмерть. Слышал я, что теперь Новоархангельск чуть ли не Тихоокеанским Парижем зовут… Мол, европейский город: училища, к примеру, есть – уже и тогда были, мужское и женское. Но вот порядки там – Золотая Орда, да и только. Те же промышленные – дело у них само по себе задорное, весёлое, я на них смотрел – так весь извёлся, что мне с ними нельзя на лов пойти… А компания их в бараний рог гнёт, все жилы вытягивает, и вот при таком-то удалом деле они волками воют. Что харчи, что обращение… Ну а, скажем, больница? Где там! Один лекарь в городе на всех промышленных, сколько их там ни есть, и индейцы к нему же ходят. Я его частенько видел, но трезвым – ни разу.

Архимандрит Иннокентий

У господ – другое. За царя и за бога в Новоархангельске – компания, и правитель Американских колоний – пророк её. Дело чиновников – исправно тянуть из промышленных для неё прибыли, ну а коль деньги идут, так до всего прочего никому дела нет. Многие из новоархангельского начальства заводят себе красавиц из местных и довольно щедро на них тратятся – не из своего, правда, кармана, а из компанейского. Главное правление, как я понял, склонно закрывать на это глаза, поскольку страдает, главным образом, не доходная часть, а расходная – то есть, в итоге, не прибыли компании, а вот те самые промышленные, которые эти прибыли приносят. Нельзя сказать, правда, что такая распущенность там вовсе никакого препятствия не встречает. Архимандрит Иннокентий – теперь он архиепископ, я его в Благовещенске видел, а тогда он служил в Новоархангельске – выступал против неё, как только мог, яростно. Дельный человек, между прочим, чем сильно из духовенства выделяется. Я его не побоюсь назвать этнографом и просветителем: языки алеутов и индейцев знает, азбуку им, говорят, сочинил, книги переводил, детей учил… Сам по Америке и островам ездил, оспу прививал – от неё тамошние жители сильно страдают. Ручного труда не чурается: я про него знаю, что он плотник, кузнец, механик, часовщик, строитель – слышал, что своими руками кирпичи лепил. Вот только компанейское чиновничество ему не по силам. А всё же его вес в новоархангельском обществе, к счастью, довольно значителен: попойки и игры, начавшиеся в городе с моим появлением, его настолько рассердили, что он, как мне известно, так прямо и сказал господину Этолину, чтобы, мол, с первым же кораблём, который пойдёт в сторону Калифорнии, француза здесь больше и духу не было – так оно и случилось, как он потребовал: никаких проверок мне больше делать не стали, а просто усадили и отправили.

Глава 22. Что Г. К. Комержкощчельский думал о Калифорнии

– Корабль, на котором я ехал, доставил меня в Монтерей – в то время этот город и его окрестности принадлежали Мексиканской республике, и в нём находилась резиденция губернатора Калифорнии. Тогда эта страна была ещё мало заселена – больше, чем Камчатка, но ненамного. Кое-где стояли крепости, миссии и монастыри, из которых многие заброшены, а местность вокруг них – совсем дикая. Это при том, что климат там для жизни самый благоприятный, только что вдоль побережья часты туманы, и, говорят, из-за них страдает земледелие – ну да поодаль от моря их уже нет. Деревья встречаются – не поверите, небось – в сотню аршин высотой, а то и более. Ну да не поверите – дело ваше, а мне нет нужды присочинять.

Русская крепость в Калифорнии

Прежде в тех местах было русское поселение и крепость. Построили их, я слышал, в целях снабжения хлебом Американских колоний России. Но у морского берега урожаи были плохими, а продвигаться вглубь страны, где плодородность куда как больше, Главное правление Российской Американской компании не решилось. Тогда пришлось бы промышленных заставить землю пахать вместо того, чтоб зверя бить, а это дело невыгодное – ну разве что обдирать их на такой работе, как липку; да только Калифорния – не Россия: мужички поразбежались бы, и ищи ветра в поле. И так с них, я говорил, дерут, но лов – не пахота, оттуда не побегаешь, море кругом, потому компания от звероловного промысла доход получает, надо думать, исправно; с хлебопашества такого не было бы. Ферлонские острова, скажем, от калифорнийского берега вёрст, наверное, с двадцать – там промышленные для компании тюленей бить не прекратили, даже когда война началась; их позже оттуда повывезли, оттого что дело это уж очень доходное – жалко, небось, бросать было. В итоге, как мне известно, толку от крепости в Калифорнии так и не вышло, её и продали тому самому Суттеру, про которого меня спрашивал господин Этолин. А насчёт хлебных поставок сговорились с Гудсонбайской компанией. И вот что мне интересно: компания эта – английская, а всё же во время войны сношения её с Американскими колониями России не прекратились. То есть, что получается: вот в том месте у нас война, и солдаты с обеих сторон гибнут тысячами, а вот в этом мы не только не воюем, а даже взаимовыгодной торговли не прекращаем. Чудеса, да и только. Я позже вернусь ещё к разговору об этаких невидальщинах…

Глава 23. Что Г. К. Комержкощчельский думал о мексиканцах

– Мексиканцы произвели на меня очень благоприятное первое впечатление: они показались мне весьма похожими на нас, поляков, во всём – от католического вероисповедания до того, с каким достоинством они держатся в обществе. Множество прекрасных черт, живо напомнивших мне ту обстановку, в которой я провёл молодые годы… Но это впечатление было именно что первым, а потом проявились другие особенности, тоже характерные для нас, но гораздо менее приятные. И, что досаднее всего, я же сам их и подметил. Совпадение – прямо как будто с нас рисовал кто… То есть про мексиканцев, конечно, нельзя сказать, что они вот прямо таковы же, как мы, но кто назовёт их довольно меткой карикатурой на поляков, тот будет, положа руку на сердце, недалёк от истины. Преувеличено, конечно, иногда прямо гротескно, однако ж до обидного похоже. Блеск и мишура, а под ними… Смех сквозь слёзы. Представьте себе преисполненного важности коменданта крепости в раззолоченном мундире, беседующего с офицером, присланным с зашедшего в гавань и отсалютовавшего по всем военным правилам корабля. На вопрос этого офицера, отчего нет ответного салюта, господин комендант говорит, что с радостью отсалютовал бы… если б ему с корабля были доставлены необходимые для того артиллерийские заряды, поскольку сам он таковых не имеет. И тон этого заявления такой, каким вы бы сказали, что, мол, не имеете той-то и той-то дурной привычки. Как, похоже это на какого-нибудь шляхтича, у которого неизвестно, чего больше: высокомерия или дыр в карманах? Не отвечайте, сам знаю, что один-в-один. Или взять то, как мексиканские гидальго с простым народом себя держат: ну прямо, как наши паны с холопами, а индейцам там ещё похлеще приходится, чем крепостным хохлам у нас в Польше. Вот так посмотришь – вроде как на себя со стороны глянул: я-то ж в своё время ничем не лучше был, так что аж самому противно. Ну да у вас, русских, тоже такие качества есть, хотя, может, у помещиков гонора поменьше, чем у наших, но это оттого, что денег побольше. Не обиделись? Ну-ну, не обижайтесь, я ж правду говорю; да и, ежели вдруг обидитесь, стреляться у нас с вами, сами понимаете, не выйдет…

А вот что мне в мексиканцах понравилось – так это то, как они в карты играют. Ай, молодцы! Тут уж какой-то скуке места нет! С ними только знай поглядывай, не зазевайся! Не то что, когда играешь наверное, а вот даже при самой чистой игре иногда повстречаются такие горячие головы, что, стоит у него раза три подряд выиграть – он за нож хватается. Зарежет – глазом не моргнёт! Как тут быть? Я обычно стулом по голове бью в темп: здесь, сами понимаете, никакого промедления нельзя допускать. Чуть он пальцы от карт отнял – уже надо принять готовность, даже, может, привстать чуток, только незаметно; а опустил руку под стол – хватайте стул за спинку и бейте-не думайте, да не жалея сил! Если так хорошо ударили, что он упадёт – а в его руке, я вас уверяю, уже в это время будет нож на замахе – то у вас окажется секундочка, чтобы трость взять, а другой рукой сгрести деньги со стола в карман. Можно, конечно, сам стол опрокинуть на такого нервного сеньора, который за ножом потянется, это выйдет даже быстрее, но не всегда удобно так сделать, а кроме того, деньги вы тогда точно потеряете. Я, конечно, говорю и о вашей ставке, и о ставке вашего противника тоже – если вы её этаким образом присвоите, или кто-нибудь ещё так поступит, то за кражу это в Калифорнии не считается. Ну а как же? Раз уж вы в драку полезли, то всякому ясно, что играть, значит, бросили, да и миром делить деньги обратно тоже не станете. Тут уж кто что подхватил, тому то и досталось. Другое дело – в карман к кому-то забраться, вот это уже кража.

Деньги, кстати сказать, к прибытию в Монтерей у меня имелись не только русские. В Новоархангельске, играя, я всегда ставил рубли, а выигрывать случалось и английские фунты, и американские доллары, так что средствами я располагал, как на жизнь, так и на карты. Да и, если про игру говорить, в Калифорнии мне тоже довелось больше приумножить, чем проиграть. Там это куда веселее, чем где-либо ещё; я одних стульев разломал, уже и не сосчитать, сколько.

Глава 24. Как Г. К. Комержкощчельский познакомился с господином Суттером

– Довольно скоро мне представился случай посмотреть на господина Суттера, о котором я так много слышал. Это весьма энергичный и деловой человек; родом он, кажется, из Швейцарии, но давно переехал в Америку, много путешествовал, а за несколько лет до моего приезда обосновался в Калифорнии. Поскольку он располагал некоторым капиталом, ему удалось, приняв мексиканское гражданство, приобрести в собственность земли вдоль наиболее широкой и полноводной реки в тех местах. Он построил на её берегу посёлок, который назвал Новой Гельвецией, а чаще его зовут Крепостью Суттера – хотя какая там крепость? из самана[1] – и принялся заботливо взращивать своё состояние, скупая все земли, до которых мог дотянуться, по мере приезда поселенцев пуская их в хозяйственное использование. Но, поскольку, как я вам уже сказал, в то время Калифорния была ещё мало населена, недвижимость, принадлежавшая этому господину, представляла собой по большей части совсем дикую местность, ещё только ожидавшую приложения к ней человеческих рук. Обладатели таковых прибывали хотя и не очень сильным, но непрерывным потоком, и, так как они не были гражданами Мексики и не могли поэтому покупать земельных участков, попадали в распростёртые объятия сеньора Суттера, который тут же приставлял их к работе, оплачивавшейся аккуратно и честно, однако довольно скромно.

Мистер Дж. Саттер, он же И. Суттер

По прибытии в Монтерей я оказался в таком же положении, как и эти переселенцы. Отличия состояли в том, что мне повезло заранее испортить отношения с господином Суттером: узнав о моём самозванстве в Новоархангельске, он сделался очень недоволен и сильно возмущался. Когда я говорю «повезло» – это не ирония. Если бы не таковое обстоятельство, то запросто могло бы случиться, что я поступил бы к нему, причём ещё нельзя знать, в какую должность. Как вам сказать? Всякие глупости вроде того, что простой народ, да и дикие тоже – это люди какого-то низшего сорта в сравнении с дворянством, у меня из головы к тому времени уже повыветрились, но сам исполнять мужицкую работу я тогда ещё не был готов. То есть, одно дело – зашить себе дыру в сюртуке или прибить новую подошву к сапогу, дров нарубить и поесть приготовить, ещё что-нибудь такое сделать, и совсем другое – пахать землю либо работать где-нибудь на пильной мельнице. К этому я не чувствовал ни малейшего влечения, однако ж, пойди я к Суттеру, может быть, он приставил бы меня заниматься каким-нибудь таким делом, и тогда кто знает, чем бы это могло обернуться. А так мы просто побеседовали с этим господином на повышенных тонах, я пригрозил ему тросточкой, он мне пистолетом, я его высмеял, сказав, что его утверждения, будто бы он служил в гвардии и имеет офицерский чин – сущие враки, поскольку офицер скорее застрелил бы меня на месте, чем стал бы грозить, а после этого мы разошлись восвояси, так как тут он не нашёлся, что мне ответить. Дурак… Мог бы сразу же и выстрелить, скорее всего, это сошло бы ему с рук. Не решился. Возможно, он всё же всерьёз обиделся: я не исключаю, что среди разбойников, с которыми мне пришлось столкнуться в последующие несколько лет, были люди, работавшие на него, тем более, что я наплевательски относился к его правам земельного собственника и не видел ничего плохого в том, чтобы, например, охотиться на купленных им территориях.

Крепость Суттера

[1] Необожжённый кирпич.

Глава 25. Что произошло с господином Суттером после знакомства с Г. К. Комержкощчельским

Не только Гржегоржа, но и других приезжавших в Калифорнию переселенцев – в основном граждан Североамериканских Соединённых Штатов – не устраивала сложившаяся там ситуация: приобрести землю им было нельзя, а кроме того, все лучшие участки уже принадлежали господину Иоганну Суттеру или, как его звали американцы, мистеру Джону Саттеру, и нескольким другим крупным собственникам; потому люди, лелеявшие надежду обзавестись хотя бы маленьким, но своим собственным, ни от кого не зависящим хозяйством, должны были вместо этого становиться их наёмными работниками. Едва ли все они ясно сознавали связь между своим положением и тем, что Калифорния принадлежала Мексиканской республике, а следовательно, земельные отношения регулировались установленными в ней законами. Но у этих людей, прибывших по большей части из страны с демократическими порядками, не имелось привычки относиться с доверием и с уважением к таким властным институтам, которые не были бы ими избраны, и потому они смотрели на мексиканскую администрацию в лучшем случае со скрытой неприязнью.

Генерал М. Микельторена

Однако и у тех, кто жил в Калифорнии давно, власти не могли найти поддержки. Внимание мексиканского правительства к своей отдалённой провинции ограничивалось тем, что оно назначало в неё губернаторов, которые щедро раздавали калифорнийские земли своим немногочисленным, но состоятельным друзьям, в то время как всему остальному населению предоставлялась возможность добывать средства к жизни усердным трудом в имениях этих господ. К тому времени, когда Гржегорж приехал в Калифорнию, пост её губернатора в течение нескольких месяцев занимал генерал Мануэль Микельторена, уроженец юга Мексики, чья фигура вызвала глубокую ненависть у обитателей подчинённой ему территории, желавших, чтобы человек, находившийся на этой должности, был местным жителем, и надеявшихся, что в этом случае изменятся в лучшую сторону порядки, которые определяли всю их жизнь.

Сеньор Х. Б. Альварадо

Напряжение в обществе нарастало, и в конце концов прорвалось в восстании – далеко не первом с тех пор, как Мексика стала независимой – лидерами которого стали Хуан Баутиста Альварадо, прежний губернатор Калифорнии, и Хосе Кастро, офицер, командовавший дислоцированными в ней войсками. Солдаты, присланные вместе с генералом Микельтореной, не только не смогли подавить выступление калифорнийцев, но даже способствовали его разрастанию: они были набраны в основном из уголовных преступников, отбывавших наказание в тюрьмах; какая-то их часть, может быть, рассчитывала, поступив в армию, получить прощение и превратиться снова в людей добропорядочных, но подобные намерения просто не могли осуществиться, поскольку денег на содержание солдат не имелось, так что их снабжение было возложено на жителей и вскоре приняло форму открытого разбоя. Новый губернатор Калифорнии назначил господина Суттера – поскольку тот утверждал, что прежде служил гвардейским офицером, и считалось, что он имеет военные знания – командующим войсками и поручил ему вербовку рекрутов.

Сеньор Х. Кастро

Глава 26. Почему Г. К. Комержкощчельский решил поучаствовать в событиях, в которые оказался втянут господин Суттер

– Вот тут я снова порадовался, что мои отношения с Суттером были испорчены. Он потребовал от людей, которые у него работали, чтобы они вооружились и выступили на стороне Микельторены, а затем принялся и за других, живших в округе – само собой, я говорю про тех, от кого он мог ожидать, что его послушаются, я же после нашего с ним знакомства к таковым не относился, так что ко мне он и его вербовщики даже не пытались обратиться. Да и главное внимание он направлял всё же на людей более состоятельных, землевладельцев, от которых ожидал, что они приведут с собой своих работников. Сами понимаете, когда к вам на двор является господин с этакими предложениями, и его сопровождает сильный отряд, отказать трудно, чего бы вы на сей счёт не думали. Между прочим, результат такого способа набора войск вышел довольно забавным. Суттер зазвал в свою компанию одного человека по имени Джон Марш, который, по-видимому, не горел желанием к нему присоединиться, и вместо того, чтобы сражаться за Микельторену, разагитировал – таким словом у вас это называется? – набранных волонтёров в том смысле, что им нет нужды стрелять по таким же, как они сами, безземельным, которые только тем от них и отличаются, что выступили против присланного правительством губернатора, а стало быть, против своего безземелья. Дело кончилось тем, что рекруты, завербованные Суттером, арестовали его и присоединились к восстанию. Новым губернатором после этого стал дон Пио де Хесус Пико, очень богатый и влиятельный сеньор, который прежде уже занимал этот пост, правда, совсем недолго – говорят, недели три – и вступил тогда на него схожим образом, вследствие восстания.

Мистер Дж. Марш

Вот этот самый Джон Марш, которого я упомянул, тоже был тот ещё гусь. Единственный врач на всю Калифорнию – можете себе представить, по сколько он с больных брал? И земли у него… Поскромнее, конечно, чем у Суттера. Но, если насчёт доходов – сразу и не сказать, кто из них крепче своих работников обдирал. Марша, во всяком случае, ненавидели куда сильнее; я так думаю, что среди его людей и не было таких, кто не мечтал бы его зарезать, да и многие другие его иначе как подлецом не звали[1].

Сеньор П. де Х. Пико

Однако же, как по мне, калифорнийские богачи все друг друга стоят. Разве что Альварадо, который это восстание возглавлял – правду сказать, такая же скотина, как и остальные, но он хотя бы, по крайней мере, пьяница, весельчак и инсургент, а не скучное рыло; я к его выступлению потому и пристал. Да-да, верно, я, вступив в повстанческий отряд, принимал участие в вооружённой борьбе против законных властей Мексиканской республики и свержении назначенного ими губернатора, что мне тут скрывать? Скажете, чудовищное государственное преступление? Ну так ведь вы же знаете, что это у меня не в первый раз, и, к тому же, не в последний. Между прочим, честно говоря, это даже не восстание было, а так, пустяки, о которых не стоило бы и вспоминать; до моего приезда там подобное то и дело случалось. Но тут уж к слову пришлось.

[1] В дальнейшем Джон Марш был убит собственными работниками.

Глава 27. Как Г. К. Комержкощчельский принял участие в создании нового государства

– А вот вскоре после уже начались дела посерьёзнее. Оттого, что губернатором стал калифорниец, в законах о земельной собственности, естественно, ничего не поменялось – её по-прежнему могли покупать только граждане Мексиканской республики, и новоприбывшим поселенцам это положение было, как петля на шею. Про Суттера я уже говорил, что он имел мексиканское гражданство, Марш и прочие землевладельцы, не мексиканцы родом – само собой, тоже, но и у них были опасения насчёт того, как бы им своих участков не лишиться: при том внимании, которое правительство уделяло калифорнийским делам, этого запросто можно было ожидать от какого-нибудь нового губернатора, которого пришлют. Земля – землёй, но, мало того: с завидным постоянством либо слухи какие витали, либо известие приходило с весомой достоверностью, либо чуть ли не манифест объявлялся, что якобы в скором времени будут приняты властные меры, и иностранцев повыдворят из Калифорнии, а иной раз даже говорили, что возьмут под арест и отправят, кто откуда прибыл. Сами понимаете, из тамошних жителей кое-кого на родине ждал приём не очень-то радушный… Меня, к примеру. Что там в уложении написано про наказания за побег из ссылки? Я запамятовал, но вроде что-то не совсем приятное. На общее настроение эти слухи очень хорошо накладывались – идея всем вместе собраться, взять да перестрелять мексиканское начальство, можно сказать, висела в воздухе. Так что, думаю, и в Соединённых Штатах, и в Гудсонбайской компании ясно видели: Калифорния от Мексики вот-вот отвалится, и были не прочь этот кусок к рукам прибрать.

После того, как Пико получил губернаторское место, в Монтерее продолжал властвовать Кастро, и они оба терпеть друг друга не могли. Так вот, этот сеньор издал указ, в котором объявлялось, что, мол, во-первых, мексиканцев отличает чувство гостеприимства, и, во-вторых, приезжие – люди трудолюбивые и полезные, посему пусть в три месяца подают прошение и получают вид на жительство, тогда их никто не тронет; ну а те, кому мексиканские власти вида не предоставят – уж будьте любезны… Сами понимаете, как такой указ подействовал, при том, что обнародован он был господином, законной власти не имевшим, и ещё даже неизвестно, получившим ли от правительства прощение за свой мятеж.

Так вот, однажды появляется сообщение о том, что две с половиной сотни мексиканских кавалеристов, вытаптывая по дороге поля и разрушая дома, направляются к Монтерею, Йерба-Буэне (сейчас этот город называется Сан-Франциско) и Крепости Суттера, а потому все свободные люди приглашаются прибыть в лагерь капитана Фремонта, чтобы, собравшись вместе, дать отпор им. Потом оказалось, что насчёт кавалеристов – всё враки, но мы к тому времени уже успели не только собраться, но и решить, что нам тут, в Калифорнии, не очень-то нужны мексиканские власти и законы, что проку от них немного, а вреда гораздо больше, ну и что, стало быть, можно как-нибудь обойтись и без них. Короче говоря, мы провозгласили независимую республику, избрали президента, и одна женщина сшила для нас флаг с изображением звезды и медведя. Нас насчитывалось больше трёх десятков, все с ружьями, и мы располагали некоторым количеством пороха – например, у меня и ещё у нескольких человек пороховницы были почти полными.

Глава 28. Как Г. К. Комержкощчельский относился к капитану Фремонту

– Этот капитан Фремонт – тот самый, который, если вы следили за иностранной политикой, несколько лет назад пытался стать президентом САСШ; к счастью, ему это не удалось. Отчего я считаю, что к счастью? Да ведь он мерзавец, а избраться хотел от партии, которая стоит за освобождение рабов – можете себе представить, как бы он ославил эту партию, достанься ему победа на выборах? Нет уж, с таким претендентом лучше проиграть, чем выиграть, и, я так считаю, это большая удача, что американцы в тот раз избрали Буханана[1].

Капитан Дж. Ч. Фремонт

За что я назвал Фремонта мерзавцем? Ну, судите сами.

Он объявился в Калифорнии под видом исследователя-географа, и действительно, компания, которую он возглавлял, занималась изучением местности, но главная цель её состояла не в сборе научных сведений, составлении карт и прокладке путей для переселенцев, а в том, чтобы прибрать к рукам эту мексиканскую провинцию. Хорошо, я соглашусь, что само по себе это ничем не хуже английских устремлений, которые проводила в тех местах Гудсонбайская компания, да и российских тоже. Однако ж, такого, чтобы ложными известиями устроить возмущение, я ни за англичанами, ни за русскими не припомню. Затем, в отношении индейцев он и его люди были просто-напросто грабителями и убийцами. Я тут вовсе не преувеличиваю: напасть на индейскую деревню и перебить там всех ему было обычным делом. Он даже и не скрывал таких своих разбоев. То есть для него дикие – вовсе не люди, а вроде как для нас крысы или, скажем, тараканы. Так как же мне после такого его звать по-иному? Я бы этого Фремонта застрелил с удовольствием – а что толку было бы? Мало того, что при нём состояла целая шайка таких же, как он, географов, так ведь пол-Калифорнии, наверное, с ним заодно в этом вопросе, а всех-то их мне не перестрелять. Вот, скажем, Суттер, тот самый – мало ему поселенцев, так он ещё на индейцев прямо облавы устраивал; кого убивал, как будто дичь на охоте, а кого ловил и к работе приставлял. Я слышал, у него их в рабстве несколько сот человек было – и перебил он, считайте, не меньше.

Скажете, что Фремонт – противник рабовладения, раз избирался от этой партии? Знаем мы таких противников… Вот у нас крестьян освободили – а как? Так ли, что это можно назвать добрым делом? С чего ж тогда мужички воем воют? То-то. А господам помещикам все выгоды. Отчего бы на таких условиях не освободить? Им ещё мало казалось, так они сами себя чуть не обхитрили. Вам же, небось, известно, что это был за скандал, который я устроил в здешнем дворянском собрании? Нет? Ну, расскажу позже. Так вот и Фремонт – хоть бы он был и за отмену рабства, только, если это так, я в жизни не поверю, что из добрых побуждений.

Ладно, давайте уж продолжу.

[1] В XIX в. так называли в России Дж. Бьюкенена.

Глава 29. Как новое государство при участии Г. К. Комержкощчельского набирало силу

– С чего я вздумал присоединиться ко всему этому выступлению? Сначала мы и не знали, что известия о мексиканской кавалерии – ложь, а потом, после того, как нам удалось захватить казарму и арестовать там нескольких офицеров, поздно уже было идти на попятный. Президент наш произнёс зажигательную речь о том, что либо мы победим, либо будем объявлены обыкновенными грабителями – это, пожалуй, верно, так как географы Фремонта угнали табун мексиканских армейских лошадей, голов полтораста или больше, и, разумеется, это было бы свалено на нас. Также в президентской речи говорилось, что теперь только лишь от нашего выбора зависит будущее – ну вот тут я бы, конечно, не согласился: там, помимо нашего желания, требовалась, по-моему, ещё ну хотя бы чуточка везения.

Мексиканская казарма в Калифорнии

Не подумайте, однако, что мы чувствовали себя в каком-то отчаянном положении, вовсе нет. Движение наше всё набирало силу. Мы составили прокламацию, объявили в ней о своих целях, и распространили её. Там говорилось о том, что для защиты калифорнийских поселенцев от деспотизма мексиканского правительства, которое, мало того, что присвоило собственность христианских миссий – это правда – и установило непомерные налоги на ввоз товаров, но ещё запрещало нам покупку и даже аренду земли, а под конец дошло до того, что вознамерилось изгнать нас всех, мы провозглашаем республику, в которой будут установлены равные права и свобода, независимо от гражданства и вероисповедания, и потому приглашаем всех присоединиться к нам – мы, покинув лагерь Фремонта, укрепились в захваченной нами казарме, и там находилась наша, можно так сказать, столица и штаб-квартира.

Калифорнийские республиканцы поднимают флаг над захваченной ими казармой

Кастро выслал против нас войска. Мы в это время занимались тем, что пытались достать порох, отправили для этого несколько человек с письмом на американский военный корабль, стоявший у берега, однако там им, выразив своё сочувствие начатому нами делу свободы, отказали. Тогда эти наши товарищи постарались собрать порох у поселенцев, но так вышло, что попали в руки мексиканских солдат. Встревоженные их долгим отсутствием, мы отправили другой отряд с таким же заданием, и он выполнил его, а кроме того, захватил пленного – тот рассказал, что произошло с нашими посланцами, и сообщил, где их держат. Местом их заключения была находившаяся верстах в двадцати от казармы, которую мы занимали, простая избушка из самана, однако же охранявшаяся довольно хорошо. Мы, тем не менее, отправились туда и отбили их, при этом мексиканцами был убит один из наших, а ещё одного ранили. После этого случая поселенцы, прежде колебавшиеся, уверившись в том, что объявленная нами республика действительно в состоянии защитить их от произвола мексиканских властей, стали во множестве присоединяться к нам, и вскоре наша численность выросла человек до двухсот.

Глава 30. Как Г. К. Комержкощчельский опять оказался на военной службе

– А что покамест поделывал Фремонт? Послушайте, это вроде бы не так уж важно, но довольно примечательно.

Перво-наперво он занял Крепость Суттера, которому дал чин драгунского лейтенанта и назначил его заместителем командующего в его же собственном поселении. Я так скажу, по мне – ничуть не удивительно, что эти двое сговорились, хотя один из них был законным мексиканским землевладельцем, да ещё успевшим немножко послужить, правда как-то не очень удачно, в правительственных войсках, а другой… Вы же понимаете, что я хочу сказать? Словом, два сапога – пара…

Мы, когда у нас с порохом беда была, думали и о том, чтобы разжиться им у вот этих самых географов. Заранее насчёт встречи уговорились, и два человека к ним поехали – не доехали, погибли по дороге. Не знаю, было ли там какое-нибудь предательство, а только этим путём мы пороха так и не получили. И вот, после того, как были освобождены наши, попавшие в плен, Фремонт направляется к нам вместе со всей своей экспедицией. На пути ему попадаются трое мексиканцев – это родственники тех, кто находится под арестом в Крепости Суттера, они приплыли на лодке, чтобы проведать арестованных и посмотреть, в каких условиях их содержат. И что бы вы думали? Люди Фремонта убивают их на месте и крадут их вещи. Ну не мерзавцы ли? Это под тем предлогом, что убитые мексиканцы якобы могли быть посыльными и нести какие-нибудь депеши.

А депеши, кстати, действительно были, только доставляли их не эти люди, а совсем другие – мы перехватили одну, Фремонт вторую, и в нашей говорилось, что мексиканская армия нападёт на нас ночью, а в его – что это случится утром, и потому ему следует, пока не рассвело, прийти к нам на помощь. Обе, разумеется, оказались фальшивыми – мексиканцы, видя, что им с нами не сладить, провернули такую шутку, и из-за неё мы чуть всю эту географическую экспедицию не перестреляли, когда она среди ночи появилась возле нашей казармы. Как по мне, так очень жаль, что не перестреляли, нам бы одного залпа хватило, несмотря на темноту; в ответ стрелять было б некому. Но мексиканское командование, видать, даже и не знало о нашей численности, раз надеялось на какой-то прок от этой своей затеи.

Фремонт, видимо, тоже не ожидал, что увидит целых две сотни республиканцев. В его намерения, конечно, не входило то, что восстание, к которому он был подстрекателем, выльется в действительное создание независимого государства. Так что он оказался весьма смущён, поэтому вместе со своими людьми наскоро позавтракал и спешно уехал.

Но через несколько дней, четвёртого июля, он снова у нас появился. Большинство переселенцев было родом из САСШ, и для них этот день – праздник, годовщина провозглашения их Декларации независимости от английского короля. Её, между прочим, тогда зачитали на площади перед казармой, и знаете, что я вам скажу? Очень даже дельная бумага, нам бы здесь, в России, такую. Перечисленные в ней факты монарших милостей к своему народу у нас, правда, иные, но список тоже вышел бы обширным, даже побольше. Станете возражать, нет?

Отпраздновали мы широко, с угощением, с танцами, а на следующий день Фремонт предложил нам соединиться с ним в один батальон, да так хитро предложил, что сначала речь была о том, что это он к нам присоединится, потом вышло, что, раз у него в распоряжении есть провизия и боеприпасы, принадлежащие Соединённым Штатам, которыми он нас станет обеспечивать, то ему и командовать, ну а под конец оказалось, что нам следует ему присягу принести. И ведь как эта присяга была составлена! Сперва в ней говорилось о достойном поведении в отношении женщин, затем о честном служении республике и в конце – о повиновении приказам офицеров, то есть, прежде всего, самого Фремонта. Ясно же, как будет выглядеть человек, который откажется дать такую присягу? Ну так мы все её и дали зачем-то. Фремонт, понятно, ещё капитанский чин носил, который ему веса добавлял в глазах многих…

Американская морская пехота в Монтерее

Через день после этого в Монтерее высадилась морская пехота с американских кораблей, и было объявлено о войне между Мексикой и САСШ, а ещё два дня спустя Калифорнийская республика своё существование прекратила, вместо нашего флага с медведем над казармой был поднят звёздно-полосатый, и мы все оказались солдатами армии Соединённых Штатов. Надо было, наверное, этого Фремонта застрелить всё же…

Глава 31. Как Г. К. Комержкощчельский покинул военную службу

За время службы в Калифорнийском батальоне американской армии Гржегорж успел поучаствовать в первом занятии Лос-Анджелеса, сделанном без единого выстрела, а после того, как мексиканцы отбили этот город обратно, и во втором, также обошедшемся без стрельбы. Благодаря своему прежнему военному опыту он получил чин лейтенанта, и потому его гардероб, прежде состоявший из приличного, но довольно старого уже сюртука и грубого охотничьего пальто, сшитого собственными руками, дополнился синим мундиром с блестящими эполетами. Летом следующего года, когда Калифорнийский батальон был распущен, а его солдаты получили расчёт, он вернулся к своим прежним занятиям: охоте на землях, находившихся в чужой собственности, и игре в карты с заранее известным результатом. У него имелась теперь возможность приобрести себе участок, но не было ни малейшего желания заниматься сельским хозяйством. А кроме того, обзавестись землёй в Калифорнии означало стать частью тамошнего «порядочного общества» – этого Гржегорж не хотел совершенно, предпочитая противопоставлять себя ему в качестве браконьера и картёжника.

Г. К. Комержкощчельский во время службы в армии США

Причиной такого его отношения к кругу состоятельных калифорнийцев было то, что он никак не мог смириться с их политикой, направленной против индейцев. Гржегорж видел в представителях диких племён людей, таких же как те, что помогли ему покинуть место ссылки, пусть и стоящих на низшем уровне общественного развития, но не делающихся от этого неспособными к товариществу и к взаимовыручке, с которыми следует жить если не в дружбе, то хотя бы в мире и добрососедстве. А земельные собственники – от них теперь всё зависело в Калифорнии – считали её исконных обитателей лишь помехой в присвоении новых территорий, при том, что свежа ещё была память и о Семинольской войне, и о Великом рейде команчей – никто из солидных господ не желал подвергаться риску столкнуться с чем-то подобным, все они были согласны с тем, что от этой помехи следует избавиться как можно скорее, любыми способами, и в этом деле приемлемо сколь угодно кровавое преступление. Но калифорнийские индейцы мало походили на своих воинственных собратьев из Флориды и Техаса, а потому действия американцев против них носили почти что исключительно односторонний характер и выливались в массовые избиения беззащитных, которые не встречали вооружённого отпора от слабых и неорганизованных племён, и не сдерживались законом, поскольку закона на новоприобретённой Соединёнными Штатами территории ещё не было, да и позже, когда он установился, на деле представлял собой волю респектабельных – само собой, по меркам тех мест, – землевладельцев типа упоминавшихся выше Иоганна Суттера и Джона Фремонта – этот господин, успев после расформирования Калифорнийского батальона побывать под арестом и судом, приобрёл затем ранчо в предгорьях Сьерра-Невады. История помнит такие события, как резня на реке Сакраменто и резня на озере Кламат, резня возле Суттер-Бюттса и резня в Тулеа, резня Керна и Суттера и резня Майду, которые все вместе сложились в то, что заслуженно получило потом название «геноцид в Калифорнии», и они оказались лишь его началом.

Гржегоржу претило иметь что-либо общее с людьми, которые в целях увеличения своих владений были готовы уничтожить целый народ, поэтому вместо того, чтобы превратиться в достопочтенного джентльмена, что не составило бы труда при его офицерском чине, он играл и браконьерствовал – более оттого, что эти занятия эпатировали калифорнийское «приличное общество», чем оттого, что не мог найти себе других.

Глава 32. Что Г. К. Комержкощчельский рассказывал о несчастьях, приключившихся с господином Суттером

– И вот в один прекрасный день некий Джеймс Маршалл, приказчик у Суттера на строящейся лесопилке – он прежде занимался скотоводством, затем служил со мной вместе в Калифорнийском батальоне, а вернувшись, увидел, что стадо его либо разбрелось, либо расхищено, так что у него не оставалось другого выбора, кроме как поступить на эту работу – обнаруживает там золото и не находит ничего лучше, чем объявить об этом на всю округу. Можете себе представить, как это подействовало? Вот, вообразите, человек, у которого имеется лишь пара рабочих рук. Он мог бы распахать поле или держать скотину, но вся пригодная для этого земля, куда ни глянь, находится в собственности господина Суттера – выходит, придётся наниматься к нему: жить-то как-нибудь надо, а чтобы, как, скажем, я, игрой и охотой – это не каждый умеет. Можно, конечно, на эти самые имущественные права внимания не обращать и где-нибудь в отдалённой глуши поселиться, но рано-то или поздно всё равно вас найдут, а так как Суттер богат, и у него целая шайка негодяев на службе – ну-ка, попытайтесь! Разорит же. Посев – вытопчут, стадо – перестреляют… Но тут вдруг, оказывается, можно в самое малое время оказаться куда богаче этого Суттера! И не беда, что искать золото придётся на его земле – попробуй-ка что-нибудь скажи, господин собственник, после того, как оно промыто, и кисет с ним лежит уже в сумке либо в кармане!

Мистер Дж. Маршалл

Разумеется, все, кто услыхал о находке, побросали работу и принялись за золотодобычу. Суттер был в ярости, но сделать ничего не мог: старатели едва его не повесили, когда он появился на лесопилке и попытался заставить их вернуться к работе, а кроме того, имел неосторожность заявить о своих правах землевладельца и претензиях на найденное золото. Бунт? Да, здесь, в России это считалось бы бунтом. А в Америке, если кто-нибудь сумел возбудить против себя негодование всего общества, и оно расправляется с таким человеком, то в этом нет ничего необычного. Видите ли, в Соединённых Штатах установлено равенство, следственно, судья, да и любой чиновник считается ничем не лучше простого смертного. Стало быть, всякий гражданин, наоборот, ничем не хуже начальства, и вполне способен заниматься начальственными делами, к каковым принято относить справедливость. Кроме того, в тамошней Конституции написано, что она утверждена не кем-нибудь, а народом, и не для чего-то, а в целях правосудия, спокойствия, безопасности, благосостояния и свободы[1]; потому, когда американцы видят, что они могут свершить праведный суд помимо государственного учреждения, которое, как они представляют себе, должно защищать их интересы, и в этом состоят наиглавнейшие его функции, они считают вполне законным так поступить, особенно, когда оные учреждения с таковыми функциями не справляются, а посягательства на права граждан и общественный порядок выглядят несомненными – то есть, когда у них имеется единодушие в этом вопросе.

Нет-нет, я вовсе не пытаюсь вас агитировать в пользу американских устроений в сравнении с российскими. Во-первых, это, наверное, бесполезно. Во-вторых, мне такие самоуправства – в Америке они называются линчингами – не больше вашего нравятся: мало того, что выглядят они премерзко, так ещё и отнюдь не всегда бывают справедливы. Хотя, по правде сказать, повесь тогда золотоискатели Суттера, я бы ничуть не опечалился. А в-третьих, подобное и здесь, в России случается. Как же вы не слышали? Ну что же, живём в России, а России вовсе не знаем – знакомое дело… Чтоб вам было известно: для русского мужика вряд ли найдётся преступление хуже конокрадства; это значит – целую семью обречь на медленную и мучительную голодную смерть. Поэтому пойманных конокрадов, которых суд вполне может оправдать, особенно за взятку, крестьяне не передают властям, а карают самостоятельно – но каким образом? Забивают насмерть, и притом так, чтобы непременно каждый селянин хоть по разу, да ударил. Для чего это? Потому что за смертоубийство полагается каторга, но всё село целиком на каторгу отправить нельзя, а били ведь все без изъятия – то есть дело кончится тем, что начальство мужичков перепорет, только и всего, им это привычно, выдюжат уж как-нибудь.

Отвратительно, не правда ли? Ну а разве не отвратительнее, когда столь же беззаконная расправа учиняется по произволу одного человека? О том, как это происходит в Новоархангельске, я вам уже рассказывал. А здесь… Да что мне говорить? Вы и сами знаете, за что Николая Палыча прозвали Николаем Палкиным[2], представляете примерно, я думаю, какое количество ударов превращает экзекуцию в чудовищно жестокую смертную казнь, и помните, по сколько их у нас назначают. Право, американские линчинги с повешениями, пожалуй, будут гуманнее, и, по крайней мере, выражают волю не одного какого-то начальника, а всех собравшихся.

[1] Слова из преамбулы Конституции США; Гржегорж, перечисляя, загибал пальцы.

[2] Имеется в виду император Николай I.

Глава 33. Как Г. К. Комержкощчельский разбогател

– Вести о золоте разлетелись с неимоверной скоростью. Монтерей и Сан-Франциско мгновенно опустели: жители похватали лопаты и кинулись перекапывать земли Суттера, который ничего не мог с этим поделать, несмотря на все свои права землевладельца, ну и земли других собственников, конечно, тоже. Кое-кто из них пробовал сопротивляться, но это было совершенно бесполезной затеей. Прежде, когда такие господа могли вооружить своих работников, к ним было не подступиться, а теперь работники разбежались по приискам… Однако ж и старатели имели надобность в том, чтобы найденное золото не выхватывали у них из-под носа, а стало быть, им тоже необходимы были какие-то права, которые защищали бы их участки. Я сам наблюдал то, с какими ссорами и драками устанавливался порядок на золотоносных землях… В общем, касательно всего этого в итоге было введено правило, что действительную собственность представляет собой лишь такой участок, который на самом деле разрабатывается, а пустой или покинутый считается ничьим, и всяк волен искать золото везде, где его не ищет уже кто-то ещё. Ну, конечно, с правами там не настолько всё просто, но это я вам только общую суть излагаю, как оно круглым счётом выходит; однако ж, впрочем, и формальности в этих делах самые минимальные.

Золотодобыча в Калифорнии

Откуда мне это всё известно? Ну так я ведь тоже взялся золото искать. Нашёл. Но знаете, его мало найти, надо ещё сохранить. Разбойники? Нет, дело не в них, главным образом, хотя и от разбойников надобно держать предосторожность. Наиболее-то важное, от кого следует стеречься – это от самого себя. Я так скажу, кабы я не превратился из любителя картишек, каким был до Новоархангельска, в человека, живущего этим ремеслом – чёрта с два я сумел бы сберечь своё достояние! Почему? А вот слушайте…

Сан-Франциско во времена Золотой лихорадки

Сан-Франциско, я сказал, после обнаружения золота сперва запустел, но в самом скором времени вновь наполнился людьми куда больше прежнего. Известие разнеслось – ну и съехались в Калифорнию добытчики со всего света, быстрее только матросики к винной порции сбегаются. Многие пришли, как почти все прежние переселенцы, через горы, и я не знаю, сколько народу там умерло в пути от голода и болезней, сколько было загрызено волками, задрано медведями и убито индейцами. Но большая часть золотоискателей прибыла морем. И только представьте: становится корабль на якорь в заливе Сан-Франциско – гавань в нём хорошо укрыта от ветров и волн, куда лучше, чем в Монтерее, потому моряки предпочитают её; и этот город растёт гораздо быстрее и становится всё значимее – тут же команда в полном составе сбегает с него за золотом. Вдоль берега брошенные суда стоят десятками, какие-то разобрали уже на доски, другие используют под склады, гостиницы, питейные заведения… Не знаю, как сейчас, а тогда даже городская тюрьма была на покинутом корабле. Так что народу в Калифорнию прибыло – понимаете, какое количество. Сосчитать сколько-нибудь точно, я думаю, нельзя. И вот тут-то оказывается, что золото найти можно, и даже иной раз без большого труда, да только для того, чтобы жить, потребно не оно, а совсем иные вещи, которые, правда, можно на него купить. Но…

Глава 34. Как Г. К. Комержкощчельский расходовал своё богатство

– Раз у людей завелось золотишко в карманах, и, к тому же, этаких богачей стало полным-полно, можете себе представить, как взлетели цены вообще на всё? Есть там, например, один такой господин Браннан, сектант, газетчик и лавочник – так вот, у него, допустим, сковороды стали по пятнадцать долларов за штуку стоить, а прежде были пять штук за доллар. Стал почтенным купцом-миллионщиком, в тамошнем Сенате заседал. Ну да, в Америке в высокое начальство выходят люди самого простого звания, были бы деньги – это вы знаете.

Мистер С. Браннан

С такими ценами из тех, кто своими руками копал золото, мало кто разбогател. Отчего? А посмотрите: что, если вот вы вдруг станете получать, скажем, в день ваше месячное жалование? Да-да, каждый день. Я уж не знаю, какое оно у вас… Ну да мне и неважно. Небось, перво-наперво гульнуть захотите? Как же без этого? Да и прикупить чего-нибудь. Для себя – само собой, а, опять же, подарочек супруге, если вы женаты, а нет – так невесте? Полноте, полноте, я ж вас не расспрашиваю! Это я так, к примеру… Ну а представьте теперь, что в ресторане за рюмочку коньяку с вас спрашивают, как за ящик? Что значит – за какой ящик? Как за ящик коньяку. Ха! Ну мы ж с вами про Америку говорим, там ресторатору по морде-то – нельзя. Да будь вы хоть тамошний президент – а нельзя, потому что ресторатор вам во всём ровня, и сам может… Кстати, примите от меня поклон, что сказали «ресторатору», а не официанту, но только там и официант тоже имеет полное право полезть в драку. Ну да, а что вы хотите: свободная страна и равенство. То-то же… А вот и не пойдёте вы в другой ресторан! Да потому что там цены такие же. Полицейского? Можно. Но только полицейский вам скажет, что владелец заведения волен спрашивать за коньяк столько, сколько считает нужным, а вы вольны, если это для вас дорого, коньяку не пить, и нарушений здесь никаких нет. Свинство, говорите? Ну да, свинство… Ну а всё же, как поступите? Я вам напомню, что ваше ежедневное жалование составляет теперь, как прежде месячное – вот с учётом этого, что вы предпримете? Ну да, ну да, можете себе позволить, при ваших-то доходах. И, пожалуй, сковороды по пятнадцати долларов – тоже можете? Конечно! Вот и всяк, разбогатев, особенно внезапно, думает так же, как вы: ничего, могу себе позволить. А в том-то и штука, что вы даже не заметили: жалование у вас, я сказал, выросло в тридцать раз, а цены – намного больше. Когда в карманах полно золота, человек к подсчётам не склонен, и не видит, что всё его богатство разлетается, глазом моргнуть не успеешь. А куда? К перекупщикам, к лавочникам, к трактирщикам, к игрокам тем же…

Вы только не думайте, будто я со старателями играл наверное. По мне это, видите ли, бессовестно. Я, как вам сказал уже, нашёл золото – именно, что сам, вот этими руками копал и промывал. Так что мне труд золотоискателя слишком хорошо известен для того, чтобы у меня появилась мысль присваивать себе его плоды мошенническим образом. Тут в другом дело: в Новоархангельске мне доводилось такие суммы выигрывать и проигрывать, что у меня от этих цифр голова более не кружится. Могу, знаете ли, трезво сопоставлять расходы с имеющимися средствами и вполне сознательно себя ограничивать.

А насчёт того, чтобы вообще играть нечисто – это да, само собой, только надо знать, кого обыгрываешь. Перекупщика – святое дело, а шулера – так сам бог велел. Скотопромышленника – смотря какого. Который самостоятельно за скотиной ходит – подлость, даже если он богат, а такого, который пастухов себе набрал – можно. Ну да, в тех краях это дело небезопасное, но у меня же офицерское звание, и я считался героем войны – так что мне в лицо обвинение в шулерстве не очень-то бросишь. И, кроме того, я как раз примерно тогда револьвером обзавёлся. Полюбопытствуйте, полюбопытствуйте… Прекрасная машинка! Адамс, Мариетт и Тёрнер устанавливают самовзводные механизмы, но из вот этого, если у вас свободная левая рука, шесть выстрелов можно сделать быстрее, чем из револьверов их работы, а размеры и вес – сами оцените. Бой при этом для малых расстояний вполне достаточный – ну, это вы знаете.

Глава 35. Как Г. К. Комержкощчельский обзавёлся графским титулом

– Слова «Арида зона» на испанском означают «засушливая страна». Отсюда проистекло слово «Аризона». Так называется местность на восток от Калифорнии, через горы от неё. Открыта она была в старые времена одним испанским конквистадором, которому король Филипп пожаловал её в имение и возвёл его в графское достоинство. По размерам эта земля довольно велика: если сравнивать, то выйдет побольше царства Польского, хотя и поменьше княжества Финляндского; но она малодоходна, именно из-за засушливости. То есть, вообще-то говоря, доходы от неё могут быть довольно значительны – там есть золото, серебро, медь, и, я полагаю, в немалых количествах – но получение их потребовало бы больших предварительных вложений. А так как графы Аризона на протяжении многих поколений не были охотниками вкладывать средства в добычу этих металлов, они постепенно обеднели.

После войны многие мексиканцы, проживавшие на территориях, отошедших к Соединённым Штатам, оказались в значительных денежных затруднениях, хотя американское правительство и признало все их земельные права. К таковым относился и граф Аризона – пожилой, вдовый и бездетный сеньор. Мы познакомились с ним в Сан-Франциско, куда он приехал выправить бумаги, связанные с его имением, и заодно поискать случая заложить его. Ни один банк, однако, не согласился дать хоть что-нибудь под эти земли, пусть и весьма обширные, но совершенно дикие, заселённые индейцами и гремучими змеями, а потому он находился просто-таки в отчаянии. Я же был в то время при деньгах, и мне пришла в голову идея предложить ему купить у него это имение. Графу, конечно, не очень хотелось идти на такую сделку, но я смог убедить его, что для него же это окажется гораздо удобнее, чем пытаться, получив на руки совершенно ничтожную сумму, потом вернуть её с немалыми процентами. В конце концов мы договорились о цене, и я, таким образом, стал обладателем земельной собственности, состоящей из гор и пустынь, и связанного с ней титула.

Почему я купил графство Аризона? Ну, во-первых, на тот момент для меня это было недорого, хотя для прежнего владельца составляло пусть не очень большое, но всё же состояние, с которого можно жить. Вы помните, я рассказывал, как поднялись цены в Калифорнии – это на самом деле было обесценение золота из-за того, что оно сравнительно легко там добывалось, только и всего. Если бы достопочтенный сеньор, продавший мне землю, остался после этого в Сан-Франциско, деньги у него очень быстро кончились бы, но он сразу же уехал на юг Мексики. А для чего эта земля нужна была мне? Ну, про землю-то я мало думал. Вот то, что к ней прилагался титул… В Америке это, между прочим, совершенно бесполезное украшение визитной карточки. То ли дело, у нас. Просто сравните, скажем, где-нибудь на станции… «Лошадей господину Комержкощчельскому!» Подумаешь… А если «Лошадей графу Аризоне!»? Ясно же, в котором случае коляску заложат быстрее? Но я тогда о возвращении в Россию не думал, так что купил это графство… Ну, вроде как безделушку. Разве не так? Вот, к примеру, обращение: «Ваше сиятельство!» Ну да, ведь сущая безделица, а звучит приятно.

Здесь мне, конечно, нельзя было объявить во всеуслышание, что я уезжал из Камчатки в Америку – сами понимаете. Ну так я и сочинил историю, будто купил титул и земли, снёсшись письменно с их прежним владельцем. А поскольку слухи о моём отъезде и возвращении всё ж ходили – но только лишь слухи, без какого-либо подтверждения – публика была в полнейшей уверенности, что насчёт писем всё – чепуха.

Да вообще-то, вправду сказать, всё, что я вам тут сейчас наболтал – чепуха. Никакой земли я в Америке не покупал, а тем более, графства Аризона, которого на свете-то нет и никогда не было. Единственное, что верно – это что через горы от Калифорнии лежит местность с таким названием. Ну и ещё то, что в Испании был король по имени Филипп, даже несколько.

Затея назваться графом Аризоной мне пришла в голову уже здесь, в России. Для чего? Исключительно, чтобы посмеяться над нашей родовитой аристократией, а каких-нибудь выгод я от этого титула не получал, и не собирался. Ай, ну разве вот такая выгода, что лошадей на станциях быстрее подают.

Глава 36. Как Г. К. Комержкощчельский встретился с соотечественником, и что из этого вышло

Хотя Калифорния и стала на продолжительное время областью с самым быстрорастущим населением, мировые новости до неё – и, соответственно, до Гржегоржа – доходили с большим опозданием. О революционных бурях 1848 года становилось известно со слов их участников, потерпевших поражение, которые приезжали, спасаясь от мести своих натерпевшихся ужаса правительств. С болью в сердце и негодованием Гржегорж узнавал о восстаниях в Познани и Галиции – много позже того, как они были уже подавлены, и потому нельзя было поспешить на помощь повстанцам. Однако негодовал он не только против прусских и австрийских безжалостных карателей, но и – гораздо сильнее – против своих соотечественников, спутавших национальные интересы с национальным высокомерием, и не пожелавших провести меры, которые могли бы привлечь на их сторону населявшие Польшу угнетённые народы – украинцев и евреев, а также польское крестьянство и городскую бедноту.

С одним участником движения за восстановление государственности Польши, приехавшим в Калифорнию, у Гржегоржа завязались сперва довольно близкие отношения, которые, однако, вскоре стали куда более прохладными и, наконец, были разорваны с настоящим скандалом, разразившимся в одном из клубов Сан-Франциско в присутствии целой толпы горожан самого разнообразного общественного положения и рода занятий.

– Вы зовёте себя поляком, – каждую фразу, сказанную по-польски своему соотечественнику, Гржегорж тут же повторял по-английски, чтобы она была понятна многочисленным очевидцам ссоры, – И если я скажу, что не считаю вас за поляка, то от этого вы не перестанете носить польскую фамилию и говорить по-польски. Но вы плохой поляк: то, что вы и ваши единомышленники натворили, было во вред Польше и её народу; и это хуже, чем если бы вы принесли такой же вред, не будучи поляком. Вы утверждаете, что хотели освободить польский народ от гнёта немцев, а на деле, как я вижу, вашим желанием было всего лишь заменить немецкое ярмо своим; и вы, по-моему, даже не стали бы ломать немецкого, если б увидели, что на шее польского холопа осталось ещё место для вашего. Вы вините тех, кто не помог вам – ну так это вы их оттолкнули, не сочтя нужным хотя бы даже только пообещать, что исполните их чаяния – потому что вы выступали за своё господство над ними, а вовсе не за свободу для всех поляков. Так что же, вы получили по заслугам, жаль только, что вместе с вами пострадали и народы Польши – да, я говорю, её народы, потому что я имею в виду не только польский народ. И не думайте, что к польскому народу я отношу вас: вы – не его часть, а его паразиты. Теперь вот что: вы изволили сказать, что я не смею порицать вас, поскольку в то время, как вы, рискуя жизнью, сражались за Польшу, я пребывал тут в безопасности; и чтобы мои слова имели какой-нибудь вес, мне следовало не скрываться здесь, а взять в руки оружие и принять участие в восстании. Замечательно! Раз так, то вот мой револьвер – он заряжен, и я кладу его на стол перед вами, рукояткой к вам и дулом к себе. Вы можете взять его и застрелить меня, но предупреждаю, что едва вы дотронетесь до него, я тут же убью вас. Как – моё дело; мои руки на столе перед вами. Или вы можете не делать этого – тогда вам останется встать и уйти отсюда; в таком случае я вам советую сразу же уехать из города и даже вообще из Калифорнии, поскольку здесь все будут знать вас как записного труса.

Собеседник Гржегоржа вскочил с места ещё прежде, чем тот закончил говорить. Ладони его находились над столешницей, правая – возле самой рукоятки револьвера. Взгляды противников встретились. Люди за их спинами расступились в стороны, чтобы не попасть под пули, которые пролетят мимо цели. В огромной зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь жужжанием насекомых. Прошло, вероятно, с полминуты, когда рука приезжего повстанца внезапно дёрнулась вперёд… И замерла, едва-едва не коснувшись стали. Зашипев сквозь сжатые зубы, гордый шляхтич резко развернулся и вышел.

– Я и не сомневался, – бросил ему в спину Гржегорж, но эту фразу переводить на английский он не стал.

Глава 37. Что Г. К. Комержкощчельский думал о французской политике

– Был ли мой револьвер на самом деле заряжен? Вы имеете в виду – не собирался ли я сыграть с ясновельможным паном шутку, подсунув ему незаряженное оружие, чтобы посмеяться над ним, когда он станет впустую щёлкать курком? Нет, уверяю вас: хоть я и произвожу, наверное, впечатление человека, способного на этакий розыгрыш, но дело было слишком серьёзным; я не стал бы так поступать. Или, может быть, вы считаете меня способным вручить противнику на дуэли – это ведь так в Америке дуэль выглядит – не стреляющий револьвер и хладнокровно убить его? Хм, почему бы нет? Как же мне это не пришло в голову… Шучу, шучу, не будируйте уж. Видите ли, это не тот случай, когда можно было бы так поступить безнаказанно: меня тогда, скорее всего, повесили бы; и затем, ничто ведь не мешало пану инсургенту воспользоваться не моим, а своим оружием, если оно у него имелось – мне об этом неизвестно, но я полагаю, вполне могло оказаться. Ну а кроме того, револьвер у меня, понимаете, всего один, и незаряженным я его не держу.

Как бы я поступил, если б он взял револьвер? Разумеется, так, как сказал. Нет-нет, несмотря на мою заключительную фразу, я, конечно же, предполагал, что он может сделать это – и что мне тогда оставалось бы, как не защищать свою жизнь? А, вы имеете в виду – каким образом я бы с этим справился? Ну, удар стулом у меня к тому времени был уже отточен прекрасно, а тут я ещё имел возможность стол повалить, так что моё положение, выглядело, пожалуй, даже понадёжнее, чем при игре в карты. Думаю, успел бы: ему ведь ещё курок взводить… Впрочем, проверить-то этого всё равно не пришлось.

Знаете что? Не довольно ли об этом господине? Давайте-ка, я вам лучше что-нибудь более достойное внимания расскажу? Например, про то, как я обратно в Россию попал – интересуетесь? Ну, слушайте.

Мы в Калифорнии следили, конечно, за европейской политикой – примерно так, как в театре зрители следят за скучным спектаклем с плохими актёрами, в котором всё же мелькнёт иной раз более-менее занимательная сценка. То есть иногда обращали внимание, что вот, в печати среди прочих статеек вышла одна, кажется, на этот предмет, и если сделается совсем скучно, то можно будет пробежать её глазами: вдруг там найдётся какое-нибудь развлечение? Одним из таких развлечений были некоторые известия, приходившие к нам из Франции. Добавьте сюда то, что, пока они добирались до Сан-Франциско, разнообразные газетчики обычно по нескольку раз их перевирали. Так что вы можете представить, насколько комедийно для меня выглядели новости о пришествии к власти Наполеона – прямо как тот эпизод у господина Гоголя в «Мёртвых душах», где Чичикова за него приняли. Приезжие французы, правда, вскоре объяснили, что речь идёт о Наполеоне-племяннике, но первое впечатление – есть первое впечатление, оно накладывает свой отпечаток надолго, а тут оказалось ещё и ничуть не обманчивым. Только взгляните, как забавно этот господинчик лезет из кожи вон, силясь походить на своего великого дядю. Но тот, передравшись со всей Европой и ограбив её, тем не менее, хотя бы нёс ей прогресс, Гражданский Кодекс, а этот… Кому в мире от него есть какой-нибудь прок, ну, кроме, разве что, его банкиров и генералов – господ, отличающихся друг от друга, пожалуй, лишь тем, надет на них сюртук или мундир? С ним союзничать-то выйдет себе дороже – помните позапрошлогоднюю историю с Сардинией[1]? Теперь, как говорят, алчно поглядывает на прирейнские земли и даже чуть ли не на Англию… Экая любовь к военным действиям! До сей поры ему везло, но, помяните, он допрыгается, и, хотя Франции это обойдётся дорого, для неё же окажется тем лучше, чем раньше это произойдёт. А начались его ратные подвиги – вы помните, с чего?

[1] Имеется в виду Австро-итало-французская война 1895 г., окончившаяся тем, что Франция заключила мир с Австрией и отторгла от союзной ей Сардинии Савойю и Ниццу; эти действия Наполеона III расценивались как предательство союзника.

Глава 38. Как Г. К. Комержкощчельский возвратился из-за границы

– Вести о том, что соединённая эскадра Франции и Англии готовится к нападению на Петропавловскую гавань, стали доходить до Сан-Франциско, кажется, ещё весной пятьдесят четвёртого года. А у меня там друзья, из них многие и по сю пору в тех местах живут. Пальцем не пошевелил бы, если б не они. Какое мне дело до интересов государства, которое не только мой народ угнетает, но даже и свой в рабстве держит, а тут ещё взялось нести освобождение от турок придунайским странам? Как ни мало мы в Калифорнии интересовались иностранной политикой, всё же причины этой войны ясно понимали все: если вы хоть сколько-нибудь деловой человек, то вам одного взгляда на карту будет достаточно, чтобы сказать: вся драка вышла из-за того, чьей таможне стоять в устье Дуная и обирать проезжающих – а сколько там одного только хлеба проходит, мне вам, надеюсь, рассказывать не нужно.

Но не мог же я сидеть на месте, зная, что к людям, с которыми мне доводилось укрываться на ночь одной медвежьей шкурой, сейчас явится домой эскадра с не самыми доброжелательными намерениями и бомбическими пушками для их осуществления? Да нет, я и не стал сидеть, а взялся искать способ возвратиться в Камчатку, и как можно быстрее. Но всё ж, сами понимаете, морской порт – это не почтовая станция, да и на почтовых приходится иной раз подолгу ждать. А мне ещё, к тому же, нельзя было объявиться в Петропавловской гавани, просто сойдя с иностранного корабля, «вот он я, здравствуйте!» Дело это в конце концов решилось, но добираться мне пришлось не прямым путём, а через Сандвичевы[1] острова. Вот уж где действительно рай на земле! Жить бы там остался. И ведь деньги ж были…

С корабля, привезшего меня в Камчатку, я сошёл не в Петропавловской гавани, а раньше, даже ещё до Трёх Братьев – это так называются скалы на входе в губу. Возле них, пока меня не было, маяк поставили. Как сошёл? Ну а как? Подошли к берегу, когда стемнело. Шлюпка на бакштове, ночью подтянули её к борту, я спустился в неё, и она отвезла меня на берег. Капитану и боцману, который грёб, уплачено, чтобы они ни о чём не спрашивали, а остальная команда и не узнала. Там до гавани вёрст с двадцать – к утру дошёл. Через Калахтырку[2] ещё перебраться пришлось – это речка там такая. В город явился прежде корабля, который меня привёз. Что сказать? Его и не узнать стало. Народу жило – тысячи, не соврать, полторы. Казённые здания – под железными крышами все. Пока я в отлучке был, в Петропавловскую гавань из Охотска порт перевели.

Инженер-поручик К. И. Мровинский

Зашёл к полицмейстеру, его ещё ожидать пришлось. Подпоручик Губарев. Представился я ему. А он, полистав книгу, меня и спрашивает, строгим таким голосом, отчего, мол, я уже несколько месяцев не докладывался ему как ссыльный? Понимаете? Несколько месяцев! А мне и расхохотаться нельзя: еще, чего доброго, господин полицмейстер обидится. Ну так я и говорю ему, сколь возможно, спокойно, что в течение последних десяти лет не имел в этом практической надобности. Что тут с ним сделалось! Как, мол, в течение десяти лет!? Забегали все, книги понесли… Отыскать, отыскать! Я полюбовался этой суматохой с четверть часа, потом мне надоело, и говорю: «Вы, господин подпоручик, не извольте так волноваться: я прекратил докладываться ещё прежде того, как вы здесь объявились, так, стало быть, недосмотр это не ваш, а ваших предшественников». Господин Губарев просветлел сразу, и кричать прекратил, а вскоре записи касательно меня отыскались. Он мне тут и говорит, мол, вы, Григорий Казимирович, соблаговолили пошутить столь изрядно, что мы вас уже умершим полагали – а я ему: отчего же? Я в это время, находясь в совершеннейшем здравии, пребывал в охотничьих странствиях, и, между прочим, посетил землю, виденную промышленным Санниковым в Северном океане. А ныне, вот, возвратился обратно, послужить обороне города. Господин полицмейстер мне ещё так полувопросительно-полуназидательно: мол, государю и отечеству? Ну тут уж я не стерпел, отвечаю: отечество моё расположено на противоположной от нас стороне земного шара, и угнетаемо вашим государем, из-за чего я и обретаюсь сейчас в этих местах против своей воли, а поскольку вам таковые обстоятельства известны, прошу вас не приписывать мне мотивов, которых у меня не имеется! Господин Губарев мне на это ничего говорить не стал – ну а что ему было сказать, когда я сейчас, если что, развернусь и в сопки уйду, ищи меня? Караул кликнуть, велеть в кандалы заковать? Мог. Только у меня двустволка на плече висит – вдруг заряжена? – и то, как я при таком пассаже себя поведу, заранее неизвестно. В общем, закончилась наша беседа тем, что он направил меня в распоряжение поручика Мровинского, инженера, занимавшегося устройством береговых батарей. По фамилии и происхождению это поляк, по всему остальному – больше русский. Хороший человек, и знает своё дело отлично. Петропавловская гавань успехом обороны от союзников в значительной мере обязана ему. Он в этом бою был ранен пулей в ногу.

[1] В XIX в. так называли Гавайские острова.

[2] В XIX в. так называли реку Халактырку.

Глава 39. Как Г. К. Комержкощчельский в очередной раз попал на военную службу

– Я не исключаю того, что таким назначением господин Губарев имел в виду меня уязвить: я, как-никак, шляхтич, а тут мне пришлось взять в руки лопату… Экая беда! В Калифорнии мне столько копать довелось, что лопата стала привычна не хуже карт, ружья и сабли, и на золотодобыче моё предубеждение против ручного труда давно улетучилось. Так что среди землекопов в Петропавловской гавани я оказался одним из первых, и если это была шпилька со стороны господина полицмейстера, то она прошла мимо цели.

Оборона Петропавловской гавани

Губарев этот, надо сказать, очень большой герой. Вы слышали, вероятно, что при Петропавловском деле было взято английское знамя? Так вот, взял его своими руками не кто иной, как господин Губарев собственной персоной. Во время отступления англичан, когда они сели уже в лодки, пуля попала в знаменосца, и знамя упало за борт – я это сам видел сверху, с обрыва – а на следующий день волны выбросили его на берег. Господин полицмейстер как раз оказался там – полагаю, в поисках трофеев со вчерашнего боя – ну вот и взял его. А ещё стрелок он просто отменный, куда там охотникам-камчадалам и промышленным-сибирякам! В присутствии Завойки палил по англичанам, и после каждого выстрела восклицал: «Попал, попал, ваше превосходительство, убил! Господа, вы видели же, как он упал?» – хотя стрелял он из старого кремневого ружья, а дальность была велика даже для штуцера. Комично… Но комедия эта не из самых весёлых. Я бы, конечно, не говорил про Губарева так зло – подумаешь, важность какая, ну, пошёл на берег после боя пограбить убитых, ну, пожёг зря немного пороху! – если б не ещё один его подвиг. А именно, ему была назначена позиция на самой вершине сопки, закрывавшей гавань с моря, такая, что подняться на неё с той стороны под огнём совершенно невозможно. Так он оттуда увидел, что вражеский отряд обходит его по берегу, и вот-вот выйдет на батарею, как раз на этот случай поставленную. Прислугой у орудий на ней были писаря, им большой веры у господина полицмейстера не было, и он, полагая, что сейчас будет окружён, вместо того, чтобы оборонять порученную ему вершину, самовольно с неё спустился, после чего её, разумеется, заняли союзники. А батарея с писарями-то маху не дала, открыла такой огонь картечью, что к ней и близко подойти не смогли. Оставленную Губаревым вершину же после пришлось отбивать обратно, и если бы не редкая удача – партия матросов в восемнадцать человек пробралась по распадку незамеченной в самую середину захваченной врагом позиции и устроила там переполох; застрелили английского командующего – это стоило бы большой крови.

Отражение десанта в Петропавловской гавани, гибель английского командующего

Давайте, другую комедию расскажу лучше. Представьте: поднимаясь на эту сопку, мы слышим вдруг из кустов приближающиеся к нам крики, приготовляемся к бою, и вдруг видим, что бегут прямо на нас рядышком, плечом к плечу два английских морских солдата с ружьями в руках и громко ругаются по-английски, а на них сверху сидит наш матрос, схватив их обоих за шеи, и орёт во всё горло, мол, спасите-помогите! – при том, что, по всему видно, он их сейчас придушит. Англичане, конечно, слышат, что он кричит страшным голосом, но что именно кричит – не понимают, и потому не знают, что он боится, пожалуй, побольше, чем они. Ну и бегут, куда глаза глядят… Нам бы сделать что-нибудь, но с этой картины нас такой хохот пробрал, что куда там! А матросик, бедный, нас увидел – заорал, дескать, православные вы или нет? Мы тут пуще прежнего в смех, потому что православных среди нас как раз не было: я католик считаюсь, остальные – некрещённые камчадалы. Так бы и проехал он мимо нас, но повезло, у одного моего друга сын – я его с прежних ещё времён помню совсем маленького – по-русски не понимал, потому его со смеху не перекрутило, как нас всех, подскочил, одного англичанина штыком пырнул, затем другого. Матрос, как в себя пришёл, рассказал: его отряд выше нашего по склону поднялся, а он ружьё с обрыва вниз обронил, пошёл его поискать – а тут видит, два английских солдата идут, и вот-вот заметят его, безоружного. Ну так он притаился и напрыгнул на них внезапно сзади на обоих сразу. Англичане – с перепугу бежать, а он соображает: хоть одного сейчас отпустит – конец ему, ну и держит мёртвой хваткой. Они пробуют один в одну сторону, другой в другую – нет, шалишь, он в обоих накрепко вцепился, не вырваться, ну и бегут они оттого, стало быть, рядом. Так до нас и доехал на них. Завойко ему лично потом выговорил за потерю ружья, а за храбрость подарил оба английских. Так тот матрос – честный человек – отыскал затем своего спасителя и одно ружьё ему отдал. Завойко с этим камчадальским юношей тоже говорил, но тот не понимает и молчит, так что он одну фразу сказал, другую, а после отошёл от него.

Глава 40. Что Г. К. Комержкощчельский рассказывал о князе Максутове-втором

– Вообще, конечно, смешного в войне мало, а в этой – в особенности. И если уж даже случится какая-нибудь комедия, то она, скорее всего, будет ещё и трагической. Да вот та, что я вам сейчас рассказал: гибель двух солдат – не трагедия, что ли? Скажете, сами на нашу землю пришли – ну а что, разве по своей воле они это сделали? Как по мне, так, если об этом говорить, то трагедия ещё и в том, что людям нельзя у себя на родине спокойно жить, их берут и везут за тридевять земель для чего-то, им не нужного, чтобы их там заколол кто-нибудь, с кем они даже ни разу не поссорились. Ну, я не знаю, может статься, что, раз они англичане, так вам до их смерти дела нет… Если не так, и я вас обидел таким предположением, то прошу извинить. Не скажу того, что это я ненароком, но готов свои слова взять обратно, а сатисфакции вам дать, сами видите, не смогу, так что уж сделайте такую милость…

Послушайте-ка теперь, что я вам расскажу о князе Александре Петровиче Максутове-втором. Молодой человек, лейтенант с фрегата «Аврора», в середине лета прибывшего в Петропавловскую гавань, весьма учёный математик, механик и физик – по этим предметам он занимался с гардемаринами и юнкерами во время плавания. На «Авроре», между прочим, когда она пришла, скорбут свирепствовал – две трети из бывших на ней, включая командира, капитан-лейтенанта Изыльметьева и медика Вильчковского, слегли, тринадцать человек из команды померло в море, а ещё девятнадцать – уже по прибытии.

Лейтенант А. П. Максутов-второй

Так вот, князь Максутов-второй был назначен командовать пятипушечной батареей, которая получила имя «Смертельная» – оттого, что грунт в том месте, где она стояла, оказался сплошным камнем, выкопать для неё защищённую позицию не удалось, а туры, которыми закрыли её орудия от неприятельского огня, не спасают от ядер в тридцать два фунта. Против неё действовал французский фрегат, тридцать пушек с борта. Я ходил на эту батарею после боя – страшно посмотреть, во что она превратилась. Всё изрыто, повсюду кровь, клочья… Из людей там больше половины – кого убило, кого переранило. А ядро, знаете, не пуля, от него лёгких ран не случается. Были разговоры, что будто бы орудийная прислуга дрогнула, и оттого Максутов-второй сам стал у орудия. Как же, дрогнула! На батарее всего-то одна пушка осталась, остальные разбиты – вот тогда он пошёл к ней, раз команду подавать больше незачем; а наводчик он был отличный, говорили, что потопил выстрелом катер с десантом – сам я, правда, не видел, а его спросить недосуг было. Возле орудия его и ранило, оторвало левую руку и всего переломало: и спину, и ноги, а потом в комнате, отведённой под лазарет для него и для поручика Мровинского, он ещё простыл от сырости. Мы надеялись, что ему хоть легче станет – нет, не было к такой надежде оснований. Трёх недель не прошло – хоронили…

А знаете, что он просил нас почитать ему, пока ещё жив был? «Мёртвые души». Я вот тогда и прочёл их, да уж не для него…

Глава 41. Что Г. К. Комержкощчельский рассказывал о князе Максутове-третьем

– Почему я оговорил, что не видел своими глазами, действительно ли Максутов-второй пустил ко дну катер? В том, что он был героем и артиллеристом великолепным, я ни капли не сомневаюсь. Заметьте, я дал понять, что если бы он сказал это сам, я счёл бы его слова достаточным подтверждением. Но о потоплении им катера мне довелось услыхать от господина, которому я не верю ни на грош. Мичман Фесун, тоже с «Авроры». Почему не верю? А с чего бы? Ну откуда ему про катер известно? Его же на «Смертельной» тогда ещё не было. И это ведь он пустил, что пушкари с батареи испугались – а сам даже не присутствовал: его послали туда уже после. Прибыл – и тут же ушёл, потом объявил, что там и последнюю пушку подбило, а только при похоронах Максутова-второго со «Смертельной» как раз из неё и салютовали. Ладно, это, может, и вправду подбило, потом исправили… Про бегство Губарева с вершины сопки он в реляции сочинил, мол, тот пошёл на помощь, полагая, что батарея, защищавшая его от окружения, без него не обойдётся, а лезущих со стороны моря союзников, дескать, просто не заметил. О Максутове-третьем расписал… Это брат Максутова-второго, Дмитрий Петрович, тоже лейтенант был тогда. Как он, мол, бесстрашно командовал батареей на Кошке – это коса, отделяющая гавань от губы – солдаты его весело трубочки покуривали, а кантонисты-картузники – мальчишки лет по десяти-двенадцати – так вовсе кораблики пускали! Да я видел, как это всё было. Одному из тех кантонистов руку оторвало, а он ещё сквозь слёзы говорит: «Ничего, это за царя…» Сказал бы я… Ладно, вы и так знаете, как я к тогдашнему царю относился, и к нынешнему тоже.

Петропавловская гавань, батарея на Кошке перед началом боя. В отдалении - флаг над батареей на Сигнальном мысу

А уж командование Максутова-третьего! На его батарее всё было приготовлено для каления ядер – и печи, и клещи, и мокрые пыжи – но он палил холодными, а когда капитан первого ранга Арбузов, помощник Завойки, из личной ссоры им отстранённый, сделал на этот счёт замечание, ответил, мол, вы же видите, дальность такая, что я должен стрелять рикошетами, а от всплесков ядра охладеют. Вы понимаете ли, о чём речь? Представьте себе пудовое чугунное ядро, накалённое до свечения – сколько в нём жару? Попадая, скажем, в дерево, оно всё вокруг поджигает – только успевай заливать. Огонь залили, ядро остыло, что тронуть рукой можно? Ха! Только отвернитесь – снова всё просохнет и запылает, потому что остудили вы лишь самую поверхность ядра, может, на полдюйма, а внутри оно раскалено, как было, в несколько мгновений от этого внутреннего своего жара снова прогрелось и пошло жечь всё, что рядом горючего случилось! Второй раз зальёте, третий – на пятый, может, и достаточно будет. Вот как! А тут офицер у пушек говорит, что, мол, ядро, отскочив от воды и полетев дальше в неприятеля, из-за этого отскока остынет! Арбузов-то, будучи в то время отстранён, приказывать ему не мог… Это хорошо ещё, что Завойко, опомнившись, его потом снова командовать назначил. Ну хотя, как сказать – опомнившись? Вынужден был к тому. Да и ладно. Толковый человек этот Арбузов, если б не он, пожалуй, могли бы и не отразить нападения. А Максутов-третий… Что сказать? Жаль, что он не на «Авроре» служил – ему бы у брата физике поучиться вместе с гардемаринами. Глядишь, может, сумел бы поджечь союзнические корабли – этак у нас поменьше убитых и перекалеченных оказалось б.

Лейтенант Д. П. Максутов-третий

После боя его услали в Петербург, дабы предстал пред светлы очи государя императора и вручил бы ему то самое английское знамя, найденное на берегу Губаревым, ну и реляцию авторства Фесуна. Ныне Максутов-третий, я слышал, служит помощником правителя Американских колоний и управляющего Российской Американской компании. Думаю, в тамошнее начальственное общество этот господин вполне впишется, поскольку имеет к тому все задатки.

Глава 42. Что Г. К. Комержкощчельский рассказывал о прочих событиях Петропавловской обороны

– Не подумайте только, будто я хочу сказать, что это лишь у нас в реляциях всякие измышления пишут. Нет, разумеется. Вот, к примеру, вы слышали, наверное, что английский адмирал Прайс, командовавший соединённой эскадрой, не то перед сражением, не то во время него, не то после то ли застрелился из пистолета, то ли неосторожно заряжал, то ли столь же неосторожно вложил его себе за портупею, отчего произошёл выстрел. Мы впервые услыхали об этом от пленных, из которых ни один не мог сколько-нибудь ясно рассказать, что случилось. Известно только, что адмирал погиб, и вместе с другими убитыми был похоронен в перерыве сражения на противоположном от Петропавловской гавани берегу губы, причём тогда же союзники захватили там матросов с американского корабля, отправленных за дровами.

Как только не ругались у нас на этих матросов за то, что они обсказали нашим противникам расположение гавани и сообщили о возможности захватить её, напав не со стороны Кошки, а с другой, высадив десант, который зашёл бы с тыла. «Предательское поведение!..» «Чёрная неблагодарность!..» «Из сочувствия к своей расе…» – под расой в этих словах разумеется только лишь одинаковый язык, и, похоже, у нас искренне полагают его основанием к тому, чтобы американцы, освободившиеся из-под владычества англичан и потом столько против них воевавшие, имели к ним какое-то сочувствие – особенно после того, как видели английский пароход, который подходил к Петропавловской гавани для разведки под американским флагом, что их несказанно возмутило. Но всё же, какие у этих матросов были причины молчание хранить, когда они оказались в руках союзников? Да представьте себя на их месте! Попадись вы, скажем, мексиканцам, когда те воевали против Соединённых Штатов, и они бы начали вас расспрашивать о том, что вам известно, да не одного вас, а других людей тоже, и всех порознь? Вот с чего бы вы стали помалкивать или ложные сведения подавать, если вас запросто можно обвинить в шпионстве? А это – сами знаете, рея… Или вам было бы очень большое дело до того, кто победит, Мексика или Североамериканские Штаты? Настолько большое, что из симпатии к одной воюющей стороне вы дали бы другой себя повесить? Нет? Ну и тут то же. Так что упрекать здесь американских матросов не за что.

Отвлёкся я на них, а сказать вам хотел про адмирала Прайса – что очень уж темны обстоятельства его гибели. То, как у английского флагманского фрегата корму разворотило выстрелом с батареи на Сигнальном мысе, которой командовал лейтенант Гаврилов, все видели. И если адмирал погиб от этого попадания, а офицеры-англичане, чтобы не тревожить свои команды, скрыли от них его смерть, то, по-моему, это больше похоже на правду, чем всяческие истории про неосторожность с пистолетом и, тем более, про самоубийство. Оно-то выглядит вот просто ни с чем несообразным, а между тем, как я слышал, такова официальная английская точка зрения на это дело.

Батарею на Сигнальном тоже, как и «Смертельную», расстреляли в клочья, тем более, что били по ней анфиладным огнём[1]. Гаврилова ранило, но не очень тяжело – поправился. Получил потом производство в капитан-лейтенанты за то, как его батарея палила – там стояли две бомбические пушки, и урону союзникам она немало принесла. Сменил его после ранения мичман Попов, до того командовавший орудиями на Красном Яре – вот это, как по мне, самый счастливый из всех офицеров, защищавших Петропавловскую гавань: стрелял отлично, а главное, ни одного человека не потерял. Французы у его батареи десант высадили – ударил по ним картечью, после чего заклепал пушки и в полном порядке отступил. С одной стороны, конечно, везение, а с другой – вот ведь умница!

[1] То есть сбоку – в этом случае цели, стоящие линией, для ведущих обстрел видятся расположенными не рядом друг с другом, а одна позади другой, и потому снаряд, промахнувшийся мимо одной из них, всё равно попадает в следующую.

Глава 43. Что Г. К. Комержкощчельский рассказывал о произошедшем после Петропавловской обороны

– Касательно смерти английского адмирала – происшествие это, конечно, интересное, но не самое важное. О прочих, куда как более значимых событиях Петропавловского боя союзники столько врак присочинили, что человеку, незнакомому с действительным ходом сражения, пожалуй, всего этого и не расхлебать. Но так ведь и наши-то не меньше понагородили! Этак получилось вроде соревнования, кто кого переврёт. Фесун прямо в литераторы вышел, в «Морском сборнике»[1], оказывается, печатался! Почитать его – так можно подумать, ай, как молодецки неприятеля расколошматили! А про то, что Завойко после разгрома позиций на Сигнальном и на Красном Яре велел на батареях пушки заклепать и собирался уже корабли в гавани жечь, сведя с них команды на берег, вы в его статье не найдёте. Как же: Фесун Завойке – племянник. Знаете, кто не дал этого сделать? Арбузов – я о нём упоминал уже. Он прямо к солдатам и матросам обратился, сказал, мол, увидите во мне или в ком ещё из начальства труса либо изменника – заколите штыками! Ему в ответ зароптали – он: никакой, говорит, чин не может изменника от вас спасти; не только заколите, а после ещё и плюньте! Изыльметьев его поддержал, в нарушение приказа Завойки послал офицера расклепать орудия обратно. Нет-нет, это не так трудно, как кажется: зарядить и выстрелить, воспламенив заряд стопином с дульной части – заклёпку из запала выбьет, и можно будет палить снова.

Военный губернатор Камчатки В. С. Завойко

Петропавловское дело у нас считают большой и важной победой, гордятся ею… за неимением других. Превозносят её всячески: ах, как удало по союзникам вдарили! Бьём, бьём их так, что драпают, поджавши хвост! Завойко – герой: победил, уберёг, спас! На самом-то деле чуть было не вышло так, что потеряли бы гавань, и роль Завойки была вовсе не из самых геройских. Ну да это ладно. А вот другое кое-что… Поджавши хвост, значит? Это ещё кто хвост поджал. Знаете ли, какой приказ пришёл из Петербурга в Петропавловскую гавань в ответ на бравурные реляции Фесуна? Вот я вам сейчас скажу, а вы мне не поверите, подумаете, будто это я лгу из ненависти к царю Николаю. Да и пусть, думайте, что хотите, а только это правда.

После того, как отбили неприятеля, мы, ожидая повторного нападения, принялись укреплять гавань. Усилили её вдвое, а то и больше, против прежнего. Скажем, батарею на Сигнальном, которая нанесла такой большой ущерб союзной эскадре, привели снова в порядок ещё в перерыве боя, а теперь там не только хороший бруствер возвели, но и вблизи неё две другие батареи устроили. В прочих местах тоже изрядно постарались. Труда, конечно, много на это всё ушло – как говорится, не покладая рук… Передышками рыбу ловили и заготавливали. И вот тут…

Во второй половине февраля объявляется в Петропавловской гавани приехавший из Охотска на собаках некий есаул Мартынов. Это ж подумать только! Я тем путём сколько раз пробовал из Камчатки выехать – не получилось. А он – к концу зимы… Как сумел добраться? Обмороженный, конечно, весь. Ступню ему после этого вояжа пришлось отнять. А вообще-то и пропасть в пути запросто мог бы. Да какое там «запросто» – удивительно, что не пропал! Геройски, выходит, исполнял своё поручение, мда… Да отчего ж у нас такое проклятье-то, что наперекор всему и при огромных опасностях геройски исполняются поручения именно такого свойства, что лучше б было вовсе не исполнять!? Вот как тут головой о стенку не начать биться?..

[1] Ежемесячный журнал по военно-морской тематике, официальный орган военно-морского ведомства.

Глава 44. Что Г. К. Комержкощчельский думал о значении Петропавловской обороны

– Приказ, привезённый Мартыновым Завойке, состоял в том, чтобы покинуть Петропавловскую гавань всем русским кораблям, гарнизону и жителям, порт уничтожить, а город снести; тем же, кому надлежит оставаться в Камчатке, от гавани уйти и в случае нового появления союзников скрываться от них в сопках.

Вы понимаете??? После, именно после того, как мы нападение отбили, и получив реляцию… На что это, по-вашему, похоже? По мне – так более всего на то, как если бы в драке какой-нибудь хлюпик случайно здоровяка с ног свалил, перепугался бы этого и убежал: как же, рассердил ведь, а тот сейчас встанет, и тогда несдобровать… Вот он, вот тот трус, к которому должны бы относиться слова, что его нужно заколоть штыком и на убитого плюнуть – царь Николай!

Император Николай I

Вы, я вижу, побледнели? Ведь слушать такие речи – это же преступление! Не беспокойтесь, преступление – это слушать и не донести о них, а я вас вовсе не прошу хранить в тайне то, что сейчас сказал. Наоборот, буду весьма благодарен и признателен, если вы сообщите об этом как можно более широкому кругу, и прежде всего начальству – пусть уж и оно поразмыслит на сей счёт. Но только не отрывочно – что, мол, следовало его убить, и всё тут, а именно, что смертная казнь ему была бы справедливым воздаянием, и разъясните, за что. За то, например, что ради корыстных побуждений – своих и приближённых к нему царедворцев – бросил на смерть огромную массу народу. Да что там ради корысти? Иной раз вовсе ни за что, а просто от наплевательского отношения: экая беда – мужичья много! Так ведь и не только мужичьё – господа тоже…

Император Наполеон III

Та же Петропавловская гавань: есть утверждения, что покинута она была из-за гибели в Японии фрегата «Диана»: надеялись на силу его артиллерии, а он так и не пришёл. Доподлинно мне, правда, неизвестно; не исключаю, что, действительно, не было возможности орудия с него в Камчатку доставить, скажем, зафрахтовав американские корабли, хотя господина вице-адмирала Путятина вон, удалось привезти и без американцев, а «Диановские» пушки, я знаю, потом уже японцам передали. Да и не мог же ведь царь, отдавая свой приказ, знать заранее, что «Диана» потонет! Затем, быть может, по трезвому расчёту выходило, что, поскольку союзники свою соединённую эскадру усилили, наличными средствами мы гавани теперь от нападения не удержим – но так ведь касательно первого раза выходило то же самое; и это слова вашего, русского Суворова: мол, не считать, а бить! Ладно, тоже волне возможно. Только тогда объясните мне: я рассказал вам о гибели Максутова-второго – вот за что он погиб? За что нижних чинов убито столько, что хоронили всех в одной могиле? За что Матюшке руку оторвало, и мизинец на другой тоже отрезать пришлось? Какому Матюшке? Храмовскому. А, забыл сказать вам, это того картузника с Кошкинской батареи так зовут, я упоминал про него. Ему тогда десять лет было. Он ещё сказал «за царя». А царю-то, выходит, и не надо! Что же ему с его министрами и придворными надо? Пошлины с дунайских грузов, ещё прибыли с меховых промыслов, ну и другие всякие – вот что!.. Я рассказывал уже: у Российской Американской компании с Гудсонбайской в то самое время, когда была Петропавловская оборона – нате-ка, нейтралитет и торговля! А про Севастополь я вам даже говорить не буду: вы о тамошних жертвах лучше меня знаете…

Премьер-министр лорд Г. Дж. Т. Пальмерстон

Вот это вот всё разъясните, будьте добры. Не забудьте только, что моё отношение к Наполеону-племяннику и лорду Пальмерстону ни на чуточку не лучше, чем к Николаю: для меня все они на одно лицо, я их, небось, и по внешности не различил бы, так как нужды не вижу всматриваться. Этих двоих, кстати сказать, господин Маркс расчихвостил в своих сочинениях в пух и перья! И, разумеется, для вашей собственной безопасности я просил бы вас всячески подчёркивать, что это взгляды не ваши, а мои, польского повстанца, осуждённого к ссылке преступника, врага трона и участника Петропавловской обороны, Гржегоржа Казимержевича Комержкощчельского, вы же их передаёте лишь для того, чтобы поделиться мнением обо мне: вот ведь каков наглец!

Глава 45. Как Г. К. Комержкощчельский был награждён за участие в Петропавловской обороне

– Вы изволили обратить внимание, что у меня не имеется медали в память войны, в то время как за бой в Петропавловской гавани полагалось награждение таковой медалью на Георгиевской ленте. Совершенно справедливо заметили – но только кроме лиц, осуждённых и не получивших прощения, а также находящихся под судом и следствием. То есть я и другие камчатские ссыльные, бывшие в этом сражении, такой награды не заслужили. Ну а вы что, представляете себе меня с медалью, на которой стоят вензеля Николая и Александра? Нет уж, благодарю покорно, вот этакого мне совсем не нужно. Так что тут я на царя не в претензии, по крайней мере, в отношении себя. Да и касательно товарищей, чьи заслуги в Петропавловском деле не оценены: по-моему, звание политического ссыльного в Российской империи – куда более высокая и почётная награда из тех, что могут быть присуждены, чем всяческие кресты и медали.

Впрочем, кое-какое вознаграждение за участие в Петропавловской обороне я всё же получил – дозволение возвратиться из ссылки, правда с запрещением жить в Санкт-Петербурге, Москве, Варшаве, Вильно, Гродно и где-то ещё, я даже не упомню, где. Мне неизвестно, кто из моих боевых товарищей написал прошение об этом; нам, ссыльным, многие офицеры говорили тогда, что вот теперь самое время его подать: государь, мол, не откажет. Я, однако, этим советам следовать не стал. Вы знаете, что мне однажды уже довелось уехать из Камчатки – если б у меня снова возникло такое желание, то я и на второй раз обошёлся бы без всякого прошения. Но Калифорния больше не привлекала меня. Что мне было в ней делать? Золото у меня имелось, да и теперь, после нескольких лет, прошедших с его открытия там, для реального обогащения нужно было уже не копать, а обирать тех, кто копает. Сковородами торговать, например… Средств для таких занятий у меня хватило бы, но желания недоставало.

Сандвичевы острова? Да, я имел возможность уехать туда. В Петропавловской гавани, несмотря на то, что русскими и камчадалами она была покинута, дома – какие разобраны, а какие сожжены, и окна с дверьми от них попрятаны, оставалась ещё американская фактория. Между прочим, тамошние купцы, когда снова явились союзники, организовали встречу Мартынова с ними и обмен пленными. После того, как Завойко с эскадрой, гарнизоном и почти всеми петропавловскими жителями отбыл в Де Кастри, Мартынов остался в Камчатке наиболее старшим из офицеров, и, хотя он стал калекой, это ему надлежало заниматься переговорами о сём вопросе. Я потом у него в шутку спросил, сумели ли англичане правильно выговорить его чин, а он невозмутимо ответил, что для их удобства и простоты представился им капитаном. Видите ли, по-английски слово «есаул» звучит как «да, сова». Я полагал, что отсюда могла выйти какая-нибудь забавная история, однако Мартынов, зная английский язык, предупредил это. Ну не скотина ли? Сам-то, как мне известно, развлекался тем, что понарассказывал англичанам всяких чудес и небылиц про Сибирь, вдоволь посмеялся над ними… Так вот, эти американцы из фактории не отказали бы мне в помощи, коли я захотел бы уехать. Но…

Я, если помните, Губареву при знакомстве сказанул, что побывал на земле Санникова – сами понимаете, не по какому-либо умыслу, а так, красного словца ради. А тут ещё путешествие Мартынова с царским приказом меня за живое взяло: как это он смог в самую суровую зимнюю пору проехать там, где мне не удалось!? Так что, если говорить кратко, то последующие годы я предпочёл занять географическими исследованиями Камчатки, ну а также земель, к ней прилегающих с северной стороны, и составлением карт, в чём имевшиеся у меня компас и секстан оказали немалую помощь. Можете себе представить, какое неудовольствие изображал на лице господин Губарев – его тоже в Камчатке оставили – всякий раз, как я являлся к нему с требованием бумаги и чернил для этого дела. Но отказать ни разу не посмел, как и запретить мне мои экспедиции. Понимал, что, стоит ему мне в чём поперечить – сам не обрадуется.

А как же моя награда за геройство, неизвестно, по чьему прошению пожалованная – дозволение вернуться? Э-э-э… У-у-у… Так она ведь только спустя пять лет воспоследовала, вот как.

Глава 46. Каким путём Г. К. Комержкощчельский решил уехать из Петропавловской гавани

Получив разрешение покинуть Камчатку, Гржегорж не воспользовался обратным рейсом корабля, на котором оно было доставлено, а принялся обстоятельно готовиться к зимнему путешествию по маршруту, проделанному есаулом Мартыновым, также на собаках, но в обратном направлении и, в отличие от него, без каких-либо сопровождающих, совершенно в одиночку. Ему не раз и не два предрекали гибель в пути. Полицмейстеру Губареву он на это ответил:

– Вам-то что за беда? Одним беспокойством меньше. Да и к тому же вы меня уже довольно давно похоронить изволили.

Мартынов советовал, если уж Гржегорж непременно хочет повторить его путь, то хотя бы не пытаться сделать это одному, а кого-нибудь взять с собой в помощь. Тот, согласившись, что так будет легче и безопаснее, тем не менее, не принял предложения, сделанного есаулом.

– Такова моя воля, – был его ответ. – Я, хоть и не французский монарх, могу здесь позволить себе так высказаться. И если следствием её станет моя, и только лишь моя гибель, то это будет справедливо – уж точно справедливее того, когда исполнение воли одного человека приводит с смерти другого и потере ноги третьим.

Когда Мартынов вёз в Петропавловскую гавань приказ о её оставлении, в пути, полном трудов и опасностей, между Охотском и Гижигой умер его денщик – Гржегорж имел в виду это событие. Слова, сказанные им, были жестоки, но он не считал нужным хотя бы даже как-нибудь смягчить их. У него не имелось принципиальных возражений против войны вообще, но, во-первых, он полагал принесение наибольших жертв обязанностью тех, в чьих интересах война шла, а так как в середине XIX века правителей европейских государств с приближёнными к ним сановниками стало нельзя даже и представить себе в роли Петра, Фридриха или Наполеона и их сподвижников, лично ведших в бой войска, уже поэтому не мог сочувственно относиться ни к одной из сторон в миновавшем столкновении России с Турцией, Англией и Францией даже при том, что сам участвовал в сражении. Во-вторых, он считал, что, в любом случае, если уж воевать, то заниматься этим надо всерьёз, по-настоящему, а если нет, то следует этого вообще не делать, поскольку потери в подобной войне окажутся напрасными – и ему представлялось, что именно в таковые были превращены жертвы, павшие с обеих сторон в Петропавловской обороне, царским приказом покинуть гавань и без боя оставить её союзникам. Мартынова, ставшего калекой, Гржегорж находил одной из жертв российского самодержавия, но, однако же, вместе с тем и его покорным исполнителем, следовательно, сообщником, а потому нисколько не старался щадить чувств есаула. При этом было бы неверно сказать, что жалил он только собеседника: как прежде, в разговоре с поляком-инсургентом, так и теперь наиболее тяжёлые нравственные удары он наносил самому себе в укор за то, как в молодости ему не виделось ничего дурного в том, чтобы привлекать к участию в восстании и бросать в бой польское простонародье – людей, которым это восстание, шляхетское по своей сути, не принесло бы никакого блага.

Г. К. Комержкощчельский в пути с Камчатки

Друзьям и товарищам, также отговаривавшим его от зимнего одиночного путешествия, Гржегорж оставил копии начерченных им карт и сказал на прощание:

– Не волнуйтесь обо мне зря! По этим бумагам видно, где мне уже довелось пройти, и в предстоящей дороге нет по сравнению с прежними проделанными мной походами ничего выдающегося. Я лишь потому прошу вас сохранить результаты этих моих географических изысканий, что здесь, в Камчатке вам и всем другим от них будет больше пользы, чем там, куда я возвращаюсь.

Глава 47. Что Г. К. Комержкощчельский узнал по пути, с кем встретился и познакомился

С. С. Шашков

К весне Гржегорж находился уже в Охотске, который за время его отсутствия изменился столь же неузнаваемо, как и Петропавловская гавань, но в другую сторону: после перевода порта из этого города он настолько утратил былое значение, что союзники во время прошедшей войны даже не сочли надобным напасть на него. Охотский тракт запустел, и добраться по нему до Якутска теперь вряд ли было возможно.

Восточно-Сибирский генерал-губернатор Н. Н. Муравьёв-Амурский и архиепископ Иннокентий

Поэтому, едва открылась навигация, первым же кораблём Гржегорж направился в Николаевск, где встретил множество знакомых, живших прежде на Камчатке. Отсюда ему предстоял путь вверх по Амуру, тем самым маршрутом, на котором за три с половиной года до этого умерла от голода не то сотня, не то две, а может быть, и больше – точное число, которое не вызывало бы сомнений, неизвестно – солдат, возвращавшихся после окончания войны из низовьев реки в Забайкалье. Оставшимся тогда в живых, тем, кого удалось спасти отряду из полудюжины казаков под началом зауряд-хорунжего Романа Кириковича Богданова, грозил суд за съеденные ими казённые сапоги, ранцы и ремни; питались они и мясом умерших товарищей. А командовавший этими солдатами полковник Александр Никанорович Облеухов вместе с другими офицерами, когда купив, а когда и отобрав силой лошадей у местных жителей, бросил своих подчинённых и уехал, за что был… понижен в звании до подполковника. Прочие же виновники трагедии, занимавшие более высокие посты, и вовсе не пострадали. Гржегорж, услышав эту историю, рассказанную бесхитростно и простодушно корабельщиками, которые везли его по реке, не произнёс ни слова, но со злости погнул свою железную трость… Потом выпрямлял её при помощи молота, взятого из корабельного инвентаря.

М. А. Бестужев

По дороге, пролегавшей от Приморья через всю южную Сибирь, Гржегорж познакомился и «перекинулся парой слов» не только с Петрашевским, в газете которого «Амур» он опубликовал несколько заметок, подписанных чужими фамилиями. Там же, в Иркутске, ему неоднократно доводилось рассказывать публике о своих путешествиях – в основном по Камчатке, но иногда нить разговора сворачивала на другие темы, например, на САСШ, на принятые там законы и порядки; среди его слушателей несколько раз бывал Серафим Серафимович Шашков, ставший впоследствии известным в Сибири общественным деятелем. До этого, в Благовещенске, который ещё совсем недавно звался Усть-Зейской станицей, он виделся с архиепископом Иннокентием, от которого удостоился сперва гневного – тот помнил его по Новоархангельску – а затем, когда Гржегорж заговорил по-русски с преднамеренно сильным польским акцентом, изумлённого, и, наконец, смеющегося взгляда. Он беседовал с Михаилом Александровичем Бестужевым, человеком, придумавшим тюремную азбуку для перестукивания в камерах, и имел аудиенцию у контр-адмирала Петра Васильевича Казакевича, для которого – поскольку тот был членом Географического общества – скопировал свои камчатские карты. В Чите Гржегорж встречался с Дмитрием Иринарховичем Завалишиным, уже несколько лет назад получившим разрешение возвратиться из ссылки, но так и не сделавшим этого – точнее сказать, ему пришлось уехать, однако уже после описываемых здесь событий, когда Николай Николаевич Муравьёв-Амурский, Восточно-Сибирский генерал-губернатор, за публикацию статей, разоблачавших злоупотребления администрации, выслал его – небывалый случай – из Забайкалья в европейскую часть России.

Контр-адмирал П. В. Казакевич

Но наиболее важным знакомством, которое Гржегоржу удалось завязать по пути с Камчатки, стало знакомство с Михаилом Александровичем Бакуниным.

Д. И. Завалишин

Глава 48. Что Г. К. Комержкощчельский рассказывал о М. А. Бакунине

– Желаете, чтобы я рассказал вам о Михаиле Александровиче? Расскажу, почему бы нет. Сами, однако, понимаете: всего поведать я вам не могу, но кое-что – пожалуйста, извольте.

М. А. Бакунин

Он прекрасный человек, хотя в общении не прост, иной раз даже резок – ну да я тоже резок, и, как по мне, это не есть недостаток. Понимает в науках, и артиллерист знающий – не то что Максутов-третий. Взгляды наши с ним не одинаковы, но, пожалуй, можно сказать, что они довольно близки; мои, как мне представляется, для самодержавия опаснее. Чем? Нет уж, от того, чтобы расписывать различия в наших с Михаилом Александровичем воззрениях и позициях, я вас попрошу меня уволить. Тем более, что я, возможно, ошибаюсь, давая такую оценку. Это будущая история покажет, кто из нас с ним более прав. Не допускаю ли я, что мы можем оказаться равно неправы? Представьте, не допускаю: Романовым прямая дорога вслед за Стюартами и Бурбонами, я имею в виду, за Карлом и Людовиком[1], вопрос только, когда… Впрочем, эта тема вам, кажется, не очень интересна? Ничего страшного, прошу, сделайте одолжение, скажите, какой предмет вас занимает больше?

О чём мы с Михаилом Александровичем говорили? О многом… Например, о наших общих знакомых. Да, вообразите себе, он оказался близко знаком, например, с господином Иоахимом Лелевелем, с которым мне довелось сражаться, так сказать, плечом к плечу, ну и с некоторыми другими моими прежними соратниками тоже. С кем именно? Ох… Со многими, я уж всех и не припомню, о ком у нас заходила речь.

И. Лелевель

Затем, я рассказывал ему о своих странствиях, о том, как мне удалось бежать из ссылки в Америку. Нет, что вы, конечно не для того, чтобы подать ему какой-то совет, а просто в беседе, рассказывая о себе. Но, впрочем, вы, пожалуй, отчасти правы; ведь понятно, что рассказ об одном побеге вполне способен породить идею другого. Мой, например, был вдохновлён, как вы, наверное, догадываетесь, историей господина Бенёвского. Да, я, конечно, не учудил такого же, как он… А было бы неплохо; даже жалко, что у меня подобных условий не имелось. Ну что же… Знаете, что я вам скажу? Я вижу, у вас появились какие-то подозрения – так вот, мне будет чрезвычайно лестно, если они оправдаются[2].

Вы мне, разумеется, не поверите, если я начну убеждать вас, что мы не вели разговоров о делах. Да я ведь помню, как недоверчиво вы посмотрели, когда я такое сказал про Михаила Васильевича Петрашевского. Ну, вот тут я не стану отрицать: действительно, мы о них говорили. Михаил Александрович рекомендовал мне нескольких надёжных товарищей в России и дал их адреса. Нет-нет, они у меня нигде не записаны, он просил запомнить наизусть. Что вы, что вы, я, когда он назвал мне их, уже вовсе не был для него «первым встречным». Он навёл справки обо мне, и знал, что я действительно участвовал в восстании и был сослан в Камчатку. Это, конечно, не означало того, что я достоин его безграничного доверия, ну так он ведь, я полагаю, дал мне связи далеко не со всеми, с кем мог бы. Да и к тому же ни за кем из тех, кого он мне назвал, не было ничего такого, что могло бы вызвать к ним интерес со стороны Третьего отделения, кроме, разве, факта, что о них хорошо отзывался господин Бакунин, причём даже не всех их зная лично: многих – с чужих слов. Так что, если бы я и побежал тут же в полицию составлять список, большой беды для них от этого не было бы.

Вы хотели бы, раз это так, чтобы я перечислил вам имена? Ну отчего бы нет? Не всех, конечно, но кое-кого назвать могу. Моё особое внимание Михаил Александрович обратил на одного молодого человека из хорошей семьи, который тогда находился ещё за границей, завершая курс обучения наукам, но в самом скором времени должен был возвратиться оттуда – он дал мне адрес его матери в России. Были ли они лично знакомы? Полагаю, что нет: хотя бы потому, что Михаила Александровича полиция схватила в Саксонии уже больше десяти лет назад, а возраст господина, о котором я говорю, составлял всего двадцать с небольшим. Нельзя исключать, конечно, что они познакомились ещё до ареста Михаила Александровича, но вы сами видите: в то время этот человек был ещё совсем ребёнком. Поэтому я уверен, что они сносились через кого-то, но через кого именно, мне совершенно неизвестно. Его имя? Пожалуйста: Николай Владимирович Кретов.

Ну а больше я вам ни о ком не скажу: вы же помните, я с самого начала обещал назвать не всех, а только кое-кого. Чего же вы ждали от меня, если я вам даже никого из своих камчатских товарищей не указал по имени? Так что вот, будьте любезны, не стоит благодарности.

[1] Имеются в виду свергнутые и казнённые короли Карл I и Людовик XVI.

[2] Вскоре М. А. Бакунин совершил побег из Сибири через Японию и США в Лондон.

Глава 49. Как Г. К. Комержкощчельский появился в уездном городе N

Собеседник Гржегоржа с досады закусил губу, но тут же взял себя в руки и предложил ему продолжать рассказ. Тот, однако, надолго задумался, прежде чем приступить к дальнейшему повествованию.

– Да, можете представить себе моё изумление: речь шла о сыне Варвары Петровны. Я ничего не знал о ней, и – вы, надеюсь, понимаете меня – поехал по адресу, данному мне Михаилом Александровичем, больше для того, чтобы снова увидеть её… С вашего позволения я не стану описывать нашу встречу. Скажу, что у нас сохранились тёплые воспоминания, и отношения между нами были столь же добрыми, как и прежде, хоть мы и не виделись больше двадцати лет. Варвара Петровна за это время овдовела… А, я ведь уже говорил вам! Поразительно: она осталась так же стройна, как и в юности… Хотя вы, я полагаю, знаете её, ведь так? Разумеется, знаете: как-никак, одна из первых гранд-дам в городе… Она ожидала теперь возвращения из Европы сына, который учился там с самого раннего возраста – я потому и сказал, что вообще-то не исключаю абсолютно личного его знакомства с Михаилом Александровичем. Между прочим, как по-вашему, не дикость ли то, что у нас для получения действительно хорошего образования приходится отправлять детей за границу, и оказывается, что по возвращении назад они совершенно незнакомы с родителями, с которыми не виделись по многу лет? Впрочем, далеко не самая большая дикость из тех, что обычны в нашем обществе…

Инженер Г. И. Скворцов

Со мной здесь тогда приключилась ещё пара историй. Сам не могу понять, зачем я заглянул в одно здешнее игорное заведение… Дурная привычка, что тут ещё можно сказать? И вот… Да вам известно, вероятно, что там произошло? Ну, слушайте. Я не знаю, насколько часты тут этакие анекдоты, был ли это обычный случай, или единственный в своём роде. Полагаю, что, по крайней мере, с подобными персонами такие происшествия должны быть достаточно редки. Итак, за соседним от меня столом вдруг начинается ссора, два господина обвиняют друг друга в мошенничестве, швыряются один в другого картами и спрашивают у окружающей публики, кто мог бы стать секундантом, причём обращаются, среди прочих, прямо ко мне. Я соглашаюсь, и мы вместе с одним господином – его зовут Григорий Иванович Скворцов, он инженер – берёмся устроить это дело. Господа картёжники готовы на всё, кроме одного – помириться. Мы уж и так, и этак… Я, поверите ли, предлагал решить дело боксом. Так в Америке кулачный бой называют – там это принято между приличными джентльменами. Что вы думаете? Оба изумились, да что там оба – все, кто присутствовал. Я слышал краем уха – в толпе кто-то говорил, что это, мол, английская манера. Ну да, английская, в Соединённых Штатах тоже в ходу. То есть публика начинает уже судачить обо мне… А господа желают обязательно стреляться. Вы не находите ли, что глупо честно стреляться с таким человеком, которого только что сам же обвинил в бесчестности? Ну да ладно… Появляются пистолеты, мы отмеряем двадцать шагов, Григорий Иванович подаёт сигнал, господа одновременно стреляют – и вот, один из них убит наповал, а другой в суматохе куда-то скрылся, так что я его больше никогда не видел… Вот тут-то оказывается, что убитый – Авдей Петрович Лыняев, здешний судья, а я из-за этого немедленно становлюсь в городе довольно-таки известной фигурой. Как вам это нравится? Хорошенькое начало…

Судья А. П. Лыняев

А потом я, чтобы развеяться и успокоить нервы, сам сажусь сыграть, и что вы думаете? Некий господин – мы представились друг другу, да я запомнил только его имя и отчество, Захар Кузьмич – обчищает меня почти что полностью. Осталась какая-то мелочь, стыдно сказать… Как – я понять не могу! Вроде не жулил; я, по крайней мере, ничего такого не заметил… Вижу, что сейчас без денег останусь, сам пробую – а он мне тут же: вы, ваше сиятельство, изволили вот здесь ошибиться. То есть с ним, смотрю, никакой фокус вообще не пройдёт. Я, конечно, не подаю вида, что проигрался, говорю, мол, похоже, мне сегодня не очень везёт, так что, пожалуй, хватит. Он мне – был, дескать, сердечно рад составить компанию. Ну а кругом – шёпот: смотрите-смотрите, мол, граф-то какую сумму проиграл, не моргнув глазом… Не иначе, миллионщик! Граф – это обо мне: вы помните, я рассказывал, что выдумал себе титул.

Неизвестный дуэлист, противник А. П. Лыняева

Вот этаким образом я в городе объявился…

Захар Кузьмич

Глава 50. Где Г. К. Комержкощчельский остановился на жительство, и с кем встретился на прогулке

Гржегорж поселился в гостинице при почтовой станции. Смотритель собирался предоставить ему самую лучшую из имевшихся комнат, но он, ответив на это «Я не приказывал самую лучшую, я спрашивал приличную», сам выбрал себе помещение во втором этаже, дверь которого выходила на внутреннюю галерею, окружавшую зал, а окна – на конюшню. Таким образом, позиция, которую он занял, и позволяла незаметно наблюдать за приезжающими и отъезжающими, и имела путь к отступлению. Относительно обеда Гржегорж распорядился в том же духе – «Не надо самого лучшего, но чтоб было вкусно, и всё свежее» – чем вызвал у слуги, относившего вещи и подававшего кушанья, некоторые сомнения в своей финансовой состоятельности, которыми тот поделился со смотрителем. Сие достойное должностное лицо, с которого, возможно, несколькими годами позже Николай Алексеевич Некрасов писал героя своего «Генерала Топтыгина», отмахнулось, сказав «Много ты понимаешь? Граф, по всему видать, только-только из-за границы, а там с чего-то стало в обычае держать себя просто; и чем денег больше, тем проще, то-то» – остановившись по дороге в Иркутске и в Томске, Гржегорж обновил свой гардероб, причём некоторые заказанные им предметы одежды повторяли своим покроем образцы, модные в Сан-Франциско, но невиданные в России, а потому слова смотрителя о том, как он выглядит, действительно имели под собой основания.

Смотритель почтовой станции

Среди людей, имена и адреса которых, назвав их надёжными товарищами, Бакунин дал Гржегоржу, был ещё один, проживавший в том же городе, Пётр Алексеевич Головин. На вопрос, где его можно увидеть, смотритель станции, изменившись в лице, ответил, что его сиятельство изволит интересоваться, вероятно, господином полицмейстером, поскольку ему, смотрителю, более никто с таким именем неизвестен. Гржегорж поблагодарил и отправился на променад, предполагая в ходе оного увидеть человека, о котором шла речь, но отнюдь не собираясь ему представляться. Он почти случайно встретился с Варварой Петровной – центр города, та его часть, где в основном проводила время состоятельная публика, имел довольно небольшие размеры, поэтому, пройдя по площади, располагавшейся между зданиями присутствия, благородного собрания, церковью и рестораном, по главной улице, ведущей от неё к маленькому гостиному двору и трактиру возле него, или по прилегающему к этой улице парку, украшенному фонтаном, можно было почти наверняка встретиться с любой персоной, входившей в городской высший свет и не чуравшейся моциона.

Слуга на станции

Варвара Петровна, прогуливавшаяся по парку в обществе Елизаветы Архиповны Ростовцевой, жены отставного полковника, и её дочерей, взрослых уже девушек Алевтины Антоновны и Евлампии Антоновны, предложила Гржегоржу сопровождать их компанию. Она рассказала ему, что получила письмо от сына, в котором тот сообщал о времени своего предстоящего через несколько дней приезда, познакомила его с некоторыми жителями города, показала издали других, в том числе и полицмейстера – довольно молодого офицера, назначенного на эту должность года три назад. От неё же он узнал о долженствующем вскоре состояться уездном дворянском съезде.

Варвара Петровнв Кретова (в клетчатом) и Евлампия Антоновна Ростовцева (в голубом)

По пути Гржегорж заметил инженера Скворцова, сидевшего на скамейке и читавшего газету, раскланялся с ним, представил его дамам и осведомился о том, не напечатано ли в прессе каких-нибудь интересных новостей. Григорий Иванович отвечал на это, что, поскольку остался покамест не у дел, больше интересуется объявлениями, чем новостями, и ищет, нет ли у кого нужды в его технических знаниях. Варвара Петровна всплеснула руками: «Ах, да вы, похоже, тот самый человек, который надобен моему управляющему для затеянного им предприятия!» – и предложила Скворцову обратиться к нему, на что инженер ответил благодарным поклоном.

Глава 51. С кем Г. К. Комержкощчельский познакомился, и что узнал о полицмейстере

Бегло просмотрев газету Скворцова, Гржегорж решил назавтра заглянуть в её редакцию. Явившись туда, он предложил вниманию Фаддея Феликсовича Булочкина – так звали господина, совмещавшего должности владельца, редактора, журналиста, наборщика, а отчасти и разносчика газеты – несколько забавных историй, как в действительности произошедших с ним на Камчатке и в Америке, так и вымышленных, от которых тот пришёл в восторг, немедленно вручил ему небольшой гонорар и пригласил заходить почаще.

Ф. Ф. Булочкин пишет заметку о дуэли в игорном заведении

В один из дней Гржегорж, заглянув в трактир перекусить и выпить чаю, обменялся пожеланиями приятного аппетита, а затем и разговорился с женщиной, обедавшей за тем же столом, за который подсел он, и завязавшаяся беседа оказалась весьма занимательной для обеих участвовавших в ней сторон. Аглая Дормидонтовна Крутилина – это имя носила новая знакомая Гржегоржа – занималась торговлей кружевами, поэтому была вхожа во все приличные дома города, правда, через кухню, и знала обо всех городских новостях гораздо лучше, чем кто-либо ещё. Её вовсе не смутил графский титул, который, представляясь ей, как и всем, с кем ему довелось познакомиться в России, назвал её собеседник – она была привычна запросто беседовать с представителями самых высших общественных кругов, держась при этом независимо и со всем достоинством – и весьма заинтересовали рассказы о дальних странах, которыми Гржегорж постарался развлечь её. В свою очередь, польщённая тем, что граф обращается к ней на «вы» и по имени-отчеству, она поведала ему множество городских тайн и сплетен, и в том числе сообщила, что Егор Ильич Чагин, занимавший пост полицмейстера до Головина, вылитый Держиморда, только в эполетах, умер три года назад, освободив вакансию, при чрезвычайно необычных обстоятельствах; причём большие подозрения имелись в отношении его преемника, но они так и остались недоказанными. «Мы с вами в другой раз повстречаемся – вы расскажете мне ещё что-нибудь про эту Калифорнию?» – спросила Крутилина при прощании.

А. Д. Крутилина слушает рассказ Г. К. Комержкощчельского о Камчатке и Калифорнии

Ранним утром того дня, когда должен был приехать сын Варвары Петровны, Гржегорж, разбуженный стуком копыт, донёсшимся через открытое окно, имел случай обнаружить ещё одну странность, связанную с личностью городского полицмейстера. А именно, он, приоткрыв дверь и сам оставшись незамеченным благодаря расположению своей комнаты, увидел этого господина входящим в зал станции, одетым, хотя погода была тёплая и солнечная, в лёгкое, но широкое, скрывавшее фигуру, партикулярное пальто и низко надвинутую на лицо цивильную шляпу с довольно большими для российской моды полями. Гржегорж, несмотря на это, узнал его. Бричка, на которой Головин, очевидно, приехал, стояла снаружи у дверей, и у неё был поднят верх. Кучер, только что остановивший лошадей, уже клевал носом, больше же полицмейстера не сопровождал никто.

Полицмейстер П. А. Головин

Заспанный станционный слуга, вышедший, зевая и потягиваясь, навстречу посетителю, увидев, кто перед ним стоит, встряхнулся и почтительно склонился:

– Здравия желаю-с!

Полицмейстер, быстро кинув взгляд в зал и убедившись, что он пуст, не заметив Гржегоржа, который прикрыл свою дверь, оставив узенькую щёлочку, негромко сказал:

– Ну-ка тихо! – слуга вытянулся в струнку и зажал себе рот ладонью, – Принесёшь кофе и всё для письма. Кто появится – приглашай за столики поодаль от меня. Приедет господин, подсядет ко мне – подашь нам завтрак и кофе. И не болтай, смотри мне!

Слуга, не отнимая ладони ото рта, поклонился и бесшумно исчез, а Головин сел спиной к залу за столик в углу у дверей – вошедший с улицы человек, чтобы увидеть его, должен был обернуться, но Гржегоржу с его наблюдательного пункта полицмейстер оказался виден прекрасно. После того, как было принесено то, что он требовал, Головин достал маленькое зеркальце, прислонил его к чернильнице – теперь зал находился под его наблюдением – и загородил чашкой с кофе, которую мог в любой момент отодвинуть. Написав на листе бумаги три или четыре строчки, он принялся ждать – письменные принадлежности были нужны ему, очевидно, лишь для вида, поскольку человека, занятого письмом, едва ли кто станет беспокоить.

Глава 52. О таинственной встрече, очевидцем которой стал Г. К. Комержкощчельский

Ожидание затянулось более, чем на полчаса. Гржегорж, стараясь не скрипнуть и не брякнуть, подставил к двери стул и, сидя на нём, чуть не начал уже засыпать, когда с улицы раздался шум подъехавшего экипажа. В зал вошёл высокий бородач в дорожном костюме, слуга нёс за ним чемоданы.

– Далеко не уноси, поставь тут где-нибудь, – распорядился новоприбывший, осматриваясь и, видимо, выбирая, где ему расположиться.

– Пожалуйте-с сюда, – слуга поставил его вещи у столика наискосок от дверей.

– У тебя тут кофе пахнет – принеси-ка чашечку! – сев на предложенное место, распорядился приехавший господин. Слуга с поклоном ушёл, и тогда Головин, с шумом отодвинув свой стул, встал и повернулся лицом к залу. Приезжий вскочил. Они несколько секунд стояли напротив, потом шагнули навстречу друг к другу и обнялись.

– Колька! – воскликнул полицмейстер.

– Петька! – отвечал приезжий.

– Сколько лет!?

– Скоро будет четыре, как ты в Россию уехал!

– Вымахал-то! И бороду отпустил! На вид старше меня стал!

– Так отпусти и ты! Ну, рассказывай! Как ты? Что тут?

– У нас время есть?

– Да, я нарочно приехал заранее, а верный час сообщил лишь тебе. Я ожидал, что смогу с тобой увидеться, но того, что ты явишься прямо сюда, не предполагал. Если меня будут встречать… – бородач достал брегет, – Ууу, нескоро! Успеем и наболтаться, и о делах поговорить.

– Значит, и позавтракать! Садись-ка ко мне, сейчас подадут! – Головин увлёк его за свой столик. Появился слуга с кофе на подносе, сделал два шага к месту, куда усадил прибывшего господина, заметил, что его там нет, остановился, растерянно огляделся, увидел, что тот теперь сидит рядом с полицмейстером, приблизился, со словами «Сию минуту-с!» поставил дымящуюся чашку на стол, ушёл и тотчас снова появился с паштетом, телятиной и сыром. После того, как он закончил сервировать завтрак, Головин приказал ему запереть двери – в столь ранний час зал всё ещё пустовал – и удалиться, что тут же было исполнено.

Теперь Гржегорж, как не напрягал слух, не мог разобрать ни слова в диалоге полицмейстера с приезжим: они сидели к нему спиной и беседовали совсем тихо. Но он, не то чувствуя, не то угадывая, что предмет, о котором эти двое говорили, представляет для него большой интерес, не покидал своего поста. По их жестам можно было сказать немного, однако из того, что временами они то пожимали плечами, разводя руки, то ободряюще похлопывали друг друга по плечу и по спине, Гржегорж сделал предположение, что люди, за которыми он следил, обсуждают некие затруднительные вопросы, кои считают всё же разрешимыми.

Беседа их продолжалась почти час, и вот, наконец, они встали, попрощались, обнявшись, затем полицмейстер позвал слугу и, велев ему открыть снова двери станционного зала, вышел на улицу, сел в свою бричку и уехал. Его новоприбывший товарищ спросил газеты – слуга принёс ему несколько номеров – и занялся изучением недавних городских новостей. Гржегорж, поняв, что ничего интересного ему больше увидеть не придётся, прикрыл дверь и лёг досыпать.

Глава 53. С кем В. П. Кретова познакомила Г. К. Комержкощчельского

Когда он снова проснулся, солнце стояло уже высоко.

Гржегорж оделся и спустился в зал, намереваясь позавтракать, но, прежде, чем ему подвернулся слуга, он через раскрытые двери услышал с улицы звонкий и радостный голос Варвары Петровны. Гржегорж тут же вышел; возле станции стоял ландо с открытой дверцей, кучер сидел уже на козлах, готовый тронуться. Варвара Петровна, весело беседовавшая с бритым налысо господином средних лет, который держал шляпу в одной руке, а другую подавал ей, помогая сесть в экипаж, увидела Гржегоржа и, приветливо улыбнувшись, помахала ему:

– Григорий Казимирович! Поедемте с нами! Я вас познакомлю!

Он, не заставляя себя просить дважды, приблизился и учтиво поздоровался, неизвестный ему господин раскланялся с ним, а Варвара Петровна, протянув ему руку, сказала:

– Садитесь, садитесь скорее! Господа, познакомитесь по дороге, поедем!

Гржегорж помог ей подняться на подножку, слегка поклонившись человеку, который собирался сделать это до его появления; тот ответил тем же и обошёл ландо, чтобы сесть в него с другой стороны.

Тут только Гржегорж вспомнил, что именно сегодня должен приехать сын Варвары Петровны. Но… Господин, сопровождавший её, никак не подходил на эту роль, хотя бы из-за своего возраста. В лёгком недоумении Гржегорж поднялся в экипаж и расположился на переднем сиденье. Человек, вызвавший это недоумение, устроился сбоку от него, Варвара Петровна сидела напротив, а рядом с ней, наискосок от себя, Гржегорж с изумлением увидел того самого бородача, который приехал рано утром, и которого полицмейстер при встрече назвал Колькой. В его голове мелькнула догадка, тут же подтверждённая Варварой Петровной:

– Познакомьтесь, господа! Николай Владимирович Кретов, мой сын, только что вернулся из Европы. А это Григорий Казимирович Комежкостельский, мой давний знакомый… Ещё по Таврике, до вашего рождения, Николя.

– Граф Аризона, – почтительно добавил сосед Гржегоржа, чуть повернувшись к нему и поклонившись.

– Граф? – удивилась Варвара Петровна, – Григорий Казимирович, вы мне этого не говорили! – Гржегорж замялся, но она, не заметив этого, представила сидевшего рядом с ним:

– Серафим Спиридонович Хлебенский, управляющий в нашем имении.

Господа, приподняв шляпы, обменялись поклонами, и экипаж тронулся. Пока он неторопливо катился по улицам, между пассажирами шла столь же неспешная беседа.

– Ваше сиятельство, – обратился к Гржегоржу Хлебенский, – это ведь вы изволили рекомендовать Варваре Петровне Григория Ивановича Скворцова?

– Нет-нет, не рекомендовал, только представил, – сдержанно отвечал Гржегорж.

– Ну тогда позвольте вам доложить, что господин Скворцов заслуживает всяческих рекомендаций! Прекрасный инженер!

– Серафим Спиридонович недавно решил провести у нас телеграф, – пояснила Варвара Петровна, – а теперь взялся сооружать ещё и железную дорогу, и там у него появились некоторые затруднения…

Глава 54. Что С. С. Хлебенский рассказал Г. К. Комержкощчельскому о своём предприятии

– Весьма рад, если Григорий Иванович сумел оказать вам услугу, – отвечал Гржегорж Хлебенскому, – но должен сказать, что я мало его знаю…

– Да нет, ещё не оказал, – возразил тот. – Однако, видите ли, у меня действительно есть кое-какие трудности с чугункой. Местность такова, что либо её надо будет вести в обход – это чрезмерно дорого – либо копать выемку, а иначе никакой паровик не возьмёт подъёма. Однако ж, грунт – скалы, камни… Рыть можно до второго пришествия. Мне известно, в таких случаях применяют мины и взрывы. Но в этом же нужно разбираться, и я пытался найти специалиста. Представьте, нашёл. Герой, с орденами, служил в сапёрах под началом генерала Шильдера, возле Силистрии турецкую крепость взрывал… Как её?.. Араб-Табию, так она называется. Вот только, когда я его спросил, сколько следует класть пороха в заряд, сперва недоумённо на меня посмотрел, а потом говорит: «Как это, сколько? Сколько приказано!» – Гржегорж с Кретовым в один голос фыркнули, а Хлебенский продолжил:

– Спрашиваю, а если б не было приказано, сколько б вы приказали, скажем, вот под эту скалу? Снова смотрит на меня, как будто я глупость какую изрёк, и отвечает: «Да коли не приказано, то чего ж его зря жечь, порох-то? Мужичков с кирками и заступами вполне хватит, а нет – так надобно их высечь», – Гржегорж заметил, что при этих словах Варвара Петровна поморщилась, а её сын скрипнул зубами, – Ну, думаю… Уж и с другой стороны пробовал: столько-то и столько-то пудов будет достаточно, чтобы вот тут путь проложить? Да, говорит, если будет на то божья воля. Что вы думаете? Купил, привезли, заложили, подорвали – и хоть бы царапина! Я спрашиваю, какого ж… Прошу прощения, Варвара Петровна, чуть не сказал… А ему-то что с того, что деньги уплачены? Значит, мол, божьей воли не было. Тьфу!.. То ли дело Григорий Иванович. Во-первых, сразу объяснил, что заряд был сделан неправильно. Его следовало разместить в выдолбленном для того углублении, которое ещё и заделать после закладки, ну, в крайнем случае, ежели углубления никак не пробить, то хотя бы завалить сверху камнями и засыпать, иначе… Как там?.. Вся сила газов уйдёт в одно лишь сотрясение окружающего воздуха, поскольку он меньше сопротивляется ей, чем камень – вот как он сказал.

– Так и есть, – кивнул Кретов, – Этот, похоже, своё дело знает.

С. С. Хлебенский

– Совершенно справедливо изволили заметить, Николай Владимирович! – Хлебенский приподнял над головой свою шляпу, – Знает, ещё как знает! Затем, говорит, порох не годится, его придётся целыми телегами возить, а надо использовать вещества новоизобретённые – пироксилин или, ещё лучше, соли тринитро… Как же он называл-то его? – управляющий зажмурился, – Три… Нитро… Соли тринитрофенола, вот как! Это гораздо дороже, и выписать их довольно затруднительно, но так стоит сделать: они зато куда сильнее пороха, и в отношении затрат этак получится даже выгоднее, а уж с учётом подвоза к местам работ – эге-гей! – по выражению лица Хлебенского было видно, как в зависимости от предмета разговора прямо на глазах меняется его настроение, и рассуждения о денежном выигрыше способствовали его переходу от тяжёлого уныния к игривой весёлости.

Гржегорж отметил про себя то, как Кретов заинтересовался концовкой рассказа управляющего.

Глава 55. Что Г. К. Комержкощчельский узнал в гостях у В. П. Кретовой

Ландо подкатил к дому Кретовых, здесь Хлебенский откланялся, а Варвара Петровна пригласила Гржегоржа отобедать, на что он с благодарностью согласился, тем более, что позавтракать ему так и не пришлось. Выбрав минуту, когда около них никого не было, он шепнул ей:

– Варвара Петровна, такие вещи не говорят о людях за глаза и бездоказательно, но… Я беспокоюсь о вашем благополучии. Не знаю, насколько достоверны мои сведения, однако ж я слышал о господине Хлебенском, что он большой прохвост.

Гржегорж действительно, хотя и не был прежде знаком с управляющим, имел о нём некоторые известия, сообщённые ему Аглаей Дормидонтовной Крутилиной, само собой, без какого-либо подтверждения оных.

– Ваши сведения, Григорий Казимирович, абсолютно достоверны, – рассмеялась в ответ ему Варвара Петровна, – Серафим Спиридонович крадёт, мне это известно, я, правда, не знаю, сколько, но, во всяком случае, немало. Да и пусть крадёт: он настолько умело управляет имением, что при всём его воровстве мои доходы стали больше, чем были до того, как он поступил ко мне, и продолжают расти. Для меня важно также то, что и крестьяне им довольны – он относится к ним по-человечески. Не думайте только, что я сужу об этом лишь по их словам. Я долго жила в гарнизонах, и знаю, что нельзя доверять солдату, который хвалит своих офицеров: иногда это бывает правдой, но по большей части так говорят, опасаясь последующей расправы. То же и тут. Однако у меня есть свидетельства иного рода: я, хоть и не занимаюсь имением, всё же наблюдаю за ним и вижу, что хозяйство моих крепостных потихоньку улучшается. Серафим Спиридонович, конечно, очень любит деньги, но он весьма благоразумный человек, не обирает чрезмерно ни их, ни меня – понимает, что это ослабит и его положение. А выгоду он имеет, по большей части, от коммерческих операций, причём, как я вижу, старается не связываться с торговлей хлебом, сеном и прочим подобным. Я так понимаю, это для того, чтобы иметь возможность распустить крестьян с работ в земледельческую страду, да и в преддверии освобождения, о котором в последнее время так много говорят – имея виды на продолжение своих дел после него.

– Другими словами, этакий ваш личный Александр Меншиков, – улыбнулся Гржегорж. – Да, я ещё должен сказать вот что: мой графский титул вымышлен. Видите ли, вам я врать не могу и не желаю…

– Ох, Григорий Казимирович! А вы остались таким же авантюристом, как были! Знаете, это, конечно, очень романтично и даже мило, но вам ведь по себе известно, насколько опасно – стоит ли оно того?

Ответом Гржегоржа была лишь немного печальная улыбка. Он, может быть, и рад был бы, как это говорят, «остепениться», но… В те моменты жизни, когда у него открывалась такая возможность, не находил допустимым воспользоваться ею.

А предмет «авантюризма» – Варвара Петровна, испытавшая в молодости столь сильное потрясение, теперь подразумевала под этим понятием весьма широкий круг общественных и личностных проявлений – получил довольно неожиданное развитие в беседе за обедом. Говорили о природе, Кретов описывал ландшафты европейских стран, речь зашла об Альпах и Монблане, затем Гржегорж по просьбе радушной хозяйки рассказал о вулканах Камчатки, мимоходом сообщив её сыну, что отбывал там политическую ссылку, а после этого Варвара Петровна без всякой задней мысли вдруг спросила:

– Николя, надеюсь, вы там, в Европах, хорошо учились, а не только родительские деньги тратили?

– Непременно хорошо, а лучший учитель мой был Михал Саныч Бакунин, человечище ума великого, – отвечал тот.

– О боже…

«Учитель… очевидно, что заочный», – промелькнула мысль у Гржегоржа. Взглянув на Кретова, он заметил его ответный испытующий взгляд.

Глава 56. Как Г. К. Комержкощчельский познакомился с городничим и с его секретарём

– Я давеча про Фремонта рассказывал – помните? И пообещал тогда вам забавную историю о том, что я учинил тут в благородном собрании. Ну, слушайте!

Прежде всего надобно сказать вам, что представлял собой здешний городничий, Александр Афанасьевич Зубов. Я, как приехал сюда, сразу же явился к нему в присутствие – представиться. Ну вот и вообразите себе господина, сумма достоинств которого, пожалуй, позволила бы ему стать человеком весьма добродетельным, даже на таком месте, какое он занимал, но, к сожалению, все эти достоинства ушли в один только рост. А роста он был немалого, да… Не соврать, головы на две меня выше. Не верите? Ну, может, на полторы. Взяточник? Да, взяточник, к тому же крепостник и казнокрад. Ладно, согласен: насчёт его казнокрадства вполне достоверных сведений у меня не имеется. Но вот, скажем, то, что разносчики к нему заходили, лишь узнав сперва, что его дома нет… Почему? Да потому что выберет себе товару – и не заплатит. Ну да, выходит, что попросту отнимет. Вот Татьяна Львовна – она не такова. Это жена его. Я-то её мало знаю, но о ней, я слышал, говорят, что добра.

Городничий А. А. Зубов

Стало быть, подхожу к нему – он шёл куда-то мимо, от своего кабинета в сторону лестницы на первый этаж – и заявляю, что вот, мол, я, Гржегорж Казимиржевич Комержкощчельский, граф Аризона, прибыл в подведомственный вам город из ссылки согласно дозволения, и так далее. Стоит, молчит, на лице – вся гамма отрицательных эмоций от «принёс же чёрт неблагонадёжного!» до «ах, как не хочется сейчас заниматься своими обязанностями!». Ну да, я так и сказал – «вам», а на «вашему высокоблагородию». А мог бы сказать «тебе». Я же, как-никак, граф! Да, самозваный… Но это вы знаете, а он-то – нет! Бумаги? Ох, не смешите… Ну кто же в уездном городе станет спрашивать бумаги у графа?

В общем, господин Зубов, помявшись немного, попросил меня обратиться к секретарю, и вообще поступать так всякий раз, когда у меня появится в этом нужда – в том смысле, что не к нему лично. Э, нет, говорю, касательно всякого другого раза – это одно дело, а сейчас у меня никакой нужды отнюдь нет, наоборот, это вам надобно знать, кто во вверенный вам город прибыл с намерением иметь здесь место своего проживания. Ну так вот вас на этот счёт я уже известил, после чего считаю, что сделал куда больше, чем был должен, и теперь желаю откланяться – касаюсь пальцами шляпы, разворачиваюсь и ухожу.

Секретарь А. С. Сладков

С секретарём, господином Сладковым, я, впрочем, тоже познакомился, но позже, и частным образом. Вы его знаете? По-моему, вполне приличный молодой человек. Надеюсь, таким и останется, но, думаю, окружение может его испортить. Он рассказал мне, какие вопросы будут решаться на предстоящем дворянском съезде… Хотя вообще-то я и так это знал уже. Важнее то, что он разъяснил все эти глупости, кто на что имеет право, кто нет… Ну ведь действительно, после Калифорнии это выглядит такими глупостями! Вам самому не кажется? Нет? Ну, например, вот что. Ладно, я понимаю: не всем дворянам разрешается присутствовать на съезде, хоть он и именуется дворянским. Однако ж есть такие господа, кому присутствовать нельзя, а избирать их можно, как вам это? По мне – чушь какая-то. Затем, надо быть непременно в мундире; для тех, кто не служит и не служил, и не имеет ни военного, ни гражданского чина, учреждён особый мундир… Зачем? А как быть тем, кто и такового не имеет? Ну хоть Николаю Владимировичу, например? Он, правда, и не собирался участвовать в этой ерунде, Кретовых на благородных съездах давно уже представляет господин Хлебенский. А я вот решил сходить. Права голосовать, как мне объяснил Алексей Степанович, у меня не было, оттого, что я не имел недвижимости в уезде, ну а присутствовать мог. Какой Алексей Степанович? Да Сладков же. Так что надел я свой лейтенантский мундир армии Соединённых Штатов и отправился…

Глава 57. О чём Г. К. Комержкощчельский беседовал с секретарём, и что о нём подумал

На самом деле содержание беседы Гржегоржа со Сладковым вовсе не ограничивалось разъяснением формальностей, связанных с предстоящим дворянским съездом, а его мнение о секретаре не исчерпывалось словами «вполне приличный молодой человек».

Городничий намеревался воспользоваться тем, что помещики всего уезда сойдутся в одном месте, и поднять ряд вопросов, далеко выходящих за пределы того круга, который обычно обсуждался в благородном собрании. Гибель судьи вынуждала озаботиться тем, чтобы эта должность была вновь замещена. Затем, Зубов, негласно получивший от Хлебенского какой-то конверт, как честный человек считал себя обязанным произнести речь, в которой призвать уездное дворянство по мере возможности споспешествовать прогрессу, а именно телеграфной связи и железнодорожному транспорту, и объявить о своём покровительстве оным предприятиям – по соображению многоопытного управляющего, не раз уже подтверждённому практикой, подобное заявление со стороны начальства было способно принести немалую денежную прибыль и вполне стоило сделанного им скромного подарка. Хватало и прочих предметов обсуждения – например, образование, в том числе женское: некоторые чиновники городской администрации были не прочь прослыть за людей передовых и прогрессивных, имеющих желание и даже внутреннюю потребность подвизаться на этой ниве. Ну а самым насущным вопросом из тех, что должны были подвергнуться рассмотрению, являлось освобождение крестьян от крепостной зависимости, ожидаемое благородными господами с чувствами, различия между которыми напоминали различия между красками на палитре художника.

Сладков поведал Гржегоржу о том, что этой теме предстояло стать главным предметом споров на готовящемся съезде. Тот осторожно спросил, что за споры могут случиться, если освобождение будет объявлено императорским манифестом, обязательным к исполнению, и секретарь в ответ рассказал о несогласиях вокруг выкупа, земли, временнообязанного состояния и всего прочего, что окружало и сопровождало вопрос о крестьянской свободе, а заодно описал характеры наиболее видных помещиков уезда. От него Гржегорж услыхал про группу крепостников, сторонников справедливости, понимавших оную так, что с крестьян при освобождении надлежит взыскивать полную их стоимость в пользу прежних владельцев, а тех, кто не сможет такового выкупа внести, следует объявить должниками и обязать отрабатывать проценты по долгу на земле, которая, разумеется, вся должна остаться барской. Другая часть дворян, которую поддерживали купцы, полагала необходимым освобождение крестьян без всякого выкупа, но, однако ж, также без земли – к этой партии относился Хлебенский, правда, его голос в ней не был очень громок. Данное обстоятельство объяснялось тем, что он служил управляющим у Кретовой, которая считала лишение хлебопашцев земли какой-то невероятной и недопустимой несуразицей – подобных взглядов придерживались ещё несколько помещиков, в основном из тех, что имели хорошее образование, а таковое в уезде было редкостью.

Газета, управляемая Булочкиным – Гржегорж и Сладков беседовали с кипой номеров на столе, извлечённых по этому случаю секретарём из архива – сохраняла нейтралитет в том смысле, что равно освещала позиции всех партий, но в описании ею взглядов первых двух просто-таки сверкала ирония. Убеждения крепостников провозглашались высоконравственными и праведными столь настойчиво, что у читателя, если только он не разделял их, волей-неволей появлялись большие сомнения в их высокой нравственности и праведности. А об освобождении крестьян без выкупа и без земли говорилось, что такая мера позволит состоятельным господам нанимать работников за сущие гроши и, между прочим, быстрее задавить конкуренцией тех, кто наличными деньгами не располагает, что, конечно, окажется очень правильно с точки зрения экономического развития уезда.

Наблюдая за интонациями собеседника и памятуя о том, с какой готовностью он взялся оказывать помощь незнакомому человеку, только что вернувшемуся из ссылки, Гржегорж подумал: «Эх, Алексей Степанович, скучно тебе на твоей службе… И, служи ты не сейчас, а тридцать пять лет назад – быть бы тебе, пожалуй, декабристом…»

Глава 58. Как Г. К. Комержкощчельский появился в благородном собрании, и о чём там заявил

– Для начала должен вам сказать, что мой мундир произвёл на собравшихся впечатление, весьма меня позабавившее. Иду по залу, а за спиной – шу-шу-шу, его сиятельство, шу-шу-шу, мундир-мундир, шу-шу-шу, эполеты-эполеты, шу-шу-шу, какая служба?, шу-шу-шу… Но так никто и не подошёл, не спросил, что за мундир такой невиданный.

Итак, перво-наперво я объявляю, что как человек, в городе новый, и почти ни с кем ещё лично незнакомый, поскольку только что возвратился из камчатской ссылки, могу быть вполне беспристрастен, а потому претендую занять должность судьи. Само собой, это я лишь для смеха, всерьёз нисколько не намеревался… И да, должности этой я, конечно, не получил; досталась она… Ай, я не помню, кому. Кто-то из тех мелких крепостников, которые всегда творят волю крупных, а собственного значения не имеют; соответственно, и запоминать их ни к чему.

Собеседник Гржегоржа, бросив взгляд в бумаги, полувопросительно-полуутвердительно произнёс:

– Нового судью звали Викентий Фомич Варварин?

– Возможно; я не помню. Огласили и решили ещё несколько вопросов, до которых мне не было никакого дела, в том числе городничий произнёс свою речь в защиту прогресса – господин Хлебенский сделался, кажется, весьма доволен – а затем подошло время обсудить вопрос об освобождении. Ну так я взял и изложил во всеуслышание свой проект, который подготовил заранее. Что за проект? Я, наверное, полностью сейчас не вспомню… Ну, если вы так желаете, постараюсь.

Первое: поскольку дворянство было помещено на ныне принадлежащие ему земли с крестьянами под условием обязательной службы, отчего дворяне и называются помещиками, высочайший манифест о даровании вольности дворянству уничтожил оное основание помещичьего землевладения и, тем более, владения крестьянами без малого век тому назад.

Второе: для дворян, пребывающих, тем не менее, на службе, она, поскольку со времени означенного манифеста является не обязательной, а добровольной, и её дозволяется в любое время прекратить, может являться основанием к получению ими денежного жалования, а никак не земли с крестьянами.

Третье: крестьяне, следовательно, должны обрести свободу не только немедленно и без всякого выкупа, а более того, справедливость требовала бы возмещения им почти столетнего безосновательного пребывания в крепостной неволе со стороны дворянства.

Четвёртое: за давностью лет такое возмещение, вероятно, затруднительно рассчитать и сделать, но в тех поместьях, где крестьяне разорены своими владельцами более других, оно, безусловно, должно быть; по этому вопросу следует составить комиссию, в которой дворяне не могли бы иметь решающего голоса.

Пятое: все земли, находящиеся во владении и пользовании крестьян, как пахотные, так и сенокосы, пастбища, леса, водопои и прочие, должны в нём и остаться; барские земли хозяйственного значения надлежит также передать крестьянским обществам, отрабатывавшим на них барщину.

Шестое: в собственности дворян остаются усадьбы, а также находящиеся при них земли, не имеющие хозяйственного значения (парки и тому подобное).

Седьмое: помещики, которые не служат и не ведут коммерческих дел, а потому весь их доход состоит в повинностях принадлежащих им крепостных, с их освобождением потеряют его; однако благодаря своим способностям и образованию они могут принести большую пользу обществам крестьян, которые почти что совсем необразованы, и за счёт этого иметь заработок, причём занимаясь трудом благородного характера, а не такого, который большая часть дворян считает для себя неприемлемым. Следует также учредить курсы, на которых бы улучшалось и повышалось образование.

Что-то вот в этом духе. Как я вас предупредил, может быть, что не вполне точно так. Но за требования освобождения крестьян без какого-либо выкупа и передачи им всех обрабатываемых земель я ручаюсь – они там были. Почему? Насчёт крестьянской земли, я надеюсь, вам объяснять не нужно, а что касается барской – вот кто на ней работает, скажите пожалуйста? Да, именно, барщинные крестьяне. Ну и кому же должен доставаться продукт их трудов, если судить по справедливости? Затем, а слыхали ли вы про месячину? Дворовые, опять же… Вот почему. Заметьте, я насчёт денежных накоплений помещиков ни словом не обмолвился, только разве про тех, кто своих мужиков уже совсем в нищету вогнал. Ну а у кого таких накоплений нет – для них оставлена всё же возможность к довольно безбедной жизни. Хотя бы грамоту-то у нас, пожалуй, все дворяне знают, крестьяне же безграмотны почти поголовно. Скажем, учитель или писарь пользовался бы большим уважением и хорошим содержанием от обществ… А в целом я с вами, конечно, согласен, что проект… Так сказать, весьма неожиданный.

Глава 59. Как благородное собрание отреагировало на заявление Г. К. Комержкощчельского

– Можете себе представить, с какими рожами господа рабовладельцы, над которыми повисла даже не угроза, а неизбежность того, что своих рабов они в скором будущем потеряют, слушали мою речь. Шум, выкрики, восклицания «Возмутительно!» Что именно возмутительного было мной произнесено, я думаю, никто из них не решился бы открыто высказать, кроме как при самой узкой аудитории таких же крепостников, как и они. А между вот этими – либерально настроенные, молчат в растерянности, стараются быстрей-быстрей высчитать, выгодно для них получится или нет, поддержать им мой проект или присоединиться к крику… Я вам могу сказать, что нет, невыгодно, по крайней мере, в ближайшей перспективе: ведь весь их прибыток идёт от того, что вокруг есть масса людей обездоленных. Ну да: тот, у кого имеется посуда, не станет покупать сковороду за пятнадцать долларов, а коли пахотной земли у мужика вдоволь – так он не пойдёт наниматься за один лишь харч. Мои же предложения никого обездоленным не оставляли. В отдалённом будущем, я сейчас понимаю уже – да, освобождение по моему проекту оказалось бы для либеральной публики более прибыльным, чем по крепостническому. Впрочем, как вы знаете, оно произошло не так и не этак…

Помещик С. А. Малиновский, гостеприимнейший и милейший человек

Однако дослушать мою речь господам помещикам не удалось. Выскакивает вдруг Зубов – экая скотина! – и заявляет: Я, мол, лишаю вас слова! Не помню, на каком месте он меня прервал. Разъярил меня до чрезвычайности. Я, разумеется, ожидал, что сказанное мной понравится ему, да и большинству других рабовладельцев, не больше, чем тарелка кайенского перца, но ты хотя бы имей вежливость дослушать! Хорошо, говорю… Спокойным голосом сказал! Хорошо, говорю, я в таком случае прекращаю, но оглашу данный проект за пределами этого здания. А он тогда берёт и приказывает полицмейстеру меня арестовать. Представляете? Меня! Полицейскому! Нет, я понимаю, если военному человеку. Но не штатскому же шпаку! Поворачиваюсь, значит, к полицмейстеру и говорю: давайте, мол, исполняйте! Только сперва подумайте хорошенько, как вы это станете делать, и удастся ли вам это. Вы, может быть, для такого случая должным образом вооружены? Нет? Тогда, наверное, при вас найдётся достаточно полицейских служителей? Но только таких, храбрость которых превосходила бы мою – остальные не в счёт! Так и сказал, можете спросить у кого угодно из тех, кто там присутствовал… И смотрю, господин Малиновский… Знаете его? Степан Андреевич, гостеприимнейший и милейший человек! Я ещё добавлю к этому, что если мужички возьмутся палить барские усадьбы, и прежде чем поджечь какой-нибудь дом, повесят в нём хозяина за ноги, то, скорее всего, это как раз он окажется. Так вот, господин Малиновский подкрадывается сзади к полицмейстеру и, прячась за его спиной, вкладывает ему в руку пистолет. Вот как, думаю, хорошо же! – и у меня тут же вот этот самый револьвер со взведённым курком направлен в грудь полицмейстера, а правой рукой я перехватываю трость, как саблю. Происходит замешательство: ему-то ещё курок взводить, а прикоснись он к нему – я выстрелю… И тут сбоку ко мне Зубов чуть ли не галопом несётся, выставив вперёд свой пистолет, как будто он улан, и это у него пика… и тоже с невзведённым курком. Ну не дурак ли? Будь дело в Соединённых Штатах, я бы обоих застрелил, и всё тут. Успел бы, и по закону считался бы прав. А здесь… Городничий, стало быть, со своим пистолетом наперевес подскакал ко мне вплотную – что мне оставалось? Рублю ему руку тростью – полагаю, перелом. Иначе, я думаю, он с такого разгона меня, пожалуй, стволом насквозь проткнуть мог бы. И вот в этот момент выстрел – в тот самый миг, когда я на него, дурака, отвлёкся; и у меня выбивает револьвер из руки. Ну да, полицмейстер выстрелил. Рана – ерунда, мне тяжелее получать приходилось. Где? Да много где: в Польше, в Камчатке – и на охоте было, и во время обороны, затем, пару раз в Калифорнии от разбойников… Да-да, я был ранен во время Петропавловского дела штыком, а потом ещё пулей, но разговор сейчас не об этом. Я имею в виду, что ранение, полученное мной от здешнего полицмейстера, оказалось само по себе пустячным, в мякоть руки навылет, но обезоружило меня и позволило схватить.

Глава 60. Как началась беседа Г. К. Комержкощчельского с полицмейстером

С Гржегоржа сняли мундир, остановили ему кровь, наложив повязку, затем вывели его из зала дворянского собрания и усадили в бричку с поднятым верхом – не ту самую, отметил он, на которой Головин приезжал на станцию встретить Кретова, а другую. Полицмейстер с его тростью в руках и его револьвером в кармане сел на сиденье возле него, указал слуге, вынесшему свёрнутый мундир и осведомившемуся, куда его положить, место на козлах рядом с кучером, и прежде чем тот тронул лошадей, подозвал будочника.

– Катцеля – в тюрьму со всеми его инструментами, пузырьками и составами – живо! Чтоб был там раньше нас! Да смотри мне, вежливо, а не как тогда!

Будочник, откозыряв, вскочил в извозчичью пролётку, которая тут же унеслась по одной улице, а бричка с Гржегоржем и Головиным покатила по другой.

– В прошлый раз, когда в тюрьме понадобился врач, этот олух привёз туда доктора Катцеля, схватив его за шиворот, как арестанта, – пояснил полицмейстер свои слова. – Как вы чувствуете себя? Сейчас доедем, там будет удобнее заняться вашей раной как следует.

Гржегорж, не будучи расположенным к беседе, молча кивнул.

– Позволите спросить? – продолжил Головин, – Вы что собирались делать, если бы Александр Афанасьевич к вам не кинулся?

Гржегорж взглянул на него с усмешкой:

– Это очень сильно зависело от ваших действий. Тронь вы курок…

– Ну да… – кивнул полицмейстер. – А если бы я не стал этого делать?

Гржегорж задумался.

– Или, скажем, – продолжил Головин, – если бы Степан Андреевич вообще не стал во исполнение верноподданнического долга совать мне в руку своего дурацкого пистолета?

– Пожалуй, я продолжил бы изложение своего проекта.

– Хорошо, и он был бы отвергнут, вы же понимаете это?

– Разумеется.

– Ну а дальше?

– Дальше я, наверное, объявил бы господам помещикам, что, раз они его отклонили, то, отсюда, стало быть, видно: цели их состоят не в том, чтобы дать свободу крестьянскому сословию, а в том, чтобы показать лишь видимость освобождения, на самом же деле закрепостить его хуже, чем было, и выдавить из него все соки.

– Они это прекрасно знают.

– Знают!.. Но помалкивают. И никто ведь не бросит им в лицо обвинения в этом!

– Хм… – полицмейстер задумался и после долгой паузы спросил: – Хорошо, ну а дальше?

– Хм… – в тон ему ответил Гржегорж, – Ушёл бы, и не дай бог кому-нибудь было бы попытаться преградить мне дорогу!

– Ладно, продолжим беседу позже, – Головин показал на спину кучера пальцем и затем приложил его к губам. Гржегорж молча пожал плечами.

Бричка подъехала к зданию тюрьмы, возле которого стояла уже пролётка, и будочник, кланяясь и приложив одну руку к козырьку своей каски, другую подавал спускающемуся на мостовую, как Гржегорж понял, врачу. Отворились двери, появился дежурный – полицмейстер распорядился приготовить камеру, предназначенную для высокопоставленных господ, и предоставить приёмное помещение доктору Катцелю с его находящимся под арестом пациентом. После того, как рана была тщательно промыта, обработана и вновь перевязана, Головин предложил врачу отправиться в благородное собрание, сказав, что там его помощь, вероятно, понадобится городничему, и, взяв под мышку свёрнутый мундир Гржегоржа, пригласил его проследовать за собой. За ними направился конвойный инвалид с ключами, и вскоре все трое пришли в просторную и светлую скорее комнату, чем камеру, о назначении которой напоминали лишь решётки на окне и глазок в двери. Здесь полицмейстер положил трость на стол, велел конвоиру удалиться, оставив дверь открытой, и, расположившись на единственном стуле, предложил арестованному сесть на кровать.

Глава 61. Как продолжилась беседа Г. К. Комержкощчельского с полицмейстером

– Итак, – обратился Головин к Гржегоржу, – Сейчас нас никто не слышит, и мы можем поговорить свободно. Никто, можете мне поверить, – заметив ироническую усмешку арестанта, добавил он, – Я знаю, в каких камерах имеются щели для подслушивания из соседних помещений; в этой их нет.

– Прекрасно, давайте побеседуем! – Гржегорж уселся на кровати наискосок, вытянув ноги и облокотившись на спинку, – О чём же?

– Хотите верьте, хотите нет, но я, хоть и служу в полиции, стою на стороне народа, а не бар. Ну а так как вы яснее ясного показали своим выступлением, какова ваша позиция, то, получается, мы с вами не противники, а товарищи.

Гржегорж промолчал. Он помнил, что Бакунин давал ему рекомендации, но на всякий случай решил о нём не заговаривать. Головин после короткой паузы продолжил:

– Вы, я знаю, познакомились с Николаем Владимировичем Кретовым, приехавшим недавно, и, может быть, уже успели составить себе какое-то мнение о нём?

– Довольно дельный молодой человек, – на мгновение задумавшись, ответил Гржегорж – он посчитал, что такая характеристика едва ли сможет как-нибудь навредить сыну Варвары Петровны.

– Я вместе с ним учился за границей, и мы имеем одинаковые взгляды на то, каким должно быть будущее нашей страны. У вас, как я понял, такие же. Но только зачем же вы устроили эту манифестацию? Вам, разумеется, доставило удовольствие отхлестать по рожам здешних господ и привести их в ужас, мне, между прочим, тоже – наблюдать, как вы это сделали, но ведь это же было опасно, а ни к какому результату привести не могло. Мне пришлось стрелять в вас – и я сделал это против своей воли…

– Что доктор сказал про рану? Ерундовая? – перебил Гржегорж полицмейстера.

– Неопасная. Я старался как можно меньше навредить вам.

– Ну вот и отлично. А как ещё вы могли бы узнать о том, что у меня такие же, как у вас, взгляды?

– Хм, справедливо…

– Затем, вся вот эта компания, которая прежде изображала из себя родных отцов для своих крепостных – я заставил её показать своё истинное лицо, а городничего перепугал своим проектом настолько, что он вынужден был прервать меня. По-моему, оно того стоило.

– И это тоже верно, но ведь всё осталось в стенах дворянского собрания.

– Это ещё как сказать. Благородные господа расскажут о произошедшем скандале жёнам, а уж те…

– Действительно! Но, знаете, давайте мы всё же поможем новости разойтись пошире? Что вы думаете о том, чтобы дать в газете отчёт о вашем выступлении? Цензурой в городе занимаюсь я, так что тут всё будет в порядке, только надо положения вашего проекта перемежать гневными возгласами против них, да погротескнее. Господин Булочкин – это издатель – уже давно пишет в подобном стиле, эзоповым языком. Надиктуете мне?

– Почему бы нет?

Головин встал и, высунувшись за дверь, крикнул вдоль по коридору:

– Эй, кто там! Бумагу и письменный прибор сюда! Живо!

Глава 62. Как завершилась беседа Г. К. Комержкощчельского с полицмейстером

Появился давешний инвалид с папкой бумаги и ящичком для перьев и чернил в руках. Увидев у обоих находившихся в камере выражение лиц спокойное и деловое, с поклоном поставил принесённое на стол и, изобразив на физиономии добродушие, обратился к Гржегоржу:

– Так вы, барин, стало быть, решили повиниться? Это хорошо, это правильно: когда арестант покладистый, к нему и отношение доброе…

– А ну-ка! – воскликнул полицмейстер, – Ты! Смотри мне! Чтобы обращение с его сиятельством было самое наипочтительнейшее! Стол – по высшему разряду! И подавать не по расписанию, а когда спросят! Требования – исполнять! Без дела не беспокоить! А теперь поди прочь… – инвалид стал во фрунт, приложив ладонь к бескозырке и выпучив глаза, гаркнул «Слушсь-вашскобродь-бутсполнено!», затем повернулся кругом и, чеканя шаг, вышел.

– Насчёт всего этого я распоряжусь, не волнуйтесь, – когда строевая поступь затихла в дальнем конце коридора, обратился Головин к Гржегоржу.

– Не покажется подозрительно? – спросил тот.

– Нет, отчего же! Вы ведь граф, и условия вашего пребывания под стражей должны, разумеется, соответствовать вашему титулу! Долгим оно, кстати, не будет. Видите ли, дворянское собрание – это не присутственное место, и Александр Афанасьевич там уже считается именно что за дворянина, а не за чиновника, исполняющего служебные обязанности, так что по закону он не имел полномочий прерывать вашу речь. Она была, как я помню по её началу, совершенно верноподданнической – вы там опираетесь на высочайший манифест, да? – и в ней не говорилось ничего противозаконного. Также нельзя было подвергать вас аресту за намерение её продолжить вне стен собрания, пока вы не начали такового намерения осуществлять, да и то, не на первый раз, за который установлено лишь денежное взыскание, а только на третий. Другое дело, что я обязан был исполнять его прямые приказы, даже вот такие, противоречащие законоуложениям.

– Не думаю… – вздохнул Гржегорж, – Сопротивление при аресте – дело серьёзное…

– Помилуйте, так вы же не сопротивлялись! – рассмеялся полицмейстер, – И даже не собирались этого делать! Вы предложили мне подумать, как бы получше выполнить приказ, и осведомились, есть ли при мне полицейские – только и всего! А за оружие взялись уже после выходки Степана Андреевича, видя, что вашей жизни угрожает опасность. Я так и заявлю в суде.

– Хе! – Гржегорж покрутил головой, – Ловко!

– Вашу трость я оставляю при вас; вот револьвер, извините, пока не могу – верну его позже: у арестованного в камере, видите ли, не должно быть оружия, – оба собеседника усмехнулись. – Имею ли я возможность ещё что-нибудь для вас сделать?

– Да, я занимаю комнату на станции – пусть её оставят за мной и не трогают вещи.

– За это не тревожьтесь, сделаю. Что-нибудь ещё?

– Пожалуй, да. Мне станет скучно; могу я, скажем, что-нибудь почитать?

Головин задумался.

– В здешней читальне найдётся, боюсь, только библия.

– Интересная и полезная книга – для тех, кто вздумал бы заняться историей религии. Но для этого, я полагаю, следует иметь специальное образование.

– Ну что же, я постараюсь подыскать вам что-нибудь более подходящее. Вас интересуют более художественные произведения, или, например, научные?

– Научные… По общественным вопросам.

– А на каком языке вы предпочитаете?

– Я одинаково свободно владею польским, русским, французским, немецким и английским, несколько меньше испанским.

– Прекрасно! У меня есть некоторая литература на примете, и я сегодня же зайду на телеграф, выпишу для вас кое-что.

– Телеграфные сообщения стоят денег…

– На этот счёт не беспокойтесь, мои сообщения отправляются бесплатно.

– Тогда, пожалуй, всё. Садимся писать статью в газету?

– Да, диктуйте.

Глава 63. Как Г. К. Комержкощчельский получил посылку с книгами

– А вот здешняя тюрьма, куда меня отвёз полицмейстер, мне понравилась. Не то что в предыдущее царствование. Помещение чистое, просторное, светлое. Жаркое, суп, рыба – всё вполне приличное; не припомню, чтобы такое случалось при Николае. Гулять по двору дают вволю – этого тоже не было. Правда, скучно – да, но в тюрьме, понятно, всегда так. Читальня тамошняя – в ней делать нечего. Я, однако, незадолго до благородного съезда заказал себе кое-какие книги – они должны были вот-вот прийти. Ну и время от времени гонял надзирателей, сменившихся со службы, на почту, узнать, не прибыла ли посылка. Этого, кстати, тоже раньше не водилось, тогда конвойных можно было только за водкой отправить – ну, вы помните, я вам рассказывал. Хотя, может, это не оттого, что Александр на троне теперь вместо Николая, а от моего графского титула, пусть и фальшивого? Как думаете?

И вот, значит, однажды надзиратель приходит и докладывает: «Так, мол, и так, пришла посылка на ваше имя, а нам не выдают». «Что же, говорю, братец, сведи меня на почту, я получу лично». А он: «С превеликим бы удовольствием, ваше сиятельство, да нам никак нельзя отлучаться со службы». «Ну так, спрашиваю, а под залог ты меня выпустить можешь?» Задумался. «Так точно, говорит, могу, под залог пятидесяти рублёв!» Вот мерзавец-то! Почему мерзавец? Как вам сказать… С одной стороны, это в пересчёте выходит шестьдесят семь американских долларов. Всего-то. Я что, курицу украл, что ли, чтобы мне такую сумму залога устанавливать? А с другой – это почти всё, что у меня было тогда. Я ведь говорил вам, что в карты проигрался? Вот…

Ладно, внёс деньги, сходил, получил книги. У кого заказывал? Нет уж, этого я вам не скажу. Видите ли, издания иностранные, русскую цензуру не проходили – как же я вам могу назвать тех, кто мне их прислал? Это ведь противозаконно. Что за книги? Ну гляньте, вон они все, в шкафу. «Положение рабочего класса в Англии», «Восемнадцатое брюмера Луи Наполеона», «Нищета философии» – эта разрешённая, «Пальмерстон и Россия»[1], «Манифест Коммунистической партии», что там ещё… Нет, всё прочесть я пока не успел, сейчас читаю вот эту. Видите, вон, где закладка вложена? Вот ещё газета – это я тогда же по дороге купил. Нумер, в котором помещён отчёт о происшествии со мной в благородном собрании, анонимный. Да, посмотрите. Автор как только не бранится на меня, но по сути всё изложено верно. Вы, я смотрю, заинтересовались этой моей литературой… Давайте, я всё же расскажу, что произошло дальше?

А вот что: возвращаюсь я в тюрьму, требую деньги назад и собираюсь идти в свою камеру, а дежурный мне и говорит: «Не велено, не положено, не могу знать!» Чего ты, спрашиваю, не можешь знать, а он отвечает, что моя личность ему незнакома, и оттого он меня не должен в камеру тащить, по крайней мере, покуда я какого-нибудь благочиния нарушать не примусь. Ты, говорю, дурак: я есть арестант, отпущенный под залог и ныне возвратившийся, а он мне снова – не могу знать, мол, и сведений не имею, а только не дозволяется каждого, желающего попасть в тюрьму, брать и забирать туда с улицы. Я ему и заявляю, что никакой я не желающий, да ещё с улицы, а из его же камеры – и нумер ему назвал. Не помню уже сейчас, который. Смеётся, сволочь… Этого, отвечает, господин хороший, никак не может быть, потому что арестованному в этой камере положено находиться внутри тюрьмы – а вы, наоборот, снаружи. Ну тут уж я рассвирепел… Не господин хороший, говорю ему, а ваше сиятельство! Как стоишь, подлец!? А если я тебя, болван, в бараний рог сверну!? Молчать, когда тебя спрашивают!!! В общем, наорал на него, будто это он арестант, а не я… Ясное дело, перепугал его, а как ещё? Так у них ведь привычка такая уже: коли на него кто орёт, да к тому же, чего доброго, в зубы заедет – это, стало быть, начальство и есть. Вытянулся, стоит передо мной: Виноват-с! А ну, говорю ему, живо гони кого-нибудь, чтоб в камеру посмотрел – слушаюсь, вашество! – и сам ещё пуще накинулся на подвернувшегося инвалида: ты, бегом до камеры нумер такой-то и тут же сюда обратно! Прибегает, ясное дело, с докладом, мол, камера свободна. Этот: как, то есть, свободна??? Как, когда там арестант числится!? Сам побежал перепроверить. Возвращается – лица на нём нет. Говорю, возвращайте мне сейчас же залог, и я немедленно туда отправлюсь. Стали этот залог искать – нету. По записям – нету. Надзирателя, который меня выпустил – тоже нету! Ах так, говорю! Тогда я немедля иду к городничему, раз у вас тут такой кабак! Дежурный мне в ноги: вашество, не погуби! Ага, ещё чего!

[1] Заглавие одного из ранних изданий памфлета «Лорд Пальмерстон». Перечисленные книги написаны К. Марксом и Ф. Энгельсом.

Глава 64. Как Г. К. Комержкощчельский беседовал с городничим

Гржегорж развернулся в дверях тюрьмы и, как был, в американском мундире с простреленным рукавом, со связкой запрещённых книг под мышкой, с газетой, торчащей из кармана, и со своей железной тростью в руке направился в присутствие. Вслед ему неслись умоляющие вопли дежурного, согнувшегося и по пояс высунувшегося на улицу, но не смеющего переступить порог и покинуть место службы.

Головин в это время находился в отъезде – именно потому, что его не было в городе, Гржегорж сам отправился на почту, а потом в раздражении заявил, что пойдёт прямо к городничему. Пешая прогулка до городской площади, однако, несколько его успокоила и остудила, так что, подходя к дверям присутствия, он пребывал уже в язвительно-насмешливом настроении, а не в разъярённом, с каким покидал тюрьму. Возможно, что он пошёл бы к Сладкову, но Зубов не только встретился ему в дверях, но и первым к нему обратился:

– О, как я вижу, вас уже выпустили из холодной?

– Вы напрасно клевещите на ваших истопников, они работают прекрасно, всем бы так в вашем управлении, – проигнорировав то, что городничий явно пытался вызвать вспышку его гнева, ответил Гржегорж. – Я освобождён под залог для того, чтобы получить на почте вот эту посылку, и теперь желал бы возвратиться под арест, но ваши чурбаны-тюремщики не могут этого устроить.

– Как это не могут? – удивился Зубов, – Это же по моему приказу вас надлежит…

– А так, – перебил его Гржегорж, – что мне должен быть возвращён залог, однако эти скоты не в состоянии сыскать внесённые мной деньги. Да они меня и в лицо-то не узнали! Впрочем, это я как раз понимаю: я тоже никого из них запоминать не стал.

– Не узнали? А по мундиру?.. – в замешательстве спросил городничий.

– Мундира я в тюрьме не надевал даже на прогулках, так что они его не имели возможности запомнить. Но дело не в этом…

– Подождите-подождите, как не в этом? Обязанность тюремщиков – знать своих…

– А в том, – снова перебил Гржегорж, – что мне должна быть возвращена сумма залога. Раз они этого не могут, то, поскольку арестован я по вашему приказанию, будьте добры, потрудитесь уплатить её вы, и я тотчас отправлюсь обратно в свою камеру.

– И какова же эта сумма? – осведомился Зубов.

– Точно не припомню, – схитрил Гржегорж, – Не то пятьсот, не то пять тысяч рублей.

– Как не припомните??? Разница существенная…

– Я помню, что вначале стояла цифра пять, а количество нулей… – Гржегорж пожал плечами и поморщился, – Моё состояние позволяет мне не считать их.

– Но если так, то отчего же вы столь настойчиво требуете эти деньги?

– Разве во время нашей с вами предыдущей встречи произошло что-нибудь такое, что позволяло бы рассчитывать на появление у меня намерения презентовать их вам?

Городничий смутился было, но тут же нашёлся:

– А имеется ли у вас расписка в получении денег?

– Какая ещё может быть расписка? – вскипел Гржегорж, – Это же залог того, что я вернусь, а не сбегу, он сам является чем-то вроде расписки!

– О, раз таковой расписки у вас нет, – усмехнулся Зубов, – то можете считать, что эту сумму вы просто подарили тюремщику, которому её вручили!

– Да??? Ну, в таком случае вы можете считать, что будто бы я по-прежнему пребываю у вас в тюрьме!!!– воскликнул Гржегорж, развернулся и зашагал прочь, грозно стуча тростью по мостовой.

Глава 65. Какие последствия имело заявление Г. К. Комержкощчельского в благородном собрании

– Потом оказалось, что моя выходка в благородном собрании, хотя я и предположить такого не мог, всё же оказала влияние на ход обсуждения крестьянского вопроса, да ещё какое!

Вам не случалось задумываться, те из помещиков, кто наиболее привержен крепостничеству – какая общая черта их объединяет? Среди них есть и высшие государственные сановники, титулованные, владельцы обширнейших имений с тысячами душ, заморскую торговлю ведут – а есть мелкопоместные, которых до участия в дворянских съездах-то не допускают. Что у тех и у других одинаково – кроме совести, конечно? Я подразумеваю, в хозяйственном отношении? Найдёте? Есть такое… Исключения, я думаю, бывают, но мне вроде не попадалось, по крайней мере, не припомню.

А вот что: у всех у них, вне зависимости от размеров богатства, хозяйство построено на самой дикой барщине, и даже при большом состоянии наличных денег на руках нет, а когда появляются – долгов всё равно больше. Или, может быть, бумажки какие-то и имеются, но тогда лежат где-нибудь в шкатулке, и владелец, судя по всему, эту шкатулку собирается на тот свет с собой прихватить. Торговля с Европой для них – для тех, кто торгует, то есть – означает: хлеба и пеньки вывезти, а взамен карету с шёлковой обивкой или золочёную люстру привезти – я имею в виду, не с целью извлечения денежного дохода. Так вот, им всем освобождение крестьян – прямо зарез, оттого они за своих мужиков так и держатся, вцепились мёртвой хваткой.

Другая категория – те, у кого наличность водится. И обращаться они с ней умеют, знают, что иной раз дешевле выйдет со стороны артель нанять, чем своим дать работу. Народ у них всё больше на оброке. Скажем, тот же Хлебенский – он для своих предприятий мужиков зазывает по вольному найму, причём платит без обмана, и те каждый за троих трудятся. В этой братии хоть таких высоких особ и нет, но дать в руку кому надо им менее затруднительно, и если борьба всерьёз пойдёт, то они скорее верх возьмут. Нужен повод только – а вот он и нашёлся.

Я из дворянского собрания до тюрьмы ещё не доехал, а Зубова там уже озадачил кто-то: спросили, что же, если крестьяне в уезде забунтуют, то он столь же героически на них со своим пистолетом кинется? В этом, конечно, никто не сомневается, но хотелось бы, мол, из собственных уст услыхать подтверждение, что он непременно поспеет всех усмирить прежде, чем состоится что-нибудь непоправимое. А то ведь в том, что мужичьё за вилы возьмётся, тоже никаких сомнений нет, если уж даже среди дворян находятся сочинители подобных проектов. И тут такое началось! Вот прямо жалко, что я эту премьеру пропустил. Господин Зукау – это прокурор – мне говорили, выступил в том духе, что пусть, мол, бунтуют – перестреляю, а тех, кого не застрелю – половину запорю, другую повешу, избы пожгу. Над ним смеются. Он: что, не верите? У меня в имении ружей хватит, велю раздать дворне, и… Тут уж вовсе захохотали! Что такое? Ему говорят: Александр Изотович, да если ж вы собрались всех своих крестьян на тот свет, то не легче ль будет их попросту на свободу? А то выходит, им что так на вас не работать больше, что этак. Он в крик: вы, дескать, смутьяны, бунтовщики! А ему: как же это так получается, что ружья мужичью собираетесь раздать вы, а смутьяны – мы? Еле дошло до него, что, начнись какое возмущение, так ему дворовые голову открутят быстрее, чем барщинные. Те, которые с либеральными взглядами, пробовали протолкнуть освобождение без земли, но возобладало мнение, что оно станет ещё более сильным побуждением к восстанию. В общем, вы ведь знаете, какое представление пошло отсюда в губернский комитет? Да, освободить без выкупа и с землёй. Как я позже узнал, и в некоторых других уездах крестьянский вопрос обсуждался с оглядкой на мой проект, о котором там стало известно. Ну а что в итоге было направлено от нашего губернского комитета в Редакционные комиссии, это лучше вы мне расскажите.

Глава 66. Как Г. К. Комержкощчельский пообедал после беседы с городничим

Не особо заботясь о направлении своего движения, Гржегорж пересёк площадь; перед ним неожиданно появилась какая-то закрытая дверь – он распахнул её ударом ноги. За нею находился зал, заставленный столами, а краем глаза Гржегорж заметил швейцара, который, отступив подальше, согнулся в поклоне. Это оказался ресторан. Отстранив тростью метрдотеля, поспешившего навстречу, Гржегорж прошёл мимо него и уселся за столик, положив свои книги на соседний стул. Ему было неизвестно, что после истории в дворянском собрании, до которой его считали просто миллионером – между прочим, Аглая Дормидонтовна Крутилина немало поспособствовала тому, что про него распространилась такая молва – о нём заговорили как о весьма эксцентричном миллионере. За время, проведённое им в тюрьме, эти разговоры несколько поутихли, но его внезапное появление на свободе привело и швейцара, и метрдотеля к мысли о том, что помимо миллионного состояния, графского титула и склонности к экстравагантным выходкам он обладает ещё и – мозаика превосходно складывалась – неприкосновенностью такого особого типа, характерного для России XIX века, при котором её обладателю сходит с рук и чуть ли не какой угодно скандал, и даже открытое нарушение закона. Этим и объяснялось то, что оба они весьма сдержанно отнеслись к столь вызывающему способу, каким гость появился в зале ресторана. Однако Гржегоржу было не до того, чтобы обращать внимание на такие странности, как, например, поведение швейцара, обязанного либо распахнуть перед ним дверь, либо загородить её, но никак не отодвигаться в сторону. Вытянув ноги и откинувшись на спинку стула, он скомандовал метрдотелю:

– Водки!

Тот, поклонившись, осведомился:

– Что изволите желать на закуску?

– Осетрина есть? – метрдотель выразительно взглянул на официанта, и тот убежал на кухню. – И обед! – Гржегорж, конечно, понимал, сколь незначительны средства, оставшиеся в его распоряжении, но, возмущённый историей с пропавшим залогом, принял волевое решение не принимать к сведению этого обстоятельства. Официант принёс графин, тарелку с закуской и прибор, вслед за этим был подан черепаховый суп и другие блюда. По мере того, как деликатесные кушанья перебирались со стола в желудок Гржегоржа, настроение его становилось всё более весёлым, и к концу обеда у него созрела идея, показавшаяся ему забавной. Разделавшись с десертом, он взмахом руки подозвал официанта. Тот с поклоном приблизился, держа в руках счёт. Вынув из кармана трёхрублёвку – там оставалось ещё несколько бумажек – Гржегорж вручил её официанту со словами:

– Обслуживание было прекрасным, позвольте поблагодарить вас! А касательно этого, – он указал на счёт, – я хотел бы побеседовать с владельцем ресторана. Прошу вас, сделайте милость, передайте ему моё приглашение!

Метрдотель, стоявший в отдалении, шагнул было вперёд, но Гржегорж, взглянув на него, отрицательно покачал головой и специально для него повторил:

– С владельцем! Он здесь?

– Сей минут позову-с! – метрдотель поклонился, мигнул официанту, ошарашенному обращением к нему на «вы» от посетителя, в сторону кухни и исчез.

Хозяин появился спустя минуты три; метрдотель, несомненно, успел сказать ему, что клиент остался весьма и весьма удовлетворён обедом: лицо его так и светилось самодовольством. «Вот человек, – подумал Гржегорж, наблюдая за его приближением, – который, по-видимому, совершенно искренне приписывает себе самому заслуги своего повара и своего официанта. Нет уж, дорогой, вся твоя заслуга состоит лишь в том, что у этих людей, прекрасно знающих своё дело, нет денег, а у тебя они есть – и на этом основании ты не только полагаешь себя вправе присваивать плоды их трудов, но и распространяешь на свою личность их достоинства. Ну что же, посмотрим, как тебе понравится то, что ты сейчас услышишь – право же, такая шутка будет тобой вполне заслужена!»

Глава 67. Как Г. К. Комержкощчельский беседовал с владельцем ресторана

Ресторатор поклонился и открыл было рот, но прежде, чем он успел что-либо сказать, Гржегорж спросил его:

– Ты меня знаешь?

– К сожалению, не имел чести быть… – хозяин заведения опешил: метрдотель сообщил ему, что посетитель, придя в доброе расположение духа и будучи большим оригиналом, держался вежливо даже с официантом и говорил ему «вы»; он ожидал, как минимум, подобного же и в отношении себя.

– Врёшь! – перебил его Гржегорж, – Впрочем, неважно: на, читай, – и он, вынув из кармана газету, бросил её на стол, а когда владелец ресторана склонился над ней, добавил: – Граф Аризона – это я.

– Да-с, ваше сиятельство! – ресторатор действительно солгал.

– Так вот, мне тут принесли счёт, – Гржегорж показал на него тростью, – однако ж я нынче не при деньгах. Но это не беда: я был арестован, о сём здесь сказано, – он перевёл трость в направлении газеты, – ну а теперь освобождён из тюрьмы под залог пяти тысяч рублей, которые мне должны быть возвращены, когда я явлюсь обратно – вот тогда я с тобой и рассчитаюсь.

Этого хозяин ресторана ожидал меньше всего. Он замялся, подыскивая слова, и Гржегорж продолжил:

– Тебе, я понимаю, конечно, хочется получить деньги немедля. И ради этого дела ты, разумеется, готов отправить меня под арест, да и кого угодно, хоть бы и вовсе невиновного человека. Так, что ли? Ладно, ладно тебе, я уж знаю. Но вот беда-то: я только что говорил с городничим, и он прямо сейчас залога мне вернуть не может – потому-то я и решил остаться на свободе, а когда вновь пойду в тюрьму – ведать не ведаю. Сделаем так: ты ведь сам видишь, теперь выплатить эти деньги никак нельзя, однако они могут тебе понадобиться прежде, чем у городничего появится вся сумма, которую он мне должен. Пойдёшь к нему с этим счётом, скажешь, что я задолжал тебе, пусть выплатит из моего залога. Ну, чего молчишь, доволен?

– Сударь, извольте… Извольте заплатить! – ресторатор наконец обрёл снова дар речи.

– Вы видали, каков дурак? – Гржегорж снова перевёл трость, теперь с газеты, лежавшей на столе, на фигуру владельца ресторана, а голову повернул в сторону стоявшего поодаль метрдотеля, который молчаливо наблюдал за беседой, и нескольких посетителей, сидевших за его спиной. – Ему сказано, что мои деньги находятся у полицейского начальства, а он: «изво-о-ольте»! – и, повернувшись обратно к ресторатору, поднёс кончик трости к его лицу: – Изволь обращаться, как следует!

– Слушаюсь, ваше сиятельство… – хозяин, сперва рассердившийся, теперь заметно сник, – Однако ведь за обед-то надобно уплатить…

– Так против этого я тебе и не возражаю. Но в моих обстоятельствах, я их обсказал уже, сие невозможно – и я сделал тебе предложение, которое тебя должно бы наилучшим образом устроить, а ты, вместо того, чтобы обрадоваться, стоишь и что-то там мямлишь.

– Су… Ваше сиятельство, то есть… Вы уж, как знаете, но мне такого допустить тоже совершенно нельзя, – ресторатор, видя, что может остаться без оплаты, вновь собрался с духом. – И ежели вы платить не станете, то, воля ваша, а я пойду к самому городничему…

– Вот! – обрадованно воскликнул Гржегорж, – Это-то я тебе тут битый час и пытаюсь втолковать! Сходишь к нему, предъявишь ему этот счёт и скажешь, чтоб он уплатил из внесённого мной залога, только и всего! Ну и чудненько! – он встал, положил в карман газету, взял свои книги и прошёл, неожиданно для владельца ресторана, на кухню. Тот, возможно, и попытался бы что-то предпринять, направься Гржегорж к выходу на улицу – если не остановить его, то хотя бы устроить скандал и крик, но такой маневр совершенно сбил его с толку. Гржегорж же, тепло поблагодарив повара и вручив ему, как и официанту, трёхрублёвую бумажку, покинул заведение через заднюю дверь.

Глава 68. Как Г. К. Комержкощчельский получил приглашение на благотворительный вечер

– Вот это я отчудесил… Самому неудобно. Нет, неудобно не то, что не заплатил, а то, что повёл себя барином каким-то. Ну куда это годится? А впрочем, именно с таким господином, пожалуй, приемлемо: какой ещё есть способ, которым можно надеяться внушить ему отвращение к нашим средневековым порядкам? Ну а в отношении тех, кто на самом деле меня накормил, я, кажется, не сделал никакой несправедливости…

Вышел на улицу, иду-прогуливаюсь, думаю, как мне быть дальше. Денег осталось чуть – не хватит даже за нумер на станции рассчитаться. Играть наверное? Помните, я с инженером Скворцовым в игорном заведении познакомился? Он туда зашёл, будучи в таком же отчаянном положении, как и я теперь. С очевидными результатами, конечно. Ну да, располагай я сколько-нибудь значительными средствами, пошёл бы всё же играть. Но не с такой же суммой! Когда мошенничаешь, требуется иной раз намеренно проиграть, а у меня ведь и проигрывать-то было нечего. Или, представьте, попадётся опять какой-нибудь Захар Кузьмич – я уж не думал, что такое возможно, однако ж выходит, случается, что и меня кто-то обчистить может. Шулеров грабить? Опыт в этом есть, но для такого нужно, во-первых, чтобы меня не знали, так что теперь подобное было уже неисполнимым, ну а кроме того, немедля исчезнуть затем из города.

Я решился обратиться к Варваре Петровне – нет, не за деньгами, а за советом. А кому ещё во всём городе я мог бы поведать о своей стеснённости в средствах? Просить у неё взаймы я никогда не стал бы, да и ни у кого другого тоже, тем более, не имея никакой возможности отдать; но рассчитывать на то, что она мне что-нибудь подскажет, смел. Нет-нет, я вовсе не имел в виду поступить по её протекции в предприятие господина Хлебенского, я ведь ничего не понимаю в железной дороге. Разве что землекопом мог бы? Этак сколько-нибудь серьёзной суммы не заработаешь… А в общем, даже и совета спросить у неё не получилось: Варвара Петровна, увидев меня и обрадовавшись, что я на свободе, ничего не дала мне сказать и пригласила на благотворительный вечер, который вскоре должен был состояться. Мадемуазель Анник Эрвьё – вы, вероятно, слыхали о ней, если только хоть сколько-нибудь интересуетесь театром. Великолепная актриса и певица; сейчас она уже уехала из России. Это прекрасно, и я получил бы огромное удовольствие, послушав её, но взнос – сто рублей… А отказаться я, вы понимаете, просто не мог. И если теперь завести разговор о том, как бы мне можно было достать денег – это стало бы равнозначно отказу. Словом, вы видите: положение катастрофическое!

Вот тут-то меня осенило: от Варвары Петровны я иду прямо в редакцию газеты и предлагаю там целую серию статеек, анекдотов, историй – не все правдивы, однако все занимательны, и господин Булочкин с радостью бы их напечатал, да только у него в настоящее время не хватит денег выплатить мне гонорары за них; он сейчас сумеет это сделать лишь частично, полностью же рассчитается позже. А меня – ррраз – и снова осеняет! «А можете ли, говорю, вы в счёт части оплаты разместить несколько моих объявлений?» Договорились. Какие объявления? Ну сами судите: мне надобно заполучить деньги, причём теперь, когда они нужны не только на проживание, но и на благотворительный взнос, моя амбиция простёрлась до того, что я желал это сделать непременно честным путём. А что я умею? Почти что ничего. Мой проект предполагал учительские занятия для бездоходного дворянства, однако сто рублей в короткий срок ими, вроде бы, заработать не получится. И всё же… Объявление вот такое – я по памяти перескажу, могу ошибиться в чём-то, но, если захотите, у вас есть возможность проверить по архиву. «Офицер, участник войн против Англии, Франции и Мексики, во время ссылки в Камчатку живший охотничьим промыслом, даёт уроки меткой стрельбы из ружья и пистолета. Для обучающихся желательно иметь собственное оружие в целях выработки привычки именно к нему. Спрашивать в нумерах на почтовой станции господина Комержкощчельского, графа Аризону». Что вам сказать? Моё имя в городе уже достаточно нашумело, так что ко мне прямо на следующий день обратились.

Глава 69. Кто обратился к Г. К. Комержкощчельскому по объявлению в газете

– Здравствуйте, Григорий Казимирович! Вы, может быть, меня не помните, нас познакомила Варвара Петровна Кретова…

– Что вы, Алевтина Антоновна, как вас можно забыть! Чем я могу быть вам полезен?

– Я прочла ваше объявление в газете и хотела бы брать у вас уроки.

– По стрельбе??? Но ведь это же… Стрельба считается мужским занятием, мало подходящим для барышень!

– Вот и папа уверен в том же. Да и вообще все вокруг…

– И я тоже удивился: зачем же вам могло бы понадобиться умение стрелять? Неужели вы действительно в этом нуждаетесь?

– Эх… Я могла бы сказать, что желаю развлекать друзей тем, что без промаха бью в цель, только к чему мне притворяться перед вами? Нет, это нужно вовсе не для пустой забавы. Скажу вот что: знали бы вы, как тяжело быть женщиной! Варвара Петровна говорила, что вы – человек передовых взглядов, и в состоянии понять…

– О, да… – Гржегорж, вспомнив молодость и Таврику, помрачнел. – Но разве у вас могут быть такие напасти, для избавления от которых нужно стрелять? Ведь убить человека – это каторга…

– Если бы я хотела убить, мне незачем было бы к вам обращаться. Приложить оружие к груди негодяя и спустить курок – дело, кажется, не очень хитрое? Нет, конечно… Я намерена, если дело дойдёт до того, что это понадобится, не убить, а только напугать, однако… Видите ли, пистолет в женских руках скорее сможет насмешить, чем напугает.

– Пожалуй, так и есть…

– Вот! Но защитить себя чем-либо ещё девушка сумеет в куда меньшей степени. Значит, остаётся только пистолет, и может так довестись, что действительно придётся стрелять. Именно для того, чтобы в подобном случае уметь не убить, а только ранить, я и должна научиться попадать туда, куда целюсь.

Гржегорж поморщился – слова Ростовцевой потревожили его уже почти зажившую рану – однако тут же усмехнулся, припомнив обстоятельства, при которых получил её от полицмейстера. Подумав с минуту-другую, он промолвил:

– Знаете, Алевтина Антоновна, всё, что вы мне говорили, звучит очень разумно…

– Григорий Казимирович, вы сейчас скажете «но»?

– Да, скажу. Но неужели ваши родители не в состоянии защитить вас?

– Это как раз самое печальное, что в состоянии… Они, я думаю, искренне желают мне счастья, вот только у них своё понимание того, в чём оно состоит.

– Это их понимание не совпадает с вашим, так?

– Так, и даже, более того, полностью противоположно моему. Знаете, среди господ, домогающихся моей руки, нет ни одного, кто не был бы мне отвратителен! Презренные рабовладельцы… Для всех них и жена – не более, чем крещёная собственность.

«Действительно!» – подумал Гржегорж, вспомнив лица, виденные им в благородном собрании, – «если речь идёт о той публике, которая так разоралась во время съезда, то я первый подпишусь под этой оценкой!»

– Может быть, какой-нибудь благородный молодой человек…

– Нет-нет, – Ростовцева грустно улыбнулась, – мне такой пока не повстречался, – она выделила интонацией слово «мне». – И если б я оказалась в столь несчастном положении, которое мне грозит, то я бы молилась о том, чтобы и не встретился!

Гржегорж стал ещё мрачнее.

Алевтина Антоновна Ростовцева

– И что же, вы не намерены покориться?

– Варвара Петровна описала вас как человека, которому можно довериться… Папа не отступится от своего, я уже знаю – что ж, я тоже не отступлюсь. Если меня поведут к венцу силой – то и я пойду на крайность.

– Раз вы полагаете меня достойным доверия, скажите, на какую именно крайность.

Ростовцева внимательно посмотрела Гржегоржу в глаза, а затем тихо, но твёрдо и раздельно проговорила:

– Если не будет другого выхода, если для того, чтобы не стать чьей-нибудь рабыней, я должна буду стрелять, то я постараюсь, в зависимости от личности претендента стать моим хозяином, прострелить ему ухо, или плечо, или… – пауза продолжалась полмгновенья, – искалечить его. Тем самым дать понять ему, что он должен страшиться, а не смеяться.

– И что дальше?

– Дальше?..

– Да, дальше. Представьте: вы стоите с разряженным пистолетом перед человеком, которого вы только что не убили, а лишь ранили… Что дальше?

Ростовцева воззрилась на Гржегоржа расширенными от ужаса глазами и через мгновение, закатив их, повалилась с ног.

Глава 70. Как Г. К. Комержкощчельский решил поступить относительно сделанного к нему обращения

Гржегорж открыл рот, но не издал ни звука, поскольку во фразе, которую он чуть было не произнёс, не содержалось ничего приличного. Шагнув вперёд, он подхватил Ростовцеву прежде, чем та упала на пол, и, держа её на руках, стал осматриваться, ища, куда её уложить. Разговор происходил в зале станции, на галерее, перед дверью его номера, который он, получив вчера деньги от Булочкина, благополучно оплатил, и самым разумным было бы внести упавшую в обморок внутрь, где положить её на кровать. Но так поступить Гржегорж не мог: внизу сидело несколько человек, которые, хотя и не слышали негромкой беседы, прекрасно всё видели – при таких обстоятельствах это означало бы уничтожить репутацию Ростовцевой. «Может, так было бы даже лучше в её ситуации», – мелькнула мысль у Гржегоржа, но он тут же отбросил её: не говоря уже о том, что он не считал себя вправе подвергать опасности реноме собеседницы – что, если б люди снизу прибежали на помощь и увидели в его комнате запрещённые книги? Это вчера, будучи во взвинченном состоянии, он не обращал внимания на подобную возможность, сегодня же его голова была более холодной.

Прямо перед Гржегоржем находились широкие перила галереи, и он уложил бесчувственную девушку на них, аккуратно, но крепко придерживая её, чтобы она не упала вниз. Кто-то взбежал по лестнице со стаканом воды, и Ростовцеву в несколько секунд привели в сознание. Принесли стул, она села и слабым голосом поблагодарила подбежавших помочь ей.

– Алевтина Антоновна, может быть, нам с вами лучше выйти на улицу? – предложил Гржегорж, – Там посвежее, вам станет легче…

– Да, – согласилась, подняв на него глаза, Ростовцева, – И мы там продолжим наш разговор, – тихо, но твёрдо добавила она. – Будьте добры, позвольте мне опереться на вашу руку!

Они покинули здание станции и неторопливо пошли вдоль дороги. Через минуту-другую Ростовцева нарушила молчание:

– Прошу вас меня извинить, но картина, которую вы мне нарисовали, оказалась действительно страшной.

– Вот видите…

– Я не была готова к ней, мне сделалось дурно поэтому. Теперь – другое дело. Скажите пожалуйста, мне, видимо, стоит купить не обычный, а двуствольный пистолет?

Гржегорж изумлённо взглянул на свою спутницу.

– То есть вы твёрдо решили?..

– Да. И ни в коем случае никаких самоубийств.

– А опасность попасть в Сибирь?

– Я учла её. Свобода стоит того, чтобы за неё бороться, даже с риском потерпеть поражение – в этом я убеждена. Ну а обморок… Неожиданностью для меня стало то, о чём вы сказали – теперь уже нет, теперь я подготовлена к такому. Видите ли, я никогда не обращалась с оружием, и мне не пришло в голову… К счастью, вы объяснили мне, и сейчас я уже понимаю.

– Вас могут отвлечь, схватить сзади, кинуть в вас чем-нибудь…

– Нет-нет, вот такие-то вещи я как раз предусматриваю. Меня подвело именно то, что действие пистолета мне непривычно. Между прочим, я вижу, это ещё одна причина, и, мне кажется, даже более веская, по которой я должна просить вас давать мне уроки.

– Хорошо. Скажите только, я правильно понял по вашим словам, что покамест пистолета у вас нет?

– Да, – Ростовцева смутилась, – В вашем объявлении было написано «желательно», а не «обязательно»… Но на этот счёт вы пожалуйста не беспокойтесь, я готова приобрести его хоть прямо сейчас, средствами на это я располагаю.

– Прямо сейчас не надо, – произнёс Гржегорж и надолго задумался. Молчание продолжалось с четверть часа, и, хотя они с Ростовцевой шли не спеша, до станции было уже довольно далеко, когда он, вздохнув, сказал, наконец: – Во время занятий мне понадобится видеть ваши ступни по щиколотку.

– Я заколю булавками нижний край платья, – с готовностью отозвалась Ростовцева.

– В таком случае давайте отойдём в сторону, вон та поляна вполне подойдёт для первого урока. А в качестве пистолета нам поначалу сгодится вот это, – Гржегорж наклонился и поднял с земли валявшийся на краю дороги изогнутый сук.

– Но ведь это просто деревяшка! Как же из неё стрелять?

– Сегодня мы стрелять не будем. Сначала вам нужно научиться стоять с пистолетом и держать его в руке.

Глава 71. Как начался благотворительный вечер, на который был приглашён Г. К. Комержкощчельский

Вручая Варваре Петровне сторублёвый взнос, Гржегорж негромко, чтобы не услышали остальные гости, поминутно подходившие и раскланивавшиеся, сказал ей:

– А я могу вам похвастаться: нашёл себе заработок.

– Поздравляю вас! – отвечала та, – И какой же?

– Учительский.

– Зная вас, Григорий Казимирович: стрельба или фехтование? – улыбнулась она.

– Стрельба из пистолета. И я должен поблагодарить вас, ведь это вы познакомили меня с моей ученицей.

– С ученицей? А, вероятно, одна из сестёр Ростовцевых. Они скоро приедут. Прелестные девушки с романтическими взглядами и мыслями, обожают книги и рассказы о приключениях! Между прочим, они обе очень заинтересовались вашими странствиями.

– Родители будут с ними?

– Нет, Антон Антонович не любитель такого времяпровождения. Елизавета Архиповна уговорила его отпустить дочерей на наш праздник, сама же осталась дома, чтобы он не скучал.

– Я всё ещё не имел случая познакомиться с полковником.

– Не думаю, что вы с ним понравились бы друг другу…

В этот момент доложили о сёстрах Ростовцевых и о Николае Владимировиче Кретове. Он появился в дверях; Евлампия Антоновна держала его под руку, а Алевтина Антоновна шла рядом. Все трое приблизились к Варваре Петровне и Гржегоржу.

– Маман, приношу свои извинения: как я вас предупреждал, я, к сожалению, лишь на минутку. Не смогу присутствовать; дела, видите ли. Позвольте передать вам моих спутниц, я заеду за ними, – Кретов поцеловал матери руку, она, слегка пожурив, с улыбкой отпустила его и обратилась к Ростовцевым. Он же, обменявшись рукопожатием с Гржегоржем, незаметно вложил ему в руку бумажку и шепнул: – Приходите в трактир возле гостиного двора, в записке указан день и час, – после чего откланялся и вышел.

Мадемуазель Эрвьё ещё не приехала, и в ожидании её прибытия Гржегорж, чтобы поразвлечь дам, рассказал о Камчатке и Америке. Его описание этих земель, их природы и населяющих их жителей оказалось достаточно занимательным, чтобы собравшийся вокруг него кружок, когда появилась певица, покинул его с некоторым сожалением. Но это сожаление было с лихвой возмещено тем удовольствием, которое гости вечера получили вскоре за этим: мадемуазель Эрвьё пела действительно прекрасно, и едва ли когда-либо прежде за всю историю города в нём звучал столь великолепный голос. Аплодисменты не раз и не два сотрясали стены зала прежде чем она, закончив петь, покинула пространство, ставшее импровизированной сценой, и присела отдохнуть, окружённая восторженными слушателями. Некоторые из гостей, как мужского, так и женского пола, в благодарность за доставленное им наслаждение исполняли ответные номера – кто-то пел, кто-то декламировал стихи, по большей части посвящённые Франции, родине мадемуазель Эрвьё. Гржегорж, восхищённый, как и все, услышанным им выступлением, тоже припомнил одно стихотворение о соотечественниках певицы, но посчитал его не самым подходящим для того, чтобы прочесть во всеуслышание при собравшейся публике. Однако про себя он вновь повторил пронзительно звенящие слова – и ему пришлось приложить ладонь к глазам, чтобы скрыть выступившие на них слёзы.

Глава 72. Как Г. К. Комержкощчельский был представлен мадемуазель Эрвьё

– Григорий Казимирович! Идите к нам! – Варвара Петровна позвала Гржегоржа в кружок, собравшийся вокруг мадемуазель Эрвьё. Он с поклоном приблизился.

– Позвольте представить вам моего старинного знакомого! Комежкостельский, Григорий Казимирович, – обратилась она к певице. Гржегорж поцеловал протянутую ему руку, после чего Варвара Петровна усадила его на стул, принесённый лакеем по её знаку, – Ему тоже в своё время пришлось покинуть родину и много путешествовать по свету.

– В том числе за казённый счёт, – улыбнулся Гржегорж. К его удивлению, француженка прекрасно поняла эту идиому:

– Не будет ли нескромностью спросить, за какое прегрешение? – мадемуазель Эрвьё говорила по-русски раздельно и небыстро, подбирая слова, с небольшим акцентом, однако очень правильно; при этом она смело использовала сложные для иностранки выражения. Варвара Петровна укоризненно взглянула на Гржегоржа, но певица, перехватив этот взгляд, с улыбкой обратилась к ней: – Ах, мадам Кретова, не будьте столь строгой, умоляю вас! Вы ведь знаете, что и я не в ладах с законом у себя в отечестве, так что не вижу в этом ничего страшного.

Мадемуазель А. Эрвьё

– Я имел удовольствие посетить Камчатку в награду за участие в восстании тридцатого года в Польше, – ответил Гржегорж.

– О, а это ведь оно спасло тогда нашу революцию, и бельгийскую тоже! – воскликнула француженка и чуть подвинула к нему свой стул. Боковым зрением Гржегорж заметил, что компания, окружавшая певицу, капельку поредела: кое-кто из гостей отошёл в сторону, чтобы обменяться парой-другой слов с теми, кто из скромности или смущения держался поодаль, сочтя за необходимость сделать подобное проявление вежливости именно в этот момент. – Я рада, что могу выразить вам признательность, которую всякий француз испытывает после этого к польскому народу! Извините, я хотела сказать, всякий добрый француз, – поправилась она.

– Осмелюсь догадываться, что и ваши нелады с законами Франции как-то связаны с политикой? – осведомился Гржегорж, удивлённый такой реакцией на его слова.

– Вы совершенно правы, именно с ней. Я, видите ли, имею дерзость не испытывать верноподданнических чувств, и потому французский закон несколько сердит на меня, – вокруг мадемуазель Эрвьё после этих её слов вдруг стало немножко посвободнее: кто-то ещё отделился от компании и присоединился к другой, обсуждавшей достоинства английских охотничьих собак и гусевского хрусталя. – Скажу больше, будь я мужчиной, скорее всего отправилась бы куда-нибудь в Кайенну – так называется наша французская Камчатка; за то, какое количество людей смогло оттуда вернуться, она заслужила у нас прозвище «сухая гильотина». Для слабой женщины же приспешники милейшего господина Баденге сочли возможным ограничиться простым изгнанием за границу; впрочем, через несколько лет после того, как я покинула родину, в те места стали отправлять и женщин тоже.

Новая волна участников вечера отхлынула от стула певицы, и Варвара Петровна с улыбкой упрекнула её:

– Посмотрите, сколько гостей распугали ваши разговоры о политике!

– Значит, здесь остались лишь самые смелые, – рассмеялась та, – а смелость я бы назвала качеством, наиболее украшающим любого человека! – и она приветливо улыбнулась тем немногим, кто не покинул обступившего её кружка.

– А кто таков этот господин Баденге? – спросил кто-то из них.

– О, это большой человек, очень большой! У нас так называют бывшего президента Франции[1].

– Бывшего… То есть?..

– Да-да, того самого, которого ваш прежний император удостоил именования дорогим другом[2].

– Между прочим, позвольте осведомиться, а что бы вы сказали о том, почему так вышло, что он сменил свою президентскую должность на нынешнюю, и как это произошло? – задал вопрос другой гость, – Видите ли, на этот счёт имеется целая куча самых разных мнений, слухов, взглядов, сочинений. Встречаются довольно забавные. Но нам отсюда, из России, трудно судить, кому из авторов действительно можно верить. Месье Гюго, например – как вы оцениваете его памфлет?

– Господин Гюго пишет о Баденге как о ничтожестве, но сам не замечает того, что изображает его чем-то великим. Совершенно незаслуженно, разумеется.

– А кого вы порекомендовали бы прочесть по этим вопросам?

– Восемь лет назад, – подумав с полминуты, отвечала мадемуазель Эрвьё, – в Североамериканских Штатах вышло написанное на немецком языке эссе доктора Маркса, журналиста из Лондона. Не знаю, насколько я права, считая его взгляды верными, но, во всяком случае, это весьма глубокая работа. В России, однако, её не достать, да и в Европе очень тяжело. Но, господа, я не возьмусь сейчас пересказать её, и вообще, давайте сменим тему, не то наша хозяйка на нас совсем рассердится! – певица взяла сидевшую возле неё Варвару Петровну за руку и дружески улыбнулась ей.

«А ведь эта книжка есть среди тех, что прислал мне Головин» – припомнил Гржегорж.

[1] Имеется в виду император Наполеон III.

[2] Такое обращение было употреблено Николаем I вместо требуемого этикетом «дорогой брат»; это стало одним из поводов к Крымской войне.

Глава 73. Как Г. К. Комержкощчельский простился с мадемуазель Эрвьё

Ближе к концу вечера, после того, как многие из участвовавших в нём разъехалась уже по домам, Гржегорж нашёл случай оказаться с мадемуазель Эрвьё почти наедине – в нише у окна, в том же самом зале, но достаточно далеко от остальных гостей, чтобы можно было говорить, не будучи никем услышанным.

– Мне хотелось бы, – сказал он, – в благодарность за наслаждение, которое я получил, внимая вашему голосу, преподнести вам стихи.

– С удовольствием послушаю вас, – отвечала она.

– Автор этого стихотворения не я… Оно написано на немецком языке, но произвело на меня такое впечатление, что я посчитал своим долгом перевести его на польский и потом на русский.

– В таком случае я прошу вас прочесть русский перевод.

– Извольте! Оно называется «Решение парижан»…

Когда Гржегорж закончил читать, певица стояла, одной рукой схватившись за подоконник, а другой закрыв лицо.

– Вы напомнили мне, – изменившимся голосом произнесла она, – наш славный сорок восьмой год… Товарищей, которые тогда ещё были в живых… Да, мы, парижане, приняли такое решение! И оно будет воплощено – не знаю только, многим ли из нас удастся дожить до того золотого времени. Но лучше уж не дожить, чем дожить, не участвуя в том, чтобы его приблизить – это было бы просто стыдно!

Гржегорж и мадемуазель Эрвьё беседовали ещё долго, прервав свой разговор лишь после того, как заметили, что на них обращают внимание. Когда певица покидала благотворительный вечер, он проводил её до экипажа. Спустя несколько дней она уехала из города и, давая по пути выступления, пользовавшиеся огромным успехом, вскоре прибыла в Санкт-Петербург, откуда через некоторое время отправилась в Лондон.

Забегая вперёд, известим читателя, что десятью годами позже описываемых здесь событий мадемуазель Анник Эрвьё возвратилась во Францию из своего изгнания – она появилась в Париже после того, как войска Наполеона III потерпели поражение при Седане, сам он сдался в плен пруссакам, и Сентябрьская революция смела режим Второй империи. Весной следующего года по всей французской столице – в общественных зданиях, казармах, на улицах, в фортах перед городскими стенами – можно было услышать её голос, исполняющий самые жизнерадостные и зажигательные песни. Известна её фраза о том, что она никогда не была столь счастлива, как в эти дни, и никогда не имела таких благодарных слушателей. Погибла она в конце мая – её нашли заколотой штыком на одной из баррикад в восточной части города с винтовкой в руках и пустой патронной сумкой на боку.

Глава 74. Как Г. К. Комержкощчельский попал на таинственное собрание

Ко времени, назначенному в записке Кретова, Гржегорж сидел в трактире и пил чай. Посетители входили с улицы, выпивали, закусывали, некоторые обедали, потом выходили обратно, и никто не обратил большого внимания, когда один из них, по виду крестьянин, приехавший в город продавать сено, приблизившись к Гржегоржу и поклонившись, негромко сказал: «Вас, барин, велено проводить. Пойдёмте, сделайте милость». Подозвав трактирного слугу и рассчитавшись за чай, Гржегорж встал и последовал за подошедшим к нему человеком. Тот, выйдя из трактира, направился к складам и конюшням, стоявшим позади лавок гостиного двора.

Оглянувшись по сторонам и увидев, что вокруг никого, Гржегорж нагнал своего провожатого, чуть опередившего его, и спросил:

– Куда же мы идём?

– Воля ваша, барин, идти или нет, – в ответ услыхал он, – а сказывать вам того мне не велено.

– Кем не велено?

– Коли пойдёте – увидите, а нет – так и ни к чему вам.

Предполагая, что знает ответ на свой вопрос, Гржегорж умолк и вновь поотстал. Прошло несколько минут, прежде чем крестьянин остановился и указал ему на дверь складского здания, стоявшего впереди.

– Вам, барин, вон туда дальше, там вас встретят. А я пойду.

– Спасибо, – Гржегорж протянул было монету, но провожатый отрицательно покачал головой:

– Этого не надо, благодарим покорнейше. Невелик труд…

Пожав плечами и положив деньги обратно в карман, Гржегорж направился к двери и вошёл в неё. За ней было просторное тёмное помещение с высоким потолком, заставленное штабелями ящиков, между которыми виднелись узкие проходы; откуда-то сверху вела неширокая лестница, и по ней спускался человек, лица которого в темноте было не разглядеть.

– Здравствуйте, Григорий Казимирович! – Гржегорж узнал голос Головина. – Пойдёмте наверх!

Обменявшись с полицмейстером рукопожатием, он, придерживаясь за перила, начал подниматься по ступеням. Головин, глаза которого уже привыкли к темноте, быстро взошёл на высоту второго этажа и приоткрыл там дверь, отчего в помещении склада стало чуть светлее. Гржегорж поднялся; за дверью, через которую полицмейстер пропустил его вперёд, была маленькая каморка с окнами, грязные стёкла которых давали освещение и позволяли наблюдать за происходящим перед зданием склада, но исключали возможность разглядеть снаружи того, кто смотрел бы изнутри. Посреди каморки стоял дощатый некрашеный стол, окружённый четырьмя довольно грубыми стульями; два из них были свободны, на третьем сидела незнакомая Гржегоржу девушка, по виду дворянка, а на четвёртом – Кретов. При появлении новоприбывшего он встал, протянул ему руку и жестом пригласил присаживаться на одно из незанятых мест. На оставшийся стул уселся вошедший вслед за Гржегоржем Головин.

– А я вас знаю, – вдруг сказала девушка, до этого пристально рассматривавшая Гржегоржа, – Вы – граф Аризона, и вас зовут Григорий Казимирович. А меня – Кира Александровна. Будем знакомы!

– Прекрасно! – заключил полицмейстер, – А теперь приступим к тому, для чего мы собрались здесь… граждане!

Глава 75. Как началось таинственное собрание, на которое попал Г. К. Комержкощчельский

«И для чего же мы здесь собрались, – подумал Гржегорж, – такой интересной компанией, в которой не меньше трёх человек так или иначе связано с Бакуниным? Да к тому же в месте, которое, пожалуй, нам всем четверым столь мало подходит, что вряд ли кого-нибудь из нас стали бы искать тут, разве что, зная наперёд о нашем местонахождении? Да ещё при том, что я, по крайней мере, сюда приглашён и проведён тайно, хотя и другие, вероятно, тоже? Да добавить сюда такую форму обращения, явно неслучайную… Отчего же у меня появляется ощущение, что говорить нам сейчас предстоит о чём-то противозаконном и даже, может быть, противогосударственном? О вольнодумственной и антиправительственной пропаганде, например. О каком-нибудь тайном союзе, направленном против царской власти, возможно. Или даже о подготовке вооружённого выступления?.. Ну что же, это дело хорошее. Послушаем…»

Головин опустил руку в карман и вынул оттуда револьвер, держа его за ствол.

– Прежде всего я хотел бы вернуть вам вот это, – обратился он к Гржегоржу; тот поблагодарил и убрал оружие. – Теперь вот что: если кто-нибудь из присутствующих подозревает, что здесь среди нас может оказаться шпион, и потому участие в предстоящей беседе будет представлять опасность, то я прошу такого человека встать и уйти.

Гржегорж окинул взглядом сидевших за столом. «Разумеется, я подозреваю! – подумал он, – И каждый из остальных, полагаю, тоже, иначе следовало бы их признать людьми не очень умными. Вопрос лишь, перевешивают ли эти подозрения то обстоятельство, что в одиночку действовать против царизма и крепостничества невозможно, а потому слепо доверять кому-то всё равно придётся, если только не хочешь просидеть сложа руки… В конце концов, так ли много я теряю, если буду выдан шпионом? В самом худшем варианте – жизнь, не более. Ну так эта опасность имеется и помимо такого случая. Да в первый раз мне рисковать, что ли?» С этими соображениями он откинулся на спинку стула и вытянул ноги, показывая своим видом, что не намерен вставать с него. Остальные тоже не двинулись со своих мест.

– Очень хорошо, – продолжил Головин. – Раз так, то все мы будем говорить вполне откровенно, не правда ли? Мы согласны между собой в том, что существующие порядки чудовищно несправедливы? Что они нуждаются в исправлении? Что вся жизнь настоятельно требует этого? Что те, кому такие порядки выгодны, постараются – и уже начали прилагать старания к этому – чтобы несправедливость сохранилась, даже если им придётся пойти на некоторое изменение порядков, которыми она обеспечивается? Что поэтому уничтожить несправедливость – хотя бы только лишь наиболее вопиющие её проявления, такие, против которых на словах выступает всё человеческое общество, включая и самых отъявленных крепостников – невозможно без насильственных средств?

Ответом ему каждый раз были три кивка, молчаливо сделанные слушателями. Лишь после заключительного вопроса Кретов поднял ладонь над столом в знак того, что хочет говорить. Взоры присутствующих обратились к нему.

– Ты, Петя, – начал он, – говоришь, насильственные средства. Но, знаешь, одно дело применить насилие в ответ на насилие – тут разве что какие-нибудь сектанты станут возражать; ну, конечно, ещё те, кто, проповедуя народу смирение, сам своим проповедям не следует. И совсем другое – заранее готовиться к этому, осознанно, целенаправленно, прежде, чем противная сторона подаст повод. Ты не думаешь, что это выглядит как-то… Не по-божески, что ли?

Глава 76. Как продолжилось таинственное собрание, на которое попал Г. К. Комержкощчельский

Сидевшие вокруг стола несколько секунд помолчали. Потом Кира Александровна, взглянув на Гржегоржа и Головина, спросила:

– Господа, вы позволите? – оба они молча склонили головы, и она продолжила: – Николай Владимирович, вот вы, значит, смущаетесь тем, что придётся поступать не по-божески в отношении людей, которые даже, может быть, не сами встали по своему желанию, а, большей частью, волей судьбы поставлены на сторону, противоположную нашей в политических вопросах? Это вас характеризует как прекрасного человека. Однако скажите пожалуйста, как вам представляется… – Кира Александровна говорила всё тише и мягче, но тут голос её, оставшись негромким, вдруг стал чётким и звонким, – А продавать и покупать русских мужиков, словно бездушную скотину – по-божески? А заставлять соотечественников на барщине спины гнуть – по-божески? А палками забивать людей насмерть за мелкие провинности – по-божески? А отрывать мужичину от семьи и в солдатчину на двадцать пять лет отправлять – по-божески? А претендентов на престол, соперников своих, в гнилых подвалах морить – по-божески?[1]

«Так, – отметил про себя Гржегорж, – речь-то идёт не только о крепостном праве и о средневековых порядках, а и о царской династии! Неплохо!»

– Может появиться вопрос, – продолжила Кира Александровна уже более мягко, – а не уподобляемся ли мы нашим врагам? Да, уподобляемся. Когда благородный человек сражается с негодяем, он уподобляется ему тем, что берёт в руки оружие. Ну а наши прекрасные Радищев и Белинский уподобились Державину и Уварову тем, что взялись за перо, а не за шпагу.

– Чем же плох Державин? – удивился Головин.

– Своими раболепными одами, прежде всего, – отвечала ему Кира Александровна, – По-моему, это отвратительно, и тем отвратительнее, что они написаны весьма искусно, – и она снова повернулась к Кретову: – Да, мы таковы же, как крепостники – в том, что мы, как и они, ведём борьбу, и ещё в том, что в этой борьбе применяем всякие разнообразные методы и средства, а не боремся голыми руками. Но мы различны с ними в том, за что мы боремся – и важным в итоге будет это различие, а не то, в чём мы им окажемся подобны. Среди средств, употребляемых нашими противниками, есть такие, которые для нас неприемлемы, но разве к ним можно отнести сознательную подготовку к предстоящей войне? А она… Нет, она даже не предстоит нам – она уже идёт много сот лет по всему миру, лишь иногда прерываясь затишьями. Жестокость и лицемерие наших врагов в ней доходят до такой степени, что могут оправдать любые, да, любые меры в отношении них. Разин и Пугачёв – расправу с ними зовут казнью, как будто они были преступниками, ворами; в то время как на деле это – зверское убийство пленных, да ещё, к тому же, не взятых в бою, а выданных предателями! Державин, кстати, – Кира Александровна повернула голову к полицмейстеру, – в этом принимал участие. – Сделав паузу, она продолжила: – Я неспроста оговорилась относительно тех, кто, не будучи сам крепостником, находится на их стороне в силу обстоятельств. Мы ведь понимаем, что при грядущем народном возмущении множество людей пострадает незаслуженно? И кто сможет спасти их от расправы, пусть и праведной, но слепой, направить справедливый гнев крестьянства против его действительных врагов и отвратить его от тех, на ком нет вины, если не мы – поскольку это нам с вами известны представители верхов общества, как сочувствующие бедам народа, так и бессовестно наживающиеся на них? Вы видите, роль наша в предстоящем восстании, если мы сумеем возглавить его, должна оказаться, пожалуй, более гуманна, чем жестока: ведь нам надлежит не возбуждать ярость, которая и так готова вскипеть, а, наоборот, сдерживать её. Вот это-то будет, как вы выразились, «по-божески». Но каким образом убедим мы крестьян идти за нами светлым путём республиканцев, а не кровавой дорогой бунтарей, если сами будем на этом пути колебаться в нерешительности, сомневаться, правы ли мы, ждать первого удара от врага, чтобы обрести моральное право ударить самим? И вот ещё что вспомните: тридцать пять лет назад первым ударом была картечь, и ответный она сделала невозможным.

[1] Автор счёл позволительным вложить в уста персонажа книги эти несколько фраз, принадлежащих одному широко известному публицисту, заменив в них только два слова на более соответствующие эпохе синонимы. Подробнее об этом ещё будет сказано позже.

Глава 77. Кем была неизвестная участница таинственного собрания, на которое попал Г. К. Комержкощчельский

Кретов поднял голову и окинул взглядом участников собрания.

– Знаете, Кира Александровна, а ведь вы… Вы совершенно правы, – задумчиво произнёс он. – Я-то, признаться… Скажу вот как, – тут голос его обрёл твёрдость, – Я решительно требую, чтобы наши действия не были направлены во вред моей матери; она не должна пострадать от них.

Николай Владимирович и Кира Александровна

– Коля… – начал было Головин, но Кира Александровна с улыбкой положила ладонь на его руку, попросив этим жестом снова предоставить слово ей. Тот кивнул и умолк.

– Николай Владимирович, разумеется! – воскликнула она, – Ваша мать – святой человек. Она уже сделала для крестьян больше, чем все мы – и я говорю вовсе не о благотворительности. Известно, как поступает немалая часть филантропов – эти господа дарят несколько тысяч тем, из кого они прежде выжали миллионы, и на этом основании считают возможным полагать себя хорошими людьми. Что тут сказать? Ну да, милостыня всё же как-то может облегчить страдания несчастных… На некоторое время! Но я про другое. Варвара Петровна, хотя и утверждает, будто не участвует в ведении своего хозяйства, предоставив это занятие управляющему, на самом деле внимательнейшим образом следит за тем, чтобы он не смел обдирать людей, над которыми она его поставила. Он однажды попробовал… Потом приходил плакаться к моему отцу – я слышала, как они говорили в кабинете. «Если госпожа Кретова желает отказать вам от места и взыскать с вас принадлежащие ей средства, то закон здесь ничего поделать не может, так что вам лучше будет повиниться перед ней и постараться уладить дело мирным образом», – так отец ему тогда ответил. А вот о том, что господин Хлебенский обкрадывает саму её, ваша матушка, похоже, мало заботится… Я, между прочим, не советовала бы вам относиться к этой личности легкомысленно: он – та ещё змея, может ужалить неожиданно. Однако Варвара Петровна всё же держит его подле себя. Не знаю, насколько она понимает, что он за негодяй, но, независимо от этого, она связывает ему руки: будучи под её присмотром, Хлебенский не смеет разойтись вовсю. А поскольку он – большой ловкач и проныра, и, если только сможет, своей выгоды не упустит, одно лишь это многого стоит; я уже молчу обо всём прочем, что делает ваша мать во благо народа. Так что я первая подпишусь под словами, которые вы сказали, и, думаю, никто не возразит против них!

– Несомненно! – ответил Головин, а Гржегорж молча, но с по-особому тёплой улыбкой взглянул на Киру Александровну.

– А вот, что касается моего отца, – продолжила та, и голос её зазвенел металлом, – то я, к сожалению, не могу сказать о нём и сотой доли тех добрых слов, какие заслуживает Варвара Петровна. Это не связано с личными отношениями; или, точнее, нет: именно, что связано, но мои чувства к нему вызваны тем, что он монархист и крепостник, враг дела свободы, а не наоборот – я отнюдь не зову его таковым из неприязни. Если говорить совсем коротко, у меня нет к нему ничего такого, что по мнению нашего общества обязана испытывать к родителю добропорядочная дочь. Словом, – Кира Александровна внимательно посмотрела на каждого из присутствующих по очереди, – если возникнет необходимость…

Теперь Гржегоржа покоробило то, что он услышал.

– Ваши слова звучат так, как будто вы подписываете приговор, – заметил он.

– Сказать точнее, – был дан ответ ему, – я выражаю готовность поставить под ним свою подпись, если такой приговор придётся вынести. А при взглядах моего отца и при занимаемой им должности – хочу надеяться, что нет, но очень боюсь, что это окажется неизбежным.

– Что же это за должность?

– Ах! – смутилась Кира Александровна, – Я ведь не назвала вам своей фамилии… Зукау.

Глава 78. Как Г. К. Комержкощчельский снова был приглашён на военную службу

Тайное совещание продолжалось ещё долго. Речь шла о восстании. Собравшиеся находили, что оно готово вспыхнуть в любую минуту, но без руководства просвещённых слоёв общества станет просто-напросто очередной крестьянской войной, полной ненужных жестокостей и крови, которая, как и все прежние, будет в конце концов с ещё большей жестокостью и с ещё большей кровью подавлена правительственными войсками – необходимо же превратить его в победоносную революцию, которая свергнет царизм и установит демократическую республику, а значит, долг противников самодержавия состоит в том, чтобы стать во главе неминуемо предстоящего возмущения и повести поднявшийся на борьбу народ к свободе.

Гржегоржу предложили военное командование – он стал отказываться.

– Григорий Казимирович, – возразил ему Головин, – я не буду говорить, что вы единственный из нас, кто пребывал на военной службе – полицейская не в счёт – и единственный, кто участвовал в боях: когда это понадобится, такие люди у нас, надо думать, найдутся. Сможем мы, пожалуй, сыскать и такого, кому, как вам, доводилось служить не только офицером, но и простым солдатом, кто потому знает обе эти стороны армейского дела. Однако же во всей России не отыщется человек, который, подобно вам, имел бы опыт службы в войсках свободной республики!

– Но я, можно сказать, и не служил в армии Соединённых Штатов! – запротестовал Гржегорж, – По крайней мере, не участвовал ни в одном бою в её составе! Нас, тех, кто состоял в милиции Калифорнийской республики, включили в неё формально…

Его расспросили о том, что такое Калифорнийская республика; он рассказал, и после этого было решено, что изложенные им обстоятельства не снижают, а наоборот, существенно повышают его ценность как командующего повстанческими войсками, и потому занять предложенный пост является его моральной обязанностью, если только он намерен выступить на стороне свободы.

– Хорошо, – согласился, наконец, Гржегорж, – однако мне хотелось бы спросить, какой смысл в командующем без армии, а в армии – без вооружения? Я допускаю, что после начала восстания у нас объявятся сторонники в нужном числе, ведь самодержавие и крепостничество ухитрились настроить против себя так или иначе уже почти всё общество, но откуда мы возьмём оружие?

– Ружья мы сумеем достать, – ответила ему Кира Александровна, – Слова отца о том, что он может вооружить своих дворовых – вовсе не пустое бахвальство, как об этом подумали. В имении действительно собрано огромное количество оружия. Я знаю, где оно хранится – в комнате, всё время запертой на замок, но это – минуты три работы для сильного мужчины с топором. Человек пять или шесть, если будут действовать внезапно и решительно, смогут захватить этот арсенал.

– Огромное количество – это сколько? – уточнил Гржегорж.

– Точно сказать не могу… – Кира Александровна опешила. – Сотни полторы ружей, не меньше; может и две.

– Стало быть, рота, – вздохнул Гржегорж, – И, скорее всего, она окажется не обучена ни строю, ни дисциплине, ни стрельбе… О нет, – воскликнул он, увидев, что его собеседники собираются возражать, – Я вовсе не имел в виду отрицать наши шансы на успех: когда люди сражаются за свободу, одно лишь сознание этого удесятеряет их силы. Но что, если нам придётся встретиться хотя бы только с батальоном – я уж не говорю, с полком? И ещё: а сколько пороха имеется в поместье Александра Изотовича? Надо полагать, он там есть, но хотелось бы знать количество: скажем, по сорока зарядов на ружьё, или по четыре?

– Ах! Этого мне совсем неизвестно… – был ответ Киры Александровны.

Глава 79. Что Г. К. Комержкощчельский сказал на таинственном собрании

Сидевшие за столом растерянно переглянулись.

– Знаете? – сказал вдруг Кретов, – а вот насчёт пороха можно зря не беспокоиться.

– Порох, стало быть, есть? – переспросил Гржегорж.

– У нас пока что нет, но имеется возможность его достать, и, я полагаю, это не будет очень дорого. Господин Хлебенский ведь при вас рассказывал о своём железнодорожном предприятии, и о неудаче, которая постигла его с героем-сапёром? Так вот, после того случая у него целый склад забит бочками с порохом, и, поскольку для его целей он не годится – слишком слаб – Хлебенский теперь не знает, куда его девать. Надо полагать, обрадуется возможности сбыть его, хоть бы и по заниженной цене.

– Ты, Коля, возьмёшься это устроить? – спросил Головин.

– Ну а кому же, как не мне, этим заниматься? – усмехнулся в ответ Кретов. – Кстати, через господина Хлебенского можно достать не только порох, но и другие составы, из недавно изобретённых.

– Это хорошо, – согласился Гржегорж, – но недостаточно. Нам потребуется значительно больше сил, чем двести, триста или даже пятьсот человек, и эти силы нужно будет снабдить оружием. Поэтому первое, что необходимо сделать после захвата арсенала в имении господина Зукау – это немедленно разоружить армейские части, находящиеся в губернии. Разумеется, данную операцию следует провернуть со всей возможной внезапностью – лишь в таком случае можно рассчитывать на успех. Ружейные пирамиды должны оказаться в наших руках прежде, чем солдатам будет подана команда «В ружьё!» Если это удастся, то одной роты хватит, чтобы добиться бездействия целого полка правительственных войск, но если нет – нам станет не на что надеяться. Вы ведь понимаете это?

– Да, конечно, – ответил за всех Кретов.

– А стало быть, как бы неприятно это ни звучало, Николай Владимирович, мы обязаны будем не только заранее, без какого-либо повода, готовиться к кровопролитию, но и совершить нападение первыми; и после этого бить противника, пока он не оправился, пока не поднял тревогу, пока не стянул верные войска… Имейте в виду, граждане, – Гржегорж, повторив обращение Головина, обвёл взглядом своих собеседников, – первоначально все войска правительства будут верны ему, несмотря на то, что солдаты, да и многие офицеры ненавидят царизм. Мы лишь непрерывными победами сможем отбить у самодержавия его армию, перетянуть её на свою сторону. К тем, кто терпит поражения, не присоединяется никто, даже искренние единомышленники, а при нашей слабости в сравнении с врагом не одерживать побед – я не говорю, ежедневно, а ежечасно, хоть бы и самых небольших – это значит терпеть поражение. Та же слабость вынудит нас, во всяком случае, на первых порах, искать этих побед не в открытых боях, а во внезапных, нежданных атаках, таких ударах, отразить которые у неприятеля не будет возможности – не из-за нашей силы, а из-за того, что мы направим эти удары в те пункты и нанесём их в те моменты, где и когда он окажется не готов противостоять нам. Про нас смогут с полным правом сказать, что мы бьём исподтишка, в спину, по ночам. Нас извинит тут лишь одно: при общем перевесе врага нужно каждый раз добиваться такого превосходства в том именно месте, в котором мы нападём, чтобы у него и мысли не могло возникнуть о сопротивлении, и только тогда удастся решить дело, избежав кровопролития, по крайней мере, большого – как с нашей стороны, так и с противной. У нас ведь нет жестоких намерений, верно? Нам же надо не истребить тех, кто выставлен начальством против нас, а привлечь их на сторону свободы? Мы этим будем оценивать свои успехи, а не количеством убитых? Так что вы скажете, если мы вот таких успехов сумеем добиться, то это чего-нибудь да стоит? И есть ли, кроме неожиданности, ещё какой-нибудь способ достигнуть такого?

– Вот теперь вы действительно убедили меня в необходимости наносить удар первыми, – был ответ Кретова.

Глава 80. Что Г. К. Комержкощчельский рассказывал о таинственном собрании и о господине Блюме

– Вы видите теперь, сколько клеветы содержится в том, что всякие мерзавцы понапридумывали о Николае Владимировиче? Он и рад бы выступить против крепостничества, как это говорят, с открытым забралом, но это ведь невозможно; его, однако, пришлось ещё урезонивать, и удалось это исключительно потому, что ему дали понять: только такими средствами, которые у нас принято звать подлыми, получится не то что вообще добиться победы, а сделать это без слишком больших жертв – вот что для него важным оказалось… Кстати, не скажете ли, отчего подобные средства так зовут? Не потому ли, что единственно они доступны угнетённым, лишённым армии, оружия, капиталов – всего того, что составляет силу – возмутившимся против тиранов? При том, что сами тираны не стесняясь пользуются ими, да и всякими прочими – такими, которые борец за свободу сочтёт непозволительными – тоже? Какими? Да я же вам полминуты назад говорил о клевете, например. Но имел в виду, конечно, не одну её…

Кто ещё, кроме Николая Владимировича, участвовал в нашем совещании, я вам, как вы, наверное, уже догадались, не сообщу. Не расскажу и о прочих вопросах, которые мы обсуждали. Даже того, где и когда оно состоялось, не скажу – вам этого знать незачем. Ограничусь вот таким указанием: за некоторое время до манифеста от отмене крепостного права. Не очень большое. И оказалось, что события застали нас врасплох: мы не успели подготовиться к ним в полной мере.

А. И. Блюм

Да только ли нас? Вроде все ожидали, что вот-вот будет объявлено освобождение крестьян – а оно вышло лишь на словах, и всё равно грянуло будто гром среди ясного неба. Помещиков, казалось бы, и не урезали ни в чём – а как они завозмущались! Вы Альберта Ивановича Блюма не знали? Что вы, что вы, он жив… По всей вероятности. Просто уехал. Человек высшего света, со связями, богат, обладатель изящного характера, необыкновенной утонченности вкуса. Представьте себе, надумал жениться, претендовал на руку одной из сестёр Ростовцевых, несмотря на то, что был постарше их отца – правда, кажется, так и не успел остановить свой выбор на какой-нибудь именно из них. Прекрасно информирован: ему первому стало известно о подписании манифеста – все, даже сам Зубов, узнали об этом как раз от него. Собственно, получив оное известие, Альберт Иванович, прежде никогда не высказывавшийся на людях по сему вопросу – хотя его считали консерватором – теперь во всеуслышание вдруг заявил, что, мол, если так, если государю угодно, невзирая на все заслуги предков, лишить его принадлежащих ему крестьян… Он, дескать, до последней минуты надеялся, что власти не пойдут на подобную гнусность… Так и сказал. Видите ли, общественное положение господина Блюма давало ему возможность безнаказанно позволять себе такое, за что всякий другой отправился бы в Сибирь. Так вот, раз так, то он не намерен этого безропотно терпеть, и, пользуясь теми немногими правами, которые ему ещё оставлены, отреагирует соответственным образом. А именно, он не только уже оформил продажу всех своих имений, но и, предвидя подобный акт со стороны правительства, заранее договорился о покупке земельной собственности и большого количества негров в Американских Соединённых Штатах, в Георгии, куда и отбывает немедля. Там-то, в государстве с демократическим управлением, где добропорядочного гражданина нельзя по произволу, творимому одним человеком, хоть бы и носящим монаршую корону, лишить имущества, его никому не удастся обездолить так, как это произошло здесь, в России! С этими словами запахнулся в шубу, сел в сани – лакей подошёл дверцу закрыть, но Альберт Иванович захлопнул её сам, сказав ещё, что в этой стране ему никто более прислуживать не будет, поскольку все рабы, что теперь у него имеются, находятся за океаном, в Америке – и укатил[1].

[1] Меньше чем через два месяца началась Гражданская война в США, приведшая к освобождению рабов.

Глава 81. Чего Г. К. Комержкощчельский не мог знать, но отчасти мог предвидеть, предполагать и догадываться

Негодование Блюма едва ли являлось обоснованным: «освобождение» крепостных было организовано царским правительством таким образом, что положение бар мало изменилось. Им стало нельзя покупать и продавать живых людей, а также по своему усмотрению пороть их, ссылать в Сибирь и отдавать в солдаты – этим теперь занимались исключительно государственные органы – но те перемены, которые произошли в отношении крестьянских повинностей, носили в основном формальный характер: просто вместо слова «крепостной» появилось другое, над которым так издевался Николай Гаврилович Чернышевский – «срочно-обязанный». Крестьяне, чьи надежды были столь жестоко обмануты, вместо ожидаемой воли получили форменное разорение: отрезки земли от их хозяйств в пользу помещиков оказались до такой степени чувствительны, что ещё сорок лет спустя российские социал-демократы посчитали необходимым включить возвращение этих отрезков в свою программу. Обратные же прирезки пришлись в основном на те области, где хлебопашество не имело значительного развития – болотистое Полесье, Астраханские степи, лесистое Приуралье, неплодородные северные губернии – да и отдавали баре своим вчерашним рабам участки, непригодные для возделывания, так что эта мера на деле означала для них лишь увеличение выкупных платежей – поборов в казну, которые ещё почти полвека душили русское крестьянство и были уничтожены только революцией 1905 года.

В России поднялась волна возмущений, вызванных порядком проведения реформы. Наиболее известны Бездненские и Кандиевские волнения, когда войска стреляли залпами по толпе; про другие говорят мало, но всего по Российской империи за один только год прокатилось свыше тысячи выступлений, при том, что за предыдущие пять лет их не насчитывалось и половины этой цифры. Однако царское правительство, заранее предвидевшее реакцию народа на его ограбление, пребывало в готовности к подавлению бунтов. Были подняты как полицейские, так и военные силы, причём солдат отправляли подальше от родных мест, за сотни вёрст, чтобы среди тех, кого им предстояло усмирять, не оказалось родственников, знакомых и даже просто земляков – это сделали во избежание перехода войск на сторону восставших. С той же целью прислали казаков, а кроме того, башкир и другие иррегулярные войска, набранные на национальных окраинах империи. Именно крестьянская реформа стала тем рубежом, который разделил два периода в истории казачества: когда оно было ещё сословием военным – в те времена Александра Осиповна Ишимова с полным основанием писала о казаках, что они «так смелы на войне, так искусны в сражениях, так ловки и проворны верхом на маленьких быстрых лошадях своих», и что их так любят её маленькие читатели; впрочем уже за пять с лишним лет до этого рубежа Фридрих Энгельс вполне справедливо звал их войском хотя активным и неутомимым, но вместе с тем ненадежным из-за пьянства и совершенно непригодным для атаки – и когда превратилось в сословие полицейское, следствием чего абсолютно закономерно стали события, начавшиеся более чем полвека спустя и растянувшиеся на десятилетия, именуемые авторами самых разных идеологических направлений – от либерального до черносотенного – трагедией казацкого народа и даже геноцидом казаков, среди которых видное место занимает так называемая «бойня в Лиенце»[1]…

В уезд, где разворачивались описываемые здесь события, для пресечения вероятных беспорядков прибыла именно казачья команда.

[1] Выдача в 1945 г. англичанами и американцами властям СССР казаков, воевавших на стороне фашистской Германии во время Второй мировой войны.

Глава 82. Как проходили уроки, которые давал Г. К. Комержкощчельский

Гржегорж приподнялся на цыпочки и зацепил за высоко растущую ветку длинную палку с сучком на одном конце и с тесёмочной петелькой на другом. К этой петельке он привесил большую, почти в полный размер человека, тряпичную куклу, в загривке которой специально для того был сделан крючок. Держа в руках верёвку, привязанную к ноге сшитой из лоскутов фигуры, он отошёл в сторону – Ростовцева, стоявшая спиной, не должна была по его голосу понимать, в каком месте подвешена кукла. Раскачав её, Гржегорж скомандовал:

– Ухо!

Ростовцева мгновенно повернулась, и в руке её, только что пустой, как бы из ниоткуда появился миниатюрный двуствольный пистолет. Ещё не завершив поворота, она хлопнула левой ладонью по куркам и тут же спустила один из них – выпущенная ею пуля разорвала десятки раз перезашитое правое ухо тряпичного чучела. Уже в миг, когда грохнул выстрел, Ростовцева выхватила из кармашка своего подбитого мехом жакета небольшую продолговатую конфекту, обёрнутую в пёстро расцвеченный билетик, и этим же самым движением, зацепив мизинцем спущенный курок, поставила его на полувзвод. Тут же она маленьким медным колпачком-капсюлем, приклеенным к краю конфектной завёртки, сковырнула с брандтрубки уже использованный, и тотчас насадила новый на его место, одновременно поднеся оружие к губам и дунув сверху вниз в его разряженный ствол. Пальцы девушки крутанули конфекту вокруг продольной оси, отчего конец билетика развернулся, и дёрнули её в сторону – оторвавшийся капсюль остался на брандтрубке.

Гржегорж не видел всего этого: он, подав команду, сразу же отвернулся, и теперь, зная, что Ростовцева перезаряжает пустой ствол своего пистолета, но не глядя, какую именно операцию она делает, снова скомандовал:

– Правая ладонь!

А его ученица успела уже высыпать из конфектной обёртки в дуло заряд пороха и смять её вокруг остававшейся внутри пули – конфекта в действительности была ничем иным, как патроном. Получив команду, она быстро вдавила в ствол комочек бумаги с находящимся внутри него свинцовым шариком и выпалила из второго ствола – рука продолжавшей раскачиваться мишени рванулась назад – а затем в её ладони оказались одновременно и новая несъедобная конфекта, извлечённая из кармана, и коротенький шомпол, которым она тут же дослала пулю до самого заряда. Следующим движением, в которое мгновенно, но вместе с тем очень плавно перетекло предыдущее, Ростовцева взвела оба курка, причём спущенный только что щёлкнул лишь один раз, оказавшись на полувзводе, и, сменив капсюль на пустом стволе, стала перезаряжать его.

Гржегорж обернулся. Ученица ожидала от него ещё двух-трёх, может быть, четырёх команд с указаниями, в какие места висящей на дереве фигуры ей посылать свои пули, но он, против обыкновения, не подал их.

– Ваши успехи, Алевтина Антоновна, даже пугают меня, – заметил он, – особенно, скорость, с которой вы их достигаете. Мы с вами занимаемся всего-то ничего, а вы уже вон как умеете… Мало кто способен в такой короткий срок столько усвоить.

– У меня есть причина к тому, вы знаете её, – грустно улыбнулась девушка и бросила на куклу, служившую мишенью, взгляд, полный ненависти и отвращения. Она сама сшила эту фигуру, и придала ей внешность, как бы собирательную из тех, какими обладали господа, домогавшиеся её руки. Гржегорж отверг первый изготовленный ею вариант: усы, бакенбарды, зачёсанные волосы, а кроме того, выражение глаз делали лицо куклы напоминавшим портрет царя Александра. «Помилуйте, если наши занятия сделаются известными, – сказал он, – нас обвинят в оскорблении величества, а то и в подготовке цареубийства! Я не знаю и не спрашиваю, как вы относитесь к нигилизму, но независимо от этого у нас с вами, по крайней мере, сейчас, совсем иные цели!» Ростовцева посмеялась, но бакенбарды отпорола и перешила их на подбородок. «Другое дело, даже верноподданнически выйдет в случае чего: на Наполеона-племянника стало похоже», – одобрил Гржегорж новое обличье тряпичной фигуры.

– Давайте заканчивать на сегодня? Время подходит, скоро Глаша приедет, – взглянув на часы, Гржегорж убрал их обратно в карман.

– Да, пожалуй, пойдёмте, – согласилась Ростовцева. Пока она снимала с ветки куклу, висящую на палке – ей это было легче сделать, чем её учителю: она была выше его ростом – Гржегорж надел через плечо ягдташ и закинул за спину ружье, повешенные до того на сук другого дерева.

– Теперь завтра? – спросил он у ученицы, забирая из её рук куклу-мишень.

– Завтра придётся пропустить, – отвечала та, доставая из кармана банкноты – плату за урок – и вручая их своему учителю. – Давайте послезавтра, на этот раз пораньше с утра? Вам удобно будет утром?

Глава 83. Как заканчивались уроки, которые давал Г. К. Комержкощчельский

Вдали послышался звон бубенчиков, и вскоре на лесной дорожке, которой Гржегорж и его ученица, по пути весело сбивавшая палкой от мишени снег с ветвей деревьев, шли с поляны, облюбованной ими под стрельбище, показались маленькие санки, управляемые совсем молоденькой девушкой, закутанной в тёплый платок. Она остановила лошадку, и Ростовцева села, а Гржегорж, устроив куклу возле неё, встал ногами на задние концы полозьев и схватился за кузов. Возница пустила лошадь вскачь, и когда через несколько минут санки выехали на опушку, он соскочил с них и пошёл дальше пешком с видом человека, который, хотя и не подстрелил ничего себе на ужин, но с большим удовольствием побродил по лесу с ружьём, больше гуляя, чем охотясь.

Глаша

Сани въехали в городскую улицу, и Ростовцева попросила возницу ехать помедленнее; та придержала лошадку, которая перешла с рыси на неторопливый шаг.

– А что, барышня, жалко-то как, что Григорий Казимирович каторжный? – повернувшись вполоборота, спросила она. – Барин вас за них, пожалуй, не отдаст…

– Что ты, Глаша? – удивилась Ростовцева, – Какой же он каторжный? Он ссыльный, то есть был ссыльным…

– Не каторжный? Они же, говорят, из Сибири? Или брешут? – в замешательстве переспросила возница.

– Он был не в Сибири, а в Камчатке, это дальше Сибири.

– Ну вот! Выходит, правда, раз ещё дальше!

– Ты уж не боишься ли его?

– Я нет, – улыбнулась Глаша. – Другие боятся каторжных, а я нет: я маленькая была, у меня дедушку Онисима в каторгу забрали; я помню, он добрый был. И Григорий Казимирович добрые, говорят и обращаются всегда вежливенько, да только барин забоится вас за него отдать. Ах, хорошо, что я простая! – вдруг воскликнула она, – Была бы благородная – влюбилась бы в Григория Казимировича! Только они ведь граф, на меня и смотреть-то не станут. Вы уж простите за правду…

Ростовцева засмеялась, потом серьёзно спросила:

– Послушай-ка, а что, родители мои тебя не расспрашивали о наших поездках?

– Как же, расспрашивали! Да я им сказала, как вы мне велели: что мы с вами вдвоём катаемся, синичек со снегирями кормим и в куклы играем. Барыня мне не очень поверили, но барин, как вашу куклу увидел, совсем успокоился. Сказал, ежели вы её с собой всегда берёте, так волноваться не об чем: ни один кавалер, мол, не станет ухаживать за барышней, у которой такая при себе. Только я нарочно им близко её не показывала, чтобы они крючка сзади не заприметили. Вы, верно, когда с Григорием Казимировичем по лесу гуляете, её за этот крючок куда-нибудь на дерево вешаете, чтобы не мешалась?

– Вешаем, – улыбнулась Ростовцева и снова задала вопрос: – А Ева?

– Ой, Евлампия Антоновна вся в мыслях об одном лишь Николае Владимировиче, ни до чего другого ей и дела нет! Вот у неё счастье-то какое! Нет, это я сбрехнула про Григория Казимировича: если б я была благородная, то влюбилась бы не в него, а в Николая Владимировича!

– Глаша, ну как ты так можешь?.. – укоризненно спросила Ростовцева.

– Так про них-то можно: они, чай, поженятся скоро! Вот про вас с Григорием Казимировичем я никому ни гу-гу, – возница, видимо, не вполне верно поняла упрёк Ростовцевой, но та при этих словах улыбнулась и, чуть привстав с сиденья, благодарно обняла её за плечи. – А Николай Владимирович такие хорошенькие! И высокий, и красивый! Только глаза у них завсегда грустные… Они и когда вместе с Евлампией Антоновной смеются о чём-то, всё равно грустные…

Н. В. Кретов и Е. А. Ростовцева

Глаше было неизвестно, что Ростовцева занимается стрельбой, она считала их с Гржегоржем свидания романтическими, а выстрелы, звуки которых ей иногда приходилось слышать, списывала на то, что кавалер её барышни, вероятно, палил из своей двустволки для развлечения. Саму Ростовцеву это вполне устраивало: она полагала, что этак преданная служанка куда вернее сохранит её секрет, чем если будет знать правду.

Глава 84. Как началось новое таинственное собрание, на котором был Г. К. Комержкощчельский

Гржегорж уже почти дошёл до станции, когда его обогнали розвальни.

– Барин, обронить изволили! – окликнул его сидевший в них крестьянин. – Может, надобное чего…

Это был тот самый человек, который подходил к нему в трактире и провёл его затем на совещание революционеров. Гржегорж, узнав его, чуть усмехнулся, затем, обернувшись, подобрал и сунул в карман скомканную бумажку, по-видимому, брошенную к его ногам этим же самым крестьянином. Придя к себе в номер, он расправил её и прочёл: «Завтра, там же, часом позже» – речь, очевидно, шла о месте и времени прошлого собрания. «Ну и хорошо, что завтрашнее занятие с Алевтиной Антоновной не состоится», – промелькнула мысль в его голове.

К означенному в записке сроку он явился на склад и там, поднявшись по лестнице, распахнул дверь в каморку, устроенную наверху под потолком. На случай полицейской засады у него была уже заготовлена фраза «А что, господа, Ефима Панкратьевича здесь нету?» Ефимом Панкратьевичем звали купца, владельца соседнего складского здания. Но произносить ему её не пришлось: за дверью его ожидали те же собеседники, что участвовали в прошлом совещании. Поздоровавшись с ними, Гржегорж сел на свободный стул.

– Итак, приступим! – открыл собрание Головин. Речь его была недолгой. Он коротко обрисовал ситуацию в уезде: рассказал о присланных войсках, сообщил, что крестьяне, тем не менее, готовы взбунтоваться, и что прибытие казаков не устрашило, а, скорее, наоборот, ещё больше возмутило их – по крайней мере, вожаков готовившегося выступления, мужиков, которые пользовались в своих деревнях и сёлах известным авторитетом, зиждившимся у кого на рассудительности и здравом смысле, у кого на общепризнанной порядочности и честности, у кого-то на некоторой зажиточности, а у иных просто на физической силе и крепости кулаков: с более чем десятком таких людей полицмейстер имел связь через своих доверенных лиц.

– Как это изменит наши планы? – спросила Зукау, выслушав изложенные новости.

– Я думаю, Кира Александровна, – отвечал ей Кретов, – нам следует скорее подправить, чем основательно менять их. Они ведь плод не нашей фантазии или наших желаний, а общественных обстоятельств – силы, куда как более серьёзной. В таковых обстоятельствах же мало что изменилось – ну разве, то, что теперь военная команда, которую нам следует разоружить, находится прямо тут, в городе, чего прежде не было. Однако, она держится в боевой готовности. Застать её врасплох будет чрезвычайно трудно… – он помолчал, задумавшись. – Известна нам хотя бы её численность?

– В точности нет, – сказал Головин, – но она не должна быть велика: командует казаками офицер в чине подъесаула, так что, думаю, не больше сотни.

– Этим словом называется эскадрон в казацких полках, – пояснил Гржегорж для Зукау, – на самом деле сотня может насчитывать и полтораста человек. Между прочим, таких, что каждый из них обучен и стрелять, и рубить. Отбивать ударов, правда, скорее всего, не умеют – фехтование у казаков не принято… Впрочем, едва ли это нам поможет, если мы не преуспеем в том, чтобы добиться должной внезапности.

– К счастью, этот подъесаул совершенно не понимает нашей обстановки, – заметил полицмейстер. – Он, к тому же, кажется, даже неграмотный. Производит впечатление исполнительного, но сам, без приказа, вряд ли осмелится что-то сделать. Этим можно было бы воспользоваться, однако… Я не знаю, получится ли у меня что-нибудь: Зубов стал чудовищно подозрителен. Между прочим, он не оставляет мысли упрятать вас, Григорий Казимирович, за решётку. Развил в последние дни какую-то непонятную активность в данном направлении. Сладков попробовал было возразить против этого, мол, такие действия противоречат законам – так его тут же куда-то услали с поручением, чтобы не мешал.

Глава 85. Как продолжилось новое таинственное собрание, на котором был Г. К. Комержкощчельский

– Так вот о ком он говорил с моим отцом вчера! – воскликнула Зукау. Взоры участников собрания обратились на неё, и она стала рассказывать: – Александр Афанасьевич повстречался нам во время прогулки; мы ехали в санях, и меня нельзя было отослать, поэтому отец изъяснялся с ним какими-то полунамёками. Городничий требовал, чтобы отыскалась некая статья или пункт, а отец ответил, что, мол, о разделе четвёртом забудьте и думать, для вас же хуже выйдет; что ни о каком побеге речи быть не может, поскольку скрыть, как он выразился, самонамеренное возвращение не получится; и что ничего нельзя придумать, за исключением главы о мздоимстве и лихоимстве, но уж там-то он ручается за взыскание двадцати тысяч и за полгода тюрьмы, а то, может быть, и за год.

– Та-а-ак, – протянул Головин, – о мздоимстве и лихоимстве, значит? Надо полагать, Григорий Казимирович, эти господа собираются представить ваше освобождение под залог, украденный исчезнувшим надзирателем, как совершённое за взятку…

– Глупости какие! – ответил, пожав плечами, Гржегорж, – Неужели им не проще было бы отправить меня в тюрьму за мою дурацкую выходку в ресторане?

– Я думаю, – усмехнулся полицмейстер, – почтенный хозяин этого уважаемого заведения предпочёл любезно воздержаться от обращения к властям по вашему поводу. Видите ли, скорее всего, оно привело бы к тому лишь, что он потратился бы ещё на несколько обедов, но только уже не для вас, а для Зубова, ну и для судейских, вероятно, тоже.

– Вот ведь сволочь! А сам-то пугать меня им пытался… – возмутился Гржегорж. – Пойду, мол, к городничему! Тьфу… Ладно, спасибо, что предупредили. Я не думаю, что у них выйдет что-нибудь путное из этих обвинений. Совершенный вздор же! Вернёмся к нашим делам?

– Вернёмся… – задумчиво произнёс Кретов, глядя куда-то в пространство. – Знаете, что получается? – вдруг встряхнувшись, обратился он к собеседникам: – Заколдованный круг. Мы не сумеем разоружить казаков иначе, как совершенно внезапно. Но этого нельзя сделать, не захватив прежде склад оружия в имении господина Зукау. А в случае такого захвата будет сразу поднята тревога, и внезапности уже не получится. Какой же здесь есть выход? Он должен найтись, должен… Не может ведь его вовсе не оказаться? Потому что заколдованных кругов на самом деле не бывает, обязательно имеется какое-нибудь начало, основа… Надо отыскать её и ударить по ней – тогда и мнимый круг развалится!

– Основа… Ну, основой наших затруднений я бы назвала уездное начальство, – почти про себя проговорила Зукау.

– Как вы сказали? – переспросил Кретов, взявшись ладонью за бороду и прищурившись, – Начальство… Дайте-ка подумать! – он опустил голову и на несколько минут умолк. Головин, Зукау и Гржегорж в продолжении этого времени молча, чтобы не мешать ему, переглядывались между собой. Наконец Кретов поднял глаза и внимательно оглядел своих собеседников. – Вот что я скажу вам, господа… Мне смертельно не хочется поступать в соответствии с тем, что я сейчас буду говорить, но, по-моему, у нас нет выбора. Или, точнее, он есть, но другой вариант состоит в том, чтобы дать казакам утопить в крови выступление, которое вот-вот начнётся, причём то, погибнем ли мы, встав во главе его, или же будем безучастно наблюдать со стороны, окажется совершенно безразлично…

Глава 86. Какое решение было принято на новом таинственном собрании, на котором был Г. К. Комержкощчельский

Основой плана, изложенного Кретовым, было то, что прибывшие в уезд войска не просто подчинены по службе его властям, а неизбежно нуждаются в их командовании. В самом деле: какие решения мог бы принимать присланный подъесаул самостоятельно? Выступить по тревоге на подавление крестьянских волнений – пожалуй. Но что, если бы таковые начались не в одном каком-нибудь селе, а одновременно хотя бы в двух разных? Как ему следовало бы поступить тогда: раздроблять свою воинскую команду на части, или же усмирять восставших по очереди? В какой последовательности? Нет, без знания местных условий таких вопросов решать нельзя, а значит, осмысленные действия окажутся для казаков невозможны, если они не будут получать приказов от уездного начальства. Но раз так, то, стало быть, необходимо устранить это начальство; только не отдельных его представителей, а всё или почти всё целиком – сразу, одним ударом. Если такой удар получится, то войска волей-неволей окажутся в замешательстве. Тогда полицмейстеру, вероятно, удастся как-нибудь добиться их бездействия, а то, может быть, направить их в засаду или как-то ещё справиться с создавшимся положением. Во всяком ином случае никаких возможностей к тому, чтобы обезвредить казаков, не просматривается.

Зукау взглянула на Головина и на Гржегоржа; оба они кивнули, предоставляя слово ей, и тогда она спросила:

– Каким способом вы предполагаете это сделать?

– Я вижу только один подходящий: взрыв адской машины, – твёрдо и отчётливо проговорил Кретов, глядя ей прямо в глаза.

– Где и когда? – задала новый вопрос Зукау.

– А вот тут я не смогу вам дать ясного и точного ответа. Для этого надобно, чтобы всё начальство собралось в одном месте, и нужно будет использовать первый же такой случай. Дай-то бог успеть прежде, чем вспыхнет восстание!

– Да, крестьяне в полушаге от него, – подтвердил Головин.

– С моральной точки зрения… – медленно, с расстановкой произнесла Зукау и умолкла. Взгляды обратились к ней. Она закусила губу и отвела глаза в сторону. Кретов пристально глядел прямо на неё, Гржегорж сидел невозмутимо, Головин, поставив локоть на стол и опершись щекой на кулак, наблюдал исподлобья. Зукау провела ладонью по лбу и, посмотрев по нескольку секунд на каждого из собеседников, продолжила уже совсем другим тоном, куда более решительным: – Роялисты сочли приемлемым не только устроить взрыв, чтобы убить Наполеона, но и свалить его на якобинцев, из-за чего четверо невиновных были казнены, а ещё сто тридцать отправлены в изгнание. Иосиф Фисхис, покушавшийся убить Луи-Филиппа при помощи адской машины – неизвестно, был ли он бурбонистом или, может быть, бонапартистом, но указывают, что без всякого принуждения соблюдал религиозные обряды – оговорил и послал на эшафот двоих республиканцев. Мотивом всех этих господ была месть – чувство личное и, кроме того, низменное[1]. Мы же… – она запнулась, – Да что тут зря говорить, всё уже сказано вами, Николай Владимирович! – Зукау замолчала, и в каморке повисла тишина: все чувствовали, что её слова остались незавершёнными. Ощутив это же самое через несколько мгновений, она очень жёстко произнесла: – Полагаю, что и мы тоже вправе прибегнуть к такому средству.

Гржегорж взглянул на неё, и ему почудилось, что она повторила свою давешнюю фразу «я выражаю готовность поставить свою подпись под смертным приговором».

– У меня возражений не имеется, – проговорил он.

[1] Имеются в виду покушения на Наполеона 24 декабря 1800 г. и на Луи-Филиппа 28 июля 1835 г.; И. Фисхис – в XIX в. так называли в России Дж. Фиески.

Глава 87. Какие детали обсуждались на новом таинственном собрании, на котором был Г. К. Комержкощчельский

– Порох для этого дела ты сумел достать? – спросил Кретова Головин.

– Да, купил всё, что у Хлебенского было. Часть хранится здесь, внизу; по нескольку бочек – в нашем доме и в поместье, некоторое количество – в других местах. Но порох тут не подойдёт: надо, чтобы вся адская машина помещалась в саквояже, а значит, должно быть использовано более сильное вещество. К счастью, я на всякий случай приобрёл и взрывчатые смеси новых составов, а инженер Скворцов научил меня с ними обращаться.

– Пороха – так много? Хлебенский не заподозрил чего-нибудь?

– Ха!.. Интересовался, как же. Я намекнул ему, что дело связано с Италией[1], и сказал, что поэтому не могу распространяться. Он сделал вид, что удовлетворился таким объяснением, а сам попытался меня проверить: предложил бесплатно пользоваться его телеграфом для связи с моими корреспондентами относительно этой поставки – даже не спросив, для какой из сторон она предназначается. Я ответил, что в случае надобности непременно воспользуюсь, но пока что таковой не имею, поскольку все договорённости, связанные с данной операцией, уже проведены ещё до того, как я выехал в Россию.

– Итак, адская машина?..

– Будет готова сегодня вечером – сам снаряжу, и мне же её приводить в действие. Дальше дело станет за тем, чтобы собрать всю нашу начальственную компанию в одном помещении. Банкет, что ли какой-нибудь устроить? Нельзя: они явятся туда с жёнами и детьми…

– Ничего, найдём подходящий случай. Взрыв станет для нас общим сигналом. Вам, Григорий Казимирович, нужно будет командовать захватом оружия; люди, которым предстоит в нём участвовать, вас знают, вы одного из них тоже, – Гржегорж кивнул, поняв, что речь идёт о крестьянине, приведшем его на первое собрание и кинувшем записку, касавшуюся второго. – А вы, Кира Александровна, должны будете стать проводником для него и его отряда. Между прочим, смогли бы вы нарисовать чертёж, схему дома, на которой указать расположение комнаты, где хранятся ружья? Григорию Казимировичу хорошо бы знать его заранее, но побывать у вас ему будет, кажется, невозможно?

– Да, – отозвалась Зукау, – отец ни за что не пригласит и не примет. А чертёж… Я постараюсь.

– Отчего же нельзя, если не пригласит? – усмехнулся Гржегорж, – Разве мало посетителей бывают у помещиков без какого-либо приглашения? Всяческие божьи странники, например. Думаю, мне не составит труда изобразиться одним из них. Понадобится соответствующее облачение, вериги; затем, наложить грим на лицо… Кира Александровна, как у вас относятся к божьим странникам?

– Много ли подадут, не скажу, но на кашу можете рассчитывать, – улыбнулась Зукау, – от дворни, правда. Да, можно попробовать так сделать. Я не уверена, что удастся провести вас к самой комнате, но вы, по крайней мере, увидите своими глазами хотя бы часть пути к ней.

– Ну что же, наметим этот визит на ближайшие дни…

[1] Имеется в виду поход «Тысячи», возглавляемый Дж. Гарибальди.

Глава 88. Какое затруднение обнаружилось на новом таинственном собрании, на котором был Г. К. Комержкощчельский

– Да, Коля, вот вопрос, о котором ты вовремя напомнил! – спохватился вдруг Головин, – Он, конечно, не самый первоочередной, но весьма важный, а между тем насущные дела совсем отвлекли нас от него. Нам нужно сообщение с товарищами. Телеграф Хлебенского – я прежде сам им пользовался, но лишь для отправки шифрованных посланий. Теперь, после того, что ты сказал, боюсь, что и это окажется опасным. А нам ведь придётся отправлять письма, написанные без всякого шифра, потому что нашим адресатам он будет неизвестен.

– Какого рода письма и кому? – осведомился Гржегорж.

– Прежде всего, нашим заграничным единомышленникам. Видите ли, несмотря на прошедшую войну, Священный союз европейских государей против их народов не был официально разорван, а даже если бы и был, не приходится сомневаться, что в случае начала революции у нас в России или где-либо ещё, это всё равно, подавлением её займутся все силы старого мира, без различия наций. То есть, если только у нас хоть что-нибудь получится, нам безусловно будет грозить иностранное вторжение, пусть даже царь не обратится напрямую к заграничным монархам с просьбами о помощи. Возможно, нашим соратникам в Англии, Франции, Пруссии и Австрии удастся предотвратить его, но для успеха им надо быть заранее готовыми к действиям по этой линии, следовательно, их необходимо известить о предстоящем выступлении. Обратите внимание вот на что: у нас только-только прошла крестьянская реформа, а мы все дворяне – так, как вы думаете, в каком свете достопочтенное царское правительство изобразит перед Европой наше восстание? При том, что все европейские народы презирают российские порядки именно из-за крепостного права, теперь отменённого? Я не исключаю того, что даже самые лучшие наши товарищи могут принять нас за новую Вандею[1]. Во избежание подобных недоразумений их нужно предупредить. Мы упустили момент, когда это можно было устроить сравнительно легко, а теперь власти насторожились. Впрочем, нет, нельзя было: мы тогда ещё не знали, как будут разворачиваться события, и не могли предвидеть… Однако в любом случае это надо сделать теперь, когда наши планы стали более определённы.

– И в чём же состоит затруднение?

– Их целая цепочка… Во-первых, я очень опасаюсь, что письмо за границу, отправленное кем-нибудь из нас, не успеет покинуть пределы России до начала восстания, и, следовательно, само по себе будет выглядеть подозрительно. Независимо от этого Зубов вполне способен отдать приказ проверять почту; в отношении телеграфа у меня теперь тоже есть основания беспокоиться. Затем, кому именно мы напишем? У нас осталось множество друзей и знакомых в Европе, но следует выбрать такого адресата, переписка с которым выглядела бы безобидно с точки зрения властей. Наконец, нужно составить письмо так, чтобы оно не было понято перлюстраторами, и при этом для тех, кому направлено, оказалось бы кристально ясным… По отдельности эти трудности преодолимы, а вот все вместе…

– Понятно, – Гржегорж задумался. – Знаете, – добавил он через полминуты, – а ведь у меня имеются кое-какие мысли на сей счёт. Это послание мы отправим с нарочным. Благодаря новой чугунке он сможет ехать быстро, и окажется в недосягаемости российской полиции за считанные дни. Его будут проверять на таможне, и там могут вскрыть конверт… А мы адресуем письмо даме и придадим ему очень личный характер. Однако эта дама поймёт его правильно, я ручаюсь.

– Звучит вроде бы обнадёживающе! – проговорил Кретов. – Но только кого же мы отправим в поездку с этим письмом?

– Есть один человек, – улыбнулся Гржегорж, – Заодно, на случай, если мы потерпим поражение – мы ведь все понимаем, что это вполне возможно, да? – Зукау ответила «разумеется», остальные молча кивнули, – убережём его от расправы властей, которой он, в отличие от нас, совершенно не заслуживает, но которая при нашей неудаче его не минует. Паспорт вы, Пётр Алексеевич, сможете ему выправить? – тот кивнул, – И, конечно, это дело потребует денег.

– Деньги найдутся, – сказал Кретов.

– Ну, стало быть, загвоздка лишь в том, чтобы вызвать у него желание уехать за границу. Я придумаю, как это сделать…

[1] Территория во Франции, где во время Великой французской революции произошло контрреволюционное восстание, сделавшее это название нарицательным.

Глава 89. Какое изобретение сделал Г. К. Комержкощчельский

– Вот ещё что вам расскажу. Как раз к началу весны Хлебенский пустил в ход свою железную дорогу. Был устроен большой праздник, весь город собрался поглазеть на машину. Высшее общество отправилось кататься, я тоже в этом участвовал, получив пригласительный билет из рук Варвары Петровны.

Почему мы в этот день не устроили взрыва? Николай Владимирович пытался, но запал дал осечку. Шучу. Ну а что ж вы всякие глупости-то спрашиваете? Конечно, глупости, да ещё какие удалые! Вас, извините, послушать – так можно увериться, будто нам ничего настолько не хотелось, как побольше людей истребить. А я же вам рассказал, например, то, почему мы посчитали неприемлемым банкет для начальства провести… Ладно уж, слушайте дальше.

Знаете, я прежде видел, конечно, пароходы, но никогда не задумывался их устройством. Да и как рассмотреть механизмы, если они упрятаны под палубу? А у рельсового паровика всё на виду: цилиндры, шатуны… Мне Скворцов рассказал, как какая деталь называется, и как работает. Не сложнее револьверного курка, если не брать котельную часть. Ну вот мне и пришло в голову…

Вам приходилось видеть колёсные машины для бега и прогулок[1]? Их ещё зовут дрезинами? В Европе они вошли в моду, когда мне было лет десять, у нас же не получили большой известности: видимо, российские дороги для них не очень годятся. Только я думаю, вернее будет сказать, что у нас такое одним не по карману, а другим непременно упряжной экипаж подавай, иначе выйдет несолидно. Так вот, изобретение это вообще чрезвычайно полезное, но и недочётов у него масса. Прежде всего, большая часть подобных приспособлений подходит только для мужчин. Бывают такие, которые снабжены пассажирским креслом, и в нём может ехать дама, но не сама, а лишь с чьей-то помощью. Затем, есть машины специально для женщин, но они очень опасны: юбка попадёт в колесо, и в лучшем случае её изорвёт в клочья. Дальше, при быстрой езде стоит не заметить совсем малюсенькую лужицу – и ездок окажется весь в брызгах… Словом, изъянов множество. А я подумал: что если сделать шатуны, как у паровой повозки? Но только расположить их не лежмя, а наклонно? Представьте себе лёгкий экипаж с кузовом, закрывающем седока по пояс, да хоть бы из деревянных реек, обтянутых тканью, обработанной по способу Мак-Интоша[2]. Может быть три колеса или четыре. Шатуны, прикреплённые к передней оси, через отверстия в нижней стороне кузова поданы внутрь него, они заканчиваются стременами, на которые седок нажимает ногами попеременно. Нет-нет, это можно делать и в дамской юбке: от стремян к краям отверстий следует устроить рукава, складывающиеся наподобие мехов, так что её попадание в механизм исключается. Заднее колесо или пара их поворачивается, как руль корабля, и управляется румпелем.

Машины для бега и прогулок: дамская двухколёсная и мужская трёхколёсная с пассажирским сиденьем

Вот насчёт такого устройства я посоветовался со Скворцовым. Видели бы вы, как у него глаза загорелись! Ну конечно, он сразу же захотел наладить постройку подобных машин, тем более, что после окончания чугунки не мог найти себе достаточно занимательного дела. Работать на этой дороге по механической части – рутина, а он не такой человек; у него душа требует полёта мысли! Хотел вместе со мной общество на паях составить… Да я ему сказал, что такое не по мне, я больно неусидчив и беспокоен, так что пусть он лучше сам. А изобретение я ему дарю, но с условием – если он этой идеей так увлёкся, то чтоб непременно довёл до осуществления. Ну, он мне слово дал.

Только вы понимаете ведь, у нас в России подобному предприятию такие препоны будут – лучше вообще не браться. Мы практическую сторону постройки этих машин обсудили и решили, что дело может выйти, но лишь в Англии или Франции, а не здесь. Как же быть? Скворцов объявил, что ни за что не отступится, и, раз уж на то пошло, взял и уехал. Кажется, в Лондон – не помню, не берусь точно сказать.

[1] Прообраз велосипеда, не имевший педалей; ездок отталкивался ногами от земли.

[2] То есть прорезиненной.

Глава 90. Какое послание составил Г. К. Комержкощчельский

Письмо, написанное Гржегоржем и, «коли выпал такой удобный случай», отправленное в Англию со Скворцовым, было весьма длинным, поэтому мы приведём здесь лишь отдельные выдержки.

«Мадемуазель Анник Эрвьё,

обладательнице божественного голоса

от скромного почитателя её таланта,

представленного ей, когда она была в России

и удостоенного с её стороны

приятнейшей и незабываемой беседы,

поляка Григория Казимировича

Комежкостельского.

Любезнейшая мадемуазель Эрвьё! Спешу сообщить вам, что с огромным блаженством вспоминаю наш с вами разговор на том достопамятном вечере, где нас познакомила Варвара Петровна. Сколь много удовольствия доставили мне тогда ваши слова о стихах, которые я вам прочёл! Наши обстоятельства покамест скучны и не оправдывают надежд; можно было бы даже сказать, что безрадостны, но тот высокий идеал, коему эти стихи посвящены, непременно озарит нас своим светом! Как знать, когда? А вдруг уже в самые ближайшие дни? Он, словно гордая, могучая и прекрасная птица, воспарит, осиянный солнцем, но пока что он как маленький птенчик, ещё не вылупившийся из яйца, и грубое воздействие извне может сгубить его…»

«Я вспоминаю вашу родину, милую Францию… Как это было давно! С одной стороны – сияющий Париж, охваченный бурным волнением, с другой – старинное и патриархальное морское побережье между устьем Луары и Ла-Рошелью… Наша глубинка может показаться с виду неотличимой от него, но нет, у нас всё совсем не так, и даже наоборот…»[1]

«В мире туманных материй ни в чём, казалось бы, нельзя быть уверенным: светлое может видеться чёрным, доброе – злым, поднимающееся – опускающимся… Но я помню всю ясность вашего духовного взора, которая, я знаю, не даст вам ошибиться и посчитать истиной то, когда являющееся в действительности ярким и красочным будет выглядеть снаружи и издали, как одни лишь белые цвета…»

«Мне удалось обзавестись несколькими книгами того прекрасного автора, чьему перу принадлежит сочинение о событиях французской истории, которое вы совершенно справедливо ставили выше написанного месье Гюго. Молю вас: разыщите его в Лондоне, покажите ему эти строки! Взгляд этого человека столь проникает в самую глубину сущности, что его слово, я полагаю, должно иметь огромный вес у европейской мыслящей публики, и его заступничество станет, пожалуй, просто бесценным для наших высочайших идеалов. А ведь они так подвержены опасности нападок ко стороны людей, пусть и добронамеренных, но не разобравшихся, судящих лишь по внешности…»

«Не знаю, что ждёт нас впереди. Быть может, мне не доведётся никогда больше не только увидеть вас и услышать вашего неповторимого голоса, но и даже просто написать вам. О, сколь хотелось бы, чтоб это оказалось не так! Но будущее укрыто туманом неизвестности, а в этом тумане видно сверкание грозовых зарниц… Однако же вдруг это на самом деле предрассветные солнечные блики? Как бы то ни было, а я могу лишь сказать, что служение идеалу – вот тот высокий и достойный путь, на котором душа получает удовлетворение за все терзающие её мучительные страдания, что она испытывает, созерцая этот суетный мир…»

Перед тем, как запечатать письмо и передать его Скворцову, Гржегорж прочитал то, что написал, Кретову, Головину и Зукау.

– Только представьте себе, – давясь от смеха, сказал он им, – того чиновника, которому вздумается вскрыть и прочесть… Но, уверяю вас, получательница верно разгадает всё то, что здесь зашифровано.

[1] На побережье между устьем Луары и Ла-Рошелью, где, как известно мадемуазель А. Эрвьё, Г. К. Комержкощчельский никогда не был, и помнить его поэтому не мог, находится Вандея.

Глава 91. Что случилось ночью в номере Г. К. Комержкощчельского

– И вот, однажды ночью… Да что я вам буду рассказывать? Вы ведь знаете, как это происходит. Что, рассказать всё же? Ну хорошо, слушайте.

Среди ночи мне в дверь нумера начинают стучаться, и плачущий женский голос с той стороны кричит: «Откройте! Откройте, ради бога!» Да откуда мне знать, кто это был? При каждой почтовой станции в нашей стране найдётся куча несчастных женщин, находящихся в полной зависимости от полиции, и привлечь к делу одну из них для начальства не составит вообще никакого труда; это вам ну уж точно известно. Говорю: «Я сплю, я не одет, не стучите, сейчас открою! Если прекратите стучать, то через минуту впущу вас! Если нет – то нет!» Бить в дверь перестаёт, только слышно, всхлипывает: «Быстрее, ну пожалуйста, быстрее!» Надеваю брюки и жилет, тихонько отодвигаю засов, отступаю назад и говорю: «Входите, открыто!» Ну да, ну да! Вы чего ожидали? Распахивается дверь, и вламывается целая толпа казаков, а никакой женщины между ними и не видать. Ага, ворвались, молодцы какие! И чуть не сели все сразу прямо на месте! Да потому что на них смотрит пара стволов, и в каждом поместится столько картечи, что на всех хватит, а они ещё, как на грех, в затылок друг за другом: дверь-то узкая! А как же, я подобные шутки ещё по Америке помню – там такое любят – ну и взял в руки свою двустволку на всякий случай. «Здравствуйте, говорю, господа! Я признаться, по позднему времени думал, что это разбойники, а это вдруг вы! Или оно уже не позднее, а ранее? Ну, бог с ним. Чем могу быть полезен в столь неурочный час?» Казаки раздвигаются, и между ними выходит вперёд офицер с подъесаульскими погонами. «Вы, спрашивает, и есть Комежкостельский Григорий Казимирович?» – «Да, отвечаю, милейший, это я. Какое у вас ко мне дело?» А он: «Так что велено вас арестовать!» Говорю ему: «Приступайте, раз велено, только на улице прохладно, я поэтому сюртук надену». Он мне – с опаской ещё так глянул – «Пожалуйте ваше ружьё!» Кладу двустволку на место, отхожу, открываю шкаф, одеваюсь. Нет-нет, именно кладу на тумбочку у кровати. Я оружие обычно на стену не вешаю, а стараюсь класть, если есть, куда. Ну, во-первых, от крючка ремень портится, во-вторых, так его взять проще… Подъесаул мне: «Пожалуйте вашу трость!» – «Это, спрашиваю, ещё зачем?» Он: «Велено». Поворачиваюсь к окну, сую руки в карманы, говорю: «Возле двери» и начинаю насвистывать. В стекле вижу отражение: ружьё забирают, трость забирают… Подъесаул: «Также велено сделать у вас обыск». Поворачиваюсь к нему, спрашиваю: «И как вы его собираетесь делать – с достоинством, как подобает русскому офицеру, или, как башибузук?» Задумался. Постоял, потом повернулся к своим, съездил одного кулаком по носу, не так, чтобы очень сильно, остальным просто погрозил и скомандовал приступать. Разумеется, прежде всего нашли в шкафу вот эти мои книги. Подъесаул меня спрашивает: «Что же это за сочинения?» – «Там, говорю, надписано». Смотрит: на меня – на обложку – снова на меня. Начинает страницы перелистывать, но не читая. Подхожу, беру у него книги из рук, всю стопку. «Вот эта, говорю – «Пальмерстон и Россия», о кознях англичан против нашего отечества». Гляжу, кивает согласно, а сам ни одной строчки глазами не пробежал. Ну как тут было стерпеть и не начать веселиться? «Эта вот, продолжаю, здесь написано «Восемнадцать брюмеров Луи Наполеона». Знаете, спрашиваю, кто такие брюмеры?» Молчит, вопросительно на меня взирает. «А это, говорю, на французском языке так называются лазутчики. Они во время войны хотели государя Николая Палыча убить, но только их вовремя поймали, и всех восемнадцатерых повесили». Уже вот прямо одобрительно подъесаул на книжку посмотрел! Цифру «восемнадцать»-то он видит, а название издания аршинными буквами на полстраницы и не заметил. Думаю: или он, может быть, этого шрифта не читает? А то – языкам не обучен? Спрашиваете, что за название? Ну откройте шкаф, да гляньте[1]! Прочли? Вот то-то… «Дальше, говорю, «Манифест» у меня тут…» – и указываю ему на верхнюю строчку заголовка. Да, вон та, зелёная, как… Верно-верно, именно она. Подъесаул тут аж во фрунт вытянулся; похоже, еле удержался, чтоб руку к своей меховой шапке не приложить! Ну, простительно… Он ведь, мне теперь думается, мог и не слышать, что помимо императорских манифестов какие-либо ещё бывают. Я тем временем виденные им уже книги обратно на полку убираю. «А вот, показываю, называется «Нищета философии» – это означает «ничтожность умствований». О том, что студентишки и разные литераторы народ баламутят, а вся их учёность ничего-то и не стоит. Сочинения, говорю, у меня всё заграничные, но ко ввозу дозволены» – и одной рукой стопку держу, при том, что верхняя книга раскрыта, а другой тычу пальцем в цензурную отметку… В этот момент – хрясь! – он, сволочь, на мне английские наручники застёгивает!

[1] Название издания – «Революция», было напечатано готическим шрифтом.

Глава 92. Чем продолжились ночные события в номере Г. К. Комержкощчельского

– Как я взбесился, можете себе представить! Да чуть прямо там не застрелил его. Только он успел… Говорит: «Покорнейше прошу великодушно простить, но это тоже велено! Я-то сам вижу, что господин вы, по вашим книгам, вполне благонадёжный, и стюдентишек терпеть не могу, да только мне никак невозможно не исполнить!» Можете представить себе тон не молодцеватый и не унылый, но как бы тот и другой сразу? Я прежде тоже думал, что не сумею – а он это вот таким именно тоном сказал.

Да я понял уж, ещё как он трость забрал мою, что это всё проделки Зубова. А, по всему ясно. Его рука видна. Как насчёт трости – глупо и трусливо, так и касательно наручников – трусливо и глупо. Ну вот скажите, к примеру, зачем это? Ладно, с тростью у него воспоминания тяжёлые связаны, я полагаю. А наручники? Если, допустим, бегать, то чем бы они мне помешали? Ничем. Я, правда, уже не в том возрасте, так что и не стал бы. Ну а вот ежели драться? По секрету вам скажу, что человеку шею свернуть голыми руками окажется куда труднее и дольше, чем будучи в наручниках! Уж коль их на кого надевать, то не так, как подъесаул этот на меня, а… Хотя, не стану я вам подсказок таких давать, извините уж, сами понимаете. Ладно, давайте лучше буду дальше рассказывать.

Казаки: хорунжий (стоит) и подъесаул (сидит)

Итак, прихожу в себя, молча убираю книги и поворачиваюсь к нему обратно. «Нуте-с, говорю, что ещё вам велено?» Он: «Так что велено обыскать ещё вас самого, а более уж ничего не велено». – «Обыскивайте тогда, раз велено…» Можете не верить, но я к этому времени совсем успокоился. Даже руки поднял, чтоб ему было удобнее мне по карманам шарить. Стою, думаю: ну дура-а-ак! Спрашиваете, отчего дурак? Да кто ж его знает, отчего он такой дурак? Ну полноте, понял я вас, понял… Шучу ведь. Дурак, во-первых, оттого, что, пожелай я так сделать в этот момент, мне бы одного мгновения хватило, чтобы ему хребет сломать, а из его казаков никто и рта раскрыть не успел бы. Ведь только что, полминуты назад сам разъярил меня смертельно – и тут же так рисковать… Хорошо, что я отходчивый! Каким образом я бы это сделал? Да вот собственно с помощью этих самых наручников, да. Надеюсь, вы меня не станете просить наглядно продемонстрировать, как именно? А во-вторых… Нашёл он у меня в кармане американский складной нож. Подивился устройству, забрал. Архаровцы его тем временем отыскали порох, пули, готовые патроны, капсюли – всё пригребли… Нет, как видите, ничего не разнесли и не поломали – я для того и задал вопрос насчёт башибузуков, чтоб стыдно стало так поступать; если не самим им, так хоть их офицеру. А то ведь… Ну, сами знаете, что бывает. И книги на месте оставили. Так вот, а револьвера подъесаул у меня не заметил. Помните, я сказал, что руки сунул в карманы, когда отвернулся к окошку? Револьвер в правом лежал, а после этого стал лежать в рукаве. Я, конечно, сюртук при нём надевал, это да, и тогда видно было, что в рукавах ничего нету. Ну а всё же: разве не дурак?

Глава 93. Как Г. К. Комержкощчельский беседовал с господином Варвариным

Судья В. Ф. Варварин

– Я думал, меня в тюрьму повезут – оказалось, нет, сразу в присутствие. Ну что же делать: захожу, сажусь на диван, вытягиваю ноги, надвигаю шляпу на нос, засыпаю. Разбудил меня конвойный казак, когда ещё темно было: «Их, говорит, высокоблагородия идут!» Открываю глаза, вижу: шествует ко мне Зубов, за ним следом судья – какой фамилией вы его давеча назвали? Варварин? Затем прокурор и целая свита чиновников, всё больше такие, кто крепостническими взглядами известен. «Ну, думаю, а вот он и случай, подходящий для нашего замысла. Жаль, в этот раз упустить придётся». Казаку говорю «это они мимо», закрываю глаза и сдвигаю шляпу вперёд ещё сильнее. Слышу голос Варварина: «Господин Комежкостельский, потрудитесь встать!» Не открывая глаз, отвечаю: «Вы же, сударь, знаете, как следует обращаться к особам, носящим графский титул? Будьте добры, говорите мне пожалуйста «ваше сиятельство»: я – граф Аризона». В жизни никогда ни у кого не слышал такой ехидности в голосе, с какой он мне ответил. «Польские, говорит, титулы отменены государем! Так что титула вашего более не существует, и графом вы не являетесь!» Вы же понимаете, я тут ну просто обязан был выдержать драматическую паузу перед ответом. Так что я ещё зевнул, помолчал немного… А потом и спрашиваю: «Ну, раз не являюсь… Министерство иностранных дел известило, я полагаю, посла Испании о том, что заодно с польскими титулами государь отменил также и испанские? Аризона – это испанское графство». Тишина… Длительная. Приоткрываю глаза, осматриваюсь. Конвойные мои стоят во фрунт возле подлокотников дивана, судья – прямо передо мной, Зубов, возглавлявший прежде процессию, отодвинулся вбок и наблюдает за происходящим со стороны; остальные все держатся своеобразным амфитеатром, на лицах – некоторая растерянность. Но Варварин оглядывается в одну сторону, в другую с милейшей успокоительной улыбкой, мол, не волнуйтесь, господа, я сейчас решу это затруднение, и обращается ко мне с вопросом, каким же образом я могу быть испанским графом. Отвечаю ему, что купил Аризону, будучи в камчатской ссылке – ну, эту историю вы знаете. Господин судья выражает сомнение, что это возможно было устроить, не покидая России; я осведомляюсь, отчего он не сомневается в американских приобретениях господина Блюма – я вам рассказывал про него. И вот тут Варварин спрашивает, а имеются ли у меня бумаги, удостоверяющие мой графский титул. Опять мне без паузы никак… Что же, выжидаю снова, затем скучным голосом отвечаю: «Разумеется; находятся они у меня на квартире, и наличие их там было отмечено в протоколе только что произошедшего обыска, заверенном всеми надлежащими подписями, включая мою – можете справиться». Что-что вы говорите? А, что я не упоминал никакого протокола? Ну конечно, не упоминал. Его ведь и не было, и все присутствовавшие это, думаю, знали; ну, может, почти все. Что же я тогда подписывал? Да ничего я не подписывал; я им в лицо врал, и они знали, что я вру. Но не могли же они такого вслух сказать! Это значило бы самих себя высечь[1]… Так что опять тишина повисает. А я тем временем закрываю снова глаза, шляпу – на нос; даю, таким образом, понять, что без «сиятельства» беседовать не намерен. И вот тут – хитрец; надо признать! – Варварин как-то так фразу построил, что сумел вообще избежать прямого обращения ко мне; сказал такое, что я вот ни малейшей возможности придраться не имею – а тем не менее, меня всё же не титуловал. Сейчас… Нет, полагаю, что не смогу воспроизвести. Уж больно затейливо… Дайте подумать! Кажется… Так, что ли: «Руководствуясь обязанностью известить об имеющем быть в производстве деле согласно уложению о наказаниях раздел пятый глава шестая статья четыреста двенадцатая пункт четвёртый, настоящим уведомляю о…» Как же дальше-то он сказал? Нет, я не вспомню уже… Что? А что цифры? Цифры-то запомнить – дело нетрудное. Вот канцелярские эти обороты… Ладно уж, давайте продолжать буду. «Что же, спрашиваю, у вас материалы готовы?» Он улыбается, ядовитенько так: «Готовы, и подсудимый, равно как и его защита, может с ними ознакомиться». – «А когда суд?» – «Сегодня», – и время называет. Достаю часы, смотрю: ещё не скоро. «Вот, говорю, тогда и будите, а покуда дайте спать! И, добавляю, раз я теперь считаюсь на казённых харчах, извольте к этому сроку прислать завтрак», – ну и надвигаю снова шляпу на нос. После этого наконец-то и самого Зубова услыхать довелось. «В таком случае, говорит, пусть господин Комежкостельский так и сидит здесь в коридоре, ждёт под конвоем и в наручниках, когда его вызовут!» Я сделал вид, что уже сплю и не слышу, а потом и вправду уснул.

[1] Выражение из пьесы Н. В. Гоголя «Ревизор», по-видимому, известной Г. К. Комержкощчельскому; это неочевидно, поскольку до 1860-х гг. она ставилась всего несколько раз, причём сначала была запрещена цензурой (разрешена после апелляции), а в дальнейшем власти негласно противодействовали её постановкам.

Глава 94. Что произошло после того, как Г. К. Комержкощчельский проснулся

– Ох, да зачем же вы мне всё это говорите? Я-то прекрасно понимаю, что ничего подобного быть не должно, и вести дело этаким образом – само по себе есть государственное преступление. Но только что об этом рассуждать? Другой вопрос – для чего все эти нарушения? Зубову, насколько я понимаю, чудовищно хотелось надолго посадить меня за решётку, но при этом не выглядеть в глазах общества деспотом и самодуром. Первый мой арест, на незаконность которого ему, между прочим, даже полицмейстер указывал, дал итоги совершенно обратные: в тюрьме я пробыл совсем чуть-чуть, зато мнение публики о нём сильно изменилось к худшему – уж и иные крепостники, я слышал, прилюдно говорили ему, что ж, мол, вы так грубо? тоньше надо б. Ну а тут вдруг представились такие удобные обстоятельства, что в его распоряжение прислали казаков, и стало можно со мной расправиться без уездной полиции, да и без тюремной стражи тоже. Он, конечно, воспользовался ими, только, обратите внимание, не сразу же, как казачья часть прибыла, а лишь через некоторое время, необходимое, безусловно, чтобы состряпать ну хоть сколько-нибудь пристойно выглядящее обвинение. Мне правда, неизвестно, заслуживает ли таких слов то, что сочинил господин Зукау: я плоды его трудов, как вы уже понимаете, не читал… А какой смысл был это делать? Ясно, что на суде эти господа вознамерились творить то, что захотят, или, точнее, что смогут. Огласка была, разумеется, не в их интересах – отсюда и спешка: арест – и сразу суд, пока новость не разошлась. А всё же избежать того, что дело получило известность, городскому начальству не удалось. Отчего? Так ведь арестовать-то меня пришлось под покровом ночи, а судить следует, наоборот, днём…

Проснулся я задолго до назначенного времени. Открываю глаза, смотрю: посетители, которые в коридоре дожидаются – им вроде как и дела никакого нет, но украдкой все почти на меня посматривают, хоть и издали. Ну а что же, видано ли такое – с самого раннего утра сидит на диване в присутственном месте господин в наручниках и под охраной двух конвойных казаков… преспокойно спит, вытянув ноги? Само по себе занимательно, а ещё при том, что этот господин – я, а публика меня, я вам должен напомнить, считала за эксцентричного миллионщика – вдвойне. Так вот, к сроку, когда должно было начаться судебное заседание, и появился начальник полиции, а с ним арестовавший меня подъесаул и при нём с дюжину казаков, в присутственном коридоре уже немало любопытных собралось. И тут ещё вдруг приехала Варвара Петровна, а с нею вместе Татьяна Львовна Зубова – это жена городничего, я вроде говорил уже про неё – и другие гранд-дамы. Чиновники в некотором замешательстве, но стараются держаться со спокойствием. Мне предлагают пройти в залу и занять место подсудимого, начальство рассаживается, публика проходит к креслам. Ну, думаю, посмотрим, как же вы это при хотя бы вот таком небольшом скоплении людей решитесь мне предъявить столь нелепое обвинение! И вдруг я обращаю внимание, что Николая Владимировича-то вроде нигде не видно… Немедленно мне приходит в голову такое соображение: поскольку в зале собралось почти всё чиновничество градоначальства, можно, значит, ожидать всего что угодно в любой миг.

Глава 95. Чем закончилось заседание, в котором Г. К. Комержкощчельский был центральной фигурой

– Я только-только вошёл ещё со своими конвойными в залу и иду между креслами, а тут объявляется, что заседание суда закрытое, и публике предлагается очистить помещение. Ну конечно! За запертыми-то дверьми вы, господа, можете и вовсе никаких даже обвинений не произносить, а перейти сразу к приговору! Это, разумеется, понятно не одному мне, так что дамы во главе с Варварой Петровной встают и протестуют: они де желают видеть, что будет происходить. Надо ли вам говорить, какое чувство благодарности к ней меня охватило? В зале начинается гвалт и неразбериха. Публика шумит, дамы держатся твёрдо, полицмейстер и подъесаул их всячески увещевают, Зубов бросает гневные взгляды, особенно на Татьяну Львовну, казаки выдавливают за двери зевак, которые попроще, потихоньку пихая их кулаками под рёбра…

И вот тут я иду с конвойными к месту подсудимого, а толпа на нас напирает, кругом гомон, я ещё нарочно шаг-другой в сторону сделал, и так вышло, что мы оказываемся с Варварой Петровной в полуаршине друг от друга, не больше. У меня секунд, может, пять в распоряжении… Вполголоса говорю ей просто: «Варвара Петровна, не присутствуйте!» Она: «Григорий Казимирович, ну как же? Да ведь они вас…» Повторяю только: «Не присутствуйте!» – и прохожу дальше, сопровождаемый казаками.

Слышу за спиной голос Варвары Петровны: «Если власти не желают допускать нас на это судилище, то мы, слабые женщины, вынуждены подчиниться грубой силе! Дамы, идёмте!» – и все они с достоинством покидают залу. Она-то знает: в ерундовых делах я могу вздор говорить, приврать, но в серьёзном и важном…

Дохожу до скамьи подсудимых, мои конвойные становятся по сторонам, другие казаки тем временем выдворяют в коридор оставшихся ещё любопытных, начальник полиции выходит вслед за ними и закрывает за собой двери, их запирают…

Сколько времени прошло, я вам сказать точно не могу. Немного, во всяком случае: заседание, собственно, ещё толком не началось. Господа чиновники разместились в своих креслах, шуршат бумагами. Я сижу, поглядываю на конвойных; они, вижу, скучают. И вдруг – удар, грохот, пламя! Угадал я, оказывается – только и успел подумать перед тем, как лишиться чувств.

Прихожу в себя оттого, что мне в лицо водой брызгали, и при этом ещё совали под нос пузырёк с чем-то пахучим настолько, что глаза на лоб полезть могут. Сижу по-прежнему на скамье подсудимых, а надо мной склонились несколько человек; среди них доктор Катцель – он-то и помог мне очнуться. Повезло: я почти что не пострадал, только лишь потеря сознания да несколько царапин. Казакам, моим конвоирам, обоим куда хуже пришлось. Один стоит, пошатывается, за голову держится, другой лежит рядом забинтованный, стонет. Осматриваюсь: зала разгромлена – моё почтение! Описывать, думаю, незачем, вы знаете же. А, желаете именно мои впечатления? Да я в полубесчувственном состоянии ещё был… Ну, извольте. Перво-наперво мне в глаза бросилось, конечно, что простенок, в котором портрет Александра висел – его нет больше. Весь выломало, начисто. Кирпичи вокруг валяются. Рядом там смотрю – отец Паисий уже возле убитых… Вижу среди них Зубова, Варварина, ещё нескольких узнал. В это время ко мне прокурор подходит вместе с полицмейстером и подъесаулом, вещает им что-то… Прислушиваюсь: «То, что он находился здесь во время взрыва, говорит о его абсолютной непричастности, так что снимите с него наручники, и пусть катится к себе под домашний арест! Не до него теперь, позже займёмся». Подъесаул спрашивает: «Ружьё вернуть?» – «Трость с ножиком верните. А ружьё и порох в нумере ему не понадобятся. Домашний арест – это всё-таки арест».

Подъесаул, стало быть, снимает с меня наручники, двое казаков – других уже, не прежних конвойных – выводят из присутствия, усаживают в бричку, ту самую, в которой среди ночи меня привезли, и отвозят обратно на станцию.

Глава 96. Что Г. К. Комержкощчельский ответил на вопросы, заданные ему относительно того, чем закончилось заседание

– Итак, вы утверждаете, что госпожа Кретова покинула залу по вашей просьбе и ничего не знала о готовящемся взрыве? – собеседник Гржегоржа пристально посмотрел на него.

– Ну разумеется! О нём я-то ничего не знал, только догадывался, что он может произойти.

– Хорошо. А господину Кретову было известно, что его матери нет в зале?

– Вот этого я вам не могу сказать: не знаю. Мне про Николая Владимировича и про то, как он взрыв устроил, вообще ничего неизвестно. Разве только одно: то, что рассказывают, будто бы он подскакал к присутствию верхом на вороном коне и с чемоданом в руке, закинул этот чемодан в окно и ускакал прочь, паля в воздух из пистолетов – враки: на самом-то деле конь под ним был рыжей масти… Да шучу же, чёрт побери! Враки потому, что перед взрывом ничего в окна не влетало, он случился без какого-либо предварительного происшествия. Больше сказать мне нечего.

– Стало быть, вы не знали, произведёт ли господин Кретов взрыв, но допускали эту возможность?

– Может даже, точнее будет сказать не «допускал», а «предполагал» или «ожидал». Будь на его месте я – я бы произвёл. Видите ли, все условия очень уж соответствовали нашему плану. Жалко было бы упустить такое стечение.

– И тем не менее, зная, что можете пострадать и даже погибнуть, вы спокойно сидели на своём месте, не показывая вида?

– Думаю, что я выглядел бы смешно и не очень достойно, если бы встал и сказал, что здесь сейчас может случиться взрыв адской машины, а потому я прошу разрешения выйти в коридор. Да, определённо, это испортило бы моё реноме.

Господин, расспрашивавший Гржегоржа, повернул голову в сторону и несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем задать новый вопрос:

– Таким образом, цель, которой ваш тайный союз добивался, оказалась достигнутой, так?

Теперь настала очередь Гржегоржа пристально рассматривать своего собеседника. После недолгой паузы он, иронически улыбнувшись, спросил:

– А что, в России установлена демократическая республика?

– Я имею в виду…

– Не беспокойтесь, на самом деле я понял. Нет, и целей акции со взрывом мы тоже достичь не смогли. Я говорил вам, что в наших планах было полностью вывести из строя власти уезда, чтобы затем без их противодействия призвать народ к восстанию и захватить оружие. Но это нам не удалось: немало начальства уцелело. Если бы, допустим, я не потерял сознания при взрыве и сразу после него добил бы из своего револьвера господина Зукау и других, кто был только оглушён и ранен… Хотя некоторых важных лиц вовсе не было в зале – того же начальника полиции, к примеру.

– У вас поднялась бы рука на не оказывающих сопротивления, оглушённых и раненых?..

– Если б нет, несколько минут спустя они очнулись и оказали бы его. Скорее, я не стал бы так делать потому, что пожалел бы зарядов в револьверном барабане. Оба мои конвоира, которым, как я вам сказал уже, тоже преизрядно досталось, были при клинках – воспользовался бы их оружием.

– Григорий Казимирович, эти шутки ваши!..

– А вот как раз именно теперь я ни капли не шучу, – глядя прямо в глаза собеседнику, ответил Гржегорж.

Глава 97. Почему некоторые вопросы, заданные Г. К. Комержкощчельскому, остались без ответов

Помолчав несколько минут, встав и пройдясь взад-вперёд по комнате, выглянув в окно с разбитыми стёклами, вернувшись затем обратно к своему креслу и сев в него, господин, расспрашивавший Гржегоржа, задал ему новый вопрос:

– Ну а если бы взрыва не произошло, как бы вы поступили?

Тот ненадолго задумался.

– Видите ли, – отвечал он после непродолжительного молчания, –судебное заседание объявили закрытым совершенно неожиданно для меня. До этого я полагал, что едва ли меня посмеют осудить, после – стало очевидно, что именно так и сделают, но времени решить, как поступить в этой совсем новой ситуации, у меня абсолютно не имелось. Однако ж… Давайте подумаем, что бы мне могло прийти в голову, если бы взрыв не случился так скоро. Скорее всего, я, дождавшись любого случая, когда мне понадобилось бы встать… Пожалуй, нет, не любого: надо ведь выглядеть прилично, вы согласны? Значит, дождавшись после упорной борьбы за справедливость оглашения неправосудного приговора, я сломал бы наручниками шею одному из конвойных казаков, его телом сбил бы с ног другого, после чего при помощи своего револьвера проложил себе путь к ближайшему окну и, разбив, выскочил бы из него. Далее я завладел бы первой попавшейся лошадью или повозкой и постарался бы скрыться.

– Чего-нибудь в этом духе я и ожидал… Ну что же, перейдёмте к вашему пребыванию под домашним арестом. Расскажите, будьте добры, о посетителях, которые у вас бывали.

– Ой, половина города! История с судом и взрывом превратила меня из фигуры просто известной в весьма знаменитую, ко мне в огромном количестве заглядывали люди, даже совершенно мне незнакомые. Я понимаю, конечно, что вас интересуют вовсе не эти… Нет, пожалуй, я не смогу вам тут сказать чего-либо путного – разве что просто перечислить всех, кого я знаю в городе, и назвать, кто из них не наносил мне визита. А вы ведь тогда попросите вспомнить, о чём мы говорили, кого я приглашал подняться в нумер, а с кем беседовал внизу, всякое прочее… Боюсь, что на эти вопросы уже вовсе невозможно дать хоть какого-нибудь ответа… Эх, если бы начальство прислало на станцию агента, который наблюдал бы за мной и моими посетителями, то можно было б поднять его отчёты…

– Григорий Казимирович, у вас совесть есть??? Кто, как не вы, десять минут спустя после того, как присланный именно для этой цели чиновник занял место за столиком в дальнем углу, подошёл к нему и предложил сыграть партию, а едва тот коснулся сданных ему карт, заорал, что он мошенник, и разломал ему об голову, между прочим, казённый станционный стул!?

– Так это ж оттого, что Александр Македонский – герой[1]! – хохотнул Гржегорж. – А что, тот господин, стало быть, следил за мной? Скажите пожалуйста! Я бы в жизни подобного о нём не подумал… Видите ли, он же первый начал делать вид, что я не понимаю, кто он такой – ну и на здоровье, я всего лишь только поддержал это его развлечение. А если господа начальники хотели, чтобы не было эксцессов, то им не следовало скрывать слежки. Перед дверьми станции всё время казак торчал – поставили бы его внутри, пусть бы он за мной смотрел.

– Да вы издеваетесь, что ли? С ним случилось бы то же самое: унесли бы на носилках, только что не с пробитой головой, а мертвецки пьяного!

– Совершенно с вами согласен! Причём, обратите внимание, он достиг бы такого состояния и без малейшей моей помощи. Но, в любом случае, на эти ваши вопросы дать ответов, по-моему, вовсе невозможно.

[1] Выражение из пьесы Н. В. Гоголя «Ревизор».

Глава 98. Кто был посетителем Г. К. Комержкощчельского, о котором он не стал рассказывать

В дверь номера негромко постучали.

– Барин, вы дома? Я овса привёз, как вы велели.

Гржегорж отодвинул засов и отворил – перед ним на галерее стоял с шапкой в руках тот самый крестьянин, через которого его дважды вызывали на тайные собрания.

– Прошу входить, любезный, – и после того, как тот, воспользовавшись приглашением, шагнул в комнату, Гржегорж запер за ним дверь.

– Садитесь, – он указал гостю на кресло. – И зачем же мне овёс?

– Так вы, барин, хотели лошадёнку себе завести и кататься, – крестьянин, сев на край предложенного ему кресла, широко улыбнулся, – А здешний смотритель коней одним сеном кормит. Вы же господин благородный, вашей лошади без овса нельзя – вот и велели привезти. А теперь передумали покупать.

– Это годится: я нынче под домашним арестом, то есть мне запрещено выходить со станции, так что и лошадь стала ни к чему. Вы, очевидно, по делу?

– Да, барин. Взрыв был в присутствии – значится, сигнал: сегодня ночью нам по ружья идти. Мужички готовы, ждут; вам верховодить. Пётр Лексеич велел за вами заехать.

– Вот это дело! – Гржегорж радостно хлопнул в ладоши. – Только вы видели казака на улице перед дверьми? Он там меня сторожит. Так что я не с вами выйду, а вылезу из окна и проберусь через конюшню.

– Это, барин, не выйдет: там другой казак стоит и смотрит. Его из вашего окошка не видать.

– Как же тогда быть?– оторопел Гржегорж.

– Мы с вами пройдём на конюшню через задний ход, вроде как овёс посмотреть. Вы, барин, в телегу ко мне ляжете, а я вас сверху укрою и тайно вывезу.

– Ну, идёмте! Только как ваше имя-отчество? И у меня к вам просьба: могли бы вы не звать меня барином?

– Это можно. Но уж и вы, Григорий Казимирыч, мне «ты» говорите и зовите просто Демьяном. Оно, конечно, ежель с отечеством, слышать приятственно, да для дела так лучше.

Выйдя через заднюю дверь станции, ведущую к конюшне, Гржегорж тут же столкнулся с казаком, о котором говорил ему Демьян, шедший следом.

– Ты что же, братец, здесь стоишь? – сделал он вид, будто удивился.

– Так что велено присматривать за вашим благородием, чтобы вы не отлучались, и особливо – чтоб в окно не убежали!

– И ты, стало быть, службу несёшь? Ну на вот тебе, чтобы не скучал, – монета, протянутая Гржегоржем, мгновенно исчезла в казацком кармане. – Только тебе следует звать меня не благородием, а сиятельством – уразумел?

– Так точно, ваше сиятельство, премного благодарен! Да нам не велено внутрь ходить. Кабы половой сюда стаканчик вынес…

Гржегорж кивнул и сказал, указывая на Демьяна:

– Мне тут вот этот мужичок привёз овса, так я должен сходить посмотреть, хорош ли он.

– Отчего же, – подумав, отвечал казак, – со двора ведь вы не пойдёте?

– Со двора не пойду.

– Так и смотрите на здоровье, сколько захочется! А я здесь, поодаль постою, послежу отсюда: мне же ещё велено приглядывать, чтобы ваше сиятельство где-нибудь в телеге под рогожами не схоронились и не уехали.

Глава 99. Что Г. К. Комержкощчельский узнал из беседы с казаком

Вдоволь начертыхавшись и насмотревшись на овёс, Гржегорж направился назад в здание станции; Демьян, завязав лежащие на телеге мешки, последовал за ним. Когда они проходили мимо казака, тот весело улыбнулся, и Гржегорж, заметив это, спросил:

– Что же ты зубы скалишь? Ведь грустно тебе стоять на посту?

– А вы, ваше сиятельство, ночью нас здорово перепугать своим ружьём изволили! Крепче, чем турки пугали. Теперь-то, как вспомню, аж смеяться охота, что мы тогда все так перетрусили – вот и скалю.

– Не влетит тебе, что ты с арестантом болтаешь?

– Арестант арестанту – рознь, с вами и побалакать можно. Господин подъесаул сказал, вы благонадёжный, только созорничали против здешнего начальства, за то оно на вас обиду держит и на волю пускать покуда не велит. Вот тот, который взрыв сделал, скубент[1] из-за границы – с ним бы я ни полслова!

– А известно уже разве, чьих рук это дело?

– Мало того, уже и схватили, и сознался, и в тюрьму свезли! Сообщников только не выдаёт – а пороть его нельзя, потому, генеральский сын. Кабы не это, всех уже похватали б!

– То есть, что же? Ты думаешь, если бы можно было его бить, он бы выдал тех, кто ему помогал?

– А как же? Может не сразу, а на другой раз, на третий – про всех обсказал бы! Это уж, как водится! Только сечь надобно умеючи и нещадно. Как господин подъесаул наш – видели бы вы, ваше сиятельство, его на войне – вот он лихо-то тогда туркам языки развязывал! Тем более, если этот скубент про себя уже сознался – так, значит, хлипкий; про других точно всё выложит.

– Ну… – Гржегорж замялся, – тебе виднее, спорить не стану. А если, скажем, зря оговорит кого? От боли, знаешь ли, может, пожалуй, такое статься.

– Да велика ль беда, коли и зря? Пусть половину, к примеру сказать, зря – а зато от другой ещё ниточки пойдут…

– Как же это пойдут? Или их тоже пороть?

– Ясное дело!

Когда Демьян, войдя вслед за Гржегоржем в заднюю дверь станции, закрыл её за собой, тот повернулся к нему и, молча показав глазами в сторону оставшегося снаружи казака, провёл кончиком большого пальца себе по горлу. Крестьянин так же молча кивнул: ему тоже, особенно теперь, после услышанного, казался вполне приемлемым этот способ освободить Гржегоржа из-под домашнего ареста.

По пути им встретился в коридоре станционный слуга – в слезах, с фонарём под глазом и с завязанной платком щекой.

– Любезный, – обратился к нему Гржегорж, – там у заднего выхода стоит служивый, снесите-ка ему… Да что с вами? – он только тут заметил состояние, в котором пребывал слуга.

– Начальник ихний, господин офицер… – тот, успокоившийся уже было, снова разревелся, – морду мне бил… Ничего не сказал, подошёл, и, молча – Раз! Раз! Раз!.. Потом только говорит: кому из них поднесёшь или просто в станцию позовёшь – все зубы перевышибу!.. Из казаков, то есть. Неужель словами-то нельзя? Мне скажи – и достаточно: я понятливый. Он, может, для острастки; думал, я не послушаю? Да с чего? Дурак я, что ли, подносить им на свои деньги???

Слуга вытерся рукавом и, всхлипывая, продолжил:

– Который у конюшни, тот ещё ничего, смиренный. А перед дверьми – чистый сатана! Стоит мне на улицу высунуться – пальцем манит, подзывает. Подхожу – принеси, говорит, стакан! Я ему: да как я вам принесу? У вас унтер вон сидит на завалинке, смотрит, а господин офицер обещал мне зубы вынуть!

– Что за унтер? – удивился Гржегорж.

– Да вот, уселся на той стороне улицы, за этими двумя присматривает. Отсюда его не видать, он позади куста прячется. Даром, что листьев ещё нет, а не видать. Он же, говорю, донесёт – на то там и посажен! А этот, бес, мне: ты, говорит, неси, не думай! Не принесёшь – я тебе не только зубы, а и ноги поломаю! Жидом звал! А мне обидно: я православный, и в церковь хожу!

– Так… – пробормотал Гржегорж и знаком пригласил Демьяна обратно к себе в номер.

[1] Студент.

Глава 100. Что решили Г. К. Комержкощчельский и его посетитель

Заперев дверь и снова указав гостю на кресло, которое тот занимал четверть часа назад, Гржегорж уселся на стул возле стола и, поднеся руку к подбородку, задумчиво уставился на стену.

– Унтера казачьего если топором сзади… – неуверенно начал было Демьян, но Гржегорж отрицательно покачал головой.

– Насколько я понимаю, мы имеем дело с теми самыми людьми, которых в своё время не сумели зарезать турки, а у них ночные нападения на часовых – любимое развлечение уже не первую сотню лет. Будет время – расскажу тебе одно место из наших старинных семейных преданий; оно шестисотлетней давности[1]… Подобраться к этим казакам сзади – дело, скорее всего, безнадёжное. Именно такой противник, к которому для внезапного удара следует подходить, пожалуй, спереди – но они же ведь всё равно друг за другом смотрят… Оставим этот вариант на самый крайний случай. А тут ещё, ты слышал, одного из нас арестовали.

– Да, не иначе Николая Владимирыча.

– Так что давай-ка лучше попытаемся покинуть станцию без тревоги, и перво-наперво подумаем, кому из казаков что видно, а что нет?

Угольком из камина начертили на столе план станции и прилегающих зданий, отметили местоположение караульных. Картина получилась неутешительная: все четыре стены станционного строения находились под надзором. Стирая чертёж тряпкой, намоченной водой из графина, Гржегорж задумчиво проговорил:

– Мне чудовищно не хотелось бы этого пропустить… Но всё же скажи: ты знаешь, откуда нам предстоит взять ружья? И кто должен показывать дорогу к комнате с ними?

– Знаю, и барышня эта меня знает.

– Тогда… Ты смог бы сам возглавить это дело, если мне не удастся отсюда выбраться?

– Смочь-то – смог бы… Только без вас плохо выйдет.

– Почему это?

– Мужики станут болтать, дескать, баре нас бросили. Из тех, кому с нами в имение идти, все надёжные, никто не разбежится, а и у них уже того задора не будет. Остальные же… – Демьян махнул рукой. – Известно: своя рубаха ближе к телу, а у каждого ведь и семья, и хозяйство. Народ злой против господ, да нетвёрдый. Окромя того, ежели мы ружья возьмём без вас, нас завтра же, как курей, передавят. У нас военной науки не понимает никто, в ряд-то стоять не разумеют и не знают, для чего… Нам без команды никак: без неё мы, что с ружьями, что с вилами, против этих секачей не выдюжим. Только всего и выйдет, что перевешают мужиков, а проку никакого. Я другое думаю: надо Петру Лексеичу обсказать, что тут и как.

– А вот это верно! Ему, может быть, и удастся как-нибудь снять эти караулы.

– Ну или найдёт, кому заместо вас с нами идти…

Когда Демьян вышел со станции и направился к своей телеге, его окликнул скучавший возле конюшни казак:

– Ну что, продал овса?

– Продашь тут, как же… – угрюмо буркнул он в ответ. – Барин и купил бы, да, вишь ты, он теперь арестант, ему кататься не дозволено, и лошадь, стало быть, незачем – ну, он и раздумал. А без лошадёнки на что ему овёс?

– И то правда! – согласился казак. – А как же, вынесет половой мне стаканчик?

Демьян молча уселся на телегу и причмокнул лошади – та неторопливо пошла со двора на улицу.

[1] Имеется в виду «Сага о крокодилах».

Глава 101. Как Г. К. Комержкощчельский испугался

– Раз уж для вас так важно, чтобы я вспомнил и рассказал о бывших у меня посетителях… Но вы имейте в виду, что это может затянуться до вечера! Ладно, если продолжительность моих историй вас не пугает… Давайте я знаете что вам расскажу? Такое, чего никому прежде не говорил, и на всём белом свете никто, кроме вас, этого никогда не слыхал. Про то, как я единственный раз за всю жизнь испугался. Интересуетесь? Тогда слушайте!

Не то, чтобы я, находясь на станции, пребывал в совсем уж полной неизвестности относительно происходившего, но сведения мои были скудны и крайне отрывочны. Об аресте Кретова мне сообщил, как я вам сказал, казак, приставленный следить за мной, причём разговор наш с ним зашёл об этом совершенно случайно. В подробности же какие-либо посвятить он меня не мог: сам слышал всё, что рассказал мне, лишь краем уха. То есть, например, даже того, был ли Николай Владимирович кем-то выдан, или его схватили с поличным при устройстве взрыва, я знать не знал, как и о том, какую конструкцию имела и каким образом была им приготовлена, установлена и приведена в действие адская машина, а также, не пострадал ли он сам – мне всё это было совершенно неведомо.

Стало быть, сижу, мучаюсь неведением… И – понимаете – не спросишь же ни у кого! Два раза хотел взять в кухне топор и прибить караульного, потом вскочить на коня и поскакать… Да не знаю я, куда! Потому и не поступил так. Ну а куда? Разве что к тюрьме, Николая Владимировича вызволять в одиночку – кроме такого, мне ничего и в голову не приходило. Конечно, глупость; об этом даже говорить нечего! Вероятно, если обдумать положение трезво, я согласился бы с вами, что самым разумным было бы сидеть на станции и спокойно ожидать известий. А потом уже на их основании составить себе представление о происходящем и в соответствии с этим представлением продумать свои действия. У вас, однако, кажется, уже сложилось какое-то мнение обо мне – и что же вы скажете, насколько я, по-вашему, склонен следовать вот таким разумным и трезвым доводам? Словом, я не знаю, долго ли я ещё выдержал бы это ничегонеделание, если бы не произошло какого-нибудь события. Но…

Скажите пожалуйста, вы когда-нибудь видели ураган? Такой, который дома сносит, деревья вырывает, корабли переворачивает? Вот что-то подобное началось на станции в тот момент, когда у меня оставалось терпения ещё на минуту-другую, может быть – а дальше я стал бы вытворять сам не представляю какие вещи. Надо думать, не более здравые, чем в одиночку брать штурмом тюрьму.

Представьте: распахиваются двери, и в зале появляется Варвара Петровна. Ей по пути подворачивается слуга, но она так взглядывает на него, что он от одного этого шарахается в сторону с её дороги. Быстрым шагом, почти бегом поднимается на галерею – а я стою возле своего нумера, и даже повернуться не успел, как она ко мне уже подошла. Она ведь маленького роста, и стройная очень; хрупкой её, правда, не назвать, но… Так вот, хватает меня за лацканы с такой силой, что я думал, оторвёт их, а если они выдержат, то швырнёт сейчас меня с галереи вниз через перила! Вот уж действительно, единственный раз, когда у меня – душа в пятки… И, сверкая глазами… Нет, меча ими молнии во все стороны!.. Убейте, а я не могу найти, какое слово здесь подходит! Сказал бы «рявкает», но нет, определённо, оно не годится. Близко, наверное, но у Варвары Петровны совершенно не такой голос, чтобы им можно было рявкнуть. Знаете, скажу так… Задаёт мне вопрос: «Какую роль во всём этом играл начальник полиции?»

– И какую же? – собеседник Гржегоржа приподнял бровь.

– Я не знаю, что она имела в виду. Возможно, посчитала, что это Головин подговорил Николая Владимировича стать нигилистом, чтобы потом схватить его и выслужиться. Если так, то такое её предположение, конечно, не могло быть ничем, кроме ошибки: Пётр Алексеевич гораздо легче продвинулся бы по службе, если б, всего-то-навсего, не исполнял столь безукоризненно честно своих обязанностей ещё тогда, когда ему пришлось арестовать меня по приказу Зубова. А кроме того, посмотрите вокруг! Разве порядочный человек нуждается в том, чтобы его к чему-нибудь подговаривать?

– У нас с вами, видимо, разные взгляды на значение слова «порядочный»…

– Да, совершенно согласен: именно, что разные взгляды. Трудно выразиться точнее!

Глава 102. Что Г. К. Комержкощчельский рассказал В. П. Кретовой

Гржегорж не рассказал, что произошло дальше. Вероятно, он действительно испытал в этот момент сильнейшее потрясение, но, во всяком случае, не подал вида, что это так. Он нежно взял Варвару Петровну за локти и, глядя ей прямо в глаза, спокойным тихим голосом произнёс:

– Он – друг вашего сына. И мой друг, – выразиться яснее, сказать, что не только друг, но и единомышленник, соратник, ему было нельзя.

Варвара Петровна, мгновение назад напоминавшая грозную богиню Геру, вдруг разрыдалась, и он поспешил увести её к себе в комнату, а спустя пять минут, приоткрыв дверь, выглянул и спросил у слуги чаю. К тому времени, когда тот принёс в номер требуемое и ушёл затем вниз, Варвара Петровна уже более или менее успокоилась. Теперь она, сидя в кресле, тихонько жаловалась на то, что Николай Владимирович абсолютно не желает предпринимать какие-либо шаги к собственной защите.

– Я была у него… Говорила, что его дело будет в руках лучших петербуржских адвокатов – он только улыбнулся. Григорий Казимирович, скажите, что же делать?

– Видите ли, Варвара Петровна… Николаю Владимировичу, полагаю, трудно говорить вам это, да ещё при посторонних. Вы ведь беседовали после его ареста – значит, в тюрьме, в присутствии надзирателя, да? Понимаете ли, он – не преступник, и не считает себя таковым. Он – сапёр, попавший в плен на войне такого рода, что если ему предложат освобождение под честное слово больше не брать в руки оружия, то он этого слова не даст. Я думаю, он поэтому полагает себя не нуждающимся в адвокатах – не находит нужным убеждать врага в своей безвредности для него. Это, возможно, было бы допустимо в качестве военной хитрости, если бы власти не располагали сведениями о его участии в деле… Но, я так понимаю, факты несомненны?

– Да, Николя рассказал им всё, кроме имён тех, кто был заодно с ним. У него и возможности-то не имелось чего-либо отрицать: слишком уж явным оказалось его участие…

– Значит, чтобы осудить его, обвинению нет надобности что-то подстраивать, прибегать к лжесвидетельству, к беззаконию – а стало быть, адвокат не нужен даже для того, чтобы изобличить суд во всём этом. Мне неизвестно, конечно, что думает на сей счёт Николай Владимирович, но, насколько я успел узнать его за время нашего знакомства, похоже на то, что взгляды его близки к тому, что я сказал.

Варвара Петровна, внезапно догадавшись, вдруг испуганно и изумлённо воззрилась на Гржегоржа.

– Постойте, то есть, и вы… Ведь это вы попросили меня уйти из залы… Вы тоже замешаны во всём этом?

– Я предпочёл бы слово «участвую», а не «замешан». О готовящемся взрыве я не знал наверное, но предполагал, что Николай Владимирович может принять решение произвести его.

– Я… Я, конечно, подозревала что-то, но совершенно неопределённое, и без каких-либо оснований… Однако я и представить себе не могла, что вы вот так обо всём этом думаете! Война… Война – против своих?

– Варвара Петровна, вспомните, как в русской армии относятся к солдатам – вам ведь известно это, вы не могли не видеть. Я имею в виду не Владимира Николаевича, а в целом. Скажите, разве это – отношение как к своим? А к крестьянам? Нет, российское самодержавие никогда ни для них всех, ни для меня своим не было, и полагаю, что для Николая Владимировича – тоже.

– Да, я вас понимаю… И не осуждаю… Это – ваши убеждения. Но неужели – до такой степени? Неужели – именно война? Ведь вы не показывали вида… Хотя, тот арест в Таврике – это оно, да? Но с того времени…

– Можно считать, что с того времени я находился в отпуску. Теперь вернулся из него.

– Итак, – немного помолчав, медленно проговорила Варвара Петровна, – вы думаете, что Николя воспримет любую попытку спасти его как бесчестную и откажется?..

– Я не могу говорить от его имени, но мне представляется, что… Не совсем так: любую законную попытку.

Варвара Петровна вскинула голову и широко раскрыла глаза:

– Побег?..

Глава 103. Как Г. К. Комержкощчельский обнадёжил В. П. Кретову

Прошло несколько минут, прежде чем Гржегорж, невольно залюбовавшийся Варварой Петровной, ответил:

– Видите ли… Нанять адвоката – это одно, тут нет ничего преступного. А вот участвовать в побеге или хотя бы просто знать о его подготовке – совсем другое.

– Вы, – Варвара Петровна заинтересованно взглянула на Гржегоржа, – находите недостойным пользоваться законными средствами, но при этом полагаете позволительными незаконные?

– Нет, вовсе не так. Я нахожу несправедливым закон, который… В начале сего года я сказал бы: делает одного человека собственностью другого. Именно этого теперь уже нет, поэтому я скажу, например: позволяет бить одних и запрещает о других даже произносить вслух то, чего они более чем заслуживают. Суть не в отдельных статьях и положениях, а в том, что сам закон установлен мизерной кучкой угнетателей с целью господства над всем народом, поэтому для меня он – не более, чем прейскурант: за такое действие обещают такое-то наказание, а вот за такое – этакое… Действительный закон, которому я стараюсь подчинять свои поступки – нравственный, и он говорит мне: убеждать врагов в том, что я раскаялся, то есть смирился с их господством и готов признать его, лишь бы мне сохранили жизнь – стыдно, вне зависимости от того, делать это самостоятельно или через адвоката. А взорвать их на воздух или же, будучи взятым под стражу, скрыться от них – наоборот, достойно, что бы не говорилось на этот счёт в принятом ими законе. Вы желаете спасти Николая Владимировича – и это желание противоречит намерениям наших с ним врагов, они у нас общие. С моей точки зрения весь вопрос состоит лишь в том, намереваетесь ли вы при этом выйти за рамки, которые они объявили дозволенными, или же предпочтёте держаться в назначенных ими пределах, заранее зная, что это не принесёт вам успеха.

Варвара Петровна некоторое время молча размышляла, затем, видимо, решившись, спросила:

– У Николя такие же взгляды?

– Я не возьмусь утверждать этого, но ведь вы сами знаете, как он отнёсся к идее найма адвокатов – вы же мне об этом и сказали.

– Выходит, только побег?

– Сходите снова к Николаю Владимировичу, напишите это слово на чём-нибудь и покажите ему так, чтобы не видела тюремная стража; скажите при этом, что хотите спасти его – посмотрите, как он отзовётся. Все, кто будут вокруг, должны, разумеется, думать, что вы по-прежнему имеете в виду защиту на суде. Вы сможете так сделать?

– Думаю, что да… Однако, как же можно бежать из тюрьмы?

– Я пока не знаю. Внутреннее её расположение мне более или менее известно – это увеличивает наши шансы. Но, может быть, окажется удобнее напасть на конвой, когда Николая Владимировича повезут в суд. Или уже после суда… Здесь нельзя ничего сказать заранее. Это надо будет решать в зависимости от обстоятельств.

– Хорошо, а потом? Ведь могут выследить…

– Да, бежать не так трудно, как избегнуть повторного ареста. Скрыться вполне надёжно, очевидно, получится лишь за границей, вот только туда нужно ещё суметь попасть…

– Может быть, австрийское пограничье?.. Ах, нет, ведь это раньше там было не так строго, а сейчас стало уже очень рискованно.

– Вся штука в том, что добираться следует таким путём, на котором беглеца не станут искать. У меня есть на этот счёт одно соображение…

– Разве подобный путь может найтись?

– Да. Сибирь – кому придёт в голову бежать через неё и Америку? А ведь эта дорога вполне реальна.

Покидая станцию, Варвара Петровна пребывала, как и при появлении там, в настроении напряжённом, но уже не безнадёжном. Растерянность её сменилась решимостью: она знала теперь, как ей поступить.

Глава 104. Что Г. К. Комержкощчельский узнал из беседы с госпожой Крутилиной

Гржегорж подал Варваре Петровне руку, помогая ей сесть в ландо. После того, как экипаж тронулся, он ещё некоторое время постоял у дверей станции, якобы глядя вслед отъезжающей даме, а на самом деле скосив глаза в сторону и отыскивая взглядом сидящего на другой стороне улицы урядника, которого станционный слуга назвал унтером. Его голова и плечи, украшенные погонами, действительно еле виднелись из-за кустов в указанном слугой месте, и спрятался он за ними настолько хорошо, что его можно было заметить, лишь заранее зная о том, где он находится. Оба казака, стоявшие непосредственно возле станции – и тот, с кем Гржегорж разговаривал, наблюдавший за задним выходом и окнами, и тот, который присматривал за фасадом и противоположной от конюшни боковой стеной станционного здания – держались в поле его зрения. Гржегорж с неудовольствием отметил, что уряднику видна также и крыша. Прежде чем развернуться и зайти обратно в помещение, он осмотрелся по сторонам, стараясь прикинуть, как изменится окружающая картина после наступления темноты, но идея попытаться исчезнуть со станции под покровом ночи была им тут же отброшена: он вспомнил, что пространство вокруг неё освещалось несколькими фонарями, горевшими до утра. Затем Гржегоржу представилась побитая физиономия слуги, в обязанности которого входило зажигать по вечерам освещение, и он задумался, получится ли уговорить его «забыть» сделать это; ругнулся на себя, что не сообразил о такой возможности до того, как отпустить Демьяна – теперь тот уже уехал, и было неизвестно, появится ли ещё сегодня. Гржегорж раскрыл двери и, бросив взгляд на караульного казака, подобравшегося, когда он вышел проводить Варвару Петровну, а теперь снова заскучавшего, шагнул в станционный зал – в этот момент у него появилась мысль о том, действительно ли его не подозревают в причастности к взрыву, если возле его места проживания выставлена такая охрана. И вот тут-то за спиной у него раздался знакомый женский голос:

– Григорий Казимирович, здравствуйте! А помните, вы мне обещались про Калифорнию рассказать?

Гржегорж обернулся. Следом за ним в двери станции вошла Аглая Дормидонтовна Крутилина; она бесцеремонно взяла его за руку и усадила за ближайший столик, а сама села напротив. Гржегоржу на сей раз было совершенно не до того, чтобы заниматься болтовнёй, и он попытался вежливо отделаться от навязанного ему общества, но Крутилина очень тихо, что было ей несвойственно, и быстро проговорила:

– То, что мне удалось случайно узнать, я думаю, для вас будет очень важно. Не спрашивайте, в каком доме я подслушала это; достаточно, что разговор шёл между слишком серьёзными людьми, которые не станут бросать таких слов на ветер.

– Что же вы хотите сказать мне? – удивлённо спросил её Гржегорж.

– Григорий Казимирович, вы только не подумайте, что я сочиняю! Они – те, про кого я говорю – отослали всех из комнаты и считали, что их никто не слышит. Барышню, служанок её, лакеев – всех… А я стояла за портьерой, еле держа в руках свой короб с кружевами, и дрожала от страха! И то, что они обсуждали… Я ушла оттуда ни жива, ни мертва, и никак не могла решить, кому сказать об этом. Госпоже Кретовой? С чего она бы мне поверила? А ещё, чего доброго, выдала бы меня… Само сбой, не нарочно, а просто проговорилась бы. Я, знаете, не доверяю женщинам: я ведь сама женщина! Они болтушки… Из мужчин? А кому? Только вам! Вы, ведь, я слышала, связаны с этим делом?

– С каким делом, Аглая Дормидонтовна?

Крутилина сделала огромные глаза и, наклонившись вперёд, сказала:

– С сегодняшним взрывом. Это ведь господин Кретов вас хотел освободить, но не смог: его самого схватили! И вы ссыльный, вы не выдадите… Вот я и подумала, что сказать нужно, прежде всего, вам; а увидев, что вы провожаете госпожу Кретову, совсем в этом уверилась.

– Да что сказать-то?

– Эти люди, – Крутилина перешла на шёпот, – Только я вам не скажу, кто это… Они толковали о том, что им не следует судить господина Кретова. Говорили, что его могут если не оправдать, то помиловать, а в случае смертного приговора устроить ему побег… Поэтому они решили ещё до суда убить его!

Гржегорж внимательно посмотрел на собеседницу и тихо спросил:

– Александр Изотович Зукау?

Та сперва шарахнулась назад, а потом, опустив глаза, молча закусила губу.

Глава 105. Кто ещё посещал Г. К. Комержкощчельского

В этот день на станции побывало пусть и не полгорода, как сказал Гржегорж, но всё же очень много любопытных, желавших если не расспросить графа Аризону о подробностях происшествия в присутственном здании, то хотя бы просто посмотреть на него собственными глазами. Среди навещавших его были благородные дамы и господа, входившие в высшее городское общество – они поздравляли чудесно спасшегося при взрыве, выражали беспокойство, печаль, озабоченность страшным событием; кто-то сокрушался о погибших, кто-то недоумевал по поводу участия в обсуждаемом деле Кретова. Впрочем, не все были осведомлены о том, что это он установил и привёл в действие заряд; общеизвестной была только новость о его аресте, так что некоторые считали таковой арест необоснованным и даже противозаконным. Из прочих же никто не знал чего-либо хоть сколько-нибудь достоверного о мотивах Кретова, про них лишь строились догадки, поэтому иные из гостей Гржегоржа высказывали предположения о произошедшем, гораздо более невообразимые, чем изложила ему Крутилина, в том числе даже и такие, которые не заслуживали другого эпитета, кроме как несусветные. Хотя мысли его были заняты вещами, прямо не относившимися к уже случившемуся взрыву, а связанными, скорее, с его последствиями, Гржегорж старался держаться как можно вежливее, и ему до некоторой степени удавалось поддерживать разговор; если же он и отвечал иногда невпопад, то его великосветские собеседники списывали это на душевное потрясение после произошедшего с ним. Гораздо больше, однако, насчитывалось любопытных из простонародья, которые, в основном, ограничивалось сделанным издали поклоном – Гржегорж неизменно кланялся в ответ – и только немногие осмеливались сказать ему несколько слов, обычно благожелательных. Среди этой толпы осталась незамеченной никем из посторонних Глаша, приехавшая с красными глазами и поминутно шмыгая носом, на лёгких дрожках – уехала она, узнав, что «кавалера» её барышни «заарестовали», ещё более заплаканная.

К «простому» сословию относился и тот господин, посещение которого следовало считать, вероятно, наиболее значимым с общественной точки зрения, поскольку результатам оного надлежало стать достоянием гласности – Фаддей Феликсович Булочкин, владелец газеты. Он чинно и, пожалуй, даже преувеличенно строго соблюдая правила этикета, попросил Гржегоржа, чтобы тот уделил ему своё время и внимание, дабы читающая публика имела возможность составить себе представление о случившемся со слов непосредственного очевидца этого ужасного события, так внезапно нарушившего мирную и безмятежную жизнь города, да и всего уезда, если не всей губернии.

Гржегорж пригласил Булочкина к себе в номер; поднимаясь по лестнице, тот кликнул слугу, как раз в этот момент появившегося в зале, и заказал ему ужин на две персоны. Расположившись в предложенном ему кресле, гость извлёк из кармана записную книжку и карандаш, после чего спросил:

– Григорий Казимирович, вам было бы удобнее отвечать на мои вопросы, или же вы хотели бы сами рассказать что-нибудь нашим читателям?

Гржегорж, заняв место на стуле у стола, с минуту подумал и, взглянув на собеседника с как можно более простодушным выражением лица, заговорил:

– Фаддей Феликсович, я намерен написать заметку или статью в вашу газету, но боюсь, что сам не справлюсь; мне понадобится ваша помощь, даже, наверное, лучше будет сказать, ваше соавторство. Подписи моей ставить, пожалуй, не нужно, или же написать какой-нибудь псевдоним… Разъярённый Верноподданный Консерватор – кажется, будет в самый раз. Что вы скажете на это?

Булочкин, хитро прищурившись, убрал обратно письменные принадлежности и вместе с креслом подвинулся поближе к столу.

– О, я чувствую, наша беседа выйдет продолжительной! – сказал он тоном человека, предвкушающего что-то интересное, – Может быть, мы займёмся ею за ужином, который сейчас принесут?

Глава 106. Какую статью Г. К. Комержкощчельский решил опубликовать в газете

Появился слуга с подносом, поставил блюда на стол и вышел. Гржегорж хотел запереть за ним дверь, но Булочкин опередил его; со словами «Сидите-сидите!» он задвинул засов и вернулся к столу. Здесь, снова усевшись в кресло и вооружившись вилкой, почтенный владелец газеты подтянул к себе тарелку и спросил:

– Итак, каково же должно быть содержание предполагаемой публикации?

Прежде чем отвечать, Гржегорж на несколько секунд задумался. Собравшись, наконец, с мыслями, он принялся за изложение того, что собрался поместить в статью:

– Вначале следует написать о том, что, вообще говоря, поражать неприятелей при помощи взрывчатых и зажигательных бомб, противостоять которым совершенно невозможно вне зависимости от мужества, храбрости, самоотверженности и сознания своей правоты, и от действия которых равно страдают как те, против кого оно – то есть, сие действие – направлено, так и люди абсолютно посторонние – это вещь совершенно позволительная. Указать, что бомбардировки населённых городов, применяемые армиями всех цивилизованных стран, в том числе и нашей – в тридцать первом году Варшава, в сорок девятом Дебрецен, в пятьдесят третьем Синоп – являются по своей сути именно таким, вполне законным применением смертоносных составов, против коего нечего возразить, несмотря на то, что среди убитых и раненых от него – я имею в виду, от оного применения – лишь малая часть входит в число служащих во вражеской армии, а все прочие к ней нисколько не относятся, и просто-напросто имели несчастье случиться там, куда были направлены снаряды мортир и бомбических пушек. Но одно дело – использовать взрывы и разрушения против полячишек, венгерцев или турок, и совсем другое – против чиновных лиц Российской империи. Обращать в развалины и зажигать обычные здания, жилые и всякие прочие – вовсе не то же самое, что крушить присутственные места, особо взятые под защиту уложением о наказаниях. Метание взрывающихся смесей при помощи артиллерийских приборов и орудий – деяние совершенно иное, чем их привоз или принос к цели без посредства таковых. Первое – не только допустимо, но даже и желательно, второе же никоим образом неприемлемо, во всяком случае для людей, полагающих себя культурными и просвещёнными.

– Тот инженер, которого господин Хлебенский уволил с постройки железной дороги, предшественник Скворцова, может обидеться на заключительный пассаж: он ведь служил в сапёрах, – улыбнулся Булочкин, – Но, впрочем, он не читает газет, да и ничего другого тоже не читает.

– Ну что же, если это наиболее весомое возражение, то, с вашего позволения, я бы перешёл ко второй части.

– Да-да, прошу вас! Очень интересно!

– В ней надобно сказать о достоинствах покойного господина Зубова, пошире распространиться о них.

– Отметить его неподкупность и особенно суровость, с которой он вершил расправу над взяточниками и казнокрадами! – добавил Булочкин. – Хотя вы ведь не застали эту историю… К вашему приезду она всем уже достаточно надоела, и о ней перестали говорить. Один чиновник попался на взятке и был весьма и весьма безжалостно наказан; а распекая его, Александр Афанасьевич столь сильно увлёкся, что прямо при публике объявил: всякий, мол, мздоимец, который ещё посмеет с ним не поделиться, подвергнется такой же беспощадной каре закона!

Гржегорж расхохотался.

– Да, неподкупность и суровость – это то, что непременно надо упомянуть!

– Однако, я полагаю, последует и третья часть? И, вероятно, в ней будет заключаться самое важное?

– Вы правы. Слушайте!

Глава 107. Какой ответ дал Г. К. Комержкощчельскому владелец газеты

Гржегорж откинулся на спинку своего стула.

– В третьей части, – сказал он, – мы сообщим общественности, что негодяй, покусившийся на жизнь господина Зубова и всего прочего городского начальства, схвачен, и во всём уже сознался. Тут нужно будет не пожалеть для него выразительных сентенций того же рода, что были в статье про моё выступление в дворянском собрании, – при этих словах Булочкин усмехнулся. – Можно, наверное, добавить ещё каких-нибудь предположений о преступнике, таких, чтобы каждый читатель понял, что они ничего общего не имеют с действительностью – ну, скажем, что он, по всей вероятности, ещё и каннибализму не чужд, но только на этот счёт власти покамест не располагают неоспоримыми свидетельствами.

– Да, в басурманах он, ах, окаянный вольтерьянец[1]! – на мгновение задумавшись, процитировал Булочкин. Гржегорж с сомнением посмотрел на него:

– Действительно, дух именно такой, но… Можно было бы как раз эту цитату и вставить, однако уместно ли? Во-первых, дело само по себе серьёзное, а тут из комедии… Во-вторых, там-то обвинение в вольтерьянстве было гротескным преувеличением, а здесь, пожалуй, и слово «якобинство» окажется недостаточным.

– Ничего-ничего, главное суть уловить, а уж составить после этого букет подходящих изречений – дело нетрудное. Продолжайте пожалуйста!

– Итак, мерзавец полностью изобличён, и ему грозит суд, но! Он не выдал своих соучастников и единомышленников, которые продолжают разгуливать на свободе и могут поэтому подтянуть к делу всяческих учёных юристов, чьё вмешательство способно повлечь за собой замену смертной казни какой-нибудь пожизненной каторгой, одиночным заключением, вообще тем или иным смягчением участи преступника, чего допускать, конечно, никак нельзя. И вот мы, наиболее верноподданные, благонамеренные и респектабельные господа нашего уезда, преданные государю, России и православию, поставили себе целью, чтобы такого не произошло, а потому решили добиться смерти этого подлеца, не дожидаясь суда, который, по правде сказать, вообще тут излишен, поскольку всякую подобную сволочь следует вешать без каких-либо судов. Как-нибудь вот так.

– Вам стало известно, – Булочкин, улыбнувшись, прищурился, – о том, что готовится убийство арестованного, и вы хотите уведомить тех, кто его задумал, что их намерения раскрыты, полагая, что это напугает и заставит их отказаться от приведения подобных планов в исполнение? – Гржегорж открыл было рот, но его собеседник продолжил: – Ну так это не сработает. Может быть, в Англии или, – он пожал плечами, – Франции такая публикация и могла бы привести к тому, что власти задумались бы – конечно, власти, а кто ещё, кроме них, в состоянии убить человека, находящегося в тюремной камере? – но это в Англии или Франции. У нас же, если на данную заметку и обратят внимание, то, скорее всего, воспользуются ею для того, чтобы сказать: вот, дескать, и общественное мнение с нами согласно! В самом-самом наилучшем случае – если смерть арестанта повлечёт за собой какое-либо расследование, а это вряд ли – статья приведёт лишь к тому, что его убийство будет свалено на её автора, да-с. И, кроме того, ещё немалая часть читателей, между прочим, примет ваш колкий сарказм и едкую иронию за чистую монету. Не ожидали? Чего же тут удивительного? Вы давно ли живёте в европейской половине России? И общались за это время, я полагаю, в основном, лишь с наиболее передовыми людьми, ведь так? О-о-о, я вижу, вижу, вы сейчас вспомнили об остальной части нашего общества, и вас уже не так изумляет то, что я изложил!

– Так как же тогда быть? – вымолвил Гржегорж в полнейшей растерянности.

– Это вы хотите, чтобы я посоветовал вам? – спросил Булочкин, сделав на редкость язвительное выражение лица.

– Да нет, что вы… Просто вырвалось вслух.

[1] Фраза из пьесы А. С. Грибоедова «Горе от ума», по-видимому, известной Ф. Ф. Булочкину.

Глава 108. Что ещё владелец газеты сказал в присутствии Г. К. Комержкощчельского

Булочкин положил вилку, чуть отодвинул своё кресло от стола, хитро посмотрел на Гржегоржа и сказал:

– В таком случае, я попрошу вас… Отнестись снисходительно к тому, что может столь же случайно вырваться вслух у меня.

Слегка размяв ладони и пальцы, как будто собираясь приступить к ручной работе, он, глядя в потолок, начал:

– Итак, представим, что некие господа, облечённые чинами, властью, богатством, силой, желают совершить что-нибудь противозаконное. Есть ли возможность не допустить этого, и если есть, то какая? Можно ли воззвать к их совести? Конечно, можно, но без малейшей надежды на успех. Во-первых, потому, что они имеют многолетнюю привычку подчинять совесть своим желаниям. Да-да, на полном серьёзе: эти господа полагают нравственным всё то, чего им хочется. Вы помните дуэль, произошедшую в тот день, когда вы приехали? – Булочкин опустил взгляд на Гржегоржа, – Я помню, поскольку давал заметку об этом происшествии. Покойный Авдей Петрович, уверяю вас, никогда не совершил бы аморального поступка, но просто он не считал аморальным ни посещение того заведения, где вы с ним познакомились, ни ссору, которая стала причиной вашего знакомства и привела к его гибели… Разумеется, такова была его нравственная позиция в отношении только лишь своей собственной персоны, а не кого-нибудь другого. Во-вторых, это ведь всё люди верующие. С разной степенью искренности, конечно… Но, во всяком случае, они ставят бога неизмеримо выше человека и полагают, что порочные поступки создают вину более перед ним, чем перед обществом. Так что само понятие вины у них заменено понятием греха… А ведь грех можно отмолить, искупить, и, кроме того, люди все вообще изначально грешны. Подумаешь, станет одним прегрешением больше!.. Нет-нет, если кто-то из упомянутых господ и считает замысленное ими делом не совсем праведным, это их ничуть не остановит. А ведь иные из них ещё и непритворно уверены в собственной правоте, вполне простодушно отдавая своим желаниям и своему пониманию справедливости предпочтение при соотнесении их с требованиями закона! Вообще, конечно, нельзя сказать того, что вера в божественное этих господ вовсе никак не сдерживает, это было бы неправдой. Сдерживает; однако ж, каким образом? За счёт чего? Хм… Страх перед богом – это ведь неотъемлемый момент религии. А ещё есть страх перед вышеупомянутым законом, который, кстати сказать, эту самую религию защищает: он карает за преступления против веры. Да, действительно, страх – это для них важно. Они и сами всегда предпочитают действовать на кого-либо другого именно через него. Но какой страх? Перед богом ли? Перед законом ли?

– Я бы, наверное, сказал, что перед расправой… – проговорил Гржегорж, вспомнив, как подъесаул обошёлся с одним из своих казаков во время обыска и со станционным слугой.

– Соглашусь! Однако не просто перед расправой, не перед всякой расправой, а только лишь перед абсолютно неотвратимой! – воскликнул Булочкин, – Да вы вспомните, как азартно они воруют и берут взятки! Достаточно малейшей возможности избежать кары, самой призрачной – и всё, никакая угроза не заставит эту публику вести себя пристойно. Между прочим, угроза покушений вроде состоявшегося сегодня – тоже не заставит, ведь само понятие покушения заранее предполагает возможность его неудачи… Так-так-так, это я, получается, можно так интерпретировать, сделал при вас предположение о причинах сегодняшнего происшествия, которых вы как лицо, к нему непричастное, знать не можете… Прошу вас, сделайте милость, не обращайте внимания: я непреднамеренно! Вернёмтесь лучше к нашим господам и к их побуждениям, составляющим предмет этих моих философствований, отдельные фрагменты которых совершенно случайно вырываются у меня вслух. Как же выглядит для них такая угроза, о которой идёт речь – то есть способная остановить их, когда они уже встали на путь порока или даже преступления? Это, я бы сказал, должен быть кто-то, кто непосредственно держал бы их в руках, и чья власть настолько превосходила бы ту, которой располагают они, что… Григорий Казимирович, я вас не утомил ли?

– Я несколько запутался, – признался Гржегорж.

– Это ничего: я тоже, – улыбнулся Булочкин. – Если сказать по-простому, жизнь арестованному мог бы спасти, к примеру, приезд какого-нибудь генерала из Петербурга, который вот прямо лично взялся бы за это дело, и был бы настолько важен и сановит, что одного лишь гневного движения его бровей оказалось достаточно, чтобы любой из здешних чиновников сколь угодно высокого ранга подобно пушечному ядру немедленно улетел бы в Сибирь!.. Ну или хотя бы чтоб этот генерал казался таковым.

Глава 109. Что владелец газеты пообещал Г. К. Комержкощчельскому

– Я был бы, наверное, не прочь увидеть что-нибудь этакое… – задумчиво проговорил Гржегорж. – Однако, во-первых, рассчитывать на подобное, конечно, не приходится, а во-вторых, даже и столь нереальное разрешение вопроса окажется ведь лишь временным…

– Ну!.. Если за это время произойдёт что-нибудь непредвиденное – например, хотя бы, если человека, о котором идёт речь, выкрадут его сподвижники – то вопрос отпадёт сам собой.

Гржегорж с сомнением посмотрел на Булочкина. То, что ему захотелось сказать, требовало гораздо большего доверия к собеседнику, чем всё, что составляло прежнее содержание разговора. Заслуживает ли Фаддей Феликсович, человек малознакомый и, вообще говоря, даже случайный, такого доверия? Не связан ли он с городскими властями? Или, может быть, с более высоким начальством, что, в конечном счёте, ничем не лучше? Или с кем-нибудь ещё… С кем? А ведь Головин сам предложил дать в его газете статью про речь Гржегоржа в благородном собрании! Очень хорошо, если Булочкин сотрудничает с ним, но названного факта ещё недостаточно, чтобы строить подобные предположения. Однако даже если он совсем ни с кем не связан, и не является ничьим агентом – всё равно, как можно судить о его истинных намерениях?

– Знаете, в конце концов, вам и так понятно, на какой стороне я стою в этом вопросе, – решился, наконец, Гржегорж, – и если я ошибаюсь в отношении ваших взглядов на него, то мне это повредит не так уж и сильно. Относительно сподвижников господина Кретова: видите ли, эти сподвижники пребывают сейчас под домашним арестом и не располагают сведениями о происходящем за пределами того здания, где мы с вами находимся. Они, в общем-то, могут покинуть место своего пребывания, но, поскольку та возможность сделать это, которая имеется в настоящее время, связана с большим шумом, можно даже сказать, с грохотом, после этого должны будут сразу же скрыться, и за крайне коротенькое время – а лишь такое окажется в их распоряжении – едва ли успеют кого-либо откуда-нибудь выкрасть. Нет, самой по себе вероятности провернуть такое сподвижники нисколько не отрицают, да только перво-наперво нужно выйти отсюда, не устроив при этом скандала, а как это сделать, если даже окна охраняются, и крыша под наблюдением?

– Так-с… Уяснил, – Булочкин задумчиво постучал пальцами по столу. – Кажется, уяснил. Вот что: я ничего вам не стану обещать… Точнее, нет, я пообещаю вам, что появлюсь у вас снова завтра, с самого раннего утра, и принесу ваш гонорар за очень небольшой и сухой отчёт о случившемся – лишь то, что вы, собственно, видели своими глазами в зале. Его я напишу сам, об этом не беспокойтесь. Если хотите, скажите мне сейчас о каких-нибудь деталях, которые вам хотелось бы в него поместить, но, умоляю, без упоминания ваших взглядов и убеждений, а также без каких-либо предположений и намёков. Чтобы тема этой заметка так и осталось в пределах хроники происшествий.

– Ну… – Гржегорж замялся, – То, что взрывом развалило на кирпичи простенок между окнами, где находился императорский портрет, и саму картину разнесло в клочья – это намёк, или?..

– Годится! Упомяну об этом. Вот за эти-то подробности вам и причитается гонорар. Ну а кроме всего того, что я вам сказал, действительно, ничего обещать не буду. Но подумаю, что можно сделать. А вы тем временем… Попробуйте как-нибудь развлечься, хотя обстановка этому и не благоприятствует. Помечтайте, например, о приезде сюда вот такого генерала из Петербурга, о каком мы говорили. Только не считайте, что это вовсе нереально; представьте себе, допустим, что кто-нибудь из прежних сослуживцев отца господина Кретова услыхал, что здесь происходит, из лучших чувств вознамерился уберечь сына своего доброго старого товарища от произвола, а чин у него уже достаточно высокий, и… Засим позвольте откланяться!

Глава 110. Что Г. К. Комержкощчельский услыхал от Демьяна, и что о нём подумал

Попрощавшись, Булочкин открыл дверь и сошёл по лестнице, спросил у слуги счёт за ужин, оплатил его и, сев в извозчичью пролётку, уехал. Гржегорж вышел вслед за ним из номера, постоял на галерее, спустился вниз, высунулся из дверей посмотреть на своих караульных – они уже сменились к этому времени – зашёл обратно к себе, растворил окно – вечер был по-весеннему тёплый – взял книгу и улёгся читать на кровать. Его отвлекли от этого занятия донёсшиеся с улицы скрип тележных колёс и цокот копыт, которые смолкли прямо перед станцией. Он выглянул из комнаты и увидел зашедшего в зал Демьяна. Тот, скользнув взглядом по приоткрытой двери номера, занимаемого Гржегоржем, обратился к слуге:

– Мил человек, скажи, будь добр, а господину смотрителю овса не нужно?

– Нет, но что ему? – ответил тот. – Никогда овса не покупали. Кабы ты сена привёз, можно было бы спросить…

– Эх!.. – сокрушённо махнул шапкой Демьян, – Поверишь ли, во всём городе никто овса не берёт. Даже господина полицмейстера – самого! – спрашивал… И ему не надобно. Говорит, не до того теперь: тут, мол, у меня обстоятельства непредвиденные, а ты с овсом этим… Ну что ты будешь делать? Хоть свою лошадёнку корми…

Погоревав ещё немного, Демьян пошёл на улицу. Слуга вслед ему спросил:

– Ты, может, хочешь вина выпить, раз такая незадача?

– Э нет, почтенный: вот кабы я продал – тогда, пожалуй, чуточку не грех было б. А так, с незадачи – распоследнее дело. Ни к чему, и не на что!

Через полминуты с улицы донёсся скрип отъезжающей телеги. Гржегорж задумался. То, что сказал Демьян, очевидно, предназначалось для него. Намеченный захват ружей, надо понимать, отменяется, или, может быть, откладывается. Почему? «Непредвиденные обстоятельства». По крайней мере, из сказанного следует сделать вывод, что Головин не разоблачён властями и занимает по-прежнему пост начальника полиции – это уже хорошо на фоне остальных событий последних суток… В голове у Гржегоржа отпечаталась ещё фраза о том, куда девать непроданный овёс – придётся, дескать, скормить его своей лошади. На самом деле Демьян, вероятно, даже и не пытался его продавать, но слова, сказанные им лишь для вида, как нельзя лучше показывали положение большинства российских работников – не наёмных, получающих плату, а самостоятельных хозяев, трудящихся «на себя», тех, кто при случае мог бы и сам кого-нибудь нанять. «Вот оно, «народное» производство, о котором столько говорят иные противники крепостного права! – размышлял Гржегорж, – Человек с зари до зари света белого не видит, мало того – «и ночь наша!»[1] – а чем он располагает из того, что сам же и вырастил в поле, либо сделал собственными руками в своей мастерской? Ничего для себя, всё – на продажу: продукты, произведённые трудом, слишком дороги для тех, кто этот труд приложил. К примеру, хоть те же кружевницы, чьей работой торгует Крутилина. Сапожники без сапог… Когда же сбыть свой товар такому хозяину не удаётся, и приходится – а что делать? – потреблять его самому, то это для него то же самое, что бросать деньги на совсем ненужную роскошь, попросту говоря, на ветер. Не только люди, а и животные в том же положении: многие ли из лошадей, которые возят овёс на рынки и базары, ели его когда-нибудь? Сено, да, сено-с, и это ещё хорошо, а то ведь и вовсе солома… Впрочем, Демьян, пожалуй, не из таких, кто вот этак бедствует: лошадь у него не выглядит клячей, телега не заезженная развалюха, упряжь хоть и не новая, однако добротная, прочная, так что он, скорее, похож на крестьянина более или менее зажиточного. Ведь отвозит же в город свои товары сам, а не сдаёт их перекупщикам! Может, другой раз даже и скупает, да хоть бы у односельчан… Да одно лишь то, что весной у него овёс имеется, мешки с которым на телеге лежат! Нет, даже если он вправду его продать хотел, а не смог – не пропадёт, до сева недолго, а там с руками оторвут, пусть и втридорога… Это ведь соображение, которое первым должно было прийти мне в голову, если бы действительно сколько-нибудь знал крестьянскую жизнь… Словом, в отношении состоятельности мужичок куда выше среднего. Как знать, может, и склад, где мы собирались, ему принадлежит? Вряд ли, конечно, но исключать нельзя. Опять же, судя по его словам, сказанным на прощание, не то, чтобы он вовсе водки не пил, но прекрасно понимает, когда этим можно заниматься, когда нет. Ну и дай-то бог ему… А всё ж, тех, кто концов с концами не сводит, постоянно на грани нищеты держится, видно, знает не понаслышке и может их положение на себя примерить так, что со стороны это выглядит вполне достоверно».

[1] Фраза из книги А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», по-видимому, известной Г. К. Комержкощчельскому; это неочевидно, поскольку до 1905 г. она была запрещена, и почти весь первый тираж уничтожен, однако имелись её рукописные списки, а в 1858 г. она была издана за границей. Не исключено, что это издание было среди книг, присланных Г. К. Комержкощчельскому П. А. Головиным.

Глава 111. Как владелец газеты ещё раз навестил Г. К. Комержкощчельского

Спал Гржегорж плохо и мало. Голова его была занята раздумьями обо всём случившемся, а главным образом – о значении слов, сказанных Булочкиным перед уходом, и о его предстоящем с утра визите. Ещё не рассвело, когда он, отчаявшись выспаться, встал, оделся, сошёл вниз и попросил у полусонного слуги чашку кофе. Оказалось, что ранний подъём пришёлся в самое время: владелец газеты появился в дверях станции, едва Гржегорж сел за стол.

– О, вы уже на ногах! Это прекрасно; я боялся, что придётся вас будить. Вы пьёте кофе? Позвольте к вам присоединиться!

Сделав заказ, Булочкин устроился напротив Гржегоржа, а когда слуга принёс его чашку, сказал:

– Я, как допьём, попросил бы вас пригласить меня к себе. Гонорар, который я вам должен вручить за заметку о взрыве, при мне, а в делах с деньгами присутствие посторонних излишне.

Выпив кофе, Гржегорж и его гость поднялись в номер. Булочкин тщательно запер дверь на засов и, подойдя к столу, вынул из внутреннего кармана бумажник.

– Прошу прощения, у меня совершенно вылетело из головы, что надо бы привезти вам свежую газету с вашей заметкой. Ничего, прочтёте позже. Зато я не позабыл главного… Антон Сергеевич! – он выложил на стол деньги, а рядом с ними – бумагу, извлечённую из потайного отделения бумажника.

– Какой ещё Антон Сергеевич? – удивлённо переспросил Гржегорж. Булочкин молча подвинул бумагу к нему – тот взял её со стола, пробежал взглядом, затем перечитал внимательно. Подняв глаза на Булочкина, с ошарашенным видом задал вопрос: – Откуда это у вас?

– Вы не припомните, кто я по роду занятий? – наслаждаясь произведённым эффектом, спросил его тот.

– Редактор газеты… – нерешительно предположил Гржегорж; тут же поправился: – Издатель?

– Нет и нет! – с радостным смехом отвечал Булочкин, – Не угадали! Я – газетчик в самом широком и полном смысле этого понятия! И редактор, и издатель, и всё прочее… В том числе, наборщик и печатник. Сей документ был создан мной в течение прошедшей ночи специально для вручения вам, дорогой Антон Сергеевич! Как видите, вышло почти неотличимо от подлинного.

– Он выглядит так, как будто не один месяц пролежал в вашем бумажнике… – Гржегорж недоверчиво посмотрел на собеседника.

– Не в моём, а в вашем! – парировал тот. – Видите ли, я не первый десяток лет имею дело с бумагой, и умею сделать так, чтобы новенький, только что отпечатанный бланк выглядел, как будто ему несколько месяцев, несколько лет, или даже несколько веков. Итак, пользуйтесь на здоровье! Мне хотелось бы только попросить: во-первых, приступайте к этому не сразу, как я от вас уйду, а выждите хоть немного, чтобы наличие у вас данной бумаги не связывали с моим посещением; во-вторых, в любом случае мне хотелось бы надеяться, что я останусь… Так сказать, инкогнито.

– На этот счёт вы можете не беспокоиться… – растерянно пробормотал Гржегорж.

– Этого вполне достаточно для того, чтобы я так не делал! – улыбнулся Булочкин, – Ну а теперь, с вашего позволения, я вас покину. Как найдёте время – заходите за сегодняшним нумером с вашей заметкой!

– Подождите! Вы могли бы сказать, зачем вы это сделали? Ведь это же невероятный риск. За изготовление вот таких бумаг, если я правильно помню, полагается каторга…

– Нет, извините, не мог бы! Видите ли, мне это самому неизвестно. Может быть, оттого, что вы стали мне импонировать, когда оказали доверие во время нашей вчерашней беседы? А есть такая вероятность, потому, что я вам завидую: мне тоже хочется проявить немного удали, но на моём поприще нечасто выпадает такая возможность – вот, извольте, появилась; как же тут было не воспользоваться? Не исключён ещё, кроме того, вариант, что по здравому рассуждению дело, которым занимается ваша разбойничья шайка, представилось мне в конечном счёте справедливым. Я, признаться, не задумывался. На случай, если вам когда-нибудь сделается скучно, оставляю вам эти три объяснения, размышлениями над которыми вы всегда сможете занять себя; и я допускаю, что у вас появится ещё четвёртое или даже пятое… Итак, позвольте пожелать вам успеха! – с этими словами Булочкин пожал Гржегоржу руку и, отперев дверь, ушёл.

Глава 112. Как Г. К. Комержкощчельский беседовал с урядником

– Позавтракал я, стало быть, потом почитал немного, прогулялся туда-сюда по галерее, и чувствую: больше такой неизвестности я выдержать не смогу: на стенку ведь полезу же. И вот тут-то мне вспомнился один имевшийся у меня козырь. Нет, не то, чтобы я о нём забывал… Просто берёг на самый крайний случай, такой, когда ни от каких других средств проку нет уже. Всё утро взвешивал за и против; наконец, решился прибегнуть…

Откуда у меня эта бумага? Ну отчего же вы думаете, что я этого не расскажу? Могу и рассказать, почему бы нет. Мне её подложили в нумер по приказу Зубова с тем, чтобы она обнаружилась при обыске. Была бы установлена её подложность, и мне пришлось бы отправиться на каторгу. Но я отыскал её раньше и перепрятал, а теперь вот решил воспользоваться ею. Помилуйте! Я ведь говорил, что расскажу, и рассказал; но вы же не рассчитывали, что мой рассказ будет правдивым? Или всё-таки?.. Ну, зная меня-то, очень странно, что рассчитывали. Хорошо, если такая версия вас не устраивает, то можете сами выбрать одну из двух других: либо мне сию бумагу вручил Михаил Александрович, либо она оказалась вложена в одну из вот этих присланных мне книг. Как, какой Михаил Александрович??? Вы меня столько о нём расспрашивали! Бакунин. Ну, если и этак вам кажется неправдоподобным, то придумайте уже сами что-нибудь, а мне надоело. Давайте, чем с вами спорить на сей счёт, я лучше продолжу.

Итак, выхожу из дверей и, не обращая внимания на казака, стоящего возле них, направляюсь через улицу к уряднику, сидящему за кустом напротив. Караульный мне, естественно, тут же орёт: «Эй, мол, вашблагородь! Вас не велено пущать из станции! Извольте воротиться!» А я ему, не останавливаясь: «Как же ты, спрашиваю, станешь меня не пущать, когда я иду говорить с твоим начальством?» – и указываю тросточкой в сторону куста, за которым этот самый урядник сидит. Хорошо, кстати, уселся, незаметно, у него лишь шапка чуть виднелась. Лучше, чем тот, который до смены был. Казак уже было ринулся вслед за мной, но тут вдруг остановился и только пробормотал что-то. У него, видать, распоряжений на такой случай не имелось, а грубить мне, раз я скрыться не пытаюсь, он не решился, вот и рассудил, пусть, мол, урядник разбирается.

Приближаюсь к кустам и вижу, что шапка урядническая опускается всё ниже и ниже. Ясное дело: у него, небось, приказ мне не показываться, а тут я подхожу – он, конечно, старается пригнуться, чтобы остаться незамеченным. Огибаю куст, смотрю – совсем наземь сполз с завалинки. Но тут уж он, раз я его вижу, наоборот выпрямился и уселся как можно степеннее. Подхожу, останавливаюсь перед ним – сидит, этак солидно, даже надуто. Мне в тот момент вспомнилось, как покойный судья объявил: «потрудитесь, мол, встать!» Разумеется, я ничего подобного говорить не стал. А как? Ну как… Стоя с ним, сидящим, тоже разговаривать, конечно, не следовало. Так я беру и сажусь рядышком. Сел бы напротив, да не на что было. Ну и сидим. У него – глаза на лоб, молчит, что делать, не знает. А я посидел-посидел немного, и спрашиваю: «Ну, мол, что скажешь?» Он: «Здравия желаю, вашбродь!» Ладонь к шапке приложил – чуть мне в ухо локтём не заехал. Но не встал; как сидел, так и остался – это, думаю, кавалерийская привычка. Я-то его узнал – он в моём аресте участвовал и, видать, помнил, что даже сам господин подъесаул в ходе оного не просто держал себя со мной вежливо, а после моих слов одному из казаков в нос двинул. Так что, стало быть, разумел, что обращение со мной должно быть почтительным. «Здорово, отвечаю, молодец, позови-ка ко мне господина подъесаула и господина полицмейстера, непременно обоих вместе: у меня заявление чрезвычайной важности». Он сидел-сидел, думал-думал, наконец и говорит: «Так точно, слушаюсь, а только никак нет, сумею позвать лишь после того, как сменюсь!» Вот ведь скотина-то! «Ты, спрашиваю, про чрезвычайную важность хорошенько расслышал?» – «Точно так, хорошенько, да господин подъесаул мне, ежели без приказа с поста уйду, морду в кашу разобьёт!» Спрашиваю на всякий случай: «Ты читать умеешь?» Ясно, отвечает: «Никак нет, не учён!» Выходит, понимаю, бумагу ему показывать без толку. Что тут поделать? Ругаться – бесполезно, драться – я не в том положении… «Ну, говорю, не позабудь после смены доложить, а то он тебе ещё и рёбра переломает», – «Так, говорит, точно, не позабуду!» Встаю и иду обратно.

Глава 113. Как Г. К. Комержкощчельский и В. П. Кретова беседовали о Н. В. Кретове

Ближе к середине дня на станцию снова приехала Варвара Петровна. Гржегорж провёл её в свой номер, усадил в кресло и запер дверь.

– Ну как, вы были у Николая Владимировича? – спросил он.

– Была, – печальным голосом промолвила она, – и сделала, что вы сказали – вложила себе в перчатку карточку, на которой написала «побег», и незаметно выдвинула её оттуда. Николя посмотрел на надпись, показал глазами, что понял, а затем ответил мне: «Маман, не тревожьтесь о том, чтобы меня отсюда выручить. Никакой адвокат тут не поможет. Я нанёс удар, и я проиграл – теперь жду ответного, который должен принять, и сделать мне это следует со всей стойкостью, не пытаясь его отвратить».

– Вот как!!! – Гржегорж вскочил со стула и принялся ходить по комнате из угла в угол, – Вот как!.. Впрочем, – остановился он посреди комнаты, – скорее всего, он попросту не хочет, чтобы вы подвергали себя риску.

– А если нет? – Варвара Петровна подняла на него заплаканные глаза.

– Если нет!.. Если нет, то эта выходка, достойная… – Гржегорж осёкся на полуслове. – Так… – он сел на стул и некоторое время помолчал, – Будем готовиться к тому, чтобы устроить побег, не обращая внимания на слова Николая Владимировича. А если он действительно смотрит на всё это таким образом, как сказал… Вы помните, в день знакомства со мной он назвал своего лучшего учителя?

– О боже…

– Эта его фраза предназначалась вовсе не вам, а, главным образом, мне: Николай Владимирович хотел взглянуть, как я на неё отреагирую. Так вот, я лично знаком с этим человеком; никто иной как он дал мне ваш адрес и рекомендовал вашего сына. И если в нужный момент Николай Владимирович скажет мне что-то насчёт того, о чём говорил вам, то я солгу ему, заявлю, что это Михаил Александрович потребовал от меня, чтобы я любой ценой сберёг ему жизнь, поскольку он – тот человек, в котором нуждается и революция, и Россия, и господин Бакунин лично, собственной персоной. Надеюсь, это произведёт на него впечатление. Только не предупреждайте его заранее, когда в другой раз увидитесь – тут важна будет неожиданность. А в самом крайнем случае… Варвара Петровна, вы извините, но если у меня появится такая возможность – у меня теперь есть основания надеяться, что она может появиться – то я уволоку Николая Владимировича силой.

– Теперь? – переспросила Варвара Петровна, и в голосе её зазвучала надежда.

– Да, с прошлой нашей встречи произошли кое-какие изменения. Даже слишком много изменений… У меня к вам просьба. Вы – единственный человек в городе, который знал меня до моей ссылки. И вас, возможно, будут расспрашивать обо мне. Я не скажу заранее, кто: может, сам прокурор, а может… Да хоть цветочница, случайно повстречавшаяся на улице. Если согласитесь отвечать, то говорите правду, но делайте это с видимой неохотой, неуверенным голосом и отводя глаза в сторону от собеседника. Чтобы у него сложилось впечатление, что это всё не так. Если расспросы станут слишком назойливыми, откажитесь говорить, причём сделайте это в максимально резких выражениях, на грани приличий, после чего развернитесь и уйдите, а если не окажется такой возможности – заплачьте. Тот, кто будет вас спрашивать, должен подумать, что вы рассказываете ему неправду, но не по своей воле – вас заставили. Если вы так поступите, то это может спасти жизнь мне и вашему сыну.

– Хорошо, – тон, которым Варвара Петровна ответила, показался Гржегоржу не очень уверенным.

– Что ещё стало мне известно, – Гржегорж подвинул свой стул к её креслу и взял её за руку, – Мужайтесь: против вашего сына составлен заговор; начальство намеревается убить его прежде, чем будет суд.

Варвара Петровна взглянула на него с ужасом.

– Значит, мы должны устроить побег раньше, – заключил Гржегорж, – Надо попытаться сделать это сегодня.

Глава 114. Что спланировали Г. К. Комержкощчельский и В. П. Кретова

Не в силах говорить, Варвара Петровна, опустив голову, поднесла к лицу платок. В этом положении она сидела с минуту, затем выпрямилась и, глядя в лицо Гржегоржу, произнесла:

– Скажите, что я должна сделать. Я исполню в точности все ваши указания, но без вас я не знаю, как мне быть: я ведь никогда не устраивала побегов.

– Я устраивал, – пробормотал Гржегорж, – но это было в совсем другой обстановке…

– Всё равно, вы лучше в этом понимаете. Говорите!

Гржегорж задумался. Помолчав немного, встал и достал из шкафа лист бумаги с карандашом, сказал:

– Вам предстоит, главным образом, дать распоряжения и оплатить всё, что следует. Подсядьте пожалуйста к столу. Нужно будет сделать отметки, чтобы ничего не забыть, и лучше, если этим займётесь вы, а не я: вам тогда будет проще вспомнить, какая из них что означает. Первым делом, наискосок от тюрьмы нас должна ждать лёгкая повозка с подъёмным верхом. Именно наискосок: напротив будет, думаю, слишком подозрительно. Нет, ваш ландо не годится: он всем известен, а нужно что-то неприметное. В идеале – извозчичья пролётка, только исправная. Успеете купить? Надобно, чтобы стояла на месте уже часов через… пять, думаю. Да, давайте условимся – через пять. Если кучер – у вас найдётся человек, которому вы могли бы поручить это дело? – будет выглядеть, как извозчик, то сможет, чтобы не привлекать внимания, ожидать, валяясь в пролётке и изображая пьяного; так, чтобы никто не сел к нему и ни о чём его не стал бы расспрашивать. Запряжка двуконная: одиночной недостаточно, а тройка широка – не в каждую улицу проедет. Можно бы четвёрку цугом, но это обратит на себя внимание, так что лучше не надо. Лошади должны быть быстрые, но только не такие, которых знают в городе. Да, думаю, послать за ними в имение времени хватит. Пускай только их не гонят оттуда зря, они должны быть свежими. И напоить загодя. Когда мы с Николаем Владимировичем появимся из дверей тюрьмы, пусть извозчик «проснётся», и эта пролётка подъедет шагом; мы сядем на ходу, тут же нужно будет пустить лошадей вскачь. За углом неплохо спрятать ещё один экипаж – в зависимости от обстоятельств он может в качестве запасного следовать за первым или преградить дорогу преследователям. Вы сможете это обеспечить? Хорошо. Куда предстоит ехать?.. Нет, ни в коем случае не в ваше имение: в нём станут искать первым делом, и казаки, думаю, появятся там прежде нас. Оставьте на бумаге место для отметки, чуть позже подумаем, где назначить встречу. Туда надо отправить сменную коляску, в которую мы пересядем. Главное, чтобы была прочной, и не слишком бросалась в глаза, ну и лёгкой, конечно: чем дальше мы успеем отъехать в первые дни, тем будет лучше. Но всё же не дрожки: с верхом, и чтоб спать в ней как-нибудь можно было. Запрячь тройку. От лошадей потребуется скорее выносливость, чем быстрота, и на всякий случай хорошо бы, чтоб они были пригодны под седло и под вьюк, а не только в упряжку. Вещи, которые должны быть уложены с собой: самое первое дело – это верная карта, масштаб покрупнее. Деньги, конечно – сколько получится, в основном, мелкими бумажками. В первые дни, однако, лучше будет ни с кем по пути не сноситься и даже не видеться – так что запас дорожной провизии, овса лошадям, а кроме того, пара двустволок, к ним патроны с пулями, с картечью, с дробью на птицу. Сёдла, топор, зажигательные спички, свечи, посуда, пара одеял… Из одежды по одному костюму приличному, бельё, и ещё чтобы простонародное платье было, и на меня, и на Николая Владимировича. Ну да, разумеется, я еду с ним! Кто-то же должен будет представить его рыбакам-камчадалам – кто же ещё, кроме меня?

Варвара Петровна только всплеснула руками.

Договорились о месте встречи, решили, что Варвара Петровна будет ждать там, чтобы попрощаться с сыном перед долгой разлукой, а затем вернётся в город, известит всех, что уезжает в имение, и несколько дней не хотела бы никого принимать, сама же вместо этого отправится в Петербург и оттуда немедленно – за границу, якобы для того, чтобы где-нибудь на водах подлечить и успокоить расстроенные нервы. После того, как были обговорены все вопросы, о которых удалось вспомнить, Гржегорж проводил Варвару Петровну до ландо, и она поехала заниматься организацией побега.

Глава 115. Как Г. К. Комержкощчельский представился людям, которые уже были знакомы с ним

А для Гржегоржа опять потянулись минуты и часы ожидания. Он пил кофе, читал, один раз вышел на улицу и снова подошёл к уряднику, сел рядом с ним, спросил:

– Ну что же, братец, не позабыл ты того, что тебе следует сделать, как сменишься?

– Так точно, – отозвался тот, – не позабыл: доложить его благородию господину подъесаулу и его благородию господину полицмейстеру, что ваше благородие имеет к ним заявление чрезвычайной важности непременно для их обоих благородий вместе!

– Верно, молодец! – похвалил его Гржегорж и добавил: – Смотри же, не позабудь: если господин подъесаул своевременно этого заявления не получит, то потом, когда узнает, разгневается сильнейшим образом.

– Не извольте беспокоиться: никак нет, не позабуду! – отвечая, урядник всякий раз, не вставая с завалинки, прикладывал ладонь к своей меховой шапке, а Гржегорж в такие моменты прикидывал, как, если в этом появится надобность, поднырнуть ему под руку, чтобы он не смог помешать, и пырнуть его ножом. Посчитав, что, в отличие от револьверного выстрела или удара тростью, это, вероятно, удалось бы сделать бесшумно и незаметно для караульных казаков, он не исключал того, что и подобный вариант действий может оказаться необходимым, хотя рассчитывал на иное развитие событий.

Наконец, подошло время смены стороживших его караулов, и Гржегорж занял позицию в зале напротив дверей, сев на стул лицом к ним и положив руку на стоящий сбоку столик. Ожидать ему пришлось ещё немало, и он воспользовался этим сроком, чтобы в который уже раз мысленно прорепетировать те фразы и обороты, что ему вскоре предстояло воспроизвести вслух, интонацию и выражение лица, с какими они должны быть сказаны, а также позы и жесты, которые при этом надлежало принимать и делать.

И вот за окнами показались две брички, подъехавшие в сопровождении десятка или около того казаков; раскрылись двери, и вошли начальник полиции и подъесаул, а вместе с ними прокурор, и за спиной у них – ещё несколько чиновников, образовавших полукруг, на фланге которого держался казачий хорунжий. Гржегорж встал и, сложив руки на груди, молча ожидал их приближения; когда же процессия подошла к нему, прежде других он обратился к прокурору:

– А вы, господин Зукау, как тут оказались? Вас я не приглашал, поскольку то, что я имею объявить, предназначается не вам. Извольте объяснить, что вы здесь делаете?

– Я… – прокурор был ошеломлён подобным обращением от находящегося под домашним арестом человека, – Я… Я имею наивысший ранг из всех оставшихся в живых чиновников градоначальства! И до меня прямо относится всё чрезвычайное, что происходит в городе и в уезде…

– Ну да бог с вами, присутствуйте уж, – перебив его, милостиво разрешил Гржегорж, после чего повернулся к Головину. – Прошу вас, господин полицмейстер, огласить вот этот документ! – и протянул ему бумагу, напечатанную Булочкиным. Тот начал было пробегать написанное глазами, но Гржегорж, заметив это, сказал: – Вслух, пожалуйста!

– Главноуправляющий Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, – начал Головин, – шеф отдельного корпуса жандармов генерал от кавалерии князь Долгоруков Василий Андреевич… Управляющий Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, начальник штаба отдельного корпуса жандармов генерал-майор Тимашев Александр Егорович… Настоящим предписывается оказывать… Предъявителю сего, генерал-майору князю Васильчикову Антону Сергеевичу… Что же это, Григорий Казимирович??? – ошарашенно спросил он.

– Вы только что прочли, какое у меня в действительности имя и отчество, – ответил ему Гржегорж.

Глава 116. Как по приказу Г. К. Комержкощчельского господин Зукау оказался в новой для себя роли

– Антон Сергеевич… – в полнейшей растерянности произнёс полицмейстер.

– Именно, – Гржегорж окинул взглядом стоявших перед ним, – А Григорий Казимирович Комежкостельский, если он ещё жив, находится там, где ему полагается быть, в Камчатке; и будет пребывать в этой области, пока не получит прощения его императорского величества, то есть, по всей вероятности, останется навечно.

– Но… Ведь госпожа Кретова… Она признала его в вас… – неуверенным голосом начал Головин.

– Госпожа Кретова получила соответствующие распоряжения, и ей было вменено в обязанность их выполнить, – жёстким тоном ответил Гржегорж. Краем глаза он заметил, что прокурор, чуть отшагнув, шепнул несколько слов одному из чиновников, стоявших позади, после чего тот тут же ушмыгнул за двери; вслед за ним юркнул на улицу никем до этого не замеченный станционный смотритель. «Ну, – мелькнула у Гржегоржа мысль, – если у сего господина, которому, очевидно, дано поручение выяснить мою личность, получится разыскать Варвару Петровну, то, надо надеяться, она сумеет сыграть свою роль. А кроме неё меня во всём городе никто опознать не сможет…» И, ещё раз оглядев офицеров и чиновников, он вопросил: – Итак, господа, намерены ли вы подчиниться данному предписанию?

Подъесаул вытянулся и приложил ладонь к шапке; хорунжий, стоявший у него за спиной, перевёл взгляд с его затылка на Гржегоржа и обратно, после чего повторил в точности движения своего командира.

– Я, – ответил прокурор, – не могу, пока не получу достоверного подтверждения…

– А именно от вашей персоны, – оборвал его Гржегорж, – как раз и не требуется. Я вам с самого начала сказал, что для вас сие предписание, – с этими словами он забрал бумагу из рук Головина, – не предназначено. Вам вздумалось явиться – отчего же нет, очень даже хорошо, что вовремя случились под рукой. Можете считать себя арестованным, – подъесаул при этих словах, помедлив не более полумгновенья, шагнул назад-вбок и оказался за плечом у Зукау, после чего обернулся и мигнул хорунжему; тот, сделав два шага, встал за другим его плечом. Прокурор, внезапно очутившийся в совершенно новой для себя роли, с изумлением воззрился на обоих казачьих офицеров, попеременно переводя взгляд с одного на другого.

Глава 117. Что Г. К. Комержкощчельский сказал господину Зукау, и какой получил ответ

Гржегорж обратил внимание на Головина: тот стоял, совершенно остолбеневший. «Поверил, – подумалось ему, – и считает, видимо, меня – искусным шпионом, а весь наш заговор – раскрытым. Как бы и вправду не выдал себя неосторожной фразой… И каким же образом я мог бы при всех объяснить ему, что это не так, и что фальшивым является мой документ, а вовсе не моя личность возвратившегося из ссылки повстанца?» Решение пришло в голову неожиданно. Обратившись к подъесаулу и к полицмейстеру, Гржегорж объявил:

– Господа, вы – единственные два человека, кто за время моего пребывания здесь показал себя верными слугами государя императора, – хорунжий издал нечленораздельный звук с обиженной интонацией, – и на чью преданность, следовательно, я могу положиться!

Головин взглянул на него с выражением совершеннейшего недоумения на лице. Гржегорж, заметив это, ругнулся про себя. «Ладно, Пётр Алексеевич, – решил он вслед за этим, – если вы всё ещё не поняли, что происходит на самом деле, то это говорит лишь в вашу пользу. Я, между прочим, до сего момента не исключал того, что вы являетесь агентом, подосланным властями; теперь же по одному только вашему виду понимаю, что это точно не так. Сомнения относительно Николая Владимировича развеяны вчерашними событиями, включая сюда и заговор прокурора против него; неплохо бы ещё увериться в том, что и Кира Александровна тоже не шпионка…»

– Теперь, что касается вас, – обратился он к прокурору.

– Я отказываюсь с вами… – начал было тот, но Гржегорж прикрикнул на него:

– Мо-о-ол-чать!!! Потрудитесь закрыть рот! Отвечать будете тогда, когда от вас этого потребуют. И отвечать вам придётся много, ой много… Господину Зубову, в отличие от вас, весьма повезло: он, к несчастью, уже сумел избегнуть допросов; вы же станете сожалеть о том, что не разделили его участь. А покамест извольте молча слушать то, что я вам скажу!

Гржегорж начал распекацию, занявшую не меньше часа – до оговоренного с Варварой Петровной срока ещё оставалось время, и он старался потянуть его – с того, что поставил прокурору на вид его намерение вооружить дворовых, которое изобразил как противозаконное и противоправительственное; затем долго и со вкусом расписывал ему нарушения, связанные со своим собственным делом. Наконец, взглянув на часы и увидев, что можно уже переходить к завершению речи, он объявил:

– Но всё это сущий вздор в сравнении с тем, что ваша компания во главе с Зубовым, увлёкшись преследованием из чисто личных побуждений меня, проглядела настоящего заграничного студента-бомбиста! Что же, сами и виноваты! По крайней мере, хоть после того, как он уже сотворил то дело, ради которого был подослан, вы наконец-то догадались его арестовать. Браво! Ну и как, назвал он вам сообщников? Нет? Я не удивлён ни капли. Так-то вы умеете работать! Ничего-ничего, я сам допрошу его!

При этих словах Головин шагнул вперёд и сказал:

– Николай Владимирович Кретов сегодня днём был найден мёртвым в своей камере…

Глава 118. Какие распоряжения отдал Г. К. Комержкощчельский, получив неожиданное известие

– Вы можете представить себе моё состояние после того, как я это услышал? Очень сомневаюсь, что можете. Полученное известие лишало смысла мой замысел с подложным документом, говорите вы?.. Если бы только его! Вы понимаете, что я теперь просто не мог показаться на глаза Варваре Петровне? Почему??? Да потому что, когда она ко мне заезжала, я имел неосторожность подать ей надежду, сказать о том, что попытаюсь вызволить Николая Владимировича! Как бы я это сделал? Откуда мне знать? Отправился бы в тюрьму якобы допросить его, нашёл бы способ вывести его оттуда, а там… Какая-нибудь возможность уж подвернулась бы. И ведь не успел всего-то на два-три часа! Подумал ещё тогда: столько времени зря потратил на то, чтоб объяснить прокурору, что он за мерзавец. Потом только сообразил: они же все, когда ко мне приехали, знали уже о случившемся, и если б я даже тотчас поехал на выручку к Николаю Владимировичу, было бы уже поздно.

Я, разумеется, сразу понял, что это убийство, и догадался, кем именно оно организовано. А как ещё-то – сам по себе внезапно умер, что ли? Да вы, небось, установили уже, что нет. Установили ведь? Да, убийство – а я что говорил?.. Ну вот после всего сказанного мной вам о прокуроре – кто, как не он? Полицмейстер? Хм… Конечно, исключать нельзя, что он тоже был замешан, но мне он не показался человеком, от которого стоит ожидать подобного. Да хоть бы потому, что не застрелил меня, когда мог это сделать, а только пробил мне руку. Словом, его я не заподозрил. Возможно, напрасно; не знаю. А вот насчёт прокурора-то – никаких сомнений. Хотя и формальных оснований тоже никаких.

Да, согласен с вами, а только ничего из того, что я стал делать, и не могло быть осмысленным. Ну а вы как бы поступили на моём месте? Нет, вот о том, чтобы скрыться, я совершенно не подумал, не было у меня таких мыслей. Да вообще никаких не было. Что же я сделал? Что… Орать я начал, вот что. Сам не знаю зачем велел полицмейстеру взять хорунжего с казаками, ждавшими на улице, и отправляться в тюрьму, арестовать и допросить всю тамошнюю стражу. А какой смысл в этом был? Во-первых, я и без того прекрасно понимаю, кто это устроил, а во-вторых, стражники едва ли это знают, даже которые причастны к делу. Отчего не поехал с ними сам? Тоже не могу объяснить… Был занят тем, что орал. Нет, не вспомню, на кого; на всех, наверное… Словом, так разошёлся, что те трое или четверо чиновников из свиты прокурора, кто приехал на станцию слушать моё чрезвычайное заявление вместе с ним и до сей поры жались к дверям, выскочили теперь на улицу. Нет, что вы… Уверяю вас, для того, чтобы перепугаться в этот момент, вовсе необязательно было являться соучастником. Ну вот, скажем, ямщики, конюхи и слуга – они тоже все куда-то подевались как раз тогда же. Так, собственно, остались на станции мы втроём: я, прокурор и подъесаул. Да-да, и ожидающих тоже не было. С утра сидел кто-то, но они утром же и уехали. Подходящий, говорите, случай, чтобы попытаться спастись? Ну, может быть. Только я ведь сказал уже вам: у меня и мыслей-то на этот счёт не имелось, да и вообще возможность бежать иначе как вместе с Николаем Владимировичем мною даже не рассматривалась.

Глава 119. Как Г. К. Комержкощчельский отреагировал на новую неожиданность

– Позже я, конечно, чуть успокоился. Но только чуть – в том смысле, что прекратил криком кричать. Внутри всё по-прежнему; и сколько-нибудь здравых размышлений – никаких. Ну, скажем, разумно разве было обвинить господина Зукау в том, что убийство им устроено, чтобы Николай Владимирович сообщников не смог раскрыть, и, следовательно, он сам, не исключено, может оказаться замешан во взрыве? А я вот такое ляпнул зачем-то. Прокурор смеётся: «Посмотрим, говорит, как вы сможете это доказать». Но тут подъесаул мне: «Ваше, мол, сиятельство, разрешите обратиться к арестованному?» Киваю ему, потому, главным образом, что у самого никаких слов нет; ну он и отвечает прокурору, ласково ещё так: «А вот его сиятельство мне сейчас прикажет – и доказывать ничего не потребуется: вы самолично во всём сознаетесь; и в таком, чего не было – тоже». Тьфу! Зукау, правда, сник сразу, а только то, как я сам стал после этакого оборота выглядеть, мне совсем не понравилось. Впрочем, так, как следовало: верный птенец гнезда Бенкендорфова[1].

Но вообще мне стало тогда уже очевидно, что вся эта попытка что-то сделать с использованием поддельной бумаги провалилась. Да, вы правы, наверное: было самое время задуматься об отступлении. Однако я этого не сделал. Может, если бы у меня в распоряжении оказался ещё час-другой, я бы и поразмыслил на сей счёт, но в тот момент все нервы и чувства у меня оставались ещё слишком взвинчены. Хотя, по правде сказать, прошёл не такой уж и малый срок перед тем, как на станцию прибежал, размахивая телеграммой, тот чиновник, которого Зукау давеча отправил с поручением.

– Казаринов Алексей Игнатьевич? – уточнил собеседник Гржегоржа, заглянув в бумаги.

– Я не знаю его по имени. Он вбежал с этаким победоносным видом, сразу кричит: «Подлог! Никакого генерала Васильчикова Антона Сергеевича не существует!» – и тычет пальцем в свою депешу… Я-то думал, Зукау его послал Варвару Петровну расспросить, а она меня больше двадцати лет не видела, так что её опознание сколько-нибудь надёжным считать нельзя было. Не догадался, что он побежит на телеграф связываться с Петербургом. Это вот, получается, оттуда ответ пришёл, полностью меня разоблачавший.

– И вы?..

– А что мне ещё оставалось? Достал револьвер из рукава, уложил этого, как вы его назвали – Казаринова? Вторым выстрелом – подъесаула, третьим – прокурора.

– Мда… Трёх человек, ни секунды не задумываясь…

– Ошибаетесь насчёт «ни секунды». Я об этих нравственных вопросах около тридцати лет размышлял. С перерывами, конечно. Так что решение о допустимости такого было у меня заранее обдуманным, взвешенным, принятым и утверждённым. Могу объяснить, отчего именно в такой последовательности в них стрелял, если интересуетесь.

– Объясните…

– Казаринов из них троих, насколько мне известно, меньше всех виноват. Положим, служил самодержавию; ладно, я в своё время тоже служил. Его наказывать, в сравнении с остальными, выходит, почти не за что – ну так он и испугаться не успел. Подъесаул – зверюга, а вот прокурор – змея; я рассудил, что помучиться перед смертью от страха на полмгновения дольше скорее заслуживает он.

– Вам известно, что у убитого вами Александра Изотовича Зукау осталась сиротой дочь?

Прежде чем ответить, Гржегорж внимательно посмотрел на своего собеседника.

– Да, я это знаю; кажется, даже видел её, хотя незнаком с ней лично. А у Зубова, ответственность за смерть которого я полностью разделяю – жена овдовела. И у прочих, погибших при взрыве, тоже наверняка имеются родственники. Но так ведь и у Николая Владимировича остались мать и невеста. Это, знаете ли, вещи очень печальные, но неизбежные. Ну что тут сказать… Им всем, по крайней мере, нет нужды ехать в Сибирь, как жёнам декабристов. А вы задумывались когда-нибудь о семьях участников того восстания, только не офицеров, отправленных на каторгу, а солдат, забитых насмерть шпицрутенами? Или они что – не в счёт, не люди? А, скажем, о семьях пугачёвцев?

Неловкое молчание продолжалось несколько минут.

– Что же произошло дальше?

– Знаете, я не очень помню.

– Прошу извинить, но ведь вы же врёте!

– Ну да, вру.

[1] Выражение из поэмы А. С. Пушкина «Полтава».

Глава 120. Как Г. К. Комержкощчельский отказался беседовать с хорунжим

– Пли!

Грохнул залп, разбитые стёкла посыпались со звоном, полетели в разные стороны отколотые пулями со стен станционного здания куски штукатурки. Хорунжий подал шеренге казаков, построенной вдоль улицы перед станцией, новую команду:

– Заряжай!

Негромко загремели ружейные шомпола, защёлкали взводимые курки.

– Целься!

Казаки приложили к плечам узкие приклады своих ружей.

– Пли!

Новый рой пуль ударил в стены и окна здания. Шеренга дала ещё несколько залпов, прежде чем хорунжий приказал ей продвинуться вперёд. Подойдя к станции вплотную, строй рассыпался: кто-то из казаков сгрудился в простенках, кто-то пригнулся или присел под окнами. Несколько ружейных дул и усатых лиц в меховых шапках одновременно засунулись в оконные и дверные проёмы. Посреди зала между многократно простреленными столами и стульями лежали три мёртвых тела, больше в нём никого не было.

– Пусто, вашбродь! – крикнул, высунувшись из-за угла, урядник, – Ни в кухне, ни в ямщицкой нету! Небось, в верхнем этаже засел!

– Господин Комежкостельский, вы там живы ещё? – прокричал хорунжий в окно, из которого свешивались расщеплённые пулями остатки рамы, – Имейте в виду, станция со всех сторон обложена, и все ходы из неё перекрыты!

– Так что же? – раздался голос из-за чуть приоткрытой двери, выходившей на внутреннюю галерею и, как было известно тем, кто принимал участие в ночном аресте Гржегоржа, принадлежавшей его комнате, – Вы, вероятно, желаете признать своё поражение, сложить оружие и просить пощады?

– Во даёт! – изумлённо скорее выдохнул, чем воскликнул кто-то из казаков. Хорунжий же, услыхав такой ответ, в течение не меньше четверти минуты после этого издавал одни только междометия. Когда речь его вновь обрела членораздельность, зазвучала она так:

– Ты что ж, зелена ведра?.. То есть, зелена вина, сволочь, душегуб?.. Хе-хе-хе… Хе-хе-хе-хе… – не сумев завершить фразы, хорунжий истерично засмеялся, и ещё некоторое время стоял, хихикая и растерянно озираясь, при этом отчаянно стесняясь своего столь неуместного смеха.

– Насколько я понял, не желаете, – послышался голос из номера Гржегоржа, – В таком случае нам с вами нет никакого смысла разговаривать. Впрочем, если надумаете – скажите, я рассмотрю…

Более-менее успокоившись и придя в себя, хорунжий снова крикнул внутрь станции:

– Господин Комежкостельский, бросьте валять дурака, извольте сдаваться!

– Это зачем? – был дан ему ответ, – Не вижу подобной надобности, тем более, что в моём револьвере ещё целых три заряда.

– У меня здесь полусотня казаков!!! – возмущённо взревел хорунжий.

– Целая полусотня? Хммм… Действительно, на всех может и не хватить. Ну так ведь у меня же, кроме того, трость имеется!

– Даю вам пять минут на раздумье! – хорунжий, засекая время, взглянул на станционные часы, каким-то образом уцелевшие после всех сделанных выстрелов.

Глава 121. Как В. П. Кретова ожидала Г. К. Комержкощчельского

Услыхав первый ружейный залп, Варвара Петровна приподняла голову от подлокотника, заменявшего ей подушку, и свесила ноги. «Что это? Может, показалось?» – подумала сперва она. Однако несколько случайных прохожих, которые остановились и повернули головы в сторону, с какой донёсся грохот, являли собой свидетельства того, что он ей не послышался. «Или гроза? Ведь весна уже…» Но второй залп рассеял все сомнения: живя в гарнизонах, где служил её муж, Варвара Петровна слишком часто слышала такой звук со стрельбищ, чтобы мочь спутать его с чем-то ещё.

Размышления её были недолгими. Она натянула поглубже шляпу-гречневик, поправила поднятый воротник армяка – обе вещи были ей велики, но это оказалось даже хорошо, поскольку они совершенно скрывали её фигуру и почти полностью лицо – пересела с пассажирского сиденья пролётки на козлы и пустила лошадей шагом. Пока она неторопливо проезжала мимо тюрьмы, из дверей которой на звуки стрельбы выглянуло три или четыре казака во главе с урядником, прогремело ещё несколько ружейных залпов – они раздавались со стороны станции. «Что же такое там происходит?» – неизвестность была тем мучительнее, что Варвара Петровна не ожидала ничего доброго от непредвиденных изменений, вторгающихся в запланированное, а таковых уже и без того хватало: она видела, как сперва к тюрьме подъехала бричка полицмейстера, сопровождаемая казаками – им открыли ворота, и все они въехали во двор; как потом примчался вестовой, и вслед за этим половина прибывших казаков ускакала куда-то галопом, чуть не врезавшись в её пролётку и не опрокинув её. А теперь ещё те из них, кто остался в тюрьме, раскрыли двери и высунулись наружу, хотя скорее можно было ожидать, что если кто-то так сделает, то это будут тюремные стражники…

– Извозчик! – вдруг раздалось сбоку. Выкрик прохожего относился именно к ней, поскольку как раз под эту фигуру она замаскировалась, решив, что ей следует собственными руками увезти сына от тюрьмы, из которой Гржегорж по составленному утром плану собирался как-то его вытащить. «Ещё этого не хватало!» Взять седока она, разумеется, не могла, но нельзя было также ни проигнорировать его, что выглядело бы подозрительно, ни, тем более, отказать ему – первое могло бы привести, а второе почти наверняка привело бы к её разоблачению и провалу: казачий урядник, вполне вероятно, обратил бы внимание и, не исключено, пожелал бы разобраться… Решение пришло внезапно: вспомнив вдруг совет, данный с утра Гржегоржем, Варвара Петровна покачнулась на козлах вправо, затем влево, и, наконец, хрипло замычав что-то невнятное сквозь привязанную бороду, закрывавшую нижнюю половину её лица, рухнула на них, едва не уронив шляпу и не свалившись сама наземь.

В ожидании побега

– Вот ведь пьяный скот! – расстроенно пробормотал неудавшийся пассажир и продолжил свой путь пешком в сторону, противоположную той, куда катилась пролётка.

За поворотом в двух минутах хода от тюрьмы Варвару Петровну поджидала коляска, на козлах которой сидел кучер, управлявший обычно её ландо.

– Парфён, миленький! – обратилась она к нему, – Съезди, умоляю тебя, посмотри, что там случилось? Это ведь у станции стреляют? У меня сейчас сердце из груди выскочит!

– Съезжу, барыня! – отвечал тот, – Съезжу, гляну, и сразу назад.

– Съезди, съезди, ради бога! А я тут ждать останусь. Только не на прежнем месте: там уж нельзя встать: заподозрят… В переулке встану, где на углу забор – поверх него мне с сиденья тюрьму видно будет, и это лишь чуть-чудь дальше от неё… Туда приезжай, только быстрее, прошу, прошу!..

Парфён пустил лошадей рысью, и через несколько секунд его коляска, свернув за угол, исчезла из виду, а Варвара Петровна, объехав вокруг по соседней улице, заняла новую наблюдательную позицию. Стрельба, вначале повторявшаяся через правильные промежутки времени, вскоре стихла. Хотя кучер обещал тотчас возвратиться, как увидит, что делается на станции, до его появления прошло более получаса. Подъехав, наконец, к Варваре Петровне, он с мрачным видом сказал:

– Поедемте домой, барыня: здесь уж сегодня сторожить более не нужно. Я вам там расскажу, что видел…

Глава 122. Как хорунжий не воспринял отказа Г. К. Комержкощчельского от беседы

Прошла минута. В продолжение неё хорунжий то и дело взглядывал на циферблат, следя за стрелкой, мучительно медленно ползшей по нему.

– Много дал… – пробормотал он, – Надо было хотя бы три. Или даже две…

– Вашбродь, может, подпалить?.. – спросил стоявший рядом казак.

– Не рассуждать! – оборвал его хорунжий. «Тоже, нижний чин, да ещё из голытьбы, а воображает о себе…» – подумал он, – «Полагает, что умнее начальства… Да кабы был частный дом, так и подпалили б давно, а нельзя: станция – она казённая! Не пришлось бы ещё отвечать, что пулями её в клочья разбили, но это хоть ясно, что без умысла…»

Наконец кончик минутной стрелки добрался до первой отметки из тех пяти, мимо которых ему следовало пройти прежде, чем выйдет время, предоставленное – зря, наверное? – на размышление о сдаче человеку, который явно не собирался сдаваться. И зачем вообще было предлагать ему это? Ну да не давши слова, крепись, а давши – держись…

Хорунжий снова засунул голову в окно и крикнул:

– Одна минута прошла! У вас осталось ещё четыре!

К его удивлению, в ответ ему раздалось:

– Ни к чему зря тратить время! И вам разве нравится надрывать горло? Поднимайтесь по лестнице и заходите ко мне в нумер вот прямо сейчас!

«Вот оно как!!! Надо же! Кто бы мог подумать?» – хорунжий выпрямился и с торжествующим видом огляделся по сторонам: бросил взгляд на своих казаков, ждущих команды, на зевак, собравшихся уже поодаль от станции поглазеть на происходящее… – «А как начинал-то! «Нет никакого смысла разговаривать»… Одумался, выходит! Так-то, братец! Уразумел, значится: не попрёшь против силы! А сила-то она вот где, у меня в кулаке!» Он прошёл в зал станции, жестом остановил казаков, последовавших за ним. «В одиночку возьму!» – хорунжий покосился на труп подъесаула, – «Не так, как он – целой ватагой. А за такое и орден могут дать. Это ж не то, что вдесятером на одного…» Поднимаясь на галерею, он снова посмотрел на лежащие внизу мёртвые тела. «Тем более, что опасный… Могут и Георгия, а это ещё и производство. Я бы давал за таких Георгия…»

Хорунжий раскрыл дверь; из-за неё хлопнул револьверный выстрел, и он упал на перила, стоявшие за его спиной. Сползая по ним вниз, простонал:

– Подлец!..

Из комнаты в ответ раздалось:

– А вы что же, подумали, будто я вас побеседовать зову? Я ведь говорил уже вам, что это незачем. Всего один раз, правда, но мне казалось, одного достаточно. Эй, кто там ещё!? Тоже заходите! Или вас каждого нужно приглашать отдельно?

Глава 123. Как В. П. Кретова воспользовалась тем, что ей было известно об уроках, которые давал Г. К. Комержкощчельский

Николая Владимировича Кретова хоронили на следующий день после похорон чиновников, погибших от взрыва, при гораздо меньшем стечении народа. Варвара Петровна стояла молча, неподвижно, поодаль ото всех. Лицо её совершенно скрывала чёрная вуаль; она держалась прямо и походила на статую, плечи её не вздрагивали.

Отец Паисий провёл обряд, не выказав не единой эмоции и ни произнеся ни одного слова, кроме тех, что предписывались чином богослужения. Лишь однажды, по дороге к дому Кретовых, где должна была состояться поминальная трапеза, он, очутившись на несколько секунд рядом с Варварой Петровной, сочувственно взглянул на неё. Она показала движением головы, что заметила это, но ни слова не вымолвила. Ей было известно, что отец Паисий во время войны служил в Севастополе, знал её мужа, и именно он оказался тем священником, которому довелось отпевать его, однако она никогда не расспрашивала его и не говорила с ним о Владимире Николаевиче; не заговаривал с нею и он. Беседовать теперь о сыне генерала Кретова у них было ещё меньше причин; и тот, и другая вполне понимали это и сочли дозволительным хранить молчание.

Отец Паисий

Да и со всеми остальными, кто был на похоронах и поминках, Варвара Петровна почти не разговаривала, за исключением лишь самых необходимых слов вежливости. Хлебенский, взявший на себя все хлопоты, предоставил ей тем самым такую возможность уединиться ото всех, хотя и оставаясь при этом на людях. Собственно, говорить-то с гостями было почти что не о чем: все и так понимали, что думают и чувствуют те, кто появился на траурной церемонии, да и стало бы неосторожностью с их стороны излагать вслух свои мысли и переживания; не нуждалось в объяснениях и обсуждениях также то, почему многие из знакомых предпочли отсутствовать и ограничились тем, что прислали записки с соболезнованиями и иногда с извинениями.

К таковым относился полковник Ростовцев; он запретил посещение Варвары Петровны и своему семейству тоже, но его жена и обе дочери, проигнорировав этот запрет, приехали. Все трое предполагали, что по возвращении домой их ожидает скандал, но не разговаривали об этом даже между собой.

Слева направо: Алевтина Антоновна, Евлампия Антоновна, Елизавета Архиповна Ростовцевы, Глаша

Алевтина Антоновна была одной из тех немногих, к кому Варвара Петровна имела надобность обратиться, но сделать это было весьма непросто: Евлампия Антоновна и Глаша в продолжение почти что всего времени, пока шли поминки, сидя по бокам от неё, рыдали, склонившись к ней на колени и обнявшись. Оказавшись всё же в один из моментов наедине с Алевтиной Антоновной, Варвара Петровна тихонько сказала ей:

– А знаете, Алечка, мне ведь доподлинно известно во всех подробностях, чем вы изволили заниматься с Григорием Казимировичем…

Алевтина Антоновна вся вспыхнула и уже открыла было рот, чтобы что-то ответить, но Варвара Петровна, заметив её реакцию и беззвучно рассмеявшись, отчего собеседница взглянула на неё почти с ужасом, продолжила:

– Так что, будьте уж добры, миленькая моя, научите меня обращаться с этой штучкой, – и вынула из ридикюля крохотный пистолетик, однако же, довольно солидного калибра[1].

[1] Кажется невероятным, что В. П. Кретова, будучи женой офицера, не умела обращаться с пистолетом. Однако её незаинтересованное отношение к службе мужа позволяет допустить, что это действительно было так. Возможно, впрочем, что затруднения у неё вызвал новый тип замка – капсюльный, а не кремневый.

Глава 124. Что Г. К. Комержкощчельский внезапно узнал о В. П. Кретовой

– Итак, вот вам моё жизнеописание. Извините, если оно оказалось слишком длинным. Но лишь за это: просить у вас прощения за то, что мои взгляды вас, вероятно, шокировали, а также за то, что я иногда позволял себе слегка поиздеваться над вами, я, разумеется, не намерен.

– Благодарю вас, не стоит извинений. Я, однако, хотел бы вас ещё кое о чём спросить.

– Извольте!

– Вы, я так понимаю, не желаете посвятить меня в то, откуда у вас взялось подложное предписание. В таком случае, может быть, скажете, куда оно делось?

– Понятия не имею! Вы не нашли его? Обыщите казаков, посмотрите, не лежит ли в кармане у кого-нибудь из них.

– Так я и подумал, – собеседник Гржегоржа разочарованно улыбнулся и, чтобы показать, что он прекрасно понял, что на самом деле случилось с документом, переставил подсвечник, тарелка которого была засыпана пеплом, с ближнего к себе края стола, где он смотрелся необычно, да и мешал разложить бумаги, подальше к стене. Гржегорж только усмехнулся в ответ.

– Ещё вопрос: откуда у вас появился револьвер? Ведь после вашей речи в дворянском собрании полицмейстер забрал его у вас?

– А, ну так потом вернул. Сказал: «Раз вы больше не находитесь в тюрьме, то я не вижу смысла хранить у себя вашу собственность». Ещё спрашивал, не продам ли я его. Знаете что? А могу я вас попросить отдать этот револьвер ему? Вроде как в подарок…

– Слуге самодержавия?– с ироническим выражением спросил у Гржегоржа собеседник.

– Ну да. Если вы этого не сделаете, то он ведь всё равно достанется кому-нибудь из вас. Я бы предпочёл, чтобы господину Головину. Во-первых, ему по должности нужнее – как-никак, всякие уголовные убийцы и разбойники тоже в его ведении состоят – а во-вторых, насколько я смог увидеть, из всех здешних чиновников он поступал наиболее достойно, так что, кажется, более-менее порядочный человек.

Господин, разговаривавший с Гржегоржем, нахмурился.

– Видите ли… Я бы выполнил вашу просьбу, но…

– Что-то мешает? – равнодушным тоном спросил Гржегорж.

– Да, одно обстоятельство. В него стреляла Варвара Петровна Кретова.

– Что вы сказали???– Гржегорж попытался приподняться на локтях, но тут же со стоном повалился обратно на кровать, где лежал. Его обеспокоенный собеседник подскочил к нему, но он, поморщившись, проговорил: – Ничего… Сидите… То, что вы сказали насчёт Варвары Петровны – это правда?

– Чистейшая, – отвечал тот. Прежде чем продолжить, он подставил стул поближе к кровати и сел теперь на него, а не в кресло, стоявшее возле стола, в котором сидел прежде. – Это произошло в моём присутствии. Если сказать точнее, я стоял рядом. В двух шагах. Или даже в полутора.

– Расскажете?

– Сам хотел спросить у вас разрешения… Если, конечно, это вас не утомит.

– Нет-нет, я слушаю.

– Мне, понимаете ли, хотелось бы с кем-нибудь поделиться… С вами, я вижу, пожалуй, можно. С кем-либо ещё – едва ли.

– Прошу вас!

Глава 125. Как Г. К. Комержкощчельскому довелось услышать рассказ о любви с первого взгляда

Собеседник Гржегоржа, помолчав несколько секунд, начал свой рассказ:

– Госпожа Кретова… Она произвела на меня неизгладимое впечатление, лишь только я увидел её.

Мы с Головиным вместе вышли из присутственного здания, беседуя о делах, и направились к ресторану напротив, пообедать. И в это самое время на площадь въезжает изящный ландо, а в нём сидит… Вы спрашивали меня, знаю ли я её. До того момента знал лишь с чьих-либо слов. Да и то, что за слова? Доклады, рапорты, показания… Разве в них можно что-то передать – хоть бы и в самом лучшем описании внешности? Теперь же я её… Увидел!

Вообразите себе… Ах, впрочем, вы же её знаете! А я, представьте, совсем забыл сейчас об этом… И очень хорошо, что знаете: я боюсь, не нашёл бы слов.

Итак, ландо останавливается, кучер соскакивает с козел, открывает дверцу, подаёт ей руку. Дама встаёт и, не опираясь на неё и ни за что не придерживаясь, спускается из экипажа, прямая, как стрела, стройная, будто… Будто… Она вся в чёрном, и это выглядит зловеще. Вуаль откинута, и ветер чуть колышет её, голова поднята гордо, словно у древней императрицы… Как можно быть столь миниатюрной, и притом столь величественной – уму непостижимо! Вы бы видели это движение, которым она отпустила свой ландо! Шея строго вертикальна, плечи не шелохнулись; просто: поворот головы ни на градус не больше, чем это необходимо, и совсем лёгкий, мгновенный кивок! Какое… Какая грация! Кучер садится на козлы и отъезжает, а сама она… Шествует! Да, тут не подойдёт никакое другое слово! Шествует навстречу нам, но как бы мимо нас, чуть правее, словно бы желая разминуться. Я помню, что Головин говорил мне что-то в это время, но, хоть убейте, не скажу даже примерно, на какую тему. Она приближается… Артемида!.. Афина!.. Нет, всё не то… Афродита? Хм… Да Афродита – простушка рядом с ней! Разве, Ника? Но только тогда это Ника с осанкой Афины и царственностью Геры, такая, которой впору бы повелевать ими обеими! И это при росте, самое большее, по плечо мне, и с талией такой, что можно, кажется, двумя ладонями обхватить…

Прошу простить, я отвлёкся совсем от событий, которые взялся изложить вам… Вспомнил этот образ и с чего-то решил, что сумею передать его словами. Если бы её видел Пушкин – лишь только он, может быть, с этим справился бы! Ах, да, вы говорили: он её видел… Но он, конечно, не мог видеть такого… Слушайте!

Она почти поравнялась с нами, а я смотрю на неё и не могу оторвать глаз! И вот тут-то, в тот самый миг, когда Головин от неё находится ровно под тем углом, под которым стрелок становится к мишени, она поворачивает к нему голову и поднимает руку. В ладони – пистолет, совсем малюсенький, но в её руках смотрится так, как в моих или ваших смотрелся бы армейский. Мне следовало броситься вперёд, не дать ей стрелять, но я стоял, как зачарованный. Что за красота! Что за безукоризненная точность движений! Словно само воплощённое совершенство! И притом без следа какой-то натяжки; всё, всё абсолютно естественно!

Знаете… Мне даже кажется… Так, наверное, должен выглядеть этот ваш идеал свободы, как она в те несколько мгновений. Или, как вы его зовёте? Идеал республики? Идеал революции? Если да, то я вас начинаю понимать…

А дальше… Гремит выстрел, и Головин падает, я же как стоял, так и стою столбом, не в силах пошевелиться. Дама, как будто ничего не случилось, вкладывает свой пистолет мне в ладонь, затем поворачивается ко мне боком и, сложив руки на груди, смотрит куда-то вдаль и в небо… Так, что если бы это всё не произошло на глазах у пары десятков очевидцев, можно было б подумать, будто в Головина стрелял я, а не она. И, видит бог, я свидетельствовал бы, что это именно так и случилось, – последняя фраза прозвучала еле слышно.

Глава 126. Какое послание отправил В. П. Кретовой Г. К. Комержкощчельский

В начале рассказа Гржегорж смотрел на собеседника неприязненно – тот, глядя в пространство, этого не заметил – потом смягчился.

– Точно ли, что это была Варвара Петровна? – спросил он.

– Увы, да. Я тогда не знал наверное, мог лишь догадываться, но после оказалось, что она, – при этих словах господин, беседовавший с Гржегоржем, поднёс пальцы к глазам. Тот впервые за всё время длинного разговора посмотрел на него сочувственно.

– Почему она это сделала?

– Не знаю. Я спрашивал, но она не ответила. Взглянула на меня, будто окатила ледяной водой из ведра, и промолчала. Я поэтому обратил внимание на тот её вопрос, о котором вы мне рассказали; это когда она приехала к вам сюда, – разговор между Гржегоржем и господином, слушавшим его историю, происходил в его номере на станции.

Гржегорж немного помолчал, после чего спросил:

– Что ей грозит?

– Зависит от многого… Например, от того, выживет ли Головин. Здешний врач, доктор Катцель – почти волшебник, но… К сожалению, только почти. Ещё от адвокатов, конечно… Во всяком случае, очевидно, Сибирь.

Снова повисло молчание, затем Гржегорж произнёс:

– Я хотел бы попросить вас… Не могли бы вы передать Варваре Петровне письмо от меня? Мне думается, если ваши генеральские эполеты что-нибудь да значат, то это не должно быть для вас трудно.

– Письмо какого содержания? – без всякой интонации спросил его собеседник.

– Между прочим, я попросил бы вас ещё и написать его под мою диктовку. Благодарю, бумага у меня вон там, в шкафу. Итак, будьте добры… Любезнейшая Варвара Петровна! От человека, который передаст вам эту записку, я узнал, что вам угрожает Сибирь. По сей причине имею к вам просьбу и хочу надеяться, что вы не пренебрежёте ею, тем более, что одолжение, о котором я вас умоляю, не должно составить слишком уж значительного труда. Именно, я покорнейше прошу вас, если вам действительно доведётся уехать в те отдалённые местности, не поддаваться унынию, памятуя, что там хотя бы водятся медведи.

– Медведи? – переспросил генерал.

– Да, прошу вас, непременно напишите про медведей. Продолжаете? Главное же, о чём я молю, это непременно у каждого человека, с которым вам случится там беседовать, за исключением относящихся к полицейскому начальству, спрашивать, не знал ли он меня, и если кто ответит, что знал, то передавать ему мой приветливый поклон. Подпись: ваш Комержкощчельский Гржегорж Казимержевич.

– Посмотрите, всё ли верно. Получается нечто вроде устного рекомендательного письма, я правильно понял?

– Да, переданный от меня поклон может, думаю, сыграть такую роль, – Гржегорж взял протянутое ему письмо и, пробежав глазами, вернул его обратно.

– Вы уверены, что не получится результата, противоположного вашим ожиданиям? – спросил у него собеседник.

– Я для того и оговорил насчёт полицейских. У всех остальных за Уралом если есть обо мне какие-нибудь воспоминания, то только добрые.

– Ну а, скажем, тот штурман, которого из-за вас списали на берег? Вы, кроме того, его секстан украли…

– Да и он, если жив ещё и помнит меня, то только как весёлого собутыльника.

– Что же, надеюсь… В любом случае, письмо ваше обещаю госпоже Кретовой передать, – и собеседник Гржегоржа, сложив вчетверо листок с посланием, убрал его во внутренний карман своего генеральского мундира.

Глава 127. Какое прошение подал Г. К. Комержкощчельский

– Теперь, Григорий Казимирович, вас, вероятно, интересует ваша дальнейшая судьба?

– Ни капли. Видите ли, относительно неё я не питаю никаких иллюзий. Хотя, впрочем, нет, подождите! Я желаю подать прошение; могу ли я это сделать вам, прямо сейчас?

– Слушаю вас, говорите.

– Я хотел бы ходатайствовать о том, чтобы, если я буду приговорён к расстрелянию, то этот вид казни мне был бы заменён на повешение.

– В-вы оговорились, очевидно!..

– Нет-нет, именно так, как я сказал! Угнетатели – я имею в виду, не только в нашей стране, а по всему миру – столь часто применяли именно этот способ казни к наиболее доблестным борцам за свободу, что, можно сказать, тем самым освятили его. Только эта не такая святость, от которой шарахаются, как… Как Пётр с Андреем[1]. Да и они – вот с чего? Распятие задолго до Христа в ходу было… И освящено, по-моему, оно за сотню лет до него; казнью тех, кто принял муки и смерть в самом деле за людей, за трудовой народ, каким он был тогда – восставших спартаковцев. Ну а в наше время тираноборцев принято казнить через повешение, и я хочу умереть так, а не как мародёр или дезертир.

Генерал, беседовавший с Гржегоржем, пристально посмотрел на него.

– Григорий Казимирович, вы хитрите! – наконец объявил он. – Во время рассказа вы утаили столько сведений, представляющих для нас важность, что нам попросту нельзя допустить этого; мы обязаны по крайней мере попытаться выудить их из вас. И поэтому вы полагаете, что будете приговорены к повешению, но вам предложат более благородную казнь в случае, если вы согласитесь выдать свои тайны и секреты. Для вас же недостаточно с гордым видом отклонить это предложение; вы хотите заранее дать понять, что его вам даже делать бессмысленно. И заодно очередной раз лягнуть представления общества о том, что благородно, а что нет.

Гржегорж расхохотался.

– Ну что же, если вам нравится так думать, то будьте любезны! – ответил он, отсмеявшись.

– Могу вам сказать наверняка, что вы не будете ни расстреляны, ни повешены, – произнеся это, генерал замолчал и, как будто закончив разговор, обратил взгляд в окно, разбитое казацкими пулями во время недавнего штурма станции. Но вместо ожидаемого вопроса или же молчания, которое говорило бы о том, что его собеседник ждёт продолжения фразы, он услышал только «Угу» – реплику, означавшую согласие завершить беседу без каких-либо дальнейших расспросов и объяснений. Вздохнув – ему не удалось заставить Гржегоржа сойти с позиции демонстративного безразличия к предстоящему – генерал произнёс:

– Вас не приговорят ни к тому, ни к другому, поскольку до суда вы не доживёте.

Однако пущенная им стрела нежданно возвратилась обратно.

– Как Николай Владимирович Кретов? – улыбнулся в ответ ему Гржегорж.

[1] Имеются в виду святой Пётр и святой Андрей, по преданию, приговорённые к распятию, но посчитавшие себя недостойными быть казнёнными так же, как Иисус Христос, и поэтому попросившие распять их на крестах, устроенных иначе.

Глава 128. О чём Г. К. Комержкощчельский попросил неофициально

Сделав вид, что не заметил обидного намёка, заключавшегося в заданном ему вопросе, генерал продолжил:

– Вашими ранами занимался доктор Катцель. Одно лишь то, что ему удалось… Я бы назвал это – вытащить вас из могилы, говорит о нём как о великолепном враче, которому следует верить. Он сказал, что это лишь на время, и что вы умрёте, но ему неизвестно, когда: может быть, через несколько часов, а может, через день-другой. У вас внутреннее кровотечение.

– Внутреннее-то откуда? – недовольно спросил Гржегорж.

– После того, как вы потеряли сознание, казаки ещё некоторое время вас били. Спасением своим вы обязаны, между прочим, никому иному как Головину. Это он примчался на станцию, ворвался сюда и, растолкав казаков, защитил вас от них. Кстати сказать, с риском для собственной жизни – мог запросто попасть, как это говорится, под горячую руку. Он же приказал, пригрозив, что застрелит в случае ослушания, одному из урядников привезти сюда Катцеля. Словом, в этом человеке вы не ошиблись.

Гржегорж кивнул и равнодушным тоном произнёс:

– Вот, значит, отчего больно.

– Если это доставит вам удовольствие, – хмуро взглянув на него, сказал генерал, – то могу сообщить, что некоторым из казаков после стычки с вами сейчас тоже больно, и не все они выживут. Это помимо тех, кого вы застрелили и убили тростью на месте.

– Никакого удовольствия, – ответ был дан с той же интонацией.

– Отчего же?

Гржегорж тяжело вздохнул и посмотрел на генерала, как учитель, в двадцатый раз объясняющий урок, на двоечника.

– Видите ли… Во-первых, врагом я считаю лишь того, кто сражается на стороне угнетателей, или, скажем, какими-нибудь иными средствами защищает их господство. А человек, который утратил возможность делать это – ну какой из него враг? Во-вторых, чувствовать удовольствие от испытываемых другим человеком, даже врагом, страданий – это свойственно всяким царям и прочим мерзавцам, придумавшим пытки и разного рода мучительные казни – то же распятие и повешение, к примеру – а вовсе не людям, желающим свергнуть их владычество.

– Вы сейчас в шутку говорите? – спросил генерал с сомнением в голосе, – Или это правда?

– Неправда, – очень серьёзно ответил Гржегорж. – Было бы правдой – от меня тогда, наверное, сияние исходило бы. Но это идеал, который стоит того, чтобы к нему стремиться.

Воцарилось молчание.

– Вы, может быть, желаете исповедаться? – спросил, наконец, генерал.

– Нет, благодарю вас, не стоит. Да и где вы тут найдёте ксёндза? Я ведь считаюсь католиком. Не перед отцом Паисием же мне каяться? А кроме того, в этом нет никакого смысла: я и на исповеди не скажу ничего из того, что счёл нужным скрыть от вас. Ну и отпущение, как вы, наверное, догадываетесь, меня не очень интересует.

– Ну что же, как хотите.

– Спасибо, что не уговариваете.

– Могу ли я что-нибудь ещё для вас сделать?

– Да. Я бы почитал, раз есть время, так что, будьте добры, дайте мне пожалуйста вон ту книгу. Нет, вон ту, в которой закладка лежит. Да, её, благодарю вас. Очень, знаете ли, интересно, что там дальше.

Послесловие автора

Как мы сказали уже в предисловии, эта эпопея является вымыслом лишь отчасти. Большинство событий в ней, не соответствующих исторической реальности, особенно во второй половине книги, отнюдь не сочинены, а в действительности произошли сами собой, не будучи предумышлены заранее, следуя лишь естественному ходу действа, разворачивавшегося во время ролевой игры «Уездный город N», проведённой весной 2025 года в Подмосковье мастерской группой, участники которой известны под псевдонимами Одэхингум, Хедин, Крис, Роми. Собственно, книга написана по мотивам этой игры и под впечатлением от неё – пользуясь случаем, автор выражает огромную благодарность её устроителям и игрокам. Однако при изложении всех событий и явлений, имеющих общественное значение, мы старались не отступать от исторической правды.

В роли стихотворения «Решение парижан» на игре выступила песня «Резолюция коммунаров» из пьесы Бертольта Брехта «Дни коммуны», переведённая на русский язык автором данной книги (кроме того, существует также другой перевод этой песни, сделанный Е. Г. Эткиндом).

Мы вложили в уста одного из персонажей – Киры Александровны Зукау – несколько фраз, заменив в них только два слова на более соответствующие эпохе синонимы, взятых из статьи широко известного в узких кругах публициста Реми Майснера (псевдоним), который является, помимо всего прочего, замечательным популяризатором и пропагандистом классической литературы. Это сделано нами не в порядке плагиата, а для того, чтобы продемонстрировать солидарность с его позицией относительно крепостного права и иных порядков, существовавших в России в описываемое время.

Невошедшие эпизоды и забавные моменты при написании книги и создании иллстраций

Жаль, что литература – это не кино, и в конце книги, после титров, нельзя прикрепить невошедшие эпизоды и забавные моменты со съёмок. Но мы всё же сделаем такую попытку.

– О, этот «ворд»! Пишу: ссылка на Камчатку с этапированием подводами. Он подчёркивает слово «этапированием» и предлагает заменить его на «этилированием». Нет, я понимаю, что Гржегорж Казимержевич всю дорогу с конвойными этилировался, но всё же это несколько другое.

– А ещё мог заменить на эпатирование, и это тоже было бы в тему.

Очередной грубой выходкой Гржегоржа, которую сам он расценивал как забавную шутку, стало то, что он стащил из палатки капитана Фремонта одеяло, чтобы разорвать его на тёплые портянки, и заодно офицерские эполеты с мундира – просто на память[1].

Капитан Дж. Фремонт ещё с эполетами

Наполеон III – просто очаровашка! Наверное, это лучший его портрет за всю мировую историю. Кстати, у Пальмерстона и Николая I– кажется, тоже.

Дорисовал карты в руке Захара Кузьмича. Ещё думал, а не сунуть ли ему в руку два туза одной масти, а не разных.

Варвара Петровна:

– Ах, тринитрофенол, пироксилин – это так интересно, так интересно, но я в этом ничегошеньки не понимаю!

ИИшница обижается на слово «армяк», говорит, что текст содержит дискриминацию и ущемляет (кого он ущемляет, неведомо – видимо, тех, кто на армяк не накопил).

– Я надеюсь, господин следователь, что вы не будете представлять мои частные уроки по стрельбе как подготовку повстанческой роты!?

– Нет, господин Комежкостельский, не буду!

– Правильно, потому что моя ученица стоит никак не меньше, чем целого батальона!

– Любезнейшая Варвара Петровна! Спешу сообщить вам, что по-прежнему валяюсь под пятью одеялами с ознобом и на грани бреда, в который, по-видимому, временами всё же проваливаюсь, ибо лишь этим нахожу возможным объяснить новый поворот сюжета «Приключений Г. К. Комержкощчельского». А именно, настоящим вас извещаю, что в вас без памяти влюбится полицейский генерал, приедущий расследовать, что такое случилось в уездном городе N.

Варвара Петровна, предположительно, на Камчатке

[1] Эполеты на портрете Г. К. Комержкощчельского скопированы с одного из портретов капитана Дж. Фремонта.