Приключения братьев Галлахер, джентльменов из Чарльстона, в годы перед войной между Севером и Югом

Приключения братьев Галлахер, I

Из многих славных храбрецов, каковых Конфедеративным штатам Америки подарил штат Южная Каролина, достойны отдельного упоминания братья Эймон и Киран Галлахеры, также известные в своём штате как Галлахеры из Чарльстона, а в самом Чарльстоне - как Галлахеры с Перекрёстка. Этих двоих молодцов - бедных детей Зелёной Эйре, оставшихся без матери-родины - до второй половины 1850-х годов ни общество Чарльстона, ни их соседи не считали ни за каролинцев, ни даже за американцев. Несчастные эмигранты, выжившие в ирландский голод 1847 года и нашедшие за океаном место под солнцем - мало ли таких людей всех народностей и национальностей бродит по американским горам, лесам и прериям? Кто-то из них занимается фермерством, кто-то трапперством[1], кто-то становится моряком, иной раз весьма искусным, а кто-то, так и не сыскав более достойного применения своим талантам (или же просто не обладая таковыми), остаётся подёнщиком или нанимается на службу в армию. Некоторые, скажем прямо, остаются гонимыми ветром и до самого конца своей беспокойной жизни не находят себе ни места, ни угла, ни дела.

Наши же герои братья Галлахеры, скажем честно, вовсе не были бесполезными людьми. Напротив, эти юноши упорным трудом своим, солёным потом, грубыми мозолями на ладонях и крепкой верой в Провидение смогли гордо и громко заявить о себе как о людях достойных. Получив взамен умирающей от голода Ирландии цветущую Южную Каролину, они возблагодарили Господа и сторицей отплатили за милость Его. К 1860 году соседи говорили о братьях Галлахерах как о настоящих джентльменах, чьё общество было желанным и приятным на всех больших праздниках Чарльстона. А ведь оба брата к тому моменту обитали в Чарльстоне немногим более девяти лет! Тем славней история их жизни и подвигов, совершённых ими в суровую годину Гражданской войны во имя новой родины - Старого Юга.

***

Начнём, однако, по порядку. Старший из братьев, Эймон Ниалл Галлахер родился 19 августа 1830 года в семье Кахала Финна Галлахера и Дейдры Шифры Мулкахи, живших в ирландском графстве Коннахт, в холмах близ деревушки Корли. Младший брат, Киран Брендан Галлахер, был на шесть лет младше Эймона - он появился на свет 6 декабря 1836 года и стал десятым и последним ребёнком Кахала и Дейдры.

Отец братьев, Кахал Галлахер, происходил из обширного и обедневшего клана Галлахер, а потому совершенно серьёзно уводил свою родословную в седую древность и считал себя потомком легендарного Ниалла Девять Заложников[2], полторы тысячи лет тому назад бывшего Верховным королём Ирландии. В честь этого своего «предка» и получил второе имя Эймон, седьмой сын Кахала Галлахера.

Мать братьев, Дейдра Мулкахи, была дочерью одного из крупных землевладельцев в Коннахте. Набожная и строго воспитанная, она настояла, чтобы небесным покровителем её последнего сына был широко почитаемый в Ирландии святой Брендан. Ирландцы уверены, что именно святой Брендан, ведомый ангелом Господним, самым первым из нас, бедных грешников, пересёк бурную Атлантику и ступил на землю Америки задолго до Христофора Колумба[3]. Мы склонны смиренно согласиться с этой древней легендой, поскольку иначе ничем, кроме как заступничеством святого морехода и промыслом Божьим не объяснить удачное путешествие за море Кирана Галлахера и его старшего брата, а также обретение ими на американском континенте долгожданной Земли Обетованной.

Большая семья Галлахеров из Корли - одна из веточек на могучем дереве клана Галлахер - жила заветами своих предков, обрабатывая землю, преумножая стада и славя Господа в Его борьбе с еретиками-англичанами. Гордость и независимость Галлахеров раздражали английских оккупантов и те готовились бесправно отнять наделы Галлахеров, подобно тому, как отнимали земли у прочих ирландцев, менее известных и незнатных. Однако за англичан дело сделал злой рок. В «чёрном 47-м», в год страшного неурожая в Ирландии, практически все Галлахеры из Корли умерли от голода.

В конце весны 1848 года на ферме близ Корли из большой семьи в дюжину трудолюбивых душ в живых остались лишь Эймон и Киран. Из последних сил снеся на погост одного за другим мать, отца, братьев и сестёр, они остались совершенно одни пустой усадьбе. В один из дней, когда за окном выл холодный ветер, будто бы вырвавшийся из самой преисподней, Эймон Галлахер обнаружил, что сварил к обеду последние две репки, отыскавшиеся в кладовой. Более ничего съестного в кладовых когда-то хлебосольной ферме не было. Стараясь не разбудить заснувшего беспокойным голодным сном младшего брата, брат старший сел в скрипучее кресло отца и забарабанил исхудавшими пальцами по столу. Выбор у братьев был невелик: либо съесть сегодня репу, а через седмицу умереть с голоду, либо уйти искать лучшей доли, покинуть фамильное гнездо, превратившееся в фамильный склеп. Но куда же уходить? По всей Ирландии бушевал голод, вызванный гибелью двух урожаев картофеля подряд. Жадные лендлорды сгоняли обедневших крестьян с земли - тем нечем стало платить аренду. По всем дорогам Изумрудного острова ходили бездомные, исхудавшие, обездоленные люди - и на всех дорогах оставались их трупы. В Ирландии неожиданно не стало места для ирландцев. За что на несчастную Эйре так разгневался Всевышний, почему за неё не вступился святой Патрик?..

Течение мрачных мыслей в голове окончательно повзрослевшего в голодную годину Эймона прервал пошевелившийся на матраце у огня младший брат. Всю жизнь бывший болезненным мальчиком, теперь одиннадцатилетний Киран был похож на столетнего старика. Кожа обтянула скулы лица его, глаза ввалились, вокруг них расплылись синяки, каждое ребро на теле мальчика можно было сосчитать. Старший брат взглянул в пустые, потускневшие очи младшего брата и понял: Киран уже одной ногой стоит в могиле. Решимость и ярость ударили в голову Эймона Галлахера. Он вскочил с жалобно скрипнувшего кресла и вскричал:

- Киран! Мой дорогой, мой последний брат! Видимо, бедствия наши и нашей Ирландии - гнев Господень! Видимо, нет больше у Господа желания, чтобы мы жили на земле предков. Видимо, потомкам короля Ниалла пришла пора уходить с родных мест. Вставай! Мы собирайся! Мы уходим. Галлахеры уходят из своего дома!

- Что ты говоришь? Куда же мы пойдём, дорогой Эймон? - хриплым тихим голосом спросил Киран.

- Мы уйдём в какой-нибудь порт и там сядем на корабль. Мы уедем из Ирландии.

- Но куда?!

- В Америку, - твёрдо ответил Эймон. - Я слышал, как говорили в деревне: все ирландцы уезжают в Америку, в город Нью-Йорк. Дескать, там ирландцы могут найти и землю, и хлеб, и спасение.

- Но как же наш дом, наша ферма? - не унимался Киран.

- Нет уже ни нашего дома, ни нашей фермы. Последнюю овцу мы зарезали ещё полгода назад. А дом... Теперь это лишь груда остывающего камня. Тепло жизни навсегда отсюда ушло - ровно как сейчас оно выходит из нас с тобою, Киран. Очаг Галлахеров в Корли угас. Мы зажжём его в другом месте. Мы уходим!..

На следующий день братья Галлахеры, закинув за плечи тощие торбы, медленно пошли прочь из родного дома. Эймон хотел было затворить дверь, но его остановил Киран: - Не закрывай дверь, брат, не нужно.

- Но почему? - с удивлением спросил Эймон.

- А вдруг кто-то из духов дома решит уйти отсюда с нами? Не знаю, куда нас занесёт, но пусть в новом доме будут жить наши старые духи, духи Ирландии. Пойдём, а они пусть подумают в тишине, хотят ли они оставаться в умершем доме, или же догонят нас в дороге.

- Это ты здорово придумал! - обрадовался Эймон и тут же спросил: - у тебя, случайно, карманы не дырявые?

- Кажется, нет, - пробормотал в ответ Киран. - А почему ты спросил?

- А потому что если духи догонят нас в дороге, то они наверняка залезут в карман. Там же сухо и тепло. А представляешь, если карман дырявый? Дух же вывалится из него и точно обидится!

- Ты прав! Мои карманы целы! - ответил брату Киран и добавил: - знаешь, брат, давай вообще не будем застёгивать карманы? Тогда духи точно в них залезут!..

***

Итак, в самом конце мая 1848 года братья Галлахеры навсегда покинули родную ферму. Мальчики отправились в Голуэй - крупный морской порт к югу от Корли. Там, в толчее на пирсах они узнали, как покинуть Ирландию. Эймон и Киран, продав невеликие ценности из отцовского сундучка, купили себе место на борту грязного пакетбота «Кухулин»[4], который и увёз их в Америку. Из всей осязаемой памяти о родной Эйре у братьев Галлахеров остались часы с гербом рода да серебряный медальон с миниатюрными портретами отца и матери. Также на шее каждого из братьев висели на простой бечёвке по тяжёлому ключу с затейливой бородкою. То были старинные ключи от поместья Корли - вечная память об ушедшей под Божье крыло семье, о родном доме и об Ирландии, которую последние Галлахеры покидали на веки вечные…

… в Нью-Йорке братья Галлахеры сразу попали в лапы вербовщиков рабочей силы. Как вороны по погосту, бродили эти бессердечные личности по пирсам и причалам нью-йоркского порта, слетались на каждый причаливший корабль, со сходней которого вместе с рекой эмигрантов одновременно вытекала река горя. Наперебой предлагая хлеб, кров и тепло измученным долгим морским путешествием эмигрантам, вербовщики обрекали толпы людей на поистине рабское существование. Многие ирландцы не знали английского языка, чем и пользовались ушлые охотники за рабочими руками. Кабальные трудовые договоры с бесчеловечными условиями буквально превращали ищущих лучшей доли ирландцев в батраков со статусом чуть лучшим, чем чёрный рабы!

Сироты Галлахеры попались в сети этих безбожных «ловцов человеков». Восемь месяцев наряду со взрослыми гнули они спину в доках Бруклина. Работать приходилось, по сути, за еду и без выходных, по двенадцать часов в день. Едва не сгинув от холода и недоедания лютой зимой 1848-1849 годов, братьям удалось сбежать от «нанимателей» и спрятаться в трюме большой трёхмачтовой шхуны, шедшей из Нью-Йорка на испанскую Кубу. По пути незадачливых «зайцев», разумеется, поймали, однако капитан судна (а звалось оно «Пальметто», в честь карликовой пальмы - прекрасного символа нашего штата Южная Каролина) по фамилии Крэдок, видя, насколько жалки его тощие безбилетники, проявил истинно христианское милосердие. Братьев накормили, снабдили новым платьем взамен изношенных лохмотьев и приставили в помощники корабельному коку, ибо в том состоянии, в котором пребывали Галлахеры после каторжного труда в бруклинских доках, они не были годны ни на какую судовую работу. Эймон быстро освоил азы кулинарного дела и вскоре его стряпня получалась ничуть не хуже той, что готовил сам кок (корабельный кухарь, надо сказать, был падок до спиртного и частенько бывал не в состоянии работать). Киран же, помимо учения на камбузе, проявил недюжинный интерес к телам небесным и вскоре сошёлся с молодым штурманом судна, тоже ирландцем по фамилии МакМанус. К приходу судна в Гавану Киран Галлахер неплохо знал созвездия и даже (тайком от штурмана!) с правильного конца брался за секстант. Здесь надобно отметить, что оба брата Галлахера вовсе не были необразованной деревенщиной из медвежьего угла Изумрудного острова. Отец семейства Галлахеров сам слыл в округе человеком учёным и с детства обучал своих детей основам наук. Так, даже седьмой и восьмой сыновья Кахала Галлахера умели читать и писать, знали основы арифметики, геометрии и физики, разбирались в географии, истории и латыни, упражнялись в стихосложении. Так что научная сторона морского дела вовсе не была для Эймона и Кирана чем-то диковинным, потому заметившие в обоих «юнгах» способности капитан «Пальметто» и штурман не видели ничего плохого в том, чтобы вне вахт мальчишки постигали морскую науку, а потому разрешили Галлахерам брать книги из небольшой судовой библиотеки.

На борту «Пальметто» Галлахеры прилежно исполняли свои обязанности и вскоре из помощников кока «выросли» до помощников всех. Одинаково хорошо они и ставили паруса, и стояли у штурвала, и несли вахты (чаще всего - собачьи), и участвовали в лихих матросских драках, и «святокаменили»[5] палубу в перерывах между рейсами, когда судно стояло в порту приписки - Чарльстоне. Так продолжалось три или четыре года. В 1854 году Галлахеры скопили небольшие средства и прикупившие небольшой участок земли к западу от Чарльстона в местечке Кэпвелл-Кроссроудс. Случилось это следующим образом.

______________________________________________________________________________________________________

[1] Этим словом в Северной Америке называют пушной промысел. Соответственно траппер - это охотник-промысловик.

[2] Согласно ирландским сказкам, Верховный король Ирландии в конце IV – начале V веков от Рождества Христова. Прославился своими военными походами и набегами, после одного из которых привёз в Ирландию святого Патрика;

[3] Ирландские летописи относят сие событие к первой половине IV века от Рождества Христова.

[4] Кухулин – герой ирландских легенд, дошедших до нас в изложении рукописей XI века. Могучий воитель трагической судьбы, схожей судьбою с Зигфридом из старинных германских преданий.

[5] Под сим выражением скрывается процесс чистки палубы корабля. По свидетельству одного капитана, «моют палубу не просто, а со шлифовкой. По мокрой, посыпанной песком палубе четверо матросов часами таскают за верёвки большой гладкий песчаник, килограммов в полтораста весом. В закоулках и тесных проходах, где с подобной махиной трудно управиться, палубу оттирают маленькими ручными камнями, стоя на коленях. Весь процесс называется у матросов утренней молитвой. Большой камень называется святым камнем («holy stone»), а маленькие ручные - молитвенными камнями («pray stones»). Английская морская терминология выработала даже особый термин – «to holy stone the deck», т.е., переводя буквально, «освятокаменить палубу». Палуба после такой очистки приобретает цвет, который старые мореходы называют «белый алмаз».

Приключения братьев Галлахер, II

На перекрёстке двух дорог - прибрежной, которая шла от Чарльстона в Саванну что в штате Джорджия, и северной, убегавшей в фермерскую глубинку штата Южная Каролина - стояла небольшая придорожная гостиница, хозяин которой, некто Кэпвелл, заодно владел большим, но ужасно запущенным садом. Сад тот, надо сказать, был трактирщику совершенно не нужен, ибо его доход от трактира да гостиницы был несоизмеримо больше того, что он мог выручить от торговли фруктами.

Однажды в начале лета 1854 года Эймон Галлахер проезжал мимо перекрёстка по каким-то своим делам. Время было позднее, а погода портилась, потому юноша остановился заночевать в гостинице. Проснувшись ранним утром, старший Галлахер увидел из окна своей комнаты дивную картину: туман окутывал разросшиеся деревья, а восходящее солнце нежно золотило сонную природу, переливалось в бриллиантах капель воды, оставшихся на листьях после ночного дождя. Картина сия немедленно напомнила Эймону сад давно оставленной фермы Галлахеров в Корли и глубоко запала в сердце.

Вернувшись через несколько дней в Чарльстон, старший брат встретил младшего (тот, несмотря на нежный возраст, в то время уже устроился служить лоцманом в чарльстонском порту, поскольку за несколько лет, проведённых вместе с братом на каботажных шхунах, успел весьма подробно изучить все прибрежные течения и мели) и рассказал об увиденном саду в Кэпвелл-Кроссроудс. Оба брата тогда снимали комнату в одном из чарльстонских трактиров (о котором мы во всех подробностях расскажем почтенному читателю в надлежащее время) и давно хотели обзавестись своим собственным жильём, причём, желательно, неподалёку от Чарльстона. С одной стороны, пепел Эйре по-прежнему стучал в сердцах молодых Галлахеров и юношам - наследникам древней дворянской фамилии - хотелось иметь собственное поместье. С другой, цены на недвижимость в центре Чарльстона были весьма кусачими для только начавших вставать на ноги юных ирландцев, а жить на окраине им не позволяла упрямая гордость ирландской аристократии. В одно воскресное утро, отслушав мессу, Эймон и Киран взяли коляску и поехали в Кэпвелл-Кроссроудс. Оставив экипаж на обочине шоссе, не доезжая примерно мили до посёлка, братья взбежали на холм. С него хорошо просматривались окрестности: прямо по дороге сгрудились домики перекрёстка Кэпвелл, над ними особенно была заметна красная крыша трёхэтажной гостинцы. Влево, в сторону хорошо видимого с холма океана, уходили зелёные кущи столь понравившегося Эймону Галлахеру сада. Веяло морским бризом. Справа от перекрёстка тянулся вдаль, на другой холм ещё один сад, гораздо более ухоженный. В глубине его белел двухэтажный особняк, в котором, видно, жил некий плантатор. То тут, то там в зелени этого сада виднелись работавшие негры. В саду же за гостиницей не было ни души. Как уже говорилось выше, трактирщик Кэпвелл совершенно забросил свой сад и не занимался им.

Киран Галлахер согласился с мнением своего старшего брата, что в таком саду, столь похожему на изумрудные дали покинутой Ирландии, можно обустроить новое гнездо для упрямо не желавшего вымирать клана Галлахер. Обрадовавшийся, что и младший брат оценил сад, Эймон сперва предложил Кирану сигару, а затем - поскорей поехать в гостиницу и разузнать у владельца, не против ли тот продать свою землю или хотя бы часть её.

Докурив сигары, братья спустились с холма и вскорости их коляска остановилась у гостиницы Кэпвелла. Тут Галлахеры обратили внимание, что старый негр, прислуживавший в гостинице, драпирует крыльцо чёрными траурными лентами. Увидев подъехавших молодых людей, негр оставил скорбное занятие, почтительно поклонился (не теряя при этом собственного достоинства, ибо в поклоне спина его оставалась идеально прямой, так что сгибался старик лишь в пояснице, а седые как лунь волосы вокруг лысой эбеновой макушки схожи были с венком римского триумфатора) и учтиво спросил, чего угодно прибывшим господам - номера, отобедать или пропустить стаканчик прохладительного в столь душный полдень?

- Нам угодно поговорить с хозяином гостиницы, мистером Кэпвеллом. Однако я вижу, мы с братом прибыли не в самый подходящий момент, - так же учтиво ответил негру Эймон, кивнув на траурные ленты.

- Увы, молодой жентмун[2], вы правы, - со вздохом ответил Эймону негр. - Масса[3] Кэпвелл третьего дня отдал Богу душу.

- Как же так?! Я останавливался около месяца назад в вашей гостинице и мистер Кэпвелл был жив и здоров.

- Всё так, молодой жентмун. Масса Кэпвелл всегда был здоров как бык. Не припомню, чтоб за последние лет десять он болел чем-то серьёзнее зимнего насморка. Однако пятого дня он вдруг схватился за сердце - причём прямо в баре, всполошив обедавших постояльцев - пошёл пятнами и прохрипел мне: «Джимс, мне дурно, зови доктор, Джимс!» и тут же рухнул на пол, как подкошенный. Верный старый Джимс немедленно отнёс хозяина в его комнату, уложил в постель, кликнул Жануарию, нашу горничную, чтобы она присмотрела за массой Кэпвеллом, спустился в бар, извинился перед нашими гостями и, взяв хозяйскую двуколку, поспешил в Чарльстон за доктором.

- И что же доктор? - нетерпеливо влез в монолог Джимса молчавший до сего момента Киран Галлахер.

- Джимс привёз доктора очень быстро. Доктор Томпсон, да храни его Господь, два дня пользовал массу Кэпвелла. Ставил примочки, пиявок, пускал кровь, но увы, Господу было угодно прибрать к себе массу Кэпвелла.

- От чего же умер мистер Кэпвелл?

- Эм..., - почесал затылок Джимс - боюсь неправильно сказать название хвори, молодые жентмуны, но доктор Томпсон назвал её, кажется, «пуплекция».

- Апоплексический удар, - поправил негра Эймон Галлахер. - Да, шансов выкарабкаться у мистера Кэпвелла было мало.

- На всё воля Божья, - согласно кивнул Джимс.

- А кто же сейчас распоряжается гостиницей? - вновь задал вопрос Киран Галлахер.

- Из Чарльстона приехал сын массы Кэпвелла, молодой масса Сильванус. Покуда не раскрыто завещание, нашей гостиницей ведает он.

- А когда раскроют завещание?

- Завтра, после похорон старого массы. Его прочитает масса Локридж, окружной нотариус и душеприказчик массы Кэпвелла. Однако ж я могу утверждать, жентмуны, что масса Сильванус останется ведать гостиницей. Он единственный живой сын старого массы. Был ещё один сын, старший масса Кристофер, однако он погиб в Мексиканскую войну[4] на штурме Чапультепека[5]. А ещё у старого массы две дочери - леди Сара и леди Лекс, но гостиницу им он точно не отпишет.

- Быть может, зайдём завтра? - наклонившись к старшему брату, негромко спросил Киран.

- Да нет, давай зайдём сейчас. Хотя бы выразим наши соболезнования и заодно представимся новому владельцу, - так же негромко ответил младшему брату Эймон.

- Проходите, молодые жентмуны, проходите, - открывая двери, позвал Джимс братьев. - Я доложу о вас массе Сильванусу, а покуда не желаете ли холодного пива?..

***

Мистер Сильванус Морли Кэпвелл, последний сын и наследник почившего хозяина гостинице на перекрёстке, вышел к братьям Галлахерам примерно через четверть часа. Высокий - целых шесть футов и четыре дюйма[6] - неимоверно худой и бледный, мистер Сильванус выглядел гораздо старше своих 26 лет. Смерть отца, видно, стала серьёзным ударом для него, оттого он с благодарностью принял соболезнования от братьев Галлахеров и предложил присесть. Чёрный костюм-тройка тонкого, явно заморского сукна, в который был одет Сильванус Кэпвелл, смотрелся гораздо дороже костюмов обоих братьев из местного южнокаролинского хлопка. Эймон Галлахер сразу оценил эту разницу в финансовом весе между ними с братом и Кэпвеллом. Ему немедленно подумалось, что сад обойдётся Галлахерам в приличную сумму и грустно вздохнул. Сильванус Кэпвелл же расценил вздох совсем по-другому: - Ах, джентльмены, спасибо огромное вам от меня, и от моих сестёр, Сары и Александрии, что вы зашли выразить свои соболезнования! Право, вы одни из немногих, кто пришёл посочувствовать, в отличие от... - здесь Сильванус запнулся и нервно шмыгнул носом.

- В отличие от кого, сэр? - немедленно спросил Киран Галлахер.

- От кредиторов моего отца, мистер Киран, - ответил Сильванус. - Увы, несколько лет назад мой покойный родитель имел несчастье вложить деньги в одно прогоревшее предприятие. Да и дела гостиницы, как оказалось, шли несколько хуже, нежели считал отец. Теперь, после его кончины, благополучие нашей семьи стало… в какой-то мере неустойчивым.

- Действительно, дело выглядит скверным, - задумчиво протянул Эймон и посмотрел на младшего брата. Киран тоже повернул голову и посмотрел на старшего.

Это переглядывание Галлахеров не скрылось от глаз Сильвануса Кэпвелла:

- Джентльмены, я, собственно, не спросил вас сразу, по какому вопросу вы пришли к нам. Ваши соболезнования были искренними, это я понимаю, но, видно, у вас было какое-то дело к моему отцу?

- Вы совершенно правы, мистер Кэпвелл.

- Не был ли должен отец и вам денег? - напряжённым голосом спросил Сильванус.

- Нет, что вы! - хором вскричали братья. Плечи Сильвануса Кэпвелла расслабленно опустились. - Наоборот, мистер Сильванус, это мы хотели бы дать ему денег! - сказал Киран.

- Дать денег? Но за что? - озадаченно спросил Сильванус.

- За его сад, - смотря наследнику прямо в глаза, ответил Эймон.

- За его сад? Ничего не понимаю! - Сильванус Кэпвелл был совсем сбит с толку, ведь в последние пару дней у него только требовали деньги, но не предлагали их!

- Дело в том, что я и мой младший брат, - начал Эймон - последние оставшиеся в живых представители рода Галлахеров из Корли, что в графстве Коннахт в Ирландии. Мы - самая настоящая ирландская знать, аристократия, - здесь Эймон выдержал лёгкую паузу, как бы невзначай сбросив пальцами невидимую пылинку с рукава своего недорогого костюма, - точнее, бледная тень её величия. А уважающему себя аристократу пристало жить на земле. На своей земле, мистер Кэпвелл. Остановившись в гостинице вашего отца с месяц назад, я обнаружил, что сад, который раскинулся за ней, лежит впусте. Он разросся, начал дичать, за ним совершенно нет ухода. В канцелярии округа я выяснил, что сад находится на земле, принадлежащей вашему отцу. Потому я решил, что сад ему не нужен - ведь гостиница и таверна наверняка приносят денег гораздо больше, нежели старые плодовые деревья. К тому же у вашего соседа справа - не имею чести знать его, простите...

- Это мистер Алекс Хартвуд, - машинально ответил Сильванус.

- Благодарю, сэр. Так вот, у вашего соседа мистера Хартвуда сады куда больше и ухоженней, да и негров в них копошится изрядно. Стало быть, конкурировать с ним в садоводстве вашему отцу было невыгодно. А потому мне подумалось, что ваш покойный батюшка мог бы продать нам с братом этот сад, а мы поставили бы там усадьбу, достойную клана Галлахер - потомков короля Ниалла.

- Вот, значит, какое дело у вас, джентльмены, было к моему отцу... - помолчав с полминуты, медленно ответил мистер Кэпвелл. - Что ж, не скрою, лично я не имею ничего против продажи вам сада. Раз уж вы, мистер Галлахер, были в канцелярии, то наверняка знаете, что, помимо сада, нашей семье принадлежат ещё и пахотные земли дальше на запад по дороге. Их отец сдавал, однако арендная плата была невелика. Все эти земли - бывшая плантация моего прадеда, осевшего в этих краях ещё при британском владычестве. Однако от плантаторства отошёл ещё мой дед, а отец так и не приложил к земле крепкую хозяйскую руку.

- Да, сэр, вы правы, о земельных владениях семьи Кэпвелл мне известно. Однако смею заверить, что я и мой брат претендуем только на сад, - ответил Эймон.

- Прекрасно, поскольку отказываться от ренты на пахоте я совершенно не намерен! Насчёт вашей идеи с усадьбой скажу вот что: в глубине сада сохранился небольшой одноэтажный коттедж. В нём когда-то жил садовник, но последние лет десять дом пустует,хотя по-прежнему крепок. На его веранде летом часто ночует Джимс, мой слуга, потому там прибрано. Думаю, он вполне может стать основой вашего поместья.

- Это замечательная новость, сэр! - радостно всплеснул руками Киран. - Право, на недвижимость мы и не рассчитывали!

- Но, мистер Киран, продать вам и вашему брату сад я могу только при соблюдении двух моих условий, - остановив властным взмахом руки излияния Кирана, твёрдо сказал Сильванус Кэпвелл. Братья Галлахеры замерли и стали внимательно слушать.

- Первое условие: любая сделка относительно имущества моего почившего отца возможна только после похорон, раскрытия завещания и по прошествии месячного траура.

- О, мистер Кэпвелл, мы и сами не намерены спешить, к тому же иное было бы невежливо по отношению к памяти вашего батюшки...

- Отлично. Второе условие... Кхм... - Сильванус Кэпвелл оглядел обоих братьев с ног до головы и задумчиво пожевал губу. Видимо, он подбирал слова, которыми хотел предельно ясно выразить своё пожелание и при этом не обидеть ирландцев, ибо те, как известно, племя горячее и вспыльчивое, - джентльмены, есть ли у вас более представительный гардероб?..

***

На следующий день в церкви Стоно[7] вместе с безутешными родственниками и соседями провожали в последний путь трактирщика Кэпвелла и двое не знакомых никому из присутствующих молодых людей. Каждый из них нет-нет, да замечал на себе пристальные и любопытные взгляды. Кто эти рыжие джентльмены? Родственники? Знакомые? Что они забыли на похоронах?

То, что незнакомцы - джентльмены, не вызывало сомнений ни у кого из присутствующих. Одеты в хорошие, пусть и несколько старомодные костюмы, держатся с достоинством, скорбные лица не выражают ни одной лишней по такому случаю эмоции. Словом, когда на поминальной трапезе старший из парочки хорошо поставленным голосом сказал вежливые слова в память об усопшем (которого он, право, совершенно не знал!), все присутствовавшие единовременно пришли к мысли, что эти господа - некие важные компаньоны мистера Кэпвелла. А уж когда оба молодых человека сопроводили Сильвануса Кэпвелла и его сестёр в кабинет трактирщика на процедуру оглашения завещания, сомнений в значимости этих двух персон не осталось даже у мистера Локриджа - низенького благообразного толстячка с роскошными бакенбардами, бывшего местным нотариусом. И пока за закрытыми дверями кабинета нотариус Локридж читал завещание (как и предполагал старый негр Джимс, гостиница на перекрёстке и земля достались Сильванусу Кэпвеллу, а прочие детали последней воли старого трактирщика совершенно не заинтересуют уважаемого читателя), судачившее в столовой местное общество окончательно вынесло вердикт относительно молодых незнакомцев - совладельцы бизнеса. Какого - непонятно. Кажется, Кэпвелл прогорел года три назад, джентльмены? Совершенно верно, джентльмены! Однако, видимо, смог вернуть утраченное. И приехали эти господа точно из Чарльстона. А может, даже из самой Колумбии, столицы Южной Каролины. Господа важные, цену себе знают, говорят мало и взвешенно и - вы заметили, леди и джентльмены? - оба не женаты и не помолвлены! На пальцах нет колец!..

Прежде чем общество начало строить матримониальные планы относительно загадочных джентльменов, двери кабинета раскрылись. Вернувшиеся к гостям Сильванус и сёстры сердечно поблагодарили пришедших на похороны соседей. Присутствовавшие стали прощаться с осиротевшими Кэпвеллами и расходиться. Особо внимательные и дотошные, однако, успели заметить, что незнакомцы прощались с новым главой семейства Кэпвеллов чуть дольше положенного, а молодой Сильванус - известный «телеграфный столб»! - даже наклонился к обоим гостям, что-то прошептав тем на прощание одному и получив пухлый конверт от второго. Тем самым необычные гости дали местным кумушкам лишний повод посудачить о приехавших «значительных лицах».

***

Внимательный читатель наш, конечно, уже понял, что «значительными лицами» были братья Эймон и Киран Галлахеры. Напомним, что накануне похорон сын трактирщика Сильванус Кэпвелл задал посетившим его молодым ирландцам странный вопрос о наличии у них платья посолидней тех обычных хлопковых брюк и пиджаков, в которые братья были тогда одеты. Дело в том, что в процессе беседы с Галлахерами у мистера Кэпвелла возник остроумный план, как продемонстрировать кредиторам покойного отца (весьма многочисленным), что дела Кэпвеллов находятся в порядке, а заодно отвадить от дома проныр, которые «возжелав помочь потерявшим кормильца сиротам» попытаются задёшево выкупить лакомые кусочки семейного имущества. В обмен на обещание продать по действительно приемлемой цене братьям Галлахерам так понравившийся им сад за гостиницей мистер Сильванус предложил им следующую авантюру: оба брата явятся на похороны старого Кэпвелла и всем своим видом постараются не привлекать к себе внимания. Расчёт был на то, что два незнакомца в небольшой приходской церкви такое внимание к себе немедленно привлекут! А где внимание, там и обсуждение. А где обсуждение, там и домыслы. А где домыслы, там и загадка - кто же, вразуми нас Господь, эта парочка? Глядишь, и примут тогда местные обыватели неизвестных никому из них братьев Галлахеров за каких-нибудь важных коллег скончавшегося трактирщика.

Идею мистера Сильвануса братья оценили. В деле наследства трактирщика Кэпвелла Эймон и Киран были заинтересованной стороной и вовсе не хотели подпускать конкурентов к запущенному саду, который уже каждый из них в уме считал своим. Потому и стояли они в церкви в костюмах старшего брата мистера Сильвануса, Кристофера Кэпвелла, который погиб семь лет назад на войне в Мексике. Твидовая тройка досталась Эймону (хоть и была узка тому в плечах), а выходной сюртук надели на тощего Кирана (которому тот был ощутимо велик). За ночь сёстры мистера Кэпвелла, уже упоминавшиеся старым Джимсом леди Сара и леди Лекс (которую звали Александрия, однако южная манера смягчать и укорачивать слова изменила её имя в кругу семьи), споро и ловко подогнали одежду под фигуры наших ирландцев и потому в церкви и на поминках те выглядели внушительно и загадочно. Одним словом, спектакль был разыгран замечательно. Братья Галлахеры вызвали такой рой вопросительного шёпота у скорбящей публики, что сидевший на передней скамейке у гроба родителя Сильванус Кэпвелл порою еле сдерживал улыбку. Ну а конверт, с виду толстенький и тяжёленький, который в конце поминальной трапезы с чудовищно важным видом вручил ему Киран Галлахер, довершил разыгранную иллюзию обмана. Нет, не хрустящие долларовые купюры и даже не хлопковые облигации (а все до единого свидетеля передачи именно о таких ценностях и подумали) были содержимым конверта. В его нутре покоились нарезанные и сложенные стопкой листы позавчерашнего номера «Чарльстонского курьера», который специально ради маскарада вытащил из корзины старый верный Джимс.

***

Спустя месяц после похорон старого трактирщика братья Галлахеры вновь приехали в гостиницу Кэпвеллов. В строгом соответствии с прежней договорённостью, оговоренной перед похоронами (а слово джентльмена на Юге, как известно, твёрже скалы), Сильванус Кэпвелл продал Эймону и Кирану Галлахерам старый сад. Купчую оформил нотариус Локридж, посвящённый к тому времени в «тайну» личностей братьев Галлахеров. Сумма сделки была не самой высокой, но всё же ощутимой для братьев, однако читателя она вряд ли заинтересует.

***

Выше мы уже упоминали, что за шесть лет прилежного труда в Америке Эймон и Киран смогли скопить небольшую сумму денег, которой умело и мудро распоряжались. Многим финансовым тонкостям обучил их капитан Крэдок, под началом которого Галлахеры ходили вдоль всего Западного побережья и по Карибскому морю на шхуне «Пальметто» и с которым поддерживали самые тёплые отношения. К примеру, за три года до истории с садом оба брата уже имели на руках хлопковые облигации и немного играли на чарльстонской бирже. Эймон Галлахер приучил себя начинать каждое утро с изучения биржевых котировок на хлопок: расценки «белого золота» Юга печатали прямо на передовице газет.

Однако даже такая насыщенная - и честная! - трудовая жизнь не позволила бы братьям к 1854 году обзавестись средствами для обзаведения наделом. В жизнь сирот вмешалось Провидение Господне. Вот что произошло.

______________________________________________________________________________________________________

[1] Так в Южной Каролине и прочих штатах Старого Юга выговаривают слово «джентльмен». Произношение такое образовалось по причине долгого соседства штатов с французской колонией Луизиана, под влиянием мягкого креольского произношения.

[2] Так в Южной Каролине и прочих штатах Строго Юга произносят слово «master», «хозяин».

[3] Имеется в виду война между САСШ и Мексикой в 1846 - 1848 годах.

[4] В ходе штурма 12-13 сентября 1847 года американская армия захватила замок Чапультепек, прикрывавший с запада столицу Мексики, город Мехико.

[5] 195 сантиметров в метрической системе

[6] Церковь сия и погост при ней расположены в миле к северо-востоку от Кэпвелл-Кроссроудс.

Приключения братьев Галлахер, III

В начале осени 1853 года братья Галлахеры вернулись из последнего своего коммерческого плавания на «Пальметто». По воле небес этот рейс шхуна совершала из Нью-Йорка в Гавану - по тому же самому маршруту, что и в 1848 году, когда на неё без билета проникли наши герои, сбежавшие с каторги бруклинских доков. Плаванье было спокойным, до суровых осенних штормов было далеко и Атлантика быстро несла на своих волнах лёгкое судно. Приняв в Гаване груз знаменитого кубинского тростникового сахару, «Пальметто» благополучно доставила его в Чарльстон раньше срока на четыре дня, чем обеспечила щедрую премию экипажу судна. Отпраздновав удачный рейс, Эймон и Киран Галлахеры тепло распрощались с командой «Пальметто», к которой прикипели всей душой, и сошли на берег.

С наступлением осени работы у каботажников становится меньше. Жестокие шторма, бешеные ветры и коварные отмели превращают прибрежное мореходство в смертельную опасность и лишь самые отчаянные капитаны рискуют бросать вызов воле волн. Братья Галлахеры вовсе не собирались рисковать своими юными жизнями ради очередной премии и потому решили зазимовать в Чарльстоне. К тому времени юноши стали широко известны среди немаленькой ирландской общины города как храбрые, отзывчивые, богобоязненные люди, к которым всегда можно было обратиться за помощью. Потому братья без труда сняли на зиму комнату в мансарде над известным по сию пору трактиром Джеймса Хуллигана на Атлантик-стрит.

Рекомый мистер Джеймс Хуллиган был личностью незаурядной: все ирландцы Чарльстона знали, что широта души его соперничала лишь с широтой его бороды. Вместе с ним за барной стойкой всегда стоял его младший брат по имени Эрл, личность шумная и весёлая, уступавшая старшему брату лишь размерами бороды. Трактир свой Хуллиганы открыли в бывшей канатной мастерской, в двух шагах от порта и, что называется, на бойком месте. Заведение никогда не закрывалось для обездоленных детей Зелёной Эйре: здесь в любое время дня и ночи каждый бедный эмигрант мог спросить еду, ночлег, а иногда - и работу. Дабы помочь тем ирландцам, кто не умел читать ни по-английски, ни по-ирландски, около крыльца своего заведения Хуллиганы врыли обломок корабельного бимса, на котором установили большой топовый фонарь со списанного брига «Пилигрим». Стёкла в том фонаре были зелёного цвета, так как сделали их из бутылочного стекла, и потому на этот изумрудный маяк ориентировались многие ирландские эмигранты, по воле Господа нашего прибывавшие в Южную Каролину[1].

У читателя может сложиться впечатление, что заведение Хуллиганов было неопрятной портовой таверной, в которую стекаются сомнительные личности, в избытке толкающиеся по всем гаваням цивилизованного мира. Однако суждение это ошибочно: к мистеру Джемсу и мистеру Эрлу не считали зазорным зайти на чашечку крепкого кофе, пинту доброго эля или стаканчик кубинского рому самые требовательные чарльстонские джентльмены, купцы и арматоры. В трактир Хуллиганов стекались новости со всего Западного побережья от американского Портленда до испанского Сантьяго-де-Куба и британского Нассау. А информация в заморской торговле, пожалуй, главное орудие добычи прибыли для уважающего себя южного коммерсанта.

***

Однажды ноябрьским утром, когда с бурных просторов Атлантики в Чарльстонскую гавань вползал холодный туман, столь густой, что с набережной совсем не видно было тёмную громаду форта Самтер[2], Эймон и Киран Галлахеры не спеша завтракали в трактире. В ранний час посетителей в заведении было мало - лишь группка рыбаков, вернувшихся с ночного лова на рейде, отдыхала у жарко горящего камина да за барной стойкой пил горячий грог мистер Стивен Флэнаган, чиновник чарльстонского почтамта. Мистер Флэнаган был личностью примечательной: его предки перебрались из Дублина в Чарльстон ещё в начале XVIII века и за сто пятьдесят лет сказочно разбогатели на торговле рисом. Однако сам мистер Стивен богатеем не являлся: он был лишь четвёртым сыном своего отца и фамильные миллионы ему не достались. Назначенный родителем пенсион, однако, позволял Флэнагану вести безбедный сибаритский образ жизни. Но младший отпрыск уважаемого семейства не желал спокойно прожигать выделенные деньги и потому занялся самообразованием. К удивлению старших братьев и городского бомонда, Стивен Флэнаган выучился сначала на гальванёра, а потом и на телеграфиста. В конце концов его несравненные умения в организации новомодной телеграфной связи привели к тому, что ему предложили место начальника телеграфной станции на почтамте Чарльстона. Мистер Флэнаган с удовольствием согласился.

Сейчас он коротал утро у Хуллиганов вынужденно. Поздним вечером ветром оборвало провод телеграфной линии, связывавшей Чарльстон с телеграфами остальной страны. Ездивший вместе с ремонтной бригадой к месту аварии мистер Флэнаган всю ночь провёл в наблюдении за восстановительными работами, ни свет ни заря вернулся в Чарльстон и сейчас подрёмывал в теплом зале таверны.

Когда братья Галлахеры, негромко переговариваясь, допили кофе и засобирались по своим делам, мистер Флэнаган приоткрыл глаза и окликнул наших героев: - Доброго утра, джентльмены! Отвратительная погода, не находите?

- И вам доброго утра, мистер Флэнаган. Да, такая погода не способствует хорошему настроению, - поприветствовал почтового чина Киран Галлахер.

- Как человек, самолично проведший всю ночь на этом ветру, полностью согласен с вами, мистер Киран. Однако, юные джентльмены, у меня есть для вас интересный анекдот.

- В самом деле? Для нас?

- Поскольку вы, мистер Киран и вы, мистер Эймон, единственные Галлахеры, которых я знаю, то он исключительно и категорически для вас!

- Что ж, в таком случае рассказывайте!

- Вас ищут родственники.

- Какие ещё родственники?! - удивился Киран Галлахер.

- Ну, степень родства я вам не подскажу, поскольку знания о генеалогии клана Галлахер у меня самые приблизительные. Приблизительно только вас из этого клана я и знаю, - хмыкнул телеграфист. - Но то, что ищут - факт.

- Подождите, мистер Флэнаган, - ответил Эймон Галлахер, - откуда вам об этом известно???

- Вы что же, мистер Эймон, забыли, что я служу на почте? Информация со всех концов страны проходит через мои руки и руки моих коллег на почтамте! Вот и вчера, буквально за полчаса до злополучной аварии, мне в руки попал номер саваннской «Дэйли Морнинг Ньюс». Следуя профессиональной привычке, я сразу открыл разворот с телеграфными объявлениями и - что бы вы думали, джентльмены! - увидел большое объявление о том, что некая миссис М. Галлахер из Саванны разыскивает всех Галлахеров, прибывших в Америку с 1845 по 1850 годы с целью установления связей с возможными родственниками. «Ага!», подумалось мне, «надо будет показать это объявление братьям Галлахер, что живут в трактире Хуллиганов». Затем я уехал на аварию линии и совершенно позабыл об этом объявлении. И только сейчас, увидев вас, господа, я вспомнил об этой заметке. Вот такой анекдот. Как вам такой пассаж, господа?

- Как интересно! - воскликнул Киран. - Видимо, кто-то ещё из нашего клана спасся от голода и переехал в Америку!

- Это весьма вероятно, - ответил Эймон. - Наш клан весьма обширен, так что совсем неудивительно, что какая-то веточка с нашего древа, подобно нем с тобой, милый Киран, переплыла океан и укоренилась в Америке! Но какой же адрес у этой миссис М., мистер Флэнаган.

- Адреса я, конечно, не запомнил, джентльмены, - покачал головой телеграфист. - Однако газета преспокойно лежит у меня в кабинете и дожидается вас. Если у вас нет срочных дел, то прошу со мной - в моей коляске для вас найдётся место.

- Вообще мы сегодня должны съездить с мистером Джеймсом Хуллиганом на винный склад. Обещали помочь с погрузкой бочек с бренди для таверны... - почесал затылок Эймон.

- И думать не смей отказываться, Эймон! - влез в разговор доселе молчавший за барной стойкой Эрл Хуллиган. - Мы с Джимми приговорим к этому делу кого-нибудь из новоприбывших парней. Мало, что ли, у нас свободных рук? А обретение родственников для нашего рассеянного племени - дело святое. Вдруг вы с Кираном воссоединитесь со своей семьёй? То-то мы за вас порадуемся!

- Эрли прав! - подал голос из-за конторки Джеймс Хуллиган. - Поезжайте на почту и всё преподробно выясните. Мы с Эрли вам и слова плохого не скажем, ибо прекрасно всё понимаем. Идите, и да поможет вам святой Патрик!..

***

Нет нужды описывать путь братьев Галлахер и мистера Флэнагана по ноябрьскому Чарльстону. Несмотря на то, что от трактира Хуллиганов до почтамта было не столь далеко, мистер Флэнаган и оба пассажира его экипажа продрогли до костей. Потому первым делом в своём кабинете телеграфист вызвал прислугу и велел немедленно сварить кофе с толикой перца, а сам, не прибегая к услугам истопника, закинул пару поленьев потолще в печь. Поданный весьма быстро серебряный кофейник пришёлся как нельзя кстати, и вскоре Эймон и Киран Галлахеры внимательно изучали саваннскую газету с объявлением.

- Что я вам говорил, господа? - попивая кофе, говорил Флэнаган. - Миссис М. Галлахер, из Саванны, ищет родственников. Причём заметьте, живёт эта миссис М. прямо в центре Саванны, на Либерти-стрит.

- И что же из этого? - не отрываясь от газеты, спросил Киран Галлахер.

- Как, вы не понимаете? - вздёрнул брови Флэнаган. - Готов биться об заклад, что миссис М. - богатая вдова. Посудите сами: - она ищет родню. Стало быть, она либо совсем одна-одинёшенька на белом свете, либо овдовела, а взрослые дети давно разъехались. Живёт, как я уже сказал, в самом центре Саванны - морских ворот всей Джорджии, далеко небедного штата. К тому же миссис М. проживает в собственном доме - это ясно из полного адреса.

- Может, она снимает дом? - спросил Эймон Галлахер.

- Мистер Эймон, вы бы сняли себе дом в центре Чарльстона? - насмешливо спросил телеграфист.

- Нет, конечно, - с улыбкой ответил старший Галлахер. - Съём дома в центре богатого города - каприз для богатых, простите мне этот каламбур.

- Прекрасно, вы поняли меня! А хотите ещё один довод в копилку версии, что миссис М. - обеспеченная дама?

- Конечно!

- Её объявление оформлено гораздо дороже, чем остальные. Прописные буквы в заголовке, количество строк, да ещё и рамочка. За такое объявление можно смело просить центов 20 за строчку - а их тут пять. А теперь представьте, что такие объявления миссис Галлахер размещает не в одной газете, а в пяти - шести? Скажем, во всех основных газетах ближайших к Саванне округов? Нет, юные джентльмены, у этой дамы точно водятся деньги!

- Ваши рассуждения не лишены логики, мистер Стивен, - заключил Эймон и повернулся к Кирану - Что же нам делать, брат?

- Думаю, мой дорогой Эймон, нам нужно откликнуться на объявление этой миссис М. - ответил Киран. - Пошлём ей телеграмму. Напишем, что мы, братья Галлахеры, прибыли в Америку пять лет тому назад, что родом мы из Коннахта, напишем имена наших покойных родителей и будем ждать ответ. Если Господь будет милостив к нам, то, быть может, мы обретём давно потерянную родню. Признаться, - тут Киран нахмурился, - я устал чувствовать себя последним из Галлахеров.

- Что ты такое говоришь, милый брат?! - удивился Эймон. - У тебя же есть я!

- Ты, Эймон, седьмой сын нашего отца, а я восьмой. Как ни крути, ты ПРЕДпоследний из Галлахеров. Однако ты прав. Такие мысли вгоняют меня в уныние, а уныние есть смертный грех. Потому давай отправим этой леди телеграмму!..

Так братья и поступили. Клерк почтамта помог Галлахерам написать телеграмму: Эймону и Кирану, как они не старались, так и не удалось составить короткий текст сообщения, так что за отправку пришлось выложить целых два доллара. Ответив на заметку миссис М. Галлахер и поблагодарив телеграфиста за услуги, братья отправились восвояси.

Через четыре дня в трактир Хуллиганов пришёл посыльный из почтамта. Справившись у мистера Эрла Хуллигана, здесь ли проживают мистер Э. Галлахер и мистер К. Галлахер, посыльный терпеливо дожидался, пока за братьями пошлют и те спустятся в зал. С крайне ответственным выражением лица служитель Гермеса вручил Галлахерам телеграмму, с подчёркнутой вежливостью принял плату и был таков. Эймон Галлахер, едва завидев адрес отправителя, глубоко задышал.

- Ну что там? - нетерпеливо спросил старшему брата Киран. - Ответ миссис М.?

- Видимо, да, - ответил младшему брату Эймон и развернул бланк...

...через неделю брать Галлахеры впервые в своей жизни ехали в пассажирском поезде. Их, одиноких сирот, ждали город Саванна - и предполагаемая родственница, на самом деле оказавшаяся миссис Мирабеллой Галлахер, вдовой богатого джорджианского плантатора и торговца хлопком. Оба брата изрядно волновались перед встречей с миссис Мирабеллой. Им казалось, что поезд еле плетётся и, будь у обоих юношей возможность (или мускулы Самсона), они бы с радостью подталкивали состав, лишь бы он быстрее доехал до соседнего штата.

____________________________________________________________________________________________________

[1] Фонарь этот и по сей день стоит возле трактира Хуллиганов;

[2] Форт сей, долженствующий охранять вход в гавань города Чарльстон, в 1853 году находился в процессе сооружения, столь медленного, что окончательно он так и не был отстроен к 1861 году, когда в САСШ началась Гражданская война.

Приключения братьев Галлахер, IIII

Оказавшись в Саванне, Галлахеры сняли комнату в привокзальной гостинице, откуда отправили посыльного в дом миссис Мирабеллы с запиской. Братья извещали предполагаемую родственницу о своём прибытии в город и просили назначить удобное время для рандеву. Вскорости посыльный вернулся и вручил Эймону Галлахеру конверт. В нём покоился лист плотной дорогой бумаги кремового цвета. Написанные красивым, изящным почерком строки требовали от братьев немедленно по получении сего послания явиться на встречу. Приведя в порядок себя, своё немудрёное платье и сотворив молитву Господу нашему, Эймон и Киран Галлахеры отправились к дому миссис Мирабеллы.

Рекомый дом заслуживает особого описания. Он был возведён отцом покойного мужа миссис Мирабеллы, Эбнера Бёрнсайда (собственно, фамилия у миссис Мирабеллы была двойная - Бёрнсайд-Галлахер, однако всю корреспонденцию для многочисленной своей ирландской родни вдова подписывала исключительно своей девичьей фамилией) на большом участке земли, на перекрёстке Либерти-стрит и Монтгомери-стрит. Двухэтажный особняк в стиле early republic был выстроен из песчаника и отделан мрамором. Массивный портик парадного крыльца поддерживали изящные колонны ионического ордера. Выходивший на оживлённую Либерти-стрит балкон над крыльцом был застеклён и превращён в небольшой зимний сад. Эркеры первого этажа в гостиной и столовой были обрамлены изящным чугунными решётками. Вообще, надо сказать, снаружи дом не был богато украшен, однако производил на прохожих приятное впечатление своей подчёркнутой скромностью и гармоничностью архитектуры. Видно было, что в этом особняке живут люди столь обеспеченные, что им нет нужды выставлять свою состоятельность напоказ. Саваннские салоны давно уже решили, что особняк Бёрнсайдов являл собой идеальный образчик весомости семейства. Не зря же, поговаривали лучшие люди города, по образу и подобию дома Бёрнсайдов выстроил неподалёку свой особняк[1] богач-судовладелец Уильям Скарбро, известный каждому мореходу тем, что его судно «Саванна» тридцать лет назад стало первым пароходом, пересёкшим Атлантический океан.

***

Эймона и Кирана Галлахеров в особняке уже ждали. Стоило нашим юным героям подняться по ступеням крыльца, как двери дома отворились и навстречу братьям вышел ливрейный слуга-негр, совершенно лысый и с седыми бакенбардами.

- Чего изволите, жентмуны? - спросил негр густым басом, каким обычно поют псалмы греческие священники-ортодоксы.

- Доложите миссис Мирабелле Галлахер, что по её вызову прибыли Эймон и Киран Галлахеры из Чарльстона, - ответил старший брат.

- Прошу за мной, жентмуны, - склонил голову слуга, - хозяйка ожидает вас.

Миссис Мирабелла Галлахер приняла братьев в библиотеке. Едва переступив порог комнаты, Эймон и Киран почтительно поклонились и немедленно принялись разглядывать сидевшую в мягком кресле женщину, одетую в красивое тёмное платье. Миссис Мирабелла была дамой статной, высокой и заметной. Годы - а ей в ноябре 1853 года было 49 лет - практически не наложили свой тяжкий отпечаток ни на фигуру, ни на черты лица этой красивой женщины и возраст миссис Мирабеллы выдавали лишь небольшие морщины на лице да серебряные нити седины в густых длинных волосах каштанового цвета, сейчас убранных в сеточку. Шею дамы украшали жемчужные бусы, золотилась цепочка медальона.

Слуга доложил хозяйке о визитёрах, поклонился и неслышно вышел, затворив двери. В библиотеке воцарилась напряжённая тишина.

- Здравствуйте, джентльмены, - спустя несколько оглушительно тихих секунд произнесла властным голосом миссис Мирабелла. Затем она легонько протянула руку неловко застывшим у порога братьям. Эймон, а за ним и Киран подошли и коснулись губами тонкой кисти, от которой приятно пахло персиковой водою.

- Здравствуйте, миссис Галлахер. Мы с братом... эээ… прибыли по вашему... вызову столь быстро, сколь это было возможно, - неловко поприветствовал даму Эймон.

- Благодарю вас, джентльмены. Прошу садиться, - очередное неуловимое движение ладонью указало братьям на диван. Киран и Эймон неловко присели на самый край.

- Прошу вас, господа, поподробнее рассказать о вас, о ваших родителях и о вашем происхождении, - попросила-потребовала миссис Мирабелла.

Братья переглянулись, и Эймон начал рассказ о жизни двух отпрысков древнего рода, который уважаемому читателю нашему известен с первых строк нашего повествования. Миссис Мирабелла внимательно слушала Эймона, иногда задавая уточняющие вопросы, иногда спрашивая о каких-то деталях Кирана. Рассказ, а точнее, допрос братьев продолжался более двух часов. Миссис Бёрнсайд-Галлахер вдумчиво проверяла братьев. Уж не самозванцы ли они, не мошенники ли, решившие добраться до денежек богатой родственницы? Таких молодчиков немало бродит по белому свету!..

Однако вскоре дама почти убедилась в том, что сидящие перед ней юноши - действительно Галлахеры: Эймон продемонстрировал ей отцовские часы с гербом клана Галлахер, а Киран - медальон на тонкой серебряной цепочке, скрывавший под своими створками миниатюрные портреты почивших отца и матери братьев. Приняв в руки сначала часы, а потом и медальон, миссис Мирабелла долго их разглядывала (портреты же в медальоне - вообще сквозь лорнет). Наконец, вернув братьям последние их семейные реликвии, она на секунду прикрыла глаза и тихим, но исполненным твёрдости голосом спросила: - Если выйти из ворот усадьбы Галлахеров в Корли, подняться на холм по левую руку и встать лицом к восходу, то что можно увидеть?

Сердце Эймона дрогнуло. Киран затаил дыхание. Они поняли, что миссис Мирабелла задала самый главный вопрос этого дня, причём ответ на него мог дать лишь тот человек, который действительно бывал в их родовом поместье. Шумно вдохнув, старший брат твёрдо ответил: - Если выйти из ворот усадьбы, подняться на холм, и встать лицом к закату, то можно увидеть озёра Лох-Конн и Лох-Каллин и перешеек между ними. А в хорошую погоду можно увидеть море и остров Клэр, до которого от Корли по прямой миль тридцать. Вот только... - тут братья вновь переглянулись и ответили хором - холм этот будет по правую руку, а не по левую!

- Дети мои!.. - воскликнула миссис Мирабелла. Лорнет выпал из дрогнувшей её руки. Братья бросились к леди и принялись целовать ей руки. По лицу женщины катились крупные слёзы.

***

Последующий разговор тянулся ещё два часа. Оказалось, что миссис Мирабелла - троюродная племянница Кахала Галлахера, отца братьев Эймона и Кирана, и принадлежит к другой ветви клана - к Галлахерам из Лимерика. Будучи совсем юной девочкой, она однажды гостила у родни в Корли и навсегда запомнила красивый вид, открывавшийся с холма над усадьбой. Но Галлахеры из Лимерика давным-давно уехали в Америку и поселились в Саванне. Тридцать лет назад Мирабелла Галлахер вышла замуж за Эбнера Бёрнсайда, местного богача, который был старше Мирабеллы на четырнадцать лет. В браке, который можно назвать скорее расчётливым, нежели счастливым, родилось трое детей - два сына и дочь, а семь лет назад миссис Мирабелла овдовела и взяла в свои крепкие руки бразды управления семейным бизнесом. Старший сын её, Джозеф Бёрнсайд, двадцати восьми лет, окончил Вест-Пойнтскую академию и сейчас в звании 2-го лейтенанта кавалерии пропадал где-то на границе Индейской территории, совершенно не интересуясь делами плантации. Среднее дитя, дочь по имени Джулия, двадцати семи лет от роду, шесть лет назад вышла замуж за молодого саваннского коммерсанта по фамилии Тиллман, уже подарила матери двух очаровательных внуков, а сейчас ждала третьего ребёнка - как уверяла Джулия мужа и мать, обязательно девочку. Младшему же сыну миссис Мирабеллы, Теренсу, недавно минуло двадцать лет. То был тихий, спокойный, умный и рассудительный юноша, которому от матери достались густые каштановые волосы до плеч, а от отца - малокровие. Юноша, однако, обучался коммерции и живо интересовался торговыми делами. Мать, женщина деловая, была твёрдо убеждена, что семейное дело Бёрнсайдов после её смерти перейдёт в умелые руки, пусть синеют иногда пальцы на этих руках - и вовсе не от пролитых чернил.

***

Миссис Мирабелла безоговорочно потребовала, чтобы новообретённые родственники остались погостить в её доме. Тётушка (а именно так миссис Мирабелла повелела называть себя) отмахнулась от неловких отговорок братьев насчёт гостиницы - туда немедленно отправились слуги-негры, дабы забрать нехитрый багаж Эймона и Кирана, а заодно передать содержателю «скромную» компенсацию за внезапный отказ постояльцев от комнаты. Тётушка самолично провела неожиданных племянников в назначенные им комнаты, небольшие, но уютные, да к тому же выходившие окнами в садик за домом. Тут и прожили наши герои целых полторы недели, наконец-то окружённые любовью и вниманием родни. Именно родни, потому что в Саванне и окрестных городках проживали и прочие Галлахеры, выброшенные из родного гнезда жутким голодом и собранные под своё заботливое крыло тётушкой Мирабеллой.

За девять дней в Саванне Эймон и Киран познакомились с Кристофером Галлахером, сорокалетним артиллеристом из форта Пуласки, и с его миловидной дочерью Эмбер Галлахер, девицей семнадцати лет; с Рори Галлахером из Бэллишэннона, приходившимся братьям пятиюродным племянником; с Чарльзом Галлахером, известным по своим похождениям в землях семинолов;[2] с престарелым Ральфом Галлахером - церковным старостой, и ещё некоторым количеством родственников и представителей древнего ирландского клана. Заодно братьев представили и родственникам покойного мужа миссис Мирабеллы. Так, с сыном тётушки - а стало быть, со свои сколько-то-юродным кузеном - Теренсом Бёрнсайдом у Эймона и Кирана Галлахеров немедленно установились самые тёплые отношения. Из-за своей болезни юноша был домоседом и нечасто покидал Саванну, потому приезд родственников издалека, да к тому же ненамного старше его самого изрядно скрасил осеннюю тоску мистера Теренса.

Ещё одним представителем семейства Бёрнсайдом, которому представили Эймона и Кирана, стал троюродный брат покойного мужа миссис Мирабеллы, 1-й лейтенант армии США в отставке Эмброуз Бёрнсайд. Этот внушительный джентльмен с залысинами и поистине фантастическими бакенбардами жил на севере, в штате Род-Айленд. Давным-давно его отец, плантатор из Южной Каролины, дал вольную своим рабам и уехал в Индиану. Эмброуз, четвёртый сын своего родителя, был воспитан в истинно демократическом духе, бранил Гомера, Феокрита, зато читал Адама Смита и к рабовладению относился с презрением. Однако год назад, в 1852-м, мистер Эмброуз умудрился практически одновременно жениться и открыть дело по производству кавалерийских карабинов собственной конструкции. Финансовое положение молодой семьи пошатнулось и, по совету супруги Мэри, Бёрнсайд отправился в длительное путешествие по своим рабовладельческим родственникам, жившим в Южной Каролине, Джорджии и Луизиане - наладить старые семейные связи и заодно изыскать у родни и местных коммерсантов средства для организации бизнеса.

С Эмброузом Бёрнсайдом отношения у братьев сразу не заладились - отставной офицер плохо относился к ирландцам вообще и многочисленным Галлахерам в частности, почитая их нищей голытьбой, однако ему хватало ума не ссориться с миссис Мирабеллой. С братьями Галлахерами же за все девять дней их пребывания в Саванне он перемолвился лишь несколькими дежурными фразами, которыми пристало обмениваться за обеденным столом. Справедливости ради, Эймон и Киран и сами-то не старались наладить общение с мистером Эмброузом, которого за глаза прозвали «род-айлендским индюком».

***

Девять дней в обществе миссис Мирабеллы и родни пронеслись для братьев незаметно и при этом счастливо. Тётушка выразила пожелание, чтобы Эймон и Киран - «столь достойные молодые люди», по её словам - остались жить в Саванне. Однако юноши вежливо отказались, сославшись на то, что и без них в Джорджии хватает Галлахеров, а в Южной Каролине их покамест мало.

- Так что мы бросим якорь в Чарльстоне, тётушка, - весело закончил Киран.

Миссис Мирабелла с некоторым сожалением, но согласилась этим решением братьев, которым они, нужно сказать, лишний раз подтвердили сложившееся у тётушки мнение о них как о самостоятельных юношах, которые не станут садиться ей на шею, как сделал это упоминавшийся уже в нашей истории Рори Галлахер - известный гуляка и бретер. Уже на перроне саваннского вокзала миссис Галлахер взяла с братьев клятвенное обещание приехать в Саванну на Рождество Христово, на что Эймон и Киран, разумеется, ответили согласием.

Сойдя через несколько дней с поезда в Чарльстоне, братья с удивлением обнаружили, что в городе уже известно про обретение ими родни. Слухи о молодых Галлахерах, оказавшихся родственниками Бёрнсайдов - ТЕХ САМЫХ Бёрнсайдов - обрастали самыми фантастическими подробностями. Покуда Эймон и Киран добирались до трактира Хуллиганов, они выяснили что стали наследниками миссис Бёрнсайд-Галлахер и вернулись в Чарльстон страшно богатыми людьми. Народная молва превратила их во владельцев четверти котировавшихся на бирже хлопковых облигаций Джорджии, а заодно пяти сотен негров, двух пароходов и - как будто перечисленного было мало! - доли на золотом прииске в далёкой Калифорнии. Совершенно сбитые с толку такой сомнительной славой, братья вошли в зал трактира и немедленно попали в медвежьи объятия мистера Эрла Хуллигана. Бородач поздравил братьев и со смехом поведал, что слухи о Галлахерах ходят уже неделю, один нелепее другого, и что они с братом Джеймсом даже завели специальную тетрадку, в которую скрупулёзно конспектировали самые смешные бредни. Ознакомившись с содержимым этой тетрадки, братья хохотали до слёз.

Вечером того же дня в трактире случилась, пожалуй, самая разухабистая гулянка, которой после не было, по мнению завсегдатаев, аж до дня независимости Южной Каролины. Спиртное лилось рекой, лужёные ирландские и американские глотки горланили весёлые песенки, полные солёных словечек, а почти сотня пар ног столь лихо отплясывала джигу, что, казалось, пол трактира провалится от такого напора прямиком в винный погреб.

***

С этих пор братья Эймон и Киран Галлахеры, родственники миссис Мирабеллы Бёрнсайд-Галлахер, стали заметными джентльменами в Чарльстоне. Слухи об их несметных богатствах, конечно поулеглись, но общество заметило, с каким скромным достоинством продолжают жить своей обыденной жизнью эти молодые люди. Они не переехали из мансарды Хуллиганов в фешенебельные номера, хоть и могли себе это позволить (тётушка Мирабелла выделила племянникам определённую сумму для достойной жизни, хотя Эймон и ворчал, что это чересчур щедрый подарок для столь далёких родственников. Миссис Галлахер, понятное дело, и слушать не пожелала возражений старшего из братьев). Он не построили себе костюмы из дорогого английского твида у лучших портных города. Они не задрали нос и не возгордились неожиданным родством, не кичились своим древним дворянством и родословной. Братья Галлахеры остались самими собой - воспитанными, отзывчивыми, добродетельными и богобоязненными молодыми людьми. И Чарльстону это, само собой, понравилось.

Городу, в котором Галлахеры, да ещё и с такими родственными узами отродясь не жили, стало лестно иметь своих Галлахеров. Вскорости наших героев в противовес Галлахерам из Саванны стали звать Галлахерами из Чарльстона. Сперва звали их так потихоньку, в гостиных и салонах. Но потом, когда в городе стало известно о намерении братьев приобрести старый сад умершего трактирщика Кэпвелла, разговоры о Галлахерах из Чарльстона стали обыденной вещью. Чарльстон, город чопорный и традиционный, город богатый и бойкий, впустил в своё общество новых людей. С 1854 года Эймон и Киран Галлахеры стали считаться своими - уже не просто ирландцами, но каролинцами.

__________________________________________________________________________________________________

[1] Особняк Уильяма Скарбро и по сей день является признанным украшением Саванны;

[1] О приключениях этого члена клана Галлахер читатель может узнать из книги капитана Т.М. Рида о войне племени семинолов

Приключения братьев Галлахер, V

Итак, к августу 1854 года братья Галлахеры стали полновесными южнокаролинскими плантаторами. Покупка сада была споро оформлена окружным нотариусом Локриджем, деньги Галлахерами были переданы Сильванусу Кэпвеллу немедленно, целиком и наличными. Как мы уже упоминали, сумма хоть и была незначительной, но всё же потребовала помощи тётушки Мирабеллы. Просить денег телеграфом братья посчитали невежливым и ездили в Саванну. Оттуда Галлахеры вернулись с недостающими деньгами - и со своим кузеном Теренсом Бёрнсайдом. Дело в том, что миссис Мирабелла наотрез отказалась финансировать покупку сада исключительно под обустройство усадьбы. По её непререкаемому мнению, целых пятнадцать акров земли не должны были использоваться исключительно ради увеселения. Земля, в понимании миссис Бёрнсайд-Галлахер, должна приносить прибыль. Потому братьям по строгому наказу тётушки следовало не только заняться ремонтом старого дома, но и облагородить сад: вырубить старые, больные и засохшие деревья, насадить новые, расчистить территорию от мусора и, наконец, организовать сбор будущего урожая. Тётушка, однако, совершенно ясно понимала, что коммерсанты из молодых людей выходят совсем неважные, и волею своей отправила им в помощь младшего своего отпрыска. В таком решении была своя логика, ведь хитроумная вдова плантатора, как говорится, сразу убивала даже не двух, а трёх зайцев: помогала обустроить жизнь и выйти в свет своим трудолюбивым, но гордым и не любящим принимать подношения племянникам, давала своему сыну возможность своими руками обустроить дело с нуля, а заодно отправляла его за город поправить здоровье. Внимательный читатель наш, конечно же, помнит, что от покойного родителя молодой мистер Теренс Бёрнсайд получил малокровие. Длительное пребывание отпрыска на природе, за городом, неподалёку от океанского побережья миссис Бёрнсайд полагала непременно полезным для здоровья Теренса. Юный наследник состояния Бёрнсайдов не имел ничего против такой «деловой поездки» и, откровенно говоря, был ей рад. Дело в том, что грозный характер волевой матушки несколько тяготил юношу. Разумеется, он искренне любил и уважал свою мать и, как и положено доброму католику, ежедневно в молитве Господу нашему горячо просил о её здравии. Однако возможностью вырваться ненадолго из-под опеки родительницы пренебречь Теренс никак не мог. К тому же - не иначе это было благоволение небес! - матушка сама предложила сыну отправиться в небольшое путешествие, да ещё и с кузенами Эймоном и Кираном Галлахерами, которых Теренс Бёрнсайд за минувшие с памятного знакомства месяцы полюбил всем сердцем.

В конце июля небольшой караван фургонов остановился перед гостиницей Кэпвеллов. Братья Эймон и Киран и кузен Теренс приехали обустраивать усадьбу и плантацию. Выпив в прохладе обеденного зала по стаканчику вина вместе с мистером Сильванусом Кэпвеллом (с коим братья поддерживали весьма тёплые отношения), джентльмены вышли в сад и пошли по узенькой дорожке к скрывавшемуся в чаще бывшему дому садовника. Строение это, как уже упоминалось, было одноэтажным, сложенным из камня. За время, прошедшее с момента оформления сделки и до возвращения братьев от тётушки Мирабеллы мистер Сильванус отправил слуг немного прибраться в доме. Старый Джимс и горничная Жануария три дня героически воевали с оборонительными линиями паутины и слоем пыли. Остальные негры недурно подлатали крышу дома, заменили пару разбитых стёкол в окнах и густо промазали петли на всех дверях в доме. Всё ещё возившийся на террасе с метлой и совком старый Джимс, завидев новых домовладельцев, приветливо улыбнулся: - Добро пожаловать, масса Эймон, масса Киран и вы, молодой жентмун, - поклонился негр Теренсу Бёрнсайду. - Как видите, подновили мы вашу покупку. Домик теперь с иголочки, можно сказать. Старый Джимс долго гонял Жануарию и прочих ротозеев, чтоб успеть к вашему приезду. Хозяин Сильванус очень торопился!

- Мы с братом благодарим тебя, Джимс, и твоих помощников, - ответил негру Киран. Затем младший Галлахер сунул руку в карман, достал квоттер[1] и спросил мистера Кэпвелла: - Вы позволите?

- О, конечно, я не имею ничего против того, чтоб мои негры получали чаевые за хорошую работу! – ответил, улыбаясь, хозяин Джимса.

- Да, наш хозяин - добрая душа. Дай вам Всевышний счастья, масса Киран, масса Эймон, и вам, молодой жентмун! - степенно поклонился три раза подряд Джимс и спрятал монету в карман жилета.

- Этот молодой жентмун - наш кузен, мистер Теренс Бёрнсайд, сын миссис Мирабеллы Бёрнсайд-Галлахер. Он погостит у нас.

- Доброго вам дня, масса Теренс, - вновь поклонился Джимс. - Наслышан о вашей семье, сэр. Богатые господа, известные, много хороших негров, о которых отменно заботятся.

- Здравствуй, Джимс - спокойно ответил Теренс. В отличие от своих кузенов Галлахеров, наследник из Саванны привык к такой льстивой манере обращения прислуги, а потому воспринимал её как само собой разумеющуюся черту характера негров.

К вечеру прибывшие вместе со своим господином Теренсом пять крепких эбеновокожих молодцов разгрузили фургоны и обустроили быт в доме. Была расставлена купленная в Чарльстоне мебель, постелены ковры, разложены в кладовой продукты, расставлены в буфете обеденный и кофейный сервизы. Всё это время белые господа сидели в креслах на террасе, курили сигары, попивали шерри и обсуждали деловые планы.

Наконец, всё было устроено. Рабы были усланы спать в сарай, а сами молодые люди с приличным комфортом разместились в комнатах дома. Первая ночь в новом доме рода Галлахеров прошла для братьев на удивление мирно и спокойно. Лёгкий южный ветер шелестел средь листвы сада, тихонько пели ночные птицы, на небе сияли звёзды. Ничто не нарушало короткого умиротворения летней ночи.

Утро нового дня Господу Вседержителю нашему было угодно сотворить солнечным и погожим. Дувший с океана бриз влетел в открытые по летнему времени окна дома и разбудил чутких к запаху моря братьев Галлахеров. Оба молодых человека немедленно проснулись и вышли на террасу дома. Среди деревьев сада лениво стелились волны тумана, в тонких паутинках блестели на молодом утреннем солнце россыпи хрустальной росы.

- Как здесь чудесно поутру, брат! - произнёс Киран Галлахер.

- Да, ничуть не хуже, чем в нашем поместье в Корли, - ответил Эймон Галлахер.

- Да, столь же красиво и уютно. Прямо как в старом нашем доме, здесь за печкой всю ночь трещит сверчок.

- Ты тоже его слышал?

- Конечно! Я вот что думаю, дорогой Эймон... Помнишь, как в тот чёрный день семь лет назад, когда мы навсегда уходили из отчего дома, я предложил тебе оставить дверь открытой?..

- Я помню, конечно же. А ты предложил не застёгивать карманы, верно?

- Верно, - улыбнулся Киран. - Так вот, я сегодня достал из чемодана и повесил на спинку стула ту старую куртку, в которой тогда уходил из дому. И расстегнул на ней все карманы...

- Что ты говоришь?.. - изумился Эймон.

- Да, именно так я сделал вчера вечером. А сегодня утром - взгляни, как прекрасен мир! К тому же тот сверчок за печной трубою... Мне кажется, что какой-то дух нашей старой Ирландии всё-таки решил тогда - сам ли, по воле ль нашего Господа Иисуса Христа, по наущенью святого Патрика, святого Брендана или святого Колумбы - последовать за ними, последними Галлахерами из Корли. Верю я, что все эти годы он сидел в кармане моей куртки, потихоньку оберегал нас от бед и теперь, когда мы, гонимые ветром дети бедной нашей Эйре, наконец-то бросили якорь, он поселился в нашем доме. Первая наша ночь здесь, в саду на Перекрёстке, прошла спокойно. Наверняка дух постарался: и мышей отвадил, и пауков повывел...

- Похоже, ты прав, мой милый брат! - воскликнул Эймон и обхватил Кирана за плечи. - Так оно и есть, а иначе и быть не может. Отрадно мне, что старый дух нашей родной Ирландии не оставил род Галлахеров и отправился с ними аж за океан, в Новый Свет! Я уверен, Киран, что всё у нас с тобой на новой родине здесь, в Южной Каролине, будет хорошо. Господь Бог не оставлял нас своей милостью и сегодня Он подал нам ощутимый знак своего отчего благоволения! Восславим же его как следует!

Братья, в одним штанах и босиком, сбежали с крыльца, добежали до лужайки, рухнули на колени и чистой, искренней молитвой, воздевая очи горе и встающему солнцу, горячо возблагодарили Всевышнего за Его милость и внимание. За молитвою наших героев и застал проснувшийся позже Теренс Бёрнсайд, весьма удивившийся столь ревностному служению Богу, необычному даже для добрых христиан Старого Юга.

***

Эймон и Киран Галлахеры рьяно взялись за обустройство усадьбы. Стучали в саду топоры по стволам усохших деревьев, выкашивались заросли густых трав, мостились камнем дорожки, обустраивались хозяйственные постройки навроде ледника, амбара и птичника. Над воротами усадьбы Эймон и Киран установили вывеску с большой надписью зелёными буквами по белому полю: УСАДЬБА Э.Н. И К.Б. ГАЛЛАХЕРОВ, причём надпись эта была написана и по-английски, и по-ирландски. Справа от ворот, если стоять к ним лицом и видеть по левую руку в некотором отдалении синюю полосу Атлантики, юноши врыли в землю столб, на который водрузили фонарь. Этот светоч был родным братом фонаря, установленного у трактира мистера Джеймса и мистера Эрла Хуллиганов. Оказалось, что Хуллиганы во времена оны забрали оба топовых фонаря со старого брига «Пилигрим». Второй фонарь мирно дожидался своего часа в чулане трактира, и братья Хуллиган без колебаний отдали его братьям Галлахер, так что теперь любой бедный ирландский пилигрим, волею Всевышнего оказавшийся в Южной Каролине, мог найти приют не только у Хуллиганов в Чарльстоне, но и у Галлахеров на Перекрёстке.

К концу лета 1854 года дом Галлахеров с Перекрёстка - а именно так станут отныне величать в окрестностях Чарльстона молодых плантаторов - окончательно привели в порядок дом. Деревянная терраса была очищена от мха и пятен сырости, ошкурена и выкрашена в небесно-голубой цвет. Планируя в будущем году возвести второй этаж, братья возвели крепкий козырёк над крыльцом. На фронтоне был нарисован герб клана Галлахеров: чёрный лев с красными когтями на белом фоне, с мёртвой змеёю под лапами, в окружении восьми зелёных трилистников. По левую сторону от герба Эймон написал латинский девиз клана - «Mea Gloria Fides» (уважаемый читатель и без нашей скромной помощи переведёт сию фразу с языка Ульпиана как «Вера есть слава моя»). Киран же по правую сторону от герба написал ирландский девиз клана - «Buaidh nó Bás», что на языке Оссиана значит «Победа или смерть».

***

В первых числах сентября скрупулёзно ведущий хозяйственный учёт Теренс Бёрнсайд объявил братьям, что для выгодного, прибыльного существования усадьбы братьям Галлахерам необходимы собственные работники. Прибывшие с кузеном рабы были любезно одолжены тётушкой Мирабеллой и вскоре должны были вернуться вместе с Теренсом обратно в Саванну. Найти рабов можно было в Чарльстоне, однако Теренс посоветовал братьям вот что.

***

Как помнит уважаемый читатель, при описании местечка Кэпвелл-кроссроудс мы упомянули о том, что по правую сторону от дороги, на которой стоит гостиница Кэпвелла, на небольшом холме в окружении деревьев находится белый двухэтажный дом, принадлежавший ещё одному местному плантатору. Звали его мистер Алекс Хартвуд и личностью он был примечательной. Мистер Хартвуд был худ, высок (рост его составлял 5 футов и 9 дюймов), коротко остриженные волосы его были тронуты сединой, а орлиный профиль выдавал в нём человека волевого и упрямого. Он владел полусотней акров земли, на которых выращивал персики, яблоки, кукурузу, пшеницу и табак. Из пшеницы на плантации Хартвуда варились несколько сортов германского пива, из табака выписанный с Кубы торседор[2] крутил превосходные сигары, кукуруза же мололась в муку.

На этом большом хозяйстве работали почти полторы сотни негров, а на время сбора урожая плантатор не гнушался нанимать ещё и подёнщиков. Словом, мистер Хартвуд был человеком успешным и весьма состоятельным. Плантация его процветала, чему способствовала железная дисциплина, установленная мистером Хартвудом на своих владениях. Нет-нет, пусть не возникнет у читателя ошибочного впечатления, что мистер Хартвуд был каким-то бессердечным самодуром и поборником драконовских порядков. К своим рабам плантатор относился примерно так же, как к таковым относился римский патриций. Раб - это не просто негр. Раб - это вещь, могущая и долженствующая приносить пользу и доход. Стало быть, как и за всякой вещью, за рабом надобно следить - его нужно хорошенько кормить, обувать, одевать, лечить - и требовать крепкой ответственной работы, прилежного труда. Раб, который хочет сыто и спокойно жить, должен понимать свою обязанность прилежно трудиться. Если же раб не понимает этого и отлынивает от работы, то по спине его пройдётся хлыст надсмотрщика, а в особых случаях - и стек хозяина. Потому производительность труда у мистера Хартвуда была впечатляющей, собираемые урожаи - обильными, а выручка от продажи таковых - богатой.

И вот у такого рачительного хозяина Теренс Бёрнсайд и предложил своим кузенам справиться насчёт приобретения нескольких негров. Братья Галлахеры пару дней обдумывали предложение родственника, ибо, с одной стороны, они прекрасно осознавали, что самостоятельно привести в порядок сад у них не получится. Для такого большого дела нужно явно больше двух пар рук, пусть и весьма трудолюбивых, коими Творец наградил Эймона и Кирана. С другой стороны, вырубка усохших деревьев, корчевание пней, вырезание веток занимают много времени, а ведь братья ещё и работали в Чарльстоне. Внимательный читатель помнит, что Киран ко времени обретения усадьбы служил лоцманом в гавани Чарльстона. Эймон же устроился на неплохую должность в конторе порта. Таким образом, работать в саду молодые плантаторы могли лишь в вечерние часы да выходные дни, что пагубно сказалось бы на времени приведения усадьбы в порядок. Да и к тому же уважаемые люди, землевладельцы, самостоятельно размахивающие топорами и не имеющие слуг... Этого чарльстонское общество не поняло бы. Потому Эймон и Киран Галлахеры пришли к единственно верному мнению: как бы ни хотелось им сэкономить и самостоятельно обновить усадьбу, слуг брать всё равно придётся. А раз лишних средств для найма подёнщиков и батраков у них покуда нет, то без покупки негров обойтись не получится. С тем братья и направились однажды к своему соседу мистеру Хартвуду. Кузен Теренс от визита отказался, сославшись на очередной приступ недомогания, однако братья смекнули, что это был очередной экзамен тётушки Мирабеллы: родственники, по её разумению, должны были сами научиться вести коммерческие дела. Кузен Теренс разделял мнение всесильной матушки и хладнокровно отправил наших героев на встречу с владельцем живого товара одних.

К мистеру Хартвуду братья направились в третью субботу сентября 1854 года. Несмотря на приближающийся конец первого месяца осени, природа всё ещё цеплялась за лето: воздух был тёплым, листва в садах зелёной, а солнце по-летнему ласковым.

­- А ведь в родной Ирландии ветры уже завывают, как банши[3], и не прекращаются холодные ливни! - сказал старшему брату Киран Галлахер, пока они шли по дороге к плантации Хартвуда.

- Да, там носа на улицу в такую погоду не высунешь, - ответил младшему брату Эймон Галлахер. - Однако тут, в Южной Каролине, мы почти на одной широте с Канарскими островами и Александрией, так что грех нам жаловаться на лето в восемь месяцев длиной!

- А кто тут жалуется? Наоборот, я благодарю Отца Небесного за то, что он дал нам бросить якорь в этих райских краях! - весело откликнулся Киран.

На этом дорожный разговор братьев закончился, ибо от усадьбы Галлахеров до усадьбы Хартвуда было чуть менее мили, которые тащившая экипаж лошадка преодолела за совершенно смехотворное время.

Домоправитель плантатора Хартвуда, хмурый седоусый старикан с военной выправкой, пригласил молодых джентльменов (назвав их при этом словом «юнкер», значения которого ни старший, ни младший Галлахер не поняли, однако виду не подали) пройти в приёмную и соблаговолить подождать несколько минут, покуда хозяину будет доложено о прибытии гостей. Братья прошли в указанную комнату и с удобством расположились в креслах. Тихонько открылась боковая дверь, и в комнату неслышно впорхнула служанка, миловидная белая девица лет восемнадцати. Она поставила на столик плетёный из лозы поднос с двумя бокалами и кувшином лимонада со льдом. Ловко разлив напиток, она сделала изящный реверанс, легонько - самыми уголками губ - улыбнулась Галлахерам и покинула комнату столь же быстро, как и появилась в ней.

- Какое прелестное создание! - многозначительно произнёс Эймон, качнув головой в сторону закрывшейся за девушкой двери.

- Да, красавица, каких поискать. Явно не американка. Интересно, кто она? - отвечал брату Киран, пригубив лимонад.

- Она немка, как и вся прислуга в моём доме, - раздался голос за спиной наших героев.

Братья обернулись. В дверях стоял хозяин дома, мистер Алекс Хартвуд.

_______________________________________________________________________________________________

[1] Имеется в виду монета в 25 центов; [2] Так зовётся мастер, разбирающийся в сортах табака и умеющий отбирать сырьё для производства сигар;

[3] В ирландских легендах банши – вид фей, предвещающих смерть. Известны своими пронзительными воплями в ночи. Крики эти схожи одновременно с криками диких гусей, рыданиями ребёнка и волчьим воем;

Приключения братьев Галлахер, VI

Братья Галлахеры с положенной учтивостью поприветствовали Хартвуда. Тот, в свою очередь, поблагодарил своих молодых соседей, «о которых столь тепло отзываются в округе», за неожиданный визит и предложил для продолжения разговора пройти в бильярдную.

***

Бильярдной то помещение, в которое любезно позвал своих гостей мистер Хартвуд, назвать можно было с натяжкой. Стол там был всего один, правда, был он гораздо длиннее тех, за которыми приходилось - пусть и весьма редко - играть Галлахерам. Большую часть залы занимали шкафы с книгами и витрины с коллекциями старинных монет, пуговиц военной формы разных держав мира, кокард и прочих военных реликвий. На стенах висели картины батального жанра. Портрет был только один, на стене против двери. С большого, футов в 8 высотою, холста на пришедших взирал суровый офицер в синем мундире с розовыми обшлагами, с серебристым шарфом на поясе и в белых брюках.

- Прошу любить и жаловать, мой дражайший дед, Максимилиан фон Хюрцвальд, майор 31-го пехотного полка королевской прусской армии Его Величества короля Фридриха II Великого, - представил гостям персону на портрете мистер Хартвуд.

- Прусской армии? Стало быть, Вы, сэр, немец? - удивлённо спросил Эймон Галлахер.

- Наполовину, мистер Галлахер, наполовину, - улыбнулся Хартвуд. - При рождении меня нарекли Александром Фридрихом Максимилианом Герардом фон Хюрцвальдом. Однако американская публика не испытывает ни малейшего пиетета перед родовитой аристократией из Старого Света. Американцы признают за лучших людей либо богатеев навроде Рузвельтов или Ван дер Бильтов, либо тех, кто может довести свою родословную до оборванцев с

«Мэйфлауэра»[1], либо же тех, кто командовал полками во время войны за независимость. Лично мне по душе последние - среди этой публики встречается немало достойных людей. Взять хотя бы семейство Ли! Европейская знатность для американцев - практически пустой звук.

- Да, мистер Хартвуд, с этим нельзя не согласиться. И я, и мой младший брат Киран это поняли на своих собственных шкурах. Будь ты хоть родным братом английского пэра, здесь, в Америке, ты всего лишь ещё один эмигрант из-за океана - ответил Эймон Галлахер.

- А вы, джентльмены, стало быть, тоже благородной крови? - прямо спросил гостей потомок прусского майора.

- Разумеется! - гордо ответил Эймон. - Мы принадлежим к старинному ирландскому клану Галлахеров, что ведёт свою историю от древних владык Ирландии. Более того, предки наши и сами были Верховными королями Ирландии. Однако, - грустно улыбнулся Эймон, - слава нашего рода давным-давно угасла. С тех пор, как наша бедная прекрасная Эйре попала в ярмо англичан, все наши кланы разорились и потихоньку умирают. Я и Киран - яркое тому свидетельство: из всей ветви нашего клана, проживавшей в Корли, остались живыми лишь мы вдвоём. Остальные Галлахеры умерли от страшного голода семь лет назад - а ведь нас было десять в поместье!

- Терпеть не могу англичан, - холодно ответил Хартвуд, и в речь его вдруг прокрался странный акцент, совершенно правильно принятый братьями за германский. - Проклятые интриганы, клятвопреступники, еретики и злокозненный хитрецы. Загребли в свои руки полмира и в ус не дуют. Да покарает их Христос! Ну а нам, джентльмены, - улыбнулся гостям хозяин, - надлежит выпить! За ваш визит, за здоровье и за то, что и вы, и я не забываем, кто мы есть на самом деле и кем были наши предки. Как приятно встретить в этом захолустье достойных людей, настоящих аристократов! Эй, Паулина, подай вина!..

…- Так значит вы, джентльмены, пришли ко мне, чтобы купить негров? - с усмешкой спросил Хартвуд братьев Галлахеров, сидевших напротив него за обеденным столом. Хозяин, довольный своими молодыми соседями, предложил Эймону и Кирану остаться на ланч и отказаться было бы верхом невоспитанности.

- Именно так, мистер Хартвуд, - ответил Эймон Галлахер, поглаживая высокую ножку хрустального бокала.

- Видите ли, сэр, мы с братом только начали обустраивать наше хозяйство. Наш дом и наш сад прекрасны, но за ними надо следить и ухаживать. Наших двух пар рук для этого, откровенно говоря, мало, так что нам нужны слуги, работники - добавил Киран Галлахер.

- Стало быть, не гнушаетесь работать на земле?

- Нет. Я больше скажу: мы со старшим братом вообще не гнушаемся работать руками!

- Прекрасно! Многие местные белоручки вас не поймут. Но пруссак поймёт. У нас на исторической родине дворян примерно столько же, сколько персиков в моём саду. И каждый второй нищ, как церковная мышь. И денег нанять батраков у рекомого каждого второго нет совершенно. Вот и приходится самим дворянам, отставив на время останки потускневшего фамильного серебра, самолично лопатой да заступом грядочки возделывать!

- У нас, ирландцев, дело на родине обстоит схожим образом, - улыбнулся Эймон.

- Вот именно, мистер Эймон, что «на родине». На давно оставленной, бедной, холодной и голодной родине, которую мы покинули однажды ради лучшей доли. И в которую - как бы горько это не звучало! - мы уже никогда не вернёмся. Запомните, молодые джентльмены, - воздел палец хозяин дома, - родина наша теперь здесь, в Новом Свете. В Южной Каролине. В Североамериканских Соединённых Штатах, сиречь САСШ, если угодно, хотя это та ещё химера - «соединённые штаты». Здесь, на этой родине, многое из того, что было на той родине, американцы не поймут. Потому вы правы, господа, без слуг вам не обойтись - несолидно уважающему себя землевладельцу обходиться без них! Но, - вновь хитро прищурился Хартвуд - почему именно негры?

- А кто же ещё? - удивлённо воскликнул Киран. - Чернокожие рабы - самый распространённый тут тип работника! Он продаётся, покупается, он доступен и не очень дорог, в конце концов!

- И кстати, мистер Алекс, почему соединённые штаты - химера? - спросил вдогонку Эймон.

Мистер Хартвуд откинулся на спинку стула, соединил пальцы рук и задумчиво спросил: - Джентльмены, а что вы вообще знаете об истории и повседневности этой страны?

***

Братья Галлахеры переглянулись, а потом Эймон, ожидая подвоха от острого на язык полунемца, сказал: - Мы, думаю, знаем об Америке ровно столько, сколько нужно для повседневной жизни.

- Прекрасный ответ! - захлопал в ладоши Хартвуд. - Поверьте мне, джентльмены, именно так и живут многие американцы - сегодняшним днём, не задумываясь о дне завтрашнем, если, конечно, на завтра у них не запланирован поход в банк. Поразительное благодушие, святая простота! Американец уверен, что завтра будет всё по-прежнему, всё будет точно так же, как и сегодня: будет достаток, будет сыто, будет удобно. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и всё в таком духе. Слепая уверенность в стабильности, которая плоха именно тем, что она слепая.

- Чем же плоха стабильность, мистер Хартвуд? - задал плантатору очевидный вопрос сбитый с толку Киран Галлахер.

- Тем, мой юный друг, что стабильность имеет преотвратительное свойство заканчиваться, причём в самое неожиданное, неуместное время.

- По- вашему, сэр, вскоре Америку ждёт какое-потрясение? И при чём тут негры? - спросил хозяина дома Эймон Галлахер.

- Потрясение, сударь, уже случилось. Не далее как четыре месяца назад. И с неграми оно связано напрямую.

- Что Вы имеете в виду?

- Акт о Канзасе и Небраске, само собой! - досадливо морщась, воскликнул мистер Хартвуд. - Неужели вы о нём ничего не знаете?!

- Мы читали о нём в газете, - уклончиво ответил Эймон.

- Прекрасно! А что вы поняли из этого в высшей степени любопытного документа?

- Насколько я понимаю, то отныне каждый вновь принимаемый в состав Союза штат сам определяет, каким он является - свободным от рабовладения или рабовладельческим - путём голосования среди своего населения. Демократия, как и везде, - ответил старший Галлахер.

- Прекрасно! Я так и знал: вы ничего не поняли! - расхохотался Хартвуд.

- Ну, раз мы ничего не поняли, то потрудитесь объяснить, мистер Хартвуд, - ледяным голосом проговорил Эймон. Киран аккуратно пнул брата по ноге.

- Я вовсе не хотел обидеть вас, джентльмены! - примирительно поднял руку Хартвуд. - Просто вы, друзья мои, не видите сложившейся после принятия Акта картины. А она ужасает. Если позволите, я вам объясню. Разговор будет долгим, так что рекомендую наполнить бокалы.

***

Не вижу смысла читать вам, джентльмены, лекцию о политической истории Соединённых Штатов, поскольку сам я в Конгресс иль в Белый дом не вхож, а разбираться в подковёрной борьбе вашингтонских бульдогов у меня нет ни малейшего желания. Я намерен лишь осветить вам некоторые факты из истории этой страны за последние тридцать лет и помочь вам собрать их в единое целое, как античную мозаику. Предваряя мой рассказ, обозначу заранее основной его тезис: эта страна беременна войной. Не надо так смотреть на меня, юноши! Сегодня утром я проснулся в здравом уме и твёрдой памяти, чего и вам желаю. Озвученный мною тезис вы вправе не принять после завершения моего рассказа, однако готов побиться об заклад, что вы согласитесь с моими рассуждениями и выводами.

Перенесёмся, мистер Эймон и мистер Киран, на тридцать четыре года назад, в март 1820 года. Тогда в Конгрессе шли жаркие дебаты по случаю принятия в состав Союза двух новых штатов - Миссури и Мэна. Конгрессмены и общественность ломали пики по поводу статуса этих штатов - будут ли они свободными и рабовладельческими? И если с Мэном всё было ясно - он выделялся из уже свободного от рабства Массачусетса - то с Миссури всё было сложнее. Он входил в состав огромной территории французской колонии Луизиана, простиравшейся от Карибского моря на юге и до нынешнего Саскачевана[2]. Эти земли США купили у Франции 1803 году - по сути, Америка тогда купила половину нынешней своей территории. И на этой территории ещё не было сложившегося на тот момент в САСШ разграничения между свободными и рабовладельческими штатами. Тут-то и возник вопрос: как быть с Миссури? В итоге Конгресс разродился компромиссом: все будущие территории и штаты, которые когда-то войдут в Союз и которые будут лежать севернее 36°30' северной широты, станут свободными, а те, которые окажутся южнее, станут рабовладельческими. Таким образом, соблюдается баланс при создании новых штатов. Компромисс устраивал всех почти 30 лет. Народа в этой стране тогда было гораздо меньше, земли в новом штате Миссури хватало, обрабатывать её надо было много и, желательно, дёшево, а ещё лучше - бесплатно. Так что рабовладение в Миссури было само собой разумеющимся - кто, как не рабы, будет вскапывать поля и собирать хлопок?

Но за тридцать тихих, компромиссных лет ситуация изменилась. Народу на Севере стало больше. Это у нас на Юге, говорят, живёт миллионов восемь, из которых треть - черномазые. На Севере, друзья мои, уже сейчас народу перевалило за десяток миллионов - и почте все они белые! Что ни говори, а голод в вашей Ирландии и «весна народов» 1848-го года в Европе заставили покинуть родные гнёзда огромное количество народу. Сколько кораблей с эмигрантами приходит за неделю в Чарльстон? Два-три? В один Нью-Йорк приходит столько же за день! И этой массе народа чудовищно тесно в бывших Тринадцати колониях и на территориях севернее 36-го градуса. Они забираются всё дальше на юг и восток и оседают на землях, которые в перспективе должны стать рабовладельческими штатами. И на этих потенциально наших, ЮЖНЫХ землях сейчас белых становится больше, чем чёрных - при том белых, готовых от безысходности на чёрную работу.

И вот в этом году в Конгрессе протаскивают этот Акт о Канзасе и Небраске. Да, из неорганизованных земель на западе создали две организованные территории, два «предштата» - Канзас и Небраску. Очень хорошо! Вот только большая часть Канзаса оказалась СЕВЕРНЕЕ 36-й параллели! И что прикажете делать после потенциального принятия Канзаса в Союз на правах штата? Каким его объявлять - свободным или рабовладельческим? Делить территорию? Казалось бы, это выход, но Конгресс решил не резать будущий штат. Вместо этого он отменил Миссурийский компромисс. Теперь, как вы ранее заметили, джентльмены, каждый новый штат сам будет решать, свободный он или рабовладельческий. Путём упомянутого мистером Эймоном голосования среди своего населения. А теперь представьте себе, сколько с нынешнего года до момента провозглашения штата (а это произойдёт года через четыре) в Канзас переселится белых? И как они проголосуют? Что вы говорите, мистер Киран? Какой болван в Конгрессе до этого додумался? О, мой дорогой, он не болван! Он гений. Чудовищный гений. И вот тут я перехожу к следующему пункту нашей беседы.

***

Вы спросили меня, мистер Эймон, почему Союз - химера? Потому что северные штаты стремительно обходят нас, южные штаты, по количеству населения. По количеству заводов, фабрик и мануфактур. По протяжённости телеграфных линий и железнодорожных веток. По финансовому обороту. Единственное, в чём северяне отдаляются от нас день ото дня, так это в человеческой принципиальности, нравственности и моральных качествах.

Увы, джентльмены, эра содружества штатов уходит в прошлое. Мы для севера - лишь поставщик ресурсов: фруктов, овощей, рыбы, злаков и, разумеется, хлопка, нашего «белого золота». Хвала Господу нашему за наш прекрасный климат, жирную землю, бесконечные холмы и равнины и тёплые течения из Карибского моря, что прогревают наше побережье. Север гонится за прибылью, гонится за безумными идеями мнимого равенства, призрачного народовластия и недостижимого примата свободы. Мы, Юг, с нашим консерватизмом, степенностью, рачительностью, богобоязненностью ему противны. Мы - пережиток прошлого века, от которого Север убегает как дьявол от ладана. Но Север хочет кушать. Желательно регулярно, вкусно и сытно. Север - ненасытный чревоугодник и потому скупает техасские грейпфруты, джорджианские персики, флоридские апельсины, теннессийские томаты, наши южные рис, пшеницу, ячмень, кукурузу и бобы. Север хочет обмундировывать армию и милицию штатов и покупает у нас южный хлопок. Скрипя зубами - тамошние коммерсанты за ломаный цент удавятся, а за истёртый доллар мать родную продадут - но скупает.

Однако теперь, когда северян становится гораздо больше, чем нас, когда северяне влезают на будущие южные земли, когда на дальнем Западе у северян уже есть оплот свободы - Калифорния, что помешает однажды Конгрессу заявить, что рабство есть богопротивное зло и отныне абсолютно все штаты являются свободными? Невозможно, мистер Эймон? Почему? После Акта о Канзасе и Небраске, после того как от Миссурийского компромисса избавились как от грязной тряпки, это возможно. Северные джентльмены играют по правилам. Северные джентльмены сами устанавливают правила. И мы, южные джентльмены, уже мало на что можем повлиять. Последний президент-южанин, генерал-майор Захария Тейлор, умер всего через год после вступления в должность - что за болван! Сменивший его Миллард Филмор, с одной стороны, принял четыре года назад закон о преследовании беглых негров на территории свободных штатов, с другой - немедленно радикализировал общество пограничных штатов. Хорошенькое дело: плантатор из Вирджинии заезжает в поисках сбежавшей собственности в Пенсильванию, а его из кустов обстреливают местные аболиционисты, эти экзальтированные безумцы и освободители черномазых. Попадались вам такие, господа? Нет? Вам повезло. Совершенно сумасшедшие люди, без собственных мыслей в голове - там сплошные лозунги и квазирелигиозные истины, которые им вбили в голову их лидеры навроде Генри Бичера. А уж после того, как его сестрица, Гарриет Бичер-Стоу, опубликовала на деньги аболиционистов свой пасквиль «Хижина дяди Тома»... Читали? Нет? И не читайте! Лучше отправьте эту дрянь на растопку камина - так эта книжонка принесёт куда больше пользы!

Сейчас у нас президентом является бригадный генерал Франклин Пирс. Я его знаю по Мексиканской войне. Храбрец, каких поискать, и алкоголик такой же - один на сотню. Догадываюсь, в каком состоянии этот джентльмен ставил свою подпись под Актом! И да, он тоже с Севера, из Нью-Гемпшира и тоже радикал. Ему подавай Соединённые Штаты Америки примерно до границы с Британским Гондурасом. Помню, на пирушке, которую закатили офицеры нашей батареи в честь окончания войны с Мексикой, он со слезами на глазах вопил, что не верит в конец боевых действий, что мир с Мексикой - это предательство Америки и надо немедленно разворачивать кавалерию на юг, за новыми территориями. Такой чингисхан неспособен умиротворить внутреннее напряжение в стране - Акт о Канзасе и Небраске тому лучшее подтверждение, джентльмены.

***

Под куполом Капитолия всё сильнее дуют северные ветры, всё громче звучат вопли о жуткой юдоли несчастных угнетённых негров. Право, джентльмены, аболиционисты в Конгрессе в своих речах рисуют нас, жителей Старого Юга, безбожными язычниками, у коих негры, подобно народу Израилеву, томятся в новом вавилонском рабстве! Лжецы малюют негров кроткими овечками, безвинно страдающими чадами Божьими, коих немедленно надлежит освободить от оков. Будто не знают эти болтуны, что за волки скрываются под овечьими шкурами «агнцев». Когда Нат Тёрнер подбил в Вирджинии ниггеров на бунт[3], эти черномазые мерзавцы с первобытной жестокостью вырезали шесть десятков белых - стариков, детей, женщин, мужчин. Сам Тёрнер - да вечно гореть этой образине в преисподней! - забил до смерти старуху жердью от забора. Вдумайтесь, джентльмены! Африканская кровожадность из душ чёрных не выводится ни жизнью в цивилизации, ни плетью надсмотрщика, ни светом христианской веры. Негры скудным умишком своим искажают промеж себя веру Христову. Поверьте мне, мистер Галлахер, я своими глазами видел в негритянском бараке на собственной плантации картинку, намалёванную на куске картона. Там был грубо воспроизведён сюжет Распятия, и Спаситель на кресте был чёрным! Как и Богоматерь. Зато оба разбойника, сотник Лонгин и Магдалина были белыми. И не спрашивайте меня, почему рабы оставили Магдалину белой - я не знаю и не хочу знать, какие извращённые и богопротивные фантазии блуждают в чёрных головах и чёрных душах. Именно поэтому вся прислуга в моём особняке - белые люди, преимущественно немцы и австрийцы. Ибо негру я не доверю в доме ни одного дела. Все мои слуги умеют обращаться с оружием - видели бы вы, как давешняя горничная Паулина ловко обращается с револьвером!..

Попомните мои слова, господа: те, кто утверждает, что в черепе негров антропологи сыскали некий внутренний нарост, побуждающих тех к подчинению, есть круглые дураки. Не заложено природой и Творцом в их голову слепое подчинение. Негра нужно заставлять подчиняться. Свобода ему противопоказана, ибо что может натворить освобождённый от цепи хищник, я думаю, вы понимаете - в сравнении с резнёй, что учинит вырвавшийся на свободу волк, померкнет кровавая жатва Жеводанского зверя[4]. Однако не понимают ослеплённые идеей идиоты-аболы и потакающим им проповедники, сенаторы, адвокаты, журналисты и банкиры. Они всеми силами пытаются лишить Юг чёрной рабочей силы, самостоятельности, души, духа и свободы. И однажды они попытаются это сделать. По моему мнению, случится это лет через десять, когда очередная бездарность в президентском кресле подпишет очередной Акт обо всём хорошем против всего плохого. И вот тогда историю Америки прекратят писать пером и чернилами, но начнут - штыком и кровью!

_____________________________________________________________________________________________________

[1] Имеются в виду так называемые «отцы-пилигримы» - пуритане из Англии, в ноябре 1620 года приплывшие в Америку на борту корабля «Мэйфлауэр» и основавшие в районе залива Массачуссетс первое английское поселение в Северной Америке – Плимутскую колонию

[2] В 1854 году территории по берегам реки Саскачеван входили в состав Земли Руперта - владения британской Компании Гудзонова Залива;

[3] Случилось это омерзительное событие 21 августа 1831 года;

[4] Так в исторических хрониках прозвали огромного волка-людоеда, терроризировавшего графство Жеводан во Франции в 1764-1767 годах. В течение трёх лет чудовище напало примерно на 250 человек. 119 нападений закончились документально подтверждёнными смертями.

Приключения братьев Галлахер, VII

Братья Галлахеры сидели как громом поражённые. Широко раскрытыми глазами пожирали они сидящего против них мистера Хартвуда. Каждый из них - и Эймон, и Киран - в глубине души надеялись, что монолог плантатора был неудачной шуткой, прекрасно разыгранной трагедией. Однако хозяин дома говорил пылко, убедительно, старался донести до своих молодых гостей всю опасность нынешнего положения безмятежной Америки. Видно было, что будущее этой страны страшит мистера Хартвуда, и этими опасениями он хочет поделиться с умными людьми, донести, обсудить, обдумать настоящее и будущее.

Наши же герои молча впитывали в себя это новое горькое знание. Оба брата в одночасье поняли, какая смертельная опасность нависла над их новым домом. Прав, бесконечно прав был плантатор Хартвуд, сказав в начале беседы о том, что молодым людям предстоит собрать, как мозаику, разрозненные детали в единое целое! Теперь, выкладывая на штукатурку информации мистера Хартвуда кусочки сведений, почерпнутых юношами из разговоров, слухов, газет, оба брата получили в своих головах целостную картину окружающего их бытия. Осколки мнений, суждений, споров, статей, вызывавших раньше у Эймона и Кирана Галлахеров недоумение и недоверие, списывавшихся ими самими на недостаточное знание американской жизни, теперь внезапно превратились в пугающие предзнаменования, в грозовые тучи, что уже начали затягивать голубое небо над страной.

- Как я вижу, вы меня поняли, - разрушил установившуюся в бильярдной тишину мистер Хартвуд. - Это меня радует.

- Сложно было бы не понять такие доводы, сэр, - хрипло пробормотал Киран.

- Неужели ситуация настолько безрадостна? - спросил Эймон.

- Если в ближайшие два-три года ничего не изменится - то настолько или даже хуже, - твердо ответил Хартвуд.

- И нет никакого выхода?

- Почему же? Есть. И даже два. Оба, правда, сопряжены с пролитием крови. Вопрос лишь в количестве таковой.

- Отделаться малой или большой кровью? - с сомнением спросил старший Галлахер. Видно было, что вариант плантатора ему не по душе.

- Именно так, дорогой друг. Вопрос исключительно в объёме пролитой крови. Что лучше: пара пинт или пара галлонов? Это был риторический вопрос, если что.

- Что вы, сэр, подразумеваете под малой кровью? - спросил плантатора младший Галлахер.

- Крестовый поход вас устроит? - осклабился Хартвуд.

- Что, простите? Против кого? Против османов? Но от нас до Святой земли - полмира и зачем...

- Ах, оставьте, мистер Киран, дорогой! Какие ещё османы? Мормоны, конечно же! Мормоны!

- Мормоны? - не понял Киран.

- Мормоны! - ответил Хартвуд.

- Мормоны? - переспросил Эймон.

- Мормоны, - злобно повторил Хартвуд. - Эти вероотступники, лжецы, убийцы, омерзительные еретики и богопротивные многожёнцы. Мормоны! Само существование их извращённой веры взывает к каре Господней, но, видимо, Всевышнему нет покуда дела до Юты, куда почти десять лет назад сбежали эти «святые последних дней».

***

Братья Галлахеры переглянулись.

- Простите, мистер Алекс, - сказал Эймон, - я и мой брат Киран являемся добрыми католиками, верными сынами Госпожа нашего и о догматах учения мормонов мы практически ничего не знаем. Насколько я понимаю, это какая-то чисто американская ветвь христианства?

- О, вам повезло, джентльмены, что вас не коснулась эта религиозная зараза! Никакая это не ветвь. Это настоящая секта! Был такой бездельник по имени Джозеф Смит, который утверждал, что однажды ему явился некий пророк по имени Мороний, сын Мормона, и именем Божьим велел рекомому Смиту отправиться на ближайший холм и там выкопать некие золотые доски с единственно верным божественным откровением. Ничего не напоминает?

- Так это же калька с ветхозаветной истории[1] обретения Ковчега Завета пророком Моисеем! - воскликнул Эймон.

- Мормоны что, считают, что гора Сион расположена здесь, в САСШ? - изумился Киран.

- Примерно так. Смит «перевёл» текст с этих золотых досок - которые, кстати, кроме него самого и нескольких его приближённых никто так и не видел, ибо после окончания перевода Мороний забрал их у Смита - и написал «Книгу Мормона». Этот текст у последователей Смита ценится выше Библии. Согласно учению этих мерзавцев, истинной считается только их церковь - Церковь Иисуса Христа Святых последних дней. Крайне скромное название, не находите? Все остальные церкви, по мнению этих еретиков, давно прокляты Богом и спасение можно найти только под крылышком у мормонов. Сначала над этими болванами смеялись, а потом их стали бояться. Росла орава мормонов как на дрожжах, в секту постоянно вливались отчаявшиеся, фанатики, вероотступники и теперь мормонов, говорят, уже под миллион. Сначала они осели в Иллинойсе, где основали город Наву. Потом, после убийства Джозефа Смита разъярёнными местными жителями, мормоны бежали. Многие надеялись, что после смерти Смита и его брата секта сожрёт саму себя, однако из мутной воды вынырнул новый лидер - Бригам Янг. Подозреваю, что если Джозеф Смит был искренне верующим фанатиком, то Бригам Янг - расчётливый и хитрый диктатор. Он как паук оплёл секту паутиной контроля и за время бегства мормонов в Юту выдрессировал свою паству до беспрекословного подчинения.

И теперь мормоны сидят в Юте. С одной стороны, это огромная, выжженная солнцем соляная пустыня. Казалось бы, вот решение - пусть там и остаются, пусть там сдохнут! Но еретики выжили и окрепли. Они основали там целую страну под названием Дезерет, отстроили столицу - Солт-Лейк-Сити, установили контроль над маршрутом из западных штатов в Калифорнию. Там чеканят свою золотую монету, есть свой флаг, свой парламент. Чёрт побери, да у них даже своя армия есть - Легион Наву, батальон из которого участвовал на нашей стороне в войне с Мексикой!

Вся эта фанатично верящая Бригаму Янгу толпа становится год от года всё сильнее. Немормонов в Юте почти не осталось. Три года назад власти САСШ не нашли ничего лучше, чем назначить Янга губернатором Юты. Болваны из Вашингтона надеются умиротворить эту богохульную заразу в то время, когда её нужно выжечь огнём и мечом! Ведь от своего экспансионизма мормоны не отказались. Им хочется расширить границы своего Дезерета на юг вплоть до Мексики, откусить половину Калифорнии, влезть в Орегон, в Канзас, на Индейскую территорию. Индейцы из Пяти цивилизованных племён, кстати, мормонов терпеть не могут. Говорят, Стэнд Уэйти, один из лидеров чероки, даже планировал карательный набег на Юту, однако правительство накрепко запретило индейцам даже смотреть в сторону Юты. Так что теперь чероки, чокто, чикасо, крики и семинолы только и ждут, когда можно будет пустить красного петуха этим «святым последних дней» да снять с мормонов побольше скальпов.

Вот, джентльмены, какой клапан мог бы спустить пар из перегревающегося котла общественной жизни в Союзе. Крестовый поход против еретиков! Под знаменем Господним, с крестом в одной руке и револьвером в другой. Глядишь, после такой войны поутихли бы и квакеры, и прочие невнятные проповедники, что клеймят южан вавилонянами. Все мы встали бы под знамя с крестом, единое для всех! Но нет, Вашингтон упустил эту возможность. Причём, боюсь, сделал он это намеренно...

- И этот «крестовый поход» Вы называете «малой кровью»? Пустить под нож почти миллион человек? – с ужасом в голосе спросил Эймон Галлахер.

- Почему под нож?! Я не говорил о ликвидации мормонов. Я говорил о ликвидации государства мормонов! Согласитесь, это две разные вещи. Изгнать этих мерзавцев из Юты - вот что я имею ввиду. Куда? Да хоть в Мексику. Пусть ими Санта-Анна[2] занимается. Главное - чтобы этих радикалов не было в САСШ вообще и южнее 36-й широты в частности.

- В таком случае... - облизнул пересохшие губы Киран Галлахер - я боюсь спросить Вас, что вы подразумеваете под «большой кровью», мистер Хартвуд.

- Правильно боитесь. Потому что я тоже боюсь. Боюсь отвечать на этот вопрос, боюсь обдумывать его, боюсь самого его существования. Потому что большая кровь - это гражданская война северных штатов Союза против южных. И эта война уже идёт по аллее от ворот к нашему порогу, - ответил Хартвуд и умолк.

***

В бильярдной вновь воцарилась тишина. В окно били медные лучи заката. Галлахеры, прибыв к одиннадцати часам утра, пользовались гостеприимством Хартвуда уже шесть часов к ряду. Нужно было прощаться с плантатором вспомнить о приличиях, собираться домой, однако братья продолжали сидеть за столом и осмысливать услышанное. Состояние их было сродни контузии, которую можно получить при взрыве. Хартвуд молчал и внимательно смотрел на своих молодых соседей. Потом вдруг встал, резким движением сорвал шейный платок, разлил в три бокала остатки вина и произнёс: - а негров я вам всё-таки продам. Штук семь и за недорого. Потому что плантатор без негров - не плантатор, друзья мои!..

***

Следующий день прошёл для братьев Галлахеров как в тумане. Ночью ни один из молодых ирландцев не сомкнул глаз. Лёжа в своих постелях и уставившись в потолок, и Эймон, и Киран осознавали услышанное от Хартвуда, прогоняли раз за разом каждое слово из монолога плантатора, каждый вариант развития событий, каждое имя, каждую дату. В душе каждого брата медленно поднималась волна холодного, липкого, отчаянного ужаса. Картина кровавого грядущего, столь искусно написанная мистером Хартвудом, не способствовала ночному отдыху, потому с первыми лучами солнца оба юноши спустились на террасу, где несколько часов спустя их, невыспавшихся и хмурых, и обнаружил проснувшийся позже кузен Теренс Бёрнсайд (тот не дождался возвращения Эймона и Кирана Галлахеров, поскольку вечером минувшего дня и вправду почувствовал себя худо. Приняв положенные в таких случаях капли, молодой человек ушёл в свою комнату и уснул примерно за час с четвертью до возвращения своих кузенов от Хартвуда). Кузен немедленно начал расспрашивать братьев, успешно ли они побеседовали с соседом-плантатором.

- Успешно, дорогой Терри, успешно, - буркнул Эймон Галлахер, - вот только какой ценой!..

- Ничего не понимаю. У Хартвуда что, сверхдорогие черномазые?

- Да нет, кузен, самые обычные. Черномазые как черномазые. Уговорились на покупку семи штук. Пять по 500 долларов, два по 340, потому что один из этой парочки хромоногий, а второй без доброй половины зубов, - пояснил Киран Галлахер.

- Так чего же вы мне голову морочите? - вскричал Теренс Бёрнсайд. - Вы купили рабов за половину от цены на рынке! Это же прекрасно! Маменька будет рада услышать, что вы умеете вести деловой разговор!..

- Упаси Господь нас впредь от такого делового разговора, - посмотрел в глаза кузену Киран.

- Да что случилось-то? Объясните толком!

- Что тебе, дорогой кузен, известно об Акте о Канзасе и Небраске?..

Кузену Теренсу братья Галлахеры слово в слово передали вчерашнюю беседу с мистером Хартвудом, со всеми доводами и рассуждениями плантатора о грядущей буре над Америкой. Теренс Бёрнсайд слушал молча и внимательно, впитывая каждое слово своих кузенов. Он искренне любил и уважал эту парочку молодых ирландцев, своих дальних родственников, ценил их уверенность и настойчивость, потому был удивлён и даже испуган подавленным состоянием духа этих обычно не унывающих юношей. К тому же для Теренса, коммерсанта и члена богатой семьи, любая информация о грядущем положении в политике и на рынке, была на вес золота. Потому, дослушав рассказ братьев, он пару минут молчал, потихоньку постукивая бледными пальцами по столешнице.

Наконец он изрёк: - То, что вы рассказали мне, дорогие мои, звучит чудовищно, звучит страшно. Кажется, что такое грядущее невозможно, потому что его просто не может быть. Однако, - Теренс обвёл взглядом братьев Галлахеров, - будущее этой страны и впрямь подёрнуто тучами. Не могу сказать, насколько сгустил краски мистер Хартвуд, но кое-какие струны в душе Америки - экономические, моральные, политические - и впрямь стали слишком быстро натягиваться. Не один мистер Хартвуд подмечает это. Маменька тоже обращает на это внимание - как и многие плантаторы, коммерсанты, промышленники и арматоры Юга. Дом Бёрнсайдов в Саванне даёт приёмы и званые ужины не только ради увеселения, но и для обсуждения деловых вопросов. И подобные темы в таких разговорах поднимаются всё чаще и чаще после Акта о Канзасе и Небраске.

Что до мормонов... Я думаю, вы помните, что мой старший брат Джозеф служит в кавалерии на востоке? В своём последнем письме, которое мы получили месяц назад, он упоминал о том, что среди индейцев зреет страшное недовольство мормонами. Вождь чероки Стэнд Уэйти прилагает неимоверные усилия, чтобы охладить горячие головы краснокожих. Дошло до того, что мистер Уэйти сам ездит со своими ближниками по приграничным фортам, дабы как можно подробнее ознакомиться с обстановкой на мормонском фронтире. Джозеф пишет, будто святые последних дней собирают какую-то экспедицию на земли индейцев. Наверняка они хотят расширить границы этого своего Дезерета на запад. Вот потому среди Пяти цивилизованных племён сейчас зреет нестроение. Индейцы злы на мормонов, которые покушаются на земли, гарантированные племенам нашим государством. И хоть мы зовём пять племён цивилизованными, туземная жестокость у них никуда не делась. Брат считает, что до полноценной войны между индейцами и мормонами, скорее всего, не случится, но вот горячие головы с обеих сторон точно попробуют пустить друг другу кровь в коротких набегах.

- Да, весёленькие деньки настают, - протянул старший Галлахер.

- Впору задать извечный вопрос: что делать? - поддакнул брату младший Галлахер.

- Что делать когда? - улыбнулся Теренс. - Прямо сейчас? Умываться, завтракать, одеваться и ехать в банк за деньгами, а потом - к Хартвуду за рабами. А если вас, мои дорогие, интересует дальняя перспектива, то вам неплохо бы поглубже пустить корни на своей земле. Вы, ребята, уже не просто славные ирландцы. Вы теперь землевладельцы, а это на Юге многое значит. Вам пора встать на новую ступеньку общества, заводить новые знакомства среди плантаторов, становиться уважаемыми членами общества. И с этой новой ступеньки следить за обстановкой на горизонте. И я, и маменька, ваша тётушка - мы убедились за это время, что вы люди достойные и способные пробиваться в жизни. Так что дерзайте, кузены. А семья вас не оставит!

Здесь нам полезно пояснить уважаемому читателю, что Эймон Галлахер и Киран Галлахер своею семьёю по-прежнему считали каждый друг друга. Претерпев за последние семь лет столь много испытаний и трудностей, горя и отчаяния, каждый из юношей считал, что лишь в брате видит он надёжную опору и защиту. Неожиданное и чудесное обретение тётушки Мирабеллы вовсе не ослабило этой крепкой связи между Кираном и Эймоном. Тётушка хоть и была родственницей, которую братья Галлахеры искренне любили и уважали, но родственницей дальней. Однако, как видно, тётушка весь год с момента нечаянного знакомства с последними Галлахерами из Корли зорко следила за жизнью юношей. Удовлетворившись увиденным, она окончательно уверилась в правоте своих суждений об Эймоне и Киране. Произнесённые Теренсом Бёрнсайдом слова о семье в действительности были словами его матери. Устами младшего сына миссис Мирабелла Бёрнсайд-Галлахер недвусмысленно давала племянникам понять, что отныне и впредь они - полноценные члены семьи, пусть и неофициальные. Забегая вперёд, сразу скажем, что братья Галлахеры решение тётушки Мирабеллы высоко ценили, однако, как и раньше, совершенно не садились на шею богатой родственнице. Они по-прежнему жили своими силами, лишь изредка прося любимую тётку о небольшой помощи. Миссис Бёрнсайд это подмечала и ценила природную скромность, а заодно - истинно ирландское упрямство своих подопечных. _____________________________________________________________________________________________________

[1] Исход, глава 25, стих 1-40

[2] Антонио де Падуа Мария Северино Лопес де Санта-Анна-и-Перес де Леброн, известный как «Наполеон Запада» - мексиканский военный деятель, революционер, генерал и одиннадцатикратный президент Мексики с 1833-го по 1855-й год

Приключения братьев Галлахер, VIII

В конце сентября оговорённые рабы мистера Хартвуда сделались рабами Галлахеров. Нынешнюю сделку, как и прошлую, с землёю мистера Сильвануса Кэпвелла, зарегистрировал окружной нотариус, мистер Локридж. На лёгкий обед в честь хорошей сделки, помимо братьев, Теренса Бёрнсайда, мистера Хартвуда и мистера Локриджа, явился мистер Кэпвелл со своими сёстрами, а заодно и мистер Джеймс Хуллиган (младший брат коего, мистер Эрл Хуллиган, тогда уехал по делам в Колумбию, столицу Южной Каролины). Погода стояла чудесная для последних дней сентября и гости не спешили расходиться, ибо каждому хотелось насладиться теплом и океанским бризом.

Как обычно и бывает на таких приёмах, вскоре джентльмены отправились воздать должное сигарам мистера Хартвуда (коих плантатор прихватил по случаю целую коробку), дамы же остались пить чай со льдом и абрикосовым джемом на террасе. Мужчины, дымя сигарами, сидели в столовой и разговаривали на самые разные темы. В конце концов, разговор упёрся в политику.

- Поговаривают, джентльмены, что в Канзасе начинаются стычки между аболами и рабовладельцами, - проскрипел мистер Локридж.

- Что-то они долго, - хмыкнул мистер Хартвуд.

- О чём это Вы, сударь? - непонимающе выгнул бровь нотариус.

- Я говорю: долго же канзасцы терпели до первой драки. Злополучный Акт приняли в конце мая, а сейчас - конец сентября. Четыре месяца терпеть друг друга - это надо уметь. Титаны духа, не иначе! Кстати, мистер Локридж, не знаете, кто был зачинщиком?

- Аболы, конечно же. Собрали отряд горлопанов и отправились по окрестностям городка Янки-таун[1], это прямо на реке Канзас. Местность эта расположена значительно севернее 36-й параллели - линии ныне утратившего силу Миссурийского компромисса - так что фермеров-рабовладельцев там не очень много. К тому же в те места массово завозит эмигрантов контора Эли Тэйера, филантропа из Массачуссетса. На малочисленность противника аболы, видимо, и рассчитывали. Так или иначе, уже в самом Янки-тауне толпу этих пропагандистов встретили съехавшиеся на ярмарку окрестные земледельцы. Слово за слово - и началась роскошная драка. Слава Богу, без оружия: обе стороны обошлись сельхозинвентарём, дубьём и кулаками. Говорят, на стороне противников аболов вышли и несколько индейцев из племени пауни - этих горячих парней, видно, утомили проповедники-квакеры, постоянно лезущие к туземцам с очередной версией «света истинной веры».

- Чем же окончилась драка? - с улыбкой спросил Сильванус Кэпвелл.

- Главаря местных аболов облили дёгтем, вываляли в перьях и сбросили в реку, - ухмыльнулся Локридж.

Над столом грянул дружный хохот.

***

- Но всё же, джентльмены, одними кулаками дело не кончится. Будет и стрельба, попомните мои слова, - сказал мистер Хартвуд.

- Всенепременно будет, - согласился Джеймс Хуллиган, прикуривая сигару. - В Канзасе, насколько я понимаю, коса нашла на камень и вот-вот полетят искры. К тому же там, как я запомнил, ещё не провели выборы?

- Вы абсолютно верно запомнили, сударь, - ответил Локридж. - Выборов в легислатуру штата в этом году не было. Их планируют провести в начале весны грядущего 1855 года. И вот к весне-то и следует ждать кризиса.

- Но что же делать нам, джентльмены? - спросил Киран Галлахер.

- Нам? В данный момент - поднять тост за победителей «битвы при Янки-тауне», - осклабился Хартвуд.

- Оригинальное решение, однако! - улыбнулся Теренс Бёрнсайд. Из присутствовавших он единственный не курил.

- Я тоже так думаю, сэр, - ещё шире улыбнулся плантатор. - Прозит!

Джентльмены пригубили виски и выпустили очередное облако дыма. Эймон Галлахер продолжил разговор на животрепещущую тему: - Однако, господа, мы не можем отрицать, что с мая нынешнего года ситуация в стране кардинальным образом поменялась. Если раньше столица считалась с Югом, когда дело касалось создания новых штатов и включения их в Союз, то теперь Вашингтон весьма недвусмысленно намекнул нам, что наше мнение для Севера мало что значит. Будь у меня возможность, я бы уже отправил президенту перчатку и секунданта!

Сквозь табачную мглу Эймон заметил блеснувшие глаза Хартвуда. Видно, плантатору понравилось, что давнишняя его речь не пропала втуне и засела в головах обоих Галлахеров: ибо где старший брат, там, вестимо, и младший.

- Да, вынужден согласиться с вами, Эймон, - ответил Сильванус Кэпвелл. - Я хоть и далёк от политики, но такое отношение столицы Союза к штату возмутительно. Какой же это, чёрт побери, Союз? К тому же пощёчину нанесли не какому-то дремучему Иллинойсу, а всему Югу, который безропотно кормит этих северных пройдох!

- Впредь дела будут хуже, господа. Уж поверьте мне как человеку не от политики, а от экономики, - начал говорить Теренс Бёрнсайд. - Я недавно подсчитывал прибыль, которую получает семья Бёрнсайдов от своих личных плантаций в Джорджии и от паевых в Теннесси. Знаете ли, я подошёл к делу научно и выстроил несколько графиков, арифметические подробности заполнения которых смертельно скучны и не вызовут у вас ни малейшего интереса, в отличие от конечного результата.

- Что же Вы там насчитали, уважаемый мистер Теренс? - с любопытством спросил Хартвуд.

- Вам ответить коротко или как в Гейдельберге, мистер Алекс?

- Во имя Христа-Вседержителя, ответьте коротко, но подробно! - воскликнул Хартвуд.

- Не волнуйтесь, сэр, сейчас объясню. Скажу прямо: Юг отстаёт от Севера в развитии своей экономики. Увы, господа, но мы на грани превращения в типичную колонию. Да, против чего боролись, на то и напоролись. Сырьевой придаток северян, не могущий произвести ничего сложнее хлопка и персиков - вот чем рискует стать наш Юг. Наша консервативность, наше глупое игнорирование технического прогресса сыграли с нами злую шутку - мы проигрываем тихое сражение за место под солнцем.

Мы считаем хлопок белым золотом, однако в наших руках это золото с каждым годом становится всё дешевле и дешевле. Образно говоря, мы скоро окажемся в роли тех невежественных старателей, что находили залежи блестящего металла и радостно вопили о новой золотой жиле. А металл в итоге оказывался «золотом дураков», колчеданом.

Дело в том, что Юг упорно отказывается от самостоятельной обработки хлопка, да и вообще сырья. Мы поставляем на рынок хлопок-сырец, всё механическое воздействие на который заключается лишь в срывании его с куста пальцами негров. Сколько на Юге хлопкоочистительных машин системы Уитни? В хозяйстве Бёрнсайдов их семь. А в остальных хозяйствах, хотя бы у крупнейших плантаторов Юга, например, у Уэйда Хэмптона III? Исчезающе мало. Зато в том же Коннектикуте, на родине изобретателя Уитни, его машины стоят в цехах при ткацких фабриках и сразу выдают очищенный материал к ткацким станкам.

Примерно так же обстоит дело с промышленным производством, положим, пищевых консервов. Парадоксально, джентльмены: Юг по праву считают житницей Союза, а техническая мощность изготовления тех же мясных или растительных консервов выше на Севере. Про металлургию я вообще молчу: самым крупным заводом юга считается «Tredegar Iron Works» в Ричмонде, штат Вирджиния. Мелкие заводики и верфи я не беру в расчёт. Номенклатура производимой в Ричмонде продукции впечатляет - от паровозов и паровых машин для кораблей военного флота до пушек и металлопроката. Но на фоне заводов Севера ричмондский завод смотрится мелко, как скобяная лавка. Так что увы, джентльмены, мы, Старый Юг, из-за своего нежелания модернизироваться сильно отстаём в развитии от Севера. Манеры, дух и аристократичность - это очень хорошо, но если дела продолжат идти такими темпами дальше, то мне останется лишь процитировать моего старшего кузена Эймона: мы превратимся в ирландскую аристократию - родословная как у дорогого рысака, денег как у церковной мыши. Мы просто разоримся от неконкурентоспособности. А уж если Конгресс одним росчерком пера оставит нас без нашей бесплатной рабочей силы, без негров...

- Ну на это они не пойдут! - с сомнением в голосе буркнул Джеймс Хуллиган.

- Понадобится - пойдут. И нас не спросят, - беспощадно ответил Хартвуд.

- И что нам тогда делать? - грустно спросил Кэпвелл.

- Выходить из Союза, - спокойно сказал Хартвуд.

- Вы, мистер Алекс, столь беспечно об этом говорите, будто выход штата из состава страны - дело на одну трубку, - сварливо произнёс Локридж, теребя пальцами серебряную спичечницу. - Далеко не каждый столичный законник, не то, что я - провинциальный крючкотвор - понимает, как на основании Конституции и поправок к ней можно легально вывести штат из Союза. Отцы-основатели постарались создать предельно непонятные и предельно патетические правила сосуществования штатов в Союзе.

- Ах, дорогой Локридж, я вовсе не намерен лезть в эту юстинианову чуму законов, поправок и дополнений! - поднял ладони плантатор. - Единственное, что я точно знаю - каждому штату, государству положена армия. А ещё неплохо бы иметь свой флот. И если с армией наша Южная Каролина - и Ваша Джорджия, дорогой Теренс - ещё может что-то сделать, то с флотом у нас всё грустно. Я прав, мистер Киран?

- А я-то здесь при чём?! - подпрыгнул младший Галлахер.

- Друг мой, вы, кажется, имеете удовольствие работать в лоцманской службе чарльстонской гавани? - терпеливо уточнил Хартвуд.

- Совершенно верно. Однако при чём здесь...

- Сколько кораблей, базирующихся на Чарльстон, принадлежат штату Южная Каролина? Я имею в виду таможенные суда и вымпелы береговой охраны штата.

- Ах вот Вы о чём... Точную цифру я не скажу, но, думаю, с десяток таможенных куттеров и с полтора десятка брандвахт, маячных тендеров, лоцманских ботов и тому подобного. Сразу скажу, состояние многих из этих посудин далеко от совершенства - многие из судов откровенно устарели, медная обшивка днища давно требует замены. Кренгование, ремонт такелажа...

- Благодарю, мой друг, мне достаточно этой информации.

- А что Вы подразумеваете под армией штата, мистер Алекс? - спросил старший Галлахер.

- Ну конечно милицию штата!

- А, это увеселение для патриотов? Шагистика три раза в месяц и парадный марш в красивой форме через весь город к таверне? - хмыкнул Локридж.

- Друг мой, если бы не моё искреннее уважение к вашим сединам, то я уже вызвал бы вас к барьеру, - беззлобно сверкнул зубами плантатор. - Вы весьма низкого мнения о южнокаролинской милиции. Мнения, кстати, совершенно необоснованного.

- Ой ли, дорогой мой! Будто не видел я некоторые милицейские роты нашего округа! - всплеснул руками нотариус. - Буквально месяц назад! Воскресный смотр гвардейцев Мигера! Хоть бы форму отгладили, тьфу! Нынешние части милиции - это большое количество выборных начальников, отсутствие желающих им подчиняться и сильные оркестры. Вот когда я служил под началом генерала Джексона в теннессийском ополчении[2]...

- Господи, Локридж, это было сорок лет назад! Забудьте Вы уже о белых брюках и красных мундирах! А насчёт гвардейцев Мигера[3] - так они задержались на учении и не успели привести себя в порядок. Это, конечно, не извиняет их, однако парни занимались своим делом - обеспечением безопасности нашего общества.

- Тут я согласен с мистером Хартвудом. - влез в перебранку Джеймс Хуллиган. - Простите, мистер Локридж, но милиция Южной Каролины и впрямь серьёзная сила. Я сужу, конечно, по увиденному в Чарльстоне, но мне хватает этого для общего понимания. Чарльстонские роты - вполне организованная и неплохо снабжаемая сила. Да и форма у них отменная! Взять хотя бы наш отряд - Ирландских волонтёров[4]. Все - крепкие парни, мужественные и храбрые. Многие - эмигранты в первом поколении, но большинство роты - представители старых семей американских ирландцев. Немудрено это - рота ведь была сформирована почти сразу после Войны за независимость, почти восемьдесят лет назад. Старое, уважаемое подразделение. С ружьями и штыками наши волонтёры обращаются весьма искусно.

- Кстати, друзья мои! А вы сами-то стрельбе обучены? - вдруг спохватился мистер Хартвуд.

- Мы с братом пару раз стреляли из револьверов. По большей части - в молоко, - с кислой миной признался Эймон Галлахер.

- Я, возможно, стреляю чуть лучше кузенов, - виновато улыбнулся Теренс Бёрнсайд.

- Мне приходилось стрелять из разных револьверов, из них я предпочитаю «Кольт Уокер»[5], а из ружей - что-то промысловое навроде ружья Хоукена[6], ну или «Кентукки»[7], - спокойно сказал Сильванус Кэпвелл.

- Да-да, дорогой Сильванус, я помню, что вы с отцом любили по осени ходить на болота и стрелять утку, - улыбнулся Хартвуд. - А вы, Джеймс, дорогой Локридж?

- Предпочитаю охотничьи ружья, Вы же знаете, Хартвуд, - сухо ответил Локридж.

- А я - да и мой братец Эрли - предпочитаем либо кулаки, либо вот такие игрушки, - с этими словами Джеймс Хуллиган полез куда-то за пазуху и вытащил из скрытых ножен устрашающего вида матросский нож с потёртой рукояткой.

- Поножовщина, мистер Хуллиган, вещь подлая, но эффективная, - глубокомысленно заметил мистер Хартвуд. - Однако в современном бою противника принято убивать до того, как увидишь белки его глаз.

- На такой случай у меня есть «дамский угодник», - ухмыльнулся Хуллиган-старший и выложил на стол маленький пятизарядный револьвер с гравированным барабаном.

- А, карманный Кольт! Переделка драгунской модели 1848-го года, столь полюбившаяся кучерам дилижансов разных курьерских компаний. Неплохая игрушка - именно игрушка, дорогой мой сэр!

- Я не склонен считать этого малыша игрушкой. Это, скорее, последний ядовитый аргумент в драке. Маленький да удаленький.

- И всё же, дорогой Джеймс, я советовал бы вам обзавестись чем-то более вменяемым. Хотя бы потому что из Вашего «дамского угодника» невозможно вести прицельный огонь - мушка там есть скорее на словах, чем на деле. В конце концов, обзаведитесь непосредственно драгунским Кольтом. Он удобен и понятен: моя горничная - и та с ним управилась.

- Зачем Вы вообще завели разговор об оружии, мистер Хартвуд? - спросил Эймон Галлахер.

- Затем, мистер Эймон, что складывающаяся в этой стране обстановка подразумевает умение обращаться с оружием. С оружием, которым нам рано или поздно придётся отстаивать свой штат, свой дом, свою свободу, свой образ жизни. Как бы прискорбно и тяжко это не звучало, но надобно не ждать, а готовиться.

- Ах, опять Вы о войне, Алекс, - вздохнул мистер Локридж.

- Вы по-прежнему упорствуете в своём заблуждении, что таковой на нашем веку не случится? Особенно - после всего, что сегодня мы обсудили?

- Не то, чтобы упорствую, - устало потёр виски старый джентльмен. - Я совершенно уверен, что будущее Южной Каролины - да и всего Юга - должно быть отделено от Севера. Союз штатов, возникший как союз борьбы с несправедливостью, в историческом своём виде отжил своё. Грядёт новый союз - союз штатов Юга. Я, джентльмены, стар для войны. В молодости мне довелось постоять под пулями и мне хватило сего опыта на всю отведённую мне милосердным Богом жизнь. Не сочтите меня трусом, но всё же я искренне надеюсь, что политики смогу решить дело миром.

- - Какие политики, почтенный Локридж, какие? Уж если Вы, человек уважаемый, имеющий о юриспруденции предельно точные представления, сами сказали, что не знаете, как можно легально вывести штат из состава Союза. Что смогу политики? Болтать о возвышенном и сыпать цитатами из Библии - причём непонятно в какой редакции?

- Не скрою, мне приятна Ваша похвала, уважаемый Алекс, однако я человек старый, а стало быть, имею потускневший взгляд на вещи. Возможно, новое поколение юристов, молодых, с ясным взором, сможет под другим углом рассмотреть вопрос о возможности выхода штата из Союза и найти какую-то лазейку, коей уже не могу найти я… Я наведу справки. В конце концов, в наши края возвращается довольно много выпускников столичных университетов. Учат там на совесть, уж поверьте мне. Возможно, они смогут взглянуть на процесс выхода штата из Союза с другой точки зрения… Предлагаю встретиться через месяц у меня и обсудить эту проблему более обстоятельно. А пока, друзья мои, нам пора заканчивать наш разговор. Время позднее, а очаровательные сёстры мистера Кэпвелла наверняка расстроены нашим долгим отсутствием. Выйдем же к ним - не пристало джентльмену заставлять дам ожидать свою персону...

_________________________________________________________________________________________________

[1] Ныне это местечко известно как город Лоуренс;

[2] Имеется в виду Англо-американская война 1812-1815 гг. Ополчением Теннесси командовал генерал-майор Эндрю Джексон, будущий 7-й президент США;

[3] Имеется в виду рота Meagher Guards;

[4] Имеется в виду рота Irish Volunteers;

[5] Револьвер конструкции Сэмьюэла Кольта, разработанный в 1847 году для техасских рейнджеров;

[6] Дульнозарядное ружьё конструкции Сэмьюэла Хоукена. Калибр - около 14 мм. Весьма популярное оружие у охотников на бизонов;

[7] Дульнозарядные традиционные американские ружья, отличавшиеся очень длинными стволами и характерным углом приклада. Калибр - около 11 мм. Были весьма популярны у охотников, трапперов и индейцев.

Приключения братьев Галлахер, VIIII

Как известно, человек предполагает, а Господь располагает. Потому не стоит удивляться, что планировавшаяся мистером Локриджем встреча через месяц после вечера у Галлахеров не состоялся. Мистер Локридж оказался втянут в скандальный бракоразводный процесс между мистером Л., богатым местным плантатором, и его молодой супругой. Дело было шумное и донельзя неприятное, так что встреча переносилась на неопределённое время.

Между тем в Южной Каролине наступала настоящая осень. Атлантика вспенилась от штормов, с океана вглубь побережья тянулись холодные ветры и ползли сырые туманы. В такие дни Киран Галлахер практически не появлялся в усадьбе - лоцманы Чарльстона трудились практически без выходных дней, выводя корабли из гавани в объятия неспокойного океана через прибрежные отмели. Эймон Галлахер же в Чарльстоне появлялся не каждый день - работа в его отделе управления порта была налажена отменно, несколько расторопных клерков вполне уверенно вели бюрократическую работу и старшему Галлахеру достаточно было появляться в своём кабинете всего два-три раза в неделю. В эти рабочие дни Эймон частенько наведывался в трактир Хуллиганов. Мистер Джеймс и мистер Эрл - добрые друзья наших героев - по-прежнему держали для Галлахеров комнатку в мансарде. Осенью почти постоянным её обитателем оставался Киран Галлахер, возвращавшийся с лоцманской службы смертельно усталым, а иногда в ней оставался на ночь и Эймон Галлахер.

Всё больше времени старший Галлахер проводил в усадьбе. Обустройство даже столь небольшого поместья требовало определённых усилий и острого внимания, так что Эймону не приходилось скучать. К тому же вскоре должен был вернуться в Саванну кузен Теренс Бёрнсайд, умело наладивший управление маленькой плантацией Галлахеров. В оставшееся до отъезда время Теренс устроил суровый экзамен для Эймона и Кирана, проверяя, как те усвоили навыки торгового дела, основы экономики плантации и прочие нужные уважающему себя плантатору премудрости.

Во второй половине октября установилась холодная, но солнечная погода. Океан неожиданно успокоился, затих ветер. Киран Галлахер приехал в поместье из Чарльстона и сообщил, что затишье это недолгое и вскоре Атлантика вновь покажет свой крутой нрав. А пока, наслаждаясь хорошей погодой, братья Галлахеры и кузен Бёрнсайд приняли приглашение мистера Кэпвелла отправиться на птичью охоту.

Уважаемый читатель наш, разумеется, совершенно ясно помнит, что плантация соседа братьев Галлахеров, мистера Алекса Хартвуда, располагалась по другую сторону шоссе, на котором стояла гостиница мистера Кэпвелла, и взбиралась вверх на склон невысокого холма. Холм тот был узок - ширина его составляла примерно четверть мили - но весьма длинен: от одного его края на северо-востоке, близ церкви Стоно[1], до другого края на юго-западе, около каменной изгороди поместья Хартвуда, было примерно две мили. За холмом лежало болото Кау-Кау - обширная топкая долина, заросшая тростником и пронизанная десятками ручьёв, что впадают в недалёкую речку Уоллес. Та, в свою очередь, несёт свои воды в более крупную реку Стоно.

Здесь надобно пояснить, что местность вдоль побережья Атлантического океана на юго-запад от Чарльстона, представляет собой неровную долину с небольшими возвышенностями навроде той, где стоит поместье Хартвуда. Низины же здесь затоплены водою во время дождливых сезонов весною и осенью. Словом, рельеф и гидрография здешних мест были типичными для равнинных низменных земель с мягкими грунтами, по которым протекают более-менее крупные реки. В этом краю таковыми являются реки Эшпу, Эдисто (которая текла здесь двумя широкими рукавами, именовавшимися Северным и Южным) и уже поминавшаяся Стоно. Дельты этих весьма близких друг к другу рек являли собою настоящий лабиринт: многочисленные ручьи, речушки и протоки сплетены в причудливую паутину. Здесь часто бывает так, что иной ручей, вытекая из более крупной реки, и описав долгий круг между холмов, впадал в неё же в нескольких милях ниже своего истока. Были в этих местах и такие потоки, что, питаясь от многочисленных ручьёв, текли по кольцу и заставляли картографом поломать голову над вопросом, где у той или иной речки исток, а где устье. Плёсы, заводи, затоны и затянутые ряской пруды дополняли оригинальную картину этого водного мира, посреди которого то тут, то там тянулись насыпные дамбы и мостики, соединявшие разбитые на сухих возвышенностях поля и сады. Самые крупные острова имели свои имена, например, Джонс, Уодмэло, Эдисто или Джеймс; бессчётные островки, мели и косы никто не удосуживался называть и потому карты местности были исполнены самых настоящих белых пятен. Точно так же обстояло дело и с водными артериями: помимо вышеупомянутых крупных рек, свои названия получили более-менее большие речки и ручьи: Пароходный ручей (звался он так, потому что на берегу омываемого им с севера острова Эдисто, была устроена пристань для пароходов), река Даухо, река Киауа[2], Рыболовный ручей, Кривой ручей, Церковный ручей. Большая же часть этого водяного клубка Ариадны оставалась безымянной.

Болото Кау-Кау, на которое мистер Сильванус Кэпвелл позвал для охоты братьев Галлахеров, щедро отдавало реке Стоно лишнюю влагу и потому не было гибельной трясиной. Оно славилось большими стаями водоплавающих птиц, гнездившихся на кочках среди камыша, и потому было излюбленным местом промысла окрестных охотников.

Погожим октябрьским утром в гостинице на перекрёстке собиралась компания желавших дичи и азарта джентльменов. Помимо братьев Галлахер и их кузена Теренса Бёрнсайда, на приглашение мистера Кэпвелла откликнулись мистер Хартвуд, мистер Локридж, мистер Мередит Тайлер - владелец чайной плантации на соседнем холме - и доктор Хьюго Уизерспун, имевший практику в соседнем городке Рэйвенел. Присоединился и мистер Хартвуд, причём не один, а с юным сыном по имени Манфред. Супруга мистера Хартвуда, леди Катарина, имела привычку на время жаркого южного лета уезжать с детьми - сыном и дочерями Ингрид и Анастасией - на северное побережье, в город Брунсвик, штат Мэн, где жили её родственники, немцы из Брауншвейга. Возвращались в Южную Каролину эти Хартвуды как раз к сезону охоты.

Обменявшись положенными по случаю приветствиями и любезностями, джентльмены направились к болоту Кау-Кау. Решено было не пользоваться экипажами, дабы не лишить себя приятной прогулки в столь хорошую погоду, потому компания охотников, дымя трубками и сигарами, взбиралась на холм, за которым раскинулась топь. За охотниками шла их прислуга: негры доктора Уизерспуна, мистера Локриджа и мистера Тайлера, седоусый привратник Хартвудов по имени Юрген Кальдмейер и памятный читателю негр Джимс - верный слуга мистера Сильвануса Кэпвелла. Джимс, в отличие от остальных негров, имел собственное ружьё, ибо был так же охоч до промысла, как и его хозяин. Седой негр с ружьём в руках, большим коробом для добычи на перевязи, в плаще и неимоверно старой треуголке, помнившей, судя по виду её, семидесятилетней давности осаду Чарльстона англичанами, выглядел донельзя импозантно. Шедший рядом Юрген беззлобно подшучивал над Джимсом, называя его «Лувертюром[3] чарльстонской выделки». Джимс же в ответ на эту привычную ему шутку столь же привычно отвечал, что не имеет ничего общего с «гаитянской кровожадной образиной». Юрген и Джимс, как и их хозяева, вместе охотились уже декаду и потому такие вот пикировки стали для них традиционным способом поворчать перед охотою и настроиться на подобающий лад.

Рассказывать на страницах настоящей книги во всех красках и надлежащих подробностях об охоте, что развернулась на топи Кау-Кау, мы не видим смысла, ибо не принадлежим к числу умелых описателей сего времяпрепровождения, потому смиренно отсылаем читателя, желающего проникнуться духом и азартом картин охоты, к трудам господ Бонера[4], Нимрода Апперли[5], а также к лёгким побасенкам Эгана[6]. Здесь скажем лишь, что для всех отправившихся на болото джентльменов, кроме братьев Галлахеров, охота была весьма удачна, а мистер Кэпвелл, помимо семи уток, в одной из заводей смог на самодельную удочку поймать крупную щуку. Остальные охотники также не были обделены добычей.

Братья же Эймон и Киран, не имевшие должного опыта в искусстве стрельбы по птице, довольствовались парой уток на двоих и одной индюшкою, столь тощей, что на её портрет великий Одюбон[7] не потратил бы и половины медного листа. К числу сомнительных трофеев братьев можно заодно отнести и большую лягушку, что попала в отворот сапога Эймона Галлахера, когда тот оступился на скользком бревне и провалился в холодную воду по колено. Глядя на столь ничтожный успех братьев Галлахеров, остальные охотники лишь покачали головами, а мистер Хартвуд недовольно хмурил брови.

Вечером, в гостинице Кэпвелла на Перекрёстке, охотничья компания воздавала должное ужину, который приготовили леди Сара и леди Лекс Кэпвелл. Сёстры мистера Сильвануса с должной вежливостью, как и положено благовоспитанным девицам из общества Старого Юга, принимали похвалы джентльменов, вкушавших ревеневый суп и крокеты из индейки в сливочном соусе с артишоками.

После ужина охотничий клуб стал разъезжаться по домам. Лишь мистер Локридж решил заночевать у Кэпвеллов и спросил себе на сон грядущий рюмку портвейна. Братьев же Галлахеров остановил на крыльце гостиницы мистер Хартвуд:

- Джентльмены, разрешите мне по-соседски пожурить вас!

- За что же? - удивлённо поднял бровь Эймон Галлахер.

- За отвратительную стрельбу, сударь!

- Я уже говорил, что у нас с братом нет практики...

- Теперь будет! - сверкнул глазами Хартвуд. - Благоволите, джентльмены, почаще захаживать ко мне. Я обучу вас искусству стрельбы. Право, для уважаемого джентльмена на Юге неумение стрелять - позор. К тому же времена неспокойные и держать дома пару ружей лишним точно не будет. Решено! Жду вас через неделю!..

***

Упражнения в стрельбе из гладкоствольных и нарезных ружей, а также револьверов не прошли даром для братьев. За зимние месяцы они регулярно тренировались под руководством мистера Хартвуда, учителя строгого и многоопытного. Юноши оказались способными учениками и стали весьма хорошими стрелками и охотниками.

Другим следствием обучения наших героев искусству стрельбы стал следующий поступок молодых людей, поднявший их авторитет в глазах чарльстонского общества.

__________________________________________________________________________________________________

[1] На погосте которой нашёл свой последний приют старый трактирщик Кэпвелл;

[2] По сути, и Даухо, и Киауа несмотря на то, что зовутся на картах реками, таковыми не являются. Это очень крупные протоки между островами;

[3] Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр (1743 - 1803) - негр, лидер революционного восстания во французской колонии Сен-Доменг на карибском острове Эспаньола. В результате восстания из колонии была изгнана французская администрация и провозглашено независимое государство Гаити, которое стало первым независимым государством Латинской Америки. Революционные выступления негритянского населения сопровождались беспощадной резнёй белого населения;

[4] Чарльз Бонер (1815 - 1870) - английский охотник, автор множества научных книг об охоте;

[5] Чарльз Джеймс Апперли (1778 – 1843) - английский писатель и журналист, знаменитый своими описаниями охоты под псевдонимом «Нимрод»;

[6] Пирс Эган (1772 - 1849) - английский журналист, известный своими юмористическими рассказами об охоте и охотниках;

[7] Джон Джеймс Одюбон (1785 - 1851) - американский охотник, художник и натуралист, автор красочного фундаментального труда «Птицы Америки».

Приключения братьев Галлахер, Х

В январе 1855 года Эймон Галлахер и Киран Галлахер вступили в милицию штата Южная Каролина. Решение это наши герои приняли под влиянием как мистера Хартвуда, человека сведущего в военном деле, так и прессы, обильно снабжавшей публику страны информацией о происходивших в Канзасе печальных событиях, что грозили перерасти в открытую войну между рабовладельцами и аболиционистами. Многие жители старых штатов зимою 1854-1855 гг., читая газетные сводки, хмурились и записывались в ополчение своего штата. Конфликт на Востоке гулко отозвался в сердцах обывателей Запада. Многие ощущали, что канзасская замятня есть бессердечная репетиция будущего противоборства Севера и Юга. Потому мужчины шли в милицию, дабы при необходимости встать на страже привычного своему штату образа жизни. К тому же строевые упражнения, марши, стрельбы и походы укрепляли будущих бойцов за правое дело и давали им начальный военный опыт.

Братья Галлахеры записались в роту Ирландских волонтёров. То был отряд старый и славный. Впервые собран он был в 1792 году ирландцами - ветеранами Войны за независимость и героями обороны Чарльстона от английских войск весною 1780 года. Надо сказать, что в гвардию славного штата Южная Каролина входило большое число различных отрядов - по большей части пехотных, однако хватало и кавалерии, и артиллерии - но Ирландские волонтёры слыли самой уважаемой ирландской ротой из округа Чарльстон. Парадная форма ирландцев, быть может, уступала по красоте и роскоши другим отрядам милиции навроде Чарльстонских стрелков[1] с их меховыми шапками или французских артиллеристов из батареи Лафайетта[2] щеголявших pantalon rouge - красными штанами. Однако ж ирландская форма достойна подробного описания на страницах нашей повести!

***

Итак, парадная форма Ирландских волонтёров, официально именуемая «full dress», состояла из зелёного приталенного мундира с фалдами, расшитого на груди серебряным шнуром. Пуговиц на том мундире было: девять в три ряда на груди, по две обшлагах, и по две на фалдах. Носили ирландцы тёмно-синие брюки с широкими зелёными лампасами, отороченными по краям серебряным галуном. Парадным головным убором был высокий кивер[3] тёмно-синего цвета, схожий по виду своему с британским шако[4]. Околыш кивера был обшит сукном зелёного цвета, с массивной кокардою: в центре сияла золотом ирландская арфа, а под нею умещались литеры SCIV, расшифровывавшиеся как South Carolina Irish Volunteers. Полагалось также на кивере носить пышный плюмаж из перьев белого цвета.

Парадное снаряжение состояло из белого поясного ремня с массивной овальной пряжкою, которую также украшала пальметто. Поверх каждого плеча также лежали белые ремни: к ремню на правом плече цеплялись ножны для штыка, ремень же плеча левого держал патронную сумку чёрного цвета, на крышке которой крепился витой вензель SC жёлтого металла. Чересплечные ремни для удобства скреплялись вместе круглой бляхой с обязательным изображением пальметто. Обувью бойцам милиции служили жёсткие кожаные ботинки, кои полагалось натирать чёрною ваксою до блеска.

***

Впервые облачиться в столь красивые одежды Эймону и Кирану Галлахерам пришлось, однако, по случаю не торжественному, но траурному. 6 марта 1855 года Господу Вседержителю нашему угодно было призвать к себе епископа Чарльстона, высокопреосвященнейшего Игнациуса Рейнольдса. Город погрузился во скорбь: епископа, человека живого, отзывчивого и энергичного, в Чарльстоне любили и уважали. За десять с небольшим лет, что возглавлял он чарльстонскую кафедру, епископ Рейнольдс многое сделал для своей паствы.

Он хлопотал о бедных и эмигрантах, постоянно служил мессы, смог погасить старый английский долг диоцеза на сумму в 14 тысяч долларов. Главным же делом отца Игнациуса на нелёгкой стезе пастыря горожане почитали отстроенный за четыре года кафедральный собор святых Иоанна и Финбарра[5] - изумительной, строгой красоты здание в готическом стиле, который епископ Рейнольдс освятил в апреле прошлого, 1854 года и в котором в марте года 1855-го отпели самого епископа.

9 марта, день погребения епископа, выдался дождливым и холодным. Романтические авторы прошлых веков не преминули бы написать о такой погоде, что само небо оплакивало усопшего. Не станем отказываться от сей метафоры и мы, ибо она истинна. Омываемые струями дождя, роты чарльстонской милиции стояли вдоль Брод-стрит, против собора и далее на восток до Митинг-стрит, по которой похоронная процессия с катафалком, на котором лежал простой гроб, усыпанный цветами и венками, прошествовала до кладбища Магнолия на северной окраине Чарльстона. Там и обрёл последний приют несчастный епископ. Братьям Галлахерам, стоявшим в рядах Ирландских волонтёров чуть правее собора, казалось, что проводить в последний путь епископа Рейнольдса вышел весь город - и католики, и лютеране, и немногочисленные ортодоксы. Чёрная река траурных шляп, плащей, вуалей, зонтов стояла на тротуарах улиц за спинами милиции, шла за гробом, исполняла положенные по скорбному случаю поминальные песнопения. Слёзы дождя смешивались со слезами паствы, потерявшей своего доброго пастыря. Истинно, плакали в тот день все: и горожане, и бойцы милиции (и наши герои братья Галлахеры в строгих её рядах), и океан, и небо, и вся округа...

***

Как известно уважаемому читателю нашему, Господом Богом было заповедано, что «уныние есть расслабление души, изнеможение ума». Потому в следующий раз повод, по случаю которого Эймон Галлахер и Киран Галлахер вновь надели парадную форму, был более чем радостным. Произошло это 4 июля 1855 года, когда в Чарльстоне с шумом праздновали 79-ю годовщину принятия отцами-основателями САСШ документа, объявившего миру о выходе Тринадцати колоний из-под руки британского короля - Декларации независимости.

Чарльстон, заливаемым золотыми лучами яркого солнца, за неделю до праздника бурлил, гудел, копошился и суетился. Дамы облачались в лучшие свои наряды, прилежные служанки крутились вокруг леди с булавками, иголками да нитками. Джентльмены доставали из гардеробов лучшие свои фраки и сюртуки, а молодые щёголи облачались в самые яркие образчики самой свежей моды. Кучера запрягали тщательно вычищенных коней в фаэтоны, ландоле, тильбюри и коляски. На запятки богатых выездов вспрыгивали ливрейные слуги-негры в белых париках, давно вышедших из моды и прилежно сохраняемых по старой традиции.

Гостиницы Чарльстона прекратили принимать постояльцев за пять дней до праздника, все комнаты были прочно заняты гостями города, приехавшими из дальних округов Южной Каролины. Каждая ресторация, каждый трактир, бар и кабак готовил праздничную снедь, выкатывал из тёмной прохлады погребов бочки с самыми разными напитками - винами, бренди, виски, джином, пивом. Городские оркестры протирали медь труб и литавр, а самодеятельные хоры распевались и репетировали в своих залах, дабы порадовать публику исполнением полагающихся грядущему празднику песен и псалмов. Бродячие артисты и кочующие балаганы разыгрывали комические сценки из истории войны за независимость, колко обыгрывая гнев британского толстяка-короля на самоуправство Тринадцати колоний, сатирические сцены заседания Континентального конгресса, немногословность и деревянные зубы

Джорджа Вашингтона[6], лысый лоб Бенджамина Франклина, бесшабашную лихость Казимира Пулавского[7] и прочие характерные приметы героев и событий прошлого.

Военные корабли флота САСШ, таможенные суда и лоцманские посудины в гавани вывесили цветастые флаги, форты Чарльстонской гавани - маленький замок Пинкни, героический Моултри и прочие батареи да бастионы - подняли огромные флаги САСШ и Южной Каролины. На недостроенном, а оттого не принятым правительством к службе форту Самтер рабочие и солдаты вместо отсутствующих флагов растянули белые койки и одеяла.

Гарнизоны фортов и силы милиции штата готовились к торжественному параду. Чистились мелом до ослепительного блеска кокарды и пуговицы, подгонялись мундиры, до идеальной слаженности отрабатывались ружейные приёмы. Командир Ирландских волонтёров, капитан по фамилии Райан, гонял свою роту по плацу по несколько часов в день, невзирая на душную жару. Особенно капитан мучал шагистикой новичков роты, среди которых были и братья Галлахеры.

- Тяните носок, мистер Старший! Что Вы разбрасываете ноги, мистер Младший! Вы же не утка, дьявол побери! Пятки вместе, носки врозь! - слышали каждый Божий день в свой адрес Эймон и Киран Галлахеры. Однако тяготы армейского учения оба брата терпеливо сносили, замечательно понимая важность сей бессердечной муштры.

_____________________________________________________________________________________________________

[1] Имеется в виду рота Charleston riflemen;

[2] Имеется в виду артиллерийская батарея Lafayette artillery;

[3] Официально этот характерный головной убор в американской армии именовался совершенно безлико - model 1851 dress cap;

[4] Имеется в виду британский пехотный кивер образца 1806 года;

[5] Собор сей был закончен строительством как раз в начале 1854 года и освящён в апреле того же года. Архитектор - мистер Патрик Чарльз Кили. Здание было отстроено из коннектикутского песчаника;

[6] Первый президент США, генерал Джордж Вашингтон, к концу Войны за независимость потерял все зубы и носил вставную челюсть, весьма сложную и неудобную. Оттого, поговаривают, его инаугурационная речь при вступлении в должность президента была чрезвычайно короткой - всего 133 слова;

[7] Казимир Михаил Владислав Виктор Пулавский (1745 - 1779) - польский шляхтич герба Слеповрон, маршалок Барской конфедерации - объединения польской знати для борьбы против Российской империи. После разгрома очередного восстания эмигрировал в Америку, где примкнул к армии Джорджа Вашингтона. Бесстрашный конник, генерал Пулавский считается «отцом американской кавалерии». В Америке фамилия его обычно произносится «Пуласки»;

Приключения братьев Галлахер, XI

И вот, наконец, наступило 4 июля. В соборе святых Иоанна и Финбара отслужил торжественную мессу преемник покойного епископа Рейнольдса - архидьякон Патрик Нисон Линч. Сей священник, 38 лет от роду, взвалил на свои плечи епархию, осиротевшую в марте после смерти отца Рейнольдса. Прихожане, однако, знали, что отец Линч был другом и помощником отошедшего ко Господу епископа Рейнольдса, потому добрые католики Чарльстона не беспокоились о будущем своего диоцеза[1].

После мессы начались официальные торжества. С крыльца ратуши к горожанам и гостям Чарльстона обратился мэр города, мистер Томас Леджер Хатчинсон. То было последнее его публичное обращение к городу, поскольку в текущем году заканчивался срок его полномочий, а потому речь мэра Хатчинсона была обыденна и отчасти даже скучна. Закончив выступление, мэр украдкой посмотрел влево от себя, где на ступенях среди лучших людей города стоял его будущий преемник, мистер Уильям Порчер Майлс - ярый сторонник сецессии, отделения Южной Каролины от САСШ.

После речи мэра начался парад. Взмыл над толпою тяжёлый жезл тамбурмажора, разлилась по окрестным улочкам и переулкам ритмичная дробь барабанов, взревели трубы оркестра, полетел над городом звон литавр. Под звуки гимна САСШ и старинных маршевых мелодий потекла по улице река штыков, шляп, киверов и знамён.

Парад открыла рота армейских пехотинцев из гарнизона фортов Чарльстона. Качались пышные чёрные перья на шляпах офицеров, блестели тяжёлые латунные эполеты на плечах рядовых, капралов и сержантов. За строем армии САСШ прошли курсанты Цитадели, знаменитого Военного колледжа Южной Каролины. Будущие профессиональные военные, а пока совсем молодые юноши, кадеты прошагали по улицам с сосредоточенными лицами, ведомые своими командирами. Белые брюки и сине-серые мундиры, расшитые чёрным шнуром, простые чёрные кивера с низкими султанами - казалось, форма молодых курсантов отделяла официальную синеву мундиров государственной армии от буйного разноцветья красок, коими славятся отряды ополчения штатов.

Воистину, и форма армии САСШ, и форма кадет Цитадели на фоне богатых мундиров милиции блекли и казались совершенно неуместными на столь красочном параде!

Первыми из милиционных частей Южной Каролины по Брод-стрит промаршировали бородачи из Лёгкой пехоты Вашингтона[2]. Этих молодцов сложно было спутать с прочими ополченцами хотя бы потому, что они носили шако, околыши которых были украшены леопардовыми шкурами! За вашингтонцами шагали Германские фузилеры[3], старинная рота, собранная ещё в 1775 году. Потомки эмигрантов из немецких земель носили синие мундиры с красными шнурами на груди, синие брюки с тройным красным лампасом и синие же шако с огромными чёрно-красными плюмажами.

Над улицей показался ровный строй высоких шапок из чёрного медвежьего меха с красными султанами, закреплёнными на левой стороне. Воздух наполнился надрывным стоном волынок. По улице маршировали шотландцы из роты Союзной лёгкой пехоты[4]. Собран сей отряд был выходцами из шотландского Лоуленда в 1807 году, к столетию союза Шотландии и Британии. Вместо килтов чарльстонские шотландцы, однако, носили брюки, пошитые из клетчатой ткани с тартаном «Чёрной стражи»[5]. Длинные пледы с таким же тартаном были перекинуты через плечи гвардейцев. За шотландцами прошли уже упоминавшиеся на страницах нашего рассказа Чарльстонские стрелки. Они носили длинные мундиры, пошитые наподобие охотничьих кафтанов, с тёмно-зелёными шнурами на груди и такого же цвета бахромой на воротниках, плечах, манжетах и вообще всех отворотах и краях мундиров. Такой же пушистой бахромой были отделаны брюки стрелков. Головы их венчали жёсткие коричневые меховые шапки, высотою чуть ниже шапок шотландцев. Пожалуй, форма Чарльстонских стрелков была самой необычной в рядах милиции Южной Каролины, при этом она была весьма проста в покрое, удобна и потому носилась стрелками повседневно.

Наконец пришла очередь маршировать и для ирландцев. Первыми прошли Ирландские волонтёры, а в их рядах и братья Галлахеры. Эймон и Киран, ростом почти одинаковые, шли друг рядом с другом в предпоследней шеренге своей роты (по традиции, в конце строя обычно ставились новички, которые вступили в отряд недавно, а также выздоравливающие ветераны. Однако, как ясно нашему проницательному читателю, летом 1855 года последних в роте не было). Оба юноши были счастливы - они шли в военной форме родного всякому ирландцу изумрудного цвета, слушались команд на родном ирландском языке, а впереди них, во главе строя, развевалось прекрасное знамя из лёгкого зелёного шёлка, на одной стороне с жёлтою арфой Эйре и древним ирландским девизом «Erin Go Braugh!», а на другой - с печатью Южной Каролины и девизом «Dum Spiro Spero». Тяжёлые золотые кисти знамени раскачивались над первой шеренгою ирландцев, касаясь их бело-зелёных плюмажей. Казалось братьям, что стоят они в рядах великой и могучей армии, что высадилась на каменистый берег Ирландии и готова одной лихой атакой сбросить с круч в холодное море орду проклятых британцев, высасывающих жизнь из несчастного ирландского народа. Казалось им, что через мгновение по солнечному лучу снизойдёт к волонтёрам сам Святой Патрик, возденет к небесам руки и испросит божьего благословения для сей ирландской рати на святое дело освобождения любимой отчизны. Казалось Галлахерам, что все ирландцы, рассеянные по белу свету, собираются сейчас под зелёный стяг, берут в руки мушкеты, надевают торопливо патронные сумки и примыкают штыки. Казалось юным сиротам, что грядёт последний и решительный бой, и с Ирландскими волонтёрами воспрянет род людской. Им казалось, казалось, казалось... И потому шли Эймон Галлахер и Киран Галлахер, счастливо улыбаясь, не ломая строя, расправив плечи, в очах их блестели счастливые слёзы торжества.

За Ирландскими волонтёрами прошагали Гвардейцы Мигера, о которых столь уничижительно отзывался в сентябре прошлого года мистер Локридж. Отряд сей действительно был молод - в 1855 году ему исполнилось всего два года - да и численностью не выделялся. Законом Южной Каролины роте милиции дозволялось иметь не более сотни бойцов в своих рядах. Гвардейцы Мигера же с трудом преодолели рубеж в полсотни штыков. Имя своё рота получила в честь Томаса Фрэнсиса Мигера, ирландского политика и бунтаря, планировавшего в Великий Голод поднять восстание против британской короны. Его арестовали и сослали в Тасманию, откуда он сбежал и осел в Нью-Йорке. Несмотря на страшный, радикальный характер, этого патриота американские ирландцы весьма уважали, о чём свидетельствует название в его честь роты чарльстонской гвардии. В отличие от ранее раскритикованного нотариусом Локриджем неопрятного вида, в коем милиционеры возвращались с учения, на парад гвардейцы вышли в новой, с иголочки форме: ярко-синие длиннополые мундиры их были расшиты зелёной тесьмою на груди, обшлага и воротники также были зелёными. Плечи их украшали золотые эполеты с тяжёлой бахромою. Брюки гвардейцы носили голубые, с жёлтыми лампасами. Чёрные кивера украшала большая медная кокарда в виде восходящего солнца, а плюмаж был красно-зелёный. Под своим зелёным знаменем с девизом «Independentia aut Mors» маленький отряд замечательно промаршировал по мостовой, красиво завершив пешую часть парада.

Да-да, то было только начало шествия, и потому мы вынуждены смиренно просить у читателя прощения за столь долгое описание парада, которое может утомить персону, не испытывающую никаких эмоций к военной красоте или же вовсе ощущающую к ней полное небрежение. Однако сей парад был весьма важной вехой в жизни Эймона Галлахера и Кирана Галлахера, потому мы вынуждены продолжать наш рассказ о нём, а заодно о событиях, случившихся после парада.

Итак, как сказано было нами выше, маршем Гвардейцев Мигера завершилась пешая часть парада в годовщину принятия Декларации независимости. По брусчатке Брод-стрит прокатился громкий звон копыт. То гарцевали Чарльстонские лёгкие драгуны[6]. Плескаясь красно-зелёною волною мундиров и белой пеной конских хвостов на касках, драгуны пронеслись по улице, высоко подняв гвидоны[7] с золотою пальметто и своё знамя - багровое квадратное полотнище с золотыми буквами CLD.

За драгунами на улицу медленно, исполненные важности и собственного достоинства, выехали Германские гусары[8].

Зевакам нежданно почудилось, вдоль улицы движется пятно непроглядной ночи, ибо носили всадники памятную каждому немцу форму «гусар смерти»[9] прусской армии. Угольно-чёрные доломаны с серебряными шнурами, такого же цвета ментики, наброшенные на левое плечо каждого всадника, да чакчиры, эти узкие брюки европейских кавалеристов, украшенные кроваво-красным лампасом и россыпью серебряных пуговиц - внешний вид Германских гусар, восседавших на конях тёмной масти, был весьма мрачен и воинственен. Довершали жутковатый образ шапки гусар, украшенные серебристыми адамовыми головами. Казалось, что не добрые немцы едут по тёплому Чарльстону, а выходцы с того света, пришедшие в наш тварный мир по души грешников. В рядах гусар, надобно отметить, ехал и мистер Алекс Хартвуд, добрый сосед братьев Галлахер. В отряд гусар он записался сразу после возвращения с Мексиканской войны. Мистер Хартвуд хотел было вступить в ополченческую артиллерию, ибо сам был опытным специалистом в пушкарском деле, однако свободных мест в немногочисленных батареях милиции не было. Сейчас, сверкая сержантскими галунами на рукаве доломана, мистер Хартвуд нет-нет да посматривал назад, где на улицу с грохотом и лязгом выкатывались запряжки артиллеристов из Германской же батареи[10]. Лошади тянули тяжёлые зарядные ящики и двенадцатифунтовые гаубицы, на передках и на самих конях восседали пушкари, облачённые в синие мундиры и с немецкими пикельхаубе[11] на головах. В эту-то батарею и планировал вступить первый лейтенант Хартвуд сразу после возвращения из Мексики. Однако нет худа без добра, думал плантатор. В конце концов, сейчас он гарцует в красивейшей форме на горячем боевом коне в виду всего Чарльстона, а пушкари же с тщанием стараются держать ровно строй своих орудий да покрикивают на своих пугливых лошадок, непривычных к таким толпам народа на тротуарах. Та ещё работка, совсем непраздничная!

Итак, парад в честь годовщины 4 июля в Чарльстоне завершился. Роты милиции расходились в свои казармы, дабы переодеться и присоединиться к веселящейся толпе, заполонившей улицы, набережные и парки славного города Чарльстон.

__________________________________________________________________________________________________

[1] В 1857 году отец Линч был рукоположен во епископы и официально стал главою чарльстонской епархии;

[2] Имеется в виду рота Washington Light infantry;

[3] Имеется в виду рота German fusiliers;

[4] Имеется в виду рота Union Light infantry;

[5] Официальное прозвание 42-го Королевского Горского пехотного полка британской армии, компании славной и героической;

[6] Имеется в виду рота Charleston Light Dragoons;

[7] Небольшой флаг с вырезом в виде ласточкина хвоста;

[8] Имеется в виду рота German Hussars;

[9] Речь идёт о 2-м Лейб-гусарском полку Пруссии;

[10] Имеется в виду батарея German Artillery;

[11] Кожаный либо металлический шлем с декоративным шишаком в форме наконечника пики. Впервые появился в прусской армии под названием «шлем обр. 1842 года». Ошибочно считается, что вдохновлён он аналогичной русской каской, официально принятой на вооружение лишь в 1844 году.

Приключения братьев Галлахер, XII

В просторном светлом зале, служившем казармою для Ирландских волонтёров, был накрыт длинный общий стол, застланный белыми скатертями. На столе расставлены были блюда с закусками, холодными и горячими, вазы с фруктами, сласти. Нанятые из ресторанов официанты стояли вдоль стены, рядом с ещё одним столом, сплошь уставленным бутылками с самыми разными напитками: винами, виски, ромом, джином, пивом. Официанты готовы были утолить жажду милиционеров, прошагавших в парадной форме через весь город в самую жару. Наконец двери распахнулись и в зал с весёлым гомоном и смехом вошли волонтёры. Споро заперев в арсенале ружья, бойцы милиции сняли со своих голов высокие шако с плюмажем, составили их на длинной скамье и подошли к столу, во главе которого встал капитан Райан. Взяв в руки бокал с вином, командир Ирландских волонтёров начал речь: - Джентльмены, имею честь поздравить вас с Днём независимости САСШ! Все вы знаете, сколь важен этот праздник для нас, жителей этой страны! Семьдесят девять лет назад отцы-основатели громогласно заявили о том, что меньшинство должно быть услышано большинством. Однако, если большинство не желает обращать внимание на меньшинство, в особенности угнетаемое и бесправное, то такое меньшинство имеет право отвергнуть несправедливость и тиранию. Оно имеет право жить своими силами и своим умом, утверждать самые полезные и необходимые для общественного блага законы. Так было установлено отцами-основателями, так было написано в Декларации независимости. Народ сей страны в борьбе обрёл право своё, принял Конституцию, установил новый порядок веков - веков свободы, демократии и верховенства закона!

Установленная в нашем Союзе система, основанная на свободе и любви к прекрасному отечеству, позволяет противопоставлять власть законодательную власти исполнительной, власть государства - власти штата, партию - партии, а интерес - интересу. Такое соперничество не позволяет одним довлеть над другими и благотворно сказывается на прогрессе, которому подчинена жизнь САСШ. Помните, что мы, жители Соединённых штатов, сплетаем запутанные нити в ткань закона и прогресса. И коли какое-то большинство однажды возомнит, что оно вновь властно над меньшинством, то наша задача, задача милиции, - стать на страже этого меньшинства и, коли понадобится, пролить кровь ради общего блага!

Окончание речи вышло весьма недвусмысленным. Все Ирландские волонтёры знали, что их капитан был твёрдым сторонником сецессии, потому слова его воспринимались абсолютно ясно: если федеральная власть, правительство и Конгресс продолжат угнетать своими опасными решениями население штатов, то штату ничего иного не останется, как покинуть Союз, ибо какая же это свобода - терпеть несправедливость и неравноправие?..

Меж тем вокруг стола раздавались весёлые разговоры, смех да звон стаканов. Волонтёры отмечали прекрасный праздник. И пусть читатель будет уверен, что все роты чарльстонской милиции сейчас предавались доброму веселью. Из всех пирушек отдельного упоминания заслуживает бахусово празднество, которое устроили уже гарцевавшие по страницам нашей истории Чарльстонские лёгкие драгуны. Эти гуляки, как и положено уважающим себя кавалеристом, оккупировали некую ресторацию на Трэдд-стрит, неподалёку от перекрёстка с Легар-стрит, и немедленно начали готовить к угощению посетителей заведения и всех прохожих напиток, который и по сей день в Чарльстоне зовут «пуншем лёгких драгун». Рецепт сего напитка начинается со следующих слов: «Возьмите четыре кварты калифорнийского бренди, полпинты персикового бренди и одну кварту рому...»[1]

Однако же оторвёмся от рассказа о драгунском кутеже и вернёмся к братьям Галлахерам, которые после застолья в казарме сменили парадную форму ополченцев на прекрасное цивильное платье и отправились гулять по городу с таким расчётом, чтобы в семь часов вечера увидеть зелёный свет фонаря у трактира братьев Хуллиган. Сейчас же было всего четверть пятого пополудни и потому Эймон Галлахер и Киран Галлахер с удовольствием гуляли по шумным улицам Чарльстона. Спустившись вниз по Кинг-стрит до самой набережной, братья свернули на бульвар, именуемый Уайт-Поинт-гарден, сад Белого мыса. Горожане, надо сказать, этот чудесный зелёный уголок на берегу реки Эшли часто звали более воинственно - Батарея. Дело в том, что за сто двадцать лет до описываемых событий, когда город Чарльстон был в два раза меньше сегодняшних своих размеров, на месте, ныне занимаемом бульваром, стояли два английских форта, звавшиеся Бротон и Уилкинс. Сама же местность на самом краю полуострова, образуемого сливающимися реками Эшли и Купер, звалась Устричным, или Белым мысом. За прошедший век оба форта, маленьких и устаревших, были разобраны, а из камней и брёвен их стен и фундаментов был укреплён берег Белого мыса. В 1838 года на месте бывших фортов был разбит сад. Названия фортов к тому времени совершенно стёрлись из памяти чарльстонцев, однако на случай нападения на город с моря какого-нибудь одному Господу ведомого неприятеля в парке предполагалось обустроить артиллерийскую батарею. Потому-то местность жители города и звали Батареей, и даже набережные здесь назывались Южной и Восточной Батареями.

Гуляя по парку среди нарядной публики, здороваясь и отвечая на приветствия, братья заметили плотную толпу людей, окруживших высокого мужчину лет шестидесяти от роду. Тот стоял на скамейке и что-то с жаром втолковывал публике. Длинные седые волосы его развевались на лёгком ветру. Подойдя ближе, братья Галлахеры рассмотрели острые черты лица оратора и тотчас узнали его. То был Эдмунд Раффин, известный агроном и плантатор, когда-то заседавший в сенате штата Вирджиния. В последние годы мистер Раффин был жёстким, если не сказать жестоким сторонником сецессии, поборником рабовладения и терпеть не мог аболиционистов. Все знали этого человека как одного из лидеров партии «огнеедов» - группы радикальных политиков Юга, ратовавших за выход своих штатов из состава САСШ, отмены антирабовладельческих законов и даже за повторное открытие трансатлантической работорговли, запрещённой в 1808 году. Принятие в 1854 году Акта о Канзасе и Небраски взвинтило антисоюзную пропаганду «огнеедов» до немыслимых высот, так что сейчас, судя по горящему взгляду, мистер Раффин вещал вовсе не о новшествах агрономии.

Заинтересованные, Эймон и Киран Галлахеры подошли поближе и прислушались.

- ...разве за такую свободу воевали наши отцы и деды, спрашиваю я вас? Разве за такую свободу обороняли они от солдат британского короля этот чудесный город семь десятилетий назад?! Вдумайтесь, граждане: всего за семь десятилетий, прошедших с грохота пушек и славной виктории в Йорктауне[2], победители, что командовали народной армией, обернулись в настоящих тиранов! В точно таких же тиранов, против коих водили они свои полки! Лексингтон и Конкорд, Банкер-хилл и Делавэр, Саратога и Монмут[3] - все эти славные страницы истории свободной Америки истоптаны теми, кто должен был стоять на страже нашей свободы, нашей демократии. Кровь наших предков щедро орошала древо свободы, Господь тому свидетель! Но, выходит, одной крови патриотов оказалось мало, ибо древо засыхает. Выходит, пора оросить его кровью тиранов!..

- Хорошо поёт наш Эдмунд. Убедительно поёт, - раздался знакомый голос. Изумлённые горячей речью мистера Раффина братья обернулись.

- Здравствуйте, дорогие соседи, - протянул им руку нотариус Локридж, - Решили послушать очередную филиппику Раффина?

- О нет, мистер Локридж, просто мимо проходили и заметили этого оратора, - ответил старому джентльмену Киран Галлахер.

- Лучше б вам, джентльмены, было мимо пройти, - проворчал Локридж. - Хотя... Для общего развития да расширенья кругозора можно и этого безумца послушать. Нет-нет, да проскакивает в его «проповедях» рациональное зерно.

- Ну зачем же Вы так, коллега? Речи Раффина, если отбросить всю словесную шелуху и чрезмерную патетику, весьма информативны и содержательны, - произнёс стоявший рядом с мистером Локриджем хорошо одетый молодой мужчина лет тридцати от роду. Он был весьма дородным, стоунов[4] в двадцать весом, однако обширность его фигуры изящно скрывали дорогой сюртук и брюки в узкую полоску. Бычью шею умело маскировал чёрный шёлковый галстук. Глаза его с какой-то профессиональной бесцеремонностью изучали братьев Галлахер.

- Ах, простите меня, друг мой! - спохватился нотариус. - Джентльмены, позвольте мне с большим удовольствием представить вам моего коллегу, такого же смиренного служителя Фемиды, как и ваш покорный слуга - мистера Валентайна ван Брюэра, достопочтенного судью нашего округа. А это, дорогой ван Брюэр, мои юные соседи, о коих я неоднократно рассказывал - мистер Эймон Галлахер и мистер Киран Галлахер.

- О, рад знакомству, джентльмены! Наслышан о вас от мистера Локриджа! - протянул братьям руку мистер ван Брюэр. Старший и младший Галлахеры по очереди пожали руку ван Брюэра. Надо сказать, что братья, привыкшие к тяжёлому ручному труду сначала на море, а потом в поместье, почитали конторских крючкотворов сплошными слабаками, и потому были удивлены хваткой судьи, ибо она оказалась воистину самсоновой.

- Послушаем-ка, что Раффин ещё скажет, - предложил мистер ван Брюэр.

- Валентайн, друг мой, ну что нового Вы хотите услышать из уст этого фанатика? - всплеснул руками мистер Локридж.

- Нового? Ровным счётом ничего! А вот понаблюдать за настроениями публики нам, охранителям закона и справедливости, никогда не повредит... Ба, а кто это там, на террасе? - судья качнул головою куда-то за спину вещавшего Раффина. Оба брата и нотариус принялись рассматривать группу хорошо одетых мужчин, стоявших на террасе второго этажа большого трёхэтажного особняка на углу Митинг-стрит и Южной Батареи.

- Похоже, все «огнееды» в сборе, - продолжил судья. - Роберт Ретт - вон тот джентльмен с нездорового цвета кожей[5], видите? - рядом с ним его сын Альфред. Завзятый дуэлянт, ну да об этом всем известно... Так, Уильям Порчер Майлз, наш вновь избранный мэр. Макси Грегг, отличный адвокат по спорам между штатом и Союзом... Два Томаса: Кобб и Хиндман, оба тоже адвокаты. Джеймс Данвуди Де Боу, суперинтендант Бюро переписи населения, а заодно издатель журнала[6], который можно считать официальным рупором «огнеедов». Так-так, кто там ещё?.. Плантатор Лоренс Кейтт. Фрэнсис Пикенс, бывший сенатор. Всех убеждает, что удалился от политики, но поверьте мне, джентльмены, он тот ещё лис. О, сам Уэйд Хэмптон III[7] - не думал, что он станет открыто симпатизировать сей компании. А вон ту угрюмую физиономию видите? Длинноволосый джентльмен с лицом таким, словно только что бушель лимонов сжевал. Это Джастин ЛаМотт, богатый плантатор и жестокий человек. Сдаётся мне, джентльмены, - судья обернулся к Галлахерам и мистеру Локриджу - что эта компания собралась в особняке Робертсона вовсе не просто отметить День независимости. Грядут серьёзные переговоры среди радикалов нашего Юга – политиков, служащих, плантаторов и авантюристов.

- Почему Вы так решили, уважаемый сэр? - спросил достопочтенного ван Брюэра Киран Галлахер.

- А видите за спиной у Роберта Ретта двух черноволосых джентльменов? Да-да, у одного вечно поджаты губы, у второго - физиономия законченного проходимца. Считайте, что это делегаты от других южных штатов. Первый - это Уильям Янси, бывший сенатор от Алабамы. А проходимец - Дэвид Юли, плантатор, железнодорожный промышленник, а с марта сего года - сенатор от Флориды. Просто так, ради праздничного пикника на террасе у Джорджа Робертсона эти господа в Чарльстон точно бы не приехали.

- А кто это сидит в кресле в углу терассы? Вон тот старик с тростью. Из-под шляпы не видно его лица, - спросил Эймон Галлахер.

- О, так это сам Джеймс Гадсден, наш дипломат, что купил для страны северные земли Мексики! - воскликнул судья. - Причудливо тасуется колода, джентльмены! Разрази меня гром, но хотел бы я послушать, о чём собралась поболтать эта компания!

- Ну, это вряд ли, дорогой Валентайн, - усмехнулся нотариус Локридж. - В эту гостиную нам сегодня точно не попасть.

- Жаль, конечно, но тут Вы правы, сэр, - поддержал соседа Эймон. - Думаю, нас с нашим весом кошельков даже за калитку не пустят.

- Даже родство с нашей тётушкой Мирабеллой Гал... Бёрнсайд не поможет, - поддакнул Киран.

- Ах, джентльмены, дорогие мои, есть множество других способов разнюхать, о чём за обедом будут толковать эти господа, - ухмыльнулся судья. - В конце концов, я есть закон! Да и не ошибусь я, если предположу, что основной темой разговора этих джентльменов будет сложившееся в Канзасе положение. Похоже, этот штат в шаге от гражданской войны, собственной и полноценной. От войны, которая так или иначе коснётся все остальные штаты нашего Союза и всех нас... А покуда не пойти ли нам к Хуллиганам и не пропустить у них по стаканчику чего-нибудь освежающего? Я, право, несколько утомлён жарой, чтобы вести пространные разговоры о политике, а треклятый бриз куда-то запропал!..

Компания медленно пошла вдоль парапета набережной. За спинами удалявшихся судьи, нотариуса и братьев продолжал распинаться Эдмунд Раффин.

___________________________________________________________________________________________________

[1] Напиток этот остаётся популярным в Чарльстоне и по сей день;

[2] Победа американских войск Джорджа Вашингтона при Йорктауне (штат Вирджиния) над британской армией Чарльза Корнуоллиса стала последней крупной баталией Войны за независимость САСШ. Поражение побудило британское правительство начать переговоры о завершении войны;

[3] Известные сражения Войны за независимость САСШ;

[4] Мера веса, равная 14 фунтам или примерно 6,4 килограммам;

[5] Ныне общеизвестно, что мистер Ретт страдал раком кожи, который обострился в годину Гражданской войны и в муках свёл того в могилу в 1876 году;

[6] Журнал De Bow's Review издавался с 1846 года;

[7] Один из богатейших аристократов Старого Юга. С началом Гражданской войны на личные деньги собрал, обмундировал и вооружил собственный легион, состоявший из шести рот пехоты, трёх рот кавалерии и артиллерийской батареи

Приключения братьев Галлахер, XIII

Слова достопочтенного судьи ван Брюэра о положении в Канзасе оказались пророческими, ибо граждане штата сего если уже не воевали друг с другом, то были в шаге от большой замятни. Не станем утомлять уважаемого нашего читателя историческими хрониками событий в Канзасе, но скажем лишь, что беспорядки в новом штате начались сразу после проведения выборов в местную легислатуру, в марте 1855 года. Случилось так, что результат голосования не устроил ни сторонников рабовладения, ни аболиционистов. К лету в Канзасе действовали сразу два правительства, совершенно противоположных друг другу - рабовладельческое в миссии Шауни и аболиционистское в Топеке. Что делать с двумя правительствами в одном штате, не знали, похоже, даже в Вашингтоне. По крайней мере, президент САСШ Франклин Пирс признал незаконным правительство в Топеке лишь в январе 1856 года, попутно окрестив положение в Канзасе «революционным». Целых полгода на территории несчастного юного штата царило двоевластие. Ни о какой нормальной работе бюрократического аппарата и речи не шло. Какая уж тут работа, когда за три года - с 1855-го по 1857-й - в Канзасе сменилось три конституции!

Как будто мало было канзасцам такого хаоса. По всему штату появились вооружённые отряды местной самообороны - проюжной и просеверной. Аболиционистов быстро окрестили «стражами свободы», а рабовладельцев - «пограничными налётчиками». И те, и другие звали себя милицией, а на деле постоянно нападали на фермы и городки противной стороны, чинили расправу над особо неугодными соседями и развязывали масштабные драки. Хлынул в Канзас поток оружия - его везли переселенцы, его везли радикалы-аболиционисты, его везли контрабандисты. Пароходами и фургонами поставлялись в штат ружья всех конструкций - от старинных мушкетов, помнивших ещё войну 1812 года, до новейших капсюльных ружей с нарезным стволом. Озлобленные канзасцы вооружались, и царившая в штате атмосфера ненависти рано или поздно обязана была разродиться кровавой бурей.

Осенью 1855 года дело дошло и до смертоубийства. В округе Дуглас некто Франклин Коулман, рабовладелец и фермер, застрелил своего соседа, Чарльза Доу, аболициониста, из-за старого межевого спора. Убийца бежал, но потом, вняв мукам совести, сдался местному шерифу Сэмьюэлу Джонсу. Сидя в участке, Коулман убедил шерифа взять под стражу друга покойника Доу, некоего Джейкоба Бронсона, ибо убийца опасался мести со стороны последнего. Арест шерифом и Коулмана, и Бронсона вывел из себя и местных «пограничных налётчиков», и местных «стражей свободы». Первые пеняли на служителя закона за арест рабовладельца Коулмана, который «лишь защищал свою собственность», а вторые попрекали арестом Бронсона. И обе стороны проклинали шерифа Джонса за то, что на свой пост он был поставлен рабовладельческим правительством. В конце расследования шериф пришёл к выводу, что Коулман действительно оборонялся, а потому отпустил его из-под ареста, оставив при этом в тюрьме Бронсона.

Котёл противоречий, в котором глухо булькало тёмное варево ненависти и угроз, вскипел, а из-под крышки его со свистом вырвался обжигающий пар насилия. И аболиционисты, и рабовладельцы сколотили крупные отряды. «Стражи свободы», ведомые местным квакером по фамилии Вуд, напали на фургон шерифа и отбили Бронсона. Ситуация становилась критической. В это же время группа рабовладельцев, понимая, что разъярённые «стражи» сейчас выместят злобу на южных плантаторах, собрала целую армию в полторы тысячи штыков. Отряд сей однажды ночью взломал и разграбил армейский арсенал в городе Либерти, что в соседнем штат Миссури.

Теперь округ Дуглас охраняла вооружённая до зубов толпа фермеров, готовая без раздумий перебить любого, кто сунется на рабовладельческую территорию. Шоссе отряд самозащиты перекрыл баррикадой, а на холм вкатили пушку, которую тоже стащили из арсенала. Жерло её было нацелено на противоположный берег пограничной реки Вакаруса, где маячили пикеты аболиционистов.

- На любой их вопрос у нас есть ответ: у нас пушка есть, а у них её нет! - так шутили фермеры-рабовладельцы.

Необъявленная «война на Вакарусе» встревожила всю страну. О противостоянии между аболиционистами и рабовладельцами писали все крупные газеты, в том числе и южнокаролинские. Вести из Канзаса перебивали интерес публики ко всем прочим событиям в стране и мире, будь то заметка о

назначении нового русского посла в САСШ[1] или отбытие очередной группы американских офицеров в роли наблюдателей к осаждаемой британцами, французами и османами русской крепости Севастополь[2]. Так что совершенно неудивительно, что в гостиных, в питейных заведениях и на улицах Чарльстона то и дело занимались разговоры о творящихся в далёком Канзасе делах и об изумительном безволии федеральных властей, которые оказались не в силах разрешить конфликт решительными действиями.

- Вот увидите, джентльмены, добром это не кончится, - говорили в гостиных лучших домов Чарльстона.

- Добром это не кончится, - вторили в тавернах и ресторанах.

- Добром это не кончится - судачили на улицах, на причалах, на рынках, в парках и в садах.

***

Чарльстон поздней осенью разительно отличается от самого себя поздней весною, а тем паче - летом. Бойкая уличная жизнь города и его жителей, щедро обогреваемая горячим солнцем и освежаемая звонким дуновением Эвра, осенью прячется в домах, в гостиницах и питейных заведениях. Холодные дожди вперемежку с липким снегом, пронизывающий ветер - отголосок страшных бурь в сердце океана, сырость от окрестных болот, слякоть и грязь - все эти вечные спутники осени совершенно не способствуют прогулкам. Горожане предпочитают как можно реже покидать свои прогретые дома и квартиры, ходят по улицам Чарльстона лишь по каким-то неотложным делам, закутавшись в шарфы и шали. Не увидеть больше пёстрого разнотравья летних костюмов местных щёголей и красавиц! Надёжно спрятаны эти сюртуки и платья в глубинах гардеробов. Не поразиться обилию шляп и шляпок - те дремлют в коробах на полках шкапов и видят сны о весне. Да и весь Чарльстон, надо сказать, дремлет в такие серые дни. Жизнь пульсирует на железнодорожном вокзале, на плацу Цитадели и, разумеется, в порту, куда сквозь осенние штормы регулярно приходят корабли со всего света.

Поздним вечером одного из дней последнего месяца осени 1855 года, когда произошла следующая история, наши герои - братья Эймон и Киран Галлахеры - допоздна засиделись в портовом управлении, в здании

таможни[3]. В окно частой дробью стучал дождь, а от печи в кабинете Эймона Галлахера разливалось приятное тепло. На столе средь бумаг стояли початая бутыль вина и горячий чайник, рядом с ними - тарелка, полная косточек. То были останки жареного цыплёнка, каковой сегодня послужил обоим братьям ужином.

Следует пояснить, отчего братья Галлахеры засиделись этим вечером до столь позднего часа - а часы на стене только что отзвенели четвертью двенадцатого. Дело в том, что Эймон пообещал своему младшему брату Кирану, что непременно дождётся его возвращения в порт. Киран Галлахер недавно получил под своё начало новенький лоцманский катер и встречал большую торговую шхуну, пытавшуюся войти в бухту. Посудину изрядно потрепало зыбью и ветром, в трюме открылась течь, а потому шкипер предпочёл отстояться несколько дней в Чарльстоне и отремонтировать судно. С борта шхуны на маяк передали сигнал фонарём с просьбой выслать лоцмана. Маячники отправили гонца в Чарльстон, и вскоре от пирса отвалил катер Кирана Галлахера, готовый встретить незадачливого торговца у входа в гавань. Сильный ветер с моря, дождь и клочья тумана превратили этот рейс Кирана в трудную и опасную затею. Ориентируясь лишь на яркий огонь форта Моултри слева по борту да на собственный опыт, Киран Галлахер нашёл мотаемую волнами шхуну и, после долгих усилий, привёл её в порт кратчайшим фарватером.

Сейчас младший брат, укрыв ноги пледом и обнимая ладонями чашку горячего чаю, рассказывал брату старшему о своих приключениях на рейде.

- Честное слово, Эймон, бо́льших ротозеев, чем экипаж этой калоши, я не видел! Еле-еле к волне привелись, представь себе! Волны бьют их вправо-вбок, посудина отплясывает джигу, а они в ус не дуют - сидят в кубрике и молятся!

- Молятся? Что, весь экипаж? - удивлённо переспросил Эймон Галлахер.

- Почти все! За исключением рулевого, который вцепился в штурвал, мертвецки пьяного кока и самого капитана, носившегося по палубе взад-вперёд. Как он вообще с такой командой в море вышел? Да ещё осенью? Ведь не увеселительная прогулка по Чесапикскому заливу в летний полдень. Здесь климат другой!

- Может, у них срочный груз? Оттого и пришлось нанять первых попавшихся салаг? - с сомнением в голосе спросил Эймон.

- Брат, а ты бы рискнул выйти в ноябрьский океан с командой салаг? - усмехнулся Киран.

- Ни за какие коврижки! Только с профессионалами навроде наших старых друзей с «Пальметто»!

- То-то и оно, Эймон. Ни ты, ни я, ни наши добрые друзья - шкипер Крэдок и старпом МакМанус - да вообще никто не решился бы выйти из Нью-Йорка осенью с плохой командой.

- Хм... Подозрительно это, - заметил старший брат.

- Я тоже так решил, - ответил брат младший. - Потому не постеснялся сунуть нос в судовой журнал и документы на груз.

- И что ты там обнаружил, Киран?

- О, их журнал - наглядное пособие «как не надо вести журнал». Хронология рейса произвольная, записей о промерах глубин нет, показания барометра не записаны. Сплошные отметки, что «на борту всё в порядке» да сообщения о видимых береговых ориентирах. Свой путь они, видите ли, определяли по маякам, хотя готов поспорить, что парочку маяков они опознали неверно. Полнейший бардак!

- O sancta simplicitas, - удивился Эймон.

- Ага, простота - хуже воровства, как говорит достопочтенный ван Брюэр.

- А что в бумагах на груз? - нетерпеливо спросил старший Галлахер.

- О, бумаги идеальные. Комар носа не подточит. Подозреваю, составлял их весьма недешёвый брокер.

- Так что они везут-то?!

- Не поверишь, дорогой брат. Они везут библии.

- Что?! - вскочил из кресла Эймон Галлахер.

- Библии, - спокойно повторил Киран Галлахер.

- В ноябре? Морем? На старой шхуне с зелёным экипажем? Что за бред!

- Мне это тоже показалось странным, Эймон. Потому я тебе об этом и рассказываю. Клянусь - в документах на груз чёрным по белому написано: «Библии».

- А отправитель груза? Получатель? Фрахт?

- Ну уж извини, такие подробности я не запомнил, - сварливо ответил младший брат. - Это ты сам можешь выяснить завтра утром. Ты же работаешь в управлении начальника порта!

- Да, ты прав, Киран. У какого причала ты поставил это судно?

- Причал номер три, - осклабился Киран.

- Прямо под пушки замка Пинкни? Хорош ты гусь, - засмеялся Эймон.

- А я подумал: «как бы чего не вышло». Так что утром на третьем причале тебя ждёт трёхмачтовая шхуна под названием «Зенобия». У неё напрочь сорван кливер, а снасти в полном беспорядке, так что несколько дней она явно будет нашей гостьей.

- Не припомнишь, что там на барометре?

- Давление падает, ожидается очень свежая погода.

- Значит, несколько дней вполне могут растянуться в неделю... - задумчиво протянул Эймон, в глазах которого плясали хитрые огоньки.

- Определённо! Но, а пока не пора ли нам уже идти спать? У Хуллиганов нас явно заждались.

______________________________________________________________________________________________

[1] В 1855 году новым послом Российской империи в САСШ был назначен тайный советник Эдуард Андреевич фон Стёкль;

[2] Группа американских наблюдателей, в которую входил капитан Джордж Макклеллан, прибыла в Крым 8 октября 1855 года;

[3] В те годы управление порта и таможня находились в одном здании на набережной, официально именуемом Old Exchange & Provost Dungeon. В небольшом двухэтажном доме умещались, помимо портового ведомства и таможни, ещё и биржа, и следственная тюрьма для контрабандистов. Новое здание таможни было заложено в 1852 году, затянулось постройкой и было сдано лишь за два года до войны

Приключения братьев Галлахер, XIIII

На следующий день Эймон Галлахер в сопровождении двух знакомых служащих таможни шёл к причалу номер три, где зашвартовалась горемычная шхуна «Зенобия». Холодный ветер с океана не думал ослабевать. Флаг над зданием таможни хлопал в быстрых струях воздуха, в такт ему скрипели снасти таможенных куттеров. Эймону и таможенникам приходилось придерживать шляпы и отворачивать лицо от брызг воды, так что недалёкий путь до причала испортил служакам настроение. А злой таможенник становится въедливым, вредным и безжалостным. Капитанам судов, на которые пожалуют должностные лица в плохом расположении духа, остаётся лишь молиться, чтобы государственный бюрократ убрался прочь как можно скорее. Однако капитана «Зенобии» настроение таможенников, видимо, не волновало. Правильнее будет сказать, его вообще ничего не волновало, поскольку на палубе шхуны не было видно верхней вахты. Никто не стоял у сходни, никто не чистил палубу, никто не распутывал гордиев узел снастей, небрежно свисавших с рей. Даже обрывок кливера на носу никто не удосужился спустить. Волнение легонько прижимало корпус судна к пирсу, но с него не были свешены кранцы, то есть «Зенобию» от постоянных ударов от причал спасали только кранцы самого причала, да и те не полностью. Привальный брус шхуны белел свежими сколами и вмятинами. Возникло ощущение, что экипаж сбежал с корабля.

Таможенники недоумённо переглянулись. Н дальнем конце причала поднялась фигура в длинном штормовом плаще. Лицо было скрыто полями зюйдвестки, видна было лишь трубка с длинным мундштуком. Человек размашистыми шагами подошёл к трём таможенникам и поднял голову. Все узнали Кирана Галлахера.

- С борта сошли пять матросов. По виду - профессионалы, видимо - единственные на этой посудине. Они не вернутся - ушли со своими сундучками. Остались шкипер, старпом и все желторотики. А, ну и кок - он до сих пор не проспался.

- Дела... Матросы, значит, сошли. Ну да ладно, далеко не уйдут. Кабаков в округе много, надо будет - разыщем. Не заметил ли ты то-то подозрительное?

- Ничего. Хотя с полчаса назад слышал гомон из капитанской каюты. Похоже, шкипер и старпом ругались, но почему - не разобрать.

- Спасибо, Киран. Господа, - обернулся к таможенникам Эймон Галлахер, - мы поднимаемся на борт. Киран, у тебя с собою есть пистолет?

- Конечно. Я взял «Вулканик»[1]. На всякий случай.

- Отлично. Ты сейчас в служебном платье? Тогда скинь плащ и зюйдвестку. Пусть видят, что ты тоже официальное лицо. Ну, пойдём, джентльмены, проинспектируем эту калошу!

***

Появление на борту четырёх посторонних никак не отразилось на безмолвности «Зенобии». Никто не вышел поприветствовать неизвестных или же хотя бы справиться, кто они такие и что им надобно на борту. Всё та же непостижимая тишина. Затянувшаяся немая сцена вскорости истощила терпение старшего Галлахера: - Чёрт подери, есть ли кто на борту этой проклятой посудины? Немедленно ко мне! Таможенная инспекция!

Строго говоря, Эймон Галлахер служащим таможни не являлся. Однако сонное царство на борту «Зенобии» следовало немедленно пробудить, оттого и представился наш герой кошмаром любого контрабандиста. К тому же пара настоящих таможенников стояла у Эймона за спиной, так что всё было шито-крыто.

Недовольный окрик старшего Галлахера имел успех. Где-то в глубине надстройки на юте послышались шаги. Скрипнула дверь и на свет Божий появился измятый человек. На вид ему было лет тридцать. Вокруг глаз залегли круги, неряшливо торчала трёхдневная щетина. В руке неизвестный взволнованно мял фуражку.

- Ч-чем могу... Джентльмены? Кто в-вы? - запинаясь, «поприветствовал» тот пришельцев. Ощутимо потянуло винным духом.

- Чем можете? Судовой журнал, документы на груз! Договор фрахта, документы на экипаж - вот чем можете! И поскорее, милейший! Чарльстонская таможня! И вообще, кто вы, чёрт побери?! - взял с места в карьер Эймон Галлахер.

- Я... Ээээ... Капитан, сэр... Капитан «Зеб»... «Зебон»... «Зенобии», сэр! Джексон... К вашим услугам.

- Вы слышали, какие услуги нам от Вас потребны, мистер Джексон! Потрудитесь ознакомить нас с документами!

- Ах да... Я... Секунду, господа...

- И благоволите принять ЭТО, - выступил вперёд Киран Галлахер. Из-за обшлага рукава своей лоцманской тужурки он резко выхватил сложенный лист бумаги и сунул его под нос совершенно ошалевшему шкиперу Джексону. Тот отшатнулся.

- Что это?!

- Счёт на оплату услуг лоцмана!

- Ах да..., - шкипер затравленно втянул голову в воротник куртки. - Прошу за мной, господа...

***

Кают-компания «Зенобии» была столь же просторна, сколь и неопрятна. На столе в беспорядке разбросаны бумаги и карты, мебель - стулья и табуреты - стояла как придётся. По полу в такт лёгкой качке с тихим звяканьем каталась пара бутылей. Киран Галлахер сморщил нос.

- П-прошу, господа, сюда... Ах да, раз-зрешите представить... Мистер Ванделор, да... Старший помощник.

Из тени в углу каюту поднялся молодой мужчина. Длинные светлые волосы его, явно знакомые с искусством дорогого куафёра, были растрёпаны. Холёное лицо было бледно, а глаза недобро горели огоньком подозрительности.

- Добрый день, сударь, - кивнул Эймон и продолжил давить: - напоминаю, шкипер Джексон - документы! На судно, на груз, на экипаж!

- Да-да, сэр... Секунду...

Мистер Ванделор же продолжал сверлить взглядом братьев Галлахер и таможенников из своего угла.

- Киран, - наклонился к младшему брату Эймон, - бери таможенников и осмотри эту посудину. Найди остатки экипажа и залезь в трюм. Вскрой пару ящиков и выясни, что на самом деле везёт эта парочка. Нечисто дело тут.

- Понял, - шепнул в ответ Киран и вышел с таможенниками прочь.

Требуемые документы, наконец, нашлись, и старший Галлахер с лицом, на котором старательно удерживалась несвойственная Эймону мина брезгливого чиновничьего бездушия, приступил к изучению писанины. Киран Галлахер был прав: слишком правильные, слишком чистые были эти бумаги. Совсем не подходили они для неопрятной шхуны с неопытным экипажем и невнятным шкипером!

Эймон исправно морщил лоб и шевелил губами, демонстративно водил пальцем по строчкам документов, писанным красивой каллиграфией. Итак, шхуна «Зенобия»... Год постройки... Верфь... Порт приписки - Нью-Хэйвен, что в штате Коннектикут... Владелец... Ванделор! Сам старпом или его родственник? Однофамилец - вряд ли. Имени своего старпом не назвал - более того, вообще ни слова не произнёс. Как воды в рот набрал, но его ненавидящий взгляд Эймон Галлахер чувствовал затылком. Спокойно, Эймон, спокойно. Ты сейчас - обычный бюрократ, туповатый чиновник из портовой таможни. Именно таким тебя воспринимают и Ванделор, и Джексон. Последний, кстати, постоянно бросает взгляды на своего старпома, переминается с ноги на ногу. Нервничает, боится. Это, простите, тряпка, а не шкипер. Таким осенняя Атлантика не покоряется, таких она выбрасывает на отмели в туманах мыса Гаттерас. Старпом, вот кто здесь главный. Если придётся, надо качать его... Так, владелец купил шхуну... Полтора месяца назад?! Значит, ради этого рейса? Не факт. Быть может, это первый рейс вновь купленного судна. Но с такой командой?.. Рейс в один конец - на дно, ради страховой премии?

Документы на груз. Действительно, библии. Если арматор отправил «Зенобию» в ледяные объятия ноябрьского шторма для гарантированной гибели, то такой груз - вершина человеческого цинизма. Но опять-таки, почему с командой молодых и явно неопытных моряков? Что-то тут не так. Киран покопается в трюме и выяснит, что действительно везёт эта странная шхуна с этим странным экипажем.

Порт назначения: Новый Орлеан... Промежуточный заход в Пенсаколу с обязательной стоянкой в течение трёх суток... Получатель - преподобный А. МакХаммер... Священник получает груз библий. Логично, хотя зачем ему они понадобились в таком количестве - две тысячи экземпляров? И почему их доставляют с такой поспешностью?.. Тут что-то нечисто. Отправитель... преподобный Г.У. Бичер, Нью-Йорк...

СТОП.

Вот оно.

Г.У. Бичер - это Генри Уорд Бичер. Личность известная и шумная. Радикальный аболиционист и проповедник. О нём даже упоминал мистер Хартвуд в приснопамятном «уроке истории», когда братья покупали у него негров. Сейчас имя Бичера не сходит со страниц газет - его отношение к канзасскому нестроению широко известно, в своих проповедях он клеймит южан-рабовладельцев распоследними словами. И тут вдруг он отправляет морем груз на Юг... Странно всё это.

Так, документы экипажа. Контракты свежие, но возраст большинства матросов смехотворен. Самому старшему 22 года! Нет-нет, это не романтики, отправившиеся покорять царство Нептуна. Это болваны, у которых в жилах - пресная водица. Стаж капитана - десять лет... У этой размазни?! Ни за что не поверю. Старший помощник - тоже десять лет. А вот это вполне возможно... А, вот и контракты пятёрки сбежавших матросов. Да, тут морские волки, матёрые мореходы. Всем около сорока лет, самый большой стаж - некто Броктри, двадцать пять лет на парусниках. Так... Имена есть, в случае надобности - разыщем по местным тавернам и борделям... Что ж, попробуем разговорить шкипера и старпома. Точнее, старпома и шкипера, ибо главный здесь - явно белобрысая детина, стоящая в углу каюты.

- Не могу понять, - начал Эймон Галлахер. - Рейс из Нью-Йорка в Новый Орлеан, да ещё с заходом в Пенсаколу... С грузом библий на борту. Срочный рейс, замечу. В ноябре. Вот за каким, прости Господь, чёртом этому Г.У. Бичеру потребовалось СРОЧНО отправить библии этому... А. МакХаммеру? Не могу понять!

- Дела фрахтующей судно стороны нас не интересуют, - изволил наконец подать голос старпом Ванделор. Злой у него голос, нелюбезный. - Нашему судовладельцу предложили рейс, весьма выгодный. Он согласился. Нам за риски гарантирована крупная премия. Вот и всё.

- И всё же не могу понять, - с сомнением в голосе продолжал гнуть своё старший Галлахер.

- Я тоже не совсем понимаю. Вы что, нас в чём-то подозреваете? - ответил Ванделор. Назойливость Галлахера, человека явно упрямого, по всей вероятности, начала его раздражать. - В чём дело? Почему такая проверка и такой допрос?

- Какой допрос, любезный?! - всплеснул руками Эймон. - Я же не полицейский и не судья, чтоб учинить вам с мистером Джексоном допрос! Это всего лишь моя обязанность - задавать вопросы насчёт груза и рейса! Служба есть служба! Как говорится, закон порядка требует!..

- Раз закон требует, то потрудитесь задавать нам вопросы более конкретные. А пока повторяю - коммерческие интересы нанимателя нам неизвестны, а торговые дела нашего арматора я обсуждать отказываюсь. Категорически!

- Как пожелаете, - льстиво улыбнулся Эймон Галлахер и продолжил со вкусом играть роль недалёкого провинциального крючкотвора. - Прошу вас, джентльмены, представить мне следующие бумаги...

***

Ещё час старший Галлахер тратил запас терпения Ванделора и Джексона, и без того изрядно вычерпанный за прошлую ночь. Эймон вчитывался во все, даже незначительные документы, многозначительно хмыкал (на двадцатом по счёту «Хммм» шкипер Джексон чуть не лишился чувств) и сыпал вопросами, мелкими, незначительными, но въедливыми. Лишь когда в каюту вернулся Киран Галлахер, Эймон с видимым нехотеньем прекратил пытку: - Благодарю, господа, за уделённое мне время и за ответы на мои вопросы. Dura lex sed lex, как говорится. Мы, - бросил старший брат быстрый взгляд на младшего - удовлетворены результатом. Засим позвольте нам откланяться.

Эймон встал, надел шляпу, взял в руки кожаную папку с документами и многозначительно добавил: - О результатах ревизии таможня Чарльстона сообщит вам завтра утром, - затем быстро вышел прочь. За ним, коснувшись пальцами козырька фуражки, безмолвно вышел Киран. Когда дверь за визитёрами закрылась, шкипер Джексон с нервным всхлипом сполз по стенке.

***

- Нашли что-то? - тихо спросил брата Эймон Галлахер. От маски портового бюрократа на его лице не осталось и следа. Группа ревизоров споро шагала по пирсу к зданию таможни.

- Нашли. Эймон, клянусь святым Бренданом, на борту этой посудины явно контрабанда. Уверен, везут эти недотёпы вовсе не библии, - сообщил Киран Галлахер.

- Объяснись?

- Мы добрались до груза - и при этом промочили ноги. В трюме небольшая течь, но воды уже по середину голени. Груз - ящики, тяжёлые и продолговатые. Все щели залиты воском. Ящиков - десятка три, не меньше. Сколько там по декларации должно быть библий?

- Две тысячи.

- В каждый из этих ящиков поместится по сотне книг. Зачем же так много ящиков? В них явно что-то ещё! Нутром чую!

- Истинно так, сэр, - добавил один таможенник. - Мы осмотрели набор корпуса. Никаких следов потайных отсеков и выгородок. Груз в трюме - единственный на борту.

- Кстати, о чутье, - заметил Эймон Галлахер, - я обнаружил интересную особенность бумаги, на которой написана декларация на груз. Она пахнет розовыми духами.

- Чем-чем?! - изумился Киран.

- Розовыми духами. Много ли ты знаешь таможенных брокеров, что пользуются именно духами, а не, положим, кёльнской водою?

- Ха! Ни одного!

- А много ли ты знаешь таможенных брокеров, - продолжил старший Галлахер, - пишущих удивительно красивым, каллиграфическим почерком? Примерно таким же, каковым пишет письма наша тётушка Мирабелла?

- Тоже ни одного. Ты считаешь, что все документы написаны некоей дамой и никогда не проходили через таможню Нью-Йорка?

- Я абсолютно уверен в этом, мой дорогой брат! И судовая роль, и договор фрахта, и договора найма экипажа, и декларация писаны одной рукой и никогда не были официально завизированы властями. Настоящая подделка!

- Замечательно. Доложим блюстителям порядка?

- Доложить всегда успеем. Для начала наведаемся к судье ван Брюэру. Думаю, он не откажет нам в ордере на обыск. А уж с ордером и пойдём к городской страже.

Однако прежде всего братья завернули в трактир Хуллиганов. Кирану Галлахеру не терпелось стянуть промоченные в трюме брюки да башмаки и переодеться в сухое. Спускаясь из своей комнаты, юноши столкнулись с мистером Эрлом Хуллиганом.

- Какие новости в порту? - спросил бородач.

- Похоже, в наши руки попали самые бестолковые контрабандисты, - ухмыльнулся Эймон.

- Неужели? Расскажите! А я пока налью вам по стаканчику рому.

В общих чертах братья рассказали мистеру Эрлу известный читателю анекдот о шхуне «Зенобия». Хуллиган-младший задумчиво почесал за ухом, а потом предложил: - а знаете что, судари мои? Я сейчас кликну пяток парней поглазастее да пошлю их в порт. Пусть приглядят за этой «Зенобией». А то пока вы к судье, пока вы от судьи, случиться может всякое. А так придёте на готовенькое. К тому же кто знает, что ещё скрывается в чреве этой посудины? Может, пара бочонков доброго виски... - лицо мистера Эрла в эту минуту поразительно стало похоже на морду кота, нашедшего полную миску сметаны.

- Спасибо, Эрли, предложение воистину дельное. Что до виски... Возможно, когда мы учиним обыск на борту, я ненароком отвернусь куда-то и чего-то не замечу - улыбнулся Эймон.

- Но только пару бочонков! - припечатал Киран.

- Господа, с вами приятно иметь дело! - осклабился мистер Хуллиган.

_________________________________________________________________________________________________

[1] Многозарядный пистолет оригинальной конструкции Дэниэла Вессона, весьма прогрессивное для своего времени, но маломощное оружие.

Приключения братьев Галлахер, XV

Судью ван Брюэра братья Галлахеры застали в удивительно гадком расположении духа. Достопочтенный рыцарь Фемиды, уточним, совершенно не любил осеннюю хмарь и в дождливые дни имел обыкновение впадать в капризный сплин. Однако в тот ноябрьский день хандра мистера ван Брюэра разыгралась не на шутку. Достаточно сказать, что наших героев судья принял облачённым в толстый персидский халат, подпоясанный шёлковым кушаком. С головы судьи всё ещё свисал ночной колпак с длинной кисточкою. Шторы в кабинете мистера ван Брюэра были опущены, а сам он восседал в мягком кресле у камина, закинув правую ногу в остроносой турецкой туфле на низкий пуфик. На кофейном столике по левую руку стояли бутылка портвейна, рюмка и небрежно брошены были несколько газет. В самом камине среди поленьев виднелись пожираемые огнём газетные листы. Видимо, какие-то новости из прессы до того расстроили судью, что он до сих пор - а было уже половина третьего часа пополудни - сидел в тех же одеждах, в которых утром вышел к завтраку из спальни.

- А, мистер Эймон и мистер Киран! - воскликнул судья. - Вы читали это? Читали ЭТО? - ван Брюэр тряс сжатой в руке газетой, - Вы уже знаете об этом вопиющем попрании правосудия и закона?..

Причина душевного неспокойствия достопочтенного судьи была тривиальна. В утренней газете была дана заметка о результате рассмотрения в суде штата Пенсильвания дела местного аболициониста Р., происходившего из богатой и уважаемой семьи. Рекомый господин покровительствовал беглым неграм и всячески способствовал «подземной железной дороги» - разветвлённой по всей стране сети тайных маршрутов, по которым аболиционисты переправляли негров с рабовладельческого Юга на свободный Север. Поговаривали, что в усадьбе Р. была сокрыта полноценная «узловая станция»: там беглые рабы распределялись между проводниками, им выправлялись документы, писались новые биографии. Однако доказать существование «станции» не представлялось возможным. Зато мистер Р. попался как раз на «линии» пресловутой «подземной железной дороги»: несколько месяцев назад, переправляя по реке Саскуэханна из Мэриленда в Пенсильванию почти три десятка беглых рабов, он угодил в облаву патруля мэрилендских милиционеров. На реке завязалась перестрелка, в ходе которой были ранены несколько всадников патруля. Мэрилендцы отправились в суд, который вынес решение в пользу Р.

- Видите ли, мэрилендский патруль открыл огонь по этому проходимцу уже после того, как его баржа зашла на территорию свободной от рабства Пенсильвании. Таким образом, по мнению суда, все черномазые на борту немедленно стали свободными людьми.

Разумеется, никаких компенсационных выплат их хозяевам тоже не будет: дескать, по объявленным мэрилендцами приметам пенсильванская полиция ни одного негра не сыскала. Закон, господа, в этой стране стал что то дышло: куда повернёшь, туда и вышло. Поворачивает всё чаще и чаще на север, увы. Теперь любой человеколюбивый мерзавец может увести вашего ниггера в свободный штат, а суд того штата преспокойно откажет вам в возврате на том основании, что ваше имущество больше не имущество, а свободный человек. Право частной собственности попрано во имя эфемерного Идеала. Тьфу, мерзость! - скрипнул зубами ван Брюэр. - Однако ж вы, джентльмены, пришли ко мне явно не за обзором судебной практики. Что у вас стряслось?

- Стряслось нечто, сэр, что в определённой мере способно потешить вас, - ухмыльнулся старший Галлахер.

- Более того, это самое нечто предельно осязаемо и в смысле закона вполне сможет компенсировать северное самоуправство, - добавил младший Галлахер, кивая на измятую газету.

Судья, скрестив руки и водрузив их на необъятный живот, сухо потребовал: - Излагайте!

***

Через полчаса братья Галлахеры и судья ван Брюэр неслись по вечерним улицам Чарльстона в открытой пролётке. Кучер немилосердно гнал лошадь, ветер свистел в ушах, а редкие прохожие, рассмотревшие в сумерках грозный лик судьи в экипаже, недоумевали: куда же это мчится достопочтенный ван Брюэр с такой прытью, да ещё и на ночь глядя?

***

Не станем заставлять уважаемого читателя ломать голову над тем же вопросом. Внимая рассказу братьев Галлахер о подозрительной шхуне, господин судья пришёл в крайнее возбуждение, едва услышав о грузе мнимых библий.

- Как вы сказали? Библии? И отправитель - Бичер? Библии от Бичера?! - возопил ван Брюэр. - Вы нашли самую настоящую контрабанду, юноши. Причём смертельно опасную. Известно, что проповедники-аболиционисты с завидной регулярностью отсылают ящики с библиями проповедникам на Запад. Вот только совсем не душеспасительные тексты лежат в тех ящиках. Мерзавец Бичер, прикрываясь словом Божьим, отправляет в Канзас оружие, а там эмиссары аболов вооружают этими ружьями местных борцов с рабовладением. Несколько раз ящики с «библиями», «евангелиями» и «церковной утварью», что называется, «всплывали» на Западе. То из фургона выпадет такой ящик да разломается, то уполномоченная на досмотр милиция вскроет такой ящик. Представьте себе находку - прекрасные «потиры для святого причастия» сорок четвёртого калибра! Однако доселе не знал я, что проклятые аболы направляют оружие морем. Похоже, вы, дорогие мои господа, нечаянно обнаружили новый маршрут! Немедленно собираюсь! Едем в управление городской гвардии, к мэру, в порт!..

... в штаб-квартире гвардии[1] судья вручил опешившему дежурному офицеру заранее, ещё дома написанный ордер на обыск шхуны «Зенобия» и потребовал отправить отряд гвардейцев в район порта, а курьера - к начальнику городской стражи.

- Но, Ваша честь, отчего же такая спешка?.. - заикнулся было дежурный.

- Контрабанда оружия, милейший! И, если хотите, приготовление к вооружённому мятежу против законных властей штата Южная Каролина, - рыкнул судья таким тоном, что немедленно отбил у гвардейца желание задавать ещё какие-то вопросы. Нахлобучив фуражку, офицер козырнул ван Брюэру и побежал отдавать распоряжения.

- Учитесь, джентльмены, как надо убеждать людей. Парень настолько впечатлился, что даже не обратил внимания на отсутствие печати суда на ордере.

- Действительно, печать Вы не наложили. Стало быть, ордер недействителен? - спросил Киран Галлахер.

- Ерунда. Здание суда - через улицу. Эй, любезный! - окликнул судья какого-то клерка, высунувшегося на шум в вестибюль. - Благоволите сбегать в суд и потребуйте, чтоб в канцелярии наложили печать на сию бумагу. И поскорее, ибо дело важное и промедленье смерти подобно!

Клерк не посмел возражать достопочтенному ван Брюэру. На ходу надевая пальто, парень схватил поданную судьёй бумагу и побежал в сумрак улицы. Через пятнадцать минут в руки судьи легла аккуратно заверенная по всей форме бумага с ещё тёплым сургучом печати суда города Чарльстон.

- Прекрасно, молодой человек, прекрасно. А, вот и гвардия, - с удовлетворением отметил судья, качнув подбородком на вошедшую в фойе кордегардии группу людей в серых куртках, числом в десяток. Гвардейцы, с удовольствием отметил мистер ван Брюэр, уже были при оружии: у каждого на поясе висели ножны с саблями-«кистеломами»[2] и кобуры с револьверами[3].

- Внимание! Стройся! - рявкнул сержант.

- Добрый вечер, джентльмены! - коснулся рукою полей своего цилиндра судья.

- Добрый вечер, сэр! – дружно гаркнули гвардейцы.

- Пришло вам время послужить доброму городу Чарльстон и славному штату Южная Каролина! – воскликнул достопочтенный судья. - Из порта сообщили: к причалу номер три стала подозрительная шхуна. Называется «Зенобией», порт приписки - Нью-Хэйвен, фамилия шкипера - Джексон. Предположительно, на борту груз оружия. Ваша задача - учинить обыск на борту сей посудины, по обнаружению подозрительного груза таковой надлежит конфисковать, а команду - арестовать и препроводить в застенок. Вот самолично мною, судьёй Валентайном ван Брюэром, подписанный ордер на обыск, - с этими словами судья продемонстрировал гвардейцам бумагу и передал её в руки сержанта. Тот, коротко кивнув, принял ордер и заложил за обшлаг рукава своего мундира.

- Вы всё слышали, джентльмены, - выступил вперёд дежурный офицер. - Сержант, при необходимости шлите курьера, пришлю подкрепление.

- Слушаюсь, сэр!..

***

Герои наши вместе с городскими гвардейцами вышли в сумрак ноябрьского вечера. Решили, что самым коротким путём - по оживлённой Брод-стрит - отряд не пойдёт, дабы не привлекать к себе излишнего внимания. Вид шествующей гвардии под предводительством достопочтенного судьи гарантированно вызовет совершенно ненужную суматоху, что волною пробежит по улице, на которой квартируют сразу пять крупных банков, и далее разольётся по набережной и причалам порта, тем самым напрочь лишая отряд блюстителей закона столь важного в деле борьбы с контрабандой момента неожиданности. Посему решено было пройти два квартала вниз по Митинг-стрит и свернуть на тихую Уотер-стрит[4]. С этой улицы отряд повернул на Чёрч-стрит, а затем - на Атлантик-стрит, дабы пройти мимо трактира Хуллиганов и узнать последние новости из порта. Укутанная туманом, узкая Атлантик-стрит дремала в тишине ноябрьского вечера. На ветру дрожали узкие голые пальцы ветвей деревьев во дворах. На улице было пустынно, но под зелёным фонарём заведения Хуллиганов кучковались завсегдатаи. Когда отряд поравнялся с крыльцом трактира, от помянутой группки отделилась фигура и быстро подошла к судье и братьям Галлахер. То был мистер Эрл Хуллиган.

- Долго ж вы собирались, джентльмены! - горестно произнёс бородач.

- Что-то случилось в порту? - тревожно спросил Эймон.

- Конечно случилось! Я отморозил то место, которое в приличном обществе не принято обсуждать! А вот на борту шхуны особенно ничего не происходит. Лишь остальная часть команды пришла в себя после болтанки и выползла на палубу дышать свежим воздухом.

- Много их там? - спросил сержант-гвардеец.

- Часа эдак два назад на палубе прохлаждалась дюжина. Потом я ушёл греться и передал пост одному из наших парней. Сейчас за шхуной следят четыре пары глаз - весьма зорких, скажу я вам.

- Прекрасная работа, мистер Хуллиган, - официально заметил судья ван Брюэр, затем достал из кармана брюк небольшую фляжку, протянул её мистеру Эрлу и негромко попросил: - Будь добр, Эрли, плесни мне немного кукурузного виски и пойдём же смотреть эту посудину.

___________________________________________________________________________________________________

[1] Городская гвардия в то время квартировала в здании сити-холла Чарльстона, на перекрёстке Брод-стрит и Митинг-стрит

[2] Речь идёт об американской кавалерийской сабле образца 1840 года. Она была сделана на основе французской сабли образца 1822 года, однако баланс был смещён к концу клинка, за что сабля получила прозвище «Old Wristbreaker» - «Старый кистелом»;

[3] Ружей в те годы чарльстонские правоохранители на вооружении не имели.

[4] В давние времена британского владычества здесь журчал ручей Вандерхост, впоследствии засыпанный и напоминавший о своём былом существовании лишь названием улицы.

Приключения братьев Галлахер, XVI

Спустя пару мгновений, когда фляжка мистера ван Брюэра была наполнена и утвердилась на своём законном месте - в кармане плаща, небольшой отряд прошествовал в порт, до коего, как ясно помнит внимательный наш читатель, от таверны Хуллиганов было рукою подать. Пройдя мимо хмурого трёхэтажного особняка, стоящего на фундаменте старого английского бастиона в самом углу порта, братья Галлахер, мистер ван Брюэр, мистер Эрл и гвардейцы очутились среди штабелей ящиков и пирамид бочонков, среди корабельного леса - новенького, только притащенного со складов, и старого, изломанного штормами и снятого с ремонтируемых кораблей. Дувший с океана ветер, как ни старался, не мог совершенно изгнать дух порта - причудливую смесь ароматов дёгтя, угля, сырой парусины, рыбы, речной тины и десятка сопутствующих запахов, смешивающихся в один оригинальный фимиам.

Эрл Хуллиган вдруг остановился и два раза махнул над головою левой рукой. По парусине, защищавшей от влаги стопку ящиков близ соседнего причала, лихо соскользнула фигура и беззвучно подбежала к младшему Хуллигану: - Эрли, смотрю, подкрепление прибыло?

- Оно самое. Что видно, Дугал?

- Да ничего, - развёл руками названный Дугалом конфидент. - Команда в кубрике, судя по запаху, трескают суп с солониной. На палубе пара дозорных. Капитан шхуны носа не кажет из своей каюты, а вот помощник час назад куда-то уходил. Вернулся совсем недавно, и трёх четвертей часу не прошло.

- Проследили за ним? - встрял в разговор судья.

- Нет, сударь, не следили.

- Отчего же?

- Дык нам сказали за шхуной глядеть...

- А глядеть за сходящими на берег вам не сказали, - с усмешкой закончил за Дугала судья.

- Знаете что, господин хороший... - вскинулся было Дугал, но его властно остановил Эрл Хуллиган: - Спокойно! Нашёл с кем препираться! Где остальные наши «совы»?

- Фицалан сейчас на чердаке пакгауза, Тедди Спур - на соседнем пирсе, а Седрик МакЛахлен прямо у борта «Зенобии». Буквально, простите меня, на прелести этой дамочки смотрит - осклабился Дугал.

- Как это? - спросил Киран Галлахер.

- А он там у носовой фигуры шхуны сидит да под рыбаря ко́сит, - охотно пояснил соглядатай. - И, кстати, уже поймал несколько хороших щук. Ну а коль понадобится, то станет на стезю апостола Андрея Первозванного - станет ловцом не рыбов, но человеков. Если таковые, конечно, захотят удрать с посудины.

- Неплохо ты тут всё устроил, Эрли, - признал судья. - Ну что ж, пора заявить о себе и о наших полномочиях. Мистер Эймон, мистер Киран, вы - со мной. Как только ступим на борт и соберём экипаж, вы, Киран, с пятком гвардейцев идёте потрошить трюм. Вы, сержант, с остальными рассредоточиваетесь по палубе. Эймон, вам предстоит помочь мне в допросе капитана и старпома. Почву вы для этого утром подготовили. Эрли, ты со своими арнаутами не дай никому улизнуть с этой шхуны!

- Это мы запросто, - кивнул Эрли, доставая из потайных ножен за пазухой матросский нож, жутким видом своим ничуть не уступавший аналогичному орудию, которое носил мистер Джеймс Хуллиган.

- Сержант, ведите людей на борт. Задержать всех и выставить караулы у сходней, - распорядился достопочтенный ван Брюэр.

- Есть, сэр! - гаркнул сержант. - Парни, вперёд! Двое остаются у трапа, трое в кубрик, остальные - за мной!

***

Дробный топот гвардейских башмаков по дощатому настилу пирса побудил на борту «Зенобии» оживление. Беспокойно качнулся, метнулся к сходне свечной фонарь, донёсся испуганный вопль «Караул!», а затем - злобный рык какого-то гвардейца «Караул уже здесь!». Фонарь упал на палубу шхуны, однако стекло уцелело, да и свечка, лишь качнув недовольно пламенем, продолжала гореть. Киран Галлахер поднял фонарь и посветил в перепуганное лицо матроса, вжавшегося в мачту и споро обыскиваемого блюстителем правопорядка.

- Ты кто? - вкрадчиво спросил Киран этого дрожащего от страха человека.

- Уил... Уил... Уилкинсон, - запинаясь, ответил матрос. Зубы его выстукивали громкую дробь.

- Это хорошо, что ты Уилкинсон, - бесстрастно констатировал младший Галлахер, вызвав у матроса приступ слабости в коленях. - А остальные где, Уилкинсон?

- Т... Т... Там, - дрожащей рукой указал матрос на надстройку.

- Киран! - окликнул брата старший Галлахер. - Скорей сюда!

Киран поспешил к двери в каюту капитана, возле которой стояли Эймон Галлахер, сержант и пара гвардейцев. Младший Галлахер поднял фонарь повыше, и сержант, кивнув, пинком распахнул дверь.

- Ни с места! Гвардия Чарльстона! Вы арестованы! - рявкнул сержант вскочившим из-за стола шкиперу Джексону и старпому Ванделору.

- Как вы смеете! - взревел Ванделор.

- По какому праву?! - упавшим голосом воскликнул Джексон.

- По моему праву, - раздался громкий голос судьи. Тёмная, обширная фигура достопочтенного ван Брюэра медленно вошла в каюту. Скрипели доски под могучей поступью стража закона, страшно стучала трость. Канделябр на столе выхватил из тьмы лицо судьи - стальное, бесстрастное, жестокое - и театрально отбросил огромную чёрную тень на стены и подволок каюты. Братья Галлахеры успели было подивиться, как умело и эффектно обставил своё появление на сцене судья, но тут ван Брюэр заговорил: - я, Валентайн ван Брюэр, окружной судья города Чарльстон, нынешним вечером подписал ордер на обыск шхуны «Зенобия». Посему все действия, чинимые городской гвардией Чарльстона, совершаются по моему решению и согласно закону штата Южная Каролина. Прежде чем власти штата перейдут к тщательному обыску, я прошу вас добровольно сообщить - находится ли на борту сего судна запрещённый к провозу груз или же груз, отличающийся от заявленного в декларации?

- Нет, дьявол тебя побери, чёртов крючкотвор! - взорвался Ванделор.

- Потрудитесь объяснить Вашу бурную реакцию на столь простой вопрос, сударь, - невозмутимо потребовал судья. - Хотя... можете не объяснять. Мне прекрасно известно, что отправителем груза шхуны «Зенобия» является преподобный Бичер - известный ненавистник рабства, беспринципный аболиционист и записной подстрекатель. Потому глупо было бы полагать, что сия персона отправит на Юг срочный груз душеспасительных текстов. И потому я настоящим ордером - сержант, извольте ознакомить с ним этих джентльменов - учиняю обыск судна, а заодно и осмотр груза.

Лицо мистера Ванделора почернело. С невыразимой злостью он воскликнул: - Догадался, проклятый!

Рука его нырнула в карман бушлата... Однако судья с невероятным проворством выхватил из складок своего плаща миниатюрный пистолетик, толстенький, под стать владельцу, и навёл шестиствольное дуло на пышущего ненавистью Ванделора. Грохот неожиданного выстрела пребольно ударил по ушам всех находившихся в каюте. Под потолком каюты растекалось облачко едкого порохового дыма, а по полу – горячая кровь из простреленной ноги мистера Ванделора. Густой поток чёрной брани, изрыгаемой старшим помощником «Зенобии», перемежался громкими стонам. Поверженный преступник - а покусившийся на жизнь судьи немедленно превращался в такового - судорожно зажимал рану, тщась остановить кровь. Пистолет Ванделора выпал из кармана, однако старпом уже не помышлял о том, чтобы воспользоваться им. Один из гвардейцев мигом подскочил к корчащемуся от боли злоумышленнику и забрал оружие.

- И так будет со всяким, покусившимся на закон Южной Каролины, равно как и с осмелившимся мешать мне вершить суд, - ледяным голосом произнёс судья ван Брюэр. - Сержант, этот человек с сей минуты объявляется арестованным и обвиняемым в покушении на убийство судьи. Окажите ему помощь и бросьте в камеру. А вы, джентльмены, - обернулся слуга закона к братьям Галлахер, - займитесь шкипером. Влейте-ка ему в рот немного виски.

Шкипер Джексон сидел ни жив ни мёртв, лицо его было бело как мел, руки дрожали, а губы предательски тряслись. Виски из фляги судьи несколько улучшил состояние, в глазах смертельно перепуганного шкипера блеснул осмысленный огонёк.

- Положение ваше, милейший, не завидно, - взял с места в карьер ван Брюэр.

- З... З... Знаю, сэр, - запинаясь, выдавил Джексон.

- Замечательно, что знаете. Думаю, знаете Вы также, какая санкция положена в Южной Каролине за покушение на должностное лицо? Всё верно, смертная казнь. Через повешенье. Упражнение абсолютно некрасивое и недостойное джентльмена, зато эффективное и вполне воспитательное. Собственно, именно такая участь ожидает вашего товарища Ванделора. Свидетелей его злодеяния - хоть отбавляй, так что прямо сейчас, до суда, я волен отдать распоряжение палачу сплести для Вашего старшего помощника петельку-с. Уверен, заплечных дел мастер не откажет мне в любезности даже в столь поздний час. Что до вас... Мистер Джексон, каким Вы видите своё будущее?

- Что?.. - непонимающе уставился на судью несчастный шкипер.

- Не поняли? Хорошо, перефразирую свой вопрос... Скажите мне, мистер Джексон, Вы боитесь смерти?

Вместо ответа раздался истеричный всхлип. От ужаса Джексон был на грани обморока. Душевно шкипер был раздавлен, потому судья пошёл в последнее наступление. Говорил он спокойно, чуть повышая голос, но от этого спокойствия веяло могильным холодом: - Боитесь. Вижу, что боитесь. Вам совершенно не хочется болтаться в петле рядом с Вашим помощником, совершенно не хочется, чтоб Вашими глазами лакомились чайки. Вы страстно хотите избежать такой участи, и я милосердно дам Вам шанс избежать петли. Для это Вы немедленно ответите на все интересующие меня, господ из городской гвардии, лоцманской службы и таможни вопросы. Я, заметьте, даже не спрашиваю, согласны вы отвечать или нет, потому что несогласие есть немедленный путь на эшафот. Итак, вопрос первый: - что вы на самом деле везёте?

- Б...библии и... Евангелия...

- Я слышу скрип виселицы, сударь!

- А под библиями - оружие! - взвизгнул Джексон. Натура его, и так расшатанная тяжёлым плаваньем, постоянным нервным возбуждением и гнетущей обстановкой, совершенно рассыпалась. Мужество его треснуло и эмоции хлынули потоком слёз из глаз. Плечи шкипера ходили ходуном, его била истерика.

- Какое оружие? Говорите!

- М... М... Мушкеты. Разные. К... К... Кажется, пистолеты. Пули, порох...

- Кто заказчик? Бичер?

- Н... Нет.

- А кто?..

Ценные сведения лились из уст Джексона рекою. Эймон Галлахер еле поспевал записывать сообщаемые шкипером имена, фамилии, адреса и суммы. В общих чертах выяснено было вот что.

Приключения братьев Галлахер, XVII

Никаким шкипером мистер Джексон, разумеется, не был. Весь опыт управления парусником его ограничивался небольшой яхтой, принадлежавшей отцу - уважаемому издателю и филантропу из Коннектикута - и акваторией пролива Лонг-Айленд. Мнимым шкипером молодой Джексон стал волею случая и порывом пылкой юности. Обитая среди людей общества и ведя необременительную жизнь молодого рантье, Джексон оказался втянут в кружок обеспеченной молодёжи - детей богатых родителей, искренне симпатизировавших аболиционистам. Пылкие речи и высокие материи вскружили голову не одному юному оболтусу, потому совершенно неудивительно, что Джексон вскоре сделался убеждённым противником рабства. Долгое время «Клуб искренних друзей угнетённых невольников» - а именно таким звучным именем звалась группа аболиционистов из Нью-Хэйвена, к которой примкнул Джексон - занималась лишь разглагольствованиями о свободе, равенстве, братстве, эмансипации и прочих эфемерных материях. Затем сие «тайное общество» (вся тайна которого была секретом Полишинеля) принялось собирать пожертвования на выкуп рабов и доставку их в свободные северные штаты.

Летом же сего, 1855 года самые горячие головы клуба потребовали решительных действий. События в Канзасе, по мнению коннектикутских задир, требовали активного участия всех неравнодушных в борьбе за свободу. Молодые поборники справедливости собирались лично отправиться в Канзас и бороться там за свободу рабов и против кровожадной тирании рабовладельцев до последней капли крови. Однако, разузнав о бытовом обустройстве Канзаса и поняв, что тот, по сути, есть край глухой, дикий и мало цивилизованный, что нет там привычного уроженцам старых колоний уровня жизни, энтузиазм «искренних друзей угнетённых невольников» поутих. Тогда решено было закупить партию оружия и направить её в Канзас - сначала морем до Нового Орлеана, а затем рекою Миссиссиппи до Сент-Луиса, а затем - рекою Миссури до Лоуренса. Маршрут сей был долог и труден, так что судья ван Брюэр усомнился в правдивости слов Джексона - ведь куда как проще и быстрее было отправить груз сухим путём. Однако Джексон, всё ещё дрожа, отвечал, что о сухопутном маршруте горе-конспираторы не думали, ибо боялись, что не смогут контролировать доставку на всей дистанции. Потому-то и предложил молодой Ванделор, сын арматора, воспользоваться одним из судов его отца. Шхуна «Зенобия» как раз вернулась из дальнего рейса в Бразильскую империю и ждала текущего ремонта. Команда её, однако, была рассчитана и нанялась на другие суда, потому молодые борцы за свободу, недолго думая, решили самостоятельно привести судно в Новый Орлеан. Джексона, как внёсшего самый крупный вклад в закупку, «назначили» шкипером, а Ванделора - старшим помощником. Поход не предполагал трудностей, ведь все новоявленные матросы ходили под парусами яхт по проливу Лонг-Айленд или ходили в «дальние» увеселительные прогулки в залив Наррагансетт, на Мартас-Винъярд или в Нью-Бедфорд.

Однако и ремонт «Зенобии», и покупка ружей затянулись и лето кончилось. Пришла пора осенних штормов. То, что плаванье в летний зной и в осенний шторм есть две прямо противоположные друг другу вещи, молодчики не приняли во внимание...

***

- Ваша история потрясает своей изумительной глупостью, Джексон, - констатировал судья. - Прежде всего, заоблачным инфантилизмом Вашим, Вашего мнимого старпома и ваших горе-моряков. Инфантилизмом, эгоизмом, удивительной беспечностью и неорганизованностью. Запомните на будущее, Джексон: мир не ограничивается аристократическим салоном, курительной комнатой и будуаром благосклонной прелестницы. Мир гораздо более сложен, многообъёмен и динамичен, чем Вам - и вам всем - кажется. Признаться, господа, - обернулся судья к братьям Галлахер - я на секунду подумал, что вы меня решили разыграть стылым осенним вечером, рассказывая анекдот про шхуну с зелёной командой, вылезшей в океан в сезон штормов. Прошу простить мои сомнения - теперь я вижу, что команда эта не только зелёная, но и желторотая. Однако вернёмся к грузу. Скажите, Джексон, кому ваша банда должна была передать оружие? Некоему МакХаммеру?

- Нет, сэр. Преподобный МакХаммер числится окончательным получателем, это так, но груз в пути по Миссиссиппи поступал бы в попечение другого человека.

- Кто этот человек?

- Не знаю, ваша честь. Клянусь Святой Троицей, не знаю! Ванделор занимался проработкой всех деталей доставки. Знаю лишь, что сей человек должен был взойти на борт корабля в Пенсаколе, а больше ничего.

- Предположим, я вам поверил... Ну а кто таков этот МакХаммер? И почему отправитель - Бичер?

- Эээ... Насколько я знаю, отец МакХаммер - один из отпрысков большой семьи МакХаммеров из Бостона, штат Массачуссетс. Я лично ни с кем из них не знаком, но, говорят, это весьма обширный и весьма обеспеченный род. Вроде как в Америку они переселились ещё при британцах. О том, что один из них - священник и миссионер, нам сообщила одна леди, входящая в наш круг. Простите, сэр, но я не стану называть вам её имя...

- Это она столь искусно состряпала документы на груз? - встрял Эймон Галлахер.

- Как Вы догадались, сэр?! - изумился допрашиваемый.

- Скажите этой леди, чтобы впредь, буде займётся подделкой официальных документов, она не пользовалась при этом духами, - ухмыльнулся старший Галлахер.

- Духами?..

- Все документы - от договора фрахта до распоследней накладной - пропахли персиковой водою с её изящных ручек, Джексон. Это, пожалуй, самый несвойственный ни брокеру, ни таможне, ни морю аромат.

- П... Понял Вас, сэр...

- Вернёмся к преподобному МакХаммеру, - нетерпеливо продолжил допрос судья. - Что вы о нём ещё знаете?

- Клянусь, сэр, больше ничего!

- А почему отправитель всё-таки преподобный Бичер?

- Мы подумали, что груз, направленный одним священником другому, не вызовет подозрений. К тому же, сам отец Бичер был не против.

- Вы знакомы с Бичером? - заинтересовался судья.

- Немного, ваша честь. Он приезжал в Нью-Хэйвен и проповедовал. Мы снеслись с ним, изложили план, он одобрил его...

- Прекрасно! - с азартом потирал руки судья.

- Что именно?..

- Вас это не касается! Итак, это всё, что Вы, Джексон, можете мне сообщить?

- Всё, сэр! Истинный крест, всё!

- Ну раз это всё, то слушайте внимательно, Джексон...

***

... Через несколько минут гвардейцы вынесли с борта бесчувственного Джексона. Усадив окончательно павшего духом арестованного в карету, гвардейцы поехали в кордегардию. На палубе, неторопливо раскуривая сигары, стояли судья и братья Галлахеры.

- И всё же не могу понять, сэр, зачем вам понадобилось рекрутировать этого болвана, - чиркнув спичкой, произнёс Киран Галлахер.

- Не рекрутировать, дорогой мой, а вербовать, - судья выпустил густое облачко табачного дыма, впрочем, немедленно сдутое ветром.

- Но зачем?

- А затем, - терпеливо начал объяснять мистер ван Брюэр, - что мне совершенно не по нутру, что какие-то богатенькие ротозеи с севера могут преспокойно возить через всю страну оружие и совершенно не думать о последствиях. Я уверен, что идею с рейсом этой очаровательной компании подсказали. Сами они без «доброго» совета до такого вояжа просто не додумались бы. Кто подсказал? А это нам и предстоит выяснить. Я грешу на Бичера - ему хватит иезуитского ехидства устроить такую авантюру, причём исход её совсем неважен.

- Поясните?

- Да что тут пояснять? Очень хорошо, если эти олухи доплывут до Нового Орлеана. Можно потом в речах превозносить «героев из Коннектикута», дерзнувших бросить вызов стихии, несправедливости и тирании. Если же они сгинут в пучине - тоже хорошо, можно будет пафосно лить слёзы и опять-таки поминать «смельчаков». А коли поймают их таможенники или милиция - ещё лучше! Тогда Бичер глотку сорвёт, обеляя молодых неравнодушных пассионариев, угодивших «в когти изуверов-рабовладельцев». Ну и тому подобная словесная мишура. Поняли теперь, друзья мои?

- Да, сэр, с такой точки зрения на это дело ни я, ни Киран не посмотрели, - покачал головою Эймон Галлахер.

- Но что Вы намерены делать с этим Джексоном далее?

- Утром - ещё раз допросить. А потом - отпустить, но не ранее того, как повешу Ванделора.

- Отпустите?

- На все четыре стороны. После пары небольших бумажных манипуляций. Он, как вы видели, с самого начала потёк, сломался, распустил нюни. Мне лишь оставалось его ненавязчиво колоть. Право, я думал, что этот процесс дастся мне труднее, однако Джексон - совершенная тряпка. Кишка у него тонка, страшно боится он всего, что не входит в границы его комфортабельного мирка в Коннектикуте. И потому он будет меня слушаться - и бояться.

- Как Вы намерены контролировать его в Коннектикуте?

- До безобразия просто, мистер Эймон. Он мне напишет - и подпишет! - некое приватное письмо, в коем, поклявшись своим джентльменским словом, честно изложит, что имена своих дружков-аболиционистов, подробности их деятельности, их планы и задумки он сообщил мне, охранителю закона и мерзкому южному сатрапу. Потому, если он раз в неделю не станет посылать телеграмму или письмо с отчётом о делах аболов, то я, в свою очередь, направлю в адрес кого-нибудь из членов коннектикутского конгресса показания Джексона. Надо ли говорить, что свободолюбивая братия немедленно примет все меры, дабы прервать земную жизнь предателя в своих рядах? Особенно сопоставив дату в признании Джексона и дату повешения Ванделора?

- Но... Но это же... Неслыханно! Какое византийское коварство! И это придумали вы, судья, страж закона и справедливости! Это не по-джентльменски!

- А покупать оружие и отправлять его тем, кто убивает своих соотечественников - это по-джентльменски? - рявкнул судья. Братья вздрогнули. Повисло тяжёлое молчание, которое, в отличие от сигарного дыма, непоседливый ветер не был способен унести прочь.

Наконец, спустя тяжкую минуту холодной тишины, судья спокойно сказал: - Вы, господа, молоды и чисты душою и помыслами. Это мне в вас замечательно нравится! Но я взвалил на свои плечи бремя. Я должен делать так, чтобы закон был един для всех, чтобы торжество справедливости было перманентным. И чтобы закон не нарушался. Для этого я предпочитаю предварять преступления, а не ликвидировать их последствия. Сегодня радикалы везут оружие в Канзас. Завтра они могут везти его сюда, в Южную Каролину. Вы, уверен, не хотите, чтоб в нашем штате случились события столь же печальные, как и на Западе. Не хочу их и я. Всем сердцем я желаю избежать братоубийственного конфликта. Потому, если моя не самая благовидная деятельность, надёжно укрытая судейской мантией, сможет принести плоды в виде информации о готовящемся бунте, я возблагодарю Господа и немедленно отправлюсь исповедоваться. Но пока я беру грех на свою душу, чтобы не пришлось этого делать другим.

Братья молча внимали мистеру ван Брюэру, а потом Эймон Галлахер сказал: - Простите, достопочтенный судья, если я оскорбил вас. Да, Ваши мотивы не лишены логической подоплёки, намерения Ваши благородны и честны...

- Оставьте, мистер Эймон. Я не в обиде, - устало взмахнул рукой судья. - Немногие люди из общества готовы понять и принять такие правила игры.

Эймон Галлахер, Киран Галлахер и судья Валентайн ван Брюэр вновь принялись курить. Подошёл гвардеец, доложивший, что во вскрытых ящиках действительно отыскалось оружие, а также амуниция, порох и свинец. Желаете взглянуть? Нет? Прикажете доставить в кордегардию, где сами утром всё осмотрите? Будет исполнено, сэр!

Несколько мгновений спустя воцарившуюся на палубе тишину нарушило доносившееся с трапа сопение, пыхтение, негромкие голоса и беззлобные проклятия. Судья и братья Галлахер обернулись. На палубе топтались мистер Эрл Хуллиган с четырьмя своими соглядатаями, тащившими большие бочки, видимо, с ромом из корабельных запасов. Встретившись взглядами с достопочтенным ван Брюэром и Галлахерами, компания замерла. Мистер Эрл осклабился и театрально развёл руками.

Судья и оба брата демонстративно отвернулись и стали рассматривать луну, с трудом пробивавшуюся сквозь тучи.

Приключения братьев Галлахер, XVIII

Пусть не возникнет у доброго читателя нашего ощущения, что последовавшие на следующий день и далее события были скучны и предсказуемы. Воистину, если такое и впрямь случилось, то мы не тратили бы драгоценное время и чернила на описание деяний достопочтенного судьи в деле шхуны «Зенобия», кои могут быть интересны лишь практикующим юристам да провинциальным крючкотворам, но поведали бы о чём-то более интересном. Однако же утром дня, последовавшего за столь насыщенной событиями ночью, разыгралось самым странным образом продолжение истории, совершенно не ожидаемое нашими героями.

Утром, хорошенько выспавшись и плотно позавтракав, Эймон и Киран Галлахеры прибыли в городскую кордегардию, куда их загодя пригласил судья. Мистер ван Брюэр уже сидел в просторном зале за огромном письменным столом и писал какой-то внушительный документ. На полу зала разложены были ящики, извлечённые за ночь из трюма злосчастной «Зенобии». Гвардейцы разбирали их, выкладывая содержимое на холстину, а клерк, стоя за конторкой, скрупулёзно вносил в опись каждое ружьё или пистолет.

- Внушительный арсенал мы накрыли, господа, - сообщил судья, поприветствовав братьев. - Почти полтысячи ружей, в основном старых кремневых мушкетов, сотня пистолетов и револьверов, а заодно внушительный запас кремня, свинца, пороха. Про амуницию и говорить нечего: патронные сумки, капсюльные сумочки, ремни, пороховницы, пулелейки... Словом, можно вооружить маленькую армию. Господа аболиционисты вели дела, не скупясь. Что ж, - мистер ван Брюэр протёр очки, - нам остаётся лишь сердечно поблагодарить штат Коннектикут за столь роскошный подарок штату Южная Каролина!

- Оружие, закупленное ёлками[1], арестовывается и обращается в доход пальметто, - улыбнувшись, произнёс Эймон Галлахер.

- Разумеется, господа. Располагаете ль вы свободным временем? Я буду весьма признателен, если вы окажете мне помощь в этом щекотливом деле, а потом мы отправимся пообедать в один ресторанчик на Легар-стрит. О, не заняты? Прекрасно. В таком случае вот писчая бумага, вот перья и чернила. Эй, там, сварите ещё кофе!..

Обедать, однако, нашим героям пришлось лишь в седьмом часу пополудни. Опись арестованного имущества растянулась на добрых шесть часов. Значительно осложнил процедуру неофициальный, а оттого неожиданный визит мэра Чарльстона, Уильяма Порчера Майлза. До мистера Майлза дошёл слух о ночном деле в порту, оттого глава города вознамерился лично осмотреть контрабандный груз. Увидев разложенные на полу зала мушкеты и прочую амуницию, мэр обомлел, затем же вкрадчиво поинтересовался, куда достопочтенный судья намерен определить на хранение конфискованное?

- О, господин мэр, а это меня не касается! - всплеснул руками мистер ван Брюэр. - Я лишь вершу правосудие, а вот содержание конфискованного в ходе такового процесса меня совершенно не касается!

Вызванный начальник городской гвардии лишь развёл руками: полноценного арсенала в кордегардии сроду не было, а оружейная комната слишком мала для хранения всего груза.

Одно-единственное мгновение мистер Майлз выглядел обескураженным. Но вот мэр вдруг хитро улыбнулся и что-то прошептал своему референту. Тот бесстрастно набросал несколько строк на листке бумаги. Уильям Порчер Майлз подписал получившуюся записку. Референт молча принял её и вышел прочь.

- Думаю, вопрос с хранением я решил, джентльмены! Весь груз отправим в арсенал Цитадели. Пусть наши курсанты позаботятся о сохранности... Всего этого. К тому же это позволит решить вопрос пополнения фондов военной академии амуницией, порохом и прочими полезными вещами.

Через несколько часов по Брод-стрит заскрипела вереница армейских фур, управляемых юнцами в шинелях стального цвета. Воспитанники военной академии Южной Каролины споро погрузили ящики с «Зенобии» и отправились водворять его в гулкие недра цейхгауза. Проводив опасный груз взглядом, братья Галлахеры и мистер ван Брюэр отправились в ресторацию, опоздав к обеду на четыре часа.

После обеда, оказавшегося весьма умеренным, решено было скоротать остаток вечера за сигарами, портвейном и картами. Удобно расположившись за круглым столом в малом зале трактира Хуллиганов, джентльмены по очереди метали банк, играя более ради занятия времени, нежели ради азарта. Часы отзвонили без четверти десять, когда к братьям Галлахер и мистеру ван Брюэру подсел мистер Джеймс Хуллиган. Решено было начать вист и здесь уже пошла игра на более значимые ставки. Мистер Джеймс кликнул прислугу и велел подать ещё вина. Судья, хмыкнув после очередного прикупа, потребовал виски с содовой. Братья Эймон и Киран сосредоточенно играли, дымя сигарами.

Пусть читатель не задаётся вопросом, сколь долго могли бы наши герои провести времени за карточным столом в тот ноябрьский вечер, ибо это не ведомо нам, но ведомо лишь Всевышнему. Однако Отец Небесный, видимо, подозревал, что сие увлекательное занятие у четвёрки игроков может затянуться на чересчур долгий срок, а потому и решил прервать нескончаемый шелест карт. Иначе чем, как не Божьим повеленьем можно назвать то, что вскоре после одиннадцати часов вечера в зал вошёл уже знакомый читателю нашему соглядатай братьев Хуллиган по имени Дугал МакЛауд. Сняв шляпу, он хриплым голосом поздоровался с игроками.

- А, МакЛауд! Здравствуй, дружок, - поприветствовал конфидента мистер Хуллиган-старший.

- И Вам не хворать, мистер Джеймс, - каркнул в ответ Дугал.

- С чем явился, да ещё в столь поздний час?

- С удивительной историей, джентльмены, - осклабился шотландец.

- Вот как? Ну, тогда выкладывай!

- Сей секунд, сударь. Только вот в горле что-то пересохло...

Джеймс Хуллиган молча наполнил свой бокал портвейном и протянул его соглядатаю. МакЛауд одним махом осушил его до дна.

- Славный напиток, сударь! Роса небес!

- Знаю. А теперь рассказывай, что там за история такая.

- О, история прекрасная - чистый анекдот!

- Мы в нетерпении, - пыхнул сигарою судья.

- Дело в том, господа хорошие, что в порт около часу назад зашло судно. Паровая трёхмачтовая шхуна, называется «Ханна». Стала на якорь против старой таможни.

- И что в сем удивительного? - с нескрываемой скукою в голосе спросил соглядатая мистер Джеймс Хуллиган.

- О, сударь, ровным счётом ничего. Разве что фамилия капитана - МакХаммер!

- Что?! - хором воскликнули братья и судья.

- Повтори-ка, Дугал! - потребовал достопочтенный ван Брюэр.

- МакХаммер, сэр. Джордж МакХаммер, - исполнил требование конфидент. - Помнится, судари мои, на давишней «Зенобии» груз-то шёл как раз к МакХаммеру? В Новый Орлеан?

- Верно. Только имя того МакХаммера начиналось на А, - ответил Эймон Галлахер.

- Ну а теперь вот вам ещё и Дж. МакХаммер, чтоб не скучно было. И да - «Ханна» эта идёт из Галвестона - и с заходом в Новый Орлеан, - ухмыльнулся Дугал МакЛауд.

- Вчера «Зенобия» и МакХаммер. Сегодня «Ханна» и МакХаммер, - задумчиво огладил бороду Джеймс Хуллиган.

- Господа! - судья аккуратно сложил свои карты и положил их на сукно. - Не кажется ли вам что два МакХаммера за два дня - несколько избыточно для Чарльстона?..

***

Шхуна «Ханна», пришедшая вечером 26 ноября 1855 года в порт Чарльстона, была несравнимо изящнее, аккуратнее и красивее, чем «Зенобия». Ежели «Зенобия» своим истрёпанным видом напоминала портовую девку самого низкого пошиба, то при виде отшвартованной тремя сотнями ярдов севернее «Ханны» в уме незамедлительно всплывал образ изящной девицы из общества. «Ханна» имела более тонкие обводы корпуса, выкрашенного в чёрный цвет с двумя красными полосами над шпигатами. Корма была столь узка, что расположенные в низкой надстройке каюты обладали размеры столь скромные, что схожи были с кельями монахов. Снасти шхуны содержались в идеальном порядке, паруса были умело спущены. Также «Ханна» была оснащена паровой машиной, труба которой была выкрашена чёрною краской и украшена чуть ниже верхушки белою каймой. Главным же отличием «Ханны» от «Зенобии» было отсутствие на борту караула таможенной стражи, зорко следившего за арестованным судном.

Осмелимся утверждать, и да не подвергнет слова наши почтенный читатель наш сомнению, что «Ханна» представляла собой образчик аккуратного, ухоженного судёнышка, отрады своего капитана и подлинной гордости своего владельца.

Командовал «Ханною», как уже известно нашему внимательному читателю, мистер Джордж МакХаммер, слывший на северо-восточном побережье Америки опытным и не любившим напрасного риска капитаном. Хладнокровный и уверенный в себе профессионал, Джордж МакХаммер не любил нанимать на судно первых попавшихся матросов. Он ходил на «Ханне» с одним и тем же экипажем почти восемь лет, и редко в команде его шхуны открывалась вакансия. Экипаж сего судна давно сработался и напоминал идеально отлаженный механизм, в коем не бывало поломок. Своего капитана моряки уважали - тот всегда был честен с оплатой рейсов и не придерживал заслуженных премий. Весь экипаж - от старпома до кока - служил на «Ханне» не за страх, но за совесть, а потому с верной командой Джордж МакХаммер исходил почти всю Атлантику - от Веракруса до Санкт-Петербурга и от Рейкьявика до Буэнос-Айреса.

Здесь мы, предугадывая вопрос пытливого читателя, уточним, что все сведения о шхуне «Ханна», а также о её капитане, известны нам из выписки, сделанной мистером Эймоном Галлахером из соответствующего морского справочника, каковой обязательно имелся в управлении каждого крупного порта САСШ. Облик же мистера Джорджа МакХаммера стал известен старшему из братьев Галлахер вот при каких обстоятельствах.

Новость, оглашённая в трактире Хуллиганов Дугалом МакЛаудом, внесла в размеренное течение времени оживление столь нездоровое, что вечер перестал быть томным. Судья ван Брюэр отбивал пальцами по ломберному столу неистовый галоп. Разгорячившиеся ирландцы - оба Хуллигана и оба Галлахера - рвались немедленно учинить облаву на шхуну с очередным МакХаммером на борту. Судья же, поразмыслив пару мгновений, веско заявил, что сейчас лучшее для всех присутствующих решение - отправиться почивать, ибо время уже позднее, а потому не благоприятствующее принятию серьёзных решений. Как гласит старинная мудрость, утро вечера мудренее, а потому разбираться с «Ханной» надлежит лишь назавтра, как следует выспавшись после хлопот уходящего дня.

На том и порешили. Судья откланялся братьям Галлахер и братьям Хуллиган и отбыл домой. За ним поднялись в свою мансарду и Галлахеры. Мистер Джеймс Хуллиган, однако, прежде чем отправиться в объятия Морфея, всё же отправил в порт пару соглядатаев, справедливо рассудив, что лишний пригляд за шхуной не помешает.

_________________________________________________________________________________________________

[1] Ель была изображена на флаге колонии Новая Англия, в которую входила территория будущего Коннектикута.

Приключения братьев Галлахер, XVIIII

Утром следующего дня, как следует отдохнув и подкрепившись плотным завтраком, Эймон Галлахер отправился в офис. Ещё в трактире Дугал МакЛауд сообщил ему, что ночь в порту прошла спокойно, что на сушу с «Ханны» никто не сходил, а потому с рассветом конфидент отозвал своих наблюдателей и теперь сам отправлялся спать. Старший Галлахер поблагодарил МакЛауда за сии сведения и пошёл в управление порта.

В вестибюле конторы порта клерк сообщил мистеру Галлахеру, что о приходе «Ханны» уже известно - ибо сложно не заметить новое судно, отшвартованное буквально на виду. Однако ни капитан, ни уполномоченное таковым лицо покуда не являлись в управление. Галлахер-старший поднялся в свой кабинет, но не стал затворять за собою дверь: юноша намерен был тихонько выйти на галерею второго этажа, обрамлявшую холл, и посмотреть на капитана МакХаммера, оставаясь при этом совершенно незаметным для посторонних глаз. Услышать же появление в вестибюле нового посетителя было просто, ибо высокий потолок холла прекрасно разносил звуки по всем кабинетам второго этажа старого здания.

Ожидание растянулось примерно на час с четвертью. Сонную тишину конторы вдруг сотряс громкий топот подбитых подковами сапог и лязг, по-видимому, тяжёлой трости с металлическим наконечником, беспощадно вколачиваемой своим владельцем в пол. Эймон вскочил со своего стула, тихонько подошёл к перилам галереи и посмотрел вниз.

Перед конторкой дежурного клерка Эймон Галлахер увидел коренастого, крепко сбитого мужчину ростом примерно в пять футов и семь дюймов[1], с аккуратно зачёсанными назад тронутыми сединою волосами. Капитан МакХаммер - а то был именно он - посмеиваясь, передал клерку положенные документы и вдруг резко обернулся, задрал голову вверх и впился глазами в Галлахера. Эймон вздрогнул от неожиданности - казалось, что МакХаммер затылком ощутил чужой взгляд. Оценивающе посмотрев на любопытствующего, капитан ухмыльнулся в густую чёрную бороду, учтиво склонил голову и повернулся обратно к занятому документами клерку. Эймон Галлахер неслышно вернулся в свой кабинет и прислушался к разговору на первом этаже. Клерк задавал капитану положенные по служебной надобности казённые вопросы, МакХаммер односложно отвечал. К своему удивлению, мистер Галлахер услышал, что значительная часть экипажа «Ханны» - чернокожие.

- Свободные чернокожие, уважаемый! - скрупулёзно уточнил капитан.

- В таком случае, сэр, обязан уведомить вас, что, согласно Закону штата Южная Каролина о чернокожих матросах от одна тысяча восемьсот двадцать второго года... - монотонно заскрипел клерк.

- Не утруждайте себя, уважаемый, - нетерпеливо перебил клерка капитан МакХаммер. - Я прекрасно знаю о вашем жутком законе, заставляющем капитанов на время постановку судна в док водворять их негритянских матросов в местную тюрьму[2]. Омерзительная, недостойная джентльмена практика!.. Впрочем, это Ваша обязанность - осведомлять о правилах. Считайте, что я ознакомлен вами. К тому же я не намерен ставить «Ханну» в док. Продолжайте, любезный!..

Все положенные процедуры в управлении порта капитан МакХаммер уладил за три четверти часа и ушел, так же громко стуча тростью по полу. Слышно было, как внизу захлопнулись двери и в холле вновь наступила тишина. Эймон метнулся к окну своего кабинета, выходившему в порт. Молодому человеку не терпелось рассмотреть капитана, каковой непременно должен был пройти по пирсу как раз мимо окна кабинета старшего Галлахера.

Ждать долго не пришлось. Вот по причалу, освещаемому лучами вылезшего из-за туч солнца, быстро зашагал бородач-капитан. Левой рукою он прижимал к груди папку с документами, правой же размахивал тростью. Дойдя до середины причала, мистер МакХаммер неожиданно замер и быстро развернулся. Теперь он смотрел прямо на Эймона Галлахера, внимательно следившего за ним из окна кабинета. «Да что же это такое? Уж не глаза ль у него на затылке?», с удивлением подумал старший Галлахер. Капитан, меж тем, ухмыльнулся, снял с головы шляпу и, сделав некое подобие поклона, вновь быстро зашагал к своей шхуне. Эймон медленно опустился в кресло. Странный человек, капитан Джордж МакХаммер, обладавший, по-видимому, удивительным чутьём (или же мистической способностью осязать чужой взгляд), прочно завоевал место в мыслях нашего героя.

***

Остаток дня прошёл спокойно. Однако ж ночь не принесла нашим героям заслуженного отдыха, ибо в третьем часу пополуночи они были бесцеремонно разбужены громким стуком в дверь своей мансарды. То был один гвардеец, прибывший с поручением судьи ван Брюэра немедленно доставить братьев Галлахер в кордегардию по неотложному делу. Гадая, что столь срочного могло случиться в самый глухой ночной час, Эймон и Киран споро оделись, сели в экипаж и покатили управление городской гвардии.

Судью братья обнаружили в комнате дежурного офицера. Тот сидел за столом, окружённый несколькими гвардейцами, и допрашивал сидящего на стуле человека, зябко кутавшегося в плед. Увидев, что в комнату вошли молодые Галлахеры, мистер ван Брюэр молча кивнул им головою, допрашиваемый же обернулся. Тут Эймон и Киран увидели, что это был немолодой негр, худой, с седой щетиною на чёрных щеках и практически нагой - кроме застиранных кальсон и вязаных носков, явно выданных каким-то сердобольным гвардейцем, на нём не было иной одежды. Боязливо посматривая на юношей, негр продолжал лопотать скороговоркой какую-то тарабарщину, из которой братья понимали пару слов на десяток, ибо говорил черномазый с жутким креольским произношением, да к тому же безобразно шепелявил вследствие значительного недостатка зубов во рту.

- Да замолчи ты, чёртова образина, во имя небес! - прикрикнул судья ван Брюэр, громко ударив ладонью по столу. Негр вскочил со стула и начал бить земные поклоны.

- Усадите же его назад и держите! - приказал мистер ван Брюэр гвардейцам и наконец обратился к братьям с объяснением: - это ниггер с «Ханны», джентльмены. Похоже, эта шхуна перевозит беглых рабов. Я битый час пытаюсь допросить этого черномазого. Сегодня ночью он сбежал с корабля и его изловил сержант-гвардеец.

- В чём же трудность допроса, сэр? - спросил младший Галлахер.

- А сейчас увидите. Эй, ты! - ткнул судья пером в сторону негра, - ответь мне коротко и чётко: как зовут твоего хозяина? Хозяина, понимаешь?!

- Пл'астыть, машша... Моя эшть гов'лить, машша, што мой машша эшть... Имя эшть машша!

- На колу висит мочало, начинаем всё сначала. Твой масса - это масса?!

- Тошно эшть, машша!

- Да это мне от тебя уже тошно. Ты зовёшь хозяина «масса», что ли?

- Тошно эшть, машша! Моя гов'лить машша - машша! - просиял негр, обнажая немногочисленные зубы в отвратительном подобии улыбки.

- Тааааааак... Хорошо, пойдём другим путём. А жена у твоего массы есть?

- О, у машша ешть эпуж! - энергично закивал головой негр.

- Кто есть?! - вытаращил глаза мистер ван Брюэр.

- Эпуж, машша!

- Подозреваю, что речь идёт об épouse, о жене, - встрял в этот странный диалог Эймон Галлахер.

- Тошно, машша, эпуж мон машша! - обрадованный тем, что его наконец-то понимают важные белые жентмуны, допрашиваемый негр хотел было вскочить, но крепкие руки гвардейцев надёжно пресекли эту попытку.

- Аллилуйя! - всплеснул руками судья. - Мистер Эймон, спасибо! Мы сдвинулись с мёртвой точки. Так как жена твоего массы зовёт его?

- О, машша, эпуж говорыть мой машша Жожеш.

- Как?.. - опешил судья.

- Жожеш, машша!

- Я ничего не понимаю, - констатировал и без того очевидное мистер ван Брюэр, устало откинувшись на спинку стула. Негр, искренне желая помочь непонятливому белому господину, угодливо подался вперёд и быстро проговорил какую-то фразу, явно богатую подробностями. Однако общее скудоумие черномазого да изъян его дикции пребольно изрезали слух находящихся в помещении белых господ, ибо понять смысл получившегося «Жожешэпужшчышкечеш» было решительно невозможно.

Судья за своим столом издал долгий скорбный стон.

- Джозеф - вот как жена его кличет, - внезапно раздался в безнадёжной тишине голос Кирана Галлахера.

- Похоже на то, - вторил младшему брату Эймон Галлахер.

- Вы что, юноши, разбираете его болтовню?! - выпучил глаза судья.

- Ну... Кажется да, сэр, - ответил старший из братьев.

- Спаси вас Христос! Тогда будете «переводить» мне этот вавилонский язык!..

С помощью наших героев допрос негра пошёл куда быстрее. За полчаса судья выяснил, что хозяина этого черномазого зовут Джозеф, а хозяйку - Жанна, а плантация их находится близ города Новый Орлеан. Фамилий своих хозяев негр совершенно не знал. Самого его звали Мозес, и в имени сём присутствующие узрели жестокую насмешку плантатора[2]. На борту шхуны «Ханна» невольник оказался - вот парадокс! - поневоле. Со слов Мозеса выходило вот что.

Минувшим летом рекомый Мозес вместе с другими рабами ночевал после трудового дня прямо в поле. Лёжа на охапке соломы, он вдруг услышал, что несколько его товарищей, сидевших чуть поодаль, шёпотом обсуждают, как бы им сейчас убежать. Мозес силился услышать подробности плана побега и неожиданно для самого себя зашуршал соломой. Заговорщики обернулись, бросились на Мозеса и приставили к его горлу острый серп. Самый крупный из умысливших побег, именем Иерихон, сказал Мозесу, что ему придётся теперь убежать вместе с ними, ведь он оказался вовлечён в их тайну. Если же Мозес сейчас закричит, то его немедленно убьют, так что лучше ему уйти вместе со своими чёрными братьями на волю. Перечить сильным из своего племени у негритянского народа не принято, посему Мозесу пришлось покориться воле заговорщиков. В самый глухой час ночи, когда нарождавшийся месяц нырял среди облаков, с поля потихоньку уползли с десяток невольников. Весь остаток ночи крались они по кустам и оврагам, пока на рассвете их не встретил в некоем диком месте господин священник.

- Как? Священник?! - подпрыгнул судья.

- Насколько я могу понять сказанное, действительно священник, - ответил, смутившись, младший Галлахер.

- Тошно, машша! Машша пжево вштрешал! - часто закивал головой негр.

- Пжево? - с сомнением переспросил мистер ван Брюэр.

- Прево, сэр, прево же! - нетерпеливо пояснил Киран Галлахер. - Это ведь Луизиана! Каждый первый там - или француз, или креол. Не удивлюсь, если они и священников до сих пор на французский лад называют - прево или кюре. Сами посудите - у них в штате даже округа зовутся приходами. Видимо, какой-то священник - аболиционист и подобрал их шайку.

- Да, машша, пжево потплал!..

Дальше невольник Мозес поведал, что рекомый прево целых четыре дня водил отряд беглецов по глухомани, пока не привёл в лагерь индейцев...

- Индейцев? - удивился собственному переводу Эймон Галлахер.

- Известное дело, мистер Эймон, индейцы, - развеял сомнения мистер ван Брюэр. - Неужто не слышали, что многие племена принимают беглых негров и укрывают их от властей и хозяев. Особенно этим славятся те краснокожие, что не входят в Пять цивилизованных племён. Учитывая, откуда бежал этот ниггер, я готов поспорить, что привечали его команчи, будь они прокляты. Говорят, к этим дикарям стекаются черномазые из Луизианы, Техаса и даже Миссиссиппи. Однако продолжим!..

...в лагере Мозеса и его товарищей окружили некие «добрые друзья» («понш амыш» братья Галлахеры не без труда перевели как «bons amis»). Один из них, коего Мозес упорно именовал «Апу» (здесь фантазия обоих ирландцев оказалась бессильна и «перевести» это имя на человеческий язык они не смогли. К тому же Мозес постоянно прибавлял к этому непонятному слову приставку «папа», что ещё больше запутало вынужденных толмачей), встал среди негров и сообщил, что отныне они - свободные люди и скоро поедут на север, где до них не дотянутся бывшие хозяева. Но пока негры должны укрыться в землях индейцев, дабы хозяева их не нашли. Спустя какое-то время неизвестный по имени прево и таинственный Апу вновь собрали негров. Апу достал из кармана ворох каких-то бумаг и сказал, что это - документы для них как для свободных отныне и вовек людей. С ними чёрные смогут жить вместе с белыми, не боясь невольничьих цепей да бича надсмотрщика. Раздав каждому негру в отряде по документу, Апу надел мундир и прево надел мундир и повели беглецов в путь...

- Что-то я совсем запутался, - прервал переводчиков мистер ван Брюэр. - Как это «прево надел мундир»? Какой ещё мундир у священника?

Братья чуть ли не по слогам донесли вопрос до эбеновокожего тугодума. Тот, однако, твёрдо настаивал, что прево надел именно мундир.

- Глупости какие! Прево - солдат?

- Да, машша!

- А священник как же? Священник-то?

- Да, машша!

- Что «да», дурень? Солдат или священник?!

- Да, машша!

- Продолжаем, джентльмены, - со вздохом махнул рукой судья...

__________________________________________________________________________________________________

[1] Около 175 сантиметров в метрической системе;

[2] Согласно Закону штата Южная Каролина о цветных матросах 1822 года (South Carolina Colored Seaman Act) свободные негры, служившие матросами на судах, действительно подвергались такой процедуре при постановке судна в док порта Южной Каролины

[3] Согласно Книге Исход, «И сказал Господь Моисею: пойди к фараону и скажи ему: так говорит Господь: отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение (Ис, 8:1)

Приключения братьев Галлахер, ХХ

...шли они долго, а потом ещё дольше ехали на мулах, а когда всё же доехали, то увидели большую воду (Мозес специально уточнил, что вода была гораздо больше реки Миссиссиппи, поскольку он не видел противоположного берега). Пить эту воду было нельзя, ибо она была солона, и негры поняли, что это море. Отряд ночевал в дюнах, а на следующее утро негры увидели у берега корабль. От него отошли лодки, в которые провожатый приказал садиться всем чернокожим. Мозес мешкался, но подошёл прево и тихо сказал растерявшемуся негру, что теперь он поедет со своими чёрными товарищами дальше на корабле, а хозяин обойдётся на своей плантации и без Мозеса. Потом было долгое плавание в окружении таких же рабов. Сколько времени оно продолжалось, Мозес не знал, поскольку «пассажиры» с большой неохотою вылезали из трюма на свет Божий, ибо побаивались моря и жестоко страдали от качки.

Спали внезапно обретшие свободу негры в трюме, где специально для них в одном углу, за стопками груза были развешаны гамаки. Кормились они за одним столом с экипажем судна. Через какое-то время негров собрал капитан МакХаммер. Он был очень похож на Апу и точно повторил слова последнего, что все они, чернокожие пассажиры, отныне свободные люди и он, масса капитан, увезёт их на этом корабле на север, в город Бостон.

Ну а пока, добавил ещё капитан, свободные чёрные должны потрудиться. Бывших рабов отправили в машинное отделение корабля (чудовищную фразу «чам, де машын ле гран шмынэ шарбон кижать» перевели как «помещение, где стоит машина, в большой камин которой нужно кидать уголь»), где чёрным людям досталась чёрная работа. Негры помогали кочегарам: подтаскивали из угольных ям топливо к пышущей адским жаром топке. Непривычные к работе в столь тяжких условиях, негры быстро выбивались из сил, и белые кочегары часто ругали своих «помощников».

Мозес же скучал по хозяевам и постоянно спрашивал белых, когда же он вернётся на родную плантацию? «Добрые друзья» же в ответ смеялись и говорили, что Мозесу вовсе не нужно возвращаться, ибо теперь он свободный человек и совсем скоро, когда корабль придёт в Бостон, сможет жить как захочет. Прошлой ночью, когда шхуна пришла в порт, изнурённый морской болезнью негр спросил одного кочегара, конец ли это пути, Бостон ли это? Узнав, что до Бостона ещё далеко и что через несколько дней корабль вновь уйдёт в штормовое море, несчастный Мозес не выдержал и решил убежать от «добрых друзей», поскольку не было у него больше сил мучаться средь волн. Дождавшись темноты, он выбрался из трюма и скользнул вниз по якорной цепи. Вода гавани была страшно холодна, и Мозес испугался было, что не доберётся до суши. Однако ему повезло найти спускавшуюся с пирса лесенку, по которой обычно выбираются из свои лодочек рыбаки. Негр поднялся на причал и побежал в город.

Дальнейшее пояснил задержавший Мозеса гвардеец, до сих пор не убиравший могучей руки с тощего плеча черномазого. Рекомый гвардеец обходил квартал, когда завидел бегущего по причалу мокрого ниггера. Страж порядка остановил бегуна и для проформы хорошенько встряхнул его. Узнав, что этот ниггер убежал со шхуны «Ханна» (название своего судна Мозес, разумеется, не ведал, но показал пальцем) и приняв от него какую-то мокрую бумажку, служитель порядка немедленно доставил своего лязгающего зубами от холода «пленника» в кордегардию...

Негр меж тем сидел молча, всем своим видом показывая, что больше ему рассказать нечего. Судья велел увести Мозеса вон и устроить его на ночь в тёплом помещении, дабы ночной гость не простудился. Когда негра увели, мистер ван Брюэр посмотрел на Эймона Галлахера и Кирана Галлахера и произнёс: - Дело об аболиционистах получило неожиданное продолжение, джентльмены. Как я и предполагал!

***

В комнату подали кофе. Мистер ван Брюэр, мистер Эймон Галлахер, мистер Киран Галлахер, два офицера городской гвардии собрались за столом. Срочно послали за письмоводителем суда, дабы без промедленья писать ордеры, коль таковые понадобятся. Направили гонцов к мэру и в трактир братьев Хуллиган (каковые в те годы уверенно превращались в «ночных королей» чарльстонского порта, как, несомненно, уже понял проницательный читатель). В порт отряжен был усиленный патруль гвардии - следить за «Ханной», ибо ясно было, что этот корабль хранит какие-то тёмные тайны.

- Господа, приступим к импровизированному совету, - без долгих предисловий начал судья ван Брюэр. - Похоже, к нам прибыл полноценный поезд «подземной железной дороги». Нет сомнений, что шхуна «Ханна» и её капитан МакХаммер связаны с этой аболиционистской сетью. Упустить случайную сию возможность вскрыть здесь, в Южной Каролине, «ветку» этой смертельно опасной северной паутины мы не можем. Мы не имеем на это права, джентльмены!

- Но что, если весь рассказ этого ниггера - сплошная ложь? Что, если он всего лишь обычный нерадивый слуга, сбежавший от своего хозяина, например, капитана этой шхуны? Коль мы учиним на судне арест и обыск, а потом ничего не найдём, то окажемся в щекотливом положении, ваша честь, - с сомнением ответил офицер городской гвардии.

- А если наоборот, мистер Хокинс? А если найдём?! - взвился судья. - Городская гвардия Чарльстона уже получила минуту славы, арестовав «Зенобию» с грузом контрабандного оружия. Представьте себе следующий фурор: арестовать два судна за два дня! Причём второе - с кучей беглых негров на борту!

- И всё же, сэр, я против столь решительных действий, - упрямился гвардеец Хокинс.

- Против?! Но тогда позвольте поинтересоваться, любезный: какие действия Вы поддерживаете?

- Надо разобраться, - уклончиво отвечал судье Хокинс.

- «Ханна» завтра уйдёт! - не унимался мистер ван Брюэр. - Уйдёт, если не проверить её сегодня!

- Не уйдёт, - хором встряли в разговор братья Галлахеры. Хокинс и ван Брюэр с удивлением обернулись к ним.

- Не уйдёт, - повторил Эймон Галлахер.

- Абсолютно точно не уйдёт, - утвердительно кивнул головой Киран Галлахер.

- Объяснитесь, джентльмены, - потребовал Хокинс. - Вы знаете что-то, чего не знаем мы?

- Пожалуй, что так, сэр. - ответил Киран.

- И что же Вы знаете? - сварливо спросил достопочтенный судья.

- Лично я, - начал Киран, - совершенно точно знаю, что сегодня вечером показывал барометр. Атмосферное давление падает, а это значит, что скоро в океане начнётся шторм, ветер будет дуть с востока и в гавани Чарльстона поднимется крупная зыбь. Выводить судно из порта в такую погоду лоцманская служба не станет.

- А я знаю, - продолжил Эймон Галлахер, - что мистер МакХаммер, посетив сегодня утром портовую контору, не подал список цветных матросов и не предоставил их документов. Это относительно недавнее распоряжение и капитан МакХаммер о нём явно не знает. Таким образом, у меня как у служащего по управлению порта есть совершенно легальная причина посетить борт шхуны «Ханна» и официально истребовать документы.

Лица судьи ван Брюэра и гвардейца Хокинса просияли.

- Прекрасная, чудесная весть, джентльмены! - воскликнул судья. - Мистер Киран, насколько примерно задержится плохая погода?

- Думаю, до пяти суток точно. А может, и на неделю.

- Прекрасно! За это время мы успеем проверить документы ниггеров с «Ханны». Хотя готов биться об заклад, что они поддельные!

- Собственно, джентльмены, я могу не менее легально выписать капитану МакХаммеру уведомление об ограничении в выходе из порта. Дескать, «до выяснения» и «во избежание», - сообщил Эймон Галлахер.

- Во избежание чего, мистер Галлахер? - уточнил Хокинс.

- Да хотя бы риска для жизни в штормовом море! - пожал плечами старший из братьев.

- Восхитительная идея, - хлопнул в ладоши мистер ван Брюэр. - Ваша бюрократическая фантазия мне замечательно нравится, не раз уже говорил. Что ж, господа, на сём предлагаю завершить очередное ночное свидание и отдохнуть. Завтра нам предстоит много работы...

***

Напророченная мистером Кираном Галлахером непогода действительно пришла следующим утром. Гавань ярилась зыбью, мутные воды рек Эшли и Купер беспокойно плескались о брёвна городских набережных. Форты Чарльстона были надёжно сокрыты пеленой тумана и липкого снега. Окажись читатель наш в тот отвратительный день на пирсе порта - или хотя бы у окна кабинета Эймона Галлахера в здании таможни, что было б предпочтительней, поскольку помещение то было отменно прогрето печкою - то с огромным трудом смог бы различить он сквозь заряды метели недалёкий замок Пинкни на острове Шутс-Фолли. Форты Моултри, Джонсон и Самтер были совершенно не видны из Чарльстона - даром что на Моултри комендант велел не гасить маяк даже в дневные часы, ибо его свет остался единственным, хоть и весьма худо видимым ориентиром на входе в гавань.

На улицах города Чарльстон погода была ненамного лучше, чем на море. Температура воздуха быстро понижалась и ближе к вечеру 30 ноября установилась на отметке в +23 градуса по Фаренгейту (или -5 градусов по Цельсию). Лужи и наносы мокрого снега на мостовых начали замерзать, и негры-уборщики посыпали улицы песком и золою, тщась побороть неожиданный гололёд. Голые ветви древ в городских садах и парках, доселе тянувшиеся подобно чёрным пальцам к небесам, побелели под шапками снега. Из печных и каминных труб над крышами чарльстонских домов потянулись густые струи дыма, быстро уносимые ветром куда-то за начавшую замерзать реку Эшли. Улицы города были пустынны, публика спешила под тёплый кров своих уютных жилищ, однако немногочисленные гуляки лишь крепче прикладывались к выпивке, отираясь у излюбленных заведений. Под знаменитым зелёным фонарём трактира Хуллиганов парочка каких-то пьянчужек даже загорланила рождественский гимн «О придите, верные»[1], хотя до Рождества оставалось ещё более трёх седмиц.

Пусть не предаётся наш читатель распространённому заблуждению, что на Юге не бывает снегопадов и морозов. Этой вредной выдумкой грешат некоторые авторы, особенно европейские, что самонадеянно глядят на карту иль на глобус и видят притом, что Чарльстон и Саванна расположены примерно на той же широте, что Канарские острова и Магриб. На самом деле тёплый Гольфстрим совсем немного смягчает зимний климат, а не столь далёкие пустыни Техаса и Мексики не дают и десятой доли того тепла, коим одаряет южное Средиземноморье великая Сахара. Зимы на Восточном побережье Америки столь же сыры, холодны и ветрены, как и, положим, на Великих озёрах или в заливе Святого Лаврентия. Но, в отличие от этих северных краёв, морозы в обеих Каролинах, Джорджии, Алабаме не задерживаются надолго и часто сменяются оттепелями. Однако последний день ноября 1855 года полностью оказался во власти истинно зимней погоды.

И вот как раз в такую погоду, скользя по коварному молодому ледку и поминутно чертыхаясь вполголоса, мистер Эймон Галлахер в сопровождении одного таможенника и одного письмоводителя прошествовал по причалу и взобрался на борт шхуны «Ханна». Против ожиданий старшего Галлахера, палуба была суха, ибо предусмотрительный капитан Джордж МакХаммер приказал ещё вчерашним днём растянуть над нею парусину. Теперь экипажу судна не приходилось ежечасно счищать с палубы снег - лишь время от времени приподнимать швабрами ткань, дабы снежная шапка сама съезжала по парусине за борт.

____________________________________________________________________________________________________

[1] Рождественская песнь «O Come, All Ye Faithful», известная также как «Adeste Fideles». Автор текста и музыки доселе точно неизвестен, однако первая печатная версия текста и нот вышла в 1751 году.

Приключения братьев Галлахер, XXI

Стоявший на вахте у трапа матрос, представившийся как Джек Пирсон, чётко осведомился, чего изволит портовое начальство. Услышав в ответ, что начальству потребно видеть капитана, Пирсон козырнул и громко постучал в одну из дверей юта, выходивших на палубу. Та отворилась и на палубу вышел капитан «Ханны», мистер Джордж МакХаммер.

- Добрый день, джентльмены! Чем обязан вашим визитом? Кажется, все положенные формальности в управлении порта я совершил вчера? Или же я что-то упустил?

- Именно, сэр, упустили. Разрешите представиться: Эймон Ниалл Галлахер, портовое управление Чарльстона. Вы, сэр, не предоставили в канцелярию порта документы на Ваших цветных матросов. Мы вынуждены попросить Вас предоставить нам удостоверения личности - или же копии таковых удостоверений.

Копий документов у капитана МакХаммера не нашлось - однако он любезно предложил пройти троице официальных лиц в тепло внутренних помещений «Ханны» и снять копии с потребных бумаг. Здесь, однако, выяснилось следующее.

***

Как мы уже сообщали выше при описании шхуны «Ханна», корма её была крайне узкой, потому каюты в ней были крайне скромного размера. Посему, когда, повинуясь приглашающему жесту капитана МакХаммера, Эймон Галлахер и его коллеги сунулись было в каюту капитана, то с удивлением обнаружили, что в помещении, помимо капитана, нормально сможет расположиться всего один человек. Джордж МакХаммер, несомненно, видел смятение чиновников и в глазах его плясали ехидные огоньки. С невозможным почтением (или же с еле сдерживаемой издёвкою) он предложил таможеннику и письмоводителю спуститься в кубрик и там, за широким столом, спокойно переписать документы. Эймона же Галлахера капитан пригласил пройти в свою каюту.

Итак, каюта была весьма узка - ширина её составляла не более семи с половиною футов - и притом длина её составляла никак не меньше шестнадцати футов. Обстановка внутри была истинно спартанская. Капитану МакХаммеру чужды были предметы кричащей роскоши, коими столь любят обставлять свои просторные каюты командиры иных судов. Здесь не было ни лакированного секретера, ни резного комода, ни буфета с личным запасом алкогольных напитков, ни уж тем более широкого стола с резными ножками и мягкого кресла за ним. Все эти тяжести, по мнению мистера МакХаммера, неблагоприятно сказывались на скорости его стремительной шхуны, а потому из всей обстановки в каюте были две откидывающихся сидушки с раскладывающимися спинками, принайтовленные к перегородке, и такой же откидной стол. Ложем капитану служил большой рундук, крышка которого представляла собой мягкую кожаную полку наподобие тех, что имеются в вагонах второго класса многих поездов. На стене укреплён был небольшой светильник, а маленькие окошки были забраны тонкими занавесками.

- Прошу присаживаться, мистер Галлахер! – сказал капитан, устраиваясь на сидушке в дальнем углу каюты, лицом к двери.

Эймон разложил назначенное ему сиденье, сел и вдруг сделал неприятное открытие: расстояние между ним и краем стола, на другом конце которого улыбался в свою чёрную бороду капитан МакХаммер, было чрезвычайно мало. В случае чего быстро встать и выйти из-за стола у высокого и длинноногого Эймона никак не получится. К тому же сидел Эймон спиной к двери и потому не мог видеть, кто вдруг сможет зайти в каюту. «Хитрый дьявол!» - подумал Эймон. «Загнал меня в настоящее прокрустово ложе[1]! Кажется, вести разговор придётся на его условиях».

- Не желаете ли чего выпить, сударь? - вежливо осведомился капитан.

- Нет, благодарю вас, сэр.

- Тогда перейдём сразу к делу. Факт появления на борту «Ханны» Вас, чиновника управления порта, явно свидетельствует о том, что Вы имеете вопросы относительно моей скромной персоны, моего корабля и моей команды. Кстати, о команде: сегодня ночью с моего корабля исчез кочегар. Я весьма беспокоюсь за него, знаете ли. Дело в том, что он - чернокожий, притом свободный чернокожий! Подскажете, мистер Галлахер, не знаете ли Вы, нашли ли моего моряка?

- Не имею ни малейшего понятия, - прохладно ответил Эймон Галлахер.

- Я прекрасно знаю, сударь, - продолжил капитан МакХаммер, - какие драконовские законы установлены в штате Южная Каролина в отношении чернокожих. Мне известно, что достаточно белому джентльмену в суде произнести клятву, что пойманный властями негр - его собственность, как несчастного чернокожего немедленно ввергнут в рабство, даже если у него имеется вольная или другой документ, подтверждающий его статус свободного гражданина Североамериканских Соединённых Штатов. Потому, сэр, я заранее, буде станет Вам известно о нахождении кочегара, предупреждаю, что его я вполне законно нанял в Галвестоне, штат Техас. И даже если документы его выправлены с какими-то недочётами, я готов привести пять свидетелей, дабы те показали в суде, что означенный негр был мною нанят на совершенно легальном основании.

- Ваши слова, мистер МакХаммер, звучат так, будто Вы подозреваете власти города Чарльстон, управление порта и таможню в воровстве свободных негров и незаконной работорговле, - желчно ответил капитану старший Галлахер. - Это, знаете ли, отдаёт прямым оскорблением, в том числе и в мой адрес. И если б я сейчас не был при исполнении своих служебных обязанностей, то непременно вызвал бы Вас на поединок для защиты чести древнего ирландского клана Галлахеров!

- Ах, сэр, я всего лишь засвидетельствовал свою заинтересованность в судьбе члена моего экипажа, - картинно всплеснул руками мистер МакХаммер.

- Тем не менее, капитан, Ваши слова были весьма хлёсткими. Я бы даже сравнил их с, положим, бичом надсмотрщика, что обрушивается на спины чёрных невольников. Вот что я скажу Вам: я - добрый католик и потомок дворянской семьи, ведущей свой род от древних королей Ирландии, тогда ещё не познавшей света Истинной Веры. Потому лжесвидетельствовать в суде мне - ирландцу! - не позволят совесть, гордость и честь. Я уверен, Вы знаете, в каком положении под пятою проклятых англичан живут на Изумрудном острове дети Эйре. В рабском положении! Потому Ваши слова насчёт клятвопреступления и незаконного рабовладения оскорбляют меня не просто как чиновника и представителя власти - они оскорбляют меня как ирландца, как свободного человека и как раба Божьего и ничего другого!

С полминуты мистер МакХаммер оценивающе осматривал сидящего напротив ирландца. Затем, тихонько вздохнув, капитан заговорил: - Сэр, и Вы, и я - единоверцы, потому мне искренне импонируют Ваши честность и принципиальность. К тому же я, как и Вы, принадлежу к древнему аристократическому роду, ходившему ещё в крестовые походы[2]. Однако взять свои слова обратно я не могу, поскольку они относятся не к Вам лично, но к некоторым «джентльменам», богатым плантаторам, всеми правдами и неправдами пополняющим количество своего негритянского имущества. Эти господа - спесивые и лживые грешники, противные Господу Богу. Они заслуживают всемерного порицания и вот как раз с ними я и готов драться на дуэли, если кто-то из них посмеет заявить, что он не без греха[3].

- Вы правы, сэр. Штат Южная Каролина действительно является рабовладельческим. И действительно у нас есть как нечистые на руку купцы, так и горячие головы, жаждущие возродить трансатлантическую работорговлю. Однако я пришёл не для дискуссии о чернокожих, об их тёмном прошлом, тёмном настоящем и, видимо, тёмном будущем.

- Стало быть, сэр, Вы ничего не можете сказать мне о моём пропавшем кочегаре? - с нажимом спросил мистер МакХаммер.

- Я ничего не могу сказать вам о вашем пропавшем ниггере, - глядя капитану в глаза, ответил Эймон Галлахер.

- Простите, сэр, - начал капитан, столь же пристально глядя в глаза нашего героя, - но на моём борту действует закон штата Массачуссетс, требующий называть каждого свободного человека «джентльменом», покуда он своим деянием не докажет обратного. Потому прошу Вас не употреблять в отношении моих чернокожих членов экипажа разного рода оскорблений, принятых на Юге.

- Да как Вам угодно, сударь! - вскипел Эймон Галлахер. - Ваш эбеновокожий джентльмен не встречался ни сотрудникам портового ведомства, ни таможенникам Чарльстона. Однако меня волнует совершенно другой вопрос, и его-то я и пришёл обсудить с Вами.

- Слушаю Вас.

- Какова мощность паровой машины шхуны «Ханна»? Сколько она потребляет угля на полном ходу?

***

Над столом неожиданно для обоих собеседников повисла сиюминутная тишина. Капитан МакХаммер вновь оценивающе и с каким-то необычным любопытством изучал на своего собеседника. Наконец, уголки губ его тронула довольная ухмылка и с лёгким смешком он начал говорить: - Вас, мистер Галлахер, вестимо, удивило заявленное количество кочегаров на борту? А не на Юге ли принято утверждать, что чернокожий - самый ленивый работник на свете? Вот и нанял я задёшево двадцать человек, дабы исполняли они работу четверых.

- Не боитесь ли Вы, мистер МакХаммер, разориться на уплате пошлин да закупке провианта на такую ораву голодных ртов? – ухмыльнулся в ответ Галлахер.

- Да я скорее разорюсь на вашем южном топливе! - всплеснул руками капитан. - Это ж надо догадаться - топить дровами или даже свиными окороками, ибо иного топлива в Техасе не сыскать! Кстати, у вас в Чарльстоне можно закупить хорошего, чистого угля?

- Конечно можно! Извольте подать соответствующую заявку в канцелярию управления порта и для «Ханны» отгрузят угля.

- Ах, замечательно, мистер Галлахер! Простите мне мою наглость, но могу ли я в своей заявке апеллировать к Вам, дабы ускорить разрешение дела? - с деловым прищуром спросил капитан МакХаммер

- Да, можете, сэр. Всемерно поспособствую удовлетворению Вашего запроса.

- Прекрасная новость, прекрасная! Благодарю Вас, сэр!

- Однако другая новость для вас, сэр, вовсе не прекрасная, - глядя прямо в глаза МакХаммера, произнёс Эймон Галлахер.

Капитан МакХаммер был, как наверняка понял наш читатель, человеком изумительной выдержки. Ни один мускул ни дрогнул на его лице, однако ж, услышав слова молодого ирландца, капитан внутренне собрался, подобно пружине могучего механизма. При этом голос, которым обратился он к мистеру Галлахеру, оставался по-прежнему благосклонным и расслабленным: - Вот как? Что же такого Вы намерены мне сообщить, уважаемый сэр, что могло бы меня разочаровать?

- Дело в том, мистер МакХаммер, - начал Эймон Галлахер, - что, начиная с 17:00 сего дня и до особого распоряжения властей порт Чарльстона объявляется закрытым к выходу судов из него в море. В связи с, как Вы понимаете, опасной для судовождения погодой. Лоцманская служба не рискнёт выводить корабли в океан при столь сильном восточном ветре. Посему Вам и Вашей команде надлежит остаться на некоторое время в Чарльстоне.

- А если я приму решение выйти в море самостоятельно? – напрямик спросил капитан.

- Не в обиду Вам будь сказано, но Вы не производите впечатление профессионального самоубийцы, сэр, - ухмыльнулся Эймон Галлахер. - Из-за зыби и ветра песчаные бары на входе в гавань меняют свой рельеф с каждой новой волной. Безопасно покинуть Чарльстон можно будет только после того, как лоцманы вновь промеряют глубины и обновят вехи на судоходном фарватере. В такую погоду этим заниматься бессмысленно. Потому, несмотря на уважение к Вашему мореходному искусству, я настаиваю на том, чтобы Вы завизировали уведомление о закрытии порта, - на этих словах Эймон достал из большой кожаной папки соответствующий лист бумаги и протянул его мистеру МакХаммеру. Капитан небрежно взял его, бегло пробежал текст документа глазами, затем достал из шкафчика, что висел на стене у него за спиной, чернильницу и перо и размашисто вывел подпись.

- Ну что, теперь все формальности улажены? - бесцветным голосом осведомился мистер МакХаммер.

- Абсолютно верно, сэр, - не менее бесцветно ответил мистер Галлахер. – Ожидаю Вас завтра к одиннадцати часам утра с заявкой на уголь.

- Да, разумеется, я приду. Думаю, что Ваши люди уже закончили переписывать документы моего экипажа, посему не смею Вас более задерживать, - ответил мистер МакХаммер.

Никогда ещё старшего из Галлахеров не выставляли за дверь столь явно и столь вежливо.

___________________________________________________________________________________________

[1] Согласно мифу древних эллинов, разбойник Прокруст обманом заманивал путешественников в свой дом, укладывал их на своё ложе и тем, кому оно было коротко, отрубал ноги, а кому было длинно - вытягивал ноги по длине этого ложа. Герой Тесей уложил Прокруста на его собственное ложе так, чтобы на нём оставалась только голова, и отрубил её.

[2] Подробнее о деяниях предков капитана Джорджа МакХаммера смотрите в летописи «Сага о крокодилах»;

[3] Иоанн, 8:7.

Приключения братьев Галлахер, XXII

На ступенях управления порта Эймон Галлахер забрал у клерка снятые копии документов всех членов экипажа шхуны «Ханна», кликнул извозчика и покатил в управление городской гвардии, где делопроизводители споро провели сортировку документов. Удостоверения белых матросов с корабля капитана МакХаммера просмотрели и отложили в сторону, ибо они интересовали гвардию постольку-поскольку. Документы же чернокожей части экипажа проверяли со всем возможным тщанием. Выяснено было, что на борту находится два десятка негров, при том каждый из них имел либо отпускную грамоту, либо вольную грамоту, либо же паспорт свободного негра. Последние (таковых было восемь штук) после внимательного изучения были признаны подлинными, поскольку имели все положенные таким документам печати и подписи. Отпускные же грамоты, выдаваемые обычно хозяином своему рабу для направления такого раба на заработки для преумножения богатства рабовладельца, а заодно и грамоты вольноотпущенников решено было подвергнуть всяческой проверке. Такие грамоты (в особенности отпускные) составлялись в свободной форме и не имели столь жёстких требований к оформлению, нежели паспорта свободных чернокожих. Известно было, что подделка таких бумаг - излюбленный приём аболиционистов для провоза по «веткам» известной уже нашему читателю «подземной железной дороги» групп чёрных пассажиров.

Воистину, далеко не все рабовладельцы, действительно отпускавшие свою чёрную собственность на заработки или на волю, удосуживались правильно выправить неграм необходимые бумаги, потому и передвигались между штатами сотни батраков и вольноотпущенников, чьё свободное состояние гарантировалось лишь сомнительными документами. Неразборчивые подписи, нечитаемый почерк, нечёткие печати, неправильные имена черномазых или их хозяев - всем эти беззастенчиво пользовались аболиционисты, умыкая с Юга негров.

Решено было снестись телеграфом с властями округов в штатах, из которых, согласно документам, были отпущены на волю или на заработки находившиеся на борту «Ханны» чёрные. Здесь, однако, немедленно возникли трудности.

В соответствии со сведениями из грамот, четверо негров из двенадцати, подлинность документов которых вызвала сомнения (напомним читателю нашему, что восемь чернокожих из двадцати имели выправленные по всем правилам паспорта), оказались собственностью рабовладельцев из Техаса - штата сколь обширного, столь и необжитого. Несмотря на то, что к 1855 году Техас уже десятилетие прочно входил в состав союза североамериканских штатов[1], он продолжал оставаться глухим далёким углом американского государства, территория его на карты была нанесена с погрешностями и оттого изобиловала ошибками. Населения в Техасе тоже было немного и разбросано оно было на огромных расстояниях. Говорят, что в те дни по Техасу можно было ехать верхом несколько дней к ряду и ни разу не встретить цивилизованной живой души.

Административное устройство штата, деление его на округа великолепно отражало особенности расселения техасцев. К востоку и северо-востоку, ближе к границам с Луизианой, Индейской территорией и Арканзасом, плотность населения была весьма высокой и потому тамошние округа - к примеру, Сабин, Панола или Титус - размерами своими были вполне сопоставимы с размерами округов соседних штатов. На юго-востоке же, в краю пустынь и выжженных солнцем скал, жителей было мало, селились они поближе друг к другу и военным фортам, разбросанным по этой неприветливой земле на внушительном расстоянии друг от друга. То был настоящий фронтир - неспокойная территория вдоль границы с Мексикой, потому округа в этом регионе Техаса были крупными: на площади одного только округа Кэмерон спокойно разместились бы четыре-пять восточных округов. Самые западные округа штата - Бехар, Президио и Эль-Пасо - были воистину огромны и составляли вместе без малого четверть территории Техаса. Земли же к между реками Колорадо (каковая является северной границей округа Бехар) и далее на север до Ред-Ривер, Красной реки вообще не были поделены на округа, ибо единственными жителями этих пространств были индейцы команчи - жестокие повелители здешних пыльных равнин.

Смеем надеяться, что читатель наш живо представил себе все сложности поиска сбежавших негров и их хозяев на пространствах Техаса. Однако чарльстонским стражам правопорядка улыбнулась удача: два негра из техасской четвёрки оказались отпущенными из восточных округов - из Либерти и Шелби. Пара оставшихся чёрных же была как раз с юго-запада: один негр принадлежал владельцу из города Корпус-Кристи[2], что в округе Нуэсес, а другой был отправлен хозяевами на заработки откуда-то из округа Сан-Патрисио. Места то были дальние, дорог там, судя по разложенной на столе карте Техаса из атласа Колтона[3], было немного, а потому совершенно неясно было, как скоро тамошние шерифы смогут ответить на запрос коллег из Южной Каролины.

Остальные же восемь чернокожих (точнее, семь, ибо документы хорошо знакомого нам негра Мозеса a priori считаются поддельными) имели документы из штатов Луизиана и Миссиссиппи, где проблем с розыском владельцев этих рабов не предвиделось.

В полчаса письмоводитель составил запросы в Техас, Луизиану и Миссиссиппи. Нарочный гвардеец направился с этими письмами на почтамт, к телеграфу. За посыльным отправился и Эймон Галлахер, которому после визита на борт шхуны «Ханна» и беседы с капитаном МакХаммером заняться было решительно нечем. Напомним, что погода в тот день установилась преотвратительная и располагающая лишь к домоседству. Проводить время в мансарде трактира Хуллиганов старшему из братьев Галлахер не хотелось, уехать в поместье на Кэпвелл-Кроссроудс было невозможно, потому Эймон и отправился на почту, благо то было какое-никакое, но развлеченье.

***

К большой радости Эймона Галлахера, в просторном зале почтамта распоряжался начальник телеграфной станции мистер Стивен Флэнаган, коего наш читатель совершенно ясно помнит по эпизоду с поиском тётушки братьев Галлахер, богатой вдовы джорджианского плантатора. Увидев вошедших Эймона и посыльного гвардейца, мистер Флэнаган вскочил с кресла и, широко улыбаясь, вышел навстречу визитёрам.

- Ах, мистер Галлахер, какой неожиданный и приятный визит! Надо же - старший из Галлахеров, тех самых Галлахеров с Перекрёстка - и в моём ведомстве! Да ещё и в такую погоду! - радостно тараторил телеграфист, тряся руку Эймона.

- Галлахеры с Перекрёстка, Вы сказали? - отвечая на приветствие, поинтересовался Эймон. - Откуда ж такое прозванье?

- Как, неужто Вы в первый раз о нём слышите? После той истории с обретением Вами и Вашим младшим братом, уважаемым мистером Кираном Галлахером, родной тётки, да ещё саваннской плантаторши, и воспоследовавшего устройства прекрасной усадьбы на перекрёстке у гостиницы Кэпвелла городская молва немедленно присовокупила к вашей фамилии дополнение «с Перекрёстка». Те самые Галлахеры с Перекрёстка, - явно наслаждаясь последней фразой, объяснил мистер Флэнаган.

- Удивительно, мы совершенно ничего об этом не знали, - озадаченно ответил Эймон Галлахер.

- Ну, лично вам с братом такое вряд ли скажут, - хмыкнул телеграфист, - а вот в гостиных так о вас говорят. Не беспокойтесь, мнение чарльстонских кумушек о Галлахерах сложилось самое комплиментарное!

- Благодарение Всевышнему, - только и осталось сказать старшему из Галлахеров с Перекрёстка.

- Оставим салонную болтовню, - мистер Флэнаган зацепил большими пальцами рук кармашки своего жилета. - Что привело Вас на почту в это тревожное время суток?

- Служебная потребность, мистер Флэнаган.

- Что могло такого срочного потребоваться портовому ведомству в такую погоду, особенно когда порт закрыт? - удивился начальник телеграфа.

- Вовсе не портовому ведомству, сэр.

- А какому же тогда? - совсем сбился с толку мистер Флэнаган.

- Правоохранительному, - ответил за Эймона Галлахера молчавший до сей минуты посыльный гвардии. - Благоволите, сэр, принять к срочной отправке эти телеграммы.

Заинтересованный, мистер Стивен Флэнаган принял протянутые гвардейцем бумаги и просмотрел адреса. Вдруг левая бровь его выгнулась дугою, что свидетельствовало о значительном удивлении телеграфиста.

- Джентльмены, вы просите отправить срочный запрос в Корпус-Кристи, штат Техас. Однако известно ли вам, что это попросту невозможно?

- Невозможно? Отчего же? - хором спросили Эймон Галлахер и гвардеец.

- Оттого, что в этом городе нет телеграфа.

- Быть того не может, - изумился Галлахер. - в самом южном крупном порту страны нет телеграфной станции? Как же там сносятся с остальной территорией САСШ?

- Очень просто - курьерами. Прошу вас, господа, пройти ко мне в кабинет.

В своём рабочем помещении мистер Флэнаган схватил со стола лампу и жестом пригласил посетителей подойти к внушительных размеров карте, висевшей на стене. Поставив лампу на столик подле стены, начальник чарльстонского телеграфа взял в руки длинную указки и, подражая школьному учителю, постучал по карте: - Перед вами, джентльмены, схема всех телеграфных линий, проложенных по территории Североамериканских штатов. Как вам, вне сомненья, известно, первую линию телеграфной связи проложил одиннадцать лет назад, в 1844 году, мистер Сэмьюэл Морзе - собственно, он и придумал способ передачи сигнала по проводам с помощью электрической искры. Та линия была совсем короткой - от Балтимора, что в Мэриленде, до столицы, Вашингтона. Однако к нынешнему времени практически вся наша страна оказалась соединена телеграфными проводами. Есть, разумеется, исключения. Обратите внимание на белое пятно в центре схемы, через которое не проходит ни одна линия телеграфа. Это горы Аппалачи - естественная природная преграда на пути проводной связи. Но скоро падёт и это препятствие - видите, из Линчберга, штат Вирджиния, уже тянется линия в горы? Пара лет сложной, не стану скрывать, работы - и эта линия придёт в штат Теннесси, уже по ту сторону Аппалачей!

- Кажется, я понял, к чему Вы ведёте, мистер Флэнаган, - произнёс Эймон Галлахер. - В Техас невозможно отправить телеграмму по той простой причине, что туда не проложена линия?

- Вы почти правы, дорогой друг! - воскликнул телеграфист. - Точнее, Вы одновременно правы и неправы. Как видите, на карте штат Техас отсутствует. Дело в том, что эту карту выпустили два года назад, в 1853 году, и тогда телеграфной линии в Техас не существовало. Но в 1854-м линию в Техас всё-таки провели из Луизианы.

С этими словами мистер Стивен Флэнаган вынул из ящичка под столешницей свёрнутый в рулон лист плотной бумагы и развернул его на столе. То была карта штата Техас с нарисованной красной тушью ломанной линией.

- Как только телеграфная связь в Техас была введена в эксплуатацию, - пояснил телеграфист, - я купил обычную карту Техаса и самостоятельно отрисовал на ней новую линию. Вот она, смотрите: идёт из луизианского Шривпорта в техасский Маршалл, затем через города Хендерсон, Раск, Палестину, Крокетт, Монтгомери и Хьюстон до Галвестона, морских ворот штата. Так что, джентльмены, послать телеграмму в Техас вы можете, но вот в Корпус-Кристи или, положим, в Эль-Пасо - не можете. На запад штата телеграф ещё не проведён!

____________________________________________________________________________________________________

[1] 29 декабря 1845 года независимая республика Техас была аннексирована Североамериканскими Соединёнными Штатами и стала 28-м штатом в составе союза

[2] Название сего города переводится с латыни как «Тело Христово». Говорят, что испанцы - первооткрыватели этих мест, высадились здесь как раз на праздник Тела и Крови Христовых. Он отмечается в четверг, следующий за Днём Святой Троицы, то есть на десятый день после Пятидесятницы, шестидесятый день после Пасхи;

[3] Речь идёт о подробном атласе САСШ, изданном Джозефом Хатчинсом Колтоном (1800-1893), известным американским картографом из Нью-Йорка.

Приключения братьев Галлахер, XXIII

- И как же прикажете отправлять запрос чарльстонской гвардии в Корпус-Кристи? - спросил Галлахер.

- Очень просто. Его отправят в Хьюстон или в Галвестон, а оттуда его перешлют либо гелиографом (хотя, признаться, на световую связь в столь пасмурную погоду я б не рассчитывал), либо курьером. Гонцы компаний «Америкэн-экспресс»[1] и «Уэллс-Фарго»[2] весьма быстро доставляют почту в самые отдалённые края фронтира. На худой конец, мистер Эймон, отстучите телеграмму своим коллегам из конторы порта Галвестон. Возможно, они смогут отправить запрос почтовым пароходом или таможенным шлюпом!

- И как скоро доставят из Хьюстона в Корпус-Кристи запрос верховые курьеры? - с сомнением в голосе задал новый вопрос Эймон Галлахер.

- Думаю, суток за пять. И обратно столько же. Накиньте сюда день-два задержек в пути из-за раскисших от непогоды троп, а заодно - время, необходимое тамошним шерифам для учинения розыска. Так что не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что ответ на запрос вы, господа, получите дней через двадцать!

- Двадцать дней! - воскликнул старший Галлахер. - Но в нашем распоряжении неделя, не более!

- Ничем более не могу помочь, мистер Эймон, - развёл руками мистер Флэнаган. - Другого способа снестись с дальним Техасом пока не существует. Ну так что, отправляем телеграмму в Хьюстон и Галвестон?

- Да, разумеется, раз иного пути нет, - разочарованно отвечал Эймон Галлахер.

- А в другие штаты? В Миссиссиппи и Луизиану?

- А туда, надеюсь, телеграф проложен? - осторожно уточнил Галлахер.

- Конечно проложен, - расхохотался мистер Флэнаган. - Ваши телеграммы будут у адресатов завтра утром, если чёртов ветер или налипший снег не оборвут провода.

- Стало быть, такое затруднение в связи существует только с Техасом? - уточнил Эймон.

- Нет, не только с ним, - указал подбородком на карту телеграфист, принимая из рук гвардейца бумаги. - Линии не проложены ещё в Арканзас и Флориду. Там тоже до сих пор правят бал курьеры и почтовые дилижансы. Но там хотя бы есть нормальные дороги, чего не скажешь об Одинокой Звезде[3].

***

После отправки телеграмм в Техас, Луизиану и Миссиссиппи потянулись томительные дни ожидания. Каждое утро, пробуждаясь ото сна, братья Киран и Эймон Галлахеры ждали оставленной записки из кордегардии, извещавшей бы о результатах расследования. Однако ответы из Миссиссиппи и Луизианы покуда не приходили. Из Техаса же, о сложностях сношения с которым столь подробно рассказал мистер Флэнаган, пришёл лишь короткий ответ из Хьюстона: дескать, местная полиция приняла запрос чарльстонской гвардии и перенаправила его дальше на запад с курьером. Извольте, коллеги, ждать.

Ждать, ждать, ждать. Только ждать и оставалось нашим героям, ждать сведений из штатов и у моря погоды, причём в самом прямом смысле слова.

Атлантический шторм не думал успокаиваться, холодная погода прочно обосновалась на Восточном побережье. В порт Чарльстона за последние дни пришли несколько судов, застигнутых врасплох непогодой. Последним приполз английский барк с изломанной бизанью и четырьмя футами воды в трюмах; однако далеко не всем судам в том декабре повезло укрыться в гаванях. Телеграф сообщал о трагических событиях у известного каждому мореплавателю мыса Гаттерас, а также об очередном происшествии с клипером «Великая Республика»[4] (впоследствии выяснилось, что клипер спокойно переждал шторм в Чесапикском заливе, а все подробности его мнимой аварии были выдуманы бесстыжими балтиморскими газетчиками).

Однако оказавшиеся в Чарльстоне капитаны и команды торговых судов, плотно засевшие в тавернах, как один благодарили Отца Небесного, одарившего их благоразумием и направившего в порт, ибо шторм был сколь силён, столь и опасен, так как водяные брызги на снастях и парусах под воздействием низких температур немедленно замерзали. Обледеневшие мачты вели к неминуемому опрокидыванию корабля и верной смерти его экипажа в ледяной пучине зимнего океана. Однажды вечером капитан Джордж МакХаммер пришёл в трактир Хуллиганов и в разговоре с посетителями весьма комплиментарно отозвался о решении портового управления закрыть гавань Чарльстона для выхода судов в нынешних условиях. Братья Галлахер, к слову, были свидетелями этого разговора.

Чарльстон на третий день непогоды засыпало снегом, к великой радости городской детворы. Любой сугроб немедленно становился арсеналом для упорных битв снежками. Масштаб этих зимних забав колебался от потасовки между десятком участников, оглашавших звонким детским смехом окрестные дворы, до эпических сражений «улица против улицы». Повсюду вырастали снежные замки, чьи шпили, сделанные из палок или жердей, украшались шарфами юных зодчих, что возводили эти ледяные бастионы. Из-за заборов и оград смотрели на улицы многочисленные снежные бабы с морковными носами и головами, обёрнутыми всевозможным тряпьём. По Чарльстону ходил анекдот об одном пьянчужке с Эшли-стрит, который, возвращаясь из кабака в известном состоянии, принял снеговика, коего соседская детвора выстроила прямо во дворе его дома, за свою грозную супругу. Выпивоха четверть часа ругался с «женою» через забор, требуя отворить ему калитку. В конце концов, бражник в изнеможении упал под собственные ворота и, очевидно, замёрз бы ночью до смерти. К счастью, мимо проходил некий сержант армии САСШ из недалёкого федерального арсенала. Увидев кутающегося в плащ человека (или же учуяв исходящий от того сомнительный аромат дешёвого пойла), сержант поднял гуляку и не без труда втащил в дом, сдав с рук на руки уже настоящей супруге (которая, впрочем, приняла своего незадачливого мужа столь холодно, что поспорила бы в сострадании с рекомым снеговиком).

***

Достопочтенный судья Валентайн ван Брюэр в эти дни не находил себе места. Кипучая, деятельная натура, скрывавшаяся в двадцати пяти стоунах трепещущей плоти, требовала действий. Мистер ван Брюэр сейчас напоминал фокстерьера, кружащего возле лисьей норы: если бы хоть одно подозрение в отношении негров со шхуны «Ханна» документально подтвердилось, судья немедленно сорвался бы за добычей. Надо признаться, помимо бремени правосудия и вериг справедливости, судью тяготило собственное честолюбие. Уж если Божье провидение направило в Чарльстон аболиционистов, то как же приятно будет ему, достопочтенному судье, совершить справедливый суд над преступниками! Шхуна «Зенобия» уже была разоблачена, а над её экипажем чинилось следствие. Процесс сам по себе уже обещал быть громким. Пришедшая же шхуна «Ханна» с, предположительно, беглыми неграми на борту рисковала стать трофеем ещё более лакомым. Имя судьи ван Брюэра, карающего аболиционистов, могло прокатиться по всем штатам Восточного побережья! Кто же в здравом уме откажется от такого внимания к собственной богобоязненной и облечённой властью персоне?..

Именно такие мысли бродили в голове мистера ван Брюэра, а сам мистер ван Брюэр при этом бродил по дому, то и дело натыкаясь на предметы меблировки. Судья, напомним, очень не любил сырой холодной погоду, потому в зимние дни нечасто покидал своей протопленной квартиры. Лишь срочное дело могло вытащить его из объятий любимого халата и выставить за двери. И, как уже догадался наш читатель, вскорости такое срочное дело случилось.

***

Первые ответы от стражей правопорядка Луизианы и Миссиссиппи пришли в ночь на четвёртый день томительного ожидания. Мы не станем занимать внимание уважаемого читателя подробностями извещения героев наших городской гвардией о получении депеш, ибо детали эти скучны и несущественны. Посему возьмём на себя смелость перенестись сразу в раннее утро пятого дня с момента памятного посещения телеграфа и сразу в знакомую нам комнату дежурного офицера в помещениях городской гвардии Чарльстона. За столом уже сидели: офицер Хокинс, достопочтенный судья ван Брюэр, а также братья Эймон Галлахер и Киран Галлахер. На сукне стола разложены были ответы на запросы, присланные с телеграфа.

- Ничего, джентльмены. Абсолютно ничего. Ни единой зацепки! - воскликнул судья ван Брюэр, прочитав телеграммы. - Штат Миссиссиппи, округ Боливар - «подтверждаем факт выдачи паспорта негру…», там же, Миссиссиппи, округ Санфлауэр - «паспорт свободного чернокожего действительно выдан». Штат Луизиана, приход Лафайетт - «паспорт действительно выдан», приход Катахула - то же самое. Что же это получается, судари мои? На «Ханне» всё сплошь легальные чернокожие кочегары? Не верю! - грохнул судья кулаком по столу.

- Подождите, ваша честь! Как минимум один паспорт поддельный - паспорт того самого ниггера Мозеса, что до сих пор прохлаждается у нас в камере, - ответил мистер Хокинс, офицер гвардии.

- Весьма неустойчивое утверждение, мистер Хокинс! Его легко опровергнуть: мы в вопросе подлинности документа безоговорочно верим негру? Да ни один присяжный заседатель не примет во внимание этот довод! От него просто отмахнутся и скажут, что наш ниггер лжесвидетельствует просто потому, что он ниггер. Нет-нет, я не могу упирать на заведомую поддельность паспорта Мозеса. Кстати, вы выяснили, кто его хозяин?

- В том-то и дело, сэр, что до сих пор нет! Мы запросили ближайшие к Новому Орлеану приходы штата Луизиана о личностях владельцев плантации с предполагаемыми нами именами, однако ответов мы пока не получили. Мы сами нашли карту плантаций вдоль Миссиссиппи в штате Луизиана (с этими словами мистер Хокинс выложил на стол ярко раскрашенную схему) и установили нескольких кандидатов. Вот, господа, прошу!

Над картой плантаций склонились головы мистера Хокинса, судьи ван Брюэра и братьев Галлахер. Карта была выпущена издательством Колтона и весьма подробно показывала плантации вдоль реки Миссиссиппи.

- Плантации, закрашенные жёлтым или зелёным, выращивают сахарный тростник. Закрашенные синим и красным – хлопок.

- А вообще незакрашенные? - спросил Эймон Галлахер, ткнув пальцем в белый прямоугольник, один из многих на карте.

- Это плантации, занятые прочими культурами. Кукурузой, томатами, виноградом, фруктовыми деревьями и так далее, - ответил мистер Хокинс. - Итак, мы прошлись по этой схеме и выписали плантаторов, чьи имена начинаются на Дж. и чьи плантации расположены на правом берегу Миссиссиппи. Собственно, предполагаемые нами хозяева негра Мозеса - это почти дюжина человек.

- Всё равно, что искать иголку в стогу сена… - протянул Киран Галлахер.

- Не согласен, сударь! Это всё-таки не фамилии техасских плантаторов перебирать. Там, как мне показалось, одна половина штата носит фамилию Смит, а вторая половина - Джонс. Вообще нет никакой возможности опознать человека!

- На то он и Техас, - хмыкнул мистер ван Брюэр. - Меж тем, господа, что у нас с погодой? Сколько ещё продлится шторм и когда порт Чарльстона начнёт выпускать корабли? Сколько времени на ожидания у нас ещё есть?

- Боюсь, что максимум двое суток, сэр, - ответил старший Галлахер. Младший же немедленно пояснил: - Барометр уверенно поднимается. Ветер становится тише и вполне возможно, что сегодня вечером небо очистится от туч и можно будет увидеть закат.

- То будет закат наших… моих надежд, - угрюмо пробормотал судья.

________________________________________________________________________________________________

[1] Компания «American Express» создана в 1850 году предпринимателями Генри Уэллсом и Уильямом Фарго и занималась перевозкой товаров из портовых городов Нью-Йорка и Буффало вглубь страны. У компании было 900 офисов в 10 штатах;

[2] Компания «Wells, Fargo & Company» создана в Калифорнии в 1852 году основателями компании «American Express» и занималась транспортировкой товаров, а также оказывала банковские услуги. Уже упоминавшиеся на страницах нашей книги карманные револьверы Colt Pocket имеют также второе, неофициальное название - Colt Wells Fargo, так как закупались этой компанией для своих курьеров.

[3] Официальное прозвище штата Техас - «Штат одинокой звезды»;

[4] 26 декабря 1853 года клипер «Great Republic», пришедший в Нью-Йорк для первого рейса, сгорел в портовом пожаре по ватерлинию, а находившееся в трюмах судна зерно разбухло до такой степени, что изломало набор корпуса. Судно простояло в ремонте более года и только 24 февраля 1855 года вновь вышло в море.

Приключения братьев Галлахер, XXIIII

Предсказание Кирана Галлахера об улучшении погоды сбылось в точности. К третьему часу пополудни шестого декабря ветер стал стихать, а затем в разрывах пелены облаков показалось окрашенное золотым светом садящегося солнца небо. Горожане высыпали на улицы, дабы насладиться первым погожим вечером после недельного шторма. Младший же Галлахер сидел за столом в трактире Хуллиганов со стаканом джина и улыбался, глядя в окно на скорый зимний закат. Мысли его не занимали ни шхуна «Ханна», ни капитан МакХаммер, ни беглые негры. Юноша тем вечером отмечал свой девятнадцатый день рождения и, находясь в компании старшего брата, друзей и приятелей, беззаботно радовался жизни, молодости и mirabili futurum. Не знал тогда младший Галлахер, как не знал Галлахер старший и все их друзья и товарищи, что через какие-то пять лет привычный им мир изменится до пугающей неузнаваемости…

***

Седьмого декабря погода стала совсем погожей. Небо украсили высокие перистые облака, солнце светило сквозь лёгкую туманную дымку. Горизонт, однако, как и бывает при холодах, был чист и с пирсов гавани были видны тёмно-синие волны океана, растерявшего свою грозную мощь в минувшем шторме. Около одиннадцатого часа утра лоцманские катера отправились ко входу в бухту для промера глубин и обвеховывания фарватера. На траверзе форта Самтер стали на якорь таможенные куттеры. Порт Чарльстона споро готовился к возобновлению своей хлопотливой повседневности.

Вечером вернулся в трактир из гавани Киран Галлахер. На ходу разматывая бесконечный вязаный шарф в бело-зелёную полоску, молодой ирландец громко сообщил всему залу, что вехи в фарватере установлены и что уже завтра задержавшиеся в порту корабли смогут выйти в океан. Новость сия вызвала одобрительный гул среди набившихся в таверну капитанов и матросов, ибо задержка в рейсе на полную седмицу ведёт к неминуемому уменьшению премий от арматоров. Бывший в этот момент в зале старший Галлахер громко напомнил оживившимся мореходам, что, пусть и готов фарватер, выйти из Чарльстона капитаны смогут лишь после официального разрешения на то управления порта, а покуда пусть не торопятся и ждут новостей. Поднявшийся было нестройный гвалт и возмущённые восклицания ударом могучего кулака по стойке пресёк мистер Эрл Хуллиган. Более моряки не роптали, решив промеж себя, что уж завтра-то береговые бумагомаратели точно откроют порт, а пока можно и по лишней кружечке грога пропустить.

Надо заметить, что среди капитанов, оказавшихся тем вечером в трактире Хуллиганов, оказался и мистер Джордж МакХаммер и возбуждение, сделавшееся с ним после новости о фарватере, не укрылось от пытливого взора Эймона Галлахера.

***

С самого утра следующего дня, восьмого декабря, управление порта осаждали капитаны застрявших в Чарльстоне судов. Клерки мужественно сдерживали волну просителей и требователей, однако ж вскоре моряки начали грозить чиновникам высадить двери во все кабинеты. Неизвестно, сколь продолжительным был бы сей спор между морем и берегом, но через какое-то время на лестницу вышел заместитель начальника порта и громогласно объявил, что с полудня следующего дня порт объявляется открытым, а пока господам капитанам надлежит вернуться на свои корабли и ждать чиновников с положенными по случаю бумагами.

Едва заслышавший эту новость Эймон Галлахер немедленно отправился к судье ван Брюэру. Тот сегодня работал в своём кабинете в здании суда на перекрёстке Брод-стрит и Митинг-стрит.

- Теперь, мистер ван Брюэр, официально могу заявить: порт Чарльстона откроется завтра в полдень! - заявил старший Галлахер, едва затворив за собою дверь кабинета.

- Дьявольщина! - выругался судья, со злостью бросая на стол свои очки. - Ответов из Техаса до сих пор нет.

- Боюсь, их и не будет, - негромко сказал Эймон.

- Я, увы, того же мнения. Луизиана и Миссиссиппи тоже больше ничего не прислали. Ни строчки, ни слова, ни полслова. Удивительно: живём в век технического прогресса, пароходы строим, а до не столь уж далёких соседей достучаться не можем!

На недолгое мгновение в кабинете воцарилась тишина. Нарушать её пришлось Эймону Галлахеру: - Сэр, завтра я буду вынужден выпустить «Ханну» из порта.

- Я понимаю, дорогой Эймон. А я буду вынужден позволить Вам это сделать, поскольку нет у меня законных оснований для ареста «Ханны» по примеру «Зенобии». Увы, опираясь лишь на собственные умозаключения да интуицию, я не могу позволить себе никаких ограничений в отношении этого капитана МакХаммера. Моя честь и мои принципы не позволяют мне это сделать. И это проклятое противоречие между интуицией и честью всегда гложет меня. И я всегда иду дорогой чести, даже если её острые осколки потом приходится собирать голыми руками… - произнёс негромко судья и отвернулся к окну.

Почти сразу мистер ван Брюэр продолжил: - Мистер Эймон, приказывать я Вам не в праве, Вы не мой подчинённый и вообще служите по другому ведомству. Я могу лишь попросить Вас.

- О чём, сэр?

- Когда завтра Вы будете выдавать документы мистеру МакХаммеру, попробуйте разговорить его. Упомяните, что в руках нашей городской гвардии находится этот ниггер Мозес. Посмотрите, как МакХаммер на это отреагирует. Он, я уверен, радикальный абол и за каждого черномазого, которого надлежит осчастливить свободой, будет бороться. Как-то отреагировать он явно должен.

- Попробую, сэр. Как только я сойду с «Ханны», то пойду к Вам и расскажу, чем окончился мой разговор с мистером МакХаммером. Заодно держите поблизости посыльного. Кто знает, вдруг по итогу встречи с капитаном придётся звать гвардейцев.

***

Ближе к полудню следующего дня мистер Эймон Галлахер прибыл на борт шхуны «Ханна». Случайно, на вахте стоял всё тот же матрос Джек Пирсон. Остальная команда сворачивала парусину, коей была укрыта палуба судна на время метели. Капитан МакХаммер стоял на палубе у штурвала и наблюдал за работой своей команды.

- А, мистер Галлахер! Прошу на борт, сударь! Надеюсь, Вы пришли с хорошими вестями! - закричал МакХаммер старшему Галлахеру, завидев его на сходнях.

- Я к Вашим услугам, капитан! - крикнул в ответ Эймон.

- Прошу в мою каюту, сэр! - широко улыбаясь, капитан спустился по трапу и взмахом руки пригласил молодого ирландца в свои скромные покои.

***

И вновь Эймон Галлахер оказался в знакомой каюте, столь метко названной им в прошлый визит «прокрустовым ложем». И вновь капитан МакХаммер усадил Галлахера спиной к двери. Эймону оставалось лишь смириться, ибо здесь, на борту «Ханны», правил бал её капитан.

После положенного обмена любезностями и предложенных выпивки, сигар и кофе, от которого Эймон Галлахер не стал отказываться, капитан МакХаммер начал беседу:

- Должен сказать Вам, уважаемый мистер Галлахер, что Чарльстон оказался удивительно милым и гостеприимным городом для застигнутого непогодой морехода! Замечательно радушие и прекрасные люди окружали меня и мою команду все эти дни.

- Как, разве Вы раньше не бывали в Чарльстоне? - удивился молодой ирландец.

- Представьте себе, сэр, не бывал. Я предпочитаю не заходить в промежуточные порты, надеясь совершить рейс как можно скорее, благо обводы «Ханны», запас угля и выучка экипажа способствуют хорошей скорости. Зачем терять время, когда можно быстро добраться до порта назначения и тем самым получить от заказчика приличную премию? К тому же я до дрожи люблю эти гонки со временем!

- Мне кажется, капитан, Вы явно находитесь не на своём месте, - усмехнулся Галлахер.

МакХаммер настороженно прищурился: - Как прикажете это понимать, сударь?

- О, я лишь имел в виду, что с Вашей одержимостью скоростью Вам должно быть слишком тесно на этой небольшой шхуне., - тут Эймон обвёл руками узкую каюту капитана, невзначай коснувшись кончиками пальцев досок перегородки. - Думаю, Вы дышали бы вольнее на мостике чайного клипера. Мне кажется, эти крылатые гонщики пришлись бы Вам по душе. Взять хотя бы прекрасные наши суда. Пять лет назад «Ориентал» доставил груз чая из Гонконга в Нью-Йорк за фантастический восемьдесят один день! А последовавшие за ним «Сторнэуэй» и «Крайслайт»? А британцы - «Челленджер» или «Гладиатор»?

- Ну уж нет, благодарю покорно, мистер Галлахер! - замахал руками капитан. – Я командую своей «Ханной» и благодарен Господу нашему за этот чудный дар. Никогда и ни при каких обстоятельствах я не променяю эту чудесную шхуну на клипер, пусть он будет в десять раз красивее, быстрее и приносит в десять раз больше прибыли. Как только я увидел «Ханну» семь лет назад, я влюбился в неё с первого взгляда. К тому же у «Ханны» есть то, чего нет у того же «Ориентала» - механическое сердце. Я редко пользуюсь машиной, предпочитая ходить в основном под парусами. Однако смело могу заявить, что в минувшем шторме без машины мы не добрались бы до Чарльстона. Я вовремя понял, что Атлантика намерена дать крепкую трёпку и потому принял решение зайти в ваш порт. И то последние три часа до того, как мы увидели маяк форта Моултри, «Ханна» шла под машиной. Ветер был невыгодным и сносил нас прочь от побережья, в океан. Вот потому-то я и не уверен, что классический клипер пережил бы эту бурю. Я предпочитаю иметь преимущество - в том числе и техническое, благо прогресс нашего века это вполне позволяет обладать им.

Что же до упомянутого Вами «Гладиатора»… Им командует капитан Чарльз Скагс, настоящий Джон Булл[1], вместилище всех чисто английских пороков. Не зря его прозвали Задирой. Так вот, дела у судоходной компании, которой принадлежит «Гладиатор», пришли в упадок и теперь, чтобы хоть как-то свести концы с концами, отличный гонщик Скагс вынужден возить в Австралию каторжников. Представили себе иронию судьбы, мистер Галлахер? Проделывать пунктир от Лондона с парой сотен измученных арестантов на борту, чтобы как можно скорее высадить их на пустынный берег Австралии! Не дай Бог никакому капитану и никакому кораблю такой унылой судьбы: превратиться из океанского марафонца в плавучую тюрьму! Или того хуже: по прихоти арматора начать возить на клипере не только чай, но и опиум, эту страшную отраву, что превращает человека в бледную тень самого себя. Нет уж, благодарю покорно!

В сей момент дверь в каюту отворилась. Вошедший вестовой молча подал кофе и был таков.

- Я Вас понял, сэр. Вам неинтересен повинующийся исключительно воле волн и ветра корабль, который однажды может начать возить невольников. - Эймон Галлахер взял фарфоровую чашку и пригубил терпко пахнущий напиток: - О, дивный кофе, благодарю!

- О, это настоящий суль-де-минас[2] из Бразильской империи[3]. Пейте на здоровье.

- Разрешите вопрос, мистер МакХаммер? Почему Ваша шхуна называется «Ханна»?

_____________________________________________________________________________________________

[1] Джон Булл, он же Джон Буль в старых переводах - коллективное прозвище англичан, такое же, как Падди - прозвище ирландцев, или Ганс - прозвище пруссаков.

[2] Один из основных сортов выращиваемого в Бразилии кофе из провинции Минас-Жерайс;

[3] С 1822 по 1889 годы Бразилия была империей, управлявшейся португальской династией Браганса. На момент описываемых событий ею правил второй и последний монарх - император Педру II, известный во всём мире как «дон Педро».

Приключения братьев Галлахер, XXV

- О, это очень просто! - заулыбался капитан. Видно было, что его любовь к своему кораблю совершенно искренна и он готов говорить о шхуне часами напролёт. - Дело в том, что мой прапрадед, Эндрю МакХаммер-старший, после поражения Якобитского восстания в 1745 году[1] вынужден был со всеми чадами своими да уцелевшими домочадцами покинуть наш родовой замок на Оркнейских островах и перебраться в Новый Свет, в Бостон. Здесь наш клан спокойно жил целых тридцать лет, до девятнадцатого апреля 1775 года. Ранним утром того дня мой прапрадед, его сын - мой прадед Грегори и внук Чарльз - мой дед вместе с прочими патриотами вышли в поле у Лексингтона и Конкорда, дабы дать бой британским угнетателям. Согласно семейной легенде, прапрадед сделал первый выстрел по «красным курткам» в самом первом сражении Войны за независимость, причём хладнокровно заметил: «Я тридцать лет ждал этого дня». Второй же выстрел совершил Грегори МакХаммер…

- Увлекательная история, сэр, но всё-таки при чём тут «Ханна»?

- Не торопитесь, мистер Галлахер! Так вот, эту легенду я знал с пелёнок. Когда же я вырос и стал владельцем этой шхуны, то решил дать ей название, как-то связанное с Войной за независимость. В конце концов, если мой прапрадед был первым на суше, почему б мне не назвать судно в честь кого-то первого на море? Так и появилось имя «Ханна» - ведь так звали самый первый военный корабль восставших Тринадцати колоний! То была крохотная двухмачтовая шхуна, вооружённая четырьмя четырёхфунтовыми пушками. Воевать долго ей не пришлось: всего через несколько месяцев службы она выскочила на мель во время боя с британским шлюпом и была списана. Но в честь этой посудины я и назвал свою шхуну - ведь Грегори МакХаммер успел на ней послужить под началом самого Гловера[2]! Клянусь Богом, моя «Ханна» прекрасный, ладный и честный корабль!

- Действительно, занятная история, - произнёс Эймон Галлахер. – Однако вернёмся к делам портовым. Нет ли у Вас, мистер МакХаммер, каких-либо претензий к управлению порта Чарльстона? Или же каких-нибудь просьб?

- Что Вы, мистер Галлахер, какие уж тут претензии! Плата за стоянку приемлемая, сборы тоже весьма умеренны. Уголь мне продали отменный - не в пример техасскому.

- Вы же идёте не из Техаса, а из Луизианы, - заметил Эймон Галлахер. Капитан на долю секунды замешкался, а затем с хитрой улыбкой произнёс: - Мне доводилось бывать в Техасе, дорогой сэр! Однако, - продолжил МакХаммер - есть у меня и вопросы к властям Чарльстона. Помните моего давешнего кочегара, который пропал после захода «Ханны» в порт? Так вот, он не объявился, а наши розыски ни к чему не привели. Я полагаю, что этот свободный чернокожий джентльмен был изловлен и вновь ввергнут в рабское состояние вашими южнокаролинскими рабовладельцами.

- Кажется, Вы снова хотите оскорбить в моём лице всю Южную Каролину, - холодно ответил Эймон.

- Вовсе нет, сэр. Я лишь указываю, что в Южной Каролине может непременно сыскаться какой-нибудь «джентльмен», который ради лишних чёрных рабочих рук без колебаний будет лжесвидетельствовать в суде. Мне ведь прекрасно известно, что в вашем штате белому достаточно дать ложную клятву о том, что чернокожий принадлежит ему, и суд немедленно передаст несчастного негра в распоряжение неправедного хозяина. Посему то, что я сказал, относится не к Вам лично, а к некоторым жителям Южной Каролины, которые таким образом промышляют на ниве работорговли и наличие которых в штате Вы никак не можете отрицать.

Эймон Галлахер вздохнул и, глядя на капитана из-под полуприкрытых век, начал говорить: - Вы правы, мистер МакХаммер, бесчестные рабовладельцы и охотники за неграми в Южной Каролине есть. Как есть они и у вас, на Севере! Неделю назад, во время визита в управление порта, Вы сослались на закон штата о цветных моряках. А известно ли Вам, капитан, что этот закон обладает своеобразной «обратной силой»?

- Что Вы имеете в виду, мистер Галлахер? - с едва заметной настороженностью в голосе спросил МакХаммер.

- Некоторые бесчестные капитаны с Севера, из Нью-Йорка или Филадельфии, частенько нанимают негров в свои команды. Затем судно выходит в рейс и заходит в порт рабовладельческого штата. Капитан заявляется в контору порта и заявляет о намерении провести срочное докование. На основании закона негров на время ремонта передают на содержание в казённый дом. Капитан тем временем и не думает становиться в док - наоборот, наняв тем же вечером в ближайшей таверне с десяток матросов, он немедленно уходит на север, получив положенную премию от посредника - обычно какого-нибудь нечистого на руку портового служащего.

Рекомый посредник организует аукцион и продаёт с него попавших впросак негров. Посему хочу сказать, что ситуация с работорговлей в Южной Каролине - да и вообще на всём Юге - вовсе не так однозначна. Не только вы, аболиционисты, возите чёрных невольников на Север, но и северяне возят свободных чернокожих на Юг!

***

Капитан МакХаммер на минуту замолчал. Лишь плеск воды о борт «Ханны» нарушал тишину в каюте. Наконец мистер МакХаммер заговорил:

- Вы, мистер Галлахер, указали на очень болезненную язву нашего общества. «Обратная работорговля», как Вы её назвали - явление совершенно постыдное. Оно бросает тень на северные штаты - ревнителей свобод и защитников обездоленных. Однако с этим уродством мы боремся, поверьте мне!

- Ревнителей свобод и защитников обездоленных… - задумчиво повторил старший Галлахер слова капитана. - Вот, значит, как это называется.

- О чём это Вы толкуете, сэр? - с подозрением спросил мистер МакХаммер.

- О том, сэр, что семь лет назад, спасаясь бегством из родной Ирландии от голода, я и мой младший брат Киран прибыли в Нью-Йорк и немедленно угодили в объятия вербовщиков. Мы, только что чуть не умершие в Ирландии, снова оказались на грани гибели от холода и непосильной работы в бруклинских доках. Миска жидкой похлёбки и кусок чёрствого хлеба в стылом бараке после двенадцати часов тяжёлого труда - это, значит, защита обездоленных? Впрочем, не станем вдаваться в подробности. Я лишь хочу сказать, что с «обратной работорговлей» боремся и мы. Взять хотя бы нашего судью мистера ван Брюэра - на моей памяти он приговорил к виселице четырёх «поставщиков» свободных негров.

- А какова судьба несчастных чернокожих, которых продали вашим работорговцам? - подался вперёд капитан.

- Право, не знаю.

- Вот видите! - с усмешкой протянул мистер МакХаммер. - Готов биться об заклад, что негры так и остались в рабском состоянии у новых хозяев. Оттого-то Вы ничего и не знаете об их судьбе!

- Зато я знаю о судьбе Вашего чёрного кочегара, мистер МакХаммер!

***

Капитан привстал со своего сиденья. В этот момент он стал похож на хищника, готовящегося к прыжку на свою жертву. В глазах его танцевали яростные, злые огоньки.

- И что же стало с моим кочегаром? Он жив?

- Жив, сэр, клянусь честью.

- Где он?

- В кордегардии.

- Как он там оказался?!

- Это очень занятная история, мистер МакХаммер, - начал Эймон Галлахер. - Неделю тому назад, в глухую полночь чарльстонский городской гвардеец остановил этого негра на Брод-стрит, почти около здания управления порта. Чернокожий вымок до нитки и замёрз настолько, что стук его зубов - весьма редких, между прочим! - ручаюсь, было слышно в замке Пинкни. Гвардеец немедленно привёл бедолагу в участок, где его обогрели, напоили горячим и допросили. Допрос, признаться, оказался весьма трудной вещью…

- Трудной? Откуда Вы знаете? Уж не Вы ли, мистер Галлахер, допрашивали этого парня? - прервал молодого ирландца капитан.

- Да, я. Точнее, я и мой брат. Мы совершенно случайно оказались в кордегардии и посильно помогали блюстителям закона вести допрос. Мы были своеобразными переводчиками, поскольку негр этот говорит на страшной смеси английского, креольского и ещё Бог знает какого языка. Было установлено, что его выкрали с плантации его хозяев в Луизиане и силою привели на Ваш корабль. Документы, которые нашлись у этого негра, признаны сомнительными. Таким образом, начинают возникать вопросы относительно прочих черномазых из Вашего экипажа, - закончил Эймон.

Капитан Джордж МакХаммер несколько секунд сидел молча, явно обдумывая услышанное. Затем, наконец, ответил: - Не совсем понимаю, сударь, какие могут возникать вопросы к остальным чёрным матросам моей команды. Я допускаю, основываясь на озвученных Вам фактах, что этот негр вовсе не исчез с «Ханны», а попросту сбежал. Сочинить немудрящую слезливую историю он мог давно - фантазия сабейского[3] племени ничуть не уступает таковой у племени фараонова[4], уж поверьте мне! Ясно как день, сэр, что сей мерзавец по имени Мозес решил сбежать с корабля!

- Вполне допускаю такую возможность, мистер МакХаммер, - продолжил Эймон Галлахер. - Однако здесь возникает очередная загадка. Дело в том, что по указанным в паспорте Мозеса сведениям мы не смогли сыскать его бывших владельцев.

- А мне какое до сего дело? - сложил руки на груди капитан.

- Эээ… - удивился старший Галлахер. - Я думаю, самое прямое?

- Вы глубоко ошибаетесь, мистер Галлахер! - воскликнул Джордж МакХаммер - Мне совершенно нет дела, откуда на мою «Ханну» нанимается кочегаром чернокожий. Лишь бы он продемонстрировал положенные документы. Означенный Мозес, равно как и все остальные мои кочегары в этом рейсе, такими документами обладают и продемонстрировали их мне. Только после этого они были вписаны в судовую роль и ступили на борт. Всё, что с ними происходило до этого на берегу, меня не касается. Знаете старинный принцип из эпохи Средневековья? «Вассал моего вассала - не мой вассал». Вот и у меня на борту действует почти аналогичное правило.

- То есть Вам, мистер капитан, абсолютно безразлично прошлое своих людей? - удивился Эймон.

- Вовсе нет, дорогой мой сэр. Мои белые матросы для меня - родные люди. Каждого из них я знаю очень давно и прошёл с ними пол-света. Думаю, вы знаете, как редко меняется мой экипаж. Матросы же чёрные - другое дело. Хоть дети Чёрного континента и славятся своей выносливостью, но морское дело совершенно точно у них не в крови. Редко кто из них совершает больше трёх рейсов на «Ханне». Девять десятых списывается после первого рейса, половина из оставшихся - после второго, а последние - перед третьим. Исключение на борту одно - мой стюард, Джордж Кливленд. Он ходит на «Ханне» ровно столько, сколько хожу на ней я. Правда, в этом рейсе он здорово простудился, потому отлёживается на камбузе, поближе к очагу. Так что, - развёл руками капитан, - потому я и не придаю особенного значения прошлому нанявшихся ко мне чернокожих джентльменов. Лишь бы дослужили контракт - и то хорошо!

- Стало быть, Вас совершенно не беспокоит, что Ваши кочегары могут оказаться беглыми неграми? - напрямик спросил Эймон Галлахер и внимательно посмотрел в глаза капитану.

- Совершенно не беспокоит, - ответил Джордж МакХаммер, столь же внимательно глядя в глаза молодому ирландцу. - Более того, - через пару мгновений продолжил капитан, - я буду искренне счастлив, если эти кочегары, будь они и беглые, доберутся до Нью-Йорка или Бостона. Ведь тогда они станут свободными гражданами нашей страны!

- Вы осознаёте, сэр, что сейчас почти открыто заявили мне, что потворствуете переправке беглых рабов с Юга на Север? - ошеломлённо спросил Галлахер.

- Вовсе нет, сэр! Ничего такого в мыслях не было! - всплеснул руками капитан. - Я лишь озвучиваю возможную и при этом случайную комбинацию фактов, которую злодейка-судьба может перетасовать по своей прихоти и сбросить на игровой стол дней нашей жизни. К тому же, - нагло ухмыльнулся мореход - слова к делу не пришьёшь, дорогой мой мистер Эймон. Беседуем мы с Вами без свидетелей и потому ни подтвердить, ни опровергнуть мои слова никто не сможет. Вы, друг мой, в гипотетическом деле заинтересованная сторона, потому даже такой искушённый в своём законник, как достопочтенный Валентайн ван Брюэр - а о нём я, поверьте мне, наслышан, ибо слухи о его насыщенной практике докатились уже и до свободных штатов - не сможет относиться к Вашему свидетельству как к не вызывающему сомнения. А присяжные - и подавно!

- Я смотрю, мистер МакХаммер, у Вас на каждый вопрос есть чёткий ответ, на каждый аргумент - железный контраргумент. Не могу не похвалить такую подкованность.

- Пустое, мистер Галлахер. Я давно в море, я давно вожу свою «Ханну». Ко всем неурядицам опытный арматор готов заранее. Поверьте мне, сударь. проблемы во всех портах мира одинаковы, придирки портовых служб - тоже. Разве что бакшиш все просят разными способами.

- Что-что просят? - удивился Эймон.

- Вы что, никогда не слышали этого слова? - удивился в ответ капитан МакХаммер. – Впрочем, немудрено, ведь Вы не бывали на Востоке. Когда несколько лет назад я совершал рейс в Средиземное море, то во всех восточных портах - в Касабланке, Александрии и Бейруте - все местные чиновники требовали от меня бакшиш - некоторое денежное подаяние, без которого в тех варварских краях невозможно совершить ни единого действия в порту.

- Стало быть, бакшиш - это взятка? – сообразил Эймон Галлахер. И в тот же миг его разум посетила куда более жестокая догадка. - Вы что же, мистер МакХаммер, считаете, что я требую с вас бакшиш? - вскричал ирландец и вскочил из-за стола.

- Упаси Господь, мистер Галлахер! - примирительно раскрыл ладонь Джордж МакХаммер. - И в мыслях не было! Я всего лишь привёл пример из своего жизненного опыта. Не принимайте мой рассказ к близко к сердцу, уважаемый сэр. Наоборот, я вижу, что Вы - честный человек. Болезненно честный, я бы сказал. Я никоим образом не желал Вас оскорбить, сударь, однако прошу прощения, если мои слова задели Вас. Прошу, присядьте. Вот так. Не желаете ещё кофе?

_______________________________________________________________________________________________

[1] Попытка возвращения британского трона королевской династии Стюартов, свергнутой во время Славной революции. Значительную роль в восстании играли шотландские кланы. Восстание провалилось и многие сторонники Стюартов отправились в изгнание - в том числе и в Новый Свет;

[2] Джон Гловер (1732 - 1797) - военный и политический лидер Американской революции из города Марблхэд, штат Массачусетс. Считается одним из основателей военно-морского флота САСШ;

[3] Сабейское племя - древний народ, проживавший в Сабейском царстве, или в стране Сав, коей в библейские времена правила царица Савская. В середине XIX века считалось, что страна Сав - это Абиссиния, древнее христианское государство на северо-востоке Чёрного континента. Как раз в 1855 году тамошний правитель Теодрос II провозгласил себя императором, в страну прибыли европейские посольства, исследователи и учёные, ознакомившиеся с огромным количеством ценнейших манускриптов с местными легендами и апокрифами;

[4] Фараоновым племенем исстари называют цыган.

Приключения братьев Галлахер, XXVI

- Возможно, хочу, - остывая, пробурчал Эймон Галлахер. Капитан потребовал ещё кофе, и через несколько минут на столе вновь сиял начищенными боками испускающий пар кофейник. Вестовой столь же ловко, как в прошлый раз, и столь же молчаливо разлил кофе по чашечкам и был таков.

- Прошу, угощайтесь. Право, мне теперь неловко оттого, что Вы так обо мне подумали, мистер Галлахер. Однако ж позвольте теперь мне задать Вам вопрос.

- Прошу Вас, сэр.

- А что это за шхуна стоит под арестом неподалёку отсюда?

- Отчего же Вас это интересует, капитан? - внутренне сжался, как тугая пружина, старший из братьев Галлахер.

- Да просто, дорогой сэр, стоит она в столь отвратительном состоянии, что, будь моя воля, я выпорол бы каждого члена её экипажа! Паруса убраны кое-как, палуба грязная, снасти перепутаны! Такие лохани, пусть и украшенные изящными носовыми фигурами, позорят американских мореплавателей! Надеюсь, именно за такое преступное небрежение она и угодила под арест?

- Вовсе нет, сэр, - ухмыльнулся Эймон. - Она арестована за куда более серьёзное преступление. За контрабанду оружия.

- Что Вы говорите! И куда же эта посудина его везла?

- В Канзас, мистер МакХаммер, в Канзас.

- Вот как? - деланно удивился капитан. - Но ведь Канзас является полноправной территорией нашей страны. Какая уж тут может быть контрабанда, если оружие везут из одного конца САСШ в другой?

- Уверен, сэр, Вы и без меня знаете, что творится в Канзасе. Это весьма опасный для нашего государства конфликт, хотя некоторые склонны звать его гражданской войной. Потому поставлять туда оружие преступно, а уж тем более пытаться провезти его под видом душеспасительных текстов и церковной утвари.

- Душеспасительных текстов? Церковной утвари? - уже по-настоящему изумился Джордж МакХаммер.

- Именно так, капитан. Задекларированный груз этого судна - а называется оно, как Вы наверняка уже знаете, «Зенобия» - это библии, евангелия и предметы религиозного назначения. А на деле - мушкеты, пистолеты и порох. «Потиры для святого причастия» сорок четвёртого калибра - ухмыльнулся Эймон, припомнив слова достопочтенного судьи.

- Да, Вы правы, дело дрянное, - задумчиво огладил бороду Джордж МакХаммер. - А кто командовал этой «Зенобией»?

- Некто Джексон, а старпом - Ванделор.

- Не слыхал о таких, - подумав мгновение, сказал капитан. - А откуда шло судно?

- Из Нью-Йорка.

- Ха, да в Нью-Йорке каждый второй - Джексон! - хохотнул мореход.

- Тогда, быть может, вы знаете получателя груза? Дело в том, что его фамилия МакХаммер.

***

В каюте на минуту воцарилась оглушающая, липкая, холодная тишина. Джордж МакХаммер во все глаза рассматривал Эймона Галлахера. Молодой ирландец наблюдал удивительную гамму чувств, проносившуюся в зрачках морехода: удивление сменилось злостью, самоуверенность сменилась непониманием, сарказм - серьёзностью. Однако ни единый мускул, как и ранее, не дрогнул на лице капитана.

Наконец, глубоко вздохнув, МакХаммер произнёс ледяным голосом: - Что Вы имеете в виду, мистер Галлахер?

- Я имею в виду, мистер МакХаммер, что груз оружия и боеприпасов на «Зенобии» шёл к мистеру МакХаммеру в Канзас.

- И каковы инициалы этого мистера МакХаммера? - не меняя арктического тона, спросил капитан.

- А. МакХаммер. Преподобный А. МакХаммер.

- И груз шёл в Канзас?

- Так точно, сэр.

- Но это полный бред, - голос капитана стал чуть теплее, говорил он теперь с осторожным сомнением. - Единственный преподобный А. МакХаммер, которого я знаю, это мой родной старший брат Абрахам МакХаммер. Но его нет в Канзасе. Нет и не было!

- Где же он, позвольте полюбопытствовать?

- Он в Техасе и у него там миссия - он обращает в веру Христову тамошних туземцев.

- Вы хотите сказать, что он проповедует индейцам? - удивился Эймон Галлахер.

- Совершенно верно. Мой брат довольно давно уехал в Техас, ещё до Мексиканской войны. Эти первозданные земли чем-то манят, влекут его и он там довольно неплохо обжился. Домой он пишет часто, при первой же возможности, но в Бостоне я не видел его уже несколько лет.

- Мистер МакХаммер, Вы абсолютно точно уверены, что Ваш брат сейчас в Техасе? - с нажимом спросил старший Галлахер.

- Ровно как и в том, что Миссиссиппи впадает в Карибское море.

- Что ж, благодарю вас, сэр…

- Да, так и передайте достопочтенному судье ван Брюэру - ведь дело наверняка ведёт этот джентльмен? - что мой брат был, есть и будет верным слугой Господа нашего и несёт свой тяжкий крест, неся свет истинной веры жестоким индейцам Техаса и прочих окрестных мест. Он проповедовал чероки, он проповедовал крикам. По-моему, даже айова он проповедовал. А теперь он несёт Слово Божье кровожадным команчам. Так что ни в Канзасе, ни в окрестностях этого штата его нет и не было.

- Хорошо, сэр, я Вас понял. Но я сейчас вспомнил, что «Зенобия» должна идти в Новый Орлеан с заходом в Пенсаколу. От Нового Орлеана до Техаса не так уж и далеко.

Капитан Джордж МакХаммер медленно встал и опёрся руками о тихонько скрипнувший стол. Теперь он был подобен морскому утёсу и нависал над Эймоном Галлахером. Медленно, чеканя каждое слово, капитан начал говорить: - Я очень прошу Вас, мистер Галлахер, верить мне, Джорджу МакХаммеру, и слову клана МакХаммер. Если я говорю, что моего старшего брата нет в цивилизованных краях, то значит, что его там нет. Он не в Луизиане, не в Миссиссиппи и уж тем более в Канзасе. Он сейчас в страшной глуши и, не щадя своего живота, рискует стать мучеником, если туземцы откажутся внимать его проповедям. Я сказал Вам, и это - слово МакХаммеров.

И ещё один момент, сэр, который я нижайше прошу Вас донести до уважаемого мистера ван Брюэра, до начальника гвардии, до руководства порта. Порт Чарльстона уже объявлен открытым и, по моему мнению, назавтра у местных властей не будет никаких оснований для задержания отплытия шхуны «Ханна». Если же какой-то горячей голове захочется попытаться задержать нас силой, то пусть он стреляет лишь из одной пушки. Дело в том, что я - из клана МакХаммер. Мы даже не шотландцы, мы много хуже. Мы оркнейцы. Мой отец сражался за свободную Америку от Нового Орлеана[1] до Алжира[2], а мои дед и прадед сражались от Лексингтона до Йорктауна. И если у чарльстонских «огнеедов» поднимется рука открыть огонь по кораблю МакХаммеров, то пусть одну пушку они заряжают ядрами, а прочие - картечью, ибо после первого же выстрела я и вся моя команда немедленно высадимся на батарею, дабы взглянуть в глаза каждому канониру и заодно выяснить, как у них поднялась рука на прославленное имя патриотов.

Капитан МакХаммер замолчал, неприкрыто наслаждаясь произведённым эффектом. В эту минуту он наглядно показал, что он и только он есть повелитель шхуны, повелитель команды, повелитель моря. И никто, кроме Господа нашего Иисуса Христа, не может им распоряжаться.

И вот капитан вновь заговорил: - мистер Галлахер, благодарю Вас за визит и оказанные мне портом Чарльстона услуги. Однако час уже поздний, а Ваш кофе остыл. Не смею Вас задерживать, сэр.

***

На пирс Эймон Галлахер спустился в совершенно смятённом состоянии духа. Задерживаться здесь долее юноша, однако, не стал и тотчас отправился прямиком в суд, надеясь застать там мистера ван Брюэра. Достопочтенный чарльстонский судья действительно пребывал в своём кабинете. Страж закона вовсе не хотел ожидать новостей дома и потому коротал время, листая внушительный юридический альманах. Молодого ирландца мистер ван Брюэр принял учтиво и немедленно засыпал ворохом вопросов. Эймон Галлахер весьма подробно рассказал о встрече с капитаном Джорджем МакХаммером и повторил «Слово МакХаммера».

- Каков мерзавец, подумайте только! - воскликнул судья. - Какая выдержка, какая самоуверенность! Какие нервы, чёрт побери! Этот проклятый капитан фактически признался Вам, друг мой, что перевозит беглых негров и при этом так закрутил дело, что действительно ничего нельзя доказать. Хитрец, страшный хитрец! Его выдумке остаётся только аплодировать!

- Неужели нет никакого способа привлечь МакХаммера к ответственности? - спросил Эймон Галлахер.

- К ответственности за что, дорогой мой сэр? Как ни крути, но фактически капитан МакХаммер не нарушал никаких законов. Негров он принял на борт официально, включил их в состав команды, надлежащие документы предоставил. Прошлая жизнь негров, до их подъёма на борт шхуны, капитана действительно не должна интересовать.

- Но поддельные документы… - начал было Галлахер, но судья прервал его: - Бездоказательно, увы. Согласно присланным нам ответов от шерифов и полиции Миссиссиппи и Луизианы, указанные в документах рабовладельцы действительно существуют и вполне могли отпустить или отправить на заработки своих негров. Ответов же из Техаса мы не получили по сию пору и, боюсь, не получим ещё долго.

- А можно ли ещё задержать «Ханну» в порту?

- Задержать, конечно, можно. Но вот на каком основании? На одних подозрениях основания не выведешь. И потом, мистер Эймон, вообразите себе следующее: гвардия арестовывает эту «Ханну», капитана и команду помещает под стражу. А дальше что прикажете делать? Ждать у моря погоды? Так уже дождались! Задержание судна после объявления порта открытым есть неслыханный скандал, который не нужен ни вам, управлению порта, ни мне, ни властям Чарльстона и всей Южной Каролины. Ведь совершенно нет уверенности, что за сорок восемь часов мы получим вести из Техаса! Нет-нет, мистер Галлахер, на такой произвол я пойти не могу. Не имею права! Так что как бы ни было тяжело признать, но этот раунд мы проиграли.

***

«Ханна» уходила из Чарльстона около девяти часов утра. Эймон Галлахер стоял на набережной и молча наблюдал за последними приготовлениями корабля Джорджа МакХаммера. Несмотря на светившее сквозь лёгкую облачную дымку солнце, дул колючий ветер, а потому лицо молодого человека замотано выше носа тёплым шарфом красного цвета. Сей шарф скрывал от сновавших туда-сюда докеров, работяг и матросов сложную гамму чувств, проносившихся по лицу старшего Галлахера. Нашего героя одолевали сомнения, он кусал губы, что-то шептал себе под нос. Словом, в сердце его происходила перепалка между честью и самоуверенностью, совестью и тщеславием. О, пусть уважаемый читатель наш не беспокоит себя подозрениями: мистер Эймон Галлахер не собирался нарушать ни своих должностных обязанностей, ни наставлений судьи ван Брюэра. Он стоически принял тот факт, что «Ханну», увы, придётся отпустить. Но юношеская горячность никак не давала успокоиться его пылкому характеру.

Борьбу старшего Галлахера с самим собой прервал Галлахер младший. Киран подошёл к своему брату и тихо проговорил тому на ухо: - Эймон, только не оборачивай слишком резко, но слева от нас стоит карета с зашторенными окошками. Подойди, пожалуйста, к ней.

- А кто в карете? - хрипло спросил брата Эймон.

- Судья ван Брюэр, конечно же. Он хочет сказать тебе два слова.

Эймон Галлахер медленно повернулся и пошёл к карете. Дверца её отворилась, из сумрака блеснул очками судья: - Места себе не находите, мистер Эймон? Вижу-вижу, не смущайтесь. Мне и самому не по душе, что такая добыча ускользает у нас из рук, а поделать мы ничего не можем. Но наша честь не даёт нам возможности переступить через самих себя. Запомните это, мистер Эймон. Хотите коньяку?

- Нет, спасибо, сэр. Я, признаться, смирился с нашим поражением…

- А вот это Вы зря! С поражениями нельзя смиряться. Поражения надо принимать, анализировать и впредь выстраивать свои действия так, чтобы они вели к успешному разрешению ситуации.

- Думаю, вы правы… Но зачем Вы приехали в порт, мистер ван Брюэр?

- Хочу посмотреть на победившего меня, - просто ответил достопочтенный судья.

- В таком случае вон он, - чуть качнул головой в сторону шхуны Эймон. - Поднимается по трапу на ют.

Набалдашником своей трости судья ван Брюэр чуть отодвинул шторку на окошке и прищурившись, увидел капитана МакХаммера. Он громко отдавал приказания, бороду и волосы его волнами плыли по струям утреннего ветра.

- Колоритный тип, ничего не скажу, - заметил мистер ван Брюэр. - Вот что, мистер Галлахер, идите туда, на борт «Ханны», и делайте, что должны при отходе судна делать чиновник портового управления. Я же посижу тихонько тут и посмотрю.

_______________________________________________________________________________________________

[1] Имеется в виду битва за Новый Орлеан 8 января 1815 года, одно из последних крупных сражений Англо-американской войны 1812-1815 гг.;

[2] В 1815 году американский флот провёл карательный военный поход против корсаров Варварийского берега, безнаказанно грабивших торговые корабли САСШ в Средиземном море.

Приключения братьев Галлахер, XXVII

Все положенные формальности, связанные с отходом «Ханны», были весьма быстро улажены. Капитан Джордж МакХаммер тепло попрощался с Эймоном Галлахером, с чувством пожимая тому руку. Ни словом, ни обликом своим, ни взглядом мореход не выражал никаких эмоций от состоявшегося минувшей ночью напряжённого разговора. Галлахер-старший в очередной раз удивился этой способности мистера МакХаммера столь искусно прятать свои чувства. Либо этот бостонец изумительный лицедей, либо нервы у него крепче манильских канатов. Либо и то, и другое вместе.

Сойдя с борта «Ханны», Эймон Галлахер медленно прохаживался по пирсу, ожидания отправления шхуны. Вот уже отданы концы и «Ханна», негромко стуча машиной, тронулась, взбаламучивая винтом мутную воду гавани. Спустя несколько минут эволюций шхуна Джорджа МакХаммера, ведомая чарльстонским лоцманом, вышла на фарватер и, постепенно увеличивая ход, устремилась к океану. Сновавшие на причале грузчики невольно залюбовались видом изящного, ладного корабля, оставлявшего за своей кормою белый бурун. Любовался шхуною и старший Галлахер. Неожиданно, в тот самый момент, когда «Ханна» проходила траверз форта Самтер, на корме её начал ритмично мигать огонёк. Стало очевидно, что с борта шхуны передают какой-то световой сигнал. Тут же раздался крик Кирана Галлахера: - Эймон, ты видел? Ты видел?!

Юноша спрыгнул с рисовой бочки, на которой восседал всё это время, и подбежал к старшему брату.

- Ты можешь расшифровать сигнал, Киран? - спросил Эймон своего брата.

- Разумеется, я могу!

На секунду Киран прищурился, а затем громко рассмеялся.

- Потрудись объяснить причину твоего веселья, дорогой братец, - сердито потребовал Эймон.

- Хахаха! Прости меня, Эймон… Каков мерзавец! Хахаха!

- Да в чём дело? – не на шутку рассердился старший брат.

- Да в том, что капитан МакХаммер передал нам всем прощальный привет. И тебе, и нашему дражайшему судье. Подойдём-ка к нему, тогда и объясню.

***

Судья ван Брюэр всё это время оставался в карете, наблюдая за отходом шхуны «Ханна» из-за шторки на окне кареты. Естественно, он заметил и мигание огонька с борта уменьшавшегося с каждой минутой судна, не укрылась от его внимания и неожиданная весёлость Кирана Галлахера. Дождавшись, когда оба молодых ирландца приблизятся к карете, судья распахнул дверь и спросил, что же происходит.

- Капитан МакХаммер желает Вам, сэр, всего наилучшего! - не прекращая улыбаться, сказал младший Галлахер.

- Вот как? – удивлённо поднял бровь мистер ван Брюэр. - Потрудитесь объяснить поподробнее, мистер Киран.

- С борта «Ханны» только что передали следующее: - НЕ СЕГОДНЯ, МИСТЕР ЭЙМОН, НЕ СЕГОДНЯ, МИСТЕР СУДЬЯ!

- Негодяй! - взревел судья и со всей яростью хватил своею тростью о железный обод колеса кареты. Трость разлетелась в щепки.

- Дайте мне вашу подзорную трубу! - со злостью потребовал судья у Кирана Галлахера. Тот молча извлёк из футляра, висевшего на чересплечном ремне, требуемый предмет и протянул его судье. Мистер ван Брюэр поднёс окуляр к глазу и обнаружил, что на корме «Ханны» с аналогичной трубой стоит капитан МакХаммер. Мореход заметил, что стал объектом внимания судьи и приветливо помахал рукой.

Мистер ван Брюэр со щелчком столь громким, что Галлахер-младший испугался за сохранность окуляров, захлопнул трубу.

- Негодяй, - процедил достопочтенный судья сквозь зубы. - Проклятый абол. Чтоб ты у мыса Гаттерас на мель сел! Негодяй. Ну ничего, я с тобой ещё поквитаюсь!

Ветер подхватил эти негромкие проклятия судьи ван Брюэра и унёс их в океан.

***

Ванделор, старший помощник капитана шхуны «Зенобия», отправился на эшафот в пятницу 28 декабря 1855 года. В столь скорой расправе над сим человеком, вознамерившимся покуситься на жизнь судьи, некоторым образом был виноват Джордж МакХаммер. Дело в том, что достопочтенный ван Брюэр был столь озлоблен на счастливый исход «Ханны» из Чарльстона, а также на недвусмысленное послание её капитана, что громогласно заявил об отсутствии у него какого бы то ни было желания заниматься делом «Зенобии» после Нового Года. Вечером того же дня, когда «Ханна» вышла в море, судья разослал членам коллегии присяжных заседателей города, прокурору и нескольким адвокатам письма, в которых кратко описал суть дела. Следующим утром был произведён допрос Ванделора, шкипера Джексона, а затем - и остатков команды «Зенобии». Протоколы допроса были добавлены в материалы уголовного дела, с которым вскоре ознакомились присяжные. Судебное заседание было недолгим, ибо вина Ванделора в покушении на убийство должностного лица была несомненно доказана. Обвинение прочих членов экипажа в контрабанде оружия также было признано присяжными очевидным. По итогу заседания судья ван Брюэр огласил суровый приговор. Мистер Ванделор был приговорён к смертной казни через повешенье. Услышав о своей скорбной юдоли, Ванделор взорвался потоком чудовищных оскорблений и ругательств, которые не рискнул приводить на своих страницах ни «Чарльстонский Меркурий»[1], ни прочие газеты города и штата. Меж тем Ванделор, бившийся в объятиях гвардейцев, звенел цепями и насылал кары небесные на судью, на присяжных, на город Чарльстон и на всех южнокаролинцев от мала до велика, грозил скорой «священной войной» против «богопротивных рабовладельцев» и пророчествовал о «реках крови», коими можно смыть грех с «этого южного Вавилона». Судья внимал этим истеричным воплям обречённого с ледяным равнодушием. Присяжные же были шокированы. Отповедь Ванделора, каковой был, несомненно, радикальнейшим аболиционистом, внесла смятение в души заседателей (ибо до сего дня они не сталкивались со столь яростной ненавистью северянина к южанам), а затем пробудила ответную злость. В зале раздались призывы линчевать шкипера Джексона и всю команду «Зенобии» (после этих слов охранявшим подсудимых гвардейцам пришлось обнажить сабли и стать с ними на караул) или отправить всех их на виселицу вслед за старпомом. Незадачливые мореходы дрожали от страха, а с Джексоном случился очередной обморок. Явно наслаждаясь атмосферой в зале суда, достопочтенный ван Брюэр через пару минут после начала этой вакханалии принялся громко стучать молоточком, призывая к порядку. Наконец, когда страсти в зале улеглись и гневное эхо утихло под сводами зала, был оглашён вердикт относительно прочих членов экипажа шхуны «Зенобия»: небольшие штрафы матросам, солидный штраф в сто двадцать долларов шкиперу, а также тюремное заключение сроком на три месяца всей команде.

- Радуйтесь, джентльмены, что только ваш старпом решил взяться за оружие! - заявил судья приговорённым после окончания процесса. - Ведь если бы ещё кто-то из вас решился на такое же злодеяние, то я квалифицировал бы его как попытку поднять мятеж против законной власти и приказал бы вас всех повесить!

Газеты северных штатов бесновались. Судью ван Брюэра наперебой звали то «чарльстонским мясником», то «южнокаролинским палачом», то «реакционным тираном и угнетателем». В конце концов, какой-то чикагский писака со свойственной жителям Иллинойса беспардонность обозвал достопочтенного «судья Всех Повесить». Это прозвище, звучное, хлёсткое и абсолютно бесстыжее, накрепко приклеилось к мистеру ван Брюэру. Теперь на каждом собрании аболиционистов кто-нибудь да говорил: - А этот отвратительный судья Всех Повесить заслуживает справедливого возмездия от истинных защитников свободы!

***

По распоряжению судьи ван Брюэра осуждённый шкипер Джексон был заточён в камеру чарльстонской тюрьмы, окошко которой выходило во внутренний двор, засыпанный грязным песком и мелкой галькой. Сама атмосфера старинного здания с потемневшими стенами и холодными помещениями была угнетающей, однако судья в намерении окончательно завербовать Джексона в свои личные осведомители пошёл на удивительную жестокость. Преступника не били, не морили голодом, не лишали сна. Однако постоянный страх за несколько дней превратил Джексона в послушное орудие в руках мистера ван Брюэра. Дело в том, что во дворе, прямо под окном камеры шкипера, рабочие возводили виселицу для Ванделора. Каждый удар молотка, каждый скрип рубанка, каждый недовольный возглас плотника доводили шкипера до дрожи. Когда же, наконец, под глухой рокот барабана из каземата вывели Ванделора, Джексон с силою стиснул прутья решётки. У Джексона не было никакого желания смотреть на то, как пройдут последние минуты жизни его старого приятеля, такого же завсегдатая свободолюбивых клубов, светских салонов и весёлых пирушек, как и сам мнимый шкипер. Но не было у сего человека и сил отойти от решётки, заползти в самый дальний, самый тёмный угол камеры и молиться о том, чтобы Господь лишил его на эти минуты слуха и чувств. Потому Джексон практически повис на прутьях и во все глаза смотрел на разворачивавшееся во дворе действо.

Вот с Ванделора сняли ручные кандалы.

Вот палач сдёрнул с обречённого пальто.

Вот прокурор охрипшим голосом зачитал обвинительный акт.

Вот палач подтолкнул Ванделора к петле, надел её на шею и предложил приговорённому завязать глаза. Бывший старший помощник высокомерно отказался.

Вот барабанная дробь усилилась, а палач взялся за рычаг…

- Будьте вы все прокляты, южные собаки! Придёт день, и армия свободы снесёт ваш угнетательский мир до основания! Вы все будете уничтожены за свои злодеяния. Да здравствует демокр…

Громкий стук раскрывшегося люка и скрип натянувшейся под тяжестью тела верёвки оборвал очередную филиппику Ванделора. Среди немногочисленных зрителей поднялся ропот.

Совершенно раздавленный страшным зрелищем Джексон сполз на холодный пол камеры. Последние остатки духа предательски покинули его, а желудок свёл сильнейший спазм.

__________________________________________________________________________________________________

[1] Газета «Charleston Mercury» была основана в 1819 году Генри Лоренсом Пинкни, 29-м мэром Чарльстона

Приключения братьев Галлахер, XXVIII

Нам представляется необходимым пояснить нашему уважаемому читателю, что свидетелями казни Джексона братья Эймон Галлахер и Киран Галлахер не были. Через пару дней после заседания суда по делу «Зенобии», на котором они выступили свидетелями обвинения, молодые ирландцы уехали почтовым дилижансом из Чарльстона в Саванну, дабы встретить грядущий светлый праздник - Рождество нашего Спасителя - в компании своей нечаянно обретённой родни. Тётушка Мирабелла Бёрнсайд-Галлахер и кузен Теренс Бёрнсайд с огромной радостью встретили прибывших из Южной Каролины родственников. Во время большого семейного ужина, на который прибыли в том числе среднее дитя тётушки Мирабеллы - дочь Джулия и её муж, Стивен Тиллман, братья Галлахер поведали родственникам уже известную почтенному читателю нашему историю о шхунах «Зенобия» и «Ханна». Пока тётушка Мирабелла возмущалась наглостью аболиционистов, слово взял мистер Тиллман.

- Должен сказать, леди и джентльмены, что о подобных рейсах я слышал и раньше. Но сейчас мне впервые довелось узнать о пресечении этой ветки проклятой «подземной железной дороги»! Поздравляю вас, джентльмены, вы сделали большое дело! Однако, - продолжил мистер Тиллман - происки аболиционистов становятся всё изощрённее и потому нам, добрым жителям Старого Юга, придётся что-то противопоставить козням северян. Посему, мистер Эймон и мистер Киран, в случае надобности прошу немедленно телеграфировать мне из Чарльстона: я, а заодно и прочие саваннские арматоры поможем справедливому делу и средствами, и товарами, и кораблями!..

…Поздно вечером братья Галлахеры заперлись в своей комнате с кузеном Теренсом. Радость встречи с родным человеком, однако, не могла пересилить тревогу, зревшую в душах молодых людей. Теренс Бёрнсайд, рассеяно крутя бокал с бренди в длинных пальцах, говорил: - Надеюсь, мои дорогие кузены, вас не смутили слова Стивена. Он человек славный и благоразумный и потому тоже понимает, что тучи над нашим краем сгущаются. Последние события на Западе вызывают серьёзную озабоченность среди публики. В Канзасе идёт уже настоящая война, а правительство в ус не дует! Ходят слухи, братцы, что к весне некоторые штаты Юга будут поднимать добровольцев для отправки в Канзас. Повторяю, пока только слухи! Но вот вам лишнее свидетельство того, что дела к западу от Миссиссиппи идут скверно: моему старшему брату Джозефу аннулировали рождественский отпуск! Его кавалерийский полк сейчас переводят в Канзас для демонстрации флага государства. Государства, которое собственными руками развязало в штате конфликт! Джозеф зол и в письмах своих пророчит серьёзное нестроение на уровне всего Союза. И это опасно, кузены.

Немного помолчав, Теренс залпом допил остатки бренди из своего стакана и сказал: - Следующая весна, боюсь, будет очень прохладной. А уж лето вообще будет холодное. Холодное лето пятьдесят шестого…

***

Предчувствие мистера Теренса Бёрнсайда обратилось явью ещё до конца зимы 1855-1856 годов.

В конце января из тюрьмы был выпущен мнимый шкипер Джексон. Над его освобождением усиленно билась орда дорогих столичных адвокатов, коих наняли родители неудачливого контрабандиста. Джексон весьма быстро добрался до родного Коннектикута и уже через три недели отправил судье ван Брюэру первое письмо с информацией о кознях аболиционистов. Джексон утверждал, что в последнюю субботу февраля по ветке «подземной железной дороги» аболы собираются переправить из Южной Каролины на север крупную группу негров числом почти в три десятка человек. За несколько дней до акции всех чернокожих должны были собрать где-то в окрестностях реки Эдисто, а затем под покровом ночи погрузить на две рыбацкие шхуны и выйти в море на рассвете. Впоследствии Джексон донёс, что точкой рандеву назначена небольшая пристань на мысу Приватир, на реке Эдисто, примерно в двух милях от океана.

***

Здесь мы вновь вынуждены прибегнуть к природоописанию, сколь пространному, столь и необходимому, дабы почтенный читатель живо мог представить себе место грядущего противостояния южнокаролинцев и северных аболиционистов.

***

Выше мы уже весьма подробно рассказывали о том, что из себя представляли прибрежные низины к югу от Чарльстона. Напомним лишь, что огромные равнины эти были изрезаны мириадами рек, речек и ручьёв, изобиловали топкими болотами, затянутыми ряской заводями, мелководными плёсами и затонами. Высоты берега здесь редко превышают десяток футов, а на любом сухом холме футов в пятнадцать высотою обязательно сыщется поле или сад какого-нибудь местного земледельца, небольшая ферма или же крохотный рыбацкий посёлок. Жизнь здесь сонна, тиха и уныла, ибо крупные плантаторы, владельцы гостиниц и просто люди при деньгах предпочитают селиться миль на десять дальше, вглубь побережья (примерно в тех краях, где расположены Кэпвелл-Кроссроудс и поместье братьев Галлахер).

Мыс Приватир являл собою широкую песчаную косу на месте впадения одноимённого ручья в северный рукав реки Эдисто. Коса была завалена ракушками, выброшенными на берег корягами да кучами гниющих водорослей, которые постоянно приносил сюда с приливами океан. На оконечности косы в изобилии росли мирты. Этот кустарник часто достигает здесь вышины пятнадцати-двадцати футов, и образует поросль, почти непроницаемую, и наполняющую воздух пряным своим ароматом. Прочая же растительность была представлена лишь разнообразными кустами, сколь густыми, столь и кривыми. В устье ручья Приватир местными рыболовами был устроен хлипкий причал, способный принять пару небольших посудин, да ближе к зарослям мирта стояла низкая хижина, в которой сушились сети.

Напротив мыса и рыбацких халуп ручей Приватир омывал Лошадиный остров - топкую отмель, заросшую камышом и прочими болотными травами. В центре оной имелось небольшое возвышение, которое в округе все от мала до велика звали Старым Фортом. Говоря откровенно, выглядел этот оплывший холмик совершенно непохожим на полноценный форт. Он был мал для фортификационного сооружения - всего шагов тридцать в поперечнике - однако имел на удивление правильную прямоугольную форму. В годы британского владычества над Америкой и во время Войны за независимость здесь совершенно точно не было никаких укреплений, ибо таковыми среди окрестных вод абсолютно нечего было защищать, потому местные обыватели решили, что холмик на Лошадином острове был давно потерянным Шарльфортом - не то укреплением, не то торговым постом, которое лет триста назад где-то в этих краях заложил французский капер Жан Рибо[1].

О Шарльфорте и по сей день известно лишь, что совсем скоро после основания он был сожжён испанцами и более никогда не восстанавливался, а время, приливы и дожди окончательно смыли с лица земли место его точного расположения. Однако фантазия местных рыбаков и фермеров, подогретая дешёвым виски в здешних скромных трактирах, породила чудесную легенду о сокровищах Рибо, якобы закопанных на Лошадином острове или где-то в окрестных дюнах. Крохотная отмель за последнюю сотню лет была изрыта самодеятельными кладоискателями вдоль и поперёк, а воды Эдисто, Бохикет-Крик и ручья Приватир прочёсаны самодельными тралами. Фортуна от души смеялась над незадачливыми искателями кладов: за долгие годы поисков местные искатели пиратских сокровищ не нашли ничего, кроме пары потерянных якорей. Однако новости о том, что лет за десять до событий, столь тщательно описываемых нами на страницах сей книги, некто Легран отыскал в холмах к северо-западу от Чарльстона богатый испанский клад, существенно подогревали интерес очередного поколения простодушных кладоискателей с берегов Северной и Южной Эдисто.

***

Вот в таких краях и предстояло случиться очередной схватке южнокаролинцев и аболиционистов. Как, смеем надеяться, уже догадался наш прозорливый читатель, судья Валентайн ван Брюэр немедленно по получении письма от бывшего его узника Джексона послал за офицерами чарльстонской гвардии, а также за теми уважаемыми людьми, чья преданность штату Пальметто была известна на деле, а не только на словах. Совершенно неудивительно, что к числу таковых справедливо относились и братья Эймон и Киран Галлахеры.

***

- Итак, джентльмены, - говорил судья, стоя над разложенной картой окрестностей Чарльстона, - извольте обратить внимание на удивительную малонаселённость местности, которую проклятые аболы избрали «станцией» своей «подземной железной дороги». Вот эта маленькая группа строений - та самая деревушка Роквилл, где находится штаб-квартира нашего друга мистера Хьюберта Бельмонта, помощника шерифа. Как видите, на пять миль в окружности жилье встречается очень редко. Вот это Дженкинс-пойнт, о котором упоминал помощник шерифа. Здесь, по-видимому, стоит дом натуралиста Маллета, если я правильно запомнил его фамилию. Вот это - две фермы: «Дубовая роща» и «Де Ластри». В четырнадцати милях от них - городок Рэйвенел. А между этими отдельными точками и вокруг них расстилаются унылые, лишенные признаков жизни болота. Вот вам сцена, на которой разыграется задуманный спектакль.

- Да, места дикие, - приглаживая густые усы, ответил упомянутый судьёй ван Брюэром мистер Хьюберт Бельмонт. То был мужчина лет сорока в поношенном костюме синего цвета, на лацкане которого блестел значок помощника шерифа. - Но смею возразить Вам, достопочтенный судья, что не такие уж они «лишённые жизни». В округе много мелких ферм и наделов, не нанесённых на карту. На обоих рукавах реки Эдисто, а заодно и на Уодмэло имеются многочисленные рыбацкие причалы и посёлки. Хватает и охотничьих шалашей, хибар косарей на заливных лугах. Словом, места у нас весьма обитаемые, потому там просто так не скроешься от пытливых внимательных глаз.

- Очень хорошо, что я позвал Вас, мистер Бельмонт! - улыбнулся судья. - Вы, думаю, хотите сказать, что незаметно организовать в низинах операцию по вывозу трёх десятков черномазых проблематично?

- Я бы сказал, чрезвычайно сложно, сэр. Большую группу людей и негров заметят и немедленно доложат мне. Маленькие группки тоже вряд ли останутся без внимания. Потому я думаю, что где-то в окрестностях есть полноценная «станция», на которую беглецы будут прибывать через неравные промежутки времени. Возможно, уже прибывают, но куда, точно пока неизвестно.

- А что Вы можете сказать о мысе Приватир? - продолжал расспрашивать помощника шерифа мистер ван Брюэр.

- Весьма удобное место, сэр. Удобное как для акции аболов, так и для засады на таковую. Если группа людей прибудет на мыс примерно за сутки до даты отбытия «поезда», искусно скроется в зарослях и сможет не выдать себя ни звуком, ни огнём, ни дымом, то подобная группа будет иметь всеми шансами застать аболов врасплох. Однако при нынешней погоде это будет изрядным испытанием, сэр.

- К чёрту погоду, джентльмены! - раздался из клубов сигарного дыма в углу кабинета густой баритон. Обладатель голоса, не выпуская из зубов толстой сигары, поднялся из кресла и медленно прошествовал к столу. Сей человек совершенно не обращал внимания на устремлённые на него взоры, полные раздражения, ненависти и даже удивления. А удивляться было чему - к столу подходил богато одетый джентльмен с кожей кофейного цвета.

______________________________________________________________________________________________________

[1] Жан Рибо (1520-1565) действительно собирался организовать в этих местах новую колонию - Французскую Флориду, в противовес Флориде Испанской. Однако гибель сего мореплавателя в ходе резни гугенотов испанцами в заливе Матансас поставила крест на этих планах.

Приключения братьев Галлахер, XXVIIII

Вот и пришло время познакомить почтенного читателя с удивительным персонажем нашего повествования. Как мы уже отметили, на собрание чарльстонских борцов с аболиционизмом оказался приглашён негр. Однако самым занимательным было не его присутствие и даже не то, что сей негр был свободным. Несведущего человека, окажись он случайно в тот день на описываемой нами встрече, до глубины души изумило бы осознание того, что наш новый герой был плантатором и рабовладельцем.

Право, уважаемому читателю нашему совершенно не стоит воспринимать вышесказанное за абсурд. Дело в том, что мистер Жозеф Огюстен Франсуа Мария Ананси Туссен Кристоф Самеди - а именно так звучит полное имя этого чернокожего господина - подобно Эймону и Кирану Галлахерам, был эмигрантом и прибыл в Америку абсолютно свободным человеком, поскольку был рождён в независимом негритянском государстве - королевстве Гаити.

***

Как известно, в последнее десятилетие XVIII века во французской колонии Сен-Доменг[1], располагавшейся на острове Эспаньола, произошло неслыханное по своей жестокости восстание чёрных рабов. С удивительной кровожадностью, присущей негритянским аборигенам Африки, восставшие рабы, ведомые печально известными своими вождями Туссен-Лувертюром, Риго[2], Петионом[3] и Дессалином[4], расправлялись со своими хозяевами и вообще всем белым населением Эспаньолы. Декада страшной резни и насилия завершилась в 1804 году, когда Дессалин провозгласил колонию Сен-Доменг независимой страною под названием Гаити, а себя её императором под тронным именем Жак I. Царствовал сей дикарь, однако, всего два года: в 1806 году его свергли и зверски умертвили генералы Петион и Анри Кристоф. Эта пара вождей недавней революции учредила в Гаити дуумвират, который вскоре распался, как и самая чёрная империя.

На юге острова Петион объявил об упразднении империи и переходе подвластных ему земель к республиканской форме правления. Анри Кристоф, державший в своих руках северные области острова, объявил о реставрации монархии. Так на свет Божий появилось королевство Гаити. Королём, как уже догадался читатель наш, стал генерал Анри Кристоф. Целых девять лет правил своими землями король Анри I, по милости Божией и конституционному закону государства Король Гаити, Суверен Тортуги, Гонава и других соседних островов. За эти годы королевство смогло ожить после лихолетья революции - окрепло сельское хозяйство, появилась своя промышленность (откровенно говоря, весьма хилая), развивались торговля и внешние сношения. Отстроены были роскошный королевский дворец Сан-Суси и могучая крепость Ла Ферьер, что должна была стать оплотом в борьбе с французами, если бы тем вздумалось вернуть Эспаньолу под свою власть.

В середине своего правления король Анри учредил в своих владениях систему дворянства, ставшую известным объектом насмешек в Старом Свете. Право, как же можно было без смеха относиться титулам герцога де Лимонада и герцога де ла Мармелада[5]? Дворянином стал и отец мистера Жозефа Огюстена Самеди - полковник королевской армии стал бароном Сен-Дени.

Однако в 1820 году короля Анри хватил удар. Воспользовавшись слабостью монарха, военные подняли восстание. Первый и последний король Гаити, не желая попасть в руки обезумевшей черни, застрелился в своём любимом дворце Сан-Суси. Через десять дней повстанцами был казнён кронпринц Жан-Виктор, а королевство пало. Полковник Самеди, жестоко израненный в последних боях, смог вывезти своё семейство и награбленные за годы пребывания при дворе сокровища в Америку, где вскорости и скончался. Надо сказать, что в те осенние дни 1820 года в порты САСШ прибыло большое количество беженцев из Гаити. Многие вчерашние бароны, оставшись без гроша в кармане, сменили вычурные туалеты на рабочие робы и отправились туда, откуда и вышли - на плантации. Некоторые гаитяне, испытывая жестокую нужду, продали сами себя в рабство. Однако семейство Самеди вовсе не собиралось возвращаться к невольничьим своим корням.

В главе рода встал брат полковника, Людовик Самеди. Он с помощью знакомых американских купцов и арматоров выгодно обратил привезённые с чёрного острова драгоценности в доллары. Стремительно побелевшее от богатства семейство купило большой земельный участок к юго-западу от Чарльстона, на котором стало выращивать рис. От гаитянского баронского титула новоявленный американский плантатор Самеди и не подумал отказаться, украсив фронтон своего поместья гербом рода Сен-Дени - изображением готической базилики с одной башнею на червлёном поле.

Наследник титула, мистер Жозеф Огюстен, ко дню бегства рода в САСШ, пребывал в пятилетнем возрасте и мало помнил подробности жизни в Гаити, однако смерть отца и картины ужасных расправ бунтовщиков над королевскими гвардейцами посадили в его негритянской душе удивительное семя ненависти: с младых ногтей сын полковника Самеди возненавидел негров.

Молодой Жозеф Огюстен получил прекрасное домашнее образование и вскоре перенял у стареющего дяди бразды правления плантацией. Выращивание риса в низменных влажных землях на берегах Эдисто было делом выгодным, а потому благосостояние рода Самеди неуклонно росло, что позволяло постоянно пополнять численность принадлежащих плантаторам рабов. Здесь мистер Жозеф Огюстен проявлял удивительную и оригинальную последовательность: приобретал он исключительно негров с Гаити.

Покупая для своих владений только гаитянских невольников, мистер Самеди руководствовался абсолютно прагматическими соображениями.

Во-первых, таким образом он мстил бывшим соотечественникам за разрушенный мир его семьи и за смерть своего отца, ибо порядки на южнокаролинской плантации Самеди были суровыми, а наказания провинившихся рабов - жестокими. Очевидно, что вместе с ненавистью к чернокожим мистер Самеди испытывал и некие садистские наклонности, приговаривая к мукам ослушавшихся невольников.

Во-вторых, плантатор хитроумно поставил себе на службу примитивные суеверия гаитян. Дело в том, что те в большей своей части исповедуют так называемое вуду - архаичный культ, произошедший, во-видимому, от языческих верований диких туземцев Африки. В стародавние времена на судах работорговцев этот поганый культ перебрался с Невольничьего берега в Новый Свет и основательно пустил корни на Эспаньоле, постоянно прогрессируя в своей богопротивной сущности. Одной из главных фигур в пантеоне гаитянского вуду является Барон Суббота - некий могучий дух, отвечающий за смерть во всех её проявлениях. Как известно уважаемому читателю нашему, фамилия мистера Жозефа Огюстена переводится с французского языка как «суббота», а старый дворянский титул немедленно превращает чёрного плантатора в рекомого Барона Субботу. Потому негры, работавшие на рисовых полях мистера Жозефа Самеди, покорно считали себя прижизненными рабами страшного Барона Субботы. Рабовладелец не без удовольствия отмечал обречённую покорность своих невольников, с коею они тянули трудовую лямку на плантации, как огня боясь наказания от живого воплощения самой смерти. Созвучие же подлинного титула барона Сен-Дени с Bawon Sanmdi, как на своём креольском наречии величали хозяина негры, лишний раз убеждало невежественных рабов в том, что работают они в царстве живой смерти на земле. Установленная таким образом на плантации мистера Самеди атмосфера подавляла волю глупых чёрных невольников, отбивала желание бунтовать, отлынивать от работы или задумываться о побеге - ибо как можно скрыться от Барона Субботы?..

***

- К чёрту погоду, джентльмены! - повторил барон Сен-Дени, подойдя к столу.

- Извольте выразиться менее экспрессивно, сударь, - проворчал судья ван Брюэр.

- О, как угодно, Ваша честь! Я лишь хотел сказать, что в столь важном деле, как борьба с аболиционистами нам надлежит думать о погоде в самую последнюю очередь! - воскликнул чёрный рабовладелец.

- Должен сказать, что я согласен с мистером Самеди, - скрестив на груди руки, сказал мистер Хартвуд. Он совсем недавно вернулся из продолжительной поездки в Гаррисберг, столицу штата Пенсильвания, и теперь присутствовал на совещании. - Действительно, когда у нас под носом аболы собираются провести самый настоящий акт пиратства, то на промокшие ноги мы обращать внимания не должны. К тому же имеется множество способов провести несколько дней на болотах и при этом остаться совершенно сухим. Поверьте моему богатому охотничьему опыту!

- Ну, если нас перед этим делом беспокоят исключительно сухие башмаки, то никаких проблем с аболами явно не предвидится, - усмехнулся судья. - Теперь, джентльмены, обсудим план наших действий…

_______________________________________________________________________________________________

[1] С 1697 года остров Эспаньола был поделен между Испанией и Францией, а названия колоний были тождественны, потому часто французскую часть острова часто зовут на испанский лад Санто-Доминго;

[2] Андре Риго (1761-1811) - гаитянский военный деятель, один из вождей мулатской части восставших рабов против французских колонизаторов, бригадный генерал;

[3] Александр Петион (1770-1818) - мулат, гаитянский военный и политический деятель, первый и второй президент Гаити;

[4] Жан-Жак Дессалин (1758-1806) - негр, бывший раб, вождь негритянской части восставших рабов. Отличался беспримерной жестокостью к белым. Объявил Гаити страной исключительно для чёрных людей.

[5] Говоря откровенно, сии странные титулы были присвоены с привязкой к существующим и по сей день топонимам, данным ещё французами, которые никто так и не изменил.

Приключения братьев Галлахер, XXX

Не станем утомлять нашего чудесно терпеливого читателя скучными подробностями последующих обсуждений и споров. Продолжались он довольно долго, кофе выпито было немало, подавали бренди, а из-за наполнявшего кабинет табачного дыма приходилось три раза открывать окно. Решено было, в конце концов, поступить следующим образом.

***

Чарльстонские борцы с аболиционистами к указанной информатором дате смогли собрать крупный отряд в четыре с половиною десятка человек, задачею коего было противодействие аболиционистской акции по вывозу беглых негров. Отряд сей стал стягиваться к топким берегам реки примерно за седмицу до ожидаемого события. Размещались эти борцы, или как они сами себя величали, минитмены[1], по близлежащим фермам, не занимая комнат в окрестных тавернах и постоялых дворах, дабы у соглядатаев аболиционистов (совершенно наверняка бывших среди окрестных поселян) не возникли подозрений. Наконец, весь отряд собрался и за два дня до дела началось выдвижение минитменов на установленные позиции.

Один отряд, числом в пятнадцать человек под началом мистера Алекса Хартвуда, рассредоточился в камышах на самом мысу Приватир.

Второй отряд, из десяти человек, коим верховодил мистер Альфред Ретт, сын упоминавшегося уже нами Роберта Ретта, скрылся в протоках ручья Оселла, что впадает в северный рукав Эдисто ровно напротив мыса Приватир. Задачею этой группы было взять на абордаж рыбацкие суда, которые придут за неграми.

Третий же отряд размещался также на лодках, укрытых в зарослях тростника у Лошадиного острова. Этот десяток бойцов с братьями Хуллиган во главе должны были выдвинуться через ручей к мысу в тот самый момент, когда аболиционисты выведут негров к месту погрузки на суда. Громкими криками, выстрелами из мушкетов они посеяли бы панику среди чернокожих беглецов, сделав их неуправляемою толпою и тем самым облегчив задачу отряду мистера Хартвуда.

Непосредственно в миртовой роще засел помощник шерифа Бельмонт и ещё четыре минитмена. Они и должны были первыми выйти навстречу аболиционистам, когда те появятся на берегу с беглыми чернокожими, и предложить им добровольно сдаться.

***

Чарльстонцы тщательно подготовились к планируемому делу. Заготовлены были холщовые полотнища, покрытые с одной стороны гуттаперчей и потому бывшие непромокаемыми. Предполагалось при обустройстве засад стелить одно такое полотнище наземь, затем на него ложились два или три бойца, предварительно подстелив тёплые одеяла. Вторым полотнищем залегшие в засаду накрывались сверху, чтобы не мокнуть под дождём. На ту сторону верхнего полотнища, что была пропитана гуттаперчей и оттого имела заметный чёрный цвет, крепилась мелкая рыболовецкая сеть, в которую вплетались тростник, камыш и прочая местная растительность. Мистер Хартвуд с удовольствием отметил, что с десяти шагов обустроенная таким способом засада была уже практически не видна. Такими же накидками с сетями были укрыты и разместившиеся в зарослях лодки, в которых также прятались по два-три человека. Вёсла лодок группы мистера Ретта к тому же были обёрнуты холстиною, дабы плеском не выдать своего приближения к абордируемым судам.

Для обогрева борцы с аболиционистами использовали маленькие жаровни размером со шляпную коробку, на плоских крышках которых можно было заодно подогреть кофе или нехитрую снедь. Минитмены на мысу Приватир для этого вырыли в песке неглубокие ямки неподалёку от своих лёжек. Пока один боец оставался в дозоре, двое других ползком добирались до своей ямки и там кушали. Экипажи лодок поступали по возможности схожим образом, ставя эти жаровни на кочку рядом с лодкою, или же разогревая её прямо на борту, благо у каждой такой печки имелись четыре невысоких ножки и ручки по бокам.

Провиант был специально выбран самый простой и надёжный. В достатке имелись армейские галеты[2], бекон, солонина, банки с джемом, а также консервированные фрукты и овощи. Выдавался в целях недопущения простуд и ром в небольших глиняных кувшинах, по одному на береговой секрет или экипаж лодки. Лодочники, пребывавшие в условиях гораздо более стеснённых, нежели группа на побережье, ловили в протоках раков и моллюсков, а затем варили их в небольших котелках, тем самым скрашивая скуку и обогащая свой рацион.

***

Третьим бойцом в секрете братьев Галлахер (а герои наши сели в засаде, разумеется, вместе) оказался молодой мистер Манфред Хартвуд. Сына своего соседа за прошедшее с памятной охоты на болоте Кау-Кау время братья узнали весьма хорошо, а весёлый нрав, юношеская самоуверенность и неиссякаемая фантазия делали младшего Хартвуда замечательным товарищем и отличным компаньоном в этой экспедиции. К тому же Манфред был превосходным охотником, зорким и чутким, и потому братья полагались на его наблюдательность грядущей ночью.

Соседями братьев Галлахер и мистера Манфреда справа были сам мистер Алекс Хартвуд со своим старым денщиком Юргеном Кальдмейером, а слева - мистер Самеди с парой своих родственников, звероподобного вида чёрнокожих громил. Остальные рассредоточены были вдоль по косе.

***

Вечером перед ожидавшейся операцией аболиционистов погода испортилась. Зарядил противный дождик, стук которого по плотному водонепроницаемому полотнищу очень быстро убаюкивал дозорных. Мистер Хартвуд и мистер Самеди периодически обходили (точнее, оползали на четвереньках) линию секретов, дергая своих людей за ноги, дабы те не спали. Однажды кто-то из минитменов даже захрапел, на что в его сторону был брошена сухая палка. Приглушённое «ой!» и несколько крепких словечек явственно показали, что снаряд достиг цели.

Под своим тентом братья Галлахер и Манфред Хартвуд (которого за прошедшие сутки они запросто стали звать Фред) жевали холодную солонину, запивая чуть тёплым кофе с ромом. Неожиданно три раза громко прокрякал селезень. Ему два раза ответил чирок. То были условные сигналы, исполнявшиеся дозорами на манках для птичьей охоты. Сия перекличка означала, что на болотах замечены чужаки и что сигнал принят секретами минитменов. Торопливо закрутив крышку фляги с кофе, Эймон, Киран и Фред взвели курки своих ружей и ощупали свои пояса. Не разболтался ли ремешок кобуры? Не просыпалась ли пороховница? Не выпал ли в сумерках нож?

Возбуждение царило под непромокаемым пологом. Юноши громко сопели и вытирали об одеяла вспотевшие ладони, от надоедавшей последние сутки зябкости не осталось и следа. Наконец-то дело началось. Оставалось доделать его и не ударить в грязь лицом.

***

Несколько мгновений на косе было тихо, но затем трое юношей услышали тихий шорох в сухой траве: кто-то аккуратно ступал по кочкам, разводя перед собою стебли камыша. Невидимый пока человек остановился на кромке песка, на минуту примерно вновь воцарилась тишина: видно, пришелец осматривался, искал следы пребывания здесь посторонних. Однако прошлым вечером прилив поднял уровень воды Северной Эдисто и смыл все следы минитменов, устраивавшихся в засадах, и потому соглядатай ничего подозрительного не заметил. Затем вновь раздались шаги, на сей раз более громкие, так как с мягких кочек человек перешёл на песок, покрытый камешками и ракушками. Неизвестный прошёл по косе до самой миртовой рощи, и слышали его все дозорные. Затем он вернулся к тропке, по которой пришёл на берег, и замысловато просвистел условный сигнал.

Болотистая пустошь позади линии секретов ожила. Раздались тихие голоса, хныкал ребёнок, шуршание трав усиливалось по мере приближения к берегу явно большой группы людей. Наконец вся толпа оказалась на песке и пошла в направлении мыса Приватир, подгоняемая негромкими, но властными командами.

Эймон, Киран и Фред лежали, боясь шелохнуться, веди все эти люди шли всего футах в тридцати от их лёжки. Наконец, когда шум толпы стал затихать в отдалении, Фредди рискнул приподнять полог. Снаружи стремительно наступали сумерки, а над рекой стал подниматься туман.

- Если ничего не начнётся через четверть часа, болота затянет туманом, а через полчаса мы уже не сможем разглядеть собственную руку в этой тьме, - проворчал Фредди.

Каждому минитмену казалось, что время вдруг остановило свой размеренный бег. Ожидание сигнала сделалось невыносимым, нетерпеливое возбуждение охватывало лежащих в засадах людей. Однако на мысу Приватир было тихо. Так продолжалось ещё около получаса, когда на реке вдруг послышался скрип такелажа и хриплые голоса. Из-под непромокаемого полога братья Галлахер и Манфред Хартвуд увидели две маленькие рыбацкие шхуны, идущие вверх по северному рукаву Эдисто. Они медленно, с трудом шли против течения реки. Очевидно было, что именно на этих посудинах аболиционисты задумали увезти беглых рабов в свободные северные штаты.

Вдруг со стороны миртовой рощи ветер донёс какой-то гомон, а затем оттуда раздались один за другим три выстрела. Над линией секретов горн сыграл армейский сигнал атаки.

***

- Господи, наконец-то! - воскликнул Манфред, отбрасывая маскировочный полог. - Скорее! Hoch! Hoch![3]

- Вперёд, друзья, вперёд! - кричал мистер Алекс Хартвуд, поднимая минитменов в бой.

- Faugh a Ballagh![4] - взревел Киран Галлахер, со всех ног бросаясь к миртовой роще.

- Erin go Braugh![5] - вторил брату Эймон Галлахер, совершенно не задумываясь над тем, что старинный клич ирландских патриотов несколько неуместен в нынешнюю минуту.

Остальные минитмены тоже что-то кричали, подбадривая себя и своих товарищей. Впоследствии выяснено было, что эти вопли перепугали негров больше, чем появившийся из зарослей помощник шерифа и выплывшая из камышей вокруг Лошадиного острова эскадра братьев Хуллиган.

Когда до рощи оставалось шагов тридцать, мистер Хартвуд крикнул бегущему чуть поодаль мистеру Самеди: - Джо, примите правее! Отрежьте им путь обратно в заросли, скорее!

Мистер Жозеф Огюстен, совершенно не обращая внимания на допущенную мистером Алексом фамильярность в обращении к его персоне, поднял руку, показывая, что расслышал приказ, и что-то певуче крикнул своим родичам на креольском наречии. Громилы ускорили бег, а мистер Самеди завопил во всю глотку самый неожиданный из кличей того вечера: - Montjoie! Saint Denis![6]

_________________________________________________________________________________________________

[1] Минитмены (англ. Minutemen) - свободное ополчение североамериканских колонистов. Появилось в XVII веке для борьбы с индейцами, преступниками и солдатами других колониальных держав, а позже геройски проявило себя в битвах с английскими королевскими войсками во время Войны за независимость. Собственно, именно минитменами были прапрадед, прадед и дед капитана Джорджа МакХаммера при Лексингтоне и Конкорде.

[2] Сей продукт имеет мало общего с печеньем, так же называемым галетами, и схож больше со ржаным сухарём русского флота.

[3] Подъём! Подъём! (нем.);

[4] Прочь с дороги! (ирландск.) - старинный ирландский боевой клич;

[5] Да здравствует Ирландия! (ирландск.) - старинный клич ирландских патриотов.

[6] Монжуа Сен-Дени - старинный боевой клич французских воинов, известный со времён первых Капетингов. Точный перевод старинного слова «монжуа» до сих пор гипотетичен.

Приключения братьев Галлахер, XXXI

У рыбацких причалов в устье ручья Приватир к тому времени, когда до них добежали минитмены, царил настоящий хаос. Беглые рабы, числом в три десятка, и проводники их, коих оказалось пятнадцать человек, совершенно не ожидали засады и были застигнуты врасплох вышедшим вдруг из рощи мистером Бельмонтом, который громко потребовал от всех присутствующих на берегу сложить оружие и объяснить цель своего пребывания здесь в неурочный час. Замешательство, к несчастью, царило среди аболов недолго: один из них вдруг вытащил из кармана своего плаща револьвер и выстрелил в помощника шерифа, сбив с того шляпу. Остальные же аболиционисты стали пинками сгонять запаниковавших негров в одну кучу. Бывшие с мистером Бельмонтом минитмены начали стрелять по аболам из мушкетов, а те, скрываясь за выброшенным на берег топляком и сараем, отстреливались из револьверов. Мужчины-негры стали стаскивать брёвна вместе и смогли собрать небольшой бруствер. Однако, когда на берегу показались бойцы мистера Хартвуда, а из камышовой чащи Лошадиного острова с воплями и улюлюканьем показались лодки отряда братьев Хуллиган, беглые рабы совершенно пали духом. Кучка женщин и детей, числом не менее десяти, побежали вдоль берега ручья прочь от места боя. До заветных зарослей оставалось всего футов сорок, когда навстречу этим перепуганным неграм неожиданно выскочили… негры! То был мистер Самеди со своими жуткими родственниками. Бешено вращая глазами и потрясая двуствольным дробовиком, барон Сен-Дени изрыгал страшные угрозы, а двое остальных членов его племени стреляли в воздух. Обезумевшие от ужаса негритянки с истошными визгами побежали обратно, преследуемые гаитянами.

***

Мистера Бельмонта бойцы берегового отряда нашли заряжающим мушкет и одновременно командующим своими стрелками. Споро орудуя шомполом, помощник шерифа требовал переносить огонь на засевших в сарае аболов. Выстрелы четырёх минитменов подняли облако едкого белого дыма, так что результат на удивление слитного залпа по сараю пока увидеть было нельзя.

- Что у вас тут, Хью? - окликнул Бельмонта мистер Хартвуд.

- Жарковато, сэр! - ответил помощник шерифа, со щелчком загоняя шомпол в гнездо. - Их там десяток или полтора с оружием, плюс у нескольких ниггеров я заметил не то сабли, не то тесаки. Ребята Хуллиганов через пару минут будут на берегу и тогда можно будет… Вот дьявол, да они сами нас атакуют!

Мистер Хартвуд не поверил своим глазам. Аболы поняли, что их зажимают в клещи: ручей пересекали лодки со стрелками, по берегу тоже подбегал вооружённый отряд. Вожак оказавшихся в ловушке аболиционистов, видимо, был человеком хладнокровным и не стал ждать, когда его возьмут в кольцо. Вместо этого он решил прорваться прочь, смяв нестройную линию южнокаролинского ополчения.

Минитмены не смогли, да и не сумели бы выстроиться в единую линию. Всё-таки они не были профессиональными военными, лишь взявшимися за оружие патриотами. Тем не менее некое подобие строя в одну шеренгу они смогли собрать. Тоненькая линия южнокаролинцев успела дать нестройный залп из пяти-шести ружей, вырвавший из рядов аболов и негров пару человек, а затем вопящая толпа врезалась в минитменов и пошла жестокая драка. Куча-мала каталась по влажному песку, ругаясь, крича от боли, орудуя кулаками, зубами, ножами, прикладами ружей и рукоятями пистолетов.

***

Здоровенный негр с хищно разинутой пастью сбил с ног Кирана Галлахера и попытался вцепиться кривыми зубами прямо в горло юноши. Киран завопил от неожиданности, попытался сбросить с себя напавшего, однако черномазый был стоуна на четыре тяжелее молодого ирландца. Катаясь по земле с вцепившимся в него противником, младший Галлахер ухитрился вытащить засапожный нож и вонзил лезвие в бок негра. Тот застонал от боли и ослабил хватку. Киран Галлахер отбросил раненого врага (тот даже не попытался встать, ибо лезвие ножа торчало прямо из мякоти левой ноги) и, схватив большую корягу, ударил негра по голове. Тот обмяк и затих, лишившись чувств. И тут же на едва успевшего встать на ноги Кирана набросился очередной противник - молодой мужчина с кремневым пистолетом. Он прицелился в юного ирландца и спустил крючок, однако за время бега и драки порох с полки пистолета высыпался и потому курок, щёлкнув по ней, выбил лишь несколько искр, не поджегших заряд в стволе. Опешивший от этой неудачи, аболиционист замер на несколько секунд, которых Кирану Галлахеру хватило для того, чтобы приголубить и этого человека той же самой корягой: та пребольно врезалась аболу прямо в подбородок, отчего тот упал навзничь и больше не вставал. Младший же Галлахер отбросил дубину, схватил свой мушкет и бросился с ним в гущу схватки.

Эймон Галлахер в это время сражался с дюжим белым детиной, широкоплечим и длинноволосым. Тот припёр старшего Галлахера к стволу мирта и пытался дотянуться своим ружьём до горла ирландца. Эймон же всячески мешал аболу своим мушкетом, однако силы были неравны и Галлахеру пришлось пойти на подлый удар коленом ровнёхонько в пах соперника, благо ноги его были широко расставлены. Громкий стон и выкаченные от боли глаза аболициониста явно свидетельствовали о том, что на ближайшие минуты тот выбыл из схватки. Пихнув упавшего на колени врага прикладом в плечо, Эймон бросился к Кирану. Вдвоём братья уложили на лопатки ещё одного негра.

Манфреда Хартвуда завязавшаяся схватка оттащила прочь от отца и юному немцу пришлось отмахиваться сразу от двух врагов - белых с огромными ножами. Понимая, что со своим ножом против этих клинков ему не выстоять, Фред отмахивался мушкетом. Оттеснив противников, юноша споро перехватил мушкет, быстро взвёл курок и, не целясь, от бедра выстрелил в одного из врагов. К счастью, порох не просыпался с полки дорогого охотничьего ружья и грянул выстрел. Расстояние до противника было небольшое, а заряд в ружье - мощным, оттого пуля ударила в живот аболициониста и тот с ужасным криком повалился наземь . Второй враг в этот момент выхватил из кармана маленький «деринджер»[1] и выстрелил в Манфреда. Юноша вскрикнул и неуклюже упал на бок, ибо пуля попала в правую его ногу. Кровь полилась на песок.

- Dreckiger Bastard![2] - с этим проклятием к месту схватки подбежал мистер Алекс Хартвуд. Вид его был страшен: куртка разорвана в нескольких местах, на лбу алела свежая рана, а глаза его горели неистовой тевтонской яростью. Абол, ранивший Манфреда в ужасе смотрел на приближавшегося к нему мстителя. Сверкнуло в свете выглянувшей из-за облаков луны лезвие старого артиллерийского тесака[3], каковой мистер Хартвуд носил ещё с Мексиканской войны. Три быстрых удара - и вот противник его ничком падает наземь, истошно вопя и пытаясь зажать глубокие порезы на руках и ноге.

- Мальчик мой, как ты? - с обеспокоенностью схватил сына за плечи мистер Хартвуд.

- Аlles in Ordnung[4], отец, - сдерживая стон и слёзы, ответил Фред. - Думаю, этот мерзавец только мясо продырявил.

- Дай посмотрю! - потребовал Хартвуд-старший. Споро разорвав штанину и ощупав ногу сына, отец сказал: - Всё верно, совсем немного зацепило. Кость совершенно точно цела, но болеть будет долго. Перемотай ногу шарфом, мой мальчик, ты знаешь, как это делается…

***

У читателя нашего может возникнуть впечатление, что схватка на мысу Приватир продолжалась довольно долго, однако это совершенно не так. Всё это побоище, столь подробно описанное нами выше, продолжалось не более пяти-семи минут и завершилось после того, как ручей пересекли лодки отряда братьев Хуллиган. Мистер Эрли и мистер Джимми не стали церемониться с ни с неграми, ни с белыми. Их отряд как нож сквозь масло прошёл сквозь дерущуюся массу людей, расшвыривая противников и щедро раздавая пинки да затрещины. Последних аболов, пытавшихся оказывать сопротивление, успокоил Эрли Хуллиган в своей неповторимой манере безжалостного портового драчуна: бородатвй ирландец сшиб обоих с ног двумя мощными ударами кулаков, а затем наставил на них пистолет и произнёс кровожадным голосом: - Вздумаете шевельнуться, кретины, я из вас таких клоунов понаделаю - Барнум[5] обзавидуется!

Минитмены окружили сбившихся в кучу чёрных женщин и детей. Одна негритянка лет сорока вдруг выхватила откуда-то из складок своего грязного платья кухонный нож и кинулась на ближнего южнокаролинца. Тотчас грохнул выстрел: мистер Жозеф Огюстен Самеди молниеносно отреагировал на бросок негритянки и выстрелил в неё из своего дробовика. Труп чёрной мстительницы рухнул на песок прямо к ногам убийцы, капли крови полетели в толпу, немедленно зашедшуюся в визге.

- А ну-ка заткнулись, чёрные твари! - рявкнул мистер Самеди. - Одно лишнее движение бабы ли, ребёнка ли - и я лично того пристрелю! И вообще, mwen Se Bawon Sanmdi e depi koulye a nanm ou yo se pou mwen[6]!

Жуткий вопль нескольких голосов из чёрной кучи явно показал, что среди беглых негров есть гаитяне и своё незавидное положение они точно поняли.

- Общий сбор! - сложив рупором руки, прокричал мистер Алекс Хартвуд. - Давайте, парни, собирайтесь! Осмотритесь, помогите раненым! Подсчитайте убитых!

__________________________________________________________________________________________________

[1] Класс пистолетов простейшей конструкции, как правило, карманного размера. Название происходит от фамилии известного американского оружейника XIX века Генри Деринджера;

[2] С позволения уважаемого нашего читателя мы оставим эту фразу без перевода с немецкого;

[3] Имеется в виду уставной артиллерийский тесак образца 1832 года;

[4] Всё в порядке (нем.).

[5] Финеас Тейлор Барнум (1810-1891) - американский шоумен, антрепренёр, крупнейшая фигура американского шоу-бизнеса XIX века. Снискал широкую известность своими мистификациями, организовал цирк своего имени.

[6] Я есть Барон Суббота и отныне ваши души принадлежат мне! (гаитянск.-креольск.)

Приключения братьев Галлахер, XXXII

«Бойня на мысу Приватир», как потом окрестили эту стычку газеты свободных от рабовладения штатов, дорого далась обеим сторонам. Из трёх десятков негров ранено было девять, а пятеро убито. Аболиционисты, среди которых были и белые люди, и свободные чернокожие, прибыли на мыс в числе пятнадцати человек - и лишились погибшими четверых. Ещё пятеро были ранены, в том числе один, в которого выстрелил Манфред Хартвуд, был совсем плох и вскоре мог предстать перед Всевышним. Из пятнадцати минитменов отряда мистера Алекса Хартвуда было убито также четверо, а ранено пять человек. Помощник шерифа Бельмонт тоже был ранен пистолетной пулею, причём весьма серьёзно. Отряд братьев Хуллиган убитых не имел, однако было среди бойцов трое раненых. И практически все участники сражения на берегу - и аболы, и негры, и южнокаролинцы - имели разбитые носы, выбитые зубы, синяки и ушибы от жестокой драки.

Единственным отрядом минитменов, который не понёс никаких потерь в людях, были лодочники мистера Альфреда Ретта. Те, завидев рыбацкие шхуны, в абсолютной тишине снялись из своих укрытий, весьма быстро доплыли до посудин и стремительно овладели ими. Маленькие экипажи обоих посудин - не более пяти человек на каждой - были так увлечены созерцанием сражения на берегу, что и не заметили, как на палубах оказались чужаки, увешанные оружием. Люди мистера Ретта быстро заперли рыбаков в кубриках и направили шхуны прямо к берегу. Когда те мягко уткнулись носами в песок, глава отряда лихо спрыгнул за борт, подняв при этом фонтан водяных брызг, и поспешил к месту схватки. Узрев перед собой залитый кровью песок, сносимые в один ряд мёртвые тела, стонущих раненых и перепуганных рабов, мистер Ретт только и смог произнести: - Иисусе… Жаркое же дело здесь было!

- Вы правы, мистер Альфред, - ответил ему мистер Хартвуд-старший, которому в это время Джимми Хуллиган перевязывал голову. - Надеюсь, у вас всё в порядке?

- О, сударь, не беспокойтесь. Оба судна захвачены, команды и капитаны заперты. Эти ротозеи и пикнуть не успели, как мы их взяли, - ухмыльнулся было Ретт, но решил оставить фамильное бахвальство при себе. - Не кажется ли Вам, мистер Алекс, что эти ребята - я имею в виду аболиционистов, само собой, - были слишком хорошо подготовлены для этой акции?

- Кажется, ещё как кажется, - глухо ответил мистер Хартвуд, морщась от боли. - Этих негодяев надо немедленно допросить, да только некому. Хью Бельмонт серьёзно ранен, а кроме него допрос вести никто не имеет права.

- Что значит «не имеет права»? - удивился Джимми Хуллиган, вытирая испачканные кровью руки о штанины брюк.

- То и значит, Джимми, что допрос должен вести представитель власти. Странно слышать от тебя такой вопрос! Метишь в «ночные короли» Чарльстона, а прописных истин не ведаешь! - раздражённо ответил мистер Хартвуд.

- Всё я знаю и никуда я не мечу. Всего лишь зарабатываю свой кусок хлеба с толстеньким слоем масла, - обиженно буркнул Хуллиган. - А разговорить их надо прямо сейчас, пока они не отошли от потрясения. Их надо колоть, как говорит наш дорогой судья. Собственно, я это и сделаю. Эгей! Киран! Дружище, запали фонарь да пойдём со мною!

***

Не обращая внимания на недоумённые взгляды Хартвуда и Ретта, Джимми Хуллиган торопливо проверил оставшееся количество зарядов в револьвере (который, как совершенно ясно помнит наш внимательный читатель, звался «дамский угодник»), затем наклонился к подошедшему с фонарём Кирану Галлахеру и чуть слышно шепнул ему на ухо: - Подыграй мне. Не задавай лишних вопросов. Что делаю я, то делаешь и ты.

Круто развернувшись на каблуках, Джимми пошёл к раненым минитменам, которых пользовала пара добровольных фельдшеров. Здесь он приказал Кирану светить в лицо каждому бойцу, а сам, сотворив на лице своём выражение неимоверной тревоги, начал ощупывать каждого и всё громче причитать: - Кенни, это ты? Кенни, племянничек! Где ты?!

Киран чуть было не спросил у Джимми, какого такого Кенни он ищет, ведь у него нет и не было никакого племянника, но вовремя прикусил язык и сам стал участливо искать этого мифического родственника братьев Хуллиган.

Разумеется, никакого Кенни среди раненых не отыскалось, потому Джимми, картинно шатаясь на ослабевших ногах, поплёлся к лежавшим на песке телам павших. Киран сочувственно положил руку на плечо бородатого ирландца. Тот шёл и громко причитал: - Нет, не может быть!.. Он не мог!.. Что ж я его матери, своей сестре-то скажу…

Дойдя до скорбного ряда мертвецов, Джимми рухнул на колени. Сидевшие чуть поодаль пленные аболиционисты с неприязнью смотрели на горемычного бородача. Тот потребовал у Кирана фонарь и начал осматривать лица покойников. Дойдя до четвёртого в ряду трупа (то был некто Рэндалл, державший лавку скобяных изделий в Рэйвенеле. Возраста он был почти такого же, как Джимми), старший Хуллиган, словно только теперь обнаружив, что тот мертв, в сильнейшем волнении, как бы еще не веря, вскричал:

- Кенни? Кенни убили?! Они убили Кенни!!!

Он повернулся к лежащим на песке и связанным аболам, кинул лихорадочный взгляд на одного, затем на другого и, как бы все вдруг поняв, с лицом, искаженным отчаянием и яростью, уставил палец на одного пленника, молодого мужчину лет двадцати семи.

- Ты!!! Это ты его убил!.. - взревел Джимми Хуллиган

- Нет!.. Я не убивал! Не убивал! Это не я! - энергично запротестовал обвинённый.

- Ты!!! Он убил Кенни! Он убил моего любимого племянника! - оглядываясь и как бы призывая в свидетели Кирана Галлахера, своего брата Эрли и мистера Хартвуда, истерично закричал Джимми и в совершенном отчаянии замотал головой: - Я жить не буду!

Обеими руками он ухватил ворот своей рубашки и, рванув, разодрал ее до пояса, обнажив широкую крепкую грудь: - Мерзавец! Я прикончу его как бешеную собаку!

И с лихорадочной поспешностью зашарил вокруг по земле глазами, отыскивая свой кольт, умышленно выроненный им перед тем себе под ноги.

- Нет!.. Клянусь, это не я! - продолжать вопить перепуганный аболиционист.

- Не смей его трогать! - подыгрывая этому жестокому спектаклю, строго сказал мистер Хартвуд.

- Он убил Кенни!!! - рыдающим голосом вопил Хуллиган-старший, подняв из травы и держа в руке «дамского угодника». - Я прикончу его как падаль!!!

Киран Галлахер уже сообразил, что начался заключительный аккорд затеянного Джимми допроса с пристрастием, жестокая, но в данных обстоятельствах совершенно неизбежная игра, потребная для того, чтобы тотчас - немедленно! - получить от кого-либо из захваченных - предположительно самого слабого по волевым качествам - совершенно необходимые сейчас сведения.

Младший Галлахер бросился сзади на Джимми Хуллигана, обхватил его мускулистое горло левой рукой, а правой вцепился в его руку с револьвером, хорошо понимая, что недопустима и малейшая фальшь, все должно быть естественно, и бороться надо без дураков, в полную силу. Мистер Хартвуд, разгадавший коварный замысел Хуллигана, с залитым кровью лицом бессильно сидел на земле и рассчитывать на его поддержку не приходилось, потому на другой руке Джимми повис старший Галлахер, коему мистер Хартвуд успел шепнуть пару слов о необходимости помочь.

- Не смей его трогать! - требовательно, изображая реакцию на ругань Джимми, кричал Киран. - Слышишь, не смей!

- Пустите! - с искаженным яростью и отчаянием лицом рвался к «убийце» бородач. - Он убил моего племянника! Он убил Кенни! Я его живьём закопаю!

Назначенный в «убийцы Кенни» молодой человек, лежа на боку со связанными за спиной руками, инстинктивно старался отползти, отталкиваясь судорожными движениями ног. - Я не убивал!!! - в сильнейшем страхе кричал он. - Клянусь, не убивал! Это не я!!!

В это мгновение Джимми Хуллиган сбросил с себя обоих братьев Галлахер, вскинул револьвер и выстрелил в сторону перепуганного аболициониста. Пуля просвистела в нескольких дюймах от правого уха пленника, а самого его обдало вонючим белым дымом. В следующую секунду Джимми несильно ткнул горячим стволом своего револьвера в лицо парня, дабы тот, оглушённый выстрелом, почувствовал пороховую гарь и ощутил собственную кровь с разбитых губ.

- Я не убивал!!! Пощадите!!! - в ужасе рыдал перепуганный аболиционист, - я никого не убивал!!! Спасите!!! Это не я!!!

- Какая же ты сволочь! - воскликнул кто-то из прочих пленных. - Мы же больше не сопротивляемся, что ты творишь с Кэмероном!

В ответ на это восклицание Джимми молча обернулся и выстрелил в сторону связанных аболов. Пуля, разумеется, не нашла цели, но пленники немедленно замолчали. Довольный произведённым эффектом, Джимми повернул свою звероподобную физиономию к своей жертве.

- Не ты?! А кто?! Кто же его убил?! Может, ты еще скажешь, что вообще в нас не стрелял?! Ты еще смеешь врать?! Ты еще смеешь обманывать меня?! Может, ты и своего главаря уже забыл?! Если хочешь жить, назови своего главного?! - указывая револьвером на сгрудившихся пленников, властно потребовал Джимми и снова уткнул ствол кольта в изуродованное ужасом лицо человека. - Кто здесь главный?! Быстро!!!

- Я... Я скажу!!! Все скажу!.. - рыдающим голосом торопливо повторял аболиционист по фамилии Кэмерон.

- Вот и умничка, - спокойным вдруг голосом произнёс Джеймс Хуллиган и наградил только что выпотрошенного им человека самой завлекательной из своих улыбок.

Приключения братьев Галлахер, XXXIII

До глубокой ночи минитмены Южной Каролины пребывали на мысу Приватир. Нужно было в первую очередь со всей возможною поспешностию собрать всех раненых в схватке и отправить их в надлежащее место. Забегая вперёд, скажем, что перевозка пострадавших была возложена на отряд Альфреда Ретта. С помощью лодок захваченные ополченцами рыбацкие шхуны стащили с отмели, погрузили на них раненых и весьма поспешно перевели в поселение Роквилл, в паре миль от мыса Приватир. Там Ретт немедленно реквизировал под госпиталь маленькое одноэтажное здание школы, разбудил местного фельдшера и послал двух гонцов в город Рэйвенел, дабы привезти оттуда врача с аптекой и доложить по телеграфу в Чарльстон обо всех подробностях случившейся битвы с аболиционистами.

Пленников же - как белых, так и чёрных - решено было вести по той же тропе, по которой они и пришли к реке. Оставив на мысу четырёх человек для сбора оставленного имущества секретов и охраны лодок, мистер Алекс Хартвуд построил пленников в колонну по двое. Каждой паре аболов и негров связали руки между собой таким способом, чтобы ни один не мог бы сбежать, не повалив немедленно второго. Охрану негритянских женщин и детей взял на себя мистер Жозеф Огюстен Самеди - он внушал столь трепетный страх своим видом, что негры подчинялись ему беспрекословно.

Решено было вести всех пленных на ферму Дженкинс-поинт - группу строений на берегу ручья Бохикет-крик, примерно в полутора милях на северо-восток от места сражения. Кэмерон, молодой аболиционист, столь искусно и столь же безжалостно допрошенный мистером Джеймсом Хуллиганом, всё ещё сотрясаясь всем телом, рассказал, что ферма сия и была «станцией» подземной железной дороги. В большом тёплом амбаре этой фермы и накапливались негры, подлежащие отправке на север, в свободные штаты. Кэмерона теперь вёл лично Джимми, продолжая свой допрос прямо на ходу. Длинная цепочка людей - минитменов, пленных аболов, а также негров растянулась по тропинке, освещая себе путь фонарями. Не станет преувеличением отметить, что если бы в тот момент какой-нибудь воздухоплаватель увидел бы эту процессию, бредущую через пустоши, то он точно принял бы её за какого-нибудь волшебного змея, ползущего через тьму и мерцающего огоньками.

***

Фермер из Дженкинс-поинт, несомненно, слышал перестрелку на не столь уж далёком мысу Приватир. Ясно понимая причину стрельбы, он схватил большую ковровую сумку, побросал в неё ценности и какие-то бумаги, быстро оделся и выбежал в ночь. Об этом мистеру Хартвуду рассказала кухарка фермы - дородная немка лет пятидесяти. Никаких подробностей дел своего хозяина она не знала, а потому новость о том, что фермер (фамилия его была Грегсон) был «начальником станции», женщина приняла с изрядным удивлением. Понимая, что допрашивать кухарку больше нет смысла, мистер Хартвуд отправил её на кухню, наказав варить кофе и жарить ветчину.

Негров заперли в том же самом амбаре, откуда они отправились в своё последнее путешествие к берегу реки. Аболиционистов же отвели в каретный сарай и там оставили до утра под усиленной охраной. Оставшиеся бойцы отряда южнокаролинцев частью устроились отдыхать в фермерском доме, частью отдавали должное стряпне кухарки. Ночь после сражения на мысу Приватир прошла на удивление спокойно.

***

Утром следующего дня, когда стало светло, к причалу фермы Джексон-поинт пристала лодка с несколькими посыльными от мистера Ретта. Вкратце они сообщили, что в Роквилл прибыли минитмены, остававшиеся ночью на мысу, что ими собрано и привезено всё оставшееся на берегу имущество и припасы отряда. Также стало известно, что в посёлок из Рэйвенела прибыл врач и несколько добровольных помощников и они с самого раннего утра пользуют раненых. Донесение в Чарльстон также было отправлено и оставшийся на телеграфной станции гонец ждёт ответа из города.

- Потому, джентльмены, готовьте ниггеров и этих белых ублюдков к перевозке. Скоро сюда придут наши трофейные калоши и мы перевезём всех пленников в Роквилл. Местный староста выделил нам помещение, там всех и разместим, - закончили свой доклад посыльные.

К двум часам пополудни весь отряд южнокаролинских минитменов вновь собрался вместе в Роквилле. Местные жители, узнавшие от бойцов подробности событий минувшей ночи, приняли ополченцев со всем возможным радушием. Ближе к вечеру, когда уже стали наступать ранние зимние сумерки, в Роквилл прибыл окружной шериф и десяток чарльстонских гвардейцев.

Вот так и завершилось дело на мысу Приватир, в котором братьям Эймону и Кирану Галлахерам довелось понюхать пороху в первый, но далеко не последний раз.

***

Здесь нам непременно нужно сказать, что дело на мысу Приватир, как и воспоследовавшее за ним событие, оказали решающее влияние на судьбы Эймона Галлахера и Кирана Галлахера. Не окажись молодые ирландцы тогда в рядах отряда минитменов, жизнь каждого из братьев пошла бы по совершенно другому пути. Однако пути Господни неисповедимы, а потому мы не станем рассуждать над волею Провидения и смиренно продолжим наше повествование. Вот что произошло дальше.

***

Облава южнокаролинских ополченцев на аболиционистов и беглых негров, произошедшая на мысу Приватир, была подобна камню, брошенному в глубокий омут. Немедленно по поверхности вод сего омута одна за другой пошли волны последствий. Без промедления учинено было расследование. Вашингтон, столица САСШ, потребовал от Коламбуса, столицы Южной Каролины, скорейших разъяснений о произошедшем «инциденте» - видимо, столичные бюрократы пока так и не смогли понять, как же официально поименовать случившееся. В Конгрессе радикальные сенаторы-аболиционисты требовали немедленных - слышите, джентльмены, немедленных! - объяснений от Джосайи Эванса и Эндрю Батлера, сенаторов от Южной Каролины. Эванс, человек спокойный (или же флегматичный), неустанно отвечал, что нужно дождаться результатов расследования. Батлер же, человек взрывного характера, постоянно влезал в словесные перепалки с политическими противниками, распаляя и себя, и аболиционистов. Несколько раз под куполом Конгресса чуть не случились драки. В конце концов, Эванс, безмерно уставший от задиры Батлера, решился организовать тому выезд в Южную Каролину, дабы тот разведал обстоятельства дела и доложил о нём Конгрессу. Батлер с радостью согласился и вскоре отбыл в Коламбус.

***

В самой Южной Каролине после дела на мысу Приватир тоже было неспокойно. Некоторые местные политики и властители дум, ратовавшие за благоденствие Союза, начали громко заявлять о «недопустимости подобного самоуправства». Им немедленно ответили наиболее жёсткие «огнееды» вроде уже знакомых читателю Эдмунда Раффина и Роберта Ретта. Накал страстей между этими двумя лагерями пару раз перерастал в роскошные уличные драки, разгонять которые приходилось блюстителям порядка и просто неравнодушным обывателям (одну такую потасовку лихо пресекли Эрли Хуллиган и Дугал МакЛауд: ни одна чарльстонская горячая голова не смог выстоять против кулачищ ирландца и шотландца).

Властям штата пришлось весьма внимательно отнестись к изучению всех аспектов дела на мысу Приватир. Губернатор Южной Каролины Джеймс Адамс в переписке с Вашингтоном последовательно и твёрдо настаивал на том, что всё происходящее в Южной Каролине есть дело самой Южной Каролины и дело это вовсе не должно интересовать власти Союза. Вице-губернатор Ричард де Тревилль был более жесток в своих суждениях, открыто называя запросы из столицы вмешательством Союза во внутренние дела штата, каковое вмешательство является прямым нарушением конституции САСШ.

Однако некоторые изменения в сложившемся порядке расследования подобных дел всё же были устроены. В частности, суд над аболиционистами решено было проводить в Коламбусе, а не в Чарльстоне. Возмущению достопочтенного Валентайна ван Брюэра не было предела, однако из сенатской комиссии по юстиции господина судью быстро одёрнули. И хотя предварительное расследование шло в Чарльстоне под руководством мистера ван Брюэра, рассматривать дело по существу должна была рекомая комиссия сената. Свой вызов на слушание и разрешение принимать участие в работе комиссии судья ван Брюэр воспринял как сахарную пилюлю, которой легислатура штата решила подсластить его уязвлённое профессиональное самолюбие.

***

Мы, однако, не станем утомлять нашего почтенного читателя ни описаниями заседаний этой комиссии, ни прочими процессуальными подробностями рассмотрения дела. Желающий ознакомиться со всеми перипетиями дела «Чарльстон против аболиционистов» может взять в любой библиотеке подшивку газет «Штат» или «Чарльстонский Меркурий», где скрупулёзно печатались стенограммы заседаний и комментарии участвовавших в них лиц, и с невероятным терпением (ибо дело слушалось до самого конца лета 1856 года) изучить это дело в мельчайших подробностях.

Нам же надлежит вернуться к нашим героям - братьям Галлахер - а также к их друзьям, поскольку вскоре после триумфального возвращения минитменов с мыса Приватир произошёл ряд заслуживающих упоминания событий.

***

Спустя некоторое время после дела на мысу Приватир к воротам усадьбы Галлахеров на Кэпвелл-Кроссроудс подкатил экипаж вида совершенно невзрачного. Прибывший в нём человек, тщательно старавшийся выглядеть незаметным, передал братьям запечатанный сургучом конверт плотной бумаги и, не снизойдя до объяснений, укатил прочь.

Вскрыв этот конверт, братья обнаружили внутри приглашение от мэра Чарльстона, мистера Майлза, явиться через два дня к семи часам пополудни в его особняк. Обдумывая, зачем господину мэру понадобились их скромные персоны, Эймон и Киран Галлахеры принялись готовиться к визиту.

Приключения братьев Галлахер, XXXIIII

Уильям Порчер Майлз, 36-й мэр Чарльстона, известный поборник прав Юга и видный член политического клуба «огнеедов», избрал своей официальной резиденцией роскошный особняк по адресу Бофейн-стрит, 53. Представительное здание с кованой решёткой ограды и небольшим французским садом вполне соответствовал статусу своего жильца и служил центром политической жизни Чарльстона, находясь при это в стороне от центра географического. Практически каждый уикэнд в резиденцию Майлза съезжались видные представители городского общества, богатые плантаторы и коммерсанты. В особняке устраивались балы, званые ужины, здесь же обсуждали и творили политические новости. Посему назначенный на субботу в середине марта очередной светский раут у мэра со стороны выглядел естественным и привычным уик-эндом для высшего света Чарльстона. Тем удивительнее было для наших ирландских сирот полученное приглашение на эту вечеринку. Облачённые в лучшие свои, хоть и скромные одежды (о, тётушка Мирабелла явно не одобрила бы внешний вид любимых племянников, совершенно точно обнаружив его бедняцким!), Эймон Галлахер и Киран Галлахер поднялись по ступеням крыльца резиденции мэра. Лишь только старший из братьев протянул руку к молоточку, как дверь немедленно отворилась. Чернокожий дворецкий в ливрее, широко улыбаясь ослепительно белыми зубами, вежливо спросил фамилии жентмунов. Братья представились, и слуга, кланяясь, немедленно пропустил их в большую прихожую. Приняв от молодых ирландцев пальто (и незаметно скользнув при том оценивающим взглядом по небогатым их сюртукам), негр сообщил им, что через полчаса масса Майлз просит жентмунов подняться в библиотеку, второй этаж, первая дверь справа от лестницы. А покуда жентмуны могут пройти в залу и выпить шампанского.

Так оба брата и поступили.

***

Резиденция мэра, столь небольшая снаружи, внутри оказалась очень вместительной. По мнению обоих Галлахеров, сейчас в просторной зале и расходящейся вправо и влево анфиладе из помещений поменьше с удобством расположилось не менее сем десятков человек. На возвышении у эркера, выходившего в сад, устроился небольшой оркестр, игравший попеременно мелодии, знакомые слуху каждого американца, и новинки европейской музыки. Оригинальные композиции встречали аплодисментами и тогда дирижёр оркестра, мистер Хопкинс, пожилой коротко стриженный человек, поворачивался к гостям мэра и с улыбкой объявлял название новой мелодии из Старого Света, а заодно имя её создателя. Когда Эймон и Киран Галлахеры только вошли в залу, оркестр только закончил играть какой-то милый вальс, сорвавший с мест многих красоток и юношей. Хопкинс объявил, что это был каприс под название «Человек живёт лишь раз» австрийского композитора Иоганна Штрауса[1]. Публика восторженно аплодировала, а маэстро развернулся к музыкантам и вновь начал дирижировать.

***

Ливрейные слуги исправно обносили гостей напитками. Братья Галлахер взяли по бокалу шампанского и прошли сквозь комнаты, не забывая посматривать на часы. Кого только не встретили наши молодые герои под сенью гостеприимного дома мэра славного Чарльстона! Богачи с окрестных плантаций, купцы и судовладельцы, промышленники и банкиры, местные политиканы и сутяжники, офицеры федеральной армии и местной милиции - и все в окружении жён и красавиц-дочерей. Эймон Галлахер ухмыльнулся: ох не зря по Чарльстону ходили слухи, что все эти приёмы у мэра есть настоящая «фабрика невест»! Право, сколько выгодных браков было заключено после балов на Бофейн-стрит! Шутили также, что если в порту Чарльстона расположена товарная биржа, то в доме мэра - биржа свах. Вот и сейчас прелестные леди в изумительных платьях, поглядывая хитрыми глазками на молодых кавалеров, строили в головках далеко идущие матримониальные планы. Доставались эти взгляды и нашим ирландцам: прохаживаясь по залам, Эймон и Киран заводили разговоры и погоде и прочих пустяках, восхищались туалетами юных леди и охотно обсуждали пустые сплетни. Братья Галлахер были недурны собой и вполне могли считаться завидными женихами, если бы не отсутствие крупного капитала в кармане каждого из наших героев. Ни родство с Бёрнсайдами из Саванны, ни наличие в собственности усадьбы для собравшейся в особняке мэра публики не были аргументом в вопросах женитьбы. Требовалось больше, много больше того, что имели братья, для женитьбы даже на младшей дочке того или иного чарльстонского магната. Впрочем, и Эймон, и Киран прекрасно понимали щекотливость ситуации и потому без зазрения совести получали эстетическое удовольствие от общения с девицами из высшего общества. Иной молодой человек томился бы столь несправедливой к его пламенеющим чувствам действительности, однако Галлахеры вовсе не обращали внимания на это неудобство. Как однажды весьма колко заметил Киран Галлахер, «хороший хищник привык к долготерпению и выжиданию». Вот и сейчас оба ирландца выжидали, флиртуя в рамках дозволенного и попивая игристое вино.

Наконец прошли положенные полчаса и братья поднялись по лестнице на второй этаж. Здесь Галлахеры обнаружили себя не единственными приглашёнными: по галерее к библиотеке подходили ещё несколько человек, в том числе их сосед мистер Алекс Хартвуд. Братья хотели было поприветствовать его, однако мистер Хартвуд неожиданно прижал к губам палец, требуя соблюдать тишину. Ничего не понимая, оба Галлахера повиновались желанию старшего своего товарища. В сей момент двери библиотеки распахнулись. Вышедший в галерею темнокожий слуга внимательно посмотрел на каждого из пришедших джентльменов, а затем негромко предложил всем как можно скорее пройти внутрь.

***

Библиотека в резиденции мистера Уильяма Порчера Майлза занимала две просторных залы на втором этаже, в левом крыле дома. Вдоль стен стоял богато отделанные дубовые шкапы, вмещавшие в своих чревах сотни книг. Между шкапами то тут, то там теснились небольшие витрины, в которых под стеклом хранились милые сердцу хозяина особняка диковинки: старинные монеты времён испанской колонизации, индейские безделушки и прочий антиквариат. На отдельной конторке лежал большой альбом в сафьяновой обложке, в коем хранилась коллекция почтовых марок.

Таким образом, смело можно сказать, что библиотека была для мистера Майлза любимым убежищем от забот насущного дня и обременительных обязанностей мэра Чарльстона. Потому абсолютно неудивительно, что именно в библиотеке мистер Майлз назначил для определённого круга людей встречу, о значении которой некоторые (в том числе Эймон и Киран Галлахеры) ещё не догадывались.

***

Мэр, однако, не стал держать приглашённых на аудиенцию в неведении. Мистер Майлз учтиво поздоровался с каждым из вновь вошедших в библиотеку и предложил всем размешаться, благо свободных стульев и кресел в комнатах хватало. Обнаружилось, что в библиотеке уже собралось порядочное количество народу, в том числе известного всем и каждому в Чарльстоне и в Южной Каролине. Помимо некоторых видных «огнеедов», в одном из кресел с чашкой кофе расположился мистер Ричард де Тревиль, действующий вице-губернатор Южной Каролины. По соседству с ним сидел в кресле и рассеянно вертел в руке бокал коньяка мистер Фрэнсис Пикенс, уже упоминавшийся нами на страницах сего повествования. Сей джентльмен заслуживает более подробного описания, нежели данное нами раньше.

Фрэнсис Уилкинсон Пикенс, сорока девяти лет, был, по всеобщему мнению, одним из самых хитрых и опасных политиков Юга. Наследник уважаемой семьи, сын 46-го губернатора штата[2] и внук конгрессмена и героя Войны за независимость[3], мистер Пикенс прекрасно себя чувствовал под крышей капитолиев и родного штата, и всех САСШ[4]. Несколько лет назад десятый президент государства Джон Тайлер предложил этому южнокаролинцу должность посла САСШ во Франции, а одиннадцатый президент, Джеймс Полк - должность посла в Великобритании. Мистер Пикенс отказался от обоих постов и неожиданно для всех заявил, что уходит из политики. Бывший сенатор демонстративно уехал из Колумбии и поселился в родовом поместье Эджвуд близ Эджфилда, в глуши на западе Южной Каролины. Однако, несмотря на громогласные и неоднократные повторения Пикенсом заявления об окончании карьеры и уверения всех и каждого в полнейшем своём удовлетворении существующим status quo, все мало-мальски разбирающиеся в политике жители Америки прекрасно понимали, что такой человек, как Фрэнсис Пикенс, никогда не покинет политическую банку с пауками. Он сплетёт паутину в тихом тёмном углу и будет ждать сколь угодно долго, но однажды вернётся на сцену и громко заявит о себе. Нынче отшельник Пикенс проехал через пол-штата и прибыл в Чарльстон, а теперь сейчас внимательно изучает вошедших в библиотеку людей своими хищным взором - это ли не лишнее свидетельство того, что рано ещё списывать со счетов сего старого интригана с мимикой бульдога?

_________________________________________________________________________________________________

[1] Вальс-каприс «Man lebt nur einmal!» Иоганна Штрауса-сына был создан в 1855 году и потому действительно был новинкой;

[2] Отец Фрэнсиса Пикенса, Эндрю Пикенс-младший, был губернатором Южной Каролины в 1816-1818 гг.;

[3] Дед Фрэнсиса Пикенса, Эндрю Пикенс-старший по прозвищу Сражающийся Старейшина, геройски сражался против британцев в Южной Каролине, принимал участие во многих знаковых сражениях Войны за независимость. После войны был членом Палаты представителей САСШ от Южной Каролины;

[4] Фрэнсис Пикенс был членом Палате представителей штата Южной Каролины в 1832-1834 годах, затем членом Палаты представителей САСШ от Южной Каролины в 1834-1843 годах. В 1844-1846 годах Пикенс был членом сената штата Южная Каролина.

Приключения братьев Галлахер, XXXV

Тем временем мистер Уильям Порчер Майлз взял слово и открыл сию неожиданную встречу.

- Джентльмены, доброго вам дня и благодарю вас за то, что вы не стали увиливать от моего приглашения! Меня и моих друзей, - тут мэр обвёл рукою мистера де Тревиля, мистера Пикенса и прочих ранее прибывших, - откровенно радует, что сейчас здесь, под одною крышей собрались люди разных профессий, разного положения в обществе, одинаково при этом любящие нашу славную Южную Каролину. Последние громкие события на ручье Приватир, герои коих присутствуют среди нас, довольно ясно продемонстрировали один пренеприятный факт: наша страна больна. Разбойничьи действия радикалов-аболиционистов на территории полноправного штата Союза вызывают не всеобщее осуждение, а дискуссию! Да, уважаемые сограждане - дискуссию! Причём под куполом Капитолия всех Североамериканских Соединённых Штатов.

- Что? Наши дела стали обсуждать в Капитолии? Какое им, дьявол их раздери, дело до наших, южнокаролинских дел? - перебил мэра худощавый мужчина в чуть ношенном армейском мундире с капитанскими погонами. Ноздри его орлиного носа возмущённо трепетали.

- Мистер Уэрта, я прошу Вас, сэр… - начал было мэр Майлз, но капитан продолжал: - Джентльмены, не кажется ли вам, что федеральное правительство с каждым днём всё больше и чаще лезет в наши, свои, суверенные дела? Клянусь Священным Сердцем и Девой Марией, это начинает надоедать подобно зубной боли!..

- Ох и зря же наш мэр назвал капитана просто Уэртой! - прошептал братьям тихонько подошедший сзади мистер Хартвуд.

- А как его надо было называть? - недоумённо прошептал в ответ Киран Галлахер.

- Как? Вы незнакомы с этим выдающимся человеком?! - опешил мистер Хартвуд.

- Не имеем чести, - дипломатично ответил за себя и за младшего брата Эймон Галлахер.

- Удивляете вы меня, дорогие соседи! Таких людей положено знать каждому человеку из общества, ведь это - сам капитан Горацио ла Уэрта. Именно ла Уэрта, и никак иначе. Прямой потомок испанских грандов, герой войны в Мексике - да-да, джентльмены, дон воевал против католиков! - изобретатель и самый толковый артиллерист из всех, кого я знаю. Именно его виртуозная канонада подарила нам победу при Чапультепеке. Капитан ла Уэрта чрезвычайно щепетилен в вопросах чести и потому требует обращаться к себе исключительно с титулованием. Ла Уэрта и только ла Уэрта, если не хотите получить вызов к барьеру. Так что наш бедный мэр наживает себе врага. Надеюсь, Майлзу хватит ума не назвать его Хорасом…

Меж тем мэр старался утихомирить поднявшуюся волну испанской ярости: - Мистер ла Уэрта, прошу вас, сеньор, успокойтесь и соблаговолите сесть! - миролюбиво поднял обе руки мистер Майлз. Видно, благоразумие подсказало градоначальнику лучший способ успокоить вспыльчивого гранда.

- Воистину, джентльмены, мы здесь собрались не ради пикировок! Выслушайте же нашего гостеприимного хозяина! - возвысил голос мистер Пикенс. Горячившийся мистер ла Уэрта, бросив взгляд на бывшего конгрессмена, чуть скривил губы и сел, всей своей фигурой демонстрируя собственное достоинство.

- Благодарю, мистер Пикенс, - чуть поклонился в сторону гостя мэр. Пикенс в ответ тоже качнул своей головою.

- Итак, джентльмены, я собрал вас всех - достойных и надёжных людей города и округи - единственно для того, чтобы сообщить вам важные новости из столицы, прямо касающиеся будущего Южной Каролины. Более того, касаются сии известия и всех рабовладельческих штатов Юга.

- Очередные таможенные пошлины? - воскликнул кто-то.

- Снова нуллификация[1]? - вторил ему другой.

- Вовсе нет, однако мысли ваши, друзья, следуют в правильном направлении, - отвечал мистер Майлз. - Дело в том, что наш конгрессмен мистер Эндрю Батлер, пребывающий сейчас, как всем известно, в Коламбусе, сообщил сенату Южной Каролины о беспрецедентном давлении, которое проаболиционистская фракция Конгресса оказывает на президента Пирса в связи с обстановкой в Канзасе. Не думаю, что мне стоит лишний раз упоминать о могущественном лобби сторонников освобождения негров как среди политиков, так и среди промышленников, купцов, акул пера и клира. По словам конгрессмена Батлера, всю эту публику жутко злит тот факт, что Союз на данный момент официальным правительством Канзаса считает рабовладельческое правительство из миссии Шауни. Весомым аргументом в деле поворота мнения федерального правительства вспять аболиционисты считают так называемую «Топекскую конституцию», которую антирабовладельческая - и незаконная, напоминаю! - легислатура приняла в ноябре минувшего года. Сидя под красным знаменем[2], делегаты-аболы выработали поистине прекрасную в своей «чистоте» конституцию, которая может стать опасным прецедентом. Посудите сами: правительство штата, пусть и самозванное, без мнения рабовладельцев вырабатывает краеугольный документ, который отменяет в штате рабство. А что будет, если подобный акт протащат через федеральный Конгресс? Без одобрения Юга?

Гул возмущения прокатился по библиотеке

- Это вовсе невозможно!

- Решение судьбы союза без мнения половины штатов? Никогда!

- Зачем же тогда нам нужен такой союз?!

- Однако такой вариант развития событий мы отметать не имеем права, - повысил голос мистер де Тревиль.

- И более того, мы обязаны предусмотреть ответные меры, - вторил вице-губернатору мистер Пикенс.

- Собственно, ради этих мер мы и пригласили вас, джентльмены, - закончил мэр Чарльстона.

- Прошу прощения, но что вы подразумеваете под «ответными мерами», джентльмены? - решился спросить Эймон Галлахер.

- Все те меры, с помощью которых можно противодействовать аболиционистской заразе, мистер… Галлахер, я прав? - ответил нашему герою мистер Майлз.

- Правы, сэр, - вступил в разговор Киран Галлахер. - Но какие меры можем применить мы, южнокаролинцы, к разгорающемуся в Канзасе конфликту?

- Мы, южнокаролинцы, можем применить в том числе и силовые меры, мистер Галлахер-младший - надеюсь, я снова прав? – несколько раздражённый бестактностью молодого ирландца, отвечал мэр.

- Правы, сэр… Простите, - произнёс Киран, получивший чуть заметный тычок в бок от старшего брата.

- Так это вы - братья Эймон и Киран Галлахер? - спросил Фрэнсис Пикенс, с беззастенчивым интересом рассматривая юношей.

- Да, сэр, это мы, - вежливо склонил голову старший из братьев.

- Отменно… - задумчиво пробормотал мистер Пикенс и отвернул своё бульдожье лицо, оставляя братьев в замешательстве.

- Однако нам хотелось бы услышать подробности касаемо этих мер, джентльмены, - вернул разговор в конструктивное русло капитан ла Уэрта. - Конкретные подробности, и желательно поскорее!

- Извольте, дон ла Уэрта! - повернулся к артиллеристу мистер де Тревиль. - Сейчас в Канзасе активнейшими темпами собираются отряды боевиков из числа аболиционистов. Они совершают набеги на рабовладельческие округа, жгут фермы, уводят на север рабов, угрожают гражданскому населению. Уже отмечены неоднократные случаи убийств рабовладельцев, а заодно и тех чернокожих, что не хотят уходить с этими налётчиками. Эти набеги, с одной стороны, носят спорадический характер, однако совершенно ясно, что без внешней поддержки и координации столь широкая сеть погромщиков функционировать не может. По-видимому, она курируется извне, через посредников.

- Есть предположения, кто дирижёр? - перебил вице-губернатора мистер Хартвуд?

- Предположения - есть. Но нет доказательств. Однако можно с уверенностью говорить, что среди тех, кто имеет определённое влияние на этих бандитов, важную роль играет хорошо известный братьям Галлахер преподобный Генри Уорд Бичер, - отвечал мистер де Тревиль.

- Вот как? А почему имеется такое мнение? - спросил Эймон Галлахер. Киран Галлахер, сгорая от нетерпения, всё же промолчал, уступая право разговора своему старшему брату.

- Месяц назад во время облавы на пакгаузы в Лоуренсе были обнаружены два ящика, в которых оказались новые винтовки конструкции Кристиана Шарпса. По документам же в этих ящиках должны были храниться библии и прочая церковная литература. Отправителем же сего груза числился рекомый отец Бичер.

- Мерзавец… - пробормотал Эймон.

- Более того, - продолжал вице-губернатор, - мы считаем, что в этом году ситуация в Канзасе обострится. Вполне возможно, грядущим летом дело дойдёт до полноценных боестолкновений и введения в Канзас федеральной армии для поддержания порядка.

- Армия станет воевать с гражданами САСШ? - изумился капитан ла Уэрта.

- Qui habet aures audiendi, audiat, - отвечал мистер де Тревиль.

- Но почему вы так считаете, сэр? - решил уточнить мистер Хартвуд.

- Мы так считаем, - обернулся к вопрошавшему мистер де Тревиль, - исходя из нашей оценки личностей, осуществляющих управление территорией Канзас. Думаю, ни для кого не станет откровением, что действующий губернатор Канзаса, мистер Уилсон Шэннон, совершенно не подходит своей должности. В сущности, он вовсе не дурной управленец - всё-таки абсолютно пустого человека два раза губернатором Огайо не избрали бы[3]. К тому же и в Палате представителей Конгресса США Шэннон показал себя довольно неплохим политиком. Однако он совершенно не способен работать в условиях предкризисных. Шэннон вполне мог бы стать неплохим губернатором мирного Канзаса, но не Канзаса, одной ногой переступившего черту, за которой может начаться кровопролитие. К тому же он человек весьма зрелых лет - несколько недель назад ему исполнилось пятьдесят четыре года. А ему противостоит полная противоположность: персона гораздо более хитроумная.

Мистер Ричард де Тревиль на мгновение умолк, отпил воды из высокого стакана и продолжил свой доклад: - ровно год назад, джентльмены, из Палаты представителей вышел один её член - Джеймс Генри Лейн, конгрессмен от одного из округов штата Индиана. Однако, вопреки ожиданиям, Джим - позвольте мне впредь звать его этим именем - не стал возвращаться в Индиану. Какое-то время он вертелся в столице, совершил несколько поездок по северным штатам, сколачивая ватагу сорвиголов из числа аболиционистов и отставных военных. Затем вместе с этой своей командой единомышленников и значительным обозом Джим Лейн уехал в Канзас. Именно Лейн, по нашему мнению, стал организатором нестроения в Канзасе. Ему всего сорок с небольшим, он опытный и умный интриган, при том пламенный аболиционист и радикал. Ранее он был фрисойлером[4], а сейчас именно он руководит конвентом аболиционистов в Топеке. Если коротко - Топекская конституция, которой сейчас в стенах Конгресса аболиционисты пытаются расшатать политические устои государства, создавалась при непосредственном участии и под чутким руководством бывшего представителя Лейна. Джим Лейн оставил кресло конгрессмена от Индианы - но явно не прочь занять кресло сенатора от Канзаса, когда таковое появится в Сенате. Канзас для него - политический поле боя, на котором он не будет гнушаться самыми подлыми методами борьбы. Лейн - очень опасный противник, расчётливый и хладнокровный. Целый год Угрюмый Джим - так прозвали его в столице - готовил аболиционистов Канзаса к радикальному изменению status quo на землях. Мы уверены, что как только закончится весенняя распутица и пройдёт ледоход на Миссури, обстановка в Канзасе немедленно будет раскалена до обжигающих температур. Считайте, там будет полноценное восстание.

- Но что же нам делать?! - вопросил кто-то из задних рядов.

- В точности повторить действия Лейна, - спокойно ответил вице-губернатор.

_________________________________________________________________________________________________

[1] Здесь имеется в виду нуллификационный кризис 1832 года, когда Южная Каролина в ответ на федеральные законы о таможенных пошлинах 1828 и 1832 годов заявила, что имеет право отменить (аннулировать) федеральные законы в пределах своих границ. По мнению властей штата, федеральные законы, противоречащие законам штата, могли быть нуллифицированы и объявлены недействительными;

[2] Легислатура в Топеке заседала в маленьком двухэтажном каменном здании, над котором действительно подняли красное знамя. Это здание сохранилось до наших дней.

[3] Уилсон Шэннон до своего назначения на должность 2-го территориального губернатора Канзаса действительно дважды избирался на пост губернатора Огайо - в 1838 и в 1842 гг.

[4] Партия свободной земли или партия фрисойлеров (англ. Free Soil Party) возникла в 1848 году. Резко выступала против распространения рабства на новые западные территории. В 1854 году фрисойлеры объединились с несколькими другими партиями и фракциями, основав современную Республиканскую партию.

Приключения братьев Галлахер, XXXVI

- Но что же нам делать?! - вопросил кто-то из задних рядов.

- В точности повторить действия Лейна, - спокойно ответил вице-губернатор.

- Каким же образом? - недоумевал тот же голос.

- Да не образом, чадо христолюбивое, не образом, а кадилом, - вполголоса ответствовал недалёкому джентльмену мистер Хартвуд. По залу прокатился лёгкий смешок: видно, публика оценила изречённый calembour.

- Весьма удачная шутка, сударь, - улыбнулся мистер де Тревиль. - И весьма точно описывающая наше предложение. Дело в том, что нами - группой политиков из южных штатов - предполагается сформировать в наших штатах группы достойных и честных людей для последующего направления их в Канзас, где означенные люди послужат противовесом налётчикам Джима Лэйна. Вооружённым противовесом.

***

Обсуждение дерзкого предложения вице-губернатора де Тревиля продолжалось в течение следующих полутора часов. Мэр Чарльстона мистер Майлз несколько раз ускользал из библиотеки, дабы выполнить перед прочими гостями положенные обязанности хлебосольного хозяина дома, и всякий раз возвращался назад, к собранию. Верный слуга-негр безмолвно появлялся в библиотеке с вновь наполненными кофейниками и столь же незаметно исчезал, разлив горячий напиток по чашкам.

Дискуссия протекала оживлённо, аргумент следовал за контраргументом, идея шла за предложением, а утверждение - за отрицанием. Пусть наш почтенный читатель не считает, что абсолютно все присутствовавшие на сем rendez-vous немедленно приняли озвученное вице-губернатором Южной Каролины предложение о формировании отряда минитменов для отправки такового в неспокойный Канзас. Среди призванных были и те, кто сомневался в целесообразности такого шага. В частности, из кресла вдруг поднялся высокий статный мужчина с длинными, чёрными как смоль волосами и такой же бородою. Черты лица его из-за пышной растительности было сложно разобрать, однако Эймон и Киран Галлахеры сразу узнали сего джентльмена по заметной детали: у него отсутствовала правая рука.

То был мистер Орри Мэйн, владелец большой плантации Монт-Ройяль, отстоявшей недалеко от Чарльстона вверх по реке Эшли. Род Мэйнов слыл весьма богатым, ибо основным продуктом их плантации был рис. Да-да, уважаемый читатель, именно рис по праву нужно было в те годы звать «белым золотом» Старого Юга, а не известный под сим титулом каждому из нас хлопок! Пусть биржевые сводки о стоимости хлопка и печатались на передовицах южных газет, подлинным же золотом был рис - его южные штаты выращивали и продавали столь же обильно. Рисовые поля, весьма требовательные к влаге, требовали большего вложения средств и рабочей силы. Зато собранный с них рис продавался втридорога, принося плантатору сказочные барыши.

Мистер Мэйн, однако, вовсе не вёл образ жизни местечкового богатея (чем грешили многие плантаторы). Напротив, он предпочитал тишину и уединение Монт-Ройяля балам и пикникам Чарльстона. К тому же на долю сего молодого человека за последние десять лет пришлась череда тяжёлых испытаний душевного и физического свойств, что вовсе не способствовало развитию у мистера Мэйна тяги к весёлости.

Здесь мы вынуждены поподробнее рассказать об этом джентльмене. Мистер Орри Мэйн в середине 1840-х годов окончил военную академию в Вест-Пойнте и вскоре попал в действующую армию, воевавшую против Мексики. В 1847 году, во время сражения при Чурубуско, второй лейтенант Орри Мэйн получил тяжелейшее ранение. Обливающегося кровью юношу с трудом доставили в лазарет, где хирург, не церемонясь, ампутировал тому правую руку. Так на карьере молодого офицера Мэйна был поставлен жирный крест. Комиссованный из армии, Орри Мэйн вернулся на родную плантацию в подавленном состоянии духа. Два года тому назад, в 1854-м, от удара скончался почтенный батюшка Орри Мэйна, а матушка повредилась в рассудке, не вынеся испытания кончиной мужа. С тех пор мистер Орри стал во главе семейного предприятия, вкладывая все свои силы в развитие плантации. Впрочем, соседи поговаривали, что молодой плантатор мог быть гораздо счастливее, если бы связал себя узами брака. Однако леди, которую мистер Мэйн любил всем сердцем, вышла замуж за другого мужчину, чем совершенно разбила сердце инвалиду Мексиканской войны.

К описываемому нами времени практически никто не помнил, как выглядит улыбка Орри Мэйна. Однако все при том признавали его человеком рассудительным, проницательным и справедливым. Так что сейчас аргумент мистера Мэйна, озвученный на собрании в библиотеке мэра Чарльстона, безусловно подлежал обсуждению.

- Прошу простить мне, джентльмены, моё сомнение, - начал мистер Мэйн, - однако неужели никого из вас не беспокоят возможные последствия отправки южнокаролинского ополчения в Канзас? Неужели никто не задумался о том, что брошенный нами с хлипкого склона камушек увлечёт за собой огромные массы породы? Породы, на которой стоит это государство, этот союз штатов?

- Этот союз давно и явно стоит на хлипком фундаменте, так что не грех будет и произвести необходимый ремонт! - раздался насмешливый голос из другого конца библиотеки.

- Как вам не стыдно? Вас, похоже, совершенно не пугает риск начала гражданской войны? - воскликнул мистер Мэйн.

- А Вы что же, испугались? - не унимался задира.

Побледневший Орри Мэйн вскочил из своего кресла.

- Отставить! - рявкнул дон ла Уэрта. - Кто бы Вы ни были, сударь - а мне не видно вас за спинами прочих - но ни Вам, ни кому-либо ещё в этом доме не позволено ставить под сомнение храбрость лейтенанта Мэйна! Подобных мистеру Мэйну людей стоит уважать хотя бы за то, что они отдают Родине самое ценное - свою молодость, в отличие от некоторых! И предупреждаю, сэр, - продолжал артиллерист, - что если мистер Мэйн потребует сатисфакции, то он великолепно стреляет и левой рукой. Если же для защиты чести потребуется сабля, то я, Горацио ла Уэрта, стану правой рукой Орри Мэйна! Клянусь Девой Марией Гваделупской!

В задних рядах кто-то спешно прошагал к двери и вышел вон из библиотеки.

- Дон ла Уэрта, право, не стоило… - тихо начал мистер Мэйн.

- Нет, Орри, стоило, - отрезал артиллерист. - Не хватало ещё, чтобы какие-то молодые хлыщи, не нюхавшие пороху даже из отцовской пороховницы, ставили себя выше нас, пропитавшихся пороховой гарью до самых костей!

***

Ответил мистеру Мэйну вице-губернатор Южной Каролины. Мистер де Тревиль спокойно и аргументированно объяснил, что сейчас, когда срок полномочий действующего президента САСШ Франклина Пирса миновал полдень и катится к закату, ни о какой эскалации и речи идти не может. Ни рабовладельческая, ни аболиционистская фракции в Конгрессе и правительстве не обладают ни политической силой, ни неукротимой волей решить затянувшийся спор о рабстве вооружённым способом. Посему конфликт в Канзасе, даже если он обернётся столкновениями между ополчениями противоборствующих сил, не способен будет поджечь всю страну. Скорее наоборот: участие в канзасской замятне ополчений от разных штатов (пусть и неофициальное) подтолкнёт федеральные власти к поиску спасения государства из трясины, в каковой внутренняя политика Союза угодила после отмены Миссурийского компромисса. Речь вице-губернатора была спокойной, аргументы же - ясными, потому многие сомневающиеся успокоились и пришли к согласию с предложенным лидерами «огнеедов» планом. Многие, но не мистер Орри Мэйн.

***

К концу дискуссии решено было следующее. Призванные ныне на собрание в библиотеке мэра Чарльстона мистера Майлза соглашались отправиться в рискованную экспедицию в неспокойный Канзас. Более того, сим добровольцам вменялось собирать прочих охотников, впрочем, не открывая им всех деталей задуманного похода: новым волонтёрам следовало лишь знать о скором путешествии куда-то на Запад по весьма важному делу.

Право, пусть не примет уважаемый наш читатель такое логическое противоречие нашей насмешкой над ним! Увы, в те романтические годы любая тайна в Америке, которую хранили более двух человек, практически сразу превращалась в le secret de Polichinellе, причём неважно было, кто её хранит: почтенные жители старинного Чарльстона, некое тайное общество наподобие всем известных франкмасонов или чины аппарата военно-морского секретаря страны. Посему вовсе не стоит удивляться следующей сцене, имевшей место сразу после возвращения братьев Галлахер в трактир Хуллиганов. Следуя возложенной миссии и всецело доверяя хозяевам, наши герои невзначай заговорили о перспективе некоего вояжа с Джимми Хуллиганом. Тот, не моргнув глазом и не прекращая вытирать тряпочкой пивную кружку, в лоб спросил молодых ирландцев: - Что, парни, хотите пригласить меня в Канзас?

***

Через какое-то Эймон Галлахер получил от через нарочного письмо с инструкцией за подписью мэра Чарльстона. Согласно данной бумаге, чарльстонские добровольцы-минитмены должны в трёхдневный срок прибыть в город и незаметно разместиться в нескольких портовых гостиницах, принадлежавших надёжным лицам. Оттуда после получения условного сигнала всем волонтёрам надлежало в одну из ночей погрузиться на корабль. Название сего корабля в анкете указано не было, однако мистеру Галлахеру-старшему предписывалось ожидать в конторе порта капитана: тот в процессе подачи документов должен был произнести заранее оговоренную фразу, каковая послужила бы паролем для Эймона Галлахера и, соответственно, сигналом к началу похода.

***

Здесь же нужно отметить, южнокаролинские экспедиционеры тайно получили в своё распоряжение внушительные запасы оружия и снаряжения. Всё необходимое для акции было с положенной секретностью доставлено в один из многочисленных портовых пакгаузов и оставлено под бдительным и притом совершенно незаметным присмотром агентов братьев Хуллиган. Киран Галлахер совместно с мистером Алексом Хартвудом произвёл ревизию выделенного для экспедиции имущества. Оказалось, что чарльстонским добровольцам досталась большая часть арсенала и снаряжения, захваченного в ноябре минувшего года на злополучной шхуне «Зенобия». Мушкеты, пистолеты, патронные сумки, пулелейки, куски свинца, несколько бочонков пороха из того груза, что почти пять месяцев назад заботливо свезённые в оружейни Цитадели, теперь вновь оказались в порту. По всем документам (если бы их вдруг приспичило разобрать какому-нибудь дотошному бюрократу) это оружие и амуниция были списаны как пришедшие в негодность и проданные частным конторам для последующей перепродажи или уничтожения. Узнав о происхождении вооружения, младший из братьев Галлахер залился смехом. Наконец отсмеявшись, Киран заявил мистеру Хартвуду, что видит в подобном обороте событий высшую справедливость: ведь арестованное на «Зенобии» оружие в конце концов попадёт в Канзас!..

***

За несколько дней до святого Патрика[1] мистер Эймон Галлахер сидел в своём кабинете и работал с бумагами по портовому ведомству. День клонился к вечеру, некоторые чиновники управления уже разошлись по домам, однако старший Галлахер продолжал писать внушительную сводку. Перо его скрипело в тишине кабинета, в печи трещали поленья и ничего не отвлекало усердного юношу от работы. Потому вежливое покашливание у порога кабинета (а дверь Эймон по своему обыкновению держал приоткрытой) заставило ирландца подскочить от неожиданности:

- Кто Вы, сэр, и по какому вопросу?

- Я разыскиваю мистера Эймона Галлахера, - произнёс стоявший в галерее незнакомец. Голос его был чист и силён, в речи проскакивал французский акцент.

- Я к Вашим услугам, сэр! - поднялся из-за стола старший Галлахер. - Прошу, входите и присаживайтесь вот в это кресло.

- О, премного благодарен! - ответил француз и споро прошёл в кабинет. Настольная лампа выхватила из сумрака облик этого человека. На вид ему было около тридцати пяти лет, одет он был со вкусом, но не вычурно. У незнакомца было узкое, благородное лицо и умные глаза, белокурые и чуть вьющиеся волосы ниспадали на широкие плечи. На губах его играла лёгкая улыбка.

- Позвольте мне представиться, мистер Галлахер, - начал джентльмен. - Меня зовут Рене Делакруа, я капитан и владелец бригантины «Святая Екатерина», порт приписки - Новый Орлеан. Я только что прибыл в Чарльстон и поспешил нанести Вам визит, дабы уладить все положенные законом формальности.

- Весьма рад знакомству, сэр - и Вашей расторопности, - ответил Галлахер. Заметив, что шляпа, которую капитан Делакруа держал в руке, мокрая, наш герой продолжил: - видимо, погода снова портится. Не откажетесь ли от стаканчика кларета?

- Благодарю Вас, вовсе не откажусь!

Молодой чиновник подошёл к бюро, достал небольшой графин с душистым напитком и принялся наполнять стаканы.

- Насчёт погоды Вы абсолютно правы, сэр, - продолжал меж тем мистер Делакруа. - А в Канзасе меж тем с каждым новым днём становится всё жарче.

Эймон Галлахер замер, а потом медленно повернулся к сидевшему в кресле человеку. Капитан Рене Делакруа произнёс условленную фразу.

___________________________________________________________________________________________________

[1] День святого Патрика католики отмечают 17 марта

Приключения братьев Галлахер, XXXVII

Здесь нам по всем законам литературного жанра следовало бы раскрыть для почтенного нашего читателя личность капитана Делакруа. Однако мы повременим с эти, поскольку через несколько часов рекомый капитан сам представлялся чарльстонским экспедиционерам в своём салоне на борту «Святой Екатерины». Пока что мы расскажем о том, что произошло после визита мистера Делакруа в контору порта города Чарльстон.

***

Ночь, пришедшая вслед за вечером, когда капитан Делакруа произнёс условленную фразу, не была спокойной для минитменов Южной Каролины. Эймон Галлахер, вернувшись в трактир Хуллиганов, сразу же отправил гонцов ко всем ожидавшим сего часа ополченцам. Освещаемые призрачным светом зелёного фонаря, выходили из дверей трактира и возвращались посланцы. К третьему часу ночи всё было готово. Братья Галлахер заперли свою комнату в мансарде трактира и спустились вниз, в общую залу. В руках каждый нёс по ковровой сумке - обычному для путешественников той поры вместилищу дорожного скарба. Прочие вещи братьев были заранее отправлены в пакгауз, назначенный базою для экспедиционеров.

За барной стойкой братьев приветствовал мистер Эрл Хуллиган: - Ну что, ребята, кажется, пробил час?

- Да, Эрли, уже пора, - с волнением в голосе отвечал младшему из Хуллиганов младший из Галлахеров.

- В таком случае, - невозмутимо продолжал Эрл Хуллиган, - нужно как можно скорее промочить горло на дорожку.

- Не забудь и мне плеснуть, Эрли! - произнёс вошедший в комнату старший Хуллиган. Мистер Джеймс также был готов к путешествию: одет он был в чуть поношенный плащ из тёмно-коричневого сукна, вокруг шеи был намотан в два слоя длинный вязаный шарф. Черты лица Джеймса Хуллигана скрывала тень от широких полей фетровой шляпы.

- Само собой, братец! - осклабился Эрли и грохнул об стойку четыре толстостенных стакана, в каждый из которых от души плеснул джину, а затем достал из-под стойки тарелку с вяленым мясом.

- За успех предприятия, джентльмены! - громко произнёс Джимми Хуллиган, поднимая свой стакан. Затем добавил чуть слышно: - и чтоб все мы вернулись домой целыми и невредимыми!

Братья Галлахеры и братья Хуллиганы залпом опорожнили стаканы. Ухватив цепкими пальцами кусок мяса, Джимми Хуллиган отправил его в рот и, жуя, отдавал младшему брату последние распоряжения по трактиру. Эрли Хуллиган, скрестив руки, с ухмылкой слушал старшего брата, а затем негромко заявил: - Брось, Джимми, я же всё равно через месяц буду там же, где и вы!

- Ты ещё всему трактиру об этом заяви! - проскрипел Джимми. Он отдал брату свой опустевший стакан и обернулся к Эймону и Кирану Галлахерам: - Джентльмены, нам пора. И Faugh a Ballagh все, кто попытается нам сопротивляться!

***

Бригантина «Святая Екатерина», судно сколь изящное, столь и практичное, стояла под погрузкой. Никакой суеты и толчеи ни на палубе, ни на пирсе не было и в помине. Команда корабля споро и молча грузила в трюм ящики, мешки и тюки. Удивительно, что в скупом свете нескольких фонарей эту трудоёмкую работу моряки умудрялись делать столь же быстро, сколь и в дневном свете. Видна была первоклассная выучка команды капитана Делакруа.

К пирсу подходил минитмены, вызвавшиеся к участию в экспедиции - по одному или малыми группами. Их быстро проводили на борт и размещали во внутренних помещениях корабля.

Братья Галлахеры уже собирались было подняться по сходням, как вдруг на пирс прикатила карета. Кучер соскочил с козел и поспешил отворить дверцу. Из недр кареты, негромко ругаясь, с известным затруднением вылез достопочтенный судья ван Брюэр. В руке у него была новая трость.

- Ах, как хорошо, что я успел! - негромко воскликнул судья. - Хотел, знаете ли, проститься с вами лично, джентльмены!

- И заодно продемонстрировать одним своим появлением, Ваша честь, что здесь творится что-то экстраординарное! - буркнул мистер Джеймс Хуллиган.

- Полноте, Джимми! - примирительно поднял руку судья. - Сейчас глухая полночь, а наши конфиденты присматривают за соседними улицами. Опасаться решительно нечего!

Старший Хуллиган хотел было ответить, как из кареты вылез ещё один человек. То был нотариус мистер Локридж. Он подошёл к Эймону и Кирану Галлахерам, достал из кожаной папки какие-то бумаги, а из сумки - походную чернильницу.

- Вот, джентльмены, прошу-с! Всё как вы просили. Ваше поместье, ваши негры и прочее имущество… Прошу подписать!

- Спасибо, сэр! - ответили оба брата и по очереди подписали протянутые нотариусом документы.

- Что это, парни? - с удивлением спросил Джеймс Хуллиган.

- Наше завещание, - просто ответил Эймон Галлахер. - В случае, если кого-то из нас… - тут старший Галлахер запнулся. - Словом, если один из нас не вернётся в Южную Каролину, то наследником его является тот, кто вернётся. Если не вернутся оба, то всё наше имущество переходит в полное распоряжение мистера Теренса Бёрнсайда, нашего кузена из Саванны.

- Весьма умное решение, - сказал проходивший мимо мистер Алекс Хартвуд. - Я поступил точно так же. Моим наследником станет Манфред, а до его совершеннолетия, буде со мной что случится, управлять плантацией будет Кэт, моя жена.

- А что, Фредди не поедет?! - разочарованно протянул Киран Галлахер.

- Нет! Его нога ещё не до конца здорова… Да и в конце концов, я просто запретил ему ехать! - чуть громче положенного ответил мистер Хартвуд, и вдруг яростно стиснул кулаки. Видно было, что прощание отца с наследником прошло на повышенных тонах.

Джентльмены на пирсе раскурили сигары и, глядя на снующих туда-сюда грузчиков, начали неторопливый разговор. Вновь обсудили способы связи, вновь проговорили адреса и фамилии надёжных людей в западных штатах. Ветер с берега постепенно крепчал и было понятно, что «Святая Екатерина» через несколько часов сможет весьма быстро выйти из гавани в открытое море.

Наконец, всё было готово к отплытию. С мостика бригантины спустился капитан Рене Делакруа и пригласил остававшихся на пирсе экспедиционеров скорее подниматься на борт.

- Что ж, вам пора, джентльмены: уже алеет восток! - улыбнулся мистер ван Брюэр. - Храни вас Господь, ибо вы идёте на правое дело! Не скажу «прощайте», но скажу «до свидания»!

Обменявшись рукопожатиями, Эймон и Киран Галлахеры, Джеймс Хуллиган и Алекс Хартвуд поспешили подняться на борт. Вскоре убрана была сходня, отданы концы, подняты положенные к отходу от причала паруса. Капитан Делакруа обратился к младшему Галлахеру: - Мистер Киран, мне сообщили, что Вы служите лоцманом Чарльстонской гавани, это верно?

- Да, сэр, совершенно верно, - отвечал Киран Галлахер.

- В таком случае, сэр, удовлетворите мою просьбу: станьте к штурвалу и выведите «Святую Екатерину» в море со всей возможной поспешностью!

- С удовольствием, капитан! - воскликнул Киран и стремглав помчался по палубе на корму. Там он лихо отстранил рулевого от штурвала, с любовью провёл ладонями по спицам и тут же начал отдавать распоряжения. Капитан Делакруа внимательно наблюдал за молодым лоцманом.

***

Ведомая крепкой молодой рукой опытного лоцмана, «Святая Екатерина» весьма поспешно шла по гавани Чарльстона. Вот осталась за кормой тёмная громада так и не достроенного форта Самтер, вот мелькнул слева по борту маяк форту Моултри. Лихо крутя штурвал, Киран Галлахер мастерски вывел красавицу-бригантину на простор Атлантического океана. Мутные воды Эшли и Купера сменились благородной синью океанских вод. И вот наступил этот трогающий душу каждого морехода момент - снасти туго натянулись под мощью ветра открытого океана, запели канаты, с лёгким скрипом расправили свои могучие перси паруса «Святой Екатерины». Под форштевнем негромко, будто пробуя корпус на прочность, плеснула в борт корабля молодая волна. За ней набежала вторая, третья - и вот прекрасная бригантина режет своим острым носом крепкие морские валы, что оставляют на лапах поднятого к клюзу якоря вислые усы белой пены.

Эймон Галлахер, давно не выходивший в море, не удержался и побежал на нос, где, сжав одной рукою планширь, другою в возбуждении рванул на своей шее шёлковый платок. Крепкий ветер упруго ударил молодого человека в лицо. Старший Галлахер глубоко вдохнул этот удивительный, чистый и вкусный воздух, исполненный соли и свежести, а затем чуть слышно произнёс: - Что-то душно мне было в Чарльстоне!..

Капитан Делакруа тем временем поднялся на мостик и, учтиво отблагодарив младшего Галлахера за его замечательное лоцманское искусство, вызвал к штурвалу своего рулевого. Над палубой разнеслись усиленные рупором команды: - К повороту товсь! Гитовы на фоке трави! Набивай фок! Право руля!

Задиристая трель боцманской дудки покатилась по верхней палубе. Матросы сноровисто разбегались по местам, управляли такелажем, лезли по зыбким вантам ввысь, к реям фок-мачты. «Святая Екатерина» послушно покатилась вправо, разрезая волны. Выйдя на нужный курс, капитан Делакруа велел добавить парусов. Взмыли над утлегарем два острых кливера, распустились брамсель и марсель. Паруса тут же наполнились свежим ветром и бригантина, вздрогнув, начала набирать скорость буквально на глазах. Немедленно влюбившийся в столь ладное судно, Киран Галлахер с восторгом наблюдал за уверенно разгонявшейся «Святой Екатериной».

- Клянусь святым Бренданом, эта красавица с лёгкостью может вязать не менее десятка узлов при попутном ветре! - воскликнул младший Галлахер.

- Вы совершенно правы, мой юный друг! - отозвался капитан Делакруа. - «Святая Екатерина» уже разогналась минимум до восьми узлов[1]. Однако сейчас мы идём против Гольфстрима, так что полная скорость наша будет не более десятка узлов.

- У Вас удивительно ходкий корабль, сэр! - ответил капитану Киран.

- Ещё бы он не был ходким, ведь его спроектировал лично я!

- Вы, сэр? - с удивлением спросил вернувшийся с носа Эймон Галлахер.

- Истинная правда, сударь! - с довольной улыбкой отвечал капитан. - В нашей семье исстари повелось, что сыновья при вступлении во взрослые лета сами вычерчивают свой будущий корабль. Мои братья тоже ходят на кораблях, созданных своими руками: Доминик, мой средний брат, владеет клипером «Сюркуф[2]», а Жозеф, самый младший из нас, построил неплохой бриг, который называется «Дама Тулуза». И только наши кузены решили не связывать себя с морем.

- Чем же эти достойные, без сомнения, господа имеют честь заниматься? - с интересом спросил Киран Галлахер.

- О, сердца Рауля и Бертрана всецело принадлежат не солёной воде, но пресной. Они основали пароходство на Миссисипи - весьма крупное и успешное. Однако, отвернувшись от моря, они не отвернулись от родовой традиции. Поверьте мне, джентльмены, свои пароходы они тоже проектируют самостоятельно. Говоря начистоту, - понизив голос, продолжил Рене Делакруа, - именно на наших семейных пароходах вашей экспедиции и предстоит подниматься вверх по реке до самого Канзаса.

- Сэр, а что означает сей флаг? - поднявшийся на мостик мистер Алекс Хартвуд указывал на развевавшееся над фоком яркое полотнище.

- Ах, сэр, это родовые цвета дома Делакруа - сине-жёлто-синее знамя с тремя чёрными fleur de lys на жёлтом фоне. Такой герб носили на своих щитах и знамёнах мои предки - бароны Таррантри. Посему моя семья после эмиграции из Франции в Луизиану избрала эти цвета официальным флагом нашей транспортной компании. Традиции, мсье, традиции!

__________________________________________________________________________________________________

[1] 8 морских миль в час. В одном узле скорости заключена 1 морская миля в час;

[2] Робер Сюркуф (1773 - 1827) - французский корсар периода Наполеоновских войн. Совершенно заслуженно получил прозвище «Король корсаров».

Приключения братьев Галлахер, XXXVIII

Через час капитан Делакруа велел подавать экспедиционерам завтрак. Братьев Галлахер, мистера Хартвуда, мистера Хуллигана и ещё нескольких человек, считавшихся всеми прочими джентльменами главенствующими над равными, мсье Рене любезно пригласил к своему столу.

Стюард капитана, высокий мулат с коротко остриженной курчавой шевелюрой, одетый в ослепительно белые хлопковые бриджи и шёлковую рубаху, разлил гостям своего хозяина кофе из большого серебряного кофейника, снял крышки с блюд, поклонился и был таков. По каюте поплыли удивительные ароматы.

- Прошу садиться, господа! - пригласил гостей мсье Делакруа. - Прошу отзавтракать, чем Бог послал и что столь искусно приготовил мой Констан.

- Разрази меня гром, если я хоть раз видел более красивую кулинарию! - всплеснул руками Джеймс Хуллиган, наслаждаясь эстетикой исходящих манящими запахами кушаний.

- Ты прав, дорогой Джимми, каждое из этих блюд похоже на произведение искусства, - отвечал ему Эймон Галлахер. - Вот только, - продолжил молодой ирландец, - я не имею ни малейшего представления о том, из чего эти блюда приготовлены, как они называются и с чем их полагается вкушать.

Услышав слова старшего Галлахера, мсье Делакруа без стеснения расхохотался.

- Ваша прямолинейность мне положительно нравится, мсье Эймон! Но скажите мне, неужели Вы никогда не слышали об особой луизианской кухне креолов?

- Слышать о ней мы, разумеется, слышали, но не имели удовольствия познакомиться с ней, - уклончиво ответил Эймон.

- В таком случае позвольте мне, луизианцу, познакомить вас с ней! - широко улыбнулся гостям капитан Делакруа. - Вот в этой супнице биск с креветками, весьма вкусный и питательный крем-суп, который я предпочитаю украшать свежесрезанной зеленью. На этом подносике - устрицы Bienville, запечённые на углях под соусом бешамель с зелёным перцем, пореем и тёртым сыром. Великолепная закуска к вину, однако проживающие в Новом Орлеане германцы предпочитают к ним тёмное пиво.

- Что Вы говорите! - удивился мистер Хартвуд.

- Святую истину! Однако, к сожалению, дорогой герр, пива на борту «Святой Екатерины» сейчас нет и оценить гастрономическое сочетание вы сможете только по прибытию в Новый Орлеан. Однако продолжим знакомство! Вот это - ремулад, густой соус, в который нужно обмакивать свежевыпеченный хлеб. А начать трапезу я советую вот с этого блюда: это яйцо-пашот с креветками, шпинатом и голландским соусом. Легкая и в то же время питательная пища, - закончил экскурсию капитан Делакруа. - Как видите, все блюда в основном с морепродуктами, а потому весьма полезны для организма и к тому же весьма вкусны. Потому, джентльмены, повторяю: прошу к столу!..

***

Заявление мистера Рене Делакруа, капитана «Святой Екатерины», относительно приготовленного его слугой завтрака полностью подтвердилось: все поданные ко столу яства обладали восхитительным и оригинальным вкусом, весьма отличающимся от обычной для Южной Каролины кухни. Кулинарные традиции Луизианы оказались крайне самобытной палитрой, на которой умелыми руками нескольких поколений поваров были умело замешаны многочисленные рецепты. Штат Луизиана, край низменный и болотистый, отвоёвывал сушу одновременно у Мексиканского залива и могучей Миссисипи, а потому тамошние кулинары не имели недостатка в рыбе и моллюсках, в рисе и в различных душистых приправах. Мясо в Луизиане тоже ели, и в заметных количествах, однако большей частью то была курятина, реже - свинина.

Об этих особенностях кухни своего родного штата хлебосольный капитан с удовольствием рассказывал нашим героям в ходе завтрака. После того, как слуга унёс опустевшие тарелки, подали сигары и коньяк. Сквозь открытые ставни в салон влетал свежий ветер и уносил сигарный дым в море. Капитан Делакруа расспрашивал мистера Хартвуда, Джеймса Хуллигана и братьев Галлахер о деле на ручье Приватир. Также упомянута была история с арестом беглого негра по имени Мозес. Услышав от Эймона Галлахера о шхуне «Ханна» и её самоуверенном капитане Джордже МакХаммере, капитан Рене Делакруа вскочил со своего кресла: - Джентльмены, ваша догадка о том, что МакХаммер возит беглых негров, вовсе не догадка, а самая подлинная истина! В наших краях его давно подозревали в пособничестве аболиционистам, однако поймать за руку этого хитрого бостонца пока не получилось. Вы же были в шаге - нет, в половине шага от поимки Джорджа МакХаммера, однако и в Чарльстоне ему удалось выйти сухим из воды! Невероятно! Какие нервы, какая выдержка! Мсье Жорж - опасный противник, друзья мои. Ах, если бы вы только послали телеграмму не в приходы нашего штата, а прямо в Новый Орлеан!..

Что до преподобного Абрахама МакХаммера, - продолжал капитан Делакруа, - то он, несомненно, связан с делом своего брата по вывозу негров с Юга на Север.

- Почему Вы так думаете, мсье? - спросил капитана мистер Хартвуд.

- Мсье Алекс, но это же такая простая задачка для ума! Впрочем, я поделюсь с вами своими догадками.

***

Во-первых, господа, ваша гипотеза о том, что «прево» из рассказа негра Мозеса - священник, в корне неверна. Хоть у нас в штате округа и называются приходами, но священников мы привыкли звать на английский манер. Потому никаких «прево» и «кюре» у нас давным-давно нет и это слово из болтовни черномазого означает что-то другое.

Во-вторых, я предлагаю коснуться личностей проводников беглых рабов - тех, кого со слов Мозеса вы перевели как «добрый друзья». Думаю, ваш перевод, джентльмены, в общем верен. Различных доброхотов, борющихся за освобождение чернокожих, у нас хватает. В нашем случае интересно другое: Мозес упоминал, что «прево» и «Апу» перед уходом от индейцев «надели мундиры». Заметьте, джентльмены, мундиры. Не куртки, не пальто, не рубахи - но именно мундиры! Кто в этой стране носит мундиры?

- Армия, - сразу ответил мистер Хартвуд.

- Таможня и налоговый департамент, - скривившись, буркнул мистер Хуллиган.

- Морская пехота, - выпалил Киран Галлахер.

- Ну и милиция, разумеется, - завершил Эймон Галлахер.

- Прекрасно, джентльмены! А теперь, рассуждая логически, отсеем тех из перечисленных вами носителей мундиров, кого Мозес, работник в поле, никогда не увидел бы в своей жизни, - предложил мистер Делакруа.

- Таможенника и сборщика налогов, - тут же ответил Джеймс Хуллиган и, тихонько вздохнув, добавил: - Счастливец!

- Браво, мсье Хуллиган! Думаю, не ошибусь, если отброшу из перечня морского пехотинца и бойца милиции. Заодно нужно отсеять не упомянутых вами почтальона, курьера и представителей прочих ведомств, которые далее господского дома на плантацию не суются. Таким образом, остаётся только армия. Потому я уверен, джентльмены, что наш Мозес видел двух человек, «прево» и «Апу», в синих мундирах федеральной армии САСШ.

- Что? Армия потворствует аболиционистам?! - вскричал Джеймс Хуллиган. - Куда катится этот мир?!

- В самом деле, мсье Делакруа, - приподнялся со своего плетёного кресла мистер Хартвуд, - не ошиблись ли Вы?

- А я разве сказал, что «прево» и «Апу» - действующие солдаты нашей армии? - с усмешкой ответил вопросом на вопрос капитан «Святой Екатерины».

- Нет, но… Отставники?

- Скорее, демобилизовавшиеся после Мексиканской войны солдаты, решившие не возвращаться на Север. Они просто до сих пор носят свои старые синие мундиры. Возможно также, что они стали скаутами, разведчиками-добровольцами в каком-то армейском форту в Техасе: вспомните, Мозес утверждал, что какое-то время (думаю, около полугода) сбежавшие негры прожили у индейцев. Команчи охотно прячут у себя беглых рабов в обмен на товары белых людей, которыми туземцев исправно снабжают агенты аболиционистов.

- Великолепно выстроенная цепь рассуждений, мсье! - воскликнул Эймон Галлахер.

- Благодарю, мсье Эймон, однако мы ещё не закончили, - продолжал капитан Делакруа. - Обратимся к ещё одной детали рассказа Мозеса. Он называл этого таинственного «Апу» словом «папа». Должен заметить, что в Новом Орлеане это слово можно услышать всего в двух местах: в отеле «Сен-Луи» на перекрёстке Сен-Луи-стрит и Шартрез-стрит и в отеле «Сен-Шарль» на, соответственно, Сен-Шарль-авеню. В холлах этих двух гостиниц, весьма просторных и вместительных, работают два самых больших рынка рабов в Новом Орлеане.

- Что-то я запутался, сэр, - поднял ладони мистер Хуллиган, - почему только на рабском рынке? В Новом Орлеане что, нет рабов в домах горожан?

- Разумеется, есть, мсье Жэймс. Однако городской раб всё же имеет некоторое воспитание. Он приучен быть учтивым, тактичным, его учат нормальной речи. В отличие от раба из глубинки, с плантации - такого, как ваш Мозес. Подобных ему неотёсанных, глупых и крайне ограниченных ниггеров чаще всего и продают в отелях «Сен-Луи» и «Сен-Шарль». Именно такие остолопы обычно и называют словом «папа» самого обычного священника!

- Значит, всё-таки священник! - удовлетворённо произнёс Киран Галлахер.

- Право, мсье Рене, я совершенно не удивлюсь, если Вы прямо сейчас назовёте нам имя этого проклятого попа! – сказал мистер Алекс Хартвуд.

- Нет-нет, господа, имя я вам называть не стану! - улыбнулся капитан Делакруа. - Вы его сами мне назовёте: после моей следующей подсказки.

Все находившиеся в салоне южнокаролинцы притихли и внимательно смотрели на капитана. Тот, допив остывший уже кофе, продолжал: - Вернёмся теперь к слову «Апу», которое поставило вас, мсье Эймон и мсье Киран, в тупик при «переводе» рассказа Мозеса. Между тем в нём нет ничего сложного. Мсье Алекс, Вы же во время Мексиканской войны встречались с индейцами?

- Разумеется, мсье, но при чём здесь индейцы? - сбитый с толку, отвечал мистер Хартвуд.

- Но с какими именно племенами? - не обращая внимания на вопрос бывшего артиллериста, продолжал допытываться мистер Делакруа.

- Да Бог их знает, сэр! - рубанул рукой воздух мистер Хартвуд. - Помню, мы с батареей возвращались после окончания войны домой, в Союз. Шли довольно большой колонной вдоль Рио-Гранде. Там и встретились с группой аборигенов. То ли они были совершенно отчаянными, то ли просто попугать нас хотели, но с гиканьем ринулись на нас в одной теснине. Ничего у них, конечно, не получилось. С нашей батареей шли несколько катерных гаубиц Дальгрена[1]. Мы их споро развернули и всыпали картечью - зарядные ящики я, закрыв глаза на инструкции, приказал на всякий случай не запирать. Индейцы очень быстро умчались прочь - прямо как антилопы!

- А это и были антилопы! - отвечал мистер Рене. - Точнее, квахади - одно из младших племён команчей. На языке команчей слово «квахади» как раз обозначает антилопу.

***

Эймон Галлахер замер, поражённый внезапной догадкой.

- Мсье Рене, - осторожно начал наш герой, - а что на языке команчей означает слово «Апу»?

Все гости салона посмотрели на молодого ирландца. Губы капитана Делакруа растянулись в довольной ухмылке: - Замечательно, мсье Эймон, замечательно! Вы всё правильно поняли, mon ami! Запомните: «Апу», точнее, «Апю» в переводе с языка команчей означает «отец».

- Отец? - ничего не понимая, потряс головой Джеймс Хуллиган. - Какой отец? Решительно ничего не понимаю.

- Зато я понимаю, - тихо проговорил Эймон Галлахер. - «Папа» и «Апю» - это святой отец, священник. И я точно знаю одного священника, который сейчас проповедует команчам. Об этом мне сам рассказал брат…

- Какой брат? Твой? Киран? Или мой, Эрли? - раздражённо сыпал вопросами мистер Хуллиган.

- Нет. Брат этого самого священника. Именем Джордж МакХаммер. А священника зовут Абрахам. Отец Абрахам МакХаммер.

- Получатель груза с «Зенобии»? - изумлённо воскликнул мистер Хуллиган. - Да чтоб меня одноглазая банши тёмной ночью… - продолжил ирландец и добавил в конце выражение столь солёное, что мы посчитали своим долгом избавить уважаемого нашего читателя от его созерцания на страницах сей книги.

________________________________________________________________________________________________

[1] 12-фунтовая катерная гаубица обр. 1849 года конструкции Джона Дальгрена, известного американского изобретателя артиллерийских систем и офицера военно-морского флота. Разрабатывалась как средство вооружения таможенных судов, однако широко применялось как орудие лёгкой артиллерии и десантное орудие.

Приключения братьев Галлахер, XXXVIIII

Мы заранее вынуждены попросить у терпеливого читателя нашего прощение за то, что опускаем на страницах сей книги описание морского путешествия наших героев - южнокаролинских экспедиционеров. На то имеется ряд причин, ознакомившись с коими, наш читатель, как мы смеем надеяться, согласится с решением опустить этот эпизод.

Во-первых, путешествие это продолжалось довольно долго из-за мощного встречного течения Гольфстрим, весьма капризных ветров в широтах к югу от Чарльстона, а также вынужденных заходов корабля в Нассау на Багамских островах и Тампу, что в штате Флорида.

Во-вторых, из-за продолжительности путешествия жизнь на борту прекрасной бригантины «Святая Екатерина» была размеренна. Те из патриотов Южной Каролины, кто до сего времени ни разу не бывал в море, первую неделю жестоко мучались морской болезнью, однако позже привыкли к постоянной качке и даже испытывали себе нервы, влезая по вантам на реи (исключительно с разрешения капитана или старшего помощника). Руководители экспедиции ежедневно занимались подготовкой минитменов: учили ополченцев быстро перезаряжать оружие, подгонять снаряжение. Преподавались также азы рукопашного боя. Некоторые матросы «Святой Екатерины» устроили обучение пассажиров ножевому бою - этой страшной моряцкой схватке, практикуемой всеми мореходами во всех портах мира. Забегая вперёд, заметим, что азы этой хладнокровной поножовщины пришлись весьма кстати во время приключений минитменов в Канзасе.

В-третьих, мы опасаемся, что не сможем подробно и живо описать все дни рейса «Святой Екатерины» и в конце концов упрёмся в сухое и безыскусное изложение однообразных событий на борту бригантины.

Посему мы надеемся, что почтенный читатель простит нам сию лакуну в описании моря и примет от нас в качестве извинения весьма подробное описание земли - города Новый Орлеан и его окрестностей.

***

По прошествии почти месяца рейса на бригантине «Святая Екатерина» герои нашего повествования приближались, наконец, к промежуточной цели своего вояжа - городу Новый Орлеан, морским воротам штата Луизиана, крупному перевалочному порту на могучей реке Миссисипи. По мере приближения к устью великой реки Американского континента менялся цвет вод в Мексиканском заливе: из бирюзовых они стали бурыми, полными ила и прочей взвеси, каковую Миссисипи в гигантских объёмах неустанно выносила в океан. Установлено, что миссисипский ил, попадая в поток Гольфстрима, преспокойно добирается через всю Атлантику аж до берегов Ирландии.

Не доходя примерно ста миль до устья Миссисипи, капитан Рене Делакруа приказал повернуть на пять румбов вправо. Бригантина уверенно пошла на северо-запад и вскоре её нос вновь резал весёлую лазурь морских вод. Подивившись столь быстрой смене цвета воды за бортом, мистер Джеймс Хуллиган попросил капитана объяснить природу этого феномена.

- О, никакого феномена, мой дорогой мсье Жэймс! - отвечал ирландцу мистер Делакруа. - Дело в том, что мы идём не в Миссисипи, а в озеро Понтчартрейн, а оно расположено в стороне от реки.

- Не в Миссисипи? Как же так? - изумился Джеймс Хуллиган. - Конечная цель нашего пути есть город Новый Орлеан, а он, как известно, стоит на берегу Миссисипи. При чём же тут это озеро Понтчартрейн?

- При том, мсье, - терпеливо начал объяснять капитан, - что «Святая Екатерина» обладает довольно большой осадкой и потому идти в Новый Орлеан через узости и песчаные бары «Птичьей лапки»[1] нам нет никакого резона. По реке из моря в Новый Орлеан поднимаются лишь небольшие шхуны каботажников да рыбаки. Крупные же суда идут через лиман Риголет в озеро Понтчартрейн, на южном берегу коего расположен морской порт под названием Милнебург[2]. Из Милнебурга до Нового Орлеана выстроена насыпная дамба, по которой проложена железная дорога и шоссе. Так что в Милнебурге мы разгрузим «Святую Екатерину», и вы отправитесь по железной дороге в Новый Орлеан. Не волнуйтесь, это совсем недолго - линия прямая как стрела, длиною всего шесть миль и заканчивается в самом центре города, прямо на берегу реки.

***

Ранним утром следующего дня «Святая Екатерина» медленно вошла в озеро Понтчартрейн. Над водою стелился плотный туман, розовый от восходящего солнца. То тут, то там раздавались свистки - то капитаны прочих судов, входящих и выходящих из озера, предупреждали друг друга, дабы избежать столкновений во мгле. Плескалась в волнах рыба, слышались негромкие оклики рыбаков, выбиравших сети. Хлопая крыльями над водою, летали растревоженные утки, цапли и пеликаны. Южнокаролинцы высыпали на палубу «Святой Екатерины» и во все глаза рассматривали прояснявшийся с каждой минутой пейзаж.

- И это называется озером?! - потрясённо вымолвил Джеймс Хуллиган. Удивление ирландца было вполне понятным: озеро Понтчартрейн было столь огромно, что не было видно его берегов, а мачты десятков кораблей уходили за горизонт.

- Да, сэр, это озеро, - отвечал на риторический вопрос мистера Хуллигана проходивший мимо матрос. - Водица-то, некоторым образом, того… Почти пресная-с!

Вдруг где-то справа по борту, в непроглядной пелене тумана, раздавались азартные вскрики, плеск вёсел и задорная брань. Продолжалась эта какофония около десяти минут и всерьёз озадачила пассажиров «Святой Екатерины».

- Что за чертовщина там происходит? - спросил боцмана мистер Хартвуд.

- Да ничего особенного, сэр. Просто рыбаки поймали акулу.

- Акулу?! - ужаснулся стоявший рядом мистер Хуллиган.

- Так точно, сэр! - отвечал боцман. - В Пончартрейн частенько заплывают акулы из моря. Здесь вода теплее, много рыбы и объедков с кораблей. Вот они и тянутся сюда погреться да покормиться. А местные их ловят: суп из акульих плавников по-орлеански считают местной достопримечательностью!

- Удивительное место, - произнёс Джеймс Хуллиган, когда боцман ушёл на мостик. - Озеро, в которое заходят корабли. Озеро, у которого не видать берегов. Озеро, в котором растут камыши и водятся акулы. А ведь я подумывал тут выкупаться… Нет уж, в Понтчартрейн - ни ногой!

***

Через какой-то час удивляться пришлось уже всем экспедиционерам. Упомянутый капитаном Делакруа вчерашним днём порт Милнебург оказался городом, построенном на сваях прямо в озере Понтчартрейн!

***

Здесь мы взываем к воображению почтенного читателя нашего (несомненно, богатому), ибо сложно описать оригинальную архитектуру Милнебурга словами, не имея притом возможности увидеть сей город воочию.

Итак, от низкого, высотою не более десяти футов берега в озеро тянулся целый лес свай. По ним были проложены бесчисленные мостки, настилы и пирсы, крашенные в белый цвет. На этих помостах во множестве гнездились дома жителей города Милнебург, таверны и магазины, гостиницы, пакгаузы, бани и купальни (боязнь акул на местных жителей совершенно не распространялась). То тут, то там в зарослях тростника торчали чёрные зубы сгнивших свай, свидетельствовавшие о том, что и над ними когда-то были целые улицы удивительного озёрного города. Однако ураганы, приходящие из Карибского моря, неоднократно разрушали Милнебург и тот строился на воде заново. Те, кому не хватало места для строительства жилья на сваях, охотно селились прямо на воде: повсюду виднелись поставленные на мёртвый якорь списанные торговые посудины и дебаркадеры, раскрашенные во все цвета радуги. На них круглый год жили семьи моряков, рыбаки, грузчики и подёнщики.

Разумеется, Милнебург отстраивался и вглубь материка - множество улиц и домов располагались на берегу, вдоль нескольких каналов и дорог, уходящих к Новому Орлеану. В этом районе города в достатке было крепких каменных и кирпичных зданий, однако свайный Милнебург был полностью деревянным. Из кирпича на озере было выстроено всего одно здание - высокий белый маяк, издалека похожий своею формою на шахматную ладью. То было совсем новое строение, законченное строительством всего год назад, в 1855-м и пришедшее на смену старой деревянной башне. Огонь маяка был виден на многие мили вдаль озера.

Причалы Милнебурга располагались на разной высоте и между ними перекидывались лестницы. Путешественники, прибывшие в город на океанском паруснике (подобно нашим южнокаролинским минитменом), высаживались сразу на самый высокие пирсы, в то время как пассажиры барж и лодок, приплывавшие с противоположного берега озера Понтчартрейн, вынуждены были подниматься наверх по многочисленным лестницам и трапам с самых низких причалов прямо у воды. Привычной была ситуация, когда какой-нибудь рассеянный путешественник оступался на этих коварных переходах и с воплем летел вместе со своим багажом в мутную воду озера под глумливый хохот обывателей.

Город Милнебург постоянно строил новые пирсы, которые вдавались всё дальше и дальше в воды Понтчартрейна. Казалось даже, что этими пирсами, словно длинными тощими пальцами удивительный город-порт пытается ухватить всё озеро и подтащить к себе поближе, дабы удобнее было местным дельцам заниматься коммерцией.

***

В 1831 году от Нового Орлеана до Милнебурга была проложена железная дорога. Интенсивность движения на ней предполагалась столь высокая, что - неслыханное дело! - она была построена сразу двухколейной. Рядом с железной дорогой обустроили хорошее шоссе, по которому в большом числе двигались фуры, телеги и кареты. Движение по этой магистрали, получившей громкое имя Елисейские поля, не затихало даже в тёмное время суток: ночью вереницы обозов и носильщиков тянулись по прямой, как стрела, дороге, рассёкшей низменные болота и связавшей берег озера Понтчартрейн и берег реки Миссисипи.

___________________________________________________________________________________________

[1] За характерную форму основного русла и расходящихся в разные стороны рукавов мореходы прозвали дельту и устье Миссисипи «Birdfoot» - «Птичья лапка».

[2] Название сего города пишется как Milneburg, ибо назван он в честь знаменитого землевладельца и филантропа Александра Милна (Alexander Milne). Однако вопреки всем правилам грамматики местные жители называют город не «Милнбург», а «Милнебург». Также в ходу название «Милленбург» («Mill-en-burg») и даже «Милланбург» («Mil-lan-burg»). Мы остановимся на «Милнебург» и впредь будем именовать этот город исключительно этим названием.

Приключения братьев Галлахер, XL

Итак, наши странники из Южной Каролины спустились по трапу с борта бригантины «Святая Екатерина» на длинный пирс озёрного города Милнебург. Сбившихся в кучку путешественников немедленно окружил водоворот портовой суеты. Неискушённый обыватель вовсе не ошибся бы, вздумай он назвать представшую пред взором его картину "вавилонским столпотворением". На пирсе суетились десятки грузчиков, чёрных и белых, проворно таскавших из трюмов кораблей тюки, ящики и бочки. Скрипели под тяжестью грузов вагонетки и платформы, подгонявшиеся небольшим паровозом прямо к бортам судов. Ржали лошади многочисленных экипажей и грузовых повозок. Ревели мулы с тяжёлой поклажей на выносливых спинах. Над людской толпою звенел разноголосый гомон на всех наречиях этих южных краёв: французском, испанском, креольском и всевозможных акцентах английского. Мягкий и журчащий луизианский говор, чеканное и отрывистое произношение германских эмигрантов, твёрдые и раскатистые ирландские фразы - все они слагались в странную какофонию, что вгоняла в ступор впервые прибывших на озеро Понтчартрейн путешественников, силившихся понять, о чём их расспрашивают местные носильщики и возницы.

***

С трудом протискиваясь в толпе, держа друг друга за рукава и плечи, путешественники из штата Пальметто наконец добрались до берега и заозирались по сторонам. Прощаясь со своими пассажирами, капитан Рене Делакруа уверял, что на суше тех встретит провожатый и доставит прямиком в Новый Орлеан. Однако сновавшие обитатели Милнебурга вовсе не обращали внимания на остановившуюся посреди пыльной площади группу путешественников.

- Право, джентльмены, и куда же нам идти дальше? - недоумённо спросил Джеймс Хуллиган.

Как будто в ответ на вопрос бородатого ирландца, из-под навеса террасы солидного ресторана с большой вывеской «L. BOUDRO», что занимал противоположную сторону площади, вышел молодой мужчина, высокий и голубоглазый, в светло-голубых же брюках и коричневом сюртуке из лёгкой ткани. Он быстро зашагал к нашим героям. Удивительно, но шёл сей человек столь ловко, что казалось, будто ему уступают дорогу все идущие поперёк его пути грузчики, носильщики и зеваки.

Приблизившись к растерянным путешественникам, незнакомец резко снял с головы своей широкополую и высокую соломенную шляпу и громко поздоровался: - Рад приветствовать вас, mesieurs[1], в прекрасном штате Луизиана! Вы же наши гости из Южной Каролины, прибывшие сегодня утром на «Святой Екатерине»?

Дождавшись утвердительного ответа, мужчина продолжал: - Отменно! Сразу по прибытии капитан Делакруа отправил мальчишку с запиской в ресторан, где вас уже ожидал я. Разрешите мне представиться: я Жан де Партене, назначенный вам, господа, в помощники и провожатые.

- Кем назначенный, прошу прощения? - недоверчиво спросил мистера де Партене мистер Хуллиган.

- Не беспокойтесь, мсье… Хуллиган, я ведь прав? Семья де Партене есть давний друг и партнёр семьи Делакруа - ещё со времён Старого порядка во Франции. Так что наш дом вместе с прочими достойными родами Нового Орлеана помогает вам и прочим группам путешественников в задуманном деле, - спокойно и с некоторой снисходительной усмешкой отвечал бородатому ирландцу молодой француз. - Надеюсь, господа, я развеял ваши сомнения относительно моей скромной персоны. А пока предлагаю вам пройти со мной к Будро: я заранее распорядился приготовить вам прохладительные напитки.

***

Перейдя через площадь и проложенные прямо по ней рельсы железной дороги (то, как догадался уже наш читатель, была северная оконечность Елисейских полей), путешественники вслед за новым героем нашего повествования - господином Жаном де Партене - вошли в уютный дворик ресторана Будро. Услужливая прислуга мигом рассадила гостей по плетёным креслам, стоявшим прямо в тени деревьев, и обнесла напитками. Хозяин ресторана спустился с крыльца и спросил гостей, не желают ли те перекусить.

- Нет-нет, mo chéri[2] Люсьен, мы вовсе ненадолго, - остановил хозяина мистер де Партене. - Вот только дождёмся Mary Fumée, а это займёт pa tant de temps[3].

- Мистер де Партене, - обратился к провожатому Киран Галлахер, - я довольно сносно говорю на французском языке, однако из ваших фраз я понимаю только половину слов. Вы говорите на каком-то неведомом мне наречии?

- Сэр, вы в Луизиане, а она, как известно, самый неамериканский штат Америки. Потому зовите меня не «мистер», а «мсье» - это гораздо проще. А говорю я, как вы точно заметили, не на чистом французском языке, а на луизианском креольском наречии.

- Но Ваше произношение, мсье, столь отличается о слышанного нами ранее креольского! - удивился младший Галлахер.

- О, вы уже слышали креольское произношение? У себя в Южной Каролине? Откуда же родом был тот креол?

- О, мсье, то был вовсе не креол, а гаитянин! - включился в разговор Эймон Галлахер.

- Dieu Tout-Puissant! - воскликнул мсье де Партене. - Луизианское и гаитянское произношения очень отличны друг от друга. К тому же этот гаитянин наверняка был невежественным рабом с плантации.

- Вы ошибаетесь, сэр, - с лёгкой улыбкой отвечал старший Галлахер. - Этот человек действительно негр, да только сам является рабовладельцем, - и затем рассказал мсье де Партене об уже хорошо знакомом нашему читателю господине Жозефе Огюстене Франсуа Марии Ананси Туссене Кристофе Самеди, плантаторе из Южной Каролины.

***

Внимательно выслушав рассказ мистера Галлахера-старшего о персоне негритянского рабовладельца, мсье де Партене кисло ухмыльнулся: - Право, вам, mesieurs, выпало познакомиться с представителем самого подлого из негритянских племён. Я вовсе не хочу обидеть ни этого Самеди, ни тем паче вас, однако мы, луизианские французы, на дух не выносим гаитянских «дворян». Барон Сен-Дени, да простит меня Всевышний! Как только наглости хватает у этого… этого «господина» так себя величать! Барон - это мой отец, барон - это я, барон - это мсье Рене Делакруа, а не чёрный выскочка с проклятого острова!

- Вы - барон, мсье? - спросил господина де Партене младший Галлахер.

- Разумеется, mon ami, - вскинул гордую голову Жан де Партене. - Я ведь уже говорил вам, что Луизиана коренным образом отличается от прочих штатов САСШ. На Севере давно отказались от титулов и привилегий в пользу всеобщего равенства и демократии. Здесь же, на самом краю Юга, обитает довольно много тех, кто уехал из Старого Света как раз подальше от этих приснопамятных Liberté, Égalité, Fraternité. Среди эмигрантов в Новый Свет были мой дед, барон Фременкур, и отец мсье Делакруа - барон Таррантри. Понимаете, кто-то из покинувших Францию полвека назад хранит свои титулы, кто-то отказался от приставки «де» к фамилии - например, семейство Борегаров. Однако гаитянские посягания на дворянские титулы у нас, в Луизиане вызывают лишь негодование, поверьте мне!

- Простите нас с братом, мсье де Партене, если мы ненароком задели ваши чувства, - отвечал этому удивительному орлеанцу Эймон Галлахер, - однако откройте тайну: кто такая Mary Fumée, которую мы здесь дожидаемся?

Мсье де Партене, на секунду замер, а потом неожиданно залился звонким смехом: - Ах простите, дорогие друзья, мне следовало сразу всё рассказать! Мари Фюми, Бог ты мой! Вы, я уверен, подумали, что мы дожидаемся тут некую даму?

- Ну разумеется, - ответил Киран Галлахер. - Мы решили, что рекомая дама тоже каким-то образом связана с нашей экспедицией.

Орлеанец вновь рассмеялся, а затем достал из кармана жилетки часы. Уточнив время, мсье де Партене со щелчком захлопнул крышку и указал рукой куда-то за спины ирландцев: - Mesieurs, разрешите мне с большим удовольствием познакомить вас с мадам Мари Фюми, известной также как Дымящая Мэри!

Старший и младший Галлахер, а заодно и все экспедиционеры, обернулись. За кованой решёткой ресторана Будро медленно полз по рельсам старый паровоз с высокой тощей трубой[4].

_________________________________________________________________________________________________

[1] Господа (луизианск. креольск.);

[2] Мой дражайший (луизианск. креольск.);

[3] Не так уж много времени (луизианск. креольск.);

[4] Паровозы, работавшие на линии порт Понтчартрейн - Новый Орлеан, с самого момента открытия железной дороги получили коллективное прозвище Smoky Mary- Дымящая Мэри. Соответственно, употреблённое господином де Партене выражение «Mary Fumée» есть лишь французское название прозвища. Шли годы, менялись паровозы на линии, но прозвище Дымная Мэри никуда не исчезло.

Приключения братьев Галлахер, XLI

Как нами уже говорилось выше, по Елисейским полям от Милнебурга до Нового Орлеана ходили составы под паровозом. Однако поезда на железной дороге озера Понтчартрейн разительно отличались от своих лощёных собратьев, курсировавших по крупным железным дорогам навроде знаменитой магистрали Балтимор и Огайо[1].

Во-первых, на линии между озером и рекою до сих пор трудились старые паровозы с довольно прожорливыми паровыми машинами и открытыми площадками машинистов. Чтобы защитить экипажи паровозов от палящего солнца в летние месяцы и от обильных дождей в месяцы зимние, над площадками кустарным образом сооружались тенты и обшитые досками кабины, отчего вид локомотивы имели весьма эклектичный. Тендеры с топливом и водою отсутствовали, так что прямо на площадке экипажа стояли две больших бочки - одна для воды, а вторая для поленьев и прочего горючего материала, коим топился дряхлый котёл паровоза.

Эти старые толкачи и получили самыми первыми прозвище Smoky Mary.

- Почему именно Дымящая Мэри? - недоумевали приезжие.

- Да потому что дымит как паровоз! - тут же отвечали местные острословы.

Во-вторых, пассажирские вагоны имели вид, ничуть не уступающий в оригинальности тянувшим их паровозам. Пусть острый ум нашего доброго читателя явит ему облик старинного омнибуса, поставленного на железнодорожные колёсные пары. С торца такого омнибуса на крышу его ведёт довольно узкая и крутая лесенка с перилами. На крыше организована открытая площадка с невысокой металлической оградкой и высоким тентом из ткани. Здесь лицом к бортам установлены два длинных жёстких дивана с общей спинкою. Количество вагонов в таком составе невелико и потому число посадочных мест в них перевозчики увеличивали всеми доступными способами. Разумеется, самыми дорогими были места в закрытом кузове омнибуса и билеты на них разлетались в один миг. Места на крышах вагонов, открытые ветру и дыму из трубы локомотива, были дёшевы, однако летом пользовались популярностью, ибо на полном ходу в них не так сильно ощущался луизианский зной.

Посадка в вагоны на Новый Орлеан начиналась прямо напротив ресторации господина Люсьена Будро в Милнебурге. Никакого перрона или хотя бы таблички с названием станции тут никогда не было: все и так знали, что пассажирский поезд приходит сюда и не заходит на пирсы. Ловкие кондукторы составов с замечательной поспешностью, не обращая внимания на требования и недовольные крики, рассаживали пассажиров в омнибусы и закрывали дверцы. Затем начиналась посадка на верхние площадки вагончиков. Если в порт на озере Понтчартрейн приходили в одно время несколько пассажирских судов, то места на крыше толпа начинала штурмовать. Тычки, пинки, ругань и проклятия - так происходила посадка на вагоны! Вот один пассажир замахнулся на соседа тростью. Вот второй пытается забросить на крышу вагона свои саквояжи - те срываются и падают на голову кондуктора. Вот третий, ничтоже сумняшеся, лезет на крышу вагона, опираясь коленом на переплёт окошка омнибуса - из салона доносится истошный женский визг. Раздаётся хриплый свисток и паровоз, провернув с грохотом огромные колёса, начинает медленно разгоняться. Не успевшие занять места с криками запрыгивают на подножки вагонов, облепляют лесенки и состав, ведомый престарелым локомотивом, ползёт на юг, в Новый Орлеан.

Те, кому не повезло занять места в вагонах, разочарованно смотрят вослед уползающему в жаркое марево поезду. Расстояние от Милнебурга до Нового Орлеана составляет всего пять миль, а потому поезда оборачиваются довольно быстро. Но в скопище томящихся ожиданием пассажиров всегда сыщется нетерпеливый человек. Ему совершенно не хочется ждать прибытия следующего состава и потому он изыскивает иной транспорт. Такой пассажир может добраться до Нового Орлеана в коляске извозчика, что в изобилии стоят на площади. Однако стоимость проезда у этих лихачей гораздо выше, чем билет на поезд. Услышанная сумма на мгновение остужает нетерпение пассажира - но только на мгновение! Вот слышится ещё один свисток: то небольшой маневровый паровозик медленно выводит с пирса десяток-другой платформ и полувагонов, нагруженных содержимым корабельных трюмов. Машинист с дочерна закопчённым лицом высовывается из кабины и громко кричит, что всего за полцены от проезда на крыше пассажирского вагона готов взять на свои платформы дополнительный груз. По толпе пассажиров вновь пробегают волны: самые отчаянные бегут к локомотиву со своими сумками, баулами и саквояжами. В протянутую машинистом фуражку льётся настоящий дождь из медных и серебряных монет. Путешественники на ходу запрыгивают на платформы, кое-как размещаются посреди сложенного на них груза. С одной их платформ вновь раздаётся ругань: джентльмен в белом костюме прыгнул прямо на мешок с углём - пиджак и брюки безвозвратно погибли в облаке чёрной пыли! Рыдают в толпе дети, которым матери и няньки категорически воспрещают «покататься на паровозике». На подножку паровоза прыгнул сержант Корпуса морской пехоты. Машинист заикнулся было о плате за проезд, однако морской пехотинец столь выразительно зыркнул глазами, что самодеятельный извозчик немедленно предпочёл замолчать.

Наконец машинист втягивает руку с отяжелевшей фуражкой внутрь и деловито пересыпает монеты в портмоне. Паровозик даёт протяжный гудок, платформы стучат на стыках и стрелках, состав разгоняется и бодро считает мили до Нового Орлеана.

***

В Мариньи, северном пригороде Нового Орлеана, сразу за мостом через канал товарный поезд вдруг тормозит. Машинист в большой медный рупор кричит пассажирам, чтоб те немедленно слезали с платформ. В ответ ему летит очередная за сей день порция ругательств.

Что? Как это я вас не довёз? Я довёз! Я обещал довезти вас, господа хорошие, до Нового Орлеана! До Нового Орлеана, а не до станции «Новый Орлеан»! Мариньи - это и есть Новый Орлеан! Дальше пешком! Или наймите телегу! Нет, дальше ехать нельзя! Перевозка пассажиров на товарных вагонах запрещена! Штраф - десять долларов! Все вон из вагонов! А не то позову полицию!

Пассажиры с проклятиями прыгают с вагонов и стаскивают багаж. Некоторые бегут к паровозу с намерением вернуть уплаченные деньги. Однако нахал-машинист уже продувает цилиндры и толпа недовольных исчезает в облаке вырвавшегося из клапана горячего пара. Паровоз трогается с места и катит по Елисейским полям дальше к порту.

Машинист, само собою, наврал своим пассажирам. Штраф в десять долларов на станции пришлось платить бы не им, а ему за незаконный промысел. Оттого-то и высадил он своих седоков аж в Мариньи, почти за милю до конечной станции железной дороги. Здесь уже начинаются кварталы города, где любой обыватель может известить начальника станции или полицейского о том, что на платформах грузового поезда ехали пассажиры из Милнебурга. А вот, кстати, и полицейский - стоит на углу улицы Марэ. Блюститель порядка демонстративно снимает фуражку и начинает тщательно полировать платком вспотевшую на солнцепёке лысину. По мере приближения паровоза рука полицейского с фуражкой поднимается всё выше. Машинист споро достаёт из портмоне пригоршню медяков и, не сбавляя хода, швыряет их в фуражку. Полицейский в последний раз протирает голову, кладёт платок в фуражку и аккуратно водружает ту на затылок.

Откуда-то сбоку раздалось недовольное покашливание. Машинист оборачивается и видит, что суровый морской пехотинец по-прежнему стоит на подножке кабины и неодобрительно таращится на него.

- Попомните мои слова, сэр: эту страну погубит коррупция! - философски изрекает машинист и дёргает за шнур гудка.

________________________________________________________________________________________________

[1] Baltimore and Ohio Railroad - старейшая железная дорога в САСШ, основана в 1827 году.

Приключения братьев Галлахер, XLII

Наши герои, к великому счастью, избежали этих сомнительных, хотя и живописных сцен на железной дороге. В то утро пассажиров в Милнебурге высаживала только «Святая Екатерина», а потому места нашлись для всех экспедиционеров из штата пальметто. Дымящая Мэри хрипло прогудела, с лязгом и шипением провернула свои громадные колёса и пассажирский поезд покатил в Новый Орлеан.

Гости из Южной Каролины во все глаза рассматривали расстилавшиеся вокруг насыпи Елисейских полей пейзажи. Какое разительное отличие представляли собою окрестности Нового Орлеана от окрестностей Чарльстона! Наш читатель, смеем надеяться, совершенно точно помнит, что вокруг морских ворот штата Южная Каролина местность была низменная, изобилующая множеством рек и ручьёв. Каждый холмик в этих заливных землях был возделан, болота были хоть и обширны, но неопасны и служили неиссякаемым источником дикой птицы для местных охотников.

Сейчас же взору минитменов из Южной Каролины представилось удивительное зрелище. Едва остались позади строения Милнебурга, как все пассажиры заметили весьма ощутимый уклон рельефа земли в противоположную от озера Понтчартрейн сторону. Получалось, что все земли окрест лежали ниже уровня озёрных вод! Насыпь же Елисейских полей, казалось, становится всё выше и выше, хотя со слов мистера де Партене наши герои совершенно точно знали, что дамба, по которой проложена железная дорога, вовсе не имеет перепада высот и потому это опускается всё ниже уровень земли.

- Господи Боже, мне кажется, что мы едем по дну какой-то исполинской лохани! - воскликнул удивлённый зрелищем мистер Джеймс Хуллиган.

- Вы об этой низине, мсье Хуллиган? - спросил ирландца Жан де Партене. Дождавшись утвердительного ответа, луизианец продолжил: - В таком случае не растратьте всё своё изумление прямо здесь и сейчас, сударь! Да, земли между Милнебургом и Новым Орлеаном действительно лежат ниже уровня озера Понтчартрейн. Однако скоро мы будем подъезжать к городу, и вы сможете убедиться, что уровень реки Миссисипи ещё выше!

- Что Вы говорите?! - изумился чарльстонский гость, оглаживая бороду.

- Я говорю, мсье, - усмехнулся де Партене, - что по странной прихоти природы река Миссисипи течёт гораздо выше расположенного всего в шести милях к северу от неё озера Понтчартрейн. При этом, прошу заметить, и река, и озеро находятся в непосредственной близости от океана! Логично предположить, что этим землям надлежало бы находиться под водой и быть дном огромного лимана, объединяющего и озеро, и устье реки. Однако, как видите, сего не случилось и здесь растут полезные культуры, а не морские водоросли.

- Насколько я понимаю, где-то здесь выстроена система защитных дамб? - спросил провожатого Киран Галлахер.

- Вы угадали, мсье Киран! Только дамбы эти созданы самой природой! Особенность течения Миссисипи близ устья такова, что река, неся на протяжении тысяч миль частицы вымываемого ею самою далеко на севере грунта, укрепляет им здешние берега и намывает мощные песчаные бары. Таким образом, Миссисипи сама себе строит довольно широкий канал с высокими стенками берегов. Озеро Понтчартрейн за счёт постоянных приливов и отливов ведёт себя примерно так же: оно наращивает собственный берег. Оттого-то пирсы Милнебурга и строятся с каждым годом становятся всё длиннее и длиннее. Земли же между рекою и озером лежат ниже уровня их вод. Они довольно болотистые, однако мы весьма успешно выращиваем в этих низинах рис и сахарный тростник.

***

В подтверждение слов мистера де Партене за окном вагона-омнибуса действительно вставала густая стена колосящегося тростинка, среди стеблей которого копошились негры. Однако через несколько мгновений пейзаж сменился: на смену плантациям пришли мрачные чащобы кипарисов, оплетённые паутиной испанского мха. Средь деревьев стояла тёмная, почти чёрная вода, в которой прохаживались длинноногие цапли и прекрасные фламинго[1]. На поваленных стволах хлопали крыльями пеликаны[2], а в кронах деревьев резвились бесчисленные голуби, дятлы и прочие лесные птахи. На проходивший по насыпи паровоз с вереницей вагонов вся эта пернатая братия не обращала ни малейшего внимания.

- Какое необычное зрелище: и лесные, и водоплавающие птицы в одном месте. Что за изумительное соседство! - отметил мистер Хартвуд, который, как совершенно точно помнит наш почтенный читатель, слыл опытным охотником.

- Ваша правда, мсье Алекс! - с удовольствием поддержал гостя мистер де Партене. - Господину Одюбону следовало бы жить в наших краях, а не на севере. Тогда он окончил бы своих «Птиц Америки» всего за пару лет, а не за декаду!

- Думаю, охота в окрестных лесах весьма богатая?

- Увы, с каждым годом добычи в окрестностях Нового Орлеана всё меньше и меньше, - вздохнул луизианец.

- Странно! - всплеснул руками мистер Хартвуд.

- Закономерно. Плантаторы расширяют свои владения, осушают поймы и болота, вырубают леса. Живность уходит всё дальше, в глушь, и охота становится весьма затруднительным делом. Рыбная ловля - совсем другое дело! Хотя и там можно померяться силами с могучими хищниками.

- С хищниками? На рыбалке? - выгнул бровь Эймон Галлахер. - С какими же, помилуй Бог?

- Например, с панцирной щукой, - спокойно отвечал Жан де Партене, раскуривая сигару. - Это весьма крупная и прожорливая рыбина с длинным клювом, усеянным острыми зубами. Я собственными глазами видел, как в одном байю[3] в окрестностях Батон-Ружа в сети попал экземпляр длиною в двенадцать футов. Рыбаки вытаскивали её из воды почти час, и то едва не упустили: панцирник изорвал сети и почти удрал из западни. Тогда один молодой парень-мулат прыгнул с борта лодки прямо на спину рыбе и смог обвязать её верёвкой.

- Ничего себе! У нас в Эдисто или в Купере водятся самые обычные щуки, длиною никак не более трёх футов! - воскликнул старший Галлахер.

- Миссисипи гораздо крупнее всех прочих рек Америки, потому не стоит удивляться, что в этой реке прекрасно себя чувствуют такие титаны. Помимо панцирной щуки, в наших краях водятся веслоносы, сомы, амии[4] и прочие крупные породы рыб. Ну и, разумеется, аллигаторы. Собственно, один из них как раз приветствует вас, mesieurs, - ухмыльнулся провожатый, указывая рукой с зажатойю между пальцами сигарою куда-то в правое окно.

***

Путешественники ринулись к окну вагона. Поезд здесь шёл довольно медленно, и потому все успели рассмотреть, как нечто, издали похожее на тёмное мокрое бревно, лежавшее на кочке, вдруг распахнуло огромную пасть и повернуло отвратительную башку прямо в сторону железной дороги. Затем аллигатор - а то был, вне всякого сомнения, именно он - резко захлопнул пасть, оттолкнулся от земли коротенькими, но, как оказалось, чертовски сильными лапами, без всплеска сполз в воду и был таков.

- Какая омерзительная гадина, - только и смог произнести мистер Хуллиган. - И много их в окрестностях города?

- Очень много, мсье. Часто эти рептилии нападают на прибрежные фермы в окрестностях города, разоряют птичники и кроличьи клетки. В прошлом апреле два здоровенных аллигатора средь бела дня выползли из канала на берег прямо в квартале Мариньи и бродили по улицам.

- Представляю, сколько шуму было! - весело рассмеялся Киран Галлахер.

- О, гам стоял до небес! - обнажил зубы в улыбке Жан де Партене. - Прачки, кухарки, слуги носились по Мариньи и вопили так, будто их уже покусали оба монстра. Впрочем, обошлось без жертв и пострадавших. Местный полицейский не потерял присутствия духа, зарядил дома двустволку и пристрелил обоих хищников. Барбекю из аллигаторов, говорят, было изумительным.

- Что? Барбекю? Уж не хотите ли Вы сказать, мистер Жан, что в Луизиане едят аллигаторов?! - в ужасе возопил Джеймс Хуллиган.

- Разумеется, мсье Жэймс! - искренне удивившись, отвечал мистер де Партене. - Печёный на углях аллигатор с лимоном, кайенским перцем и травами считается одним из наших лучших блюд! Визитная карточка кухни нашего штата, если Вам угодно. Поверьте мне, это очень вкусно! Я обязательно похлопочу, чтобы вас, mesieurs, угостили этим кушаньем!

Гамма эмоций на лице мистера Джеймса Хуллигана в этот момент была столь многокрасочна, что мы не берёмся точно описать её, за что нижайше просим прощения у нашего терпеливого читателя.

***

Вскоре угрюмые кипарисовые чащобы за окном вагона уступили место заливным лугам плантации некоего Хопкинса, а те, в свою очередь, небольшим деревянным домикам, крашеным в белый цвет. Промелькнула мутная лента одного из многочисленных здешних каналов, осталась позади высокая насыпь Шантильи-роуд с деревянным мостом над железнодорожными путями и шоссе Елисейских полей. Пассажирский поезд приближался к Новому Орлеану.

***

Сразу за Шантильи-роуд взору пассажиров предстали предместья Нового Орлеана. Аккуратные дома в один и два этажа, деревянные и кирпичные, в этих отдалённых от центра кварталах они покуда не теснили друг друга. За заборами видны были цветущие сады и возделанные огороды, по пыльным, немощёным до сего времени улицам бегали ватаги босоногих детишек всех цветов кожи и бродили стада откормленных гусей, в пожарных прудах негритянки-прачки выстирывали огромные корзины белья. По мере того, как железная дорога забиралась всё дальше в глубины Нового Орлеана, застройка становилась всё плотнее и совсем скоро от почти загородной пасторали не осталось и следа. Теперь Елисейские поля шли между трёх-, четырёх- и даже пятиэтажных домов красного кирпича, среди внушительных строений различных банков и торговых компаний. На Коммерс-плэйс был устроен большой бассейн, в который по каналу Мариньи (уже упоминавшемуся мистером Жаном де Партене) приходили в город большие плоскодонные баржи с различными товарами из озера Понтчартрейн, а также со свежими овощами и фруктами, привозимыми с плантаций на байю Сент-Джон.

Перекрёсток Елисейских полей и авеню Сен-Клод - вот удивительное дело! - был обращён в настоящую железнодорожную развилку: здесь от линии Новый Орлеан - Милнебург отходила на юго-восток ещё одна крупная железнодорожная ветка, тянувшаяся на многие мили до Мексиканского залива. Когда Дымящая Мэри, лихорадочно дрожа на переплетении стрелок, медленно проезжала сей узел путей, то на линию Сен-Клод как раз выходил длинный состав крытых вагонов (каковые в Америке привыкли называть словом «бокскар»), ведомый блестящим новеньким паровозом знаменитой фирмы «Болдуин»[5].

За авеню Сен-Клод окружающая архитектура вновь переменилась: теперь по краям Елисейских полей стояли старинные двухэтажные особняки, помнившие ещё французское владычество над этим многоликим городом. Аккуратные садики, изящные чугунные ограды, высокие уличные фонари этого района составляли единый гармоничный ансамбль, приятный глазу каждого путешественника. Само шоссе превратилось в фешенебельный бульвар, обсаженный раскидистыми деревьями, что дарили городу тень от беспощадного южного солнца. Здесь начиналось такой район, каковой в Старом Свете принято называть «старым городом»: Новый Орлеан изначальный, богатый, колониальный, респектабельный.

_________________________________________________________________________________________________

[1] Принято считать, что традиционным местом гнездования американского фламинго (Phoenicopterus ruber) являются болотистые леса (т.н. «эверглейдс») штата Флорида. Однако спорадические колонии этой изумительной птицы встречаются и в дельте Миссисипи;

[2] Пеликан, вскармливающий своих птенцов, является гербом штата Луизиана;

[3] Словом «байю» (bayou) на Юге принято рукав реки, старицу или иной вялотекущий водоток в дельте реки. Байю имеет крайне медленное течение, склонна к заболачиванию в межень и очищению от наносов в половодье. Дельта Миссисипи полна байю почти на всём своём протяжении.

[4] Амия, иначе ильная рыба - хищная реликтовая рыба, способная дышать атмосферным воздухом.

[5] Фирма Baldwin Locomotive Works из Филадельфии, штат Пенсильвания, считалась флагманом САСШ в деле строительства паровых локомотивов. Основана в 1831 году.

Приключения братьев Галлахер, XLIII

Как и обещал мистер Жан де Партене, за пару сотен ярдов до станции наши путешественники заметили, что уровень земли начал резко подниматься. Даже невооружённым глазом было видно, что Елисейские поля стали круто забирать вверх. Ни у кого из южнокаролинцев не осталось сомнений, что могучая Миссисипи действительно течёт гораздо выше и остававшихся позади кварталов Нового Орлеана, и плескавшегося в шести милях к северу озера Понтчартрейн. Истинное чудо природы!

Мистер Джеймс Хуллиган, до сих пор изумлённый удивительной географией дельты Миссисипи, боязливо спросил мистера де Партене, случаются ли в Новом Орлеане наводнения? Провожатый спокойно отвечал, что потопы действительно случаются во время весенних и осенних разливов могучей реки. Обычно река подтапливает пригороды, да и в низинных болотах между городом и озером значительно поднимается уровень вод. Однако восемь лет назад, в мае 1849 года, весеннее половодье на Миссисипи было особенно сильным. Вздувшаяся от обилия вод река смогла размыть свою естественную дамбу несколькими милями выше по течению от Нового Орлеана, на участке, принадлежавшему местному плантатору по имени Пьер Сове[1]. Тогда действовало такое правило: каждый землевладелец, чей участок упирается в реку, обязан самостоятельно следить за состоянием дамбы и по мере надобности укреплять её. Но то ли мсье Сове наплевательски относился к этой обязанности, то ли разрушение дамбы произошло слишком быстро - вряд ли кто-то точно знает причину, по которой в один несчастный день бурный поток Миссисипи хлынул в прибрежные низины, смывая поля и дома, разрушая каналы и обращая окрестности в гигантское озеро. Наводнение отрезало от внешнего мира популярный курорт Кэрролтон, расположенный выше по течению реки - связывающая этот городок с Новым Орлеаном линия парового трамвая скрылась под четырёхфутовой толщей воды. Через неделю большая вода добралась до самого Нового Орлеана.

***

Первыми под воду в тот злополучный май стали уходить северные кварталы Американского района города. Надежды властей на то, что излишки вод получится отвести в озеро Понтчартрейн и байю Сент-Джон по Новому каналу и каналу Каронделет совершенно не оправдались - широкие и судоходные каналы очень быстро переполнились и вскоре скрылись под мутными водами взбесившейся Миссисипи. По улице Канал-стрит, названной так по той причине, что и на её месте когда-то хотели прорыть канал, в первый и, смеем надеяться, в последний раз за всю историю города плавали лодки, спасавшие из затопленных районов их несчастных жителей. К середине мая наводнение достигло Рампарт-стрит, пограничную улицу Французского квартала[2]. К великому счастью, берега Миссисипи в самом Новом Орлеане были весьма надёжно укреплены и прорыва естественной дамбы непосредственно в городе по милосердию Божьему не случилось, так что улицы и кварталы, стоящие прямо у берега реки, оставались сухими, в то время как отдалённые от берега районы скрылись под водой, уровень которой в самых глубоких местах достигала шести футов!

Из окрестных болот, соединившихся в одну гигантскую заводь, в город приплыло множество аллигаторов и водяных змей. Эти твари подобно казни египетской сеяли на утонувших улицах Нового Орлеана подлинный хаос. Аллигаторы, пользуясь небывалой безнаказанностью, пробирались в опустевшие дома, вползали по лестницам на обитаемые вторые этажи зданий, утаскивали на дно дерзнувших перейти улицу вброд горожан, не делая разницы между белыми и чёрными людьми. Не встречая должного отпора, ужасные ящеры настолько обнаглели, что стали нападать стаями на шлюпки и баржи прямо в центре города. Лодочникам в каждом проплывающем по улице бревне мерещился аллигатор, а потому ни днём, ни ночью не стихала в городе пальба по каждой подозрительной куче мусора, влекомой течением. В тщетных и необдуманных попытках выкурить непрошенных зубастых гостей из облюбованных ими домов в городе начались пожары, в огне коих сгорели несколько кварталов на окраинах Нового Орлеана.

***

Лишь спустя полтора месяца после того, как Миссисипи прорвала дамбу на плантации мсье Сове, власти городских муниципалитетов смогли договориться о выделении финансов для скорейшего ремонта дамбы. Воистину, кого Господь желает наказать, того лишает он разума. Ибо только волей Отца небесного можно объяснить такую губительно долгую проволочку, учинённую отцами города! Все полтора месяца потопа эти господа, хлюпая галошами, пытались решить, кто же будет платить за ремонт дамбы, ведь место прорыва было за городской чертою!

***

В один истинно прекрасный день Всевышний внял молитвам несчастных жителей Нового Орлеана и смилостивился над тонущим городом. Главы муниципалитетов обеих частей Нового Орлеана, наконец, смогли прийти к соглашению и установили сумму для проведения срочных работ на дамбе. Руководство этими работами осуществлял мистер Джордж Т. Данбар, талантливый местный инженер. Он, надо сказать, был провозвестником майского потопа. Мистер Данбар годами пытался вразумить отцов города об опасности наводнения и предлагал прокопать один большой водоотводный канал от Миссисипи до озера Понтчартрейн. Таковой канал, по замыслу инженера Данбара, должен был быть подобен древнеримскому акведуку, в котором вода текла бы самотёком за счёт естественного наклона водовода от реки к озеру. Однако власти Нового Орлеана раз за разом отказывались от строительства, мотивируя это своё упрямство значительной дороговизной проекта. Поговаривали, что управлявшие городом господа боялись, что из-за отвода воды Миссисипи ниже Нового Орлеана станет мельче, а заначит, придётся уменьшать нагрузку судов, идущих в Мексиканский залив. В городском совете заседали самые богатые люди Нового Орлеана - купцы и судовладельцы, потому совершенно естественно, что в первую очередь их головы занимала опасность упущения прибыли. В мае же 1849 года, сполна вкусив горьких плодов собственной скаредности, эти господа всё же раскошелились. Мистеру Данбару и второму инженеру по фамилии Сарджи была предоставлена свобода действий в деле устранения последствий потопа. К пострадавшей дамбе нагнали толпу негров, которую вскоре существенно сократили, заменив невольников ирландскими эмигрантами, труд коих ценился гораздо дешевле труда рабов. Лишь в последней декаде июня 1849 года вода стала уходить из затопленных районов Нового Орлеана. Остаток лета был положен на уборку улиц, ремонт домов и налаживание жизни в пострадавших районах. Всего за время наводнения без крова остались 12 тысяч горожан, а властям пришлось выложить сверх уже потраченного ещё 400 тысяч долларов на ликвидацию последствий собственной беспечности.

- Зато после майского потопа город Новый Орлеан стал расти как на дрожжах. Там, где до наводнения были пустыри да огороды, вскоре выросли новые кварталы. В 1849-м город заканчивался почти за милю до насыпи Шантильи-роуд, а сейчас, спустя семь лет, уже пытается перебраться за это шоссе, - с ухмылкой закончил свой рассказ мистер Жан де Партене. Дымящая Мэри в этот момент стала тормозить, а за окошками вагона начали мелькать резные столбы навеса над перроном. Поезд прибыл на конечную станцию железной дороги.

***

Взявшись рассказывать о железнодорожной линии Новый Орлеан - озеро Понтчартрейн и описав притом станцию в портовом городе Милнебург, мы не можем обойти внимание станцию в самом Новом Орлеане, ибо она коренным образом отличалась от станции на противоположном конце линии. Внимательный наш читатель, мы уверены, помнит, что в Милнебурге, строго говоря, станция в привычном пассажиру железной дороги понимании отсутствовала: не было там ни перрона, ни кассы, ни даже таблички с названием. Можно было бы, само собою, считать упоминавшийся нами ресторан мистера Будро буфетом и залом ожидания, однако к железной дороге он всё же не имел отношения. Просто все знали, что поезд из Нового Орлеана всегда приходит на пыльную площадь у пирсов, а кто не знал, тот всегда мог справиться у местных обывателей.

В Новом Орлеане же станция представляла собой большой дебаркадер, выстроенный в самом конце Елисейских полей, в том самом месте, где эта прямая как стрела трасса упирается в набережную Миссисипи. Поезда заезжали под сень дебаркадера и пассажиры высаживались на довольно широкий перрон, в северном и южном торцах коего между высоких колонн висели довольно крупные белые таблички, на которых было написано крупными буквами «НОВЫЙ ОРЛЕАН». На самом перроне установлены были изящные скамьи, ничуть не похожие на тяжёлые уродливые лавки с высоченными спинками, каковые не гнушаются ставить на вокзалах даже в богатых городах северных штатов. В небольшой будке располагалась билетная касса и бюро носильщиков. В изящной чугунной рамке на стене кассы висело расписание движения пассажирских поездов. В середине 1850-х годов поезда ходили ежечасно, начиная с пяти часов утра и до половины девятого часа пополудни, покрывая расстояние в шесть миль от Милнебурга до Нового Орлеана за полчаса. Билет для взрослых пассажиров в один конец стоил 25 центов, а для детей - 10 центов.

Станция на берегу Миссисипи была столь важным транспортным узлом в Новом Орлеане, что помимо проходившей рядом линии конки, к ней ходил постоянный маршрут омнибуса от перекрёстка Канал-стрит и Шартрез-стрит на противоположной стороне Французского квартала.

***

Путешественники из Южной Каролины сошли на перрон в прекрасном расположении духа. Дорога заняла совсем немного времени, пейзажи за окнами вагона оказались весьма колоритными, а рассказ мистера де Партене о прошлом Нового Орлеана возбуждал любопытный интерес к этому манящему городу.

Братья Галлахер, не устояв перед искушением, сбежали по лестнице на южном конце платформы и, поднявшись на набережную, именуемую Новой Дамбой, стали жадно рассматривать широкую Миссисипи, великую реку Американского континента. О, мы должны просить нашего читателя поверить нам на слово, но могучая красота, открывшаяся взору наших молодых ирландцев, воистину представляла собою впечатляющее зрелище!

_______________________________________________________________________________________________

[1] Сей потоп в Новом Орлеане по сию пору называют Sauve Crevasse - «наводнение Сове»;

[2] В описываемое время Новый Орлеан делился на две больших части - Французский квартал и Американский район. Французский квартал при основании города полностью располагался в стенах форта, от которых к середине XIX века не осталось и следа. Потому его часто называют Vieux Carré - «Старый квартал». Американский район возник значительно позже и расположен выше по течению Миссисипи. Границей между двумя частями Нового Орлеана служит улица Канал-стрит.

Приключения братьев Галлахер, XLIIII

С высокого и, как мы уже отмечали, намытого самою рекою берега открывался прекрасный вид на великую Миссисипи и охватывающий её излучину подобно рогам молодого месяца город Новый Орлеан. Елисейские поля упирались в реку примерно в центре этого полумесяца и потому можно было подробно рассматривать городские набережные, пирсы и здания почти на две мили вверх и вниз по течению реки. Сама Миссисипи величаво текла мимо города; ширина её здесь составляла почти полмили. Речная вода была по весеннему времени особенно мутна от переполнявших её мириад песчинок грунтов, смытых дождями и снегами далеко в верховьях. На солнечном свете казалось, что струи Миссисипи несут в себе крупинки золота - так ярко сияла эта нескончаемая взвесь. Цвет вод постоянно менялся: то мимо набережных Нового Орлеана проносились ярко-жёлтые волны, то медно-красные, то бронзовые. Миссисипи пронзала весь американский материк насквозь и несла к Мексиканскому заливу образчики почв, составлявших твердь раскинувшихся по её берегам земель.

На противоположном берегу видны были небольшие домики, преимущественно одноэтажные. То были заречные районы Нового Орлеана - Алжир, МакДоновилль, Гретна и только начавший строиться Бельвилль. В них селились преимущественно те, кому жизнь на левом берегу оказалась не по карману или же была неудобна по причине их профессий: рыбаки, матросы, паромщики и прочий связанный с рекою и морем люд. В Бельвилле же обитали большей частью железнодорожники, поскольку на юго-восточной окраине этого поселения совсем недавно было построено большое депо Великой Западной железной дороги[1].

***

Правый берег реки Миссисипи в Новом Орлеане являл собой удивительное зрелище, метко прозванное мистером Хартвудом «очередным вавилонским столпотворением». Вдоль всей излучины тянулись бессчётные пирсы, причалы, доки, краны и навесы для товаров. Прямо около станции железной дороги на озеро Понтчартрейн, по левую руку (если оставить перрон за спиною) высились внушительные торговые ряды под двускатной крышей, в которых продавали свежайшую рыбу, моллюсков, раков и креветок. Похожие базары можно было различить и далее вдоль набережной. Среди торговок, пришедших за покупками негритянок и белых женщин, пассажиров железной дороги и кораблей протискивались гружёные фуры, влекомые лошадьми, мулами и даже волами. Возницы, давным-давно сорвавшие голоса в этом гомоне, громко щёлкали хлыстами, требуя дорогу своим неповоротливым экипажам. Пешеходы же как ни в чём не бывало лезли прямо под колёса телег - чудо, что никого не задавило в этой толчее!

К причалам у Елисейских полей швартовались по большей части парусники, оттого воздух здесь был наполнен ароматами дёгтя, мокрой парусины и водорослей. Полумилею же вверх по течению над рекой будто бы зависло огромное серое облако. То были десятки, а может быть и сотни огромных речных пароходов, извергавших из своих чрезвычайно высоких труб клубы густого дыма от сгорающих в прожорливых топках поленьев. Пароходные пирсы располагались прямо в центре города, но и сквозь эту дымную мглу лицо Нового Орлеана узнавалось безошибочно.

***

Меж тем мистер де Партене сзывал своих подопечных и рассаживал в экипажи. Надо сказать, что принимающая гостей сторона - противники аболиционизма из Нового Орлеана - предусмотрительно решили разделить прибывших минитменов из Южной Каролины. Если в портовом Милнебурге большая группа людей не вызывала никаких вопросов, то на фешенебельных улицах Нового Орлеана отряд числом в два десятка мужчин обязательно станет темой для совершенно ненужных пересудов. Потому сейчас Жан де Партене споро и притом без лишней суеты, каковая могла привлечь ненужное внимание, рассаживал своих подопечных в стоявшие на площади у перрона неприметные экипажи с плотно занавешенными окошками. Братьям Галлахер, а также мистеру Алексу Хартвуду и мистеру Джеймсу Хуллигану выпало ехать в одном экипаже. Проницательный де Партене уже смекнул, что этих джентльменов остальные гости из Южной Каролины почитают как главенствующих над компанией, а потому с ними нужно было говорить о предстоящих обстоятельно и потому поселить их следовало вместе.

- Клянусь святыми Криспином и Криспинианом, дело сделано! - с облегчением произнёс Жан де Партене, садясь в экипаж к нашим героям. - Для нашей общей безопасности нами принято решение разделить прибывающих в Луизиану ополченцев. Всех ваших людей распределят по надёжным квартирам в городе и свезут в порт Нового Орлеана непосредственно к борту парохода.

- «Нами» - это кем? - ухватился за слово из речи проводника Джимми Хуллиган.

- Нами, сэр - это теми, кто организует вашу дальнейшую поездку в Канзас, - усмехнувшись, отвечал мистер де Партене. - Вы же знаете, что такое «подземная железная дорога»? Так вот считайте, что мы - точно такая же «подземка», только наоборот. Мы доставляем оружие, грузы и людей в Канзас для борьбы с теми, кто развязал на Дальнем Западе открытый гражданский конфликт. Мы не желаем, чтобы официальные власти САСШ знали о наших делах, а потому стараемся лишний раз не освещать свою деятельность. Посему-то нами и выработаны определённые меры предосторожности. Вам, джентльмены, обладающим определённым влиянием на своих земляков из Южной Каролины, предстоит сегодня же встретиться с руководителями нашей организации. Поэтому будет гораздо логичнее, если вы разместитесь у нас - в смысле, в доме семьи де Партене. Благо, это совсем недалеко отсюда.

- Вы, сэр, сказали «кто развязал конфликт». Неужели дело всё-таки дошло до оружия? - спросил проводника мистер Алекс Хартвуд.

- Боюсь, что да, мистер Хартвуд. Однако прошу вас проявить терпение, поскольку все подробности вы узнаете нынче вечером, - отвечал плантатору мсье де Партене.

***

Дорога, как и обещал Жан де Партене, действительно не заняла много времени. Если бы не занавески на окнах кабины, для пущей надёжности прибитые к рамам обойными гвоздиками, то экспедиционеры могли бы видеть, что их карета, управляемая невзрачным возницей, свернула с Елисейских полей на Эспланейд-авеню - ещё одну важную транспортную артерию города. Прогрохотав по брусчатке мимо огромного краснокирпичного здания Новоорлеанского монетного двора, экипаж миновал ещё один квартал и свернул на Шартрез-стрит – оживлённую и богатую улицу, пересекавшую весь Французский квартал. Миновав перекрёстки с Барракс-стрит и Хоспитал-стрит (которую франкофоны называли, естественно, рю л’Опиталь), карета на мгновение остановилась, уступая дорогу проезжавшей перекрёсток по Урсулин-стрит конке. По правую руку, за высоким каменным забором и раскидистыми ветвями деревьев высилось строгое здание собора женского монастыря святой Марии. Управлял сей обителью старинный орден урсулинок[2], имя которого и получила улица. Проехав ещё полквартала дальше по Шартрез-стрит, экипаж остановился у кирпичного крашеного в сиреневый цвет дома с изящными чугунными столбами, на коих покоился длинный балкон второго этажа, и возница три раза постучал ручкой кнута по крыше. Немедленно из кареты на проезжую часть выпрыгнул Жан де Партене. Внимательно осмотревшись по сторонам и убедившись, что кучер остановил экипаж ровно под навесом балкона, молодой француз неспешно обошёл карету сзади и как бы невзначай проверил, надёжно ли закреплён багаж на запятках. Вдруг мсье де Партене быстро подбежал к дверце кареты со стороны бордюра и отворил её. Прижав палец к губам, предупреждая тем самым любые вопросы своих подопечных, луизианец быстро вывел пассажиров под навес балкона. Слуги в доме, несомненно, наблюдали за прибытием кареты: не дожидаясь стука, они сами распахнули двери и молча пригласили гостей пройти внутрь. Как только последний из чарльстонцев оказался просторном холле, двери неслышно затворились, оставляя прибывших в прохладной полутьме.

***

- Добро пожаловать в особняк семейства де Партене! - воскликнул мистер Жан, снимая с головы шляпу. - Чувствуйте себя как дома, друзья! На время пребывания в Новом Орлеане вы остановитесь у нас. Сейчас слуги покажут вам комнаты и доставят багаж. Затем прошу всех спуститься в столовую. Дорогу вам покажут.

Чернокожие слуги, широко улыбаясь, приняли у путешественников верхнюю одежду и со всем возможным почтением разместили Эймона Галлахера, Кирана Галлахера, Джимми Хуллигана и Алекса Хартвуда в отведённых им покоях на втором этаже дома на Шартрез-стрит.

_______________________________________________________________________________________________

[1] Железная дорога New Orleans, Opelousas and Great Western Railroad (NOO&GW) строилась с 1852 по 1854 год и соединила Новый Орлеан с Морган-сити на реке Атчафалайя. Интересно, что это была единственная железная дорога в Луизиане с «техасской колеёй» шириною в 5 футов 6 дюймов;

[2] Женский орден святой Урсулы был создан в Италии в 1535 году. В Новом Орлеане урсулинки впервые появились в 1726 году. На протяжении XIX века этот католический орден, несмотря на активное сопротивление протестантов, активно развивался в САСШ, открывая приходы, колледжи и семинарии. При монастыре святой Марии в Новом Орлеане существовала семинария урсулинок.