Приказано исполнить: Вторая грань

Глава 1. Двойная игра

– Как быстро сейчас вечереет, лейтенант. Ещё ведь только начало четвёртого, а за окном уже темно, – задумчиво глядела во двор моя бывшая начальница.

– Зима не терпит долгих дней, – спокойно улыбнулся я. – Солнце, освещающее землю, – соперник свету, что отражается от снега при Луне.

– Поэт… – с иронией заметила майор. – Тебе бы книги писать!

– Может, и напишу однажды… о Вас.

– Не лучший выбор, – усмехнулась она. – Слишком много интриг, предательства и зла. Найди кого–то добрее и счастливее для главной роли.

– Вы – самая яркая личность из всех, кого я встречал.

Майор от души рассмеялась:

– Ты ещё и впечатлительный! Юнец, толком не живший. Откуда тебе знать, кто ещё встретится на твоём пути? Наверняка будут личности поинтересней меня.

– Вам тоже этого знать не дано, – возразил я, уколотый её словами о моём возрасте.

– Что ж… думаю, мне пора. Завтра рабочий день. Тебе бы отдохнуть от задержавшейся гостьи, – она поднялась и сделала шаг к прихожей, но я мягко перехватил её за запястье.

– Не уходите. Ещё слишком рано, и я хочу дослушать Вашу историю. Мы можем… мы можем приготовить что–нибудь вместе, как вчера, – хватался я за любую ниточку, чтобы не отпустить начальницу.

– Ах вот оно что! К моей стряпне привык? Смотри, не влюбись, а то путь к мужскому сердцу лежит как раз через желудок, – поддразнила она.

– Мы много раз обсуждали мои чувства к Вам, но Ваши ко мне – никогда. Только в шутку. Всё поверхностное, внешнее... А что на самом деле внутри Вас?

Она подошла ближе и вплела пальцы рук в мои волосы.

– Внутри меня живёт частичка тебя. Она останется со мной навсегда, и я буду любить её столько, сколько мне суждено дышать.

– Да Вы и сами поэтесса, – резко поднялся я, невольно смахнув её руку с волос. – Говорите со мной недомолвками, эпитетами… Почему же не скажете прямо о чувствах? Любите или нет?

– Потому что слова – опасны. Сказанные однажды, они зависают в воздухе навсегда. Ты хочешь услышать признание, но зачем? Ты ведь выбрал себе другую женщину. Что изменит моё «люблю»? Ты потешишь самолюбие, а я – не избранная – буду чувствовать себя униженной, глупой, второй… Произнеся эти слова, я потеряю больше, чем приобрету. А если ответ тебе не понравится, ты станешь злиться на правду. Зачем нам лишние комплексы?

– Но Вы сами только что признались, что любите часть меня. Как можно любить часть человека? Выходит, Вы выбрали удобную грань моего естества, и полюбили её, а не меня целиком. Это звучит ещё более жестоко, что равнодушие.

– Я говорю лишь то, в чём уверена. А как ты понимаешь мои слова – дело твоё. Мы все толкуем чужое, исходя из собственных желаний или страхов, вместо того чтобы принять его без искажений. Мы всегда балансируем на грани между тем, что есть, и тем, что хотим услышать.

– Так Вы останетесь? – смирился я с проигрышем в споре.

Майор взглянула на часы.

– До ночи ещё есть время. Останусь, но только если ты удивишь меня чем–то необычным.

– По–моему, нам и так не скучно. От вашего рассказа у меня фантазия ожила – лучше любого кино.

– Рада, что развлекаю тебя своей нелёгкой судьбой, – усмехнулась она. – Но чем порадуешь меня в ответ?

Я стыдливо отвёл взгляд, осознав нелепость своего сравнения, и стал лихорадочно искать идею. Моя квартира не давала большого простора для фантазии… Я посмотрел в окно: за стеклом медленно кружился снег.

– Вы когда–нибудь ужинали в тёплом шалаше, прямо под падающим снегом? – спросил я, улыбаясь.

– Что ты задумал? – заинтересованно прищурилась майор.

– На крыше есть открытая веранда с роскошным видом на город, а низ – застеклённый барьер. Развернём там палатку. Постелем на пол брезент, а сверху матрац, набросаем мягких подушек, принесём пледы, поставим обогреватель. По периметру включим гирлянды. Представьте: мы сидим внутри и пьём вино, ужинаем и смотрим на то, как снег опускается на город, весь в огоньках, затихший и вечерний. А в палатке только Вы и я…

– Хм… – довольно дрогнули уголки её губ. – Признаюсь, такого мне ещё не предлагали.

– Что же, тогда приступлю к подготовке, а Вы – продолжайте рассказ.

Майор улыбнулась и послушалась.

С того нового года прошло несколько лет, и мне исполнилось тридцать пять. За это время многое изменилось.

Моя бывшая начальница и метролог купили домик на самом юге страны и сразу переехали туда. Конечно, мы поддерживали связь по телефону, но мне всё равно не хватало тепла приёмной мамы в холодной столице.

Сама я состояла при резерве Министерства внутренних дел и несколько раз участвовала в полевых заданиях с другими офицерами. Но, конечно, большую часть времени, по–прежнему, проводила в центре.

Тренировки ведомственных собак под видеонаблюдением шли всё интенсивнее. С каждым месяцем клиентов становилось больше: одни приезжали по рекомендациям, другие – по анонсу, а третьи после наших показательных выступлений на выставках и учениях. Мы продумывали новые курсы, чтобы предложить заказчикам больше, чем стандартный набор дисциплин. Некоторые идеи рождались прямо на дрессировках, из наблюдений за поведением собак и обратной связи от их владельцев.

Наши собственные ищейки не отставали от ведомственных по качеству тренировок. Они всё чаще участвовали в показательных выступлениях на официальных мероприятиях.

Кстати, об одном из них я хотела бы рассказать подробнее. Если ты помнишь, дорогой, вскоре по возвращению супруга из СИЗО итальянский акционер принёс мне рекламные материалы и заявление на участие в зимней региональной выставке для служебных собак в дисциплинах обонятельного поиска, послушания и задержания нарушителей. Тогда, занятая проблемами и волнуясь за иностранца, которому муж угрожал выкупом акций, я не вникла в подробности и просто подписалась на выставку. Позже оказалось, что вместе с заявкой я подписала и участие в жеребьёвке на место проведения этой выставки. И так вышло, что эта честь выпала нашему центру.

Мы не были к этому готовы, и организовывать всё пришлось в пожарном режиме. Подготовка заняла несколько недель – мы продумывали маршруты, организовывали тёплые боксы для собак, арендовали дополнительное оборудование и координировали работу судей и участников. Вся команда работала на пределе, без выходных, но когда настал день выставки, всё прошло на ура – погода, организация, уровень выступлений – всё было на высоте.

Этот успех принёс центру не только поток новых клиентов, но и заслуженную похвалу, которая в конечном итоге вылилась в звание «Лучший кинологический центр столицы», что укрепило нашу репутацию и расширило влияние в профессиональной среде.

Центр рос, и чтобы справиться с наплывом заказов, мы наняли нескольких дополнительных кинологов – людей с опытом службы в армии и МВД, умеющих сотрудничать не только с собаками, но и с их владельцами.

Акционеру – прихвостню адмиральской дочери – было предъявлено обвинение в саботаже и конфликте интересов. В результате его лишили акций, а это стало серьёзным сигналом для остальных акционеров. Теперь они думали дважды, прежде чем перечить мне или пытаться поставить под сомнение мои решения.

Параллельно развивался и частный сектор – в племенном отделении рождались щенки, которых частные покупатели разбирали буквально сразу же. Бренд, по–прежнему, считался одним из лучших в стране: его выпускники выигрывали соревнования, брали всё больше медалей и укрепляли репутацию надёжных, выносливых и умных служебных собак.

Никто так и не узнал о подделанной справке полковника и, кажется, он поступил так же с последовавшей медкомиссией. Я не вмешивалась в эти дела: мне было достаточно того, что муж не лез в управление мною центром и больше не требовал назад контрольный пакет. Казалось, он смирился с тем, что я была начальницей учреждения, а он – координатором.

Однако супруг по–прежнему уделял много времени бренду, и я не возражала, ведь это был его частный бизнес, подкреплённый к государственному учреждению. Однажды я застала его за сейфом в нашей квартире. Он убирал в него какие–то бумаги.

– Полковник, так я могу забрать свои документы из твоего хранилища?

– Оно – общее, – ответил он, как обычно, насупленным.

– Было бы общее, если бы я код доступа имела. А так как ты его скрываешь, то и хранилище – твоё.

– Что ты ворчишь постоянно? Подойди и возьми уже, что хотела, – отпрянул он от сейфа.

Забирая собственные документы, я заметила жёлтую папку, подписанную «Оптимизация бренда». Механически, преисполненная любопытством, я стянула её с верхней полки и хотела, было, открыть, но муж ударил ладонью по обложке и выхватил папку из моих рук.

– И что же ты оптимизируешь? – спросила я супруга, возмущённая его резким жестом.

– Перевожу свой бренд на отдельную бухгалтерию и снабжение, а также разделяю ветеринарное обслуживание и кормовую базу.

– Но почему?

– Для упрощения финансов в виду скорого контроля из налоговой. В ведомствах ввели новые требования к частным секторам, а также разные стандарты для клиентов бренда и госсектора. Если всё это будет вперемешку, комиссия только запутается. По этой причине я разделяю направления и навожу порядок в архивах питомнической линии.

– И что, это тайна, раз даже взглянуть не позволил?

– Мы живём с тобой вместе, потому что ты меня шантажируешь, но дела у нас порознь. Сама сказала, чтобы я не вмешивался в твоё правление госсектором. Так будь добра, и ты в моё – брендом, не лезь, – с обидой в голосе ответил муж, и захлопнул дверцу сейфа прямо перед моим носом.

Комиссия из налоговой так и не пришла в ближайшие месяцы, но полковник усердно готовился к ней, разделяя всё, что ранее было общим.

«Пусть делает, что хочет!» – думала я про себя, ведь главным было то, что муж перестал мне вредить. К тому же, он взялся за своё здоровье и посещал невролога без пропусков. Его состояние было стабильным, но озлобленность с придирками не покидали нашу квартиры. Следующая медкомиссия была назначена ему как раз после моего тридцатипятилетия, и я искренне желала супругу пройти её на «ура». По–настоящему. Без подлогов.

Инспекторша – любовница мужа – была той тенью, что постоянно нависала над нашей семьёй. После их расставания, на которое полковник всё–таки пошёл спустя несколько месяцев, наступило короткое затишье, и я даже позволила себе поверить, что этот этап позади. Но вскоре они снова сошлись, и напряжение вернулось. Я не могла понять, что было нужно этой женщине, ведь акции она не получила. Возможно, там действительно жила любовь. Но, если честно, мне было всё равно.

Тебе, наверное, покажется странным, лейтенант, но все эти годы я не спала с супругом. Ни в каком смысле этого слова. Просто не могла ложиться рядом с предателем, пусть и больным. Я не простила измены, задевшей меня за живое, да и он тоже затаил обиду, оскорбившись за справедливый шантаж. Мы стали, скорее, сожителями, чем настоящей женатой парой.

Тем не менее, его лечение по выходным освобождало мне время, которое я использовала с пользой: оттачивала свой итальянский и, вместе с инструктором–кинологом и техником готовилась к аджилити. Я закупила инвентарь для собачьих соревнований, сняла недорогое помещение для его хранения, приобрела грузовик для перевозки. Все расходы я оформляла на нужды центра, чтобы не вызывать подозрений, а в своём бывшем кабинете устроила пункт наблюдения за тонированным стеклом. Ещё подговорила сторожа, который был готов помочь с прикрытием аджилити по выходным. Осталось только продумать детали и раздать каждому члену команду детальные инструкции. Для этого мне нужен был акционер, но его рядом не было.

У итальянца и его жены родилась девочка, которая, к сожалению, оказалась носительницей муковисцидоза – хронического заболевания, передавшегося ей по линии матери. Этот недуг требовал ухода и постоянного лечения, а потому акционеру пришлось уехать в Сицилию и «работать там отцом», как он сам выражался.

Итальянские партнёры, готовые участвовать в собачьих играх, проявляли терпение и понимание, учитывая сложившуюся ситуацию. Наверняка они делали ставки и на других площадках, так что задержка с запуском аджилити была для них вполне терпима.

Вот только у меня терпение заканчивалось. Мне было уже тридцать пять, а к цели своей я так и не продвинулась. Работа, новые клиенты, успех кинологического центра – а вот в карманах сущие гроши. И ни намёка на осуществление мечты! Муж продолжал считать мои доходы, и я терпела это, ведь мне нужен был контроль. Я должна была знать, что происходило в его голове и в жизни, поэтому я продолжала находиться с ним в одной квартире и, по–прежнему, делила вместе быт. Ему же казалось, что так оно быть и должно, ведь я – жена, и бросить его больным не имела права.

И вот в одно ясное, но прохладное весеннее утро я сидела в своём кабинете, разбирая свежий месячный отчёт, когда в приоткрытую дверь раздался деликатный, чуть затянутый стук.

– Войдите! – отозвалась я, не отрывая взгляда от бумаг.

– Buongiorno, bella signora! Доброе утро! – раздалось вдруг с лёгким акцентом. В кабинет, словно ветер с юга, вошёл акционер, только что вернувшийся с родины.

– Боже… не верю глазам! Это Вы! – воскликнула я с искренней радостью, и в груди защемило знакомое чувство – то самое, что возникало всегда, когда он возвращался внезапно, и неизменно приносил что–то особенное.

Так было и в тот день. Акционер держал в руках красивую упаковку с логотипом знаменитого итальянского дома моды. Я сразу догадалась, что внутри – сюрприз для меня. Стараясь не выдать любопытства, я не смотрела на пакет, но ощущала, как внутри разливалось тёплое, чуть щекочущее предвкушение женского праздника.

Мы крепко обнялись, и, попросив секретаршу подать нам кофе на журнальный столик, я усадила итальянца на диван.

– Не терпится узнать, как здесь дела? – подался он чуть вперёд, опёршись локтями о колени.

– Вы же в курсе всего, мы часто созванивались, – не переставая радоваться его возвращению, улыбалась я.

– Согласен, но по телефону не передашь и половину того, что важно.

– Тогда начну с начала. Помните наши парады героев? Они проходили на ура, собирали толпы зрителей. Многие платили немалые суммы только за то, чтобы лично отдать команду одной из наших звёзд — и ведь все эти деньги пошли на благотворительность, – гордо поделилась я.

– Molto bene! Отлично! А что по реальной прибыли? – поинтересовался деловой мужчина.

– В тот год, что последовал после того волшебного Рождества, когда Вы угощали меня чечевицей с какой–то колбаской, наш центр пережил настоящий взлёт. Нам доверили организовать выставку регионального масштаба, которую Вы и подобрали заранее, и после неё мы получили звание лучшего кинологического учреждения столицы. Вслед за этим – стабильный приток клиентов, аренда наших и дрессировка ведомственных собак. Так что итальянское поверье о том, что чечевица к деньгам и успеху, оказалось правдой.

– Всё это прекрасно, но, синьора… – он чуть нахмурился, подняв палец. – Cotechino!

– Что это?

– Cotechino [котекино], – традиционная итальянская колбаса, которую Вы так пренебрежительно назвали «какой–то колбаской».

– Простите, – покраснела я от стыда. – Итальянский я освоила в совершенстве за все эти месяцы, но названия блюд до сих пор не запомнила – я редко ем такие деликатесы.

– Вам стоит запомнить, кара миа. Тем более, у меня для Вас отличная новость. Я вернулся в эту северную страну не один, а вместе с партнёрами по аджилити. Серьёзными. Богатыми. Заинтересованными. На выходных у нас назначена встреча в одном из лучших ресторанов столицы.

– Вы хотите сказать… – в моих глазах вспыхнуло нетерпение.

– Да. Мы начинаем собачьи соревнования!

Я не смогла сдержать захлестнувших душу эмоций и, выкрикнув что–то восторженное, обвила его шею руками.

В этот момент в кабинет вошла секретарша с кофе, а застав нас в минуту близости, смутилась, поставила на стол поднос и поспешно покинула комнату.

– Как она себя вела? – спросил итальянец серьёзным тоном.

– Как послушная девочка, – улыбнулась я.

– В тихом омуте, синьора, черти водятся.

– Не взлюбили Вы её… Не понимаю, за что.

– Есть простая истина: секретарь должен быть мужского пола – и у начальников, и у начальниц. Женщина женщине – соперница, а мужчине женщина – потенциальная любовница. Обе комбинации проигрышные.

– Возможно, и Вы иногда ошибаетесь. Она не лезет ко мне в конкурентки.

– Дай Бог, чтобы так, – он скользнул взглядом по закрытой двери, за которой исчезла секретарша, прищурился и вдруг сменил тон. – Я вам подарок привёз!

Я развернула протянутый мне пакет и замерла: внутри было длинное вечернее платье глубокого чёрного цвета, с высоким разрезом по бедру и мягким, но эффектным декольте. Ткань тяжело струилась между пальцев, отдавая прохладой и запахом роскоши. Я встала и поднесла его к телу, но сразу же поняла, что платье – великовато. За последние годы я исхудала от недосыпа, ссор с мужем и вечных переживаний.

– Простите, – грустно сказала я. – Оно прекрасно, но велико.

Итальянец лишь усмехнулся в ответ.

– Завтра же отведу Вас к знакомому портному. Итальянцу, изумительно владеющему ниткой с иглой. Платье сядет на Вас, как влитое.

Я улыбнулась, смущённо опустив голову.

– И синьора, Вы божественны! Чуть зрелые годы и небольшая худоба Вам только к лицу.

– Как всегда льстите, господин! Но мне приятно! – уложила я платье в коробку и вновь вернулась на диван.

– А как ваша дочурка? – мягко сменила я тему, не желая застревать в разговорах о моде.

Улыбка иностранца стала натянутой, как тонкая нить, готовая порваться.

– От слабого брака и ребёнок слабый.

– Синьор акционер, Вы элегантный и умный мужчина. Я искренне уважаю Вас и прислушиваюсь к Вашим советам, но Ваше отношение к собственной малышке мне никогда не нравилось. Не важно, в каком состоянии Ваша семейная жизнь – в ребёнке течёт Ваша кровь, Ваше продолжение. Как можно не любить частичку себя?

– Я не сказал, что не люблю её, – он чуть развёл руками, – но я всегда был уверен: дети должны рождаться от любви. Тогда они желанны и крепки, как чувства родителей. Мы посылаем во Вселенную определённый посыл, и она отвечает нам тем же через детей. Если брак прочный – и продолжение его будет крепким. Если нет – слабинки проявятся во всём.

– Ваша Вселенная хотя бы подарила Вам ребёнка, о котором я только мечтаю. И будь у меня малыш – мне было бы плевать на глубину моих чувств к мужчине, я любила бы своё дитя беззаветно, и для меня оно бы было самым лучшим на Земле.

– Синьора, давайте не будем спорить о том, в чём мы никогда не сойдёмся. Будь я отцом Вашего ребёнка – всё было бы иначе. И малыш был бы другим, – акционер держался сдержанно, но в голосе звучало раздражение, а пальцы соскользнули к галстуку, ослабив давящий на горло узел.

– Простите, – тихо сказала я, заметив, что задела мужчину. – Я вмешалась не в своё дело.

– Почему Вы сами не заводите ребёнка? Вы не можете зачать? Или не можете зачать от мужа? – вскипел он внезапно и встретил мой взгляд в упор.

– Давайте… и правда сменим тему.

Мы замолчали, глядя в разные стороны. Молчание было плотным, с едва уловимой остротой недосказанности.

Когда напряжение спало, акционер вернулся к разговору:

– Полковник больше не ставит нам палки в колёса?

– Нет. Он проводит так называемую оптимизацию бренда. Уже пару лет этим занят.

– Оптимизацию? То есть перестройку? По какой причине?

– По причине изменений в стандартах налоговой службы, разделяющих частный и государственный сектор. Так он мне говорит.

– И эти изменения настолько кардинальные, что Ваш муж положил на это годы?

– Не знаю, – раздражённо ответила я. – Это его личный бизнес, пусть занимается им сам. Дел в бренде я давно не веду. Главное, что после того, как… – я чуть не проговорилась о любовнице, но вовремя прикусила язык. – После того, как я нашла слабое место мужа, и надавила на него, он перестал вмешиваться в моё руководство госсектором. И акции возвращать больше не требует.

– Полковник сдался так просто? – с недоверчивой хитрецой ухмыльнулся акционер.

– Поверьте, крючок, на котором я его держу, очень острый. Сорваться с него не так уж просто.

– Дайте–ка угадаю. Ваш супруг, имея сосудистую деменцию, до сих пор водит машину. Болезнь началась давно – по логике, его состояние должно было ухудшиться. Какое уж тут вождение!

– Случаи разные бывают. Вы же не врач.

– Опять не доверяете мне? – он поднял брови с лёгкой обидой.

– Ладно, – вздохнула я, решив приоткрыть ему карты. – После возвращения из СИЗО полковник подделал медицинскую справку, приписав себе здоровье лучше, чем на самом деле. Я нашла и подлинник, и подлог. Вот этим его и держу.

– Не сам же он это провернул.

– Нет. Помогла инспекторша из регистратуры. Его… любовница, – подняла я подбородок, демонстрируя ложное равнодушие. – Муж обещал ей контрольный пакет по трасту, как у нас с Вами. Но когда я вывела обоих на чистую воду, она осталась ни с чем.

– Ни с чем, но при нём?

– Да. Думаю, они до сих пор встречаются.

– Полковник мужчина видный, но он… не совсем здоров.

– Её, видимо, это не волнует.

Итальянец потёр щетину, а глаза его сузились.

– Как Вы узнали, что он хотел передать ей акции, отобранные у Вас?

– Догадалась. Он как–то обмолвился, что оформит траст, как мы когда–то сделали. Таким образом, муж смог бы принимать решения в центре устами инспекторши. А это то, что ему было нужно! А ей – дивиденды с контрольного пакета. Зачем иначе помогать с подлогом?

– И Вы поставили условие: пакет остаётся у Вас, а Вы умолчите о справке перед министром.

– Именно.

– Но любовница осталась, даже лишившись выгоды? А муж смирился с Вашим шантажом, но не расстался с ней.

– Да. Против любви не пойдёшь, они всё ещё вместе, – сказала я с горьким сарказмом, тщательно пряча боль.

Акционер прошёлся по кабинету, хмурясь и «надуваясь» всё сильней.

– Думаю, Вы ошибались, синьора, и заблуждаетесь по сей день. Дело совсем не в контрольном пакете. Всё гораздо хуже и мрачней. Полковник не из тех, кто смирится с потерей влияния из–за шантажа жены. Жены, которой, простите, даже не боится. А инспекторша… Женщины, даже любя, остаются меркантильны. Не встречал ни одной, что связывалась бы с мужчиной без будущего – будь то его будущее или то будущее, которое он может ей дать.

– На что Вы намекаете? – поднялась я с дивана и перехватила его взгляд.

– Никаких изменений в налоговой нет. Полковник затеял «оптимизацию» только ради одного – отделить бренд от центра. А Вы, уцепившись за акции, даже не приняли этого во внимание. Решили, что держите мужа на поводке, – расслабились и потеряли хватку. Ему была на руку такая игра, где он, якобы, был прищучен Вами. Она давала ему возможность действовать по–своему, и он начал процесс разделения. Первый шаг – как раз эта оптимизация – перестройка, чтобы между госсектором и брендом не осталось ни единой общей ниточки, препятствующей отделению, – рассуждал итальянец, неподвижно глядя в одну точку на стене. – Потеря частного сектора – это коллапс всего центра. Собаки из питомника – наша витрина, гордость, лучшие из лучших. Без них мы – обычное кинологическое учреждение, даже с хорошо натасканными псами госсектора. Клиенты уйдут, акционеры начнут избавляться от долей, доходы рухнут. Представьте: у «Титаника» треснула корма. Она медленно идёт ко дну, и вопрос уже не в том, спасётся ли корабль – а когда её вес утащит за собой всё судно.

– Для чего это мужу – уничтожать своё же детище?

– Предположу, что полковник, заболевший деменцией, ещё до Вашего шантажа всё продумал. Он не мог смириться с потерей центра, прекрасно понимая, что она неизбежна, ведь министр стоял на своём. Тогда он, вероятно, решил: если центр не достанется ему, то не достанется никому. Он винит Вас во всех своих бедах, и потопить Вас для него – короткое, но сладкое успокоение. Не одному ему будет плохо и безвыходно в этой жизни… Вредность, и зависть, что у Вас всё ещё впереди.

Я горько сглотнула, глядя на иностранца печальным взглядом, осознавая, что он прав и супруг всё это время играл двойную игру.

– Когда он начал эту «оптимизацию»? – спросил акционер, с поддержкой взяв меня за плечи.

– Не знаю точно. Я… я случайно увидела папку с этим названием. Спросила о ней, и тогда муж признался, что разделяет бухгалтерию, снабжение и персонал.

– А до этого он молчал?

– Да, но… Знаете, в тот Новый год, супруг сменил код на сейфе. Я думала, что там спрятана подлинная справка. Но, возможно…

– Там лежали документы об отделении бренда, которые Вы не должны были увидеть. А, может, что–то ещё, не предназначенное для Ваших глаз.

– Он что, решил подарить его любовнице? – задрожали мои губы, и я почувствовала себя ещё большей дурой, чем когда узнала об измене, ведь получалось, что полковник меня обыграл.

– Non lo so. Не могу сказать. Но инспекторша явно замешана. Отделить частный сектор непросто: нужно разорвать соглашения, заручиться согласием акционеров, подать заявление министру с веской причиной. А она, раз однажды подделала справку, способна и на большее. Поймите: контрольный пакет – это ценность, но доля в бренде куда дороже. Ради неё действительно можно рискнуть и исполнить приказы больного мужчины.

Глава 2. Цена предательства

Наш напряжённый разговор прервал внезапный скрип двери, в которую вошёл супруг, как и обычно, не считавший своим долгом постучаться.

– Полковник, моё почтение, – протянул ему руку акционер, демонстрируя дипломатическую вежливость, ведь, несмотря на многие разногласия, мой муж стоял выше по иерархии, и итальянец это уважал.

– Долго же Вас не было в стране, – прошёл супруг к моему столу, не ответив на рукопожатие. – Все дела в Италии закончили? Всем поведали наши методики работы?

– С чего бы мне это делать? Создавать международную конкуренцию? Я получаю дивиденды здесь, в этой стране, и своей целью считаю процветание этого центра. Однажды он станет не только лучшим в столице, но и во всём регионе, не так ли? Не это ли наша с Вами общая цель? – сказал иностранец, легко подчёркивая амбиции полковника, но заодно прощупывая почву его дальнейших планов.

– Цели, господин иностранный подданный, здесь ставлю я – координатор учреждения. Моя жена ведёт их к исполнению, а Вы – устраиваете мероприятия и получаете дивиденды. Так что будьте честны: Ваша цель – не прославить центр, а заработать на нём как можно больше.

– Позвольте заметить, что именно благодаря выставке, организованной мной, мы получили звание лучшего центра столицы. Я часть механизма, который работает на всеобщее благо и успех.

– Ну и что ты молчишь? – обратился ко мне полковник. – Помнится, что выставку эту ты едва успела организовать. В одиночку. Твоего компаньона по трасту рядом не оказалось, и задание делегировать было некому. А он тут хвалится заслугами... твоими.

– Полковник, ты бы лучше подробнее про оптимизацию рассказал, а то мне кажется..., – хотела я прямо спросить его об отделении бренда.

– Я ни в коем случае не принижаю заслуги, и признаю, что обязан был быть здесь тогда, – резко прервал меня итальянец, намекая на то, что мне следует промолчать о наших подозрениях, – Я лишь напомнил Вам о том, что свои функции по нахождению и организации выгодных мероприятий я выполняю.

– Что тебе кажется? – пропустив ответ иностранца мимо ушей, обратился ко мне супруг на тему, которая была ему гораздо важнее.

– Что ты её никогда не закончишь... – изменила я продолжение фразы. – Наши сотрудники уже устали от перестройки. Раньше инструктор–кинолог дрессировал собак обоих направлений – как бренда, так и госсектора, а теперь он даже не знает, как быть. Ты уже который месяц морочишь ему голову: он состоит в государственном штате, но никто не снял с него обязанностей тренировать собак бренда. Точно так же с другими кинологами.

– Было важнее разделить финансы и юридическую составляющую. Сотрудники, как и акционеры, узнают обо всём на собрании, которое состоится в понедельник, через неделю. Именно за этим я и пришёл. Повестка дня: оптимизация бренда, – положил он папку с листовками на стол. – Оповести к назначенному времени акционеров, персонал и спонсоров. Хочу внести ясность во всё непонятное.

– Конкретно Вы подготовились к налоговой. Это ведь из–за неё Вы всё разделили? Даже внеочередное собрание организовываете…, – спокойным тоном спросил итальянец, пытаясь вывести полковника на разговор.

– В том числе. Я порядок люблю... и дисциплину, – муж неотрывно смотрел акционеру в глаза, пока не заметил пакет с вечерним платьем на столе.

Приоткрыв упаковку, он вытянул оттуда ткань и, разглядев, отбросил в сторону небрежным жестом.

– Подарки возите моей жене? – твёрдо и злобно выдал полковник.

– В знак уважения.

– Ах, уважения…, – сухо усмехнувшись, супруг помотал головой, а после, резко развернувшись, нанёс удар кулаком по лицу итальянца. Того отшатнуло на пару шагов, но, удержавшись за диван, он устоял на ногах, прикрыв рукой рассечённую скулу.

Муж развернулся ко мне, и я инстинктивно попятилась, чувствуя, как в груди поднимается ком страха. – Опять романы крутишь за моей спиной? Тебе было мало министра, из–за которого меня стукнул инсульт? – поднял голос супруг. – Забыла, что он с тобой сделал? – закипал он всё сильней с каждым словом.

– Прошу тебя, успокойся, – тихо попросила я, заметив, что его лицо стремительно багровело, а значит, и давление росло.

– Успокоиться? Да с тобой покой мне только снится! – он схватил меня за плечи и сильно затряс.

– Отпустите её, – выдернул меня из хватки мужа иностранец.

– Ну, давайте, разберёмся по–мужски. Здесь и сейчас, чтобы мне потом с последствиями не возиться. А то были уже такие защитники, как Вы, – наступал на итальянца супруг.

– Я не стану драться, полковник.

– Так и думал, что Вы набриолиненный трус.

– Считайте, как пожелаете. Между мной и Вашей супругой нет ничего, кроме сотрудничества.

Без лишних слов, муж снова ударил акционера в лицо.

– Хватит! Хватит! – закричала я и встала между мужчинами, но разъярённый супруг грубо швырнул меня в сторону.

– Сто раз говорил не встревать в мужские разборки. Говорил или нет? – ударил он меня по плечу.

– Да оставьте Вы её в покое! – толкнул его в грудь итальянец.

В глазах полковника зажёгся безумный огонь.

– Ну, давайте, как мужчина с мужчиной. Или в Италии всё мужество показное? Красивая картинка, за которой пустота? Декорация к спектаклю. Да?

– Я не буду драться с Вами, – настаивал на своём итальянец. – Вы больны, Вы понимаете это? Я не стану биться с больным человеком, который гораздо старше меня.

Супруг замолчал и, слегка поостыв, опустил кулаки.

– Увижу тебя в этом платье – вместе со шкурой спущу, – бросил он мне. – А Вас как муху пришлёпну, если только притронетесь к моей супруге. А не дай Бог обидите её – на макароны пущу, – пригрозил он итальянцу и вышел из кабинета.

Я подбежала к мужчине, по лицу которого тонкой струйкой текла кровь.

– Господи, простите, синьор! – содрогнувшись, воскликнула я.

– Говорите, у мужа любовница, – достал он платок из кармана пиджака и прислонил к разбитой скуле. – Не похоже, чтобы там была любовь, скорее сотрудничество с сексом. Полковник по–прежнему к Вам не равнодушен.

– Это чувство собственности и... воспоминания о бывшем министре, причинившем мне вред. А ещё... он болен, вот и срывается молниеносно. Ради Бога, простите, – подсознательно защищала я мужа и испытывала стыд перед акционером.

Я прикоснулась рукой к его щеке, не зная, как помочь с побоями.

– Переживу, синьора, не стоит волноваться.

А я волновалась, лейтенант. Волновалась потому, что итальянский акционер был мужчиной с самолюбием и мог покинуть центр, оскорблённый полковником. И что бы я делала одна, без обещанных мне аджилити?!

– Присядьте, – мягко погладила я его по плечу. – Голова не кружится?

– Всё хорошо, бэлла миа.

– Вы поступили мужественно, не ответив больному человеку, плохо осознававшему, что творит.

– Я не боец, и против Вашего мужа вряд ли выстою. Даже пытаться не стоило. Куда важнее было остудить его пыл словами. Поняв, что я ему не противник, полковник сник – ведь бить того, кто не даёт отпор, не по его военной чести. Вот и вся мужественность, – опустил он глаза. – Обычная трусость, которую я умело прикрыл благородством.

– Не правда! Будь Вы трусливым, не встали бы на мою защиту, когда супруг меня затряс!

– Он бьёт Вас? Я просто... уже наблюдал последствия драки, – печально нахмурившись спросил акционер.

– Нет, просто угрожает. Врачи предупреждали о вспышках гнева из–за сосудистой деменции. Да и... мой муж всегда был... доминантом, – наигранно улыбнулась я, скрывая то, что в браке не раз попадала под его горячую руку.

Женщине стыдно признаться в неудачах на личном, лейтенант. Мы ощущаем себя глупыми, недальновидными дурами, когда терпим рядом тирана. И именно такими видит нас общество, не принимая во внимание причины, по которым мы продолжаем быть рядом. Это может быть что угодно: нужда, благодарность, даже жалость. Мои отношения с мужем давно покосились, как деревянный дом от урагана, но я сочувствовала ему и зависела от центра. Подсознательно я продолжала защищать супруга, как часть себя, скрывая многое из того, что не должно было происходить в семейной паре. Мне хватало унижения быть преданной мужем с другой – и накладывать поверх этого позор за то, что когда–то была битой, не хотелось.

– Вы остановили меня на полуслове, когда я хотела сказать супругу, что знаю о его намерении отделить бренд от госсектора. Почему? – перевела я тему на более актуальную.

– Знать этого мы не можем. Пока это лишь подозрения, и оглашать их раньше времени не стоит. Так можно ухудшить ситуацию.

– Но Вы же сами сказали, что это опасно: потеря частного сектора повлечёт за собой упадок всего учреждения.

– Что изменится от того, что полковник узнает о наших догадках? Он просто перестанет скрывать свои намерения и будет действовать открыто, а то и вспылит, как сейчас, и добавит нам головной боли. К тому же, возможно, он сообщит об официальном отделении бренда на собрании акционеров, которое назначил.

– Собрание через неделю, а муж уже с завтрашнего дня записан на проверку медкомиссией. Кто знает, какие ещё справки он со своей любовницей подделает после неё. Я могу и не достать доказательств нового подлога. Они ведь не идиоты, и скроют улики, чтобы повторно на них не попасться. Пока же я в состоянии пригрозить ему раскрытием всех махинаций министру, – взволнованно, почти на одном дыхании, выдавала я фразы нервным тоном.

– Успокойтесь, синьора. Всё решаемо, – бросил он окровавленный платок в мусорное ведро. – Неважно, каким будет результат комиссии. Те доказательства, что уже имеются у Вас на руках, достаточно весомы, чтобы убедить министра в нечестности полковника и его регистраторши. Срок давности здесь роли не играет.

Акционер помолчал секунду, а после продолжил, как будто рискнул сказать то, что до этого не решался:

– Вопрос тут совсем в другом: стоит ли нам пускать их в ход? Все эти поддельные и настоящие справки…

– Но в первый раз мне удалось шантажировать мужа. Тогда он отступил, перестал вникать в мои дела и позволил спокойно работать. Может, и сейчас оставит бренд в покое, если пригрозить.

– В прошлый раз это случилось потому, что у него был план по отделению частного сектора. Он согласился на Ваши условия, прекрасно понимая, что они не мешают его главной цели. А если Вы снова прижмёте его к стенке, реакция может быть непредсказуемой и, скорее всего, обёрнутой против Вас.

– Вы предлагаете просто ждать, пока учреждение рухнет? – возмущённо спросила я итальянца.

– Нет. Я предлагаю Вам сделать выбор. Подумайте, что для Вас важнее: передовой кинологический центр с родословными собаками, наградами и славой лучшего в столице – или аджилити, спрятанный в тени посредственного центра, не привлекающего лишнего внимания, но стабильно работающего и приносящего доход.

– Что Вы... что Вы хотите этим сказать? – почти на истерических нотках спросила я.

– Если полковник отделит свой бренд, то вместе с ним уйдут слава, внимание СМИ, клиенты и акционеры частного сектора. Останемся мы – сотрудники и владельцы госдоли. В учреждении воцарится спокойствие и тишина. Тишина – необходимая для подпольных мероприятий. Чем меньше к нам внимания, тем безопаснее проводить игры. Ваш муж увязнет в новом бренде и перестанет лезть сюда, а мы… сосредоточимся на аджилити.

– Вы предлагаете мне потерять бренд вместе с заслугами и славой ради собачьих игр?

– Да. Я предлагаю Вам выбор: слава и престиж государственного центра или приличное состояние от левого дела, организовать которое проще и надёжнее в тихой обстановке.

– Но... – тяжело вздохнула я. – Это всё равно, что отказаться от стабильной работы ради заработка в казино! Надёжность против удачи! Уверенность против неизвестности!

Акционер усмехнулся:

– Но Вы – владелец казино, а не игрок, а, как известно, «казино всегда выигрывает». Считайте, что открываете свой частный бизнес под государственным центром, правда подпольный, – аджилити вместо бренда. Только деньги с собачьих игр будут стекаться в Ваш карман, а не в карман супруга.

– Поймите, я… я столько боролась за всё это, – обвела я всё вокруг руками. – За успех госсектора и бренда, за работников, за собак, акционеров, процветание, славу… Я не могу всё это просто… слить в унитаз!

– Иногда нужно проиграть бой, чтобы выиграть битву. Всё зависит от Вашей цели и желания. Ведь если подумать: всё, что Вы так усердно строите в кинологическом центре сейчас, – это цели Вашего мужа, как он сам только что и сказал. Вы исполняете его задачи, а он ещё и ставит палки в колёса. Ваши усилия уходят впустую. Ни благодарности мужа, ни собственных денег. Так на что Вы тратите нервы и годы, синьора? На процветание целей другого человека? Позвольте ему отделиться и идите к собственной мечте – той самой ферме за горизонтом, о которой рассказали мне с самого начала.

Я замолчала, поражённая его словами, ведь они больно резали по живому. Ради чего я терпела супруга все эти годы? Все его выпады, измены, агрессию, вечные придирки, тотальный контроль? Что давал мне успех учреждения? Ничего. Ни единого шага навстречу моим собственным планам. Только усталость и пустоту.

– Но Вы сами сказали, что отделение бренда грозит закрытием всего учреждения.

– Верно. А потому нам нужно сосредоточиться не на том, чтобы цепляться за уже тонущую карму «Титаника», а на том, чтобы вовремя отсечь её и сохранить корпус судна на плаву до тех пор, пока именно Ваши мечты не исполнятся. Нам надо удержать клиентов и акционеров государственной части центра. И неважно, каким способом. Будем действовать по мере поступления проблем. Если центр начнёт тонуть после отделения бренда – вот тогда Вы возьмёте за горло инспекторшу. Полковнику терять уже нечего, несмотря на все его попытки удержаться на плаву. Он болен, не молод, отчаян, и шантажом его не взять. А вот лейтенантше – молодой и крепкой – не поздоровится, если министр или прокуратура узнают, что однажды она подделала справку любовнику из корыстных побуждений. Понимаете, о чём я? У нас есть оружие против неё, а значит, и сила на нашей стороне.

– Вы так уверены, что ей отведено место в бренде!

– Зачем ещё инспекторше оставаться с Вашим мужем? Вы что, действительно верите в их романтику? Полковник по–прежнему любит Вас, но, раздираемый собственным бессилием, отчаянно доказывает сам себе, что всё ещё годен как мужчина, которого желают и которому поклоняются. А она лишь ждёт своего звёздного часа, того момента, когда получит то, что действительно от него хочет. Вот и весь расклад их безумных отношений.

– Значит, думаете, всё ещё «любит»? – уточнила я, сама не зная почему. Наверное, в глубине сердца, там, где жгло от предательства, всё–таки жила надежда на то, что мужчина, которого я так сильно любила и выбрала в мужья, всё ещё испытывал ко мне тёплые чувства. Они уже ничего не решали, но мне хотелось верить, что они были.

– Уверен в этом, – раздражённо выдохнул акционер, оскорблённый полковником и не желавший обсуждать любовь соперника ко мне, но сделавший одолжение, дабы успокоить мою женскую душу. – Знаете, у мужчин случается кризис среднего возраста, и именно в него угодил Ваш муж на фоне своего заболевания. Будь это чистая ревность, он бы не стал задумываться о последствиях нашего недо–романа. Однако полковник искренне беспокоится о Вас, а значит – любит. Равнодушным мужьям нет дела до того, что станет с их жёнами после адюльтера.

– Предположу, что он больше заботится о своей репутации, чем обо мне, – не могла я остановиться от рассуждения о нашем браке.

– Думаю, полковник давно уже перестал заботиться о своём добром имени, иначе не связался бы с любовницей, не подделал справку, не стал бы отделять свой бренд от центра. Ему всё равно, что будет дальше, ведь он понимает, что болен. К тому же у вас нет наследника, о будущем которого он бы тревожился… А Вам действительно важно, чтобы он любил Вас? После измены? Измены Вам, синьора. Как можно предать такую женщину?» – итальянец брезгливо и как–то злобно сморщился.

– Простите, но своего ответа я озвучивать не стану. И, синьор акционер, Вам не кажется, что и о Вашей жене кто–то рассуждает точно так же?!

– Так что Вы решили: потерять бренд во имя аджилити, или бороться за частный сектор своего супруга, поступаясь собственными планами? – на взвинченных тонах спросил он меня, проигнорировав замечание.

– Это очень серьёзный вопрос. Мне нужно взвесить риски, обдумать всё до мелочей. Я не могу вот так сразу дать Вам свой...

– Прошу прощения, – едва сдерживая негодование, прервал меня акционер и направился к двери, но на пороге резко обернулся.

– Если после Ваших размышлений перевес окажется на чаше с аджилити, мы завтра отправимся к портному готовить платье на встречу. А если нет – выбросьте его, чтобы любимого мужа не раздражать. Вам ведь ещё долго пахать на него, так зачем плевать в руки, из которых едите.

– Синьор...

– Да, синьора! Вы либо сами садитесь за богатый стол, либо довольствуетесь подачками и объедками со стороны мужчины, которого тоже всё ещё любите, и, который зная это, плохо Вас кормит, чтобы сил не хватило уйти, – на одном дыхание, заражённый яростью, выговорил акционер.

Хлопнув дверью, он покинул мой кабинет. Я впервые видела иностранца таким: несдержанным, прямолинейным, дерзким. «Неудивительно, после всего, что произошло. Мне повезло, что он вообще не бросил центр вместе со мной, хотя... аджилити нужны и ему самому. Акционер умен, учтив, но расчётлив. За всеми словами и чувствами, что он выказывает мне, стоит крупная доля прагматизма. Так что подуется – и вернётся!» – я встряхнула плечами, смахнув с себя навязчивое чувство вины и комплекс неполноценности.

Убрав подаренное платье в шкаф, подальше от глаз и своих, и чужих, я снова села за стол и попросила секретаршу вызвать ко мне начальника юридического отдела.

– Добрый день, госпожа. Чем могу быть полезен? – приветливо спросил он, опускаясь в кресло напротив с почти домашней непринуждённостью.

– Эта беседа должна остаться между нами, господин юрист.

– Всенепременно. Для служителей закона, как и для врачей, существует своя клятва: этика, долг и конфиденциальность.

– Я встречала юристов, не знавших в принципе ни этики, ни чести, – усмехнулась я, вспомнив майоршу–преподавательницу, которую сама отправила за решётку, так же, как она когда–то меня.

– Можем заключить письменное соглашение касательно конкретно этого разговора, если Вашей душе так будет спокойней.

– Не стоит. Я доверяю Вам. – Пока что, Вы не дали повода усомниться в Вашей верности.

– В таком случае слушаю Вас.

– Скажите, есть ли у справки из медкомиссии срок годности? – решила я на всякий случай уточнить, какие карты на моих руках.

– Вы, видимо, о той, которую подделал Ваш супруг на пару с инспекторшей, – хитро улыбнулся юрист, а я просто кивнула. – Медицинская справка сама по себе – документ, который имеет ограниченный срок использования: до новой комиссии, которая уже состоялась и давно. А вот факт её подделки – это уже преступление, уголовная ответственность за которое сохраняется до шести лет. Прошло куда меньше, и дело можно возбудить хоть завтра.

– Как это наказуемо?

– Для полковника – полное увольнение с понижением в чине. Возможно заключение года на два, но факт плохого здоровья может смягчить наказание. Для лейтенантши – то же самое, разве что срок поменьше, так как она подельница.

– Боже... – только тогда, спустя годы, я по–настоящему осознала, насколько безрассудно поступил мой бестолковый муж, сфальсифицировав справку.

– Хотите дело открыть?

– Нет, нет. Я просто уточнила, – с ужасом сказала я. – А вызвала Вас по другому вопросу.

– Прошу! Говорите.

– Если бы полковник решил отделить свой бренд от центра, скрывая свои намерения, какие шаги ему бы предстояло предпринять?

– Хм, – задумался юрист, – едва заметно улыбаясь собственной проницательности. – Что ж, для начала он бы затеял ложную оптимизацию – то есть перестройку центра, такую, как проводит сейчас, якобы для налоговой: разделил бухгалтерию, персонал, снабжение, территорию – всё, что когда–либо соприкасалось.

– Территорию?

– Да, госпожа. Если полковник выйдет «из–под» государства, то он не будет иметь права держать собак при нашем учреждении, ведь они больше не будут являться активами центра. Государство получает процент от акций, принадлежащих частному сектору. А если денежный поток иссякнет, то и делиться территорией никто с ним не станет.

– Логично. Что дальше?

– Было бы уместным уже давно начать подготавливать почву для бизнеса на новом месте: подыскать территорию, персонал, снабженцев, финансы, партнёров, совладельцев, инвесторов. В общем–то, всё как полагается. Уверен, бизнес–план у Вашего мужа давно лежит где–нибудь под замком.

– Совладельцев и инвесторов, Вы сказали?

– Частный бизнес такого масштаба, не прикреплённый к государству, требует больших ресурсов – материальных и человеческих. Пока бренд состоит при нас, полковник пользуется общей территорией, юристами, сотрудниками, которых сейчас разделяет. К тому же всё это время Вы, как начальница госсектора, помогали мужу и в ведении бренда. Разве нет?

– Это так.

– Кто будет делать всю эту работу после отделения? Сам полковник? Не думаю, что он готов разорваться на части. Да и финансы у него, наверняка, не безмерны. С инвесторами или совладельцами бремя станет легче.

– То есть это должны быть люди, готовые вложиться в центр финансово?

– И не только. Это должны быть лица, заинтересованные в процветании бренда, с желанием вести там дела и контролировать процессы.

– Начальство?

– Примерно так. Можно найти инвесторов, которые вложатся материально, и соучредителей–совладельцев, которые будут управлять бизнесом и, возможно, тоже инвестировать в него. Другими словами – это может быть инвестор и управленец в одном лице, либо по отдельности.

– Инспекторша может стать совладелицей?

– Конечно, – опустив голову и чуть нахмурившись, юрист застучал пальцами по столу, – Говоря откровенно, полковник может взять её в соучредители без особого вклада, отдав ей долю бизнеса, скажем, процентов двадцать, если по закону. Это будет щедрая плата за то, что подделала справку. И, возможно, но это лишь мои догадки, именно это он ей и обещал.

– Двадцать процентов с процветающего частного дела? – нервно засмеялась я, чувствуя, как горло сдавливает от злости. – Повезло лейтенантше! Я такие деньги только на бумагах видела. Все они шли государству, акционерам и мужу, а я лишь зарплату руководителя бренда получала. Мои же акции, если сравнивать с такой долей, выглядели откровенной насмешкой.

– Согласен, госсектор не приносит таких масштабных доходов, как бренд.

– Что будет, когда он отделит частный сектор от государственного? – решила я сменить неприятную тему об инспекторше.

– Ваш муж подаст официальное ходатайство в МВД на выделение бренда в самостоятельное юрлицо, и после одобрения – выйдет из нашего учреждения полностью.

– Министр может отказать?

– Нет. Бренд принадлежит полковнику, и если не возникнет судебных разбирательств в связи с юридическими или административными конфликтами, то причин в отказе не будет.

– Чем это грозит нам в будущем?

– Конкуренцией, кадровым оттоком и ударом по репутации. Большинство заказчиков даже госсектора шли именно на имя и известность центра, которыми нас обеспечивал по большей части бренд. После отделения приток клиентов может уменьшиться. К тому же полковник наверняка захочет переманить ключевой персонал, предложив хорошие условия на новом месте. Ну и, конечно, СМИ растерзают эту тему, и наше учреждение рискует скатиться с передовых позиций на посредственные.

– Вы тоже уйдёте за мужем?

– С чего Вы так решили?

– Вы сами говорили, что хотите работать на процветающий центр.

– На чистоту? Я – человек амбициозный и хочу работать на престижное дело с возможностью карьерного развития. Но в бренд к полковнику я не пойду по той причине, что помимо репутации смотрю и на перспективу. А у нового кинологического бизнеса Вашего мужа – её нет.

– Почему же?

– Простите, но полковник давно уже не тот. Держать в руках и бренд, и пост куратора – непосильная ноша. Этот шаг – чистое безумие. Мотивов его я не знаю, но частным бизнесом должны заниматься молодые, полные сил и хитрости предприниматели, а не зрелый и больной полковник МВД – человек служивый и привыкший к уставу. Он загубит свой бренд через несколько лет, а может, и месяцев. Очень жаль...

– Так Вы останетесь со мной?

– Будет зависеть от положения дел, госпожа. Клясться в верности я не стану, но в одном можете быть уверены: Ваши тайны умрут вместе со мной. И возвращаясь к справке, о которой Вы спрашивали – да, Вы можете шантажировать ей инспекторшу. Например, заставить её вести дела в их новом бизнесе не так, как захочет полковник, а так, как будет нужно Вам. Остановите конкуренцию, сохраните персонал и клиентов, и многие останутся с Вами – если не из–за престижа, то хотя бы из уважения.

– Спасибо за честность, господин юрист.

– К Вашим услугам, – он плавно поднялся и покинул мой кабинет.

Я схватилась за голову, которая вдруг сильно потяжелела. Супруг поступал безрассудно, упрямо доказывая самому себе и всему миру, что он по–прежнему крут и силён. Ему отчаянно хотелось показать всем: только под его началом учреждение может быть передовым. О последствиях он уже был не в силах думать.

А что же было важно мне? Насколько дорог был мне центр? Как сильно я действительно переживала за его процветание? Да и правдой ли было всё это? Может, наши предположения были ошибочны?..

И тут, лейтенант, меня осенило! Я вспомнила слова юриста: «Уверен, бизнес–план у Вашего мужа давно лежит где–нибудь под замком». Вот оно! Вот что полковник прятал от меня в своём тайнике все эти годы. В сейфе, в нашей квартире, хранились доказательства того, что он затеял отделение.

Раздираемая любопытством, я покинула раньше рабочее место и поспешила домой, надеясь успеть туда раньше мужа.

«Что же это за цифры?» – вбивала я комбинации чисел в кодовую панель на сейфе, которые пробовала раньше, и которые, по–прежнему, не работали.

«Ну давай же, думай! – с яростью постукивала я каблуком по полу, даже не разувшись по приходу. – Мужчины скупые на фантазию, и это должны быть цифры, лежащие на поверхности, такие, которые он точно помнит. Что может помнить этот мужчина? Даты своих заслуг на работе, день смерти родителей и мой день рождения. Но все эти даты не открывают тайник! – опёрлась я руками о сейф. – Минуточку... полковник же сменил предмет обожания, а значит… год рождения не жены, а... любовницы».

Судя по внешнему виду, лейтенантша была старше меня лет на восемь–десять. Я стала вбивать примерную дату рождения, попадавшую на нужную декаду лет, и в какой–то момент раздался заветный щелчок, а дверца сейфа приоткрылась.

«Вот же мерзавец!» – прорычала я сквозь зубы, чувствуя, как унижение жгло сильнее, чем радость от победы. Я вытащила из тайника заветную жёлтую папку с названием «Оптимизация бренда».

Аккуратно открыв её, я сразу же заметила, как бережно супруг распределил в ней всё, и это при том, что в последние годы он стал рассеянным и небрежным: каждая страница в прозрачном файле, каждая закладка отмечена цветным маркером, документы сгруппированы по смыслу. Он явно наслаждался самим процессом перестройки – любовался своей тайной игрой.

Я стала читать бумаги одну за другой. Первыми мне попались приказы об оптимизации с разбивкой сотрудников, бюджета, бухгалтерии и снабжения на государственный и частный сектор – приказы, которые я видела и в центре. Их я сразу отложила. Далее лежали новые договоры поставок, где адрес центра был заменён на загадочный «объект № 14». Под ними – соглашения с тремя инвесторами, чьи имена я видела впервые, и… устав нового юрлица, в котором уже стояла цифра – 20% доли, выделенные любовнице.

Это была не просто сделка между партнёрами, не делёж бизнеса и даже не взятка за подделанную справку. Нет. Это был откровенный подарок любовнице. Так это выглядело в моих глазах. Они вместе спали, встречались за моей спиной, упивались своим романом, а потом она подделала справку – и вуаля! Любовник отблагодарил её двадцатью процентами бизнеса. Да, за риск, но в первую очередь – за постель. А я? Я – которая всю жизнь стояла за него стеной, прикрывала, верила, молчала, чьи расходы он считал до копейки и не дарил ничего дорогого, кроме медальона на шее, – для меня – ограничения и контроль. Для неё – почти четверть доходов бренда за одну подделку.

Ну и конечно, мне стало ясно: муж действительно отделял свой бренд. И итальянец, и юрист были правы… Но обиднее всего было то, что догадались все, кроме меня – жены, которая выглядела последней дурой. Он позволил мне думать, будто я держу ситуацию под контролем, будто мой шантаж чего–то стоил, а сам вынашивал удар куда сильнее, чем простая передача контрольного пакета.

Я ощутила злую, тягучую обиду – но не на то, что он хотел отделиться, а на то, что был готов отдать любовнице то, что я строила с ним плечом к плечу. Каждый контракт, каждая победа, каждый клиент, которого я вымаливала на выставках и конкурсах, – всё это вдруг становилось её приданым. А я оставалась у разбитого корыта.

Мои ладони вспотели, а внутри разгорелся пожар. Я убрала в сейф документы, предварительно сфотографировав каждую бумажку. А после, не выдержав напора, достала из бара бутылку коньяка полковника – одну из тех, которые он считал «священными реликвиями», и трогать которые было табу. Дорогой, подарочный, с высокой выдержкой. Я сорвала с него упаковку так, словно содрала орденскую ленту с груди супруга, и со злорадством прошептала: «Обойдёшься!». Откупорив бутылку, налила себе полный стакан и жадно отхлебнула. Горечь обожгла мне горло, но я пила демонстративно, злостно, как будто бы ему назло.

Через долгие часы рассуждений я пришла к тому, что отделение бренда было действительно выгодно мне. С его уходом муж стал бы меньше контролировать процессы в центре. Потеря статуса «лучшие в городе» меня не пугала: для аджилити важнее были закрытость и безопасность, а не громкое имя. Клиенты собачьих игр жаждали азарта, а не дрессировки, и были готовы платить за хорошую организацию. Белый доход для меня теперь был второстепенен – особенно после того, как я узнала о предательстве супруга.

Да, я теряла престиж, но выигрывала свободу. Свободу распоряжаться «чёрными» средствами на пару с итальянцем, не делясь ни с полковником, ни с акционерами. «А двадцать процентов пусть подарит любовнице! Себе я добуду намного больше, – подытожила я. – И всё–таки, полковник скупердяй! Каким был, таким и остался. Двадцать процентов, как по закону, и ни копейкой больше», – нервно расхохоталась я, уже перебравшая спиртного. Но налила себе ещё и прикурила его запретную кубинскую сигару – такую же «недосягаемую», как тот коньяк, а, выпуская дым в потолок, прошептала: «Что ж… раз ты делаешь подарки ей, то пусть теперь она и исполняет все твои приказы».

Глава 3. Запрет на развод

Супруг, вернувшийся домой, застал меня во всей красе: растянувшейся в его кресле с его сигарой во рту и медленно попивавшей коньяк из его бара. Всё, что принадлежало ему – было на тот момент моим. Я нарочито заявляла своё право на обладание всем этим, и ему это, конечно не понравилось.

Муж замер на пару минут, наблюдая за этим безобразием, словно не веря своим глазам, а я смотрела на него в ответ – молча, надменно, с вызовом, раздирающим сердце изнутри.

– Ты что делаешь? – выкрикнул он, отойдя от шока, и голос его задрожал от злости.

Крупными шагами супруг подошёл ко мне.

– Я запрещал тебе курить и пить, тем более… тем более мои напитки и сигары! Это подарочные экземпляры, которые нужны мне в качестве…

– Взяток, полковник, за грядущие бесчинства, которые ты теперь творишь! Измены, подкупы, подделка документов! В кого ты превратился? Ты же… жалок! – с презрением в голосе высказала я и медленно поднялась на ноги, едва удерживая равновесие.

Муж резко ударил меня ладонью по щеке, затем ещё раз, и ещё, пока я не рухнула на пол, неистово смеясь сквозь боль. Я ощущала удары, но как–то издалека: обида и алкоголь были лучшими анестетиками от его ярости. Сигара выпала из моих рук, и муж затушил её носком ботинка, после чего убрал остатки коньяка обратно в бар.

– Ты жалок, – опьяневшим голосом твердила я, уже повторяясь. – Жалок! Ты бьёшь жену, которая всегда была тебе верна, а любовнице, подлой и продажной, подарки даришь. Куда подевалась твоя жадность? Да и честь офицера? Куда?

– Заткни свой рот, – навис он надо мной и, сняв ботинок, стал бить меня его подошвой. Удары разносились по телу, как грозовые раскаты, но я лишь смеялась в ответ.

– Ты давно нарывалась, но я всё терпел…, – сквозь стиснутые зубы говорил супруг и лупил меня по бёдрам и по плечам, которые я машинально пыталась прикрыть.

«Королевы не лезут в драки», – вспомнились слова акционера, звучавшие давно, но по сей день не утратившие актуальности, ведь мне очень хотелось ответить: истерзать, исцарапать, закусать его. Но я не поддалась эмоциям. В какой–то момент я просто ухватилась за ботинок, которым он лупил меня, и вырвала из его рук.

– Ударь меня в лицо! Кулаком! Как сделал это с итальянцем. Давай! – подставила я скулу. – Бей по–мужски! Прямо в лицо!

Оторопевший, супруг отступил на пару шагов. Я бросила его ботинок на пол и постаралась встать на ноги, хотя меня слегка качало из–за спиртного и полученных ударов.

– За что ты злишься на меня все эти годы? Не пойму! – прорвало меня на истерику, когда я вдруг ощутила весь жар от побоев, бежавший по телу. – Я же всегда была с тобой! Чем я заслужила такое? – затряслась я от потока эмоций.

Супруг молчал и просто смотрел на меня, уже не с гневом, а с жалостью, с печалью потери, которую давно осознавал, но скрывал от самого себя.

Закрыв глаза ладонью, я скорчилась, не справляясь со всхлипами и слезами, тянувшимися из живота и выворачивающими всё нутро наизнанку.

Полковник прижал моё тело к себе, то ли раскаиваясь за содеянное, то ли пытаясь успокоить.

– Не трогай меня, – толкнула я его. – Держись на расстоянии! Я больше не твоя жена, я – сожительница, как ты и хотел. Но вскоре и это прекратится. Я подаю на развод! – выкрикнув эти слова, я убежала в ванную и заперлась там, в надежде выплакаться и прийти в себя.

Не помню, что случилось дальше… и как мне удалось заснуть той тёмной ночью, я тоже вспомнить не могу. Как бы то ни было, наутро ко мне в спальню постучался муж. От этого звука я вздрогнула и разомкнула глаза, мгновенно ощутив тупую тяжесть в голове. Тело ломило не меньше – возможно, от перенапряжённых мышц, скованных злостью, а, может, от вчерашних ударов супруга.

– Я завтрак нам сделал. Пойдём на кухню, – ступил он в комнату, как и обычно, не дождавшись разрешения.

– Сам ешь свой завтрак, – низким и ровным голосом ответила я, отвернувшись от мужа в другую сторону.

Подойдя ближе, он сел на кровать.

– Милая..., – легко коснулись его пальцы моего плеча, которое я тут же одёрнула. – Ну не злись!

– Я не злюсь, полковник. Злость давно уже в прошлом. Я просто не хочу с тобой разговаривать.

– Я... я пришёл в ярость, когда увидел тебя, пьющую мой эксклюзивный коньяк, курящую сигару, ведущую себя развязно.

– Развязно? – резко обернулась я. – Это ты ведёшь себя неподобающе – ни мужчине, ни мужу, ни человеку. А я всего лишь расслабилась. Но дело не только во вчерашнем. Мы стали чужими друг для друга. Мне не нужен твой завтрак, не нужны извинения, беседы с тобой, не нужны эпитеты вроде «милая». Иди с ними к любовнице!

– Но ты же знаешь, что я болен! – поднял он голос в нападение, тем самым защищая себя, – Зачем ты меня провоцируешь? Романом с акционером, своим поведением и этим… безразличным тоном?

– Полковник, – села я на кровати, откинув одеяло и приготовившись к серьёзной беседе. – У тебя сосудистая деменция, а не биполярное расстройство, которым страдал бывший министр. Да, перепады настроения присутствуют, но они не критичны, и ты уж точно не переключаешься с одной личности на другую. Ты можешь контролировать себя, но то, что ты творишь… необъяснимо, – хлопнула я руками по бёдрам, выражая разочарование. – Ты идёшь против меня и против себя. Но зачем? Эта «оптимизация». Для чего она? А любовница? А свинство по отношению ко мне? Объясни! Что движет тобой? Может быть, я пойму?!

Супруг промолчал, печально склонив голову.

– Ты поступаешь так из вредности и от бессилия! – ответила я за него. – Ты пытаешься доказать всему миру, что всё ещё состоятелен, дееспособен, полон сил, что держишь всё под контролем. Но никто ведь это не оспаривает, не подвергает сомнению! Ты сам придумал врагов. А я тебе не враг и не хочу воевать, поэтому оставь меня в покое.

– Я не хочу развода. Я не смогу без тебя.

– Зачем я тебе? Издеваться? Мы вместе уже много лет. Мне двадцати ещё не было, когда мы встретились. Сейчас мне тридцать пять. Всю молодость я посвятила тебе – из любви, из заботы, из благодарности. А ты? Ты хоть раз был мне благодарен? За что–нибудь? Пусть даже за мелочь?

Я посмотрела на супруга, сильно нахмурившись, тратя последние силы на этот неприятный разговор, – на финальный разговор по душам, когда вдруг захотелось вылить всё, что накопилось.

– Всё, что я делала для тебя, ты принимал за обязанность, за то, что должна делать жена. А я ведь тебе ничего не должна! В семейной паре всё происходит взаимно.

– У нас так и было! – перебил он меня, задетый за живое. – Я зарабатывал, а ты следила за домом.

– Ты был не против, чтобы я училась, работала, водила машину, проводила встречи с клиентами, руководила брендом. Раньше, будучи юной, я верила, что ты лучше остальных мужчин, которых я встречала. Я ложно думала, что ты за равноправие, но, воспринимая меня за ребёнка, понукал мной. Ты сам внушил мне эту веру. Но с годами я поняла, что твоё равноправие заключалось лишь в том, что ты относился ко мне точно так же, как к подчинённому мужского пола: без компромиссов, требовательно, отдавая приказы и не терпя непослушания. Ты так и не понял, что такое женщина – ни нежности тела, ни чуткости души. Я для тебя – одна из рядовых, как и в нашу первую встречу.

– Это не так! – возразил он, оправдываясь.

– К сожалению, именно так. Ты позволял мне управлять делами ровно настолько, насколько считал позволительным подчинённому, и быть хозяйкой своей жизни лишь до той границы, которая не ставила тебя под вопрос. Ты контролировал меня всегда, и стоило мне обрести чуток свободы – тут же её лишал. Я мирилась с твоей одержимостью властью, подстраивалась, ступая за твоей спиной, чтобы ты чувствовал себя главным. Но после СИЗО я перестала тебя понимать. Мы оба поднялись по служебной лестнице, и ты всё ещё начальник для меня – координатор всех центров. Я подчиняюсь и не посягаю на твой авторитет ни на работе, ни дома. Так чего тебе не хватает? Почему ты возненавидел меня? Зачем ты вредишь нашему центру, который всё ещё твой?

– Ты крутишь роман с итальянцем, а он – расчётливый лис. Отнять мой бренд – ему расплюнуть.

– Что за бред ты несёшь? – подняла я голос, раздражённая его воинственным тоном.

– Ты изменяла мне не раз и центр прибрала к своим рукам, пока я сидел в заключении, страдая после инсульта, который получил из–за твоих измен.

– Хватит винить меня во всём! Хватит! – выкрикнула я, вцепившись пальцами в свои волосы. – Я устала! Оставь меня!

Муж медленно встал с кровати и покинул спальную комнату, ничего не понявший, уверенный в своей правоте, не услышавший слов, что я сказала.

«Бесполезно. Бесполезно, – шептала я сама себе, зажмурив глаза. – Всё кончено».

Собравшись на работу и, по понятным причинам, не позавтракав с мужем, я покинула дом, который сидел мне в кишках. Все эти споры, скандалы, недовольства, деспотизм и контроль… всё встало в горле отвратительным, тошнотным комом.

– У Вас недосып? – вошёл в кабинет иностранец, застукав меня за принятием двойной порции обезболивающего. – Мешки под глазами… простите, конечно.

– Вы выглядите не намного лучше, – рассерженная на весь мир, ответила я ему, подмечая огромной синяк на разбитой скуле.

– Это благодаря… вашим семейным разборкам, и Вашему мужу…, – тонко навесил он на меня вину за то, что пострадал.

– Мой муж отделяет бренд. Я видела доказательства. Двадцать процентов доли он регистрирует на совладелицу – инспекторшу с регистратуры.

– Что ж, это было очевидно. Полковник раздаёт всем по морде, зато любовницу боготворит, – прикрыл он щёку носовым платком. – А что, Вас это задело? Или Вы решили бороться за бренд?

– Мне чисто интересно, синьор акционер. Если бы Вы оказались на моём месте… у Вас же с супругой винный бизнес. Так вот, если бы она, которой Вы доверяли и которую когда–то любили, вдруг изменила Вам и часть виноградников, которые Вы наивно считали своими, отдала бы любовнику, который подделал бы для неё документы – Вас бы это никак не задело? В такой ситуации Вам было бы всё равно? Или Вы легко отдали бы свою долю любовнику жены? – вспылила я, задетая его обвинительным и, вместе с тем, равнодушным тоном.

– У меня нет особых чувств к жене, синьора. Я вижу ясно, в отличие от Вас. Вашим глазам мешает туман любви и верности супругу, – обвинил меня итальянец ещё и в том, что я проглядела предательство, а теперь страдаю, не решаясь сделать важный шаг – отпустить бренд.

– Да Вы никого не любите! Ни жену, ни ребёнка – только себя и деньги, на которые холите себя любимого, – указала я пальцем на скулу, которую он прикрывал.

– Что же, простите, что я не быдло… и внешний вид имеет для меня значение. Не слишком, знаете ли, красиво идти на встречу с итальянскими партнёрами с разбитым лицом.

– Господи, Вы же мужчина! В вашем мире собственничества и тестостерона случаются драки.

– Драки случаются в мире Вашего мужа, а не в моём.

– Я уже просила прощения за его несдержанность. Что Вы ещё хотите от меня? – вскрикнула я от раздражения.

– Хочу, чтобы Вы оставили свою женскую натуру с чувствительностью на измену и предательство, и взялись за ум: отказались от бренда и приступили к аджилити, – не менее раздражённо ответил итальянец. – Мы с Вами партнёры, и мне нужен Ваш трезвый рассудок. А разбитое сердце Вы можете открыть бывшей начальнице – своей приёмной матери.

– Жестоко, синьор акционер.

– Жизненно, синьора. Я, может, по–Вашему, самолюбивый нарцисс, но у меня есть чувства… к Вам. Я держу их в узде, потому что не считаю нужным связывать личное с бизнесом, но обсуждать вашу семейную неразбериху мне, поверьте, неприятно и больно.

– Да пошли Вы к черту со своей ранимой, но меркантильной душой. Один раз поделалась с Вами своими тревогами, как с другом… И вообще: Вы зависите от меня и от этого центра, на территории которого хотите проводить аджилити, обогащаясь на нём. Поэтому можно и потерпеть мои женские переживания, – сорвалась я, направив весь гнев на практически невиновного мужчину.

– Я ни от кого не завишу, синьора! Но пойду туда, куда и послали, – бросил он на прощание и, хлопнув дверью, ушёл.

«Ещё один идиот!» – шепнула я озлобленно, и заглотнула вторую таблетку обезболивающего.

Весь день на меня сыпались рабочие звонки – клиенты, спонсоры, сотрудники. Обычно, уставшая, но собранная, я спокойно воспринимала поток обязанностей, однако тем днём каждый сигнал телефона резал по нервам, как острый нож. Личные проблемы, ссора с акционером, необходимость решать неотложные сложности – всё это накопилось грузом злости и усталости, давящим мне на грудь.

И вот, к концу смены я тяжело выдохнула и, отключив звук телефона, позволила себе минуту тишину. За это короткое, но благоприятное для размышлений время, я осознала, что сорвалась на иностранца зря, а потому попросила секретаршу соединить меня с ним.

– Слушаю, – сухо ответил он мне.

«Серьёзно обиделся», – вынесла я заключение, ведь обычно, итальянец не отвечал на мои звонки, а появлялся лично в кабинете. На этот раз такого не произошло.

– Синьор акционер, мы к портному отправимся или мне ехать домой после работы?

Наступила пауза и несколько секунд пугающего молчания, а затем прозвучал довольный, почти счастливый голос компаньона:

– Значит, решились?

– Будь Вы посдержаннее утром, узнали бы о моём положительном ответе ещё тогда, – упрекнула я мужчину в шутку.

Он усмехнулся:

– Scuzi! Простите! Согласен, что погорячился. Синяк на скуле – пустяки, Вы были правы.

– Я тоже должна извиниться за лишние эмоции, которые не должна была переносить на Вас… Алло? – послышались в трубке отбойные гудки.

И в тот же момент дверь кабинета открылась и итальянец, сияющей радостью и теплотой, осветил мою обитель искренней улыбкой.

– Готовы ехать на примерку?

– Готова, – улыбнулась и я, поднявшись из–за стола.

Взяв из шкафа вечернее платье, я взглянула на иностранца – на человека, который вносил в мою жизнь и лёгкость, и раздражение одновременно, – харизматичный и дальновидный, расчётливый и чувствительный, способный выводить меня из себя, но внушающий мне мудрость, – наставник и компаньон. Я взяла его под руку и отправилась за ним к портному.

Крохотная мастерская располагалась в тихом переулке в самом сердце столицы. Ступив в неё, я с любопытством огляделась вокруг. Сквозь высокое окно лился золотистый свет, а в воздухе стоял лёгкий запах мела, утюга и свежей ткани. В правом углу таилась тесная примерочная, а напротив неё висело огромное зеркало. Повсюду были развешаны костюмы, платья, пальто и прочая одежда, принесённая на перешив. Пожилой портной в безупречно отглаженном жилете поднял глаза от рулона бархата и взволнованно нахмурился, едва увидев акционера.

– Dio mio! – театрально вскрикнул он на итальянском, а его густые брови изогнулись так выразительно, что я едва не рассмеялась. – Синьор, что приключилось с Вашим прекрасным лицом? Как небеса позволили обидеть это совершенство?

Мужчина всхлипнул, разыграв итальянскую драму – не наигранную, – искреннюю, шедшую от сердца.

– Tutto a posto! Всё хорошо, – беззаботно рассмеялся акционер, разводя руками. – Но Вы, маэстро, действительно всё замечаете. Ничто не укроется от Вашего взгляда.

– Ах, ну разумеется! – портной картинно всплеснул руками. – Я же портной! Мой глаз точнее сантиметра, он как игла, которая тычет в каждую тайну! – он прищурился и вдруг повернулся ко мне, продолжив говорить на итальянском. – Так, так... синьора, глаза у которой, как пасмурное небо перед грозой... Не оно ли спустилось на Ваши плечи, и ударило в скулу рукой её мужа!

Я даже не успела моргнуть, как вся эта история обо мне прозвучала на одном дыхании.

– С чего Вы взяли…, – включился в диалог акционер.

– Кольцо на её нежном безымянном пальце! – ответил портной.

Мой напарник смутился, но ответил с улыбкой и искрой в глазах:

– Мы – компаньоны. А ещё синьора прекрасно говорит по–итальянски.

– O, cara mia! Вы божественны, как Боттичеллиевская Венера! Чистая изящество! – маэстро стремительно выскочил из–за стола и, не дав мне опомниться, почтительно поцеловал руку. Я смутилась от этой чрезмерной восторженности, но его искренность обезоруживала.

– Прошу, прошу в примерочную! – заторопился он. – Переоденьтесь в платье, и я посажу его так, будто оно было сшито только для Вас! А пока... – он заговорщицки подмигнул, – сбегаю на кухню и приготовлю нам настоящий, густой, чёрный эспрессо!

Сделав, как было велено, я вышла и стала рассматривать себя в зеркало. Наряд оказался не только широким, но и достаточно длинным, поэтому подол стлался по полу. Итальянский акционер, стоявший чуть в стороне, окинул меня внимательным взглядом и попросил пройтись.

Я сделала несколько шагов, взад и вперёд по мастерской, и стало заметно, как нижняя часть платья свободно крутилась вокруг талии, ещё и цепляясь за колени. Разрез начинался слишком высоко, и гуляющая ткань то и дело приоткрывала не только ногу, но и верхнюю часть бедра, постыдно задевая линию ягодицы.

– Не думала, что у меня короткие ноги! – сказала я вслух, огорчённая посадкой платья.

– Нет, – возразил акционер, задумчиво прикрыв пальцами губы. – Ноги у Вас красивые и длинные. Просто размер не Ваш.

Вернувшийся с кухни маэстро накинул на шею сантиметр и взял в руки мел, готовый приступить к работе:

– Повернитесь ко мне, синьора, и расскажите, что я могу сделать для Вас!

Итальянский акционер двинулся ко мне и встал за спиной, склонившись к моему плечу настолько низко, что его небритая щека слегка коснулась моей. Я вздрогнула, давно позабывшая мужские прикосновения, и этот лёгкий контакт обжёг сильнее огня. Я замерла, смущённая и взволнованная одновременно. Его ладони легли мне на талию, а пальцы скользнули по линии ткани, задержавшись там, где она сидела слишком свободно.

– Здесь нужно убрать, – сказал мастеру акционер. – На талии сделайте вытачки, тогда платье сядет как нужно.

В зеркале сбоку я видела, как итальянец смотрел не только на наряд, но и разглядывал мою фигуру – слишком трепетно, слишком интимно. Я стояла, не двигаясь: прямая спина, чуть втянутый живот и естественно выпирающие грудь и попа, невольно касающаяся мужчины за моей спиной.

Он медленно опустил руку ниже, туда, где слишком смело расходился разрез, и, приподняв подол, прижал ткань платья к моему бедру у самой ягодицы.

– А здесь, – голос акционера стал ниже и чуть хрипловат, – стоит зашить сверху несколько сантиметров, чтобы разрез не показывал лишнего. И платье укоротите, маэстро, чтобы по полу не стлалось.

Портной кивнул, нагнулся и начал делать отметки мелом. Я же стояла, не смея двинуться. Сердце билось так громко, что я боялась, что мужчины услышат его. Итальянский акционер придержал ткань намного дольше, чем было нужно, словно никак не хотел отпускать. А когда, наконец, убрал пальцы, я ещё долго ощущала их тепло на своём бедре. Он отступил на шаг, вернув себе сдержанную невозмутимость, а я с трудом вернула пульсу прежний ритм.

– Belissimo! Прекрасно! Заказ будет готов через час, – подметил маэстро. – Прошу переодеться и пройти на кухню, чтобы испить эспрессо с вечерней выпечкой, которую мне услужливо приносят из кафе напротив.

– Как это мило! Благодарю, – ответила я портному.

– Только для Вас, Венера с цветом глаз нахмуренного неба! – скрестив кончики пальцев у губ, он сделал жест восхищения, а мой компаньон тихонько взял меня под локоть, сопровождая до примерочной.

Сменив вечернее платье на обычный костюм, я вошла в малюсенькую кухню. Деревянный столик у стены, латунная лампа с мягким светом, тихая музыка, и медная утварь, развешанная на стенах – атмосфера там была домашней и бесконечно уютной.

Акционер помог мне сесть, аккуратно отодвинув стул, а сам налил нам по чашечке густого ароматного эспрессо из турки, поставил на стол тарелку с хрустящими канноли и сам присел напротив. В этот миг мы просто взглянули друг на друга, но я отвела свой взгляд, ощущая остатки смущения, державшиеся после примерки.

– Я… я заметил синяк на Вашем бедре, – он осторожно пригубил свой кофе, стараясь быть деликатным в столь щепетильной теме.

Я даже сама подтёка не заметила, но сразу поняла, откуда он там был – от ботинка полковника.

– Это… так, пустяки, – сказала я с натянутой улыбкой, машинально проведя ладонью по бедру.

– Надеюсь, супруг оставил его в порыве страсти, а не… за платье. Я бы не хотел быть причиной Ваших несчастий, – в глазах иностранца мелькнула тень тревоги.

– Нет, дело не в Вас, синьор акционер, – я печально опустила голову, а пальцы сжали чашку кофе. – Просто некоторые вещи не зашьёшь, как разрез… такие, как брак, который давно уже треснул по швам.

– Вам тяжело… я понимаю.

– Я развожусь с супругом, – произнесла я твёрдо, но голос всё же предательски дрогнул.

– Разводитесь? Сейчас? – акционер подался вперёд, а его брови приподнялись в удивлении.

– Я больше не могу так жить, но не хочу вдаваться в подробности. Ведь мы с вами партнёры, а не друзья, как выяснилось этим утром. Не хочу загружать Вас проблемами на личном фронте.

– Синьора, со всем уважением, но Вы не можете бросить мужа сейчас, когда у нас на носу аджилити, – возмущенно воскликнул он шёпотом, подскочив на скрипучем стуле.

– Господи, до чего же Вы расчётливы! – я устало прикрыла глаза, не желая видеть акционера хотя бы пару секунд.

– Поймите, озлобленный полковник будет с пущей силой лезть в дела центра. У нас просто не будет возможности организовывать собачьи игры. Мы потеряем… контроль над ситуацией, над… Вашим мужем, – запинаясь от недовольства и живо жестикулируя продолжал он спор.

– Мой муж не мстительный!

– Дело не в мести, а в том, что, будучи женатым на Вас, он уверен в контроле над центром. А мы уверены в контроле над ним самим. Это взаимовыгодно и гарантирует спокойствие и безопасность «левых» игр.

– Думаете, я сама этого не понимаю? – ударила я ладонью по столу и тут же отдёрнула руку, стыдясь непозволительной вспышки. – Я больше так не могу – я же сказала! Мне не нравится быть женой, которой изменяют, которую не ценят и не уважают! С меня хватит!

– А Вам понравится, если вместо Вас на должность начальницы центра вдруг сядет инспекторша? – прищурился акционер, прощупывая мою реакцию. – Вы оскорбляетесь за то, что муж даёт ей долю в бренде. А как насчёт госсектора?

– Чтобы поставили другого человека, нужно согласие акционеров. Возможно, министра, который на моей стороне, – сказала я жёстко, но пальцы нервно затеребили салфетку. Я не на шутку испугалась такого поворота событий.

– Вы правы. Но Вы хотите сейчас, когда мы на пороге запуска аджилити, решать ещё и эту проблему? Борьбу с этой женщиной за центр? – он чуть повысил голос, а тень от лампы легла на его скулы, делая их ещё резче, точно острые скалы. – Поймите, полковник одержим контролем. Он хочет управлять своим центром через женщину, которую считает своей. И если Вы такой больше не будете, ей станет инспекторша. А Вы, подавшая на развод, в его глазах превратитесь в предательницу, которой он больше не будет доверять и от которой захочет избавиться, уверенный в нашем с Вами романе и в том, что мы хотим отнять у него его детище.

– Это только предположения, – прошептала я, опустив взгляд.

– Решать Вам, синьора! Но Вы столько времени терпели мужа… Так ради Вашей же мечты потерпите ещё. Подумайте сами: Вы можете лишиться центра вместе с аджилити. Стоит лишь сделать один необдуманный эмоциональный шаг.

– Ну почему я постоянно должна исполнять чьи–то приказы?! – резко поднялась я со стула, но обессиленная, снова рухнула в него.

– Утром Вы спросили меня, что бы я делал, окажись на Вашем месте, – выдержав паузу, начал акционер доверительным голосом. – Я говорил, что в моей культуре, в сицилийской семье, есть свои семейные ценности. Так вот… я повязан ими с женой. Однако главной причиной, по которой я не развёлся с ней до сих пор, является страх того, что она поступит со мной, как Ваш муж с Вами – отдаст долю с нашего виноградника любовнику…

– У неё есть любовник? – удивлённо спросила я.

– Женщина, у которой месяцами в постели не бывает мужа, обычно заводит любовника. Для ласк, поддержи… чтобы чувствовать себя желанной и нужной, – он говорил спокойно, но глаза его потемнели. – Меня это мало волнует. В отличие от полковника, меня совсем не беспокоит, чем измена может обернуться против неё. Но меня беспокоит моя доля в бизнесе. И чтобы не допустить её потери, я остаюсь женатым на нелюбимой женщине. Приезжаю время от времени, провожу время с ребёнком, который… я даже не уверен, что от меня. Но делать тест на отцовство – не в наших традициях.

– Я не думаю, что..., – хотела я успокоить мужчину, но он перебил мои слова:

– У меня тоже есть мечта, синьора. И чтобы сохранить веру в её исполнение, я, как и Вы, обязан исполнять приказы судьбы. Не разводитесь, не делайте глупостей… не ради меня, не ради аджилити, но ради своей заветной мечты.

Глава 4. Искра

Я и сама понимала риски с бракоразводным процессом. Супруг не раз упоминал о том, что после разрыва наших отношений не сможет больше доверять мне руководство центром, ведь он был убеждён, что между мной и итальянцем что–то есть. По его версии, акционер хотел вырвать у него из рук детище, а я – то ли наивная, то ли стервозная дура – пошла бы на поводу у любовника и помогла прибрать к рукам учреждение. Подозрения мужа не были обоснованы ничем, кроме страха потерять контроль над центром. Он не знал, что нашей с итальянцем целью были вовсе не стены здания, а аджилити – живое будущее, вера в которое связывала нас.

При этом раскладе акционер был прав: потерявший рассудок полковник мог попытаться сделать лейтенантшу новой начальницей, искренне веря, что так вернёт себе власть над центром. Этого я не учла, поспешно озвучив желание развода. И как бы сильно я ни хотела уйти от супруга, моё желание иметь чёрный доход было сильнее. Он приближал меня к мечте, которая оставалась единственным огнём, согревавшим моё замороженное сердце. Однако, я всё ещё сомневалась и очень хотела избавиться от полковника, унижавшего и обижавшего меня. Мне нужен был женский совет – совет приёмной мамы.

– Позвольте довезти Вас до дома, синьора, – предложил итальянец после портного.

– Мне... – я запнулась, услышав слово «дом», куда мне вовсе не хотелось возвращаться. – Мне нужно в аэропорт, синьор–акционер.

– Вот как? – он удивлённо вскинул брови. – Встречаете кого–то этим вечером?

– Я, пожалуй, съезжу навестить родных: бывшую начальницу с метрологом, – слова сорвались внезапно, подсказанные нежеланием и страхом вернуться в квартиру супруга.

– Это спонтанное решение?

– Просто давно не виделась с ними... И от работы надо отдохнуть. Я многие годы тружусь без отпусков.

– Но у нас скоро встреча с партнёрами, – недоумевая, заметил акционер.

– Меня не будет только пару дней. Я вернусь к выходным.

– А центр?

– Делами займётся бизнес–консультант, а Вы проследите, чтобы так оно и было, – улыбнулась я итальянцу и позволила себе смелость: нежно провела ладонью по его щеке.

Этот жест был дружеским и... каким–то отчаянным, словно в своём верном компаньоне я искала успокоение, смелость и веру в то, что всё обойдётся. Просто я понимала: муж взбесится, когда узнает о моём отъезде, и даже сама мысль об этом лишала дыхания. Я боялась его. Да, всё так же боялась. С годами я научилась держаться прямо, говорить своё слово, поступать по–своему. Но стоило лишь почувствовать, что я пересекаю запретную черту, и внутри поднималась та же дрожь, что у девочки, боявшейся строгого "отца" – полковника. Черта никуда не исчезла – она лишь сместила границу дозволенного.

– Садитесь в машину, раз так. Я подвезу в аэропорт, – перехватив мою ладонь, итальянец поцеловал её. Не по–дружески, а по–влюблённому. И в этот миг, вспомнив сцену близости у портного, я поняла, что, узнав о моём раздоре с супругом, он стал надеяться на большее.

Майор усмехнулась:

– Это так по–мужски, лейтенант. Как только вы слышите, что объект воздыхания близок к свободе, сразу же выставляете свою кандидатуру на новую пассию. И тут уже не важен ни ваш семейный статус, ни ваши же принципы, ни то, что женщина, возможно, просто хочет отдохнуть от отношений.

– Итальянец был вроде бы неплох? Вы не хотели с ним романа? – спросил я бывшую начальницу.

– Акционер был привлекательным мужчиной, – задумчиво ответила она. – Но мне хотелось быть одной. Женщины часто выходят замуж очень молодыми. Нам хочется романтики, семьи, любимого рядом... А потом проходят годы, и мы, взрослея, понимаем, что сказка о вечной любви – простая ложь. Мы устаём от отношений, от бесконечной ответственности, от того, что тащим всё на себе. Мы вкладываемся в брак намного больше мужчин, а получаем в ответ несоизмеримо меньше. Поэтому нет, мне не хотелось нового романа. К тому же эта связь вела только в тупик. Сицилиец был женат, и как бы он ни мечтал о свободе, она ему не светила. А посвящать свои годы чужому мужчине мне было совершенно не интересно.

По дороге в аэропорт быстрая машина акционера летела сквозь город. Он напряжённо молчал, стиснув руль, нахмурив брови и глядя на дорогу так, словно от каждого светофора зависела наша судьба.

– Синьора... – не выдержал компаньон, и его голос с хрипотцой прорезал тишину. – Вы с мужем поругались?

– Синьор акционер, я вернусь к выходным. Не волнуйтесь.

– Значит, поссорились... – он чуть усмехнулся, но в этой усмешке было больше тревоги, чем иронии. – Послушайте, если мы заключим договор по аджилити с итальянскими клиентами, то пятиться назад будет поздно.

– Боитесь, что я передумаю устраивать мероприятия, тем самым опозорив Вас? - тут же взорвалась я, итак пребывая на нервах.

Он резко замотал головой, будто хотел стряхнуть с себя подозрение.

– Дело не в этом. Эти люди... они из «семьи», понимаете?

– Не тот ли это родственник или знакомый, согласный нас «крышевать» за определённый процент?

– Да, именно он. А вместе с ним в столицу прибыло несколько партнёров, которые готовы вкладываться в собачьи игры: поставлять нам клиентов, делать рекламу, назначать ставки.

– Назначать ставки? – я резко повернулась к нему, и в моём голосе отчётливо звучало недовольство. – Я думала, мы сами себе хозяева.

– Мы уже обсуждали это с Вами. Некоторые правила будем диктовать не мы, по крайней мере вначале. Подпольным мероприятиям нужны надёжные богатые клиенты, а не простые игроманы с улицы. Взамен на эту надёжность, мы дадим им возможность влиять на правила. Однако в этом бизнесе, как и в любых азартных играх, крутятся большие деньги. А там, где деньги – там и риски. Толстосумы могут быть недовольны, и тогда... – он тяжело вздохнул, – нас подстрахует родственник, за что и будет получать процент. Через суд такие жалобы не решаются – не тот уровень и не те мероприятия. И если не обеспечить самим себе защиту, любое недовольство может стать опасным, как для Вас, так и для меня.

– Особенно для Вас, синьор акционер. Побитое лицо – не Ваш конёк. А потерянные деньги – как нож по горлу. – стервозно усмехнулась я, разгневанная на то, что услышала – про неприятных мне людей и условия договорённости с ними. – Я правильно понимаю: нам могут морду набить и в яму долговую бросить, если проведение аджилити сорвётся или что–то пойдёт не так?

– Проблемы могут быть серьёзными, синьора.

– Ясно. Значит, Вы хотите мафию к нам в центр привести.

– Мафия... вернее, мой человек из сицилийской семьи будет нас «крышевать». А клиенты – не мафия. Они – состоятельные люди из высшего общества Европы: артисты, политики, бизнесмены.

– Значит, я верно догадалась – все они мафиози, – недовольно отвернулась я к окну.

– Синьора, Вы всё это знали с начала. Так с чего вдруг столько удивления?

- Я не знала, что нами на нашей же территории будут руководить, а это, как минимум, неприятно.

- Тогда думайте! Если мы согласимся сейчас, отказаться уже не сможем. Если Вы разведётесь с мужем, и он поставит на должность начальницы другую, наши игры не претворятся в жизнь. А это повлечёт серьёзные последствия: и с родственником, и с клиентурой, уже давшей согласие с гарантией того, что аджилити состоятся. Подумайте сами: они вложатся в него, поднимут связи, чтобы больше клиентов привести, будут рассчитывать на нас. Внезапный форс–мажор люди их уровня не прощают.

– Ах, вот оно что?! – прищурилась я, вернув свой взгляд на иностранца. – Боитесь, что я брошу мужа?

– Сказать по правде, да. А Вы не боитесь, что Ваша же мечта накроется медным тазом?

– Если бы не боялась, я бы не согласилась на эту авантюру с людьми опасными и, уж простите, малоприятными. Мне нужны деньги, и отказаться я не могу. Но помните, синьор акционер, неважно разведусь я с мужем или нет, Вы его слышали: если с моей головы упадёт хоть один волосок, полковник порвёт на куски и Вас, и клиентов, и Вашего родственника.

– Вы угрожаете мне мужем? Мне, человеку, преданному Вам и влюблённому в Вас? – оскорблённо воскликнул итальянец. – Неужели, Вы полагаете, что я способен Вас предать? Бросить на растерзание какой–то надуманной мафии?

– «Предательство – это всего лишь вопрос времени», – так говорил кардинал Ришелье, и был прав. А в любовь я больше не верю. Разуверовала. Зато я верю в крепкий кулак своего супруга, который обрушится на любого, кто посмеет меня обидеть.

– Ваш муж и сам Вас обижает, – с вредностью ответил иностранец.

– Ему позволительно – он сам так считает. А вот другим опасно мне вредить. Он даже бывшего министра не побоялся, и хорошо накостылял за то, что причинил мне вред. Хотя тот подонок был пострашнее мафии – без принципов и тормозов. Поэтому постарайтесь, чтобы нечистые лапы клиентов держались подальше от меня.

– Но мы вместе в этой лодке. Мы делим и прибыль, и риски ровно пополам, – негодующе заметил акционер, задетый моими словами.

– Давайте расставим все точки над «и». Я – та, кто эту лодку предоставляет, рискуя сильно пострадать, если о наших левых играх узнают в министерстве. Случись такое, я, вместо фермы, буду сидеть за решёткой. За этот риск – я получаю свой процент с аджилити. Процент, который ниже Вашего. А Вы – сидите у вёсел и управляете лодкой, ведя переговоры с теми, кто уселся в неё. Вы занимаетесь клиентами и своим родственником, а за это Вам капает Ваш больший процент с собачьих игр. Не будем смешивать наши роли.

– Как скажете, синьора... – недовольно сжал он губы. – Но своей прямотой Вы меня оскорбляете. Я думал, что уже доказал Вам свою надёжность.

– Простите, но я давно не верю в постоянство. Всё переменчиво. Поэтому договоримся сразу: я выполняю свою часть работы, а Вы – свою. Клиентура меня не касается.

Акционер ничего не ответил, но утвердительно кивнул, а его взгляд стал мрачным и обиженным.

До аэропорта оставалось недолго. Мы мчались по трассе в тишине, пока итальянец вновь не заговорил.

– Можно задать Вам личный вопрос? – наконец спросил он полушёпотом.

– Попробуйте, синьор акционер, – нарочито громко ответила я в противовес его тихому тону.

Неприятный привкус нашей беседы всё ещё держался на языке: акционер словно использовал меня, загоняя в тупик разговором о сохранение браке, а его желание делить все риски пополам отдавало какой–то трусостью. Я не желала связывать себя с мафиози, и мысль о том, что иностранец намеревался переложить половину опасности на меня, серьёзно огорчала. В моём представлении мужчина должен был брать на себя наиболее рискованную часть сделки, тем самым оберегая женщину от бед. Наверное, я требовала слишком многого, а мои запросы казались непомерно высокими, но я предоставляла площадку для аджилити, рискуя собственной свободой, и этого риска мне уже хватало с головой. К тому же меня впезапно насторожили его попытки перейти с делового на личный лад: пока мы оставались компаньонами, объединёнными стремлением к прибыли, я могла ему доверять, но личному поклоннику – никогда, уже не раз на этом обжигаясь.

– Почему из всех мужчин на свете Вы выбрали полковника?

– Потому что не пробовала всех мужчин, – ответила я с ядовитым сарказмом.

– А хотели бы ещё хоть раз попробовать быть счастливее?

– Для этого мужчина мне не нужен. Мне нужны аджилити, как мы и договаривались много лет назад, – дала я резкий ответ и отвернулась к окну.

Мои слова повисли в салоне тяжёлой серой дымкой, и продолжения беседы не последовало до самого пункта назначения.

Распрощавшись с итальянским акционером на стоянке аэропорта, я купила билет к бывшей начальнице, предварительно набрав её номер и спросив, могу ли погостить у них пару дней. Конечно, ответ был положительным. Мой рейс был ночным, почти предрассветным, и до посадки оставалось несколько длинных часов. Я села на скамейку в зале вылета и уставилась на телефонный аппарат, с которого только недавно звонила инструктору–кинологу. Я всё никак не могла решиться позвонить полковнику и сообщить о своём спонтанном отпуске. Мне вспомнилось время, когда я так же, обидевшись на него, уехала с Пехотинцем. Тогда я не осмелилась предупредить об этом. Но сейчас была обязана это сделать, как бы не злилась на него. Конечно, мне хотелось наказать супруга молчанием, дать почувствовать тревогу, пусть бы искал меня сам, не находя покоя, но вот только мучить больного человека, недавно перенёсшего инсульт, не позволяла моя совесть.

Подойдя к аппарату, я бросила монетку в телефон и набрала наш номер.

– Алло, – отозвался он низким, глухим тоном.

– Полковник, я звоню предупредить тебя о том, что дома меня не будет пару дней. Я еду навестить бывшую начальницу.

– Не понял! Ты улетаешь? Даже не узнав моего мнения на этот счёт?

– Мне не нужно твоё разрешение, – закипела во мне злость, сменившая прежний страх, как это уже было в поездке с Пехотинцем. Один в один: я тоже звонила из телефонной будки и тоже боялась, и, как и сейчас, сменила страх на злость, едва услышав его командный тон.

– Ты всё ещё моя жена, чёрт возьми! – разгневался муж.

– У тебя любовница есть, вот пусть и скрасит твоё одиночество. Только не в нашем доме и не на той постели, на которой сплю я.

– Прекрати это, сейчас же!

– «Это» не я начала. Но я закончу, как и обещала, – разводом, – вновь бросила я угрожающую фразу, в которой, после разговора с акционером, сама была не до конца уверена.

– Развода я тебе не дам!

– Обсудим это, когда я вернусь, полковник.

В трубке повисла напряжённая тишина.

– Я же просил прощения за то, что...

– Избил меня, как обычно... А я предупреждала, что больше не стану этого терпеть.

– Едешь жаловаться бывшей начальнице?

– От тебя хочу отдохнуть для начала...

– А кто центр возглавит?

– Возглавит? – я горько рассмеялась. – На два дня заменит меня мой бизнес–консультант. А ты уже замену мне ищешь, раз такие слова выбираешь?

– Я говорил уже не раз: если ты со своим итальянцем решишь лишить меня детища – я выдворю вас обоих из учреждения. И способ найду! – снова подтвердил мои худшие опасения муж.

– Ты сначала способ найди скрыть следы преступления, которое вы с лейтенантшей совершили.

– Опять угрожаешь мне справкой?

– Я никогда и не прекращала. Не лезь ко мне и в дела центра тоже не суйся!

– А ты со мной на принцип не иди, не советую! Не доросла ещё, паршивка такая. Мудрой и взрослой себя возомнила!

– Всё. До свидания! – нервы не выдержали, и я резко повесила трубку.

Маленький домик инструктора–кинолога и её гражданского мужа–метролога стоял на южном склоне, утопая в зелени каштанов и сосен. Белёные стены, резные ставни, крыша из красной черепицы, а по веранде вился виноград, красиво нависая и над кирпичной дорожкой небольшого сада.

Встретили меня тепло и по–домашнему. Инструктор–кинолог шагнула ко мне прямо с порога и крепко обняла, словно я была её дочерью.

– Ну вот и ты, моя славная! Мы очень ждали тебя в гости, только не думали, что это произойдёт так внезапно.

– Простите, я не успела сообщить заранее... Ещё и в такую рань прилетела…

– Ну что ты, мы всегда тебе рады. Проходи, дорогая! – провела меня в дом моя приёмная мама.

Метролог встретил меня доброй улыбкой:

– Пойдём, устроим тебя на втором этаже. У нас там гостевая комнатка. Дорога неблизкая, должно быть, устала.

Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной. На окне висели тонкие кружевные занавески, пропускавшие мягкий свет; на подоконнике стояли глиняные горшки с геранью, а кровать застилало пёстрое покрывало ручной работы. Через окно виднелась зелень склонов, и, если чуть отойти назад, открывался кусочек сияющей морской глади. Я присела на край кровати и на миг прикрыла глаза – усталость накатила сразу, но в груди разлилось приятное облегчение.

Через несколько минут раздался вежливый стук, и голос метролога позвал меня на кухню. Стол был накрыт домашним завтраком: свежевыпеченный хлеб, фермерское масло и простая нарезка. В чайничке настаивался кофе, а его аромат смешивался с прохладным утренним воздухом, врывающимся в приоткрытое окно. Мы сидели втроём. Инструктор–кинолог рассказывала о собаках, которых она когда–то тренировала, и невзначай вспомнила свои прежние успехи – так тепло, с особой ностальгией. Метролог подливал нам кофе и подхватывал её рассказы, оживлённо комментируя и по–доброму шутя.

Впервые за долгое время я позволила себе просто слушать и молчать, согревая ладони о горячую чашку.

Заметив усталость в моих глазах, метролог предложил мне подняться наверх и отдохнуть. Я с удовольствием согласилась и, погружаясь в сон, испытала лёгкую, чистую радость, которую уже очень давно не ощущала.

Вечером того же дня после плотного ужина, я и инструктор–кинолог устроились в саду, попить ароматного чая с печеньем.

– У вас замечательный дом! – сказала я бывшей начальнице.

– Грех будет жаловаться. Он достаточно старый, но мы постепенно делаем ремонт. Крышу за эти годы полностью восстановили. Осталось комнаты чуток подлатать, – улыбнулась она, а я кивнула в ответ. – А ты, рассказывай, давай, что за внезапный визит?

– Соскучилась по Вам, – отпила я горячего мятного чая, зажмурившись от удовольствия, а потом наткнулась на её пронзительный, ласково–строгий взгляд.

– А если на чистоту?

– На чистоту... – я поставила чашку на блюдце с лёгким звоном и опустила глаза. – Я в сложной ситуации и мне очень нужен Ваш совет, да и подальше от мужа уехать хотелось.

– Что он опять натворил?

– Агрессия, любовница и центр кинологии, всё как всегда, – мой голос звучал подавленно, словно сам уставал от собственного перечисления. Я рассказала всё приёмной маме: о разводе, побоях, организации аджилити, возможной борьбе за место начальницы, акционере и об отделении бренда.

– Как всё запутано, – произнесла она, неторопливо пополняя наши чашки янтарным настоем из керамического чайничка. Тонкая струйка пара поднялась в воздух. – И вместе с этим всё просто.

– Что же простого?

– Я уже предлагала тебе развестись, забыть об этом центре и об итальянце. Начать трудиться где–нибудь ещё и заработать на свою мечту честным, спокойным трудом.

– Мне тридцать пять. Когда я всё это успею?

– Милая, посмотри вокруг, – она обвела рукой горизонт. – Мне же гораздо больше лет, но мы купили этот домик, и я забыла обо всём плохом. Прекрасная погода, свежий воздух, море и лес. Да и любимый рядом, – шепнула она, наклонившись ближе. – Годы – не мера исполнения мечты.

– Я трусиха, и всё начать сначала я боюсь.

– Ты сама себе это внушаешь! Но дело твоё, моя славная девочка. Не будь ты такой упёртой и неотступной, пусть даже из страха перемен, я бы не вышла на свободу и никогда бы не узнала этой красоты и личного счастья. Не мне тебя судить! Что же касается иностранца – забудь о нём. Он из семейной культуры и никогда не сбросит оков своих традиций и мировоззрения. Не разведется с женой, хотя и будет обещать, божиться, клясться тебе в этом. Он не вариант.

– Я не рассматриваю итальянца как любовника. Однако меня беспокоит, что, узнав о моих неприятностях в браке, он начал сводить наше общение к личному. Хотя сам уверял, что партнёрство в бизнесе и любовная связь – вещи несовместимые.

– Пусть это послужит тебе как урок: мужчина женщине не друг, тем более – партнёр по делу. Не надо делиться с ним тем, что происходит в твоей жизни. Держи ваше общение в рамках предпринимательства, и не шире. Он же мужчина, дорогая, а все мужчины – кобели. Мы с тобой обе кинологи и должны понимать, что если сучка не захочет, то и кобель не вскочет.

Я залилась краской, засмущавшись от этой дерзкой поговорки, и невольно захихикала, пряча улыбку за чашкой.

– Не позволяй ему думать, что вы ближе, чем на самом деле. Иначе вместо трезвого рассудка он станет пьяным от любви, а это дело опасное. Сама понимаешь. Обиды, ревность, недомолвки. Накроется и ваше с ним партнёрство, и аджилити. Вот где может крыться крах твоей мечты, а не в полковнике с его любовницей.

– Думаете, муж не станет ставить её в начальницы центра?

– Этого знать я не могу. Он болен и рассержен на свою болезнь, а вместе с ней и на весь мир. Злость затмевает разум, отсюда и неадекватность в поступках полковника. Он может выкинуть всё что угодно. Но если действительно задумала аджилити, тебе не стоит рисковать.

– Вы предлагаете не разводиться и продолжать его терпеть?

– Ты сама выбрала его тюрьму вместо свободы. Ты же не хочешь начинать всё с нуля, значит придётся доводить до конца уже начатое.

– Всё, наверное, действительно очень просто. Я сама подвергаю всё сомнениям..., – поджала я губы и уставилась в чашку, где колыхались зелёные листочки мяты.

– Девочка моя, скажу тебе одно: ты поступила правильно, пригрозив итальянцу супругом. Пусть знает, что должен быть осторожен с теми, кого приводит в центр. Акционер, судя по твоим рассказам, мужчина, привыкший решать сложности словами. Это неплохо. Но иногда, особенно, когда вопрос касается подпольных дел, необходимо быть более грубым, решительным, может, драчливым.

– Смелым и мужественным?

– Мужество тоже бывает разным, но должен быть авторитет, которого бы побоялись. Скажи мне, кого испугаются больше? Полковника или итальянца?

Я чуть приподняла уголки губ, сдавленно ухмыльнувшись.

– Вот именно, твоего супруга. И если случится такое, что твоей безопасности что–то станет угрожать – именно он тебя защитит, как муж и мужчина. Разведёшься с ним – и потеряешь его авторитет за своей спиной. Кем бы ни были эти ваши партнёры, а связываться с тем, кто внушает страх и обладает государственной властью, мало кому захочется. Даже не имея дел напрямую с полковником, все будут знать, чья ты жена. Одинокой разведённой женщине, за спиной которой стоит лишь мягкотелый итальянец, гораздо легче угрожать, и обидеть её намного проще, а вот той, что замужем за офицером высшего состава, – очень рискованно. Твой муж – полковник местного МВД, а итальянец – просто бизнесмен, ещё и заграничный, не обладающим весом в этой стране. Не знаю про его родственника, но клиентам проблемы в нашей столице не нужны. К тому же, если нависнет угроза над центром или вскроется проведение аджилити, именно полковник, являясь куратором центра, сможет это всё замять. Он защитит и тебя, и ваше учреждение, если вдруг что–то случится.

– Но и мне попадёт.

– Тебе попадёт в любом случае, если муж узнает о собачьих играх, но проводить их – выбор твой, и тебе принимать этот риск.

Я тяжело вздохнула, словно выпуская из себя весь запас сил.

– Вы, как всегда, правы.

– Твой итальянец волнуется о заработке на аджилити, и вместе вы волнуетесь о безопасности клиентов. А кто позаботится о твоей сохранности? Никто, кроме тебя самой. Каким бы тираном ни был полковник, но пока ты замужем за ним, ты за его надёжной и крепкой спиной. Он и скандал замнёт, и тебя убережёт от неприятностей, если такие будут угрожать. А миловидный и деликатный акционер, скорее всего, исчезнет либо по своему желанию, либо по чьему–то ещё. В мире выживает сильнейший, и это твой муж. А женщине нужна защита – твоя - это брак с полковником.

Пару дней я прожила у этой родной сердцу пары, окунувшись в совсем иной мир – простой, спокойный, тёплый. Я высыпалась, ела домашнюю еду, сочные овощи и фрукты, гуляла с инструктором–кинологом по лесу и берегу моря, вела неторопливые беседы о жизни. Метролог всё время был в делах – устроился подработать сторожем в частной организации, поэтому дома появлялся только вечерами. Атмосфера была тихой, домашней, и сердце моё постепенно отпускало напряжение.

Последним утром моего спонтанного отпуска я сидела у окна в своей комнатушке и наблюдала, как первые лучи солнца играют на морской глади. Самолёт был через несколько часов, и я ждала заранее заказанное такси. В сумке у ног лежали гостинцы – варенье и выпечка, приготовленные моей мамой, а рядом на столике стояла чашка почти остывшего мятного чая. Я наслаждалась редкой тишиной и благодарила Вселенную за то, что смогла отдохнуть эти дни от всех забот столицы.

– Приезжай к нам почаще, милая девочка, – поцеловала меня в голову инструктор–кинолог.

– Спасибо за гостеприимство и эти прекрасные дни покоя и умиротворения.

– Двери нашего дома всегда открыты для тебя, – улыбнулась она. – А это от нашего метролога, уехавшего на работу ещё до рассвета. – Она вручила мне плитку тёмного шоколада.

– Ну что вы, не стоило! – я встала и крепко обняла приёмную маму. – Передайте метрологу мою благодарность!

– Бог, к сожалению, не дал мне собственных детей, зато послал тебя – мою золотую дочурку, – её глаза наполнились слезами, и я расчувствовалась вместе с ней.

– А Вы для меня, как настоящая мама. Ваши тепло и забота бесценны.

– Ты такая красавица, милая, – она взяла меня ладонями за щёки. – Не позволяй никому использовать тебя. Разве что играючи – и то в свою пользу.

В этот момент в дверь позвонили. Мы поспешно утерли слёзы и, чуть смеясь, переглянулись, обе прочувствовав этот момент.

– Ну вот и такси подоспело, – сказала бывшая начальница. – Удачи тебе, дорогая, во всех твоих опасных делах.

– Спасибо, – глубоко вздохнула я.

Мы спустились вниз, и инструктор–кинолог открыла дверь на настойчивый звонок.

На пороге, вместо таксиста, стоял мой муж с большим букетом белых роз. Я обомлела, а инструктор–кинолог мгновенно нахмурилась, будто собираясь встать на мою защиту.

– Ну что, отдохнула от меня? – улыбнулся супруг.

– Зачем ты приехал? – спросила я напряжённо.

– За тобой. Дома без тебя ужасно пусто и грустно, – он протянул цветы начальнице. – Это Вам с новосельем.

– Полковник, а можно Вас на пару слов? – твёрдо сказала она, беря его под локоть и увлекая в дом.

– А ты в саду погуляй, моя хорошая, – мягко отправила меня бывшая начальница, и я поняла, что сейчас она отчитает полковника так, как сделала бы настоящая мать.

День стоял тёплый и безветренный, окна в доме были открыты. Я присела на лавочку у стены и, затаив дыхание, стала прислушиваться к их разговору.

– Ну что, полковник, поговорим? – судя по шуршанию целлофана, инструктор-кинолог разворачивала букет на кухне.

– Прошу, говорите, – невозмутимо ответил муж.

– Я всегда уважала Вас как офицера. У Вас вес в нашем военизированном обществе, как и у Вашего покойного отца. Вы талантливый командир: прямолинейный, мудрый, авторитетный. Я понимаю, что бумажная работа не для Вас, и Вам от того не имётся. К тому же внезапная болезнь серьёзно подкосила Вашу психику. Но скажите: при чём тут наша девочка? Зачем Вы обижаете её?

– Склоняю голову и перед Вашими заслугами на службе, но позвольте мне оставить личное в моей семье.

– Знаете, когда я была моложе, я тоже вышла замуж по любви. За человека деспотичного, несговорчивого, непримиримого. Он понукал мной и мучил, а я любила его – так же, как Ваша жена любит Вас. Но со временем я перестала выдерживать его контроль и власть над моим разумом. Мы развелись, хотя чувства мои к нему так и не остыли. И знаете, где он сейчас?

Полковник промолчал.

– Доживает одинокую, никчемную жизнь в доме престарелых. Больной и всеми забытый.

– К чему Вы клоните?

– К тому, что Вы рискуете закончить так же. Отталкивая от себя жену – заботливую, любящую Вас, Вы обрекаете себя на печальную долю. У Вас сосудистая деменция, офицер. И как бы Вы ни отрицали факт своей болезни, она возьмёт своё. Вам следует смело взглянуть этой правде в глаза, какой–бы горькой она не была.

– Я прекрасно осознаю, что болею, – недовольно отозвался супруг.

– В таком случае Вы должны понимать и последствия болезни с разводом. Однажды Вы станете немощным и сильно забывчивым. Кто же будет рядом тогда? Любовница? Вы серьёзно в это верите?

– Позвольте мне самому принимать решения о своей жизни.

– О нет, Вы не поняли! Я вовсе не пытаюсь указывать Вам, как жить. Я лишь предупреждаю: срываясь на женщину, которая Вас любит, Вы вредите только себе. Она молода, умна, красива – достойную замену сразу же найдёт. А что будет с Вами? Одинокий, без детей и без близких. Вы действительно хотите развода?

– Нет. Я люблю свою жену.

– Когда любят – не мучают изменами. Вы хоть понимаете, каково это: жить рядом с человеком, который спит с другой?

– Это лишь фантазии моей супруги.

– Вы отрицаете наличие любовницы?

– Любовница от слова «любовь». Я не питаю любви к другой женщине.

– Тогда зачем Вы с ней? Чтобы насолить жене? Сделать больно? Но зачем?

– Иногда мы совершаем ошибки, последствия которых не так–то просто исправить.

– Не так–то просто исправить? Разорвите связь с инспекторшей и перестаньте изводить жену. Поверьте, жизнь станет лучше.

– Спасибо за совет, – резко ответил супруг.

– И последнее, полковник. Если ещё раз поднимете руку на мою девочку, я заберу её к себе и помогу оформить развод, свидетельствуя о побоях в суде. Подумайте очень внимательно: хотите ли Вы завершить свою жизнь и карьеру публично опозоренным за побои жены, и совершенно одиноким – наедине с недугом, когда преданная Вам женщина уйдёт, а любовница испарится, предварительно постаравшись забрать всё, что сможет?

– Подозреваю, что у моей супруги тоже есть любовник. И вместе они, как и моя "любовница", способны отнять моё детище. Почему бы Вам не почитать мораль им? - вредничал муж.

– Вы ошибаетесь. Ваша жена не водит романов на стороне и ничего у Вас отнять не пытается. Напротив, - сохранить.

– С чего мне верить Вам? Вы же на её стороне.

– Мне верить не обязательно. Но раз Вы приехали за ней, значит, сами не верите в то, что говорите о её измене и предательстве. Вы и сами осознаёте, что она по-прежнему Вам верна. За неверными жёнами не летают в другую часть страны!

– Я приехал, чтобы забрать её домой. Чтобы загладить вину и избежать развода.

– Возможно. Но, думаю, Вы врёте самому себе, пытаясь убедить, что виноваты в поломанном браке не больше неё. Отсюда и пустые разговоры о её ложной измене. На самом деле Вы ищете оправдание своему провалу и перекладываете вину на бедную девочку. Так Вам спокойнее. Но Вы мужчина, Вы глава семьи, и Ваши мысли и поступки отражаются на вас обоих. Своим поведением Вы только отдаляете её. И если продолжите – она уйдёт, и Вы останетесь один.

– Я Вас понял. Нас ждёт такси в аэропорт, на котором я сюда и приехал.

– Не буду больше задерживать. И спасибо за цветы. Только дарите их чаще своей жене – она больше всех заслуживает Вашего внимания.

Да, лейтенант, мой муж был крепким орешком, и пристыдить его было почти невозможно, но что-то, да в его голову попало. Он стоял на своём, не принимая ни советов, ни чужих доводов, храня свои тайны глубоко внутри. Может, делился ими лишь с любовницей – кто знает? Но меня зацепили его слова о «неисправимой ошибке». О чём он говорил? Если о романе с инспекторшей, то почему не порвать с ней? Хотя причина была: неоплаченный долг за подлог медицинской справки. Инспекторша вряд ли ценила его тело, скорее держала на шантаже. Но ведь они оба были замешаны в преступлении: расскажи она – и сама отправилась бы за решётку.

Мои размышления прервал муж, вышедший из дома инструктора–кинолога и остановившийся передо мной.

– Я приехал за тобой, Искра, – сказал он, печально глядя мне в глаза.

– Искра? С каких это пор ты так меня зовёшь?

Он опустился рядом на скамью.

– Когда я впервые увидел тебя, во мне блеснула искра, которая со временем разгорелась в костёр.

– Наш пожар давно затух, полковник.

– Но искра осталась, и угли ещё горячие. Не поздно начать всё сначала.

Я посмотрела на мужа, отчаянно и по–мальчишески влюблённо глядевшего на меня.

– У меня не осталось сил дуть на угли, – устало ответила я.

– Тогда моих усердий хватит на двоих.

– Сначала разберись с любовницей и перестань вести себя как скотина. А дальше посмотрим, – отрезала я, вспомнив слова инструктора–кинолога о том, что разводиться рано, и в глубине души польщённая поступком мужа.

– Приказано исполнить, – низким, почти виноватым тоном произнёс супруг и повёл меня к ожидавшему такси.

Глава 5. Договорённость

И вот я вернулась домой, где даже стены давили на психику, не то что сам муж. Я не хотела разговоров и, разобрав ручную кладь с гостинцами, отправилась в ванную комнату. Когда же вышла оттуда, супруг, как обычно, сидел у телевизора, попивая пиво и смотря футбол. Я замерла на секунду, глядя на его расслабленное, ничем не обременённое лицо, и вдруг во мне вскипела злость. Я подошла к журнальному столику и, резко схватив с него пульт, выключила звук, заглушив орущий голос комментатора.

– Полковник, мы должны поговорить, – я встала перед ним в воинственной позе, скрестив руки на груди.

– Присядь. Поговорим, – спокойно ответил муж, не отрывая глаз от мяча на экране, словно я была лишь помехой матчу. Я всё же села рядом.

– У нас не всё в порядке. Ты хоть понимаешь это?

– Ты дома. И теперь всё хорошо.

– Нет, не хорошо! Никогда уже не будет хорошо! – я схватилась за голову, готовая закричать. – Всё по кругу, по замкнутому, вечному кругу! Ты думаешь, что стоит попросить прощения, и всё снова станет как прежде. Я – рядом, послушная домохозяйка и твоя раба!

– Я разве заставлял тебя готовить или убирать? – раздражённо махнул он рукой на экран. – Я просто матч смотрел по телевизору.

– Господи, дело не в этом! – голос мой сорвался. – Ты привык, что я всё прощаю: все твои грехи, измены, побои. Ты считаешь, что одного «прости» достаточно, чтобы я вернулась к своим женским обязанностям и снова потакала всем твоим хотелкам. Но это не так!

– Чего ты хочешь от меня?

– Мы давно уже чужие. От брака не осталось ничего, кроме той договорённости, которую ты сам навязал мне, когда привёл в эту квартиру. Тогда ты сказал, что я, как женщина, должна поддерживать тепло семейного очага, смотреть за домом и за тобой. И я всё это делаю, полковник! Даже когда устала, даже когда обижена... я продолжаю быть хозяйкой. А ты? Ты сдержал своё обещание быть рядом, обеспечивать, оберегать?

– По–моему, я всегда тебя защищал, и деньги приносил, и любил, – пробормотал он, отводя взгляд в сторону, будто боялся встретить мой.

– Но всё же не сводится только к финансам, – тихо простонала я. – Я хочу, чтобы ты увидел во мне человека. Не подчинённую, не рабыню, не тень за твоей спиной.

– Я вижу в тебе супругу, – коротко отрезал муж.

– Нет! Ты видишь во мне врага, который при этом обязан быть тебе предан.

Он сделал большой глоток пива. Я вырвала бутылку из его рук и со стуком поставила её на стол.

– Нашей близости уже не вернуть, – прошипела я. – Ты убил её своим поведением: любовницей, нелепой войной, придирками, вредностью. И забыть этого я не смогу. Простить – возможно. Но если нет... я уйду. Не хочу наблюдать, как ты гниёшь, не от болезни, а от желчи в душе.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, – вдруг искренне сказал он, взглянув мне в глаза. – Я не могу тебя потерять.

– Тогда зачем ты всё это делаешь? – выкрикнула я, изведённая его недомолвками. – Любовницу завёл, делаешь её соучредительницей бренда, который отделяешь от центра..., – раскрыла я карты, чего по договорённости с акционером делать была не должна, ведь его реакции нельзя было предугадать.

Супруг изменился в лице. Печаль сменилась на удивление, а хмуро сведённые брови поднялись в ошеломлении. Он отвёл от меня взгляд и упёрся им в немой экран телевизора, а через пару секунд закрыл лицо ладонями и огорчённо прорычал.

– Полковник, я видела документы, – уверенно сказала я. – Код от сейфа – её год рождения. Ты заменил им дату нашей свадьбы. Это уже невыносимо больно, понимаешь? – сделала я паузу. – Ты отделяешь бренд, который мы вместе создавали, – из вредности. Из подозрений, что я хочу у тебя что–то отнять. А ведь это ты у меня всё забираешь – деньги, здоровье, годы, спокойствие души.

– Я сделал глупость, – процедил он сквозь зубы. – Ошибку, которую не исправить.

– Да, ты меня потерял. И если после СИЗО, болезни, смещения с должности я могла понять твою озлобленность, то теперь – нет. Прошло несколько лет, а ты так ни с чем и не смирился. Любовницу не бросил, меня гнобишь, теперь ещё и бренд собственный губишь. Ты своими же руками убиваешь и центр, и наш брак.

– Ты не понимаешь, – он вытер подбородок ладонью и хлопнул ею по колену.

– Так объясни! – сорвалась я на крик.

Он посмотрел на меня пристально, долго, внимательно, словно пытаясь убедить себя в том, что я на его стороне. А затем медленно, почти нехотя, поднялся с дивана, тяжело опираясь на колени, и неторопливо подошёл к сейфу. Из него он достал какие–то бумаги, спрятанные в самом низу, куда я даже не заглядывала.

Супруг вернулся ко мне и плюхнулся на диван.

– Читай! – коротко бросил он, протягивая документ.

Я взяла его в руки бумагу и стала изучать её. Это была копия некого официального распоряжения, отданного мужем лейтенантше, и подписанного им:

«Я, полковник МВД, в связи с необходимостью получения водительских прав и допуска к ограниченной оперативной работе настоял на оформлении фиктивной медицинской справки вне установленного порядка. Инспектор МВД действовала по моему требованию. Я признаю, что вынудил её совершить действия, противоречащие служебным инструкциям, и вся ответственность за подлог лежит на мне».

– Что это, полковник?.. Что это... такое? – спросила я на истеричных нотах, и в ту же секунду сама догадалась: вот он, крючок, на котором его держала любовница.

– Лейтенантша меня шантажирует, – низким тоном произнёс супруг.

– Это я поняла. Но как?.. Как ты вообще мог?.. Зачем ты дал это распоряжение?

– Я не давал! Не давал!.. – отчаянно закачался он взад и вперёд, протирая колени вспотевшими ладонями.

– Она подделала? – вымаливала я каждый его ответ.

Муж не мог выдавить из себя ни слова и только тяжело глотал воздух.

– Да скажи ты уже! – ударила я его по плечу.

– Когда я вернулся из СИЗО, узнал о своём заболевании и был поставлен на должность куратора, я был взбешён всем, что со мной произошло. Мне было нужно свежее дыхание, отдушина, где я мог бы забыться. И тут появилась эта регистраторша. У нас завязался роман...

– Это я помню, у меня выдался «весёлый» Новый год в то время, – язвительно перебила я. – Что было после?

– Я злился на весь мир, а она дарила мне ласку и успокоение. Потом случилась первая медкомиссия. Я пришёл к ней подавленный и разбитый. Она предложила подделать справку. Сначала я сомневался, но моё отчаянье сделало своё дело. Я согласился на подлог. Взамен – предложил инспекторше малую долю в отделённом бренде.

– То есть ты уже тогда задумал отделить частный сектор? Но зачем?!

– Меня гложила злоба и вредность, – признался муж, опустив голову. – Мне казалось, что ты отобрала у меня кресло начальника, и я хотел тебя наказать. Госсектор держится только благодаря бренду. Если его отделить, центр падёт. Я жаждал твоего падения, – склонил он голову ещё ниже, как человек, теряющий достоинство.

– Но ты же любишь своё детище! И ты... ты требовал вернуть себе контрольный пакет! Зачем он был тебе, если ты был уверен в падение всего центра?

– После отделения бренда, когда учреждение стало бы рушиться как карточный дом, а тебя признали бы несостоятельным руководителем, я с помощью контрольного пакета, даже не являясь начальником центра, смог бы восстановить его деятельность. Ведь пакет давал мне почти неограниченную власть.

Я прикрыла ладонью рот, пребывая в шоке от того, что мой супруг вынашивал за моей спиной такие планы.

– Как–то вечером я был у неё в квартире. Мы... мы пили крепкие напитки и занимались сексом...

Я зажмурила глаза, ощущая, как по телу пробегает дрожь, как нервы рвутся тонкой нитью.

– И? – выдавила я сквозь зубы, с остатком терпения.

– Я был сильно пьян, расслаблен, с хорошим настроением. Она протянула мне эту бумагу и сказала, что рисковала ради меня, подделывая справку. И что я, как мужчина, должен дать ей гарантии, что она не пострадает, если всё всплывёт.

– И ты подписал?

– Да... – виновато ответил муж. – Наутро я и забыл об этом. Но она... стала шантажировать меня. Ей захотелось большего. Не просто доли, дающей дивиденды, а соучредительства, дарующего власть руководителя.

– Двадцать процентов, как по закону?

– Да. Инспекторша поставила мне эти условия, когда я захотел порвать с ней после того Нового года и вернуться к тебе. Тогда–то она и показала мне это распоряжение, которое я неосторожно подписал, будучи пьяным, и забыл про него. По документу получалось так, что я надавил на неё, пользуясь служебным положением. Лейтенантша угрожала отдать его министру, если я не передам ей долю совладелицы и не приму инвесторов, которых она же и привела.

– Это их имена включены в бизнес–план?

Он кивнул, а я вскочила с дивана и принялась ходить по комнате, едва сдерживая крик.

– Ты дурак! Какой же ты дурак! – в отчаянии воскликнула я. – Просила же тебя не пить поверх медикаментов! Ты просрал свой элитный, лучший в столице бренд за иллюзию счастья, покоя и здоровья! За мимолётные наслаждения с любовницей! А всё это время дома тебя ждала верная женщина, которая всегда стояла за тебя горой! Ты отнял у меня то, что мы создавали вместе, и бросил к её ногам. Но даже не из любви, а из глупости, на которую она тебя поймала. Да как тебе не стыдно, полковник?!

Жёсткая резь в животе согнула меня пополам, но я выпрямилась, подошла к окну и опёрлась на подоконник руками.

– Мы давно уже не любовники. Мы даже не партнёры – соперники в паре, где ведёт она, урожая мне разоблачением, – виноватым голосом оправдался муж.

– Плевать я хотела на её статус, – с остервенением в голосе бросила я. – Когда ты отделишься, и она получит свою долю, оригинал этого документа окажется на столе у министра. Она избавится от тебя, чтобы прибрать твой бренд к своим рукам – бренд, который больше не будет защищён государством, и переоформить его на другое лицо будет проще простого. Тебя разжалуют в чине и засудят. После военного суда ты получишь штраф и срок. А сучке этой компенсацию выплатишь в качестве своей доли! И она... со своими акционерами захватит полную власть над твоим частным детищем. Ты – потерял бренд, полковник.

– Я не знаю, что делать, – вдруг застонал муж, как напуганный ребёнок. – Я связан по рукам и ногам. Всё кончено. И твоя бывшая начальница права: я срывался на тебя за свои неудачи. И вскоре останусь один – без жены, без центра, без бренда, без уважения в военизированной среде, без имени, которое журналисты сотрут в порошок...

– Хорошо, что хоть это ты понимаешь, – с сарказмом ответила я, тяжело дыша и глядя в окно.

– Прости меня... – прошептал супруг.

– Почему вместо того, чтобы сказать мне всё это, ты мучил меня недовольством, придирками и гадостями столько лет?! – взорвалась я.

– Потому что мужчина сам должен справляться с проблемами. Я не мог рассказать тебе о них, а ещё... ты даже не представляешь, как это – жить с сосудистой деменцией. Когда память рушится кусками, когда мысли путаются, а ты стараешься выглядеть здоровым, мыслить логически, цепляться за остатки личности… но всё это утекает из рук. Это унижает. Это жжёт изнутри. Я боялся признаться тебе и.. себе… и потому выбрал ложь, поэтому…

– Поэтому делал так, чтобы плохо было не одному тебе, верно? – я резко обернулась к дивану.

– Я знаю, что совершил ошибку и готов понести наказание. Всё равно мне уже недолго осталось быть самим собой.

– Хватит бред нести! – подошла я к нему быстрым шагом.

Муж сидел с понурой головой, опершись локтями о колени. Я села на пол у его ног и крепко схватила за крупные плечи.

– Не сдавайся! Мы вместе придумаем выход! Я не позволю какой–то лейтенантше забрать у тебя дело жизни. Дело, в которое и я вложила немало сил. И тебе развалиться не позволю.

– Ты ничего не сможешь сделать...

– Милый, взгляни на меня! – я заглянула ему прямо в глаза. – Поговорим ещё раз с врачом, усилим лечение. А в понедельник поедем к юристу нашего центра и обсудим всё с ним. Мы найдём выход. Я обещаю тебе.

– Я сам в ответе за свои ошибки..., – печально повторял супруг.

– Ты сильный мужчина. Но иногда нужно позволить женщине вести, особенно когда речь идёт о её сопернице.

Прижав меня к себе, он крепко поцеловал мой лоб.

– Прости меня... – вдруг расплакался муж.

– Я постараюсь... – прошептала я, крепко прижавшись к его голове и сжимая ворот рубашки на его шее.

Я понимала, лейтенант, что на карту было поставлено спокойствие аджилити. Мне ведь было выгодно отделение бренда от центра. Тихий, посредственный, бесславный госсектор не вызывал бы ненужного шума и внимания СМИ. Да, в нём было бы легче проводить подпольные соревнования собак, но, с другой стороны, без частного сектора этот малозначимый центр мог рухнуть, и тогда аджилити бы вообще не проводились.

К тому же мой муж по–прежнему был для меня близким, родным человеком. Он причинил мне много боли и слёз, но всё равно оставался мне дорог. И я не могла позволить, чтобы его опустила какая–то дешёвая инспекторша, решившая сыграть на его болезни и слабости, вызванной этой болезнью. Она захотела использовать моего супруга в своих грязных целях. Моего супруга. Это задело меня до глубины души.

Да и бренд тоже был моим: я вкладывалась в его развитие, поднимала всё выше и выше, рекламировала, заботилась о каждом питомце, гордилась нашими заслугами. Отдать всё это подлой лейтенантше? Ну уж нет! Это хлыстало меня по самолюбию. Я и так была унижена их романом, но позволить сопернице отнять наше дело, посмеяться над моим больным полковником, упечь его в тюрьму – его, мою единственную защиту, как и сказала инструктор–кинолог... Нет, этого я допустить не могла. Это было выше моих сил.

Утро следующего дня встретило меня мягким светом и приятным воздухом с прохладцей. Я, как обычно, вышла на пробежку – ритуал, к которому меня приучил много лет назад итальянский акционер, давно стал моим личным оружием против хаоса. Бег держал в тонусе не только тело, но и голову: каждое движение ног задавало ритм мыслям, а мысли упорно возвращались к одному – как обставить любовницу мужа, не дав ей вырвать у нас почву из–под ног и отобрать то, что ей никогда не принадлежало. Эти размышления не отпускали меня ни на минуту и удручали сердце, взволнованно стучавшее на той дорожке парка.

В середине маршрута к моей траектории примкнула знакомая фигура итальянца. Он умел появляться неожиданно во время моих утренних пробежек, легко и естественно – и так же незаметно исчезать у развилины в конце дороги, сворачивая в сторону своей квартиры.

– Синьор–акционер, – поприветствовала я его коротким кивком, не сбавляя заданного темпа.

– Синьора! Как Ваш спонтанный отпуск? – спросил он, ровно дыша, будто не чувствовал усилий от прибавленного шага.

– Превзошёл ожидания, – искренне ответила я, вспомнив и о редких днях отдыха, и о нерадостном, но откровенном разговоре с мужем, который был уже давно необходим.

– Рад слышать. Вечером у нас встреча с партнёрами, Вы не забыли?

– Ещё никогда мне не напоминали о деловой встрече столько раз, синьор.

– Простите, но это важный вечер! Я надеюсь… наши планы не изменились после Вашего путешествия?

– С чего бы вдруг?

– Я лишь предположил, что… – замялся компаньон, – женщина женщине способна сказать что–то такое, что перечёркивает будущее. Иногда чисто из страха перемен.

– Волнуетесь, что моя приёмная мать предупредила меня о возможных рисках, которые Вы предпочли не обсуждать, дабы не потерять возможность заработать на аджилити? – с сарказмом спросила я.

– Синьора, прошу Вас! Я бы не стал подвергать Вас опасности и что–то умалчивать.

– Но в отличие от непредвзятого отношения бывшей начальницы к собачьим соревнованиям, Вы заинтересованы в деньгах, а эта заинтересованность стоит превыше моей безопасности. Вы же сами показали это, открыв правду только в последний момент: о том, что мафиозные толстосумы сами назначают ставки, и если им что–то не понравится, то единственной надеждой на спасение станет Ваш родственник. Что ещё Вы скрываете?

– Поймите, что мне не всё говорят. Для этих людей я – исполнитель. Предположу, что во время ужина всплывут моменты неожиданные, и попрошу Вас не реагировать резким отказом, пусть выскажут свои предложения, а после – мы решим, как быть.

– Раз Вы обмолвились о неких «моментах», то они будут наверняка.

– Я Вам не враг, и честно рассказал о рисках, о которых и сам узнал не сразу, а сейчас, так же честно, ставлю в известность о том, что детали условий могут быть озвучены только на встрече.

– А долг инструктора–кинолога – моей приёмной мамы – был в том, чтобы открыть мне глаза: на самом деле за моей спиной никто не стоит. Чем больше недосказанности с Вашей или с их стороны, тем опаснее для меня игра. Ваш родственник, возможно, вытащит Вас, если что–то случится, а вот на глупую начальницу центра всем будет наплевать… кроме супруга.

– Я так и думал, что Вас настроят против меня, – замотал он головой, – ещё и полковника приплели…

Я промолчала, гордо держа голову прямо и вглядываясь в завершающий отрезок парка.

– Синьора, – понизил голос акционер, – когда я представлю Вас гостям, постарайтесь лишний раз не упоминать о своём замужестве. Если спросят, скажите, что живёте с мужем разными жизнями. Что ваш брак – лишь видимость, прикрывающая иную грань Вашего «я». Нам нужно убедить партнёров, что Ваш супруг не станет совать нос в наши дела.

– Мой брак с полковником МВД не тайна, синьор–акционер. Об этом знает каждый, кто хоть раз заглядывал в пресс–архив.

– Именно потому я и прошу. Было бы лучше, если бы Ваш муж не возникал в важных беседах. Он – военизированная фигура, и это может спугнуть партнёров. Мы ведь затеяли дело… не совсем легальное. Они могут испугаться тени государственной власти.

– Мне понятна Ваша мотивация, – сдержала я раздражение, – но супруг для меня – защита. Защита лично моя и нашего центра. Партнёрам из Италии нет дела до учреждения, главное – игры. Но если их станет что–то не устраивать, они без малейшей запинки сотрут с лица и центр, и меня. Я дорожу аджилити и доходом от них, но рисковать собой и учреждением не собираюсь. Поэтому муж будет фигурировать в беседе. И раз их не смущает, что центр полугосударственный, пусть примут и то, что за ним стоит МВД во главе с полковником – координатором площадки для их игр.

– Одним неловким словом Вы рискуете накрыть всё проведение аджилити. Подумайте об этом, синьора. Я жду от Вас взрослого и мудрого поступка. Мы с Вами уже почти ввязались в подпольные игры и обязаны играть по тёмным правилам.

– Я буду играть по своим правилам, синьор. Я – хозяйка центра, а они гости. И гости должны знать своё место.

Я ускорила бег, оставив иностранца позади, слегка ошеломлённого и явно недовольного моим ответом. Но меня это мало беспокоило. Я намеревалась гнуть свою линию и подчинять себе тех, кто решил не ставить меня ни во что. Будь то акционер, партнёры или лейтенантша.

К вечеру я была полностью готова к встрече с партнёрами. Чёрное вечернее платье теперь уже изящно облегало фигуру, а разрез от самого бедра пикантно подчёркивал красоту женских ног; лакированные туфли на высоком каблуке добавляли образу элегантности и лёгкого высокомерия. На моей шее сияло украшение – крупный камень в тонком переплетении золота, а на пальце сидело обручальное кольцо, которое я нарочито не сняла. Красивая укладка и уместный макияж – я была королевой, о котором мечтал бы каждый подданный при дворе. Всё это было вложением итальянского акционера, и я ясно ощущала, как каждая деталь наряда превращалась в элемент продуманного маскарада.

Муж ещё не вернулся от частного невролога, и я, спокойно собравшись, спустилась к поезду, где в своём авто меня уже ждал компаньон.

– Bella mia, как Вы прекрасны! – искренне заулыбался он, вскинув глаза на мой наряд.

– Вы выглядите мне под стать, синьор, – заметила я, скользнув взглядом по его роскошному фраку с элегантной бабочкой.

– Я постарался замаскировать синяк, что оставил Ваш муж на моей скуле. Не видно? – он, точно капризная барышня, озабоченная своим отражением, подставил щёку под свет лампы в салоне.

– Отличная работа, милый друг. Мы с Вами сегодня словно актёры большого театра: Вы – в гриме серого кардинала, а я – в костюме королевы.

– Вы и есть королева, – произнёс он томным голосом и завёл мотор. – Надеюсь, Вы помните названия хоть каких–то итальянских блюд? В нашей культуре путь к сотрудничеству всегда лежит через кулинарию. Хотите стать одной из нас – поддержите беседу о яствах.

– Я постараюсь, синьор акционер, но это не я должна вливаться в общество партнёров, а они – в наше, местное. Я же сказала, хозяева здесь мы, но я непременно продемонстрирую гостеприимность.

Элитный итальянский ресторан оказался удивительно тихим внутри, хотя за каждым столиком кипела своя жизнь. Здесь не слышалось громких голосов и не бросалась в глаза привычная для этого народа жестикуляция: каждый гость знал, что в этих стенах его заметят и оценят, а значит, он обязан играть безупречную роль джентльмена или дамы при нём. В воздухе витали запахи выдержанного вина, тёплого хлеба и пряных приправ. На фоне негромко звучал джаз, растворяясь в мягком шелесте бесед.

Нас провели к круглому столу в глубине зала. Там уже ждали гости: родственник итальянца – мужчина лет пятидесяти, с залысинами, холодным расчётливым взглядом и избыточным весом; двое молодых парней, с лицами, на которых читалась привычка просчитывать людей и выгоду; и одна дама средних лет – элегантная, с полными алыми губами и тонкими пальцами, унизанными кольцами. Она встретила меня долгим взглядом – изучающим, но не враждебным.

– Синьора – начальница центра кинологии, – компаньон представил меня, слегка коснувшись моего локтя. – Та самая, о которой я столько рассказывал.

Я шагнула вперёд, стуча каблуками по мраморному полу, а гости поднялись со своих мест в знак уважения и приветствия.

– Приятно познакомиться, – сказал родственник иностранца на ломаном местном языке и почтительно коснулся губами моей руки.

– Взаимно, синьор. Рада, что Вы с гостями наконец посетили нашу столицу и мы встретились лично, – ответила я на чистом итальянском.

– Ваше знание нашего языка безупречно, – заметил один из партнёров, повторив жест родственника.

– Я готовилась к этой встрече, как подобает гостеприимной хозяйке, – улыбнулась я, намеренно добавив в голос лёгкую игривость.

– Что же, присядем, – предложил акционер и галантно отодвинул мне стул.

Заказанные блюда подавались одно за другим, как в тщательно выстроенной симфонии. На серебряных подносах официанты принесли антипасти: тонко нарезанный прошутто, маринованные оливки, нежнейший сыр страккино, кусочки артишоков в масле и крошечные брускетты с вялеными помидорами. За ними последовал изысканный рыбный тартар, а затем – горячее ассорти из морепродуктов: тигровые креветки, мидии и кальмары, обжаренные до золотистой корочки и политые лимонным соком.

Главным акцентом ужина стал филе флорентина – сочный стейк, запечённый на углях, с хрустящей корочкой и розовой серединой. Рядом на фарфоровых тарелках красовались гарниры: кремовое ризотто с белыми трюфелями и овощи гриль, пропитанные дымком.

К этому блюду разлили вино, но прежде, чем сделать глоток, я поднесла бокал к носу, привычным жестом дегустируя напиток. Родственник итальянского акционера взглянул на меня с лёгкой усмешкой, а я легко прокомментировала:

– Бароло из Пьемонта. Удачный урожай двадцатилетней выдержки. Лёгкая терпкость и глубокие ноты вишни… – я слегка покрутила бокал, наблюдая, как вино стекает по его стенкам. – Идеальное сопровождение к флорентинскому стейку.

Мужчины за столом переглянулись, а женщина чуть заметно улыбнулась. Родственник акционера довольно закивал.

– Синьора знает толк, – сказал он, делая первый глоток. – Обычно дамы лишь наслаждаются вкусом, но не умеют о нём говорить.

– Быть хозяйкой в доме… на работе… и в аджилити – значит понимать, что ценность – в нюансах, – ответила я, задумчиво улыбаясь и поднося бокал к губам. – За важные детали!

Гости и итальянский акционер поддержали мой тост, и вино растопило первую холодность, а я ощутила, как маска, что я надела тем вечером, стала срастаться с лицом: я уже не играла хозяйку положения, я становилась ею, начиная с малого, с поднятого тоста.

– Вы любите итальянскую кухню, синьора? – спросила меня иностранная дама.

– Отношусь к ней с большим уважением. Помнится как синьор акционер угостил меня..., запнулась я, вспоминая название той колбасы с чечевицей – название, никак не желавшее запоминаться. – Cotechino c чесноком и специями, – заулыбалась я и взглянула на компаньона, с успокоением выдохнувшего. Для итальянцев даже названия блюд значили многое, и искажение их могло быть воспринято почти за личное оскорбление.

– В нашей кулинарии много приправ. Какая Вами любимая? – продолжила она расспрос, словно партнёрство по аджилити было действительно основано на знание их культуры.

– Peperoncino – сушёный красный перец – источник пикантного «пожара» в итальянской кухне. Меня называют «искра» за то, что я люблю огонь, и выбор приправы – очевиден.

Дама довольно кивнула, и мы продолжили ужин, пока родственник моего компаньона вдоволь не набил живот.

– Итак, Вы – начальница полугосударственного центра кинологии, – произнёс он. – Именно с ним мы и собираемся сотрудничать.

– Всё верно, – кивнула я. – Я предоставляю платформу для проведения аджилити, а организацией самих игр занимается мой компаньон, – определила я наши роли с самого начала.

– Да, – подтвердил акционер.

– А мы итальянские госслужащие, но за этим столом мы – ваши поставщики клиентов, – представился один из мужчин, и мне стало жутко от одного слова «госслужащий», однако вида я не подала.

– Центр ведь принадлежит министерству МВД? – уточнил второй партнёр, переглянувшись с остальными. – Удобно: спрячь вещь на видном месте – и её никто не найдёт.

– Именно так, – ответила я спокойно. – Я состою при центре с самого начала и знаю, как он функционирует. Поэтому могу сделать так, чтобы ничто не помешало проведению аджилити по выходным.

– Вы окончили академию МВД, не так ли? – спросил один из партнёров.

– Да, по специальности «кинолог». Моё образование и опыт работы при учреждении дали мне возможность прекрасно разбираться в собаках и во всех мероприятиях, связанных с ними. Это гарантирует вам, что игры будут проводиться качественно, зрелищно и справедливо.

– Справедливо? – захихикал второй партнёр. – Важнее то, что вы сможете тренировать определённых особей под нужные нам цели: кого–то ослаблять, а кого–то совершенствовать. А после – подсказывать, на кого стоит ставить игрокам. Ставки будем мы назначать, и Ваше экспертное мнение будет важно. Я слышал, у вас есть частный бренд с элитными собаками и госсектор с менее натренированными псами.

– Все наши ищейки в отличной служебной форме. Разница лишь в том, что одни имеют родословные, медали и ордена, а другие – пока ещё нет. Но, синьоры, при чём тут наши псы? – недовольно спросила я, уже подозревая, что партнёры хотят использовать не только центр как площадку для игр, но и собак в качестве «лошадок» для ставок.

Мужчины переглянулись и посмотрели на итальянского акционера, который неловко прокашлялся.

– Вы – организатор, не скажете своё слово? – спросил его один из них.

– Поначалу мы можем предоставить своих, разве нет, синьора? – задал мне вопрос акционер.

– Нет, – отрезала я твёрдо. – Мой муж никогда не согласится на это. И я сама не позволю превращать служебных собак в игровые номера.

– Ваш муж тоже в деле? – поинтересовался родственник компаньона.

– Нет. Он – полковник МВД, куратор всех кинологических учреждений столицы, а также основатель центра и владелец бренда, – ответила я уверенно и взглянула на напряжённого акционера. – О планируемых аджилити он не имеет ни малейшего понятия. И только я могу сделать так, чтобы так и оставалось. Я знаю каждый его шаг и каждую мысль. Я – шея, а он – голова. И я решаю, в какую сторону она будет смотреть. Но если наши собаки изменят поведение из–за дополнительных дрессировок и начнут проявлять усталость после выходных, супруг заметит это первым. И тогда перестанет слушаться шею. Аджилити накроются в одночасье.

Партнёры недовольно переглянулись.

– Мы не думали, что над нами нависнет угроза государственного уровня, – сказал родственник.

– Это не угроза, – возразила я. – Напротив, это защита. Я отвечаю за безопасность игр. Вы – за их проведение. А мой муж – за безопасность центра, где проходят аджилити. Именно это и делает возможным наши встречи: меньше проверок, меньше внимания, больше доверия ко мне как к начальнице и нашим сотрудникам. Трое из них, к слову, будут участвовать в организации мероприятий.

– Согласен, это нам выгодно, хоть и опасно, – потёр подбородок один из партнёров. – Но откуда мы возьмём собак для игроков?

– Наши собаки – служебные ищейки, а не игровые манекены. Хотите назначать ставки, даже играть нечестно? Прекрасно, я не против. Но только не с нашими питомцами, – резко отрезала я.

– Вы дорогая женщина, синьора, – с холодной улыбкой заметила дама. – Это видно по вашему платью, туфлям, украшениям и аромату. Такие вещи стоят дорого. Разве вам не выгодно, кроме арены, предоставлять и собак? Ваш процент только возрастёт. Центр ведь не приносит крупных доходов.

– Государственный сектор – нет. Но бренд позволяет мне роскошь, – слукавила я, взглянув на компаньона, создавшего мой образ королевы. – К тому же мой муж, обладая властью и ресурсами, способен обеспечить всё необходимое для женской красоты.

– Мы можем найти другой центр, более сговорчивый, – заметил один из мужчин. – Мы занимаемся аджилити по всей Европе и за её пределами. Только в этой стране у нас пока нет филиала.

– Уверена, что можете, – позволила я себе улыбку. – Но не уверена, что там вы найдёте начальницу, свободно владеющую вашим языком, прекрасно разбирающуюся в кинологии и готовую рисковать ради игр. Позвольте напомнить: в этой столице мой муж – координатор всех кинологических учреждений. Куда бы вы ни обратились, вершина цепи – он. И только я, как его жена, могу гарантировать вам безопасность, а он – защиту прямо из министерства. Конечно, можно найти площадку неофициальную, но, как справедливо заметил синьор, спрятанное на виду труднее всего найти.

Наступила пауза, и тут партнёрша неожиданно спросила:

– Синьора… а Вы послушная жена?

– Простите? – я вскинула брови.

– Вы верны мужу? Преданы? Исполняете его приказы? Или, может, боитесь и уважаете его?

Я позволила себе короткий смешок, понимая, куда она клонит: будто под давлением мужа я отступлю, и их план провалится.

– Я – женщина. В нашей культуре не принято прыгать выше мужа. Но у меня есть и своя голова, которой я думаю. Свои цели и планы – и они не всегда совпадают с его. Если бы я была рабыней, меня бы не было за этим столом. Я прекрасно осознаю риски и готова их принять ради собственных целей. Возможность такая у меня есть.

– Нам необходимо посоветоваться, – переглянулись гости.

– Отлучусь в дамскую комнату носик припудрить, – я изящно поднялась из–за стола, и итальянец, вскочив со своего места, галантно отодвинул мне стул.

– А я отправлюсь на перекур, – обратился он к гостям и тут же последовал за мной.

В коридоре мы решили вместе выйти на свежий воздух. Лично я была достаточно взволнована и нуждалась в глотке прохлады.

– Покурите? – заметил акционер мои трясущиеся руки.

– Благодарю, но откажусь, – нахмурилась я, недовольная его недомолвками.

– Синьора, Вы были великолепны! Настоящая королева! Вы обернули дело так, что партнёры теперь больше заинтересованы в нас, чем мы в них. И должен признать: я был не прав насчёт Вашего мужа. Заявление о нём сыграло нам на руку.

– Зато Вы меня разочаровали, синьор. Могли бы предупредить, что они рассчитывали на наших ищеек, а ещё лучше – не лебезить перед госслужащими со своим «для начала, может, и можно», а изначально дать им понять, что использовать своих собак мы не позволим.

– Нет–нет, я же говорил: они не всё мне открывают, стараются схитрить и обратить всё в свою пользу. Но я знаю, у них есть возможность привлечь местных клиентов со своими собаками. Я лишь подумал, что поначалу, чтобы закрепить партнёрство, мы могли бы предоставить своих – недолго.

– Собаки центра – не лошади на ипподроме. Загонять их на утеху толстосумов я не позволю. Это – во–первых. А во–вторых, Вы же сами говорили о рисках: если игроки переругаются из–за собак или ставок, все камни полетят в нас. Так вот, я уничтожила эту опасность. Собаки – их, ставки – тоже их. Пусть и глотки рвут друг другу без нашего участия.

– Вы правы, синьора. Я просто Вами покорён! И вы… безупречно красивы, – восхищённо трепетал итальянец, то ли переволновавшись, то ли слегка перепив. – Позвольте…, – он резко приблизился ко мне с поцелуем, но я отступила на два шага.

– Мне нравятся мужчины, которые не трусят ни перед госслужащими, ни перед мафиози, что, в принципе, одно и то же. Мужчины, которые крепко стоят на своём без всякого «но». Те, кто рискует ради шампанского, но делает это на своих условиях. Я всегда считала Вас именно таким. Так прошу – не огорчайте меня.

Акционер застыл, словно вкопанный, а я поднялась по ступеням ресторана.

– Вы идёте?

Он затушил бычок носком ботинка и поспешил за мной.

Когда мы вернулись к столу, взгляды гостей подсказали: они были готовы дать ответ.

– Мы приведём смежных клиентов: кого–то из местного азартного бизнеса, кого–то из заграничного, – начал один из партнёров. – Все они будут играть своими собаками и сами их тренировать. С вас – лишь площадка и организация. Понятно, что процентное соотношение будет совсем иным, – протянул он мне лист с заниженной, но всё же немалой долей для нас с итальянцем.

– Этого мало, – смело вставил своё слово акционер. – Изначально речь шла о других суммах. Да и, помимо нас, в деле задействованы сторож, гарантирующий спокойное проведение мероприятий, профессиональный кинолог и техник, которые возьмут на себя практическую сторону ставок, прогнозов и организации. Где их доля?

– Вычтите из вашей, – холодно заметил партнёр.

– Но найти клиентов с собаками не стоит таких затрат, чтобы настолько урезать нашу часть! – возмутился акционер.

– Это окончательное слово, – отрезала холодная итальянская дама.

Расстроенный компаньон бросил на меня печальный взгляд, намекая, что большего из них не выжать.

– Всё справедливо, – спокойно сказала я. – Я предоставляю площадку, а акционер будет посредником между вами и нами. С вас – крыша, привлечение игроков, реклама, собаки в конце концов. И я готова принять ваши условия по процентному соотношению, если нам будет позволено и самим делать ставки, как планировалось изначально, до того, как мы узнали, что размеры ставок назначать будете вы.

– Но это… не совсем правильно. Вы же – начальница центра, кинолог с опытом, – нахмурился родственник.

– Но собаки будут не наши. Шансы выигрыша – пятьдесят на пятьдесят. Мы не увидим их тренировок, а они не будем знать трассу заранее. Почему же нет?

Партнёры пошушукались пару секунд, а затем один из них кивнул:

– Согласен. Вы можете ставить. Аджилити начнём следующей весной. Детали обсудим уже с Вашим компаньоном.

– Molto bene! Договорились. Как говорит мой муж: «Приказано – исполнить», – усмехнулась я и подняла тост за сотрудничество на родном языке.

Глава 6. (Бес)человечность

– Мда, – подытожил услышанное юрист нашего центра следующим понедельником, когда мы с полковником пришли за его консультацией. – Сложное дело.

Он снял очки, положил их на стол и долго вертел в руках дорогую ручку, словно оттягивал момент, когда придётся сказать что–то неприятное.

– А поконкретнее, – нервничал муж, стуча кончиками пальцев по столу.

Глухие удары отдавались в тишине кабинета, и каждый из них резал мне слух в предупреждение о том, что он едва держал себя в руках, будучи на нервах.

– Если не выманить у лейтенантши оригинал распоряжения, то бренд придётся отделить, и правлением поделиться с нею, а после надеяться, что она отдаст компромат именно Вам, а не министру МВД, – наконец–то ответил юрист.

– Это я знал и без Вас. Что–то ещё можно сделать?

– Только если самим разработать фиктивную схему, где инспекторша подпишет что–то нелегальное. Выбить клин клином, так сказать.

– Никаких больше тёмных делишек, – вставила я своё слово. – Мой муж не умеет хитрить и ввязываться в левые дела. Это всегда плохо заканчивается.

– Дай хоть послушать про схему, – возмутился супруг, вскинув голову, словно подросток, которому запрещают то, что он хочет.

– Не будет этого, – уверенно противоречила я ему, подняв в несогласие брови.

– Пути назад уже нет, – подчеркнул юрист. – Выхода два: либо устроить ловушку мошеннице, либо забрать у неё подлинник распоряжения.

– Что Вы заладили одно и то же?! – потерял терпение супруг и обратился ко мне. – Я же говорил, что идти к нему бесполезно.

– Вы сами наняли меня на должность юриста.

– Но по вопросам центра, а не для личных консультаций.

– Вы правы, эта встреча не входит в мои служебные обязанности, – подметил мужчина тот факт, что оказывал нам услугу.

– Господин юрист, – попыталась я сгладить ситуацию. – Вы сами говорили, что хотите работать на процветающее учреждение. Так прошу Вас, подумайте, как спасти ситуацию, бренд и элитных ищеек! Не отдавать же всё это подлой женщине, а самим…у разбитого корыта сидеть. Вы ведь гордитесь, что трудитесь на наш центр. Давайте попробуем не утерять его престиж!

Он посмотрел на меня понимающим взглядом.

– Ну..., пока полковник ещё не подал документы об отделении бренда в министерство, мы можем...

Юрист замолчал, но в его глазах сверкнула искра – мысль, ещё не оформленная, но уже зародившаяся, а я затаила дыхание в надежде на то, что она будет выигрышной.

– Насколько инспекторша разбирается в кинологии и предпринимательстве? – уточнил он у супруга.

– Да ни насколько. Она лишь знает с моих слов, что бренд приносит немалый доход и славится элитными собаками. Вот и хочет долю в бизнесе оттяпать, вместе с моими любимцами. Ладно бы акции попросила! Так нет, – долю ей подавай!

Муж говорил с такой злостью и ревностью, что я поняла: любовница оступилась, пытаясь забрать у него гордость – его детище, и тут ни о какой романтике уже, конечно, речь идти не могла. Попытка присвоить его бренд себе была пощёчиной похлеще, чем компромат, заполученный нечестным путём. Такого полковник не прощал.

– При таком раскладе – с шантажом с её стороны, но отсутствии познаний в бизнесе, мы могли бы обхитрить её, но... бренд Вы всё равно частично потеряете. Он поменяет свою форму.

– Говорите, – положила я руку на предплечье мужа, останавливая поспешный порыв противоречия.

– Пока идёт оптимизация, мы можем воспользоваться случаем и вместо полного отделения бренда перевести лучших особей из частного в государственный сектор. Мы сделаем элитных собак частью госнаправления, тем самым усилив его позиции и ослабив ценность отделённого бренда.

– То есть наши родословные собаки с наградами станут принадлежать министерству, вместо супруга? – задала я вопрос, а муж нахмурился, негодующе поджав губы.

– К сожалению, да. Но тогда с отделением бренда уйдёт лишь часть собак, лучшие из которых останутся при нас.

Я вздохнула с облегчением, наконец обретая надежду на то, что всё не так уж и плохо.

– А как же акционеры частного сектора? – спросил полковник.

– Устроим эмиссию – выпустим дополнительные акции госсектора, равные по ценности тем активам, которыми они обладали в бренде. Акционеры просто перейдут в государственное отделение, если дадут на то своё согласие. Но тут я смогу посодействовать, сказав им, что надёжнее будет остаться при том же учреждении и тех же собаках, чем перейти в другое.

Юрист говорил уверенно и смело, что внушало доверие, и я слегка расслабилась, задавая важные вопросы:

– А эта ... допэмиссия. Она означает, что никто из них не потеряет в доле?

– Никто. Но изменение в процентном соотношении активов повлияет на акционеров государственного сектора, например на Вас, госпожа. Ваша доля уменьшится.

– На сколько? – уточнила я расстроенным голосом.

– Примерно вдвое.

– Я перестану обладать контрольным пакетом?

– Да, но останетесь при блокирующем. К тому же можно обратить Ваши акции в преференциальные, то есть удвоить их силу по голосам. Эффект будет тем же, что и при контрольном пакете.

Я просто кивнула, слегка расстроенная сказанным, но решила не концентрировать внимание на себе. Во всяком случае пока.

– Вы сказали, что бренд обесценится с теми собаками, что останутся при нём? – нахмурился муж.

В его голосе прозвучала тревога и отчаяние. Я понимала, что ему было больно отпускать своих любимцев, ведь каждая собака была частичкою его души.

– Да, если оставите в нём всего лишь нескольких питомцев.

– И что же мне тогда делать? При отделении от госсектора я стану частным предпринимателем без поддержки министерства, а это означает, что все расходы лягут только на меня, ну и инвесторов. Какой мне смысл вкладываться в предприятие, которое изначально обречено на провал?

– Если позволите, то я бы сделал так: отделившийся бренд оформил не как полноценное предприятие, а как бизнес–проект, к примеру клуб при МВД, студенческую площадку.

– То есть он будет существовать «для галочки», но прибыли уже не даст?

– Ну почему же, полковник? Он будет полугосударственным мини–бизнесом, почти как этот центр, только для студентов, правда с меньшей коммерческой прибылью. У него могут быть инвесторы, спонсоры, акционеры, ведь можно сдавать собак в аренду, устраивать платные курсы и семинары.

– Как–то это несерьёзно, – заметил муж, скептически сжав губы, но в его взгляде мелькнула мысль: «А что, если это реально сработает? Ещё один бизнес под государством».

– Посмотрите на это с точки зрения СМИ. Вы, полковник со стажем, дарите студентам МВД собственный клуб с собаками и именем знаменитого бренда. Сыграйте на публику, скажите, что недуг навёл Вас на мысль о подарке учащимся в академии МВД. Уважение к Вам станет ещё выше. Со временем сможете развить проект, и он станет не хуже нашего центра. Может, процесс будет медленным, зато без риска потерять личные вложения.

– Я улыбнулась, видя, как идея начинает зажигать интерес в глазах супруга – там, где раньше была только печаль и страх.

– А Вы отлично придумали, – похвалила я юриста.

– Жаль только, что я раздроблю свой частный сектор и раздам кусками государству, – фыркнул муж.

– Простите, полковник, но Вас всё равно бы не хватило и на министерство, и на отделённый полноценный бренд. Так что, это будет продуманный и красивый ход. Бренд сменит свои очертания – он станет клубом при МВД, а центр окрепнет, заполучив элитных собак. Но если Вы не согласны, попробуйте вернуть оригинал распоряжения, ну или... готовьтесь к уголовной ответственности за превышение полномочий и фальсификацию документа.

Я ощутила, как тяжесть его слов легла на плечи каждого из нас.

– А вопрос с двадцатью процентами этой инспекторше? – спросила я. – Она же ради них шантажирует мужа.

– Действительно. И с инвесторами, которых она привела? – подхватил супруг. – Клуб для студентов не то же самое, что частный бренд. А мы ведь договаривались о другом.

– А тут начинается самое интересное, – усмехнулся юрист. – Если лейтенантша не разбирается в бизнесе, то убедите её, что клуб для академии МВД с именем бренда – дело весьма прибыльное. Завалите её бумагами, чтобы была уверена в том, что Вы всё делаете, как по договорённости. Покажите ей ложный бизнес–план с высоким доход, распоряжение об оптимизации, ходатайство об отделении в министерство. А потом, как по плану, оформите её совладелицей клуба с двадцатипроцентной долей от дохода.

– Но, выходит, я всё равно даю в её распоряжение бизнес и собак, – переспросил супруг.

– Да, но в момент подписания контракта по соучредительству, она должна будет вернуть Вам оригинал распоряжения. Вы ведь выполните своё обещание и сделаете её совладелицей, так почему бы не забрать компромат?

– Допустим, я смогу настроить инспекторшу на нужный лад, но её инвесторы? Они же поймут, что финансовая прибыль будет гораздо ниже обещанной.

– Скажите любовнице…, – оговорился юрист, назвав всё своим именем, и смущённо опустил глаза, – скажите, лейтенантше, что первый этап – юридическое оформление начальства, что является правдой, а потом уже привлекают инвесторов. На деле же, как только компромат вернётся в Ваши, найдёте способ избавиться от неё. При желании я дам совет по этому поводу, когда придёт время.

Супруг задумался, а после сказал:

– Что же, звучит удовлетворительно.

– Замечательный план! – усилила я похвалу, похлопав мужа на плечо.

– Может, мне премиальный выпишут? – намекнул юрист на финансовую благодарность. – Я всё–таки служебное время на личную консультацию потратил.

– У Вас при центре не так уж много работы. Считайте, что Вы помогли начальству с вопросом этого учреждения, ведь если собаки бренда перейдут сюда, госcектор станет ещё более «процветающим». Вы ведь на таких условиях согласны трудиться?! - как обычно пожадничал муж, вставая из–за стола.

Он расправил плечи, а в его движениях была лёгкая победная уверенность – редкий миг спокойствия после долгих лет немого напряжения.

– Спасибо, – махнула я юристу за спиной супруга, намекнув на «благодарность», которую он получит позже.

– К Вашим услугам, госпожа! – довольно привстал он со стула.

Ступая за мужем по коридору, я задумалась: «Конечно жаль, что бренд мы потеряем, но ведь без ищеек – он просто пустышка. Лучшие псы останутся при нас, и центр точно не развалится. Конечно же, нагрянет журналистский шторм: газеты и телеканалы поднимут шумиху по поводу трансформации бренда, да и клиенты с акционерами будут не рады. И всё же – бурю мы выстоим. Главное, чтобы земля не ушла из–под ног, а она не уйдёт, ведь элитные собаки мужа более чем популярны. Неважно, какому сектору они принадлежат – частному или государственному, спрос на них будет всегда. Немного напрягает, что я останусь без контрольного пакета, но, похоже и это решаемо. Муж станет меньше зарабатывать, передав питомцев государству, но даже сие не беда!».

Я слегка прибегивала за мужем, стараясь не отставать от его уверенной походки. И мне вдруг вспомнилось, как я впервые шагала за ним по коридорам казармы. Шагала и восхищалась его военной выправкой, широкими плечами, размашистым крупном шагом. С тех пор мало, что изменилось – лишь цвет его волос заметно «побледнел». Да, лейтенант, несмотря на все обиды и измены, я по–прежнему им восхищалась – сильным, решительным, нашедшем в себе смелось рассказать мне подробно обо всём: и о бренде, и о болезни, и о любовнице. Правда на это потребовались годы, но от такого скрытного мужчины, другого ждать не приходилось. Днём ранее, мы были у невролога, вместе с которым было решено, что супруг будет лечиться на выходные, оставаясь в клинике на ночь. Это было удобно для воплощения моих личных дел по собачьим мероприятиям, и полезно супругу.

«Прекрасно, – продолжала я размышлять, – полковник сместит фокус с центра на новый студенческий клуб, и напряжение здесь поуменьшится. Мы сможем спокойно проводить аджилити, ведь он, будучи занятым чем–то другим, неизбежно ослабит контроль».

Мы достигли приёмной, и муж развернулся ко мне.

– Ну что, мне пора. Медкомиссия ждёт.

– Надеюсь, сейчас, когда всё и так на грани провала, ты не задумал снова подделать справку с заключением? – строго спросила я его.

– Нет, пусть лишат водительских прав. Водителя найму, – кратко ответил супруг и после секунды молчания мягко добавил: – Спасибо тебе!

– Ты и сам мог спросить совета юриста.

– Я бы боялся открыться кому–то. И только, поверив тебе, что он на нашей стороне, рискнул.

– Полковник, если бы ты открылся мне раньше, всё, может, не зашло бы так далеко.

– Я мужчина, привыкший сам решать свои проблемы... да только, видимо, уже не справляюсь, – горько сглотнув, ответил он. – Пробелы в памяти участились и... иногда, как будто каша в голове.

– Я понимаю, милый, – провела я ладонью по его холодной, чуть влажной от волнения щеке, – но я с тобой, и вместе мы выдержим все испытания.

Склонившись, супруг поцеловал меня в губы. Поцелуй был тёплым, благодарным, в нём слышалась просьба о прощении и тихая надежда на мирное будущее. После же он развернулся и покинул здание центра, а я подумала: «Как же я счастлива, что война с ним окончена! Неужели он вымещал на меня злость за всё то, о чём не решался сказать».

Момент нашей близости застал итальянец, вышедший из бухгалтерии и направлявшийся в зал акционеров – в свой кабинет. Заметив его то ли ревностный, то ли саркастичный взгляд, я покинула собственные мысли.

– Я вижу, помирились с мужем? – спросил акционер с натянутой улыбкой.

– Простите, но это касается только нас двоих, – вспомнив слова приёмной матери о том, что не должна делиться с мужчинами личным, я ответила твёрдо, стараясь не опустить свой взгляд.

– Могу я занять у Вас пару минут для обсуждения того, что касается только нас двоих? – с сарказмом обратился он ко мне.

– Prego! Пройдёмся в Ваш кабинет!

Я попросила секретаршу подать нам кофе с печёным, а после того, как просьба была исполнена, внимательно взглянула на итальянца.

– Я хотел обсудить с Вами вечер с партнёрами.

– А что не так?

– Я чуть перепил на той встрече и... попытался Вас поцеловать, чего не должен был делать компаньон.

– Не страшно. Бизнес и личное держим отдельно, – улыбнулась я ему, посчитав, что это было всё, что он хотел сказать.

– И ещё я... послушайте, из–за Вашего отказа играть нашими псами, мы потеряли крупную долю в аджилити.

– Это что, претензия, синьор акционер? – тут же включила я режим атаки, задетая его упрёком.

– Совсем нет, я неправильно выразился…, – заискивал мужчина. – Я понимаю, почему Вы поступили так: из–за нашей безопасности и сохранности ищеек. Но я был не готов потерять так много.

– И что Вы предлагаете? Передоговориться с ними? Или же, раз невыгодно, решили и вовсе уйти?

– Нет. Но, синьора, у меня есть свои планы, которые требуют крупных вложений. Доля, что мы с Вами получим – не та, на которую я рассчитывал, а если вычесть из неё процент кинолога, сторожа и технаря, то сумма окажется ещё менее значимой. Она не стоит риска.

– О каком риске Вы говорите, синьор? – вспылила я. – Рискует здесь только моя персона. Это мой центр, который я могу потерять, если подпольные игры раскроются; мой муж, который разъярится, если узнает о них; моя свобода, которую я могу потерять, оказавшись в тюрьме за проведение нелегальных мероприятий на территории полугосударственного центра и, если уж на то пошло, моя женская честь, которую могут опустить, окажись я в немилости у Ваших партнёров. Так чем рискуете Вы? Тумаков получить и покинуть столицу в случае краха? Это я должна волноваться о том, что доля наша понизилась, а не Вы.

Мои слова получились слишком резкими, но я даже не пыталась смягчить тон. В глубине души хотелось, чтобы он понял: для меня аджилити были куда опаснее, чем для него. Поэтому я и ставила условия, точно щит от неотвратимых бед.

– Мы делим всё пополам: у каждого свои обязанности, равные по сложности, но отличные по составляющей, то же касается и рисков: у каждого свой. Мне, как и Вам, не выгодно, что аджилити сорвалось.

– Пополам? Из нашей с Вами доли за аджилити – Вы получаете больший процент, чем я. И по какой причине? Потому что Вы нашли партнёров и сделали игры возможными. Я уважаю это, хотя справедливым совсем не считаю. Мы должны делить поровну прибыль. Вы – за организацию, а я – за риск, о котором Вы талдычите, 50 на 50, а не 60 на 40, как договаривались изначально, когда моя роль в собачьих играх казалась не такой опасной.

Я ощутила, как жар негодования поднимается из груди к щекам. Обычно я не спорила об обязанностях и процентах за собачьи игры, но его «пополам» взбесило меня, ведь оно совсем не отражало правды, и уж точно не было честным.

– Синьора, поймите меня правильно: сейчас Вы помирились с мужем, и, возможно, в Вашей семейной паре наступит идиллия. Вы откажетесь от своей мечты о ферме. А я от своей не могу отказаться, и мне нужны деньги.

– Я не знаю, что у Вас за планы, синьор акционер, но от своих не отступлю. Деньги нужны нам обоим, но что Вы конкретно хотите? Участия наших псов в этих играх?

– В комнате повисла напряжённая пауза. Я смотрела иностранцу прямо в глаза, а он – напротив – пытался отвести свой взгляд.

– Это было бы очень неплохо, но тут Вы правы: наши собаки – наши проблемы, если что–то пойдёт не так, как захотят партнёры, все камни полетят именно в наш огород. Лишний риск. Ненужный. И я понимаю, почему Вы выпросили разрешение делать ставки самим. Вы считаете, что техник, игрок со статусом, будет давать верные прогнозы и мы обогатимся на выигрышах. Однако этого не произойдёт. Ставки – бизнес нестабильный, а мне нужна надёжная основа.

– Спрошу ещё раз, синьор, что Вы хотите от меня?

– Аджилити будет проводиться дважды в месяц. Это нечасто, но по–другому не получится: слишком сложно организовывать такие масштабные мероприятия. Времени просто не хватит, да и лишнее внимание к центру нам ни к чему. Я вот подумал: мы с Вами вдвоём могли бы и организовывать, и проводить игры. Вы – кинолог, разбираетесь в собаках лучше любого из нас, могли бы делать прогнозы и придумывать сценарии мероприятий вместо инструктора–кинолога. А я вполне мог бы обучиться букмекерскому делу до весны. Заменил бы нашего техника.

– Да не может быть? – получила я удар под дых от искреннего разочарования акционером. – Синьор, весь этот разговор только из–за того, что Вы делиться с ними не хотите?

– Мне кажется, мы и сами справимся. Так у нас больше денег останется. На наши мечты, а не азартную зависимость техника и проблемы плодовитого собаковода.

Я усмехнулась, не узнавая итальянца, не в состоянии поверить в эту мелочность.

– Давайте так, синьор акционер: я поняла, что Вам безумно дорога любая копейка. Так вот, ту долю, что мы с Вами будем получать, мы честно разделим пополам, 50 на 50. Свою долю оставите при себе нетронутой. А из своих пятидесяти я буду оплачивать труд ребят – примерно двадцать процентов на техника, инструткора-кинолога и сторожа. Мне останется тридцать, если Вы согласитесь уравнить процент.

– Синьора, изначально мы договаривались о другом процентном соотношении, и я хотел бы, чтобы так и осталось, – повинно опустил он голову.

Я посмотрела на него, чуть приоткрыв от удивления губы. Внутри было жутко неприятно от этой беседы, а ещё больно… от того, что за деньги, он был готов предать парней, которым мы обещали участие в аджилити в обмен на взаимные услуги: опасные и нечестные. Ребята, прикрывшие меня и мужа во время стрельбы в кинологическом центре, не раз помогавшие в разных делах, включая спасение приёмной мамы, шедшие против генпрокурора ради спасения моей семьи – я не могла списать их со счетов, да и не собиралась!

– Хорошо, синьор, – сказала я охрипшим от горечи голосом, – Ваши шестьдесят процентов останутся при Вас, а свои сорок я поделю между собой и подчинёнными.

– Поверьте, мы справимся сами, без них, кара миа! Вам незачем делить свой процент! С более высоким доходом Вы быстрее достигнете собственной цели, – довольно воскликнул итальянец, радуясь, что его доля останется не тронутой и не пониженной до пятидесяти.

– Понимаете, синьор, всю жизнь я боролась за справедливость и не раз страдала из–за этой борьбы, но мои моральные принципы всегда были выше желания набить карман. Я не могу предать ожидания своих ребят, которым обещала участие в аджилити и долю от него. И дело не в том, что я боюсь им отказать, а в том, что не могу поступить так с людьми, поверившими мне. Я не предаю своих ради денег. И да, возможно, мой путь к мечте будет длиннее и ухабистей, но у меня есть честь. А её не купить, – я вышла из его кабинета, оставив нетронутым кофе, которое остыло, как и моё уважение к акционеру.

Наконец, оставшись одна в своём кабинете, я стала размышлять. Имела ли я право обижаться на итальянца? Конечно, нет – ведь мы не выбираем свою натуру. Его натура была меркантильной. Деньги стояли для него превыше всего, что, видимо, и делало его хорошим бизнесменом. Ставя перед собой финансовые цели, он искусно продумывал ходы к их достижению, порой идя по головам и уж точно не принимая во внимание чьи–то чувства. Хорошо это или плохо – не мне было судить. Люди разные, и натуры у нас тоже разные.

Моя была иной. Я цеплялась за справедливость и человечность – качества, которые никому, кроме меня самой, были не нужны. Ведомая ими, я чаще теряла, чем приобретала. И всё же не могла от них отказаться. Может, стоило поучиться у иностранца его расчётливости и холодной отстранённости.

И всё же я была огорчена. Всё ведь было прекрасно до того, как мы начали всерьёз готовиться к аджилити – к бизнесу, который был ему важнее даже моего уважения. Впрочем, в этой неприятной истине был и свой плюс: я окончательно убедилась, что для итальянца звон монет звучал громче, чем слова о дружбе, чем клятвы в любви, чем обещания, данные людям. А человек, для которого такие понятия дешевле меди, – не надёжный партнёр. И это стоило запомнить.

Да, итальянец помогал мне много раз, учил меня мудрости, деловой хватке, предпринимательскому риску. Благодаря нему я получила капитана и должность начальницы. С его лёгкой руки и острого ума мой муж и инструктор–кинолог вновь вышли на свободу. Это он подарил мне надежду на мою мечту и вывел на дорогу, ведущую к её исполнению. За это я была благодарна. Я продолжала ценить его... только доверие с уважением пошатнулись. От этого и было горько.

– Госпожа, – постучала ко мне секретарша. – К Вам посетитель.

– Я никого сегодня не жду, – искренне удивилась я.

– Он без записи, – вдруг засмущалась она, переминаясь с ноги на ногу, и произнесла шёпотом, словно делилась личной тайной. – Такой обаятельный и юморной мужчина. Говорит, что он Ваш брат. Шутник! У Вас же нет брата?

– Почему же, есть один балбес, да и... даже не один. Пропусти, посмотрю, кто вдруг пожаловал ко мне.

Она застенчиво кивнула и закрыла дверь. Тишина в кабинете продлилась недолго – через минуту эта же дверь резко распахнулась.

– Ну здравствуй, сестрёнка! Не ожидала? – размахивая руками и улыбаясь слишком широко, зашёл в кабинет мой брат. Тот самый – несостоявшийся студент, который когда–то уехал учиться, но не выдержав нагрузок и дисциплины, сбежал обратно под материнское крыло, за что и потерял моё уважение. Я не виделась ни с ним, ни с другими родственниками много лет, и сразу заметила, как он возмужал: лицо обветрилось, руки загрубели, осанка стала крепче. В простой деревенской одежде: рубашке и брюках, но и правда красивый. Красота – единственное, что родители щедро отсыпали нам – своим детям.

– Не ожидала. Зачем приехал?

– А я в столицу перекочевал, – уселся он с размахом кровного родства, откинувшись на спинку стула, словно годы разлуки ничего не значили, и мы всегда были близки.

– С семьёй?

– Да вот… жизнь подкосила. Жена, подружка твоя школьная, ушла. Сказала, больше не может терпеть нищету, нашу вечно недовольную маму, пьяницу–отца и мою безработицу.

– Ты же на фабрике обувной работал.

– Да когда это было! Я потом на стройке примостился, но спину надорвал. Позвоночная грыжа...

– А в столице чем занимаешься?

– Работу ищу..., – в его глазах мелькнула надежда на моё сострадание.

– О, нет, нет, нет! С нашей семейкой я дел не имею.

– Так и я тоже, – воскликнул брат, своим высоким тоном подчеркивая, будто мы с ним по одну сторону баррикад, что у нас много общего. – Я с матерью поругался, она уже старая карга – то и делает, что споры затевает, а папаша никак не сдохнет, хоть и пьёт как не в себя. Братья с сёстрами мне тоже не друзья. В общем, кроме тебя обратиться мне не к кому.

– Не знаю, что сказать. Не надо было вообще к ним возвращаться, а жену уж тем более в рабство свекрови сдавать.

– Да, ты права. Но молодой был, глупый.

– Слабый – верное слово. Глупым ты не был, раз в технический ВУЗ тебя взяли, который ты, правда, оставил из той же самой слабости.

– Ну так поможешь с работой? Я многого–то не прошу. Хоть за собаками смотреть, хоть за вольерами. Мне нужно просто зацепиться. Я обещаю: буду приходить вовремя, без фокусов. Помоги, ради детей.

– Каких детей? У тебя же только дочка была!

– Ну ты даёшь! Живёшь вчерашним днём, – с подколом засмеялся братец. – У меня уже четыре потомка, – он резко вытащил потрёпанное портмоне, из которого достал фотографию жены, взрослой дочери–подростка, двух мальчиков–школьников разных возрастов и девочки лет пяти. Растрёпанные, в одежде не по размеру, с огромными серыми глазами и тёмными прядями волос – они смотрели с картинки доверчивым взглядом, и я непроизвольно ахнула. Дети были похожи на нас с моим братом, и в груди болезненно поднялась тоска о ребёнке, о несбывшейся мечте стать матерью.

– Девчонка–то малая – вылитая ты! Только глянь! – с гордостью ткнул он пальцем в милую девочку, облачённую в платьице, болтавшееся на её худеньком теле.

– Какие они замечательные, только... несчастные какие–то. Где же они живут?

– Так жена тоже в столице, за ней я и рванул. Она работает кухаркой при богатой семье, с ними же и живёт. В гостевом доме. С детьми.

– Им на еду хоть хватает? – смотрела я на бывшую подругу – мою ровесницу: помятую, морщинистую, постаревшую.

– Сестра, поэтому я здесь, – придвинулся он ближе, пытаясь войти ко мне в доверие. – Я их папаша и должен помогать: алиментами, одеждой какой, школьными принадлежностями. Новая четверть не за горами и пацанам в школу идти. Не пойдут же они с пакетами вместо рюкзаков и ручкой – одной на двоих.

– Послушай, братец. Если ты деньги приехал тянуть, то муж тебе одалживать не станет, а у меня нет личных сбережений.

– Да нет же! Работа мне нужна. Куда мне податься? Без корочек и с повреждённой спиной? Зато машину умею водить. Есть права. Могу работать сторожем или шофёром.

Я тяжело вздохнула, сжимая в пальцах фотографию, удерживая взгляд на грустных детских лицах.

– Мне с полковником надо посоветоваться.

– Да брось! Ты же начальница! Я про тебя всё знаю – читаю в газетах, журналах. По телеку центр ваш показывали. Ты – состоятельная дама, при бренде, при центре, при муже–офицере высшего состава. Ну что тебе стоит брату помочь? Прояви человечность. Ради племянников, сестричка? Сможешь видеться с ними. Своих малышей ты, вроде бы, не завела.

Его слова ударили в самое сердце. Мне так захотелось увидеть этих детей, помочь, поддержать, прикоснуться к своей родной крови. Мой материнский инстинкт взорвался вулканом в груди, и пламенная лава затекла в поверженный рассудок.

– Курьером можешь работать пару раз в неделю. Зарплата небольшая. Грузовик – центра, по личным вопросам на нём ездить запрещено. Будешь привозить сюда продовольствие от поставщиков и инвентарь со складов, а иногда мелкие бумаги клиентам доставлять.

– Боже! Спасибо! Спасибо! – он сложил ладони в молельном жесте, театрально поднял глаза к потолку, а потом, вытащив из кармана мятную конфету, положил на мой стол. – Это тебе за доброе сердце.

– Будешь устраивать выкрутасы, деньги тянуть или работой пренебрегать – вылетишь в тот же момент. Это ясно?

– А то..., – пожал он плечами.

– Пойди к секретарше, пусть отведёт тебя в отдел кадров, там оформишься. Приступишь к работе со следующей недели. И... в выходные хочу с племянниками повидаться. Сама обеспечу их необходимыми канцтоварами и школьной формой. Только не через тебя, а напрямую с одноклассницей договорюсь.

– Приказано, исполнить, сестрёнка! – вскочил он довольный, словно мальчишка, и, подбежав, расцеловал меня в щёки.

Глава 7. Родная кровь

Время летело так быстро, что я не успевала отрывать тонкие листки настенного календаря. Наступила весна, оставив позади ещё несколько долгих месяцев моей однотонной жизни. Супруг прошёл медкомиссию, которая констатировала стабильное состояние его здоровья, но, как и в прежние годы, ему было отказано в праве на вождение автомобиля и оперативную деятельность. В министерстве об этом узнали впервые, ведь справка, которую он предоставил министру, на этот раз оказалась подлинной.

Суровый ФСБшник, забыв на мгновение о своей вечной холодной сдержанности, набрал мой номер и выразил искренние сожаления об ухудшении состояния мужа, ведь для него всё выглядело именно так. Я промолчала о правде, сохранив ледяное спокойствие, и поблагодарила его вежливо, без излишних эмоций. Теперь полковника возил шофёр от МВД, что частично ограничивало его свободное передвижение и давало мне больше контроля – было легче предотвратить внезапное появление мужа в кинологическом центре во время аджилити.

К теме любовницы мы больше не возвращались. Я полагалась на то, что супруг будет действовать разумно, следуя плану, предложенному юристом. И, казалось, всё складывалось так, как и должно.

На собрании акционеров по окончании медкомиссии он торжественно объявил об отделении бренда и переводе лучших особей в госсектор. Акционерам частного направления предложили эквивалентные акции, выпущенные после допэмиссии. Скандалов не возникло, но многим акционерам было откровенно неприятно столь внезапное отделение бренда. Мой процент активов после неё сократился почти вдвое, но я, внесши солидную доплату, получила преференциальную долю, которая давала больше голосов. То же самое сделал и итальянец, сохранив за собой право блокирующего пакета. Забавно то, что мой, провинившийся за последние годы муж, и слова не сказал касательно выкупа мною преференциальных активов, хотя раньше сходил бы с ума уже от мысли о том, что я получу возможность иметь удвоенное право голоса.

Прослышали об отделении и журналисты – как из государственных изданий, так и из независимого издательства, с которым я продолжала тесно сотрудничать. После серии репортажей и интервью, в которых супруг признался в ухудшении здоровья и в том, что «великодушно» передаёт часть бренда в клуб для академии МВД, его репутация стремительно взлетела. Фамилия его отца, которую носила и я, вновь гордо зазвучала в военнизированных кругах. Мы пережили эту бурю, как и финансовые осложнения, вызванные перераспределением ресурсов между государственным и частным секторами.

В личном плане всё оставалось по–старому. Я простила мужа за измену и вредность, стараясь учесть его физическое и моральное состояние, но забыть предательство и унижения не смогла. Мы жили вместе, делили быт, занимались делами центра, время от времени позволяя себе близость. Я любила его – несчастной женской любовью, которую сложно вырвать из сердца, но относилась к нему, скорей, как к защите, чем как к партнёру в браке. Сломанной вазы было не склеить, как и наши с ним отношения. Мои планы не изменились: аджилити оставались дорогой к мечте: собрать капитал, купить ферму где–то за границей и покинуть родные края. Не потому, что я не любила родину, а потому что на этой земле пережила слишком много боли и бед. Я мечтала о новой жизни – вдалеке ото всего и всех.

Единственным светлым лучиком в однообразии моих будней стало знакомство с племянниками.

Первая встреча с одноклассницей спустя столько лет прошла неоднозначно. Но, наверное, иначе и быть не могло.

– Здравствуй, – сказала я, заходя в гостевой домик при большом, но слегка обветшалом особняке, где она работала кухаркой. В моих руках был картонный пакет с гостинцами и подарками детям.

Домик был низким, с тяжёлыми потолочными балками, пахнущий едой и вываренными специями. Входа в него было два: один через участок хозяев, второй – прямо с улицы. Им–то я и воспользовалась, не желая беспокоить своим присутствием владельцев всей площади. Я переступила порог в своём белоснежном костюме, тонкой шёлковой блузе и лодочках на каблуках, осторожно, чтобы не запачкать ни подола, ни лакированных шпилек. Лёгкий шлейф моего французского парфюма с нотками ириса и сандала резко выделялся на фоне запаха лука и тушёного мяса. Я не специально выбрала этот образ – он давно уже был частью меня, но, наверное, мне следовало одеться попроще прежде чем посетить этот дом.

– Боже, какие люди! Даже не думала, что снова увижу тебя, – формально, и далеко не искренне, приобняла меня бывшая подруга. Сама она чрезмерно расползлась в объёмах и запустила свои руки и лицо, которые заметно пропитались кухонным жаром и усталостью.

– Я тоже не предполагала, что так случится, – нейтрально ответила я, слегка отстраняясь от запаха еды и пятен на её замусоленной кофте.

Поставив на пол пакет с подарками, я опустилась на стул у большого обеденного стола.

– Ты вся такая дамочка: укладка, макияж, маникюр, – подошла бывшая подруга и схватила меня за руки. – Юбочка на стройных ножках, каблуки, французский парфюм... – произнесла она с едва скрываемой завистью.

– Ты тоже выглядишь неплохо, – слукавила я, не желая ранить её грубой правдой.

– Да что я! Я по салонам не хожу и спортом никогда не занималась. Некогда было. Твой брат меня ещё юной в жёны взял и притащил в ваш дом смотреть за семьёй, которую ты бросила.

– Послушай, – мой голос отдавал холодной сталью. – Я не несу вины за то, что братец решил превратить тебя в их служанку. И уж точно не обязана была оставаться в рабынях у своих родителей.

– Не по–дочерни это как–то, – сузила она глаза. – Их все жалели, а тебя считали сучкой городской, выскочившей замуж за офицера и позабывшей свою кровь. Говорят, и муж у тебя скупердяй, – отказал свекрови в помощи. А мой супруг, твой брат, аж спину себе надорвал, горбясь на двух работах, чтобы нам всем на жизнь хватало.

– Я не испытываю чувства вины, если ты хочешь навесить его на меня, – резко ответила я. – А сюда пришла с племянниками познакомиться.

– Я, наверное, не в праве тебя осуждать. Просто...

– Просто злость берёт, что тебе было тяжело, – перебила я. – Понимаю. Но и у меня жизнь сложилась не самым лёгким образом. Каждый из нас несёт свою ношу, и каждый сам выбирает, что терпеть, а к чему стремиться.

– Наверное, ты права, – нехотя поджала она губы. – Сейчас мальчишек позову, они на внутреннем дворе в футбол гоняют. Пусть познакомятся с тётей, о которой и знать не знали все эти годы, – язвительно заметила одноклассница.

– А дочери? – спросила я, игнорируя её колкость. – Я видела на фотографии у брата малышку лет пяти.

– Она со старшей в городе гуляет.

– Не боишься девчонок одних отпускать?

– Да что с ними станет?

– Столица – не наш забытый Богом городок. Здесь много опасностей и извращений, – заметила я.

– Слушай, спасибо тебе, что брата в центр кинологии пристроила. Хоть помогать материально будет. Надеюсь на это… Но с советами своими не лезь. Разберёмся уж как–нибудь сами, как и доселе без тебя справлялись! И помни: ты нас не покупаешь – ни деньгами, ни властью, ни видом дорогой английской леди, которой по натуре не являешься.

– Зачем грубить? – приподняла я бровь, не опускаясь до её оскорбительного тона.

– А у нас прямо говорят. Это вы в столице лебезите друг перед другом. «Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку».

– Дело не в прямоте, а в том, что ты и доли моей судьбы не знаешь, чтобы судить, во что я одета и чем пахну, кем являюсь и кем себя, по-твоему, возомнила.

– Да перестань! Тебе же даже раком перед мужиками вставать не приходится, чтобы иметь всё, что имеешь. Нашла успешного мужа, и он подарил тебе эту дорогую жизнь: центр, знакомства, роскошь. Судя по твоим холёным рукам, ты даже дома не готовишь. Наверняка, кухарка есть – такая же рабыня, как и я. Так что не ври сама себе. Судьба у тебя счастливая.

– Так что, позовёшь племянников? – обрезала я спор, не желая продолжать разговор на повышенных тонах.

Бывшая подруга с показным одолжением побрела к двери, ведущей во внутренний двор, и крикнула звонким голосом:

– Парни! Идите сюда, у нас гости!

Через минуту на пороге появились двое мальчишек – загорелые, в помятых футболках, с коленями, испачканными зеленью травы, и босыми ногами, почерневшими от пыли и земли. Я невольно улыбнулась: в них было что–то живое, искреннее, того, чего давно не хватало мне самой.

– Знакомьтесь, это ваша тётя – сестра отца, – торопливо проговорила моя одноклассница.

– Здравствуйте, – вежливо протянул мне руку старший сын – ученик средних классов. Его пальцы были тёплыми, но грубыми, словно у маленького работяги. Второй – помладше, смущённо спрятался за брата и лишь робко взглянул на меня снизу вверх.

Я присела, чтобы оказаться наравне с тем, кто был младшеклассником.

– Какие вы славные! А как вас зовут?

Ребята назвали свои имена, а я достала из пакета две детские бейсболки с эмблемами футбольных клубов – подарки мальчишкам.

Младший смущённо сжал в руках свой новый головной убор, а старший метнулся к зеркалу, натягивая кепку на прямые русые волосы.

– Вот это да! Спасибо! – он с восторгом рассматривал своё отражение, забавно позируя. – Я мечтаю стать футболистом! Известным, сильным, как мировые звёзды футбола! – амбициозно воскликнул он.

– Мечта – это прекрасно! – поддержала я мальчика. – Она обязательно сбудется, если будешь упорным и трудолюбивым.

– Не морочь ему голову, – махнула на меня одноклассница. – Мечты о футболе – пустое! Лучше бы в школе хорошо учился: может, станет врачом или юристом – и вытащит нас из нищеты.

– Не хочу быть юристом, – упрямо топнул пацан. – Футболистом хочу!

– А хочешь, я подарю тебе мяч? Настоящий, с логотипом известной компании, – предотвратила я детскую истерику.

– Серьёзно? – вспыхнули его глаза огнём.

– Конечно! И главное – верить в себя! – сказала я спокойным тоном, не желая перечить матери, но видя в мальчишке саму себя – юную, амбициозную, независимую от чужого мнения. Мне ведь тоже с детства твердили, что любая мечта – это пыль, а помогать семье и пахать на чужие нужды вместо собственных желаний – предназначение.

– Я и верю! – настаивал мальчишка. – Я отлично играю в футбол! Я бы мог стать звездой, а на бейсболках красовалась бы моя фамилия! И вообще, я хочу быть лучшим даже во дворе! – раскинул он руки, открытый всему миру, а мать, тут же нахмурившись, обратилась ко мне:

– Зачем ты это делаешь? Насаждаешь им ложную веру в то, чего никогда не случится. Он слишком мал, чтобы понять: звёздами становятся не за умение и таланты, а за связи и деньги. А у нас ни того, ни другого. Зачем раздувать его фантазии? – жестоко прозвучали её слова, и расстроенный сын стянул кепку и крепко прижал к груди.

– Знакомства важны, так же, как и капитал, – ответила я бывшей подруге. – Но бездари тратят эти ресурсы впустую, а упорные и способные люди используют с умом и добиваются успеха. Твой сын может стать юристом, а в футбол играть в качестве хобби, но лучше всех остальных, – подмигнула я племяннику, надеясь, что нашла золотую середину, не противореча его маме, но и не огорчая его самого.

– Нам не нужны твои городские наставления, – резко сказала она.

– Это не наставления. – Это напоминание, что в жизни есть дорога шире, чем грязный двор и кухонные кастрюли.

Одноклассница фыркнула и отвернулась к окну.

Я снова посмотрела на мальчиков. Глаза старшего светились такой жаждой жизни, что мне стало больно. Захотелось поддержать его не только словами, но и делом. Младший же, более податливый, стоял, прижавшись к спинке стула. На миг я представила, какими они могли бы быть, если бы учились в хороших школах, занимались спортом, носили опрятную одежду, а не бегали босиком по сырой траве.

– Ладно, – сказала я, поправляя лацкан пиджака. – Не буду вас больше утомлять разговорами. Я была очень рада познакомиться, – пожала я руки мальчишкам.

– А Вы и правда наша тётя? – спросил младший.

– Конечно, малыш! – погладила я его по волосам и поставила пакет с покупками на стол, обращаясь к подруге: – Послушай, здесь канцтовары для школы, немного еды, вкусности и подарки детям.

– Нам не нужны подачки.

– Не воспринимай меня в штыки. Я ни на что не претендую и никого не покупаю. Прими от души.

Она недовольно выдохнула и промолчала.

Я вышла из домика, чувствуя, как каблуки звонко отбивают шаг по плитам улицы. Солнце клонилось к закату, и его золотые лучи ложились на мой белоснежный костюм, придавая ему тёплый кремовый оттенок.

За спиной я услышала голос старшего мальчика:

– Мам, а она красивая… точно актриса из кино.

Я позволила себе лёгкую улыбку, сохраняя её до самой парковки, где села в машину и уехала.

Следующим утром я вернулась к особняку и оставила у входа в гостевой домик коробку с футбольными бутсами и обещанным мячом. Я не знала, исполняются ли все мечты, но была уверена: никто не вправе убивать надежду на их исполнение. Одна моя мечта, во всяком случае, сбылась. Когда–то, будучи юной, я прибежала в больницу к приютившему меня пчеловоду и встретила его дочь – статную, ухоженную, уверенную в себе. Тогда я мечтала стать такой же. И стала. Я стала женщиной со статусом, связями, элегантной, с весом в столичном обществе. Такой шанс на исполнение мечты я хотела дать и племяннику.

– Это было благородно с Вашей стороны, – прервал я бывшую начальницу своим замечанием, а голос мой прозвучал несколько неодобрительно.

– Думаешь, я поступила неправильно?

– Не всем дано летать. Знаете, как говорят: добрыми делами дорогу в ад вымощают. Может, воспитанный в доме приземлённой матери он зря обнадёжился после Ваших слов и подарков. Ему могли просто запретить мечтать, а Вас воспринять как врага, посчитав, что лезете в их семейные устои.

– Ты прав, лейтенант. Мы с бывшей одноклассницей были слишком разные, и я не должна была совать свой нос в её методы воспитания. Но это моя кровь, мои племянники, и я желала им лучшего будущего. Однако в последующие месяцы, вплоть до весны, супруга брата избегала меня, а я не навязывалась, понимая, что лишняя в их семье – бельмо, раздражающее глаза и разум.

Все эти месяцы брат работал исправно, не чудил, не лентяйничал. Придраться мне было не к чему. Единственное, что мне не нравилось, – его отношения с моей секретаршей. Уж слишком они были дружественными и близкими. Я неоднократно замечала их в столовой за обедами и весёлым смехом, а пару раз видела, как они уходили с работы под руку. Этот назревавший роман мне был не по душе, но и брат, и его новоиспечённая подружка всё отрицали.

И вот однажды, я, как обычно, работала в своём кабинете. Как ты помнишь, окна оттуда выходили на внутренний двор центра, и я, задумавшись над бумагами, иногда переводила взгляд на позеленевшую по весне тренировочную площадку, где инструктор–кинолог дрессировал собак.

Внезапно внизу у ворот я заметила знакомую фигуру. Это была одноклассница, переговаривавшаяся с моим братом через толстые прутья изгороди. Она держала за руку младшую дочь – ту самую, – похожую на меня с фотографии брата. Её сходства со мной было сложно не разглядеть. Волнистые волосы цвета каштана, полные губы, ясные серые глазки.

Я приоткрыла окно, и до меня донёсся их разговор.

– Ну хоть ненадолго за ней присмотри! – упрашивала бывшая подруга моего "любезного" братца, который выгружал ящики из грузовика. – Мне надо с хозяевами в город съездить, они без меня и часа не обойдутся. Знаешь же сам!

– Да ты что, с ума сошла? – раздражённо отозвался он, вытирая пот со лба. – У меня смена, видишь, работы сколько? Как я её брошу?

– Ну я же не могу на рынок за покупками с ребёнком ехать! Ладно бы для себя закупалась, а так – для хозяев, и сумок будет – целая гора. Не уследить мне там за ней! – почти взмолилась сноха. – Доченька тихая будет, обещаю.

– Тихая… – пробормотал брат, тяжело вздыхая. – Я ж не нянька, а работаю здесь. Не могу я, пойми! Идите откуда пришли! Мало того, что деньги все вам отдаю, так ещё и трудиться мешаете!

Я смотрела на них сверху и ощущала, как во мне поднималось странное чувство, в котором смешивались жалость к этой семье с раздражением от ответов моего бессердечного родственника.

Спустившись вниз, я подошла к воротам и, введя нужный код, отворила их.

– Давай её мне, – предложила я однокласснице.

Она же растерялась, как будто бы не ожидала от меня такого великодушия. Глаза расшились, а красное лицо стало багровым от сильного смущения.

– Я… я не хотела беспокоить, – пробормотала сноха. – Мне просто не с кем доченьку оставить.

– Это не беспокойство, – слегка улыбнулась я, присев к племяннице. – Ну, здравствуй, красавица! Я – твоя тётя! Скажи, а ты любишь собак?

– Люблю, – едва слышно ответила та, смущённо спрятав лицо в мамино платье.

– Тогда скорей пойдём на площадку и попросим у дяди кинолога одолжить нам щенка лабрадора!

Девочка подняла на меня глаза – большие, чистые, добрые.

– Правда? Можно?

– Конечно, можно, – я протянула ей руку, и она робко вложила в неё свою маленькую ладошку.

– Спасибо тебе, – искренне прошептала подруга, повинно опустив глаза, словно раскаялась за то, как приняла меня в гостях несколько месяцев назад.

– Вот и славно! – прокомментировал брат.

– С тобой у меня отдельная беседа будет! – с упрёком сказала я ему и повела девочку к решётке, ограждающей поле для тренировок. В груди у меня разливалось тепло: я держала за руку ребёнка, – племянницу, родную кровь, которой имела возможность дать хотя бы каплю своей нерастраченной материнской заботы.

Инструктор–кинолог прервал дрессировку и подошёл к нам, проявляя интерес к малышке. Я объяснила ему, что мы пришли за щенком, но добрый мужчина вывел к нам для начала молодую лабрадоршу, не так давно родившую щенят. Она аккуратно подошла и стала обнюхивать девочку, чуть щекоча её руки и щёчки.

– Ой! – звонко засмеялась племянница и прижалась ко мне.

– Не бойся! Если хочешь, обними собачку.

Племянница взвизгнула от восторга и протянула к лабрадорше обе руки, а после – прижалась к её мощному торсу.

Я смотрела на них, а сердце в груди колотилось в немыслимом темпе. «А если бы это была моя дочь?» – крутились мысли в голове, причиняя и радость, и боль. Я представила, как веду её в детский сад, и как она бежит ко мне с распростёртыми руками. Как я поправляю ей бантики и глажу по мягким волосам перед сном. Эта картинка была такой ясной и такой болезненной, что мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не показать волнения.

Я так мечтала о ребёнке… Мечтала, но жизнь всё время отнимала у меня право на материнство. Но в тот момент, – глядя на эту девочку, смеющуюся, играющую с собакой – я понимала, что была счастлива, имея племянницу.

Чуть позже инструктор–кинолог пообещал нам щенка лабрадорши – не слишком активного и не громкого – ленивого малыша, который был только рад лежать на спинке и подставлять животик для чесания. А я отвела племянницу в свой кабинет и усадила на мягкий диван. Она с интересом оглядывалась вокруг, а я, усевшись рядом, никак не могла отвести от неё восторженный взгляд.

Пока мы ждали собаковода, я заказала для девочки булочку с чаем с нашей столовой, а себе взяла чёрного кофе. Она жевала её, довольно улыбаясь, и дрыгала ножками, чуть приспустившись с дивана.

И вот, через двадцать минут, к нам поднялся инструктор–кинолог с пушистым щенком – маленьким, круглым, с глазами–бусинками, ещё толком не обученным, но уже любопытным, хоть и с ленцой. Девочка захохотала, когда он повалился на спину и заскулил, прося немедленных ласок.

– Смотри, – сказала я, – это будущая служебная собака. Но пока он просто баловник.

Племянница гладила щенка, брала его на руки и, прижимая к себе, счастливо шептала что–то на ушко.

В какой–то момент в дверь постучала моя секретарь:

– Госпожа, вас срочно просят подойти к электротехнику. Это касается квартального отчёта по техобслуживанию здания.

– Так пригласи технаря в мой кабинет!

– Он говорит, что должен показать Вам что–то на компьютере. Я могу присмотреть за малышкой.

– Это не может подождать?

– К сожалению, нет. Мне так ответили по телефону.

– Ладно, – недовольно выдохнула я, но сразу заподозрила, что разговор пойдёт вовсе не о технических услугах, а об аджилити. Парень знал, что мы собирались начать их весной, и на мою электронную почту как раз должно было прийти письмо от итальянских партнёров. Не разбираясь в компьютерных делах, я заранее попросила его следить за этим.

– Малышка, ты останешься здесь с этой милой тётей и щенком. Я вернусь буквально через несколько минут.

– Хорошо! – спокойно отозвалась девочка, увлечённая своим маленьким другом.

Я спустилась к нашему технику и, как и думала, дело оказалось в собачьих соревнованиях.

– Госпожа, пришло письмо от итальянцев, – довольно сообщил мне он.

– Дай посмотреть! – я села в его кресло и приступила к прочтению письма.

Первые игры назначили на второе воскресенье апреля, в формате среднего размаха: около сорока игроков, делающих ставки, должны были прибыть в центр, а вместе с ними – пятнадцать хэндлеров со своими собаками: десять местных и пять итальянцев. Судья также был приглашён из–за рубежа. На кону стояли крупные суммы с внушительным общим банком. Для соревнований мы должны были подготовить классическую полосу с восемнадцатью препятствиями, оборудовать тенты для отдыха и площадку для зрителей. Партнёры настаивали на электронном хронометраже и видеозаписи, а также требовали строгих мер секретности: посты на въезде, контроль приглашений и блокировку доступа посторонних. К письму прилагался список правил при проведении аджилити, а также заметка, чтобы итальянский акционер связался с ними для обсуждения деталей.

– Ответь им, что мы всё сделаем, как полагается и сообщи иностранцу об этом письме, – встала я с кресла техника.

– Госпожа, я не верю своим глазам! Неужели это всё–таки случится! Я уже надежду потерял! – возбуждённый тараторил он.

– Я же обещала! – с улыбкой коснулась я его плеча, довольная тем, что отказалась предавать своих парней ради большей наживы.

– Я же смогу сделать ставки, госпожа? Это Вы тоже мне обещали!

– Сосредоточься в первую очередь на проведении аджилити. На тебе техническое обслуживание и воплощение всего того, что партнёры нам написали. Согласуй с собаководом план площадки и полосу препятствий. А насчёт ставок… я на тебя рассчитываю, – доверительным тоном сказала я парню.

– Что… что Вы имеете в виду? Вы тоже будете ставить?

– Буду! Когда получишь список хэндлеров – покопайся заранее в сети, поспрашивай знакомых игроманов. Может у нас получится чуток просчитать свои шансы на выигрыш.

– Я понял! Справки наведу!

– Отлично! Работай! – похлопав его по плечу, отправилась я обратно в свой кабинет.

Когда я ступила в приёмную, то обомлела – моя секретарь сидела за своим столом и что–то печатала с совершенно спокойным и беспечным видом.

– Где малышка? Ты должна была за ней смотреть! – рванула я к двери кабинета.

– С ней Ваш муж, – кратко ответила она и я остановилась.

– Полковник? Там? – удивлённо спросила я девушку.

– Да, он приехал по каким–то делам, но так как Вы отсутствовали в кабинете, он решил подождать.

– А ребёнок? – испуганно спросила я, ведь мой супруг был далеко не нянькой. К тому же про брата он до сих пор не знал.

– Он сказал, что присмотрит за ней, – пожала плечами секретарша.

Тихонько приоткрыв дверь кабинета, я застала удивительный сюжет.

В моём кресле сидел полковник – суровый, собранный, всегда холодный к любым проявлениям чувств. Он не переносил детского шума и твердил, что никогда не хотел детей. Я даже не знала, действительно ли он сожалел о моём выкидыше или, напротив, тайно радовался, что избежал пелёнок, сосок и хаоса в доме. Но в тот момент...

У мужа на коленях сидела моя племянница. Он держал её уверенно и бережно, а щенок уселся на ней и весело повизгивал. И супруг, тот самый каменный человек, что годами давил меня своей сухостью, немногословностью и требовательностью, внезапно… сюсюкался.

– Ну что, крошка, не тяжёлый щеночек? – мягким голосом спрашивал он, убирая кольца волос с её лба.

Девчушка заливисто смеялась и обнимала малыша.

– Ай–ай–ай, осторожнее. Держи крепче, а то ускачет, – учил её муж. – Видишь, он лапкой тянется? Значит, хочет играть.

Я смотрела на них и не могла поверить своим глазам. Впервые за всё это время я видела в муже не только железного командира, но и мужчину, которому можно было доверить ребёнка. Его суровое лицо смягчилось, а в уголках губ пряталась отеческая улыбка.

– Дядя, а у Вас есть дочка? – вдруг спросила племянница, устроившись поудобнее у него на коленях.

– Нет… – произнёс он после паузы, приглушённо, не так, как привык говорить. – Нет, малышка, у меня нет дочки.

– А почему? – с детской прямотой уточнила она.

Супруг не рассердился, как сделал бы, спроси его об этом кто постарше. Наоборот, он чуть усмехнулся, горькой печальной ухмылкой.

– Наверное, потому что … не всем даётся счастье. Но… если бы у меня была дочь, я бы хотел, чтобы она была такой же смелой и весёлой, как ты.

Я сжала руки в кулак, да так сильно, что ногти впились в ладони. Было ощущение, словно мне в сердце пустили стрелу. Больно, грустно, безнадёжно… и в то же время удивительно.

Племянница, ничего не понимая, протянула ему щенка.

– Ну, тогда у Вас будет хотя бы он!

– Пусть побудет пока у тебя на руках, – рассмеялся муж – тихо, непривычно, и погладил её по голове.

Я всё ещё стояла в дверях, не в силах пошевельнуться, даже не зная как реагировать и что сказать, переступив порог.

– Ну, где она? – раздался громкий голос брата за моей спиной.

Муж резко взглянул на дверной проём, а, девочка, спрыгнув с его коленей, усадила щенка на диван и, счастливая, бросилась к папе.

Медленно подойдя к нам обоим, супруг не выказал удивления, а лишь спокойно спросил, прищурив глаза.

– Это твоя?

– Моя, – подтвердил брат, поднимая девочку на руки. – Простите, товарищ полковник, я не хотел отвлекать вас ребёнком от важных дел.

– Интересно… и давно ты снова общаешься с сестрой? – сфокусировался муж на неожиданной встрече.

– Я в столице недавно. Работаю в центре курьером, чтобы семью кормить.

– Вот как? – перевёл муж взгляд на меня, а его голос звучал ужасающе тихо, и в этой тишине прозвучала угроза куда сильнее, чем, если бы он крикнул.

– Я тебе всё объясню, – с натяжкой улыбнулась я.

– Не сомневаюсь.

– Ну что же, нам пора. Спасибо, что с дочкой посидела, сестрёнка, – поцеловал меня в щёку брат.

Малышка попросилась на пол с рук отца и снова подошла к полковнику.

– Дядя, а можно я к вам ещё приду? Может, тогда у Вас уже будет дочка. Мы будем дружить и вместе играть со щенками, – взглянула она на него с детской искренностью.

Муж улыбнулся – по–настоящему, тепло и склонился к ней.

– Ну, раз такие планы, то ты просто обязана быть нашей частой гостьей, – щёлкнул он племянницу по носу, вызвав заливистый смех. – А как я тебя учил отвечать?

– Приказано – исполнить! – обняла она его за талию, а я едва сдержала слёзы.

Глава 8. Совесть

– Ну что, дорогая жена, снова подкинула мне сюрприз? На сей раз в виде брата, – спросил супруг, как только родственник с племянницей покинули мой кабинет.

– Полковник, он появился внезапно несколько месяцев назад, сказал, что на грани развода, но хочет сохранить семью, а потому приехал в столицу вслед за женой. Ему нужна работа, чтобы платить алименты, покупать еду и одежду детям. Их четверо, понимаешь? – я сделала паузу, пытаясь донести до мужа свою мысль, пока он смотрел на меня из–подлобья. – Четверо ребятишек, которых нужно содержать. Их мать работает кухаркой и получает минимальную зарплату.

Супруг поднял брови, будто ждал продолжения этой истории.

– Ну что ты молчишь? Я же всё объяснила.

– За исключением одного: почему я узнаю об этом только сейчас?

– Да я не думала, что тебе важно, – слукавила я, но, не выдержав тяжёлого взгляда мужа, опустила глаза.

– Ты, дорогая, держишь меня за чудовище – бессердечное и страшное. Наверняка скрыла брата, потому что решила, что я откажу, – тон его стал неожиданно мягче.

– Да, я боялась, что ты воспротивишься моему решению помочь их семье.

– И по какой причине?

– Потому что ты прекрасно знаешь о моём семействе: о братце, сбежавшем с технического вуза, о маме – вечной попрошайке денег..., – я грустно сглотнула, стесняясь правды о своих родных. Но муж её знал, и притворяться было незачем.

– Если ты и сама всё это понимаешь, то почему взяла его к нам?

– Я же сказала: из жалости.

– Солнце моё золотое, – заправил он прядь моих волос за ухо, – ты не владелица ларька с доходом в пару сотен крупных купюр, ты – начальница кинологического центра, одного из лучших в столице, приносящего миллионы. Жалость – последнее, на что ты должна опираться при приёме сотрудников. Пойми, что это учреждение держится не только на обученных собаках, но и на людях – профессионалах, преданных своему делу.

– Господи, он же просто курьер, – взглянула я на мужа и нервно задышала, – о каком профессионализме ты говоришь?!

– Курьер выполняет важную работу: привозит продовольствие и инвентарь со складов, передаёт бумаги нашим клиентам. Ты хоть проверяла его? Не пропадает ли пара ящиков в дороге? Доходят ли документы до заказчиков?

– Я... я... – запнулась я, желая сказать, что верила брату, но на деле понимала: муж прав. Я допустила оплошность, ни разу не перепроверив его надёжность.

– Ладно, иди сюда, – супруг крепко обнял меня и стал покачивать в стороны. – Если бы что–то было не так, поверь, за эти месяцы правда всплыла бы наружу. Но в будущем, если ты доверяешь кому–то, то для начала убедись, что оно стоит того.

– Хорошо, – обняла и я его в ответ, обвив руками широкий торс.

– Ну надо же – братец – тот самый маменькин сынок из вашей деревни…!

– Из городка, – поправила я мужа, как и когда–то обижаясь на пренебрежительное отношение к краям моего происхождения.

– А я всё думал, как же девчушка похожа на мою жену, – с мягким смешком произнёс он, не выпуская меня из объятий.

– Правда, – улыбнулась я, – копия я, только маленькая.

– Твоя секретарша представила её мне как племянницу, но я–то не знал, что это так. Сначала решил, что у тебя помощница с приветом, – рассмеялся супруг, а я поддержала его смех.

– Хорошая девчушка, – подытожил он, а я лишь крепче уткнулась в его грудь, жалея о том, что и у нас такой же нет.

– Ладно, зачем ты приехал? – спросила я мужа после минуты молчания.

– На этой неделе бренд полностью отделится от центра. Министр одобрил это дело, и дороги назад уже нет.

– Мы уже перевели собак в госсектор. Акционеры остались при нас. Откроем клуб при академии МВД – студенты будут довольны. А от твоей любовницы избавимся, как только вернёшь себе оригинал распоряжения. Так что же тебя тревожит?

– Юрист не учёл одной детали: я не смогу вести оперативную работу в новом клубе, да и не хочу. У меня не хватит сил всё начинать с нуля. Ладно бы это был отдельный частный бизнес, и я получал бы крупные суммы с каждой сданной в аренду ищейки, но нет – он будет полугосударственным, и мне достанется лишь процент. Не раскрученный проект для студентов не даст такой же прибыли, как этот центр.

– Я поняла – ты устал.

– Да, милая, я устал, – он отодвинул стул и сел на него. – Моё здоровье уже не позволяет разрываться на части. Память подводит, да и самочувствие тоже. Я начал сдавать...

– Не говори так! – сжалось сердце от прозвучавших слов и, подойдя к супругу, я прижала его голову к себе. – Ты самый крепкий мужчина на свете, и ни одна болезнь не сможет сломить тебя. Но я так рада, что ты научился рассчитывать свои силы.

Супруг обнял меня одной рукой и тяжело вздохнул.

– Я не из тех, кто распускает нюни, но я реалист: я не смогу потянуть этот клуб.

– Так что же ты думаешь делать?

– Поставлю в руководители человека из МВД, а сам останусь соучредителем и буду получать свой небольшой процент. Развивать студенческий клуб я не стану.

– Ну и не надо, родной. Мы же не голодаем, да и... наследников у нас нет. Только вот... от лейтенантши всё–таки избавься. Забери у неё компромат и выстави из соучредителей. А то получится, что она победила: поимела тебя и получила то, что хотела.

– И как я, по–твоему, это сделаю? Её же нужно подставить, найти повод лишить доли. А меня даже в клубе этом не будет. Да и опасное это дело! Она ведь может заявить, что мы с ней все эти годы справки подделывали.

– Подставит сама себя? Не думаю.

– Женщины – существа коварные, – ухмыльнулся муж.

– Поговорим ещё раз с юристом и что–нибудь вместе придумаем.

Супруг поднялся со стула и, коснувшись губами моей головы, вздохнул с оттенком печали.

– Я заехал взять документы по отделению бренда и рассказать тебе, что не стану заниматься развитием нового проекта.

– Спасибо, что поделился. Я это очень ценю.

– И ещё... я сменил код от домашнего сейфа. Это снова дата нашего бракосочетания.

– Да ты исцелился от кризиса среднего возраста, полковник! – подколола я мужа.

Он взял мои руки в свои.

– Я много ошибался в жизни, делая неверные шаги, но, выбрав тебя, сорвал джек–пот.

– Да, потому что я – единственная женщина на этом свете, которая любит тебя ни за что и вопреки всему, и терпит твой жуткий характер, не говоря уже об изменах. Ты должен ценить меня, полковник.

– Я ценю и... люблю.

– Хотелось бы верить, – с укоризной промолвила я и, поцеловав супруга в щёку, отправила по делам в министерство.

Тем же днём мы собрали совет по аджилити: я, итальянец, инструктор–кинолог и техник закрылись в зале акционеров и принялись обсуждать грядущее соревнование.

– Значит, у нас месяц до мероприятия, – уточнила я, бросив взгляд на распечатку письма.

– Si, signora, – кивнул иностранец, поправляя манжет. – Партнёры обеспечивают нас клиентами, все переговоры с которыми на мне, а Ваша задача – площадка и безопасность. Они уже внесли аванс – на подготовку поля, комфорт гостей и качественную организацию зрелища.

– Участников – хэндлеров с собаками – будет пятнадцать, – добавил наш кинолог, пролистывая список. – Десять местных и пять зарубежных. Кто передаст им план площадки?

– Вы, синьор кинолог, вместе с техником должны для начала продумать, как она будет выглядеть: в каком порядке и где разместить снаряды, учесть покрытие, зоны для зрителей, расположение камер, место судьи. Нужна максимальная видимость поля и каждого движения собаки и её хозяина, – пояснил акционер. – А потом сделать качественные фотографии, которые техник разошлёт участникам на электронные адреса, что я предоставлю. Разумеется, отправка не должна идти с официального ящика.

– Не меньше восемнадцати препятствий, покрытие: песок и резина, – оживился технарь, перечитывая инструкции партнёров. – У нас на арендованном складе вроде есть инвентарь.

– Никаких «вроде», – резко оборвал его итальянец. – Мы взяли вас в дело для точного исполнения задач: тебя, кинолога и сторожа.

– Синьор акционер, не стоит так нервничать. Парни сделают всё как положено, – поспешила я вступиться за них, не понимая нападок компаньона, ведь мы уже договорились, что за ребят платила я.

– Хотелось бы верить, синьора, однако именно Вы отвечаете за организацию аджилити, так будьте добры, проследите на практике, чтобы всё соответствовало ожиданиям наших партнёров.

– Что же, надеюсь, эти партнёры понимают, что стопроцентного соответствия может не быть. Они ведь даже наше поле не видели! – огрызнулась я, раздражённая его заискиванием перед мафиозными лицами, возомнившими себя царями Земли.

– Bella mia, мы должны максимально удовлетворить их требования и желания, – взвинченно отозвался иностранец. – Вам ли не знать, почему это важно и взаимовыгодно? От их удовольствия зависит, захотят ли они сотрудничать с нами в дальнейшем, а от этого – Ваши личные планы по жизни, – осадил он меня.

– А какой процент мы получим? – поинтересовался техник у моего компаньона.

– Это обсудите со своей начальницей, она из своего дохода с Вами поделится, – отметил он, недовольно взглянув на меня.

– А партнёры? – удивился кинолог, предполагая, что все получат определённый процент напрямую от них.

– Они сочли ваши услуги ненужными, в отличии от нашей капитанши, – махнул на меня рукой акционер, ловко скрывая собственное мнение об участии ребят в аджилити. – Она решила вас оставить за свой счёт, так что вы подчиняетесь только ей.

– Нам будете... Вы платить? – шокировано спросил технарь.

– Да, но всё будет честно, парни. Только работать надо на все сто.

Они кивнули в ответ, а кинолог, слегка покраснев, уткнулся в список снарядов, предпочитаемых партнёрами:

– Техник прав: горки, слаломы и шины у нас имеются на складе. Новенькие, купленные для аджилити не так давно.

– Нет–нет, – нервничая, возразил акционер. – Всё это распродайте. Я же сказал: деньги есть. Вот сумма аванса, – положил он на стол банковский чек. – Закупите новейшие материалы, хоть даже за границей, но качество, зрелищность и новизна – главное. Сделайте всё оборудование на заказ, пусть аналогов не будет нигде. Вы же... вы же кинолог и техник, – разработайте инвентарь, не имеющий мировых аналогов, эксклюзив.

Мужчины переглянулись.

– Снаряды я продумаю, а местные подрядчики смогут собрать их из закупленного материала, – предложил собаковод. – Заплатить придётся больше, чем на рынке, но они сработают быстро и качественно.

– Bueno! – кивнул иностранец. – Отлично. Где купим материал?

– Металл для каркасов закажем за границей – выйдет дешевле, – быстро ответил кинолог. – Деревянные части местные мастера сделают, тут всё проще.

– Только проверьте сварку и крепёж. Собаки не должны травмироваться, – подчеркнул иностранец, и все согласно кивнули.

– Покрытие площадки, – вернулась я к письму, – здесь ясно сказано: утрамбованный песок и резиновые коврики в зонах прыжка. Это можно организовать?

– С этим проще всего, раз деньги есть, – снова вмешался кинолог. – Закупим. Только кто всё это доставит сюда перед аджилити?

– Брат нашей начальницы? – вопросительно взглянул на меня итальянец. – Если Вы, синьора, не возражаете. Он – Ваш родственник и будет молчать. Возможно, захочет быть в доле.

– Нет, – резко ответила я, вспомнив слова супруга о брате. – Он не будет участвовать в играх и не должен о них узнать.

– Не доверяете родному человеку? – с колкостью в голосе спросил акционер, намекая на мою излишнюю подозрительность, оскорбительную для него.

– Представьте себе. Доверие надо заслужить, и не важно, чья кровь в человеке – родная или чужая. Моё доверие дорого стоит. Не каждому по карману.

Инструктор–кинолог гордо выпрямил спину, польщённый тем, что ему, в отличие от моего братца, оказали подобную честь.

– Так я могу возить инвентарь, – предложил свою кандидатуру техник. – На нашем грузовике. По выходным им всё равно никто не пользуется.

– Отлично, – одобрил акционер.

– Что там с судьёй и ставками? – задала я вопрос.

– Судья из Италии, – ответил компаньон и обратился к технику. – У него свой хронометр, у тебя свой – проверочный, что я подарил. Ставки и общий банк устанавливают наши партнёры. Зрители делают денежный взнос по прибытии в центр. Ты будешь букмейкером, и станешь следить за тем, чтобы все сделки были записаны верно. Достань или создай ставочные купоны. И метод подсчёта настрой: просчитай форс–мажоры, лимиты, маржу, возможные исходы. Всё должно быть правильно и на уровне! Не дай бог ошибиться с такими людьми.

Техник испуганно сглотнул, а итальянец продолжил:

– На втором этаже, в бывшем кабинете начальницы, где затонированное окно, – поставьте камеру, которая будет всё снимать. А Вы, синьора, время от времени будете подниматься туда и наблюдать за ходом игр из–за затемнённого стекла, чтобы никто из гостей или участников не вздумал вести партию в свою пользу, пока Вас нет на поле.

– И что же я сделаю, если замечу несоответствия? Я даже не понимаю, насколько честно должны проходить эти игры.

– Перед каждым аджилити мы будем получать дополнительный инструктаж от партнёров. Возможно, какие–то псы должны будут играть получше остальных, другие – похуже. Также будут установлены правила проведения для хэндлеров: можно ли жестикулировать, использовать свисток, проходить полосу повторно, и так далее. Вы должны следить не за справедливостью игр, а за тем, чтобы условия партнёров были исполнены точно и в полном соответствии с указаниями. А Вы, синьор–кинолог, как эксперт по собакам, должны научиться влиять на результаты участников.

– Как? – округлил глаза собаковод. – Я и собак–то этих заранее видеть не буду. Как же мне их тренировать?

– Вы будете знать о них всё необходимое заранее: породу, размер, слабые, сильные стороны. В дни аджилити должны быть свободны определённые вольеры, где собаки будут ждать выступления. Это будет Ваш шанс что–то, да предпринять.

– Что Вы хотите, чтобы я сделал? – непонимающе спросил мужчина.

– Не знаю, я не кинолог. Уколы адреналина или транквилизатора. Я беру на себя отвлечение хэндлеров, а Вы придумайте трюки с собаками, – раздражённо ответил акционер.

– Цирк, да и только, – нервно рассмеялась я, схватившись за голову. – Если какой–то участник заметит, что его собака ведёт себя странно, он может провести экспертизу, и нас за это могут сильно наказать, те же хэндлеры.

– Поэтому мой родственник и выступает прикрытием, синьора, – спокойно пояснил иностранец. – Теперь Вам понятна его роль? Должны быть удовлетворены партнёры, зрители, делающие ставки и не меньше того – игроки. Держите баланс между интересами всех сторон. Но если что–то пойдёт не так – включится родственник и защитит нас. Однако это только в том случае, если всё будет делаться на условиях партнёров. Поэтому важно, чтобы каждая деталь была продумана, дополнительно записана на камеры, перепроверена хронометром и взята под наблюдение из–за затемнённого окна.

– Я не стану колоть собак запрещёнными препаратами, – повысил голос кинолог. – Я люблю животных и уважаю собак.

– Вы либо находите способ подделывать результаты, который не противоречит Вашей совести, либо покидаете этот зал сейчас, как и аджилити, – поставил ультиматум акционер, гневно раздувая ноздри. – Вы все здесь думаете, что нелегальные мероприятия – это шутка. Что это просто, как… как конкурс организовать. Но нет! Это опасная авантюра, опасная и нечистая. Отсюда и деньги, которые мы делим, – грязные. И риск мы тоже делим, – он посмотрел на меня. – Мы все в одной лодке. Мы все преступники. Так о какой совести или личных хотелках вы тут говорите? Перечите мне, словно это я условия ставлю. Кто не желает участвовать – вон, – указал он пальцем на дверь.

Собаковод привстал, но я удержала его за предплечье.

– Прошу Вас, мне всё это так же не нравится, как и Вам, но итальянский акционер не виноват в том, что партнёры играют нечестно. Он дал нам шанс заработать, так давайте все успокоимся и подумаем, как найти золотую середину между совестью и нуждой.

Кинолог сел на место, возмущённо фыркая и бормоча что–то себе под нос.

– Итак, о … безопасности. Камеры по периметру уже установлены, благодаря проекту по дрессировке ведомственных ищеек, – осторожно продолжил разговор технарь. – Запись я перестрою, всё будет поступать на мой личный жёсткий диск.

– Помните, никаких следов соревнований не должно остаться уже на следующий день, – постучал пальцами по столу иностранец. – Все снаряды, дорожки, тенты для зрителей, видеофайлы, отчёты – всё должно быть вывезено и надёжно спрятано.

– Техник с кинологом загрузят весь инвентарь на грузовик сразу же после игр, – решила я. – К тому же поменяем расписание уборки. Пусть наводят порядок каждый второй понедельник месяца.

– Этого недостаточно, – замотал головой итальянец. – В понедельники после аджилити надо сокращать персонал учреждения. Никаких встреч, клиентов, поставщиков. Никто не должен заподозрить, что накануне в центре что–то происходило.

– С этим сложнее, – заметила я. – Начало недели, как и её конец, обычно самые загруженные дни.

– Вы – организатор, синьора, так проследите за мерами безопасности после игр.

– Хорошо. Я решу этот вопрос, синьор акционер. Перепишу расписание работы центра.

– Спасибо, – почтительно кивнул он.

– Комфортом гостей я тоже займусь, – добавила я, поставив галочку у этого пункта в письме. – Продумаю закуски и напитки, организую развлечения и обеспечу им удобное размещение в отелях.

– Тогда у нас остаётся вопрос безопасности, – подвёл итог собаковод. – Сторож – не выход. Чем он поможет, если проверка или посторонние окажутся у ворот?

– Верно рассуждаете, синьор кинолог, – поддержал сказанное акционер. – На самом въезде, подальше от центра, поставим нашего сторожа. Он будет дежурить у шлагбаума. Ключ – только у него, ни у гостей, ни у заказчиков, ни у кого–либо ещё.

– Но у полковника, как и у сотрудников, и у людей из министерства есть собственный ключ.

– Значит, у нас две задачи: не допустить посторонних: журналистов, прохожих, полицию, а также людей из министерства, – подытожил компаньон. – Получается, сторож будет пропускать только тех, у кого есть приглашение и кодовое слово…. Да, код обязателен! Остальным шлагбаум оставлять закрытым. Что касается представителей министерства, сторож должен успеть предупредить нас о внезапной проверке. Для этого у каждого из нас, организаторов, должна быть рация.

– Что, если вдруг заглушат сигнал? – озабоченно спросил техник.

Акционер задумался:

– На крайний случай пусть выстрелит холостым патроном в воздух, чтобы мы точно услышали.

– Его же сразу заподозрят в том, что он подал знак, – догадалась я.

– Доказать не смогут, если у нас будет легенда, план «Б», – ответил он незамедлительно. – Аджилити мгновенно превращается в показательное выступление для делегации из заграницы. Для этого всем участникам и гостям надо заранее выдать поддельные бейджи и документы, а в электронном письме обозначить роль каждого на случай форс–мажора: «ветеринар», «тренер», «служебный клиент с ведомственной собакой из Италии».

– То есть хэндлеры, судья и зрители превратятся в участников европейской делегации? – уточнила я.

– Да, синьора. И для этого Вам нужно подготовить бумаги. Создайте фиктивный проект якобы по международному сотрудничеству: сначала гости у нас, потом мы у них. Последуйте программе обмена опытом. С поддельным контрактом на итальянской стороне поможет мой родственник.

– Я подыщу необходимый проект, который не будет противоречить уставу полугосударственного центра. Но мой муж... он не поверит в эту чушь. Как минимум спросит, почему я не предупредила его, и почему ни словом не обмолвилась...

– Полковник опасен для аджилити, но куда меньше комиссии, – резко прервал меня акционер. – Вы – его жена, значит, сможете убедительно солгать, сыграть любую роль. Он не пойдёт против интересов центра, а максимум, чем может угрожать, – закрытием аджилити на территории этого учреждения. Поэтому на нём зацикливаться не стоит. А для комиссии версия о взаимном обмене опытом сыграет очень даже убедительно, если сопроводительные бумаги будут в порядке.

– Мой муж меня убьёт, если узнает об играх, поэтому меня это и беспокоит, – с обидой вставила я, задетая его безразличием.

– Это тревожит – Вас, синьора, но не партнёров аджилити. Вы добровольно согласились на организацию подпольных игр, и этот риск тоже ложится на Вас.

Я оскорблённо посмотрела на акционера, но промолчала, поймав взгляды и остальных мужчин.

– Итак, подготовите ложный контракт и бейджи для участников, – подытожил иностранец. – В случае внезапной комиссии техник же сразу выключает камеры, уничтожает запись, а кинолог прячет все деньги и документы в сейф.

– В сейфе будут искать первым делом, – заметил собаковод.

– Сейф для подпольных игр, синьор, а не для бумаг учреждения. Вы слышали о мебели–прятанке?

Все с изумлением взглянули на итальянца.

– Ясно. Я закажу из Сицилии шкаф с секретом. С двойным дном и поворотным механизмом: полка отъезжает, и только зная комбинацию движений, можно добраться до тайника. Доставят до начала игр. Поставишь в своём кабинете вместо обычного бюро, – обратился он к технику.

– Так вот где документы спрятали?! – перебил я рассказ бывшей начальницы, все эти месяцы недоумевая, куда же кинолог и техник дели отчёты по аджилити.

– Да, лейтенант, пока ты отвлекал комиссию в приёмной, мои ребята убрали всё в сейф. Но! Только благодаря тебе! –Ткнула она пальцем мне в грудь. – Не придумай ты уловку, собаковод не узнал бы о внезапной проверке, и подпольные игры накрылись бы медным тазом. Так что тебе огромное спасибо, которое я до сих пор не сказала, – заулыбалась она красивой, нежной улыбкой.

Я не сдержался и, подавшись вперёд, поцеловал её в губы.

– Боже, как Вы прекрасны, – отстранившись от алых уст майора, ответивших мне взаимной лаской, я уткнулся носом в её щеку, пахнувшую пудрой и приятным парфюмом.

– Лейтенант, – прошептала она, касаясь пальцами моих волос. – Ты будешь обустраивать палатку на веранде или обманешь, запудривая мне мозги?

– Простите, – восстановил я дистанцию между нами, и полез в коробку за гирляндами, которыми хотел украсить крышу.

Акционер продолжил обсуждение аджилити:

– После каждой игры сохраняем отчёты по её проведению: все сделанные ставки, список участников, данные по собакам. Всё документируем и шифруем – только аббревиатуры и цифры, которые понимаем только мы сами. Всё это в сейф, чтобы ни одна душа не увидела и не догадалась.

– Будет сделано, господин! – воскликнул технарь. – А что по нашим ставкам? По личным? Сколько мы можем ставить?

– На этот раз не получится, – опустил взгляд итальянец.

– Не поняла! – возмутилась я. – Мы договорилась о праве делать ставки.

– Signora mia, перед аджилити партнёры обозначат собак –победителей. Мы будем не только знать, кто выиграет приз, но и должны будем тому посодействовать. Сами же понимаете – ставки здесь отпадают. Однако в другой ситуации…

– Это нечестно и против договорённости! – вскочила я со стула. – Я не желаю слушать отговорки!

– Прошу Вас, bella mia. Рассудите логически! Кто же позволит нам сделать ставку, если мы знаем заранее, кто победит?! Не теряйте рассудка! Будет ещё аджилити, и будет возможность поставить. Остыньте!

– Я этого так не оставлю. Ваши партнёры относятся ко мне неуважительно, а я этого не люблю.

– Синьора, обсудим это позже, – нахмурено сказал он ровным, но холодным тоном, а после обратился ко всем присутствовавшим: – И запомните: мы играем не только с собаками. Мы играем со своей свободой. Ошибки права на жизнь не имеют.

Мужчины кивнули и покинули зал, оставив меня наедине с акционером.

– Ваши итальянские госслужащие нарушают собственное слово. Нам было позволено ставить на собак.

– Мне понятно Ваше разочарование, cara mia. Ваши сорок процентов невелики, а ими ещё и делиться надо. Но я говорил: ставки – это не выход из ситуации. Забудьте об этом!

– Дело не в ставках, а в нарушении договорённости! Они игнорируют мою позицию партнёрши равной им, плюя тем самым мне в лицо. А это моя площадка! Они на ней – гости, а я – хозяйка.

– Возможно, они нас проверяют. Поймите, для них мы тоже люди неизвестные. Давайте проведём спокойно первую игру. Без скандалов, споров, и выяснений правоты. Посмотрим, как отношения сложатся дальше. Прошу Вас, синьора. Ради собственных планов, придержите самолюбие и гордость хотя бы на премьеру аджилити.

Я отвернулась в сторону, пытаясь успокоиться. Выбора у меня не было: я должна была играть по их правилам, или – проститься со своей мечтой.

– А Вас что за собака укусила, синьор? Зачем Вы на техника с кинологом бросались?

– Они полагают, что аджилити – это развлечение, не замечая серьёзности дела. А Вы, синьора, вместо того чтобы тревожиться о муже, сфокусируйтесь на настоящей опасности, и проследите, чтобы они все добросовестно исполняли. В конце концов, деньги они получают из Вашего кармана. Вы решили тащить на себе этот балласт из чувства жалости, так что и ответственность на Вас.

– Я обещала своим людям собачьи соревнования, синьор. За это они оказывали мне взаимные услуги – не самые безопасные и далеко не чистые. И, кстати, Вы им тоже это обещали, глядя в глаза, а теперь – решили избавиться. Так не поступают.

– Синьора, это бизнес. В бизнесе порой идут по головам ради успеха и прибыли. Эмоции здесь излишни. Они делают Вас слабее, незащищённее и беднее.

– Я уже сказала Вам своё мнение. Я не продам ни свою совесть, ни своих верных ребят за монеты, брошенные мне какими–то иностранцами. Это они на моей территории и, поверьте, рано или поздно – я буду ставить условия. И те, по чьим головам вы хотите идти, встанут вместе со мной и повалят на землю тех, кто пытался давить нас ботинком.

– Я не жестокий человек и далеко не настолько меркантильный, как Вам кажется. Я лишь знаком с законами бизнеса. Ваши угрозы партнёрам и ненависть к тем, кто даёт Вам возможность добраться до мечты, не приведут ни к чему. Что же касается техника, кинолога и сторожа – платите им, раз хотите сохранить эту команду. Только следите, чтобы они играли хорошо и главное – переживали о Вас так же, как и Вы о них, – приподнял он брови.

Я встала из–за стола и резко вышла из кабинета, дверь которого оказалась не до конца прикрыта. За порогом стояли техник и собаковод. Они угрюмо молчали и смотрели на меня глазами, полными уважения и признательности. Я поняла, что они слышали весь диалог между мной и акционером.

– Госпожа, – чуть поклонился кинолог, – мы не хотим становиться обузой. Я и техник… мы тут поговорили. Нам не нужны деньги из Вашего кармана. Но если Вы слегка поднимите нашу зарплату – на два воскресенья, отведённых для собачьих игр, – то мы поможем Вам с их проведением.

– Конечно, вообще не вопрос! – Пожал плечами техник. – Я буду рад помочь из личных интересов. Вы сами знаете, что игры я люблю.

– Мы с Вами до самого конца, – твёрдо поддержал собаковод. – Я мужчина служивый. Своих не бросаю. А эти… партнёры, да и акционер – скользкие люди. Мы… понимаем риски. Если что–то случится, Вы первая окажитесь под ударом, а Ваш компаньон – скорей всего, сбежит. Мы же – останемся рядом…, – уверенно кивнул он головой.

– И если что, всё свалите на нас, – легкомысленно, но очень искренне предложил технарь.

– Мои дорогие, всё будет хорошо, – положила я ладони на щеки обоих мужчин. – У нас у каждого своя задача, свой вклад и свой риск. Мы справедливо разделим наш процент. Мы же команда!

– Спасибо Вам, – обнял меня собаковод. – Я, жена и мои дети будем благодарны Вам до гроба за эту доброту.

– Мы Вас не подведём. Сделаем всё, как положено, – присоединился к объятиям техник, завершив мой нелёгкий рабочий день верой в то, что совесть и человечность ещё существуют.

Приехав домой, я отправилась в душ. Супруг сидел на диване и, как обычно, смотрел футбольный матч.

Стоя под струями воды, я размышляла об аджилити. Сказать по правде, лейтенант, мне было жутко страшно. Нелегальные игры, основанные на соглашении с нечестными госслужащими другой страны; акционер, единственной целью которого была нажива; ребята, которых я втянула в эту грязь. Всё это лежало на душе тяжёлым грузом. Я даже не могла понять, чего я больше боялась: попасть в немилость опасным иностранцам или быть наказанной военным судом за проведение нелегальных мероприятий на территории полугосударственного центра. А ещё я страшилась реакции мужа... если бы он только знал, что я замышляю...

Тяжело вздохнув, я выключила кран, вытерлась, накинула банный халат и вышла из душевой.

Муж всё ещё сидел на диване, но перевёл глаза с экрана на меня.

– Присядешь рядом?

– Мне бы волосы высушить.

Он перегнулся через противоположный подлокотник дивана и достал оттуда букет бордовых роз. Роскошных, нежных, но слегка безжизненных и обвисших, ведь полковник забыл поставить их в воду.

– Это тебе! – встал он ко мне с цветами.

Я улыбнулась, отчасти испытывая радость, а отчасти – чувство вины.

– И что за повод?

– Без повода. Это, конечно, пустая и непрактичная трата денег, но твоя приёмная мать наказала мне дарить тебе цветы, – в своём привычном чрезмерно экономном стиле, промолвил полковник.

– Я смотрю, не всё пролетело мимо ушей, – приняла я букет, вдыхая тонкий чистый аромат прекрасных роз. – Какие красивые!

– Это ты у меня красивая.

– Полковник, да что с тобой происходит? То ты всё время вредничаешь и ставишь мне палки в колёса, то комплименты говоришь и даришь цветы.

– С возрастом понимаешь ценность семьи, – замялся муж.

– Верно говорят, что у мужчин взросление всегда приходит с опозданием.

Супруг угрюмо усмехнулся.

– Вот, ещё... – вручил он мне в руки врачебное назначение к андрологу – узкому специалисту в урологии.

– У тебя что, проблемы?

– Я... – он тяжело вздохнул, пытаясь подобрать слова. – Я видел эту девочку, нашу племянницу... так... так похожую на тебя. Взял её на руки и... – он запнулся, не позволяя слезе скатиться по его щеке. – Я бы хотел, чтобы у нас была полная семья. И такая же девчушка бегала по дому... Чтобы её глаза были серыми, как у тебя, и... такая же улыбка, и... чтобы звала меня отцом, а не просто дядей.

– Полковник..., – убрала я назад влажные локоны, которые в тот момент жгли разгоревшиеся от волнения щёки и плечи.

– Я давно должен был обратиться к специалисту. Может, у нас получилось бы зачать. Возможно, уже поздно. Но почему бы не попробовать, правда? – взглянул он на меня глазами, полными надежды. Надежды, подтверждение которой ждал в моих ответных словах.

Я положила букет на журнальный столик и прижалась к супругу. Слёзы потекли ручьями из моих глаз. Я понимала, что лечение, увы, бесполезно, и единственная мысль, крутившаяся в голове, была о том, как жаль, что он так поздно спохватился. Но озвучить её я не могла.

– Попробуем, как думаешь? Может, у нас получится зачать. В жизни бывают чудеса..., – взволнованно настаивал он на своём, так и не получив моего ответа.

Я вспоминала о сыне, которого потеряла в тюрьме, и слёзы превращались в тихую истерику. Я жмурилась и часто глотала, стараясь удержать порыв эмоций.

– Конечно, попробуем, милый. У нас ведь получилось однажды, возможно, получится ещё раз.

– Только не нужно меня враньём успокаивать, – внезапно ответил муж. – Я не настолько болен, чтобы забыть о твоей беременности, если такое бы случилось. И где тогда ребёнок? Нет, нет, я в состоянии здраво оценивать ситуацию и понимаю, что шансы невелики, но они всё ещё есть.

У меня перехватило дыхание, когда я вспомнила слова военного врача о том, что муж начнёт стирать из своей памяти всё то, что причиняло боль. Неосознанно, из–за болезни. Он стал забывать... Он забыл про то дитя, что я когда–то потеряла. Супруг и правда сдавал. Да и эти цветы. Раньше он бы поставил их в вазу, но сейчас... сейчас просто убрал за диван.

– Я займусь букетом. Надо в воду поставить, пока не засох, – разомкнула я объятья и, взяв в руки цветы, отправилась на кухню.

Обрезая кончики стеблей, я всё размышляла о сказанном мужем, и на сердце кошки скреблись. «Шансы зачать от него были ничтожны ещё пять лет назад, когда пришло заключение военной медкомиссии. А сейчас, по прошествии стольких лет, они наверняка сошли и вовсе на нет. Попробовать можно..., но сколько... сколько этих попыток должно быть предпринято? Хотя новейшие технологии, возможно, смогут повысить шансы..., – я выдохнула. – А если нет? Мне почти тридцать шесть. Я и сама уже теряю способность выносить ребёнка. А я ведь так хочу детей! Как глупо, – вдруг задумалась я. – Аджилити, ферма за горизонтом, дети, новая жизнь... Сколько я буду копить на всё это? К какому возрасту я получу желаемое? И от кого на этой ферме я собираюсь рожать?.. Похоже, я уже упустила свой шанс называться матерью».

Я стерла слёзы с заплаканных глаз и опустила букет в хрустальную вазу, сравнив своё тело с чуть увядшими без влаги бутонами: «Способно ли оно ещё ожить и принести на этот свет дитя?».

Внезапно муж зашёл на кухню и крепко обнял меня со спины.

– Пойдём в кроватку? Начнём наши попытки? – с каким–то детским самоутешением спросил он, чей рассудок, похоже, тоже начал постепенно увядать.

– Приказано – исполнить, милый муж, – всхлипнув, ответила я ему и, безнадёжно, отдалась его запоздалому желанию стать папой.

Глава 9. Ловушка

– Мне нужно отлучиться на чердак, – сказал я бывшей начальнице, невольно прервав её повествование. – Там палатка и запасной матрас, который я уложу на дощатый пол веранды. Гирлянды я уже распутал, подушки и пледы упаковал в спортивную сумку. Дело за малым – и мы сможем уютно обустроиться на крыше здания.

– Лейтенант, ты что, серьёзно задумал устроить мне вечер под снегом при свете лампочек? – рассмеялась майор.

– Ну да, мы же договаривались. Я всё уже подготовил, – чуть обиженно откликнулся я.

– Да ты и впрямь романтик, дорогой! А что у нас к столу?

– Давайте пиццу закажем.

– Пиццу! – рассмеялась она ещё громче. – С «романтиком» я поторопилась. Купи нам яблоки, фарш и, наверное, яйца, – открыла она холодильник и накинула список продуктов на отрывной блокнот.

– Мы снова будем готовить?

– Готовить буду я, а ты займёшься обустройством веранды. Когда ужин будет готов, отправимся наверх трапезничать.

– А пить что взять? Хотите глинтвейн на красном вине с острыми пряностями?

– Хочу горячий шоколад! – обвила майор руки вокруг моей шеи. – Побалуешь меня?

– Конечно. Я куплю какао, – ответил я, улыбаясь прекрасной гостье.

– Вот и умничка, – она вложила список в нагрудный карман моей куртки, и я покинул квартиру.

Закупив необходимое в ближайшем магазине и забрав с чердака матрац, брезент и палатку, я вернулся домой, но дверь была заперта.

– «Я же вроде не запирал!», – задумался я, а, пошарив в карманах, не обнаружил ключа, и нажал на звонок.

Через минуту дверь распахнулась, и начальница произнесла соблазнительным тоном:

– Ты помнишь, как это было, лейтенант?

– Что именно? – притворился я простаком, не понимающим, майор намекала на нашу с ней близость, случившуюся у меня в квартире.

– Наш секс. Страстный, дерзкий, незащищённый. В стенах твоей прихожей, когда я позвонила – точно так же, как ты сейчас, – а когда эта дверь распахнулась, взяла тебя в плен, не дав произнести ни слова.

– Я помню, как Вы прошептали, что были без трусиков, и мне уже было ни до слов, ни до защиты и ни до романтики, – прошептал я в ответ, чувствуя, как тело откликается на те воспоминания.

– Вас, мужчин, легко соблазнить, – улыбнулась она и пропустила меня в квартиру.

– Вы проиграли мне спор по аджилити. Это было не соблазнение, а договор.

– Всё зависит от того, с чего начинать соблазнение. Ты никогда не думал, что я поймала тебя в свои обольстительные сети ещё во время спора?

– Но Вы же не могли предугадать, какая из собак на том соревновании одержит победу.

Майор запрокинула голову и заливисто расхохоталась.

– Мой милый мальчик, я только что рассказала тебе, что наши итальянские партнёры поставили условия: побеждать должны были определённые собаки. Я всегда знала заранее, кто придёт первым, а кто последним, и кто кого опередит.

– Вы мне специально проиграли? Ради интимной близости?

– Ты был не особенно податливым. Метался вечно между страстью ко мне и любовью к своей далёкой возлюбленной. Пришлось подтасовать события. Конечно, рано или поздно ты бы сдался, но с продуманной многоходовкой было гораздо интереснее.

– Вам было забавно ловить меня в сети? – слегка обиженно спросил я начальницу.

– А ты бы сильно расстроился, узнав, что я использовала тебя?

– Использовали? Для чего? Вы втянули меня в собачьи соревнования, чтобы я, обольщённый Вами, был предан и прикрывал. Я это, в принципе, и сделал, но, столкнувшись с полковником, решил уйти из кинологического центра ради Вашей же безопасности.

– Ты прав в одном, лейтенант: я использовала тебя для реализации своей мечты, – хитро ухмыльнулась начальница. – Когда мне исполнилось тридцать шесть, я начала использовать всех ради надежды получить желаемое – полковника, итальянца, собаковода и техника, даже сторожа. Партнёров, игроков, министерство – которым умело прикрывалась. Я стала одержима двумя целями: начать жизнь заново на ферме и, конечно, родить.

И тут началась полоса бесконечных врачей, анализов и медицинских вердиктов. Супруг зациклился на запоздалой прихоти стать папой. Я не верила в чудо, но не могла сказать ему об этом прямо, посчитав, что ему было нужно в это верить – так он отвлекался от болезни и неизбежных ухудшений. Я же всецело занялась подготовкой к аджилити. Я не раз уже упоминала, что любила супруга и прощала ему очень многое, но к тому времени я была убеждена, что люди не меняются. Мягче мой муж уже бы не стал, а я устала жить по его сценарию. Наверняка вскоре всё повторилось бы вновь: случились бы измены, усилился контроль, появились новые придирки и недовольства. Так что морально я подготовила себя к разлуке с полковником, и больше слушалась сердце, чем совесть и жалость к нему. Я была уверена в том, чего хотела от жизни, и отступать не собиралась.

Мы получили материал для снарядов аджилити, который передали мастерам, а часть готового инвентаря пришла заказом из–за рубежа. Песок, резиновые коврики – всё это лежало на складе и ожидало своего часа. У шлагбаума мы установили будку – по официальной версии – для усиленного контроля при мероприятиях, по неофициальной – не допустить на территорию центра внезапных прихожан. Сторож получил распоряжения и был готов их исполнять. Самому ему деньги были не важны, а вот внукам – да, поэтому старик охотно соглашался выполнять всё то, что было нужно.

Помимо этого, я подготовила липовый контракт по обмену опытом с иностранными кинологическими центрами. Помог мне в этом родственник акционера. Контракт был нашим спасательным кругом на случай внезапной проверки из министерства. Для заграничных и местных гостей, которых должно было быть сорок, я составила план по фуршету, размещению в отелях со скидками и комфортному расположению на игровой площадке. Каждому были сделаны фальшивые бейджи, соответствовавшие левому контракту. Инструктор–кинолог и техник работали над предварительной расстановкой препятствий на полосе аджилити и настраивали камеры, установленные по её периметру и одну в моём бывшем кабинете за затемнённым стеклом.

За неделю до игр у меня на рабочем столе зазвонил телефон.

– Слушаю, – неспешно подняла я трубку.

– Добрый день, синьора, – послышался женский голос, приветствовавший меня на итальянском, и я поняла, что звонила заграничная партнёрша, – та самая дама из ресторана. – Вам удобно сейчас говорить?

– Вопрос не в удобстве, а в безопасности, – поддержала я разговор на её языке, намекая на то, что звонок напрямую в наше учреждение было несложно отследить.

– Не волнуйтесь об этом. Наш техник глушит сигнал, а номер у меня неопределённый, – с лёгкой усмешкой сказала она.

– Чем я могу быть полезна?

– Вы… Вы мне нравитесь. Вы вызываете уважение как женщина и начальница центра. Стоите за своих, рискуете за спиной супруга, одновременно прикрываясь им, ведёте переговоры с людьми… не самыми безопасными, даже условия им ставите. Смело, очень смело – одна против стольких опасных мужчин. Акционер не в счёт. Он мошка мелкая по сравнению с властью партнёров. Он Вам плохая защита.

– Вы угрожаете мне? – напряглась я.

– Я Вами восхищаюсь! Вы выучили наш язык, разбираетесь в итальянской кухне. Вы мне импонируете, дорогая.

– Тогда к чему слова об опасности?

– Предупреждение, чтобы Вы были осторожны. Я не люблю мужчин, увязших в политике и мафии, а эти две субкультуры всегда взаимосвязаны. Они безжалостны и… как бы Вам сказать?! Они расставляют ловушки, как пауки для мух. Попавшись в их сети однажды, уже не выпутаться из паутины. С Вас будут сосать все жилы и кровь, пока не останутся только крылышки. Вы понимаете меня?

– Говорят, что из мафии выносят ногами вперёд. Добровольно «семью» не покидают.

– Вы совершенно правы. Но раз Вы понимаете риск, то неужели Вам не страшно?

– Я предоставляю площадку для аджилити, а переговоры с партнёрами, включая Вас, ведёт синьор акционер. Мне непонятно, почему Вы звоните именно мне и ещё пугаете нечистоплотностью ваших чиновников.

– Я не пугаю Вас, дорогая. Я говорю как есть. Здоровое яблоко рядом с гнилым тоже заплесневеет. Если Вы думаете, что, прикоснувшись к «семье», останетесь спелой, Вы ошибаетесь. Вас обязательно зацепит.

– Чего Вы хотите? – разнервничалась я.

– Вы же получите меньший процент, чем Ваш компаньон. Я слышала об этом и о том, что своей долей ещё и с персоналом поделитесь. Разве эти копейки стоят высокого риска заплесневеть? Вы говорите, что муж в состоянии обеспечить такую роскошную жену, только на Вас был эксклюзивный наряд из итальянского дома моды – платье и обувь. Другие, возможно, не обратили внимание, но я–то женщина и разбираюсь в одежде. Думаю, не ошибусь, предположив, что к встрече Вас подготовил синьор акционер. Вы нуждаетесь в сбережениях, но Ваш процент слишком мал, чтобы за приемлемый срок скопить на что–то крупное. Так почему Вы согласились участвовать в этой авантюре?

– Вы вместе со всеми сидели за столом в ресторане, и Ваше слово весило не меньше остальных. Все вы решили занизить нашу долю лишь по причине того, что я отказалась предоставлять своих собак. Мой низкий процент – дело Ваших рук. А вот мои планы, простите, но Вас не касаются. И я по–прежнему не понимаю, зачем Вы позвонили мне.

– Я женщина властная, с весом в европейском обществе, и всё благодаря покойному супругу. Он когда–то был мэром одного из округов Италии, и завещал мне деньги, славу и власть после того, как ушёл на покой. Я не имею отношения к мафии, но знакомства у меня повсюду: и в «семье», и в госструктурах, и в военизированных кругах. Даже на Вашего мужа собрала досье, ибо хотела убедиться, что он и правда способен вытащить центр со дна, если случайно наступит потоп. Я очень люблю собак, у меня в Италии собственный питомник, и аджилити я тоже обожаю. Сама их организовываю на родине. У меня давно есть команда, клиенты, спонсоры, перевозчики. Я предлагаю Вам, пока не поздно, перейти на мою сторону и отказаться от сотрудничества с мафией и Вашим компаньоном, напрямую связанным с ней, – ошарашила она меня предложением.

– Если Вы проводите свои собачьи соревнования, то почему присоединились к остальным партнёрам на встрече в ресторане?

– Я развиваться хочу, и мне нужны партнёры заграницей. Вот я почву и решила прощупать: познакомиться с Вами, узнать о Ваши планах подробнее. Для меня Ваш центр, с полковником в качестве прикрытия, – золотая жила. Я предлагаю Вам честную и справедливую долю: пятьдесят на пятьдесят из общего дохода, но и обязанности пополам. Никаких посредников и лишних партнёров. Команду исполнителей можете оставить в том же составе. Ваши собаки мне тоже не нужны. У меня есть собственные – натренированные для аджилити, которых я сдаю в аренду хэндлерам и отправляю заграницу на участие в соревнованиях. Со мной Вы получите половину со всего хозяйского стола, а не из крошек, оставленных партнёрами и Вашим компаньонам. Как Вам такой вариант?

– Откуда мне знать, что Вы не врёте?

– А где гарантии, что Ваши нынешние партнёры честны? Слово акционера? Вы полагаетесь только на него? На обещание расчётливого бизнесмена, сына итальянских дипломатов и родственника мафиози? – рассмеялась деловая дама. – Судя по его глазам, он в Вас безумно влюблён, да только никогда не позволит себе близости с Вами, потому что женат на дочери могущественного человека, а по брачному договору – обидь он её изменой с другой, – и останется не только без трусов, но и без головы. Так что, отзови его жена в Италию, так умчится как пёс к суровому хозяину. И Вы останетесь с партнёрами одна и все вопросы по организации лягут на Ваши хрупкие плечи. С того момента и начнётся плесень.

Я искренне удивилась, узнав о брачном контракте акционера. Я думала, у них с супругой существовала особая договорённость – скорее деловое партнёрство, чем романтический союз, ведь они вместе делили доходы от виноградников. Я даже не предполагала, что мой компаньон закрепил свою верность официальной бумагой и что для его жены супружеская преданность имела столь серьёзное значение. Хотя, я была по–прежнему уверена, что их связывала не любовь, а расчёт: она опасалась не столько измены в постели, сколько предательства в бизнесе. Ведь другая женщина могла претендовать не только на его внимание, но и на часть виноградников.

– Милочка, – продолжила собеседница, – если Вы попросите своего техника пробить моё имя в глобальной сети, то убедитесь, что я располагаю крупнейшим кинологическим бизнесом в Италии. Я и мои дочери участвуем как в легальных, так и в подпольных аджилити. Наша команда женская и сплочённая. С определёнными рисками, конечно, но без примеси мафии. Так что Вы скажете на это?

– Но… получается, что я должна буду вычеркнуть акционера из числа компаньонов по собачьим соревнованиям?

– Верно. Этот мужчина мне в бизнесе ни к чему. Не желаю, чтобы он вынюхивал мои стратегии и деловые планы.

– Если я ему откажу, он может… рассердиться. К тому же с партнёрами мы уже пришли к соглашению. Боюсь, отступать уже поздно.

– За это не переживайте. Никто не посмеет Вам навредить, и мстить никто тоже не станет. Моё влияние на итальянцев достаточно велико, чтобы заткнуть всем рты и поставить их на место. Считайте меня главной леди в подпольных делишках Италии. Я – Ваша защита на иностранной стороне, а полковник – на родной.

– Мне нужно подумать, синьора.

– Конечно. Но до аджилити осталась неделя. Решайте скорее. Я наберу Ваш номер ещё раз. При положительном ответе я готова возглавить это мероприятие уже с первого раза, отодвинув всех ненужных партнёров на задний план. При отрицательном – не забудьте, что я сказала Вам о плесневелом яблоке. Коснётесь гнили хоть раз – и сами покроетесь пятнами.

Она дала отбой, а я нахмурилась, серьёзно задумавшись над разговором. Предложение этой дамы было заманчивым. Слишком заманчивым. Приняв его, я бы смогла быстрее собрать крупную сумму на свою мечту, да и работать было бы спокойнее, если всё, что она говорила, было правдой. Если! А что если она врала из каких–то собственных побуждений, мне неизвестных? В таком случае я потеряла бы всё: поддержку акционера, его расположение, собачьи игры и возможность осуществить свои цели. Я бы осталась у разбитого корыта.

Выходит, я стояла на распутье: одна дорога вела к богатству и успеху, другая – в пропасть. Я скрестила пальцы у подбородка и задумалась об итальянце. Я была обижена на него за то, что он поступил расчётливо, забрав себе больший процент и оставив мне ничтожную долю. Я понимала, что сердиться на это бессмысленно, но всё же… я ожидала от него мужской жертвенности, которой не произошло. Разочарование тяготило меня, но могла ли я позволить себе его предать? Акционер отличался умом и умением просчитывать ходы. Пока он играл на моей стороне, я побеждала вместе с ним. Но стоило бы ему пересесть за противоположную сторону шахматной доски – и я наверняка потерпела бы поражение.

– Синьора, – появился он на пороге, словно почувствовав неладное.

– Прошу, проходите, садитесь, – сказала я обычным ровным тоном, но смотрела на него уже иначе: глазами человека, который анализирует и решает, как дальше поступить.

Он вошёл в кабинет, за ним – техник и кинолог. Я сразу поняла: разговор пойдёт об аджилити. Мужчины уселись за стол, плотно прикрыв за собой дверь.

– Мы получили инструкции по итогам собачьих игр, – промолвил техник, возбуждённый предстоящими соревнованиями.

– По итогам…, – недовольно ухмыльнулась я, раздражённая самой мыслью о несправедливости мероприятий. – И?

– Собака по кличке Скай должна обойти более сильного соперника – Рекса. Финальная победа не обязательна, но на Рекса поставят крупную сумму, а партнёрам невыгодно терять столько бабок.

– Ну, понятно, нужно оставить больше денег в казино, – заметила я, поджав губы. – Что это за аджилити такие, с прописанной фальсификацией результатов, которую игроки не смогут не заметить?

– Синьора, – подсел поближе итальянец. – Наше дело исполнить приказы партнёров. Я уже говорил: несогласные игроки – проблема моего родственника, а не наша.

– Вы также говорили о балансе, который я должна соблюдать, чтобы все стороны были довольны. Вопрос в том, как подстроить опережение одной собаки другой таким образом, чтобы и партнёры получили своё, и хэндлеры не возмущались, и зрители насладились, якобы честным, выступлением.

– Госпожа, – поднял руку техник, будто школьник, обратившийся к учителю. – У меня есть связи среди заядлых игроков аджилити. Я навёл справки об участниках и выяснил: Скай импульсивен и не всегда сосредоточен, а Рекс сильно реагирует на резкие звуки и весьма неуклюж. Хэндлер обычно возвращает его в строй хлопком в ладоши. Мы можем устроить так, чтобы во время их выступления прозвучал громкий звук. Например, внезапно упадёт металлический стенд с названием центра. Рекс отвлечётся и потеряет концентрацию, а хэндлер захлопает в ладоши. Мы же заранее пропишем этот жест как запрещённый в правилах. Скорее всего, хозяин собаки забудет об этом, желая победы, и захлопает механически.

– И, по–твоему, такая подстава останется незамеченной? – возмутилась я, как мне показалось, непродуманной стратегией, не оценив старания техника.

Покраснев, он опустил глаза и пробурчал себе под нос, что сделал всё, что мог.

– Этого мало, милый друг, – хлопнул его по плечу итальянец, чем в одночасье меня разозлил, ведь эта показная поддержка была двуличной: он демонстрировал дружеский настрой к тому человеку, от которого хотел избавиться.

– А Вы что можете предложить, товарищ инструктор–кинолог? – обратилась я к собаководу.

Чуть подавшись вперёд, мужчина погладил усы и задумчиво взглянул на техника:

– Не знаю, возможно ли такое на практике, но...

– Прошу, говорите, – откинулась я на спинку кресла и скрестила руки на груди.

– У каждой собаки есть свои слабости и сильные стороны. Это даёт возможность маневрировать между победителем и проигравшим. Если партнёрам важно не финальное место, а чтобы Скай обошёл Рекса по очкам, можно сыграть на визуальных эффектах.

– Подробнее, синьор кинолог, – скептически бросил акционер.

– Рекс, по слухам, подслушанным техником, достаточно пугливый, а ещё – его ахиллесова пята – зоны контакта. Достаточно, чтобы лапа чуть–чуть коснулась запрещённой жёлтой отметки на горке или качелях – и судья выпишет штраф. Но решающим станет угол обзора камер и восприятие зрителей. Если Ваш родственник договорится с судьёй, чтобы тот «увидел» касание, которого публика не заметит, спорить будет не с чем. Репутация Рекса как неуклюжего в этом плане только укрепит веру в заслуженный штраф.

– Но игроки, сделавшие ставки, могут возмутиться и потребовать видеозапись, – заметил техник. Одним из условий партнёров была полная видимость всего происходящего на поле. Даже если угол съёмки не позволит заснять этот спорный момент, зрители потребуют переиграть прохождение препятствий Рексом.

– Разве слова судьи недостаточно? – наивно поинтересовалась я.

– Техник прав: игры подпольные, синьора, а на таких никому не верят, – пожал плечами иностранец. – С судьёй я могу договориться, хэндлеров родственник успокоит, но игроки… Они проиграют деньги и потребуют доказательств или повторного прохождения полосы препятствий той же собакой.

Все задумчиво замолчали.

– Все предложенные варианты слабы, – прервал тишину итальянец. – Как говорят здесь, на севере, всё построено на авось. Нам же нужна гарантия, что условия партнёров будут выполнены, а другим сторонам будет не к чему придраться. Это первые игры – они должны пройти без сучка и задоринки. Подстрахуемся наверняка: впрыснём Рексу успокоительное, а планом Б оставим сценарий с грохотом щита и хлопком в ладоши, – внезапно посчитал он план техника более эффективным, нежели заход за запретную полосу.

– Поймите, я профессиональный кинолог, – настаивал собаковод, – я не буду пичкать животных транквилизаторами и стимуляторами. Это выше моей совести.

– Честно говоря, мне непонятны ваши сомнения. Вы ведь не убиваете собак, а лишь корректируете их выносливость на полосе препятствий, – негодовал иностранец.

– Я отвечу Вам так, господин: не имея на руках ветеринарных карт каждой собаки, я не смею вводить им что бы то ни было. Реакция может быть плачевной. Я не стану вредить невинным животным.

– Оставим сентименты, – оборвал его итальянец. – Транквилизатор действует час–полтора – самый надёжный способ притормозить Рекса. Вы – кинолог, используйте спрей вместо укола. Добавьте в воду обычное успокоительное. Нам нужен результат, и я устал повторять: подпольные игры предполагают грязную работу.

– Госпожа начальница, скажите и Вы своё мнение! – с надеждой взглянули на меня мужчины.

Я растерялась: с одной стороны – переживала за псов, с другой – эти аджилити были мне жизненно необходимы. Безкомпромиссность акционера тоже раздражала, а вот чувства кинолога были близки и понятны.

– Синьора начальница впервые сталкивается с нелегальными аджилити, – ответил итальянец за меня. – Она не знает, как работает этот бизнес. Я тоже не эксперт, но разбираюсь в предпринимательстве: сейчас мы обязаны выполнить требования партнёров. Спрей на холку, синьор кинолог. На этом заканчиваем обсуждение.

Я промолчала – так и не решив ничего. Аэрозоль казался относительно безопасным, если только у пса не было аллергии: в противном случае симптомы всплыли бы на коже, но доказать наше вмешательство было бы почти невозможно. Однако спрей мог легко выветриться на ветру. Укол действовал бы надёжнее, но кинолог был прав: без медицинских карт собак мы рисковали серьёзно навредить животным. Насколько родственник акционера смог бы прикрыть нас в таком случае, и насколько совесть простила бы этот поступок?

Мужчины встали из–за стола и покинули мой кабинет. Все, кроме акционера. Он тоже встал, но глядел на меня, словно чего–то ожидая, а я продолжала обдумывать услышанное.

– Синьор акционер, – прорвался мой голос, – если партнёры требуют нечестных игр, пусть предоставят ветеринарные данные каждой собаки–участника. Без этого мероприятия не состоятся.

– Мы не ставим ультиматумов, cara mia. Мы исполняем приказы тех, от кого зависим.

– Это моя площадка. Не будет медкарт – не будет аджилити. Это не наша прихоть, а мера безопасности, необходимая для того, чтобы условия были выполнены, и все были довольны результатом. Так и передайте Вашим партнёрам.

– Нашим партнёрам, синьора. Вы опять настроены против меня, как тогда, когда я пытался вытащить Вашу приёмную мать, и Вы снова совершаете ошибку. Мне можно доверять!

– Тут дело не в доверии, синьор акционер, а в том, что Вас интересует только прибыль, а у меня ещё есть совесть и человечность осталась.

– Мы устраиваем игры ради прибыли. Странно винить меня за то, что я её добиваюсь. Вы рискуете, чтобы заработать. Риск всегда предполагает опасные действия.

– А если собака умрёт? Не все легко переносят адреналин или успокоительное. И что, если в следующий раз партнёры потребуют усыпить собаку или покалечить её во имя денег? Вы настолько жестоки и меркантильны, что согласитесь и на это?

– Вас подводят эмоции, bella mia. Эмоциям не место в бизнесе. Я полагался на Ваше разумное поведение, когда предлагал организовывать аджилити. И на то, что Вы подберёте надёжный персонал.

– И чем же ненадёжны мои парни? Они никому не разглашали про игры все эти годы.

– Дело не только в умении держать язык за зубами. Надёжный участник – тот, кто разделяет общие взгляды и действует ради общей цели. Ни кинолог, ни техник этого не делают. Один всё время морализирует о профессиональной этике, другой – шарит справки о псах, которые будут участвовать в подпольных играх, тем самым косвенно раскрывая их проведение.

– Так почему же Вы об этом прямо не сказали? Бросили бы в лицо парням: «Вы, синьор кинолог, полный профан в бизнес; а ты, технарь, – болтун, ставящий под угрозу аджилити». Но нет – вы сидели и хлопали парня по плечу, лицемерно изображая поддержку.

– Оставим этот разговор, синьора. Либо кинолог введёт Рексу транквилизатор, и Вы прекратите перечить мне, отдаваясь эмоциям, либо я разорву договорённости с партнёрами – и мне будет всё равно, чем это для меня же обернётся.

– Какая смелость! Впечатляет! – с ехидством отозвалась я. – Только не смейте мне угрожать и шантажировать. Я лучше останусь с дыркой в кармане, чем позволю Вам мною командовать.

– Да, я забыл, что контролировать Вас имеет право только супруг, – с остервенением бросил мне иностранец. – И Вы ему всё прощаете – измены, побои, унижения. Жалко, что Вы готовы противостоять тем, кто действительно заботится о Вас, и защищать того, кто и пальцем о палец для Вас не ударит.

– У меня есть самоуважение, синьор. Сбавьте тон, или я и сама откажусь от аджилити.

– Если бы у Вас была хоть капля самоуважения, Вы давно бы плюнули на этого мужчину и жили с ним только ради определённой выгоды, а не миловались прилюдно после его измен, известных всем в этих стенах, тем самым ещё больше унижая себя. Вместо этого Вы бы прислушивались ко мне и вели собачьи игры в направлении своей мечты, а не топтались в болоте эмоций, – отчитал он меня повышенным тоном.

– Вы меня оскорбляете, синьор–акционер.

– Я люблю Вас, синьора, и желаю добра. Мне больно смотреть, как полковник тянет Вас назад, а мою тропу вперёд Вы упорно не желаете видеть.

– Продолжите в том же духе – я вычеркну Вас из аджилити, – взорвалась я, задетая его критикой.

– «Вычеркните?» – отступил он назад, невольно топнув каблуком начищенных оксфордов. – Вот как? Вам, вилимо, предложили сделку за моей спиной, как это и принято в Сицилии. Я даже не буду спрашивать, кто. Скажу лишь одно: уберёте меня из числа компаньонов – останетесь ни с чем. Не потому, что я мстительный, а потому что Вы плохо понимаете организацию подпольных дел и мало знакомы с южной, сицилийской культурой. Простите, синьора, но Вы – слабое звено, а я – сильное; я единственный, кто доведёт Вас до цели, а не словит в ловушку, заставив исполнять приказы итальянских толстосумов. Подумайте об этом, прежде чем давать ответ тому, кто испытывает Вас на прочность.

Глава 10. Знак

Когда за итальянцем захлопнулась дверь, я раздражённо вскочила с кресла и подошла к окну.

«Да как он смеет обвинять меня в том, что я пытаюсь сохранить отношения с мужем?! Пожил бы с полковником сам – а я бы посмотрела, как он бы справился с доминантным партнёром в быту, при этом, не заискивая перед ним. Да, я собираюсь уйти от супруга, когда соберу нужную сумму, но это не значит, что я должна быть холодна к больному человеку. Сам иностранец, как оказалось, крепко прикован к своей сицилийской жене, но ему проще оставаться равнодушным – он работает здесь, в другой стране, и не обязан терпеть её присутствие день за днём. Да и что он знает о моём супруге? «Палец о палец не ударит!» – легко рассуждать со стороны. Полковник принял меня юной, напуганной, одинокой. С ним было тяжело, но он всегда оберегал меня от бед. Или почти всегда», – я отмахнулась от злости на итальянца, будто от назойливой невидимой мухи.

«Может, акционер и прав: в глазах сотрудников я выгляжу униженной изменами мужа, подчинённой ему, почти бесправной. Но выхода у меня нет. Я должна быть заботливой и понимающей женой: муж всё ещё моя защита, защита центра... да и иначе я не могу. Мне жаль его, и где–то в глубине женской души я по–прежнему питаю к нему чувства».

Резко собравшись, я вышла из кабинета. Подъехала к ближайшей телефонной будке и набрала номер приёмной мамы – подальше от посторонних глаз и ушей. Я рассказала ей о неприятном разговоре с иностранцем, о предложении организаторши и о том, каким жестоким и расчетливым теперь мне видится акционер.

– Ревность, моя дорогая, его гложет ревность, – спокойно подвела она итог. – Не так давно твой компаньон решил, что у тебя с мужем всё кончено. А потом стал видеть вас в центре – снова вместе, целующихся, помирившихся. Его надежда стать твоим ухажёром разбилась о реальность, а ведь он был близок к осуществлению мечты. Понятно, что теперь он злится.

– Не знаю, на что он рассчитывал, но мне сказали, что по брачному контракту он не имеет права изменять.

– Он заграницей, милая, вдалеке от жены, и доверяет тебе. Итальянец уверен, что ты не станешь разрушать его брак. Позови – и он прискачет в твои объятия. Единственная причина, почему он до сих пор этого не сделал, – твоё желание держать дистанцию. Он уважает его. Но запретить себе злиться не может. Не вини мужчину за это.

– Мне не важны его чувства. Но он поступил не по–джентльменски, присвоив себе шестьдесят процентов доли, оставив мне сорок, да ещё с обязанностью платить ребятам зарплату из собственного кармана.

– И эта ваш паёк уже после того, как партнёры забирают своё?

– Да, сначала они получают львиную долю прибыли, а потом остаток мы делим с итальянцем: шестьдесят на сорок.

– А та организаторша? Она предлагала делить весь банк пополам?

– Совершенно верно. Суммы там совсем другие.

– Как и риски. Она же сама тебе сказала, что прикоснувшись к плесени и сам ею покроешься. Связи с мафией и госслужащими уже давно проели и её саму этой гнилью. Не снаружи, – внутри. Понимая, что в подпольном бизнесе ты не разбираешься, она, возможно, решила использовать это в свою пользу, но тебе – во вред.

– Значит, нынешние партнёры безопаснее?

– Опасны все, дорогая моя девочка. Не ищи безопасности – её не существует в тёмных делах.

– Тогда на что мне ориентироваться? На прибыль?

– Прибыль – не главное. Есть пословица: «тише едешь – дальше будешь». С акционером процент не такой высокий, зато он берёт на себя переговоры с партнёрами и многие организационные моменты. Итальянец выступает в качестве того самого яблока, которое лежит рядом с гнилыми, и плесень принимает на себя. Ты – в той же корзине, но подальше от заражения. Погонишься за быстрыми деньгами – сама окажешься в очаге гнили.

– Но ведь Вы сами говорили, что акционер не защитит меня. Какая разница, лежу я на краю лукошка с гнилыми фруктами или в самой середине?

– Защитник – твой муж. Случись беда – он встанет горой за тебя и за центр. В этом итальянец ему уступает: власть полковника в нашей стране куда выше. К тому же, в случае разоблачения, его заставят выехать в Италию, подальше от вулкана, и он согласиться, являясь членом «семьи» и мужем, которого держат за яйца. Нет, он не защитник, но он проводник и посредник. Как я уже сказала, иностранец – важное звено между тобой и своими мафиози. Вытащишь это звено, – рискнёшь серьёзно вляпаться.

– Я не согласна с его методом ведения аджилити. Пичкать собак препаратами, лебезить перед партнёрами, осуждать свою же команду, отдавать мне приказы, брать себе большую сумму с дохода. Всё это возмутительно!

– Акционер распределил процент справедливо – как и риск. Ты рискуешь разоблачением, а он – ответом перед своей опасной «семьёй», если что–то пойдёт не так. Отсюда и его жёсткие требования. Не будь эгоисткой, девочка, постарайся понять и его позицию в этом во всём.

Я виновато опустила голову, понимая, что была не права. Итальянец действительно многое делал…, а на расчётливый характер не обижаются.

– За последнее время я слишком часто слышу, что он меня не защитит, что он и сам пешка в руках мафии, что сбежит при пожаре. Я запуталась в своих сомнениях.

– Так не слушай никого, кроме сердца. Или небеса попроси подсказку послать. Им сверху–то всё видней, – добро захихикала приёмная мама.

– Спасибо за разговор по душам! – сказала я ей.

– Удачи тебе, дорогая. Пусть всё сложится так, чтобы ты реализовала свои планы и не угодила в беду.

Я повесила трубку и вышла из телефонной будки. Заехав в центральный гастроном, я купила продукты на вечер и отправилась домой.

Ещё у самой двери квартиры я уловила неожиданный и непривычный для дома детский смех. Открыв ключом замок, я удивилась и вместе с тем по–настоящему обрадовалась: у нас в гостях оказались младшая племянница и двое племянников. Вот только об этом визите я почему–то ничего не знала.

Супруг сидел на диване со старшим мальчишкой, и они вместе смотрели футбол. На его коленях устроилась малышка с бутербродом, а младший племянник, развалившись на полу у ног полковника, увлечённо рисовал в альбоме.

Когда меня заметили, дом сразу оживился. Племянница спрыгнула с колен супруга и бросилась ко мне, а старший мальчик радостно воскликнул.

– Здравствуйте, дорогие! – поцеловала я каждого, всё ещё немного растерянная от неожиданной встречи.

– Твой брат заходил, позвонил в домофон, – объяснил муж, подойдя ко мне и переняв пакет с продуктами из рук, понёс его на кухню. – Привёл детей. Хорошо, что я был дома и смог их принять. Сказал, что жена заберёт ребят поздним вечером.

– Сейчас подойду, – сказала я детям и последовала за ним.

– Прости, полковник, я не знала, что так получится, – произнесла я с лёгкой тревогой, помня, как муж не любил суету и шум в нашем доме.

– Я вовсе не против, – спокойно ответил он, доставая продукты из сумки.

– А… почему брат мне ничего не сказал? На работе же виделись!

– Этого я не знаю, милая. Твоя сноха со старшей дочерью отправились на рынок с хозяевами, а брат вдруг получил известие из отчего дома и срочно уехал. Поэтому дети остались со мной.

– Известие от родителей?

– Не знаю, я же сказал. В подробности не вдавался, просто согласился присмотреть за ребятнёй.

– Спасибо, что не отказал, – тихо заметила я.

– Приготовь нам поесть! Все голодные, – сказал супруг и, шутливо хлопнув меня по пятой точке, вышел из кухни.

Я быстро принялась за дело: выложила на столешницу мясо, овощи, яблоки. Решила, что на ужин будет запечённая говядина с картошкой, свежий салат и яблочный пирог на десерт. Однако в груди странно кололо волнением: «А вдруг не получится так вкусно, как готовит их мама? Она ведь профессиональная кухарка… а я – нет. Дети привыкли к её рукам и щедрому столу. Вдруг ужин, что я приготовлю, им не понравится?!».

Я поджала губы, чуть нахмурившись, но вскоре, отогнав тревогу, взялась за острый нож.

– Гол! Дядя, гол! Ура! – донёсся из гостиной радостный голос старшего племянника.

– Ну–ка дай пять! – ответил муж, и я улыбнулась. Он наконец–то нашёл себе компанию – юного любителя футбола.

Я продолжала хлопотать над ужином, как внезапно из–за двери показалось смущённое личико младшего мальчика, всего перемазанного красками, но с любопытными блестящими глазами.

– А что Вы готовите? – застенчиво спросил малыш.

– Запечённое мясо с картофелем вот только в печь отправила. Сейчас приступлю к пирогу из яблок.

– А можно я помогу? – протянул он, и я невольно умилительно заулыбалась.

– Можно и нужно, – прозвучал мой мягкий ответ. – Тогда пирог получится волшебным.

– А я яблоки сам порежу! – гордо заявил он, став посмелей и подойдя ко мне поближе. – Только Вы меня не ругайте, если криво.

– Главное – с душой, – подмигнула я, и протянула ему менее опасный нож.

Когда в доме запахло специями и запечённым мясом, дети, по команде мужа, высыпали на кухню. Полковник отодвинул стул и усадил на него маленькую девочку.

– Садись, принцесса. Тётя для нас целый пир устроила, – сказал он, покрывая её колени тряпичной салфеткой.

– Все руки помыли? – строго обратился он к ребятне, и та дружно кивнула. – Вот и хорошо. А теперь слушайте: вилку держим в левой руке, нож – в правой. Хлеб ломаем руками, а не режем. За столом не чавкаем и не перебиваем старших, – говорил он спокойно, но твёрдо, словно настоящий отец семейства. – И всегда благодарим хозяйку, которая старалась ради нас.

Дети серьёзно поддакивали и повторяли движения за дядей, а младшая девочка сидела так ровно, как будто к присяге была готова. Стараясь не отставать, она аккуратно держала вилку двумя пальчиками и гордо посмотрела на полковника. Старший племянник, подражая ей, тоже выпрямил спину, и важно разрезал картошку ножом, хотя и вышло слегка неуклюже. Младший, чуть захихикал и, отломав себе хлеба, довольно кивнув, наслаждаясь «взрослой игрой».

Я украдкой смотрела на мужа и не узнавала его: суровый, строгий полковник сейчас казался мягким и домашним. Он словно надел на себя другую роль – роль отца, и это зрелище трогало меня до глубины души.

За ужином царил оживлённый разговор, и старший племянник с восторгом рассказывал о своих надеждах на карьеру футболиста:

– Я во дворе всегда на воротах стою, и хочу играть всю свою жизнь! У меня даже мяч свой есть – настоящий, кожаный, фирменный. Мне его со спортивными бутсами кто–то оставил у дома.

Я тихо улыбнулась, зная, что то была я, а он, взглянув на меня, кажется, это понял.

– Спасибо, что Вы стали единственной, кто поверил в мою мечту! – сказал мальчуган, и полковник изумлённо посмотрел на меня.

– У тебя отличная цель – стать профессиональным футболистом. Она вполне осуществима, если много трудиться и двигаться вперёд, несмотря ни на что! – ответила я.

– Вратарь, значит? – подключился к разговору муж. – А ну–ка покажи, какие у тебя руки. – Он взял ладони мальчишки и качнул. – Ух, крепкие. Это хорошо. Настоящий страж ворот.

– Ага! Я хочу стать лучшим вратарём столичной сборной! Хочу, чтобы родители гордились мной, пусть мама и считает мою цель неверной.

– Столичная сборная – это серьёзно, –заметил супруг. – Но начинать всё равно придётся с детской секции. Вратарей там всегда не хватает. Если не испугаешься тренировок и падений в грязь – добьёшься своего обязательно.

– Я не испугаюсь! – горячо воскликнул племянник, и глаза его заблестели. – Даже если будут смеяться, я всё равно буду вставать и играть дальше!

Полковник вдруг поднялся из–за стола, словно что–то вспомнил, и вышел в гостиную. Я машинально проводила его взглядом, продолжив трапезу с детьми.

– Как вам моя стряпня, ребята? – с волнением спросила я.

– Очень вкусно, – ответила племянница.

– Угу, – подтвердил старший племянник, уплетая говядину, а младший запоздало заявил, жуя картошку:

– А я не буду в футбол играть. Я художником стану или поваром, как мама.

– Тоже дело, – поддержала я его. – Без художников у нас и футбола красивого бы не было. Кто бы плакаты рисовал и эмблемы придумывал?

Все засмеялись, и я вздохнула с облегчением: детишки ели с аппетитом, даже добавки просили. Значит, не зря старалась. Значит, смогла накормить, как настоящая хозяйка.

Супруг вернулся к столу и довольно проговорил:

– Ну что, юный вратарь, готов завтра к первым серьёзным тренировкам?

– Что это значит? – опустил мальчик вилку от удивления.

– Завтра тебя ждут в одной из лучших детских футбольных секций столицы, – радостно сообщил полковник. – Это не двор, где гоняют мяч ради забавы, а настоящая школа, где растят игроков для сборной. Я сам фанат футбола, как ты уже знаешь, и у меня есть нужные знакомства. Так что теперь у тебя есть шанс показать, на что ты способен.

Лицо племянника вспыхнуло от радости.

– Спасибо, дядя! – вскрикнул он и, чуть не опрокинув стул, бросился ему на шею.

Полковник твёрдо, но мягко его отстранил и, глядя в глаза, взял за плечи:

– Тренировки будут тяжёлые. Ранние подъёмы, дисциплина, уважение к тренеру и товарищам – это не шутки. Если будешь лениться, даже лучший мяч не поможет. Пойми: мечта сама себя не осуществит, её надо зарабатывать каждый день.

– Я понимаю! – засияли глаза племянника. – Я не подведу! Тётя поспорила с моей мамой о том, что мечты могут осуществиться, особенно если кто–то поможет! Я использую свой шанс с умом! И спасибо, что помогли!

– Вот и отлично, – кивнул супруг, похлопав его по плечу. – Не забывай, что игра за команду – это ответственность. Будь смелым, слушай наставника и учись у старших. А когда будет первая игры – мы с твоей тётей сядем в первом ряду!

Я смотрела на всё происходящее на кухне и понимала, что такие минуты стояли дороже любых побед, интриг и планов. В доме было тепло, шумно, и мне казалось, что это и есть настоящее счастье – простое, живое, семейное. На такое я бы променяла всё, вместе с центром, аджилити и кинологией.

Позднее, когда на столе появился пирог, племянница с большим аппетитом уплела свой кусочек и намекнула на ещё один:

– Самый вкусный пирог на свете! Вот бы ещё малюсенькую дольку!

Не раздумывая, она полезла ко мне на руки, испачкав своё платье крошками и яблочной начинкой. Я усмехнулась и крепко прижала её к себе, усадив на коленях:

– Давай, добавки отрежу.

– Даже не знаю, достанется ли мне кусок, – пошутил полковник.

– Я своим с тобой поделюсь, – вдруг молвила малышка, посмотрев на него с полной серьёзностью.

– Спасибо, крошка! Но пусть тебе больше достанется. Мальчишка всегда может обойтись, а девочка должна быть в достатке, – искренне улыбнулся полковник.

Он был жаден, неисправимо скуп, но в нём было то, чего не хватало итальянцу – настоящий мужской стержень. Отдай за женщину последнее, набей любому морду за неё и защити любой ценой. Именно это в нём и цепляло. Хотя, возможно, лейтенант, разные женщины по–разному видят мужественность в человеке.

Вечером мы всей компанией играли в домино. Муж терпеливо объяснял ребятам правила игры и помогал считать ходы мальчишкам; хвалил за победу и мягко подсказывал, когда кто–то из них ошибался. Уставшая за день малышка, уткнулась в его плечо и задремала, а полковник гладил её по волосам, как будто боялся спугнуть это крохотное доверие.

Дети полюбили его сразу, и это для меня это стало удивительным открытием. Я восторгалась мужем, его умением общаться с детьми, о котором никогда бы не узнала, если бы не племянники. Супругу подошло бы быть папой, но, к сожалению, он понял это слишком поздно.

Поздним вечером в домофон раздался звонок. Сноха пришла за ребятами.

– Ну что, вратарь, покажи там в клубе класс! – сказал супруг на прощание племяннику. – И учёбу не забрасывать. Понял? – строго добавил он, пригрозив мальчику пальцем.

– Так точно! Обещаю!

Девочка, слушавшая разговор, подошла к полковнику:

– Ты лучший дядя на свете! Я тебя очень люблю!

Он нахмурился, будто не знал, как отреагировать, а потом бережно поднял её на руки, прижал к себе и поцеловал в румяные щёчки.

– А я тебя люблю!

На мгновение в глазах полковника блеснули слёзы, но он быстро взял себя в руки и, поставив племянницу на ноги, резко вздохнул.

– Спасибо, что научили играть в домино, – проговорил младший мальчик. – До сегодняшнего вечера я только в карты умел играть.

– В карты? – удивлённо захихикала я. – Ты же совсем малыш. С кем же ты режешься в карты?

– С папой. Он раньше много играл со своими друзьями. Маме это не нравилось, поэтому она уехала с нами в столицу.

– Вот как! – взглянул на меня полковник, мгновенно решив, что брат был азартным картёжником.

Проводив ребят вниз к их матери, я не стала заводить с ней разговор об этом, посчитав, что племянникам совершенно не стоит слушает плохое об отце.

– Давай созвонимся на днях, обсудим пару вопросов, – предложила я бывшей однокласснице.

– Конечно! Спасибо, что присмотрела за ними! – улыбнувшись, она меня обняла, и в благодарность вручила мешок картошки с загородного рынка.

Я вздохнула, наблюдая, как ребятня садилась в такси, и махала мне на прощание. Когда машина скрылась из видимости, я поднялась домой к супругу, которого считала чуть ли не героем вечера.

– Спасибо за прекрасный вечер, и за твою лояльность к детям, – сказала я ему.

– Племянники у нас прекрасные, и им я рад всегда, – ответил муж. – А братца своего проверь на вшивость. Не пропадает ли что–то у нас во время его смены, и ценные бумаги с ним лучше не передавать.

– Как скажешь, милый, – виновато сказала я, стесняясь, что привела в центр возможного картёжника.

– И ещё… Сегодня нам предложили участие в государственной выставке служебных собак, – достал он буклеты из дипломата. – Поручи итальянцу. Пусть займётся подготовкой.

– Почему именно ему?

– Так он получает привилегированный процент со своих акций, которые, правда, по трасту – твои, за то, что занимается организацией мероприятий. Кому ещё мне это поручать?

– Ты прав, просто… – тяжко вздохнула я. И вдруг вспомнила слова приёмной мамы о знаке с небес. Этот разговор наверняка был не случайным.

– Что–то случилось? – напрягся муж.

– Нет, нет… я просто думаю, может ещё кому–то это поручить? Чтобы не было однообразия, а то он один занимается организацией – и получается, что все мероприятия выстроены в одном стиле.

– Не выдумывай! – махнул супруг рукой. – Акционер прекрасный бизнесмен и, что касается его способности продумывать выставки, соревнования и прочие показные программы – он безупречен. Внимателен к деталям, хитёр, не раз обводил вокруг пальца сложнейших партнёров, которые хотели нас надуть. Не вижу смысла снимать с него эти обязательства.

– Думаешь, даже с мафиози справился бы? – улыбнулась я, стараясь прикинуться, что шучу.

– Уверен, солнышко. То, что он хитрый итальянский лис, положивший на тебя слащавый глаз и пытавшийся управлять центром через тебя, – это одно, и мне это не нравится. Но то, что он талантливый предприниматель, на которого можно положиться, – совсем другое. Он прекрасный стратег и талантливый актёр, который поначалу притворяется обычной занудой, просчитывая партнёров, а уже потом раскрывается и действует исходя из этих расчётов. В своей игре, где на кону престиж и деньги, он обыграет даже мафиози!

– Тогда, приказано исполнить, оставлю его в деле, – ответила я, довольная полученных ответом от человека, на мнение которого могла положиться.

Глава 11. Тише едешь – дальше будешь

В последовавшие дни случилось несколько важных событий. Первым из них было открытие клуба при академии МВД – того самого, под знаменем бренда. Частного сектора при центре кинологии больше не существовало, но лучшие ищейки были переведены в госсектор. Среди них и моя любимица – девочка–доберман, оставленная мне когда–то зеком. Она не только повзрослела за все эти годы, но и приобрела медали с грамотами за заслуги перед отечеством. Именно её мы и собирались представить на государственной выставке, предложенной полковником. Это был тонкий рекламный ход: «посмотрите, как из простой собаки мы смогли взрастить элитную ищейку». Оставалось только поручить организацию нашего участия на выставке итальянскому акционеру.

Я только было подняла телефонную трубку, дабы вызвать его в кабинет, как он и сам появился на пороге, а точнее, влетел словно ураган – без предварительного стука и приветственных слов.

– Вот, как Вы и просили – ветеринарные карты всех участников аджилити. Надеюсь, теперь наш совестливый собаковод введёт успокоительное Рексу, – бросил он папку мне на стол и развернулся уходить.

– Синьор акционер, не надо ничего швырять! – сказала я спокойным тоном, хотя в душе поднималась волна раздражения. – И если уж вошли без спроса, то задержитесь на недолгий разговор.

– Я слушаю, – вернулся он к столу.

– Присесть не хотите?

Резким движением руки итальянец отодвинул стул и буквально плюхнулся на него.

– Скажите мне честно, на что Вы обижены? – спросила я его прямо.

– Я не обижен, а раздражён, bella mia. Мне сложно работать в команде людей, противоречащих мне без причины. Капризных, точно малые дети, и чрезмерно эмоциональных, – последний эпитет был явно брошен в мой адрес.

– Тем не менее, карточки Вы принесли.

– Вы не оставили мне выбора! План с громким звуком или ложный штраф судьи – стратегия слабая. Я уже говорил, что вколоть собаке транквилизатор – лучший способ удовлетворить партнёров. Вы же ведёте себя так, как будто я яд предлагаю ввести. Absurdo! Немыслимо, по–детски. Вы даже не осознаёте, с какими людьми идёте на принцип! Но, чтобы успокоить Вашу совесть, я был вынужден выпросить у них медкарты, а это было не просто и небезопасно.

– За переговоры и организацию аджилити Вы получаете свой процент, синьор–акционер. Это Ваша работа – посредничать между ними и центром.

– Синьора, – импульсивно подался он вперёд, – ответьте мне сами, с каких таких пор я стал Вам врагом?

– Вы никогда им не были!

– Простите, но я в состоянии почувствовать изменение в общении между нами. Раньше Вы доверяли мне, делились планами – мы говорили. Теперь же с Вашей стороны я ощущаю отчуждённость и какую–то… враждебность. Так что произошло?

– Честно? Мне не нравится Ваша жажда наживы на соревнованиях. Да, я понимаю, что ради выгоды мы их и затеваем, но Вы преследуете прибыль, слегка забыв о совести и чести.

– Я – бизнесмен, а не военный, чтобы быть нравственным и порядочным в работе. Моё дело – продумать стратегию выгоды и получить её в результате.

– А как же человечность? Вы готовы колоть собак препаратами, готовы лишить команду заработка. Вы лебезите перед партнёрами, отодвигая нас на задний план.

– Послушайте, я веду дела так, как привык и как считаю правильным. Не нравится – закончим на первом же аджилити, как я уже Вам предлагал, чем вызвал возмущение.

– Я не люблю, когда мне ставят ультиматум.

– Это не ультиматум. Это мои условия сотрудничества. По–другому работать я не умею.

– Ладно, остыньте, – налила я ему воды из кувшина, стараясь разрядить атмосферу. – Я лишь хочу, чтобы всё устраивало всех, и что всё было справедливо.

– Эта Ваша позиция уже изначально неверна, – иностранец отодвинул от себя напиток. – Всем мил не будешь и всем не угодишь. Ваша цель с собачьими играми – заработать деньги. Это возможно лишь потакая прихотям партнёров. Всё остальное – неважно. Поймите это наконец. В тёмных делах нет места честности и справедливости. Вы либо решаете играть по–чёрному, либо никак, – он встал из–за стола, окинув меня укоризненным взглядом. – Моя ошибка была в том, что я предложил аджилити в момент Вашего отчаянья, когда Вы были в ссоре с мужем. Тогда Вы жаждали иметь всё то, что он Вам запрещал. Но когда в очередной раз помирились – Вам это стало не нужно.

– Не припомню, чтобы с тех давних пор я хоть раз отступила от личных планов!

–Потому что подписались на эту авантюру. Однако уверен, что подсознательно только и ищете причины закончить её, даже не начав. Иначе не вели бы себя как дитя, отрицая то здравое, что я пытаюсь до Вас донести.

– Мне надоело, что Вы всё время поучаете меня! – вскочила я с кресла и подошла вплотную к иностранцу. – Вам не позволено так со мной разговаривать! Мы – компаньоны, а не любовники, чтобы переходить на личности! Вас не должны касаться ни мои планы, ни мои личные сомнения, ни…

Внезапно и дерзко акционер впился своими губами в мои и, прижав меня к себе за талию, крепко поцеловал.

– Что Вы… что Вы себе позволяете?! – отстранившись и дав ему звонкую пощёчину, я раздражённо утерла вспыхнувшие губы кистью руки.

Сверкнув глазами, полными упрямства и огня, он повторил поцелуй, настолько крепко прижав меня к себе, что в этот раз я не смогла отшагнуть.

– Вот так, cara mia, вот так идут к своей мечте. Безудержно, несмотря на препятствия и сопротивления. А в Вас нет пыла! Он погас, как только отношения с полковником наладились. Вы больше не стремитесь получить желаемое.

Выпустив ошеломлённую меня из хватки, он сделал шаг к двери.

– Остановитесь! – крикнула я ему вслед, задетая самовольностью и бесцеремонностью по отношению ко мне. Мы были не только партнёры по левому бизнесу, но и коллеги по белой работе. И именно о ней я изначально и хотела говорить.

Итальянец задержался в кабинете, но, не обернувшись ко мне, повернул лишь голову в мою сторону.

Выдохнув, в попытке избавиться от чувства шока и стыда, я вернулась в кресло.

– Супруг просил Вас заняться организацией государственной выставки для центра. Надеюсь, что Вы исполните это поручение с таким же пылом, с каким беретесь за аджилити, – подвинула я бумаги к противоположной стороне стола.

Раздражённо дыша и стиснув скулы, он схватил документы, почти что скомкав их в руках.

– Вы нарушаете собственный принцип, синьор–акционер, – не вступать в личные отношения с компаньоном женского пола. Я ничего не обещала Вам, кроме сотрудничества, и от него не отступаю. Личные переживания оставьте при себе.

– Как пожелаете, синьора, и приказ Вашего мужа я исполню. Здесь же все его приказы исполняют. Даже Вы – его жена. Но убедитесь, чтобы Скай опередил Рекса по очкам. Всё необходимое для выполнения условий партнёров я Вам предоставил.

Не подняв на меня оскорблённого взгляда, он покинул кабинет, злобно хлопнув дверью.

Передёрнувшись от ссоры с компаньоном, я пару минут пыталась забыть поцелуй, случившийся между нами. Мне было стыдно за него и неуютно. Но он произошёл, и его стоило оставить в прошлом. Заставив себя не думать об этом, я принялась изучать медкарты собак, а закончив с этим, спустилась в кабинет электротехника, заранее вызвав туда инструктора–кинолога.

– Синьор акционер достал нам ветеринарные сведения собак, – разложила я меддосье на Ская и Рекса на стол.

– Ну, посмотрим, – склонился над бумагами собаковод. – Скай у нас пятилетний бордер–колли, в хорошей форме. Суставы подвижны, дисплазия лёгкой степени. Отличается манёвренностью, быстрой реакцией и устойчивой нервной системой. Аллергии отсутствуют. А вот Рекс – лабрадор–ретривер, шести лет, склонный к набору веса, но сильный и внимательный. Делает широкие повороты, быстро утомляется при нагрузке. Аллергия на куриный белок, – закончил он прочтение карточек и задумчиво взглянул вперёд. – Простите, госпожа начальница, но я не могу пойти против этических норм. Я... хотел и сам поговорить с Вами сегодня. Я помогу со снарядами и организацией аджилити, просчитаю форс–мажоры и сделаю прогнозы вместе с техником, но... но участвовать в этом фарсе не стану. И колоть здоровых собак ненужными им препаратами не буду. Доля мне не нужна. Совесть важнее денег.

– Не торопитесь, инструктор–кинолог, – присела я в офисное кресло техника, предварительно согнав его с него. – Я и сама за совесть. Ну, или хотя бы за тот её максимум, который возможен в подпольных аджилити. Пичкать ищеек ничем не понадобится. У меня есть план, как сделать так, чтобы Скай опередил этого Рекса, не причиняя вреда никому из них.

– И какой же план, госпожа? – сел возле меня на корточки, заинтригованный техник.

– У нас есть медицинские сведения по сильным и слабым сторонам собак – факты, а не пустые описания партнёров, и с этими данными мы и подделаем результат. Нам поставили только одно условие: какой из кобелей должен опередить другого. О трассе, о главном победителе и об остальных ищейках речь не заходила. Мы знаем, что аджилити должно быть классическим, мы знаем количество собак, мы знаем правила судейства и поведения хэндлера.

– Верно, и что Вы хотите этим сказать? – заинтересовался кинолог.

– У нас на руках ветеринарные карты Рекса и Ская, в которых описаны особенности этих ищеек. Скай отличается манёвренностью, а это означает, что он быстрый на поворотах и в переходах из одного снаряда в другой. Он реагирует незамедлительно и легко адаптируется к смене препятствий. А что насчёт Рекса? Со слов партнёров мы знаем, что он более сильный соперник, но из медкарты видно, что он внимательный, но у него широкий шаг, он менее юркий, чем Скай. А при сильной нагрузке – достаточно быстро переутомляется. Что будет для такой собаки нагрузкой? Частая смена снарядов с крутыми поворотами, в которые ему будет не так легко вписаться даже при его врождённой зоркости.

– Хм, – усмехнулся кинолог. – Я, кажется, понял Ваш план. Вы предлагаете подстроить саму полосу под сильные стороны Ская, ведь то, что для него легко, сложно для Рекса.

– Совершенно верно, товарищ собаковод. Как я уже сказала, нам не дали инструкций по самой полосе, значит строить её мы можем, как пожелаем. То, что физически просто для Ская, почти нереально для Рекса. Поставьте снаряды в таком порядке, чтобы было побольше крутых поворотов и чтобы сами снаряды отличались по форме и высоте. Рекс, которому сложно приспосабливаться к переходам и у которого страдает манёвренность, будет задерживаться, ошибаться, и выдохнется куда быстрее, чем привыкший к такой площадке Скай.

– Отлично! – захлопал в ладоши технарь. – Вы просто умница!

– А план "Б"? – настороженно спросил собаковод.

– Он не понадобится. Я была отличницей на курсе кинологии в академии МВД. Зная физическую особенность собаки, можно легко сделать её победителем или проигравшим. Разве не на это мы опираемся, определяя направленность ищеек? Кого в пограничники, кого на обнаружение запрещённых веществ, кого на защиту, а кого на нападение.

– Так точно! – отозвался собаковод. – Мы – кинологи, профессионалы. Мы дрессируем собак, служащих родине. Разве с простыми играми не справимся?!

– Справимся, ребята, ведь мы команда! – поддержала я его слова.

– Мы – команда! – ответили в унисон довольные мужчины.

– Когда вы должны отправить фотографии полосы хэндлерам? – обратилась я к технику.

– Так сегодня! Осталось–то всего пару дней!

– Но нам нужно время, чтобы переделать полосу, – верно заметил кинолог.

– Поработайте вечером сверхурочно. Я всё оплачу! Перестройте площадку под Ская. Нам не важно, как сыграют другие собаки. Важно только одно: Рексу она должна быть крайне неудобной.

Мужчины кивнули, и, поднявшись с кресла, я покинула кабинет электрика.

Едва я успела вернуться к себе, как зазвонил телефон.

– Вы поразмыслили над моим предложением, синьора? – раздался уже знакомый голос организаторши.

– Да, и очень серьёзно, – коротко ответила я.

– Каков же Ваш ответ? Вы с акционером и партнёрами или же только со мной?

– Я с Вами в любом случае, синьора. Вы ведь входите в круг наших партнёров.

– Вы не поняли, милочка. Я–то действительно с ними, но ещё и сама по себе. И если Вы только со мной, то Ваша доля с общих объедков возрастает до половины моего стола.

– Я Вас прекрасно поняла, но вот своих не предаю. Синьор акционер привёл меня в этот бизнес, и перепрыгнуть через его голову мне не позволит совесть.

– Но ведь он предал Вас, запросив больший процент.

– Пусть это останется на его совести, синьора. Я не копирую чужие поступки, у меня есть собственные ценности.

– То есть всё дело лишь в совести?

– Не только. Я прекрасно осознаю свои слабые стороны. В собаках я разбираюсь, а вот в подпольном предпринимательстве – нет. По этой причине организацию бизнеса я оставлю акционеру. Как бы я ни была Вам признательна за щедрое предложение, вынуждена отказаться: в этом деле я ничего не смыслю. Вам самой было бы невыгодно иметь столь некомпетентного партнёра.

– А деньги? Со мной Вы заработаете больше и быстрее.

– Деньги не решают всего.

– Не боитесь, что я посчитаю Вас наивной простушкой, которая упустила шанс разбогатеть и выбрала риск, несоразмерный с оплатой?

– Вы вправе считать меня кем угодно. Возможно, в Вашем высокостатусном обществе такие понятия, как совесть, преданность и честь, достойны лишь насмешки. Но в моём внутреннем мире они стоят гораздо выше денег.

– Это окончательный ответ?

– Боюсь, что да.

– Что ж, тогда увидимся на аджилити. Желаю удачи. Надеюсь, Вы выполните все условия тех партнёров, которых сами выбрали, – дала она отбой.

Я ощутила лёгкость на душе. Дело было сделано, ответ дан, выбор совершён. Я не жалела о том, что осталась верна своему мировоззрению. Приёмная мама, как всегда, была права: тише едешь – дальше будешь. Я впервые организовывала игры, и торопиться в том, в чём не разбиралась, было бы глупо. Я предпочла внимательно наблюдать за итальянцем – за его методами организации и ведения дел. Со временем я могла бы сама всему научиться и уже тогда изменить свою позицию в кругу партнёров.

Только я собралась домой, как в кабинет постучался юрист нашего центра.

– Госпожа, найдётся пара минут?

– Присаживайтесь! – пригласила я его, указав жестом на стул.

– Ко мне в тайне от Вас заходил полковник?

– В тайне? Вот это новость! – удивлённо вскинула я брови. – И что же хотел мой муж?

– Бренд отсоединён от центра и теперь функционирует как клуб при академии МВД. Лейтенантша, бывшая любовница Вашего мужа, вступила в права соучредительницы с 20–процентной долей от общего дохода.

– Супруг пришёл за консультацией, как выкинуть её из клуба?

– И да, и нет, – задумался юрист, подбирая слова. – Полковник сдаёт позиции. Он честно признался мне, что не потянет работу в министерстве, центре и клубе. Здесь, в нашем учреждении, начальствуете Вы. А в клубе он поставит доверенное лицо из департамента кинологии при МВД.

– Это я знаю.

– Так вот, он спрашивал совета по тому, как можно было бы лишить инспекторшу доли без интриг и подстав – официально, так сказать. Ему уже сложно продумывать хитроумные ходы по избавлению от ненужного человека. Он болеет и хочет покоя.

– Господин юрист, ближе к делу, прошу Вас, – устало промолвила я.

– У полковника нет оснований снять её с учредителей законным путём. Единственное, что он мог бы сделать, работая в клубе, – подложить ей какой–нибудь документ на подпись... ну, сами понимаете – подставить. Однако на это у Вашего мужа нет ни желания, ни сил. Поскольку официально ничего придумать не получится, он махнул рукой на её долю и на неё саму.

– Хотите сказать, что супруг решил подарить инспекторше двадцать процентов прибыли?

– Не «подарить», но... оставить всё как есть. Цитирую его слова: «Да пусть подавится, я больше не в силах тянуть всё на своих плечах. Только с моей женой не поднимайте эту тему. Пусть мой визит останется между нами. Не хочу бередить её старые раны».

«С каких это пор полковник так расщедрился?!» – злобно подумала я про себя, хотя ответ был очевиден: муж действительно больше не выдерживал нагрузки. Ему становилось сложнее работать не только физически, но и умственно. Рассеянность, провалы в памяти и смена настроения – я наблюдала всё это изо дня в день. Я понимала супруга, но внутри всё кипело. Я вытерпела унижение от этой измены, когда лейтенантша, нагло глядя мне в глаза, разговаривала со мной свысока. А как ей было ещё говорить с женой, обманутой мужем? А сейчас... сейчас она получила в свои руки процент от целого учреждения, пусть и не такого развитого, как центр. Нет, дарить ей эти деньги было словно... словно плюнуть самой себе в лицо, унизиться куда сильнее, чем от их с полковником предательства, потерять уважение и женскую честь. Нет! Пришла моя очередь отыграться и растоптать её, как она пыталась меня когда–то. Иначе инспекторша бы победила, а я не могла остаться в проигравших. Да и тот факт, что она супруга моего больного вздумала попользовать и бросить – не добавлял ей очков. «А ему пусть будет урок!» – подумала я и взглянула на собеседника.

– Я не отдам любовнице мужа незаслуженных денег!

– Я знал, что Вы это скажете, – загорелись его глаза огнём.

– Ваши предложения!

– Избавиться от лейтенантши полковнику не под силу, но очень даже в Ваших силах. При подписании бумаг на соучредительство клуба она вернула Вашему мужу оригинал распоряжения, в котором он, якобы, принудил её подделать медсправки. Так что козырей у неё на руках больше нет.

– Отличная новость! Как избавиться от сучки? – нетерпеливо спросила я его, пылая жаждой мести.

– Оберните её оружие против неё же самой. Я поясню. Помните моего знакомого, который должен был проходить практику в регистратуре МВД? Я рассказывал Вам о нём, когда мы приходили туда с ложной проверкой?

– Помню, конечно.

– Так вот, он получил там должность архиватора. Работает с бумажками. Неприметен, но важен в качестве информационного источника.

– Вы прибегли к его услугам?

– Понимаете, мошенники не начинают с крупных авантюр вроде подделки медсправки полковника МВД. Раз инспекторша предложила ему это сама, значит, уже проделывала подобное и знала, как именно всё провернуть. И вот, основываясь на этой гипотезе, я попросил знакомого покопаться в архивах.

– Интересно, и что же Вы накопали, господин юрист? – достала я из барной стойки бутылку виски и налила ему в стакан.

– Благодарю, – сделал он крупный глоток и с победным стуком поставил посуду на стол.

– В её криминальной истории подделки временной нетрудоспособности, фальсификации медицинских заключений, ложные справки о доходах, и незаконное присуждение должностей, – юрист достал из дипломатa копии архивных документов и пододвинул ко мне. – Взгляните, здесь дела разных сотрудников с кучей несоответствий.

Я просмотрела бумаги.

– Действительно. Но как ей удалось остаться незамеченной, подделывая столько случаев?

– Не забывайте, что её главным начальником был бывший министр МВД. Ваш... Вы с ним встречались какое–то время, – мужчина подбирал слова поделикатнее.

– Ах, этот подонок?

– Именно. Он её прикрывал, и вместе они корректировали дела сотрудников: ставили нужных людей, убирали тех, кто мешал; наверное, брали взятки за медицинские подделки; готовились к проверками прокуратуры. Да мало ли зачем им это было надо! Факт в том, что лейтенантша натаскана на подлогах.

– Я даже не удивлена, раз её руководил этот лживый мерзавец.

– Покажите инспекторше парочку этих дел и пригрозите иском в прокуратуру. Тут – несколько лет лишения свободы со штрафами, разжалованием в чине и исключением как из МВД, так и из клуба, который входит в состав министерства. Она либо выходит из соучредителей по собственному желанию, либо оказывается в зале суда.

– А если эта стерва воспротивится? Скажет, что и полковника потянет за собой. Его–то справки они подделывали вместе. Супруг был в курсе каждого подлога.

Юрист ухмыльнулся.

– Ответите, что у Вас лучшие адвокаты и врачи, которые легко докажут его ограниченную дееспособность и вытащат сухим из воды по состоянию здоровья. Помните, что когнитивные нарушения подразумевают неспособность человека принимать важные решения. По этой причине полковника сняли с оперативной работы и лишили водительских прав. Инспекторша втянула Вашего мужа, человека с прогрессирующей деменцией, в фальсификацию справок. У Вас на руках подлинное врачебное заключение, подтверждающее его плачевное состояние в тот период. Это мошенничество, совершённое с использованием беспомощного состояния потерпевшего – статья соответствующая, с отягчающими обстоятельствами. Так что, открыв рот на Вашего мужа, пострадает только она сама.

– А каков мотив подговаривать полковника к подделке справки? – спросила я. – Она может задать мне этот вопрос.

– Мотив – нажива. Подделка справки, чтобы продержать его подольше «в строю», до отделения бренда от центра. А далее, когда бренд превратился бы в полностью частное предприятие – соучредительная доля в нём. Она ведь на это надеялась, не зная, что в итоге получится клуб при том же МВД. У Вас есть бумаги, которые когда–то готовил полковник. Они адаптированы именно под совершенно автономный частный бизнес. Пригрозите, что её побуждения очень даже доказуемы, и неважно, правда это или нет.

– Мысль отличная, и проведённая Вами работа бесспорно великолепна, но почему Вы не поведали об этом напрямую супругу?

– Ваш муж несговорчив и скуп. Обидно, когда мои идеи не получают заслуженного вознаграждения, – протянул он мне чек с крупной, но приемлемой суммой.

– А Вы интриган! – коварно улыбнулась я.

– К вашим услугам, госпожа. Когда всё сделаете, не забудьте про эту небольшую благодарность.

– У меня встречное предложение, – вернула я чек в его руки.

– Компромат у нас очень весомый. Министр испепелит лейтенантшу за эти проделки. А у неё на руках, похоже, нет козырей. По этой причине требовать от неё добровольной капитуляции – несправедливо.

– Несправедливо заставлять её выйти из соучредителей? – серьёзно удивился юрист. – Она Вас унизила, а теперь ежемесячно будет процент с клуба качать. И Вы говорите «несправедливо»?

– Конечно! – с иронией подтвердила я. – Инспекторша такую работу проделала, чтобы туда попасть и получать свою прибыль. Пусть остаётся в деле и снимает процент с доходов клуба. Только все эти деньги – мне отдаёт.

– Ого–го! – восхищённо воскликнул мужчина. – Вы будете молчать о её преступлениях в обмен на 20 процентов прибыли?

– Именно так. Все деньги, которые она незаслуженно решила получать, воспользовавшись полковником, будут стекаться в мой карман, до последней копейки. А за это я не отправлю её за решётку. Вздумает выйти из клуба – я также обнародую компромат. Будет теперь бегать как игрушечный хомячок в колесе: ни спрыгнуть, ни семечку в рот положить.

– Хитро! «Тише едешь – дальше будешь». Если бы Вы поторопились выгнать её из учредителей – не получили бы ни копейки, только эго потешили. А так – ежемесячный доход и неспешная месть, удовлетворяющая самолюбие! Восхитительно! И справедливо! Хотите закрепить всё письменно? – с вдохновением в голосе спросил юрист.

– Да. Мы отправимся к инспекторше вместе с Вами, и Вы оформите договор уступки права на дивиденды.

– А можно спросить, насколько большим будет Ваше «спасибо»? – загорелся идеей мужчина.

– Пять процентов от двадцати?

– Я люблю цифру 7. Моё счастливое число.

– Договорились. Готовьте необходимые бумаги. Явимся к лейтенантше перед первой получкой. Пусть весь месяц планирует, как потратит дивиденды, которых, увы, не получит, – скорчила я печальную гримасу, а потом улыбнулась.

– Приказано исполнить, моя коварная госпожа.

Глава 12. Аджилити

Наступило воскресенье – долгожданный день первого аджилити. Я проснулась ещё до рассвета, а сердце колотилось так, будто я сама собиралась бежать по трассе вместе с собаками. Да, я волновалась как всё пройдёт, но успокаивало хоть одно: муж, как и обычно в выходные, оставался в частной клинике на процедурах по поддержанию здоровья. Подтверждение от невролога было уже получено, и я могла быть уверена, что полковник внезапно не появится в центре кинологии и не нарушит весь тщательно выстроенный план.

Я оделась так, как подобает хозяйке столь важного мероприятия: богатый, но строгий наряд, привезённый мне когда–то акционером, подчёркивал мою роль и мой статус. Белоснежный брючный костюм сидел безупречно, белая шёлковая блуза с ажурными вставками мягко переливалась в лучах весеннего солнца, а туфли на тонком каблуке придавали походке уверенности. На шее мерцало колье из белого золота, а лёгкий, неброский макияж подчёркивал глаза, скрывая волнение за холодной сдержанностью. Кремовая изящная сумочка на плече завершала образ. Я должна была не только выглядеть хозяйкой этого дня, но и чувствовать себя так же.

Подъехав к шлагбауму на территории комплекса государственных учреждений, в который входил и наш центр, я встретила старого сторожа, надёжно охранявшего въезд из уставленной по этому случаю будки.

– Госпожа, добро пожаловать, – чуть поклонился мне пожилой мужчина.

– Вы получили инструкции на случай непрошенных гостей? – уточнила я, не выходя из машины.

– Разумеется, – кивнул он. – Пропуск только по пригласительным и кодовому слову. Если вдруг нагрянет комиссия – пытаюсь связаться с вами по рации, иначе – выпускаю предупредительную пулю в воздух.

– Всё верно, – с лёгким умилением заметила я, высоко оценив его ответственное настроение. – Как Ваше самочувствие?

– Оставляет желать лучшего, госпожа, – хрипловато ответил он. – Суставы болят, руки немеют, но держусь. Я благодарен Вам за то, что по–прежнему держите старика сторожем центра, а поверх ещё и подработку обеспечили.

– Вы отлично справляетесь со своей работой, мне не к чему придраться, – мягко поддержала я его.

– Благодарю, – с лёгким вздохом он поднял шлагбаум, пропуская меня на территорию.

Стоял уже полдень, но, как и было обговорено заранее, техник с инструктором–кинологом уже успели привезти инвентарь для аджилити со склада и в точности по плану распределить его на тренировочной площадке. Даже на расстоянии полоса препятствий поражала: все снаряды были изготовлены на заказ – яркие, блестящие, идеально выверенные, искусно подобранные для закрытого элитного шоу.

Я заглушила мотор и вышла из автомобиля.

– Волнуетесь, парни? – спросила я, когда они подошли ко мне на парковку.

– Есть немного, – признался собаковод, нервно перебирая поводок.

Техник, поправив очки, лишь растерянно пожал плечами:

– Мы всё подготовили. Не думаю, что будут накладки. Полоса препятствий выстроена с учётом особенностей Ская и максимально сложна для Рекса. Площадка для зрителей и хэндлеров готова. Камеры по периметру и в Вашем бывшем кабинете настроены и уже пишут. Стойка и сейф для ставок установлены. Хронометр проверен.

– Отлично! – кивнула я, чувствуя, как волнение переплетается с азартом. – Разгрузите из моего багажника угощения и оформите зоны комфорта для партнёров и судьи.

В этот момент я заметила подъехавшего на парковку итальянца. Его появление всегда производило эффект: высокий, уверенный, с тем самым итальянским шармом, который невозможно подделать. Сегодня он был особенно элегантен – глубокий синий костюм с безупречным кроем, лёгкая белая рубашка без галстука, золотые запонки, едва заметно поблёскивавшие на солнце. Акционер шёл к зданию широким, чуть обиженным шагом, подчёркивая свою оскорблённую и непонятую никем из команды позицию.

– Синьора, – холодно кивнул он в мою сторону, даже не замедлив шаг.

– Это Вы ведёте себя как дитя, – догнала я его, стараясь придать голосу лёгкость. – А не я, как Вы недавно меня упрекнули.

– Возможно, – он придержал входную дверь, чтобы та не ударила меня по носу. – Но сегодня первые соревнования, и, думаю, нам стоит оставить всё личное на потом. Как Вы мне верно заметили, я нарушаю собственные принципы, а это неприемлемо.

– Перестаньте, – остановила я иностранца у лестницы. – Я не хочу с Вами ссориться, таить обиды, соперничать. Мы ведь команда.

Он на секунду задержал на мне внимательный, но укоризненный взгляд:

– Команда – это Вы, техник и кинолог. А я – пятно на вашем глазу: жестокое, требовательное, меркантильное.

– Будь Вы пятном, – парировала я, – я бы приняла предложение, сделанное мне одним из партнёров: избавилась от Вас и получала бы больший доход от аджилити.

– Вы упрекаете меня в мелочности, но сами только и твердите о том, как сильно Вас задела моя шестидесятипроцентная доля, – усмехнулся он. – Переживите уже это!

– То есть Вас не впечатлило моё решение остаться с Вами в компаньонах, хотя условия, которые мне предлагали, были куда выгоднее? – задело меня его безразличие к столь красивому жесту.

– Вы поступили мудро, синьора. Я – посредник между хотелками партнёров и капризами вашей команды. Уберёте меня – и станете ходить по струнке того человека, который сделал Вам предложение. И… очень сомневаюсь, что договор по аджилити вообще бы продлился. Я – итальянец и бизнесмен. Я знаю культуру партнёров и принципы предпринимательства, будь оно белое или чёрное. Без меня Вы останетесь не то что с сорока процентами доходов, а с полным нулём. Так что – браво! Решение было принято верно. Но благодарить за него я не стану. Оно не шло от сердца, его подсказал Ваш холодный рассудок. Другими словами, Вы выбрали меня не из желания, а из нужды.

С этими словами он резко поднялся по лестнице, оставив меня внизу – огорчённую. Его колючая логика больно резала гордость, но в ней, как всегда, была частичка непоколебимой правды. Через секунду во мне вспыхнуло упрямое чувство противоречия, и я резко поднялась следом за итальянцем.

– Синьор акционер, – окликнула я его, стараясь говорить спокойно, хотя голос уже выдавал раздражение, – какие ещё теории о моём поведении родились в Вашей голове?

– А разве я не прав? – открыл он дверь зала акционеров и, не дожидаясь моего ответа, направился к стоявшему у окна графину с водой. Его шаги отдавались по полированному полу гулким, уверенным звуком.

– Хотите сказать, что я использую Вас в своих целях? Тогда и Вы поступаете точно так же. Благодаря нашему центру у Вас появилась отличная возможность подзаработать, – бросила я ему в спину, чувствуя, как злость подогревает каждое слово.

– Синьора, – акционер повернулся ко мне, наливая воду в высокий бокал, – мне ничего не нужно ни от Вас, ни от Вашего центра. Поверьте уж на слово!

– Поэтому Вы настояли на большей доле? Потому что Вам ничего не нужно? – скрестила я руки на груди, пристально глядя на него.

– Я уже говорил: я появился в Вашем с мужем учреждении по одной–единственной причине – Вы понравились мне как женщина. На тот момент Вы встречались с министром, но вскоре вернулись к супругу, который начал Вас обижать. Тогда–то у меня и возникла идея с аджилити. Я захотел подарить Вам свободу.

– Но Вы и сами зарабатываете на этих играх, – не удержалась я.

– Вы, видимо, спутали благородство с альтруизмом и ожидали от меня второго, – он сделал глоток воды, не отводя от меня взгляда. – Но нет, я не бессребреник. Мне, как и Вам, нужны деньги на собственную мечту. Но, несмотря на это, я самоотверженно стою на Вашей стороне и помогаю во всём, что может приблизить Вас к Вашей цели. Вот только эта цель, похоже, Вам больше не нужна.

– Вы повторяете одно и то же, – шагнула я к иностранцу. – Я же настаиваю на своём: согласившись на аджилити, я не отказывалась от него ни разу.

– Вам подсознательно всё это не нужно, – тихо ответил он. – В вас нет огня и задора. Вам всё равно, и это печально. Надеюсь, Вы хотя бы договорились с собаководом о введении успокоительного Рексу?

– Мы поступили гуманнее, – отчеканила я. – Изменили полосу под сильные стороны Ская, сделав её непроходимой для Рекса.

Акционер недовольно качнул головой, слегка усмехнувшись.

– Что ж, раз Вы выбрали менее гарантированный способ, желаю удачи. Потому что, если Скай проиграет по баллам Рексу – второго аджилити не будет, а с нас ещё и штраф возьмут.

– Я это понимаю, синьор акционер, но… – начала я, но он мягко поднял ладонь, прерывая.

– Простите, но Вам пора вниз, к гостям. Они вот–вот прибудут. А мне хотелось бы минуту одиночества для личных раздумий.

Я сжала губы, но спорить не стала. Ничего не ответив, я развернулась и вышла из зала акционеров. Дверь за моей спиной мягко закрылась, а в груди осталось вязкое чувство недосказанности.

– Вы действительно сомневались, хотите ли проводить аджилити ради цели уехать от мужа? – спросил я бывшую начальницу.

– Нет, лейтенант, – ответила она, – я уже говорила, что к своим тридцати шести годам была уверена: люди не меняются. Наши отношения с полковником вряд ли бы стали лучше. Напротив, его здоровье всё больше ухудшалось, и это отражалось на семейной жизни. Мужу всё чаще нездоровилось и память подводила. Он становился всё больше ворчливым и нервным. Я понимала: чем дальше, тем сложнее будет с ним жить. Нет, я не бежала от трудностей, дорогой, я просто устала быть недооценённой супругом. Устала быть его подушкой безопасности. Может, это прозвучит эгоистично, но мне хотелось светлого будущего, а не беспросветных будней с больным и черствым человеком. Часть денег, заработанных с аджилити, я собиралась потратить на его уход: нанять сиделку, оплатить лечение, сделать всё возможное, чтобы его старость была достойной, а мои средние годы – спокойными.

– Почему же тогда итальянец был так уверен, что Вы не нуждались в соревнованиях? – не унимался я с расспросами.

– Скажу тебе так, дорогой, разлом в наших отношениях начался с обоюдной вредности. Когда акционер заявил своё право на шестьдесят процентов дохода с соревнований и сам нарушил свой принцип не заводить романов с партнёршами. Меня сильно задела его расчётливость. А он… он всё больше влюблялся в меня и терял из–за этого голову. Моё желание не навредить животным и оставить при деле кинолога с техником акционер воспринимал как противоречие себе, как моё отступление от планов на будущее. В действительности же я просто стремилась к справедливости. Привыкший к тому, что правда всегда за ним, он даже не пытался разглядеть другие мотивы моего поведения. Я делала то же самое – видела в нём лишь меркантильного человека, готового на всё ради прибыли. Его стремления оставить игры за нами любым путём, чтобы мы оба реализовали свои мечты, я тоже не замечала. Каждый из нас следовал своей истине, не желая мириться с понятиями другого. Мы оба поддались эмоциям, в основе которых лежало простое чувство вредности.

После этой очередной, мягко говоря, не самой приятной беседы с итальянцем я спустилась вниз на тренировочное поле. Тёплый весенний день будто бы сам наряжался к нашему подпольному празднику. Воздух пах молодой травой, а солнце мягко золотило крышу центра кинологии. За ограждением площадки блестели эксклюзивные снаряды: барьеры с латунными окантовками, ярко окрашенные тоннели, качели с полированным покрытием и слаломные стойки, выстроенные как арт–инсталляция. Всё сияло – это было не просто спортивное аджилити, а роскошное мероприятие, где каждая деталь кричала о крупных вложениях и завышенных амбициях.

Первым на стоянку, под плавный шорох шин, въехал серебристый минивэн. Из него, словно на красную дорожку, вышли мужчины – те самые партнёры с ресторана – оба в дорогих костюмах цвета мокрого асфальта, с карманными платками в тон галстукам. Один поправил лацкан, а другой достал из кармана брюк золотые часы на массивной цепочке, будто давая всем понять, что время тем днём принадлежало только им. – Добрый день, синьора. Надеюсь, трасса соответствует нашим… предпочтениям? – протянул один из мужчин, окидывая взглядом сияющую площадку. – Беспокоиться не о чем, – ответила я, не скрывая улыбку. – Снаряды у нас, как видите, не для детской площадки. – Да, тут, похоже, арену строили как для показа мод, – довольно усмехнулся второй. – Эксклюзив, синьор партнёр, – надменным тоном заметила я. – Всё на заказ, до малейшего винтика. – Похвально, – отозвался первый мужчина и, взяв под руку своего компаньона, направился к зоне комфорта.

Следом, мягко урча мотором, подъехал чёрный седан с зеркально блестящими дисками. Дверь распахнулась, и на гравий ступил судья – сухощавый мужчина в ослепительно белой рубашке, тёмном жилете и идеально выглаженных брюках. На его шее поблёскивал серебристый свисток, а в руках он нёс кожаный чемоданчик, в котором, как я предполагала, лежал хронометр – главный инструмент соревнования.

Чуть позже появился родственник акционера. На этот раз весьма элегантно одетый во фрак, сдержанный, говорящий глазами, а не словами. Он учтиво кивнул мне и занял место рядом с судьёй.

И тут над парковкой прокатился низкий, обволакивающий рокот итальянского кабриолета, на звук от которого даже собаки в вольерах настороженно подняли уши. Машина плавно остановилась, и в солнечном блике блеснули хромированные спицы заграничных дисков. Из салона на землю красиво ступила леди–организаторша – эффектная дама в длинном шёлковом платье цвета шампанского и лёгком пальто, перехваченном тонким золотым поясом. На носу – огромные солнечные очки, а на губах – улыбка, которую можно было бы назвать королевской.

Взгляд дамы скользнул по площадке расчётливо и с интересом, а после остановился на мне:

– Buongiorno, padrona dell’agility! Здравствуйте, хозяйка сегодняшнего мероприятия!

– Моё почтение, – ответила я на итальянском, слегка улыбнувшись.

– Ваш центр сияет как ювелирная витрина!

– Только благодаря Вашему присутствию, синьора!

– Не скромничайте! Вы и сами сверкаете как бриллиант – лучшее украшение этого места!

Я смущённо кивнула в знак благодарности за комплимент.

Синьор акционер, возникший из ниоткуда, галантно пожал даме руку. Следом из машины появилась её спутница – элегантная женщина лет сорока. Высокая, с безупречной осанкой и той естественной уверенностью, что выдаёт привычку к светским залам, она скользнула по гравию, не оставив ни звука. Белое платье с жемчужным оттенком подчеркивало линии фигуры, а тонкий шёлковый шарф украшал её длинную аристократичную шею.

Организаторша слегка повернулась в сторону спутницы, сделав мягкий и театральный жест рукой:

– Позвольте представить мою дочь.

Я удивлённо приподняла бровь, не ожидая такую почётную гостью. Женщина шагнула ближе и протянула мне руку с лёгкой, но властной грацией.

– Очень приятно, – произнесла она на итальянском.

– Добро пожаловать! Надеюсь, вам понравится сегодняшняя программа.

– Уверена, что понравится, – ответила за обеих организаторша. – Позвольте поинтересоваться, все ли условия по собакам приняты к сведению?

– В этом Вы сможете убедиться сами во время игр.

– Molto bene! Отлично! – провозгласила роскошная леди.

Пока мы обменивались приветствиями, на территорию въезжали всё новые гости. Один за другим появлялись иностранные внедорожники и редкие спорткары. Из машин выходили дамы в платьях пастельных тонов и мужчины в строгих костюмах – зрители, которые собирались делать ставки. На менее престижных авто подъезжали и хэндлеры в стильных тренировочных нарядах, а с ними – собаки: лощёные бордер–колли, горделивые лабрадоры, юркие овчарки с искрами в глазах. Их шерсть блестела, а хвосты метались в предвкушении соревнования. Повсюду щёлкали поводки и звучали команды на разных языках.

Мы с синьором акционером встречали гостей у входа, представляли центр, объясняли правила сегодняшнего аджилити. Инструктор–кинолог провожал собак в просторные вольеры, а хэндлерам предлагал бокалы с игристым шампанским или охлаждённый лимонадом. На отдельной стойке техник аккуратно регистрировал ставки: каждый подходил, называл имя фаворита и сумму, а родственник акционера молча следил, чтобы ни одна цифра не ускользнула от его внимательных глаз.

Гул моторов стих, но шум не исчез – он превратился в мелодию ожидания. Звенели бокалы, смех и голоса переплетались с редким лаем, а глаза зрителей блестели азартным огоньком, который появляется только там, где большие деньги встречаются с непредсказуемостью живых существ.

Я с подозрением задержала взгляд на судье: он уже устроился в тени декоративного навеса, лениво листая инструкции по аджилити, а также обмениваясь фразами с партнёрами. «Явно замышляют что–то между собой», – решила я, следя за их укромными беседами. И вот он поднялся со стула и щёлкнул крышкой хронометра, бросив кивок итальянскому акционеру. Тот ответил едва заметной улыбкой, и я поняла – шоу пора начинать.

Предвкушение азарта уплотнилось, когда из вольеров одна за другой начали выходить ищейки – каждая со своим характером, стратегией игры и внутренним огнём. Пары шагали к старту под одобрительные возгласы публики – каждая собака держалась так, словно отчётливо осознавала свою звёздную минуту. Их хэндлеры плавно подводили питомцев к линии начала полосы, проверяя поводки и шепча короткие команды. На лицах зрителей вспыхивали ясные улыбки, а ставки обсуждались всё громче и громче.

Так вот, лейтенант, после выступления тринадцати пар: хэндлеров с их ищейками, на старт вывели Ская. Бордер–колли, пятилетний, гибкий и собранный, – он словно впитывал каждое движение хэндлера. Его глаза горели азартом, а хвост подрагивал в лёгком напряжении. – Синьора, – прошептал итальянец, склонившись к моему плечу, – не желаете подняться в комнату для наблюдений? – Почему именно сейчас? – Потому что наши партнёры – люди не самые честные. Вы видели как они с судьёй шептались? Нам поставили условие: Скай должен обойти Рекса. Но если этого не случится, те, кто поставил на Рекса, выиграют денег из банка, а партнёры предъявят нам счёт: мол, «из–за вас мы попали на крупную сумму – компенсируйте, раз условия соблюсти не смогли». Проследите, чтобы победу Рекса не подтасовали, а то все Ваши старания с полосой препятствий к чертям собачьим полетят. – Хотите сказать, партнёры сами же нарушат собственные условия, чтобы вытрясти с нас побольше монет? – В подпольном бизнесе Италии любят всякие неожиданности. Прошу, послушайтесь: поднимитесь в свой бывший кабинет за затемнённым стеклом. Посмотрим, как поведёт себя судья, когда увидит, что хозяйка соревнований покинула поле. И уход Ваш сделайте заметным!

Я кивнула, и, подойдя к леди–организаторше, отпросилась под предлогом визита в уборную. – В такой момент, милочка? Сейчас же будут выступать Скай и Рекс. Вы не волнуетесь за итог? – удивилась мудрая дама. – Мы всё заранее подготовили, синьора, и волноваться мне не о чем. Скай опередит Рекса по очкам. Она заулыбалась, и, чуть склонила голову,я направилась в свой бывший кабинет.

По свистку судьи Скай рванулся вперёд. Он буквально скользил по трассе, как вода по удобному руслу: резкие виражи он проходил без малейшей задержки, мгновенно менял направление после тоннелей, стремительно перескакивал барьеры и безошибочно лавировал в слаломе. Качели, требовавшие точного баланса, не задержали его ни на долю секунды. Когда он пересёк финиш, секундомер судьи зафиксировал блестящее время – лёгкий, безупречный проход, вызвавший одобрительный гул зрителей.

Пока что никаких отклонений в работе судьи я не заметила.

После короткой паузы на полосу препятствий вышел Рекс. Лабрадор–ретривер, мощный и внимательный. Он начал бег с силой и сосредоточенностью, но уже на втором крутом повороте был вынужден сбавить темп, чтобы вписаться в узкий коридор. Его широкий шаг мешал менять направление молниеносно, а частая смена препятствий требовала больших усилий, чем он привык тратить на тренировках. В тоннеле он слегка замедлился, а вот с качелей чуть не соскользнул, уже уставший от предыдущих снарядов. Лапа съехала, и он чуть не свалился на землю, но каким–то манером сумел удержаться «на плаву».

Когда это случилось, по правилам должен был прозвучать свисток и последовать штраф, но судья лишь мельком взглянул в сторону партнёров и, видимо, получив едва заметный знак, опустил голову. Он сделал вид, что ничего не заметил: не дёрнул рукой, не засвистел, лишь лениво коснулся ручкой протокола, ставя пометку в графе очков. Я сжала кулаки, наблюдая всё это. Скай всё равно опережал, но разница в очках была бы больше, если бы судья засчитал штрафные.

Я поспешила вниз к итальянцу, чтобы доложить об увиденном, но он жестом попросил молчать. – Камеры всё записывают, – шепнул он. – Подождите до конца.

Судья сделал последние пометки в протоколе и, подняв лживые глаза, коротко объявил финальный результат. Победителем аджилити был признан Скай, опередивший по очкам не только Рекса, но и остальных собак – его лёгкость, молниеносная реакция и природная манёвренность идеально совпали с хитрой конфигурацией трассы. Серебряное место заняла немецкая овчарка Бруна, а вот третьим призёром стал бы малинуа по кличке Гром, если бы Рексу засчитали штраф. Но, поскольку судья предпочёл закрыть глаза на протокол, это место досталось именно ему, а значит, те, кто вписал Рекса в тройку лучших игроков, всё–таки выиграли денежные средства.

После церемонии публика хлынула к банку выплат. Электротехник и помогавший ему родственник итальянца уже открыли кассу для выдачи выигрышей. Люди тянули квитанции, пересчитывали деньги, кто–то радостно смеялся, другие ворчали, подсчитывая проигранные средства. Шелест свежих купюр смешивался с витавшим в воздухе азартом и моим внутренним волнением по поводу результатов. Я помнила слова акционера, и мне совсем не хотелось быть в долгу перед лицемерными партнёрами.

– Рексу не засчитали штраф, когда тот чуть не соскользнул с доски, – не выдержав, сказала я организаторше.

– Следить за начислением или лишением очков – дело судьи, синьора бэлла, – спокойно ответила она. – Разве публика выразила сомнения в итогах соревнования?

– Нет, но откуда им знать, честно ли поступало судейство?! За всем не уследишь! Они могли упустить этот момент!

– Не волнуйтесь так, милочка. Скай победил, как и было поставлено вам в условиях. Вы молодец!

– Но Рекс незаслуженно занял третье место!

– Ой ли! – с сарказмом ухмыльнулась она. – Бедняга шёл по полосе, ему совсем не подходящей, и это только потому, что победить надлежало другому псу. И Вы упрекаете судью в несправедливости?

– Но… но… – я не могла подобрать аргументы, ибо дама была по–своему права, тем не менее падать в долговую яму мне совершенно не хотелось.

– Вас беспокоит, что Рекс, заранее записанный в проигравшие, не потерял репутацию одного из лучших? – с мягкой иронией уточнила организаторша.

Я замерла, понимая, что даже проигрывая по договорённости, собака не должна выглядеть неудачником – иначе её могли не принять на следующие игры.

– Но он занял третье место, и те, кто сделали ставки на призовые места, оказались в выигрыше. Это не наша вина, а – судьи! – возмущённым тоном заметила я, снимая с себя ответственность за эту подставу.

– Вашей задачей было сделать так, чтобы Скай обошёл Рекса. Вы справились блестяще! Всё остальное – не Ваша головная боль!

– Но синьор акционер также переживает за это! Значит, дело серьёзное – нам это может аукнуться.

– Ваш компаньон знает о партнёрах не намного больше, чем Вы. Он не знал, что первые игры были проверкой. Может, догадывался, но в чём проявлялся контроль – и представить не мог.

– И в чём же заключалась эта проверка?

– Понимаете, душечка, подпольные соревнования – это серьёзные деньги. Мы должны быть уверены, что никто не предаст ради выгоды и что будет предпринято всё возможное для выполнения условий. Мы должны быть командой, где все смотрят в одну сторону и стремятся к единой цели – зрелищности и прибыли. Именно поэтому я и другие партнёры поставили вам непростую задачу – сделать так, чтобы любимчик Скай обошёл сильного противника Рекса. И Вы поразили меня в очередной раз! Вы исполнили требования, не прибегнув к транквилизаторам, не вредя здоровью собак, но удовлетворяя наши прихоти! Браво! Рекс не должен был падать с чемпиона в посредственного игрока, поэтому судья, с нашим согласием, не засчитал ему штраф. А ещё я предложила Вам большую прибыль по телефону, если бы Вы оставили синьора акционера. Так я проверяла Вас на преданность и прочность. Проверку Вы прошли на «ура», – она улыбнулась, блеснув жемчужными зубами.

– Выходит, Вы мне солгали? У Вас нет собственного питомника в Италии, и аджилити Вы сами не устраиваете? – проигнорировав комплименты, сосредоточилась я на лжи, которую презирала.

– Почему же, – она обвела территорию руками. – Это и есть мои аджилити. Я – Ваш главный партнёр. Эти милые синьоры: два итальянца, родственник акционера и моя дочь – мои подчинённые. Здесь главная я, и это я ставлю условия и отдаю приказы, которые Вы с Вашей командой исполняете.

Шокированная, я не могла вымолвить ни слова. Только теперь я поняла, о каких «проверках» говорил иностранец – но, судя по всему, он и вправду сам не догадывался, что за этой женщиной скрывается истинная власть.

– За прекрасно проведённые игры и Вашу преданность делу, лояльность к команде и собакам, я позволяю вам делать ставки. Конечно, только на тех собак, которые не находятся под условиями, – заключила дама, слегка коснувшись рукой моего плеча. – До новых аджилити и новых приказов на исполнение, компаньон!

Глава 13. Двойные стандарты

На следующий после аджилити день кинологический центр намеренно «вымер». Работало лишь минимальное количество сотрудников: в первую очередь уборщики, нанятые из внешней фирмы, а также я, итальянец, инструктор–кинолог, техник и сторож. Лишние уши и глаза нам сегодня были ни к чему – никто не должен был заметить новые снаряды или следы вчерашнего праздника.

Мы впятером собрались в кабинете технаря. Комната, как и всегда, пахла металлом, пылью и чем–то электрическим, а в углу возвышалось массивное бюро с секретным сейфом, привезённое итальянским акционером. Достав из него выделенную партнёрами долю, мы начали делить всё по заранее оговорённой схеме.

Иностранец первым отсчитал свои шестьдесят процентов заграничной купюрой, а затем красивым жестом правой руки убрал деньги во внутренний карман пиджака. Этот театральный жест, сопровождавшийся лёгкой, ленивой улыбкой, молниеносно вызвал во мне раздражение, но я заставила себя сохранить спокойное лицо.

Свою долю я подняла со стола неторопливо, словно взвешивая добычу на глаз. Первым делом отсчитала сумму сторожу, собаководу и электротехнику – каждый получил свою честно заработанную часть, и только потом убрала оставшиеся деньги в дамскую сумочку. Должна признаться: доход оказался куда серьёзнее моей обычной зарплаты. Чтобы собрать такую же сумму легальным трудом, мне пришлось бы пахать не меньше трёх месяцев. И всё же, по сравнению с долей акционера, моя часть казалась невзрачной – слишком низкой ценой за риск, который мой центр принял на себя.

– Значит, мы сможем делать ставки? – оживился техник, когда я пересказала всем свою беседу с дамой–организаторшей.

– Вообще–то, это обещали нам с самого начала, – в моём голосе прозвучала колкая нотка, и акционер мгновенно ей уловил.

– Оставьте нас наедине, – произнёс он негромко, но властно, и мужчины, довольные своей добычей и не желавшие вникать в чужие споры, один за другим покинули помещение.

Итальянец подошёл ближе ко мне, заправив руки в карманы наглаженных брюк.

– Синьора, что Вам опять не так? – его тёмные брови сошлись в строгой складке.

– Враньё, – вспыхнула я. – Двуличные игры и щедрое «разрешение» на ставки, которое было одобрено ещё на первой встрече.

– Я же говорил Вам, – мягко напомнил он, – что итальянская культура похожа на большую семью. Чтобы доверять друг другу, сначала проводят проверки.

– Значит, Ваша культура мне непростительно чужда! – бросила я, не скрывая досады.

– Она и не должна быть Вам близка. Но раз уж Вы сотрудничаете с итальянцами, будьте готовы к традициям, которые могут показаться странными. К тому же, учиться доверять нужно в любом партнёрстве. Без этого бизнес не построить.

– Вот именно – «учиться доверять», а не устраивать спектакли с телефонными беседами, фальшивыми предложениями, сокрытием истинных хозяев положения и подставными моментами прямо на аджилити, – парировала я, чувствуя, как гнев уже поднимается к горлу, и скрывать его становится всё сложней.

– Но всё же прошло на «ура», – невозмутимо заметил иностранец.

– Мне трудно поверить, что Вы не знали, кто там главный, и что судья заранее знал, как поступить, а что все эти условия были на деле лишь уловкой – тестом на нашу выносливость и готовность подчиняться.

– Мой родственник лишь сказал, что познакомит меня с людьми, интересующимися собачьими играми. Кто из них главный – мне не сообщили.

– И Вы не спросили? – с лёгким сарказмом уточнила я.

– Нет. Я знал, что правду мне всё равно не скажут сразу. Знал, потому что итальянец, так нелюбимый Вами.

– Да прекратите уже эти обиды! – Махнула я раздражённо рукой. – Я ведь не обвиняла Вас ни в чём.

– Только что обвинили – в сокрытии правды.

Я прикусила губу, понимая, что он, по сути, прав, и, постаравшись, взять себя в руки, сбавила тон.

– Тогда объясните другое. Что это было во время аджилити, когда лапа Рекса явно соскользнула со снаряда? Я наблюдала через окно – зрители внизу не могли не заметить его провала. И не говорите мне, что те, кто ставил деньги на Грома, решили положиться на порядочность судьи и даже не возмутились проигрышу, невзирая на то, что пёс не вошёл в тройку лучших из–за обмана судьи.

– Предположу, что все, кто был вчера на играх, участвовали в этом фарсе: партнёры, зрители, приглашённые гости, хэндлеры, судья – каждый проверял, на что мы способны.

– Зачем?! – я возмущённо развела руками.

– Чтобы и дальше сотрудничать с нами, будучи уверенными в том, что мы и условия выполним, и жульничества не допустим. Я неспроста отправил Вас в комнату с затемнённым стеклом и попросил сделать уход заметным. Все поняли, что Вы ушли понаблюдать за полосой откуда–то из здания. А когда уже Вы возмутились, что штраф остался не учтённым, организаторша убедилась: на нашу компетентность можно положиться. Мы справедливы к игрокам и лояльны к просьбам партнёров одновременно.

– Но если хэндлеры и зрители знали о подтасовке, то как же они согласятся сотрудничать с нами дальше? Сегодня выиграл Скай, завтра мы подстроим его проигрыш… кто сможет доверять таким организаторам?

– Как я уже сказал: на первый аджилити пригласили особых гостей, которые знают друг друга и разбираются в этом бизнесе. Все зрители и хэндлеры – знакомые партнёров, не раз подкупавшие судей и подтасовывавшие итоги. На следующих играх будут другие люди, другие собаки, другие наставники, но среди них появится парочка тех, кого мы уже видели вчера.

– Ах вот оно что, – скрестила я руки на груди. – Значит, все, кто присутствовал, привыкли покупать себе место и заранее просчитывать выигрыш. А мы будем исполнять их прихоти, обманывая честных хэндлеров и наивных зрителей, которые верят в непредвзятость аджилити. Верно?

– Совершенно верно, синьора. Но вы зря переживаете. В подпольных аджилити нет честных людей. Те, за кого вы так волнуетесь, играют на официальных платформах. Так что совесть Ваша может спать спокойно – наши зрители и игроки либо дураки, либо азартные хитрецы.

– Я ненавижу несправедливость и презираю ложь! – сорвалось у меня почти криком.

– А разве Вы сами не лжёте супругу? – прищурился акционер. – Он ведь не знает об аджилити и грязных деньгах, на которые Вы купите свою мечту?

– Это не ложь, а сокрытие правды ради блага! – резко возразила я.

– Вот как… – усмехнулся компаньон. – А говорите, что итальянская культура Вам далека. Партнёры, как и Вы, скрыли истину во имя высшей цели.

Он коротко кивнул, разворачиваясь к двери, и вышел, оставив меня одну в кабинете техника. Его слова жужжали в ушах, как назойливая муха – неприятная, но слишком правдивая, чтобы просто отмахнуться.

Когда я наконец вернулась домой, меня встретил на кухне полковник. Он сидел за столом с серьёзным видом и напряжённым лицом.

– Ужин ждешь? – спросила я его ровным голосом.

– Ты проверила братца на вшивость? – ответил супруг суровым тоном.

– Проверила. За время его работы пропаж не обнаружено. Товарно–транспортные накладные в норме, отчёты о приёме и передачи документов заказчикам тоже.

– Странно. Картежники всегда в долгах.

– Мы ничего не знаем наверняка. Может всё совсем не так, как поведала моя племянница. Ребёнок мог слышать обрывок спора между родителями и сделать выводы не соответствующие действительности. Брат усердно трудится, и я ни разу не получила замечаний по поводу его работы, – честно заметила я мужу.

– Есть фраза такая: "устами младенца глаголит истина". Да и кто малышку в карты играть научил?

– Любить играть в карты и быть картёжником – вещи разные. Брат ещё юным любил играть настольные игры с другими, уже подросшими, детьми. Я думаю, что моя сноха оставила его не из–за карт и посиделок с друзьями, а потому что он сбегал из дома – от нездорового отца и глупой матери – к этим самым друзьям, оставив её наедине с домашними заботами. Это звучит куда правдоподобнее.

– А ты говорила с бывшей одноклассницей об этом?

– Нет, времени не было. Да и не стоит старые раны бередить. Мой брат работает исправно.

– Ладно, – тяжко выдохнул муж. – И всё же, ты поглядывай за ним. Нам не нужны проблемы в полугосударственном учреждении.

Я кивнула, принявшись готовить еду.

– Ты поэтому весь такой мрачный? – спросила я, нарезая салат.

– Я не мрачный. Задумчивый просто...

– Из–за чего?

– Утром я был у врача, андролога. На прошлой неделе сдавал очередной анализ. Сегодня вместе с репродуктологом они поставили вердикт: обычным путём у нас ничего не получится. Сперматозоиды почти не двигаются, к тому же варикоцеле и проблемы с сосудами, – муж на мгновение замолчал, опуская взгляд. – Предложили ИКСИ – стимуляцию твоих яичников.

Я прекратила резать овощи, изумлённая тем фактом, что муж, несмотря на нерадостную весть, не оставлял стремления зачать дитя.

– А что это за процедура? – уточнила я дрожащим от трепета голосом, ведь я, как и он, не хотела сдаваться.

– Ты будешь принимать гормоны несколько дней для успешного оплодотворения. Потом под наркозом они возьмут у тебя яйцеклетки, а из моей спермы или прямо из яичка достанут хоть один живой сперматозоид и эмбриолог тонкой иглой введёт его в яйцеклетку. Когда же эмбрионы подрастут, их пересадят тебе в матку. Шанс – двадцать пять процентов, – полковник грустно повесил голову, как будто бы испытывал вину.

Я села напротив за стол и положила ладони поверх его рук.

– Двадцать пять процентов лучше, чем просто ждать чуда, которого не произойдёт, – тихонько сказала я, стараясь не обидеть и не разозлить супруга горькой правдой.

По его щеке вдруг потекла слеза. Возможно, это болезнь влияла на психику, ведь перепады настроения теперь были частью его будничных дней, а, может, он и правда сожалел о том, что у нас не было наследников.

– Прости меня, – затрясся полковник от нахлынувших чувств и зажмурил пальцами глаза полные слёз.

– Ну что ты, милый! Дорогой! – вскочила я со стула и, подойдя к супругу, обняла его.

– Я глупец, ужасный глупец! Я такой дурак, что не зачал дитя ещё давно. Я ведь мог вылечить варикоцеле. У нас была бы доченька или сын. А теперь... теперь уже поздно.

– Не правда. У нас всё ещё есть шанс родить. Мы сходим на это… ИКСИ.

– Зачем тебе это надо?! Ты можешь уйти от меня и родить от другого мужчины, здорового и молодого.

– Ты снова начинаешь этот разговор? – я чуть нахмурилась. – Я уже слышала эти слова лет пятнадцать назад. Я до сих пор с тобой, и ребёнка хочу от тебя. По этой причине я соглашусь на малоприятную процедуру.

– Мне жаль, очень жаль.

– Всё. Прекрати полковник. Не надо реветь, как дитя. Пойди, умойся, проведём вечер вместе. А завтра – позвоню врачу. Узнаю точно, как и что нам нужно делать.

Перспектива гормоностимуляции, наркоза и иглы прямо в матку не слишком радовала душу. С другой стороны, я обрела надежду. Я не могла отказаться от шанса стать мамой, и пусть проблема была не во мне, и эти процедуры были лишними, я вновь была полна решимости побороться за счастье материнства.

Не буду утомлять тебя подробностями ИКСИ, лейтенант, скажу лишь, что последовавшие месяцы были похожи на ад на земле. Мы с мужем сделали две невероятно дорогие процедуры в течение года, но результата не было. Бесконечные анализы, уколы гормонов, от которых мне сильно нездоровилось, забор яйцеклеток и... ничего. Сперма мужа была почти мёртвой. Те наиболее живые сперматозоиды, которые врачам удавалось извлечь из репродуктивной системы супруга, не оплодотворяли мои клетки, даже искусственным путём. Самым ужасным было ожидание… ожидание чуда: а вдруг получится на этот раз? Вдруг врач позвонит и скажет, что клетка теперь эмбрион и её можно пересадить! Но, увы… чуда не происходило, и жуткая мгла огорчения оседала на раненном сердце. Муж, до безумия возжелавший ребёнка, впадал в депрессию после каждой неудачной попытки. Его болезнь усугублялась, и эти депрессии сменялись злостью, агрессией, нервными выпадами. Чтобы не видеть этого всего, я уходила с головой в работу и аджилити, которые теперь стабильно проводились два или три раза в месяц по воскресеньям. Всё было так, как сказал итальянец: организаторша приводила клиентов – зрителей и хэндлеров с собаками, которые не знали о заранее обговорённых результатах. Среди них были те, кто побеждал и выигрывал деньги – взяточники, дававшие ей деньги за победу и надёжную ставку. Вся эта нечестность меня уже не беспокоила. Я собирала деньги на отъезд, куда–нибудь подальше от центра, партнёров и супруга, одержимого зачатием ребёнка – больного, раздражённого, непредсказуемого.

Но деньги мне шли не только с аджилити, – усмехнулась бывшая начальница. – Я всё–таки сдирала двадцать процентов с доходов клуба при МВД с той самой инспекторши. А дело было вот как:

В конце того самого месяца, на котором я прервала рассказ, упомянув о процедурах ИКСИ, я отправилась в клуб вместе с начальником юридического отдела. Я ещё ни разу не посещала новое учреждение, и с интересом взглянула на открывшуюся передо мной территорию.

У входа стояли свежевыкрашенные ворота с гербом академии МВД, блестевшие так, будто их натирали к приезду высокопоставленных гостей. От ворот к административному корпусу вела асфальтированная дорожка. По обе стороны её был выложен гравий, а к небесам тянулись молодые туи, недавно высаженные и аккуратно подстриженные.

Слева раскинулась крытая тренировочная площадка. На ней студенты МВД вели собак по полосе низких барьеров, отрабатывая послушание питомцев. Команды юных ребят звучали в воздухе, как летний гром, и смешивались с гулким лаем.

Чуть дальше мерцали новые снаряды: тоннели аджилити, регулируемые лестницы, блестящие металлические бумы.

Правее тянулся вольерный комплекс – ряд просторных клеток из нержавейки. В вольерах знакомые мне питомцы бывшего бренда и десяток новых собак: немецкие овчарки, малинуа, даже парочка лабрадоров. Ветер разносил повсюду запах шерсти, сена и собачьих сухариков. В глубине виднелся небольшой ветеринарный блок с матовым стеклом и зеленоватым светом ламп.

Мы с юристом двинулись к административному корпусу из стекла и бетона, на двери которого виднелась табличка «Кинологический клуб академии МВД. Доступ только по пропускам». А прямо под названием фамилия моего супруга – основателя этого места.

У меня сжалось сердце. Такая красота – всё новое, стильное, безупречное. Всё это современное великолепие – результат труда полковника. Даже больным он оставался сильным и талантливым командиром. Я взглянула в лица счастливых, пока ещё безусых курсантов–кинологов, которым выпала честь практиковать свои знания в этом клубе. Именно они были наследниками моего мужа – не родными и не знакомыми, но именно эти ребята приняли наследие человека, всю свою жизнь отдавшего службе, собакам и Родине. Он был не самым лучшим мужем, но уж точно лучшим офицером нашей страны.

Я глубже вдохнула запах хвои, металлических снарядов и живого собачьего тепла, и в очередной раз убедилась в том, что триумф супруга лейтенантше я отдавать не собиралась.

– Вы готовы, госпожа? – отвлёк меня юрист от размышлений.

– Давайте сделаем всё, чтобы стерва не получила и копейки прибыли с дела, в которое и гроша не вложила!

Мужчина кивнул, и мы вошли в здание клуба. У инспекторши, как выяснилось, имелся собственный кабинет. Соучредительница! Персона важная! Ну как же тут без отдельного кресла и таблички на двери?

Мы с юристом обменялись короткими, заговорщическими взглядами и постучали в дверь, которая не сразу отворилась. Лейтенантша застыла на пороге, увидев нас, а её глаза округлились, как обручи в гимнастическом зале. Однако удивления она не показала – лишь губы поджала в тонкую линию.

– Ну, здравствуй, совладелица клуба, – нарочито толкнула я её плечом, освобождая проход себе и юристу. – Что нужно? – холодно бросила инспекторша, ступив за нами к столу. – Разве так разговаривают с супругой главного владельца и основателя учреждения? – медленно протянула я, наслаждаясь её внутренним напряжением. – Не поняла, зачем вы пожаловали, – скрестила она руки на груди, а на скулах заиграли желваки.

– Садись. Нам есть что обсудить, – с лёгкой ухмылкой сказала я.

Юрист молча раскрыл дипломат и неторопливо выложил на стол первые бумаги. – Ознакомьтесь, – прорвался его стальной голос. – Заявление о возбуждении уголовного дела за использование лица, находившегося в беспомощном состоянии.

Лейтенантша побледнела и, быстро пробежав глазами страницы, откинулась на спинку стула. – Вы что, с ума сошли?! Полковник сам просил меня помочь! – не стала стерва отрицать подлога. – Он настаивал на этих медсправках. Я его не принуждала. Если и была фальсификация – то по его желанию.

Юрист слегка склонил голову, хищно глядя на нашу жертву.

– Разве? Вот подлинные медицинские заключения Вашего «инициатора». На момент подлога справок – прогрессирующая сосудистая деменция, когнитивные нарушения, неспособность принимать важные решения. Заключение его лечащего невролога официально заверено. Надеюсь, Вы понимаете, что в суде не слушают оправданий, а смотрят на факты. Полковник был болен, а Вы воспользовались этим ради наживы. Подговорили его на подделку медсправки, чтобы успел отделить бренд от госсектора, и понадеялись, что результатом станет частный сектор. Вы же, – ясное дело, в соучредителях с немалой долей от дохода.

– Мои намерения… недоказуемы! Это всего лишь Ваше предположение, на которое в суде также не обратят внимания, – вспыхнула она, а лоб покрылся испариной.

– Ну, не скажите! – Коварничал сторонник закона. – У моей госпожи есть бумаги, которые полковник готовил для перевода бренда в частный бизнес. В них – имена ваших знакомых, предложенных в акционеры.

Инспекторша резко вскочила, а стул под её ногами гулко заскрипел по полу. – Давайте, подавайте в суд! – со злостью в голосе бросила она. – Полковнику самому было выгодно подделать заключение медкомиссии. Он злился, что его отстранили от центра, лишили прав, заставили перебирать бумажки в министерстве. Это все знают и все подтвердят! А ещё есть копия расписки, где он признался, что принудил меня к фальсификации справки! Так что – посадите меня – посадите его!

– Не сомневаюсь, – юрист слегка улыбнулся. – Только вот копия – не есть оригинал, который Вы вернули полковнику. Копию можно подделать. Вам же не привыкать? – с ехидной медлительностью достал он новую папку. – А здесь – сборник коррупционных преступлений, совершённых Вами и бывшим министром МВД: подделка больничных, фиктивные справки о доходах, фальсификация назначений сотрудников. Все бумаги с Вашими личными подписями. За это – несколько лет лишения свободы, разжалование и полная утрата статуса.

– Прекратите немедленно! – голос лейтенантши сорвался на крик, но задрожал от страха. Она схватила доказательства и в бешенстве порвала их на мелкие клочки. Бумажные ошмётки закружились по комнате, точно сухие листья, упавшие с деревьев по осени.

– Нет у вас больше доказательств! – яростно крикнула она. – И, если обратитесь в суд, я сделаю всё, чтобы полковник сел со мной, а его жена – Ваша клиентка – осталась с позором вдовы офицера, принуждавшего женщин к постели и подделке справок!

Я уже готова была вскочить и дать ей не менее горячий ответ, но юрист мягко, почти невесомо, положил ладонь мне на плечо.

– Понимаю Ваши эмоции, и этот… жест отчаяния, – произнёс он, указывая пальцем на обрывки документов. – Но, боюсь, Вы не поняли или недосмотрели: изорванные Вами бумаги – лишь копии. Все оригиналы хранятся у меня в надёжном месте. Что до полковника – у госпожи достаточно средств, чтобы нанять лучших адвокатов. Они вытащат его из–под Вашего контробвинения. А вот кто вытащит вас?

Инспекторша сглотнула, ярость внезапно сменилась тревогой. Она медленно выдохнула и протянула сквозь зубы: – Чего вы хотите? Чтобы я клуб покинула? Вышла из соучредителей?

Юрист, будто дожидаясь этого вопроса, ухмыльнулся и выложил последнюю стопку бумаг – аккуратно оформленный договор уступки права на дивиденды.

– Что Вы! Моя господа не настолько жестока, чтобы лишать Вас мечты вести дела в этом элитном студенческом учреждении. Нет! Нет! – протянул он ей соглашение.

Пальцы лейтенантши дрогнули, когда она взяла его в руки. – Это шантаж, – выдавила стерва, уже заметно дрожа. – Это против закона.

– Вам не привыкать к серым схемам, – мягко напомнил юрист. – Подпишите бумаги, и останетесь совладелицей клуба, при звании и на свободе. Но двадцать процентов прибыли будут стабильно уходить на счёт госпожи. Всё лишь одна подпись – и никакого суда, никакого скандала. Выбор за Вами.

Я медленно пододвинула к ней ручку. В кабинете воцарилась тишина – вязкая, как густой туман. Только наше дыхание и лёгкий скрип стула. Лейтенантша, с потухшим взглядом, села и, будто сдавая последние позиции, вывела подпись.

Юрист спокойно собрал бумаги в дипломат и щёлкнул замком. – Поздравляю, – его голос звучал как приговор. – Теперь всё чисто и законно.

Я наклонилась к ней, позволив себе лёгкую, победную улыбку. – Ты ошибаешься, это не шантаж. Это компенсация за моральный ущерб мне и моему супругу. Двадцать процентов твоих дивидендов, переведённые мне, будут каждый месяц напоминать тебе, как плохо уводить чужих мужей и использовать больных людей в своих целях.

Лейтенантша подняла глаза, и в них сверкнули злость и бессильное негодование. – Да что ты знаешь! Он приходил ко мне за пониманием, за лаской, за любовью. Ты нагло заняла его место и отобрала центр, а теперь стоишь здесь с видом добродетеля и говоришь мне о том, как дурно я поступила, пытаясь выжить в этом мире. Двойные стандарты! Да, полковник был выгодной партией, способной обеспечить мне будущее – подарившей мне этот клуб. Но я любила его. Он был для меня не только выгодным партнёром, он… я любила его! Но знаешь, что убило мою любовь? – она усмехнулась криво, с горечью. – Однажды в постели со мной он шептал твоё имя. Его больной мозг перепутал женщин, но я оскорбилась. Тогда я решила: любовь должна умереть, а обеспеченное будущее – остаться.

– Не знаю, что за будущее тебя будет ждать, – я выпрямилась и оправила брючный костюм, – но, если вздумаешь выйти из соучредителей, я отнесу весь компромат прокурору.

– Всю жизнь собираешься держать меня на крючке? – скривились её губы в злобном оскале.

– Всё будет зависеть от моих желаний и нужд, – тихо ответила я. – А я всегда исполняю приказы собственного сердца. Счастливо оставаться, совладелица.

Я развернулась и вышла из кабинета. За мной размеренно, с холодной гордостью, последовал юрист – такой же коварный и безжалостный, как и я в ту минуту.

Глава 14. Счёт

Так вот, через год мучительных процедур по искусственному зачатию, нас с мужем вызвали в госпиталь к репродуктологу. То была пятница, и я отправилась туда после работы, а муж должен был быть уже на месте.

Мы сидели в узком кабинете с мягким светом, а за окном слышался свист холодного мартовского ветра. Свет лампы падал на стопку папок на столе, и мне казалось, что каждая из них – чужая история о чьей–то надежде и поражении. Полковник выглядел спокойным и уверенным, вот только пальцы его рук нервно стучали по подлокотникам кресла.

Репродуктолог – невысокая женщина в белом халате – долго молчала над нашим делом, как будто впервые видела его, а потом подняла глаза:

– Передо мной все ваши анализы и итоги двух попыток ИКСИ, – начала она грустно и мягко. – Ваши яйцеклетки хорошие, отклик на стимуляцию идеальный. Но сперматозоиды… – она осторожно взглянула на мужа, – практически нежизнеспособны. Даже с ИКСИ мы едва нашли единичные клетки, но всё равно, как вы видите, два цикла не дали результата.

Полковник хмыкнул, но не сказал ни слова. Его подбородок оставался гордо поднятым, только в глазах мелькнуло что–то колючее и бессильное. Я ощущала душой, как он каменеет рядом со мной, превращаясь в неподвижную скалу, внутри которой бушует опасный вулкан.

– Я понимаю, – тихо произнесла я. – Что Вы можете нам посоветовать?

Врач захлопнула папку и сложила руки у подбородка.

– С медицинской точки зрения дальнейшие попытки с Вашей собственной спермой будут крайне малорезультативны, – обратилась она к моему мужу. – Простите, но шансы равны нулю. Мы не можем и дальше пичкать Вашу супругу гормонами. Клетки не оплодотворяются. До пересадки в матку даже не дошло...

– И что теперь? – глухо спросил он, почти перебив репродуктолога.

– Я предлагаю вашей паре рассмотреть программу с донорской спермой, – сказала она прямо. – Либо подумать об усыновлении. Женщина здорова, ваша семья может дать ребёнку всё необходимое, вопрос только в выборе пути.

В кабинете стало так тихо, что мне стало слышно, как щёлкала секундная стрелка в настенных часах. Полковник медленно сжал кулак, а лицо его покраснело.

– Донор… – он выговорил это слово с таким усилием, как будто оно жгло язык. – Или чужой ребёнок…

Супруг посмотрел на меня, и в его взгляде смешались отчаяние, боль и какая–то злоба. Мне показалось, что его взгляд искал во мне врага, а не союзника.

Я положила ладонь на его кулак, пытаясь успокоить бурю заранее. Он дернулся от огорчения, а я с трудом сглотнула, и сама расстроенная от вердикта.

– Решение непростое, но вы не одни, – продолжила врач. – Мы поможем выбрать программу и пройти все юридические этапы, если решитесь на усыновление или донорство. Всё законно и анонимно. Если не захотите, малыш никогда не узнает о биологическом отце.

Супруг отвернулся к окну, как будто проверял погоду, но стекло отражало его раздражённое перекошенное лицо.

– Время парковки подходит к концу. Нам пора! – отдал он мне приказ, проигнорировав присутствие врача.

– Иди, я подойду, – ответила я мужу, желая остаться с докторшей наедине: задать вопросы, поблагодарить.

– Сейчас же, я сказал! – процедил муж сквозь зубы, и я поняла, что лучше было послушаться, ведь он был в шаге от нервного срыва.

В коридоре я не успевала за его недовольным размашистым шагом, а на мои «постой» он даже не реагировал. Когда я вышла за ним из больницы, порыв холодного ветра ударил мне в лицо, точно пощечина. Слёзы сразу выступили на глазах – не только от урагана, но и от грусти с бессилием. Я была разбита сказанным репродуктологом, и ветер точно усилил внутренние переживания. Я разозлилась и разрыдалась, усевшись в авто.

Муж давно уже не сидел за рулём, и вез нас домой приставленный к нему от МВД водитель. Он время от времени поглядывал в зеркало заднего вида – на плакавшую меня и разъярённого полковника. Мы молчали, но каждый о своём. Я – о разбитой мечте забеременеть, о том, что моя вера в чудо снова оказалась напрасной. Муж – о поруганном самолюбии, ведь он не мог осуществить мою мечту.

Дома он, как всегда, уселся за футбол, а я принялась за ужин, стирку и прочие домашние дела, накопившиеся за неделю. Телевизор гремел голосами комментаторов, а я гремела кастрюлями, пряча за хлопотами то, что рвало душу изнутри.

– Сегодня пятница, – разорвал молчание супруг спустя несколько часов после нашего возвращения домой. – Завтра племянник свой первый матч играет в детской сборной по футболу – от секции его туда отправили. Парнишка делает успехи!

– Правда? Как здорово! – ровным тоном ответила я, показавшаяся на пороге гостиной, но погружённая в собственные мысли, и горечь от них.

– Мы же пойдём на стадион его поддержать?

– Конечно. Только тебе врача–невролога придётся пропустить, а это мне совсем не нравится, – напряглась я, ведь муж проводил в клинике все выходные, а я спокойно проводила аджилити по воскресеньям.

– После матча сразу туда и отправлюсь, – ответил он, отпив кефира вместо пива, что не могло не радовать меня.

Я кивнула в ответ, успокоившись, что планы по собачьим играм не сорвутся.

– Слушай, твоя сноха и брат… у них же четверо детей?

– Ну да, – удивилась я постановке вопроса.

– Если у нас не может быть ребёнка своего, давай возьмём себе племянницу–малышку или футболиста, – внезапно предложил полковник. – Они мне оба милы. Девчушка на тебя похожа, а мальчик – спортсмен, мы с ним вместе по матчам будем ходить.

– И как ты себе это представляешь? Отберём у родителей их чадо и себе присвоим?

– Ну, отца у них и так нет, а мать работает на износ. Ей тяжело кормить всех четверых.

– Это не значит, что она готова отказаться от родительской опеки, – возмутилась я, ибо ничего более бредового не слышала.

– А ты спроси! Многие в рабство детей продают, а тут мы им хорошую жизнь обеспечим. Да и с мамашей пусть встречаются. Никто ж не запрещает!

– Полковник, зачем это надо? – встала я прямо перед ним, скрестив руки на груди. – С племянниками мы можем и так общаться. «Никто не запрещает!» – как ты заметил сам. Зачем же их усыновлять?

– Да потому что ты сдалась! Ты отказалась и дальше бороться за чудо! – вскочил он с дивана и, подойдя к окну, заправил руки в карманы. – Вот я и ищу какой–нибудь выход!

– Что ты такое говоришь?! – двинулась я за ним. – Я сделала всё, что было можно и нельзя! Сотни попыток зачать, сотни провалов! Две процедуры с гормонотерапией! Я подвергла им своё тело ради дитя, ради надежды на то, что твоя сперма сможет оплодотворить мои клетки. Впустую, полковник! Даже до эмбриона не дошло! Ты понимаешь это?! – несправедливо обвинённая разнервничалась я до тряски.

– Хочешь сказать, что я виноват? – взглянул на меня разъярённый супруг.

– Нет, но… – я не смогла ему ответить, что так и есть, в лицо. Я побоялась агрессивной реакции, да и вряд ли это что–либо изменило.

– Что «но»? Если бы ты все эти годы не стремилась построить карьеру, у нас давно бы были дети!

– У нас бы был ребёнок, если бы ты не бросил меня в тюрьме! – выкрикнула я в сердцах, задетая за живое его наглым замечанием.

– Что за бред ты несёшь! – схватил меня за плечи муж и грубо встряхнул. – Думаешь, если я болен, то ничего не помню из прошлого?! Не было никакой беременности! И тюрьмы тоже не было! Идиота из меня делать решила? Недееспособного? Маразматика?

– Мне больно! Отпусти сейчас же! – попыталась я вырваться, но он сжимал свою хватку сильней.

– Не смей мне лгать и придумывать небылицы, считая меня умственно отсталым. Ты поняла?! – муж швырнул меня на диван, разозлённый, забывший, как всё действительно было.

Я потёрла ладонями болевшие от его жёсткости плечи, но на слёзы не было сил. Я уже всё выплакала и больше не могла. Я горевала и бесилась, но внутри себя, без внешних проявлений. Только тихий ком стоял в горле, мешая дышать.

– Я знаю, почему ты так говоришь! – не успокаивался муж. – Хочешь свалить всю вину на меня, чтобы я позволил привести в дом чужого ребёнка, которого тебе с большим удовольствием сделает итальянец. Донорская сперма – так же сказала врач! А ты решила обхитрить меня и вместо неизвестного донора от иностранца залететь. Чтобы в моей квартире жил маленький макаронник, которого я бы должен был содержать и почему–то любить.

– Знаешь, – вновь встала я на ноги. – До этого разговора и в мыслях моих такого не было!

– А теперь что? Появилась такая идея? – раздувал муж ноздри в ярости, но я промолчала, потому что действительно не думала об этом. – Ни от какого итальянца или другого донора беременеть ты не будешь! Ноги чужого дитя в моём доме не будет! Я в состоянии зачать! Ты слышишь?! – крикнул он неистово прямо мне в ухо. – Не хочешь бороться вместе со мной – и Бог с тобой! – ткнул муж пальцем мне в грудь и выбежал куда–то из квартиры.

Пришёл он поздно, где–то за полночь. Я проснулась от звука ключа в дверном замке, но не встала к супругу. Я была расстроена, обижена, оскорблена и спала ту ночь на диване, не желая делить с ним постель.

Следующим утром, в редком для ранней весны ясном солнце, мы с полковником подъехали к городскому стадиону. Мы не мирились, но вроде как и не ссорились. Я – делала вид, что не обижена, потому что не хотела возвращаться к тому неприятному разговору, а муж – возможно, о нём уже забыл. Воздух был свежим, пахло влажной травой, а атмосфера отражала детское соревнование: взволнованные родители давали последние перед матчем напутствия своим чадам и рассаживались на скамьи, а по периметру продавали семечки и детские флажки.

Моя сноха поправляла форму сынишке и желала ему удачи. Я тоже присоединилась к пожеланиям.

– Ну что, покажи там всем, как играют звезды! – похлопал его по плечу мой муж.

– Спасибо, что пришли! Я так рад! – воскликнул мальчик, возбужденный матчем.

– Не пуха, не пера! – выставил супруг кулак.

– К чёрту! – ударил по нему своим племянник и, сияя, побежал на поле.

Его команда была облачена в ярко–синюю форму с белыми номерами. Играли они против мальчиков в красном. Две городские детские сборные друг против друга. И вот просвистел свисток судьи, и ребята начали игру. Толпа оживилась: кто–то выкрикивал имена, а кто–то громко бил в ладони. В толпе я ощутила, как сердце ускоряет ритм, будто я лично вышла на поле. Полковник же следил за всем, расправив плечи. В его глазах мелькала гордость: ведь именно он помог протолкнуть племянника в детскую секцию, а после и в сборную.

Мы все устроились на деревянных скамейках, в третьем ряду. Я посмотрела на сидевшую рядом бывшую одноклассницу. Обветренная, растрёпанная, неаккуратная, как в принципе и всегда. Она была одета в платье цвета свежей травы, а поверх – набросила вязаный жакет. Лицо у неё было напряжённое, как будто этот матч был для неё испытанием, а не радостью. Она бросала короткие взгляды то на сына, то на часы, и нервно стучала ногой по земле, обутая в обувь, похожую на мужскую. Каждое движение снохи говорило одно: она была на стадионе телом, но мыслями уже давно бежала домой – на кухню, к кастрюлям, к бесконечным заботам.

– Ты куда–то торопишься? – спросила я её.

– Так у меня всегда дел невпроворот. У хозяев завтра приём, и надо успеть всего накупить и всё приготовить.

– Я понимаю… работа, но… ты молодец, что пришла поддержать сынишку. Он будет помнить свой первый матч всю жизнь, и то, что мама присутствовала на нём, тоже. Для ребёнка это очень важно. Думаю, его память об этом дороже любой работы, – искренне сказала я.

– Ну, смотреть матч сына – работа отца, – пренебрежительно бросила она. – Да только он пропал на выходные. Мне стала жаль мальчугана – вот и отпросилась на полдня.

– Брат часто пропадает? – встрял в разговор супруг.

– Сложно сказать, мы редко видимся. Но в эту субботу он обещался с сыном время провести – на матче поддержать, а после в город сводить – накормить сладкой ватой. Да только не пришёл с утра.

– Может, в карты играет? – резко спросил полковник, и глаза снохи испуганно расширились.

– Надеюсь, нет, он вроде… завязал.

– А много играл? Лез в долги? – не отставал супруг.

– Из–за долгов и разошлись. Бывало, что с дружками с соседней деревни резался на деньги, и всё из квартиры туда уносил, – перевела она взгляд на меня. – Они играли в доме… в доме фермера. Того, который… – намекала она на подлеца, убившего дитя в моём чреве.

– Вот как! – приподняла я удивлённо бровь, чувствуя, как уже одно упоминание о подонке сжигает мне всё нутро. – Мой брат с этим мерзавцем в карты играл?

– Не только эти двое. Там целая компашка собиралась – из местных шалопаев. Фермера даже в соседних деревнях знали как устроителя игр.

– А его жену и сына это не беспокоило? – с вредностью спросила я.

– Так мальчишку они отдали в военное училище, в городке неподалёку. А жена его… она с ним заодно была и есть.

– Однажды я её видела её слегка затюканной. Мне показалось, что она боялась фермера, – вспомнила я тот вечер, когда полковник настоял на моей мести подлецу, да только я не сумела что–либо сделать, увидев на его пороге сына и жену, которым он приказывал зайти обратно в дом.

– Только если… как шлюха сутенёра. Он её не раз под игроков подкладывал, проигрывая в карты. С деньгами расставаться он не любит, а вот жену подложить – ему не за подло.

– Узнаю говнюка. К нему вопросов нет. Но брат!

– Поэтому мы и расстались: долги, компания ублюдков и разврат. Мои дети не должны были этого видеть.

– Я понимаю…

Свисток судьи прервал наш разговор. На поле был напряжённый момент. Мальчик из «красной» команды вёл мяч к воротам, у которых стоял мой племянник. Я поймала себя на том, что подалась вперёд, будто стараясь помощь ему в защите. Полковник следил за мячом с азартом подростка. Мальчишка был уже у ворот: быстрый рывок, удар и… Мы все вскочили со скамьи, когда племянник отбил мяч, успев подбежать к краю ворот. Стадион гулко взревел. Племянник, сияя, вскинул руки к небу и, задрав голову, закричал во всё горло:

– Эта победа – для моих дяди и тёти!

У меня перехватило дыхание, словно этот крик прозвучал в самую душу. Горячая волна благодарности и нежности прокатилась по телу. Полковник, не скрывая эмоций, захлопал в ладоши, улыбаясь мальчишке, польщённый таким посвящением, и, наверное, в своей голове представлявший себя гордым отцом – ведь отцовство стало его навязчивой идеей.

Обернувшись, я заметила выражение лица снохи. Она поджала губы в тонкую линию и спрятала огорчённый взгляд себе под ноги. Ей было обидно, что сын посвятил свою победу нам, а не ей. Я приобняла свою одноклассницу за плечи:

– Он у тебя золотой! Представляю, сколько ещё побед в твою честь будет озвучено!

Она лишь закивала головой и снова села на скамью. Мы последовали её примеру.

– Тебе должно быть сложно кормить всех детей? – вновь взялся за своё супруг, и я толкнула его в бок локтем. «Нет, не забыл о вчерашней беседе! – подметила я про себя. – Лишь бы сейчас не начал говорить о том, что хочет усыновить её ребёнка. Мало того что снохе будет обидно, так ещё и с отсутствием деликатности у мужа – оскорбительно».

– Конечно, тяжело! Я благодарна вашей семье, что помогаете по–всякому. Сынулю вот в детскую секцию устроили. Я считаю, что ему бы на юриста или доктора учиться, а не футбол гонять, но разве ж скажешь слово против вашего, – ревностно ответила она, подчеркнув свою более низкую позицию по сравнению с нашим высоким в обществе статусом.

– Футболисты прилично зарабатывают, – продолжил муж. – Особенно затребованные. Если он продолжит серьёзно относиться к своему делу – и правда станет звездой с высокой зарплатой. А у парнишки есть талант.

– На талант в нашем городе не принято полагаться. А вот на знания, которые в столице получают, – да.

– Я запросто устрою мальчика в юридический вуз, когда подрастёт. Но это если только футболом перестанет увлекаться.

– С Вашим положением в столице можно всё. Буду лишь благодарна, – ответила она, чувствуя свою ничтожность, ведь муж обошёл её слова и решил, что поможет только на своих условиях – послушав желания мальчика, а не его матери.

– У нас с женой нет детей. Я бы усыновил твоего футболиста и подарил ему светлое будущее. Такое, какое выберет сам. Беспроигрышное. И тебе было бы легче. Один сын, считай, сошёл бы с плеч.

– Полковник, прекрати! – прикрикнула я.

Моя бывшая одноклассница вскочила со скамьи:

– Да что вы себе позволяете! Думаете, всё купить можете? Место ему в футболе, элитную форму, импортный мяч и материнство с отцовством? Таков ваш счёт за наигранную доброту и внимание к племянникам? Нет уж! Платить по нему я не стану! Не позволю никому покупать моего сына, и никому его не продам! Не приближайтесь больше к нам! Видеть вас никогда не желаю! Уходите со стадиона! – закричала она так громко, что перебила гул зрителей и шум матча.

Мальчик вышел вперёд от ворот, увидев, что произошёл скандал на нашей скамье, и наверняка услышав часть разговора. В этот момент его отвлечения в ворота залетел упрямый мяч. Он проиграл, как и мы – дядя и тётя, которые действительно решили, что всё в этой жизни можно купить.

– Я ушла оттуда с ужасной совестью, лицо горело от стыда, внутри всё кипело от злости и обиды. Казалось, весь стадион смотрел только на нас.

– Молодец, полковник! Не было у нас детей, теперь и племянников не будет! – разозлённая говорила я ему всю дорогу до моей машины.

– Ничего! Ей просто нужно время на размышления. Вскипела. Она ж мать! Но подумает – поразмыслит – посчитает, что ей выгодно, и сама к нам прибежит. А брата своего из центра выкинь! Чтобы и духа его прогнившего в моём учреждении не было!

– Так точно! – с колкостью в голосе ответила я и села я за руль, отвезти мужа в клинику.

В воскресенье прошёл очередной аджилити, ничем не отличавшийся от остальных, кроме условий площадки и формата соревнования. Рассказывать о нём мне тебе нечего, лейтенант, кроме того, что за этот год я сумела отложить приличную сумму. На дом за границей её пока, конечно, не хватало, но уже сам факт того, что эта заначка у меня была, – радовал душу и давал уверенность в завтрашнем дне.

На последовавшей неделе я приходила на работу какой–то вымотанной от всего, что навалилось за последние дни. Брат – игроман, к тому же втянутый в компанию подонка, – от одной мысли об этом меня передёргивало. Я хотела выгнать его с работы, чтобы больше не видеть, но с другой стороны – он хотя бы этой зарплатой семье помогал, а меня беспокоила судьба племянников. Правда, теперь и полковник был решительно против того, чтобы держать брата в рабочем штате. Так что увольнение было почти неизбежным, и всё же я хотела дать ему шанс на объяснения. Ещё и ссора со снохой. Раньше я хотя бы иногда с племянниками могла время проводить, а теперь и на этом стояло табу… Из–за навязчивой прихоти супруга! Поверх всего ещё вердикт о том, что забеременеть не получится, – словно точка на всех моих надеждах.

– Госпожа, – подбежал ко мне в коридоре техник, явно встревоженный и говорящий почти шёпотом.

– Что случилось? – мгновенно передалось мне его волнение.

– У нас проверка какая–то! Судебные приставы ожидают Вас в Вашем кабинете.

– Судебные… что? – жутко испугалась я, сразу подумав о подпольных аджилити. – Может, это люди из министерства? Муж послал?

– Нет, я уверен, это именно приставы. Пришли официально, с корочками и бумагами всякими, – почти беззвучно ответил он, озираясь по сторонам.

– С чего вдруг? – напряглась я ещё сильнее.

– Я не знаю… Может, кто–то на собачьи игры наводку дал, – пожал он плечами.

– Ты всё спрятал в сейф? – пульс подскочил так сильно, что я расслышала удары крови в висках.

– Всё в «прятанке» в бюро, – ответил техник.

– Мне нужно наверх, в кабинет, – бросила я и побежала по лестнице, звонко стуча каблуками по деревянным ступенькам.

– Что происходит? – догнал меня на той же лестнице акционер, как и я только прибывший в центр.

– У нас какая–то проверка, синьор, – бросила я на ходу. – Надеюсь, это не вторая часть марлезонского балета, устроенная партнёрами спустя год.

– Absurdo! Для чего это им? – нахмурился он.

– Проверить, насколько надёжно мы храним все отчёты по аджилити от глаз посторонних. А если нет – то насколько мой муж в состоянии защитить этот центр, – с сарказмом в голосе ответила я иностранцу.

– За нашей спиной ни один успешный аджилити, совершённый в центре. Не думаю, что мы всё ещё под проверкой.

– Тогда что это за люди и зачем они пришли? – задержалась я и обернулась к нему, пытаясь прочесть в глазах акционера хоть намёк на ответ.

– Вскоре выясним, синьора. Идите к непрошеным гостям, а я вызову юриста, – он показал рукой на продолжение пути по лестнице, а сам снова спустился вниз за начальником юр. отдела.

Я вылетела на второй этаж. Сердце гулко било в груди, а стук каблуки отдавался внутри тревожным потряхиванием. Коридор, обычно залитый спокойным дневным светом, казался тёмным и бесконечным.

У дверей моего кабинета стояли трое людей: двое мужчин в строгих тёмных костюмах с папками и женщина в форме судебного пристава с блестящей металлической бляхой на груди. На папках – плотные синие обложки с гербом.

– Госпожа, – шагнула женщина вперёд и показала мне удостоверение. – Старший судебный пристав. Исполнительное производство, – она назвала длинный цифровой код холодным, точно сталь, голосом, от которого у меня мурашки побежали по коже. – Мы прибыли для исполнения решения о наложении ареста на предмет залога.

– На какой ещё залог? – у меня в горле пересохло так, что слова вышли сипением.

– На племенных животных, принадлежащих центру. – Она взяла папку из рук помощника и открыла её, демонстрируя копии договоров с моей печатью и подписью. – Здесь указан список: восемь элитных собак, включая золотого ретривера, сучку–добермана и других… – женщина скользнула взглядом по бумаге.

Меня обдало жаром, будто кто–то открыл печь. Эти были наши чемпионы, гордость центра, а среди них любимец моего супруга и моя дорогая доберман, а также ищейки, которых я растила с маленьких щенков.

– Это ошибка, – я машинально шагнула к женщине, желая вытащить из её рук документы, но мужчина в костюме мягко перехватил моё движение.

– Долг по кредитному договору не погашен в установленный срок, – сухо сказал он. – Сумма задолженности – несколько миллионов в местной валюте плюс неустойка. В соответствии с условиями договора банк реализует право на взыскания. В залог были оформлены ищейки. За ними мы и пришли.

– Какой кредит?! – голос мой сорвался на крик. – Я не подписывала никаких договоров!

– Позовите мою секретаршу! – резко потребовала я, чувствуя, как в груди поднимается волна паники. – Пусть немедленно подтвердит или опровергнет этот бред! – Ваша секретарша сейчас на обеде, – равнодушно заметила женщина. – Мы уже проверили. Её в здании нет.

В этот момент подоспели юрист с итальянским акционером, и судебный пристав пересказала всё вышесказанное моему представителю закона.

– В документах имеется ваша подпись и печать центра, – спокойно продолжила женщина, обращаясь ко мне. – Если считаете их поддельными, то можете оспорить в суде. Но в настоящий момент мы обязаны действовать согласно исполнительному листу. В залог были записаны восемь породистых собак. Их мы и заберём с собой.

Я выхватила копию, глаза лихорадочно метались по строчкам. Там была моя печать – настоящая. Подпись тоже выглядела как моя. Дата – шесть месяцев назад. Кредитный договор на имя… секретарши центра, с залогом на животных, «при полном согласии директора», то есть меня. Я сразу же догадалась, что братец подговорил любовницу – секретаршу оформить на себя кредит, а в залог оставить наших элитных псов. Достать мою подпись и печать труда не составило.

От шока меня покачнуло в сторону, но итальянский акционер схватил меня нежно за плечи и стал тихонько поглаживать их, словно передавая мне свою уверенность и спокойствие.

– Я не подписывала ничего! – истерично твердила я незваным гостям. – И ищеек вам не отдам!

За дверью коридора донёсся лай собак – тревожный, надсадный. Где–то внизу скрипнула металлическая решётка вольера, будто предупреждая: сейчас наших питомцев заберут.

– Сделайте что–нибудь! – прокричала я юристу, глядя на него обезумевшим взглядом.

– Успокойтесь, госпожа! – сделал он шаг вперёд и обратился к приставу: – Исполнительный лист не освобождает вас от обязанности учитывать интересы собственника, – его голос прозвучал жёстко и спокойно. – Директор центра не уведомлена, подписи вызывают сомнение. Необходима судебная экспертиза. Иначе мы подадим иск о незаконных исполнительных действиях, и ответственность ляжет лично на вас как на должностных лиц.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Мужчина откашлялся, взглянул на старшую. Та задумалась.

– Мы дадим вам отсрочку – 10 дней, которые уйдут на судебную экспертизу. По протоколу мы обязаны забрать ищеек, которых вернём, если подпись окажется подделкой.

– Эти собаки – наши чемпионы. Они привыкли к особым условиям содержания, – буквально кидалась я на неприятную мне особу.

– Внесите часть долга сегодня же, и собаки останутся при центре на эти десять дней. Дальше всё будет зависеть от результатов экспертизы и расследования, которое мы инициируем, если взятый кредит окажется чьим–то мошенничеством.

– Сколько? – со злобой спросила я.

– Сорок пять процентов, – жёстко ответила пристав.

– Приказано исполнить, сегодня же получите деньги на счёт. А теперь немедленно верните собак в вольеры! – бросила я ей, подписав бумагу на 45–процентный взнос, и сразу же подсчитала, что это как раз та сумма, которую я успела отложить с аджилити.

Глава 15. Эшафот

– Госпожа, – вошёл в кабинет начальник юридического отдела, когда судебный пристав покинула здание центра вместе со своими подчинёнными, оставив при нас элитных ищеек.

Я сидела за столом опустошённая, с такой глубокой чёрной дырой в измученной душе, не испытывая ни страха, ни злости, ничего – одну пустоту. Локти упёрлись в стол, а руками я держалась за голову, так сильно перенервничав, что почти не понимала, где нахожусь и что делать дальше. Я просто впала в ступор, каким–то странным образом отключив сознание и чувства.

Все деньги, что я откладывала от аджилити и процента инспекторши, были потрачены на покрытие долга. Долга, в который я не попадала и о котором даже не подозревала. Долг, в который меня втянул собственный брат – бесхарактерный негодяй, зависимый от игр. А я ведь дала ему шанс на новую жизнь... И секретарша – дура наивная и незрелая, теперь с кредитом на своём имени, оформленным её ушлым любовником. Мне было интересно, когда эти двое продумывали, как всё провернуть у меня за спиной, на что они надеялись, и стыдно ли было хоть одному из них.

– Госпожа, – повторил юрист, чуть наклонившись ко мне, осторожно коснувшись рукой моего предплечья, словно проверял, не впала ли я кому.

– Я Вас слушаю, – ответила я ровным голосом, даже не пошевелившись.

– Я рад, что Вы отстояли наших собак, подписав чек на уплату половины долга.

– А я как рада, что отдала за кредит, который не брала, все свои сбережения, – холодно усмехнулась я. – И не за половину, а только за сорок пять процентов.

– Понимаю, это неприятно, но хотя бы элитные особи при нас остались.

– Скажите мне, господин юрист, – подняла я на него глаза, полный горести, – всю эту неприятность можно как–то скрыть от прессы и от министерства?

– С журналистами проще. Возьму их на себя, если вдруг сунутся, припугну по–всякому. А вот исполнительное производство, как правило, фиксируется и доходит до вышестоящего органа. Судебный пристав обязана уведомить распорядителей государственного имущества, а это куратор центра – Ваш муж и сам министр МВД.

– Просто прекрасно, – произнесла я с сарказмом и тяжело вздохнула.

– Но Вы не брали кредит! Вас обманула секретарша. Это статья – мошенничество в крупном размере. Особенно если в суде доказать, что Ваша подпись была подделана ею.

– А если не была? – резко спросила я. – В день мне на подпись приносят кучу бумаг. Я могла не заметить, что подписала. А печать у неё и так имеется.

– Копия Вашего паспорта?

– Теоретически. При оформлении крупных заказов копия моего паспорта прилагается к соглашениям. Секретарша могла достать её из любого архивного дела. Но почему оригинал моих документов или личное присутствие не затребовал банк, оформляя кредит на имя другого человека?

– Не все кредиторы чистоплотны и ответственны. Подпись есть, печать, ксерокопия паспорта – остальное не их проблема. Проблема в том, что, если подпись действительно Ваша, то доказать подлог будет сложнее. По документам кредит на имя секретарши, но с Вашим разрешением оформить элитных ищеек в залог. Выходит, что при неуплате спрос не с неё, а с Вас. Вернее, с центра. Продуманный ход! Надо же! Личико милое, а по натуре – настоящая мошенница, – пробормотал он, потирая подбородок и искренне сопереживая мне.

Я не стала посвящать юриста в тонкости нашей семьи. Не рассказала, что план, скорее всего, продумал мой брат – такой же гнилой, как и мои родители. Зависимый, как наш отец – только тот алкоголик, а этот картёжник, и скользкий, неэмпатичный, продажный, как мать. Ему нужны были деньги на игры, и он влюбил секретаршу в себя, а после уговорил на аферу, пообещав ей золотые горы. Самым обидным было то, что мы с ней оказались в одной лодке – в ответе перед кредиторами, а брат остался на берегу – сухим и чистым, даже ноги не намочил.

Ни у одной из нас не было денег выплатить долг – оставшуюся сумму. Только юрист был прав: девчонке было нечего терять, а я могла остаться без собак – элитных, с родословной, чемпионов. Центр держался на них, перешедших из бренда в госсектор. Акционеры, клиенты, доход – всё было только благодаря ищейкам мужа. Муж! Я уже представляла его взгляд, тяжёлый, испытующий. И даже боялась вообразить, что ещё, помимо этого взгляда, ждало меня дома за эту ошибку. Но самым ужасным было не это – а его усиленный контроль надо мной и над центром, способный наложить табу на аджилити. Мало того, что я потеряла свои накопления, так и новых рисковала уже не получить.

Ещё и министр... Аллергичный на всё, что было вне закона и порядка. Он мог запросто разозлиться и отстранить меня от должности руководителя. А журналисты! Да, юрист пообещал не допустить скандальных публикаций, но риск всё равно оставался. Никто не мог дать гарантий, что это не грязь не вылезла бы наружу.

– Что же, сказать тут нечего, будем ждать результатов экспертизы, – пожал плечами юрист, понявший, что диалог со мной уже никак не состоится. Я была в своих мыслях и не могла покинуть их.

Он вышел за дверь, и тишина кабинета навалилась на меня ещё более тяжёлым грузом. Я вцепилась пальцами в волосы и крепко зажмурила глаза, будто это могло отгородить меня от реальности. Я думала, как поступить, чтобы спасти себя и центр, а в первую очередь собак. Они были золотой жилой учреждения, но прежде всего – питомцами, живыми существами, которых я не могла отдать на произвол судьбы. Их глаза, доверчивые и преданные, стояли передо мной – и я не могла просто сдаться. Понимая, что у секретарши не было средств выплатить долг, я была обязана что–то придумать.

– Разве Вы не злились на неё? – с удивлением взглянул я на начальницу–майора.

– Злилась, конечно.

– Почему же не заставили её найти деньги на оплату долга? А как и где – не Ваша проблема.

– Проблема стала моей, лейтенант. Я могла давить на девушку, могла ей угрожать, могла запугивать. Да много чего могла! Но пару миллионов, составлявших пятьдесят пять процентов оставшегося долга, она бы всё равно не достала. Ни завтра, ни через месяц, никогда. У меня этой суммы тоже больше не было. Как ни крути, а собак, оставленных в залог, пришлось бы отдать. Именно этого я и пыталась избежать. Если на первый раз мы сумели погасить часть долга, замяв скандал с исполнительным производством, то на второй – когда изъятие собак бы состоялось, кинологический центр попал бы в реестр должников, а это очень плохая история для госучреждения. И тогда головы на плечах мне было бы не сносить – ни перед мужем, ни перед министром, ни перед собственной совестью.

Резкий звонок телефона заставил меня вздрогнуть и даже подскочить на месте.

– Алло, – взволнованно ответила я, прижимая трубку к уху, а второй рукой держась за бешено забившееся сердце.

– Вас срочно вызывают в кабинет министра МВД, – сообщил мне строгий секретарь бывшего ФСБшника.

– Что, прямо сейчас?

– Немедленно, – на том конце нажали отбой, даже не дав мне осмыслить приказ.

«Ну вот и всё. Момент суровой казни наступает мне на пятки», – обречённо подумала я, встав из–за стола и выпрямившись как по струнке.

Сердце колотилось всё сильней, а колени дрожали, когда я шла по коридору МВД. Каждый шаг вибрировал страхом, словно я ступала по помосту к палачу. Остановившись у кабинета министра, куда меня пропустил секретарь, я оправила юбку, провела ледяными ладонями по щекам, поправила волосы и очень глубоко вздохнула.

– Можно войти? – приоткрыла я дверь к ФСБшнику.

Ничего не ответив, он резко махнул мне рукой, разрешая ступить на эшафот. Его лицо было суровым и негодующим: нахмуренные брови, стиснутые скулы, разгневанный взгляд. Я ощутила, как жар заполняет всё моё тело и дышать становиться всё сложней.

Сглотнув и войдя, я мягко закрыла дверь за собой. А после... после встала напротив него у стола.

– Вы меня вызывали, господин министр.

Он прорычал вместо ответа, и я ещё раз убедилась, что выговор будет подобен топору, рубящему голову.

Через пару секунд напряжённой тишины мужчина резко качнул головой, вскочил со своего кресла и упёрся о стол кулаками.

– Как Вы посмели так опозорить центр? Судебный пристав, пришедшая списать лучших собак в уплату долга! Долга на секретаршу! Вы меня слышите? Миллионный долг на молодую секретаршу! Как Вы позволили такое? – кричал он на меня, а я стояла и краснела. Нет, лейтенант, я не просто краснела – уши горели, а тело будто налилось свинцом. Его громкий голос резал слух, как нож по стеклу, а внутри всё сжималось от страха, стыда и отчаянья. Меня ругали по делу, и от этого делалось хуже.

– Я... – прокашлялась я, пытаясь взять себя в руки. – Я не знала о том, что моя секретарь взяла этот кредит.

– Не знали? – вышел он из–за стола и подошёл ко мне вплотную. Я развернулась к нему лицом, но взгляд опустила в пол.

– В глаза мне смотреть! – скомандовал ФСБшник, и я с трудом, заморгавшись, подняла на него виноватый взор.

– Я бы не стала подписывать залог на имущество центра, если бы знала о займе.

– А почему тогда Ваша подпись стоит на этих чёртовых бумагах? – перегнувшись через стол, он схватил копии договора по кредиту и, сжав их в кулаке, затряс передо мной.

– Я не уверена, что подпись подлинная.

– «Не уверена», «не знаю». Что это за ответы такие? Я изначально считал, что женщинам не место в военизированных органах, но Вы на какое–то время смогли изменить моё мнение. А сейчас подтверждаете: бабам вход запрещён – что в армию, что в МВД! – включил он старую пластинку, чем ещё больше пристыдил меня, но и задел.

– На своей службе я, в первую очередь, офицер, но офицеры тоже ошибаются, – перечила я, вновь опустив глаза.

– На Вас юбка одета, укладка на длинных волосах и маникюр на пальцах рук. Вы – женщина, и не важно, где Вы находитесь – на службе или дома у себя! Но я не поэтому недоволен. А потому, что стоите и мямлите мне своё «не знаю», «не уверена» и «не могу»! А у меня аллергия на бабские сомнения. Если Вы офицер – так отвечайте, как положено! Отчётливо, смело и честно! И глядя в глаза! Виноваты – будете наказаны, ошиблись – будете исправлять! Вот то мужество, которое я требую на службе!

Я собралась с силами и посмотрела прямо в глаза ФСБшнику.

– Секретарша взяла кредит на своё имя, но в залог оформила собак, якобы с моего разрешения. Доступ к моей печати у неё имеется, как и к ксерокопиям моего паспорта. Подпись моя либо подделана, либо подлинная. Я могла не заметить договор на кредит среди кучи других документов, поданных мне на одобрение.

– Очевидно, что внимательнее надо быть, капитан! – отчитал он меня, не понижая голос. – Не о подгузниках с сосками думать, а о бумагах, которые подписываете, будучи начальницей полугосударственного учреждения!

– Министр, я думаю о работе, когда работаю, – вновь защитилась я.

– То и видно! Да и слышно тоже! Всё министерство знает, что вы с супругом по репродуктологам ходите. Но дело это семейное, не моё! Только личное со службой не путают! В кабинете кинологического центра всё ваше внимание должно быть отдано работе. Это понятно?

– Так точно, господин министр.

– С секретаршей уже говорили?

– Нет, она вышла на обед, когда нагрянула судебный пристав.

– Зачем женщине, которой и тридцати нет, кредит в несколько миллионов? Не пойму! Я пробил её по базе данных. Ничего! Ни машины, ни дома, ни другого имущества. Снимает квартиру, ездит на общественном транспорте. Куда ей эти деньги были нужны? – озабоченным голосом, но тоном гораздо спокойнее, сказал ФСБшник, вернувшись в своё кресло.

– Присядьте и выпейте воды. Трясётесь вон, как лист на осеннем ветру, – снова махнул он мне рукой.

Я села на краешек стула, но к кувшину с водой не потянулась, боясь выдать пальцы, ходившие ходуном от нервозности.

– Меня беспокоит, куда могли подеваться деньги, займствованные в кредит, – продолжил министр, раскачиваясь в кресле и задумчиво глядя в сторону. – Наводит на мысли о тёмных делах. Ещё не хватало, чтобы полугосударственное учреждение потом привязали к какому–нибудь криминалу.

– Больше года назад, – решилась я рассказать всю правду, чуть хриплым от переживаний голосом, – я взяла на должность курьера собственного брата. Работал он хорошо, и замечаний не было. Однако моя секретарша влюбилась в него. У них завязался роман. Недавно я случайно узнала о том, что мой брат... – я стыдливо опустила голову, – мой брат картёжник, с большими долгами перед другими игроками. Из–за его игровой одержимости моя сноха ушла из дома вместе с детьми. Как бы то ни было, предполагаю, что брат уговорил мою секретаршу оформить на себя кредит. Но так как оставить в залог ей было нечего, а без залога и кредита бы не дали, они подставили моих собак, оформив их как гарантию выплаты.

ФСБшник смотрел на меня не отрывая взгляд, а после подался вперёд:

– Вы что, решили по стопам министра бывшего пойти? Знакомых напихать повсюду? Коррупцию создать? Кумовство развести?

– Вовсе нет! – резко качнула я головой, чувствуя, как жар стыда бросается в лицо.

– Но вы наняли брата на службу! Он служил? Он кинолог? Кто он такой? – возмущённо шмыгнул носом силовик.

– Нет, но… он работал при центре обычным курьером – продовольствие привозил и документы заказчикам доставлял. Зарплату он отдавал жене и детям. Мне было жалко их семью, иначе я бы никогда…

– Картёжник? Документы заказчикам? А Вы не знали ничего? – разочарованно выдохнул мужчина. – Ладно, Вы баба, жалеете всех подряд, и жалостью Вам мозги залило. Но полковник? Ваш муж? Он же умный мужик! Как он позволил Вам привести в учреждение постороннего?

– О брате супруг услышал не сразу, а когда узнал – сказал мне то же самое, что и Вы. Мол, это опасно, надо проверить, надо уволить…, – призналась я, склонив голову ещё ниже и сжимая пальцы до побеления.

– Но слов его Вы не услышали? Напутствия мужа для Вас, похоже, просто звук.

Я не знала, что ему ответить, и просто молчала, разглядывая пол кабинета, где солнечный блик упорно скользил по лакированным доскам, а вот в душе моей царила тьма.

– Это Вам повезло, что полковник сегодня отсутствует в министерстве.

– А где он? – удивилась я и даже взглянула на ФСБшника.

– Откуда мне знать, где ваш муж! Ещё за этим я не следил! – вспылил он, и голос взметнулся, как хлыст. – Вы лучше подумайте о том, что было бы, узнай полковник всё то, что я узнал: миллионный кредит на имя секретарши с элитными ищейками в залог; роман картёжника–брата с той самой секретаршей; Ваша подпись, которую Вы даже вспомнить не можете; судебный пристав, пришедшая изъять собак за долг в полугосударственном центре. Это скандал! Вы понимаете это?!

Он резко подался вперёд, а его лицо вновь ужасно насупилось.

– Секретарша, оформившая кредит на имущество центра, которое принадлежит Министерству внутренних дел! Это скандал и позор! Это прямая дорога в Генпрокуратуру. Вы это осознаёте? Нас всех – Вас, полковника, меня могли бы вызвать в серый кабинет Генпрокурора и так отчитать, что остались бы без погон и за решёткой. А муж Ваш – больной человек, перенёсший инсульт – неизвестно чем бы это для него обернулось! Своим поступком Вы могли столкнуть его в могилу!

– Он не знает о том, что случилось?.. – осторожно, но с отчаянной надеждой задала я вопрос.

– Сказал же «не знает». Учитывая тяжесть его заболевания, я отдал приказ перевести его корреспонденцию мне и уничтожил копию уведомлений от судебного пристава.

– Спасибо, – еле слышно произнесла я.

– Я Вас не прикрываю перед мужем. Я его – от последствий Ваших опрометчивых действий оберегаю.

– Я признаю, что поступила необдуманно, наняв в наш центр родственника, доверившись ему и пустив на самотёк служебный роман между ним и моей секретаршей. Готова понести заслуженное наказание, только прошу Вас, сделайте что–нибудь, чтобы ищейки остались при центре. Судебная пристав дала нам десять дней на отсрочку, за это время будет проведена экспертиза моей подписи на договоре. Если будет доказано, что она фиктивная, наших собак снимут с учёта и оставят в покое, а долг полностью повесят на секретаршу плюс статья мошенничества. Но если подпись подлинная…

– Какая статья по мошенничеству? Какая экспертиза? Очнитесь! Мы с этим в суд не пойдём! – грохнул он ладонью по столу. – Я только что объяснил Вам, что это скандал! Скандал на всё государство! В военизированном центре кинологии при МВД какая–то девчонка–секретарша обманывает капитана – свою начальницу, оформив в залог лучших элитных ищеек на долг в несколько миллионов! Услышьте меня! О каком наказании ей или себе Вы говорите?! С Вас все погоны снимут, как и с меня, и с Вашего мужа!

– Так что же делать? – на слезах спросила я министра, и голос дрожал, а руки сами собой сжимали край пиджака.

– Я договорился с банком–кредитором о приостановке реализации залога. Конечно, в обмен на полную оплату долга. Ещё затребовал соглашение о неразглашении, чтобы эта грязь в СМИ не утекла. И никакой судебной экспертизы! Уже не важно, подлинна ли Ваша подпись на бумагах. Куда Вы собирались с этой экспертизой? В генпрокуратуру? Потому что без неё в деле, где замешано госучреждение – никак! Так давайте сразу встанем у стены на расстрел!

– Но у моей секретарши нет денег закрыть оставшиеся пятьдесят пять процентов долга. Как же мы его закроем?

– Я, по–вашему, этого не понимаю?!

– Простите.

– Я не имею права распоряжаться государственной казной по собственному усмотрению. За каждую копейку я предоставляю полную отчётность. Однако, чтобы заглушить этот скандал, по итогам которого нас могут разжаловать, а то и посадить, я выделю внеплановую субсидию на «экстренные расходы по содержанию ведомственного центра». Деньги перечислю через госзакупку – и этими средствами Вы погасите долг. На этом и закончим. Это тоже аферу, в которую Вы меня втянули! Так что всё на Вашей совести.

Ты даже себе не представляешь, лейтенант, как это было – услышать сие решение от ФСБшника. Гора с плеч, облегчение, избавление от тяжкого бремени. Вдруг стало очень легко, настолько легко, что захотелось спать. Волнение резко отошло, оставив за собой шлейф опьянения спокойствием.

– Господи, спасибо, господин министр, – я вскочила, едва не задев коленями ножку стола, и склонила голову перед спасителем.

– «Спасибо»… – недовольно повторил он за мной. – Вам предстоит работа: субсидию эту на экстренные расходы расписать и раскидать по разным пунктам – так, чтобы при отчётности и при контроле никто придраться не смог, куда утекли эти деньги.

– Конечно, исполню!

– И чтобы без осечек! Допустите где–то ошибку – мы все под трибунал пойдём!

– Так точно! – отдала я ему честь дрожавшей рукой. – Что с секретаршей прикажите делать?

– Девчонке повезло! Её кредит закрыл чужой дядя из министерства. Только сделал я это не ради неё, а ради спасения репутации центра и наших шкур. Уволить её с выговором. Так, чтобы ни в одном госоргане не устроилась. Юридически мы, к сожалению, не можем подвести её под уголовную ответственность – нам ни к чему судебные разбирательства, о которых Генпрокурор узнает. Так что – увольте дуру! А деньги эти – пятьдесят пять процентов, вернёте мне по частям, а я внесу их обратно в казну. Хотите – у брата–картёжника отнимайте, хотите – с секретарши вытрясывайте, хотите – из зарплаты откладывайте. Вы наказаны, и искупите вину возвратом средств. Как? Дело Ваше.

– Приказано? Исполнить! – твёрдым шагом направилась я к выходу из кабинета, хотя внутри всё ещё дрожало.

– Капитан… – окликнул меня ФСБшник, задумчиво прищурив глаза.

Я обернулась в ожидании прощальных напутствий.

– Не знаю, откуда у начальницы кинологического центра возможность сразу же закрыть сорок пять процентов миллионного долга… но Вы молодец, что собак не отдали и оттянули срок исполнительного производства.

– Министр, Вы же не думаете, что я заодно с секретаршей: взяла на пару с ней кредит, оформила ищеек наших в залог, не заплатила ни одну квитанцию по выплате, а когда пришла судебный пристав, решила отдать половину залога деньгами?

– Вы включаете офицера, когда Вам это надо – честного, справедливого, смелого, но Ваша вторая грань – амбициозная, хитрая и смекалистая женщина, понять мотивы который никому не под силу, ведь Вы надёжно скрываете их в своей душе. Вот даже возьмём наше с Вами знакомство. Казалось бы, Вы боролись против контрабандистов за родину, закон и справедливость, по факту же мстили бывшему любовнику и спасали приёмную мать. Вы кажетесь преданной женой, но достаточно сплочены с итальянским подданным. Я не на что не намекаю, кроме как на двойственность Вашей натуры. Ходят разные слухи и о прошлом в кинологическом центре. Говорят, Ваша любимица – девочка–добермана – собака некого зэка, хотя по документам – учебная ищейка, выделенная Вам старым бывшим полковником. Всё, чего не коснись в истории Вашей жизни имеет двойное дно, как у фокусника. Вот я и думаю, что зайца в виде 45% Вы достали из шляпы не просто так, а чтобы скрыть то, что невидно зрителю. Хочу предупредить Вас быть поосторожнее. Я уважаю Вас, но ещё один скандал – и ждать генпрокурора я не буду. Нашлю комиссию, которая перевернёт вверх дном не просто центр, но и Вашу жизнь – а после… голова с плеч полетит, – провёл он пальцем по горлу, и я сглотнула.

– Нет ничего такого, о чём бы Вы не знали.

– Свободны, капитан! – без веры в голосе ответил ФСБшник, проводив меня всё тем же прищуренным взглядом.

Я покинула его кабинет всё ещё трясясь от волнения физически, но душевно успокоившись, что ищейки останутся при нас, полковник ничего не узнает, а кредит будет закрыт. Тяжесть момента медленно сменилась облегчением, как будто кто–то снял с моих плеч мешок с камнями. Вот только слова о двойной грани свербели в сердце. «Ещё не хватало, чтобы министр устроил проверку в моём центре и вскрыл проведение аджилити», – прикусила я нижнюю губу в испуге. – «Хотя, с другой стороны, он вроде дал мне второй шанс. Главное, чтобы больше ничего криминального в моём центре не произошло!», – подытожила я про себя, раздувая щеки от пережитого стресса.

«Девочка–доберман, зэк, бывший полковник… Божe, всё это правда!» – пронеслось в голове. «Я далеко не белая и не пушистая… Веду двойную игру, живя между первой и второй гранью своего «я». А братец… тоже ещё тот говнюк! Услужил! Ответил сестре добром на добро!» – кипело всё внутри, выворачивая душу наизнанку. «Теперь держись, дорогой мой родственник! Я же тебе это с рук не спущу! Получишь у меня по полной за каждую нервную клеточку, что я истратила на пристава и выговор от ФСБшника», – думала я, и в груди всё бурлило. «Зэк и доберман…», – вспомнила я важную деталь и, остановившись посреди улицы, чуть приоткрыла рот, от наслаждения планом, пришедшим мне в голову. «Надеюсь, сработает!», – ухмыльнулась я самой себе.

Ненависти к брату я не испытывала, только презрение с жалостью, но знаешь, что огорчило меня больше всего, лейтенант? Его бесхарактерность и лицо как подошва. Он ведь играл в карты с фермером. С тем самым фермером, использовавшим меня на ферме, унижавшим, издевавшимся, оклеветавшим на всю округу – с мерзавцем, с которого начался мой тяжёлый жизненный путь, и которому я поклялась отомстить, когда сидела в душевой у пчеловода и смотрела на ладони, в которые капали горькие слёзы по убитому в чреве дитю.

Мой брат сидел с ним за столом, играл в карты, пил из его бутылок крепкие напитки. Он позабыл о том, что честь сестры важнее одержимости игрой. Он стал должником того человека, который опустил его сестру. Он пал так низко, что и плевать в его сторону было недостойно меня.

Не испытывая к брату чувства ненависти, я не намеревалась мстить. Но проучить, наказать – обязательно: и его, и свою секретаршу. А вот фермера... Однажды полковник дал мне шанс отомстить подлецу, но я не воспользовалась им из–за сына мерзавца. Теперь же мальчик был вне угрозы. По словам снохи, он жил в военном училище, брошенный и отцом, и матерью. Так что настало время фермеру ступить на эшафот – за всё, что тот сделал мне и за то, что убил моего ребёнка.

Я подошла к телефонной будке и набрала прямой номер в кабинет итальянца.

– Pronto? Слушаю, – ответил он после пятого гудка.

– Синьор–акционер, вернулась ли с обеда секретарша?

– Si, signora! Она под присмотром нашего сторожа до Вашего приезда.

– Отлично. Я задержусь, но прошу Вас – не позволяйте ей связаться с моим братом до моего возвращения.

– Ваш приказ будет исполнен! – коротко подтвердил иностранец и повесил трубку.

Глава 16. Мечта

Моя бывшая начальница на время прервала повествование, отпустив меня на крышу для обустройства палатки и создания тёплой, уютной атмосферы под снегом.

На лестнице, ведущей наверх, пахло свежим деревом, пылью и чуть ржавым железом от старых перил. В преддверии романтичного вечера даже этот странный, затхлый запах казался мне каким–то волшебным, наполненным чудом, которого всегда ждёшь от любовного свидания.

Я распахнул люк на крышу и осторожно выбрался наружу – на ту самую веранду, о которой рассказывал майору, застеклённую по бокам, но открытую к небу. Над городом давно нависала зимняя тьма тяжёлых небес, но снег продолжал кружить, словно танцуя, и оседал на мерцающую столицу – бесконечную, живую, в тысячах крошечных огней.

Поставив у входа спортивную сумку, я осмотрелся. Палатку нужно было разместить чуть ближе к стеклянному барьеру, чтобы изнутри можно было видеть город, но прежде предстояло расчистить снег. Я взял лопату и принялся за дело. Снег поддавался медленно, лопата глухо шуршала, дыхание превращалось в пар, и с каждой минутой работа грела сильнее, чем куртка.

Пока я орудовал лопатой, мысли всё чаще возвращались к рассказу начальницы. Она открылась мне совсем другой – не холодной и стервозной дамой, какой казалась в кинологическом центре, а женщиной живой, пусть и сложной, с нежностью, с болью и с гордостью в сердце. Она была добрая, чувственная, справедливая, жестокая к врагам, но эмпатичная к тем, кто был ей дорог. Я считал свою начальницу восхитительной – самой интересной из всех, кого встречал. Сороколетней красавицей - вишней в самом соку. Я испытывал к ней жалость, любовь, страсть и... острое желание быть рядом. Я не хотел, чтобы её история заканчивалась, и не хотел её отпускать. Она могла бы стать моей мечтой, которую бы я осуществил, если бы не был одержим другой – своей далёкой возлюбленной, которая, возможно, была неосуществимым, но навязчивым фантомом в моей голове.

Закончив расчищать площадку, я поставил на ней полевую палатку цвета хаки. На полу под её навесом расстелил брезент, а поверх положил плотный матрас сантиметров двадцать толщиной, с заломами от долгого хранения. Сверху накинул тёмно–серый плед и набросал декоративные подушки из спортивной сумки. Установил обогреватель, повесил вдоль перил гирлянды и подключил всё это к удлинителю, тянувшемуся из подъезда. Когда всё было подготовлено к уютному вечеру, я отправился домой.

Спустившись вниз и войдя в квартиру, я услышал тихий ритмичный стук ножа о доску и почувствовал запах жарящегося фарша, смешанный с ароматом лука, корицы и ещё каких–то приправ.

Майор готовила нечто простое, но изысканное: фаршированные яблоки, запечённые под яичной заливкой. Я вошёл на кухню незаметно и засмотрелся на её движения: она аккуратно вырезала сердцевину, готовя фрукты к наполнению фаршем.

– Ах! – чуть испуганно вскрикнула она, заприметив меня на пороге, и неудачно задела остриём ножа указательный палец.

– Вы порезались! – бросился я к ней и, схватив нежную руку в свою, прижал неглубокую ранку к губам.

Начальница застыла, глядя на меня удивлённым и очарованным взглядом.

– Простите, говорят, так кровь можно остановить, – отпустил я её руку и полез в аптечку за йодом с лейкопластырем.

– Какой ты добродушный, лейтенант. Твоей далёкой возлюбленной повезло. Если она не будет дурой и ответит тебе взаимным чувством, то мужа и отца ребёнку заботливее не найдёт, – с какой–то грустью в голосе сказала майор, словно и сама хотела в мои жёны.

– Что ж, Вашему мужу повезло не меньше. У него прекрасная супруга – хозяюшка, красавица, смелая, деловая, – сказал я с похожей грустью, жалея о том, что мы были обещаны другим, а не друг другу.

Моя прекрасная гостья тихонько рассмеялась и, позволяя мне заняться её ранкой, продолжила рассказ.

После разговора с итальянским акционером я отправилась на центральный вокзал. Если ты помнишь, лейтенант, бывший заключённый, чью собачку – девочку–добермана – я взялась оберегать, однажды пообещал мне отплатить добром за добро. Он сказал мне оставить записку в ячейке номер пятнадцать у восточного выхода вокзала, если мне вдруг понадобится его помощь. Было это много лет назад, но я надеялась, что обещание по–прежнему оставалось в силе.

Я шагала по плитке вокзальной площади, двигаясь в направлении ячеек для хранения, а на душе была смута. Меня ещё потрясывало от выговора министра, но большую дрожь вызывало желание мстить и наказывать тех, кто причинил мне вред. И вот, подойдя к пятнадцатой ячейке, я сделала рискованный шаг – настолько рискованный и безумный, что мог обойтись мне очень–очень дорого. Я рисковала потерять карьеру и свободу. Но... понимаешь, дорогой, все эти годы я питала ненависть к фермеру. Она была латентна, спала где–то в закромах моей души, но теперь, когда я узнала об их союзе с моим братцем, это чувство вспыхнуло лавой, сметая всё на своём пути. Только представь: если план облопошить меня на миллионный кредит принадлежал тому самому фермеру, а не самому бесхребетному братцу, – получалось, гад по–прежнему пользовался мной, усмехаясь: «какая же она дура, какой была – такой и осталась». Нет, я не могла этого ему простить. Да и ребёнка, которого из–за него у меня не было, – тоже не могла простить. По этим причинам я рисковала, а чем, скажу тебе чуть позже.

Месть затмила мой разум, и я засунула в щель ячейки записку с просьбой связаться со мной, а после ушла с вокзала так быстро, словно боялась, что испугаюсь своего решения рискнуть, и передумаю.

Приехав в центр кинологии, я поднялась к себе в кабинет и уже хотела набрать номер сторожа, как в мою дверь постучались.

– Синьора, – вошёл в кабинет итальянец, ведя за собой мою недалёкую секретаршу. – Я проследил, чтобы она никому не звонила. Теперь – передаю её Вам.

Сжав плечи и склонив повинно голову, сцепив пальцы рук один за другой, она ступила через порог. Не поднимая глаз, девушка встала у стены и стала всхлипывать, готовясь зарыдать навзрыд. Я вспомнила себя – только что отчитанную министром и ощущавшую себя точно так же. Только за мной не было вины, а за вот за ней – была, ещё и статья по нашему законодательству.

– Прошу, оставьте нас наедине, синьор, – сказала я иностранцу.

Итальянец, бросив гневный взгляд на мою подчинённую, не доверявший ей с самого начала, чуть поклонился мне и вышел за дверь.

– Наш иностранный подданный, синьор–акционер, был против тебя изначально, – встала я из–за стола и, подойдя ближе к секретарше, присела на его край, скрестив руки на груди. – А я... я ему противоречила, наивно полагая, что тебе можно доверять.

– Я... я... простите, – закрыла она ладонями лицо и стала истерично плакать.

Я налила воды из кувшина и подала ей стакан. Секретарша взяла его дрожавшими, заледеневшими от страха пальцами.

– Присядь. Поговорим по–женски, – сказала я ей, взглянувшей на меня мельком.

– Он обещал всё выплатить, – внезапно вскрикнула девушка и сползла спиной по стене кабинета.

– Мой брат? – холодным тоном продолжала я.

Она закивала в ответ головой.

– На одобрении залога моя подлинная подпись?

Секретарша снова кивнула.

– Почему ты меня предала? – ровным тоном задала я вопрос.

– Я не предавала, я...

– Влюбилась?

Она закивала головой и ещё больше разрыдалась.

– Что брат тебе пообещал?

– Жениться после развода с женой. Он... он говорил мне такие слова, клялся в любви.

– И ты поддалась. Нет, ты не просто поддалась, ты повелась как дура. Поверила ему и во имя вашего чувства подставила меня – свою начальницу.

Секретарша уже не могла отвечать. Она лишь лила свои горькие слёзы, захлёбываясь от испуга и стыда. По–женски я могла её понять – любовь к мужчине в сердце у девушки невольно отдаёт в рассудок, затмевая его. Ей было наплевать на всех ради любви. В том числе на себя.

– Ты взяла кредит в несколько миллионов на своё собственное имя, – продолжила я. – Не на его, а на своё. Тебя это не смущало?

– Вашему брату никто не дал бы взаймы. У него зарплата копеечная и в залог нечего оставить.

– А у тебя, значит, есть? Элитных собак моего центра, ещё и с моей подписью на кредитном соглашении.

– Простите меня...

– Не прощу. Ты изначально понимала, что подставляешь имущество центра. Меня подставляла.

– Я думала, что он выплатит долг. Он обещал, божился, что до изъятия даже не дойдёт. Я верила ему. Но недавно Ваш брат исчез, уехал куда–то, а эта пристав... пришла неожиданно. Я не думала, что это всё–таки случиться. Он же обещал...

– Ты верила человеку с «копеечной зарплатой и без гроша за душой»?

– Он говорил, что у него есть бизнес–план. Вместе с друзьями из родного города он собирался открыть дело – мелкое предпринимательство по экспорту дров.

– Дровосек чёртов! – вскрикнула я, разозлённая на брата. Я понимала, что он использовал девочку: нагло врал, притворялся влюблённым, выудил деньги, оставил её в долгах. Правильно говорят: «с кем поведёшься, от того и наберёшься». Брат стал таким же подонком, как фермер, имевший женщин в свою пользу.

– Ваш брат смотрел мне в глаза, мол, ничего не бойся, я рядом, я честен с тобой, – продолжила исповедь секретарша. – Он мне даже кольцо подарил, – протянула она дрожавшую руку, на безымянном пальце которой блестело кольцо – приманка на крупную добычу, копейки по сравнению с миллионной суммой кредита. – Получается, он и свадьбу играть не собирался?

– Насчёт женитьбы я сильно сомневаюсь. Однако любовная драма – дело ваше, а не моё. Давай лучше посчитаем, – демонстративно взяла я в руки калькулятор. – Если заложишь кольцо и будешь работать в центре бесплатно до самой смерти, то... выплатишь долг лет через сто, уже с того света.

– Прошу Вас, – сжала она кулак у груди и подалась торсом вперёд, почти до самого пола.

– А как ты думала, милая? Долг по кредиту необходимо погасить. Собак своих я не отдам, и не надейся, а на тебя подам в прокуратуру за крупное мошенничество. Брат ни при чём, его имя нигде в договоре не числится. Выходит, миллионы ты присвоила. А подпись мою путём обмана заполучила. Поверь, с моими знакомствами и положением в обществе я это сумею доказать. Слово начальницы госучреждения против простой секретарши. Будешь сидеть за решёткой, романы писать о моём братце–подлеце. Ни карьеры тебе, ни обещанного мужа, ни света белого не видать, – пугала я глупую девчонку, чуть приукрашая события.

– Умоляю. Сделаю всё, что Вы скажете. Прошу, не губите меня! – взмолилась она.

– Я подумаю. А пока – ни слова о судебном приставе своему любовнику, если он вдруг появится или свяжется с тобой.

– Я ничего не скажу, клянусь Вам! – поднявшись с пола, рванула ко мне секретарша, сложив руки в молящем жесте.

– Ни видом своим, ни неудачной фразой, и уж тем более ни слезой не смей намекать ему на то, что ищеек сегодня хотели изъять.

– Но в центре ходят слухи о том, что у нас были гости, – справедливо заметила девушка.

– Об истинной причине их визита знаешь только ты, я, юрист и синьор–акционер. Больше никто! Вычислить, что ты проговорилась, труда мне не составит – нас не так уж и много.

– Я ничего, ничего не скажу! – искренне уверяла она.

– Тогда жди указаний! И помни, что братец мой ни при делах по кредитному договору, а вот ты – да. И ждать тебя из тюрьмы он вряд ли будет. Спасай свою шкуру, пока я даю тебе этот шанс.

Секретарша кивнула, а перед уходом тихо спросила:

– Выходит, он меня обманул, и нет никакого предприятия?

– Почему же, у него есть куда вкладывать деньги, только вот вернуть их затруднительно. Бизнес – дело сложное, особенно тот, которым он увлекается. Но вскоре я познакомлю тебя с деталями этой дровосечной фабрики.

Кивнув, она вышла из кабинета, и я тяжело выдохнула, усевшись в кресло. Мне было жаль её. Глупая, она поверила мужчине, как и я множество раз.

Тишину кабинета разрезал звон телефона.

– В закусочной с западной стороны вокзала. Через два часа, – проговорил мужской баритон в трубке.

Я, конечно же, догадалась, что это было послание от бывшего заключённого, только вот незнакомый голос настораживал и то, что нашли мою записку так скоро. Зэка я бы узнала, но... это могло быть и подставное лицо, что–то вроде его «шестёрки». Как бы то ни было, встречи с другим человеком я не ждала, поэтому решила там появиться в назначенное время.

Закончив работу, над которой вопреки наставлениям министра никак не могла сосредоточиться, я вернулась на вокзальную площадь и, припарковавшись, отправилась в закусочную.

Дешевая, шумная, полутёмная, она кишела людьми, отправлявшимися куда–то. Я вошла в неё в своём белоснежном костюме и очень постаралась не замазаться об испачканные кетчупом столики и намокшие после дождя чемоданы людей, пытавшихся протиснуться мимо меня к выходу.

– Пройдите в конец зала, – внезапно сказал мне мужчина из–за спины, которого я даже не успела рассмотреть, однако голос узнала – это он звонил мне в кабинет.

Я сделала, как было велено. У стены за высоким столиком сидел знакомый мне зэк. Заметив меня издалека, он даже не шевельнулся, лишь встретил меня взглядом, спокойно попивая пиво.

– Добрый день, – с трудом забралась я на высокий стул, пытаясь не слишком задрать юбку, поднимая колено.

– Начальница! – цокнул он языком. – Нашла меня.

– Я была не уверена, что договор ещё в силе.

– Ты ж отсидевшая. Мы, бывшие зэки, живём по понятиям, по чести. Ты обещала защитить мою собаку. Я – отплатить добром, когда понадоблюсь.

Я улыбнулась, чуть сморщившись, давно не ассоциируя себя с бывшей заключённой.

– Ты меня быстро нашёл.

– У меня люди на вокзале работают. Точка у нас там. Какая – не важно. Чем долг свой отплатить могу?

– Ты же карточный шулер? Насколько хорош в игре?

– Король по масти.

– Выходит, профессионал.

– Любого обкатаю. Что именно надо делать? – задал он конкретный вопрос.

– Один мерзавец, назовём его «фермер», устраивает карточные посиделки у себя на участке к северу от столицы. Я хочу оставить его без трусов – отнять всё до последней копейки, включая ферму. Отнять официально, юридически, чтобы мой юрист оформил дарственную на другого человека.

– Подсадные у этого фермера есть?

– Кто, прости? – давно позабыла я тюремный жаргон.

– Помощники, кто сообщают ему, какие карты на руках других?

– Жена. Она и подсаживает других игроков и подкладывается под них, когда надо.

Бывший заключенный сплюнул в сторону в знак презрения фермеру.

– Эту подставную сучку надо опустить, как она меня когда–то, – продолжила я, вспомнив, какую боль мне причинила эта парочка, задорно кувыркаясь на кровати, пока я была заперта в соседней комнатушке на той ферме.

– Как именно опустить её хочешь? – с холодным лицом задал зэк вопрос.

– По правилам картёжного стола – за долг. Пустить по кругу. Пусть муженёк, оставшись с бубликом вместо денег, поставит на жену, и проиграет. Ей не привыкать, но на этот раз, хоть удовольствие мне доставит.

Заключённый кивнул.

– Фермеру задолжал мой брат – слабак и идиот; его хочу припугнуть как следует, чтобы он обделался от страха. Всё это записать на камеру и показать своей секретарше, которую брат во время игры тоже должен выставить в качестве ставки. Она любовницей ему приходится, и кинула меня на бабки на пару с братцем.

Мой собеседник задумался, кривя рот то вправо, то влево.

– Ставить на баб и на ферму... игра должна быть серьёзной.

– На два миллиона, которые я одолжу тебе на ставки. Часть наличными, остальная – чеком, – сердце заколотилось в груди, когда я озвучила это крайне рискованное решение. Именно о нём я тебе и говорила, лейтенант. Субсидию, выделенную министром, я решила одолжить заключённому, чтобы он выиграл мне месть. И, конечно, я надеялась, что деньги он тоже вернёт, и я смогу оплатить ими кредит, как и должна была изначально.

– Это было очень опасно и опрометчиво с Вашей стороны, – закончив с ранкой майора, серьёзно взглянул я ей в глаза. – Если бы зэк не вернул эти два миллиона, Вы не смогли бы закрыть долг и собак бы изъяли.

– Собак изъяли, а меня посадили бы за растрату госбюджета.

– Даже мне страшно, когда я слушаю это.

– Теперь представь, как было страшно мне. Но каждый неприятель должен был получить по заслугам. Остановиться я не могла.

Мой собеседник прокашлялся, услышав сумму и, чуть подавшись вперёд, спросил меня на полном серьёзе.

– Не боишься, что тузики–то не верну после игры?

– Сам же сказал: мы, зэки, живём по понятиям. Бабу в деле – не по поняткам кидать. Так поступает только фраер. А ты – авторитет. Кроме того, обещаю процент, только позже по сроку, – слегка забежала я вперёд, надеясь собрать хоть что–то от предстоявшего аджилити, и отдать заключённому в качестве награды.

– Из сучки моей ты чемпионшу сделала, – продолжил он ровным тоном. – Не подвела «животину». Меня не предала. Денег мне от тебя не надо. Но после сделки будем квиты. Разойдёмся как в море корабли. Меня не ищи. И я тебя не стану.

– Согласна, – кивнула я заключённому. – Так сделаешь?

Он снова цокнул языком, всмотревшись в свой ботинок, которым отбивал какой–то такт по полу.

– Чем этот фермер тебе не угодил?

– Ребёнка убил в моём чреве. Своего же дитя. Пахать заставлял за бесплатно. А недавно братца подговорил, чтобы тот обманным путём через любовницу - мою наивную секретаршу, повесил на меня огромный долг, выплатить который я просто не в силах.

– За детоубийство в тюрьме наказывают жёстко. Опущенных у нас не любят.

– Вот и накажешь его как следует.

– А братец твой чё за фраер? Чем ещё подцепить его можно, кроме бабы этой – секретарши?

– Семьёй. Женой с детьми. Моей пятилетней племянницей. Только смотри: ни секретаршу, ни сноху с ребятами трогать не смей. Но припугнуть ими можешь.

– Понял тебя, начальница. Добрая ты: секретаршу пожалеть решила.

– Она просто дурочка молодая. Ей хватит видеозаписи, которую ты сделаешь тайком во время игры, а я покажу. Да пусть покрасочнее будет! Чтобы девчонка выучила урок: в этом жестоком мире нельзя быть наивной и доверчивой, – сказала я с остервенением – вспомнив себя такую же глупую, которую некому было проучить, напугав понарошку. У меня всё было взаправду, и учителем была – чёрствая жизнь.

– Как мне в доверие к этому фермеру втереться, в игру попасть? – спросил по существу заключённый.

– Моя сноха поможет. Соврёт, что ты знакомый её работодателей – богатый, но дурачок. В карты играть обожаешь, да не умеешь. Ставки представит, мол, два миллиона ставишь на кон.

– С чего ей мужа подставлять? Или она не будет знать о подставе?

– С того, что с четырьмя детьми и с мужем лоботрясом, ей ферма в родном городе лишней не будет. Уедет туда из столицы, где пашет за десятерых, чтобы ребят своих прокормить, разведёт хозяйство, огород, и заживёт себе припеваючи.

– На неё дарственную твой юрист оформит?

– На неё.

– Почему ферму себе не оставишь?

– Она стоит с полмиллиона. Не особо-то много. Я эти деньги сама заработаю, позабочусь о себе сама. А вот о детях брата никто не позаботится. Мать их кухарка – в жизни сумму такую не накопит, отец... отец – картёжник, и этим всё сказано. Я обеспечу крышу над головой и пропитание с матушки-земли своим кровным племянникам.

– Благородная ты. Уважаю. К субботе успеешь всё провернуть, подготовить?

– Сделаю. Деньги, которые тебе одолжу, к этому времени должны уже быть. Сноху уговорю на участие. Юристу билет в дорогу возьму.

– Сама не поедешь?

– Я... у меня с этой фермой дурные воспоминания.

– Так вот и отпусти их. Посмотри в глаза детоубийце после того как опущенным станет.

– Идёт, – усмехнулась я предложению, решив, что действительно хочу увидеть фермера, стоящим на коленях.

– Бывай. На вокзале в субботу увидимся. Отправлюсь в полдень, – встал заключённый со стула и бросил купюру на стол, оплачивая счёт.

Я взглянула на него взволнованным взглядом, сведя брови в отчаянье.

– Не трусь, начальница. Катала я знатный. Не проиграю. Деньги верну. Людей накажу.

Я просто кивнула, и зэк покинул помещение, а я заказала стопочку водки и, опрокинув её в успокоение, двинулась в путь домой.

Я шла через зал ожидания к стоянке, и вдруг на меня нахлынула ностальгия. Я вспомнила, как совсем юной девочкой приехала в столицу прямо с армии – сошла на этот самый вокзал. Тогда я уже познала предательство фермера и суровость жизни. Но во мне жила надежда на светлое будущее. Я мечтала о крепкой семье со своим возлюбленным – перспективным капитаном МВД.

«Надо же, столько лет прошло, и всё так изменилось. И мечты мои тоже… Тогда я мечтала быть с мужем, а теперь мечтаю уехать от него куда–нибудь подальше», – думала я.

«У меня две мечты», – проговорила я вслух, словно подводя итог. – «Я мечтаю о двух вещах: о домике на ферме далеко за границей и о ребёночке – самом драгоценном подарке судьбы».

На выходе из вокзала мой взгляд наткнулся на старую женщину. Я сразу узнала её: это была та самая цыганка, которую я встретила, впервые приехав в столицу. Иронично, но она была первой, кто заговорил со мной в этом городе.

Цыганка и тогда–то была пожилой, а сейчас – казалось ей стукнуло лет сто, если не больше. На её голове была всё та же поношенная чёрная шаль, украшенная блестящими монетами, которые звенели при каждом движении тела. Тёмное платье с зелёными и красными узорами теперь потускнело и выцвело от времени, но всё ещё держало форму. Лицо её было сильно углублено морщинами, а кожа цвета загара приобрела землистый вид. Но глаза по–прежнему оставались яркими и завораживающими, словно в них жила тайна, не подвластная годам.

– Здравствуй, милая, – подошла гадалка ко мне. – Позолотишь ручку? Погадаю тебе по ладони.

Я вытащила небольшую купюру и протянула ей.

– Помню тебя, – усмехнулась она, запихивая деньги в шерстяной пояс, обмотанный вокруг бёдер. – Мужчина твой много лет назад не дал мне досказать, что жизнь твоя с ним будет несладкой.

Я улыбнулась и развернула руку ладонью вверх. Она разгладила её своими старыми сморщенными пальцами.

– Тяжёлая у тебя судьба, не радостная. Линии все изломаны… – сказала цыганка, внимательно всматриваясь в мою наладонную жизнь.

– Исполнятся ли мои мечты? – спросила я, под впечатлением от своих собственных мыслей.

Она задумчиво провела пальцем по одной из моих линий:

– Чужестранец, обещанный другой, исполнит твою заветную мечту. Подарит тебе то, чего ты так сильно желаешь.

Внезапно к нам подошли мужчины в форме охраны вокзала:

– Мошенница! – схватили они цыганку за плечи.

– Оставьте её в покое! – вступилась я за пожилого человека.

– Идите–ка своей дорогой, дамочка, пока Вас без копейки не оставили! - ответил мне полицейский.

– Ступай, милая! – крикнула мне гадалка. – Со мной всё будет хорошо. И у тебя всё будет хорошо.

Это была лучшая фраза, что я услышала за весь день, лейтенант. Ты даже не представляешь, как моё сердце забилось от этих слов и от её предсказания! Как во мне вспыхнуло необыкновенное вдохновение! Настроение буквально взлетело ввысь, и я забыла обо всём: о суете, о тревогах, о холодной реальности. "Моя заветная мечта исполнится", – слова цыганки крутились в голове, повторяясь, словно заклинание.

И как ты думаешь, что я сделала? Я поверила. По-женски: без тени сомнения и излишней логики – только на эмоциях, на интуиции и на надежде. Мечты у меня было две: ферма и материнство. Об исполнении какой из них пророчила гадалка, я толком не задумалась, ведь моё женское сердце решило всё само: «мужчина–чужестранец, обещанный другой – женатый итальянец, который исполнит мой женский приказ – подарит долгожданное дитя - мечту моей жизни».

Глава 17. Тонкая грань терпения

Женское толкование событий – вещь сложная, лейтенант. Оно состоит из целого спектра эмоций, а ещё из интуиции и желаний. Другими словами, мы, женщины, трактуем всё не от логики, а от чувств. Сначала рождается ощущение, мечта, предчувствие, а уже потом разум интерпретирует ситуацию, выдавая желаемое за действительное.

Гадалка дала мне не просто предсказание – она дала веру. Веру в исполнение задуманного и несколько подсказок, которые мгновенно нашли своё место в моей голове, выстроившись в чёткую, почти здравомысленную картину. Её пророчество я растолковала себе так: ребёнок будет, и подарит его итальянец. В моей голове всё стало логичным, однако было слишком много «но».

Я помнила, что иностранец подписал с супругой брачный контракт, по которому не смел ей изменять, иначе мог потерять за эту оплошность слишком многое, а деньги для него значили всё. Подставлять акционера я, конечно же, не хотела, и случись между нами близость, не стала бы болтать о ней его жене. Я не забыла и то, что сама была замужем, и мужу изменять совсем не собиралась. Вот только тело жило по своим законам. Я слышала тиканье биологических часов – глухой, настойчивый бой, отсчитывавший последние годы моей возможности стать матерью.

Мысли кипели в усталой голове, перемешиваясь с шумом шин по асфальту. Я ехала домой после тяжёлого дня, и внутри меня шла война – между супружеским долгом и женской природой, которая умела быть и мудрой, и безрассудной одновременно.

Вернувшись в квартиру, я застала супруга пьяным, храпящим в постели, как и обычно, улёгшимся туда, не переодевшись в пижаму. На полу у кровати валялось пальто, пиджак и рубашка, доставившие ему, по всей видимости, больший дискомфорт, чем уличные брюки и носки, в которых он уснул.

«Как же всё надоело!» – вздохнула я, закатив глаза к потолку.

Полковник, плохо переносивший поражения, всегда бросался в крайности, когда что–то в его жизни шло не так, как хотелось бы ему. Вот и теперь! Ребёнок, который был ему не нужен множество лет, вдруг стал навязчивой мечтой, реализовать которую, муж был, увы, не в силах. И снова – выпивка, отгулы от работы и пропущенный невролог.

Я повесила его пальто на вешалку и убрала пиджак в раздвижной гардероб. Но взяв рубашку на стирку, заметила… заметила следы губной помады и аромат женских духов, исходивший от воротника.

«Ублюдок, – со злостью затолкала я вещь в стиральную машину. – Опять за старое! Опять измены!» – гневалась я так сильно, что бранила мужа вслух, не заботясь о том, услышит ли он мои слова.

Я злилась, но на деле... в сердце не чувствовала боли. Больно бывает от первого предательства, от второго, но, когда неверность становится регулярной и предсказуемой, она уже не ранит душу. Лишь горче разочаровывает в человеке.

Наш брак держался на моём терпении. Я терпела супруга из собственной выгоды. Мне было не нужно, чтобы он усилил контроль и свою вредность ко мне, считая, что мы разводимся, ведь от его спокойствия зависели аджилити, а от них – спокойствие моей души.

Да, я любила полковника, но это чувство давно уже затёрлось моим желанием сбежать, избавиться от его вечных придирок, измен и господства.

Мне стало всё равно до шлюх полковника, лейтенант. Раздражало лишь то, что я была вынуждена продолжать его терпеть. А ещё больше – то, что все свои сбережения я потеряла, и теперь терпеть его надлежало ещё дольше – ровно на ту потерянную сумму.

Утром я встала раньше мужа и, не желая наблюдать его похмелье, отправилась на быструю пробежку, а после – сразу в центр кинологии.

Ближе к полудню в мой кабинет постучал итальянец.

– Buongiorno, signora! Я получил послание по поводу собачьих игр – очень крупной игры, проведение которой планируется через полгода. Не желаете ознакомиться? – уселся он за стол напротив меня и протянул распечатку электронного письма.

Я взглянула на итальянского акционера совсем другими глазами – не как на партнёра, а как на потенциального отца своего ребёнка. Всегда аккуратный, ухоженный, деликатный – если раньше в его манере решать всё проблемы мирным путём я видела некую слабость для мужчины, то сейчас мне это нравилось. «Значит и сын не будет задирой. Меньше проблем и переживаний для меня как матери, – прикидывала я. – Узкие миндалевидные глаза с густыми ресницами, лёгкий оскал, острые скулы, высокий, прекрасно сложенный, любящий спорт и невероятно смекалистый», – итальянец обладал интересной внешностью и полезными для жизни внутренними качествами.

– Синьора, – отвлёк он меня от размышлений, слегка напрягшись от моего разглядывания. – Как прошла встреча с министром МВД?

– Он покроет долг, выпишет незапланированную субсидию, – кратко ответила я, поглощённая мыслями о материнстве, далёкими от аджилити, тревог за центр и неожиданный кредит.

– Sensato! Разумный ход. Спасти репутацию госучреждения важнее денег. А я ведь говорил Вам, предупреждал, что однажды Ваша секретарша поступит по–женски – предаст из–за мужчины или из зависти к Вам.

– Прошу Вас, синьор–акционер, она всего лишь повелась на басни братца о любви. Нам, женщинам, свойственно вестись на них, – последняя фраза сорвалась томным тоном с моих губ.

– Надеюсь, Вы её уволите, – подытожил он резким голосом, не обратив внимания на мой неосознанный флирт.

– Приказ на увольнение был отдан мне ФСБшником, – отошла я от романтических раздумий и всмотрелась в новые условия аджилити.

– Они шутят? На этот раз мы должны собрать определённый банк ставок. Но... это зрители вносят деньги на играх. Как же мы можем предугадать или подстроить размер банка?

– Согласен, но техник с кинологом могут заранее рассчитать маржу и необходимое количество игроков. Тогда мы достигнем поставленной планки.

– Но люди могут делать ставки гораздо ниже планируемых, и маржа тут не поможет. Свои деньги ради прихоти организаторше, я вкладывать не собираюсь! Да и нет их больше у меня!

– Значит пригласить на участие надо будет тех зрителей, которые не скупятся на ставки, а собаки хэндлеров должны быть как на подбор – чемпионы прежних соревнований. Никаких посредственных пар, только лучшие из лучших – так, чтобы зрелище было непредсказуемым и достойным больших вложений.

– По победителем и проигравшим условий не поставлено?

– Нет, потому что банк на этот раз важнее, – поправил он галстук на шее. – Как я и сказал, эта игра случится через полгода. Времени подготовиться предостаточно, однако уже завтра организаторша ждёт от нас наброска по стратегии – как мы собираемся достигнуть поставленной цели. Аджилити совпадает с пятидесятилетием её дочери, которой и будет посвящено это соревнование. Банк – подарок от мамы на юбилей дочери.

– Хм, – усмехнулась я. – У богатых свои поздравления.

– Как есть. Все игры до этого аджилити должны быть увлекательными, с ярко выраженными фаворитами, которые и сойдутся друг с другом в юбилейном.

– Будь по–Вашему, синьор–акционер, – решила я угодить его эго. – Доверяю Вам разработку стратегии, а мои парни вычислять маржу и всё подготовят по черновику.

– Не «по–моему», а так, как хотят организаторы, синьора. Я исполнитель, а не заказчик, – сказал итальянец, не заметив того, что я смилостивилась над ним после долгого периода отчуждения и вредности, и вышел из кабинета.

Вечером того дня меня ждало очередное разочарование. Муж, погружённый в собственный депрессивный мир, сидел во мраке гостиной с бутылкой коньяка. Он смотрел футбол по телевизору – молча, напряжённо, думая о чём–то своём.

– Опять пьёшь, полковник? – раздевшись, вошла я в его храм самосожаления.

– Не трожь меня, – огрызнулся он без причины.

– Да я не трогаю, просто чувство такое, что ты кого–то оплакиваешь: тьма комнаты, выпивка и футбол без твоих комментариев поверх озвучки.

– Твоя сноха сняла племянника с секции. Я устроил мальчишку в лучший молодёжный клуб столицы. Карьеру ему, считай, обеспечил! Что за глупая женщина?!

– А чего ты ожидал? Ей не понравился тот факт, что ты хотел купить её ребёнка.

– Не смей отчитывать меня! Я для ребёнка старался, и этой же дуре жизнь облегчить хотел, – прикрикнул он выпившим голосом.

– Редко какая мать отдаст дитя на воспитание другой семье лишь потому, что ей тяжело. Не предложи ты ей усыновить мальчишку – может, всё было бы не так печально, – разозлённая на мужа за измены и выпивку, я не смогла удержаться от упрёков, забыв о том, что он болен.

– За это её хотя бы можно уважать, – бросил он мне с какой–то колкостью в голосе.

– На что намекаешь? – подошла я к дивану.

– Твоей снохе тяжело, но она борется за ребёнка. А ты отказалась бороться за нашего.

– За какого нашего, полковник?

– Который мог бы быть, не откажись ты от мечты стать матерью.

Во мне вспыхнула ярость, терпение лопнуло, и с губ сорвалась жестокая правда:

– Ты не способен зачать! При чём тут я?! Я сделала всё, что могла! Сколько ещё я должна была подвергать своё тело гормонотерапии – ненужной, не приводящей к результату, вредящей моему здоровью?!

Муж вскочил, но я не дрогнула – вернее, даже не успела. Я смотрела в его глаза, полные гнева, и сама гневалась на него.

– Ты эгоистка! Думаешь лишь о себе! – кричал на меня супруг.

– Это ты эгоист! И мальчика в секцию отдал не потому, что для него старался, а потому что вдруг сына захотел! Я ещё много лет назад просила тебя лечить варикоцеле, потому что всегда хотела стать мамой. Только ты пальцем о палец не стукнул, ведь ребёнок нарушил бы твой эгоистичный покой и безупречный порядок в квартире! А теперь уже поздно. Поздно! И в этом ты виноват! – впервые в жизни я подняла голос на мужа так сильно.

– Я докажу тебе! Докажу, что в состоянии иметь детей!

– И как ты этого добьёшься? Путём измен?

– Экспериментов. С другими женщинами! – бросил он мне нелогичную, полную отчаяния фразу, заставившую вспомнить о его деменции, сжирающей рассудок.

Сменив гнев на милость, я постаралась успокоить мужа, испытывая вину за то, что провоцировала скандал ненужными укорами.

– Я понимаю твои перепады настроения, подавленность, путанность сознания, необдуманность в принятии решений – это всё от болезни. Но всё же прошу, оставайся тем рассудительным мужчиной, которого я полюбила.

В следующую секунду я даже не успела понять, как он ударил меня ладонью по щеке – настолько резко и сильно, что я упала на диван. Прикрыв лицо рукой, я, может, и хотела бы заплакать от пощёчины, да только страх оказался сильнее. Сердце заколотилось в груди, но я медленно и молча села на диван.

– Не смей внушать мне, что я болен, бесплоден, забывчив и раздражителен! Ты поняла?! – кричал он на меня, брызжа слюной. – Не смей делать из меня недоумка, который мыслит и говорит безрассудно! Если бы ты не шла на рожон, я бы не злился! Если бы ты не прекратила бороться, у нас была бы полноценная семья! А ты... ты всегда хотела только карьеру! Акции! Центр! Мечтала занять моё место и прибрать моё учреждение к своим рукам! Во всём виновата только ты!

Мне очень хотелось ответить ему, высказать всё, что накипело, но я промолчала, потому что злить человека с когнитивными нарушениями было излишне опасно.

– Хорошо, – тихо прошептала я.

– Ты поняла? – продолжал он кричать. – Не смей упрекать меня в том, в чём сама виновата!

– Прости, – спокойно подыграла я и встала с дивана. – Мне ужин пора готовить. Я на кухню пойду, – не глядя ему в глаза, прошла я мимо, ужасно напуганная и боявшаяся, что он пойдёт за мной и продолжит скандалить. В таком состоянии супруг не контролировал себя, и следующая пощёчина могла быть для меня смертельной, приложи он чуть больше силы.

Выйдя на кухню, я достала из холодильника продукты дрожащими руками. Всё внутри ещё содрогалось, а щека пылала огнём. Мне казалось, даже воздух в комнате звенит от страха. Я боялась выдохнуть громче обычного – вдруг дыхание спровоцирует мужа на продолжение ссоры. Встав у столешницы, я стала нарезать продукты для обжарки, но нож дрожал в моих пальцах, и в этот момент раздался стук в дверь. Резкий, как удар по нервам.

«Дьявол, кого ещё принесло невовремя!» – прошептала я про себя, ощущая, как сердце проваливается куда–то в живот.

Стук повторился, вот только супруг не шелохнулся – не открыл непрошеным гостям. Я тихо выглянула в гостиную: он заснул, вымотанный пережитым стрессом, который сам себе создал.

Выйдя в прихожую, я посмотрела в дверной глазок. Это были соседи с нижнего этажа – пожилая супружеская пара. Отперев замок, я приоткрыла дверь.

– Простите, у вас всё в порядке? – мягко спросила женщина.

– Да, всё хорошо, – ответила я почти шёпотом, стараясь не разбудить полковника.

– Мы просто слышали… ну, шум, – неловко добавил мужчина, заглянув внутрь.

– Просто супруг с работы устал, вот и сорвался на крик. Сейчас он спит, – сказала я, чувствуя, как щёки горят не только от удара, но и от жгучего стыда.

– Что же, – медленно протянула соседка, переглянувшись с мужем, – тогда мы пойдём.

– С Богом. Спасибо, что поднялись проверить, – вымолвила я в непривычной манере и закрыла дверь.

Вернувшись на кухню мимо крепко уснувшего мужа, я не выдержала и разрыдалась. Слёзы лились без остановки, будто всё, что накипело, вырвалось наружу, прорывая плотину сдержанности. Чувство стыда жгло изнутри, а обида на полковника давила неприподъёмной глыбой. Мне вновь хотелось сбежать – уйти навсегда, не оглядываясь. Но меня держали аджилити, ради которых я должна была сохранять мир в душе супруга. Другого способа накопить деньги и уехать отсюда у меня не было.

Зато я усвоила урок: никогда ему не перечить. Никогда. По крайней мере, в следующий раз я обещала себе подбирать слова, а не бросать в лицо горькую правду, которая всё равно никому не нужна.

«Ещё чуть–чуть, – твердила я себе. – Осталось немного продержаться. Хотя кому я вру?!» – рыдала я всё сильней, вспоминая, что потеряла все сбережения, и надо было начинать сначала. Да, я могла бы уйти и найти другую работу. Но прошлое всё равно не отпустило бы меня. А скопить на дом за границей можно было лишь по–чёрному – ведь белая работа не приносила такого дохода, как подпольные игры.

На следующее утро полковник забыл, что было вчера. Такое случалось уже в не первый раз. Он, конечно, мог притворяться, но это было не в его характере. К тому же врач предупреждал, что из–за стресса его память может стирать происшествия.

Так как здоровье мужа постепенно ухудшалось, ночные выпивки было сложнее переносить поутру. С работы он отпросился. И даже с кровати, на которую перелёг ночью, не встал. Я только сказала, что завтрак ждёт на столе, и, замаскировав синяк на скуле плотным макияжем, тихо ушла по делам, которые не могли ждать и зависить от моего настроения.

В первую очередь мне надо было заскочить к снохе, дабы уговорить её на авантюру с бывшим заключённым.

Я понимала, что видеть меня она не хотела, но я была настроена решительно и отступать даже не думала. Я поехала к ней утром, предполагая, что дети будут заняты в школе и в детском саду. Мне нужно было поговорить спокойно, оставшись с ней наедине, не раня ребятню беседами об их картёжнике–отце.

Настойчиво постучав, я понадеялась, что одноклассница не занята работой в особняке.

Она приоткрыла дверь, но увидев меня на пороге, хотела захлопнуть её. Нахально вломившись плечом, я воспрепятствовала этому.

– Нам нужно поговорить, – твердила я снохе, кричавшей, чтобы я убиралась. – Да выслушай меня!

– Я же предупреждала, чтобы и ноги вашей не было на пороге моего дома! – сдалась она наконец, против воли впустившая меня в полумрак плохо освещаемой комнатушки.

– Мой муж сморозил глупость. Никто не отнимает у тебя дитя!

– Твои извинения и объяснения мне не нужны! Раньше мы были с тобой наравне, а теперь – ты госпожа, а я служанка. И вы решили, что вам, светилам высшего общества, можно всё!

– Я никогда не считала себя выше других!

– Разве? Не за этим ли ты в столицу переехала, бросив родителей с детьми? Наплевала на всех ради себя любимой! Чтобы шелка носить и нос задирать!

– Я пришла поговорить о своём брате! – сменила я тему, не считая необходимым оправдываться перед ней.

– Мы с ним давно не семья, чтобы со мной о нём разговаривать! Ищи его на работе. Ты же сама ему подачку бросила – работу простого курьера в вашем с мужем центре.

– Брат кинул меня на несколько миллионов, – выдала я. – Он взял кредит на имя моей секретарши – его любовницы, а в залог они оформили моих собак.

Слегка оторопев, сноха попятилась назад, схватившись за голову руками.

– Опять играть начал..., – огорчённо и испуганно сказала она.

– Начал, – подтвердила я. – Ты на развод подала?

– Нет, я всё надеялась... Любовница, говоришь? – горько сглотнула она, печально зажмурившись. – С чего мне верить тебе? Может, ты лжёшь?

– Зачем мне это? Ты же сама недавно сказала, что братец пропал. Предположу, что он с фермером в карты играет в нашем забытом Богом городке.

– Да будь он проклят, этот фермер! Это ведь он супруга моего на игры подсадил, а тот от них зависим стал. Из дома всё таскал, даже посуду. Я по хозяйствам местным ходила: готовила, убирала за сущие гроши, а он и их отбирал и проматывал.

– Мне очень жаль, – ответила я печальным тоном.

– На что ему миллионы–то? Дурак! Дурак! – причитала сноха. – Вы ж за своих собак его теперь в темницу бросите! Ему бы лечиться, а не в тюрьме сидеть!

– Он игроман, а это не лечится! Но за решётку его отправлять я не стану.

Бывшая одноклассница взглянула на меня с презрением.

– Я поняла: вы с мужем хотите сына у меня забрать, якобы в погашение долга! Не отдам! – закричала она, уперев руки в боки.

– Да услышь ты меня! Никто у тебя детей не отнимает, – схватила я её за плечи, но она тотчас вывернула их, слегка толкнув меня на солнечный свет.

– Что у тебя с лицом–то? – заметив синяк, сноха сменила тон на удивлённый.

– Ты считаешь меня зазнавшейся, избалованной, купающейся в деньгах, власти и семейном счастье? Так нет! – сорвалась я, прикрикнув на неё.

– Тебя что, муж...? – тихим голосом произнесла она и, взяв меня за руки, усадила на стул. Простая провинциальная душа – она могла злиться от всего сердца, но в то же время не теряла человечности и сочувствия к ближнему.

– Пустяки. Послушай меня. С долгом за тот кредит я сама разберусь. Но у меня к тебе предложение, и оно не о детях. Вернее, не о том, чтобы отнять у тебя частичку души. Мне бы такое и в голову не пришло, понимаешь?

– Теперь понимаю, – кивнула она, глядя на мою скулу. – У твоего всевластного муженька свои причуды, которым ты вынуждена потакать?

– У каждого свои тараканы, и меня интересуют те, что в голове у брата.

– Я и сама понимаю, что тяга к картам не лечится. Как к выпивке у твоего отца. Но надеяться сердцу не запретишь, хотя терпение моё кончилось, вот с мужем и разошлась.

– Верно. Наверняка ты в курсе того, что с фермером у меня собственные счёты.

– Подробностей я не знаю. Вы вроде бы были вместе, когда ты из семьи сбежала, а потом он по всей округе разболтал, что ты от другого понесла. Врала ему, да только он всё понял и выставил тебя из дома.

– Это одна из версий, а по другой я бросила его несчастного с тяжким трудом на земле.

– А что из них правда? – наивно спросила она, заинтригованным голосом.

– Правда в том, что я от него сбежала, после длительных издевательств. Ребёнка он не захотел и, разозлившись, ударил меня в живот кулаком, – опустила я голову, пытаясь удержать нахлынувшие слёзы.

– Ты потеряла дитя?

Я просто кивнула.

– Вот же подонок, – мотнула сноха головой.

– Мой брат ему задолжал, поэтому и обманул меня на деньги. Только беда вся в том, что, вернув картёжный долг, играть он не перестанет, и вскоре история повторится. Ублюдок, убивший своего же ребёнка, не остановится и перед тем, чтобы брата в рабы получить. А ты – жена раба получаешься, и, если он снова задолжает, придут уже за тобой и детьми. Тебя по кругу пустят, пока не измотают, а ребятню на ферме заставят пахать, пока долг папаши трудом не покроют, – чуть припугнула я её.

Глаза одноклассницы округлились, наполнившись страхом.

– Типун тебе на язык! – перекрестилась она.

– Вера тебе не поможет. Но я помогу.

– Как это? Чем?

– Всё, что тебе нужно сделать, – найти моего брата и заставить его сыграть в грядущую субботу. Скажи, что тебе зарплату задержали и обещают выплатить лишь через месяц. Дети болеют. Деньги нужны. Придумай что–нибудь.

– Зачем? – удивлённо спросила она. – Его спасать надо от карт, а ты провоцировать собираешься.

– Не совсем. Есть у меня человек, который фермера обыграет, а брата проучит как следует. Тебе нужно сказать, что этот человек – знакомый твоих хозяев, охотный до игры и состоятельный, да только простофиля. Мол, обыграть его проще простого, а ставка... пара миллионов. Тебе якобы деньги очень нужны и шанса другого не предоставится.

– Не понимаю ничего, – провела она пухлыми ладонями по лицу.

– Тебе не нужно понимать. Просто сделай, как я сказала.

– А вдруг... а вдруг ты брата хочешь подставить, он ведь на деньги тебя обманул. Вот ты и вздумала эти два миллиона с него выбить через этого человека.

– Если бы они у брата были, я бы сама взяла его за яйца. Да только он пустой – что в кармане, что в голове.

– Но... у фермера тоже нет таких денег!

– У него ферма есть, хозяйство, пасека, скотина. За то, что он убил моё дитя, я всё это забрать хочу. А заодно за мужа твоего отомщу, которого он на колени поставил и привязал к игре.

– А брата как пугать собралась?

– Тебе не стоит переживать, ведь сильно он не пострадает. Мой подставной игрок знает, что делать.

– Зачем мне участвовать в этом? Потом же ко мне придут! Обвинять станут, что я подставила с человеком этим незнакомым! За такие сплетни о картах с работы меня в два счёта уволят. Куда я с четырьмя детьми пойду и на что стану жить?

– Скажи, ты всю жизнь на этих хозяев горбатиться собираешься?

– Так а что же мне делать? Детей–то надо на ноги поднимать! Их четверо, а я одна. От мужа пользы–то немного. Жизнь городская мне претит, но живу тут ради ребятни и ради работы.

– Расскажи мне об участке фермера. Как она выглядит сейчас?

– Ферма у него большая, с плодородной почвой. Живёт себе припеваючи на ней. Свои продукты, которые сам ест и на продажу возит. Свой мёд. Свой зерновой урожай. Даже не представляю, как можно заставить его от этого богатства отказаться.

– Этим займётся мой юрист. Оставит его без штанов, а ферму на тебя перепишет.

– На меня? – ошеломлённо вскрикнула сноха.

– Ты бы хотела вернуться с детьми в родные края и вести там собственное хозяйство?

– Ещё спрашиваешь! Да только звучит это неправдоподобно. Зачем тебе такой подарок мне делать?

– А это не тебе, а племянникам. Пусть у них будет крыша над головой и еда в желудке. Своих детей у меня нет, так пусть твои наследниками станут, – встала я со стула и двинулась к двери. – Решай сейчас. Другого шанса не будет.

– А если это всё обман?

– Рискни и узнаешь.

Я вышла за дверь и, не спеша, отправилась к машине.

– Согласная я, – крикнула мне вслед одноклассница.

– Тогда в субботу готовься со мной в наш город поехать. Я билеты куплю, а ты паспорт возьми. Он пригодится для оформления фермы и для подачи на развод.

– Развод?

– Или ты хочешь делить участок с человеком, который однажды отдаст его за долги? Убереги себя и детей юридически. Я даю тебе такую возможность. От фермера я тебя тоже огорожу. Поставим поначалу сторожа на территории, а после придумаем, как усилить охрану дома.

– Это меня беспокоит меньше всего! Если ферма и правда станет моей, я из ружья по любому пульну за землю, хозяйство и жизнь своих детей на чистом воздухе!

– Вот и отлично. Отпросись у хозяев на субботу. Детишек со старшей оставь.

– Приказано исполнить! – пошутила сноха, помахав мне рукой на прощание.

Анонс новой главы

Дорогие читатели, я не забросил книгу и не пропадал. У меня были проблемы со здоровьем, и писал я медленнее, чем обычно. Прошу прощения за ожидание и благодарю вас за то, что остаётесь со мной!

А теперь - хорошая новость. Совсем скоро выйдет глава о карточной игре между подставным игроком и фермером. Двадцать лет главная героиня вынашивала месть за то, что он «забрал её дитя», оставил её на улице и причинил боль предательства той наивной, доброй девочке, которой она когда-то была.

И вот уже скоро она сыграет в тени карточного стола с человеком, которого презирает больше всех на свете. И её удар будет красивым и точным - как флеш-рояль.

Я вовсю работаю над главой, чтобы сделать её красочной и интересной для вас, мои дорогие читатели и друзья.

Спасибо за ваше тепло и терпение!

Глава 18. Слёзы

Приехав на работу, я расплакалась в своём кабинете. Да, мои очередные слёзы. Они катились по щекам тихо, упрямо, будто хотели вытравить изнутри всё унижение последних суток. Расплакалась, потому что стало жалко себя за тот стыд, который носила на лице. Моя одноклассница, как и кто–либо другой, не должна была видеть меня в таком состоянии, ведь это принижало моё достоинство. Женщина, достигшая немалых вершин для девушки из небольшого городка – с властью, уважением, со знакомствами, с погонами на плечах, начальница центра – вот кем я стала, а тут... синяк на скуле от крепкой руки супруга.

Он словно обесценивал меня, как клеймо хозяина, показывая всем – она всё та же, бесправная провинциальная девочка, зависимая от мужчины с военной фамилией – полковника МВД, куратора центра, поэтому она здесь и сидит, и обладает этим всем. А будет рыпаться – он же её на землю и опустит.

Я не хотела, чтобы кто–то видел мою разбитую скулу, но что мне было делать? Спрятаться за больничным означало остаться с мужем наедине. А я не могла смотреть на него после ссоры и, тем более, очередного запоя. Каждый раз в состоянии похмелья он напоминал мне отца, и нутро выворачивало наружу. То же хриплое дыхание, тот же мутный взгляд, и запах перегара, будто из прошлого, которое я надеялась не повторять.

Вот я сидела, плакала и думала, что все мои мужчины отчего–то были говнюками, каждый по–своему и в разной степени, но руки распускали все. Вот только Пехотинец на меня руки не поднимал, он вместо этого подсунул мне шкатулку с наркотой в карман. А остальные – все: Фермер, Бугай, Министр МВД и полковник. Целая коллекция моих ошибок, выстроенная по званию и мерзости.

«А, может, я заслужила быть битой?» – промчались мысли в голове, и я зарыдала навзрыд. Слёзы совсем не слушались, и плечи ходили ходуном, а воздух стал вязким, как в трюмной каюте без света.

– Синьора, – вошёл ко мне итальянец без стука, и я отвернулась, заплаканная и не ждавшая гостей.

– Господи, Вас что, стучать не учили? – утёрла я слёзы ладонью, что только сильнее размазало тушь. Самосожаление сменилось раздражением от его беспардонности, проявленной в момент моей слабости.

– Scuzi. Простите, но у меня есть идея, как получить необходимый призовой банк в аджилити через полгода!

– Вы же сами сказали: «полгода». Это что, не может подождать? Кроме того, я дала Вам бразды правления в руки. Зачем советоваться со мной? Поступайте, как считаете нужным, – ворчала я, чувствуя себя неуютно и пытаясь стереть салфеткой следы расплывшейся туши под глазами на ощупь.

– Хорошо, что эти «бразды» не от центра, а от нашего аджилити. Иначе Ваш муж вновь обвинил бы меня в узурпации власти, – с сарказмом произнёс иностранец.

– Чёрт бы его побрал! – всхлипнула я и прикрыла распухшие от рыданий губы.

Акционер взглянул на меня с упрёком и недовольством, а после уткнулся глазами в бумаги, понимая, что рыдала я из–за синяка, оставленного полковником, и решил не смущать меня пристальным взглядом.

– Наши партнёры ответа ждут и предложений по стратегии. Ответ нужен сегодня. Я понимаю, что момент неудачный, но время поджимает. Я посчитал себя не вправе принимать решения в одиночку, ведь мы с Вами компаньоны. Вот я и здесь. Хотелось бы получить Ваш ответ, как можно скорее, а то с любимым мужем Вы в любую минуту в больнице оказаться можете.

– Что, презрением полны к жертве домашнего насилия? – вспыхнула я, словно спичка, брошенная в бензин. В груди всё сжалось от стыда и ярости одновременно. – Вините, что живу с мужчиной, который руку на меня поднимает?

– Дело ваше семейное. Мы – компаньоны, как я и сказал. Вы сами границу прочертили, и я её уважаю. Я пришёл сюда бизнес обсудить, а не рассуждать о том, что меня не касается. И презрение за побои, если я и испытываю, то к нему, а не к вам. Вас я считаю просто… sciocca, – не выдержал итальянец и высказал всё, что думал, только «дурочкой» на моём языке назвать постеснялся.

– Да идите Вы ко всем чертям со своими упрёками и со своими принципами! Достали! – вновь разревелась я. – Сами Вы дурак!

Он вытащил салфетку из держателя и протянул её мне, не глядя на моё лицо. Жест был резкий, но в нём чувствовалось участие – словно он понимал, что мне дискомфортно, стыдно и тяжело.

– Я мечтаю уехать отсюда! – сорвалось у меня. – Деньги копила на эту мечту! В аджилити эти ввязалась ради её осуществления! И что? Вы говорите – «вера», «Вселенная» помогут! Когда Вы это говорили? В то злосчастное для меня Рождество. Сколько времени прошло?! Мне через пару лет стукнет сорок. Сорок! А за спиной – ни гроша собственных денег! Ваша «вера» с «Вселенной» молчат! И знаете что, с супругом я продолжаю жить только, чтобы иметь возможность проводить аджилити и зарабатывать на них! Потому что иначе он выставит меня из центра. И если от моей веры сейчас остаётся хотя бы крупинка, то тогда исчезнет и она.

Я сделала паузу, высмаркивая нос в салфетку. Шумно, неуклюже, словно этим звуком пыталась стереть тишину, повисшую между нами.

– Иронично, да? – продолжила я, усмехаясь. – Стратегии эти для аджилити придумываю на потеху организаторам во имя своей веры! В кресле этом с утра до вечера сижу по той же причине! А могла бы дома с ребёнком время бесценное проводить! Воспитывать своё дитя, о котором мечтаю! Да только нет его у меня! А меня скоро сорок! Жизнь прошла мимо – в конфликтах, в делах, в чужих проектах, и всё впустую. Где помощь «Вселенной»? А вера только испаряется. Вы, кстати, тоже негодяй, обещали мне золотые горы – исполнение желаний, если мы запустим аджилити.

– Не так, синьора. Вы грезили о месте тихом и спокойном: домик на земле, своя скотина, солнышко над головой. Тогда я ответил, что такой существует на другом континенте, и я помогу Вам в него попасть, если у вас будут материальные средства. А получить их предложил, организовывая аджилити в центре кинологии.

– Мужчины! – я горько усмехнулась, откинувшись в кресле. – Вечно боитесь ответственность взять за свои слова.

– Вы не справедливы. Я не бегу от ответственности – просто не обещаю невозможного. Я в ответе за то, что говорю! С помощью аджилити я и провёл Вам прямую дорогу к Вашей райской мечте: поднимайте капитал и вперёд к своим желаниям! Не я виноват в том, что свои сбережения Вы потратили на проступок брата! Не я виноват в том, что Вам муж – тиран! Не я виноват в том, как Вы прожили свои сорок лет, и почему у Вас нет дитя. Свою первую часть договора я как раз–таки выполнил! И вторую выполню – помогу приобрети ферму мечты, когда Ваши финансы это позволят!

Акционер посмотрел на меня вопросительно из–под нахмуренного лба, и мне не осталось ничего другого, как кивнуть в ответ, ведь это было правдой.

– Что же, разобрались. Теперь мы можем обсудить стратегию юбилейного аджилити, который состоится через полгода. Шесть месяцев, синьора, – он поднял ладонь, будто отмеряя время, – если Вам кажется, что этот большой срок, то Вы заблуждаетесь. За шесть месяцев у нас есть возможность провести порядка двадцати четырёх собачьих игр, каждая из которых станет шагом к большому финалу – юбилейному. А это не так уж и много, и подготовку надо начинать уже сейчас. Итак, вот стратегия, которую я разработал, и которую прошу Вас выслушать. Если идея придётся Вам по душе – дать зелёный свет. Если – нет, то я буду думать дальше.

– Говорите. Показывайте. Вас ведь только это интересует – цифры, партнёры и прибыль с аджилити! – со злостью бросила ему раздражённая я.

– В первую очередь, это всё должно интересовать Вас, синьора. Чтобы Вы, наконец, смогли уехать в свой рай, где никто не посмеет испортить Ваше красивое лицо, – произнёс он мягко, но с намёком.

Акционер пододвинул ко мне документы, с которыми, собственно, и пришёл. Бумаги были аккуратно сложены, пахли свежей типографской краской и его парфюмом. В них были расписаны 24 аджилити и заключительный – Юбилейный, а также прилагались копии страниц из библиотечных книг по истории Рима и наброски декораций в том же стиле.

– Что это? – спросилась я, заинтересовавшись рисунками.

– Кто у нас юбиляр? Дочь главной организаторши. А кто сама организаторша? Амбициозная, властная синьора с весом в обществе не только Италии, но и всей Европы – вдова одного мэра. Такие женщины привыкли, чтобы мир крутился вокруг них. Им важно не просто шоу, а чтобы это шоу шептало их имя. Такие люди обычно очень любят, когда остальные тешат их эго. Вы согласны со мной?

– Пока что, да, – кивнула я, уже выстраивая сценарий предстоящего спектакля в голове.

– Этим мы и займёмся: потешим их эго. Мы организуем серию турниров, состоящую из 24 мини–игр и завершающей – юбилейной. Эта серия будет посвящена великой Римской империи – предкам не менее «великих» организаторши и её дочери. Считайте, что мы возводим их в императрицы, – итальянец довольно усмехнулся, сам наслаждаясь придуманным.

– Отлично, – воодушевилась я и даже позабыла про свои беды.

– А называться все эти турниры будут – «Легионы Империи», а юбилейный – «Триумф Империи».

– Как пафосно и красиво звучит, – улыбнулась я впервые за день.

– Вам нравится, синьора? – он сам улыбался, довольный, что сумел поднять мне настроение и ублажить своей стратегией.

– Да, – я кивнула в ответ.

– Каждая мини–игра будет посвящена отдельному легиону римской армии: разведчики, гладиаторы, стражи, почтальоны, кавалерия… Каждая собака и её хэндлер будет проявлять себя в своей миссии, и пара–победитель получает путёвку дальше.

– Путёвку? – переспросила я. – То есть победители 24 игр потом будут участвовать в юбилейном?

– Именно. И это будет не просто финал, синьора, – это будет театр, арена, праздник силы и ума. Юбилейный турнир будет не просто аджилити – это будет театрализованное соревнование, где все лучшие из серии поборются за право стать «чемпионом Империи». Все элементы должны создавать впечатление настоящего римского сражения.

Он развернул передо мной примерный набросок нашей площадки, где полоса препятствий очень напоминала что–то из Римской Империи.

– Начнём с арены. Полоса для аджилити будет оформлена как триумфальная дорога Цезаря: колонны, арки, флаги с орлом, песок, символические баррикады. Каждая зона будет соответствовать миссии собаки. Трибуны будут оформлены как амфитеатр: публика ощущает себя частью арены, как граждане Древнего Рима. Ну и, конечно, наши «императрицы» и Римская знать – на отдельной трибуне.

– А сами собаки?

– Каждая собака получает свою «зону миссии» со сценическими декорациями. Разведчики проходят лабиринт, стражи защищают символические флаги, гладиаторы выполняют трюки с препятствиями, кавалерия – синхронные прыжки через арки.

– Вы уверены, что всё это будет слажено? Более двадцати собак с хэндлерами, ещё зрители, делающие ставки и организаторы с нами… У нас получится всё это разместить?

– Должно получиться, – уверенно ответил итальянец, – но это уже задача инструктора–кинолога и техника. Мы даём задание – они его исполняют. За это Вы им платите, из своего, между прочим, кармана.

– Кстати, что по плате? Кто вложится во все декорации, свет и прочие расходы?

– Сама организаторша и вложится, даже не сомневайтесь, – улыбнулся он хитро. – Обратите внимание на бизнес–план к этой стратегии. Вы видите сумму призового банка, которую принесёт вся серия игр при хорошей рекламе и качественной обстановке. Понятно, что в мини–игры не стоит так вкладываться, но финальное аджилити должно быть масштабным, эмоциональным и рекордным по банку выигрышей – настолько, что превзойдёт условия организаторов, а значит, и окупит расходы. Почему бы не вложиться в такое шоу ради любимой доченьки, когда есть и возможности, и тщеславие?

– Стратегия восхитительна, синьор акционер. Думаю, что такого аджилити не проводили ещё нигде. Тематического, помпезного, театрализованного… Как Вам эта идея только в голову пришла? – искренне улыбалась я, вчитываясь в бизнес–план.

– Мы, конечно, дадим рекламу «Легионам Империи». Представьте, сколько хэндлеров захочет показать себя и попасть в чемпионы, чтобы их в дальнейшем приглашали на крупные аджилити. А сколько зрителей придут не только сделать ставку, но и просто посмотреть на это великолепие… – вдохновлённо сказал акционер. – А теперь представьте, что и в Италии, и в Европе узнают о том, что это великое шоу устроил наш центр. После финальной игры – у Вас, бэлла миа от клиентов отбоя не будет, и тогда уже не организаторша условия Вам ставить будет, а Вы – ей. Потому что таких партнёров–спонсоров, как она, желающих работать с Вами, будет море. Вы быстро собьёте капитал на свою мечту.

– Звучит как бочка мёда, но за свою жизнь я убедилась, что ложка дёгтя порой бывает во всю эту бочку. Так в чём подвох? И почему Вы говорите «у Вас отбоя от клиентов не будет», «Вы будете ставить условия»? Почему не «у нас» и «не мы»? – посмотрела я на него взволнованным и в чём–то печальным взглядом, словно в глубине души уже знала ответ, но боялась озвучить его самой себе.

– Синьора, – подсел он ко мне и взял мои руки в свои ладони. – Помните, я говорил Вам, что однажды мне придётся уехать? Ради дочери, когда она подрастёт. Вернее, потому я из сицилийской «семьи», и обязан следовать её законам. Расставание с Вами – самое болезненное, что может быть в моей судьбе, но… последствия отказа от традиций моего народа могут быть гораздо плачевнее. И не только для меня…

Я опустила голову, и слёзы снова потекли из моих глаз. Но это была не мимолётная истерика от огорчения, а настоящая боль, вытекавшая водой – глубокая и безысходная.

– Значит, Вы меня бросаете после Юбилейного аджилити? – спросила я итальянца, который бережно стирал слёзы с моих щёк, стараясь сдержать и свои эмоции.

Он не ответил. Лишь сжал губы, будто любое слово сейчас сорвало бы остатки самообладания.

У меня же в груди всё «опустилось», а сердце замерло так сильно, словно оно и вовсе остановилось. В голове крутились слова гадалки о том, что это будет иностранец, обещанный другой – именно он исполнит мою заветную мечту. Я надеялась, что под мечтой, она подразумевала ребёнка. И сейчас из упрямства и отчаянья я не желала соглашаться с тем, что мечтой могла быть и фермерская жизнь за границей. Тогда всё совпадало – итальянский акционер путём своей блестящей стратегии исполнит моё желание о ферме. Но я жаждала исполнения другого желания – заветного.

И тут во мне что–то рвануло – злость, обида, бессилие. Я резко оттолкнула его, будто этим могла оттолкнуть и саму судьбу.

– Подарок, значит, прощальный мне сделать решили? Клиентов привлечь путём своей стратегии? – спросила я его повышенным тоном, едва не срываясь на крик.

– Синьора, прошу Вас, давайте без женских истерик! Всё можно обговорить спокойно и рассудительно.

Встав со стула, акционер отступил от стола, провёл рукой по волосам и нервно замотал головой, засовывая руки в карманы.

– Истерику я ещё даже не начинала, – распалялась я всё сильнее, ощущая горечь и боль потери. – Я Вас просто спросила – это Ваш подарок мне?

– Нет, не подарок. Мне лишь хочется, чтобы Ваши мечты осуществились. Это мой способ Вам помочь.

– Хотите, чтобы мои желания стали реальны? Тогда помогите с другим!

– Si! Конечно, всё, что в моих силах, – растерянно пробормотал итальянец, не понимая, куда я клоню.

– Сделайте мне дитя! Я о ребёнке мечтаю гораздо больше фермы в тёплой стране.

– Вы шутите, синьора? – побледнев, точно мрамор, он смотрел на меня так, будто я внезапно сошла с ума.

Мне вдруг показалось, что я смогу обыграть предсказание гадалки, если поменяю местами два этих события: сначала рождение малыша, а уже потом – ферма.

– У Вас же есть дочь. Я хочу, чтобы и мне Вы подарили продолжение рода, – говорила я уверенным, слегка одержимым тоном, с ноткой истерики в голосе.

– И …как я это… сделаю? Каким образом? – итальянец запинался от изумления, а взгляд его блуждал по кабинету.

– Естественным, синьор акционер. Каким же ещё?! Понимаю, что в данный момент я не особо привлекательна, – смущённо прикрыла я рукой синяк, – но я помню, как сладострастно Вы прижались ко мне в ателье, а судя по моему портрету в Вашей квартире, проблем с эрекцией на меня у Вас не будет.

– Что Вы? Что Вы говорите? – закрыл он своё лицо руками, пребывая в шоковом состоянии.

– Разве Вам не хотелось бы войти в меня своим крепким жезлом и взять, как Цезарь брал города. Страстно, беспрекословно, по–господски оголить и подчинить мою плоть себе? А потом оставить в ней свой след? Глубоко… настолько, что этот след смог бы превратиться в целую жизнь.

Я заметила, как ткань его брюк чуть натянулась, но он выбежал из моего кабинета так же порывисто, как и вошёл.

Что же, более глупо и расстроено тем днём я себя почувствовать уже не могла, а потому выдохнула и, подняв трубку телефона, вызвала к себе начальника юридического отдела.

– Чем могу быть полезен, моя Госпожа? – вскоре поднялся он ко мне.

– Присаживайтесь!

– Что у Вас с лицом? – заметил юрист разбитую скулу, о которой я сама совсем забыла.

– Ушиблась, – прикрыла я синяк носовым платком.

– Неужели Ваш муж всё–таки узнал об истории с кредитом? Вы об этом хотите поговорить? Можно ли его за это наказать?

– Почему все думают, что полковник бьёт меня? – спросила я, устав отвечать на этот вопрос.

– Простите, Госпожа, но все в центре кинологии уверены в этом, а не просто «думают». Однажды, подравшись с ним, Вы выбежали вся побитая. Кто–то увидел и пустил по кругу эту новость.

– Сплетники чёртовы! – покачала я головой.

– Сплетня – очень удобный и важный инструмент в любом деле. Она не возникает на пустом месте, и ведёт, как узкая тропинка к правде. Но Вы не философствовать меня сюда позвали. Так что я могу для Вас сделать?

– Я действительно хочу поговорить о том кредите, но это не связано с мужем. Он так и не узнал о происшествии. Министру МВД зато доложили сразу же, но он уже решил эту проблему. Не спрашивайте – как, я не смогу ответить.

Юрист учтиво кивнул, понимая, что тема деликатная и она под гос.запретом, а потому сплетничать о ней мы не станем.

– Я хочу наказать секретаршу и брата за это мошенничество и нервотрёпку, – призналась я ему.

– Ваше право, Госпожа. Мне кажется это логичным и справедливым, а зная Вас, предположу, что наказание будет изысканным, – улыбнулся он. – Чем же я могу услужить в этом деле?

Я рассказала ему свой план про зэка, фермера, братца с секретаршей и моей снохой, которая должна была бы получить ферму после потери её хозяином.

– Мне очень важно, чтобы все бумаги о залогах, перечислениях и переводах, которые понадобятся в игре была грамотно составлены и заверены, чтобы обжаловать их потом было невозможно. По этой причине я бы хотела взять Вас с собой. Разумеется за мой счёт и не бесплатно, – завершила я свою мысль.

– Я Вас понял. Я могу составить необходимые Вам к игре документы полным списком, но заверить их не смогу. Моя подпись не будет значить многого. Тут только нотариус.

– Жаль! Где мне такого нотариуса найти, готового на картежную игру ехать в северный край?

– Выездных найти не проблема. Их пруд пруди. Гораздо сложнее найти сговорчивых – кто не побоится присутствовать на игре и будет держать рот закрытым. Опасное это дело, сами понимаете, многое там может случиться, ведь люди и за копейки убивают. Однако Вам, как всегда повезло со мной! – похвалил себя юрист и надменно улыбнулся. – Есть у меня такой нотариус! Всё сделает. Только отблагодарить его надо будет щедро. Тем более что он ставки своими глазами увидит, да и в путь такой отправится.

– Вопрос за этим не стоит, господин юрист!

– Прекрасно! И ещё – Вы сказали, что скрытую камеру хотите?

Я кивнула.

– Зачем? Поставьте с прямой трансляцией, одновременно записывающую. Причём открыто в доме фермера. Ставки в игре ого–го и нотариус потребует установки камеры в целях собственной безопасности. Игроки ничего не заподозрят и возразить тоже не смогут. А Вы насладитесь «горячей» трансляцией откуда–нибудь из рядом стоящего фургона или дома.

Я коварно усмехнулась, уже представив себе это кино.

– Спрошу у нашего техника. Может, свободная есть, – загорелась я этой идеей.

– А я пойду творить Ваши бумаги! – подошёл он к двери, но задержался у выхода. Не оборачиваясь, намекнул своей спиной, что я должна озвучить стоимость услуги, которую осилю заплатить.

– Я благодарная женщина. Никто без «спасибо» не останется. Но сначала сделка.

– Приятной поездки! – юрист покинул мой кабинет.

Я уже собралась к технику, как в дверь постучал итальянец. Его стук был деликатным, но уверенным, как будто он пришёл в надежде исправить что–то.

– К Вам можно, cara mia?

– Незадолго до этого Вы не спросили разрешения, а просто вошли и вышли. А что теперь случилось?

– Это язвительное замечание – с пикантным pecorino, но излишне, синьора.

Итальянец поставил на стол баночку корректора дорогого итальянского бренда, которая уже была открыта.

– Вы пользуетесь косметикой, синьор акционер? – насмешливо спросила я.

– Исключительно, когда меня лупит Ваш муж, – ответил он и мы оба легонько засмеялись, ведь я вспомнила, что и иностранец отведал кулака полковника и замазывал этим консилером разбитое лицо.

– У нас больше общего, чем мы думаем, – осторожно начал он свою речь. – У нас получился бы замечательный малыш, которого любили бы оба родителя, ведь он бы был рождён от любви, а не по наставлению родителей.

– И в чём же проблема? – с надеждой посмотрела я на итальянца, стараясь убедить его на согласие, словно школьник уговаривающий маму купить велосипед. – Мне даже одна цыганка на вокзале сказала, что Вы способны подарить мне дитя: «чужестранец, обещанный другой, исполнит твоё желание» – уверила она меня.

– Синьора, я уважаю женскую интуицию, но… Вы же умная женщина. Как Вы можете верить вокзальной шарлатанке? Тем более, что на вокзале много прикомандированных чужестранцев с невестами на родине. Выбирайте любого, главное, вместо зачатия, заразу не подцепите.

– Я отчаянная женщина, синьор акционер. Я Вас очень прошу! Я ведь и Вашу мечту исполню – Вы познаете вкус моих губ и нежность интимных ласк, – повела я ладонью по борту его пиджака.

– Я не могу себе позволить это дитя? – остановил он мою руку и, крепко поцеловав, отпустил.

– Ах, да. У Вас же брачный контракт, один из пунктов которого: запрет на супружескую измену. Нарушив это табу, Вы потеряете всё. И свои виноградники, и состояние, и, наверняка, имущество, которое делите с женой.

– Non è vero! Нет! За чудо быть с Вами, за сотворение чуда жизни от Вас я бы наплевал на любые блага этого мира! Lo giuro! Клянусь! – сказал акционер дрожащим голосом.

– Тогда что Вас останавливает? – не до конца понимая причины, допрашивала я его. – Или мне надо приказать, чтобы Вы исполнили? – пошутила я.

– Я никогда не смогу быть с вами, с моими любимыми и дорогими. Моя «семья» никогда не отпустит меня. Я никогда не разведусь и никогда к Вам не приеду. Родить ребёнка, обрекая его на жить без отца, было бы безответственно с моей стороны.

– Вы меня не поняли, синьор акционер. Мне не нужна семья с Вами, не нужна Ваша фамилия, не нужны алименты. Ничего не нужно, кроме оплодотворяющего семени. Это не Ваша ответственность, а моя. Вы лишь донор!

Грустно сжав губы и, наверняка, задетый моим резким высказыванием, он всё же спросил:

– Вы станете матерью–одиночкой? Пока что у Вас нет денег на ферму заграницей. И не уверен, что они у Вас есть даже на нужды малыша. В достойном количестве.

Я молча смотрела на него.

– Ах, я раскусил Ваш план. Вы надеялись забеременеть от меня, но полковнику, который вдруг помешался на детях, соврать, что это его родной отпрыск. Так?

– Я не думала серьёзно об этом, но… наверное, да.

Я не могла скрыть растерянности: часть меня удивлялась наглости собственной мысли, другая – радовалась её потенциальной эффективности.

– Синьора, Вы могли бы обвести вокруг пальца кого угодно, только не Вашего мужа. Он, может, болен, но не дурак. Насколько я понимаю, его шансы зачать равны нулю, а тут – такое чудо свершилось. Вы, правда, думаете, что счастьем ему мозги зальёт, и он не потребует тест на отцовство?

– Я не знаю, – печально опустила я голову.

– Послушайте, – взял меня итальянец за плечи, и я посмотрела на него. – Женщины и за сорок рожают. Ваш возраст не приговор. Проведём «Легион Империи», получите больше клиентов, партнёров, спонсоров – сможете собрать денег на свою заграничную мечту, и там же обратиться в клинику по искусственному оплодотворению. Ни в коем случае не приносите невинного ребёнка в дом полковника. Вы сказали «ребёнок – это Ваша ответственность», тогда Вы отвечаете за его жизнь и здоровье, которые в вашей семье всегда под вопросом. Наберитесь терпения и поступите разумно.

Я снова расплакалась и прижалась к его груди.

– Я бы с радостью исполнил Ваш приказ, но я не тот «чужестранец, обещанный другой». Простите, что обвинил гадалку в шарлатанстве, она ведь… дала Вам веру, – поцеловал меня в макушку итальянец и, выпустив из объятий, покинул мой кабинет.

Дорогие читатели, на случай недопонимания или вопросов, рассказываю, что глава "Флеш-рояль" будет следующий.

Глава 19. Флеш–рояль. Часть 1

К полудню субботы я подъехала на вокзал вместе с секретаршей и нотариусом, с которым меня предварительно познакомил начальник юридического отдела.

– Вы будете регистрировать фирму по экспорту дров? – наивно спросила секретарь нотариуса, пока мы дружно шли на перрон к уже ожидавшему нас поезду в город моего нерадостного детства.

Мужчина удивлённо взглянул на меня.

– Именно так! Господин нотариус будет заверять сделки моего брата с его партнёрами. А тебя я взяла с собой, чтобы поближе ознакомить с бизнесом и окружением твоего возлюбленного, – ответила я ей со скрытым сарказмом и получила в ответ довольный кивок.

Мы шли вдоль состава к своему вагону, как вдруг я услышала стук из–за стекла одного из купе первого класса. Подняв глаза наверх, я заметила бывшего заключённого, подмигнувшего мне в знак приветствия. В его зубах была зубочистка, а на голове – козырная кепка, в глазах – огонёк, а в лёгкой ухмылке – обещание того, что сделка пройдёт успешно. Я запомнила место, где он сидел, чтобы попозже найти и обсудить детали.

– А это был партнёр твоего ненаглядного! – продолжала я потешаться над секретаршей.

У входа в нужный вагон нас ожидала жена моего брата.

– Я уж думала не придёте, – взволнованно сказала она, явно переживавшая за итог игры. – Жду тут целый час!

– Я не сочла нужным проводить у пыльного вагона столько минут своего времени ни ради брата, ни ради фермера, ни ради кого–либо другого, – ответила я ей.

– А чего ты вся в чёрном? Чёрное платье, пальто, лодочки. Неужто, твой изверг помер? – заметила она мой наряд, который я одела неспроста.

– Никто не умер. Но вот похоронить прошлое мне очень хочется.

Я познакомила бывшую одноклассницу с нотариусом.

– А это кто? – кивнула она в сторону секретарши.

– А это любовница твоего мужа, – «стукнула» я её по лбу прямым заявлением и насладилась оторопевшим выражением лица.

Сноха ведь тоже гадостей мне немало говорила, заступаясь за мужа и просто из зависти, вот я и решила, заодно и её проучить. Должна заметить, что моя секретарша была куда интересней бывшей подруги. Статная, молодая, ухоженная, в юбочке, на каблучках – она производила впечатление ангелочка с подрезанными крыльями. И этот падший ангелочек встрепыхнулся, узнав, кто стоит перед ним. Глазки расширились, а её ножки сделали шаг назад, испугавшись кулака, показанного приземлённой, крупногабаритной, измождённой жизнью бабой – моей снохой.

– Задам тебе сейчас, мерзавка! Потаскуха, чужих мужей уводящая! – закипала она.

– Он расстался с Вами, когда мы начали встречаться, – отступала назад секретарша.

Я же наслаждалась этой сценой, пока нотариус не посмотрел на часы, намекая, что времени у него на бабские разборки нет.

– Не заводись, – остановила я сноху. – Девушка действительно сблизилась с братцем, когда он уже был один.

– Пока не разведён – не один! – ткнула она пальцем мне в плечо.

– Ну всё, нам пора, – подтолкнула я сноху к ступеням вагона.

Нотариус, будучи галантным мужчиной в возрасте, поднялся первым и подал руку каждой из нас, помогая подняться «на борт».

Отыскав своё купе, мы проворно разместились в нём в силу отсутствие крупного багажа. У женщин были лишь дамские сумочки, а у нотариуса – чемоданчик с печатями, ручками, бланками и документами, подготовленными юристом нашего центра.

– Простите, мне нужно ненадолго отлучиться, – объявила я, когда мы тронулись с места.

Испепеляющая взглядом секретаршу, сноха ничего не ответила, а вторая взглянула на меня щенячьим взглядом, умоляющим вернуться поскорей. Нотариус же читал утреннюю газету, и просто кивнул, освободив мне проход к дверце купе.

Я двигалась в сторону первого класса, намереваясь обсудить нюансы сделки с бывшим заключенным. В руке был неприметный дипломат с камерой видеонаблюдения и деньгами: два миллиона в местной валюте, половина наличными и половина чеком. Тем днём я испытывала смешанные чувства: адреналин, жажду мести, предвкушение победы, огорчение за брата, тревогу за деньги, которыми рисковала, волнение за итог карточной игры. И эти купюры с чеками могли оплатить их все сполна.

Я постучала в дверцу купе, где по моим подсчётам расположился зэк. Вскоре она отворилась, только сначала оттуда вывалилось два «лба» – двое огромных мужчин, едва умещавшихся даже в поезде, не то что в той малюсенькой кабинке. Кивнув и оглядев меня с головы до ног, они вышли в тамбур.

Я заглянула внутрь купе, решив, что ошиблась, ведь бывший заключённый должен был ехать один. Но нет! Я верно зашла.

– Кто это был? – неприятно удивлённая увиденным спросила я, ведь, чем больше людей знали о нашем деле, тем выше был шанс провала.

– И тебе привет, начальница! – приспустил он козырку. – Это мои парни – Чиж и Голубь.

– Они, скорее, походят на огромных альбатросов… – задумалась я над безобидными позывными. – Я не соглашалась брать нескольких участников с твоей стороны, – нахмурила я брови.

– А это не ты взяла, начальница. А я взял. И я башляю за их труд. Мои люди поедут со мной…. Не кипишуй! Подпорка–то нужна!

Я поразмыслила и поняла, что зэк был прав. Защита бы нам не помешала в случае с неадекватным фермером. Тем более если она блатная и с его стороны.

– Только давай без стволов! – перестрелка мне ни к чему.

– Обижаешь… Чиж и Голубь голыми руками крутить привыкли.

– Ладно… Мне чисто интересно, как ты оказался в первом классе? – перевела я тему.

– Хм, – усмехнулся он. – Я ж говорил начальница: есть у меня свои делишки на вокзале.

– Точно! Чиж и Голубь – именно эти птицы завсегдатаи на вокзальных площадях.

– Догадливая ты…, – добро ухмыльнулся он.

Я поставила дипломат с деньгами на откидной столик. Взглянув на него изучающим взглядом, зэк медленно задвинул занавесь на окне, а затем привстал, чтобы проверить, не приближается ли кто к его купе, и запер дверь.

В этот момент мне, как женщине, стало не по себе. Наедине с заключённым в одиночном купе, непроглядном ни с одной стороны, и с полным дипломатом денег. Случиться могло что угодно, и я со страхом сглотнула.

Щёлкнув застёжками дипломата, он приоткрыл его, не доводя крышку до вертикального положения. Достав пачку денег, сначала принюхался к ней, а затем раскрыл веером, и быстро «щёлкая» большим пальцем по краю купюр – небрежно, но уверенно, с коротким хлёстким звуком пересчитал её. Затем другую, и так все пачки.

– Здесь лям, – прокомментировал зэк ровным тоном.

– Вторая половина на чеке.

Он утвердительно качнул головой.

– Ферма фраера стоит полляма, так?

– Сама ферма с домом – да, но есть ещё хозяйство, в которое он вложил ещё примерно полтора, – из тех денег, что нагрёб с должников – сам бы столько за всю жизнь не заработал в деревне–то. Так что всё вместе – два миллиона.

– Это точная наводка?

– Конечно, мой юрист и нотариус проверили абсолютно всё, что есть на эту парочку в национальном регистре. Банковских карт у них нет, но, наверняка, есть сбережения. Иначе куда мой брат все деньги из кредита потратил?!

– А сколько тузов был кредит?

– Два с половиной миллиона, который с процентами за неуплату, вырос до почти четырёх.

Бывший заключённый издал изумлённый свист.

– Думаю, брат растранжирил какую–то часть, а остальное фермеру отдал, – продолжила я негодующим тоном, вспоминая, какой нервотрёпки мне всё это стоило.

– Выходит, у фраера четыре ляма – налик и ферма с хозяйством?

– Думаю, да.

– А тебе принципиально, чтобы он ставку на бабу свою сделал? Я другой расклад вести хочу.

– Тебе видней. Главное, чтобы все обидчики были наказаны, недвижимость передана моей снохе, а эти два миллиона вернулись ко мне в целости и сохранности, – чуть подалась я вперёд для убедительности сказанного. – Накопаешь что поверх, разделим честно на четверых – меня, тебя и твоих «пташек».

Зэк снял кепку, погладил лысую голову, и снова накинул головной убор, цокнув при этом языком.

– Чётко глаголишь. Справедливо.

– И брата накажи построже, как договаривались.

– Сделаем, – махнул он рукой, считая его самой лёгкой из задач. – Скажи, начальница, а писарь твой – проверенный? Подыграть возьмётся?

– Я предложила щедрое вознаграждение за его услуги. Не возьмётся – за яйца возьми!

– Бывай! – поднял он ладонь в прощание и захлопнул дипломат.

– Увидимся на станции! И камеру настроить не забудь! – Подошла я к двери, пытаясь отпереть её, заевшую по неизвестной причине.

Зэк встал за мной, и я ощутила его тяжёлое дыхание у самого плеча.

«Ну, всё!» – подумала я про себя, почти зажатая между ним и дверью.

Однако вновь цокнув губами возле моего правого уха, он потянулся к щеколде и с лёгкостью отпер её, и я поняла, что заела она не просто так, а то была защита от непрошенных гостей.

– Начальница, – окликнул он меня, – послушай мой совет: такие вот папочки в следующий раз поездом–то не вози. Оприходуют и папку, и фифу, вроде тебя. Усекла?

Я кивнула, осознав, что с моей стороны это было действительно глупо. Такие как он, промышляющие на вокзале вместе с ручными «птицами», наверняка охотились за такими, как я – с дипломатами в руках.

По прибытии на станцию мы втроём объединились с бывшим заключённым и его приспешниками и арендовали закрытый фургон без окон в грузовом отсеке, на котором можно было доехать до фермы и дождаться окончания игры, посмотрев её в прямой трансляции. За рулём сидел зэк, покоривший меня своим переодетым видом, в котором он красиво сошёл с поезда. Кепка пропала, вместо простой одежды на его крупную фигуру сел приличный костюм, а зубочистка в зубах сменилась на дорогую сигару. Он был профессионалом своего дела и умел раскручивать людей. Мне вдруг стало спокойнее.

Рядом с ним на пассажирском сидении разместился элегантный нотариус. Мы сидели втроём на неудобной лавочке внутри грузового отделения, а напротив нас – приземлились на корточки Чиж с Голубем.

Сквозь металлические стены и двери фургона просвечивал дневной свет и проходил воздух, которым можно было дышать. Только он пах навозом, как и мои воспоминания, связанные с этим местом. Мы ехали через большое поле. Я не видела, но отчётливо помнила его: где раньше стоял огромный стог сена, а где на окраине росла молодая берёза. Я проходила это поле не раз, когда жила у фермера и у пчеловода. Через него лежал путь в город, в военкомат, в больницу, куда я мчалась к пожилому пасечнику как–то ночью; а также – к местной дороге, на которой он ждал меня в своём белом авто, когда я покинула фермера.

Фургон остановился. Мы были на месте, но встали чуть поодаль от фермы, дабы не сильно мозолить глаз проходившим мимо.

– Ну что, бабаньки, «без фартука, но с фартом» – попросил зэк пожелать удачи на тюремном жаргоне.

– Фарту масти! – ответила я в той же манере.

Сноха с секретаршей удивлённо переглянулись, не поняв ни слова, на пару секунд позабыв про свои разногласия. А вот «птицы», которые должны были остаться с нами до определённого момента, уважительно хмыкнули носами.

– Начальница, смотри кино! – включил зэк камеру, и дал мне в руки небольшой экран, на котором пока что были серые помехи.

Закрыв дверцы фургона, он с нотариусом пошли на игру, а я вздохнула со слезами на глазах. Слезами надежды на будущее и воспоминаний о прошлом.

– Какой–то странный партнёр у Вашего брата. Блатной, – заметила изумлённая секретарша.

– Это – лучший экземпляр. Остальные – пьяницы, бездельники и прочие негодяи, – ответила я с отвращением, а Голубь и Чиж усмехнулись.

– Она чего, не знает, для чего мы тут? – поинтересовалась сноха.

– На бизнес её любовника приехали полюбоваться. Они же кредит на его развитие брали, оставив в залог моих собак. Вот, чтобы оценить результат, и прибыли сюда.

– Потаскуха… – плюнула бывшая одноклассница в сторону, ничего пока не понимающей, секретарши.

Минут через тридцать шоу началось, белый шум сменился достаточно чётким изображением гостиной фермера. Эта комната претерпела изменения с тех пор, как я находилась в ней последний раз. Грубый обеденный стол, за которым он часто кричал на меня, обзывая никчёмной дурой, сменился на карточный стол с зелёным сукном. Судя по выцветшему тону, он был давно не новый или уже успел стать потрёпанным. Вместо обычной деревенской лампы, свисавшей с потолка, над столом висела люстра, освещавшая тёплым, но тусклым светом. Там, где стояло старое бюро, теперь красовался лакированный тёмно–коричневый бар, у которого жёнушка фермера откупоривала бутылку коньяка. Сами они, все трое, сидели за тем самым игровым столом. В углу комнаты в кресле расположился нотариус. Мой брат, какой–то жалкий и сгорбленный, всё время потирал ладони и оглядывался на супругу фермера. «Очевидно, выпить жаждет для смелости» – сделала я вывод и сморщилась от презрения. Сорокалетний фермер был так же привлекателен, как и в юные годы. Высокий, прекрасно сложённый, с привлекательными чертами лица, которые с годами стали острее и мужественнее. «Жаль, что подонок!» – комментировала я про себя. Он по–хозяйски развалился на стуле, с коварной ухмылкой поглядывая в сторону зэка. Тот же отбросил всё блатное и выглядел столичным простачком, деликатно сидевшим за суконным столом, словно зашёл на чашечку чая, а не резаться в покер. Он умел вписываться в доверие к людям, и, должна заметить, лейтенант, тем днём играл настолько хорошо, что я и позабыла о его тюремном прошлом.

– Чем занимаешься в городе? – спросил его фермер насмешливым тоном.

– Малым предпринимательством. Поставляю продовольствие в железнодорожные депо. А что, Ваша жена не рассказала обо мне? Это же она мне вас посоветовала,– обратился зэк к брату.

– Что? Что? – нервно стучал тот ногами по полу в нетерпеливом ожидании стакана дешёвого виски.

– В карты любишь играть, значит? – продолжил фермер расспрос заключённого.

– Да вот пристрастился. Я в этом деле новичок. Всего полгода, как играю. Но деньги есть, так почему бы и нет! – с наивной улыбкой на лице ответил он.

– Ну да, да! Мы научим! – заулыбался фермер во весь рот. – Только чего ты выбрал нас? В столице что, своих картёжников нет?

– Ставки там очень высокие. А я не настолько крупный предприниматель. Сегодня вот только два миллиона с собой. В столице на такое не разыграешься!

– Вот оно как! А у нас тут два ляма – деньги огромные – за них и душу дьяволу не стыдно продать, – ответил фермер в слегка блатной манере, на что заключённый умилённо кивнул.

– Эй, налей–ка ему полный стакан, – обратился он к жене, точно служанке в дешёвой забегаловке.

Хотя, дешёвкой она и была.

У нас в фургоне было напряжённо. Я переживала молча, а вот моя бывшая одноклассница всё время нервно выдыхала и потирала лоб ладонями.

– Они что, перед заключением договора в «дурака» сыграют? – наивно до глупости спросила секретарша.

– Можно, я всё–таки ей всеку? – обратилась ко мне взволнованная сноха.

Я осуждающе взглянула на неё, а затем пояснила секретарше:

– Он – картёжник, понимаешь? Нет у него никакого бизнеса по экспорту дров. Все деньги он проматывает на карточные игры с этим мерзавцем. Тот кредит, что ты помогла ему взять, был не вложением в предпринимательство, а выплатой долга тому же мерзавцу и прочим тварям, стекающим к этому столу.

– Но… он мне кольцо подарил, а картёжники… они всё проматывают, – растеряно ответила она.

– Колечко твоё было наживкой, чтобы ты, как рыбка, на его удочку попалась, и кредит оформила, подставляя себя. Я взяла тебя на работу после армии, даже не после академии. Было тебе тогда девятнадцать. Мой муж и синьор акционер были против того, чтобы ты осталась при центре, но я увидела в тебе себя – юную, доверчивую, трудолюбивую – и оставила. А ты… предала меня, ради человека, который никогда не предпочтёт тебя бубновой даме из игральной колоды.

– Я же… я же… объясняла Вам, что просто влюбилась. Очень сильно влюбилась.

– Тебе и тридцати нет, а мне почти сорок. Я давно поняла, что любовь – не оправдание предательству. Был у меня один молодой человек, предавший меня из–за любви ко мне же. И знаешь, что?… Из–за него я отсидела в тюрьме. Так вот, ты предала меня из–за любви к моему брату – история слегка другая, но результат мог оказаться тем же. Ты бы попала в тюрьму за мошенничество, если бы я только подняла свои связи. Любовь – не оправдание предательству!

Бывшая одноклассница вылупилась на меня, шокированная моим тюремным прошлым, но ничего не сказала. Зато Чиж и Голубь уважительно закивали, всё так же сидя на корточках, будто их ноги превратились в складной, бесчувственный стул.

Фермер достал новенькую колоду карт, щёлкнул пальцами, проверяя их гладкость, и поднял глаза на присутствующих.

– Ну что, господа, во что будем играть? Техасский Холдем, Омаха, 5–карточный Дроу? Ставки выбираем фиксированные или с ограничением?

Он бросил быстрый взгляд на моего брата. Тот протяжно застонал, закрыл лицо ладонями и судорожно вздрогнул, вероятно уже промотавший весь кредит и снова оказавшийся кому–то должным. Он, очевидно, надеялся отыграться на этот раз, вот и не мог решить, какую же игру ему выбрать, чтобы шанс на победу был достаточно высок.

– Да налей ты ему уже! Видишь, собраться не может! – прикрикнул фермер на жену.

– А ты что скажешь? – занудным голосом спросил он зэка, считая того за недотёпу.

– Пусть будет 5–карточный Дроу – я всё равно не знаю ни одной из этих игр, – блефовал зэк, делая глупое выражение лица.

– А по ставкам? – пренебрежительно сморщился фермер.

– А вот тут – я прекрасно знаю ответ!

– Ну!

– Я ехал в эту даль за таким азартом, чтобы это ощущалось так, как стоять на краю крыши и чувствовать, как ветер играет с твоим равновесием – ещё мгновение, и шаг в любую сторону станет судьбой… поэтому …. ставки вперёд, – с безумием в глазах выдал зэк.

– Что это значит? – начал раздражаться фермер.

– Каждый из нас сделает ставку ещё до начала игры. Победитель будет один. Он и заберёт себе банк. А в течение самой игры мы ставки делать не будем.

– Да ты издеваешься? В каждой игре, как правило, несколько раундов… ну несколько сдач. Получается, что ставка будет одна, а раундов несколько. Невыгодно, долго и неинтересно. Не знаю, какой ты там ветер хочешь поймать, но в твоём предложении и сквозняком не потянет.

– Два миллиона.

– Что два миллиона? – Фермер не поверил собственным ушам, хотя, наверняка, догадался, о чём шла речь.

– Моя ставка – два миллиона в самом начале игры. Игра одна, раундов – «как карта ляжет». Вот тебе и экономия времени, и выгода. А мне – адреналин, за которым я сюда и приехал.

– Да ты… отмороженный, – удивился и восхитился фермер одновременно.

– А проиграть не боишься? Ты ж новичок! – задал вопрос мой брат, чем вызвал гневный взгляд «хозяина».

– Говорят, что новичкам везет, – ребячески захихикал бывший заключённый, играя под одержимого адреналином дурачка.

– Слышь, а, может, ты косишь под миллионера?! Бабки–то мы твои не видели! – нервозно тёр подбородок фермер, разрываясь между разумом и непомерной жадностью.

Именно жадностью, лейтенант, а не азартом. В отличие от моего, зависимого от карт, братца фермер не был картёжником – он был бизнесменом, делавшим деньги на картёжниках. И тут стоит обратить внимание на то, как искусно он подбирал игроков – никто из них не был профессионалом. Там были новички, алкоголики, деревенские бездельники. В общем, все, кого ему и его жёнушке было несложно облапошить. Суммы, на которые делались ставки, вряд ли могли превысить среднюю зарплату рабочего из того же городка. А вот долги, в которые влезали эти лоботрясы и дураки, были гораздо выше. Чувство господства над бедолагами и монеты, которые он сцеживал с них, как феодал, стали его зависимостью. Жадность и власть были слабыми местами фермера.

– Господин нотариус, прошу, продемонстрируйте! – попросил заключённый, и тот красивым жестом руки открыл дипломат.

Не удержавшись от предчувствия наживы, фермер вскочил со стула и подбежал к сокровищнице. Вытянув одну купюру из пачки, он попробовал её на зуб, проглядел на свет, чуть потёр загребущими пальцами.

– Послушайте, уважаемый, – неожиданно вставил нотариус, роль которого должна была быть бессловесной. – Положите купюру обратно в дипломат. А я предоставлю Вам своё удостоверение работника центральной нотариальной конторы столицы.

– На кой оно мне? – Фермер вскинул плечи, но деньги вернул в чемоданчик.

– Чтобы Вы больше не оскорбляли меня своим недоверием. Или Вы полагаете, что я, солидный представитель закона, сижу здесь с подделкой?

Фермер расхохотался от живота, и этот громкий смех и броский жест напомнили мне, как он потешался надо мной, когда я просила о помощи, стоя беременной перед его халупой, которую теперь он превратил в приличный дом. Чувство ярости захлестнуло меня, и я сжала кулак, желая, как никогда ранее, чтобы он потерпел поражение. Я бы не пожадничала зэку ни одной копейки, выбитой из фермера поверх нашей договорённости, лишь бы увидеть того на коленях. А лучше – на спине, испытывающим страх и боль в животе, находящимся между небом и землёй, как я в тот момент, когда он толкнул меня на землю.

– Да верю, верю! – с трудом успокоился фермер. – Ты поэтому сюда нотариуса с камерами притащил? Я думал, ну будут крупные суммы, но два лимона – верх ожиданий! – обратился он к зэку.

– Мой уважаемый нотариус заверит всё, как полагается по закону. Никакого обмана. Всё с юридической силой – расписки, сделки и передача приза победителю. Так что можете не волноваться и делать свои ставки, – сказал заключённый фермеру.

Мой брат промолчал, сжимая пальцы рук до побеления, а фермер ответил:

– Ну, на жену свою могу поставить! – мотнул он головой в сторону супруги, по–прежнему считая зэка простаком.

– Одноразовое развлечение, которое, вы уж простите… на два миллиона не тянет, – замотал он головой, поджав губы.

Жена фермера, совершенно ничего не имевшая против того, чтобы подставиться под неизвестного игрока, недовольно фыркнула, дёрнув плечами.

– Ладно, – внимательно взглянул на супругу её сутенёр, – Неси сюда сбережения наши. Там как раз два лимона и залежалось.

Женщина вышла с поля зрения камеры, но вскоре вернулась с коробкой из–под обуви, набитой деньгами. Не пачками денег, а купюрами, лежавшими в хаотичном порядке, скомканными, новыми и старыми, заклеенными лентой, разного номинала.

– Вот! – Фермер гордо стукнул по торцу коробки.

«Господин нотариус, прошу, пересчитайте!» – обратился заключённый к своему помощнику.

– Э, нет! – сказал фермер. – А то вдруг себе заныкает пару купюр!

Бывший заключённый откинулся на спинке стула и стал терпеливо ждать. За это время мой брат достаточно выпил, чтобы уснуть локтями на столе.

Фермер же нервничал, злился, разглаживал купюры, считал вслух, сбивался, снова пересчитывал. Пот катился по вискам, ладони прилипали к деньгам. Казалось, каждая бумажка нарочно путалась, падала, мешала ему.

– Чёртова ерунда! – выругался он, зло швырнув неверно подсчитанную пачку денег обратно в коробку.

– Если есть, чем удвоить, то поверю на слово, – с лёгкой улыбкой сказал зэк, на что фермер взъерепенился, вскочил, оскалил свои зубы, как лютый волк, выпил стакан коньяку и сел на место.

Тяжело дыша, он пару минут ничего не говорил, а потом, прищурив глаза, спросил у зека:

– Ты что, из психушки сбежал? Откуда запросы–то такие у новичка?

– Сказал же, люблю стоять над пропастью.

Он взглянул на фермера глазами безумного фанатика – не моргая и не отводя взгляда, а затем медленно приблизился к нему и заговорщицким полушёпотом сказал.

– Я добавлю сверху ещё пару миллионов облигациями с 8%–ным доходом, которые хранятся в столичном банке. Это все мои сбережения, но я готов рискнуть, – блефовал заключённый.

Фермер сглотнул и поддержал беседу таким же тоном.

– На слово не поверю. Но если твой честолюбивый нотариус заверит твою загогулину со ставкой, то и я поставлю всё, что у меня есть: эту сраную коробку с деньгами и ферму с хозяйством на два миллиона.

– А сам не боишься, что проиграешь? – интригующе спросил его зэк.

– Мы же мужчины. Так давай проверим, кому из нас двоих удача отсосёт! – уверенный в свой победе, выстроенной на махинации с женой, ответил фермер.

– Двоих? А этот, третий? – качнул он головой в сторону моего дремлющего брата.

– Зачем он нам нужен – заядлый картёжник и неудачник?! Сейчас выброшу его из дома, и сыграем вдвоём, как мужики!

– Не горячись! Его доля на четыре миллиона нам вовсе не помешает. Он пьяный, и всё равно её проиграет. И тогда общий банк составит двенадцать миллионов. Двенадцать миллионов – одному победителю!

Фермер нервозно выдохнул, услышав сумму, щекотавшую его жадность до одурения.

– Но я же говорю – он голодранец!

– Неправда, – ухмыльнулся зэк. – У каждого из нас есть тайник с золотыми монетами, который Бог оставил нам на чёрный день.

Фермер покачал головой, не понимая, о чём идёт речь.

– Разбуди лоха, и уверяю тебя, я сумею убедить его поставить в нашей роковой игре.

– Что же, приказано исполнить!

Глава 20. Флэш–рояль. Часть 2

– Эй, просыпайся, дуралей! – фермер грубо толкал в плечо моего бестолкового брата.

– А? Чего? – вскрикнул тот от испуга и сразу облизнул засохшие губы.

Фермер стукнул дном стакана коньяка по краю стола рядом с братом.

– Держи! Горло промочи. Потом поговорим о серьёзном.

Трясущейся рукой брат хотел, было, отпить из стакана, да чувство тошноты подступило раньше. Прикрыв губы кулаком, он бросился в ванную комнату.

– Вот дурень, хорошо хоть знает, где туалет у нас! Заблевал бы ковёр, до конца жизни бы не рассчитался! – причитал подонок с грозным видом господина всего и всея.

– И давно знакомы? – поинтересовался зэк.

– С ним–то? С детства! В одну школу ходили. Правда, я – классом ниже, с сестрой его – потаскухой местной.

– Вот как? – приподнял бровь заключённый. – Потаскухой, значит?

– Да, таскалась ко мне без конца. Жила за мой счёт одно время. А после… со старым пчеловодом замутила, – расхохотался мерзавец, а мне само сердце свело, точно иглами его прокололи, но оно, всё ещё живое, судорогами пошло при упоминании моего приёмного отца в таком пошлом, неприглядном свете.

– Ага, ещё с сержантом местным спала, нынче офицером из следкомитета, – не успокаивался фермер. – Ну а потом ко мне пришла со своим брюхом. Хотела отцовство навесить, – осуждающе качнул он головой и сделал глоток коньяка из стакана брата.

– Так, может, ребёнок и впрямь твой был? – нарочито равнодушно отозвался зэк, прощупывая степень ублюдства фермера.

– Да поди там разбери! Столько спермы в одной дырке – говорю ж, потаскуха. Мне противно стало, когда она пришла на мой двор – брюхатая. Разве ж будет к такой уважение?! Гнать их, да бить, проституток этих, чтобы заразы не разносили, – оскалился фермер, а его глаза наполнились лютой ненавистью. Он засмотрелся в одну точку и сквозь этот оскал сцедил остатки коньяка.

– Что так сильно задело этого морального урода, чтобы столько зла в сердце носить? – спросил я бывшую начальницу, делая перерыв в её повествовании.

– В сердце? У него не было сердца, а тело – просто сосуд, наполненный гнилью. Я же сбежала от него, чем нанесла удар по самолюбию. Ущемлённая гордыня – вот был его синоним зла.

– Я даже представить не могу, как Вам сиделось в том фургоне, выслушивая эту грязь?

– Я ощущала брезгливость, но не к «потаскухе», которой он меня описал, а к нему самому. К тому, что спала с ним, что отдала ему свою девственность – свою чистоту, которую он обливал помоями. Я испытывала жалость к той девочке, которой была, и презрение к фермеру, конечно.

– Наверное, Вам было стыдно, что и чужие люди всё это слушали: начиная от зэка и заканчивая секретаршей?

– Секретарше было полезно послушать, что ничтожные мужчины могут говорить о женщинах, с которыми спали, а остальные… Да, конечно, стыд присутствовал. За то, что допустила такое – чтобы какой–то мерзавец позволял себе говорить обо мне так. А ещё было желание отрицать всё сказанное им. Хотелось доказать, что его слова не были правдой. Глупо, потому что я наказала сама себе никому ничего не доказывать – но одно дело внутренняя установка, а другое – внутренние переживания. Тем не менее, в фургоне над тем экраном я сидела с надменно приподнятой бровью, говорящей всем окружающим, посматривавшим на меня, что не испытываю ничего, кроме желания отомстить.

«Где ты шляешься, пополни стаканы напитками!», – остервенело бросил он своей жене, по сути, истинной шлюхе и развратнице. Та пришла с бутылкой коньяка и, разлив всем этой дряни, уселась на коленях мужа – уже подвыпившего и явно желавшего с ней в постель. Он всасывался в её шею и крепко прижимал к себе, не стесняясь заключённого. Тот же сидел почти неподвижно – расчётливо, чуть прищурившись, изучая парочку взглядом.

– Ты согласен со мной, что шлюх надо как ведьм в старину на кострах сжигать? – спросил фермер зэка, покачивая одну из них на коленях.

– Так продолжение сначала расскажи, – с невозмутимым лицом ответил заключённый.

– Да какое там может быть продолжение?! Дал ей как следует в живот, чтобы ублюдка своего, – шлак от многочленства, в мир не принесла.

– «Шлак от многочленства», – заценила тупой юмор фермера жёнушка, и они оба рассмеялись, а я… я пустила слезу, но тут же смахнула её, чтобы никто не заметил, как больно эта фраза ударила под дых, и как сильно мне захотелось нанести ответный удар этой похабной пьяной парочке.

Фермер бросил злобный взгляд на зэка, ожидая реакции на остроумную шутку, и тот, словно отмерев от раздумий, наигранно рассмеялся и, чокнувшись с ним стаканами, всецело оценил дешёвый юмор, кивая головой; однако и от колкости не удержался, живущий по понятиям о том, что мать – для зэка и мужчины святое.

– Это ж какое счастье, что ты в тюрьму за это не попал! – через остатки смеха выговорил он.

– Да она же сама понимала, что потаскуха. В полицию бы не пошла! – продолжал ржать выпивший фермер.

– Да не в этом счастье твоё, – с улыбкой на лице ответил зэк, глядя фермеру прямо в глаза. – Тебя бы там за такое самого шлаком от многочленства сделали.

Смех фермера резко смолк. Пьяный и недалёкий, он всё–таки расслышал нотки несогласия и сарказма в этом, якобы, невинном стёбе.

– Ты что, жалеешь её? Размазня ты столичная! Ты мне ещё подерзи в моём доме!

– Да нет, нет, – опустил глаза заключенный, создав провинившийся и раскаявшийся вид.

– Та девка действительно шлюшкой была и мужа моего себе прибрать хотела. А потому сожалений не заслуживает, – спокойным вразумительным тоном промолвила жена ублюдка, не слезая с его колен. – Она ещё и извращенкой по всей округе прослыла, что в наших краях неприемлемо. Вот и выгнали её из местности, прямо по трассе городской.

– Какое такое извращение? – поинтересовался зэк.

– Она мужчин на сеновал водила, просила «коровушкой» называть и сзади осеменять. Поговаривают, что и кобылкой притворялась, которую конюх плёткой для начала приручал, – с пошлым прищуром пролепетала она. – В общем, не здоровый интерес к скотине проявляла, а на фермах такое не понимается. В столице, зато, ей самое место! У вас там много извращений!

В этот момент, лейтенант, в моей груди что–то оборвалось, словно мне нерв меж двух рёбер разрубили, и нутро пронзила дикая боль. Я вспомнила, как это фермер «бычком» себя называл, ставя меня на четвереньки, и семя своё пускал в моё чрево. Выходит, он даже это – подробности нашего секса – сучке своей рассказал, а она уже извратила и по округе понесла. А я ведь этому человеку невинность подарила, которую, наверняка, тоже высмеяли и переврали кому–нибудь из соседей по ферме. Противно, больно и обидно – вот, что я ощутила. В фургоне на меня поднялись вопросительные взгляды, и тогда – в тот момент, было действительно стыдно, но виду я не подала.

Ничего не ответив, зэк поднялся со стула и принялся разглядывать дом – по–свойски так, словно был там не игроком, а недавним гостем. Засунув руки в карманы, он пошёл по комнате размашисто, но без спешки, чуть покачивая корпусом при каждом шаге. Губы его вытянулись вперёд в задумчивой гримасе, а взгляд блуждал по углам, будто ожидание брата затянулось, и он начал откровенно скучать.

С обеих сторон от стола стояли гардеробы высотой полтора метра – тёмно–коричневые, в тон барной стойке, выполненные под старину, с резными ручками и узорами по торцам. На каждом стояло поворотное зеркало на подставке, а рядом – декоративные шкатулки, украшения и статуэтки. Зэк бросил взгляд в зеркало позади своего стула, – наклонился и чуть присел, будто рассматривал собственные брови или лоб.

– Ну вот, опять сквозь кожу прыщ пробивается, – прокомментировал он вслух.

– Слышь ты, красотка столичная, прыщи свои дома рассматривать будешь! У нас в округе таких как ты не водится. Нашим мужикам неважно, есть у тебя на лбу прыщ или нет, – подколол зэка фермер. Тот развернулся и, добро улыбнувшись, принял шутку, а вместе с тем, и сел обратно за стол.

В ту самую секунду в гостиную вернулся брат и, пыхтя, опустился на стул.

«Всё, пошла!» – фермер согнал с колен жену и подался вперёд к нему.

– Пока ты дрых, дяди серьёзные темы обсуждали! Чувак предлагает покер на четыре лимона с каждого! Ставки вперёд. Игра: 5–карточный Дроу. Кто выиграл – забрал 12 лимонов – деньгами, имуществом… да чем угодно! – хлопнул он брата по спине в знак восхищения предложением.

– У него с собой два ляма было, – ответил чуть протрезвевший брат. – Откуда четыре взялось?

– У меня облигации на ещё два миллиона в банке хранятся, а к ним 8% дохода, – оправдался зэк бесхитростным голосом.

– Слушай, друг – обратился мой брат к фермеру. – Он – тёмная лошадка! Новичок не играет такими суммами, потому что просрать всё боится. А этот – слишком уж лихой какой–то! Мы даже и одного кона пока не сыграли, а он тут миллионами бросается.

– Это для вас миллион – это много. А для столицы, как я и говорил, – сущий пустяк. При таком раскладе, в своём городе я быстро разорюсь, а здесь хоть поиграть успею.

– Ты как на жену мою вышел? – не к месту прояснела голова у братца.

– Так хозяева её – родственники мои, – с лёгкой утвердительной улыбкой бросил зэк. – У них и познакомились. Жена твоя, кстати, отлично готовит!

– И чего? Как разговор о картах зашёл?

– Да просто очень! Посетовала кумушка на тебя, мол, все деньги за картами сливает. А я такой: «Опа! Вот где азарта можно словить!». Ну и предложил ей потом наедине – что мол, могу дать шанс твоему мужу отыграться, чтобы он тебе и детишкам помог; знаю, что тяжело одной с четырьмя, а тут ещё школа на носу и зарплату задерживают.

– Всё так как петух столичный кукарекает? – сурово взглянул фермер на брата.

Тот закивал, поджав губы:

– Жена мне то же самое сказала. Да и действительно проблемы у неё!

– Ну, так играй как мужик, раз у твоей семьи проблемы! В чём дело–то?! Чего ты придрался к нему?! Нормальный он игрок! Два минуса: он уж больно бесшабашный и сестру твою – столичную потаскуху, защищает.

– Не смей так о моей сестре!

– А то что? На тебе долг – как орден золотой, увесистый такой, тяжёлый. И называть её и тебя я буду так, как захочу. Ты понял? Понял? – схватил он брата за шею.

– Да отпусти ты! – вырвавшись, он снова принял стопку спиртного.

Зэк с интересом смотрел на эту перебранку, мотая на ус отношение братца ко мне.

– У меня нет четырёх миллионов с вами играть, да и двух тоже нет. Я, по–любому, пас, – с отчаянием молвил мой родственник.

«Тетрадь долгов тащи. Живо!» – фермер отдал приказ жене, который она тотчас исполнила.

– Ну, пас, так пас! Только посмотри, сколько ты мне должен! – ткнул он пальцем в какие–то записи. – И надо же: едва со мной расплатился кредитом, который с сестрёнки содрал, так снова в навозную кучу полез! Напомню – что не мою! Играешь где–то на стороне, а потом ко мне бегаешь, денег одолжить умоляешь. И я каждый раз тебя из этого дерьма вытаскиваю, чтобы потом жена твоя над расчленёнкой не ревела. Гляди на сумму, гляди!

– Тут пара сотен тысяч, а не миллион, – возмутился неудачник братец.

– Умник, ты помнишь, наш договор? Особо сладкий. Приторный, – неприятно липким тоном произнёс фермер и, пролистнув пару страниц тетради, указал на расписку, данную братом. – Я стану первым мужчиной твоей старшей дочери, если за год все долги мне не выплатишь. Помнишь?

– Ей восемнадцать только исполнилось. Ребёнок совсем, – мрачно протянул ответчик, за что получил подзатыльник.

– Плевать я хотел на твои сентименты! Расписка есть? Есть! Даже, мать твою, повинная есть, мол, ты сам её и обесчестил… Вот гляди, если забыл! Мой кореш из следственного комитета уже подписал твоё чистосердечное. За что я ему, между прочим, неплохо отсчитал. Долги одни от тебя! Давай отрабатывай, а не ной!

Лицо моей одноклассницы сначала побелело, а потом вспыхнуло красной краской: «Ах ты, сучий сын! Ублюдок ты поскудный! Нелюдина!» – Мать бросилась терзать обидчика дочери к дверям фургона, да только Чиж вернул её на скамью. Я понимала горе одноклассницы – услышать, как твой муж, отец твоих детей, мужчина, с которым ты делила хлеб и соль, продал за долг родную дочь – нетронутую девочку, что ты любила и лелеяла всю жизнь, – это болезненный удар.

– У вас вся семейка прокажённая! Да будь вы прокляты! – кричала она мне в лицо, брызжа слюной.

Я продолжала холодно смотреть в экран, не зная, что ей ответить. Сноха рвала и метала пару минут, а после спросила:

– Если ферма и правда станет моей, поможешь развод скорее оформить?

– Обещаю! – положила я руку ей на плечо и, вглядевшись друг другу в глаза, мы обе поняли, что делили несчастье: мерзавца: моего брата и её мужа.

Даже секретарша горестно вздохнула, начиная понимать всю горечь и обречённость положения.

– Так вот, повторяю, – давил на брата фермер. – По расписке ты обещал мне юную дочь, если все деньги не выплатишь через год. Было дело?

Тот виновато закивал.

– Так вот сроки сужаются!

– Ка…ак сужаются? До к … какого?

– До этой игры! Либо ты делаешь ставку, либо…

– Мне выпить надо! Срочно! Срочно выпить! – затрясло братца, точно игрушечную собачку на пружине. Рванув к бару, он оттолкнул разливщицу, которая взглянула на супруга с возмущением, но тот одобрил бедлам. Схватив бутыль коньяка, брат влил в себя четверть, а фермер, подойдя вплотную, вложил ему в рот сигарету и прикурил.

– Расслабься ты, мы же друзья! Прими мужское решение – сыграй в игру, и я порву расписку про твою дочурку, – убедительно кивнул подонок, а брат поднял на него отчаянный, но благодарный взгляд.

Фермер вернулся за стол:

– Видал, как давить надо? А ты про какой–то тайник от Бога, – хмыкнул он и закурил.

Красивым жестом правой руки зэк вытащил сигару из внутреннего кармана пиджака – плотную, туго скрученную, с ровным маслянистым блеском, перевязанную лентой цвета старого золота. Она напоминала редкую реликвию из личной коллекции, которая манила взгляд.

– Ух ты, какая цацина! Дорогая небось?! – восхитился фермер.

– Угостить? – расслабленно, в чём–то небрежно предложил заключённый.

Тот закивал, а глаза загорелись ярче огня в зажигалке.

– Забирай!

Зэк передал сигару фермеру и выждал, пока тот не вскрыл и не затянул её, а после с улыбкой сказал:

– Стоит, ну тысяч тридцать навскидку.

– Сколько? – поперхнулся дымом расчётливый гад.

– Тридцать тысяч в местной валюте.

– Ты чего, решил за эту скрутку долг на меня повесить?

Зэк усмехнулся, ведь каждый судит о других по себе.

– Угощаю. В знак нашего крепкого, как эта сигара сотрудничества, – намекнул он фермеру на альянс, и оба посмотрели в сторону брата.

Тот по–прежнему стоял у шкафа со спиртным и разглядывал в зеркале бара жалкий след того человека, которым он когда–то был. Брат курил с отчаянной сосредоточенностью, будто в каждом затяге искал ответ – где и когда жизнь свернула не туда. Пальцы, дрожавшие от выпивки, не слушались, и сигарета дергалась в них, едва не падая на пол. По вискам струился липкий пот, а над верхней губой блестела капля – но не пота, а коньяка. Докурив, он, шатаясь, вернулся за стол.

Угрюмый, растрёпанный, опущенный жизнью и фермером, он не знал, что сказать и, молча, разглядывал свои пальцы, скрещённые на столе. Выбор его был невелик: либо обещанная фермеру дочь, либо новый долг в четыре миллиона. Решиться было тяжело, а потому он просто ждал, что за него решат другие. А, может, он грустил о том, что не было денег на ставку. Сложно сказать, лейтенант…

– Послушайте, парни, – разорвал тишину заключённый, сделав расстроенный вид, – я приехал сюда за азартом, и таким, чтобы тело трясло и в ушах риском свистело! Если нет у вас по четыре лимона, так и быть – поставим по два поначалу – каждый. Я даже на этот «мешок с котом» соглашусь, – кивнул он в сторону коробки с деньгами. – Только давайте уже играть, а?!

– Ты ж только подумай, друг, – притворно приобнял фермер моего братца, – призовой банк в шесть миллионов и доченька цела! Выплатишь все долги, жену с детьми вернёшь, участок свой купишь с хозяйством и хатой, и заживёте счастливо всей семьёй! Ну, или играть будешь себе в удовольствие. Шесть лимонов чистыми за всего одну игру тебе в карман! Тут бы с ума не сойти!

– Да я хочу играть! – до этого меланхоличный, хмурый брат сорвался и оттолкнул мерзавца. – Хочу настолько, что аж нутро выворачивает! Кости ломает, как карты в руки взять хочу! Да только не верю я этому хмырю. Мошенник он какой–то – кинуть может!

– Слышь ты, трус замшелый, ты достал! – взорвался фермер и ткнул пальцем в сторону нотариуса. – Вон его недопень с двумя лимонами сидит! Какое ещё доказательство тебе надо?! Ссышь на четыре играть, так на два реальных давай!

Он перевёл гневный взгляд на заключённого:

– А тебе скажу: если надуть нас вздумаешь, то помни, что и мы не пальцем деланы! Мой старый друг тут в следственном комитете работает. Найдёт тебя, и всё твоё железнодорожное депо поездом скрутит, да в одно место запихает, как в туннель. Понял?

– Я приехал играть! Играть по–крупному! С адреналином! Так, чтобы пульс зашкаливал! Чтобы давление взлетело до небес, а откачивали девочки в коротких юбочках из скорой помощи. Зачем мне кого–то дурить, когда я настоящей игры жажду?!

– Ты же видишь, он на голову долбанутый, – обратился фермер к брату.

– Так откуда мне деньги–то такие достать?! – вскочил мой брат со стула и, истерично жестикулируя, стал необузданно кричать, что всё это время размышлял о том, где деньги достать, да в голову идеи не пришло.

– Принеси ещё бутыль! – скомандовал фермер жене. – Живо! Живо! Живо! Баба дурная! Ходит тут, в покере не разбирается, только мешает, – нарочито занижал он значимость супруги в покере.

Она подбежала с бутылкой виски, которую фермер тотчас вырвал из её рук и протянул моему братцу:

– Пей давай из горла – думать помогает!

Брат сделал несколько жадных глотков и, вытерев губы своим рукавом, предложил заключённому:

– Денег таких мне не найти ни купюрами, ни чеками, никак. Но у моей сестры есть центр кинологии в столице. Там собаки стоят гораздо дороже, чем эта сумма ставки. Могу одну выкрасть, если спишешь на ставку.

– Ты чего, баран? – неодобрительно вскрикнул фермер, жутко испугавшись. – Это собаки её муженька – полковника МВД. Этот огромный дикий кабан меня однажды так помял, что из больницы еле вышел. Нет уж! С ним я проблем не хочу. Знал бы заранее, что ты кредит у них оформить вздумал и то отговорил бы! А тут собаки – его лучшие сучки и кобели! Другое думай!

Заключённый включился в игру, исполняя один из пунктов нашей договорённости:

– Раз ты при центре этом государственном, может, там девочка какая–нибудь есть – симпатичная с погонами? Люблю я это дело! Готов принять как ставку в два миллиона.

Фермер кивнул в поддержку идеи, пошло оскалившись, оценив альтернативу купюрам по достоинству.

– Была там такая… Я с ней роман водил, а потом она же помогла мне кинуть сестру на деньги.

– В тихом омуте черти водятся. Вот она какая, значит?! – потёр ладони заключённый, предвкушая вкус греха. – Фото есть?

Я взглянула на секретаршу, сидевшую слева от меня, прижатую к стенке фургона, со щенячьим взглядом, не верившую до самого конца, что возлюбленный её продаст. Её густые брови были сведены от ужаса и непонимания, а подбородок чуть дрожал. Я приблизила ей экран: «Смотри, дорогая, за какую любовь ты меня предала!».

Мой брат, как последняя сволочь достал фотографию из кармана. На ней моя секретарша играла с щенятами у вольеров – невинная, доверчивая, улыбчивая.

– Ну, очень даже ничего! – протянул заключённый, рассматривая девушку, как товар для сексуальных утех.

– Да ты приглядись! – вскочил брат со стула, цепляясь за надежду, что сможет сделать ставку. – Сержант МВД, между прочим! Ей лет двадцать семь, в самом соку, формы – как у Евы в райском саду, и… тронута она только вагинально. Да и то – там поработать надо! У неё всего два мужика по жизни было: я и ещё один хмырь.

– Мда… почти нетронутая девочка в погонах, в форме, в юбочке, которую просто необходимо задрать, – зловеще ухмыльнулся зэк.

– Юбочку задрать, а девку отодрать, – сделал фермер очередную попытку пошутить, считая себе супер–весельчаком. – Интересно кому из нас троих достанется эта игрушка? А, может, поделимся потом?!

Мужчины хищно засмеялись и ударили по рукам в знак заключения сделки.

Моя секретарша зажала уши и стала покачиваться взад и вперёд, стараясь заглушить реальность, которая рвалась к ней через экран. Её тело дрожало, словно от холода, хотя в воздухе стоял жар предательства. Это был момент истины – той самой, когда любовь, в которую веришь, взрывается, оставляя после себя только пыль и обломки доверия.

– Смотри, девочка, смотри и слушай, – я держала в одной руке экран, чтобы она видела происходящее, а другой плотно обхватила её плечо и запястье, которое тянулось к уху. Мой хват был крепким, но не причинял боли – она, конечно же, могла закрыть глаза, но не уши.

– Оставьте меня в покое! Отпустите! – прошептала секретарша дрожавшим голосом и попыталась вывернуться.

– Я приказываю смотреть! – сильно дёрнула я её за плечи, и она послушно уставилась в экран.

Мужчины всё ещё смаковали девушкой с фотографии, оживлённо описывая, как победитель будет брать выигрыш в постели.

– Это ж любовница твоя! Не жалко, что её потреплют, куда ни попадя? – спросил заключённый брата, спокойно, как будто говорил о покупке скота.

– Да пофиг! – ответил тот, голосом, в котором не было ни капли совести. – Я и в центр–то этот не вернусь. А ставки тут такие! Такая игра! Забирайте! Я устрою ей встречу и расплачусь ею, как пожелаете. Ещё я кольцо девчонке подарил, с небольшим бриллиантом – как бонус, можете его тоже забрать.

Схватившись свободной рукой за живот, моя секретарша неистово застонала, после чего раздался жуткий рёв, будто внутри неё полопалось что–то живое – пузырьки любви.

– Тише! Тише! – сказала я ей, но в моём голосе не было теплоты, скорее, сарказм. – Сейчас на тебя будут играть. Будем держать кулачки за то, кому из них ты достанешься, – я положила экран на колени и провела по нему пальцем, показывая на лица, будто то был каталог извращенцев. – Кто тебе больше нравится? Мерзавец – продавший вашу любовь, ублюдок, возглавляющий игры, или мой подставной – голодный бывший зэк? Кому во все «дырочки» дашь?

– Подонки! – выдала бывшая одноклассница, и сама ещё не отошедшая от жуткой правды о супруге.

– Вы просто стерва, – секретарша выкручивала руку, за которую я её крепко держала, а слёзы, стекавшие по её щекам уже смешивались со слюной на губах.

– Смотри, я сказала: смотри на мир твоего любимого. На его бизнес по экспорту леса. На его планы жениться на тебе. Вспоминай его слова любви и какой доверчивой дурой ты была!

– Я же попросила у Вас прощения! Зачем Вы так со мной? – рыдала она всё сильней.

– Я тебя давно уже простила. Считай, это дружеским уроком о том, что нельзя доверять первому встречному и предавать за него, в первую очередь, себя. Ты подставилась, взяв кредит на своё имя, а сейчас подставляют тебя. Ты понимаешь это? Никто не оценил твоих стараний. Напротив – теперь ты – товар, фишка на игральном столе, ставка. Добро пожаловать в грязный картёжный мир!

Она кивнула головой, раскаиваясь за содеянное:

– Я же не знала, что он такой подлец! На лбу–то не написано!

– Я не могу сказать тебе, как вычислить «не подлеца», но мужчина, который клянётся в любви, во имя которой просит пойти на преступление – точно не тот, кто действительно любит.

Я отпустила девушку, и она, точно испуганный котёнок, забилась в угол фургона в надежде скрыться там от всей жестокости мира.

Нотариус, подошедший к игровому столу, составил короткий акт, фиксирующий правила игры: она будет продолжаться до конца, а тот, кто решит покинуть стол раньше, добровольно передаст свою ставку в призовой фонд, отказываясь от права на её возврат. Также было обговорено, что отменить ставки запрещено, и что каждая сделанная ставка будет отыграна до последней копейки и не сможет быть уменьшена. Любые изменения в течении игрового процесса должно быть принято большинством голосов.

Он удостоверил ставку каждого: фермер поставил два миллиона из обувной коробки, а зэк – из дипломата. Мой брат же написал расписку о том, что устроит свидание с девушкой, которая станет сексуальной игрушкой для победителя. Он обязался подписать повинную, беря на себя ответственность за сексуальный акт с предоставленной «ставкой».

– Я выполнил твоё условие: сделал ставку и вошёл в игру. Ты обещал порвать расписку о дочери, – заметил братец фермеру и потянулся к тетради должников.

– Руки! – выхватил тот драгоценные записи и, передав жене, наказал убрать с глаз присутствовавших. – Порву, когда игра закончится, а ты выполнишь то, в чём только что расписался. Усёк?

Брат послушно кивнул, и мужчины уселись за стол поудобнее, готовые начать резаться в карты.

– Простите, – перебил я бывшую начальницу, – но разве лицо государства, выполняющее функции гаранта законности и доказательств имеет право удостоверять ставки картёжников, ещё и с противозаконным содержанием?

– Конечно, нет, дорогой, – рассмеялась майора. – Нотариус имеет право заверять передачу имущества, документов, ценных бумаг уже по окончании игры, когда все ставки отыграны и между игроками происходит добровольный обмен материальными благами. Но участвовать в процессе самого покера или других азартных развлечений – нет. Он не имеет права не фиксировать ставки, не записывать условия самой игры. Но разве такие невежды, как брат и фермер, знали об этом? Для них всё было серьёзно, взаправду! Однако всё, что тем днём делал нотариус во время самого мероприятия – играл хорошо оплаченную роль. Его настоящая работа началась позже, уже после покера.

– Итак, играть будем в 5–карточный дроу, – взял слово хозяин стола. – Правила просты. Ставки уже сделаны – два миллиона, неважно чем: монетами или телом, – он усмехнулся и бросил взгляд на брата. – Я потасую колоду и раздам каждому по пять карт, остальные положу рубашкой вверх на стол. Если карты не понравятся, можно обменять до трёх из них. После этого, если дополнительные ставки не будут актуальны, раскрываем карты и определяем победителя. Всё ясно?

Брат кивнул, потирая нос – то ли от выпивки, то ли от волнения.

– То есть всё зависит от удачи? – уточнил заключённый, делая вид, что плохо разбирается в покере. – Мастерство, как в «Дураке», здесь не понадобится?

– Да, в основном так, – услужливо ответил брат. – Играешь ты, скорее всего, дурно, как и большинство новичков, зато на удачу мы все можем полагаться в равной степени. Так что для тебя этот вид покера – самое оно!

– Тогда в чём смысл игры? – удивился зэк. – Получается, казино: какая карта выпадет, той и рад.

– Смысл в том, чтобы почувствовать себя мужиком, – рассмеялся фермер. – Проверить, кого удача любит, а от кого отворачивается.

– И в ставках, – добавил братец. – Когда получаешь пять карт, не знаешь, что у противника. Нужно оценить свои шансы и постараться прочесть его поведение: радуется – карты хорошие, нахмурился – плохие. На основе этих двух факторов принимаешь решение о ставке, но у нас она уже сделана.

– Да, поэтому в нашем случае обменять карты особенно важно: выбрось ненужные, добери новые и шанс на выигрышную комбинацию повысится, – пояснил фермер. – После обмена обычно делается вторая ставка: кто–то пасует, кто–то уравнивает, кто–то удваивает. Но у нас одна ставка – вначале. Мы просто обменяем до трёх карт и раскроемся друг перед другом. Так и определим победителя.

– Стоп! – нахмурился зэк. – После обмена можно удвоить ставку?

– Да, перед раскрытием карт. Можно уйти в пас, уравнять или удвоить. Пас – значит, ты теряешь все вложенные до этого средства, потому что не станешь продолжать игру.

– А кто победит? Какие комбинации выигрышные? – продолжил расспрос заключённый

Фермер тяжело вздохнул, недовольный, что приходится объяснять элементарное.

– Комбинаций десять, от старшей карты до Флеш Рояля – пяти старших карт одной масти, редкое везение – только особым счастливчикам выпадает, любимицам удачи, которым она по–всякому «даёт». Есть каре – четыре одинаковые, есть две пары, тройка. Чем выше комбинация – тем больше шанс на победу.

Он крикнул жене, уставший от разъяснений:

«Принеси таблицу!» – и вскоре на столе лежал список выигрышных комбинаций.

– Предлагаю чуть изменить правила игры, и перед обменом карт ещё раз обсудить возможность сделать ставки, – решительно сказал зэк. – И так как игра серьёзная – на миллионы, можно каждому позволить обменять ещё одну карту прямо перед раскрытием.

– Но это нечестно по отношению к другим игрокам, у которых уже может комбинация, которая перекроется добором ещё одной карты противником! – возмутился брат.

– А я не против, – ответил фермер, выдыхая дым сигары и глядя на заключённого, подкупившего его этим табачным изделием. – Большинство «за». Прости, друг, – обратился он к брату. – Ну всё, давайте приступать.

Фермер тщательно тасовал колоду, лежавшую на столе – ту самую, что открыл в самом начале. Он перекладывал карты с громким шуршанием, будто пытался внушить им свою неизбежную победу. Кожа его пальцев была грубой, с заусеницами, но двигались они удивительно ловко, не спеша и с достоинством человека, привыкшего распоряжаться чужими судьбами.

– Ну, господа, начнём, – сказал он, и в комнате сразу стихло.

Мне стало смешно от этого заносчивого «господа», звучавшего из уст простолюдина, но смешок быстро пропал под тяжестью предстоявшей игры.

Он раздал каждому по пять карт: сначала заключённому, потом брату, потом себе. Карты ложились на сукно мягко, с приглушённым шелестом.

Брат сжал свои карты, стараясь не выдать волнения. Удача улыбнулась ему: до фул–хауса не хватало одного короля. Пот выступил на лбу, и в предвкушении долгожданного везения, он сделал глоток виски.

Заключённый изучал его глазами, не отпуская лёгкой усмешки с уголков губ, а после перевёл взгляд на фермера.

Тот развернул карты веером: почти стрит–флеш – комбинация выше фул–хауса, одна из самых выигрышных. Он даже не пытался скрыть довольство, напротив, словно хвастался удачей, щекоча противников своим азартом.

– Ну, ссыкун, судя по довольной пьяной роже, картишки у тебя что надо? – обратился он к брату.

– Судя по твоей – и у тебя всё тип–топ, – покачиваясь от опьянения и внезапного счастья, выдал братец.

Все посмотрели на зэка. Он нарочито водил взглядом по таблице комбинаций, будто пытался разобраться, что же сулит ему этот расклад, и, судя по выражению лица, дело было – дрянь.

– Что, дружище, не повезло? Бывает. Главное – не сдавайся раньше времени, – глумился над ним омерзительный фермер.

Самое интересное, лейтенант, что именно у него одного на руках оказались карты средней значимости – ни выиграть, ни проиграть так сразу. В то время как двое других уже стояли в шаге от заветного приза, зэк, казалось, безнадёжно плёлся позади.

Но всё это было не случайно. Ход был тонкий, рассчитанный на таких недоумков, как брат и фермер. Заключённый обставил всё так, чтобы оба противника получили карты высокого номинала, а ему достались те, на которые и смотреть стыдно. Они должны были думать, что удача уже коснулась их плеча, что кто–то из них вот–вот сорвёт куш. Всё было ради этого – чтобы оба, ослеплённые предвкушением лёгкой победы, решились удвоить ставку. Уверенные в поражении зэка, они не заметили, как уже шагнули в расставленную им ловушку.

Пока фермер убалтывал игроков, его жена подливала виски в их стаканы. Наклоняясь к брату, она краем глаза поглядывала в зеркало на гардеробе за его спиной – и видела его карты, а наклоняясь к зэку – карты зэка по той же схеме. В какой–то момент я заметила, как она пальцем провела себе по горлу, увидев карты заключённого. Фермер в ответ подмигнул. Для меня этот жест был непонятен, но сам факт его исполнения взволновал не на шутку.

– Господи, посмотри на неё! – прошептала я, переживая за своего человека. – Она твои карты читает и подаёт какие–то знаки этому гаду!

– Не волнуйся, начальница! – прозвучал уверенный голос одного из вокзальных «птиц». – Он сокол, глаз его всевидящий.

Фермер продолжал глумиться над заключённым под звук бьющегося о стакан виски.

– У тебя хоть женщина есть, чтобы победу ей посвятить, ну или поражение вместе с ней оплакать?

Заключённый хитро заулыбался.

– Нет. Зато кому–то больше повезло, – откровенно посмотрел он на разливщицу. – У кого–то чудесная супруга. Очень внимательная к гостям. Даже слишком.

Жена фермера на миг растерялась, испугавшись, что её раскусили, но быстро улыбнулась: – Просто люблю наблюдать за хорошей игрой.

– Похвально. Но я имел в виду, что стаканы никогда не пустеют, – усмехнулся зэк. Она поспешно вернулась к бару, где восседала на табурете, готовая к следующей подаче напитков или когда была нужна мужу.

– Что ж, господа, – произнёс фермер, – у кого какие мысли? Будем делать ставки перед обменом? Я лично – удваиваю. Ставлю ферму с хозяйством! – не побоялся он риска после подсказки жёнушки: на тот момент на его руках были самые сильные карты, перебить которые вряд ли кто–то смог бы. Он был уверен в победе как никогда.

– Ну, я ставлю облигации, – спокойно произнёс заключённый. – Нотариус всё подтвердит и заверит.

Все обернулись на мужчину в кресле. Тот глубоко кивнул, поправив очки:

– Облигации с восьмипроцентным доходом имеются в столичном банке, – подтвердил он деловым тоном. – Могу заверить обещание молодого человека под расписку.

После его слов за столом повисла короткая пауза. Игроки снова переглянулись.

– Слушай, тебе эти собаки из кинологического центра МВД на железных дорогах точно не нужны? – воодушевлённо предложил брат, также уверенный в победе, ведь у него была отличная комбинация карт.

Зэк помотал головой. Тогда тот повернулся к фермеру.

– Или тебе, хозяйство охранять?

– Моё хозяйство у меня в штанах, и я не хочу, чтобы мне его оторвали! Сказал же, полковника ни приплетай! От этого жуткого бультерьера ни одна ищейка не спасёт! Он за свою суку и за центр с собаками глотку перегрызёт любому. Страшный человек!

– Боишься мужа той самой… потаскухи, о которой толковал? – как бы невзначай спросил зэк у фермера.

Брат дёрнулся, вспыхнул и уставился на «товарища»:

– Что ты ему про сестрицу наплёл?

– Мы играть будем или нет? – раздражённо ответил фермер, не желая раздувать этот скандальный разговор.

– Простите, – не унимался зэк, – но если твоя сестра – жена того самого полковника МВД, то это же такой адреналин, что крышу снесёт! Я бы с ней покувыркался, а если выиграет фермер...

Он не успел договорить, как брат, словно сорвавшись с поводка, с диким рычанием бросился через стол. Деревянная стойка скрипнула под его весом, и на пол полетело всё: пустые стаканы, фишки, пепельница.

Фермер, пошатываясь от выпивки, метнулся удерживать карты на сукне – он прижал их ладонями к столу, ведь от этого зависела его победа. Перетасуй они колоду – и ему могло уже не повезти.

– Да вы что, свихнулись?! – выругался он, но брат схватил зэка за лацкан пиджака, готовый нанести удар.

Однако заключённый, прижав к себе противника за плечи, шепнул ему на ухо:

– Доверься мне. Сделай серьёзную ставку, а потом следи за мимикой моего лица.

В конечном итоге хозяину дома удалось оттащить моего взъярённого братца, но тот непрестанно поглядывал на зэка, шокированным сказанным.

– Выходит, брат любил Вас, раз бросился на обидчика, – спросил я бывшую начальницу.

– Угрызения совести, лейтенант. Он предал меня – незаслуженно, подло, трусливо. Брат понимал последствия своих действий, но всё же, обманул меня намеренно и предумышленно. Он взял кредит, платить за который не собирался изначально. Он понимал, что в закрытие долга у нас конфискуют собак, а за это меня, возможно, уволят. Брат чувствовал тяжесть своей вины и пытался хоть как–то искупить её, защищая меня от других, ведь этим он старался компенсировать то, что не сумел защитить меня от самого себя.

И вот ещё один зайчик попался в ловушку. Заключённый втягивал фермера и брата поочерёдно в свою игру, заставляя служить его цели. Он раздавал обещания, подарки, швырял намёки, провоцировал, стравливал противников – и каждый считал, что переигрывает других. Но на самом деле, все уже танцевали по его нотам.

– Так ты будешь ставить или будешь ссать? – охрипшим от выпивки голосом рявкал фермера на брата, когда все относительно успокоились.

– Да нечего мне ставить, раз собаки никому не нужны! – ответил брат в том же тоне.

– Ещё раз услышу про этих собак – будешь жить в будке у меня на дворе!

– Парни! – прикрикнул зэк, но его не услышали. – Мужики! – закричал он во весь голос, и, наконец, оказался в центре внимания.

– Каждому из нас Бог дал по тайнику с монетами, – продолжил он спокойным тоном. – Этот тайник внутри нас, и в случаях как этот, когда на кону стоят миллионы, этот тайник можно и вскрыть.

– Что за чушь ты всё время мелишь? – махнул на него фермер, а вот брат, который теперь не очень понимал, кто друг, а кто враг, смотрел с интересом.

– Так что за тайник? – тихим заинтересованным голосом спросил он зэка.

– Ты всегда можешь заложить свою почку. Их ведь две, и с одной спокойно живут. Это такой экстренный запас, посланный нам Всевышним.

– Почка?

– Думай! Долги свои закроешь, жену с ребятнёй обеспечишь жильём, машину классную купишь! Заживёшь как мужик, а не как чмо подзаборное, – подначивал брата фермер.

Брат зажмурился, теряясь между сомнением и одержимостью, а потом глаза его вспыхнули злостью азарта.

– Согласен. Моя почка – за двенадцать миллионов, неважно чем и в какой валюте.–

– Господин нотариус, пройдите к нашему столу, – спокойно сказал зэк, откинувшись на спинку стула. – Сейчас нам нужно оформить расписки, а по окончании игры Вы заверите выигрыш по закону.

Нотариус подошёл с привычной деловитостью, и вскоре все ставки были зафиксированы. Зэк поставил свои облигации с доходом, брат – готовность пожертвовать почкой в случае проигрыша, а фермер – ферму с хозяйством, причём последний собственноручно расписался в том, что в случае проигрыша обязуется выписать всех с территории и не имеет права вывозить с неё ничего.

– Почку? Ты что брата почки хочешь лишить? – наехала на меня одноклассница.

– А ты дочь – девственности с этим вторым ублюдком?

– Но это же… это же несправедливо – лишать человека почки, только за то, что он зависим от карт! Его надо лечить, а не почки лишать! Я начинаю бояться тебя!

– Как–то раз один парень сказал мне: «справедливости нет, есть власть и сила, которую боятся и уважают», – вспомнила я Бугая с некоторой странной ностальгией. – Так что бойся. Потому что, если я перепишу на тебя ферму, а ты пожалеешь и приведёшь туда братца, я добьюсь того, чтобы вас обоих выставили со двора, а детей – и правда себе заберу, доказав, что рядом с отцом им небезопасно. Это ясно?

Сделав недовольное выражение лица, сноха снова уткнулась в экран, но прежде кивнула в послушание.

– Итак, господа, обмен! – объявил фермер.

До победы ему не хватало одной карты, поэтому обменял он лишь одну. Брат поступил так же. Заключённый же обменял три, лишний раз демонстрируя противникам свою наигранную слабость.

– О, смотрю у тебя совсем плачевные карты, раз столько замен! – подтрунивал над заключённым фермер. – Жаль разочаровывать тебя, но, если с самого начала выпал мусор – а так называются плохие карты – выигрыш маловероятен. Однако благодаря нашей договорённости, ты сможешь вытащить ещё одну карту. Даже жалко не будет! – расхохотался он и бросил взгляд на собственные карты.

Неудачно сложилась игра: ни фермеру, ни моему брату после обмена не досталась нужная карта, комбинации не собрались, и их энтузиазм заметно поубавился. Один перестал балагурить с пошлыми шутками и подколками, другой замкнулся в себе. Но игра не была окончена: игроки могли обменять ещё одну карту – последний шанс на удачу.

Даже с текущим набором на руках фермер держал преимущество – его карты были выше по номиналу. Но что, если замена принесла бы худшую карту, и он проиграл? Гад должен был проверить это.

И вот помощница–жена вышла на очередной круг с напитками, а заключённый, улыбнувшись, вытащил из пиджака ещё одну сигару и закурил. Его карты оставались тем же разноцветным набором разного номинала, не давая ни малейшего шанса на выигрыш.

Пополнив стакан брата, разливщица как обычно, подсмотрела его карты и коснулась уха, давая знак супругу. Тот почти незаметно кивнул.

А вот, наливая виски заключённому и желая разглядеть его набор, она столкнулась со сложностью. Зэк, куривший сигару, спускал густой дым на руку с картами и намеренно портил отражение. Пытаясь разобрать «картинку», разливщица слегка забылась и задержала взгляд на зеркале. Виски лилось, а лицо фермера всё больше напрягалось. Мой брат, сидевший напротив, заметив подозрительное пополнение стакана до краёв, взглянул на зэка. Тот поднял глаза вверх. Брат перевёл взгляд в ту же сторону и обнаружил зеркало, в которое почти уставилась жёнушка фермера.

– Ах, ты дрянь! – вскочил он со стула и схватил разливщицу за руку. От неожиданности она выпустила бутылку виски, которая с грохотом упала на ковёр и разлилась, залив дешёвым пойлом драгоценное богатство фермера.

– Отпусти её! – бросился муж на выручку супруге.

– Она мошенница! – кричал мой брат, мотая женщину из стороны в сторону, в агонии рыча, точно хищник.

Да, лейтенант, ставки были высокими, амбиции – непомерными, а алкоголь и азарт били в голову, лишая разума мужчин.

Спокойно сидел один лишь заключённый. Он наблюдал за всем, творящимся вокруг, поцокивая языком, пока никто не видел.

«Прошу всех успокоиться и сесть за стол! Мы на игре, а не на бойне!» – внезапно вмешался нотариус, и своим грозным голосом разнял всех в одночасье.

Мужчины сели по местам, отряхиваясь, и глядя друг на друга глазами презрения.

– Твоя жена подсказывает карты противников, – упрекнул брат фермера. – Вы мошенники!

– Твои слова – вода. Недоказуемо.

– Правда на его стороне, – ровным тоном добавил зэк. – По обе стороны стола стоят шкафы, на них поворотные зеркала, позволяющие определенный наклон. Есть встать на место разливщицы и пригнуться, можно увидеть карты того, за чьей спиной стоит зеркало. Думаю, что камера, которую мы принесли с собой, это тоже зафиксировала.

– Чего вы от меня–то хотите. Ну, дура–баба, решила подглядеть…

– Успокойтесь, – промолвил зэк выдержанным тоном, а его роль из городского простака давно уже перешла в другую ипостась – рассудительный хитрец. Возможно, игроки не осознавали этого затуманенным разумом, однако прислушиваться стали.

– Посиди–ка на табурете, красавица! – обратился он к разливщице, хмуря брови, и исполняя ещё одну из моих просьб. – Наверняка, ты слышала, как наказывают покерных мошенниц. До конца игры не поднимайся с места, а после – вне зависимости от того, кто победит, каждый желающий из нас насладится твоей лаской – по обоюдному желанию или… без него.

– Ты в моём доме права не имеешь указывать! – тыкал в зэка взбешённый фермер, а его голос дрожал, словно порванная струна.

– А ты дурить меня на миллионы права не имел! – откликнулся зэк с ледяной твердью, и в комнате воцарилась осязаемая тишина.

Все замолчали. Брат выхлебал остатки виски из стакана, а фермер – от злости, от краха надежд и от собственного унижения – сделал глоток, да проглотить не сумел, и выплюнул всё на тот самый ковёр, который так сильно берёг. Брызги напитка разлетелись мелкими пятнами, как и последние капли его достоинства.

– Обманутым быть неприятно, – хрипло звучал голос зэка, – но вот что решим: сыграем ещё раз. Без ставок – они уже сделаны и заверены. Раздача – пять карт. Обмен до трёх. Открытие. Победитель.

Фермер взорвался:

– Не буду я не во что играть! – вскочил он и, схватив стул, стал безумно стучать им по полу, как будто хотел разбить не мебель, а саму ситуацию.

Швырнул последний обломок ногой, он согнал с табурета жену, и уселся на нём.

– Не забывай, – глухо напомнил зэк, – по условиям, что заверил мой нотариус, игра идёт до конца: кто нарушит – отдаёт всё без шанса отыграться.

– Помню я! – заорал фермер и, не контролируя себя, запрыгал на табурете, топая так, что пол задрожал. – Видишь! Сижу я! Сижу и играю, мать твою!

Брат дёрнул губой, вставляя свою реплику фермеру в укор:

– Что, без женушки яйца поуменьшились? Мошенник и мошенница!

– Заткнись, немедленно! – прорычал тот в ответ. – Я мужик! Я твою сестру имел и тебя поимею! Подсказки мне для этого не нужны!

В тот момент, когда брат снова бросился в драку, зэк опустил ладонь на стол с таким ударом, что карты захлопали по дереву и разлетелись в беспорядке.

– Хватит! – рявкнул он. – Я сюда играть приехал. Так давайте уже доиграем.

«Господин нотариус, подайте запасную невскрытую колоду карт», – попросил заключённый.

Вскрыв упаковку, зэк, умело считающий деньги, неуклюже, словно впервые, тасовал колоду, а после им были розданы пять карт. Через пару минут после этого был объявлен обмен.

И вот, «господа» сидели каждый со своим набором на руках.

Фермер судорожно перекладывал карты, посматривал на брата, делал резкие, дёрганые движения руками, пытаясь скрыть нарастающий ужас. Без жены, которая прежде подсказывала и направляла, он выглядел потерянным до паники. Подбородок ходил ходуном, пальцы дрожали, оставляя на картах влажные отпечатки. Он метался, как слепой котёнок без матери – не знал, какой сделать ход, как спастись и что предпринять.

Брат нервно грыз ногти и сжимал карты так сильно, что они потрескивали в его руках. Он тоже ощущал давление, хотя алкоголь пока спасал от осознания – он проигрывал почку, но пока ещё не понимал всю серьёзность происходящего. А вот фермер уже понимал: всё кончено. Всё, что он имел, утекало из рук. Мне доставляло почти болезненное удовольствие смотреть на его перепуганное лицо, расширенные зрачки и приоткрытый от растерянности рот – в этот момент он был жалок, и мне это нравилось.

«Время раскрыть карты, господа», – объявил зэк и посмотрел прямо в камеру.

«Пора», – произнёс один из «пернатых», и они, наконец, расправив ноги, точно крылья, вылетели из фургона. Мы, женщины, продолжали наблюдать за происходящим в доме фермера на экране, но и в щели фургона тоже подсматривали, точно воробышки – за более крупными птицами.

Один из помощников зэка притаился за крыльцом, другой постучался в дом.

«Дверь открой!» – крикнул фермер супруге. «Я сказал, дверь открой!» – заорал он во всё горло, и она послушалась.

– Здравствуйте! Я шофёр Вашего гостя. Он скоро? Нам ехать пора! – подыграл Чиж или Голубь.

– Подождите на крыльце. Он скоро будет, – ответила разливщица и, не запирая двери, как это принято в местных краях, вернулась в гостиную.

За покерным столом тем временем разыгрывалась драма.

– У меня «мусор», – брат бросил карты на стол и, схватившись за голову, истошно закричал. Повалившись на пол, он начал корчиться в нервозных конвульсиях, демонстрируя тем самым поражение.

– Снова стрит-флеш, ха! Два раза подряд! – неожиданно произнёс фермер, оскалившись, и швырнув карты на стол. – Удача выбрала меня, чёрт возьми! Меня – из вас, неудачников! Меня не переиграть, после стрит-флэш только флэш-рояль! А ты думал, я проиграю, как это ничтожество, катающееся по ковру? – обратился он к зэку. – Удача любит меня! А знаешь почему? Я мужик, и яйца у меня страусиные. Вот она и целует их, ласкает.

Он завыл, словно волк, на предвкушении победы – и для меня это стало шоком. Казалось бы, растерянный и напуганный он умело скрыл свой внутренний настрой; ни один мускул на его лице не выдал, что на руках у него была выигрышная комбинация. Моё сердце сжалось и потемнело. Я вздохнула и зажмурила глаза. «Неужели сволочь снова одержал победу? Неужели всё напрасно? Неужели эта мразь никогда не расплатится за свои грехи?!».

– Гони, давай, облигации свои и налик, – крикнул фермер прямо в ухо сидевшему рядом заключённому, не дав тому и карт своих раскрыть. – А ты, бабу в погонах, гони, и почку свою – продам на чёрном рынке! –пнул он брата, корчившегося на полу.

Нотариус встал со стула и подошёл к столу, держа в руках мой дипломат. До последнего я не верила в это. Не верила, что могу быть настолько несчастной. И эти два миллиона теперь... они ведь даже не были мои – они принадлежали государству!

– Чего ты вылупился? – фермер поглядел на нотариуса и схватил за ручку дипломат, пытаясь вырвать его из рук представителя закона. Нотариус, не спеша, указал пальцем на зэка, всё это время спокойно сжимавшим карты в руках.

– Флэш–рояль, – вскрыл свой набор заключённый, – высшую из выигрышных комбинаций – и усмехнулся так, будто ему принадлежал весь мир, хотя по факту, в тот момент, – он подарил весь мир мне.

Я зажмурила глаза крепко–крепко, а у сердца сжала кулачок, и скупая слеза глубочайшего освобождения от непосильной ноши скатилась по моей щеке и упала на портативный экран. Мы одержали победу, лейтенант, я и заключённый, победу не только над фермером, но и над тем злом, что гложило меня все эти годы.

Лицо фермера вытянулось, а улыбка медленно сошла на «нет». Он не сводил глаз с карт выигравшего зэка, и в этом взгляде читались удивление, испуг, презрение и зависть.

– Ты? Ты любимчик удачи? – разочарованно молвил он.

– Нет, не я. Та, кого ты потаскухой называл, мать твоего дитя, которого убил в её чреве. Женщина, вынесшая боль и унижение – она любимица удачи, и она же – твоё поражение.

Не успел он и слово на это сказать, как Чиж и Голубь ворвались в гостиную и, скрутив ему руки, усадили в широкое кресло.

Зэк покачал головой в удовольствие, достал чуть помятую кепку из брюк, оттуда же – зубочистку, и сбросил пиджак. Он согнул ногу в колене и поставил ботинок прямо на сиденье кресла, меж широко разведённых ног фермера. Кожа кресла жалобно скрипнула под тяжестью подошвы, а он глянул в камеру, довольно улыбаясь:

– Начальница… Приказано? Исполнить. Принимай бандероль.

Глава 21. Похороны

Я медленно ступила в дом фермера, минуя тот порог, на котором я когда–то стояла, выслушивая очередные оскорбления мерзавца. Тогда в эту обитель зла меня привёз супруг, позволяя мести свершиться. Да только мстить я не стала, увидев ребёнка фермера, чьё детство я не хотела окунать в позор и грязь. Теперь меня ничего не останавливало, кроме воспоминаний, замедлявших шаг. Я вошла в предбанник, напоминавший прихожую, и вспомнила, как гад тащил меня по полу после ночи с потаскушкой, зовущейся ныне его законной женой. Воздух в доме был плотный и вязкий, наполненный мрачностью ситуации, взрывом эмоций и выпивкой. Где–то в углу мерцал свет лампы, по стенам текли непонятные тени, а пол скрипел под моими ногами.

Осторожно, шаг за шагом, я достигла гостиной, где помощники заключённого привязали к креслу поверженного фермера. На полу по–прежнему валялся пьяный брат, через полудохлую тушу которого я просто переступила. Зэк и Голубь с Чижом молча кивнули мне в знак почтения. В их взглядах читалась смесь жалости и глубокого уважения, а ещё преклонения, как к заказчице.

Я подошла к подонку, сидевшему с понурой головой и что–то бормотавшему себе под нос, точно в бреду. В тот момент мне показалось, что я ступила в богадельню – дым табака и стойкий запах перегара, два невменяемых посланника ада, отдавших силы сатане, и шлюха, уткнувшаяся в собственные локти у полузеркального бара. Всё вокруг казалось прижатым к земле под свинцовой тяжестью разгневавшихся небес: столы, стулья, и даже звуки – всё было непреподъёмным, напряжённым, угрюмым.

– Ну, здравствуй, мразь! – разорвал накалённый воздух мой голос.

Фермер поднял голову. Медленно. Тяжело. С последним усилием. Его глаза были заплывшими от выпивки и непредвиденного фиаско.

– Не ожидал увидеть меня, пришедшей на похороны твоего жалкого существования?

Он молчал и лишь покачивал неясной головой, едва удерживая её на шее.

«Подай стул дамочке», – отдал приказ заключённый, и Голубь подвинул мне мебель, предварительно смахнув с неё пыль огромной ладонью.

Я села напротив подонка, скрестив ногу на ногу, не отрывая от него глаз. Мои пальцы дрожали лишь чуть–чуть – от переживаний, но не от слабости и страха, а в груди возбуждённо стучало сердце, но голос был отчётлив и холоден.

– Что тебе надо? – хрипло проговорил фермер.

– Всё. Наслаждение видеть тебя поверженным, эта халупа, эта земля, даже твоя никчёмная жизнь, сжатая в моём кулаке, – загорелись мои глаза презрением, и я сжала пальцы правой руки, демонстрируя негодяю, что он в моей хватке.

– Что ж ты меня никак в покое не оставишь?

– В покое? Нет, нет, дорогой, – я приняла коньяк, переданный мне Чижом.

«Господи, какая гадость!», – пригубила я пойло и отдала стакан обратно.

– Покоя мне не было двадцать лет. Двадцать лет, понимаешь? День за днём, ночь за ночью, твоё остервеневшее лицо стояло у меня перед глазами с тем самим злобным оскалом, с каким ты навис надо мной, лежавшей на земле – напуганной, беззащитной, униженной. Нет, милый мой, в покое я тебя оставить не смогу, пока ты сполна не ответишь за все свои прегрешения.

– Ты была потаскухой, – резко выкрикнул он мне в лицо, словно бес внутри него прорвался наружу.

– Тебя так меньше совесть мучает, да? Болтая всем небылицы о нашем прошлом и называя меня последними словами, ты внушаешь себе сам, что был прав, измываясь надо мной, обижая меня, прогнав со двора с твоим ребёнком под сердцем. Хотя нет, не так: о ребёнке ты позаботился – ты убил его, толкнув меня в живот. Но правда в том, что это ты – потаскун, приведший девку в наш дом и трахавший её, пока я была заперта в соседней комнате. Это ты – убийца, погубивший плод моей невинной и чистой любви к тебе, и это ты – ничтожество, не промотавший ферму только потому, что её успел выкупить будущий тесть. Но, видимо, с его кончиной ты вернул себе владение землёй. Удивительно, что всё это хозяйство до сих пор стоит, не разваленное твоими бездарными мозгами и ленивой душонкой.

– Чего ты хочешь от меня? – впал он в пьяные рыдания, и неосознанные слёзы потекли по щекам. – Прощения ты не дождёшься.

– Оно мне не нужно. Я не жду от тебя справедливости по отношению ко мне. Я сама пришла вершить правосудие. Ты проиграл эту ферму и всё прилагающееся к ней хозяйство, и сейчас перепишешь его на мою сноху.

– Да ничего я не стану писать, ни на сноху, ни на тебя, ни на кого–либо другого!

– Все сделанные ставки зафиксированы представителем законной власти – моим нотариусом, а запись с камеры – тому подтверждение.

Фермер взбешённо плюнул в мою сторону.

– Срать я хотел на тебя и твоего нотариуса! Ничего я вам не отдам! Не надейся!

Я посмотрела на него холодным взглядом, и в комнате воцарилась тишина – напряжённая и зыбкая, словно перед бурей.

– Согласно росписи, заверенной мной, Вы обязаны переписать имущество на победителя. Если же победитель желает указать иное лицо, то закон предусматривает такую возможность, – вступил в разговор почтительный юрист.

– Пошли вы все куда подальше! – рассвирепел фермер, а в его глазах сверкнули отблески ада.

– Господин нотариус, попросите супругу этого убожества принести ту самую тетрадь, о которой он так кичился перед моим безмозглым братцем.

– Будет исполнено, госпожа, – чуть поклонился он и вместе с «птицами» зэка насильно повёл разливщицу за тетрадью. Проходя мимо, она задержала свой взгляд на мне. Сражённая крахом и ошарашенная моим замыслом, она смотрела мне прямо в глаза с немым вопросом: «как же так?».

Я не сказала и слова, лишь провела её надменным и презрительным взглядом победителя.

Через пару минут на моих руках была та страшная, измазанная в грязи и грехе тетрадь.

– Давайте посмотрим вместе, господин юрист: сколько Вы здесь насчитаете преступлений? Сколько искалеченных судеб и загубленных душ?

–Ну, – протянул он, изучая бумажки, сложенные в страницы тетради, сверяя их с записями на её строчках. – Шантаж, вымогательства, незаконные приобретения сельскохозяйственного инвентаря и как минимум два преступления против юных женщин, едва достигших совершеннолетия.

– Прекрасный набор, – вернулась я взглядом к фермеру. – Значит ты, гнида, растлеваешь молодых девчонок, когда их мерзавцы–папаши проигрывают в карты.

– Да не было ничего! – испуганно округлил он глаза.

– Ну, конечно, не было. Судя по распискам и копиям чистосердечных признаний, оформленных заведомо, предположу, что отцы этих девушек сидят сейчас в тюрьме за сексуальные преступления, которых не совершали. Ну, или рискуют сесть за это, если девчонки решатся заявить. Хотя кому и куда заявлять?! Ты же не зря дружбу со следственным комитетом водишь. Отцы проигрывают дочерей, ты оприходуешь эти живые призы, а твой дружок – сержант, который когда–то хотел меня раздеть и в смешанную казарму отправил, заставляет этих отцов писать признания – заранее, чтобы вину на себя всю взяли, а тебя – трудягу местного – никто и пальцем не тронул. Мразь кабинетная! Тут же и подпись его есть, и печать. Хорошую схему придумали. Удобную.

– Чего ты хочешь? – процедил он сквозь зубы, трясь, будто от лихорадки.

– Я же сказала: сейчас ты перепишешь ферму на мою сноху. И тогда эта тетрадочка останется при мне, а не пойдёт в столицу на стол прокурора.

– Ну ты и тварь! – затрясся он ещё сильнее, а с паклей, спадавших на лоб, стекали капельки пота.

– Впервые вижу, чтобы так пугались, – язвила я, наслаждаясь его страхом. – Пот аж ручьями потёк, зрачки расширились, тело всё ходуном пошло. Да ты не бойся! Я никому не скажу о ваших подпольных карточных играх с живыми душами вместо фишек.

– Да кто ты такая, чтобы меня пугать? – зарычал, задетый за самолюбие, фермер.

Я встала со стула и, опёршись руками о спинку кресла, к которому фермер был привязан, чуть наклонилась к нему.

– Я – капитан МВД.

Он поднял на меня взгляд, полный удивления.

– Ты?

– Да, дорогой, – не поленилась я и сунула ему своё удостоверение прямо под нос.

– Так вот: я – капитан МВД, мой муж – полковник МВД, а мой знакомый начальник – министр МВД. А что ты из себя представляешь? Честный фермер, трудящийся на своей земле с рассвета до заката? Нет! Ты – моральный урод и преступник, устроивший в своём доме притон и подпольное казино. Так скажи мне, пожалуйста, милый, сколько усилий мне понадобится, чтобы прихлопнуть тебя и взяточника–сержанта? Правильно! Ноль. Я просто передам тетрадь по назначению, и вскоре вы оба окажетесь в КПЗ. А после... на скамье подсудимых, а там, глядишь, и до решётки недалеко. А за решёткой, – коварно улыбнулась я, – там тоже в карты любят играть – а ставкой станете – вы. И вот тогда твою шутку про шлак от многочленства оценят по достоинству такие парни, как он, – показала я на заключённого.

Стоявший за моей спиной, зэк перевёл зубочистку на передние зубы и приподнял её языком, демонстрируя жест вставшего члена.

– Сучка ты столичная, – вновь разрыдался фермер. – Я был молод. Молод! И у меня были планы на жизнь – жениться на дочери покупателя, чтобы остаться при ферме и при его деньгах. Ты мне с ребёнком была не нужна! Это... это бы все планы мне перечеркнуло.

– Поэтому ты убил наше дитя? Из меркантильности или потому что просто подонок? А, скорее, и то, и другое. Меркантильный подонок, не так ли?

– Я не хотел никого убивать, – и вовсе раскис напуганный пьяный фермер. Слёзы вовсю лились по его лицу и, смешавшись с соплями, оседали на подбородке под искривлённым от рыданий ртом. – Я просто прогнать тебя хотел! Я думал, ты уже в столице родила.

– А что же ты во время игры так гордился, что потаскуху лишил ублюдка в чреве? Ты же меня чуть ли не с ведьмой сравнивал, а себя – с самозванцем–героем спасшим мир от чудовища, которое могло прийти на этот свет.

Фермер нервозно всхлипнул и замотал понурой головой, не найдя оправданий в своём больном рассудке.

– Посмотри на меня! Посмотри! – схватила я его за чуб волос и подняла лицо к себе. – На мне чёрный наряд, и в глазах так же темно, потому что душа в потёмках. А знаешь, почему? Я до сих пор оплакиваю то дитя, которое ты умертвил. Но сегодня я здесь для того, чтобы раз и навсегда похоронить печаль о нём. Вместе с тобой. Да, ты отправишься в другое измерение вслед за сыном: только он давно уже в раю, а тебя я отправлю в преисподнюю. Заживо. Ты будешь чувствовать языки ада, сжигающие всё твоё нутро, точно так же, как боль сжигала моё все эти годы.

Фермер по–прежнему молчал и всё так же омерзительно рыдал, глотая пенящиеся слюни.

– Господин нотариус, подойдите с бумагами, подпишем передачу фермы и хозяйства на мою сноху, – обратилась я к ожидавшему этого момента мужчине, а также попросила заключённого привести в дом бывшую одноклассницу.

Влетевшая в гостиную, она с яростью набросилась на фермера и стала бить его по лицу и груди. Удары сыпались хаотично, с отчаянием, и каждое движение шло из подстреленной души. Зэк сделал шаг вперёд, намереваясь оттащить её, но я качнула головой, останавливая его:

– Пусть мать выплеснет всё негодование на это ничтожество.

Фермер рычал, захлёбываясь в жалостливых всхлипах, а она, ослеплённая яростью, продолжала лупить по его телу, не разбирая, куда попадала безжалостная рука.

– Не трогайте его! – вдруг взвизгнула и кинулась в гущу драки заступница – супруга фермера.

– Ах, ты ж сучка подзаборная! Проститутка сельская! – переключилась на неё сноха, и схватила за волосы. Разливщица ответила укусом в руку одноклассницы. Они сцепились, гремя браслетами и визжа, как две ополоумевшие львицы. В гостиной завоняло стойким потом и многолетней пылью. Не выдержав шума и женского зверства, я разрешила зэку их разнять – пока одна другой и впрямь не перегрызла глотку.

Когда их развели, сноха, не находя выхода своей ярости, метнулась к мужу, валявшемуся на полу, и принялась колотить его что есть мочи:

– Падаль! Сбродина! Да как ты, мерзавец, доченьку мою посмел на кон поставить?!

Очнувшись, он привалился к стене, пытаясь оттолкнуть супругу, но ноги не слушались, а взгляд всё безжизненно плыл, цепляясь за мебель, за пол и за мои глаза.

– Что с этой делать–то? – спросил спокойный Чиж, небрежно удерживая за плечо разливщицу, которая, всецело потеряв себя, рвалась продолжить драку, брюзжа слюной и матом в сторону снохи. – Дикая баба, не иначе.

– Подарок вам, пацаны – мой выигрыш! – с довольной ухмылкой отозвался зэк. – Распакуйте на сеновале вместо меня. Пусть побудет тёлочкой или кобылкой. И да, стегните плеткой пару раз – кобыл ведь так приручают! Заодно проучите, как в карты мошенничать, – распорядился он, вернув разливщице всю ту словесную жижу, которой она меня обливала, зовя «извращенкой, осеменённой бычком».

Конечно же, я оценила поддержку заключённого, но подала Чижу знак задержаться на минуту.

Перестав рваться в бой, жёнушка фермера задёргалась, пытаясь вырваться из хватки «птиц», готовых вести её к выходу. Я двинулась к ним не спеша, с высокомерным самолюбием. Безвкусно одетая в платье с претензией на шик, она стояла передо мной со злостью в узеньких глазах. Я подошла к ней в своём дорогом одеянии – гордая, статная и ухоженная. Думала ли эта шлюшка, что некогда беззащитная девочка, запертая в тесной комнатушке, которую каждый считал своим правом обидеть и унизить, будет стоять перед ней уверенной, властной и сильной?

– В нашу давнюю встречу ты очень старалась, крича от наслаждения близостью фермера. Старалась для меня. Тебя заводил тот факт, что этот мерзавец трахал тебя в соседней спальне, а я всё это слушала. Тебе доставлял удовольствие не его крепкий член, а моя терпкая боль. «Униженная соперница – девчонка, любящая подлеца, ведь он был первым мужчиной в её постели. Пусть слушает, как мне хорошо!» – вот как ты рассуждала. А знаешь, я закрывала уши и плакала. Горько–гoрько плакала и безостановочно писала о нашей с ним ложной любви, пытаясь понять, где оступилась. Сейчас будут трахать тебя, а я вновь послушаю твои стоны. Только на этот раз я буду наслаждаться ими.

– У нас есть сын, который отомстит тебе за отнятую ферму и унижение родителей! – дерзко бросила мне мерзавка.

– Сын? Тот, которого вы сдали в военное училище, чтобы спокойно в карты играть и пошлостями заниматься? Поверьте: его семья теперь в казённом доме, а крышей над головой послужит казарма. Вас и вашу халупу он будет помнить лишь с горечью предательства, прекрасно понимая, что родители избавились от него, как только он стал мешать своим присутствием.

Я махнула Чижу «уводить» и отошла с проёма, больше не обернувшись на неё.

К тому времени братец, пришедший в чувство от побоев собственной жены, наконец–то поднялся с ковра и плюхнулся на стул. Она же, уставшая от физического и морального перенапряжения, села напротив, прерывисто и тяжело дыша.

– Сестрёнка! Сестрица! – бросился он мне в ноги и, накрепко обняв мои колени, поднял взгляд к моему лицу. – Умоляю, заклинаю, прости меня, глупого – заблудшую душу!

– Ты мне противен. Отпусти! – попыталась я вырваться, но он лишь прижался сильнее к моим коленям, точно впился в меня своей испуганной сущностью.

– Это же твой человек нас обыграл. Прошу, отмени сделанную ставку.

– Какую из двух? Почку или секретаршу? Выбери что–то одно, – с сарказмом заметила я.

– Почку! Почку отмени!

– А девушку пусть попользуют, да? Везде, где только можно?

– Жена… жена говорит, что ты знаешь о том кредите. Так вот – это секретарь твоя и предложила, чтобы я тебя обманул и собак сдал в залог. Это не я, а она… она заслуживает наказания, – задыхаясь, выговорил он.

– Даже если так, ты не безвольная кукла. Ты мог отказаться предавать меня. Я дала тебе шанс на честное существование, чтобы ты мог семье помогать и сам без денег не остался. Я устроила тебя в свой центр вопреки воле мужа. А сегодня ты решил предать меня ещё раз, умыкнув собак из центра ради ставки.

– Ну, дурак я, дурак… прошу, спаси меня…, – его голос дрожал, а мутные глаза наполнились слезами.

– Какое же ты ничтожество, братец. Мелкий человек с трусливой душонкой, – произнесла я тоном, полным разочарования.

– Так сделаешь, а? Прикажешь этому юристу сделку отменить? Я ему… я вместо фермера ему устрою с девушкой свидание…

– Ах ты гнида паршивая, девчонка же тебя любила, кольцо твоё носила, верила, что женишься на ней. А для тебя все – скот: и дочь, и она – всех на торги… – прошептала сноха, охрипшая от нервного истощения.

– Ну так что, сестра? – проигнорировал брат слова супруги, смотря на меня щенячьими глазами, полными страха и надежды.

– А ты сходи для начала в фургон, припаркованный за углом, и скажи всё то же самое в глаза девчонке: что ты, как последний трус, почку свою спасаешь, меняя на её неопытное тело.

– Твоя секретарша… она что, здесь?

– Представь себе, и слышала всё, происходившее в этой гостиной. Проводи его, – кивнула я бывшему заключённому.

– Нет, не пойду я никуда, – вцепился брат в мои колени мёртвой хваткой.

– Вставай, давай! Пошли, слабак палёный! – схватив зэк брата за шиворот и, отцепив его пальцы от моих ног, буквально поволок по полу к выходу из дома.

Вернувшись к фермеру, я провела рукой ему по волосам:

– Ну что, будешь послушным мальчиком? Подпишись все бумаги взамен на свободу?

Он оскалился на меня, а его голос перешёл с рыданий на агрессию.

– Да пошла ты! – подонок попытался вырваться, отчаянно стуча босыми пятками по полу.

– Паспорт твой здесь, ты тоже вряд ли куда–то уйдёшь. Сейчас я документы на хозяйство найду, и оформим перевод на сноху как положено.

По пути в его, так называемый, кабинет, я зашла в ту комнату, где он когда–то позволил мне жить. Переделанная под детскую сына, она преобразилась: кровать вместо скрипучей койки, маленький стол у окна, книжная полка и аккуратный гардероб. И всё же… стены хранили звонкое эхо моих безмерных страданий. Я подошла к окну, с которого тогда хотела спрыгнуть и провела рукой по знакомой, шершавой раме, ощущая дрожь в пальцах – воспоминания о той отчаянной ночи были живы, как прежде. Распахнув ставни, я втянула в лёгкие воздух, пахнувший полем и пасекой. Ветер играючи путал мои волосы и, зажмурив глаза, я позволила памяти вновь окунуть меня в прошлое. «Скоро всё кончится, и эта боль уйдёт, унесённая ветром», – шепнула я самой себе, медленно выдыхая. Покинув комнату, я направилась за документами и, найдя их, возвратилась в гостиную.

– Ну что же, господин юрист, давайте оформлять!

Мой представитель закона разложил всё на столе – бумаги, паспорта, печати – и, двигаясь с неторопливой точностью, приступил к заверению.

Вернувшийся зэк шепнул мне на ухо:

– Твой братец пятками сверкнул, едва поговорив с девчонкой, пока я отошёл перекурить. Прости, начальница, не думал, что он такое сыкло.

Я кивнула, не отвлекаясь от действий нотариуса.

– Далеко не уйдёт. К мамочке своей помчался, прятаться за её юбку, – спокойно сказала я, переводя взгляд на дергающегося фермера.

Его тело было напряжено, а глаза метались в страшной агонии – он пытался выбраться из плена.

– Накачай–ка этого гада поганым коньяком из бара, – отдала я зэку команду.

– Будет сделано.

Схватив бутылку, он подошёл к невменяемому фермеру и, крепко удерживая его за волосы, стал вливать жидкость в глотку. Тот закашлялся, и струи коньяка потекли по щекам, сливаясь с потом и слезами. Через минуту он сник, и тело расслабилось, сменяя сопротивление полной капитуляцией. Нотариус поднёс бумагу к его привязанной к подлокотнику кресла кисти и, вставив ручку между пальцев, интеллигентно подпросил поставить подпись.

– Значит, подтверждаете, – уточнил юрист, поднимая взгляд поверх очков. – Передаёте ферму в собственность этой женщины? И снимаете себя и супругу с регистрационного учёта? – его глаза скользнули на мою сноху.

Фермер вяло кивнул и криво подписал бумаги. То же самое сделала одноклассница, а нотариус, проверив подписи, поставил штамп, а после длинным росчерком вывел внизу: «Право собственности перешло в установленном порядке. Прежние хозяева сняты с регистрации при передаче объекта».

Отныне ферма, с домом, пасекой, пшеничным полем, огородом, загонами для животных и сеновалом принадлежала моей снохе. Каждый угол, каждая доска, каждый запах – от сена до аромата мёда в ульях – стали её и моих племянников.

Глухая тишина заполнила комнату, прерываемая только моим дыханием и тихим шуршанием бумаг, собираемых в дипломат нотариусом. В этой тишине ощущалась окончательная, сокрушительная победа – тяжёлая, как глинистый грунт после дождя. Мир фермера рухнул, и моя месть была почти свершена.

В этот момент, громко хохоча и хлопая друг друга по плечу, в комнату ворвались Голубь и Чиж.

– Баба где? – с ходу спросил заключённый.

– По трассе её отпустили в город, – точно так же, как она про начальницу сквернословила, – ответил Голубь, швырнув на стол плётку с тяжёлым стуком рукоятки о дерево.

– Она цела, – добавил Чиж, заметив мой озабоченный взгляд, – шлюхе не привыкать. Такое шоу нам показала, что думаю, ей и самой понравилось, – с похотью в голосе поделился он.

Я сморщилась, и зэк сделал жест рукой – «отставить».

– Ну что, начальница, – посмотрел он на фермера, повисшего вниз головой, – отомстила фраеру? Можно теперь опустим его по понятиям?

– Он ваш. Вышвырните его из дома прямо к следственному комитету: пусть дружок – бывший сержант, как раз закончив работу, наткнётся на него, пока ещё светло!

Отвязывая фермера от кресла, мужчины взяли на себя вес его обмякшей туши и потащили к двери: ноги мерзавца слегка волочились по полу, а руки безвольно болтались, свешиваясь с плеч Чижа и Голубя.

– Эй, пацаны, – окрикнул их зэк, – начальница–то приказала оставить фраера без штанов после игры. Давайте в прямом смысле слова – пусть полежит с голым задом посреди улицы и узнает, что значит быть опозоренным на весь округ. Пусть потрусит у комитета своими страусиными яйцами… – зловеще рассмеялся он.

Я усмехнулась, польщённо кивнув заключённому в знак благодарности за такую пикантную деталь отмщения за весь тот стыд, которому фермер меня подвергал своими наговорами и сплетнями.

Стянув с него брюки с трусами, мужчины втащили подонка в фургон, откуда предварительно «выкурили» секретаршу. Я вышла на крыльцо, желая в последний раз взглянуть на его обнажённую спину, как на миграцию силы – от надменного распорядителя судеб до ничтожества, брошенного на общественное посмешище.

Ко мне присоединился бывший заключённый. Вытащив из кармана металлический портсигар, он достал оттуда обычную самокрутку – вместо сигары, которой блистал во время игры.

– Дашь закурить? – попросила я, ощущая, как нервное напряжение тянет грудную клетку, и мне нужен был клапан, чтоб наконец–таки расслабиться.

Он поднёс самокрутку к моим губам и провёл пламенем зажигалки по бумажной трубочке.

Я вдохнула, и непривычный дым ворвался в меня тёплым фронтом: сначала – сухой, терпкий привкус табака, потом – горечь на языке и лёгкое жжение в горле. Сердцебиение замедлилось, а тревога постепенно отступила.

– Ты и правда – король среди шулеров, – сказала я зэку. – Как тебе всё это удалось?

– Обкатать их было – раз плюнуть. Два фраера, вообразивших себя истинными картёжниками. Для них – бухнуть и поставить по‑крупному – это верх пафоса, но ни один уважающий себя катала так не бухает и не пихает великие бабки на стол, если не знает, с кем будет играть. Такие ставки – чистое палево.

– Но ты сумел их раскрутить аж на четыре миллиона, которые, как мы и посчитали, были у фермера в виде наличных и хозяйства.

– Всё просто, начальница. Колоды, – усмехнулся он. – Первую, настоящую, фермер распаковал перед игрой. После долгой пустой трепатни он всё–таки согласился вкинуть два ляма, которые разливщица припёрла в коробке. Пока он злился и пыхтел, считая каждую бумажку, я подменил колоду – на свою, где были только старшие карты. При раздаче у этих лохов почти сразу сложились выигрышные комбинации. Они подумали: «В кармане выигрыш», – и, почувствовав ветер победы, легко подняли ставки до четырёх лимонов: фермер – фермерством, а твой брат – своей почкой.

– Да, у них на руках были удачные карты, но у тебя – как они называли их – «мусор». Как же так, если в колоде были только крупные карты?

– Всё верно. Я же заранее знал, что жёнушка фермера – подставная. Просчитать, как она считывает карты противников, было фигнёй – зеркала. Я пригнулся у зеркала, прикинул наклон, убедился: при разливе пойла мои карты легко видны. Этим двоим по плану должна была прилететь выигрышная раздача, а мне – «мусор». Пока они с глупой улыбкой щурились над руками, я тихо вынул из рукава набор плохих карт, а хорошие шмальнул туда же. Ловкость рук! Разливщица должна была показать муженьку, что у меня были отбросы, – это усиливало эффект: у фермера появилось иллюзорное ощущение лёгкой победы. Твой брат вообще профан в игре – обычная фишка на игральном столе, ну или пешка в шахматах, с помощью которой берётся цель.

– И как же он помог тебе её достичь?

– Сорвался на мои слова о тебе, рванул на меня в ярости и сам подставился, дал шанс себя заарканить. Я шепнул, что помогу выиграть – и он повёлся, как последний фраер. Первый ход пешкой был сыгран. Второй – когда он кинулся на бабу фермера: тогда я снова колоду сменил, и твою просьбу с разливщицей провернул, разоблачил её как положено.

– Ты же нотариуса просил принести колоду. Она была нераспечатанная! – проявляла я интерес к механизму аферы.

– Колода была меченная и запечатана мной целлофаном, краешки которого я слегка подплавил огнём свечи, а затем прижал раскалённой монеткой. Эту колоду я сам раздал, при потасовке отбирая нужные карты – рояль‑флеш – себе, остальным – что попадётся.

– А фермеру как подсунул стрит–флеш? – прищурилась я.

– Никак. Ему реально выпала выигрышная комбинация. Не будь я каталой, он бы всё себе захапал.

– Вот же удачливый гад! – вырвалось у меня. – А нотариус тебе подыгрывал всё время, хотя у меня с ним такой договорённости не было. Он должен был только итоги игры заверить – перевод фермы на мою сноху. А тут и реплики вставлял, и ставки регистрировал, и даже с облигациями тебе поддакнул. Что ты с ним такое сделал?

– Бабки предложил. Все люди на золотые ведутся. Я из своей доли отсчитаю.

Я улыбнулась, восхищённая его мошенническим профессионализмом.

– Начальница, вздрючить бы этого фермера как следует за то, что на тебя наговорил и за дитя твоё... мразь он подзаборная. Опустить бы его по‑нашему, по‑тюремному: его же словами – свернуть депо железнодорожное поездом и запихать куда следует. А то легко отделался – голозадым у прокуратуры брошен.

– За это не волнуйся! У меня тетрадь волшебная есть – она всю грязную работу сделает за нас!

– Ты чего? – рассмеялся он. – Маляву на фраера накатаешь? Я думал, ты его тетрадкой на шантаж взяла, чисто хату чтобы переписал.

– А как быть с девочками, чьи имена на её страницах? Как быть с их честью и доверием, с потерянной невинностью, с комплексами на всю жизнь? – голос мой становился жёстче. – Нет, я отошлю её куда надо, и фермер попадёт в тюрьму, к таким как ты, с понятками. Я обещала ему ад, и дорога туда лежит через эту тетрадь – вот его поезд, скрученный в трубочку. А второй билет на тот же экспресс у бывшего сержанта – ныне сотрудника следкома. Да и жёнушка фермера где–нибудь на приступке пристроится!

Зэк рассмеялся, громко и раскатисто.

– Ну ты красава, начальница. А с братцем что?

– Его отправлю в наркодиспансер.

– Трусость не лечится. Если ты не мужик, то никогда им не станешь. Пилюль мужества ещё не придумали, – хмыкнул зэк.

– Знаю. Только в тюрьму его отправить не под силу мне. Брат в техническом ВУЗе непривычной обстановки выдержать не смог, а в тюрьме с собой покончить может. Такой грех я на душу взять не могу.

– Понимаю, – опустил он кепку на лоб. – Как выигрыш будем делить? По договору – всё, что сверху, по долям порежем?

– Мне – тридцать процентов, остальное вам с ребятами. Заслужили.

– Щедро. Что с бабками будешь делать?

– Открою счёт на сына фермера и часть ему переведу. У ребёнка должно остаться хоть что–то от родителей. Ему уже восемнадцать; он ровесник моей старшей племянницы, и сам материальными средствами распоряжаться право имеет. Я уверена, что денег у него никому не отнять.

– Уважаю тебя, начальница. В обратный путь поедем раздельно. Сядешь сама за баранку фургона?

– Сяду. Погуляю только по ферме. Повспоминаю былое…

– Выигрыш поделю и твой процент в коробке оставлю; а после… прости–прощай, как и договорились. Меня не ищи, и я тебя не стану.

– Я никогда не забуду твоей помощи.

Зэк усмехнулся, кивнул и, подтянув воротник, сказал: – Бывай, начальница! Счастья тебе!

Я прошлась по полю, где когда–то собирала в корзинку цветы, мечтая украсить ими дом – дом, который считала своим, пока не увидела фермера с потаскушкой. Я навестила пасеку, где однажды трудился мой добрый пчеловод. Заглянула я и в сарай, откуда он достал потрёпанный военный рюкзак и угостил меня замёрзшую горячим чаем, бутербродом и кусочком сала – простыми вещами, полными заботой и тепла, необходимыми мне на тот момент.

Я отомстила, лейтенант, и, как ни странно, тёмные воспоминания тихонько отступали и уступали место добрым, греющим душу. Жизнь с фермером на той земле мне больше не казалась мрачной; напротив, она стала видеться мне поучительной, словно урок, который я вынесла. Именно там я обрела приёмного отца и ступила на новую тропу, которая и привела меня к тому хорошему, что я имею по сей день.

Вернувшись к дому, я обнаружила фургон, возвращённый «птицами» зэка, однако внутри уже никого из них не было. Я поднялась на крыльцо и уверенным шагом переступила порог.

Сноха и секретарша неспешно прибирались в бывшей богадельне. Они свернули пропахший перегаром и пролитым спиртом ковёр, готовя его на выброс, пропылесосили полы и настежь распахнули окна. Сквозняк гнал по комнатам пыль, выдувая из дома всю ту затхлую ауру позора и гнили, что годами въедалась в стены: запах старого пота, похоти, лжи и бесчестия.

– Ферма теперь твоя, – подошла я к бывшей однокласснице и протянула ей бумаги, заверенные нотариусом. – Поздравляю. Дооформишь всё позже в нужных организациях. Когда вернёмся в столицу, дам телефон юриста – он подскажет хорошего адвоката по бракоразводным делам.

– Спасибо... – она бросилась мне на шею и крепко обняла, так что на миг перехватило дыхание от её мощных сильных рук. – Заберу из столицы детишек, переедем сюда, оформим всё по своему, красиво, и заживём! – покатились слёзы по её щекам.

– Я счастлива, что у племянников теперь свой дом. Прости, за что брат привёл тебя к нашим родителям, и всё это время ты то и делала, что пахала на них.

– Сама дура была! Но теперь всё в прошлом. У нас есть крыша над головой, и даже своё хозяйство. Прокормить детей сама смогу, а коли фермер на крыльце появится – достану ружьё.

– Не появится! Я об этом позабочусь!

Секретарша молча сняла с пальца кольцо и швырнула его в коробку с купюрами – туда, где зэк оставил мою долю.

– Оставь украшение, – сказала я тихо. – Продашь – немного денег будет.

– Эти вонючие грязные деньги мне не нужны! – выдохнула она, бледная, с глазами, полными усталости.

– Деньги – не пахнут, – вернула я ей кольцо, вложив в холодную ладонь. – Продашь, и вместе с ним избавишься от всех воспоминаний.

Заперев ферму и усадив своих спутниц в фургон, я для начала отправилась в банк, чтобы оформить счёт на сына фермера и послать ему уведомление об этом. До поезда ещё было время, и я надеялась успеть всё то, что запланировала в этом городе.

Секретарша села на переднее сидение, со мной в кабине водителя, а сноха расположилась в грузовом отсеке.

– Спасибо Вам, – робко сказала девушка, пытаясь улыбнуться, вот только губы её предательски дрожали.

– Не благодари, – тяжело выдохнула я, ощущая, как усталость дня давит на плечи, будто мешок с тяжкой грязью, что пришлось разгребать огромной лопатой.

– Я больше никогда в криминал не полезу. Обещаю Вам!

– Ты ещё молода, и вся жизнь у тебя впереди. Будь осторожна в выборе того, с кем надумаешь связать свою судьбу.

– Буду. Мне же... мне же можно продолжить работу у Вас? Я буду очень признательна… и бесконечно преданна. Клянусь!

– Не трать слова напрасно. Ты уволена, и в центр кинологии тебе дорога закрыта. Ищи себе новое место занятости.

– Но... почему? Я же...

– Так велел министр МВД, и я бессильна что–либо изменить. Он также приказал внести выговор в твоё личное дело и запрет на повторное трудоустройство в систему МВД или другое военизированное учреждение.

Секретарша горько заплакала.

– Это же поставит крест на моей карьере! Если Вы внесёте мне преступление в характеристику…

– Делать этого я не стану. Ясно? – погладила я её по волосам, не отрывая взгляда от дороги. – Все могут оступиться, но если опять нарушишь закон, то снова предашь моё доверие – тогда у меня в очередной раз будут проблемы. И у тебя… потому что я тебя уже не пожалею.

– Никогда! Никогда не предам!

– Вот и славно! Приедем в столицу – и распрощаемся.

Секретарша кивнула и, схватив мою руку, поцеловала её – горячо, с благодарностью, с излишним старанием, будто этим жестом прощала саму себя.

Когда все дела в банке были улажены, я вышла на улицу и вдохнула воздух города детства – он пах мокрым асфальтом и выхлопами старых машин. Мне предстоял ещё один нелёгкий шаг к завершению мести. Мне нужно было в родительский дом – туда, где всё начиналось, и снова сев за руль, я отправилась домой.

Дорога туда тянулась длинной лентой – серой, усыпанной гравием. Двор был всё тот же: покосившийся забор, ржавая калитка, пустая клумба под цветы и облупившаяся облицовка стен. В окнах на кухню плясал тусклый свет голой лампочки.

Я постучала, недовольно сжав губы, ибо совсем не желала возвращаться.

– Ты? – открыла мне мать – сутулая, высохшая, с лицом, покрытым морщинами, точно сетью трещин по высохшей глине. Её глаза потускнели, но всё ещё хранили холод прежних лет.

– Ну, здравствуй, мама, – сказала я и, не дожидаясь приглашения, переступила порог. В одно мгновение дом наполнил меня запахом детства – вонючий перегар и тухлый обед, простоявший в холодильнике с неделю.

– Зачем пришла? – грубо спросило она меня.

– За братом.

– Нет его здесь. Убирайся отсюда, МВДшница проклятая! Никогда от полиции с вами толку не было – одни проблемы и головная боль!

– Ну, раз проблемы, значит, знаешь, зачем я пришла. И братец, видимо, где–то рядом прячется.

Я заметила, как из–за угла коридора на меня смотрели изумлённые лица младших сестёр – близняшек, которым было по двадцать пять, и, судя по тому, что они жили с мамой – замуж их пока никто не звал.

– Всех котят раздала? – спросила я, имея в виду остальных братьев с сёстрами.

– Главное, от тебя паршивки избавилась.

– Это я избавилась от тебя, когда вышла за этот порог.

– Вот и сейчас выходи, – она подтолкнула меня в плечо обратно к двери.

– Не прикасайся ко мне! Неприятно. Я и сама уйду. А братцу передай, что раз со мной на разговор не хочет выйти – с прокуратурой будет говорить.

– Слышь ты, офицерша, – схватила меня мать за запястье костлявыми и ледяными пальцами. – Сыночка моего не трожь! Я не зря ему наказала, чтобы кредит тот на имя девки взял, а не на своё. Не докажешь, что это был он!

– Ах, вот кто братца надоумил на мошенничество! Ну как же я раньше не догадалась?! Наша корыстная мамочка! Руку, сказала, не трогай, током бьёт, – резко вырвала я кисть из её хватки.

– Думаешь, раз ты такая расфуфыренная и разодетая тут стоишь, то мы все голову перед тобой должны склонить?

– Только брат, – ответила я мёрзлым тоном. – Сейчас я выйду за дверь, а вскоре в неё постучат представители правосудия. И дело не в кредите, а в покере, которым он настолько увлечён, что ставки молодыми девками делает – устраивая им интим–свидания против воли. А это статья, любезная мать! – обернулась я к двери, готовая выйти из дома.

– Постой! – она коснулась моего плеча, но тут же одёрнула руку, вспомнив, что мне её прикосновения были неприятны.

– Ну, ты же тоже баба – пусть тело не рожавшее, душа–то женская. Это мой сын! – в её голосе дрогнула мольба, а глаза потемнели от боли.

– Девочки, которых он, фермер и сотрудник следкомитета использовали, – тоже чьи–то дети.

– Но он твой брат!

– Именно поэтому я здесь. Позови его на разговор, пока не поздно.

Постояв в раздумьях пару секунд, мать, тяжело ступая, прошла вглубь квартиры за братом. На её смену из спальни вышел отец – осунувшийся, с землистым лицом, на котором синели прожилки и шрамы. Руки его тряслись, глаза были воспалены, рубашка застёгнута наискось, штаны едва держались на бёдрах, и пахло от него вонючим самогоном, старостью и потом с мочой.

– Ого! Это что за гости такие? Какая красавица! – рассмеялся он хрипло беззубым ртом, и запах перегара ударил мне в нос. – Ты к какому из сыновей заглянула? Кто себе счастье такое отвоевал?

– Я – дочь твоя, сосуд ты не просыхаемый.

– Дочь? – расхохотался он. – Да откуда ж у меня такая куколка–дочь?! В роскошном наряде, с укладкой, на каблуках по нашим–то дорогам! Лицо как у актрисы размалёвано, а туалетной водой несёт за версту!

– Это духи.

– Чего говоришь?

– Это духи, а не туалетная вода.

– Да без разницы! Будь у меня такая дочь – я бы пить перестал, – продолжал он, глядя на меня масляным взглядом, в котором плескалось нечто омерзительное.

– Я почти сорок лет как существую, но никогда не видела тебя трезвым. Хотел бы – давно пить перестал ради своих детей. Я к брату заглянула. Поговорим – и я уйду.

В глазах отца мелькнуло просветление.

– Господи, я тебя по дерзости узнал! Это же... ты – моя старшая дочь. Как ты изменилась! – пьяной походкой подошёл он ко мне вплотную и прикоснулся к лицу. Я отстранилась, брезгливо отведя его тёплую и липкую ладонь.

– Какая же ты красавица, Боже! Ты на модель похожа. Моделью в столице подрабатываешь?

– Я офицер, – с одолжением и неохотой ответила я.

– Офицер? – расхохотался он, одновременно кашляя. – Ты была самой обидчивой неженкой из всех моих дочерей. Какой ты офицер?

– Вполне приличный. Кинолог.

– Кино...лог? – заплетаясь, произнёс отец. – Кино снимаешь? Режиссёрша что ли?

– Я с собаками работаю, – продолжала я тем же недовольным пренебрежительным тоном.

– С собаками? Да тебе мужик нужен, а не пёс. Чтобы такую красотку охранял и крепко любил по ночам.

Я ощутила, как по коже вдруг пробежался холодок – смесь похоти и пьяного восхищения бесили до потери терпения, последние капли которого я пыталась тратить экономно.

– Я замужем!

– Ах вот как?! – Он закричал куда–то вглубь дома: – Слышь, мать, к нам женщина на дочь похожая приехала, иди–ка глянь!

В его словах расслышалось не только опьянение – мозг подводил, и старческий маразм точил рассудок. По широким светлым финкам вдруг поползла тёмная линия: недержание – ещё один его недуг. Отец затрясся и рухнул на пол, как выжатый, набитый тряпками, мешок.

– Господи, – бросилась я к нему. – Вызовите скорую! – крикнула я сестрам, всё ещё прячущимся в тёмном коридоре и даже не думавшим оттуда выходить.

Мать и брат выбежали из глубины квартиры и склонились над ним.

– У него может быть инсульт, надо срочно вызвать врачей! – набирала я номер экстренной помощи на телефоне в углу той самой прихожей.

– Да типун тебе на язык, – взревела мать и резко нажала на «отбой». – Это он тебя увидел и понервничал. Одни проблемы от твоего присутствия!

– Вызови скорую, сейчас же, иначе он умрёт, – крикнула я в последний раз и вышла из дома, сама едва не разрыдавшись. Я презирала отца за слабость и пьянство, но он всё ещё был моим родителем, и смотреть на его жалкую старость было невыносимо.

– Сестра, сестрёнка, – выскочил за мной брат, ещё подшофе, но гораздо смышлёнее, чем на ферме. – Ты порешала там? Насчёт почки?

– Ты будешь лечиться, – обернулась я и поставила его в известность, – чтобы не стать таким, как отец, и не кончить в луже мочи и безпамятстве.

– Но я не болен! – возмутился он.

– Будучи щедрой сестрой, я предлагаю тебе три варианта: почка, проигранная в карты – продашь её по расписке в покрытие долга; тюрьма, где за сексуальные преступления тебя и самого опустят на колени, или лечебница от алкоголизма.

– Я никого не насиловал! – выкрикнул брат.

– Но ты участвовал или был свидетелем этому бесчинству, а пару часов назад хотел подложить мою секретаршу под фермера или зэка.

– Но ей уже есть восемнадцать! – защищался он.

– И что? Считаешь, что женщина – вещь? Что её можно купить, продать и обменять?

– Нет, но ставки были большие, и я... я должен был спасти дочь, – взглянул он мне в глаза, ожидая сочувствия.

– Дочь, которую сам на кон и поставил! Как тебе только не совестно? Как ты живёшь на этом свете: зависимый от игр и фермера, безработный, заглушающий пустоту дешёвым пойлом?! Ты отвратителен.

– Ты на себя посмотри! – выпалил брат. – Живёшь с мужиком, тебе всё на блюдечке подносящем, и пальцем не шевелишь, чтобы получить от жизни хоть что–то. Если бы не он, ты была бы как мы – убогая и нищая, а зарабатывала бы на таких подпольных казино, ноги свои раздвигая за деньги!

Я не сдержалась и дала ему пощёчину – звонкую, резкую, искреннюю.

– Не смей сравнивать меня с потаскухами и никогда не принижай мои заслуги. Ты не знаешь и доли того, через что я прошла. Я выстояла унижения, беды и лишения, чтобы стать тем, кем являюсь. И тебе, убогому, дала шанс исправиться, вопреки запрету мужа; ты меня обманул, предал и подставил – вот чем ты отплатил! А теперь стоишь тут и болтаешь ерунду, бесстыдно глядя мне в глаза!

Брат стоял на ветру, не говоря ни слова и опустив глаза, возможно, понимающий, что был не прав.

– Ты будешь лечиться или сядешь в тюрьму! Скоро прибудут люди из прокуратуры. Сделай хоть раз правильный выбор: расскажи всю подноготную про фермера и признайся, что пьёшь непомерно, а потому не отдаешь себя отчета в действиях, да и не помнишь ничего. Скажи, что в наркологическую клинику ляжешь. Я устрою тебя туда. Отсидишься там, мозги прочистишь, а потом... будешь жить, как захочешь.

Сделав решительный шаг к фургону, я больше не обернулась на брата.

Заехав на кладбище, я подошла к захоронению пасечника, и, посадив у могильного камня новый куст люпина, прислонила ладонь к холодной мраморной плите.

– Папочка мой, дорогой, пусть не родной по крови, но самый–самый близкий. Я наконец–то отомстила за себя и малыша, что потеряла. Не знаю, вернусь ли когда–нибудь в эти края, но ты всегда будешь в моём сердце, родной. Благодаря тебе я добилась всего в этой жизни, но если сможешь, выполни ещё одну просьбу – пошли мне человека, чужеземца, обещанного другой, который сделает меня самой счастливой на свете – матерью долгожданного дитя.

Перед отправкой в столицу мне оставалось заехать в местное отделение МВД. Войдя в просветлённый коридор, где пахло канцелярией, выцветшим пластиком и пылью архивов, я показала корочку и попросила подать заявление о преступлениях, наивно надеясь остаться анонимным заявителем. Уставший сотрудник приёмной, с опухшим лицом и очками на кончике носа, пригласил меня присесть за стол и принёс специальный бланк для заполнения, поставив на стол тусклую лампу, бросавшую виньетку света на мои бумаги.

Я изложила факты чётко и по существу. К бланку я приложила несколько страниц тетради со ставками и расписками, а также вкладыши с чистосердечными признаниями, заверенными бывшим сержантом – сотрудником следкома.

Попросив предоставить мне факс, я отправила копию заявления в столичный отдел внутренней безопасности МВД. Мне было важно, чтобы следствие в столице оказалось в курсе: сексуальные преступления всей шайки, денежные махинации фермера и коррупционные связи бывшего сержанта – всё это должно было дойти до вышестоящих органов и не застрять в маленьком городке, где все друг друга знали и легко могли «пристроить» бумаги в самый дальний ящик.

– Посылаем? – спросил сотрудник, помогавший мне с факсом.

Я кивнула, свершая последний акт мести – навсегда хороня фермера в аду, а вместе с ним и всё то тяжелое, что носила на сердце многие годы.

– Приказано исполнить! Факс отослан, – произнёс он ровным тоном, и я выдохнула, закончив свою миссию в городе детства.

Глава 22. Возвращение

Ужин был готов, и, уложив фаршированное блюдо и термос с горячим шоколадом в корзинку для пикника, мы поднялись на крышу. Плавным движением руки я пригласил начальницу в обустроенный мною шалаш – уютную палатку с матрасом, пледом и подушками. По периметру крыши мерцали огоньки, мягко освещая панораму города. Снег падал тихими хлопьями и таял, едва коснувшись тёплого настила, согреваемого потоками воздуха, исходившими от обогревателя.

Забравшись внутрь, мы уселись на матрасе, подогнув под себя ноги, и разложили еду по тарелкам.

– Боже, лейтенант, как же красиво, дорогой! – вгляделась майор в мерцающую в темноте столицу.

– Не только красиво, но и тепло! И всё для Вас! – не сдержавшись, коснулся я ладонью её личика.

– Ешь, а то остынет, – чуть улыбнулась начальница, и я исполнил приказ.

Вернувшись в столицу, я первым делом поспешила в душ, желая смыть с себя всю грязь от впечатлений дня. На душе было скверно и легко одновременно. С одной стороны, я исполнила свою волю и уничтожила того, воспоминания о ком не давали покоя множество лет. С другой, я не могла прийти в себя после всего, что слышала и лицезрела: пошлость, картежники, пьянство и нарушение закона не только юридического, но и морального. Отвращение – вот, что я смывала с себя горячей водой в белоснежной начищенной ванне. Муж, как и обычно, был на лечении в выходные, и дом был полностью в моём распоряжении. Накинув чистый банный халат и нанеся на руки и лицо душистый крем, я заварила мятный чай и набрала бывшей начальнице.

– Здравствуй, милая девочка, – послышался добрый голос моей приёмной матери, и я мгновенно позабыла об отчуждённых, причиняющих боль кровных родителях, посещение дома которых в очередной раз ранило сердце.

– Я отомстила фермеру, – шепнула я в трубку, трепля рукой влажные локоны волос.

– Хорошая моя, я же просила тебя оставить планы мести. Не приводит она к добру!

– Я не смогла простить фермеру то зло, что он мне причинил. Я жаждала его провала, полного краха, уничтожения.

– Надеюсь, теперь ты спокойна? – осуждающим тоном спросила начальница.

– Да, – тихо, умиротворённо звучал мой короткий ответ. – Я отомстила ему за все унижения и за плод, который он умертвил в моей чреве.

– Мне только одно непонятно: ты ненавидела фермера за выкидыш, в котором винила его. Но полковник ведь тоже косвенно виновен в смерти твоего нерождённого дитя – он оставил тебя в тюрьме, предлагая выбор: либо аборт, либо заточение. Однако его ты так не презираешь!

– Мой муж просил прощения и... фермер был моим первым мужчиной. Я не могла простить ему того, что он предал моё доверие, невинность, чистоту. Разбил мне сердце, растоптав ту нежную любовь и веру, что я питала к нему. С полковником всё иначе. Он – напротив, забрал меня из армии, дал крышу над головой и еду на столе, устроил мне образование с карьерой и работой в центре. Он дал мне основу, надёжность, стабильность. К тому же, когда–то, обиженная на него, я поклялась отомстить – забрав себе кинологический центр. И центр – мой, хотя так получилось не из мести.

– За благодарностью супругу ты забываешь упомянуть побои, измены, контроль и деспотизм.

– Да, муж – тиран, но любящий меня. В этом и есть большая разница между фермером и им. Он любит меня и под его крылом я могу спокойно реализовывать планы, зная, что не выставит за дверь, не оставит без средств к существованию, не предаст по–человечески.

– Звучит это всё как–то жалко. Ты зависима от него.

– Не понимаю, что Вы хотите всем этим сказать? Вы сами уговаривали меня остаться с ним, ради защиты, в случае краха аджилити. Теперь же настраиваете против, – слегка возмутилась я словам кинолога.

– Нет, нет, всё верно. Я лишь пытаюсь разобраться в твоих чувствах, мыслях и планах. Мы знаем друг друга давно, и все это время ты собираешься бросить супруга, но по–прежнему рядом с ним. Когда же случиться так, что ты станешь жить для себя?

– Недолго осталось, и я настроена решительно. Недавно я потеряла деньги, что берегла на мечту уехать из этой страны. Но я соберу их вновь и исполню приказы собственной души.

– Желаю тебе удачи, дорогая! Береги себя!

Мы распрощались, но эта беседа серьёзно обожгла мне нутро. То ли я всё ещё любила полковника, и её критика в его адрес коробила сердце, то ли осознавала, что она была права и ругала себя за то, что задерживаю реализацию планов. Как бы то ни было, супруга я давно уже не винила в выкидыше. Но светлый цвет моих когда–то тёмных прядей напоминал о сыне, которого я потеряла в тюрьме, и я не забывала о надсмотрщике – истинной причине горя, который был в списке на отмщение.

– То есть Вы не оставили планов воздать начальнику тюрьмы по заслугам? – уточнил я у бывшей начальницы.

– Конечно, нет, лейтенант, но всему своё время, и оно на тот момент ещё не пришло.

Следующим днём – в воскресенье – я, как обычно, отправилась на аджилити в кинологический центр. Тем днём должен был состояться первый из двадцати четырёх турниров, ведущих к финальной игре – «Триумф Империи». Я слегка волновалась о том, как он был организован, ведь накануне меня не было в столице, и я не участвовала в подготовке к нему. Выйдя из машины, я резко остановилась: за время моего отсутствия наше тренировочное поле преобразили – просто, но со вкусом. Пара алых знамён на шестах, вырезанные из фанеры щиты с золотыми орлами, грубо сколоченная палатка «штаба разведчиков» и несколько костров в железных чашах. Всё выглядело импровизированно, по–походному, но в этом была особая энергия – будто мы и вправду собрались в поход под началом римского полководца. В этот момент я поняла, что волноваться было не о чем – команда отлично справилась с работой, даже без моего начальственного руководства.

Я вошла в здание центра и поднялась в свой кабинет. Едва я успела переступить его порог, как услышала голос акционера за спиной.

– Buongiorno, bella mia! Добрый день!

Обернувшись, я не сдержала смеха.

На итальянце был тёмно–бордовый тога–плащ цвета вина, подпоясанный ремнём с латунной пряжкой, а на шее блестел широкий золотистый обод – будто снятый с античной статуи. Под плащом – идеально выглаженная кремовая рубаха и чёрные сандалии. Волосы были под лаком зачёсаны назад, и только, как всегда нахмуренные брови, убеждали меня в том, что это всё тот же мужчина, которого я так привыкла лицезреть в роскошных офисных костюмах. Неожиданный образ высокопоставленного римлянина в нашем кинологическом центре ужасно позабавил меня, пребывавшую в хорошем настроении после свершённой над фермером мести.

– О, кара миа, перестаньте смеяться, – засмущался он.

– Вы… кто? – спросила я, стараясь укротить улыбку.

– Богатый римский гражданин. Ведущий сегодняшнего аджилити.

– Вы – ведущий? В таком виде? – всё ещё похихикивала я.

Акционер развёл руками, глядя на меня с доброй усмешкой. – Кто, если не я? Разве можно доверить римские легионы человеку без итальянского темперамента?

– Вы могли бы хотя бы предупредить, – заметила я, глотая смешки, подступавшие к горлу. – Я бы приготовилась морально.

– Ах, но эффект неожиданности – мой любимый союзник. – Он слегка склонил голову, словно признавая свою хитрость. – Сегодняшняя мини–игра посвящена «разведчикам Империи», и они должны чувствовать, что патриций следит за ними лично.

– Вы правы, синьор–акционер. К тому же я заметила, как атмосферно вы украсили площадку. Лагерь разведчиков! Не затратно, зато театрально и со вкусом.

– К Вашим услугам, синьора! – поклонился он мне, прижав к груди край тоги. – Организаторша, узнав о нашей задумке с «Триумфом Империи» была так щедра, что выслала денег на декорации с одёжкой, а также предоставила пару своих людей на роль сегодняшних «варваров».

– И всё же как приятно лицезреть Ваше интеллигентное лицо, – неосознанно выдала я, испытывая тошноту при воспоминаниях о предыдущих событиях в доме мерзкого фермера.

– Я тоже Вам рад, – ответил иностранец, давно уже считавший меня несколько неадекватной в проявлении эмоций. – У Вас хорошее настроение. Есть случай?

– Я исполнила давно задуманное дело, и теперь чувствую легкость.

– Bueno! Говорите загадками, но я не насмотрюсь на Вашу нежную улыбку, и это делает меня счастливым.

Внезапно в мой кабинет ворвался взволнованный техник:

– У нас проблема со сторожем!

– Что случилось? – затревожилась и я.

– Да у него с суставами что–то! Сложно шлагбаум для приезжающих гостей поднимать! Стоит там у будки и ноет.

– Так что ты стоишь?! Иди подготовься, займёшь его пост, когда гости начнут подъезжать. А сторожа ко мне немедленно пришли, – отдала я распоряжение.

Технарь поспешил обратно, а через пару минут ко мне поднялся пожилой охранник.

– Что с Вами такое? – поинтересовалась я, усадив старика и налив ему стакан воды из кувшина.

– Госпожа, Вы знаете, что служу Вам верой и правдой, да только здоровье сдаёт. Суставы выкручивает так, что мочи нет. Простите, старого.

– У врача наблюдаетесь?

– Так разве ж мне кто поможет?! Годы берут своё.

– Я не могу себе позволить роскошь оплачивать услуги сторожа, который не справляется с работой. Вы понимаете это?

– Уволить хотите?

– Лечение оплатить. Сегодня я Вас отправляю домой, но завтра же пойдёте в поликлинику. Пусть поставят диагноз и выпишут необходимые лекарства. Стоимость лечения я на себя возьму. Идите!

– Благодарю Вас, госпожа! Благодарю, что хлеб не отнимаете.

– Идите! Жду фактуры на оплату доктора.

Шагая к выходу спиной, он всю дорогу до порога раскланивался мне, а когда вышел, закрыл дверь кабинета за собой.

– Синьора, очень благородно с Вашей стороны, но похоже нам нужно подыскивать нового сторожа.

– Не сейчас, синьор акционер. Этому старцу я доверяю, а нового испытывать придется, прежде чем допустить до подпольных аджилити. Пусть проработает хотя бы полгода до главной игры, а дальше посмотрим. Может, подлечат его.

– Ваше слово – закон, кара миа.

– Как Вы сегодня учтивы и услужливы, синьор патриций! – пошутила я.

– Всё ради Ваших аплодисментов мне! – заулыбался компаньон.

Я усмехнулась и, вызвав к себе, инструктора–кинолога, мы изучили намечавшийся банк ставок, правила игры и форс–мажоры. Все было готово к аджилити.

Через пару часов площадка была полна народу: зрители, сделавшие ставки, собаки с проводниками и несколько уже знакомых мне партнёров во главе с итальянской дамой–организаторшей.

Иностранец поднялся на установленный подиум и, бросив взгляд на публику, отчётливо объявил:

– Легионы Империи, к вниманию! Начинается первая миссия из двадцати четырёх – «Разведка у границы Рима»! Победитель этого турнира выйдет в крупномасштабную финальную игру «Триумф империи». Желаю всем удачи! Да прибудет с Вами благословение нашей знати, – Указал он рукой на партнёров, гордо восседавших под тентом и, судя, по задранному подбородку и вправду веривших в своё величие перед простым легионом «разведчиков».

Толпа зааплодировала. Я стояла чуть в стороне, глядя, как он входит в роль, дирижируя вниманием зрителей при каждом движении рук. Голос акционера наполнял площадку для аджилити, придавая всему действу масштаб великого театра. Я восторгалась его актёрским мастерством и аплодировала вместе с другими, воодушевлёнными нестандартными играми, гостями.

Собак выводиди по очереди – двенадцать пар. Среди участников были и мощный доберман, и ловкая бордер–колли, и пара бельгийских овчарок, даже одна басенджи – редкость для таких состязаний. Хэндлеры, или «разведчики», были одеты соответствующе тематике аджилити: тёмные льняные туники до колен, подпоясанные кожаными ремнями, на плечах лёгкие плащи терракотового оттенка, а на ногах – удобные сандалии, которые позволяли легко передвигаться по площадке. На головах некоторых из них были простые тканевые повязки, как у солдат–дозорных из Рима – декоративная защита от ветра, пыли и непогоды.

Каждая команда вела себя сосредоточенно и собрано, осознавая, что это был шанс стать чемпионами, известными по всей Европе.

По легенде, дозорный римский отряд должен был пройти вглубь «вражеской территории», не поддавшись на ложные следы и обманные запахи. Конечно же засчитывались и обычные ошибки, а игра, как и всегда, шла на скорость и время. На маршруте мои ребята установили несколько ловушек: приманки с вкусными печеньками, ложные следы и двух актёров в тёмных плащах, изображавших «варваров», стоящих в засаде.

Доберман с первого же шага завоевал внимание публики – он шёл тихо, сдержанно, каждый его шаг был выверен. Он заметил одного из «варваров» за несколько метров и, не издав ни звука, обошёл его стороной. Вот только по времени пёс задержался.

Бордер–колли, напротив, работала быстро и азартно, словно хотела доказать, что скорость – тоже оружие разведчика. Она чуть было не сорвалась, когда мимо прошёл один из актёров, но проводник удержал её голосом, и они дошли до конца маршрута почти идеально.

А вот бельгийская овчарка, на которую многие поставили, не устояла перед соблазном и замерла у приманки, обнюхала её, и, к досаде хозяина, с наслаждением съела. Публика дружно рассмеялась, а наш итальянский ведущий лишь покачал головой:

– Что ж, варвары будут довольны такой разведкой!

Постепенно атмосфера разогрелась. Зрители и партнёры аплодировали каждой собаке, что проходила полосу препятствия. Когда все команды завершили маршрут, судья отошёл в сторону для подсчёта баллов. Победителем он объявил бордер–колли – именно она первой по скорости дошла до финальной отметки, не поддавшись ни на один отвлекающий запах. Её проводница, молодая женщина в кремовой тунике, растерянно засмеялась, не веря тому, что их пара прошла в финальную игру. Синьор–акционер, протянувший им приз в виде целого пакета собачьих вкусностей и денежного вознаграждения, поднял её руку вверх и громко объявил:

– Ave, разведчица! Ave!

Банк ставок был полон. Они принимались перед каждым заходом, а к финалу суммы заметно выросли. Когда мы подсчитали результат, оказалось, что призовой фонд собран ровно в том объёме, в каком мы и предполагали.

– Perfetto, signora! – поаплодировала лично мне, подошедшая после игры организаторша. – Я в полном восторге! Первая мини–игра, и уже успех!

– Grazie! Мы с компаньоном и командой очень старались, желая угодить не только Вам, но и зрителям с хэндлерами!

– О, Вам удалось! Шоу было великолепным, а синьор–акционер неподражаем в роли патриция! Ощущение было такое, что я и правда вернулась к истокам истории своего народа.

– Всё в Вашу честь и в честь Вашей дочери, чей день рождения на финальной игре будет незабываемым, если, конечно, нам будет выделен на то бюджет, – широко улыбаясь, намекнула я итальянской леди на необходимую нам материальную поддержку, указанную в бизнес–плане иностранца.

– Не сомневайтесь в том, что получите его. Призовой фонд даже сегодня, мягко говоря, приличный, что же будет на следующих мини–играх, когда об успехе первого турнира распространятся сладостные слухи! А уж о «Триумфе Империи» я и говорить не стану. Любая моя поддержка – реклама, бюджет на организаторские расходы, актёры – всё! У моей доченьки юбилей и я хочу, чтобы всё было устроено на высшем уровне.

– В свою очередь обещаю Вам шоу, которого ещё ни разу не устраивали на аджилити!

– Conto su di voi! Полагаюсь на Вас! – распрощалась со мной организаторша и вместе с другими гостями покинула центр кинологии.

Выказав восхищение работой итальянца и кинолога с техником, я тоже отправилась домой, поручив последним разобрать площадку до наступления рабочего понедельника.

Следующим утром в моём кабинете раздался тревожный звонок телефона. Звонили из министерства, куда меня вызвали в срочном порядке.

Звонок был коротким, а интонация дежурного секретаря не оставляла сомнений: разговор с министром предстоял неприятный. Я сразу предположила, что он пойдёт о двух миллионах, которые я должна была внести в покрытие долга за кредит, да не успела сделать этого, «одолжив» эту сумму для игр у фермера.

Я снова шла по тёмному коридору здания МВД, сопровождаемая секретарем бывшего ФСБшника, и волновалась до лёгкой трясучки в коленях.

– Проходите, капитан, присаживайтесь! – сказал мне министр суровым, но спокойным голосом.

Я исполнила приказ.

– Узнаёте? – протянул он мне заявление о преступлениях на ферме, которое я оставила в отделении МВД своего городка, а копию направила в столичный отдел внутренних расследований. В нём я подробно описала, как всё было и кто в чём был виноват.

– А... должна? – сделала я невозмутимое лицо.

Так странно, лейтенант, но дрожь с волнением покинули меня, как только я поняла, что речь пойдёт не о кредите, а о фермере. Предположу, что мое презрение к этому негодяю было настолько сильным, а желание засадить в тюрьму – непреодолимым, что перебарывало чувство страха. Я намеревалась стоять на своём и во что бы то ни было лишить мерзавца свободы.

– Не узнаёте, значит? – повторил министр вопрос.

– Нет!

– Опять врёте! – ударил он ладонью по столу, и я нервозно моргнула. – Анонимное заявление! Ха! По–вашему, столичный офицер, зашедший в отделение МВД провинциального городка с корочкой капитана, останется без внимания? Кроме того, прочтите показания этого фермера: он обвиняет Вас в незаконном отъёме его имущества и причинении морального вреда. А по закону это – самоуправство, да ещё и с применением насилия. Его, в буквальном смысле, без трусов на улице выкинули, у прокуратуры, пьяного! Вы только представьте, какой позор он пережил, пока местные жители не постучали в эту самую прокуратуру и не затащили его внутрь. Это хорошо, если его мужская сила сбой не даст по причине переохлаждения! Иначе ещё одна обвинительная статья приложится – причинение тяжкого вреда здоровью! А его женушка – в половой связи по принуждению Вас обвиняет.

– Ну, не я же её принудила, правда? – чуть усмехнулась я.

– Сотрите эту ухмылку с лица! Вы отдаёте себе отчёт? Что Вы там делали? Кто эти люди?

– Ублюдочная семья, играющая в карты чужими жизнями. Я же прислала факсом все расписки и повинные, обнаруженные мной в тетради должников. Все чистосердечные признания написаны заблаговременно, ещё до того, как преступления были совершены, а подписывал их сотрудник следственного комитета. Вы лучше его припишите статью, и фермеру этому, а не мне!

– Так–то оно так, доказательства неопровержимые, и фермер, и его супруга, и работник следкома несомненно отправятся за решётку, так как предварительное расследование уже показало подлинность этих данных. Но есть одно “но”: Ваши действия подпадают под статью о превышении должностных полномочий. Вы хоть понимаете, что в Генеральной прокуратуре об этом вскоре узнают? И Генпрокурор, точащий зуб на меня и на Вас после истории с чиновником, обязательно возьмётся за это дело лично. Он прижмёт к стенке нас обоих, и с радостью навесит на Вас все перечисленные мной статьи. Чтобы суметь хоть как–то защититься, я должен знать, как Вы причастны к этому. Кто дал наводку на игры? Ваш брат–картёжник? За него поехали мстить? Как Вы там оказались в нужный момент?

– Я просто мимо проходила, – отвернула я лицо в сторону, скрывая правду, ибо не знала, что сказать, ведь не готовилась к такой беседе.

– Поймите, капитан, что Вы фигурируете в этом деле. Да, по моральным принципам Вы правы, но Ваши действия идут вразрез с протоколом и законом! Подставные игроки, государственный нотариус на карточной игре, насильственный отъём фермы, супруга этого фермера, вступившая в интимную связь по принуждению... Ваш брат, в конце концов, в числе игроков! Как вы все связаны? Я должен знать, что отвечать Генпрокурору.

– Так напишите, что всё это пьяные бредни фермера и его драгоценной жены.

– Мне мужа Вашего позвать? Он в соседнем отделе сидит. С ним говорить хотите?

– Почему Вы угрожаете мне супругом?

– Потому что всем давно известно, что полковник держит вас в ежовых рукавицах. Видимо, разговорить Вас только ему под силу. У нас уже был похожий разговор, и я просил Вас не вляпываться в криминал. Но, нет, Ваша женская сущность не позволяет усидеть на месте – в кабинете центра кинологии, за обычной рутинной работой. Вам приключения нужны!

– Муж лишний раз понервничает, а мы с Вами не хотим ему повторного инсульта.

– Не хотим! Но я не намерен прикрывать Вас каждый раз, когда Вы своими женскими мозгами что–то напортачите. Вам, видимо, не ясно, что такое Генпрокуратура?! Так вот, полковник Вам объяснит: по–мужски, по–супружески, по–плохому, раз по–хорошему не понимаете!

– Прошу Вас, Вы оскорбляете меня…, – задел он меня за живое, в очередной раз сославшись на принадлежность к женскому полу, словно это само по себе было каким–то преступлением.

– Хватит! Хватит! – поднял голос министр. – Что Вы делали в доме фермера, и кто этот... – надел он очки и выхватил у меня из рук бумаги, перегнувшись через стол, – третий игрок с мужчинами, которые и применили силу против фермера и его супруги? Видеозапись где?

– Там же написано, фермер был пьян. Уровень алкоголя в крови зашкаливал. Сам вышел на улицу без штанов, а потом всё придумал.

– И на Вашу сноху ферму переписал, да? На пьяную голову?

– Видимо, так. Наверное, мой брат выиграл у него в карты.

– Ваш брат пишет, что ничего не помнит с того дня. Так испугался после истории с фермером, что в лечебницу лечь решил.

– Что ж, это правильное решение, – с холодным сарказмом ответила я.

Министр резко поднял трубку телефона:

– Полковника ко мне, куратора из кинологического отдела.

В груди всё сжалось, а по спине побежал холодок. Я боялась реакции мужа гораздо больше выговора министра. Однако показывать этого не хотела и просто недовольно сжала губы.

Он громко положил трубку на аппарат, да так что прозвучал печальный звон.

– Вы не оставили мне выбора, капитан!

– Выбор есть всегда, господин министр. Вы сделали свой.

– Дерзите?

– Рассуждаю.

В этот момент в дверь кабинета постучал мой муж.

– Проходите, полковник, у нас тут ваша супруга. Прошу, ознакомьтесь, – протянул он ему бумаги.

Нахмурено муж посмотрел на меня и, достав из футляра очки для чтения, приступил к изучению материалов. Подолгу вчитываясь в каждую строку, он всё сильнее напрягал стиснутые скулы, а после тщательного ознакомления с делом, положил бумаги перед ФСБшником. Да, лейтенант, у меня дрожали поджилки, особенно, когда муж взглянул на меня после прочтения бумаг. Его взгляд был быстр и грозен, и я уже представила себе, как весело мне будет дома этим вечером.

– Чем я могу быть полезен? – глухо прозвучал голос супруга.

– Я требую разъяснений со стороны Вашей супруги: что она делала там, какая связь между ней и фермером, кто эти люди, помогавшие ей. Вы сможете повлиять на её немногословность? Потому что у меня не получается, а в спину мне дышит Генпрокурор.

Полковник прокашлялся:

– Этот фермер – подонок, как видно из документов: развратитель юных девиц, мошенник и организатор подпольных карточных игр, доход с которых налогом не облагается, выходит и государственный изменник. Я дал распоряжение взять его с поличным, и моя жена была во главе операции, – внезапно выдал он, прикрыв меня и даже не думая ругать, во всяком случае, при постороннем. От неожиданности я приоткрыла рот и стала слушать.

– Так... очень интересно, – постучал министр костяшками правой руки по столу. – А мужчины, похожие на заключённых?

– Мои подставные люди, с помощью которых мы вывели ублюдка на чистую воду.

– Вот оно как получается? Вы провели операцию без одобрения вышестоящих лиц?

– Простите, не успел поставить начальство в известность. Всё произошло очень быстро и совершенно внезапно. Поступила информация о том, что фермер собирал игру. Мы вмешались, поставив своих людей и собаку. При обыске наркотиков обнаружено не было. Лишь алкоголь и все эти доказательства его вины.

– И Ваша жена вместе того, чтобы доложить Вам результаты напрямую, решила заявление в отдел внутренней безопасности написать?

– Просто накладка. Сложно координировать действия подчинённых из клиники, где я провожу выходные. А дело было – в субботу.

– А почему Вы ферму незаконно на чужую женщину переписали? – не верил министр полковнику, но продолжал допрос.

– При игре присутствовал юрист, и обвиняемый дал расписку на сделанную ставку, а затем и согласие на перевод фермы снохе. Таковы были условия проигрыша. Нотариус – государственный и всё вполне законно.

– Ладно сам перевод во владение… но Вам ли не знать, что нотариус не имеет права расписки и ставки оформлять? А он там каждый шаг, каждую карту регистрировал!

– Виноват, но того требовало дело. Юрист действовал с моего распоряжения.

– Принесите мне доказательства того, что это Вы организовали срочное расследование и что Ваши люди участвовали в нём.

– Доказательств нет, господин министр. Как я и сказал, всё было сделано быстро, не запланировано. Могу оформить задним числом.

– Выйдите–ка в коридор, – приказал мне ФСБшник, и я послушалась, оглянувшись на сильную спину мужа, внезапно вставшего за меня горой.

За дверью кабинета я прислушалась к разговору мужчин.

– Прикрываете супругу, полковник?

– Господин министр, о чём Вы? – сказал муж возмущенным тоном. – Вы сами–то читали протокол? Фермер насиловал юных девушек, которых папаши ставили на кон. При чём тут моя жена, когда у нас насильник и мошенник на свободе? А вместе с ним его плеяда негодяев – братец моей жены, сотрудник следкома и, Бог его знает, кто ещё.

– Уже не на свободе, а в КПЗ, а родственник Вашей жены – в клинике для алкоголиков и прочих зависимых людей. Ведётся расследование, и виноватые будут наказаны, но Ваша супруга...

– Моя жена – одна из первых жертв этого гада. Он измывался над ней восемнадцатилетней, зачал с ней дитя, которого убил, толкнув её в живот; оставил без крыши над головой и без мужской поддержки. Вы бы стерпели такое бесчинство над своей женщиной? Я бы собственноручно гада удушил!

– Давайте без ещё большего криминала! – с угрозой в голосе предупредил министр.

– Засадите их! Так всем будет спокойнее.

– Как бы Вы и Ваша жена вслед за ними не сели, когда Генпрокурор проведает о беспорядках, совершённых в этом деле сотрудниками МВД.

– Я напишу объяснительную и выпишу распоряжение на проведение операции задним числом, как и было обещано. Моя жена не должна пострадать. Все эти действия – действия глубоко оскорблённой, раненной женщины, которой причинили глубокую боль. Её, скорее, к награде стоит приставить за все те преступления, творившиеся на ферме, что она раскрыла.

– Значит, Вы признаете что не знали о действиях жены?

– Не знал, но в объяснительной возьму всё на себя. Эта наша беседа с Вами – звук, а то, что будет стоять на бумаге, для департамента внутренних расследований – факт.

– Похвально, но за такую самодеятельность Вас с должности снять могут. Не я, а генеральная прокуратура.

– Министр, мне уже за шестьдесят, и я неизлечимо болен. Мне давно бы на пенсию, вот только жизнь свою без службы я не мыслю. Но если генеральный прокурор решит меня уволить – сопротивляться я не стану, ибо очень устал. В объяснительной я напишу, что Вы были не в курсе операции и узнали о ней уже после её проведения. Так что не стоит волноваться, Вы останетесь ни при чём, как и моя жена – вина за самовольство и превышение должностных полномочий ляжет исключительно на мои плечи.

Через минуту молчания ФСБшник дал свой ответ:

– Ладно! Оформите задним числом приказ на раскрытие шайки мерзавцев, подозреваемых в мошенничестве, сексуальных преступлениях и взяточничестве, полковник.

– Благодарю Вас. Приглашаю на ужин в наш дом в знак признательности.

– Приду в выходные. Свободны! Приказано исполнить!

Глава 23. Мир тесен

Услышав приближавшиеся шаги полковника, я отпрянула от двери и встала к стенке напротив неё. Я всё ещё не знала его истинной реакции на услышанное, ведь при министре он мог защищать меня, а вот наедине – серьёзно отругать. Сердце тревожно забилось в груди, и с каждым его шагом я дышала всё интенсивнее.

Выйдя в коридор, он посмотрел на меня спокойным, жалостливым взглядом, а подойдя вплотную, накрепко обнял, одной рукой прижав к себе за талию, другой – за шею. Его большие тёплые ладони по–прежнему внушали уверенность и защиту. Давно отвыкшая от ласки мужа, я, не веря в происходящее, медленно подняла руки вверх и обняла его в ответ за спину, а после – выдохнула на его груди.

– Ты не пострадала? Фермер не обидел тебя?

– Нет, всё хорошо!

– Моя отважная, но глупенькая девочка! Ты не меняешься с годами. Эмоций – море, и смелости не отнять, но вместо трезвого рассудка – пустота. Почему ты не сказала мне о своих планах мести? Почему отправилась туда одна? – сжал муж сильнее мою шею, и я физически ощутила его тревогу за меня.

– Я... я не хотела тебя волновать, – растеряно ответила я, хотя причина была в том, что я боялась ему открыться.

– Волновать?! А если бы всё пошло не так? Я никогда бы себя не простил, случись с тобой что.

– Но всё хорошо, и всё уже в прошлом. Тебе не стоит переживать!

– Не стоит переживать, говоришь? Посмотри, что ты опять натворила, умалчивая от меня такие важные события, о которых я, - твой супруг, узнал из протокола, – чуть постучал он рукой о мои плечи, всё также удерживая шею пальцами, и я в очередной раз ощутила, насколько хрупкой была в его сильных руках. При желании муж мог запросто расправиться со мной. «Господи, о чём я думаю? Чего боюсь? Это же мой супруг!» – рассудила я, слегка напуганная его спокойствием, причиной которому была либо болезнь, либо лекарства, притуплявшие эмоции. Всё это означало, что он мог измениться в поведении в любой момент, и мне следовало быть осторожной. Да, я верила и знала, что полковник действительно сочувствовал и переживал, но, раньше он бы вспылил, отчитывая меня за самодеятельность, а теперь был слишком сдержанным и мягким. Это и настораживало.

– Прости меня, пожалуйста, и не ругай! – заискивающим тоном молвила я.

– Ты понимаешь, что дело серьёзное? Сотрудница МВД по собственной инициативе, не подкреплённой приказом, ведёт расследование. И ведёт его незаконным путём, сама влезая в криминал так глубоко, что задержанные подают встречный иск по таким статьям, как нанесение вреда здоровью, принуждение к интиму, мошенничество. Я могу понять министра. Узнай всё это генпрокурор раньше меня, и всем бы головы срубил.

– Но... ты же сказал, что оформишь приказ задним числом и объяснительную напишешь. Если всё тщательно продумать – не пострадает никто!

– Я и забыл, что ты имеешь привычку подслушивать мужские разговоры, – ухмыльнулся полковник, только сейчас отпустив меня из объятий.

– Солнышко, – взял он моё лицо в ладони и наклонился ко мне, – сейчас мы отправимся в мой кабинет, и ты расскажешь мне правду о том, как всё было. Договорились?

Я закивала, а муж коснулся пальцем моего подбородка в знак одобрения.

– Умничка, девочка! Всегда бы такой послушной была.

Я шла за ним по коридору и думала, как описать события так, чтобы он сам не взорвался и чтобы объяснительная с приказом выглядели правдоподобно. Однако придумать наспех ничего не смогла, сражённая и запутанная его внезапным благородством.

– Садись, – указал муж пальцем на стул в своём кабинете, а сам уселся за стол напротив.

Я аккуратно присела, волнительно потирая заледеневшие ладони друг о друга.

– Рассказывай! – достал он нужные бланки из ящика бюро.

– Я... моя сноха рассказала о том, что фермер собирал картёжный стол, и в этой игре намеревался участвовать мой брат, – сглотнула я, выдавив из горла первую часть эпопеи. – Тот бывший заключённый, доберман которого содержится в кинологическом центре, однажды поведал мне, что является шулером, и я...

– Ты – капитан МВД, а в знакомствах у тебя отсидевший катала! Ты понимаешь, что одной ногой ты в криминальном мире стоишь? Ты существуешь на грани двух миров, один из которых – законный, второй – преступный и опасный! – отчитал он меня строгим, но достаточно мягким голосом.

Я опустила голову, не зная, что ответить.

– Ну... продолжай!

– Я связалась с ним и попросила мне посодействовать – стать третьим игроком в игре и, облапошив картёжников, отнять у фермера имущество с хозяйством. А братца сильно напугать, да так, чтобы в клинику лёг, – сократила я повествование до самых значимых фактов, опустив ненужные детали о ставках и скрыв два миллиона, одолженные мною заключённому.

– И как ты с ним связалась? Почему он помог? – начал супруг записывать мою речь на бумажном листе.

– Зэк оставил мне одноразовый телефонный номер ещё очень давно, и сказал позвонить, если что–то вдруг будет нужно. А сделал он это в благодарность за девочку–добермана, из которой мы вырастили чемпионку, – приврала я о способе связи. – Связаться с ним повторно не получится.

– За собаку? – с недоверием переспросил супруг.

– Да, за собаку, – утвердительно ответила я, давая ему понять, что не вру. – Мы обговорили с ним детали, и я попросила исполнить мои просьбы. А нотариус... он должен был оформить перевод фермы во владение снохи, что совершенно законно.

– Нотариуса как нашла?

– Начальника нашего юридического отдела спросила, не знает ли он кого–нибудь подходящего, кто бы выехал в картёжный дом и на месте заверил необходимую сделку.

– Денег откуда взяла на всю эту операцию? – не отрываясь от ручки с бумагой допрашивал меня полковник.

– Как... какие деньги? – растеряно спросила я, не подготовив ответа заранее.

– На оплату услуг заключённого и юриста, на аренду транспорта, на ставки, на железнодорожные билеты, – поднял супруг глаза и взглянул на меня ожидающим взглядом.

– Ах, это...

– Да, это – немаловажная деталь! – его мягкость сменилась на официальный тон. Возможно, что механически он перевёл внимание с личного на профессиональное, и позабыл о том, что только несколько минут назад был добрым и ласковым со мной.

– Зэк работал бесплатно. Как я и сказала, он отплатил услугой за услугу. Ставки шли из его кармана, ведь он был уверен в победе. А вот нотариусу и за транспорт я заплатила с навара, который заключенный снял с фермера поверх имущества.

Продолжая конспектировать мои ответы, муж ухмыльнулся, качнув головой:

– Я не сомневался в твоей хитрости и смекалке, но провернуть такое... и, главное, – всё за моей спиной!

– Я же сказала, что не хотела волновать тебя...

– Дальше что было? – прервал мои оправдания супруг командным тоном.

– Мы подъехали к ферме. Я осталась ждать в фургоне, а заключённый пошёл на игру и... обыграл их, как было обещано.

– А два амбала? Те двое, что применили силу к супружеской паре.

– Так–то ребята зэка были. Я их не знаю...

– Фермер успел узнать, кем был тот третий картёжник? Что он, так сказать, твой знакомый, бывший тюремный катала?

– Нет. Но он понял, что я и заключённый знали друг друга. В детали никто не вдавался.

– И хорошо! В твоём детальном заявлении всё время фигурирует тетрадь, пару страниц из которой ты факсом приложила к роспискам и чистосердечным признаниям из неё же. Откуда ты знала о том, что она существует?

– Не знала. Я выяснила это во время покера, за ходом которого наблюдала в камеру видеонаблюдения, что мы установили в доме фермера перед игрой, объяснив сию необходимость желанием нотариуса чувствовать себя в безопасности.

– Где видеозапись?

– Её нет, была прямая трансляция.

– Ладно... Тетрадь у тебя? – всё тем же приказным холодным голосом вёл муж допрос.

– У меня, но...

– Что «но»? – вновь посмотрел он на меня.

– Там...

– Говори уже!

– Господи, ты меня нервируешь, – потёрла я ладони о колени, как и всегда, не вынося давления полковника, и сгибаясь под ним. – В ней долги моего брата записаны и... и он свою старшую дочь в качестве ставки поставил. Росписку я порвала, – сказала я правду, заблаговременно уничтожив улики против родственника.

– Преступление прикрываешь?

– Как и ты, – тихим голосом ответили мои уста.

Недовольно фыркнув, супруг продолжил:

– Передашь мне тетрадь сегодня же вечером.

– Мой брат лёг в клинику, он будет лечиться..., – встала я на защиту глупого, но близкого мне человека.

– От чего? От ублюдства?

– Он совершал непростительные действия под воздействием алкоголя и адреналина, полученного в ходе покера.

– Ты знаешь, что я не терпим к сексуальному насилию над женским полом. Я не стану ни прикрывать, ни вытаскивать из грязной ямы подонка, поставившего собственное дитя на кон! Он не пьяница! Это ты себе такое, в качестве оправдания ему, придумала. Твой брат просто сволочь, не имеющая ни малейшего чувства достоинства и не достойная быть отцом. Его как минимум лишат отцовских прав! Уж я постараюсь, чтобы это свершилось! – озлобленно сказал мне муж.

– Я прошу тебя...

– Не проси! Очень жаль, что ты доказательства в виде росписки порвала!

– Он бы не выдержал в тюрьме.

– Таким не место на свободе! А что, если бы на месте старшей дочери была та малышка – младшенькая, что на тебя похожа? Или ты думаешь, что до неё бы очередь не дошла, когда всё проиграв, ему бы нечего больше было ставить?!

Мне защимило сердце и я зажмурила глаза.

– Это всё, что ты хочешь сказать о том дне? – заканчивал допрос супруг.

– Да, – коротко ответила я, умолчав об участии секретарши, ведь ниточки, связанные с ней, привели бы к кредиту, а об этом он точно не должен был узнать.

– Сегодня же отдашь тетрадь! – приказал мне муж. – Попозже позвоню твоей снохе, которую, как и всех нас, вызовут в генпрокуратуру. Возьму с неё показания.

– А как объяснишь прокурору присутствие зэка и его парней? И то, что фермер всё имущество переписал на мою одноклассницу?

– Придумаю. Ступай! Пока вопросов больше нет. В воскресенье на ужин министр придёт. Хотя, скорее всего, ты и сама это подслушала. Сотвори на стол что–нибудь простое, но искуссное.

– Может, в другой день недели? Ты же лечение по выходным проходишь? – спросила я, сведя в отчаяние брови, ведь я вела аджилити по воскресеньям.

Полковник откинулся в кресле и недовольно взглянул мне в глаза.

– Министр прикроет мою ложь, которой я прикрою тебя. Скажи, дорогая, что нам важнее: значимый гость за столом или мой отдых в больнице?

– Но...

– Безо всяких «но». Он сам выбрал день, и мы подстроимся. Свободна!

Я встала со стула, не в праве перечить супругу, да и сама понимая, что он был прав, и поддержка силовика была на тот момент в приоритете.

– Милый, а вдруг... вдруг тебя снимут с поста за такое?

– Об этом надо было думать до того, как собиралась ввязываться в эту грязь. Теперь уже поздно!

– Я не думала, что всё так получится! Фермер и брат сильно напились, и я надеялась свалить всё на их опьянение. А жене – потаскухе подпольной, вряд ли бы кто–то поверил. Вот как я мыслила.

– Ты никогда не мыслишь здраво! В этом–то и проблема. Одни эмоции на первом месте! Не продумано, без запасного плана, опасно и глупо, – подытожил муж мои действия. – Поэтому министр нам важен! Приказ на операцию, который я выпишу задним числом, он согласился подтвердить. Из уважения, наверное, и потому что объяснительную приложу, что он был не в курсе срочности дела, и поэтому подписал приказ уже после его исполнения. Без этой подписи мои действия – грубое нарушение протокола. Но помимо бюрократичных процедур, я должен быть уверен, что и в прокуратуре он поддержит ту же легенду.

– Я поняла, – кивнув, я двинулась к двери.

– Постой! – подошёл ко мне офицер и нежно поцеловал в горячий от волнения лоб. – Обещай мне, что если вновь задумаешь кому–то мстить, предупредишь меня об этом. Я даже представить боюсь, что было бы со мной, пострадай ты от рук этих гадов.

– Обещаю, – прижалась я к мужу и крепко обняла своего защитника.

Вернувшись в центр кинологии, я в панике набрала номер бывшей одноклассницы и рассказала ей детально о беседе с супругом, в надежде, что она повторит ему всё то же самое. Я также отыскала брата, который и впрямь был напуган настолько, что лёг в лечебницу в ближайшем к дому городке.

– Послушай меня, – убедительным тоном вступила я в беседу, – скоро начнётся серьёзная часть расследования, и ты, как и фермер с женой, окажешься на скамье подозреваемых.

– Сестрёнка, спаси, помоги! – паническим голосом ныл он мне в трубку. – Я знаю, что всех забрали в КПЗ, и следователь ко мне в больницу приходил, но я сказал, что ничего не помню.

– Не разговаривай вслух, только слушай, – предупредила я беду, уверенная в том, что брат испытывал страх, лишающий здравого смысла, а значит – мог ляпнуть что–то сгоряча, и это что–то могло быть услышано санитарами.

– Хорошо! Хорошо! Сделаю, как ты скажешь!

– Так вот, ты ничего не помнишь о том дне! И предыдущие покерные посиделки стёрло с памяти! Вали вину на фермера, мол, спаивал меня специально, а дальше – всё в тумане. Не сознавайся ни в чём, что бы тебя ни спросили в прокуратуре и на суде. Ты понимаешь меня?

– Да, да, я понимаю.

– И о кредите не слова!

– А как же...

– Никак, – прервала я его. – Не брал ты никакой кредит, а если фермер вякнет об этом, так скажешь, что ничего такого не помнишь. Лежи в больнице и показывай врачам, что стараешься всеми силами избавиться от тяги к алкоголю. Тяги, к которой тебя тот самый фермер привязал. Во всём его обвиняй!

– Ты поможешь, сестрица?

– Против тебя, скорее всего, выступит мой супруг. Но я уничтожила многие улики, как прошлые, так и с последней игры, и доказать его слова будет почти невозможно.

– Что значит «почти»? – слезливо спросил меня брат.

– У мужа знакомства и власть, но я постараюсь оставить тебя на свободе.

– А иначе что? В тюрьму? – истерично выкрикнул он.

– Сказала же «заткнись». Не будет никакого заключения, но дело точно заведут! Делай всё так, как говорю, и избежишь тюрьмы, хотя и заслужил приличный срок! А будешь снова играть, жалеть тебя я не стану!

Не дождавшись ответа, я положила трубку на аппарат, а лицо закрыла ладонями. «Боже! Главное, чтобы фермер об этом кредите не вспомнил, иначе начнётся внутреннее расследование, и тогда не поздоровится ни мне, ни министру, ни даже мужу – куратору центра, не знавшему, что случилось в стенах его учреждения».

В дверь постучали.

– Войдите, – исправив выражение лица - с тревожного на равнодушное, уселась я удобней в кресле.

– Cara mia, я к Вам с отличной новостью! – вошёл в кабинет иностранец.

– Какой, синьор акционер? – вся в своих мыслях, постаралась я перенастроиться на разговор с ним.

– После первой мини–игры к нам попросилось тридцать хэндлеров с лучшими псами Европы, желающих участвовать в следующей. Гостей в предстоящие аджилити будет также больше вдвойне!

– И... как же так вышло? – всё ещё отвлечённая от дела, задала я вопрос.

– Слухи, синьора, – невозмутимо ответил он.

– Ах, да, понимаю. Организаторша пообещала осведомить всех в своих кругах об успехе «Легионов Империи».

– Именно! И она сделала это, но и наставники, и гости, и даже судья хвалили нас везде, где только было можно. Вторые игры мы посвятим посыльным Римской империи, которым будет необходимо добраться до нужной цели с конвертом в зубах, преодолев нелёгкие препятствия и...

– Синьор акционер, – перебила я воодушевлённого мужчину. – Меня не будет на этом аджилити. Я занята в воскресенье.

– Заняты? – вскинул он брови от удивления и возмущения. – Что может быть важнее игр, синьора? Это не детские забавы, не тренировочные состязания и уж точно не шутки! Тридцать известных европейских пар на полосе препятствий и около пятидесяти зрителей, готовых сделать приличные ставки.

– Я это понимаю, но мой супруг...

– Scuzi, простите, но Вы не имеете права ставить прихоти мужа выше аджилити. Там баснословные деньги, которые будут затрачены людьми и не менее значимый призовой фонд, который мы все разделим, как обычно. Мы занимаемся серьёзным делом, синьора.

– У нас проблемы с генпрокуратурой, и в выходные мы ожидаем в гости министра. Я должна остаться дома, чтобы накрыть торжественный стол, и чтобы не вызвать подозрений у мужа своим необъяснимым отсутствием. Безопасность аджилити важна неменьше самого их проведения.

Иностранец потёр щетину и после нескольких секунд молчания, сказал:

– Я не буду мучить Вас своими расспросами, да и меня не касаются Ваши с полковником дела, но... синьора, – положил он руки на стол, протянув их ближе ко мне, – пока я в этой северной столице я имею возможность Вас подменить и провести аджилити сам. В дальнейшем Вам понадобится человек – доверенное лицо – который сможет подстраховать Вас на случай форс–мажора. Подумайте об этом и, не спеша, разумно и рассудительно, подберите такого заменяющего. Это должен быть очень надёжный, серьёзный и умный компаньон, который не будет болтлив и голоден до денег. Преданный Вам, ответственный, честный.

– Синьор–акционер, – усмехнувшись, покрыла я ладонями его руки, – за всю мою жизнь я только раз встречала такого, и это – Вы. Разве кто–то другой сумеет Вас заменить?

– Запомните, bella mia: незаменимых людей не существует. И Вас, и меня можно легко заменить. Только не... не доверяйте первому встречному должность Вашего зама.

– Считаете меня sciocca – наивной дурочкой, как сами однажды сказали?

– Вовсе нет. Считаю Вас слишком хорошей для этого мира, полного фальша и жестокости. У Вас открытое доброе сердце, а недобросовестные люди могут, воспользовавшись этим, втиреться в Ваше доверие. Я бы не хотел Вашего краха из неосторожности!

Растаяв от заботливых слов, я улыбнулась акционеру, ни слова не сказав в ответ. Он же, нахмуренный и печальный, резко поднялся со стула и, поклонившись, вышел за дверь. Я не хотела, чтобы итальянец уезжал, и грусть терзала мне душу уже заранее.

Воскресным вечером я вовсю готовила на кухне. Гостем был ФСБшник – по своей сути солдафон, но ценящий домашний уют, обустроенный женской рукой. Учитывая эту несложную характеристику, я подогнала ужин под его вкус.

Главным блюдом должен был стать запечённый в духовке бефстроганов – мягкое говяжье филе в густом соусе с болгарским перцем и сметаной, поданное на чугунной сковороде прямо с жару. К нему – картофельное пюре с мускатным орехом, чтобы аромат был чуть тоньше, чем в казённой столовой, но напоминал о чём–то знакомом. На закуску я приготовила сельдь с печёной свёклой и зелёным луком, красиво выложенную на прозрачное блюдо. А на горячее гостя ждал куриный бульон с домашней лапшой и петрушкой, – такой, который пахнет домом, а не столовкой за углом МВД.

Супруг достал вино из нашей коллекции почётных дорогих напитков и поставил бутылку на стол, покрытый белоснежной скатертью. Я разложила тарелки, бокалы, салфетки и вилки с ножами.

После семи часов вечера я, уже переодетая к гостям, стояла у окна гостиной, наблюдая, как во дворе тускнеет свет, а наряженный муж – сидел с тетрадкой фермера в кресле подле меня.

– Не перестаю удивляться, – тяжёлым осуждающим тоном выговорил он. – Тут всякая шваль на ставки в покере последнее из дома выносила: деньги, посуду, мебель, украшения жены, памятные вещи матери, оружие отца... И ради чего? Ради иллюзии богатства! Тьфу! – сплюнул он воздухом.

– Картежники – люди зависимые, как наркоманы или алкоголики, – обернувшись к супругу, ответила я.

– Верно, любимая. И после этого, ты всё ещё веришь, что клиника для алкашей излечит братца? Таких, как он, только могила исправит.

– Ну что ты говоришь такое?! – стало мне жутко от страшной фразы о близком родственнике.

– Я тут с адвокатом МВДшным консультировался, и выяснил, что все папаши, ставившие дочек в покере, пойдут не только по статьям о сексуальном принуждении, но и о торговле людьми, потому что по факту продавали девушек мужчинам.

– Отвратительно! – сморщилась я. – Я не оправдываю брата. Он, как и другие отцы, сделал ставку племянницей и подписал чистосердечное, заверенное бывшим сержантом в следственном комитете. Однако, в отличие от остальных, он не исполнил обещанного, и даже попытался забрать обратно эту ставку.

– Поставив секретаршу вместо дочери. Как благородно! – внезапно выдал муж, и я вдруг поняла, что он откуда–то узнал чуть большее, чем я поведала в его кабинете.

– Откуда ты знаешь?

– Ну так, фермера же допрашивают, и жену его, и брата твоего, и юриста тоже! Допрашивают всех, и новые подробности всплывают каждый день. Генпрокурор уже занялся расследованием дела, и душит каждого причастного к нему. Скоро наступит и наш с тобой черёд, да и очередь министра не за горами. Я знал, что ты расскажешь мне не всё, поэтому и сам веду допросы.

Мне стало душно от этой новости, и я потёрла горло рукой, будто меня уже душили в тёмной, холодной камере генеральной прокуратуры.

К восьми часам в дверь позвонили, и полковник пошёл открывать.

– А я не один, – раздался голос ФСБшника. – Я этим вечером с прекрасной спутницей! Правда, сие решение возникло внезапно, а потому простите, что заранее не предупредил. Она и сама не знала, куда и к кому мы идём – рассказать не успел, – вот и купила просто торт!

– Добро пожаловать! – сдержанно ответил муж.

Я вышла в прихожую, желая поприветствовать гостей и посмотреть, кого же министр, наконец–то, выбрал в любовницы. Мне было жаль пожилого мужчину – слишком сурового, прямолинейного, сухого. Ему, как и любому другому, хотелось женского тепла и семейного счастья, но в преклонном возрасте, да ещё и с тяжёлым характером – найти подходящую пару должно быть было непросто.

Свет от настенной лампы отражался в зеркале и разрезал полумрак золотистым отблеском, из–за чего я не сразу смогла рассмотреть лицо его дамы.

Министр пропустил её вперёд – высокую и изящную, в коротком пальто на лёгкое платье и с тонким ароматом дорогих духов. Пока он помогал своей пассии снять верхнюю одежду, я наблюдала, как её светлые кудрявые локоны мягко пружинили по плечам и спине. Пальто тихо шуршало, а пуговицы позвякивали, как и моё любопытство увидеть лик этой таинственной женщины.

И вот, она повернулась ко мне, и я вгляделась в лицо! Прошло двадцать лет, но я узнала… Ледышку. Именно так мы звали её в армии за холодный взгляд ярко–голубых наивных глаз. Моя сослуживица… это она предала меня за лживые обещания моей армейской соперницы. Трусливая, поддатливая, ведомая – глупая баба.

Я вспомнила последние слова Отвёртки о Ледышке: «Она снова нашла себе офицера в чине сержанта и сорвалась со службы». Больше о бывшей армейской подруге я ничего не знала все эти годы.

Я смотрела на неё, чуть приоткрыв в удивлении губы, и хотела было сделать шаг вперёд, поприветствовав в своей квартире как некогда знакомую, но в одночасье оторопела, когда она произнесла:

«Здравствуйте! Очень приятно познакомиться с хозяйкой дома!» – и протянула мне вафельный торт, купленный в центральном магазине деликатесов.

Мне было интересно два момента: Ледышка и вправду не узнала меня или же не хотела узнавать; и почему она обратилась только ко мне, не поздоровавшись с полковником – хозяином дома. Выходит, это был не первый раз, когда они встречали друг друга. Да, разумеется, эти двое виделись в казарме, когда Ледышка свалилась на землю, не удержавшись на турнике, но было это так давно, что, скорее всего, стёрлось бы с памяти… Подозрительно, лейтенант, не так ли? Забыть сослуживицу, но, видимо, помнить полковника, и поприветствовать меня, но не его…

– Прошу к столу, – растеряно сказала я разувшимся гостям.

– К столу, так к столу, – с офицерским задором ответил министр и, войдя в комнату, поставил на белоснежную скатерть огромную бутылку водки.

Стекло глухо ударилось о дерево, словно печать на приговоре «пить».

Я посмотрела на мужа – не любящего этот напиток, считавшего его дешёвым пойлом для простаков и представителей рабочей силы. Однако сейчас он улыбался ФСБшнику и в шутку говорил, что мои малосольные огурцы как раз и ждали стопочки хорошей водки.

– Так, конечно, полковник, куда ж без беленькой к торжественной трапезе! А я смотрю, Вы вино поставили на стол! – рассмеялся министр. – Надеюсь, Вы пошутили, и это для дам. А нам с вами, по–мужски, что покрепче!

– Предполагал, что после ужина мы отопьём по стакану отличного коньяка с многолетней выдержкой, поэтому и не купил чего–то другого, – оправдался супруг, скрывая недовольство подколкой начальника.

– Ну… я позаботился об этом! – махнул тот рукой, хохоча и пребывая в хорошем настроении. – А после ужина, полковник, пьют чай, а не коньяк.

Мда, разница в культуре была налицо. Мой муж был не менее грубым, чем ФСБшник, но его родословная, с воспитанием в семье военной знати, слепила из мальчика военизированного джентльмена, знавшего этикет и правила застолья. В то время как силовик, взращённый с ориентиром на простоту и неприхотливость, не придавал значения привычками высшего общества.

Супруг достал из бара две рюмки под водку, и министр тут же наполнил их огненной водой. Нам с Ледышкой мужчины налили вина. С кухни я принесла ещё один сервиз для бывшей сослуживицы и разлила бульон по глубоким пиалам для всех четверых. Запах курицы со свежей зеленью разрядил воздух гостиной домашним теплом.

Министр поднял стопку водки и глянул на меня поверх её края:

– Ну что ж… у Вас, товарищ капитан, руки не только для пистолета. Такой горячий суп, приготовленный дома, большая редкость в современном мире. За Вас!

– Спасибо! Пришлось вспомнить курс молодого бойца на казарменной кухне, – ответила я в шутку.

Он рассмеялся и, стукнув рюмкой с полковником, отпил и закусил селёдкой.

– Вот так бы всегда, – продолжил мужчина, довольным взглядом обводя накрытый стол. – Женщина – за готовкой, мужчина – за делом. И порядок в стране, и покой в доме!

– Женщина может и совмещать уход за домом и ответственную службу, – сказала я, не удержавшись.

Министр ухмыльнулся:

– Полковник, что скажете на это Вы? Сейчас хозяюшек всё меньше. Одни служебные амбиции, китель, погоны... А потом удивляются, что мужья уходят из семьи. Женщина ведь должна быть тихой гаванью, а не штормом на поле боя.

Я посмотрела на Ледышку, которая молча ела бульон, почти не поднимая ясных глаз, и не вступая в разговор.

Мой муж откашлялся, готовя ответ ФСБшнику:

– Ну, не всем ведь дано быть гаванями, кто–то должен держать оборону. Мне повезло – моя супруга – прекрасная хозяйка, но и начальница достойная.

Министр засмеялся и с укором взглянул на меня.

– Да, да, центром кинологии при МВД она великолепно управляет. Это ведь тоже служба, и как представитель нашего министерства Ваша жена следит за тем, чтобы ничто не посрамило его почётной репутации.

Я напряглась от этой беседы, боясь, что выпив пару стопок, силовик выложит на стол историю с кредитом, которая бы непременно растоптала честь кинологического центра, не прикрой он тыла одолженнной мне суммой на покрытие долга.

– Будьте добры, передайте хлеб! – попросил супруг Ледышку, перед которой стояла корзинка с мучными изделиями.

Она неловко протянула её мужу – их пальцы на мгновение соприкоснулись и, испугавшись этого касанья, она выпустила хлебницу из рук, и та, упав на скатерть, покосилась на бок, образуя вокруг себя поле из крошек.

– Прости, я не специально – взволнованно бросилась Ледышка через стол, дабы прибрать бепорядок, устроенный ею.

«Прости, – заметила я про себя. На «ты», так просто!». Этой фразы хватило, чтобы я поняла, что эти двое были близко знакомы. Вопрос был лишь в том, настолько близко, как и где они пересекались? «Возможно, очередная любовница», – думала я, сочтя чрезмерную скромность Ледышки во время ужина за странность. Как, собственно, и то, что она нарочито пыталась избежать столкновения со мной взглядами.

– А как Вы познакомились со спутницей, господин министр? – задала я вопрос ФСБшнику.

– Так через Вашего мужа! – откровенно ответил прямолинейный мужчина и показал на него ладонью.

– Вот как? – посмотрела я на супруга, жующего хлеб и смотрящего в стол.

– У нас общие знакомые – офицеры, – тихо ответил он мне.

– Офицеры знакомые с одной и той же женщиной? – перевела я взгляд на Ледышку. – Вы работаете при МВД или другом военнизированном учреждении, раз обладаете такими связями?

– Я… я танцую восточные танцы на разных мероприятиях, в том числе и на офицерских корпоративах, – дала она ответ, не поднимая глаза на меня.

– Какое интересное занятие! Вот только… не слишком ли Вы худенькая для танца живота? – с сарказмом заметила я, подозревая, что после выступлений, она оказывает командирам и другие услуги, более интимного характера.

Ничего не ответив, Ледышка побагровела и ещё больше склонила лицо к белоснежной посуде. Министр же, не уловив иронии в моём голосе, продолжил представлять свою любовницу:

– Моя спутница служила в армии много лет назад. Хотела строить карьеру военного, но женская сущность взяла своё, и вместо отжиманий и стрельбы, она пошла на танцы. Вот и… танцует по сей день! На одном из её выступлений в прошедшую пятницу мы и познакомились. Был День рождения моего бывшего сотрудника из ФСБ, который отмечался в ресторане. Ваш муж туда её и пригласил.

– А ты, значит, уже не одно выступление видел? Даже её агентом подрабатывал, на торжества вызывая? – бросила я укоризненный взгляд на супруга, который нервозно черпал ложкой закончившийся в пиале бульон.

– Подай, пожалуйста, бефстроганов! – перевёл он тему, поняв, куда я клоню. – Мы перейдём ко второму – одному из твоих фирменных блюд. Побалуем товарища министра!

– Ну, готовлю я лучше, чем танцую. Спору нет, – встала я из–за стола и, собрав грязную посуду, вышла на кухню.

Теперь я была уверена, что бывшая сослуживица подрабатывала офицерской шлюшкой, и полковник знал её лично – через постель, а потому и подкладывал подо всех, от кого хотел что–либо получить. Вот и тогда: нам нужно было закрепить расположение министра, и муж подсунул ему бабу – надежду на семью и любовь. Он поступал так не в первый раз. Только раньше была Отвёртка, а теперь стала Ледышка. К сожалению и печали, силовик, скорее всего, даже не подозревал, что кроется за восточными танцами, а, возможно, в силу тяжёлого нрава и возраста, ему уже было всё равно. Интересным мне казалось и то, что мир действительно тесен, и что большинство из моих сослуживцев так и не смогли прилично устроиться в жизни.

– Пойди–ка, хозяйке помоги! – приказал министр своей новорощенной пассии.

– Мне в уборную надо, – послышался резкий скрип стула, и вместо кухни, она, конечно же, рванула в ванную комнату, в надежде спастись от встречи со мной тет–а–тет.

– Справа по коридору, – крикнул ей в спину полковник.

«Слава богам, хоть в нашей постели с ней не кувыркался!» – сделала я резонный вывод, ведь Ледышка не знала, где у нас ванная комната. Да, лейтенант, я уже не испытывала боль от предательства и измены – только очередной удар по самолюбию, ведь эта дешёвка считала, что может спать с полковником за спиной его законной жены. С другой стороны, судя по её стыдливому поведению, она и сама стеснялась своей нелёгкой профессии интимной танцовщицы.

Я вернулась в гостиную с чугунной сковородой, из которой в воздух поднимался ароматный пар горячего бефстроганова, и принялась накладывать еду по тарелкам гостей.

К тому времени довольный ФСБшник пополнил рюмки очередной порцией водки, и по его лицу было заметно, как хорошо он проводил тот вечер.

– Вот, совсем другое дело, – одобрительно кивнул он мне. – Мясо – главный источник силы мужчин!

– Женщинам этот продукт не менее полезен – животный белок, необходимый всем для укрепления иммунитета и построения мышечной ткани, – пояснила я.

– И всё же, полковник, какая у Вас жена: эрудированная, хозяюшка, красавица! – обратился министр к супругу. – Жаль, что в военное дело полезла, ведь женщинам присуща и чрезмерная эмоциональность, от которой и возникает желание действовать безрассудно – а это плохо сказывается на службе, – намекнул он на дело о фермере.

– Когда я повстречался с будущей супругой, – начал мой муж, – меня в ней привлекла не только красота и юность, но и сообразительность с умом. Я увидел в ней талантливого офицера, кинолога МВД. Да, эмоции присутствуют, но иногда именно они позволяют раскрыть преступления, в которых фигурируют ублюдки, использующие людей и государство ради собственных потех. Что фермера взять, что бывшего министра…

ФСБшник протёр рот салфеткой, не найдя аргументов против речи полковника, от которой меня наполнило гордостью и благодарностью мужу.

– А у Вас с Вашей спутницей какие планы на будущее? – спросила я офицера, пока Ледышка не вернулась из уборной.

– Мы знакомы лишь пару дней, но, благодаря Вашему мужу, я снова чувствую себя живым! Моя избранница красива и ласкова. Готовит неплохо, но с Вашей стряпнёй не сравнить, – сделал он мне комплимент. – У меня давно не было женщины для души, и надеюсь, она ею станет.

– Что же, желаю удачи вашей паре! – услышала я поворот замка в ванной комнате.

К концу вечера министр, уже вдоволь наевшийся торта, вовсю рассказывал анекдоты и военные байки, над которыми громко смеялся мой муж, а я испытывала боль в перенапряжённой челюсти уставшей выдавать фальшивую улыбку на лице. Ледышка пару раз бросала на меня свой взгляд, но стоило мне посмотреть в ответ – уводила глаза. Конечно, она помнила меня, но сгорая от стыда за неприличный образ жизни и за измену с моим мужем, не признавалась в этом. Она была ещё одной женщиной, ощущавшей себя ущербной передо мной – майором, начальницей кинологического центра, женой полковника МВД.

– Я думаю, нам пора, – встал министр из–за стола и поднял за локоть свою спутницу. – Было безумно вкусно! Приятная домашняя атмосфера, интересный собеседник, очаровательные дамы! Что ещё нужно человеку для хорошего отдыха!

Чуть качаясь от выпитого он подошёл ко мне и, взяв мою руку в свои ладони, искренне поцеловал.

– Низкий поклон, товарищ майор, за этот великолепный стол и за то, что под начальством полковника разоблачили преступную банду мошенников, насильников и уклонистов от государственных налогов! – подтвердил он свою поддержку нам с мужем в разбирательстве по делу фермера.

– И Вам спасибо, что зашли на огонёк! И за то, что, несмотря на запоздалый приказ взять преступников с поличным, отданный моим мужем, дали своё добро задним числом!

– К Вашим услугам, – резко кивнул он головой и, пожав руку полковнику, направился в прихожую вместе с Ледышкой.

Пока наши гости обувались и натягивали на плечи верхнюю одежду, я следила за глазами супруга, который старался избегать контакта с Ледышкой и смотрел исключительно в спину министра.

– Будем на связи! – вышел ФСБшник за дверь, пропустив вперёд свою избранницу, настолько зажатую, что сразу бросилась к лифту, мечтая покинуть здание, в котором обитала я.

– Приказано исполнить, товарищ министр! – отдал честь полковник и закрыл за ними дверь.

Глава 24. Выговор

– Итак, дорогой, объясни мне, что это сейчас было, – спросила я мужа, как только гости покинули наш дом.

Ничего не ответив, он приобнял меня за плечи, но я вывернулась из его рук.

– Я спросила, что за цирк вы с Ледышкой устроили за столом?

– Откуда я знал, что она тоже придёт?! – возмутился полковник.

– Ты издеваешься?! Я хочу знать, при каких обстоятельствах вы познакомились и насколько глубоки твои познания её так называемых восточных танцев?

– Да что ты к этим танцам прицепилась? – отмахнулся он, не желая давать прямых ответов на мои вопросы.

– Где ты видел такое, чтобы танец живота исполняла плоская девка? У неё не то что характерного жирка на брюшной полости нет, у неё и бёдер с грудью – кот наплакал!

– Не разбираюсь я в этом!

– Правильно, потому что услуги, что она оказывает на корпоративах и прочих мероприятиях, не танцевальные, а очень даже интимные. Вот мне и интересно, когда и где мой муж успел их получить?

– Да я случайно с ней столкнулся на офицерской вечеринке пару месяцев назад. Она была там с офицером младших чинов.

– Спал с ней? – теряла я терпение, и голос начинал дрожать от злоcти на супруга.

– Милая, может, о чём–то другом поболтаем?

– Выходит, спал. И под других подкладывал, так? Это в твоём гулящем стиле! Ты ещё в первые годы нашего сожительства внушал мне идею о том, что секс – разменная монета, и сам всё это время прекрасно ею торговал.

– Послушай, я подвёл её к министру неспроста! Пожилой мужик уже отчаялся найти себе подругу, а тут – Ледышка: молодая, симпатичная, послушная, к тому же хозяйка неплохая.

– Ты мне ещё её тут расхвали – свою шлюшку! – хлопнула я себя по бёдрам от возмущения.

– Да причём тут «моя» шлюшка?! Ты же слышала ФСБшника – он словно ожил с её появлением в его судьбе. И благодарен за это чувство – мне! А нам с тобой очень важна такая благодарность, особенно сейчас, когда мы на пороге генпрокуратуры. Поддержка министра необходима, и я позаботился о том, чтобы она у нас точно была.

– Ты всегда заботишься о будущем! – вспылила я. – О моём, о своём, кинологического центра… Только эта твоя забота вызывает у меня отвращение. Вечно стелишься под вышестоящие лица, вечно любовницы, которых вы всем МВД не брезгуете трахать! А потом ты приходишь в мою постель и гордо заявляешь, что решил проблемы.

– Значит, так, – резко сменил муж тон на отчуждённый и командный, – всю мою жизнь с тобой я то и делаю, что разгребаю грязь, которую ты оставляешь за собой, действуя безрассудно. Винить меня в этом ты права не имеешь, – прикрикнул он.

Понимая, что моя критика действует против меня и полковник вот–вот взорвётся, я попыталась прекратить излишний спор, сглотнув недовольство и ревность, вот только слюна пошла обратно:

– Пойду, со стола уберу. Я же тоже твой инструмент решения проблем. Приготовить для важного гостя и его избранницы – офицерской дешевки, – убрать за ней и промолчать о том, как больно всё это бьёт по самолюбию.

– Ты сама создаёшь ненужные сложности! – поднял он голос и ткнул пальцем мне в грудь.

– Это ты создал проблемы министру! Или ты думаешь, Ледышка будет с ним до гроба? Конечно, нет – бросит ради любовников, что будут помоложе и повеселее. Или будет таскаться по корпоративам, изменяя ему с первым встречным при бабках.

– Я не желаю это больше обсуждать! – всё сильнее срывался муж.

– Надеюсь, что ты хотя бы не с ней ребёнка пытался зачать! А то обещал, что по шлюхам пойдёшь – нашёл, среди кого мамашу искать для потомства!

– Ты закроешь свой рот, или мне необходимо выйти из себя, чтобы ты прекратила? – затрясло его от злости на правду.

– А я всё думала, с чего ты так добр ко мне стал за последнее время?! А оказалось – чувство вины. Элементарно. Имел мою армейскую подружку и, чтобы совесть не терзала, со мной помягче был. Да я из–за этой кретинки из армии уехать отказалась, сказав тебе, что не смогу отправиться вслед за тобой. И знаешь, то был знак судьбы – не стоило вообще с тобой съезжаться!

– Иди в столовую и приберись. Сейчас же! – скомандовал супруг, красный как помидор. – Ещё одно слово – и получишь!

Не ответив, я стала собирать посуду со стола, нарочно громко ею гремя, выражая тем самым своё недовольство на него. Конечно, мужу не хотелось слушать правду, а правда была в том, что он любил меня, но никогда не ценил и не заботился о моих чувствах – о том, что я переживала каждый раз, услышав о его романах, особенно с теми, кого я знала лично: майор–юрист, Отвёртка и Ледышка. А это очень неприятно, лейтенант, когда живёшь с мужчиной без принципов в постели, и все его шлюшки смотрят на тебя как на терпилу, дуру, за доверчивой спиной которой можно смеяться и изменять.

Тем не менее, развод не входил в мои планы. По–прежнему мечтая эмигрировать, оставив мужа его проституткам, я давно решила для себя терпеть – ради аджилити, о проведении которых супруг не должен был узнать, а значит, должен был оставаться спокоен за то, что я никуда от него не уйду. В противном случае он мог лишить меня поста начальницы или усилить контроль над делами в кинологическом центре. Собачьи игры были моим шансом на исполнение мечты, и подвергать их проведение риску я права не имела.

Настораживал меня и тот факт, что в генпрокуратуру вызвали всех – сноху, секретаршу, меня, мужа и силовика, – да только допрашивал нас не сам генпрокурор, а его подчинённые. Это казалось мне крайне странным, ведь он был любителем лично вести допросы, а ещё больше – опасным, словно он настолько презирал нас всех, что не вытерпел бы лицезреть напротив себя каждого, и копил злость, вынашивая месть за бывшего министра – того самого негодяя.

Но одним «прекрасным» днём нас троих – меня, супруга и ФСБшника – вызвали на красную дорожку к самому генпрокурору. Я снова сидела в его отвратительном, холодном и бездушном кабинете с тусклой лампой, угрожающе нависающей над столом. Стены давили, а воздух казался ледяным, словно место само выдавливало из людей признания. Рядом сидел министр, бледный как мел, а вот муж стоял позади меня, держа фуражку в руках. Сесть он отказался – стоял напряжённый и насупленный, точно зверь, ожидающий выстрела охотника, – и я чувствовала эту нервозность спиной.

– Так, так, так… все трое в сборе, – протянул генпрокурор, глядя на нас глазами, похожими на лёд. Всё такой же бескомпромиссный, жёсткий, властный, только уже постаревший на много лет.

– Бывшая зэчка, самоубийца и солдафон, ставший министром. Не скажу, что рад вас видеть, но преступники должны быть наказаны. Поэтому сразу к делу. К делу по фермеру, по которому подан встречный иск на нашу капитаншу, в очередной раз позорящую МВД. Я получил протоколы со всех допросов, в правдивость которых не верю. Опрошены были обе стороны – и почти все участники, кроме трёх ублюдков: третьего игрока и двух его «богатырей». Вы не расскажете, кто они, полковник?

– Я отдал жене приказ взять преступную группировку, торговавшую людьми как ставками в картах, в основном молодыми девушками, – быстро проговорил мой муж. – К ней приставил трёх людей, имена которых раскрыть не могу, ведь они информаторы под прикрытием. По нашим регламентам личности подставных людей не раскрываются. Информация об игре поступила поздно, и скоординировать что–либо с министром я не успел, поэтому приказ был издан и подписан задним числом, что, к сожалению, тоже случается в нашем деле.

– По каким таким протоколам или регламентам я – генпрокурор – не могу допросить ваших информаторов? Вы что себе позволяете? Я что, по–Вашему, последний человек в стране? – поднял он голос настолько ледяной, что у меня всё внутри похолодело.

– Со всем уважением, но Вы же знаете, как это бывает. Личности скрыты, телефоны одноразовые. Я не знаю о них практически ничего! – оправдался муж.

– Так я Вас за такой непрофессионализм с плачевными последствиями разжалую, полковник, понимаете?

– Но это частая практика! Простите… – настаивал супруг.

– Частая практика что? Подозреваемых не в участок или прокуратуру доставлять, а голыми на улицу выбрасывать? Женщин брать без обоюдного согласия? Имущество чужое переписывать на кого попало? И всё это – под давлением непонятных, уголовных личностей!

– Фермер проиграл в карты, а его жена – подсказки ему давала во время игры, – тихим голосом сказала я. – У катёжников так принято. Так что, всё по–честному.

– Вы ещё скажите – по–законному! – стукнул генпрокурор кулаком по столу. – Вся эта операция попахивает откровенным криминалом! А Вы что молчите, министр, бывший силовик? Разве это не в вашем стиле – применять насилие?!

«Кто бы говорил?!» – подумала я про себя и непроизвольно саркастически вскинула брови на такое заявление, на что получила недовольный, ледяной взгляд этого властного человека.

– Что я могу… сказать, – замялся министр. – Полковник объяснил мне срочность и написал расписку о том, что ответственность за операцию лежит исключительно на нём. Я подписал приказ задним числом, не вдаваясь в детали. Ну, а что касается самого оперативного момента, то его люди просто перестарались, исполняя задание, вот и всё! Да и чего жалеть этого фермера – он же ублюдок!

– А дело не в жалости, – вскочил генпрокурор и опёрся ладонями о стол. – Дело в том, что сотрудники, нет, офицеры МВД обвиняются в неправомерных действиях скандального характера. И потом… Вы – кинологи. Так почему вас картёжники заинтересовали? И вы, полковник, упоминали об участии собаки, но никто её не видел.

– Она была в фургоне, – выдохнула я.

– Разумеется! – с иронией ухмыльнулся генпрокурор. – А теперь правда. Этот фермер – Ваш бывший любовник. И Вы хотели отомстить. Вместо законного способа выбрали криминальный. С участием лиц более чем нечистых на руку. Так? А муж Вас прикрыл своим запоздалым приказом. Только вот министру это зачем надо – покрывать преступление – неясно!

– Послушайте, полковник принёс мне приказ. Я посчитал, что дело важное, и подписал, – подтвердил ФСБшник формальную законность операции, чем, можно сказать, отплатил моему мужу за Ледышку.

– Это я уже слышал.

– Да это они преступники, а не мы! – сорвалась я, почувствовав, как в груди вскипает злость. – Да, когда–то я жила с этим фермером, что закончилось выкидышем… по его вине. И я ждала возможности отомстить.

– Это уже ближе к правде! – снова сел он за стол. – Про Вашу мстительность я ещё по бышему министру помню.

– Я уже сказал Вам. Всё было законно, и документы имеются, – твёрдо произнёс мой супруг и незаметно толкнул меня в спину фуражкой за то, что я решила сказать правду.

– Мы разговорили секретаршу, которая утверждает, что моя версия верна, – продолжил давить генпрокурор. – Она призналась, что по личным мотивам, связанным с Вашим братом, она взяла кредит на своё имя, оставив собак вашего центра в залог. И Вы, в наказание, взяли её с собой, чтобы показать пьяного брата по видеосвязи.

– Какая ещё секретарша? – резко вступился муж, шагнув вперёд. – Не учавствовало в операции никакой секретарши! И кредита не было никакого! Я бы знал о нём! У меня все псы – чемпионы. Это должна была быть очень крупная сумма. В бухгалтерии ничего нет о расходах такого масштаба. Нет, нет, я бы знал! – испугался он, представив, что его любимых собак могли отдать за долги какой–то девки.

– О нём знали начальница центра и министр. Не так ли? – ядовито уточнил генпрокурор. – В центр приходила судебная пристав, с которым мы также пообщались. Так вот, Ваша жена, полковник, каким–то чудом достала более двух миллионов на отсрочку выплаты кредита, дабы оставить собак при центре. А Вам, министр, не могло не прийти письмо о взыскании за долг. И думаю, что Вы его и закрыли уже позже… деньгами из государственной казны.

– Я… я, да, но… я уладил вопрос, чтобы в СМИ не узнали, – пролепетал ФСБшник, опуская глаза.

Генпрокурор вновь ухмыльнулся и победно скрестил руки на груди, откинувшись на стуле. Я же побледнела пуще прежнего, а седце замерло в груди, ведь муж не должен был узнать о кредите и об истории с секретаршей. Я медленно закрыла глаза, интуитивно ощутив, какую ярость он испытал, услышав это.

– А Вы, полковник? Как Вы могли не знать о долге в вашем центре кинологии?

– Это мы выясним дома, – сквозь стиснутые зубы ответил он и вновь толкнул меня фуражкой в спину, только на этот раз гораздо заметнее. Для мужа его центр был целым миром, и он бы вряд ли закрыл глаза на такое неприятное событие, а я бы получила нагоняй за то, что допустила это, особенно учитывая его недовольство тем, что у меня была секретарша. И на брата моего он злился.

– Мне надоели вечные интриги, связанные с центром кинологии, – выговорился генпрокурор. – И я бы всех вас посадил, да только вы все офицеры. Журналисты наше МВД разнесут в клочья: кредиты, пахабный и недопустимый самосуд, подделка документов, растрата госсредств. Я не могу засадить сотрудников с погонами. К сожалению СМИ мне тоже не заткнуть, ведь фермер и его дружок вовсю справедливости требуют. Но наказание вы понесёте. Вернёте два миллиона в казну и принесёте извинения публично за то, что в ходе операции с фермером ваши, якобы, люди поступили неэтично, потому что были непрофессиональные информаторы, которые напились во время игры. Нас, конечно, обвинят в некомпетентности, но это лучше, чем признать капитана, полковника и министра – преступниками.

– Я не буду просить у подонка прощения! – вспылила я, вскочив со стула.

– Может, Вы хотите в нашей камере предварительного заключения посидеть? Подумать? Вы, наверное, уже забыли, как там комфортно?! Вас сейчас туда сопроводят, а остальные – свободны.

– Да лучше в камере! Он моего ребёнка убил, а я извиняться должна, что пару часов голозадый повалялся?! Да я ни о чём не жалею! Могла бы снова поступила так же!

– Ваши сентименты при себе оставьте! Мне на них плевать. Вы признаёте, что сотворили самосуд, и никакого приказа не было?

– Заткнись сию же минуту! – рявкнул на меня супруг, хватая за локоть. – Дома обсудим всё!

– Приказано исполнить! – с вредной усмешкой бросила я ему, позабыв про страх, в котором сидела ещё минуту назад.

Глава 25. Плата

В коридоре Генпрокуратуры супруг, в своей привычной манере, рванул яростным шагом вперёд к выходу, а мы с министром двигались за ним не менее злыми: я – потому что не намеревалась просить прощения у фермера, а силовик – потому что не знал, как вернуть в казну потраченные на оплату долга деньги.

– Вы мне обещали вернуть одолженную сумму! – тихо сказал он мне.

– По частям. У меня нет таких денег.

– Но первый раз были, когда вы отсрочку выбили.

– Откуда у неё суммы, выше годовой зарплаты? – резко развернулся полковник, услышав нашу беседу, и взвинченным тоном сказал: – Я покрою долг из своих сбережений! А с тобой, дорогая жена, мы в машине поговорим о том, откуда ты два миллиона достала и выложила, чтобы отсрочить выплату кредита. В моём автомобиле поедешь.

Я закатила глаза – злая, расстроенная и уже понимавшая, что отчитывать меня будут жёстко.

– Не смей мне рожи корчить. Дрянь такая, – схватил он меня за плечо.

– Полковник, я Вас прошу, спокойнее! – заступился министр. – Да, капитан с её женскими мозгами, конечно, напортачила, но она женщина, и им свойственны логические ошибки, и это надо учитывать, и быть к ним снисходительнее.

– А Вам, министр, моя отдельная «благодарность», что скрыли от меня этот кредит с долгом. Выходит, в корреспонденции моей копались. Мне же, как и Вам, должно было прийти уведомление от исполнительного производства.

– Полковник, не забывайтесь. Тон поубавьте. Вы не с другом ругаетесь. И не с женой своей. А со старшим по статусу.

– Вы бы таким смелым в кабинете генпрокурора были, а то мямлили там что–то невнятное.

– Официальный письменный выговор Вам от меня обеспечен за то, что со старшим по иерархии неуважительно говорите.

Супруг пренебрежительно махнул рукой, демонстрируя, что это его не волнует, и снова пошёл вперёд.

– Почему мы адвоката не наняли? – спросила я министра, верившая, что от защитника мог бы быть толк, и что эта идея с извинением перед фермером могла бы быть отклонена.

– А что бы это изменило? Генпрокурор не любит, когда к нему приходят с защитниками, и результат мог бы быть только хуже.

– Хуже того, что нам придётся извиняться перед мразью? – возмутилась я. – Генпрокурор из личной ненависти это сделал, потому что все мы замешаны в отсидке бывшего министра – дружка его, которому я ещё и пах прострелила. Вот он и злится.

– А тебя только это волнует? – вновь вернулся полковник и навис надо мной. – Что тебе на камеру «прошу прощения» сказать будет надо?

– Это меня оскорбляет! – тихо ответила я, стараясь не вводить его в ещё большую ярость.

– Если бы ты не спала с фермером и с бывшим министром, как и с остальными мужчинами, ничего бы из этого не случилось.

– Может, и мне перечислить всех шлюх, с которыми ты спал, и обвинить во всех бедах только их?

– Простите, я не хочу быть свидетелем ваших семейных разборок! – вмешался министр. – И я бы посоветовал Вам, полковник, выпить успокоительного и Ваших таблеток, чтобы повторный инсульт не случился. В конце концов, на данный момент проблемы решились. Деньги в казну мы вернём, как Вы мне пообещали, а уж как прощение попросить – да так, чтоб и самой не оскорбиться – можно придумать.

– Извините, – недовольным голосом ответил полковник, и мы наконец вышли из здания.

Я села в чёрное престижное авто своего супруга, которое, как и прежде, водил шофёр, и попросила у того аптечку. Мне не хотелось, чтобы муж вновь получил инсульт или осложнения сосудистой деменции. Я ведь понимала, что его чрезмерная агрессия могла быть обусловлена болезнью, а не только личными эмоциями. Усугублять такое состояние не хотелось, ведь было неизвестно, к чему оно могло привести и его, и меня. И хоть меня и саму трясло от страха перед мужем, я не могла поступить иначе и должна была настоять на лекарстве.

Полковник плюхнулся рядом со мной, громко захлопнув дверь автомобиля и, поправив брюки с кителем, махнул шофёру рукой отъезжать.

– Таблетки свои выпей, – протянула я ему воду с аптечкой.

– Какая забота! Золото – не жена! – проглотил он медикаменты, но всё ещё повышенным тоном продолжил:

– Как я устал, что всю жизнь ты что–то скрываешь! О чём–то врёшь. Хитришь! Изворачиваешь!

– Обстоятельства заставляют, – спокойно дала я ответ.

– Ты никогда не слушала моих советов, и из–за этого попадала в беды, из которых вытаскивал тебя я. Я сказал уволить секретаршу, которая – лишняя блажь в нашем центре, и братца своего, морального урода, убрать из моего учреждения. Ты это сделала? – закричал муж, и я закрыла уши ладонями, ведь звук его голоса ударил по ним, как и по нервам.

– Не смей закрываться, слышишь, не смей! – он насильно убрал мои руки от лица и надавал мне лёгких пощёчин.

– Хватит меня бить! – разрыдавшись, крикнула я ему. – Хватит! Я выживаю как могу.

– У тебя всё есть для нормальной жизни: карьера, работа, муж, дом, машина, шмотки дорогие, – потрепал он лацкан моего пиджака.

Шофёр, соболезнующе мне, глядел на эту сцену в зеркало на лобовом стекле, но не осмелился сказать ни слова своему начальнику и старшему по званию. Муж махнул ему рукой – на дорогу смотреть, – и тот подчинился.

Я рыдала, глядя в окно, как уже не раз в своей жизни: оно было единственным спасением от деспотичного мужа. Мне, как кошке, казалось: если не вижу – то и опасность где–то далеко и не видит меня.

– Значит, это ничтожество – твой брат – соблазнил секретаршу, и она оформила кредит на своё имя, а в залог моих собак записала?

Я просто плакала и не хотела отвечать.

– Подпись твою подделали? Говори!

– Я не заметила, что подписала ту бумагу, а ксерокс моего паспорта у секретарши был.

– Что? Не заметила, что подписала? Как можно… Быть такой невнимательной к работе, к документам, что приносят на подпись?! Как можно не заметить? – снова ударил он меня по щеке, только в это раз гораздо сильней. – Я тебя спрашиваю, как можно не заметить, что подписываешь? Это жа халатность в моём центре кинологии, где ты работаешь начальницей!

Он замахнулся, но я зажмурилась.

– Я тебе центр доверил! Я тебе лучших собак доверил! Чемпионов! Да вращивать их, дрессировать, содержать стоит гораздо больше этих четырёх миллионов! Ты это понимаешь? – больно пнул он меня рукой в голову.

– Прости!

– А чтобы бы было, если бы их у нас забрали? И ради чего? Чтобы твой братец в карты сыграл? Дура ты бестолковая! Я тебя с первого дня знакомства учу экономить, знать цену деньгам, правильно вложениями распоряжаться!

– Но я решила этот вопрос! И ищеек никто не забрал! – хныкала я.

– Да, и интересно как? Откуда у тебя такие деньги? Свыше двух миллионов? Левый доход от меня тайком имеешь?

– Нет, нет, – замотала я головой испугавшись, что он догадается об аджилити. – Мне... итальянский акционер одолжил, – на ходу придумала я.

– Два миллиона? А возвращать их ты как должна? Спать с ним?

– Нет, – вновь закачала я головой, а муж схватил меня за плечи и начал трясти.

– «Говори», я сказал! Я из тебя всё вытрясу, а дома ещё и выбью!

– Он просто одолжил, чтобы собаки в центре остались! Чтобы их не забрали в счёт долга. Чтобы наш центр существовал.

– То есть я макароннику теперь ещё и должен за то, что центр мой спас! Спасибо тебе, милая. Ты либо дура, либо снова что–то скрываешь. Но ничего, с итальянцем я сам поговорю, – отпустил он мои плечи.

– Едем в центр, – скомандовал он шофёру, а потом повернулся ко мне. – Хочу побеседовать с акционером об «одолженных» миллионах до того, как ты успеешь его предупредить. И не дай Бог я узнаю, что ты солгала и у вас с ним договор по чёрному доходу или адюльтер.

– Да нет же! Я правду говорю! Не нужно ничего перепроверять! – напряглась я от мысли о том, что иностранец мог выдать иную версию: моей он ведь не знал.

– Дальше что было? – проигнорировал муж мою просьбу.

– Дальше министр полностью закрыл кредит.

– Больше четырёх миллионов! И у тебя под носом! – он схватился за голову. – А теперь я из своего кармана должен два государству подарить! И всё почему? Потому что ты не заметила, что подписала, – спокойным, но расстроенным голосом подытожил он.

– Я же сказала: «прости».

– Одного «прости» тут будет мало. Я должен убедиться, что рабочей халатности в тебе не останется, – насупленно сказал муж, а мне стало жутко...

– Ты, значит, эту дуру–секретаршу с собой на разборку с фермером брала? – продолжил он расспрос грозным, но относительно спокойным тоном.

– Да. Хотела показать ей, с кем она собиралась связать свою жизнь.

– Ещё одна глупость. Потому что из всех она – самое слабое звено. Женщина, которой не просто ничего не досталось, но которая ещё и потеряла возлюбленного и веру в мужчин после вашего вояжа. Она была в отчаянии, и надавить на неё в генпрокуратуре было проще всего. Её нельзя было брать в «свидетели» расправы. Но ничего, посидит у меня за аферу вместе с твоим братцем – окрепнет.

– Ты же не хочешь подать на них иск? – я испуганно взглянула на мужа.

– Очень хочу. Сейчас кредит уже выплачен, дело по нему закрыто, собаки остались при нас, и скандала для центра это не вызовет. Теперь позор падёт только на этих двоих.

– Но девушка по наивности попалась, а брат лечится… он не сможет в тюрьме.

– Просто закрой свой рот и смотри в окно! – закончил муж допрос с пристрастием. – А если попытаешься мне помешать, или снова что–то скроешь, или снова не заметишь, что подписываешь – пеняй на себя.

Да, в этой неприятной истории моего мужа больше всего бесила потеря денежных средств, что неудивительно, учитывая его запредельную скупость. К тому же сумма действительно была внушительной. Я это понимала: он копил эти миллионы годами, усердно работая над собаками центра. Теперь ему приходилось безвозвратно отдать их государству… из–за моей глупости. Я ведь и правда не должна была нанимать своего брата в работники центра, прекрасно зная гнилую натуру нашего рода. А ещё лейтенант… Я знала о его романе с моей секретаршей и догадывалась, что добром это не кончится, но представить такие масштабы не могла. В общем, я действительно была виновата, а потому не слишком перечила мужу.

Другое, что вывело его из себя, – то, что его, хозяина центра и собак–чемпионов, даже не поставили в известность о том, что этих животных чуть не забрали в счёт закрытия долга. Я бы тоже бесилась. Единственное, в чём он был неправ, – в чрезмерной агрессии и в том, что помимо голоса поднимал на меня и руку. Здесь было две составляющие: его убеждённость в том, что женщину можно наказывать за проступки, и сосудистая деменция.

Ну, и, конечно его напугали те риски, которым я косвенно подвергла его любимых питомцев.

– Ciao, – зашёл полковник в кабинет итальянца, грубо втолкнув меня в него первой.

– Oh Dio! Что происходит? – вскочил акционер из–за стола и, подбежав ко мне, бережно взял за плечи.

– Руки прочь от моей жены! – оттолкнул его супруг. – Честно ответишь на мои вопросы, и с ней ничего не случится. Хотя… это тоже зависит от твоих ответов. В общем, посмотрим какй пойдёт. Главное, отвечай искренне!

– Sei pazza! Вы не в себе, синьор. У Вас обострение болезни! Это же Ваша жена, – попытался итальянец вновь подойти ко мне, но муж остановил его ладонью в грудь, а меня напротив, отодвинул назад.

– Да, это моя любимая жена, о которой я узнал сегодня много интересного. И связано это отчасти с тобой.

Акционер взглянул на меня, испугавшись того, что полковник узнал об аджилити, но я коротко качнула головой.

– Когда в мой центр пришла судебный пристав, чтобы забрать моих собак в счет долга, откуда у моей жены нашлись деньги на отсрочку?

– Come? Простите, но я не знаю, – растерянно развёл итальянец руками.

– А если подумать? Помни, что от твоих ответов зависит её благополучие.

– Но откуда мне знать?

– Что ты мне врёшь? – неожиданно полковник дал оплеуху иностранцу, и того отшатнуло в сторону.

– Да как Вы смеете? Я иностранный подданый, мои родители – послы, а родственники из «семьи», и в отличие от Вашей жены, я могу дать отпор. Да и за неё могу, если попросит. Поэтому не смейте меня бить и мне угрожать!

– Щенок, – схватил супруг акционера за грудки и, прижав к стенке, зажал его горло предплечьем, настолько массивным, что было как раз по длине его горла. – Ты что, меня пугать собрался? Мафией и дипломатами? Да плевать я хотел и на них, и на твои пугалки!

Я ошарашенно наблюдала эту сцену и очень переживала за итальянского акционера – недрачливого и по сравнению с супругом слабоватого, однако не вмешивалась, ибо сама боялась разгневанного мужа. Я, скорее, застыла, не веря своим глазам. После новости о кредите, полковника сильно занесло, и бил он морду всем.

– Жена говорит, что это ты ей деньги одолжил на отсрочку выплат по кредиту. Это правда? – пытал иностранца мой муж.

Покрасневший от удушья, с расширенными глазами, тот прохрипел что–то в ответ, и его могучий противник убрал предплечье с горло.

– Да... одолжил, – с трудом откашлявшись, ответил итальянец.

– И что ты хочешь получить взамен?

– Я просто… спас наш центр, ведь… без этих собак, мы все бы потерпели крах, – едва выдавливая из себя полунемые слова, держал он ответ.

– Обычно, в нашей стране, когда такое случается, приходят к владельцу имущества, и преставляют счёт за щедрую помощь. А ты ко мне не пришёл как мужчина к мужчине. Ты сделку заключил с моей женой. Значит, питаешь к ней интерес: либо материальный, либо интимный! Так я повторю вопрос: что она должна тебе взамен: какую–то сделку или желанное тело?

– Мы никогда… любовниками не были.

– Но заговоры за мной спиной плели. Уже даже тот факт, что о кредите знали все, кроме меня, потверждает это. Может, вы на пару тёмные делишки в моём центре мутите? Не верю я в мужское благородство, которое стоит два миллиона с лишним.

– Послушайте, я не бедный человек, и мог себе позволить внести те деньги в долг. А сделал я это, если хотите слышать правду, потому что в противном случае: забрали бы собак, а Вы бы узнали об этом и рассердились на жену. А я… а я её люблю, и в моей стране, мужчины умеют делать красивые поступки во имя любви. И ещё, прошу не забывать, я крупный акционер этого центра, и потеря элитных собак, ударила бы и по моему кошельку суммой гораздо большей, что эти гроши, – потирая пальцами горло и, скревив от гнева губы, кидался итальянец козырями.

Несколько долгих секунд полковник вкрадчиво смотрел ему в глаза, но второй аргумент для мужа был действительно весомым.

– Узнаю, что проворачиваете что–то за моей спиной, убью обоих, – подытожил встречу супруг и, небрежно схватив меня за плечо, вывел из кабинета.

– Кто ещё знал об этой истории с кредитом, и подло умолчал от меня? – злобно спросил он меня, остановившись в приёмной.

– Юрист, конечно.

– Юрист нашего кинологического центра?

– Да.

– Значит, юриста уволить!

– Но почему?

– Потому что я так сказал! – вновь прозвучала пощечина, отвешанная мне супругом, которая была похлеще предыдущих. – «Поступок во имя любви»! Любит он, видите ли, тебя. Романтик чёртов! Смотри у меня! – подтолкнул он меня в спину. – Домой пошли!

Ощутив жар щеки под ладонью, я словно прикоснулось к жгущей ревности, что муж не показал акционеру, но, не вынеся её пыла в своём сердце, передал во владение мне. В ней же кипело и подозрение на мою неверность, и предупреждение «не сметь».

Как только мы приехали домой, мой муж прошёл в гостиную, не раздеваясь. Я выглянула из прихожей, следя за его действиями. Он подошёл к своему роскошному стеклянному бару с богатым выбором напитков и вытащил бутылку рома. Наполнив стакан, он тут же его опустошил. Затем – второй.

– Милый, прошу тебя, не пей, – тихо и мягко попросила я.

Я беспокоилась и за здоровье полковника, и за то, каким он становился после выпивки – непредсказуемым, воинственным, жестоким.

– Иди на кухню ужин готовить, – грубо ответил он.

– Я не кухарка! – возмутилась я, хотя мой тон не выдал вспыхнувшего гнева.

– Ты – моя жена, – сквозь стиснутые зубы процедил он и угрожающе шагнул в мою сторону. – Ты должна слушаться меня, а не огрызаться! Ты должна делиться со мной, советоваться, а не скрывать страшные тайны, происходящие за кулисами моего кинологического центра, – на последних словах он повысил голос и ударил кулаком себя в грудь. – На кухню, я сказал!

Испугавшись, я, конечно же, исполнила приказ, а он, отступив, сел на диван и включил телевизор.

Я даже не помню, что стала готовить: какое–то совершенно бессмысленное блюдо – кажется, смешала сырую гречку с консервированными оливками и кружочками варёной колбасы, а сверху зачем–то добавила ложку хреновой заправки. Я делала всё автоматически, не понимая, что вообще выходит в кастрюле, которую залила водой и поставила на плиту. Потом принялась за салат. Я просто резала овощи ножом на деревенской разделочной доске и, под стук острия о дерево, панически молилась, чтобы муж успокоился и уснул.

Через пару минут напряжённой тишины я услышала, как полковник полез в свой сейф, а затем – шуршание денег и шелест страниц его чековой книжки. Я поняла, что он готовит сумму для министра – те два миллиона, что обещал вернуть в казну. Я перестала стучать ножом и затихла. Я знала, насколько болезненным был для него этот момент. Удар по его скупердяйству было ни с чем не сравнить.

Очень тихо и осторожно я опустилась на стул и зажала рот холодной ладонью, будто боялась закричать от страха. Дышала я тоже очень медленно, словно темп моего дыхания мог привлечь его на кухню, где сидела я – виновница его горя.

Входная дверь хлопнула, и я поняла, что муж ушёл. Выдохнув, я встала со стула и продолжила готовить нелепую стряпню.

Перемывая посуду после готовки, я немного отошла от стресса, а в кастрюле, поднимая пар, на медленном огне дожидалась ужина моя странная гречка. Замок входной двери скрипнул, и я выключила воду, вновь обращаясь в полную тишину. Супруг вошёл в квартиру, но по звукам того, как он стал раздеваться, я поняла, что он примирился с денежной потерей, и, включив воду, продолжила мыть использованную посуду.

Вскоре полковник появился в кухонном проёме, и я осторожно взглянула на него. На нём всё ещё была офицерская форма, только китель и галстук он снял, оставшись в белой сорочке, наглаженной мной, с закатанными до локтя рукавами. Я удилась тому, что он не переоделся в домашнее и напряглась, ведь, оставаясь в форме, муж немногозначно намекал на всю серьёзность того вечера, и его присутствия в нём.

– Вытри руки и выходи в гостиную, – сказал он уравновешанным, но до ужаса холодным тоном.

Не желая нагнетать обстановку вопросами, я просто сделала, как было велено.

Полковник стоял у стола в полумраке гостиной комнаты. Его руки были заправлены в карманы брюк, а взор устремлён в сумрак города за окном. Я подошла ближе и, встав рядом, молча взглянула на него.

– Положи руки на стол, ладонями вверх, – приказал муж, посмотрев мне в глаза.

– Зач… – не договорив вопроса, я исполнила приказ.

Его руки скользнули к пряжке ремня на форменных брюках. Догадавшись о том, что задумал супруг, я тут же отпрянула назад.

– Прошу тебя, не надо! Что это за извращение – лупить меня по рукам? Откуда ты этому набрался?

– От отца, – ледяным и невозмутимым тоном ответил полковник. – Он так учил меня быть лучшим в школе, когда я плохо контрольные писал.

– Но ты не твой отец, а я не школьница! – с мольбой в глазах сказала я.

– Ты не умеешь работать с документами, которые держишь в этих руках. По твоей халатности и невнимательности мы понесли убытки. И я говорю не только о тех двух миллионах, что я только что выбросил на ветер. Я говорю о рисках для собак, для центра, для всех подчинённых, работающих в нём. Ты – начальница, и в ответе за многое, вот только ответственности у тебя нет. Клади руки на стол!

– Я уже осознала свою ошибку! – сведя в отчаянии брови, ответила я, глядя на мужа снизу вверх, как мышка на сокола.

– Мой отец считал так: сколько словами ни учи – в голову не попадёт, а научи один раз болью, и ошибка никогда не повторится. Потому что каждый раз, приближаясь к краю, ты будешь помнить, как больно падать.

Я горько сглотнула и замотала головой в отказ.

– Ты считаешь, что провинившихся следует наказывать, не так ли? Разве не за этим ты поехала к фермеру? Наказать за преступление и проучить. Разве не за этим секретаршу туда повезла – уму разуму научить, наказывая?

– Я хотела отомстить, а не наказать.

– Это то же самое. Суть одна: справедливость. Ты же так любишь это слово. Но если ты считаешь, что можешь наказывать других за провинности, то почему ты так уверена, что тот же закон не действует в обратную сторону, когда виновата ты? Или ты считаешь, что твоей вины в последних проблемах нет?

Я промолчала, ведь действительно испытывала вину – и именно на это муж и давил. Манипулировал этим чувством. Нехотя, я глупо вертелась то вправо, то влево, а он смотрел на меня непреклонным взглядом хищных глаз, терпеливо ожидая, когда же я решусь на неизбежное.

И вот… я медленно положила руки ладонями вверх и позволила ему наказать и «научить» меня.

Удары жгли болью, и после каждого я отдёргивала руки, прижимая их к груди, тихонько плача от пламени, сжигающего кожу. А затем всё повторялось вновь.

Когда экзекуция была завершена, супруг спросил:

– Ну что, теперь ты поняла, как с важными бумагами работать, чтобы никто не пострадал?

Я закивала, «придавив» к себе побитые руки и молча роняя слёзы с ресниц.

– Теперь иди, заканчивай на кухне и накрывай на стол.

– Но у меня ладони болят… – сквозь тихие всхлипы промолвила я.

– Исполняй приказ! – сказал учитель, заправляя ремень в шлёвки брюк.

Глава 26. Дипломатический статус

– Почему Вы это терпели? – спросил я бывшую начальницу.

– Потому что, воспротивься я, получила бы гораздо жёстче. Тем вечером моё положение было безвыходным: ни убежать, ни закричать, ни подраться – только подчиниться. Супруг был болен сосудистой деменцией, а это заболевание нередко усиливает агрессию у людей, которые и так к ней предрасположены. К тому же он выпил. А ещё был рассержен потерей денег. Провоцировать его на действия ещё более неадекватные мне, прости, не хотелось. В таком состоянии муж был способен на всё! Любое моё сопротивление привело бы к последствиям куда хуже, чем побитые руки.

– Я не об этом. Неужели в такие моменты вам не хотелось плюнуть на всё и сбежать?

– Конечно, хотелось, лейтенант. Мне хотелось сбежать каждый день. Но я понимала, что стояла посередине горы, на подъёме, и выбора было два: долезть до вершины и получить желаемое, оставаясь реализованной личностью, или – сбежать и покатиться вниз, к самому подножию. Там, в свои почти сорок, я должна была бы карабкаться вновь, с полного нуля, потеряв деньги, работу и «чёрный» доход, – ведь при центре я бы уже не осталась.

– Но этот подъём разве стоил побоев? Риска для жизни и здоровья?

– А я и не соглашалась на побои. Я соглашалась терпеть рядом с собой больного человека – его плохое самочувствие, перепады настроения, кризис среднего возраста. Под словом «соглашалась» я подразумеваю, что старалась угодить, промолчать, смягчить обстановку там, где надо, – чтобы до насилия не доходило. Да, я рисковала, потому что форс–мажоры случаются всегда. Возможно, глупо и наивно, но одержимая собственными целями я действительно верила, что у меня получится. Считай меня меркантильной, дорогой, но амбиции и самолюбие не позволяли мне бросить всё, чего я достигла, и скатиться в низину только из чувства страха. Из чувства… пока оно не стало реальностью.

Той ночью я лежала на боку, отвернувшись к мужу спиной. Ему было всё равно, в какой позе я спала, ведь сам он давно уже храпел. А вот мне нет. Я не хотела видеть супруга. Он сильно обидел меня, и это чувство выражалось в чётком нежелании наблюдать его рядом. Тем не менее, рядом он был, и это меня вдруг испугало. Я внезапно поняла: жертва осознаёт, что вскоре её съедят, когда она уже полупридушена. И, знаешь, если бы супруг вспылил и надавал мне по рукам, это бы не так насторожило меня, как та рассчётливость и холодность, с которой он это сделал.

В груди разгорелась паника. Я села на край кровати и подумала о том, что следующий раз может стать для меня последним, ведь реакция мужа на любое моё действие уже была непредсказуемой. Так, как он вёл себя со всеми тем днём, недвусмыслено говорило об ухудшении заболевания. Возникло острое желание бежать – бежать, куда глаза глядят, подальше от опасности. Неожиданно во мне вспыхнул режим самосохранения, до этого спящий под колыбель моих амбиций и упрямства.

«Ничто не стоит того, чтобы погибнуть», – подвела я итог, испытывая паническое сердцебиение. Мне вдруг стало плевать на мечту, на аджилити, на центр кинологии, на всё вокруг. Я чётко осознала, что одной ногой стою в могиле, вырытой мужем – взрывным, безжалостным, больным.

Я встала с постели и, схватив из гардероба первый попавшийся костюм, вышла в гостиную. В кромешной темноте я наспех оделась, пытаясь успокоить пульс и усмирить тревожное дыхание. Взяв дамскую сумочку с необходимыми вещами, я тихо вышла за дверь. Не до конца понимая, что делаю, где нахожусь и что происходит, я сбежала по лестнице вместо того, чтобы дождаться лифта: казалось, что времени не хватит, что муж проснётся, что до моей смерти остались считанные минуты.

Господи, лейтенант, сколько же раз за свою жизнь я убегала от мужчин пугающих, непредсказуемых, опасных… Но полковник! Я прожила с ним столько лет и столькое терпела, что, казалось бы, бояться было нечего. Но я понимала, что он серьёзно болен, и болезнь всё сильнее затуманивает разум, а оттого – мне становилось жутко страшно.

Взяв такси, я заехала в центр кинологии – забрать сбережения с аджилити, что хранила в своём тайнике. Оттуда отправилась на вокзал. Там, в толпе людей и шуме поездов, я могла затеряться и хоть немного успокоить себя мыслью о том, что в привокзальной суете супруг меня не отищет. Не то, чтобы он действительно искал, но паника не отпускала: казалось, муж преследовал меня.

Усевшись на скамью, я стала думать, как поступить: отправиться к бывшей начальнице или снять гостиничный номер. Но плана не было, и где бы я ни нашла укрытия, моя жизнь после бегства всё равно бы обрушилась.

«Что дальше? Что делать дальше? На что существовать? Чем заниматься? К чему стремиться?» – кричала я себе внутренним голосом. Мне вдруг стало ужасно жаль терять всё то, что я имела: уютное кресло начальницы; аджилити, приносящее отличный левый доход; все годы мучений, пережитых ради того, чтобы всё это у меня было; свою мечту, которая уже никогда бы не стала реальностью. И мысль о том, что я навсегда останусь в этой холодной стране, напоминающей мне о тирании мужа, казённых домах и интригах богатых подонков, убивала сильнее, чем страх.

– С Вами всё хорошо? – подсела ко мне миловидная женщина.

– Да. А что такое? – спросила я, машинально осматривая себя и не понимая, с чего вдруг этот вопрос.

– Зрачки расширены, сидите зажатая, покачиваетесь взад и вперёд. Вы напуганы?

– А Вы что, привокзальный психолог? – не слишком приветливо бросила я, раздражённая вторжением в моё личное пространство.

– Вроде того, – добродушно улыбнулась незнакомка, и я решила рассмотреть её получше.

Ничем не примечательная, лет пятидесяти, в лёгком летнем пальто, с приятным интеллигентным лицом и спокойной улыбкой. Они не была похожа на гадалку, попрошайку или мошенницу.

– Что Вам нужно? – спросила я прямо.

– Нужно не мне, а Вам, – сказала женщина и протянула визитку. Это была карточка центра помощи женщинам, попавшим в трудную ситуацию – что–то вроде психологической поддержки и кризисной консультации.

– А Вы прям знали, где меня искать, – съязвила я и вернула визитку.

– Ночью сюда часто приходят жертвы насилия – сексуального, морального, физического. Разного возраста, с разными историями. Вокзал – пункт отправления, и когда хочется сбежать и не вернуться, приходят именно сюда. Сидят вот так же, как Вы: почти невменяемые, испуганные… и все дрожат, – взяла она мои руки в свои, но я тут же их одёрнула.

– Человек может нервничать по разным причинам. Лично я поезда жду, – отрезала я, демонстративно высматривая табло расписаний.

– У Вас нет чемодана. И табло отправления с другой стороны. Если бы Вы действительно ждали поезд, Вы бы знали, где оно расположено.

– Вы что, из секты какой–то? Что Вы ко мне привязались?! Идите и вручайте свою визитку кому–нибудь другому!

– У нас тут приёмный пункт неподалёку. Там есть врачи, психологи, юристы. И горячий чай. А Вы, по–моему, замёрзли. На дворе, конечно, лето, но ночи холодные. Вы в одном лёгком пиджаке – даже пальто на свой поезд не взяли, – слегка поддела она меня.

– Это, по–Вашему, я замёрзшая жертва насилия. А по–моему, нет. Ступайте с Богом! – огрызнулась я.

– Как пожелаете. Но просить помощи или совета не зазорно. Таких, как Вы, – десятки женщин. У нас всё анонимно. Можно рассказать…

Незнакомка поднялась со скамьи и направилась к тому самому табло, которое я действительно не заметила. Я смотрела ей вслед, а внутри поднималось сомнение. Мне нужно было с кем–то поговорить. Хоть с кем–то.

– Стойте! – окликнула я женщину, и та обернулась.

– Говорите, чай горячий есть?

– И бутерброды, – улыбнулась она, махнув рукой, приглашая идти следом.

Мы прошли по улочке вдоль каменной стены, а затем свернули в какой–то невзрачный переулок, который я бы приняла за тупик, если бы не узкая железная изгородь. У ворот стоял огромный охранник. Заприметив издалека «своих», он молча отпер скрипучий замок с внутренней стороны и жестом предложил пройти.

За воротами открылся маленький, унылый дворик, который когда–то, возможно, был уютным, но теперь выглядел жалко: одинокий, но яркий фонарь, деревянные скамейки с облупленной краской, забившийся грязью и давно немытый фонтан, из которого тонкой струйкой сочилась ржавая вода, а также плакучая ива, с настолько высохшими ветвями, что казалась больной.

Мы поднялись по щербатым ступеням к трёхэтажному старому зданию. От железной двери, перед которой мы встали, веяло холодом, точно в морге. Моя сопровождающая, набрав код, провела меня внутрь. Дом напоминал странную смесь офисного помещения и общежития: голые стены, запах старой тряпки и дешёвого моющего средства, тусклый свет ламп дневного света, который только подчёркивал убогость того места.

По обе стороны коридора тянулись двери в комнаты, из–за которых доносились женские голоса, чей–то смех и плач – всё вперемешку, как в коммуналке, доживающей свой век.

Меня оставили ждать в столовой. Там сидели женщины разных возрастов, – новоприбывшие, но уже получившие первую помощь. Одна – с мальчиком лет пяти, сонным и бледным. Все они были неухоженными: пёстрая поношенная одежда, домашние тапки разного цвета, небрежно собранные волосы. Вид у многих был настолько усталый и опустошённый, что, казалось, вот–вот утечёт. Многие приветливо кивнули мне, и я неловко присела рядом – в своём белоснежном костюме, который здесь выглядел нелепо, словно яркий герб богатства, нависший над руинами бедноты и безысходности.

На замызганном столе с пятнами от кетчупа и горчицы стояла огромная пластиковая ваза с дешёвыми вафлями и печеньем. В термосе с краном плескался кипяток, а рядом лежали помятые пакетики чая, самые дешёвые. В этот момент я особенно остро ощутила контраст себя и этого места. Я ведь привыкла к чистоте, к порядку, к ароматному заварному чаю в фарфоровых кружках, к дорогим печеньям в красивых железных коробках, которые привозил полковник – то ради примирения, то просто из желания блеснуть щедростью. В моём доме всё было безупречно, а здесь… лишь бы выжить.

Я посмотрела на свою сумку – брендовую, дорогую – в ней лежали чеки на очень крупные суммы: выплаты за аджилити, спрятанные сбережения, те самые деньги, что дарили мне билет в лучшее завтра. Денег было столько, что при желании я могла бы купить это место целиком вместе с его обитателями, всю эту обшарпанную мебель, тот фонтан во дворе, всю территорию.

Испытав стыд, мне захотелось отвлечься, и я осмотрелась вокруг: маркерная доска с кривыми надписями, стеллажи с потрёпанными книгами, стулья, сложенные один в другой, обшарпанный диван с подушками и пледами на нём.

– Меня муж бил кулаком в лицо, – рассказывала одна женщина другой, и я решила послушать. – Чёртов боксёр. Когда я упала в нокаут и оказалась в больнице, мне этот центр и посоветовали.

– А мой предметами любил орудовать – бросал в меня всё, что под руку попадалось, – вступила вторая. – Вот шрам от гитары, разбитой об меня. Музыкантом был… Последняя «партитура», что я слушала!

Все за столом рассмеялись над этой жуткой шуткой – смех нервный, ломкий, как у людей, которым давно уже смешно не бывает. Мне стало не по себе. Полковник распускал руки, да. Но… я посмотрела на свои ладони, недавно отхлёстанные ремнём, и вдруг с ужасом поняла: по сравнению с тем, что пережили эти женщины, моя история выглядела ироничной.

– Зато здсь мы как семья, – вздохнула мамаша с ребёнком. – Делимся всем: одеждой, косметикой, детскими вещами… – она указала на угол комнаты, где валялась куча истёртых игрушек и стопка ношеных детских комбинезонов.

Меня обожгло чувство жалости к этим женщинам. Безысходность, в которой они оказались, заставляла радоваться даже обноскам тех, кто был или стал посчастливее. Я не принадлежала этому миру… но тоже находилась там же.

– А ты, новенькая? Какая у тебя история? – обратилась ко мне женщина с жутким порезом на лице.

– Мне бы… чай сначала попить, – ответила я, не желая раскрываться. Моя печаль звучала бы здесь почти смешно. – Где у вас одноразовые стаканчики?

– На такую роскошь денег нет, – криво усмехнулась мамаша и обратилась к мальчишке. – Сынуля, сбегай–ка чашку мою помой и тёте принеси.

– Не надо, правда, – поспешно отрезала я, представив недомытую чашку, с чужими слюнями на ней. – Обойдусь без чая. Перехотелось.

Вскоре ко мне подошла другая женщина – седовласая, со стрижкой каре и очками поверх спокойных серых глаз. С сочувственной, почти материнской улыбкой она представилась и жестом пригласила меня пройти в свой кабинет.

Комната оказалась крошечной, без единого окна, больше похожей на самодельный офис, чем на приёмное помещение. На старом офисном столе теснились компьютер и принтер; повсюду громоздились коробки с архивными делами. По стене тянулся стеллаж, заставленный разноцветными папками, блокнотами и канцтоварами.

Кресло, на которое я опустилась, тоже было офисным – на четырёх толстых ножках, с низкой спинкой, давно потерявшей упругость. Слева от меня стояли огромные пакеты с подгузниками, справа – коробка с одеждой из магазина поношенных вещей, неряшливо прикрытая полиэтиленом.

В комнате ощутимо пахло несвежими полотенцами – тяжёлый, влажный запах, который невозможно было игнорировать. Он висел в воздухе, как напоминание о бедности того места и тех, кто был вынужден там пребывать.

– Что у Вас случилось? – спросила мягко руководитель кризисного центра.

– У меня? Да пустяки, – выдохнула я, театрально поморщившись. После всего, что я услышала от тех несчастных женщин, рассказывать свою беду мне было просто стыдно.

– С пустяками сюда не приходят.

– Меня привели, – раздражённо сказала я. – Ваша сотрудница… или помощница, не знаю, как у вас это называется.

– Но Вы пришли, – напомнила она, присаживаясь напротив. – А значит, в Вашей жизни не всё так ладно.

– Послушайте, я не знаю, что я здесь делаю! – вспыхнула я, резко вскочив на ноги в желании уйти.

– Ищете свободы, – тихо произнесла руководитель.

Я застыла и посмотрела на неё, пытаясь понять, разглядела ли она мою душу или сказала наобум.

– А у вас она в достатке? Все эти женщины… свободны?

– Относительно. Они избавлены от мук, которые приносили им мужчины – мужья, любовники, отцы. Это уже свобода. Хоть какая–то.

– Что это вообще за организация? Если быть точной.

– Точной не получится, – мягко усмехнулась она. – Мы занимаемся совершенно разными вопросами – подход индивидуальный. Мы помогаем женщинам, оказавшимся в беде. Даём спокойствие, крышу над головой, еду для них и их детей. Обеспечиваем самым необходимым. Предоставляем убежище. Консультируем. Помогаем в суде. Если хотите… мы – женское посольство. И как в любом посольстве, на нашей территории действует неприкосновенность. И как в любом посольстве, у нас есть свои врачи, юристы, учителя для детей. Все работают анонимно. Нам можно доверять. Мы не государственное учреждение. И уж точно не работаем на государство. Мы – для женщин. Из чувства солидарности.

– И на какие же средства вы существуете, если от государства независимы?

– У нас есть меценаты, – ответила она. – Женщины из высших слоёв общества, прошедшие через насилие. Такие, как Вы. Они поддерживают центр материально, а ещё предоставляют адвокатов, жильё, места в больницах, новые документы.

– И давно вы существуете?

– Пару лет. Человечество вступило в двадцать первый век, но мужчины по–прежнему считают нас своей собственностью. И делают это потому, что всё дозволено, потому что есть недостатки в институтах общества. Мы же хотим это изменить. Люди должны знать, что никто не останется в разрушительных отношениях, потому что есть мы. И мы поможем, как уже помогли сотням женщин по всей стране.

Я молча опустилась обратно в кресло. Руки задрожали, а горло перехватило.

– А если обидчик… – я не смогла выговорить и слова, вспоминая горький опыт обращения в полицию насчёт побоев, когда мне было отказано в помощи, а жалоба передана мужу. Руководитель протянула мне стакан воды и добро улыбнулась, а я… я решилась поведать о своём несчастье:

– Если обидчик не какой–нибудь офисный работник или мастер с завода. Если он… полковник МВД?

– Вы не первая, кого обижает высокопоставленное лицо.

– И как Вы можете мне помочь, если даже полиция, министерство и генпрокуратура не станут? Там все либо мои враги, либо друзья моего мужа.

– И министр? – уточнила она.

– И министр, – горько усмехнулась я. – Муж недавно преподнёс ему подарок судьбы в виде женщины. Он не пойдёт против того, кому обязан счастьем. А генпрокурор и вовсе на меня зуб точит. Помощи от них точно не будет.

– А какой помощи Вы ждёте? – женщина чуть подалась вперёд. – Отомстить мужу? Посадить его? Сохранить права на ребёнка?

Я тяжело вздохнула, осознав, что ни одно из этого не было моей целью.

– Я хочу… свободы, – тихо произнесла я и поняла, что меня и всех этих женщин объединяло одно: желание выбраться из клетки. – Да. Я хочу на волю!

– Тогда зачем Вам все эти люди? Разве они дадут Вам то, чего вы желаете?

– Нет, – честно призналась я ей и самой себе. – Но я желаю свободы, не теряя того, что у меня есть. Работу. Карьеру. Свой статус. И они могли бы мне помочь, да только не станут!

– Ваш муж – властный человек, – сказала она строго. – Вы действительно думаете, что он позволит Вам оставить всё это благо, даже если кто–то из «шишек» повлияет на него?

– Он болен, – пояснила я, чувствуя, как сжимается сердце. – Сосудистая деменция. Его агрессия обостряется заболеванием. Он становится… садистичнее, деспотичнее. Но он нужен мне на том посту, что занимает. Нужен…, чтобы я успела воплотить задуманное в жизнь.

Руководитель ненадолго замолчала.

– Извините, но помочь Вам не сможет никто. Вы хотите избавиться от мужа, но так, чтобы всё осталось по–прежнему. Так не бывает. Вам нужно сделать выбор: либо продолжаете жить под насилием, сохраняя свои блага… либо изолируете супруга или себя. Перемены в этом случае неизбежны, но вы обретёте спокойствие от тирана.

– Себя? – переспросила я, едва дыша.

– Да. Мы можем предоставить вам убежище, если считаете, что после разрыва он будет преследовать вас.

– Я не знаю. – Я закрыла руками лицо. – Он болен… и я не представляю, на что способен его разум.

– Полковник ревнивый?

– Скорее, собственник.

Женщина кивнула с такой уверенностью, что у меня мурашки по коже побежали.

– Тогда, исходя из опыта, скажу Вам прямо: он не оставит Вас в покое. Он будет искать. Поднимать связи, чтобы вернуть Вас, где бы Вы ни были. Выискивать любые следы. Чувство власти и контроля над Вами – его наркотик. А без него будет ломка. Он станет оправдывать своё преследование любовью, привычкой, страхом потерять смысл жизни…

Она вздохнула, и её голос стал тихим, почти скорбным:

– Но закончится всё плохо. Он либо выжмет из Вас все соки, пока Вы не иссякнете… либо, если поднимает на Вас руку, переборщит однажды с силой. И убьёт Вас. Пока свобода его передвижений и действий не ограничена, Вы не сможете мирно осуществовать. Никакие блага в виде работы, денег и роскоши Вас не спасут… Так, подумайте, стоит ли это всё Вашей жизни?!

– Что Вы предлагаете? – панически сглотнула я и отпила воды из стакана.

– Как я уже упоминала, мы можем предоставить Вам убежище.

– Мне есть где жить! Я в состоянии снять номер в гостинице.

– Именно там муж Вас и найдёт… – спокойно ответила она. – А я говорю не о крыше над головой, а о сохранности Вашей жизни. Мы можем помочь вам сменить документы, отправить в другую часть страны, где вы начнёте всё заново – свободной от домашнего деспота. Мы можем обеспечить Вас работой – на фабрике или на заводе, который под нашей защитой; оформить место в нашем общежитии и полную смену личности, вплоть до внешности. Вам нужно будет отсидеться в глуши, в тишине, – там, где даже связи полковника не достанут Вас.

– И сколько мне так сидеть?

– Возможно, несколько лет. А может, и всю жизнь. Всё зависит от того, насколько сильным будет его желанием найти Вас. Да, жизнь изменится до неузнаваемости, зато Вы будете в безопасности, тепле и покое. Это лучше, чем умереть. Если у Вас есть ребёнок, то можете взять его с собой.

Представив себя одной из тех неухоженных женщин, пьющей дешёвый чай после смены на фабрике, лишённой всего, к чему я шла всю жизнь – статуса, власти, комфорта, моего места начальницы, аджилити, которые приносили мне сотни тысяч, – я замотала головой.

Нет. Это означало не просто «начать заново». Это значило – отказаться от самой себя, от своей силы, от того, что я так долго строила и что заслужила. Тихая, полузабытая жизнь на окраине, где ты ходишь в дешёвой одежде и боишься каждого шороха – это не свобода. Это – затянувшийся страх, переодетый в иллюзию воли и безопасности.

– А других вариантов нет? – спросила я ровным голосом.

– Есть. Если есть возможность – уезжайте. Только так далеко, чтобы полномочия Вашего офицера там не имели силы. Не хотите нашего убежища – ищите другое государство.

– Пожалуй, выберу последнее, как изначально и хотела, – сказала я, резко поднявшись с кресла. – Спасибо за приём и советы.

Достав из сумочки чековую книжку, я выписала солидную сумму.

– Это вам на развитие центра или нужны женщин с детьми. Вы делаете благородное дело.

– Благодарю вас, – руководитель чуть поклонилась.

– Посольство, говорите? – обернулась я на пороге.

– Да. Мы, словно женское посольство – маленькое государство в государстве. Здесь права женщин защищены.

– Спасибо, – бросила я и вышла.

Проходя быстрым шагом мимо всех обездоленных женщин, сидевших в гостиной, я чувствовала на себе их усталые взгляды. Их выбор был очевиден: скрываться до конца своих дней, жить в нищете и ограничении, забыв о прелестях жизни – ради того, чтобы просто дышать. Жертва ради выживания, которую я не могла себе позволить. Я же хотела свободы, настоящей, не иллюзорной, а для этого необходимо было изолировать угрозу – полковника, но вместе с тем, оставить всё, как есть. Руководитель кризисного центра утверждала, что такое нереально, тем не менее, похоже, я знала, как мне поступить.

Приехав на такси в старинную часть города, я подошла к знакомому мне историческому зданию – дому, где жил итальянский акционер. Я взглянула на часы: «1:30 ночи. Не самое время для визитов, но придётся его навестить. Надеюсь, акционер один и я не слишком потревожу его», – поджала я губы в сожаление и отворила скрипучую дверь его подъезда.

– Синьора, – удивился он, увидев меня на пороге. – Per favore, проходите!

Я зашла в обитель своего компаньона: тёплую, пропитанную ароматами итальянских трав и спокойствия.

– Я волновался за Вас, – крепко обнял он меня, дрожавшую от волнения и прохлады.

Я прижалась к мужской груди – горячей со сна, заботливой, родной – и накрепко сжала руки за его спиной, в необходимых мне объятиях.

– Вы вся трясётесь. Проходите на кухню! Сейчас же! Я подам дженепи с мёдом и ягодами.

Выпустив итальянца из объятий, я последовала за ним на кухню. Слегка взлохмоченный с просонья, в домашнем халате и нелепых тапочках с эмблемой усатого дядьки, он принялся хозяйничать у столешницы. При включённом свете я отчётливо разглядела огромный синяк на его горле: тёмно–фиолетовый, припухлый, жутковатый.

Не говоря ни слова и слегка пыхтя, акционер готовил напиток. В стеклянный стакан он налил Genepi – густого альпийского травяного ликёра – и размешал в нём мёд. Затем достал из холодильника баночку с малиной и черникой и бросил в стакан по штучке.

– Ягоды дадут сок и, смешавшись с мёдом, поднимут иммунитет, а сам ликёр согреет Вас, – протянул он мне ароматное зелье.

Я кивнула в искреннюю благодарность, не отрывая взгляда от его горла.

– Простите, я на минутку! – заметив моё пристальное внимание к недавней травме, акционер удалился в ванную.

Я осталась одна, с напитком в руках, который действительно согревал и душу, и тело. Подойдя к картине, посвящённой мне, вгляделась в лицо женщины с овчаркой. Оно было спокойным, но глаза и уголки губ выдавали улыбку. «Вот она – внутренняя свобода: эмоциональная нейтральность с тихим, но подлинным счастьем внутри», – размышляла я.

– Sono qui! Я в Вашем распоряжении, – вышедший из ванной итальянец пригласил меня присесть на диван.

Он вернулся причёсанным, в белой сорочке и светлых брюках, а вокруг шеи элегантно был замотан кашне цвета спелой вишни, скрывающий огромный синяк. Да, иностранец не терпел изъянов во внешности и всегда стремился их скрыть, как пантомим своё лицо в театре.

– Я… я пришла извиниться перед Вами, синьор акционер. Вы пострадали зря, поддержав мою ложь.

– О какой лжи Вы говорите, cara mia?

– Вы не одалживали мне те два с лишним миллиона. Это были мои сбережения, о которых я не могла рассказать супругу, – я виновато опустила голову, – вот и солгала про Вас…

– Вы поступили мудро, прикрыв аджилити невинной ложью. Моё задетое самолюбие стоит куда дешевле собачьих игр, – серьёзно сказал он и коснулся ладонью моей щеки, разгорячённой от джепене.

– Надеюсь, Вас он не сильно… – запнулся мужчина, не позволяя себе произнести слово «бил» в отношении женщины.

– Нет, всё в порядке. Вам досталось куда сильнее, и я прошу прощения за это.

– Полковник только и ждал повода «раскрасить» меня. Вы совершенно ни при чём. Не будь это кредит, было бы что–то другое. Не извиняйтесь за то, в чём не виновны. Тем не менее, синьора, Вы здесь не только за этим в столь поздний час. Что я могу для Вас сделать?

– Вы так кичились перед мужем, что якобы являетесь сыном послов и могли бы наказать его…, – начала я разговор с некой хитрецой в голосе и в мыслях.

– Почему «кичился»? Мои родители – дипломаты при посольстве Италии в этой стране. Любое нападение на их сына могло бы серьёзно повредить карьере, свободе и репутации полковника. Это международный скандал: офицера тут же бы разжаловали, сняли с должности и поместили под арест. У членов дипломатической семьи есть официальная неприкасаемость. Нанести вред мне – значит вызвать резонанс не только здесь, но и в Италии. Вашего мужа лишили бы всех прав, включая пенсию. Это стало бы концом его карьеры и свободной жизни, – нахмурившись, объяснил он.

– И почему Вы бездействуете? Я видела синяк – он ужасен.

– Потому что от полковника зависит аджилити. Придёт другой куратор, и наше дело окажется под его пристальным контролем. К тому же репутация центра резко снизится, уйдут клиенты, спонсоры и акционеры, а я получаю доход от всего бизнеса. Обиду можно проглотить, если за ней стоит высшая выгода.

– А если я попрошу Вас не глотать? – прищурившись, взглянула я на итальянца.

– Синьора, со всем уважением, сейчас не лучшее время убирать несущую балку. Если Вы, конечно, намерены продолжать аджилити…

– Как Вы только что заметили, синьор акционер, время позднее, но я у Вас, а не дома в постели с супругом. Наверное, должно было случиться что–то непоправимое, чтобы я ушла из дома ночью…, – намекнула я, что ценю не только денежную выгоду, но и собственное благополучие.

– Простите… как же стыдно! – закрыл итальянец лицо ладонями. – К чёрту эти собачьи игры и проценты с акций. О чём я думаю?! – Он взял пальцами мой подбородок. – Что Вы хотите, чтобы я сделал с полковником? Любое Ваше желание, amore mia. Избить, засадить, лишить всего…

– Я хочу избавиться от этого тирана… которого всегда любила, но которого жутко боюсь. Но избавиться так, чтобы всё осталось на своих местах, включая его должность куратора всех центров МВД.

– Синьора, если Вы говорите о «мёртвых душах» – убрать полковника, но делать вид, что он жив, то, простите…

– Господи, нет, конечно! – я перекрестилась, испугавшись самого намёка на убийство.

– Scuzi, но я не понимаю, как можно наказать обидчика и одновременно оставить всё по–прежнему. Вы либо уходите от него, либо он садится за насилие. Всё меняется в любом случае.

Итальянец замотал головой, ничего не понимая.

– Объясните, синьора. Racconta! Я не улавливаю ход Ваших мыслей.

– Скажите для начала: по Вашему бизнес‑плану, сколько времени мне потребуется, чтобы накопить сумму на свою мечту? Чтобы уехать отсюда, купить ферму за границей и сделать искусственное оплодотворение там же, конечно, ведь здесь это нереально?

– Год – полтора, если «Легионы Империи» и «Триумф Империи» оправдают себя до самого конца, и количество зрителей, делающих ставки, возрастёт хотя бы процентов на семнадцать.

Я отпила травяного ликёра и, ощутив лёгкость в груди, начала рассказывать свой план:

– Вы – сын дипломатов при посольстве Италии – член дипломатической семьи. Насколько я знаю, при посольствах есть врачи, имеющие право осматривать и фиксировать состояние здоровья подопечных посольства.

– Всё верно.

– Мне нужно, чтобы они зафиксировали ущерб, нанесённый Вам полковником. Удушение. Синяк у Вас есть, а свои показания я напишу сейчас – я ведь свидетель. Насколько мне известно, действует дипломатическая тайна: врач не может передавать данные о Вашем здоровье местным правоохранительным органам без Вашего согласия. Так?

– Si, signora. Всё так. Но куда мне идти с этой справкой? В прокуратуру? Тогда полковника сразу арестуют, посадят, разжалуют и снимут с должности за международное правонарушение: применение силы против иностранного гражданина под дипломатической защитой.

– Эти статьи нам и нужны. Но идти мы будем не в прокуратуру – а к министру МВД. С шантажем. Со справкой и с обвинительным актом, составленным юристом посольства.

– Юридический консультант должен составить акт?

– Да. С перечислением статей и формулировками посерьёзнее.

– Хорошо. Допустим, у нас на руках справка… нанесение вреда здоровью…

– Не так, синьор, – перебила я. – Попытка убийства – удушение. И статьи, которые на неё тянут, – в официальном акте от посольства. С печатями и подписями. Плюс медицинское заключение.

Итальянец задумчиво поджал губы.

– Что дальше?

– При министерстве внутренних дел есть ведомственные санатории. На юге страны – один из крупнейших. У него есть закрытый корпус для тех, кто проходит длительное лечение и не имеет права покидать территорию. Министр, напуганный международным скандалом, будет вынужден оформить полковника туда – под видом реабилитации после инсульта. Круглосуточное наблюдение, ограничение передвижений – юридически всё прикрывается «опасностью для себя и окружающих». Министр имеет право подписать длительный больничный – месяцев на восемнадцать. А мне этого времени достаточно, чтобы собрать нужную сумму. Да и мужу полезно – подлечится.

– Bellissimo! Элегантно! Но Вы не боитесь, что министр откажется и просто посадит полковника?

– Не боюсь. Во–первых, министр не рискнёт международным скандалом, связанным с сыном дипломатов. Во‑вторых, полковник оказал ему услугу: подарил запоздалую любовь. А за такие услуги обычно расплачиваются. Министр, скорее всего, спрячет своего «товарища» в санатории, чем отправит в тюрьму. Главное, намекнуть ему на это, а лучше – сказать в лоб, потому что намёков он не понимает.

– Ваша схема проста: я шантажирую министра справкой и актом из посольства – либо наши условия, либо скандал. А он шантажирует полковника: либо тюрьма, либо закрытый санаторий на полтора года, с невозможностью выезда, но с сохранением должности и привилегий.

– Именно. И главное – я нигде не фигурирую. Я дам Вам свидетельские показания, но они останутся в посольстве. Дальше – это разборка между мужчинами: Вами и полковником. Я лишь обиженная, но преданная жена, готовая ждать своего супруга с санаторной ссылки. Я остаюсь за гранью. Договорились?

– Сделаю всё, как Вы сказали. И с превеликим удовольствием! Но, синьора… пока всё это будет происходить… Вам есть куда уехать?

– К приёмной матери. Но я думала с Вами к министру пойти…

– Езжайте немедленно. Первым рейсом. Вас не должно быть в столице, когда полковник начнёт рвать и метать. Оставьте мне только номер телефона этой приёмной мамы, чтобы я мог связаться с Вами. А мужу скажите, что уехали к ней – потому что обижены и Вам нужно время отойти, но любите его и прощаете.

– Непременно, синьор акционер. Я послушаю Вас.

Он взял мою руку и мягко поцеловал её:

– Я исполню любой Ваш приказ, синьора.

– Начните с освобождения меня из клетки, – улыбнулась я.

Глава 27. Сила слова

Мы наслаждались вкусной едой и горячими напитками в уютном шалаше на крыше дома, и майор продолжала своё повествование:

Конечно, первым же рейсом, как наказал мне иностранец, к своей бывшей начальнице я не отправилась. Для начала я хотела заехать домой и попрощаться с полковником – предупредить его по–человечески, что погощу у инспектора–кинолога какое–то время.

Во–первых, муж не должен был заподозрить меня в заговоре с итальянским акционером, который собирался подать на него жалобу в посольство уже через пару часов. А во–вторых, мне не хотелось повторять ошибок прошлого, когда я внезапно улетела к бывшей начальнице, а мой офицер, взволнованный, примчался за мной следом. Нет, нет! На этот раз всё должно было пройти мирно и как по маслу – без лишних переживаний и ненужных визитов мужа ко мне на юг страны. По моему плану он должен был вскоре уехать в санаторий по приказу министра, который, испугавшись последствий, организовал бы ему это «путешествие» где–то на полтора года.

– Вы как–то внезапно взъелись на супруга и резко решили избавиться от него, – заметил я бывшей начальнице, наслаждавшейся горячим шоколадом в нашей самодельной палатке.

– Внезапно, лейтенант, такое не бывает. Обида и страх накапливаются годами, но в какой–то момент ты больше не можешь терпеть – и взрываешься. К тому же муж был болен, и его агрессия только усиливалась. Предыдущим днём он сильно напугал меня, и я поняла: угроза моей жизни становится всё реальнее. А от угроз надо избавляться.

– «Загнанных лошадей пристреливают», не так ли? – с сарказмом спросил я.

– Не так радикально, дорогой. Пойми правильно: в санатории полковником бы занимались: лечили, заставляли отдыхать, а не работать без перерывов, кормили по диете, следили за его здоровьем. Моё решение пошло бы на пользу нам обоим.

Я кивнул, про себя сочтя её слова самооправданием предательства, но озвучивать этих мыслей не стал, лишь отпил глинтвейна из высокого стакана.

Когда я вернулась домой, полковник ещё спал. Дело было под утро, но всё ещё достаточно рано, чтобы вставать и собираться на работу. Ночная паника отступила: теперь я знала, что решение близко. К тому же больной супруг по утрам редко был агрессивным – скорее усталым и сонныи – и вряд ли причинил бы мне вред.

Я приготовила завтрак и накрыла на стол, как всегда, будто и не уходила ночью и словно мы не ссорились накануне.

– Доброе утро! – сказал муж, усаживаясь за стол.

– Взаимно, – коротко ответила я и села рядом.

– Это тебе, – внезапно протянул он мне компактную коробочку синего цвета. – Хотел подарить раньше, но потом эта история с генпрокурором… – недовольно сморщился супруг.

Молча и очень удивлённая – ведь муж крайне редко дарил подарки, – я приоткрыла коробочку. Внутри лежали красивые сапфировые серьги. Я взглянула на полковника с непониманием.

– У нас ведь годовщина скоро – двадцать лет вместе, – ответил он, чуть улыбнувшись.

– Сначала ты меня бьёшь, а потом серьги даришь? – не сдержалась я.

– «Бьёшь», дорогая, – слишком громкое слово. Я тебя уму–разуму учу, – он щипнул меня за подбородок.

– Тебе не кажется, что я достаточно взрослая, чтобы самой понимать, что к чему?

– Не кажется. Будь это так – глупостей бы не делала! – цокнул он языком и принялся за яичницу.

Я посмотрела на драгоценности в коробке, и сердце неприятно ёкнуло: я ведь готовила ему подставу. С другой стороны, подарками насилие не замолишь. И всё же… муж купил эти серьги до того, как всё произошло, а значит – думал обо мне. Или же снова заглушал вину за бесконечные измены, особенно с моими сослуживицами. В общем, всё было неясно.

– Очень изящные серьги, со вкусом, полковник, – произнесла я сквозь мучения совести и подозрения.

– Носи, моя красавица! – не отрываясь от еды, ответил он, но, заметив мою грусть, отложил вилку с ножом.

– Послушай, – начал муж, погладив меня по волосам. – Я знаю, что вчера переборщил. Со всем. Не надо было бить тебя и этого макаронника тоже. Я просто перенервничал из–за собак и крупной суммы денег, которую пришлось отдать, а тут ещё болезнь наложилась. Вот мне голову и снесло.

Я внимательно посмотрела на него и приняла извинения. Правда приносить их было досадно поздно. Да и… я знала, что всё повторится. Когда–нибудь. И тогда…

Майор отложила стакан с горячим шоколадом и развернулась к огонькам, развешанным по периметру крыши.

– Я не хотела умирать, лейтенант. Я хотела жить и дышать, и чтобы моё сердце, как эти огоньки, билось мелодией разноцветного счастья и впечатлений. У меня были планы на свою судьбу, и они должны были воплотиться в жизнь… Полковника – даже раскаявшегося – было необходимо отдалить от себя.

– Вас до сих пор мучает совесть? – спросил я, наблюдая её исповедь.

– Немного. Я ведь предала его – человека, верившего в преданность жены.

– Но он не всегда был добр к Вам и не всегда справедлив. Да и… не в тюрьму же Вы его хотели отправить. В санаторий!

– Да, дорогой, но… муж верил мне, а я за его спиной сплела заговор против него же. И от осознания этого было тяжело.

Я снова понимающе кивнул, хотя не очень понимал раскаяния бывшей начальницы. Мне казалось, что она поступила верно, выбрав свою безопасность. Да и жаль офицера мне не было, ведь он бил её. Одноко, не считая себя вправе что–либо комментировать, я просто слушал дальше.

Тем не менее, пути назад, как я уже сказала, не было, и я просто положила ладонь поверх его слегка дрожащей после вчерашних переживаний руки.

– Полковник, я тут говорила с инспектором–кинологом. Она пригласила меня к себе погостить пару дней. Ты не будешь против, если я сегодня уеду?

– А почему такая спешка?

– Она немного захворала. Ты же помнишь, через что прошла моя приёмная мама. Здоровье – не шутки: подкошенное однажды, оно даёт о себе знать всю жизнь, – приврала я ради его разрешения на мой отъезд.

– Конечно, поезжай. Присмотри за ней. Заодно серьгами похвастаешь! – заговорщически шепнул супруг, и мы захихикали.

– А ты что будешь делать без меня? Надеюсь, не любовниц своих к нам водить? – нахмурилась я.

– На любовниц деньги нужны, дорогая. А я вчера два миллиона с лишним на ветер пустил, – напомнил он.

– Лучше государству, чем твоим шлюхам!

– Лучше бы эта сумма вообще в доме осталась, – справедливо заметил супруг. – Но ничего. Сегодня я оформлю акт против твоего брата и бывшей секретарши и отнесу его в прокуратуру. Они мне возместят ущерб.

– Да из каких денег?

– Это меня не волнует. Я – основатель и куратор центра кинологии, собак из которого обманным путём оставили в залог по кредиту. Твоего братца я хочу «закрыть». Деньги мне от него не нужны. Только его «мужская честь», которая сильно пострадает, когда сокамерники узнают, чем он промышлял на свободе. А секретарша либо выплатит компенсацию, либо тоже сядет.

– У неё нет таких средств… А брат с собой покончит. Умоляю, оставь их в покое!

– Жизнь твоего драгоценного брата – это плата за искалеченную психику девушек, которых они там как ставки использовали. А где секретарша возьмёт такую сумму – меня не волнует. За неуплату я отправлю её в колонию: будет там трудиться, и присылать мне свои копейки.

– Ну, нельзя же быть таким безжалостным… – взмолилась я.

– Можно, заинька. Даже нужно. Нужно быть зверем. Ведь если ты не зверь – ты добыча.

– Но они ведь с тобой вообще никаких дел не имеют! Ни брат, ни секретарша. Как же ты можешь быть их добычей?

– Считай их будущие жертвы в моём лице и есть добыча. Если я не засажу обоих, эти жертвы обязательно появятся. Будет и мошенничество, и изнасилование… снова.

Я опустила голову, не найдя аргументов против слов супруга.

– Ты уже подумала над тем, как принесёшь извинения фермеру? – сменил он тему, от которой меня передёрнуло, и я злобно замотала головой.

– Вот с бывшей начальницей вместе и придумаете что–нибудь. Только прежде чем рот открывать – мне сообщишь! – строго скомандовал муж.

Мы продолжили завтрак в тишине, каждый погружённый в собственные мысли.

Полковник уехал на работу раньше, чем я – в аэропорт. И это было к лучшему. Я села на диван и позвонила приёмной маме, чтобы предупредить о своём приезде. Как всегда удивлённая внезапностью моего визита, она пообещала подготовить гостевую комнату.

Я собрала чемодан, уложив в него только самое необходимое. Задерживаться в гостях я не собиралась, ведь каждые выходные в центре проходили особые аджилити, ведущие к успеху в завершающем цикле. Поэтому я взяла ровно столько вещей, сколько хватило бы до субботы.

На шею повесила медальон, а в уши вставила новоподаренные серьги, которыми подолгу любовалась перед зеркалом. Муж делал редкие, но красивые подарки. Обрамлённые в серебро сапфиры красиво переливались на свету при каждом движении головы. Подарок ослеплял и был великолепен. Я не могла отказать себе в удовольствии носить его сразу – да и не должна была.

Приехав к инспектору–кинологу и разместившись в их с метрологом домике, я, как обычно, была приглашена пить мятный чай с печеньем.

– Ну, милая девочка, рассказывай, что у тебя приключилось на этот раз, – приёмная мама подула на кипяток в своей чашке.

И я рассказала ей всё: о полковнике, об итальянском акционере, о генпрокуроре и об его требовании ко мне принести извинения фермеру.

– Что именно тебе надлежит сказать? – уточнила инспектор–кинолог.

– Конкретных формулировок мне не дали. Но на публичном выступлении, перед прессой после суда над негодяем, я должна раскаяться в том, что поступила с ним не по закону: не передала его в местную прокуратуру, а бросила у её порога – без штанов.

– Так это же прекрасно, что инструкций тебе не выдали.

– Какая разница, если извиняться всё равно придётся, – раздражённо сказала я, ибо даже мысль о том, чтобы снова унижаться перед ничтожеством, приводила меня в ярость.

– Разница есть, моя хорошая. Огромная. Слово – это инструмент. Причём очень коварный. Правильно подобранное слово может пугать, разрушать и казнить без суда. А может – спасать, отвлекать и менять местами палача и жертву. Построй свою речь так, чтобы твоё «извинение» сделало фермера ещё более виноватым в глазах людей. Не тебя перед ним, а его – перед обществом. Ограничений у тебя нет, формулировок тебе не навязали – значит, твори. Возводи стену из слов так, чтобы, когда она рухнет, кирпичи посыпались на него.

– А Вы правы… – задумалась я. – Я могу повернуть ситуацию в свою пользу. И, кажется, уже знаю, как именно это сделать словом.

– Вот и умничка! – внезапно расхохоталась инспектор–кинолог. – Знаешь, ты всегда умела мстить изящно: одному пах прострелила, другому яйца на ветру простудила. Мужчинам стоит опасаться тебя.

– Им стоит опасаться не меня, – спокойно ответила я, – а причинять мне боль.

– И следующий в списке – полковник? Я правильно понимаю?

– Его санаторный «отпуск» – это не возмездие. Это мера предосторожности. Я стала бояться его слишком резких вспышек агрессии, задевающих всех и давно вышедших за пределы разумного. Мне просто страшно. Я защищаю себя от собственного мужа.

– Инстинкт самосохранения – великое чувство, спасшее человечество от вымирания, – задумчиво произнесла приёмная мама. – Но… защитив один фланг, ты ослабила другой. Если помнишь, то в нашу прошлую встречу я говорила тебе, что супруг нужен как защита при аджилити. Если что–то случится, именно он встанет горой и за тебя, и за центр.

– По расчётам итальянца я соберу нужную сумму на свою мечту примерно за полтора года. Именно столько супруг и проведёт в санатории. За это короткое время вряд ли что–то произойдёт в кинологическом центре или на собачьих играх.

– Ты не права. Полтора года – долгий срок. Иностранец уезжает, мужа ты отправляешь в «ссылку». Выходит, ты остаёшься одна. Некому будет дать совет, некому прикрыть, если всё пойдёт не по плану.

– По–Вашему, я должна терпеть тирана из–за гипотетической опасности? А если он убьёт меня раньше, чем эта опасность из теоретической станет реальной?

– Но ты прожила с ним двадцать лет. И, судя по очаровательным серьгам, он всё же поздравил тебя с годовщиной и по–прежнему любит.

Я улыбнулась, коснувшись подарка, и немного смутилась проницательности приёмной мамы.

– Это правда. Но полковник болен. Сосудистая деменция делает его непредсказуемым. Если раньше я могла хотя бы предположить, где и как он взорвётся, то теперь не могу предугадать ничего.

– Значит, от идеи с аджилити, которая мне никогда не нравилась, придётся отказаться. Ради собственной безопасности. Ты хочешь одна вести дела с партнёрами мафиозного и криминального склада, а также крутить огромные ставки, за которые игроки готовы друг друга поубивать. Ты будешь под угрозой, и центр тоже. Ты – потому что напрямую замешана. Центр – потому что узнай генпрокурор о нелегальных играх, закроет его в тот же день. Итальянский акционер – человек опытный, он ведёт дела так, чтобы минимизировать риски, зная капризы партнёров, которые с ним одной культуры. И пока есть полковник, который загрызёт любого за дело своей жизни и за свою жену, у тебя есть щит. Когда оба мужчины исчезнут – ты останешься без защиты.

– И что же мне делать? – свела я брови в огорчении, ведь инспектор–кинолог была права.

– Может, стоит выбрать честный заработок? Да, копить придётся дольше. Зато твоя жизнь будет в безопасности.

– В безопасности пока полковник не вернётся из санатория через полтора года. Что, если однажды он вспыхнет и переборщит с силой, оставив меня инвалидом? Или вообще убьёт? Собачьи игры дают мне шанс успеть собрать деньги на заграницу, где я смогу начать всё заново и, возможно, родить, пройдя дорогостоящее искусственное оплодотворение.

– Если всё так плохо с полковником, почему ты просто не уйдёшь от него? Не разведёшься? Не съедешь? Не найдёшь другого мужчину и не создашь новую семью?

– Я была в центре помощи жертвам домашнего насилия. Его руководительница прямо сказала мне, что властный мужчина вроде моего супругу не отпускает просто так. Он будет преследовать, бить, умолять вернуться, доканывать меня. Единственный способ избавиться от такого деспота – скрыться в женском убежище: уехать куда–нибудь в глушь, сменить документы, но жить в постоянном страхе, что он найдёт.

– Сомневаюсь, что человек с таким самолюбием, как твой муж, станет гоняться за тобой по всей стране. Да и когда ты ушла к министру, он всё равно тебя поддерживал и помогал, – возразила приёмная мама.

– Тогда он ещё не был болен, – ответила я. – А сейчас я не знаю, чего от него ожидать. И именно это пугает меня больше всего.

Внезапно раздался звонок телефона, оборвавший наш разговор.

Это был итальянский акционер. Он официально зафиксировал синяк на горле, юридически квалифицировав его как попытку убийства. Полковника, который из–за деменции часто был не в себе и, судя по незамедлительному заключению врачей, мог пойти на такое в состоянии аффекта или перевозбуждения, сразу же определили в ведомственный санаторий. Министр сделал это по шантажу акционера. Мужу предоставили лучшие условия проживания на полтора года и, наверняка, женщин, которые время от времени бы навещали его там, ведь последние годы он стал жутко похотлив до легкодоступных баб.

Дело было сделано, лейтенант, и дороги назад больше было не видать.

Я вернулась в столицу и продолжила заниматься тем, ради чего хотелось дышать: работой, аджилити и планированием побега за границу.

Время от времени супруг звонил домой: то плакал, то ругался, запутавшись в собственных эмоциях и не зная, кого винить в случившемся. Мстить итальянцу он не собирался, видимо, понимая и свою долю вины. Зато даже из санатория муж умудрялся работать – курировал центр и исполнял задуманное. Последнее касалось иска, поданного им в прокуратуру на моего брата и секретаршу. Началось расследование, в ходе которого было доказано, что кредит был оформлен ею с преступным умыслом по просьбе любовника, страдавшего игроманией и увязшего в долгах. А вот залог в виде служебных собак кинологического центра признали незаконным распоряжением государственным имуществом, поскольку на тот момент ищейки уже были переведены из частного сектора в государственный, а распоряжаться госимуществом никто из фигурантов права не имел.

Использование копии моего паспорта, подлог служебных документов и оформление заведомо неправомерного залога образовали совокупность преступлений: мошенничество, совершённое группой лиц по предварительному сговору. При этом брат, формально не фигурировавший в кредитных документах, был признан соучастником – как выгодоприобретатель и организатор схемы.

Ему грозила уголовная ответственность, как и секретарше, которой в итоге назначили восемь лет лишения свободы, запрет на работу в любых структурах, связанных с государственной службой, а также полное возмещение ущерба пострадавшей стороне – полковнику, основателю и куратору центра.

Помочь кому–либо из них я не могла. Дело было взято под надзор самой Генеральной прокуратуры как показательное – чтобы ни у кого впредь не возникало иллюзий, будто ведомственное имущество можно безнаказанно превратить в личный залог, а руководство – подставить под удар.

Состоялся и суд по картёжному делу фермера. Следствие квалифицировало действия всех участников как организованную преступную деятельность. Фермер предоставлял территорию для незаконных карточных игр и сексуальной эксплуатации «ставок»; его жена участвовала в сокрытии происходящего; мой брат, которого кто–то из них заложил, выступал соучастником, а бывший сержант выполнял роль ключевого процессуального рычага. Пользуясь страхом, зависимостью и юридической неграмотностью людей, он принуждал отцов девушек, проигравшихся в карты, писать расписки и заявления о том, будто именно они совершали насилие над собственными дочерьми – на случай, если те осмелятся обратиться в суд. По решению суда все участники были приговорены к срокам лишения свободы – каждый в соответствии со своей ролью и степенью вины.

Брат в общей сложности получил четырнадцать лет колонии строгого режима. Само по себе всё это звучало как смертельный приговор: жить ему, скорее всего, оставалось недолго, ведь «опущенным» приходится в тюрьме несладко. Однако та же участь ждала и бывшего сержанта, когда–то отправившего молоденькую меня в смешанную казарму на участь, которая теперь ждала его. Ещё меня удовлетворило решение суда по фермеру. Как организатор незаконных азартных игр, предоставлявший свой дом для преступной деятельности и сексуально эксплуатировавший женщин, он получил двадцать пять лет лишения свободы в колонии строгого режима.

Слушание было закрытым, и даже меня на него не пустили. Зато сразу после оглашения приговора собрали пресс‑конференцию – именно на ней я и должна была произнести своё «извинительное» слово. Юридический иск, поданный фермером против меня, разумеется, замяли, но по негласной договорённости с Генеральной прокуратурой я была обязана публично попросить прощения, ведь фермер «трещал» о случившемся СМИ.

Я вышла к трибуне и первым делом посмотрела на него. Негодяй сидел в клетке – ссутулившийся, сжавшийся, похожий на загнанного зверя. Он опустил глаза, будто надеяясь исчезнуть, не выдержав взгляда той, кто победила его, отомстив за всё то зло, что он причинил.

Вспышки камер били мне в лицо. Репортёры ждали покаянной речи – короткой, стыдливой, заманчивой для заголовков. В их глазах я была «офицером, перегнувшим палку», исполнителем приказа с женской прихотью, ведомой на эмоции, фигурой скандала.

Обсудить свою речь с супругом я не успела, но надеялась, что он не станет возражать, ведь полковник презирал сексуальных преступников и вряд ли встал бы на сторону фермера. Вдохнув поглубже, я заговорила в микрофон.

– Я прошу всех присутствующих задуматься над тем, что я сейчас скажу. В ходе операции по разоблачению картёжного притона мне стало известно, что фермер поощрял сексуальное насилие над ни в чём не повинными женщинами, которых все они называли ставками. Ставками, а не людьми. Эта информация выбила меня из равновесия.

Я сделала паузу, а в зале повисла тишина.

– Тогда я приняла решение, не предусмотренное законом. Я распорядилась доставить его к зданию прокуратуры демонстративно без штанов, чтобы этот насильник хотя бы чуть–чуть ощутил, что значит унижение, когда твои гениталии обнажают против твоей воли, и все, кто хочет может посмотреть на них. Закон порицает самосуд, и за него я прошу прощения.

Я посмотрела на репортёров, внимательно глядевших на меня и, казалось, начавших понимать мою мотивацию.

– Но закон – не единственная форма справедливости. Существует ещё нравственный кодекс. Негласный. Неофициальный. Тот, который не прописан в статьях, но вбит в нас с детства. Он прост: насилие над женщинами отвратительно. Использовать их как ставки в играх – бесчеловечно. Ломать судьбы ради выгоды – преступно, даже если какое–то время это удаётся прикрывать бумагами и связями, – взглянула я на сидевшего в той же клетке бывшего сержанта и ухмыльнулась его испуганным глазам.

– У справедливости два лица: юридическое и нравственное. Я посмотрела во второе, и поступила так, как подсказала мне совесть. За это я не раскаиваюсь. Спасибо.

Зал взорвался аплодисментами. Был даже свист – но не в мой адрес. Репортёры развернули камеры к клетке. Преступников снимали крупным планом, пока они прятали свои лица, прикрыв их ладонями.

Я смотрела на это зрелище и ликовала. Тогда, в тот момент, в том помещении я отомстила фермеру полностью. Да и дружку его тоже. Я растоптала их словом, хотя это они надеялись услышать от меня унижающие слова прощения.

Что касается прочих перемен того времени, то юриста нашего центра муж, к сожалению, уволил. Я лишилась отличного советника. Он был глубоко оскорблён и полностью прекратил со мной общение.

Зато… впервые в жизни, дорогой, я возвращалась домой и расслаблялась. По–настоящему. Отдыхала после рабочего дня. Никто меня не отчитывал, не контролировал, не требовал объяснений. Я даже позволила себе еду на вынос – впервые за почти сорок лет. Теперь я могла выбирать: готовить или нет, стирать сразу или дождаться выходных, с кем ужинать и как себя вести. Я была свободна. Чувство, прежде мне незнакомое. Чувство настолько восхитительное, что казалось – оно не может длиться вечно. Чувство, когда ты исполняешь собственные приказы.

Глава 28. Домина Империи

Всё это время, что я описала, мы с итальянским акционером проводили мини–аджилити «Легионы Империи», которые стали настолько популярными, что по выходным собирали аншлаги. Двадцать четыре игры и двадцать четыре пары победителей: сильные, ловкие, уверенные в себе собаки и их талантливые хэндлеры. Таким образом, к главной игре «Триумф Империи» участники уже были отобраны.

Напомню, что эта игра была посвящена юбилею дочери организаторши из Италии – крупной «шишки», вдовы мэра какого–то итальянского города, властной дамы преклонных лет. Её дочери исполнялось пятьдесят, и этот аджилити должен был стать грандиозным зрелищем, принесшим запредельный доход со ставок – подарок дочурке от мамы.

По этой причине нам были поставлены жёсткие условия по сумме, которая должна была быть собрана с банка ставок после самой игры. Она должна была покрыть выделенный нам на организацию миллионный бюджет и превзойти его в три раза. Задача была непростой, ведь крайне сложно заранее предугадать, кто что поставит и сколько в конечном итоге уйдёт, а сколько останется на руках.

За дело взялся итальянский акционер, который вместе с техником проводил расчёты, прогнозировал ставки и предусматривал форс–мажоры. Инструктор–кинолог подготавливал поле и полосу препятствий, а я следила за тем, чтобы все иностранные и местные гости были обеспечены лучшими яствами и напитками в день юбилейного аджилити, который должен был состояться через два дня.

Было решено, что игра пройдёт поздним вечером, по наступлению сумерек, ведь в темноте все наши декорации с римскими факелами, бра и прочим освещением выглядели бы эффектнее, чем днём.

Размах мероприятия слегка выходил за рамки возможностей центра: сто посетителей, включая хэндлеров, партнёров, жюри и судей, нужно было как–то разместить. Я предложила открыть само здание и, помимо тренировочного поля, украсить первый этаж в римском стиле. Второй же этаж, с важными бумагами, сейфами, оружием, решили перекрыть. Предоставленной площади должно было хватить гостям – местным и заграничным богатеям. Каждому мы отослали пригласительную открытку с кодом для сторожа, указанием дресс–кода и напоминанием, что ставки ниже определённой планки приниматься не будут.

Для собак–участников мы временно освободили свои лучшие вольеры, потеснив собственных питомцев на вечер воскресенья. Для важных гостей во главе с организаторшей и её дочерью мы построили высокий деревянный помост, напоминавший трибуну, чтобы они чувствовали себя возвышенными и ничто не загораживало им вид на соревнование.

Воскресным полуднем я ужасно волновалась, что было неудивительно. «Триумф Империи» должен был стать моим триумфом, ведь после юбилейной игры я ожидала ещё больший приток участников и зрителей с толстыми кошельками, способных обеспечить мне скорый «билет на счастье». К тому же я очень надеялась, что расчёты акционера и техника были верны, и банк ставок соответствовал условиям, которые нам поставила организаторша.

Намереваясь приехать за час до аджилити, я стала готовиться к выходу заранее. По роли нашей римской игры я выступала богатой Домина Империи – хозяйкой мероприятия. На игре должны были присутствовать знаменитости и толстосумы, которые ожидали от меня задёрнутого носа и привычек богачки. Возможно, по вине супруга я никогда не ощущала себя состоятельной хозяйкой чего–либо. Мне было сложно сыграть эту роль, но я вспомнила наставления иностранца: «Создайте образ богача с хорошим вкусом, и Вам уже припишут корону из рубинов, а не венок из полевых цветов. И никто никогда не задумается: а правда ли это».

Посмотрев на себя в зеркало – ухоженную, но обычную женщину, я сделала глубокий вдох и достала из шкафа своё дорогое одеяние. Облачившись в него, заставила себя поверить, что мне к лицу лишь драгоценности, а не цветы полей.

Уже готовясь к выходу из дома, я задержалась из–за телефонного звонка.

– Слушаю!

– Вы – супруга полковника? – уточнил тоненький женский голосок.

– Что с ним случилось? – не на шутку взволновалась я и присела на край дивана, боясь трагичных новостей.

– Я… беременна от Вашего мужа и… мне нужны деньги, а у него их нет, – произнесла очередная шлюшка, а я закатила глаза от её вранья и наглости звонить в мой дом.

– Рада за Ваше положение, но это не мой ребёнок, а полковника, так что требуйте с него! – со злостью бросила я трубку о телефонный аппарат.

«Когда же это всё закончится?!» – закрыла я лицо ладонями. – «Нет сил больше терпеть! Я – всё ещё молодая женщина, мечтающая о ребёнке, и давно позабывшая, что значит секс, должна выслушивать любовниц мужа с их бреднями о зачатии! Нет, я просто обязана быть сегодня богатой хозяйкой, чтобы на мои аджилити подтягивались те, кто готов заплатить немыслимые суммы за собачьи игры. И тогда… тогда я, наконец, освобожусь от полковника и его проституток!».

Я вскочила с дивана и, полная решимости, покинула дом.

И вот, дорогой, я приехала в кинологический центр уже при сумерках и вновь не узнала его.

На просторном тренировочном поле раскинулась грандиозная полоса препятствий, похожая на арену Колизея, только для четырёхлапых гладиаторов. Деревянные тумбы и арки, украшенные лозой и золотыми гирляндами, соединяли платформы, канаты и трамплины. На каждом препятствии были изображены римские символы: шлемы легионеров, мечи, лавровые венки, образы богов. Полосу подсвечивали наземные светильники с искусственным огнём, и видимость была прекрасной.

Рядом располагалась арена для зрителей – деревянные скамьи, имитирующие древнеримские зрелищные ряды. Факельные стойки вдоль этих рядов отбрасывали яркий свет, создавая атмосферу праздника, а позади был установлен огромный проектор, олицетворяющий закатное солнце над величественным римским городом.

За возвышенным помостом организаторов, покрытым красным бархатом, располагались массивные колонны из искусственного мрамора и драпировки с имперскими орлами.

А первый этаж кинологического центра превратился в императорский банкетный зал. Длинный стол из тёмного дерева ломился от богатого убранства: золотые кубки, фарфоровая посуда, вазы с фруктами, хлеб и мясные деликатесы, украшенные зеленью и виноградными лозами – всем тем, что я заказала из лучшего ресторана города. По залу были расставлены подсвечники, которые придавали комнате мягкое мерцание, создавая ощущение той эпохи.

Вскоре подъехали главные гости вечера – организаторша с дочкой. Я вышла к ним из сумеречного света факелов так, будто сама была источником света: с поднятой головой, аккуратно, но ярко накрашенная, с блеском сапфировых серёг в ушах. На мне была длинная римская стола – ниспадающее платье цвета слоновой кости с тяжёлой золотой каймой и соблазнительными разрезами по обоим бёдрам. Поверх ткани лежала накидка – палла, наброшенная с намеренной небрежностью, подчёркивающей статус, а не кокетство. Широкий пояс с рельефным орнаментом, золотые фибулы на плечах и массивные, дорогие украшения на груди. Рядом со мной шёл итальянец – римский патриций. На нём была светлая тога и тёмный плащ через плечо, скреплённый фибулой.

– Mia cara, как Вы прекрасны! – вышла из шикарного лимузина леди–организаторша, одетая в дорогую пурпурную столу императрицы. За ней шла дочь – в менее роскошном одеянии, но с увесистыми украшениями на запястьях, груди и ушах. Её волосы были убраны в высокую причёску, в которую вплетался тонкий лавровый венок – знак триумфа и принадлежности к высокой знати. Вместе с дочерью приехала и местная богачка – её ровесница. Мне представили её как друга семьи.

– Добро пожаловать на праздник в Вашу честь, – обратилась я к имениннице. – Надеюсь, что Вы не будете разочарованы, что выбрали этот аджилити в качестве подарка на день рождения!

– Прошу шампанское, – протянул дамам бокалы галантный акционер.

Остальных гостей я тоже принимала лично, а итальянец подавал веселящий напиток.

Внезапно на одной из машин, не очень дорогой, но и не дешёвой, подъехал знакомый мне тип – «бизнесмен», хозяин левых аджилити, с которым я познакомилась на первых собачьих соревнованиях, которые посетила с кинологом и технарём. Тип опасный и неприятный, готовый залезть в любую грязь ради денег. Тогда ему было около пятидесяти пяти, сейчас – гораздо больше. По–прежнему с оспинами на носу, по–прежнему дородный и высокий, он смотрел на меня с лёгкой усмешкой.

– Я помню, как Вы с шалопаем–техником и собаководом приехали на мои соревнования. Представились секретаршей, во что я не поверил, а потому ещё тогда навёл о Вас справки. Вы – супруга полковника МВД и начальница этого центра. Что же, я восхищён! Такое общество! Такие ставки! Пройдя мою школу, Вы поднялись гораздо выше, превзойдя учителя.

– Я не брала у Вас мастер–класс, – задетая словами мужчины и недовольная его присутствием, ответила я.

– Ну как же не брали?! Вы появились на том аджилити, чтобы узнать, что это такое и как проводятся игры. Получается, именно у меня Вы научились основам, на которых построили всё это богатство. Выходит, Вы мне должны, но я прощаю долг, – коварно улыбнулся он.

– Как Вы сюда попали? Откуда у Вас пригласительный? – вгляделась я в открытку с европейским именем на ней, предназначенную другому гостю.

– Это мой посетитель! – подбежал к воротам техник.

– Твой? – возмущённо посмотрела я на него. – Снова в долги перед ним влез, а расплатился приглашением?

– Да нет же… – замялся тот.

– Проводи непрошенного гостя в зрительную зону и возвращайся сюда на разговор, – отдала я приказ и огорчённо вздохнула, посчитав, что мой помощник снова взялся за своё и стал делать ставки на левых аджилити конкурентов.

Исполнив моё поручение, техник вернулся к воротам и подошёл ко мне. Я решила разобраться с ним сразу же, на месте, а не ждать окончания соревнований, поэтому пост хостеса принял итальянец.

– Ты что творишь?! Пригласил конкурента к нам на аджилити! Да ему анонимно обратиться в Генпрокуратуру, как пальцами щёлкнуть, и нас тут же прикроют – и не только собачьи игры, но и весь центр, – отчитала я техника в сторонке.

– Бизнесмену не выгодно наше закрытие. Он хочет делать у нас крупные ставки, очень крупные, понимаете?! А с полученных денег – свои аджилити крутить.

– За какие грехи ты отдал ему пригласительные другого игрока? Миллионера, который должен был сделать ставку, крайне важную для нашего банка? Или ты забыл об условиях организаторов?

– Так этот игрок отказался приехать в последний момент, вот я и… спас ситуацию: нашёл другого, который вложит эквивалентную сумму. Я заменил один источник дохода на другой! Я поступил в интересах всей нашей команды! – в своём обиженном стиле надулся технарь.

– А кто тебе позволил так поступать? Почему ты даже не посоветовался?

– Я не думал, что это так важно, ведь замена была найдена.

– Однажды ты уже проявил инициативу, когда я метролога на вшивость проверяла, и, кажется, получил за это выговор. Я отчётливо дала понять, что начальница здесь – я, и я отдаю приказы, которые ты исполняешь. Никакой самодеятельности, лишь следование инструктажу. Но, как я вижу, ты об этом позабыл.

– Я старался на всеобщее благо!

– Так за это я тебя и не ругаю. Но перед тем как нести это «благо», ты должен был… ты был обязан спросить моего позволения, прежде чем отдавать пригласительный опасному конкуренту. А теперь ты подставил всех под удар, а не сделал добро!

Техник недовольно нахмурил брови, никогда не умевший спокойно переносить критику.

– Вы становитесь стервозной! Простите за прямоту.

– Синьор акционер однажды научил меня тому, что всегда есть те, кто ведёт, и кому подчиняются, а лидеров не любят, потому что те ставят требования и отчитывают за неверные шаги. Можешь считать это стервозностью, но это не ты, а я отвечаю за проведение аджилити и за центр в целом. И если что–то случится, все камни полетят в мой огород!

– Простите, – виновато опустил он голову.

– Сегодня я не позволяю тебе делать ставки!

– Но это… несправедливо!

– Свободен! – холодным взглядом проводила я его, побредшего на поле обслуживать зрителей.

Мне совершенно не нравился тот факт, что Бизнесмен прознал о наших играх. Было такое ощущение, что я сижу на пороховой бочке, которая может взорваться в любой момент. Этот продажный подонок был нашим конкурентом, и мне слабо верилось, что ставки были единственным, что он задумал. Вот только предпринимать что–либо было уже поздно – аджилити невозможно было скрыть. Оставалось одно: продумать план защиты, если вдруг информация о незаконной деятельности на территории нашего центра попадёт на стол Генпрокурора. Делегация, заказавшая аджилити, была неплохим прикрытием, но нужно было заранее продумать, что именно говорить. Я решила заняться этим на следующий день, а пока понаблюдать за торжественным соревнованием.

Сумерки уже сменились мраком вечера, и факелы, расставленные по всему периметру поля, отбрасывали мягкое сияние, отражаясь в бронзовых шлемах и золотых украшениях зрителей, одетых в тоги граждан Римской империи.

И вот на полосу препятствий вышли первые пары чемпионов. Собаки, словно миниатюрные легионеры, метко прыгали через арки, скользили по узким мосткам, уверенно шли по балансирующим балкам, а их глаза горели азартом. Руки хэндлеров взмывали вверх, направляя и поддерживая питомцев, а голоса звучали как командные кличи римских центурионов.

Организаторы на возвышенном помосте наблюдали за каждым движением собак, словно сенаторы на арене, внимательно фиксируя результаты в свитках. На этот раз судей было двое, а пятеро партнёров выступали в качестве жюри. Организаторша, её дочь и знакомая семьи гордо восседали на самых почётных местах, наблюдая за зрелищем, устроенным в их честь.

На зрительных рядах все гости, затаив дыхание, аплодировали удачным прыжкам и подпрыгивали вместе с каждым резвым поворотом собак–чемпионов. Ставки были запредельными, и волнение, ходившее волной по рядам, невольно передавалось и мне.

– Синьора, – подошёл ко мне, стоявшей у полосы препятствий, иностранец. – Не желаете пройти в комнату с затемнённым окном и посмотреть на нашу Римскую Империю с высоты второго этажа?

– Почему бы и нет, синьор акционер. Должно быть, вид будет потрясающим!

Мы вошли в здание центра и поднялись в кабинет с тонированным стеклом, из–за которого я часто наблюдала за ходом аджилити: кто жульничал, кто провоцировал, как вёл себя судья…. Это был мой пункт контроля над собачьими играми.

Итальянский акционер отодвинул тяжёлую штору, и передо мной открылся «Триумф Империи» во тьме – величественный и нереальный. Тренировочное поле внизу светилось островками огня, точно римские легионы развелы костры там и тут. Факелы очерчивали границы зрительной арены, а колонны и арки отбрасывали длинные тени, будто сам Рим поднялся из земли и застыл в нашем центре.

Сверху зрелище казалось особенно торжественным. Движущиеся фигуры участников и собак напоминали процессии на древних барельефах, а зрители – тёмную, живую массу, вспыхивающую золотыми отблесками украшений. А помост для партнёров точь–в–точь как трибуна императора и его подчинённых.

Завороженная, я ахнула.

– Это сделали Вы, синьора! – улыбаясь, сказал иностранец, а я молча взглянула на него.

– Да, Вы! Благодаря своей смелости и целеустремлённости. Мы – команда – лишь помогли с расчётами и декорациями, но всего этого не было бы, если бы не Ваша вера в поставленную цель, не Ваше трудолюбие, с которым Вы всегда подходили к аджилити, и не Ваше умение общаться с людьми, зачастую выше по статусу. Вы – настоящая Домина Империи, хозяйка всего, на что смотрите из этого окна.

Я вновь взглянула на наш Рим, а итальянец вытащил конверт из кармана современной тоги.

– Синьора, – тоном печальным отвлёк он меня от раздумий, – сегодня я уезжаю. Возвращаюсь в Италию.

– Как сегодня? – тут же огорчилась я, и жуткая горечь встала комом в горле.

– Я уеду ещё до того, как закончится аджилити, – опустив глаза, признался он и тяжело сглотнул. – Простите, но… мне очень тяжело прощаться с Вами, поэтому я не сказал заранее, чтобы не расставаться дважды: сначала морально, а потом физически. Предпочитаю сильную боль сразу, чем растянутую по минутам пытку.

Я не знала, что ему сказать. Мне тоже было больно – невероятно, отчаянно, до скрежета зубов и горьких слёз, которые я старалась скрыть, глядя в окно на аджилити.

– Вы – акционер кинологического центра. Вы хотя бы успели сообщить о скором отъезде другим?

– Нет, но я совершил обратный выкуп – продал акции нашему учреждению через юридический отдел. Получил стоимость доли и больше ничем не обязан другим акционерам, Вашему мужу или государству. Ваши же акции я возвращаю Вам, завтра получите уведомление от нотариуса. Всё равно полковник о них давно уже знает.

– Вы меня столькому научили: как подавать себя публике, как общаться с подчинёнными, как вести себя за итальянским столом. Это Вашей чечевице с колбасой научили! Как я без Вас?!

– Cotechino, синьора! Что же Вы никак не запомните?! – улыбнулся итальянец. – Вы правильно сказали "научил" - в прошедшем времени. Вы обладаете всеми необходимыми знаниями, чтобы вести аджилити самой. Я верю в Вас!

Я всё ещё не смотрела на иностранца, боясь разрыдаться, лишь встретившись с ним взглядом.

– Это Вам, мой прощальный подарок, аморе миа, – протянул он мне таинственный конверт.

Аккуратно приоткрыв его, я обнаружила чек на такую крупную сумму, какую никогда ещё не держала в руках.

– Что это, синьор акционер? – удивлённо взглянула я на мужчину, потиравшего ладонью щетину.

– Я выпросил у Вас 60% с прибыли, полученной с аджилити. Вы получали 40%. Не так ли?

– Да, всё верно.

– Так вот, эти 60% я сберегал для Вас. Все эти годы, с каждой игры, с каждого воскресения. Чек, что Вы держите в руках, – моя доля за все соревнования, что мы проводили в этом центре.

Ничего не понимая и полностью ошарашенная, я словно выбилась из реальности и попала в какой–то туман неосознанности.

– Синьора, – заметил иностранец моё оцепенение, – я никогда не нуждался в доходе с собачьих игр, но я накапливал капитал для Вас.

– Но… почему Вы тогда не позволили мне иметь больший процент?

– Потому что знал, что Вы потратите его. Полковник мог узнать об аджилити и отнять у Вас деньги, обстоятельства заставить их отдать… как, собственно, и было в истории с кредитом. Вам бы не дали скопить нужную сумму. Я сделал это за Вас!

– Но здесь и Ваш процент, хотя бы 50% или 40%.

– Мне не нужны эти деньги. Я мужчина не бедный, а у жены – виноградники в Сицилии. Вернусь туда и буду развивать виноделие. Материальные блага необходимы, но не главное в жизни.

Он вытащил из того же кармана проспект с недвижимостью за границей и карточку риелтора, прикреплённую к нему.

– Помните, я говорил Вам о рае на земле? Он далеко от нас, на континенте Океании. Там трава – густая и зелёная до изумрудного блеска, а небо – синее и бесконечное, словно раскрытая ладонь этого мира. Между ними раскинулись фермы и аккуратные домики, где скот пасётся так спокойно, будто само время решило остановиться. Вы ведь мечтаете о покое, кара миа. Он там! И денег на чеке достаточно, что купить кусочек рая. Надо лишь маклеру позвонить по телефону на этой визитке. Выбор имущества и оформление покупки займут немало времени для заграничного гражданина, но за полтора года, думаю, Вы успеете. Заодно подкопите денег на проживание там на первое время. Далее, сможете жить за счёт даров землю, за которой будете ухаживать, как и мечтали.

Пока акционер описывал мою мечту, осуществление которой я держала в дрожавших руках, по моим разгорячённым от изумления щекам текли бесконечные слёзы. В их струйках неслась и горечь расставания с этим мужчиной, и внезапное счастье от подаренной мне им же свободы, и великое восхищение его мужским поступком и расстерянность от него же.

Итальянец заметил это и, бережно вытащив чек из моих рук, положил его на стол, а затем крепко прижал меня к себе. И тут меня накрыло – пробило на истерику, настолько сильную, что подкосились колени. Я рыдала и вцеплялась пальцами в него, благодарная и не желающая отпускать.

«Я принесу воды», – разжал акционер объятья, когда мне стало легче.

Стараясь отвлечься и усмирить адреналин, ударивший в кровь, я снова вгляделась в аджилити, где вот–вот должна была выйти последняя пара. Окна нашего центра были большими, почти панорамными – если ты помнишь, лейтенант, – и вдруг меня накрыло странное, почти физическое чувство полёта. Вдохновлённая скорым осуществлением мечты и одновременно с этим расстроенная отъездом близкого мне человека, я смотрела вниз на огни, колонны, помосты и гостей, и мне казалось, будто я парю над всеми – оторвавшись от земли, от суеты, от самой себя.

Увлечённая этим чувством, я не заметила возвращение иностранца. Он подошёл ко мне сзади, почти вплотную, и ласково провёл руками по моим – от плеч до кончиков пальцев. Его дыхание было мирным, но горячим, словно пыл внутри выходил наружу через ноздри и ложился мне на шею и плечо. Чувство полёта усилилось его желанием, которое пробивало моё тело сладостной дрожью, учащая сердцебиение.

Оперевшись обеими ладонями о стекло, я прогнула спину, выставляя бёдра в его распоряжение. Он обнажил их, неспешно взявшись за разрез и откинув платье на одну сторону. Я дышала прерывисто, а внизу живота порхали бабочки. Удивительно, но мой взгляд оставался на аджилити, и я по–прежнему ощущала себя парящей над ним.

– Я хочу сделать Вам ещё один подарок, – прошептал акционер, спуская с меня трусики. – Вы просили о ребёнке. Я мечтаю Вам его дать. Может... я всё–таки и есть тот иностранец, что обещан другой, – легко и плавно вошёл он во влажную меня.

Я получала удовольствие, тихо постанывая, и продолжала летать над землёй. Акционер умел доставлять наслаждение женщине, а, возможно, это я, окрылённая эйфорией, воспринимала его так. Как бы то ни было, я испытала сильный экстаз, ударивший током в живот. Мужчина тоже достиг кульминации, и по внутренним сторонам моих бёдер потёк тонкий ручеёк его тепла.

– Я буду любить Вас вечно, кара миа. До последнего вздоха! – сказал он, крепко прижимаясь ко мне сзади.

– Если у меня когда–нибудь родится ребёнок – мальчик, я назову его Вашим именем, синьор акционер, – шепнула я.

– Исполните мой приказ – не переставайте верить! – сказал он на прощание и, резко разомкнув объятья, вылетел из кабинета.

Глава 29. С бала на корабль

Я знала, лейтенант, что больше не увижу итальянского акционера, – что, выйдя за дверь, он оставил меня навсегда. Осознание одиночества, наступившего после его ухода, было болезненным до рези в желудке. Я всё ещё стояла у окна, глядя на проходивший внизу аджилити – проект, который подарил мне иностранец. А чек с дохода от собачьих игр, вручённый им мне, лежал на столе неподвижно, точно воспоминание, застывшее во времени, оставленное им как напоминание о том, сколько всего мы пережили вместе, занимаясь этим нелегальным делом. Моё чувство полёта сменилось падением в пропасть, и я больно ударилась о самую землю, в очередной раз убедившись, что жизнь всегда дарит мне радость лишь в обмен на печаль.

– Как всё трагично… Но… разве Вас не радовала сумма, на которую Вы могли осуществить свою мечту? – задал я вопрос бывшей начальнице.

– Безусловно, дорогой, но в ту минуту – когда дверь захлопнулась за итальянцем, – мне было грустно от разлуки с ним, и это чувство затмевало всё.

– А то, что Вы могли забеременеть от него? Это тоже не успокаивало сердце? Вы ведь могли носить продолжение милого друга в себе.

Майор ухмыльнулась:

– Я позволила акционеру любить себя не потому, что верила в зачатие… Нет, интуитивно я понимала, что никакого ребёнка не будет. Это была, скорее, благодарность – подсознательная, непредвиденная, порывистая. Да и сам итальянец взял то, о чём давно мечтал. Не думаю, что сексом со мной он занимался ради дитя. Для него это было прощание – такое, которое реализовало все его стремления за многие годы. Как я уже упоминала, лейтенант, секс – это единственное «спасибо», которого мужчина по–настоящему ждёт от желанной женщины. Я «сказала» его, а иностранец его «принял». На том и разошлись.

Внизу, на тренировочном поле, все пары уже сошли с полосы препятствий, за исключением одной – последней пары: молодого хэндлера с золотистой борзой по кличке Фортуна. Ищейка проходила все препятствия легко, словно для неё они вовсе не были таковыми. Сорвавшись в финальный рывок, она заметно обошла по скорости всех конкурентов и пришла к финишу с великолепным результатом. Толпа взорвалась аплодисментами: Фортуна и её наставник стали безоговорочными победителями «Триумфа Империи».

Мне надо было спускаться вниз на награждение победившей пары. С трудом отлипнув от окна, да и от собственной печали, я отправилась с чеком в свой кабинет, где надёжно спрятала его, после чего вернулась в маленький Рим, расположенный в самом сердце центра кинологии.

Организаторы подняли Фортуну с её хэндлером на деревянный помост, превращённый в их императорскую трибуну. Судьи торжественно надели наставнику золотой лавровый венок, а собаке на шею повесили медаль из чистого золота с гравировкой «Чемпион Триумфа Империи». Мать с дочерью вручили хэндлеру кубок в виде римского шлема, украшенный драгоценными камнями, и венчали победителя символическим «пальмовым листом победы», как это делали римские консулы для триумфальных героев.

Я смотрела на всё это шоу и понимала, как иностранец был прав, говоря об эго знатных дам, потешить которое было необходимо ради будущего наших аджилити. Они и впрямь ощущали себя римскими императрицами – властными и могучими, чья рука могла наградить с небрежной щедростью, но и убить, если на то будет их повелительная прихоть.

Поднявшись на помост, я подошла к Фортуне с её хэндлером и от души поздравила их с победой. Я выказала восхищение и благодарность за участие всем парам, выступившим на «Триумфе Империи», и пообещала встретиться вновь на новых, не менее интересных играх в нашем центре кинологии.

Когда выплаты по ставкам были сделаны и банк остался с чистой прибылью, техник поспешно подбежал ко мне:

– Госпожа, доход на два процента выше, чем предполагалось! – улыбался он во весь рот, забыв о недавних разногласиях.

– Отличная новость! Вы хорошо постарались на пару с итальянским акционером – просчитали всё на «ура».

– А кстати, где он? Я и с ним поделиться радостью хочу!

– Иностранец покинул нашу страну и вернулся на родину, – стиснув зубы, поведала я технику, стараясь вновь не разреветься.

– Покинул? Но… ка… по… почему?

– Иди–ка, выдай банк организаторше, а после – ступай за стол в наш императорский банкетный зал в здании центра, – закончила я разговор на больную для меня тему.

Послушавшись, он побежал исполнять мой приказ, а я… всё ещё тая надежду, осмотрелась вокруг, отчаянно ища в лицах зрителей и на трибуне императоров родного мне акционера. Однако чуда не случилось, и, не найдя его среди гостей, я отправилась на торжественную трапезу.

– Grazie, signora! – подошла ко мне после банкета дочь организаторши. – Игры были восхитительны, а оформление – великолепно. Я и правда прочувствовала дух Римской империи. Я ожидала чего–то грандиозного, но настолько – нет, – поделилась она со мной впечатлением на итальянском языке.

– Вы – юбиляр, а Ваша мама – наш главный партнёр. Подвести вашу уважаемую семью в такой праздник было недопустимо, и мы сделали всё, чтобы торжество прошло роскошно и волшебно, – ответила я ей на том же языке.

– Вы ошибаетесь только в одном, – с мягкой улыбкой сказала она. – Моя мать больше не главная организаторша. Это право она подарила мне на пятидесятилетие. Теперь я – Ваш основной партнёр по играм.

Ошарашенная новостью, я глядела на женщину округлёнными глазами и даже не понимала, что следует сказать, потому что не знала, как реагировать.

– Полномочия у меня те же, те же знакомства и та же власть. Беспокоиться не о чем. Мама устала и хочет на острова Сардинии – пить вино, радоваться солнцу и наслаждаться песчаными пляжами, – продолжила женщина свои разъяснения.

– Надеюсь, что для нашей команды, предоставляющей этот центр как площадку для аджилити и занимающейся организацией мероприятий на этой стороне, такая смена партнёрства не будет означать изменений в договорённостях?

– Совсем нет, за исключением того, что место итальянского акционера займёт моя знакомая северных кровей, – указала она на даму, приехавшую с ними.

– Может, и я Вам больше не нужна? И всё, что мы построили, включая репутацию, клиентов, игроков, Вы собираетесь подруге местной передать? – возмутилась я, не желая сотрудничать с кем–то мне незнакомым.

– Для этого мне пришлось бы расправиться с Вами физически, – коварно рассмеялась новая организаторша, будто и не шутила вовсе. – Те игроки и зрители, что приезжают сюда, знают, что Вы – хозяйка игр, и безупречное имя, которое Вы себе соткали, делает своё дело: все они здесь из–за Вас, потому что Вы предлагаете качество и безопасность.

– Раз Вы так хвалите меня, то понимаете, что я могу вести аджилити самостоятельно. Компаньон мне не нужен.

– Моя подруга проживает в этой стране и занимается бизнесом, не связанным с собаковедством. Тем не менее, её навыки в предпринимательстве помогут Вам и дальше держать аджилити на уровне. Доля акционера станет теперь её: шестьдесят на Ваши сорок, как и ранее. Простите, участие моей знакомой в соревнованиях не обсуждается.

Я приоткрыла рот от наглости и безысходности сложившегося положения.

– Мне что, её в центр нанять и акции синьора–итальянца передать? – с грубым сарказмом уточнила я.

– Это лишнее, синьора. Ей совершенно не требуется быть при центре, чтобы поддерживать Вас в проведении игр. Будете заранее встречаться и всё обсуждать. Да, кстати, Вы можете звонить мне в любое время суток, – протянула она визитку с номером телефона, – в отличие от мамы, я редко пользуюсь электронной почтой, предпочитая слышать голос собеседника. Ещё раз спасибо за праздник, – вернулась дамочка к матери, болтавшей о чём–то с той самой подругой.

Злость разрывала мне душу на части, но я держала лживую улыбку на губах, не разрешая себе снимать невидимую корону с головы. Я была тем вечером домина империи, и хотела оставаться ей до самого конца.

«Шестьдесят процентов – той, которую я не знаю и сотрудничать с которой не хочу. А самое неприятное – мне приходится молчать и соглашаться, ведь без этой семейки аджилити не состоятся. Мне же, помимо фермы, нужно собрать деньги на репродуктивную клинику и на проживание за границей первое время», – тяжко выдохнула я, пытаясь избавиться от эмоций и мыслить логически. – «С другой стороны, подруга теперь с нами, а со знакомых меньший спрос. Это значит, что и требования к играм будут благороднее – помягче», – подвела я итог, чуть успокоившись, и отправилась к воротам – провожать покидающих центр гостей.

– Благодарю за помпезный праздник, устроенный в честь моей дочери! Как будто сама побывала во времена великого Цезаря! – призналась организаторша перед тем, как сесть в автомобиль.

– Рада, что услужила, и… жаль, что Вы нас покидаете.

– Лишь в роли главного партнёра. Однако рассчитывать на мою поддержку и советы Вы можете всегда!

– Что ж, спасибо и на этом, – не слишком радостно ответила я.

– Синьора, вместо меня с Вами будет сотрудничать моя дочь. Так чем же Вы недовольны?

– Прости, не хотела показаться неуважительной, но её я вовсе не знаю, как и знакомую вашей семьи.

– Не волнуйтесь, – ухмыльнулась пожилая дама, – вы прекрасно сработаетесь.

Сев в машину, она кивнула шофёру отъезжать и на прощание помахала мне рукой в окно.

Я прервал повествование майора, заинтригованный сменой партнёров.

– А дочь организаторши и её местная подруга – это, случайно, не те две дамочки средних лет, с которыми мы ужинали в ресторане и обсуждали детали аджилити?

– Да, лейтенант, это были те самые партнёрши, – улыбаясь, ответила она. – Если ты помнишь, итальянка присутствовала и на самих соревнованиях, устроенных нами.

– Конечно, помню! Слегка озабоченная была… – захихикал я, вспомнив флирт со стороны партнёрши. – Забавно узнавать знакомые лица, слушая предысторию их появления в центре: организаторши, техник, инструктор–кинолог…

– Да, дорогой, они возникли там не в одночасье. К их присутствию в моей судьбе вела целая цепочка событий, но для тебя они были просто фигурами, появившимися из ниоткуда. Теперь ты знаешь, как всё было изначально.

Прошёл мимо меня и Бизнесмен, остановившись у ворот на пару минут:

– Не ожидал, что размах будет настолько серьёзным! Как я уже сказал – ученик превзошёл учителя, но чтобы так – даже не верится, – закачал он седой головой.

– Рада, что наши аджилити так восхитили Вас!

– Не столько аджилити, сколько доход, собранный с них. Я сам организатор, и умею высчитать ставки и маржу, а, соответственно, и прибыль.

– Техник сказал, что Вы намереваетесь играть у нас по–крупному? – решила я быть вежливой, чтобы уменьшить риск его заявы на нас министру или кому–нибудь ещё.

– Да, я сыграю по–крупному, и очень скоро, – двинулся он к своему автомобилю.

После того как все разошлись, а собаковод с технарём разобрали основные декорации, чтобы на следующий день было полегче демонтировать всё остальное, я поднялась в свой кабинет. Переодевшись в запасной костюм, хранившийся в шкафу, я уселась за стол и выдохнула после тяжёлого дня. Устала не только душа, но и тело: даже мочки ушей зудели от переутомления, и, сняв с них серёжки, я положила их в карман костюмных брюк. Туда же сунула визитку новой организаторши.

Достав из тайника в столе проспект и чек, я расплакалась по иностранцу. Я всё ещё была поражена его благородным поступком. Терпя мои придирки, колкости и недовольство, он молча собирал сумму на мою будущую ферму, тем самым избавляя меня от супруга – больного и деспотичного. Теперь я могла уехать из этой холодной страны, полной отвратных воспоминаний о лжи, предательстве и зависти людей, окружавших меня.

Я раскрыла проспект, оставленный мне иностранцем, и стала разглядывать домики, выставленные на продажу в Океании. На глянцевых страницах они выглядели простыми и удивительно честными: светлые одноэтажные дома с широкими верандами, распахнутыми навстречу ветру и солнцу, крыши, уходящие к горизонту, и окна, в которых отражалось небо. Вокруг – бескрайние поля, сочная зелень, аккуратные загоны и дорожки, по которым неторопливо бродил скот. Никакой показной роскоши – только пространство, тишина и ощущение, что там можно дышать полной грудью. Эти домики не обещали праздника, но сулили покой, устойчивость и жизнь без постоянной борьбы за выживание, будто сама земля предлагала опереться на неё и, наконец, перестать бороться.

«Завтра же маклеру позвоню!» – заулыбалась я, утирая слёзы по расставанию с акционером.

Спрятав чек и проспект обратно в тайник, я спустилась вниз, на опустевшую площадку, где совсем недавно шумели и веселились десятки гостей. Выйдя за ворота, я заперла их и дошла пешком до шлагбаума, за которым оставила свой автомобиль, ведь ограниченных парковочных мест у центра должно было хватить хотя бы главным гостям.

Было поздно и очень темно, словно землю завесили плотной занавесью от луны на небе. Одинокий фонарь светил у будки сторожа, откуда он, чуть хромая, вышел ко мне.

– Госпожа, спасибо, что тогда оплатили врача! Его лечение идёт на пользу! Боль в суставах поуменьшилась! – искренне улыбаясь и глядя мне прямо в глаза, промолвил он.

– Я очень рада, что таблетки помогают! – погладив его по плечу, ответила я.

Внезапно воздух разрезал гулкий визг колёс – чей–то автомобиль резко свернул, будто сорвавшись с траектории. Я прищурилась, всматриваясь вдаль, и уже через секунду увидела машину, мчащуюся прямо на нас. Не раздумывая, я оттолкнула пожилого сторожа с дороги и метнулась в противоположную сторону, к самой обочине.

Машина затормозила так резко, что меня обдало горячим воздухом и пылью. Закашлявшись, я прикрыла глаза от песчинок, нелепо попавших в них. Дверца автомобиля распахнулась, и мужчины с заднего сиденья молниеносно схватили меня и затянули внутрь.

Последнее, что я успела увидеть, прежде чем сознание поплыло от тряпки, прижатой мне к носу, – сторожа. Он поднялся на ноги и попытался стрелять по колёсам, но суставы подвели: он вскрикнул, схватился за правое запястье, выронил пистолет и согнулся от боли. Ни одного выстрела так и не прозвучало.

Я очнулась, лежа на холодной земле, в кромешной темноте и тесном пространстве. Не понимая, где я и что со мной, я попыталась вспомнить, что случилось. «Похищение! Похищение!» – заколотилось сердце в груди, свербя испугом. Панически вскочив на ноги, я стала пытаться сориентироваться, стараясь компенсировать мрак осязанием.

Вскоре я поняла, что оказалась в яме – тёмной, глубокой, обитой фанерой. По ширине она была в мой рост, по высоте – примерно на полметра выше. Сверху её прикрывал огромный люк, чуть приоткрытый – ровно настолько, чтобы я не задохнулась внутри.

Судорожно я начала перебирать варианты – тех, кто мог меня сюда затащить, – и в голову приходил лишь один кандидат на подлость: дочь организаторши, заявившая мне о физической расправе во имя того, чтобы её подруга прибрала к рукам мои аджилити. Кому ещё могло понадобиться похищать меня и запирать в какой–то котловине?!

Я стала беспрерывно звать на помощь и бить ногами по фанере, пытаться вскарабкаться вверх, стараться допрыгнуть до края люка – всё тщетно, и лишь мурашки бегали по коже, гоня по телу жуткий страх. Сдавшись, я уселась на землю и прислонилась спиной к одной из самодельных стен.

Время шло медленно, затяжно, испытующе: паника сменилась ожиданием, а после – страхом. «А есть ли чего ждать? Может, меня здесь на погибель бросили? А самое обидное – никто же не спасёт! Супруг – в санатории, акционер – уехал. Сторож, конечно, в полицию позвонил, и вся надежда на неё. Господи, хоть бы об аджилити никто не узнал!» – испуганно взмолилась я. – «А вдруг итальянец узнает о похищении и вернётся вытащить меня из ямы? Это ведь его сородичи меня сюда упекли! Наверняка ему сообщат, и он приедет. Обязательно приедет!» – уверяла я себя, утратив способность мыслить логически и лишь надеясь на чудо. – «Верно говорила приёмная мама: полковник был моим щитом, и сейчас он бы рвал и метал, но нашёл бы меня и вызволил из заточения», – с грустью вздохнула я.

Перенервничав, я задремала, и через пару часов меня разбудил чей–то голос, вещавший из щели между люком и краем котловины:

– Эй, ты, держи свою еду! – швырнул мне какой–то мужик пакетик с хлебом и колбасой, а также термос с горячим чаем.

– Кто вы? Что вы от меня хотите? – вскочила я с земли и прокричала вверх, но его и след простыл. – Я спрашиваю, кто вы такие? Зачем вы похитили меня? – вновь тарабанила я по фанере и кричала, неистово кричала во всё уже сорванное горло.

Заметив безрезультатность своих действий, я схватила мешок с подачкой и жадно заглотила хлеб и колбасу. Горячий чай согрел заледеневшее тело. В той яме было жутко холодно, и я ужасно мёрзла все эти часы. Через щель от люка проникал луч света, слегка освещавший котловину, и только по этому лучу я понимала, что настало утро. Но время шло, и снова наступила тьма – на землю опустился вечер. Голодная, измученная холодом и бесконечным ожиданием, я уже не испытывала страха: его сменила пустота и вселенская усталость.

Заснуть некормленной не удавалось, и, измученная, я просто сидела у стенки ямы и вспоминала домики с проспекта. «Уехать не успела… Жаль! Не увидела всю эту красоту!» – размышляла я про себя, теряя надежду на спасение.

Следующим днём меня, едва заснувшую на рассвете, разбудил жуткий скрежет над головой. Кто–то отодвигал железный люк при помощи подъёмника, и свет, всё больше заполнявший котловину, стал нестерпимо резать мне глаза. Я прикрыла их ладонью, пытаясь, глядя сквозь пальцы, привыкнуть к освещению. Мне сбросили верёвочную лестницу и приказали подняться по ней.

Я стояла, не двигаясь, всё ещё не привыкшая к свету и настолько вымотанная, что мозг уже не понимал происходящего.

– Быстрей давай, если жрать охота! Иначе люк закрою! – грубым тоном раздался мужской баритон.

Смирившись с резью в глазах, я начала подниматься по лестнице. С непривычки меня мотало на ней из стороны в сторону и заваливало назад, но, крепко держась за деревянные перекладины, я всё же сумела выбраться наружу. Уже немного привыкнув к дневной ясности, я осмотрелась вокруг.

То место оказалось заброшенной стройкой. Я находилась на цокольном этаже, но подземельем он не казался. Вокруг не было стен – только ряды массивных бетонных колонн. Свет свободно падал по бокам и сверху, просачиваясь сквозь пустые оконные проёмы и незаложенные пролёты, делая пространство неожиданно открытым и почти дневным. Над головой нависал бетонный скелет дома: перекрытия, балки, торчащая арматура, словно оголённые рёбра здания. Воздух был сухой и пыльный, пах цементом и ветром, а тени от колонн ложились длинными полосами, деля пространство на свет и полумрак.

Мужик, открывший мне люк, грубо схватил меня под руку и потащил куда–то вглубь постройки. Я попыталась вырваться, но хватка подонка была гораздо крепче моих истощённых сил. Он привёл меня в относительно достроенную комнату – с каменными стенами и проёмами для двери и окна, пустую, но с парой железных стульев и металлическим столом. Там нас ожидал его напарник, и вдвоём они усадили меня на стул и привязали к нему за руки и ноги.

– Кто вы такие? Кто вас послал? Что вы хотите от меня? – твердила я одно и то же, пока они вили верёвки вокруг моих конечностей.

– Не скули, сучка, – ответил мне один из гадов, – целее будешь. Иначе пасть придётся заткнуть!

– Пасть у тебя, урод ты недалёкий! Всё, на что способен твой мозг, – женщину голодом и холодом морить, да к стулу привязывать! – сорвалась я, не выдержав напряжения.

Ничего не ответив, он закончил своё дело и встал у проёма под окно. Второй же устроился у стены напротив, присев там на корточки.

– Ну и где хозяйка? – намекнула я на знакомую организаторши, посчитав, что эти две подружки заодно, ведь их приспешники были «местного разлива».

– Жди, – коротко ответил второй мужик.

Минут через пять я услышала шум колёс машины, подъехавшей к стройке. Дверца хлопнула, и раздалось шарканье подошвы обуви о гальку и щебень.

Моё сердце вновь заколотилось. Я приготовилась к беседе с итальянкой или её подругой, решившими избавиться от меня таким жестоким и коварным способом.

В дверном проёме появилась фигура – да только не женская и совсем с Италией не связанная. Бизнесмен! Ублюдок, проводивший левые аджилити и приведённый на «Триумф Империи» техником. Всё было настолько очевидно и не изощрённо, что даже смешно. «Могла бы и догадаться!», – ухмыльнулась я.

– Вот, значит, кто решил поиздеваться над своей конкуренткой?! – со смелым сарказмом заметила я, разозлившись, что нахожусь в плену у ничтожества, не поднявшегося выше бандита, чьи собачьи соревнования превлекали только отбросы общества – заядлых игроманов, проматывавших деньги не из удовольствия, а из зависимости и надежды выиграть на лучшую жизнь.

Молча он подошёл ко второму стулу и, взяв его за спинку, поставил прямо напротив меня, а после неспешно опустился на сидение.

– Много болтать не хочется, поэтому давай–ка сразу к делу. Мне нужно, чтобы ты отдала мне свои аджилити: со всеми зрителями, игроками, а ещё – партнёрами из–за границы, включая главную организаторшу, – бесцеремонно «ты»кал мне он и ставил свои условия.

– И как же я должна осуществить это из ямы?

Он усмехнулся моей колкости, но пропустил её мимо ушей.

– У тебя есть сильное «имя» среди тех, кто причастен к собачьим соревнованиям, но я не думал, что твой доход от них настолько огромен – миллионы в нашей валюте! Вчера я видел своими глазами, какое шоу ты устроила, и сколько заработала на нём. Впечатляюще! Я тоже так хочу!

– Ты не учёл того, что я отдаю весь банк организаторше, а она мне выделяет долю из него. И эта доля не настолько велика!

– С этой бабой я сам разберусь!

– Это не баба, а вдова или, вернее, уже дочь бывшего мэра итальянского города, знающая себе цену и обладающая властью растереть тебя в порошок.

– Это на своей территории она – властная курва, а здесь, на этой земле, обычная баба, с которой я буду вести собачьи игры для заграничных зрителей с толстыми кошельками.

– Кто тебя «бизнесменом» нарёк? Ты же не смыслишь ничего в предпринимательстве! Это она тебе нужна, а не ты ей. Не будешь соблюдать её условия – лишит и зрителей, и участников, ещё и твоих партнёров приберёт.

– Слушай, я не люблю делать женщинам больно! – глубоким, разозлённым голосом произнёс негодяй. – Давай по–хорошему. Ты позвонишь ей и скажешь, что у тебя есть доверенное лицо, которому ты хочешь передать ведение аджилити. Сама же устала и хочешь отойти от дел.

– А где ты проводить мероприятия будешь?

– Есть у меня пара вариантов!

– Ах, вот оно что?! – промолчала я о том, что организаторам было выгодно устраивать аджилити при центре кинологии: «спрячь вещь на самое видное место – и никто её не найдёт». Вот каков был принцип выбора территории для игр!

Весь план «бизнесмена» был жутко наивен и глуп, что, впрочем, не удивляло – быдло, поднявшее деньги на криминале. Откуда ему было мыслить стратегически, учитывать нюансы, пытаться вникнуть в психологию партнёров, в залог успеха заключённых сделок?! Конечно, никто сотрудничать с ним бы не стал, вот только звонить организаторше мне не хотелось. Слова о том, что я в плену у человека, желающего отобрать себе аджилити, могли её спугнуть, ведь риск того, что этот человек начнёт вредить и распускать не только слухи, но и намёки о нелегальной деятельности в госучреждении, был велик. А безопасность участников и зрителей–толстосумов была основой нашего сотрудничества.

– Ну что, договорились? Будешь послушной девочкой и позвонишь?

– У меня нет номера телефона.

Бизнесмен усмехнулся и с размаху дал мне пощёчину. Из разбитой губы засочилась кровь, и на секунду я зажмурила глаза от резкой боли.

– Сказал же, не люблю быть грубым с женским полом. Вчера я видел, как организаторша передала тебе визитку прямо в руки. Как ты думаешь, если обыскать, номер найдётся? – он кивнул подсобникам пошарить по моим карманам.

Пытаясь выкрутиться, я заметалась на стуле, но, привязанная к нему, не смогла сильно избежать их грязных рук. Разумеется, карточка организаторши была обнаружена приспешниками Бизнесмена и передана ему – как и серьги, лежавшие у меня в том же кармане брюк.

Он поднял украшения к свету, и сапфиры, приняв в себя лучики солнца, сочившиеся из оконного проёма, заиграли сотнями блестящих струй, ослепляющих глаз своей красотой. После этого подонок взглянул на визитку.

– Что ж, серёжки оставлю себе! Твоё содержание в этом месте обходится в копеечку.

– В какую копеечку, если вы даже не кормите меня и холодом пытаете? – сквозь слёзы возразила я его словам, огорчённая и измученная происходящим.

– Схожу за сотовым, с которого и наберёшь организаторше, а ты посиди подумай, как убедить её в том, что сотрудничать отныне она будет с твоим доверенным лицом. Сделаешь всё, как требуется, – покормим! – он встал со стула и отправился к своей машине за портативным телефоном.

Я горько заплакала, осознавая сложность ситуации и скорую потерю заграничных компаньонов, а значит – завершение аджилити.

Вернувшись, Бизнесмен набрал номер с карточки и прислонил мне к уху телефон.

– Si, ascolto, – ответила на итальянском дочь бывшей партнёрши, нынешняя организаторша.

Я не смогла произнести ни слова, глупо пытаясь сохранить всё то, что строила годами.

Ублюдок пнул меня ногой по голени, но, сморщившись от боли, я продолжала молчать. Когда на том конце повесили трубку, он медленно откинулся на спинку стула, взглянув на меня пронзительным, колким взглядом.

– Не понимаешь по–хорошему? – произнесли его, полные гнева, уста.

«Отвяжите её и разложите на столе, как курочку», – отдал приказ приспешникам старый подонок.

Я стала звать на помощь, пытаться укусить мужчин, исполнявших задание, вырваться из пут, сбежать с места пыток. Однако все мои попытки были обречены на провал.

Схватив моё тело, отвязанное от стула, подонки плюхнули меня спиной на стол, больно ударив позвоночником о его холодное металлическое покрытие. Один из них, согнув мне ноги в коленях, прижал их к груди, второй сделал то же с руками. Крепко держа меня, пытавшуюся вырваться, в таком положении, они подождали, когда мои силы иссякнут, и Бизнесмен сможет приступить к расправе.

Он подошёл к столу не спеша и вынул из кармана нож – складной, бандитский. Раскрыв его и прислонив мне между ног, пугающим тоном заговорил:

– Ну так что, чем начинать тебя будем, птичка? Членами или оставим чуточку распотрошенный полуфабрикат?

Жуткое чувство страха пробрало всю мою плоть. Задыхаясь от паники, я стала глубоко дышать, осознавая, что аджилити не стоили здоровья. Смелость сменилась истерикой внутри меня – настолько сильной, что затмила всё: и разум, и эмоции, и ощущения боли в крепко зажатых руках и ногах.

– Я… я позвоню, – выдавила я сквозь порывистое дыхание.

– Не слышу? – издевался Бизнесмен.

– Дайте трубку… я… позвоню организаторше.

– Усадите её на стол, – отдал он команду приспешникам, и те исполнили приказ.

– На этот раз – чтобы без глупостей, ты поняла? – сурово произнёс подонок.

Я закивала в ответ.

– И не смей говорить на иностранном! Я должен понимать, о чём идёт речь!

– Организаторша понимает только по–итальянски, – оправдалась я, чуть успокоившись в сидячем положении.

– Позови её мать к телефону. Уж эту фразу я пойму! А с мамашей на нашем языке общайся! Я слышал, что она на нём немного понимает. И помни: от этой беседы зависит, что с тобой будет после неё!

Он снова набрал номер с карточки и дал мне телефон в трясущуюся руку.

– Pronto! – раздражённо ответил женский голос, посчитав, что кто–то звонит и молчит из забавы.

– Попросите к трубке мать. Прошу, это срочно! – попросила я на итальянском.

– Что случилось? – переспросила женщина тревожным голосом.

– Я в опасности!

– Минуту!

Испугавшись лишних фраз на незнакомом языке, Бизнесмен тут же вырвал сотовый из моей замёрзшей от нервозности руки и дал отбой.

– Чёртовы итальяшки! Позвоним ещё раз, и, надеюсь, при этой попытке трубку возьмёт её мать.

– Алло! – со второй попытки взяла телефон пожилая синьора.

– Я… хочу передать права на проведение аджилити доверенному человеку, – сказала я дрожащим голосом на своём языке.

– Что случилось, cara mia? Я не очень понимаю, что Вы говорите!

– Я… мне угрожают, я на какой–то заброшенной стройке, – отчаянно проговорила я на итальянском на одном дыхании, понимая, что это был единственный способ спастись.

Бизнесмен вновь выхватил телефон и ударил им меня в живот.

– Отправьте её в котловину! – выкрикнул он своим шестёркам. – И не кормить! Возможно, поумнее станет! Попозже ещё раз позвоним. Исполняйте приказ!

Глава 30. Порядок после хаоса

К вечеру, обессиленная от голода и холода, измождённая переживаниями, я просто сидела на земле, опёршись плечом о фанерную стену, и размышляла о жизни. Я вспоминала полковника, пчеловода, Считалку, приёмную маму и итальянца – людей, сыгравших важные роли в моей судьбе. В душе я не теряла надежды на спасение.

«Я ведь успела сообщить организаторше, что нахожусь на стройке в плену. Наверняка она пошлёт акционера мне на выручку, и он вместе со своей «семьёй» рванёт искать меня повсюду – и найдёт».

Я верила в это, и вера не позволяла мне сдаться.

Самым смешным в этой трагичной ситуации было то, что Бизнесмену вовсе не нужно было похищать меня ради такого шантажа. Всё, что ему стоило сделать, чтобы заставить меня «вздрогнуть», – пригрозить, что расскажет об аджилити мужу, министру, Генпрокурору… да кому угодно из вышестоящих лиц. Но он, привыкший решать дела по–бандитски, не додумался до более цивилизованного способа попытаться получить своё.

Тем вечером подонки решали на стройке какие–то вопросы, и цокольный этаж освещал яркий прожектор с белым, неестественным светом. С одной стороны, мне было страшно от их присутствия, с другой – даже это искусственное освещение напоминало, что я ещё жива, в отличие от полной тьмы, в которой я медленно умирала.

Внезапно я услышала гул, словно над стройкой пролетали вертолёты. Я вскочила на ноги и подняла голову к щели у люка.

– Помогите! – воззвала я к авиации в отчаянной попытке выбраться, даже не понимая, что никто не услышит меня. – Помогите! Помогите! – кричала я охрипшим голосом и плакала от страха и бессилия.

– Рот заткни! – заслонил свет Бизнесмен. – Это лётные учения. Плевать им на тебя, сидящую в этой котловине. Ты лучше подумай, что организаторше скажешь. И на этот раз постарайся без глупостей, иначе сильно пожалеешь о том, что родилась красивой.

Я рухнула на землю и, огорчённая, вновь прижалась к фанере, от которой исходило хоть какое–то тепло. Вскоре гул прекратился – вертолёты улетели. Расстроенную, меня сморило, и я уснула на какое–то время, а разбудили меня звуки перестрелки и драки на стройке.

Вскочить мне не хватило сил, но медленно я поднялась на дрожавшие ноги и прислушалась. Мне не показалось. Надо мной действительно происходила жёсткая борьба – с оружием, рукопашным боем и воплями раненых.

– Господи! Господи! – зажала я руки у груди. – За мной пришли! Меня нашли! Только бы их не убили и не покалечили! – в бреду бормотала я, вконец измотанная пленом. – Надо дать знать, что я здесь! – подумала я и снова стала звать на помощь.

Только громкого звука изо рта не исходило – сил не хватало, и горло было сорвано.

Минут через десять я вновь услышала тяжёлый звук подъёмника, и люк над головой стал постепенно отодвигаться.

С мольбой и надеждой в глазах я всё смотрела вверх, надеясь, что это мой спаситель, а не Бизнесмен, и что меня, наконец–то, избавят от мук этого плена.

«Синьор–акционер, – думала я про себя, – я так ждала Вас, и Вы пришли мне на выручку. Вы спасли меня».

Когда люк был полностью сдвинут, в свете прожектора я различила силуэт мужчины, спрыгнувшего с подъёмника и подбежавшего к краю котловины. Он лёг на землю и протянул мне руку помощи.

Мой муж. Это был мой муж!

– Милая, давай мне руку! Я вытащу тебя! – произнесли его уста, а я расплакалась.

– Полковник! – смотрела я на него, как на героя, в очередной раз спасавшего меня.

– Подпрыгни и схватись за мою руку! – скомандовал он.

Из последних сил я разбежалась, насколько это позволяло узкое пространство, и, оторвавшись от земли, уцепилась за его запястье.

Точно котёнка, вытянул меня супруг наверх, на волю, изо тьмы – к свету. Крепко прижав к себе, он гладил меня по волосам и безостановочно целовал в голову.

– Моя девочка! Моя хорошая девочка! Как же я испугался, узнав, что тебя похитили! Я с них шкуру спущу за такое!

Я же буквально впечаталась в мужа, накрепко обняв его и рыдая в широкую мужскую грудь.

– Ничего не бойся! Я здесь. Я с тобой! – растирал он мои заледеневшие плечи.

Внезапно меня накрыла паника: «Он что, знает про аджилити? Как он здесь оказался? Но если ему известно о собачьих играх, почему он так добр ко мне?» Эти вопросы не давали покоя, и я начала сильно нервничать.

– Как ты узнал? Ты же был в санатории? – посмотрела я ему в глаза, всё так же пребывая в его крепких объятиях.

– Мне твоя партнёрша позвонила, – мотнул он головой куда–то в сторону.

Я пригляделась и увидела пожилую даму–итальянку, вышедшую к нам из–за ослепляющего прожектора вместе со знакомой их семьи – той самой местной дамой, что должна была занять место итальянского акционера на аджилити.

– Вам повезло, cara mia, что мы ещё не успели уехать обратно в Италию, и моя дочь приняла от Вас звонок по сотовому телефону. Узнав, что Вы в опасности, я тут же решила прийти на выручку, упросив синьора итальянца, вашего бывшего акционера, забрать заявление на полковника о покушении на жизнь. Я была уверена, что супруг сумеет отыскать Вас и спасти! – говорила она на итальянском, а местная дама переводила на наш язык.

Я сразу поняла, что этот языковой театр был разыгран для полковника, который не должен был знать о том, что я владела итальянским, а значит – супруг не знал об аджилити. Ему поведали иную версию, и мне хотелось понять, какую именно.

– Благодарю Вас. А… Вы здесь почему? – спросила я на своём языке, и мои слова перевела знакомая их итальянской семьи.

– Хотела убедиться, что с Вами всё будет хорошо! – всё так же общались мы через «переводчика». – Я объяснила Вашему мужу, что в воскресенье в вашем центре кинологии состоялся показательный аджилити – по программе культурного обмена, и что через полгода вы приедете к нам в Италию на демонстрацию нашего умения проводить собачьи игры. Этот человек, похитивший Вас, вообразил себе Бог весть что и похитил Вас ради денег, которыми и не пахло на показательных соревнованиях. Я говорила с техником, кинологом, а также со всеми гостями, присутствовавшими на мероприятии. Все они в шоке от случившегося и от выходки этого плебея, даже не понявшего, о чём шла речь, и проникнувшего на игры незаконно – по пригласительной одного из наших офицеров. У меня в Италии ведь тоже есть питомник с ищейками, которых я сдаю служебным лицам. Поэтому программа по обмену и работает! – пояснила она.

Я поняла, что мы воспользовались планом «Б»: аджилити превратились в показательное выступление для делегации из–за границы. Поддельные документы и бейджи у нас имелись, да и роли у каждого гостя были распределены: «тренер», «ветеринар», «служебный клиент с ведомственной собакой из Италии». По документам не заграничные, а наши псы участвовали в мероприятии, демонстрируя иностранцам умение проходить препятствия. И, судя по словам пожилой синьоры, все присутствовавшие на аджилити были предупреждены о случившемся форс–мажоре и необходимости воспользоваться заранее продуманной легендой.

– Идея по обмену опытом хорошая, но это мы обсудим позже, – обратился ко мне муж, не заострив внимания на играх. – После звонка этой дамы, я примчался в столицу и поднял все свои связи, чтобы авиация МВД прочесала все заброшенные стройки в этом городе. Парни использовали новейшую технологию – тепловизоры, которые дали нам возможность определять, есть ли люди в бетонных развалинах или нет. Так и вычислили это место, ибо только на этой стройке аппаратура показала наличие нескольких человек.

– Спасибо, милый, – не размыкала я объятий, чувствуя себя в сохранности на надёжной груди своего мужа.

– Я бы весь мир перевернул, но отыскал тебя! - Он всё–таки ослабил слияние наших тел друг с другом и, сняв с себя пиджак, укутал меня в него.

– Пойдём, посажу тебя в машину к водителю, а сам полиции дождусь.

– А где бандиты?

– Они все в наручниках. Двое шестёрок изрядно избиты – пытались остановить меня. Главарь ранен пулей, выпущенной ему в плечо, – напал на меня с холодным оружием. До приезда полиции их сторожит мой товарищ – руководитель отдела по борьбе с наркотиками. Помнишь его?

– Конечно, помню. И благодарна за помощь!

– Должна заметить, синьора, Ваш муж – бесстрашный человек, – вступила в наш диалог итальянка. – Он вбежал в здание первым и отбил все атаки, совершённые на него неприятелями. В одиночку он уложил всех троих, рискнувших встать на его пути к Вашему спасению. Цените мужа! Я им восхищена!

– Он всегда выручает меня, – вновь прижалась я к груди супруга и зарылась в неё, наконец успокоившись и чувствуя себя в безопасности рядом с полковником.

«Как же права была моя приёмная мама, говоря о том, что спасение в случае краха придёт от мужа – смелого, сильного, любящего меня своей странной, но преданной любовью».

– Ну, всё, пойдём, – приобнятая за талию, двинулась я за ним к выходу, а синьора со своей знакомой ступали за нами.

– Я хочу посмотреть в глаза этим тварям, не кормившим меня, пытавшим холодом и угрожавшим жестокой расправой, – сказала я мужу серьёзным тоном.

– Милая, я сам разберусь.

– Прошу! – остановила я его и посмотрела прямо в глаза.

Супруг заметил ранку на моей губе, оставленную после оплеухи Бизнесмена.

– Кто это сделал? – приподнял он меня за подбородок, внимательно рассматривая нанесённое увечье.

– Покажу, если проведёшь меня к ним.

Мы свернули в сторону той самой недостроенной комнаты, в которой мне угрожали, привязанной к стулу и уложенной на стол в унизительной для женщины позе.

Две дамы, приехавшие с полковником на выручку, отправились в автомобиль, ожидавший их снаружи, но мы условились созвониться чуть позже. Я очень надеялась, что после этого инцидента наше сотрудничество не прервётся и аджилити, как и прежде, будут проходить в моём центре кинологии. Как я уже упоминала, итальянским партнёрам была крайне важна безопасность, а сторож, выходит, подвёл, как и технарь, приведший на игры чужого человека – вора, преступника и бандюгана. Будучи ответственной за соревнования, я понимала: вина за все недочёты ложится только на меня. Вот и вопрос был в том, простят ли мне такое происшествие партнёры.

– Госпожа! – бросился ко мне руководитель отдела по борьбе с наркотиками. – Безумно рад Вас видеть! Мы с полковником сделали всё, чтобы найти Вас и вытащить из плена этих негодняев, – указал он на трёх бандитов, сидевших на полу, прислонившись спинами к стене, в наручниках и с побитыми лицами. У Бизнесмена сочилась кровь из–под тряпки, привязанной к плечу.

– Спасибо Вам за помощь! – обратилась я к товарищу супруга, а после присела на корточки у главаря и полезла в карманы его брюк в поисках своих серёжек.

Он смотрел на меня яростным, ненавидящим взглядом, но молчал, намертво сжав челюсти. Достав драгоценности, подаренные мужем, я снова встала на ноги, немного окрепнув от внутреннего успокоения.

– Так кто тебя ударил? – переспросил супруг.

– Вот этот! – указала я на Бизнесмена. – А эти двое к стулу привязывали и больно держали за руки и за ноги, уложив на тот металлический стол, – от души нажаловалась я мужу.

– Как ты там приказал? – чуть наклонилась я к главарю и прохрипела надорванным голосом. – «Курочкой» меня разложить и начинить членами или ножом меж ног?

Ублюдок испуганно взглянул на полковника:

– Она незаконные соревнования в вашем центре устраивает! – попытался он перевести стрелки на меня.

– Мечтай! Это в твоей больной фантазии такое возможно, а не в полугосударственном кинологическом учреждении, – коварно ухмыльнулась я.

– Милая, пойдём, я усажу тебя в машину, а мой водитель отвезёт домой. Я останусь здесь до приезда полиции и разберусь с подонками по–своему, – сурово произнёс супруг и, взяв меня под локоть, повёл к автомобилю.

Услужливый сержант–шофёр открыл мне дверцу авто, и я плюхнулась на заднее сиденье, по–прежнему обессиленная пленом.

– Полковник, – окликнула я мужа сквозь приоткрытое окно, – отомсти им за то унижение, страх, холод и голод, что я претерпела.

Муж лишь кивнул и направился внутрь недостроенного здания.

Вернувшись домой, я не могла насладиться ванной, в которой пролежала больше часа. Затем, открыв холодильник, достала из него всё, что попалось на глаза. От желания есть у меня сильно дрожали руки – так, что упаковки выскальзывали и падали на пол. Я ела стоя. Быстро. Жадно. Не чувствуя вкуса, не различая текстур, я глотала куски, почти не прожёвывая, стараясь заглушить болезненную пустоту в желудке. А он, отвыкший от еды, тут же отозвался тяжестью и лёгкой тошнотой, заставившей меня остановиться. Я прижалась лбом к холодильнику и закрыла глаза, пытаясь удержаться от продолжения необузданного поедания, ведь тело жило своей жизнью, не спрашивая разрешения у разума.

Потом меня накрыла усталость. Не сонливость – именно истощение, когда каждое движение требует усилий, а мышцы ноют, словно после долгой болезни. Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку: к шуму труб, к лифту, к шагам за стеной. Любой шорох заставлял меня вздрагивать. И лишь спустя какое–то время пришло осознание, что я снова в квартире, что дверь заперта изнутри, что здесь тепло и спокойно.

Мысли рвались и путались. Вспышками возвращались тьма, сырость, земля под ладонями, онемевшие пальцы. Иногда я ловила себя на том, что задерживаю дыхание, словно снова экономлю воздух, который едва получала сквозь щель между люком и краем котловины. Хотелось света и тишины, но вместе с тем – и мужа рядом, чтобы он просто сидел и подтверждал своим присутствием, что всё закончилось. В тот момент мне было всё равно, что он был выписан из санатория, а значит, и жизнь моя переставала быть свободной. После всего пережитого я нуждалась в его защите и близости.

Только глубокой ночью, когда организм окончательно сдался, я уснула в тёплой постели – тревожно, но глубоко, с ощущением, что в любой момент мне придётся вскочить и защищаться.

Наутро я проснулась в объятиях полковника, который, видимо, вернулся очень поздно и мирно спал рядом со мной. Я прижала к себе его руку, так крепко обнимавшую меня.

– Солнышко… – проговорил он сквозь сон.

Я легла поверх его груди и обняла за мощные плечи.

– С тобой всё хорошо? – бормотал он, не в силах проснуться.

– Да. Я сейчас соберусь и на работу поеду.

– Может, отдохнёшь сегодня дома?

– Ты же знаешь, что у начальницы нет выходных. Я и так столько дней пропустила. Теперь надо навёрстывать. К тому же я отвлекусь от неприятных мыслей и воспоминаний. Труд – лучшее лекарство от болезней, будь они физическими или моральными.

– Сторожа нового найми. Старик уже не тянет. Если с тобой снова что–то случится, я просто не вынесу, – проваливаясь в дремоту, проговорил супруг.

– Будет исполнено, полковник, – заулыбалась я его заботе. – А что… что там с бандитами?

– Главарь скончался от потери крови! Не надо было лезть на офицера, и жену офицерскую трогать тоже не стоило. Он поплатился за недозволенную наглость! Товарищ из отдела по борьбе с наркотиками – мой свидетель, так что не стоит это переживаний.

– Поделом ему! – злорадно ответила я, не испытывая жалости к садисту и даже обрадовавшись, что угроза исчезла, и никто не сможет донести об аджилити в вышестоящие органы.

– Идея с обменом по культурному опыту мне понравилась… – бормотал полуспящий муж.

– Я рада, дорогой!

– Твой макаронник обвинил меня в покушении на его жизнь, но это неправда. Я лишь прижал его к стене, пытаясь разобраться по–мужски, но трусам свойственно ябедничать, а вот мужественность им не знакома… Ладно… Теперь это неважно. Я вернулся. По выходным буду ложиться в клинику, как прежде, по будням – работать в Министерстве. С итальянцами будем поддерживать связь, дела подправим, акции иностранца продадим. Всё встанет на свои места, – поцеловал супруг меня в макушку и снова провалился в сон.

Я пропустила слова о трусости бывшего акционера мимо ушей, ведь именно я попросила его подать заявление на мужа, а вот тяжкое чувство вины перед полковником прожгло моё сердце – я ведь была близка с итальянцем. И не имело значения, что мой супруг и сам был далеко не ангел. Общество не вникает в обстоятельства: женщину за измену сразу клеймят. И в какой–то момент она сама начинает верить в это клеймо, считая себя шлюхой, ужасно виноватой перед мужем, независимо от того, насколько он верен ей.

С другой стороны, я ни о чём не жалела и была благодарна бывшему компаньону за то, что он вручил мне ключи от мечты. Ведь как бы спокойно мне ни было с полковником на тот момент, побои, измены и деспотизм могли повториться вновь, а потому и планы мои по отъезду не изменились.

Накрасившись и приодевшись, я отправилась в кинологический центр, где у шлагбаума меня остановил наш престарелый сторож.

– Госпожа, мне бесконечно жаль, что я подвёл Вас, – виновато склонив голову, подошёл он к машине, в которую я пригласила его сесть.

– Так и Вас суставы подвели. Я видела через стекло автомобиля, как боль сковала Ваше тело.

– Я жутко перенервничал. В полицию сразу же позвонил. Они меня спрашивать стали, что за мероприятие такое позднее было. Сказал, что я всего лишь сторож, и ничего не знаю. Рассказал им эпизод с машиной похитителей – и больше ни слова.

– Вы всё сделали правильно. Я благодарна за заботу!

– Какая уж там благодарность… Я не сумел Вас защитить! Что я за охранник такой?!

Я опустила голову, не зная, что сказать, ведь так и было – на эту роль он больше не годился.

– У меня тут… заявление об увольнении по собственному желанию, – достал он заполненный бланк из кармана пальто.

– Сожалею, но заявление я приму. Безопасность клиентов – один из главных пунктов для аджилити, а сохранность собак – основа нашего центра. Моё уважение к Вам как к человеку останется неизменным, но в качестве сторожа я не имею права Вас держать. Слишком многое поставлено на карту. Думаю, Вы и сами это понимаете.

– Осознаю, госпожа, и принимаю. Мне, дураку, давно на пенсию было пора, а я всё работать хотел – да внукам с детьми на наследство копить.

– Позаботьтесь о себе в первую очередь. Не забрасывайте лечение, посещайте врача, берегите себя. Если что – обращайтесь ко мне, – потянулась я к старику и крепко его обняла.

– Простите меня… – расплакался он.

– Мне не за что Вас прощать. И со мной всё хорошо, чтобы слёзы напрасные лить. Прошу Вас, успокойтесь.

Пожилой сторож закивал и, выйдя из автомобиля, открыл мне шлагбаум.

Впервые после «Триумфа Империи» я посетила наше учреждение. Мои ребята всё убрали, и площадка для тренировок выглядела как обычно. Ни следа от аджилити и того страшного вечера, что мне пришлось пережить.

– Моя прекрасная госпожа, – выбежал с поля инструктор–кинолог и, чуть поклонившись, подошёл почти вплотную. – Мы все испереживались за Вас!

– Со мной всё хорошо, милый друг, – провела я ладонью по щеке преданного члена команды.

– Глупый технарь места себе не находит, виня себя в том, что случилось.

– Уроком ему будет, – холодно ответила я.

– Надеюсь, аджилити будут продолжены? – с лёгким испугом взглянул собаковод мне в глаза.

– Мы сделаем передышку, чтобы супруг не догадался о нашем левом бизнесе при центре. Сейчас он думает, что это был обмен опытом с партнёрами из–за границы, но полковник не глуп, и может проверить, чем мы тут занимаемся по выходным. Нам ни к чему его контроль.

– Понимаю, – кивнул разумный кинолог и, распрощавшись со мной, вернулся к питомцам на поле.

Зайдя в здание центра, я сразу поднялась в свой кабинет и проверила наличие чека в своём тайнике. Не знаю почему, но меня пугала мысль о том, что полиция, вызванная сторожем, могла обыскивать мою рабочую обитель, пытаясь обнаружить нить, ведущую к похитителям, но, найдя спрятанный чек, забрать его в участок, а то и мужу показать. Убедившись, что тайник не был тронут, я успокоилась и набрала номер организаторши.

– Благодарю Вас за помощь! – сказала я на итальянском пожилой синьоре, которая воспользовалась сотовым дочери для беседы со мной.

– Non c’è di che! Не стоит благодарности. Наша семья сотрудничает с Вами, а бросать партнёра в беде – противоречит моим рабочим принципам.

– Мне жаль, что я не оправдала Ваших ожиданий в вопросах безопасности, но я рада, что похитили меня, а не кого–нибудь из гостей.

– В жизни случается всякое, а мы с Вами – организаторы игр с огромным доходом. Неудивительно, что Вы пострадали от жадной натуры дешёвого бандита. Однако сторож должен быть не стариком, а молодой ищейкой, натасканной на атаку и защиту. А техник, являясь членом команды, – послушным псом у Ваших ног. Решите вопрос с персоналом.

– Уже работаю над этим, синьора. Технику будет выговор, сторож уволился сам.

– Дело Ваше, что делать с сотрудниками центра, но чтобы больше таких трагедий не происходило!

– Я Вас поняла, – выдохнула я, услышав, что договорённость об играх всё ещё в силе. – Должна, правда, сказать… аджилити пока придётся приостановить. Мой муж не должен заподозрить нелегальные соревнования в своём кинологическом центре, – с волнением в сердце призналась я, опасаясь, что после паузы соревнования могут и не восстановиться.

– Само собой разумеется. Сделаем перерыв на месяц. Пусть всё уляжется. Свяжитесь с моей дочерью, когда настанет время всё возобновить. И не забудьте повысить уровень безопасности – Вы же и сами прекрасно знаете, насколько это важно. На этот раз никто из посетителей не узнал о происшествии, ибо на месте оставались только Вы. Но случись такое на глазах гостей или с одним из них – аджилити был бы конец.

– Я всё осознаю и исправлю ошибки.

– Bueno! До связи, cara mia! – дала отбой организаторша.

Достав из бюро пустой бланк для письменных выговоров, я заполнила поля на технаря, а затем вызвала его в свой кабинет.

– Вы простите меня за то, что я пригласил Бизнесмена без вашего разрешения, а он… он сотворил такое? – опустив глаза в пол, спросил меня оплошавший мужчина.

– Вот тебе выговор за нарушение служебной иерархии и непозволительное самовольство в стенах полугосударственного учреждения. Подробности обстоятельств я опустила – да они и не важны. Важен факт: ты нарушил протокол. Надеюсь, ты в курсе, что три таких выговора – и ты вылетешь отсюда без шанса когда–либо вновь устроиться в органы. Подписывай, – проигнорировала я его раскаяние.

– Но… я же не знал, что он задумал!

– А дело не в этом. Дело в том, что ты во второй раз берёшь на себя инициативу, не спросив и не поставив в известность начальство. Ты знаешь, что со мной делали в плену? – встала я из–за стола. – Меня не кормили и мучили холодом и темнотой в обитой фанерой яме. И всё это – благодаря кому? Тебе, дорогой мой помощник.

– Мне очень жаль, – почти со слезами ответил техник, склонив голову ещё ниже.

– Ещё одна такая выходка – и я тебя выдворю из центра, а заодно сниму с собачьих игр. Даже ждать третьего выговора не стану! Это понятно? – затрясло меня от нервозности, стоило лишь вспомнить кошмар, через который я прошла.

– Так точно, капитан, – с сожалением в голосе промолвил он и подписал документ.

– Нам нужен новый сторож: молодой, крепкий, желательно служивший, владеющий рукопашным боем и умеющий обращаться с оружием. Без вредных привычек и полностью здоровый. Такой, чтобы в дальнейшем мы могли доверить ему пост во время аджилити. Дай объявление в интернете и в газетных анонсах.

– Почему Вы не попросите об этом отдел кадров? Я уже боюсь что–то сделать не так.

– А ты не бойся – просто отсебятиной не занимайся. Я доверяю тебе в этом деле. Как я уже сказала, парень мне нужен не только для повседневной работы сторожем, но и по выходным – для охраны гостей на собачьих соревнованиях. Подберёшь того, кто подойдёт на эту должность. И да – с водительскими правами и собственной машиной. Наш центр находится за городом, и добираться сюда на общественном транспорте, зависящем от светофоров и погоды, неудобно и чревато опозданиями. Мне нужен пунктуальный человек на роль охранника центра, готовый подъехать в любой момент и вовремя заступать на пост по воскресеньям.

– Ваш приказ будет исполнен, госпожа!

– Свободен! – приподняв правую бровь, ответила я, надеясь, что на этот раз он справится с заданием без промахов.

Глава 31. Если

О Бизнесмене и его приспешниках я больше не слышала. Супруг, не желая напоминать мне о случившемся, решил вопросы, связанные с ними, самостоятельно. С кем и как – я не знала, да и не слишком–то хотела знать. Муж также возобновил лечение у частного невролога и по выходным находился в клинике. Однако в первые два воскресенья он возвращался домой пораньше, и мне казалось, что это было своего рода проверкой – где я находилась и чем занималась.

Предположу, что он и в центр наведывался, дабы убедиться, не обманули ли его с легендой об обмене опытом с Италией. Ближе друг к другу мы не стали, и он, судя по странным звонкам без ответа, поступавшим в нашу квартиру, по–прежнему гулял на стороне. Мою душу это больше не задевало: у меня были собственные планы на жизнь, и главным было их осуществление. Как бы то ни было, в семье всё оставалось мирно и спокойно – редкий секс, домашние ужины по будням, разговоры о центре кинологии и бытовые хлопоты.

Я позвонила маклеру, чей номер предоставил итальянец, и тот прислал мне несколько вариантов домиков под ферму за границей. И сразу стало очевидно, что перед принятием решения мне следовало посетить их все, а это означало – поездку в Океанию. Под соусом партнёрства с итальянцами я собиралась полететь туда через полгода, но пока ещё не озвучивала свои тщательно замаскированные намерения супругу.

– Госпожа, я нашёл кандидата на должность нового сторожа, – сообщил мне как–то в пятницу техник.

– Ну что ж, поведай, кто он такой, – уселась я поудобнее в кресле и скрестила пальцы у подбородка.

– Служил в пехоте, крепкий, с отличным здоровьем. После возвращения со службы окончил курс охранников. Владеет рукопашным боем и техниками обезвреживания неприятеля. Второй разряд по стрельбе. Ездит на стареньком внедорожнике.

– И сколько лет этому парню?

– Двадцать один. Образования как такового не имеет. Окончил одиннадцать классов на родине. Сюда переехал один, без родителей, и сразу записался в армейские добровольцы.

– Смышлёный иммигрант, – заметила я. – Не имея крыши над головой и денег в кармане, отправился служить, сделав казарму своим домом и получая солдатское жалованье за службу чужой отчизне. Откуда он? Дети? Жена?

– Откуда–то с Балканов, вроде. По документам – не женат.

– Вид на жительство есть?

– Получил после армии.

– Чем занимается сейчас?

– Работу ищет.

– Пригласи его в понедельник сразу на пост. Для начала посмотрим, как он покажет себя в деле. Если претензий не будет – найму. Рабочий день оплатим, а ты покажешь парнишке, что должен делать охранник нашего учреждения. Ты ведь не раз подменял сторожа, особенно во время игр, – только о них ни слова. Всё понятно?

– Кристально! – отчётливо ответил техник, явно довольный тем, что смог угодить мне и загладить прежнюю вину. – А кто заменит бывшего сторожа на аджилити, пока мы нового готовить будем?

– Инструктор–кинолог, умеющий стрелять. Ты же, помимо своих задач, возьмёшь и его работу на себя – будешь готовить полосу препятствий.

– Так точно, – ответил он и покинул мой кабинет.

«Хм, – задумалась я. – Иностранец... Интересно, обещан ли он другой?» – вспомнились слова цыганки с вокзала, но я отогнала эти мысли прочь, не собираясь спать с охранником ради ребёнка. В отличие от полковника, любовники мне были ни к чему.

Рабочий день прошёл как обычно – переговоры, контракты и наставления персоналу. Восстановить аджилити я собиралась через две недели, но подготовку программы уже начала. После серии мини–игр и «Триумфа Империи» участников и зрителей значительно прибавилось, и все они ожидали от нас не просто соревнований, а полноценного шоу. Мне было сложно придумать что–то новое, ведь раньше этим занимался итальянский акционер. Однако, собравшись с мыслями, я набросала несколько вариантов, показавшихся мне приемлемыми и интересными для всех.

– Добрый день, – набрала я номер новой партнёрши, местной знакомой итальянской семьи.

– Здравствуйте! Рада Вас слышать!

– Могли бы мы встретиться и обсудить аджилити, которые я планирую возобновить недели через две?

– Конечно! Давайте в выходные.

– Завтра, в субботу, в полдень, у нашего центра.

– Отлично, но я приглашаю Вас в кафе на главной прогулочной улице города. Итальянское, недавно открывшееся. Знаете такое?

– Разумеется. Подойду туда в полдень, – попрощалась я с ней и повесила трубку.

Меня по–прежнему коробило от навязанного мне сотрудничества с этой незнакомкой, да ещё и доля в шестьдесят процентов, назначенная ей, рождала в моём сердце злость. Тем не менее, поделать с этим я ничего не могла – я зависела от итальянской стороны, принимавшей решение. К тому же, спасённая организаторшей и её дочерью, я понимала, что нахожусь у них в долгу, а долг, как известно, платежом красен. Вот я и глотала недовольство, следуя их указаниям.

На следующий день я пришла в кафе чуть раньше. Светлое помещение с узкими окнами, тяжёлыми деревянными столами и запахом свежего кофе, перемешанным с чем–то сладким и тёплым, выглядело уютно и располагало к мирной беседе. Итальянцы умели создавать иллюзию комфорта даже там, где его, по сути, ещё не было: новое место, не обжитое, но уже притягательное. Я решила подождать у барной стойки и заказала лимонад.

Партнёрша появилась ровно в полдень. При свете дня мне удалось рассмотреть её как следует: уверенная походка, спокойный взгляд, аккуратно уложенные волосы. Не простолюдинка, но и не светская львица – скорее женщина, привыкшая договариваться и считать. Мы поздоровались и, обменявшись дежурными улыбками, сели у окна.

– Спасибо, что согласились встретиться, – начала я, когда нам принесли чёрный кофе с ароматной выпечкой. – Я не люблю тянуть с рабочими вопросами и хочу вновь наладить собачьи игры, пока ажиотаж у зрителей не поостыл.

– Это взаимно, – кивнула она. – Тем более если речь идёт о возобновлении аджилити. Интерес публики сейчас высокий, и упустить такой момент было бы ошибкой.

Я отметила про себя, что партнёрша мыслит так же прагматично, как и я. Это немного остудило моё раздражение от сотрудничества с ней.

– Именно поэтому я и хотела поговорить с Вами заранее, – сказала я, доставая блокнот. – После последних мероприятий люди ждут не просто стартов и секундомера. Им нужно напряжение, эмоции, ощущение шоу. Я накидала несколько форматов, которые, на мой взгляд, могут сработать уже на следующем соревновании.

Она заинтересованно наклонилась вперёд.

– Слушаю. Может, даже используем все варианты, если они придутся мне по нраву.

– Первый – аджилити на выбывание, – начала я холодно, вновь раздражённая её «если», словно я ничего не смыслила в играх и не принимала решений сама. – Короткие, но технически сложные трассы. Любая ошибка – выход из игры. Это жёстко, но очень зрелищно. Зрители моментально включаются, каждый проход держит в напряжении.

– Эффектно, – заметила партнёрша, – но рискованно. Главное, чтобы из Италии нам не поставили условие по победителю. Подделать итог в таком формате будет практически невозможно.

– Тогда второй вариант – парное аджилити, – продолжила я, закипая внутри от высказанной критики. – Одна собака и два хэндлера, до этого не знавших друг друга. Один работает голосом, второй – жестами. Здесь важна не скорость, а взаимодействие. Ошибки сразу видны, а удачные связки выглядят впечатляюще. И подделать победителя будет несложно: заранее сведём двух наставников, пусть тренируют собаку вместе. У других такого шанса не будет, а значит, и победить с такой подготовкой труда не составит.

Партнёрша улыбнулась, словно уже представила это на поле.

– Интересно. Но остальные собаки будут путаться, не зная второго хэндлера и не понимая, кого слушать. Это будет выглядеть небрежно и хаотично. К тому же – как этих вторых хэндлеров отбирать? Жеребьёвка?

– Мда, сложновато получается, – задумалась я, соглашаясь с ней. – Тогда третий вариант – аджилити с неожиданной сменой маршрута. Половина трассы проходит по стандартной схеме, а затем судья меняет направление или активирует альтернативный элемент. Проверка адаптивности – и собак, и проводников.

Она задумалась, медленно помешивая кофе.

– Это потребует хорошей организации и чёткой работы судьи. Но хэндлеры могуть быть недовольны, что им не предоставили заранее маршрут.

– Это верно, – ответила я. – Зато это будет настоящее шоу, а не повторение привычных схем.

Некоторое время партнёрша молчала, разглядывая улицу за окном, затем снова посмотрела на меня.

– Вы хорошо подготовились. Видно, что для Вас аджилити – не просто проект.

– Для меня это вопрос выживания и моего собственного будущего, – честно ответила я, глядя ей прямо в глаза.

Женщина мягко кивнула, приняв к сведению мой ответ.

– Раз так, то давайте всё сейчас и продумаем вместе, – дружественно накрыла она мою руку своей ладонью.

Я вдруг почувствовала, как внутреннее напряжение стало ослабевать. Возможно, это сотрудничество вовсе не означало чего–то плохого – ни борьбы, ни соперничества, ни поражения. Возможно, у нас с партнёршей было больше общего, чем я могла себе представить, и эти бизнес–отношения действительно могли стать продуктивными и интересными.

Мы перешли к цифрам без лишних прелюдий, считая бюджет, расходы и приблизительную прибыль. Разговор сразу стал суше и деловитее, но мы обе увлеклись расчётами и обсуждением деталей.

– Если делать сразу несколько видов аджилити, бюджет, естественно, раздуется, а это нам невыгодно: дополнительные снаряды, возможно, экстра–персонал… В итоге доход по отношению к расходам будет значительно ниже. К тому же условия со стороны Италии нам пока неизвестны, – размышляла вслух партнёрша. – А что, если выбрать один формат и опередить итальянцев, озвучив его заранее? Пусть это они подбирают адекватные условия под наши игры, а не наоборот!

– Согласна, – кивнула я, улыбнувшись. – Именно поэтому я и не предлагаю всё сразу. Нам нужен один якорный вариант, вокруг которого можно выстроить игры: аджилити на выбывание, но не по одному, как обычно, а по две пары на трассе одновременно.

– Параллельный старт?

– Да. Одна полоса, один маршрут, одни условия, – пояснила я. – Две собаки выходят вместе. Та пара, чей результат хуже – по времени или по ошибкам, – выбывает. Победившие пары соревнуются между собой. И так – пока не останется один победитель.

– Это резко повышает динамику, – произнесла она, довольная идеей.

– И снижает количество заездов, – добавила я. – Короче по времени, но остросюжетнее для зрителей, делающих ставки.

– Тогда считаем по минимуму, – продолжила женщина. – Препятствия у вас есть, освещение тоже. Понадобится дополнительный хронометраж и два судьи на полосу. Главное – чёткий регламент, отсутствие спорных моментов и, что особенно важно, понятные критерии выбывания.

– Ошибка плюс время, – ответила я. – Всё прозрачно и быстро.

Партнёрша посмотрела на меня внимательно, уже без прежней отстранённости.

– Мне нравится! Это просто, понятно и зрелищно.

– А ещё нервы щекочет! – добавила я, и она улыбнулась.

– Тогда делаем ставку на это, а остальные форматы оставим на последующие соревнования. Я сообщу организаторше!

Женщина протянула руку через стол. Я пожала её ладонь, и, оплатив заказ, мы вышли из кафе уже не как навязанные друг другу партнёрши, а как люди, которые только что пришли к консенсусу и нашли общее рабочее решение. И это, пожалуй, было важнее всех процентов и недовольства переменами.

В воскресенье супруг, вернувшись из клиники, усадил меня на диван и сам сел рядом, даже не успев переодеться в домашнее.

– Нам нужно серьёзно поговорить, – сказал он огорчённым и суровым тоном, нервно теребя подбородок.

– Что случилось? – напряглась я от его вида и этого тона.

– Понимаешь… я… ну, я дурак. Я… я переспал с одной медсестрой в санатории, и она… забеременела.

Закатив глаза и глубоко вздохнув, я поднялась с дивана.

– Полковник, мне надоело унижение, которому ты меня подвергаешь, раз за разом таскаясь по шлюхам!

Не зная, что сказать в своё оправдание, он просто опустил голову и уставился в пол.

– Она уже звонила сюда, – добавила я. – За день до того, как я попала в плен. Обрадовала меня новостью.

– Как звонила? Кто ей позволил?! – нахмурившись, возмутился муж.

– Ты чего хочешь, полковник? – сорвалась я. – Уйти к ней или развестись? А может, шведской семьи? Гарема? Чего ты вообще хочешь от меня?!

– Прекрати ёрничать! – защищался он, переходя в нападение. – Если дитя – моё, я дам ему фамилию и буду помогать, чем смогу, в том числе деньгами. Это мой отцовский долг. Но на этом моё общение с его мамашей ограничивается! Я просто хотел, чтобы ты знала правду.

– Ключевое слово здесь – «если», милый муж. Подумай сам. Мы столько раз пытались зачать! Не только сами, но и с помощью врачей – и всё тщетно. Твои сперматозоиды нежизнеспособны!

– Но ведь чудо могло произойти? – с надеждой в голосе спросил он.

Я вскипела, как кипяток, и сама же обожглась – где–то у самого сердца.

– Чудо произошло, когда я сидела за решёткой и носила твоего ребёнка. Да только ты поставил мне ультиматум: либо аборт, либо колония. Я выбрала второе. Но случился выкидыш – и, скорее всего, по вине твоей матушки, приплатившей начальнику тюрьмы за издевательства надо мной.

– Не смей оскорблять мою покойную мать и не рассказывай мне небылиц! – процедил сквозь стиснутые зубы муж и воинственно вскочил с дивана. – Я не сумасшедший, чтобы не помнить о таком, если бы это было правдой!

– Зачем мне лгать? – подняла я брови с горьким удивлением. – Просто ты забыл, а я – помню. И буду помнить всю жизнь. Так что это ты не смей говорить мне про чудо, которое может случиться у этой шалавы, и которому ты уже готов дать покровительство, любовь и свою фамилию.

Взбешённая и вспотевшая от гнева, я бросилась в спальню и с силой захлопнула дверь.

Ночевали мы порознь. А утром полковник, мучимый чувством вины, приготовил завтрак и сам накрыл на стол.

– Если хочешь… я откажусь от ребёнка, – промямлил он, пока я молча жевала яичницу.

– Я хочу, чтобы ты сделал тест на отцовство, – резко ответила я, чувствуя тошноту от одной этой темы.

– Не веришь, что он мой? – спокойным, но расстроенным тоном спросил супруг.

– Не будь идиотом, полковник! Я понимаю, что в твоём возрасте хочется наследника. Но наследник должен быть твоей крови, а не чужого мужика. Если дитя – твоё, поддерживай его. А если нет – пошли свою любовницу куда подальше, чтобы она больше никогда не звонила в мой дом. В дом, где я убираю, готовлю, стираю и глажу тебе! Ты понял?! – повысила я голос, дрожа от нервов.

Муж молча кивнул и принялся за остывший кофе. А я, доев яичницу, помыла за собой посуду и покинула дом, стараясь как можно скорее уехать от боли, которую он в очередной раз причинил мне.

Подъехав к шлагбауму, я резко затормозила. У будки бывшего сторожа, спиной ко мне, танцевал молодой человек, одетый совсем не по–осеннему, в обычную футболку. Высокий, отлично сложённый, он двигался свободно и уверенно, словно пространство вокруг принадлежало только ему. Обтягивающие тёмные джинсы подчёркивали длинные ноги и узкие бёдра. Ремень сидел на талии, а сбоку к нему был пристёгнут плеер, от которого тянулись провода к наушникам, надетым поверх головы.

Загадочный парень ловил ритм музыки всем телом: корпус мягко пружинил, плечи перекатывались, а бёдра двигались плавно и точно, без суеты, с какой–то врождённой музыкальностью. Иногда он делал пол–оборота, резко останавливался, а затем снова уходил в движение, словно музыка вела его за собой. Широкие плечи, подкаченная спина, узкая талия и вызывающе красивая линия ягодиц делали этот танец почти неприлично притягательным.

Волнистые рыжие волосы вспыхивали на солнце, когда он резко мотал головой в такт мелодии, и каждый такой взмах выглядел дерзко и беспечно. Казалось, он полностью растворился в звуке, забыв обо всём – о дороге, о шлагбауме, о том, что за его спиной кто–то может наблюдать.

«Ну, конечно, сегодня понедельник, – вздохнула я, рассуждая сама про себя. – Это наш новый сторож! Чего ещё я могла ожидать от технаря – только вот это танцевальное недоразумение! Обаятельное, но слишком безответственное для охранника», – ещё раз взглянув на пятую точку мужчины, которой он на тот момент активно двигал, заметила я.

Вытащив пистолет из бардачка, я решила поймать его врасплох, а после – благополучно уволить, имея на то вескую причину – отвлечённость на служебном посту.

Медленно выйдя из машины, я шаг за шагом сокращала дистанцию, почти не дыша и очень стараясь оставаться незамеченной. А подойдя вплотную, начала поднимать оружие, наводя его парню в затылок. Ещё мгновение – и дуло коснулось бы золотистых прядей.

Но я опоздала.

Он развернулся резко и хлёстко, отточенным и инстинктивным рывком. Его крепкие пальцы перехватили моё запястье прежде, чем я успела отдёрнуть оружие. Ловкий захват – и пистолет уже был вырван из моих рук, словно он никогда в них и не был.

В следующее мгновение холодный металл упёрся мне в грудь, в район самого сердца. Ствол крепко прижался к приоткрытой коже у декольте, и я поняла: хозяин положения у этой будки – он.

– Впечатляюще, – приподняла я правую бровь, искренне оценив его реакцию и настороженность.

– Так, значит, Вы и есть начальница центра? – спросил он, разглядывая меня в упор. Зеленоглазый, симпатичный, с рыжей бородой и россыпью бледных веснушек у переносицы.

– Подождите–ка, – перебил я бывшую начальницу. – Это был случайно не мой бывший товарищ? Ваш первый секретарь?

– Да, лейтенант, это был он. Только секретарём он стал не сразу. Не забегай вперёд, а просто слушай.

Понятливо кивнув, я отпил из стакана глинтвейна, и внимательно взглянул на майора, ожидая продолжения истории.

– Верни оружие, – сказала я парню и отвела ствол от своей взволнованной груди.

Проворно прокрутив пистолет на указательном пальце, – он вложил его мне в ладонь рукояткой вперёд.

– С чего ты решил, что я начальница? – поинтересовалась я, заинтригованная новым сторожем.

– Говорят, она безумно красивая, а её серые глаза – две льдинки, за которыми прячется огонёк, – протянул он томным голосом, а затем уже быстрее и живее добавил: – Вы удивительно подходите под описание. Вот я и решил, что она – это Вы. Ошибся?

– Вовсе нет, – уловила я откровенную лесть в его сладких речах. И всё же она подействовала – я оставалась женщиной.

– Видите, как ловко я Вас вычислил!

– Ты сторож, а не математик, – холодно осадила я парня, – и вычислять тебе положено врагов, а не сотрудников учреждения.

– Значит, я принят на должность, раз мне что–то «положено»?

– Если бороду сбреешь и форму наденешь, – ответила я, окинув его взглядом с головы до ног, стараясь не заострять внимание на крупном бугорке, отчётливо проступавшем под узкими джинсами.

– Давайте без «если», – усмехнулся он, заметив моё стеснение при взгляде на его таз. – Я уже доказал своё мастерство. Внешний вид тут ни при чём. Мне нравится моя борода, да и одет я неплохо. Но вот… поймите правильно: мои услуги стоят денег, и я бы хотел числиться в штате уже сегодня.

– Техник не сообщил, что за пробные часы тебе заплатят?

– Госпожа, а если завтра я заболею? – прищурился он. – Простужусь здесь, на ветру, по Вашей вине. Кто оплатит лечение и мои безработные дни? Нет, почасовая оплата мне не подходит. Я хочу контракт – с оплачиваемым больничным, отпускными и прочими привилегиями.

– А ты не слишком наглый для сторожа? – всё больше интриговал меня этот мужчина.

– Не наглый. Просто знаю себе цену, – пожал он плечами. – Найти работу сторожа несложно. А вот найти хорошего охранника – куда труднее. Это я нужен Вам, а не Вы мне.

Очарованная его нахальством, дерзостью юности и откровенно привлекательной внешностью, я тихо рассмеялась.

– Стоять у шлагбаума сегодня бесполезно. Все, кто сюда приедет, имеют ключи. Так что запрыгивай в мою машину – подвезу до здания центра. Не хочу, чтобы ты простыл на этом ветру… а мне пришлось бы оплачивать тебе больничный. Так и быть – подпишем контракт сроком на полгода – на испытательный срок.

Улыбаясь, довольный от того, что получил желаемое, парень устроился на пассажирском сидении рядом со мной.

– Чёрный Лексус… – протянул он с уважением на половине дороги. – Мягко, тихо, дорого. В салоне даже пахнет деньгами.

Он провёл ладонью по кожаной панели, словно проверяя её на подлинность и качество.

– Недавно приобрела – это моя рабочая машина, – гордо заметила я. – Не музейный экспонат, но и не глупая игрушка.

– Да бросьте, – усмехнулся юный сторож. – Это классное авто! А я вот мечтаю о настоящем внедорожнике! Всегда хотел Ниссан, а не эту ржавую коробку на колёсах, которую сейчас вожу. Поэтому я и хочу работать – копить на мечту. А свой старый джип… продам, пусть мучает кого–нибудь другого.

– Благородно, – ухмыльнулась я. – Правда обычно мужчины привязываются к своим развалинам.

– Я не сентиментальный, – ответил он легко. – Я практичный. Сначала деньги, потом эмоции.

– И ради своей мечты ты решил охранять мой центр?

– Ради неё и ради Вас… когда услышал, как Вы хороши, – сказал он, не глядя на меня, как будто между прочим, но слишком целенаправленно, чтобы это было неважной заметкой. –

Я бросила на смельчака короткий взгляд.

– Осторожнее! За непозволительное отношение к старшему по званию, можно и выговор заработать!

– За комплименты выговор не предусмотрен!

– Но за отсутствие дисциплинарной выдержки – да.

– Тогда стану поосторожнее, – улыбнулся он. – Буду, например, восхищаться машиной. Это ведь не запрещено?

– Пока нет, – ухмыльнулась я его неотступности.

– Отлично, – откинулся парень на спинку сидения. – Значит, цель ясна: заработать, купить Ниссан… и не разочаровать Вас по дороге к мечте. А как мне это сделать, не подскажете? Как растопить льдинки Ваших глаз, чтобы они смотрели на меня с особой гордостью?

– Исполняй мои приказы и соблюдай иерархию, – ответила я, выруливая к зданию центра.

-------

Дорогие друзья, если вы ещё не читали первую книгу из цикла «Начальница-майор», которая называется «Личный секретарь», то самое время сделать это, потому как события в «Приказано исполнить. Вторая грань» вплотную подходят к тем, что описаны в первой книге. Найти «Личный секретарь» можно на моей страничке на Автор.Тудей.

Глава 32. Угроза измены

Я наняла рыжего сторожа на испытательный срок в полгода, закрепив это решение контрактом, который ему так не терпелось получить. Должна признаться, лейтенант, я ловила себя на том, что думала о нём и даже поглядывала из окна кабинета, наблюдая, как он общается с инструктором–кинологом на тренировочном поле, как треплет собак за холку, как демонстративно подтягивается на турнике, прекрасно зная, что я за ним слежу. Его дерзкая ухмылка и хитрый прищур зелёных глаз учащали мой пульс. Разозлившись на саму себя за это ощущение, я резко задёрнула занавесь и запретила себе выглядывать в окно.

На следующий день полковник надумал отправиться в центр вместе со мной, дабы проверить, как идут дела и не натворила ли я бед. После истории с кредитом он стал доверять мне куда меньше. Эту тему мы больше не поднимали, но я остро чувствовала его усиленный контроль. А если к этому добавить происшествие с Бизнесменом и спасшей меня итальянской дамой, то и вовсе неудивительно, что муж время от времени считал необходимым лично следить за моей работой в учреждении.

Я сидела за рулём и, приближаясь к шлагбауму, ощутила, как предательски участился пульс. Щёки налились теплом, и это раздражало: я не привыкла краснеть из–за подчинённых, тем более – из–за сторожа. Да и полковник находился рядом и ни в коем случае не должен бвл заметить моё волнение с глупым смущением.

Рыжий красавчик развалился в будке, закинув ноги на подоконник, и лениво забрасывал в рот орешки. Заметив мою почти бесшумно подкатившую машину, он без спешки опустил ботинки на землю, стряхнул с ладони крошки и вышел наружу, надменно опёршись плечом на будку. Разумеется, он так и не побрился и в форму сторожа не облачился: для этого он был слишком нахален, самоуверен и дерзок. Мужа моего он поначалу не заметил, зато муж заметил его.

– Это что за тип? – возмущённо и, как всегда, вспыльчиво, приподнялся он на сиденье машины, впившись взглядом в фигуру парня.

– Наш новый сторож. Ты сам распорядился заменить старого.

– По–твоему, это достойная замена? Какое–то наглое ничтожество!

Не дожидаясь ответа, супруг выскочил из автомобиля и, точно коршун, налетел на рыжего красавца, который и не подумал уворачиваться или убегать.

– Ты почему небритый и без формы? Это что за неуважение к военнизированному учреждению? – рявкнул полковник. – И кто дал тебе право сидеть в позе, неподобающей этому учреждению? Ты что, на курорте?

Вмешиваться я не стала. Ещё не хватало, чтобы Рыжик решил, будто мне до него есть дело и я готова его защищать. К тому же мне было любопытно, чем закончится эта неожиданно насыщенная сцена, поэтому я лишь приспустила стекло машины и даже не подумала выходить наружу.

– А Вы кто? – спокойно поинтересовался сторож, дожёвывая орешек.

– Я кто?! – супруг буквально захлебнулся возмущением. – Я полковник МВД, если ты по погонам не заметил! Я основатель и куратор этого кинологического центра! И, между прочим, муж этой «незрячей» женщины, которая по каким–то сомнительным причинам наняла тебя!

С каждым словом он заводился всё сильнее, голос срывался, а движения становились резкими.

– Я ей вчера мастер–класс показал по обезоруживанию, – с явным самодовольством ляпнул Рыжик лишнего, не почувствовав границы. – Вот и заслужил это место. А борода и одежда – мне так нравится.

– Я тебе сейчас покажу мастер–класс – моей жене демонстрировать! – взревел супруг и схватил его за грудки, прижав к стенке будки.

Не выдержав, я всё–таки крикнула, что парень действительно силён в обороне и технике изъятия оружия у противника. Как ни странно, супруг прислушался. Помолчав пару секунд, он резко отпустил сторожа и процедил:

– Чтобы завтра же выглядел как достойный сотрудник полугосударственного центра кинологии! А нет – прогоню взашей!

Я уже понимала, что основной удар сейчас придётся по мне, когда муж быстрым, гневным шагом направился обратно к машине.

– Ты никогда не умела подбирать персонал!

– Почему тебя так волнует его внешний вид? – ответила я, стараясь говорить ровно. – Он же просто сторож, какая разница как он выглядет?! Зато – пехотинец, владеет рукопашным боем и техниками борьбы. Вчера он отлично себя показал, когда мы его тестировали при найме, – соврала я, скрывая, как всё было на самом деле.

– Потому что есть такое слово – дисциплина! Пойми ты это наконец! Здесь мои правила, и выглядеть работники обязаны так, как того требует рабочий дресс–код – сорвался муж. – Не явится завтра в надлежащем виде – уволю к чёртовой матери! Терпеть не могу халатность и наглость, а ещё отсутствие уважения к своему центру. Ты видела, в какой позе он сидел? Ноги на подоконник закинул! Забыл, где находится!

– Парню всего двадцать один. Он просто дерзок и горяч по юности лет.

– Это называется непорядочность! – отрезал полковник.

– Непорядочность – это когда шлюхи от моего супруга якобы детей носят! – сорвалась уже и я, не забывшая этой обиды. – Ты тоже не святой, и сильно мучаешь меня! Закинуть ноги на окно – не такое уж преступление, как бессовествно трахать кого–то на стороне, а потом мне сообщать о возможном наследнике!

Полковник резко развернулся ко мне:

– Ты чего его защищаешь – сторожа этого?

– Не защищаю. Рассуждаю на тему непорядочности.

– Вздумаешь роман с ним закрутить в отместку мне – убью. Я тебя предупреждаю!

– В отместку тебе? За шлюху? Нет, – злобно ответила я, забыв о том, что муж был болен и психически нестабилен, а главное – ещё и взрывной. – Если я когда–нибудь с кем–то и заведу роман, то потому что он будет мне нравиться. Я не собираюсь опускаться до уровня дешёвой мести из–за твоих шалав.

Мы уже подъезжали к центру, когда молниеносным движением руки полковник схватил руль, который я держала, и дёрнул его вправо. Машину мгновенно повело, колёса сорвались с траектории, и нас резко вынесло на обочину. Я инстинктивно вдавила тормоз в пол, автомобиль дёрнулся и замер в считанных метрах от ограждения.

От испуга я вскрикнула, сердце бешено заколотилось в груди, в ушах зазвенело, а пальцы побелели, вцепившись в руль.

– Я же сказал: «убью», – уже совершенно спокойным, будничным тоном произнёс супруг и, выйдя из машины, пешком направился к воротам кинологического центра.

Я же всё ещё сидела внутри, опершись о руль и уронив голову на согнутые локти. Тело трясло, а перед глазами всё расплывалось, и я никак не могла прийти в себя.

– Вы как? – подбежал ко мне инструктор–кинолог, наблюдавший занос машины со стороны.

– Что–то с управлением… Надо бы в автосервис заехать, – ответила я, машинально прикрывая супруга.

– Лучше вызвать эвакуатор. Вам самой опасно вести неуправляемый автомобиль.

Я лишь покачала головой, не в силах ни спорить, ни что–либо объяснять.

Наконец покинув машину, я направилась к зданию центра на дрожащих ногах, так и не сумев до конца опомниться от того, что полковник только что сделал. Я размышляла о том, что с ним становится всё опаснее, и вопрос побега было необходимо решать как можно скорее, пока я ещё была жива.

От пережитого ужаса я потеряла бдительность – почти ничего не видела и не слышала, а двигалась как во сне. Не заметив неровность, я слегка оступилась: каблук угодил в узкую расщелину пересохшей земли, и я больно подвернула ногу, едва не рухнув прямо на эту же пыльную поверхность. Моё фиаско, к счастью, никто не заметил, но, добравшись до стены здания центра, я прижалась к ней спиной, и разрыдаться – от боли, от страха, от пережитого стресса и осознания собственной уязвимости.

Плач быстро перешёл в беззвучные всхлипы, ведь я не хотела, чтобы кто–то из коллег или персонала увидел меня такой. Жалея себя и перенося вес на здоровую ногу, я кое–как, прихрамывая, направилась в свой кабинет, а каждая ступенька давалась мне с усилием и болью.

– В чём дело? – спросил супруг, взглянув на меня поверх очков, копавшийся в бумагах у меня на столе, но всё же заметивший, что со мной что–то не так. – В машине покалечилась? – внезапно напрягся он, словно очнувшись от собственной жестокости и пожалев о ней.

– Оступилась, – ответила я, опускаясь на диван у стола и начиная осторожно осматривать повреждённую ногу.

– Врача вызвать? – вновь холодно поинтересовался он, бросив мне обезболивающее, которое всегда носил с собой, и тут же вернулся к своему занятию – контролю над моей работой в центре, перелистывая папки с делами.

– Тебе меня совсем не жаль? – спросила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. – Я из–за твоей выходки перенервничала, потеряла бдительность и повредила ногу, а ты в меня лекарство швыряешь.

– У меня нет времени на жалость, – отрезал он. – Если бы ты не провоцировала меня разговорами о моих любовницах и о своих якобы изменах, я бы не сорвался. Тогда ты бы не стрессанула и не подвернула лодыжку. Хотя, – он вновь взглянул на меня поверх оправы очков, – как вообще можно повредиться из–за переживаний? Здесь скорее невнимательность, излишняя суетливость и неуклюжесть.

– За что ты снова злишься на меня? За сторожа? – осторожно спросила я, продолжая прощупывать ногу.

– Я тебе уже сказал: изменишь – убью. И дело не только в ревности, – голос его стал глухим и тяжёлым. – Дело в том, что это мой центр кинологии. Я терпел Бугая и итальянского акционера – оба хотели заполучить дело моей жизни. Сторожа я терпеть не буду! Ты начальница центра, а этот наглый молокосос, у которого губа не дура, явно попытается подъехать к тебе, чтобы через тебя добраться до моего учреждения. Я этого не позволю. Ты поняла?

– Да с чего ты взял, что он вообще собирается со мной флиртовать? – нервно спросила я, невольно повысив голос.

– С того, что я знаю этот типаж альфонсов… И тебя тоже знаю, – отрезал муж после паузы. – Но ничего, я приму меры…

Эта фраза снова напугала меня, но боль в щиколотке была настолько сильной, что я не сильно отреагировала на его угрозу.

Когда проверка была завершена, он молча встал и покинул мой кабинет, а судя по тому, что тут же вызвал своего шофёра, – и центр. Я понимала: муж злится и переживает. Мой длинный язык, как всегда, не довёл меня до добра.

С другой стороны, мне было даже странно приятно осознавать, что теперь и у него появился повод нервничать из–за возможного адюльтера с моей стороны. Он ведь никогда не задумывался об этом, заводя одну любовницу за другой. Ему казалось, что я всегда буду терпеть – преданно ждать его дома, за столом, на котором к его приходу неизменно накрыт ужин.

Минут через двадцать после ухода моего супруга в дверь постучались.

– Войдите! – отозвалась я, всё ещё занятая повреждённой лодыжкой, к которой приложила лёд из мини–бара, пытаясь унять ноющую, пульсирующую боль.

– К Вам доктор, – раздался знакомый, лениво–спокойный голос.

Я подняла глаза. В дверях стоял сторож – всё такой же надменный, с прищуром, уверенный в себе и прекрасно знающий себе цену.

– С каких это пор ты у нас эскулап? – холодно поинтересовалась я, демонстрируя ложную отчуждённость. – И с чего ты решил, что мне нужен врач?

Он усмехнулся и, не дожидаясь приглашения, закрыл за собой дверь.

– Я тебе не разрешала проходить внутрь, – властно произнесла я, но голос предательски дрогнул. И мне стало стыдно за это: его присутствие было неуместным… и желанным одновременно.

– В армии я насмотрелся на переломы лодыжек достаточно, чтобы понимать, что делать, – спокойно ответил Рыжик. – Позвольте помочь.

– Откуда ты узнал о моей травме?

– Пусть это останется моим маленьким секретом, – ухмыльнулся он. – Главное, что Ваш муж уехал, и я могу спокойно заняться Вашей прекрасной ножкой.

– Ты сейчас рискуешь лишиться работы за такую фамильярность, – заметила я, стараясь сохранить холодность лица, хотя боль и смущение делали своё дело.

– Зато не совести. Да и увольняют обычно за бездействие. А я, как видите, предпочитаю действовать. Присядьте поудобнее… поближе ко мне.

Последние слова он произнёс уже почти командным тоном. Из уст юного парня это звучало одновременно смешно и опасно притягательно.

– Это приказ? – прищурилась я, чувствуя, как жар поднимается к щекам.

– Забота, – спокойно поправил он. – Но могу и приказом оформить, если Вам так больше нравится.

Заинтригованная и раздражённая собой, я всё же пересела. Сторож тут же опустился на корточки – аккуратно, без резких движений, словно боялся меня напугать. Из кармана он достал эластичный бинт.

– Ты всегда носишь с собой бинты? – не удержалась я и, несмотря на боль, едва заметно улыбнулась.

– Я вообще много полезного с собой ношу, – его улыбка была откровенно дерзкой. – Особенно когда вижу, что начальство страдает.

Он осторожно взял мою ногу, и я вздрогнула – и от боли, и от его прикосновения. Пальцы Рыжика были тёплыми, уверенными, совсем не «сторожевыми».

– Ай… аккуратнее, – прошептала я, не сумев скрыть дрожь.

– Уже аккуратнее некуда, – хмыкнул он, даже не поднимая глаз.

Перевязав щиколотку заботливо и слишком профессионально для «наглого молокососа», парень слегка сжал бинт, проверяя фиксацию.

– Ходить сможете, – подытожил он, – но без подвигов. А каблуки временно отменяются. Хотя жаль… они Вам очень идут.

– Ты всегда так разговариваешь с начальством? – спросила я, стараясь не выдать смущение. – На комплиментах?

– Только с тем, которое мне нравится, – ухмыльнулся он, наконец подняв взгляд.

– Я не имею права тебе нравиться, – резко ответила я. – А ты не имеешь права делать мне комплименты.

– Как сторож – нет, – спокойно согласился он. – А как мужчина…

– Свободен! – перебила я, испугавшись, что эта беседа вот–вот перейдёт ту грань, за которой уже не будет возврата. – И приходи завтра в форме и нагладко бритым. Иначе мой муж тебя уволит и… своё любимое начальство ты уже не увидишь.

Усмехнувшись, он поднялся с корточек и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я ещё долго сидела, глядя на аккуратно перебинтованную ногу и ощущая странное, давно забытое чувство – когда о тебе заботятся не из страха, не из долга и не из контроля… и когда ты вдруг понимаешь, что, возможно, начинаешь влюбляться.

Домой я вернулась на такси, поскольку сама вести машину была не в состоянии. Полковник уже находился дома и, разумеется, дождался, пока я приготовлю ужин, хотя с больной ногой делать это было непросто. Я старалась как можно больше сидеть, но кухня не терпит покоя: готовка – это постоянное движение, шаги, наклоны, повороты, каждый из которых отзывался болью в лодыжке.

Ели мы молча. Он был насуплен и суров, и это настораживало меня больше любого крика: подобное молчание никогда не предвещало ничего хорошего.

– Как нога? – наконец поинтересовался супруг, уже после того как я убрала со стола и домывала посуду на кухне.

– Болит, – коротко ответила я, всё ещё обиженная на него за проявленное равнодушие, которого от него не ожидала.

Он бросил взгляд на мою лодыжку.

– У тебя военная перевязка. Так в армии бинтуют. Кто автор? – голос мужа стал заметно грубее, и я поняла, что он намекает на сторожа.

– Я тоже служила, – ответила я. – И умею бинтовать травмированные щиколотки.

– Ну–ну, – недоверчиво хмыкнул он. – Подойди потом к столу в гостиной. Хочу показать тебе кое–что.

С этими словами муж покинул кухню.

«Опять к столу…» – с испугом подумала я, вспомнив, как однажды он хлестал меня там по ладоням.

Осторожно, прихрамывая, я вышла в комнату и застала его за столом, перебирающим какие–то бумаги. Я немного успокоилась: значит, бить не будет… но явно что–то задумал.

Подойдя ближе, я вопросительно посмотрела на супруга.

– Я был у своего адвоката, – сказал он ровным, холодным тоном. – Мы подготовили документ, согласно которому ты обязуешься оставить должность начальницы моего кинологического центра в случае развода или измены. Подпиши.

Муж грубо сунул мне в руку ручку.

– Я… – вырвалось у меня, ошарашенной происходящим.

– Подписывай, я сказал! – он с силой ударил ладонью по столу. – Немедленно!

– Для начала я хочу прочитать документ, – сказала я, вспомнив горький опыт подписания бумаги, которую тогда не читала, – того самого кредита и того, как супруг «проучил» меня за эту ошибку.

Он сделал шаг назад и усмехнулся:

– Что ж… мой урок, выходит, не прошёл даром. Ты научилась читать то, что подписываешь. Похвально. Читай.

Я взяла листы в руки и начала внимательно вчитываться. Это было соглашение, в котором говорилось о моей «лояльности», о запрете на любые личные отношения с третьими лицами и о том, что в случае нарушения я обязуюсь выплатить ему огромную компенсацию за моральный и репутационный ущерб. Отдельным пунктом указывалось, что при моём выходе из брака или измене я должна добровольно отказаться от должности начальницы центра кинологии и полностью прекратить любое участие в его деятельности.

– Почему ты так поступаешь со мной? – не выдержала я. – Это унизительно!

– Это гарантия сохранности моего центра, – холодно ответил он. – И компенсация за все годы, что я тебя содержал: кормил, одевал, крышу над головой предоставлял. А ещё – пояс верности для тебя. Мне вспоминаются слова моей покойной матери о том, что однажды ты бросишь меня ради молодого кобеля, который сможет сделать тебе ребёнка. И, знаешь, у меня есть основания полагать, что такой уже появился на горизонте. Пойми меня правильно: подобное предательство с твоей стороны будет для меня крайне болезненным и неприятным.

– И поэтому ты сажаешь меня в юридическую клетку? – с горечью спросила я. – Чтобы я не ушла?

– Ты вольна уйти, – пожал он плечами. – Но тогда потеряешь работу в центре кинологии. И я с удовольствием посмотрю, как вы с любовником до конца моих дней будете выплачивать мне всё то, что я на тебя потратил.

– Иногда я тебя просто не узнаю, – сдавленно произнесла я, сводя брови. – Ты меняешься до неузнаваемости. Становишься жестоким, грубым, бескомпромиссным.

– Подписывай, – давил он, не повышая голоса, от чего становилось только страшнее.

– Я не стану этого делать! – вспыхнула я, задетая за живое. – Тогда и ты подпиши! Все эти годы я стирала, готовила, убирала, работала на тебя и на твой центр. Если ты уйдёшь к любовнице, я тоже хочу иметь гарантии – благодарности за мой труд и того, что начальство над центром останется за мной.

– Ты что, мне условия ставить вздумала? – взорвался он.

– Да! – ответила я, не отступая. – Так же, как ты ставишь их мне!

Полковник замахнулся, и я машинально сжалась, но на этот раз удар так и не последовал.

– Только потому, что ты хромаешь, я не стану наказывать тебя за длинный язык, – процедил он. – Иначе бы получила у меня, гулящая девка. Я помню, как ты защищала этого сторожа в машине. Помню!

Он схватил меня за плечи и грубо встряхнул.

– А знаешь что? Подавись! – вырвалась я. На волне ярости и отчаяния я схватила ручку и подписала соглашение. – Пусть это будет не моей, а твоей клеткой, чтобы ты знал: я с тобой теперь не потому, что люблю, не из заботы и не из преданности, которые испытывала к тебе многие годы, а потому что ты держишь меня этой бумагой.

Я подняла на него глаза, чувствуя, как внутри что–то окончательно ломается, и в глазах супруга увидела ту же горечь и боль – от слов, что я сказала.

– Моё терпение иссякло. Ты гуляешь от меня без остановки. Кончаешь в других баб, которые звонят в мой дом со своей ложной беременностью, а потом приходишь ко мне с этим соглашением. С приказом хранить тебе верность – приказом, который, по твоему замыслу, я обязана исполнять.

Держи, – сказала я и ткнула подписанными листами ему в грудь.

Хромая, и не оглядываясь, я покинула гостиную, оставив его так и стоять у стола в размышлениях «а стоило ли оно того?».

Глава 33. Подозрения

Всю ночь я мучилась ноющей лодыжкой, а наутро вызвала врача. Он диагностировал растяжение связок голеностопного сустава – ничего критичного, но много неприятного и требующего покоя. Мне был назначен постельный режим на несколько дней, а также выписаны сильное обезболивающее и противовоспалительная мазь для повреждённой щиколотки. По словам доктора, о работе в ближайшие две недели не могло быть и речи, однако, переговорив со своим консультантом по бизнес–вопросам, я решила заняться делами из дома. Женский труд, требовавший подвижности, вроде уборки, также был воспрещён. И если первое было легко решаемо, то со вторым было сложнее, ведь мой супруг был очень требователен к чистоте и порядку в квартире. Тем не менее, желавший загладить вину, он присылал сержанток мне на подмогу.

По истечении двух недель я уже могла передвигаться почти так же уверенно, как и до травмы. Тем утром, собираясь на работу и успев соскучиться по сторожу, я решила приодеться особенно красиво. Мне хотелось нравиться ему. Я была значительно старше и прекрасно понимала, что проигрываю в возрасте разным молоденьким бабам, которые, наверняка, бегали за таким красавцем, но это лишь подстёгивало моё желание быть для него заметной.

Мне хотелось, чтобы Рыжик смотрел только на меня своими хитрыми зелёными глазами и чтобы в его сердце вспыхивал тот же пожар, который я ощущала всякий раз, оказываясь рядом с ним. Как это ни странно, лейтенант, но при одной мысли о стороже, у меня в животе порхали бабочки, а сердце сладко и неровно билось в груди.

Я снова и снова вспоминала прикосновения его рук к моей лодыжке, его нагло–слащавый, почти пожирающий взгляд и ту неожиданно нежную заботу, которую он проявил ко мне, беспомощной и страдающей от боли. Странно, но я влюбилась в него – в мальчишку, которого видела всего лишь несколько раз.

Иронично, но у любви нет подготовительного этапа: влюбляются мгновенно, сразу, просто не всегда осознают это в тот же миг. А потом, со временем, это чувство разгорается и превращается в тот самый пожар, о котором я говорила. Когда–то много лет назад точно так же я влюбилась в полковника. Как же жаль, что он годами гасил пламя моей любви изменами, побоями и чрезмерным контролем.

Так вот, оделась я не вызывающе, скорее элегантно и чуть интимно, так, чтобы это выглядело естественно и в то же время цепляло. Помимо сторожа, я собиралась работать с клиентами, и должна была выглядеть профессионально. К тому же кинологический центр не позволял излишней открытости, а потому мой образ должен был быть одновременно привлекательным и строгим.

В конечном итоге на мне было тёмно–синее платье длиной чуть ниже колена – строгое по форме, но мягко подчёркивающее фигуру. Обулась я в удобные, но изящные туфли на невысоком устойчивом каблуке: лодыжка ещё напоминала о себе, и я не собиралась геройствовать, одев каблуки повыше, как обычно делала это. Поверх платья – светлый плащ, расстёгнутый, будто случайно.

Причёску я сделала простую, но аккуратную: собрала волосы в низкий пучок у затылка, оставив несколько тонких прядей у висков – небрежность, выверенная до сантиметра. Эта причёска приоткрывала мне шею и ключицы, делая образ строже и одновременно уязвимее – женственнее.

Макияж я нанесла неброский: лёгкий тон и тёплый румянец – так, будто я хорошо спала и ни о чём в своей жизни не жалела. Глаза выделила тушью и подводкой цвета графита, так, чтобы мои серые глаза смотрелись ещё глубже. На губы нанесла спокойный розово–бежевый оттенок, не помаду, а скорее намёк на поцелуй.

Украшений одела минимум: тонкую цепочку на шею и небольшие серьги. Парфюм – едва уловимый, скорее холодный, чем сладкий.

Я посмотрела на себя в зеркало и поняла: это был образ деловой, красивой, взрослой женщины, которая знала, чего хотела, и не боялась, что это будет замечено. Он подходил как для работы, так и для лёгкого немого соблазнения.

Уже у самой двери я столкнулась с полковником, по непонятной мне причине вернувшимся из министерства раньше обычного.

– Как ты сегодня красива… – восторженно, почти благоговейно прошептал он и наклонился, чтобы поцеловать меня в щёку.

Я отвернулась и остановила его ладонью в грудь прямо у своего лица, потому как больше не желала этой лживой нежности, за которой скрывались его адюльтеры.

– Для кого так разоделась? – тут же сменил он тон, и в голосе зазвучало раздражение, вызванное отказом.

– У меня встреча с клиентами. Хотела выглядеть элегантнее, чем обычно.

Муж поджал губы и кивнул – то ли поверив в эту легенду, то ли решив промолчать из чувства вины или по какой–то иной, неведомой мне причине.

– Смотри, что я принёс.

Он достал из кармана кителя сложенный лист бумаги и протянул его мне.

Я развернула документ и вчиталась. Это было соглашение до боли похожее на то, которое он ранее заставил меня подписать, – но теперь оформленное на его имя. В случае выхода полковника из брака, он обязывался выплатить мне компенсацию за моральный ущерб, сумму значительно меньшую той, что требовал с меня, и оставить меня начальницей кинологического центра. Об измене – ни слова.

Меня захлестнула злость. Я скомкала листок и швырнула ему прямо в лицо, а затем попыталась пройти мимо к двери. Супруг схватил меня за плечо и резко дёрнул к себе.

– Мне больно, – сказала я, глядя ему в глаза с неприкрытой ненавистью.

– Я сделал то, чего ты хотела! Чем ты опять недовольна? – рявкнул он.

– Прекрати делать мне больно! – указала я взглядом на руку.

Полковник отпустил меня. Я снова шагнула к выходу, но он упёрся ладонью в дверь, преграждая мне путь на волю.

– Чего ты хочешь услышать? – обернулась я.

– Почему ты швырнула в меня соглашение?

– Потому что лучше бы ты порвал моё, освободив меня из этих юридических оков. Вместо этого ты состряпал своё – и, разумеется, вычеркнул оттуда измену, чтобы и дальше безнаказанно гулять на стороне. Развод же – тебе невыгоден, а потому и бумажка эта – ноль. Ты не собираешься разводиться со мной. Я удобная жена: терплю твои похождения, твою болезнь и всё, что из неё вытекает. А ещё я и прислуга в твоём доме, и раба в кинологическом центре. Ты даже половину моей зарплаты забираешь – на оплату коммунальных услуг, потому что у нас, видишь ли, всё поровну… пока речь не заходит о гендерных и возрастных вопросах.

От нервозности мне перехватило дыхание, но переведя его, я продолжила:

– А вот мне с тобой развестись хочется. Очень. Ты измучил меня, и я закончилась. Но ты расставил капкан, в котором я теперь сижу. Так вот, вместо того чтобы штамповать соглашение, которое тебе не важно, следовало бы этот капкан ослабить. И тогда, возможно, я бы дала тебе ещё один шанс.

Полковник криво усмехнулся:

– Значит, всё–таки завела любовника, раз развода хочешь, и так откровенно мне об этом говоришь. Уйти к нему намылилась?

– Пока что я иду на встречу с важными клиентами твоего кинологического центра. Убери руку с двери и выпусти меня из дома.

Супруга затрясло от злости, ведь он не терпел, когда я перечила ему или говорила правду в лицо.

– Снова побить меня хочешь? – продолжила я. – Ну давай. Наставь мне синяков, с которыми я и явлюсь к заказчикам. Только потом не маши передо мной соглашением, где будет написано, что я, – как там было сформулировано? Ах да, – нанесла тебе репутационный ущерб, наглядно продемонстрировав всем, как супруг «заботится» и «дорожит» мной.

Он убрал ладонь с двери, а я, наконец–таки, вышла на лестничную площадку и, не оглядываясь, двинулась к лифту.

«Вот же гад и скотина, – размышляла я все дорогу до центра. – Помириться он решил! Принёс мне соглашение на своих условиях! Пусть любовницам своим такое и подкладывает!». Я вдруг с грустью вспомнила об итальянском акционере, на котором были надеты схожие кандалы. Правда, в случае иностранца – они были добровольными и обговорёнными изначально, ещё до заключения брака. Он знал, на что шёл! Тем не менее, ничего приятного в том, чтобы быть ограниченным в чём–то насильно, нет.

Подъезжая к шлагбауму, я вновь ощутила дикое биение сердца – такое, от которого по венам расходится гулкое эхо и дрожит всё тело. Я ведь ещё издалека увидела сторожа в будке и поймала себя на том, что улыбаюсь, как девчонка.

Сегодня мой рыжий красавчик был гладко выбрит и одет в военную форму. И вдруг мне стало ясно, почему он так неохотно расставался с бородой: без неё он выглядел совсем юным – почти несмышлёным подростком, с открытым лицом и слишком честным взглядом. Я тихо захихикала, не выходя из машины, и, приспустив стекло, отвлекла его от кроссворда, в который он был погружён с таким увлечением, что даже не заметил, как я подъехала к шлагбауму.

– Ну, здравствуй, доктор. Смотрю, ты сегодня в надлежащем виде. Приятно удивлена, – бросила я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле и, конечно же, убрав ту глупую улыбку с лица.

Рыжик вздрогнул, поднял голову и тут же расплылся в улыбке – широкой, вроде бы искренней, такой, от которой у меня внутри что–то сладостно ёкнуло.

– Какие люди! Моё прекрасное начальство! – воскликнул он. – Сидите в машине. У меня для Вас сюрприз!

Он сказал это так серьёзно и одновременно озорно, чуть наклонив голову набок, что я невольно выпрямилась в кресле, испытав неожиданное детское волнение.

Через пару секунд в будке заиграла весёлая музыка, а сторож вышел оттуда в таком виде, что я прыснула слюной со смеху.

Поверх формы на нём был чёрный расстёгнутый пиджак, размером чуть больше, словно он одолжил его у старшего брата. На голове виднелась шляпа, надетая с вызывающим шиком, присущим модным исполнителям с обложек журналов. Всё это выглядело дерзко, нелепо и чертовски эффектно. Он нарочно смешал устав и стиль, свой пост и сцену, превратив это место в маленький концерт, устроенный только для меня.

Сделав шаг вперёд, мой рыжий красавчик начал петь и танцевать. Зажигательно и смело. С тем напором, с каким танцуют в двадцать лет, когда тело слушается безоговорочно, а стеснение ещё не успело прижиться. Рыжик двигался широко, размашисто, легко. Его плечи работали в такт музыке, а бёдра ловили ритм. Пел он громко, дерзко, с неким вызовом. Песня была о женщине, которую боятся потерять, о той, ради которой готовы выглядеть глупо, смешно, нелепо – лишь бы она улыбнулась. Сторож подмигивал и кланялся мне, делал нарочито эффектные паузы, изображал страдальца, хватающегося за сердце, превращая всё это в комичное признание.

Я же ловила себя на том, что улыбаюсь так широко, как давно уже не улыбалась. Я ощущала давно позабытые лёгкость, веселье и это редкое ощущение радости, когда ради тебя устраивают шоу.

Под конец сторож эффектно поклонился, сорвал шляпу и, тяжело дыша от танца, подошёл ближе к машине, а далее – с очень серьёзным видом сунул руку во внутренний карман пиджака и достал оттуда бумажную розу – аккуратно сложенную, с тщательно выполненными лепестками.

– Это вам, с выздоровлением, – сказал он, протягивая цветок в приоткрытое окно машины, и задержал взгляд на моём колене, обнажённом из–под чуть задравшейся от вождения юбки.

Я заметила этот липкий, откровенно желающий взгляд и нарочито поправила платье, прикрывая ногу.

– Бумажная роза? Серьёзно? Такие мне ещё не преподносили, – приподняла я бровь в удивлении, всё ещё улыбаясь, находясь под впечатлением от его выступления и польщённая этим горячим, бесстыдным вниманием.

– Простите, на настоящие мне пока не хватает денег, – неожиданно ответил Рыжик и погрустнел в глазах.

Мне стало стыдно за свой неуместный комментарий, и улыбка невольно погасла.

– Я… я вовсе не это имела в виду, – поспешно сказала я, глупо оправдываясь. – Я искренне восхищена. Мне никогда не дарили подарков, сделанных своими руками.

– Значит, Вам нравится? – тут же подхватил он, ловко воспользовавшись моим замешательством и чувством вины.

– Она великолепна. Честно. Ничего прекраснее я не держала в руках, – призналась я и тут же поняла, что угодила в его ловушку.

Опомнившись, я собралась, придала голосу строгость и добавила:

– А теперь мне действительно пора. Поднимай шлагбаум.

Рыжик исполнил мой приказ, и когда я уже проехала на территорию центра, он крикнул мне вслед:

– Вы сегодня прекрасны как никогда!

Я смущённо улыбнулась и, взглянув в зеркало заднего вида, увидела, как он машет мне рукой – всё так же широко, по–мальчишески, словно только что выиграл маленькую, но очень важную для себя победу.

«Боже, он заметил, что этим днём я – особенная, и назвал меня «прекрасной»!» – по–женски искренне радовалась я.

Настроение было отличным, и в здание центра я вошла с гордо поднятой головой. Время было обеденное: сотрудники как раз сидели в столовой, и многие заметили меня, проходящую мимо.

– Госпожа! – окликнул меня инструктор–кинолог и привстал в знак уважения.

Я заглянула внутрь, улыбнулась и поздоровалась со всеми ребятами и девчатами, работающими в нашем учреждении.

Техник поспешно вскочил со стула и полез в холодильник.

– Мы для Вас тортик купили! С возвращением! – объявил он, протягивая мне шоколадный бисквит в красивой прозрачной упаковке.

– Как же приятно! – и без того довольная днём, я широко улыбнулась и предложила всем вместе отведать торт с чаем.

По окончании этого неожиданно тёплого и почти домашнего чаепития я предупредила техника и инструктора–кинолога, что буду ждать их в своём кабинете, как только клиент покинет здание. Очередной заказчик – скучный и предсказуемый вскоре ушёл, и ровно так, как было велено, мужчины появились у моей двери. Я пригласила их присесть и поставила стаканы и кувшин воды на стол.

– Послезавтра у нас аджилити. И не просто аджилити, – сказала я, глядя на них поочерёдно. – Параллельный старт. Одна полоса – две собаки одновременно. Это должно быть нервное, захватывающее шоу, где одно неверное движение ищейки может стать роковым для того, кто поставил на неё.

Я сделала паузу, позволяя ребятам налить себе воды, и добавила, тоном чуть жёстче:

– Я давала вам распоряжение готовиться без меня, так как лежала дома с невовремя случившейся травмой. Даже разрешила связаться с нашей новой местной партнёршей, заменяющей синьора акционера. Из дома звонить я не могла – это было слишком опасно. Муж контролирует всё, и кто знает, не слушает ли он мои телефонные разговоры. Не хватало ещё, чтобы он нас рассекретил. В общем, спрашиваю прямо: всё ли готово?

В этот момент я отметила про себя, что говорила о полковнике больше, чем следовало, – злость на супруга искала выход, и я находила его в каждом нелестном отзыве о нём.

– Итальянская организаторша сама вышла на нас через электронную почту, как раньше делала её мамаша, – спокойно ответил техник. – Условия предстоящих игр несложные. Участвуют только лучшие ищейки. Никаких посредственностей. Это нужно, чтобы ставки распределялись между разными собаками, а не парой фаворитов. Чем выше разброс – тем больше банк, зрелищнее шоу и нервознее публика.

– Именно так, – поддержал его инструктор–кинолог. – Двадцать собак. Элита, лучшие из лучших. Сражаются попарно, как и было оговорено. Я подобрал международных участников – так соревнование будет выглядеть серьёзнее и интереснее.

– Отлично, – кивнула я. – А инвентарь? Освещение? То, что хранится на съёмном складе, подойдёт?

– В целом – да, – ответил техник. – Но полосу придётся доработать. Она должна быть шире, чтобы одновременно могли работать две собаки. С освещением проблем не будет. Аджилити пройдут в полдень, при естественном свете.

– Судьи? Хронометраж?

– Один – наш постоянный, со своим оборудованием, – ответил собаковод. – Второго пригласили из–за границы. Он приедет со своим аппаратом.

– Хорошо. Что с регламентом? – продолжала я вести собрание.

– Подготовлен итальянской стороной, – промолвил техник. – Прописаны критерии выбывания: превышение времени, скорость, ошибки на маршруте. Всё стандартно. Есть правила для хэндлеров – запрет на свист, подманивание лакомством. Там тоже ничего не изменилось. Из нового: второй судья и порядок разрешения спорных ситуаций между ними.

– Ну, с этим они сами и разберутся. Вы просчитали форс–мажоры и примерный банк ставок?

– Всё готово, госпожа, – уверенно ответил инструктор–кинолог.

Я удовлетворённо кивнула.

– Можно, обсудим распределение обязанностей? – нахмурился технарь. – Вы и местная партнёрша следите за корректным ходом аджилити. Итальянцы – как обычно, в роли почётных гостей. А мы с собаководом? Если он займёт пост сторожа, на меня ляжет двойная нагрузка: принимать ставки и следить за гостевыми собаками в вольерах, – на мгновенье мужчина смутился. – Простите, но… в таком случае я бы хотел двойную оплату.

Я задумалась над его пожеланием. С одной стороны, оно было справедливым, с другой, я итак получала сорок процентов с соревнований, из которых и выделяла долю команды. Мне нужны были деньги на обустройство жизни заграницей, и я не могла разбрасываться купюрами направо и налево. И тут, неожиданно для самой себя, я произнесла:

– А почему бы нам не взять в команду… нового сторожа? Тогда каждый будет заниматься своим делом. А он… – я чуть запнулась, – он будет охранять центр от внезапных посетителей, и пропускать приглашённых гостей.

Уловив волнение в голосе, я даже слегка покраснела, опасаясь, что они заметят мой личный женский интерес к рыжему парню.

– Ни в коем случае, – резко перебил меня инструктор–кинолог.

Я удивлённо взглянула на него.

– Почему же так категорично? Он обладает навыками рукопашного боя, умеет стрелять, отлично работает по изъятию оружия. В чём проблема?

– Дело не в навыках, госпожа, – мрачно ответил собаковод. – Я ему не доверяю.

– И что же породило это недоверие? – уже раздражённо спросила я.

– Парнишка слишком много вопросов задаёт. По любому поводу. Как ищейка на службе!

– Он молод, – вспыхнула я, не заметив сразу, как повысила голос. – Отсюда и любопытство.

– А Вы уверены, что он не подставное лицо? – настороженно спросил инструктор.

– И кто же его подослал?

– У Вас достаточно врагов. Да и… после истории с Бизнесменом это может быть кто угодно: конкуренты, министерство… даже ваш муж. За Вами могут следить, чтобы вывести на чистую воду или устранить. Послушайте меня: не берите юного сторожа в аджилити. По крайней мере – пока.

Я надменно поднялась со стула.

– Я буду поступать так, как считаю нужным, инструктор–кинолог. Я начальница, а вы оба – мои подчинённые, и решения здесь принимаю исключительно я, а вы выполняете без лишних комментариев.

– Это был совет, госпожа! Ни в коем случае не наставление! – оправдательно ответил собаковод.

– Вы оба свободны! – разозлённо заявила я, обидевшись за парня, что мне нравился, точно, облив его грязью забрызгали моё сердце.

Инструктор–кинолог недовольно фыркнул и вышел первым, хлопнув дверью чуть громче, чем требовалось.

– Я бы тоже не стал доверять такому юному сторожу, – осторожно заметил техник, задержавшись на пороге. – Он же неопытен!

– Не забывай, – гневно ответила я, – что когда мой муж нанял тебя, тебе только исполнилось восемнадцать. И, тем не менее, тебе доверились.

Ничего не ответив, технарь тихонько вышел из кабинета.

Я снова села и откинулась в кресле. Возмущение кипело внутри, горячее и резкое. Их недоверие казалось мне не просто осторожностью, а оскорблением. Будто они усомнились и в стороже, и в моём умении считывать людей, а также в моём праве решать, кому доверять и кого подпускать к аджилити. Мне хотелось догнать их, вернуть и доказать – жёстко, безапелляционно, – что я не девочка, которую нужно оберегать от собственных решений. Только вот доказательств невиновности Рыжика у меня и правда, не было.

«А если всё–таки?.. Если инструктор–кинолог не так уж и неправ?» – задумалась я. Я вытащила из сумочки бумажный цветок, что Рыжик мне подарил и, медленно крутя его, в пальцах, уставилась в одну точку на стене. Мысль о том, что за мной могли наблюдать – через сторожа или кого–то ещё, – скользнула по сознанию неприятным холодком. Муж, министерство, генпрокуратура, скрытые враги и откровенные зависники. Любой из них мог преследовать цель поймать меня на чём–то и «наказать» – только каждый по–своему. В моём мире подобные вещи не были паранойей – они были частью реальности. Это–то и настораживало. А ещё… причиняло боль, ведь если мой рыжий мальчик был подставной уткой, это разбило бы мне сердце.

Внезапно зазвонил телефон, и я вздрогнула.

– Алло?

– Ну, здравствуй, Искра! – раздался в трубке знакомый женский голос. Хамоватый, хриплый, с той тюремной грубостью, которую порой не смыть ни временем, ни волей.

Я помнила этот тембр, но не могла сразу вспомнить, кому он принадлежал.

– Кто это? – растерянно спросила я.

– Хм… – усмехнулись на том конце. – Бывших корешей не узнаёшь?.. Сначала я носила прозвище Помощница, потом стала твоей правой рукой, а в итоге, сама, может, помнишь, заработала статус Старшей.

– Господи… – я невольно улыбнулась, и перед глазами всплыла та брутальная зэчка: сначала понукавшая мной, потом уважавшая и даже помогавшая. – Конечно, я тебя помню.

– Ну и как оно там, за пределами крестов? – протянула она. – На воле вольной?

– Да нормально… – ответила я и вдруг осеклась. – Подожди. Ты что, до сих пор сидишь?

– Так я ж многоходка, – хохотнула Старшая. – Вышла – зашла. Без нашей колонии уже и жизнь не жизнь.

– Так а… чего ты звонишь? – насторожилась я. – И вообще… откуда у тебя мой номер?

Она расхохоталась громко, с хрипотцой.

– А жёлтые страницы нам на что? Да и телек иногда смотреть дают. Тут все в курсе, что муженёк твой – тот самый фраер, что тебя в «бесе» кинул, – кинологический центр открыл. А ты давно уже там начальницей пашешь. Ну, думаю, дай–ка номерок поищу, да судьбу испытаю. Авось трубку поднимешь.

Я крепче сжала телефон в руке, подозревая, что в колонии случилось что–то страшное, раз меня вспомнили спустя столько лет.

– Так чем я могу тебе помочь?

Старшая шмыгнула носом, и голос её превратился в шёпот.

– Начальник жить никому не даёт. Старый пень никак не сдохнет и со службы не свалит. Совсем охренел – такие бесчинства творит, что мама не горюй. Маразматик престарелый.

– Но что я могу сделать для вас? Почему вы выбрали именно меня в подмогу? Чисто интересно, – удивилась я, не отрекаясь от бывших сокамерниц и искренне желая помочь, тем более что с начальником тюрьмы у меня были собственные счёты.

– Раньше ты была Старшей, вот к тебе и обратились за помощью. К тому же у тебя есть власть и связи на воле. И скажи мне… ты всё ещё хочешь отомстить уроду за выкидыш и за Считалку?

Её слова ударили точно в цель.

– Без вопросов, – ответила я после короткой паузы. – Всё собиралась, да руки не доходили.

– Ну, так вот, – прошептала Старшая. – Назначь мне свидание, и я нашепчу тебе, как твои ручёнки могут дотянуться до его старческого горла и придушить.

Я прикрыла глаза.

– Дай мне немного времени. Я свяжусь с тобой.

– Будем ждать. Все мы…, – дала зэчка отбой.

Я давно планировала месть, и теперь у меня был шанс исполнить приказ собственного сердца – отомстить подонку за потерянное дитя и за Считалку, мою единственную опору в той колонии, а ещё – помочь девчонкам, которые рассчитывали на меня.

Глава 34. Риски

Мы всё ещё сидели в шалаше с бывшей начальницей. Ужин был окончен, но я долил ей шоколада из термоса, а себе добавил глинтвейна в стакан. Пока майор была увлечена остатками горячего напитка, я засмотрелся на снег, падавший на крышу, – белый, пушистый, непорочный, – и подумал о том, что природа – будь то фауна, флора или погода – никогда не врёт. Лгать умеют только люди, и самое страшное в этом то, что ты никогда не поймёшь заранее, насколько честен будет с тобой человек.

– Мне кажется несколько странным, что Вы не были влюблены в обходительного и харизматичного итальянца, но очаровались наглым юнцом, – высказал я своё мнение.

– Женское сердце, лейтенант, не даёт объяснений, да и логики в нём нет, – ответила майор. – Оно выбирает по своим собственным критериям и одаривает любовью без объяснений. Возможно, мне по душе более дерзкие, хваткие и задиристые парни, чем интеллигентные обаяшки. Я очень любила итальянского акционера, но любовью дружеской и благодарной. С Рыжиком всё было иначе. Он разжёг пожар в моей душе и в моём теле. И объяснить тебе этот феномен я не смогу.

– Быть может, в свои сорок, когда кажется, что пик красоты уже позади, Вы хотели доказать самой себе, что всё ещё желанны? А юноша двадцати лет стал бы для этого лучшим подтверждением. И именно избавление от этого комплекса Вы называли любовью? – продолжал я искать причины её одержимости сторожем.

– Спасибо, что напомнил мне о возрасте, лейтенант, – рассмеялась майор. – Ты у нас мудрый не по годам. Только в молодом Рыжике меня, скорее, привлекали спонтанность, огонь, отсутствие цинизма и усталости. Он дарил мне иллюзию прикосновения к юности. А ещё смотрел на меня с восхищением, а не с привычкой, как муж. Это ощущалось как глоток воздуха после долгой жизни на «автопилоте».

Ничего не ответив, я допил глинтвейн и продолжил слушать бывшую начальницу.

В голове крутилась тысяча мыслей: звонок Старшей, Рыжик – подосланный или настоящий, мои чувства к нему, предстоящее аджилити, соглашение мужа, желанный отъезд из страны. Всё это смешалось в какой–то густой, липкой каше, облепившей мозг и лишившей меня логики.

Как бы поступил синьор акционер? – мелькнула мысль, и подсознание словно выдало его голосом: «С проблемами нужно разбираться по мере поступления». Я последовала этому совету, вызвав к себе сторожа. Эта «проблема» волновала меня сильнее всех остальных. Вот я и решила выяснить его круг общения, а тем самым прощупать почву на стукачество. Может, даже вывести на чистую воду или получить чистосердечное признание. План был, возможно, слаб, но это было лучше, чем бездействие.

Дверь кабинета распахнулась, и он вошёл.

– Моя прелестная госпожа–начальница, Ваш верный слуга прибыл и готов служить Вам, как верный пёс, – произнёс он и занял кресло напротив, не дожидаясь на то разрешения.

– В каких войсках ты служил? – холодно спросила я, и впервые с начала знакомства морозность в моём голосе не обманула, ведь я искренне нервничала, боясь, что Рыжик – ловушка, а это знание раздавило бы меня.

– В пехоте, – спокойно ответил он и назвал номер роты с именами военнокомандующих.

– Поддерживаешь связь с командирами или сослуживцами?

– Да не особо! Так, поздравляем друг друга по праздникам.

– Где ты работал до того, как в центр устроился?

– У нас запоздалое интервью? – усмехнулся сторож.

– Считай, что так.

– Я нигде не работал. Это моё первое место занятости после армии, – ответил он и потянулся к кувшину с водой.

– Высокопоставленные знакомства в военнизированных органах есть? – сказала я, задержав кувшин.

– Нет, нету... А… мне воды не полагается? – нахмурив брови, промолвил сторож.

– Ответишь на вопросы – получишь. Такие вот правила!

Рыжик понял, что разговор серьёзный и, откинувшись в кресле, ухмыльнулся, взглянув на меня с некой насмешкой. В его мимике, в его движениях и даже в позе я читала вызов: мне плевать на твою строгость. В тот момент, лейтенант, моё сердце горело от гнева за такую наглость и одновременно от безумного притяжения к этому нахальному мальчишке, позволявшему себе слишком много вольностей.

– Что–то случилось? Я в чём–то провинился, и Вы решили устроить мне пытку жаждой? – иронично спросил он.

– Не забывайся! Ты в кабинете начальства!

– Я лишь вопрос задал! Не знал, что у начальства аллергия на вопросы, – с лёгкой, но обворожительной усмешкой, ответил он, всё больше раздражая и возбуждая меня.

– Продолжишь отвечать в сакрастичном духе и вылетишь отсюда, да и из центра в целом! – старалась я звучать решительно и серьёзно.

– Не смею задерживать своим присутствием! – внезапно вскочил рыжий манипулятор, отдал мне честь и быстрым шагом направился к двери.

На мгновение я застыла, ощущая холодный ком страха: что, если он уйдёт, и я больше никогда не увижу его? И, казалось бы, чёрт с ним, но мне, почти сороколетней дуре, вновь обретшей любовь, было страшно даже представить себе такое.

– Сядь обратно! – крикнула я, и неожиданно для себя самой бросилась за ним в приёмную, а там – схватила за рукав. Рыжик дёрнул рукой и, гордо подняв подбородок, продолжил путь к лестнице вниз.

– Я приказываю тебе вернуться и сесть на место! Мы недоговорили! – крикнула я ему в спину.

Мой голос дрожал, а дыхание сбилось, но я старалась держаться твёрдо.

Сторож остановился, секунду постоял, а потом таким же резким шагом вернулся в кабинет, даже не взглянув на меня, проходя мимо. Я последовала за ним, закрыла дверь и обернулась, желая отругать, но… Он стоял буквально в паре сантиметров от меня, и я не смогла сказать и слова, лишь неотрывно глядела в его изумрудные глаза, полные колкого доминирования.

– Приказываете? – спросил Рыжик строго, чуть нахмурив брови, и я поняла, что для него быть подчинённым женщине оскорбительно и неприемлимо.

– Да, приказываю! – тем не менее, повторила я, выпрямив спину.

Я была его начальницей, и он должен был это понимать и принимать. Но важнее было другое: мне вдруг понравилось чувствовать, как моя позиция выводит его из равновесия, как одно лишь осознание моего превосходства задевает его за живое. Меня завело провоцировать его, наслаждаясь тем, как он реагирует. Это было своего рода тайное кокетство – опасное, тонкое, на грани, где чувства прятались за приказным тоном.

Вдруг Рыжик схватил меня за талию и, притянув вплотную к себе, поцеловал. Горячо. Страстно. Обжигающе. Его губы крепко примыкали к моим, а язык решительно проникал мне в рот, будто заявляя, что отныне я была его территорией, на которой он отдавал приказы.

В мире не существовало ничего кроме этого момента. Рабочий стол, бумаги, кресла – всё растворилось в сладостном поцелуе. В том кабинете оставались только он, я и огненный вихрь, в котором слились власть, страсть и риск. И в глубине души я поняла, что после этого момента ничего уже не будет прежним.

Поцелуй не прерывался. Он пускал дрожь по всему моему телу, и мне казалось, что ноги вот–вот подкосятся, что я не устою и упаду. Но Рыжик крепко держал меня: одной рукой – за талию, другой – уверенно прижимая к себе за плечо. Я же, положила ладонь ему на грудь и, чувствуя под пальцами крепость его мышц, наслаждалась поцелуем.

Когда это блаженство закончилось, я стояла, прижавшись спиной к двери, и тяжело дышала от переизбытка чувств. Сторож всё так же нависал надо мной, и его дыхание было не менее сбивчивым.

– Ты не должен больше так делать… – прошептала я, застенчиво гладя его по груди и упрямо глядя на свою руку, не решаясь поднять глаза. Я боялась, что если встречусь с ним взглядом, то он увидит во мне то, что я отчаянно пыталась скрыть – свою влюблённость.

– Почему не должен? Вам вроде понравилось, – тихо ответил он.

– Мы – начальница и подчинённый. Служебный роман нам ни к чему. К тому же я замужем. А ещё… – я всё–таки посмотрела на него и медленно провела ладонью по его щеке. – Я тебе в матери гожусь. Я слишком стара для тебя.

В это мгновенье, когда правда слетела с моих губ, я вдруг поняла, как быстротечна жизнь, ведь когда–то это я брала всех молодостью и красотой: я была желанна мужчинами и ненависна женщинам. Я была той, за чью юность боролись, сходили с ума, были готовы весь мир бросить к ногам. Теперь же всё изменилось: это я была готова многое отдать за молодого парня, за то, чтобы прикоснуться к его юности.

Рыжик осторожно взял мою руку, всё ещё лежавшую на его лице, и крепко её поцеловал.

– Вы самая красивая и сексуальная женщина, которую я когда–либо видел! Возраст – не помеха. Работа – тоже. А муж… муж не стена – подвинется.

Слова о полковнике, которого Рыжик с такой лёгкостью собрался «подвинуть», разом вырвали меня из сладкого, опасного сна. Я резко оттолкнула сторожа в грудь, прошла к своему креслу и опустилась в него, словно возвращаясь в реальность – холодную, жёсткую, беспощадную.

Открыв ящичек стола, я достала портативную пепельницу и пачку дамских сигарет. Вытащила одну и закурила. Я делала это очень редко, лишь когда сильно переживала, а в тот момент мои нервы действительно были на пределе. Тонкая сигарета слегка покачивалась в моих пальцах, едва заметно дрожавших от тревоги, когда я прикуривала. Я затянулась и представила, что будет, если супруг узнает о моём поцелуе со сторожем.

Во–первых, парнишке бы не поздоровилось. Он, конечно, был накачан и отлично подготовлен для боя, но полковник всё ещё оставался физически силён – и, что куда важнее, несоизмеримо выше по статусу.

Во–вторых, соглашение, которым муж махал передо мной, тут же вступило бы в силу. Мне бы пришлось не только покинуть пост начальницы, но и выплачивать ему внушительную компенсацию.

Ну а в–третьих… супруг ведь грозился убить меня за роман со сторожем. И, судя по недавней аварии, вполне мог бы привести угрозу в исполнение.

Я, конечно, могла бы уволить Рыжика, тем самым уберегая нас от расправы полковника, да только мне не хотелось терять человека, который вернул меня к жизни. «Выходит, придётся снова рисковать», – размышляла я, неспешно куря.

– Мне кажется, я понял, к чему Вы задавали мне все эти вопросы, – вырвал меня из раздумий сторож, до этого молча сидевший напротив и внимательно глядевший на моё задумчивое лицо.

– Вот как? И к чему же? – выпустила я дым.

– Вы подозреваете, что через меня на Вас могут выйти враги. Или что я сам шпионю за Вами и кому–то докладываю, – серьёзно произнёс он.

– А это не так?

– Я бы никогда Вас не предал! – посмотрел Рыжик мне прямо в глаза тем самым щенячьим взглядом, который обычно обезоруживает женщин.

Я рассмеялась – искренне, от души. Потушив сигарету, убрала пепельницу обратно в ящик стола.

– Милый мой, если бы ты только знал, сколько раз я слышала эти слова…

– А… что у Вас за враги? – осторожно спросил он.

– Совершенно разные. Что вы, молодёжь, сейчас коллекционируете? Фантики от «Турбо» с изображениями машин? Так вот, у меня – целый автопарк неприятелей.

– Откуда они берутся? – не унимался он. – Вы занимаетесь чем–то нелегальным, раз наживаете их?

Я прищурились, поняв, о чём говорил инструктор–кинолог. Вопросы сторожа щекотали нервы, а это было неприятно. Тем не менее, я всё ещё списывала это на юношеское любопытство, а не на шпионаж. Мне отчаянно не хотелось верить в предательство парня, который ещё пару минут назад так страстно и, казалось, искренне целовал меня. Однако подвергать аджилити риску мне не хотелось, ведь стопроцентной гарантии в надёжности сторожа у меня по–прежнему не было. От моих вопросов он как–то увиливал и чудесным образом догадался к чему они. Не знаю... Наверное, я уже никому не доверяла, кроме бывшей начальницы и синьора итальянца, но их рядом не было, и решать надо было самой. Права на ошибку я не имела.

– Врагов я по жизни набрала, – обтекаемо ответила я, а после короткой паузы добавила: – Мне часто причиняли боль, предавали, несправедливо подставляли. Не хотелось бы, чтобы и ты оказался из их числа.

Рыжик вскочил со стула, подбежал ко мне и, встав на колени, одним резким движением распахнул на себе форму. На его груди блеснул золотой крестик.

– Я крещёный. Богом клянусь, что я не предатель и не стукач. Вот вам крест!

– Богом клясться не надо, – холодно перебила я. – Если нарушишь клятву, то Бога отдать ты мне всё равно не сможешь. А попадёшь ли ты в ад… кто его знает.

Я провела пальцами по его волнистым рыжим прядям.

– Нет, дорогой. Если ты решишь войти в список моих неприятелей, я сама устрою тебе ад на земле. Поверь мне, такое уже случалось. И не раз. Ты понял, мой хороший?

Я легонько похлопала Рыжика по щеке, а он, весьма шокированный таким заявлением, медленно поднялся с колен, вернулся на стул и начал застёгивать форму.

– Я докажу, что мои намерения самые светлые, – глухо сказал юный романтик. – Я люблю Вас, несмотря ни на что: ни на разницу в возрасте, ни на мужа… ни даже на то, что Вы сейчас обидели меня, заподозрив в шпионаже и стукачестве.

Я ухмыльнулась его горячему признанию и снисходительно произнесла:

– Милый мой мальчик, иди на свой пост. Маме поработать надо.

Выпроводив его из кабинета, я вызвала к себе инструктора–кинолога с техником. Когда мужчины уселись за стол напротив, я без предисловий объявила:

– Я приняла решение по поводу сторожа для аджилити.

– И каково оно? – заметно занервничав, собаковод заёрзал на стуле. – Берём рыжего парня на охрану?

– Нет, не берём, – решительно отрезала я, не оставляя пространства для обсуждений. – Вы, инструктор–кинолог, пока поработаете сторожем у шлагбаума, как уже делали раньше. А ты, технарь, получишь двойную оплату за работу букмекера и собачьего хостеса.

Мужчины довольно переглянулись и едва заметно улыбнулись друг другу.

– Что у нас с полосой препятствий? – продолжила я. – Плотник расширил её?

– Так точно, госпожа, – бодро ответил собаковод, явно довольный моим решением. – Дорожка теперь рассчитана на двух собак одновременно, устойчивая, надёжная. Остальной инвентарь тоже усовершенсвован и готов. Сейчас всё на складе, как обычно, но в воскресенье утром заберу и привезу на тренировочное поле. Вместе с техником всё установим.

– Прекрасно.

– Я тут принёс расчёты по вероятному банку ставок и возможным форс–мажорам, – вступил в разговор технарь. – Раньше… раньше синьор итальянец просматривал их перед играми, и обычно он…

– Дай сюда, – резко оборвала я его, не желая слушать об итальянском акционере, ведь эта тема причиняла мне боль.

Пролистав бумаги с расчётами, я обратила внимание на то, что прибыль при обычной марже, обещала быть больше аж целых в три раза за счёт разброса ставок на многих собак, а не пару фаворитов.

– В три раза? – уточнила я, подняв глаза на техника.

– Так цифры говорят. А что на деле будет – посмотрим.

Я медленно положила бумаги на стол.

– А на деле, дорогой мой, ты постараешься сделать так, чтобы всё прошло блестяще и гладко. Без форс–мажоров с нашей стороны. Потому что если мы где–то промахнёмся, никто не оценит ни ваши старания, ни банк, превосходящий предыдущие в три раза. И не напортачь ни в чём, как в прошлый раз с Бизнесменом. Я теперь в долгу перед итальянцами – и всё из–за того, что ты решил притащить к нам крупного игрока, не спросив моего разрешения. Никакой самодеятельности. Это ясно?

– Да, госпожа, – поспешно ответил техник.

– Вы можете идти, – обвела я команду холодным, оценивающим взглядом.

Мужчины поднялись и уже направились к двери, как вдруг инструктор–кинолог, явно вынашивавший этот вопрос всё собрание, всё же решился:

– Госпожа… а почему Вы решили не брать рыжего в сторожи аджилити?

Я на мгновение задержала на нём взгляд, затем медленно, натянуто улыбнулась:

– Считайте, что я прислушалась к Вашим советам.

Минуту спустя после того, как ребята вышли за дверь, я вдруг заметила папку с расчётами, забытую техником на моём столе. Решив отнести её лично – и заодно размяться, – я вышла из кабинета и направилась вниз по коридору.

У самой двери я услышала голоса техника и инструктора–кинолога. Я остановилась и, почти не дыша, прислушалась. Иногда полезно знать, что о тебе говорят подчинённые, особенно, когда считают, что ты далеко.

– Мне кажется, начальница втюрилась в нового сторожа, – хмыкнул технарь.

– Кажется? Да это видно невооружённым глазом. Ты слышал, как она сегодня его защищала? Так рьяно женщина может защищать только любимого мужчину.

– Но на собачьи игры она его не взяла.

– Начальница, может, и баба влюблённая, – усмехнулся кинолог, – но не дура. Пораскинула мозгами и поняла: если пацан подставная пешка, накроется наше крупное дело – аджилити. А мы все с него кормимся. Такой риск себя не оправдывает. Постель и бизнес она будет держать раздельно.

– Постель… – захихикал техник. – Наверное, она завела любовника, потому что полковник уже не в состоянии её удовлетворить.

– У него самого любовницы, – спокойно отозвался собаковод. – Всем известно. Говорят, он их даже в министерский кабинет водит. Так что дело не в этом.

Последняя фраза резанула по самолюбию – неожиданно и болезненно. Я сжала папку в руках и постучала в дверь, а затем приоткрыла её, не дожидаясь ответа.

– Госпожа! – техник вскочил со своего кресла, будто его поймали с поличным.

– Ты забыл папку с расчётами на моём столе, – холодно произнесла я, – видимо, так спешил обсудить мою личную жизнь, что не до документов было.

Я обвела мужчин медленным, тяжёлым взглядом – тем самым, от которого обычно хочется провалиться сквозь пол.

– Простите нас, – виновато опустил голову инструктор–кинолог.

– Чтобы больше такого не было, – сказала я, приподняв бровь. – Услышу что–нибудь подобное ещё раз – уволю. Без разговоров и объяснений.

Я положила папку на стол техника и, развернувшись, вышла из кабинета, не оглядываясь, а за моей спиной повисла тишина – густая и острая, как страх.

Аджилити, которое мы готовили на этот раз, не имело ничего общего со спортивным шоу, на которое походили многие предыдущие игры. Это был выверенный до миллиметра аттракцион риска, где скорость, профессионализм и человеческая жадность сходились в одной точке. Рисковали все: зрители, сделавшие ставки; мы – организаторы соревнований; итальянские партнёры, чья репутация зависела от хода игры; и, конечно, хэндлеры, чьи лучшие ищейки могли упасть в рейтинге в случае проигрыша.

Длинная полоса препятствий тянулась вдоль тренировочного поля. Металл, резина, дерево – всё выглядело грубо и по–военному. Главной фишкой игры был параллельный старт: одна полоса, две собаки, идущие рядом, в прямом соперничестве. Барьерные прыжки шли плотной серией, за ними – тяжёлые качели, затем узкий слалом. Короткие тоннели с резким поворотом выбрасывали собак прямо под рёв толпы – восторженный или разъярённый, в зависимости от ставок. Финиш был самым опасным: максимальный разгон и последний барьер выше нормы.

Малейшая ошибка на маршруте мгновенно превращалась в поражение. Для зрителей и итальянских партнёров это было ошеломляющее шоу – опасное, но от того и изысканное.

Я же стояла в тени и почему–то сильно нервничала, словно предчувствуя беду. А ведь я прекрасно знала: одна наша ошибка запустит цепную реакцию – скандалы, потерю зрителей, отказ хэндлеров работать с нами и недовольство итальянской стороны.

– У Вас всё хорошо? Вы какая–то бледная, – подошла ко мне местная компаньонша.

– Чувство такое, будто должно что–то случиться, – искренне призналась я.

– Это просто волнение.

– Ещё и погода мрачная, небо серое, такое же, как моя тревога.

– А это – осень, дорогая! – рассмеялась она и даже взяла меня за руку в знак поддержки. – Всё будет хорошо! Мы отлично подготовлены. Сейчас выйдет первая пара. Давайте наблюдать!

Я осмотрелась вокруг. Зрители сидели, сцепив пальцы, ведь ставки были сделаны заранее, и теперь каждому оставалось только ждать и надеяться, что именно его выбор сработает. Итальянские партнёры переговаривались друг с другом в своей отгороженной зоне на приподнятой платформе. Техник стоял у вольеров и обсуждал какие–то детали с хэндлерами.

И вот на полосу вышла первая пара. Слева – чёрный малинуа. Сухой, поджарый, с хищным, холодным взглядом. Он стоял, как натянутая струна, готовая сорваться в любой момент. Справа – немецкая овчарка старой школы. Крупная, тяжёлая, с мощной грудью и спокойной, уверенной посадкой. Она просто ждала начала соревнований.

Внезапно прозвучал сигнал, и я, погружённая в тревогу и собственные мысли, вздрогнула от неожиданности.

Собаки сорвались одновременно. Малинуа взял первые барьеры в бешеном темпе, летя низко, совсем не касаясь планок. В зрительском секторе кто–то радостно выдохнул. Овчарка шла ровно, экономя энергию, не теряя ритма. На качелях малинуа поспешил, доска хлопнула слишком резко, и штрафное очко было неизбежно. Пёс пытался компенсировать промах и шёл агрессивно через слалом, делая мелкие ошибки, а овчарка сохраняла спокойствие и точность, лишь немного уступая в скорости.

Когда собаки вошли в тоннель, зрители уже кричали. Кто–то с надеждой, кто–то – со злостью. Итальянцы прекратили разговоры, с азартом наблюдая за ходом соревнования.

Финишная прямая расставила всё по местам. Овчарка уверенно взяла последний барьер и первой пересекла линию. Малинуа задержался и пришёл следом – красиво, эффектно, но позже и с ошибками на маршруте.

Вскоре судьи объявили очки, и хэндлер овчарки упал на колени от счастья победы. По трибунам прокатился взрыв эмоций. Кто–то вскинул руки, кто–то выругался и опустил голову, а на итальянской площадке все довольно улыбались и апплодировали победителю.

– Вот это шоу! – восхитилась моя компаньонша. – Параллельный старт – гениально! Посмотрите на счастливые лица партнёров – они, безусловно, в восторге от этой игры!

Я легко улыбнулась в ответ, всё ещё предчувствуя беду и морально занятая ею.

Вскоре выступили ещё три пары, а вот на четвёртой произошла задержка. Собаки никак не выходили на старт.

– Пойду, посмотрю, что там такое, – взволнованно сказала я, но едва сдвинулась с места, как заметила техника, бегущего ко мне.

– Госпожа! Госпожа! Там… собака… собака–участник сбежала! Хэндлер там рвёт и мечет! – задыхаясь, выдавил он.

– Что значит «сбежала»? – резко спросила я, округлив глаза от ужаса.

– Я… я не знаю… – замешкался техник. – Её нет на территории центра. Мы всё обыскали.

– Разве собаки–участники до выхода на полосу не должны сидеть в вольерах?! – схватила я его за плечи.

– Да, но я… я забыл запереть вольер. Ещё ведь и ставки принимать надо было… – голос мужчины дрожал от испуга.

– А ворота? У нас ведь закрыты ворота, а вокруг высокая ограда!

– Ворота я снова открыл из–за опоздавших гостей. Я не мог ждать их приезда и пошёл к вольерам, а ворота оставил... открытыми. Кто же знал, что собака сбежит?!

– А мне ты не мог сказать об этом? Я бы подстраховала и встретила запоздалых посетителей, а после заперла ворота, – гневалась я на безответственного техника и отчитывала его повышенным тоном.

– Я... я был занял то ставками, то собаками хэндлеров.

– Я не желаю слушать оправданий! Ты должен был исполнить мой приказ – проследить за тем, чтобы всё прошло гладко, и снова подвёл меня! – накричала я на него и вместе с компаньоншой бросилась к вольерам, на разговор с разъярённым хэндлером.

Глава 35. Дисквалификация

– Ах, вот и вы, организаторы малахольные! – неистово заорал хэндлер и бросился нам навстречу. Его лицо перекосило, а голос срывался на визг. – Как такое вообще могло случиться, что мой доберман пропал?

Это был мужчина лет сорока – среднего роста, сухощавым, с резкими чертами лица. Тёмные волосы он носил коротко остриженными, а холодный, цепкий взгляд карих глаз не выражал ни тепла, ни сочувствия – только привычку командовать и требовать результата, а не заботиться.

– Сейчас мы во всём разберёмся, – попыталась успокоить его компаньонша ровным, почти убаюкивающим тоном.

– Да ни черта вы не разберётесь! – дёрнулся он всем телом и ткнул пальцем в сторону приоткрытых ворот. – Собака лазейку нашла и сбежала! Я требую, чтобы вы немедленно вызвали полицию!

Его истеричные вопли начали притягивать взгляды. Хэндлеры, теснившиеся также у вольеров, не могли не слышать происходящего – слишком близко и слишком громко. А вот итальянские партнёры уже настороженно переглядывались, да и зрители начали оборачиваться. Однако публику, всё–таки сидевшую поодаль и гудевшую нескончаемыми спорами, ещё можно было попытаться отвлечь.

– Выпускайте следующие пары, пока эта пропажа не стала для нас роковой. Я тут разберусь, – шепнула я компаньонше.

Она кивнула и ушла выполнять распоряжение.

– Что здесь происходит? – тут же заняла её место итальянская партнёрша. Она хоть и не говорила на местном языке, но по крику хэндлера и выражению наших лиц понимала, что всех нас настигла серьёзная проблема.

– У этого синьора сбежала собака, – перевела я на итальянский, стараясь говорить спокойно.

– И как такое вышло?

– Один из членов моей команды по неосторожности, случайно, оставил открытыми ворота и вольер.

– Случайно? – прищурилась она. – Случайно можно забыть запереть что–то одно.

– На что Вы намекаете? – почувствовала я, как внутри закипает злость. Да, техник провинился, но вором я его не считала, и слушать подобное в его адрес было нелестно.

– Ваш технарь любит делать ставки на наших аджилити. Предположу, что он заядлый игрок. А этот доберман – не просто пёс. Он – чемпион, один из лучших, победитель международных игр. Очень возможно, что Ваш человек договорился с соперником этого хэндлера и намеренно оставил открытыми и ворота, и вольер. Или же поставил на противника добермана, и решил, выпустив собаку, чтобы его выигрыш был лёгким и стопроцентным. Нужно проверить, на кого он ставил.

– Вы меня вообще слушаете?! – взорвался наставник сбежавшей собаки.

Его трясло от злости, а карие глаза горели так, словно в них пылал огонь преисподней.

– Я требую! Слышите?! Требую, чтобы вы вызвали сюда полицию, которая найдёт моего пса!

– La polizia? No! No! – поняла итальянка без перевода и сама испугалась такой альтернативы, ведь и она пошла бы под суд, узнай правоохранительные органы о незаконных собачьих соревнованиях и их организаторах.

– Послушайте, игры нелегальные. Мы не можем вызвать сюда полицейских, – постаралась я объяснить въярённому хэндлеру.

В те минуты, лейтенант, я нервничала так сильно, что взмокла, несмотря на осеннюю прохладу.

– Мне плевать! – заорал он. – Плевать на всё: на вас, на ваш центр и на эти чёртовы игры! Меня, как игрока, по закону никто не осудит! Осудят вас – как организаторов! И поделом! Безответственные, халатные хапуги! Вам лишь бы банк ставок пополнять! А о благополучии животных никто и не думает!

– Это не так… – пробормотала я оправдывающимся тоном.

– А как тогда это понимать?! – навис он надо мной, брызжа слюной. – Как понимать, что ищейка пропала?!

– Предложите ему денег, – сухо сказала итальянская партнёрша. – Пусть назовёт любую сумму. Я оплачу. Только пусть прекратит шуметь.

– Мы можем предложить Вам материальную компенсацию. В том размере, который Вы назовёте, – перевела я хэндлеру.

Он замер, а потом взорвался пуще прежнего.

– Вы тут совсем совесть потеряли?! Деньгами глаза залило?! Суньте свою компенсацию себе в одно место! Моя преданность питомцу не продаётся! Я требую полицию! Я требую, чтобы его нашли! Передайте мои слова этой наглой итальянке!

Он резко развернулся в сторону ворот.

– А я пойду сторожа спрошу. Может, он видел моего добермана. Вы же тут стоите и лясы точите, вместо того чтобы хоть что–то делать! Придётся самому!

Паника накрывала меня всё сильнее. Я не могла привести полицию на нелегальные аджилити, проходившие в полугосударственном кинологическом центре при МВД. Это было подсудное дело. Все мои планы по оъезду остались бы за решёткой, через которую я вновь смотрела бы на мир. «А Рыжик? – ударило мне жаром в голову. – Я что, больше никогда его не увижу?..». Сердце заколотилось в бешеном ритме, и я машинально схватилась за грудь.

– Я правильно понимаю, от денег он отказался? – уточнила итальянка.

– Да, – ответила я хриплым от волнения голосом и кивнула.

– Если он продолжит истерику, мы потеряем и хэндлеров, и зрителей, делающих ставки. И аджилити в вашем центре накроются медным тазом. Даже я уже не хочу проводить их здесь.

– Но что я могу сделать?! – нервозно вырвалось у меня.

– Лучше подбирать персонал, – холодно ответила она. – И уволить этого продажного игромана. Но это позже. Сейчас же – раз Вы взяли его в команду, Вам и отвечать за его проступок.

– Вы хотите, чтобы я вызвала полицию и нас всех тут повязали? – прошептала я.

– Нет. Но Ваш муж – полковник МВД. Уверена, он сможет тайно привести сюда людей, которые найдут пса этого невротика.

Я вся поледенела.

– Я не могу привлечь мужа! Он первый, кто запретит проводить здесь любые собачьи игры!

– Меня сейчас волнует моя репутация, – отрезала она. – Чтобы зрители и игроки, которых мы с матерью Вам предоставили, не отвернулись от нас и не разнесли слухи о том, что итальянский дом халатно относится к безопасности питомцев.

– То есть Вам всё равно, что мы больше не сможем проводить здесь аджилити? – спросила я, чувствуя, как страх сдавливает горло.

– У меня достаточно площадок, где игры можно проводить на куда более высоком уровне. Вызывайте супруга, – приказала она. – И поймите, если Вы не позвоните мужу, который сумеет прикрыть проведение аджилити в центре, то этот хэндлер, являясь местным, обратится в полицию сам – и вот тогда, всем точно не поздоровится!

Мне вдруг померещилось, что сердце сейчас остановится, и я рухну замертво прямо на землю. И, честно говоря, это казалось мне лучшим исходом, чем признаться мужу в том, что я тайно проводила нелегальные игры на территории его центра. Он бы всё равно убил меня. Так, возможно, было бы лучше – умереть самой.

Медленным, тяжёлым шагом я поднималась в свой кабинет, чтобы набрать номер клиники, где, как обычно по выходным, лечился полковник. В груди у меня стоял ледяной ком – наполненный страхом… нет, не страхом – ужасом. Итальянская партнёрша была однозначно права: супруг смог бы защитить центр от закрытия, а меня – от тюрьмы. Но вот кары с его стороны мне было не избежать, и она была бы суровой.

Добравшись до кабинета, я рухнула в кресло и прижала ладонь ко лбу – холодную, дрожащую от волнения.

«Вдох – выдох. Вдох – выдох. А теперь звони», – приказала я себе и, встав, потянулась к телефону.

Достав из сумочки записную книжку, я медленно, нарочито неспешно набрала номер клиники и зажмурилась. Гудки. Один. Второй. Третий. А страх тем временем накатывал волнами, расползался по телу, превращая его в неуправляемый механизм. Меня покачивало, передёргивало, ноги подкашивались, руки слабели, и я с трудом удерживала трубку в окаменевших пальцах.

– Госпожа, стойте! – влетел в кабинет инструктор–кинолог и, подбежав ко мне, резким движением нажал отбой.

От пережитого напряжения я окончательно обмякла и рухнула в кресло.

– Что случилось?.. – спросила я едва слышно, и голос был таким, словно я только что вышла из реанимации.

– Не надо никому звонить. Хорошо, что Вы нас с техником когда–то заставили учить итальянский, – быстро заговорил собаковод. – Из разговора с итальянской партнёршей я понял, что Вы пошли вызывать мужа.

– Да, иначе этот хэндлер позвонит в полицию, – глухо сказала я. – А они сразу сообщат в прокуратуру, что на гособъекте проводятся нелегальные игры.

– Он подходил ко мне, – кивнул инструктор. – Орал, как ненормальный. Но я с ним договорился.

– О чём?.. Как? – шевельнулась во мне слабая надежда на то, что всё ещё может обойтись без полковника.

– Поставьте техника на сторожевой пост у шлагбаума. А мне дайте разрешение взять нашу лучшую ищейку–нюхача. Мы возьмём запах с ошейника, который есть у хэндлера, и найдём добермана по следу.

– Инструктор–кинолог… это же гениально, – слёзы сами хлынули из глаз. Я поднялась с кресла и крепко обняла его. – И как мне это самой не пришло в голову?!

– Вы на нервах, – спокойно сказал он и тёплой ладонью погладил меня по спине. – В таком состоянии логика отказывает. Всё будет хорошо.

– Берите лучшего пса. А я займусь техником и продолжу аджилити.

– Договорились, госпожа, – ответил он и вышел.

Я осталась одна. Опершись ладонью о стол, я громко выдохнула – так, будто только что мне удалось вынырнуть с глубины, где воздуха уже почти не осталось.

Ещё несколько секунд я стояла, не двигаясь, прислушиваясь к собственному дыханию. Сердце всё ещё билось неровно, будто не верило, что шанс на спасение есть. Я вытерла ладонью мокрые от слёз щёки и, приведя себя в порядок, покинула кабинет и вышла из здания центра.

У вольеров меня встретили настороженные взгляды хэндлеров. Они переглядывались и шептались, кто–то замолк при моём появлении, а кто–то, наоборот, нарочито громко стал обсуждать безопасность питомцев. Я чувствовала кожей всё напряжение, недоверие и готовность в любой момент сорваться в скандал, исходившее от наставников.

– Всё под контролем, – сказала я громче, чем планировала. – Поиск начат. Просьба сохранять спокойствие и готовиться к следующим забегам.

Техник стоял у ворот – напряжённый, бледный, с виновато опущенными плечами. Увидев меня, он вздрогнул.

– Отправляйся к шлагбауму на замену собаковода. И с поста не уходить! Понял? – бросила я суровым тоном.

Он молча кивнул и отправился на исполнение приказа.

В этот момент с другой стороны площадки, где также располагались вольеры, показался инструктор–кинолог. Он держал в руках ошейник пропавшего добермана, а рядом с ним шла наша ищейка – девочка–лабрадор – собранная, сосредоточенная, с низко опущенной мордой, готовая к поиску беглеца.

– Работаем, – сказал он ей, подведя к воротам.

Собака втянула запах с ошейника, замерла на долю секунды – и рванула вперёд, резко натянув поводок. В этот миг моё нутро болезненно сжалось: либо сейчас всё сложится, либо рухнет окончательно.

Аджилити шло своим чередом – барьеры, тоннели, качели. Собаки соревновались, хэндлеры работали, зрители «болели» за свой выбор, а итальянские партнёры наслаждались шоу, словно ничего не произошло. Мир упрямо притворялся обычным, и мне приходилось поддерживать эту иллюзию, улыбаясь тем, кто смотрел на меня. Руки дрожали, но я спрятала их за спину. Страх никуда не делся – он просто залёг глубже и превратился в ноющую боль. Я слушала лай, хлопки ладоней, выкрики с трибун – и одновременно прислушивалась к каждому постороннему звуку со стороны ворот. Мне казалось, что в любой момент кто–то подбежит, дёрнет меня за руку и скажет: «Всё кончено». Я ловила себя на том, что машинально прокручиваю в голове сценарии: что скажу мужу, если придётся; куда спрячу деньги с аджилити; как буду жить дальше, если супруг снимет меня с должности начальницы.

Хэндлер добермана метался у ограждения. Он то останавливался, то снова начинал ходить взад и вперёд, будто загнанный зверь. Несколько раз он бросал на меня тяжёлые, обвиняющие взгляды. Я выдерживала их, не отводя глаз. Я была отчасти виновата и принимала своё наказание.

– Итальянская партнёрша успокоилась, узнав, что ваш кинолог отправился по поиски добермана, – подошла ко мне местная компаньонша.

– Такого публичного стыда я никогда ещё не испытывала, – призналась я ей.

– Перестаньте, – усмехнулась она. – Здесь одни аферисты, стяжатели и игроманы. Перед кем тут стыдиться?

– Хотя бы перед тем хэндлером, чья собака сбежала, – взглянула я на мужчину, вновь заметавшегося у ограды. – Я могу его понять. У него пропал друг по нашей вине, и он переживает, от того и полицию вызвать хотел, пытаясь что–то предпринять, чтобы вернуть питомца.

– Милая, а Вы не задумывались, почему собака сбежала? Собака – чемпион аджилити. Умное, обученное и послушное животное. Выйдя из вольера, она не побежала к наставнику. Она рванула прочь, куда глаза глядят.

– На что Вы намекаете? – спросила я, уже догадываясь об ответе.

– На то, что доберман, которого Вы называете «другом», для этого хэндлера – всего лишь рабочий инструмент. Судя по побегу, обращаются с этим инструментом не слишком бережно. А нервничает наставник потому, что золотая жила с кубками и наградами пропала. Так что не мучайтесь чувством вины. Здесь все нечисты на руку.

Я не успела ответить, как отдалённый лай рассёк напряжённый воздух. Я мгновенно обернулась и почти бегом направилась к воротам. Через них вошёл инструктор–кинолог. В одной руке он держал поводок с лабрадором–ищейкой, в другой – добермана, за тот самый ошейник, по которому и был взят след.

От пережитого стресса у меня потемнело в глазах. Колени дрогнули, и я невольно ухватилась за ограждение, боясь упасть. Сердце загрохотало в ушах, но радости не было – только оглушающее, звенящее облегчение. Из этого состояния меня вывела итальянская партнёрша, подошедшая выяснить, чем всё закончилось. При ней я не хотела показывать ни страха, ни дрожи, ни слабости. Нет. Я выпрямилась, вдохнула полной грудью и даже слегка улыбнулась.

Хэндлер двинулся навстречу не бегом – шагом. Он подошёл к собаководу и молча перенял добермана за ошейник. Крепко. Надёжно. Собака слегка напряглась, но подчинилась хозяину. Он же не подарил своему питомцу ни объятий, ни слёз, ни слов о том, как переживал. В тот момент я осознала, что моя компаньонша была права – собака была для наставника киркой для добычи золота, и не более.

– Нашли по следу. Лабрадор сработал чисто, – с улыбкой сказал инструктор–кинолог, искренне ожидая благодарности.

– Чисто? – усмехнулся хэндлер без тени улыбки. – Это называется «чисто», когда собака уходит с поля через открытые ворота? Вы вообще понимаете, что этот пёс участвует в международных аджилити? Он – чемпион. Один испуг – и его можно списывать. Или хоронить.

– Мы его нашли, – спокойно ответил инструктор. – Быстро.

– Вы его потеряли. А нашли уже потом. Это разные вещи.

Лабрадор тихо заскулила, чувствуя напряжение, и инструктор заботливо погладил её по холке.

– Я требую объяснений, – продолжил наставник голосом более сдержанным. – Как получилось, что вольер и ворота остались открытыми? Ибо я не верю в забывчивость техника! И какие меры будут приняты, чтобы такое больше не повторилось?

Он бросил на итальянку короткий, тяжёлый взгляд, и я перевела его требования.

– Объяснения будут, – холодно ответила она. – И меры тоже.

Доберман выступал последним – и проиграл бордер–колли. Хэндлер даже не стал разбираться в собственных ошибках, которых на трассе было совершено немало. Он сразу же списал поражение на стресс, якобы полученный собакой по нашей вине, и тут же потребовал материальную компенсацию. Чтобы не раздувать скандал прямо во время соревнований, требование было удовлетворено немедленно – моя доля, сорок процентов, ушла ему – не добровольно, а по приказу итальянской партнёрши. Я отвечала за оплошность техника в тот день и потому не имела права возражать, как бы горько это не звучало.

Но самым неприятным открытием стало другое: техник действительно поставил на соперника добермана.

В столовой здания центра срочно собрали совет. За столами сидели итальянская партнёрша, местная компаньонша, я и пострадавший хэндлер. Пригласили и других наставников – чтобы они своими глазами увидели, что происшествие не будет замято и не останется без расследования. Пришли не все – только те, кого грызло любопытство или кто волновался за благополучие собственного питомца на будущих играх в нашем центре. Обвиняемый техник стоял напротив нас, виновато опустив голову.

– И как ты это объяснишь? – трясло меня от злости и измотанности.

– Да это… это же совпадение, – пожал он плечами.

– Совпадение? – повысила я голос. – Совпадение, что ты поставил на конкурента добермана, а потом «забыл» закрыть и вольер, и ворота? Это ты называешь совпадением?! Да что там вообще произошло? Что за договор у тебя был с наставником, на собаку которого ты поставил?

– Не было никакой договорённости! Я просто выбрал понравившуюся ищейку, – промолвил он.

– Почему из двадцати пар ты выбрал поставить именно на эту собаку? – вмешалась компаньонша.

– Предчувствие. И расчёт. Я не первый год в аджилити, умею прогнозировать исходы.

– Ты игроман? – продолжала она, не смягчая тона.

– Я… люблю риск. Проверять себя люблю: угодаю или нет. Это не зависимость, скорее, хобби, спортивный интерес.

– Ты не ответил, одержим ли ты играми, – холодно уточнила она.

– Конечно, он игроман! – взорвался хэндлер. – Поставил на моего соперника, а потом избавился от моего пса, чтобы выигрыш забрать! И не надо там искать никакой договорённости на что–то иное. Всё элементарно!

– Какой смысл ему ставить на Вашего конкурента, а потом устранять Вашего пса? – резко вступила я. – При таком раскладе Ваша пара вообще не вышла бы на полосу, а значит, ставка техника просто сгорела бы. Это нелогично.

Моя компаньонша, всё это время переводившая разговор для итальянки, передала ответ той на местном языке:

– В протоколе есть пункт о форс–мажорах. В нём указано: если одна из собак не выходит на старт, вторая автоматически снимается, а ставки на неё засчитываются.

Я резко посмотрела на техника, а он уставился в пол. Я ведь спрашивала на предварительном собрании о новых пунктах протокола, и он умолчал. А теперь сомнение холодной иглой вошло мне под кожу: а что, если побег действительно был подстроен?

– Гнать его взашей! – вскочил хэндлер и схватил техника за руку и шиворот. – Пошёл отсюда! Пошёл, пёс!

– Я ничего не сделал! Ничего! Только забыл закрыть ворота и вольер, – напуганным, отчаянным, жалким тоном оправдывался молодой мужчина.

Наставник толкнул его к выходу – тяжёлого, массивного, казавшегося неподвижным, как скала. И только слепая ярость могла сдвинуть такую массу.

– Оставьте моего подчинённого в покое! – бросилась я вперёд, вцепляясь в руки хэндлера и стараясь оторвать их от технаря. – Немедленно отпустите!

Скрипя зубами, он разжал пальцы и вернулся на место.

– Ты как? – обхватила я ладонями лицо техника и увидела слёзы в его глазах.

– Скажи честно… ты всё это подстроил?

– Нет… – выдохнул он. – Как я мог подстроить, что собака побежит именно к выходу, а не к хозяину или к трибунам? Посреди аджилити? Она же пронеслась мимо всех хэндлеров, ожидавших своей очереди. И что, никто её не заметил?

Я несколько секунд смотрела ему в глаза – и поняла: он сломлен, напуган, и не виновен.

– Мой парень прав, – сказала я. – Давайте проверим, делал ли кто–то из хэндлеров ставки. Возможно, побег был выгоден не только технику, и кто–то намеренно промолчал о том, что собака выбежала в ворота.

– Но это он не запер вольер! Ключи–то только у него! – снова вскочил истеричный наставник. – Я требую прекратить этот фарс! Требую выгнать его и больше никогда не пускать!

– А не слишком ли много требований? – жёстко ответила я. – Вашу собаку нашли. Успокойтесь и сядьте.

– Кто Вы такая, чтобы со мной так разговаривать?! – выкрикнул он. – По вине вашего человека моя собака сбежала!

– Я – хозяйка этого центра, – отчеканила я. – Здесь Вы получили возможность показать себя и своего добермана. И именно мои специалисты и моя поисковая собака нашли Вашего пса.

– Но он сбежал по вашей вине!

– Это не имеет значения. Без моего центра, без наших ищеек и профессионалов Ваша собака могла бы не вернуться вообще.

– Тогда бы я всех вас засудил!

– Тогда бы… если бы… – перебила я его, раздражённая хамством и бесконечными упрёками. – Собаку вернули, и точка. Вернули благодаря навыкам и профессионализму моего центра, на площадке которого имеют честь выступать международные чемпионы. Это моя территория, и я буду решать, как вести расследование. Сейчас мы пройдёмся по списку тех, кто делал ставки на Вашего соперника, а после – камеры наблюдения посмотрим!

– Я протестую! – вскрикнул хэндлер, сморщив лоб от злобы.

– Вы не в суде, – холодно оборвала я. – Вы находитесь в кинологическом центре МВД. И раз уж на то пошло, я капитан этого ведомства. Если Вы немедленно не возьмёте себя в руки, я подберу для Вас статью так быстро, что под суд пойдёте Вы, а не мы – организаторы аджилити, как Вы грозились. Поверьте, нужные знакомства у меня есть, и в КПЗ Вам быстро рот закроют.

– Per favore, signora, – поспешно вмешалась итальянская партнёрша, примиряюще подняв ладони. – Сбавьте обороты. Этот человек способен разнести слухи – и о якобы низком уровне безопасности, и о личных унижениях.

– Ладно! Признаюсь! – неожиданно выкрикнул хэндлер. – Только не надо всех этих унизительных проверок по ставкам и камерам!

– Признаётесь в чём? – настороженно спросила местная компаньонша.

Наставник выпрямился и заговорил громко, с неким вызовом в тоне:

– Этот техник сначала расселил собак по вольерам, а уже потом начал принимать ставки. Сам всем сказал: мол, давайте быстрее, мне ещё букмекером работать. И когда я заметил, что вольер с моим доберманом он не запер, я сразу всё продумал: выведу собаку за ворота, поставлю на конкурента, обвиню центр в пропаже пса – вы перевернёте всю территорию, лишь бы его найти. А я получу и собаку обратно, и деньги из банка за выигрыш. Правда, не думал, что вы найдёте добермана так быстро. Не ожидал, что придётся всё равно выйти на полосу препятствий.

– Поэтому Вы совершали ошибки на трассе? – спросила я. – Потому что Вам было нужно, чтобы соперник выиграл.

– Может, и так!

– Тогда вернёте мне компенсацию за якобы стресс, полученной собакой, и вызвавший её проигрыш на соревновании.

– Да не вопрос!

Хэндлер говорил с поднятой головой, откровенно гордясь планом, состряпанным на ходу. В столовой же повисла тяжёлая тишина. Наставники переглядывались, и в их взглядах читались шок, брезгливость и возмущение.

– И как Вам удалось провести добермана мимо остальных хэндлеров? – задала вопрос компаньонша.

– Элементарно. После расселения по вольерам все были заняты своими собаками – успокаивали их, чтобы те привыкли к новой обстановке в закрытом пространстве. Пока они нянчились с питомцами, я спокойно вывел своего за ворота.

– Странно, – задумчиво заметила итальянка, как и прежде получавшая информацию в переводе от компаньонши. – Очень странно, что Ваша ищейка не побежала обратно к Вам!

– У меня сложная собака! Всё время наровит убежать.

– Может, это Вы – сложный хозяин? – сказала я прямо. – Преданные псы не бегут от своих хозяев. Если при первой возможности доберман предпочёл исчезнуть, а не вернуться – значит, ему было от чего бежать.

– Вы на что–то намекаете?! – рявкнул хэндлер.

– Я говорю открыто. И ещё… Вы хотели подставить моего сотрудника и обвинили его в умышленном побеге пса. Вас это совсем не мучает?

– Он растяпа! Забыл закрыть и вольер, и ворота. С чего мне чувствовать вину?

– Но Вы настаивали на полиции! – возмутилась компаньонша.

– Я блефовал! Вы бы всё равно её не вызвали, вы ж организаторы – вам есть, что терять.

– А если бы приехал мой муж – полковник МВД, и навсегда запретил бы проводить собачьи игры в центре? – озлобленно спросила я, вспомнив, как перенервничала, думая, что придётся вызывать супруга.

– Да мне плевать на ваш центр! Главное, я бы банк забрал!

– Дисквалификация! – резко выкрикнул кто–то из наставников. – Занести его в чёрный список аджилити! А собаку – насильно выкупить! Иначе сам пойду в полицию завтрашним днём и заявлю о жестоком обращении с животным. Пусть разбираются! На аджилити это никак не наведёт, зато в обычной жизни такие вещи караются по закону. Ответит за всё!

– С чего это вдруг меня в изгнанники? – взвился наставник.

– С того, что рядом с тобой небезопасно! – бросили ему в ответ. – Сегодня ты выпускаешь собаку ради ставки, завтра – покалечишь чужую, а послезавтра убьёшь, лишь бы выиграть. Людей подставляешь – всех нас подставляешь. В этом кинологическом центре прошли одни из самых масштабных игр – «Легионы империи», а по твоей вине мы рисковали больше никогда не встретиться здесь и не насладиться участием в аджилити.

– Согласны! – поддержали его сразу несколько голосов.

Итальянская партнёрша поднялась из–за стола и объявила:

– Решение принято. Хэндлер дисквалифицируется и исключается из всех наших будущих мероприятий. Доберман выкупается мной лично. Выплаченная компенсация подлежит немедленному возврату хозяйке центра. Техник оправдан в плане умысла – установлено, что вольер и ворота были оставлены открытыми не преднамеренно.

Она повернулась ко мне и добавила, чуть смягчив тон, но с двусмысленной усмешкой:

– Благодарю за сегодняшнюю игру. Это было… запоминающееся шоу.

Затем она снова взяла официальный тон:

– А теперь прошу всех исполнить озвученные мной приказы.

Глава 36. Напряжение

Я вернулась домой опустошённой и измученной происшествиями дня. Всё, чего мне хотелось, – принять душ и залечь в постель на весь вечер. Однако вскоре из клиники должен был вернуться полковник, а потому я принялась готовить ужин и убирать квартиру. Да, лейтенант, на аджилити я была хозяйкой – организаторшей с командой, от которой требовала подчинения и за которую стояла горой, а в нашей квартире – обычной женщиной, обслуживающей дом и мужа. И как у обычной женщины в мои обязанности входило поддерживать чистоту и кормить супруга, какой бы уставшей я ни была.

Водя пылесосом по ковру, я вспоминала поцелуй моего рыжего сторожа и, закрыв глаза, переживала его вновь и вновь, не замечая, что уже давно тру одно и то же место.

«Завтра понедельник, – думала я. – А значит, я увижу своего красивого мальчика!»

От этих мыслей на душе становилось радостно и удивительно легко – настолько, что все тревоги и проблемы отступали на задний план.

«А какой у него торс – накачанный, крупный, мужественный! А личико… да, без бороды, он совсем ещё мальчишка, но такой красивый: с хитрыми глазками и очаровательной улыбкой», – продолжала я грезить о Рыжике, уже помешивая подливу к спагетти на ужин.

«Имею ли я право мечтать о парне, настолько моложе меня, да ещё и подчинённом? – печально надула я губы. – Но ведь мечтать никто не может запретить. А одними мыслями вряд ли можно кому–то навредить».

В замке входной двери повернулся ключ, и я очнулась от сладостных воспоминаний и розовых грёз. Моё лицо тут же приняло мимику отвращения, ибо видеть полковника мне совсем не хотелось. Разувшись и сняв пальто, он прошёл ко мне на кухню.

– Здравствуй, милая! – сказал он и, как обычно, поцеловал меня в макушку, будто забыв о наших разногласиях и ссорах.

Иногда мне казалось, что супруг жил в иллюзии семейной идиллии, где любой конфликт тут же забывался, и все снова улыбались и любили друг друга.

– Как прошло пребывание в клинике? – сухо спросила я.

– Да нормально. Как всегда! – схватил он яблоко из корзины на столешнице и с хрустом откусил его.

– Сейчас ужин будет готов. Не стоит перебивать себе аппетит.

– Твой супруг съест всё, что приготовит его прекрасная хозяюшка, – с флиртом произнёс он и, приобняв меня со спины, насильно поцеловал в шею, которую я попыталась отвести.

– Не дуйся. Никакой трагедии не произошло! – продолжал он, смачно откусывая яблоко.

– Может, ты её просто не заметил?

– И в чём же она заключается?

– В том, что ты столько раз обижал и унижал меня, что мои чувства к тебе умерли, – искренне призналась я, устав носить эту тяжесть в сердце.

– Не смеши меня, солнце. Мы женаты почти двадцать лет. За такой срок в любом браке чувства меркнут. Мне не нужна твоя безудержная любовь – я слишком взрослый, чтобы желать её. Мне нужны преданность, честность и забота. Поверь, они тоже образуют любовь – только спокойную, как у жены к мужу, а не у любовницы к любовнику.

– Мне бы тоже хотелось от тебя преданности, честности и заботы. Однако говорят, что ты любовниц даже в свой министерский кабинет водишь!

– Кто говорит? – перестал он жевать яблоко.

– Полковник, все судачат о твоих изменах. Все! Ты подверг меня жуткому позору. И это я ещё не говорю о том, что какая–то шлюха пытается повесить на тебя своё неродившееся дитя! И ты после этого говоришь мне о преданности?

– Я ни с кем тебе не изменяю. Было всего один раз – с медсестрой, которая залетела. И я честно тебе об этом рассказал.

– Ты теперь ещё и врать собрался? Я, по–твоему, дура, и не понимаю, что ты гуляешь от меня с любой доступной девкой?

– Я тебя люблю. Своей тихой, стабильной любовью, – произнёс он наставническим тоном. – И ты меня любишь так же, просто в тебе сейчас говорит обида. Но я мужчина. У меня сексуальные потребности выше, чем у тебя – женщины. Секс и любовь – вещи разные. Люблю я тебя одну. Всегда любил и всегда буду любить!

– Значит, я их не удовлетворяла? Твои потребности? – пропустила я мимо ушей лишние в том контексте слова о любви.

– Меня отправили в санаторий по вине твоего итальянского воздыхателя. Тебя рядом не было. Зато была медсестра.

– Как же легко ты заменяешь меня каждый раз, когда я оказываюсь далеко… – с обнажённой обидой произнесла я.

– Милая, займись своим делом, – отрезал муж уже раздражённо. – Доготовь ужин. Я голодный.

Он вновь поцеловал меня в макушку и сел за стол, ожидая подачи ужина.

Я ничего не ответила, ясно осознавая, что он так и не понял или не захотел понять, что между нами всё уже было кончено.

За ужином муж ел с аппетитом, а я механически накручивала спагетти на вилку, стараясь не смотреть на него, раздражавшего меня своими речами о мужском и женском и своим скотским поведением по отношению ко мне.

– Чем занималась сегодня? – спросил он между делом.

– Да так… домом, – ответила я уверенным тоном, стараясь замаскировать за ним ложь.

– В центр кинологии не заезжала? – внезапно прозвучал его вопрос.

По коже пробежала дрожь и сердце вновь заколотилось в груди глубоким волнением.

– Нет. А что мне было там делать в воскресенье? Почему ты спросил?

– В клинику оттуда кто–то звонил. Номер высветился на определителе, но ответить не успели. Мне сообщили, и я перезвонил, но трубку никто уже не поднял.

Я похолодела, поняв, что те гудки, которые я услышала, когда звонила в клинику, оставили след. Лишнее проявление жизни в кинологическом центре в выходной могло насторожить супруга, а это значило внезапную проверку и разоблачение, что было мне совершенно ни к чему! Надо было срочно придумать весомое оправдание, – такое, в которое он бы поверил наверняка.

– Это… инструктор–кинолог звонил. Он дежурил в эти выходные, и не мог найти папку с протоколом по содержанию щенят, которые недавно народились у овчарки. Звонил и сюда, домой. Я объяснила, где документы и, найдя их, он отправился к щенкам, а потому и не отвечал на твои звонки.

– Ясно, – коротко бросил муж, продолжая есть, и эта тема его больше не интересовала.

После ужина я подала чай – крепкий, чёрный – с галетами и вареньем.

– Завтра утром мне нужно будет уехать в командировку, – внезапно сообщил он мне. – На сутки или двое. Вернусь, скорее всего, в среду.

– В командировку? – удивлённо переспросила я, ведь министерство более не посылала больного сосудистой деменцией полковника в рабочии поездки. Они давали дополнительную нагрузку на организм, что могло навредить его здоровью.

– Да… кинологическую. Для… офицеров высшего состава. Междугороднюю.

– И где она будет проходить?

– К западу от столицы.

– Надеюсь, ты оставишь мне номер гостиницы, где остановишься? – интуитивно и логически выявив ложь, я решила прижать супруга к стенке.

Он вскинул на меня глаза – испуганно и зло одновременно.

– Зачем он тебе?

– На всякий случай. Вдруг в центре что–то случится.

– А ты постарайся сделать так, чтобы всё было тихо, – раздражённо сказал полковник. – Вот и будет тебе проверка: как ты умеешь вести дела, когда я недоступен.

– Что за бред ты несёшь? – не выдержала я. – Я прекрасно справляюсь с должностью начальницы, которую занимаю уже не первый год.

Он фыркнул, закачал головой и на секунду задумался, явно подбирая новую отговорку.

– Я сам позвоню. Не во всех гостиницах есть возможность делать звонки.

Я слушала это «детское» враньё и понимала, что муж терял хватку. Болезнь, медленно затуманивавшая его рассудок, лишала способности мыслить логически, продумывать детали, выстраивать стратегию. Он больше не умел даже врать убедительно.

Допив чай, я ушла спать – без слёз и без боли. Разочарования больше не было. Я принимала измены мужа как данность – пустую, неважную и уже не ранящую. В душе я давно распрощалась с ним – с человеком, который меня бил, оскорблял адюльтерами и не ценил ни моей заботы, ни моей любви. Вскоре я собиралась уехать, оставив его любовницам. А после того как и сама влюбилась в Рыжика, мне стало окончательно всё равно – лишь бы он не трогал меня и не мучил своим контролем и агрессией.

Мне очень хотелось с кем–то поговорить, и утром, когда муж уехал в свою «командировку», я набрала бывшей начальнице – инспектору–кинологу. Как всегда, я вывалила на неё всё то, что случилось со мной за последнее время: отъезд итальянского акционера, своё похищение, полковника, сбежавшую собаку во время аджилити и, конечно, прекрасного рыжего сторожа, в которого была горячо и опасно влюблена.

Она долго молчала, давая мне выговориться, а потом вздохнула – так, как вздыхают только матери, переживая за дочерей.

– Милая девочка… – сказала она наконец. – Я вижу, что в муже ты разочаровалась окончательно и бесповоротно. Но молодой любовник…

– А почему нет? – перебила я. – Скажите мне, ну почему нет?

– Потому что он слишком юн для тебя, – спокойно ответила приёмная мама. – Ты ведь не думаешь, что этот парень останется с тобой до конца твоих дней? Да и… ты вроде уезжать собралась.

– Я могу взять его с собой, – упрямо возразила я.

Она тихонько усмехнулась.

– Взять можно чемодан, собаку, проект. Человека – нельзя. Он должен решить сам, хочет он этого или нет. Скажи честно: насколько у вас всё серьёзно?

Я замолчала, печально опустив глаза.

– Один поцелуй… и признания в любви со стороны Рыжика.

– И ты уже готова тащить его на себе, как ещё одну ответственность? – жёстко продолжила она. – Пойми: у него нет ни высшего образования, ни профессиональной перспективы. Пока что у него запазухой – ноль. Он ещё дорога, а не дом. Процесс, а не результат. Движение, а не стабильность. Это молодой человек, работающий сторожем. И, скорее всего, если ты вступишь с ним в отношения, то станешь содержать его, потому что он тебе предложить не сможет ровным счётом ничего, а вот ты ему – да. И вообще, ты уверена, что его ласки и слова любви – истинны?

– Почему я должна в этом сомневаться? – вырвалось у меня. – Я красивая, состоявшаяся женщина.

– Несомненно, – согласилась бывшая начальница. – Но после измен мужа ты ищешь подтверждение тому, что тебя тоже можно любить, желать, защищать. Вне брака. В таком состоянии очень легко обмануться, потому что ты отчаянно ищешь то, чего, возможно, нет. А он, заметив это, может воспользоваться твоей уязвимостью.

Я молчала. На сердце было больно и обидно. Я понимала, что она могла быть права, но не хотела принимать эту правду, предпочитая сладкую иллюзию горькой истине.

– Муж сказал, что убьёт меня, если я изменю, – тихо сказала я. – Он заставил меня подписать соглашение: в случае измены или выхода из брака я обязуюсь выплатить компенсацию и оставить пост начальницы кинологического центра. А там, в центре… – я запнулась. – Там аджилити. Это моя территория свободы. Там я не жертва, не жена и не «удобная». Там я – хозяйка процесса. И до отъезда из страны я хочу продолжать организацию собачьих игр.

– Девочка моя, ты только что сама всё логически разложила. Полковник – это прошлое, которое ты слишком долго называла браком. Но пока ты от него зависишь, не стоит рисковать всем, что тебе по–настоящему дорого, ради ложного чувства любви.

– Почему Вы решили, что мои чувства ложные? – спросила я, слегка негодуя.

– Потому что сейчас ты ищешь не мужчину, а напоминание о том, что ты живая и что тебя можно любить.

Я тяжело вздохнула.

– И всё же… можно я рискну? – спросила я, словно перекладывая ответственность за исход отношений с Рыжиком на неё. – Рискну быть счастливой. Хотя бы в своих мечтах. Вы не будете против?

– Я буду против, если ты снова пожертвуешь собой ради чужого удобства, – уверенно ответила приёмная мама. – А риск… риск давно стал твоим привычным режимом существования.

Я ухмыльнулась и, распрощавшись с ней, отправилась на работу.

Первым делом я вызвала к себе собаковода и техника.

Они вошли почти одновременно. Инструктор держался ровно и собранно, технарь – напряжённо, ведь он заранее знал, что разговор будет неприятным. Я пригласила их присесть, но сама осталась стоять у стола, намеренно держа дистанцию, где я была выше их голов, тем самым давая понять, что я – начальница, а они – подчинённые.

– Начну с благодарности Вам, инструктор–кинолог, – сказала я ровным тоном. – Без Вашей поисковой операции мы бы не вывели этого ублюдка–хэндлера на чистую воду, а только остались ему должны. И, скорее всего, мне пришлось бы привлечь супруга. А Вы прекрасно понимаете, чем это чревато.

– Всегда рад служить Вам, госпожа, – сдержанно ответил он, слегка кивнув.

– Я хочу поощрить Вас небольшой премией, – продолжила я. – Тем более что техник с этого аджилити свою долю не получит.

– Почему? – процедил технарь сквозь зубы.

– Потому что всего, что произошло вчера, не случилось бы, если бы не твоя халатность.

– Все могут ошибаться, – огрызнулся он. – Я просто забыл запереть вольер. На мне были сразу две роли: букмекер и собачий хостес.

– Вольер – ладно, – перебила я. – Перегрузку мозга я ещё могу понять. Но ворота? Ты ведь открыл их намеренно – для запоздалых гостей. И ни словом меня об этом не предупредил!

Мужчина резко сник и опустил голову.

– В прошлый раз из–за твоего самодурства меня взяли в плен, – продолжила я, не повышая голоса. – Тогда ты подписал первый выговор. Напомнить, что я тебе сказала?

– Три выговора – и я буду уволен, – выдавил он.

– Верно. А потом я добавила: ещё одна выходка, где ты возьмёшь на себя инициативу, не согласовав её со мной, – и я выкину тебя из центра, не дожидаясь третьего.

От моих слов техник ссутулился так, будто их тяжесть придавила его к стулу.

– Так что вот тебе второй выговор, – я подвинула к нему заранее подготовленный документ. – За халатность. Подписывай. И на выход с вещами.

На самом деле я блефовала, лейтенант. Он был нанят моим супругом, и я не рискнула бы уволить его без санкции мужа. К тому же технику я доверяла: он был заинтересован в аджилити, так как и сам делал на них ставки, а потому не стал бы болтать лишнего направо и налево. К тому же он неплохо вёл расчёты, разбирался в марже, форс–мажорах и тонкостях собачьих соревнований. Но проучить его было необходимо, и он должен был почувствовать мой кнут.

Технарь молча подписал выговор и поднял на меня взгляд – растерянный и умоляющий.

– Больше такого не будет, клянусь. Вы вчера заступились за меня… Это дорогого стоит. Отныне я буду спрашивать Вашего согласия на любые свои действия.

– Я уже это слышала. И не раз. Но мы снова сидим здесь и обсуждаем твоё поведение. А главное – двойную зарплату затребовал! – опустилась я в кресло, посчитав, что свою роль карающей начальницы, я уже отыграла.

– Простите, силы не расчитал..., – раскаянно ответил техник.

– Госпожа, если позволите, – вмешался инструктор–кинолог. – Я прекрасно знаю, как непросто размещать собак–участников по вольерам. Каждый наставник переживает за своего питомца: кто–то придирается, кто–то ставит условия, кто–то требует особого обращения. Голова идёт кругом. А на технике ещё и букмекерство было: ставки принять, всё верно занести в реестр, не допустить ошибок. Там тоже хватает недовольных, жуликов и скандалистов. На моего напарника навалилось слишком много обязанностей. Думаю, он действительно забыл запереть вольер от перегрузки, а о воротах не успел сообщить, будучи занят гостями. Не со зла, госпожа.

Я откинулась на спинку кресла, внимательно глядя на них обоих.

– Значит, защищаете напарника, инструктор–кинолог?

– Да, госпожа.

Я выдержала паузу, намеренно затянув тишину, и позволила себе лёгкую, в чём–то хищную улыбку.

– Хорошо. Только потому, что у вас есть командная солидарность, я даю тебе ещё один шанс, – обратилась я к технику.

Он едва заметно выдохнул, счастливо ухватившись за это «ещё».

– Но если будет третий выговор, – продолжила я жёстким тоном, – я сообщу об этом супругу. И тогда он решит, уволить тебя с записью в личное дело или без неё. В любом случае отсюда ты вылетишь. Это ясно?

– Яснее ясного, госпожа! – поспешно ответил он и выпрямился на стуле.

– Хорошо. Теперь к делу, – подвела я итог. – Итальянская сторона уже выходила на связь? Я жутко переживаю, что после вчерашнего они могут отказаться от сотрудничества, и мне не терпится узнать об их решении.

– Да, – оживился техник и раскрыл папку, до этого лежавшую на столе. – Партнёрша прислала письмо на электронную почту сегодня утром. Я его распечатал для удобства.

В дверь кабинета настойчиво постучали, и, не дожидаясь ответа, её приоткрыли, после чего в узкой щели показалось знакомое лицо рыжего сторожа. Несмотря на мою симпатию к парню, на тот момент я нервничала из–за письма, и его появление было совсем неуместным.

– Ах, вот вы все где! А я вас ищу! – бодро произнёс он, словно не замечая напряжения в комнате.

Инструктор–кинолог, до этого сосредоточенно слушавший техника, развернулся к двери и сухо поинтересовался, что случилось.

– Да, в общем–то, ничего особенного, – пожал плечами Рыжик, – просто сегодня понедельник, а я заметил, что в первый день недели сотрудников всегда не много, зато на тренировочном поле появляются какие–то незнакомые уборщики, которые приезжают в центр на фирменной машине, а значит – это внештатные работники.

– Понедельник – санитарный день, – мрачным тоном ответил собаковод, явно раздражённый излишним любопытством сторожа.

– Ах, вот оно что… – протянул парень. – Ну, как бы то ни было, сейчас время обеденное, а в столовой никого, и мне как–то не по себе есть одному, вот я и решил вас найти.

Я почувствовала, как негодование медленно поднимается где–то под рёбрами, поскольку каждая лишняя минута отделяла меня от письма итальянки, которое лежало на столе и тянуло к себе, будучи источником ответов на волнующие душу вопросы.

– Ты не ребёнок, – сказала я достаточно жёстко, чтобы пресечь дальнейшие попытки разговоров. – Поешь сегодня один, потому что у нас важное собрание.

– Собрание? – оживился Рыжик. – А можно я просто посижу тут, в уголочке, тихо, честное слово, или, может быть, чем–нибудь помогу?

– Поможешь, – ответила я. – Закроешь дверь с другой стороны, чтобы взрослые могли спокойно договорить! И иди поешь, потому что уже полдень, а ты, явно, голодный!

– Сам решу, что мне делать! – вспыхнул он, обиженный моим наставлением, и, резко хлопнув дверью, оставил нас одних.

Когда звук удара стих, оба мужчины посмотрели на меня с явным недоумением, не до конца понимая, как следует воспринимать произошедшее, и почему я стерпела сию выходку.

– Гормоны юности, – произнесла я, оправдывая поведение Рыжика скорее перед собой, чем перед ними, и предпочтя поверить в это объяснение.

– Я говорю Вам, он что–то вынюхивает! – настаивал собаковод. – Вы же сами видели, как он всё подмечает и как напрашивался послушать наш разговор!

– Инструктор–кинолог, даже если сторож подставной, мы просто будем молчать об аджилити и действовать осторожно. На этом вопрос можно считать закрытым.

– Да я за Вас переживаю! Я боюсь, что он может причинить Вам боль или какой–нибудь вред.

– За это переживать не стоит. Я привыкшая.

– Вы – женщина, а женщины всё воспринимают драматичнее, и мне бы очень не хотелось, чтобы этот сосунок разбил Вам сердце или сломал дух.

– Мы закончили разговор на эту тему, инструктор–кинолог. Вернёмся к делам.

– Подождите, – понизив голос, сказал он и повернулся к напарнику. – Технарь, сбегай–ка проверь, не стоит ли кто–нибудь за дверью.

Убедившись, что нас никто не подслушивает, мы продолжили, и техник принялся пояснять содержание письма.

– Из электронного послания, которое я распечатал, следует, что итальянской стороной было принято решение продолжить сотрудничество с нами. Многие хэндлеры выказали восхищение тем, как наш центр справился с поиском добермана, а после – разоблачил предателя. Кроме того, зрителям и наставникам понравилась игра с параллельным стартом: много огня, адреналина, да и шоу было само по себе захватывающее!

– Это отличная новость! Значит, сотрудничество продолжается!

– Да но… уже на изменённых условиях.

– Что они на этот раз задумали?! – раздражённо заметила я.

– Аджилити будет проводиться не каждое воскресенье, а дважды в месяц, как ранее и было обговорено ещё с синьором итальянцем.

– По какой причине? – не сдержалась я. – Мы же набираем популярность: хэндлеры мечтают выступать у нас, а зрители – делать ставки.

– Итальянка пишет, что после вчерашнего происшествия многие наставники, так же как и игроки, отказались от дальнейшего сотрудничества с нашим центром кинологии.

Шокированная этой новостью, я закрыла рот ладонью, словно запрещая себе выругаться или вслух проклясть их всех.

– В общем… – зная свою вину, запнулся техник. – Мы потеряли около половины публики и столько же хэндлеров, а потому игры теперь будут проводиться через воскресенье.

Я была разбита услышанным, потому что, получая всего сорок процентов, из которых мне ещё приходилось оплачивать труд ребят, я прекрасно понимала, что сокращение аджилити резко уменьшит мои шансы накопить необходимую сумму на искусственное оплодотворение за границей. Я, к слову, уже узнавала стоимость и выяснила заодно, что процедуру проводят женщинам не старше сорока трёх лет, так что времени у меня оставалось совсем немного.

– Простите меня, прошу Вас, госпожа! – взмолился техник.

– Уже как есть, – бросила я в ответ. – Нам нужно укрепить позиции. Такое, как вчера больше никогда не должно случиться! Найдите мне сторожа – такого, на которого можно было бы положиться, и которому можно было бы доверить не только охрану центра, но и аджилити.

– А с рыжим что? – удивился инструктор–кинолог.

– О нём я позабочусь сама. Новый сторож не обязан обладать крепким телом или навыками рукопашного боя, но он должен уметь обращаться с оружием, а главное – мы должны быть уверены, что можем доверить ему охрану собачьих игр, и что он нигде об этом не разболтает.

– Я дам анонс в печать и размещу объявление в интернете, – решительно сказал технарь.

– Никаких анонсов. Новый сторож должен быть чьим–то родственником, потому что только кровная или семейная связь даёт нам реальную гарантию того, что он не станет вредить, понимая, что в случае предательства ответственность ляжет не только на него одного, но и на всю семью. Когда есть близкие, за которых боишься и перед кем стыдно, предавать куда сложнее. Ищите сторожа среди знакомых и в собственном родстве.

– Будет исполнено, госпожа, – мужчины поднялись и покинули мой кабинет.

Чуть погодя после их ухода, я спустилась в столовую, где за дальним столом, ссутулившись и упрямо уткнувшись в тарелку, обедал мой рыжий красавец. Он ел быстро и неаккуратно, словно хотел поскорее покончить с этим занятием, и даже не поднял головы, когда я подошла.

– Что ты ешь? – спросила я, остановившись рядом и сложив руки на груди.

– Бутерброд, – глухо буркнул он, не утруждая себя тем, чтобы посмотреть на меня.

Я открыла холодильник, достала пластиковую форму со вчерашними спагетти и котлетами, которые захватила с собой утром, и поставила их в микроволновку. Пока еда разогревалась, я чувствовала, как во мне нарастает раздражение от пренебрежительного отношения Рыжика ко мне. Достав подогретую форму, я поставила её перед ним.

– Поешь нормальную еду. Я сама готовила. Это куда вкуснее твоего бутерброда.

Он демонстративно отодвинул форму обратно, продолжая жевать, и обиженно отвернулся, словно я была монстром, то и дело оскорблявшим его.

– Послушай меня, – сорвалась я, почувствовав, как терпение лопнуло, – не смей отворачиваться, когда я с тобой разговариваю, и не смей хлопать дверьми и хамить мне при подчинённых!

Изначально я не хотела заводить этот разговор, ведь слишком устала от бесконечных конфликтов, претензий и склок с разными людьми, а с Рыжиком мне хотелось покоя, радости и тепла, но его показная надменность с обидой резанули слишком больно по сердцу.

Он упрямо смотрел в сторону, не отвечая, будто меня там вовсе и не было. Я сделала шаг вперёд и, схватив его за подбородок, резко повернула его голову к себе.

– Я с тобой разговариваю, – сказала я, и в голосе прозвучала жёсткость.

Рыжик посмотрел на меня исподлобья, со сжатым ртом и злым прищуром, в котором вспыхнуло уязвлённое самолюбие.

– Я просто хотел быть полезным, – выдавил он обиженным тоном. – Хотел помочь вам на собрании, а ты отослала меня прочь и ещё начала указывать, что мне делать, будто я малое дитя. Это ты меня опозорила перед подчинёнными, а не я тебя.

– А с каких это пор мы на «ты»?

Он резко вскочил со стула, и я машинально отступила назад, почувствовав, как воздух между нами натянулся, словно струна.

– С тех пор, как ты решила мной понукать! – выпалил Рыжик. – Указывать мне, что делать, что сметь, а что не сметь, даже что есть: бутерброд или твою стряпню! Видимо, ребёнка ты родить не смогла, вот и решила мной, как сыночком, управлять!

Я ударила его по щеке – звонко, резко, так, что звук пощёчины гулко разнёсся по пустой столовой, а у сторожа погас вызывающий взгляд.

– Никогда, – сказала я, с трудом удерживая голос ровным, – не поднимай тему ребёнка. Ещё раз услышу – вылетишь из центра в два счёта, ты меня понял?

Он стоял, сжав челюсти, тяжело и неровно дыша, а в глазах его кипел юношеский нигилизм, смешанный с унижением мужского достоинства.

– Ваш приказ будет исполнен, госпожа, – произнёс Рыжик сквозь зубы и резко вышел из столовой, злобным размашистым шагом направляясь на свой пост, оставив после себя чувство вины и ощущение ссоры, которую уже невозможно было ни отменить, ни забыть.

Глава 37. Счастливая

Поднявшись обратно в свой кабинет, я медленно опустилась в кресло и закрыла ладонями лицо. На сердце было мрачно и дождливо, будто внутри шёл бесконечный ливень, затемняющий всё вокруг. Ссора с Рыжиком, урезанные аджилити – всё это ложилось тяжёлым, давящим грузом на душу, не оставляя воздуха для вдоха.

«Может, и правда, не стоило быть с ним такой категоричной и назидательной? – корила я себя. – Зачем было прогонять парнишку из кабинета таким грубым тоном? А мои указания? Да я ведь даже не думала указывать ему, как себя вести и что есть. Я просто хотела услышать, что же итальянка написала в письме. А на кухне накормить его по–человечески, по–матерински… По–матерински. В чём–то сторож был прав. Своих детей у меня не было, а он – такой юный, ещё неопытный в жизни – вызывал во мне инстинктивное желание заботиться и оберегать. Ещё и итальянцы нагадили в душу, своим решением сделав меня раздражённой, взвинченной и злой. А эти… хэндлеры с игроками. Предатели! Они веселились, ели, пили, участвовали в нашем шоу, делали ставки, а потом… упрекнули мой центр в некомпетентности и просто отвернулись от нас. Неудивительно, что я сорвалась. Только вот срываться на Рыжике не стоило. Он ведь не виноват в людской подлости».

Мысли крутились в голове зимней вьюгой, вымораживающей всё до онемения. Холод пробирал не только тело, но и то, что глубже – душу, где живёт тепло.

По понедельникам работы было немного. Мы чистили площадку после предыдущих аджилити, приводили в порядок вольеры, обновляли «чёрную» бухгалтерию, печатали отчёты. Сотрудников выходило единицы, ведь совершенно не хотелось, чтобы весь штат наблюдал странности первого дня недели. Я решила заняться отчётом по проведённым играм: внести все ставки, проигрыши, выигрыши, общий банк и распределение долей прибыли в Excel–документ. Компьютер я стала осваивать не так давно, и он раздражал меня, как и любые технические новшества, но для ведения дел – был незаменим, а потому я старалсь воспринимать работу за экраном, как необходимое зло – спокойно и терпеливо.

Задача была кропотливой и требовала предельной внимательности, а потому тянулась долго. Через несколько часов в мой кабинет постучали.

– Войдите! – наспех закрыла я файл Excel, не зная, кто стоит за дверью. Лишние глаза, увидевшие этот документ, мне были ни к чему.

Дверь приоткрылась, и в её щели вновь показалось лицо Рыжика.

– Можно? – деликатно спросил он, совершенно несвойственно своему обычному, дерзкому поведению.

– Уходи! Не хочу тебя видеть! – резко бросила я, играя женскую обиду неожиданно даже для самой себя, хотя всего пару часов назад терзалась сожалениями.

Сторож был жутко настойчив и, несмотря на мои попытки его выпроводить, всё же переступил порог, а из–за спины достал прекрасный букет чайных роз. Их лепестки пылали – густо–оранжевые с прожилками нежно–розового, словно языки живого пламени, пойманные в цветочную форму. Они напоминали огонь: мягкий, но опасный, обжигающе красивый. Стебли были салатовыми, с тонкими, изящными листиками.

Рыжик протянул мне букет.

– Мы с тобой не с того начали… Прости меня за вредность. И прими эти розы – в знак искреннего раскаяния.

Я по–девичьи застенчиво опустила взгляд на букет и не смогла сдержать улыбки. Она родилась сама – тёплая, настоящая, от души, так редко балованной вниманием. Тем более – вниманием парня, в которого я была влюблена. Конечно же, его извинения просто не могли остаться непринятыми. Я даже закрыла глаза на то, что этот букет он добыл для меня, явно отлучаясь с поста в рабочее время.

Взяв в руки цветы, я подняла глаза на Рыжика:

– Ты же говорил, что у тебя нет денег на настоящие розы… А сам принёс букет.

– Так я зарплату получил, – с гордостью ответил он. – Свою первую.

– Зачем же ты потратился? Мне и бумажный цветок дорог. Я храню его в ящике стола.

– Ты заслуживаешь красоты, – тихо сказал он. – Потому что сама ею являешься.

Его слова окончательно растопили моё сердце. «Видите, какой красивый жест! Он меня любит, а Вы не верили», – заносчиво сказала про себя, обращаясь к бывшей начальнице, разговор с которой осел тяжёлым песком на самое дно моего сердца.

Рыжик наклонился – медленно, будто давая мне время отстраниться, если я захочу. Но я не отстранилась. Его губы коснулись моих – и поцелуй вспыхнул, как искра, мгновенно превращаясь в пламя. Он был жадным и нежным одновременно, с лёгким, но болезненно сладким засосом, от которого губы загорелись, будто охваченные тем же огнём, что и розы в моих руках.

Я прижала букет к груди, не чувствуя колючек, – только жар. Огонь цветов, огонь поцелуя и огонь внутри меня слились воедино, и я воскресла из пепла проблем и разочарований, точно птица Феникс. Даже солнце выступило на осеннем небе, и оно же засияло в моей душе.

– Ты тоже на меня не сердись, – сказала я после поцелуя, всё ещё чувствуя, как губы слегка горят. – Я, может, была с тобой резка… но это не со зла.

– У тебя сложности? – угодливо спросил Рыжик.

– У взрослых всегда всё непросто, мой милый, – вздохнула я и погладила его по щеке. – Достань мне, пожалуйста, вазу с верхней полки шкафа, – попросила я, воспользовавшись его ростом.

Пока я аккуратно расправляла огненные розы, расставляя стебли так, чтобы они не давили друг друга, Рыжик удобно устроился в моём кресле. Он по–детски оглядывался вокруг, постукивал ладонями по подлокотникам и улыбался – игриво, с нескрываемым удовольствием, будто примерял на себя роль начальника центра.

Эта игра слегка напрягала меня. Когда–то точно так же – с любопытством и дерзким восторгом – я сама впервые села в кресло супруга, и… меня не захотелось его оставлять.

– Тебе удобно? – спросила я, нарочито улыбаясь.

– Кресло классное, – честно ответил он. – Но руководителем я бы быть не хотел.

– И почему же?

– Слишком много ответственности. Она связывает по рукам и ногам. А я хочу жить свободно: сегодня захотел работать сторожем – работаю, завтра не захотел – ушёл и устроился охранником.

– Достаточно легкомысленный подход к жизни, – заметила я.

– А зачем делать жизнь сложной? – пожал он плечами. – Все эти суровые взгляды, сухая речь перед подчинёнными, вечный страх, что кто–то навредит или сделка сорвётся. Финансы, регламенты, отчёты… Да ну. Куда проще быть обычным сотрудником – без лишней ответственности и бессонных ночей.

– А как же карьерный рост?

– Я не гонюсь за вершинами. Чем выше забираешься, тем тяжелее дышать и больнее падать. Я лучше у подножия корм погрызу, зато сваливаться некуда.

– Ну, а заработок? Высокая должность всё же приносит больше денег.

– Деньги можно добывать и другими способами. Не обязательно пыхтеть руководителем в офисе или прорабом на стройке.

– Какими же?

– Я уже говорил: я практичный. Люблю материальный доход и власть. Просто так я ничего не делаю, – с нажимом сказал он. – Эмоции у меня на втором плане.

– Это я помню, но ты так и не ответил, как собираешься достичь финансового благополучия и могущества, не будучи при этом на высокой должности.

– Пока не придумал. Но начальником точно быть не желаю!

С этими словами Рыжик вскочил с кресла, явно занервничав, и подошёл к шкафу, разглядывая книги на верхней полке.

Отсутствие у него амбиций удивляло меня. Желание благ – без готовности что–то для этого делать – казалось странным и тревожным. А вдруг… эти блага он получал за шпионаж за мной?! Без тяжкого труда, легко и просто – вот тебе и деньги, и власть над чужой судьбой – моей судьбой. Но выяснять это, расстраивать себя подозрениями или спорить мне не хотелось. Я просто наслаждалась букетом и присутствием любимого сторожа.

– Здесь много литературы по бизнесу, – подытожил он, захлопнув одну из книг, которую достал полистать. – Скукотища.

– А какие у тебя планы на будущее? – прямо спросила я, вновь вспомнив слова своей приёмной матери о том, что за душой у Рыжика – ноль, и в отношениях содержать его, скорее всего, буду я. И в тот момент мне показалось, что в этом плане, она как в воду глядела. Я решила выяснить, чем же он всё–таки решил заниматься в жизни или единственной целью этого парня было – бездельничать, но грезить о большем. А, может, – предавать и зарабатывать на поражении других людей.

– Хочу работать по специальности. Охранником.

– В моём представлении, – осторожно заметила я, – охранник – это не специальность, а должность. Подработка.

Парень мгновенно вспыхнул:

– Охранник – это профессионал, который обеспечивает безопасность объекта или человека. Я сдавал экзамен, получал лицензию на ношение оружия и право называться охранником!

– Прости… – тихо сказала я. – Я не думала, что всё так серьёзно. У нас ты работаешь обычным сторожем.

– Сторож – это подвид охранника, – буркнул он. – И, между прочим, ответственная должность. Я предотвращаю противоправные действия в отношении центра кинологии.

– Ты же не любишь ответственность, – мягко заметила я. – А выходит, что твоя профессия как раз её и подразумевает.

– Слушай, ты чего ко мне придралась? – взорвался он. – Хочешь сказать, что я нищеброд и падальщик?

– Нет, дорогой, – испугалась я новой ссоры и, подойдя ближе, положила ладони ему на грудь. – Прости меня, дуру. Говорю чепуху. У тебя отличная, мужественная специальность. Не каждый подставит себя под удар ради чужого учреждения, имущества или безопасности.

– Вы, женщины, только и умеете – критиковать и пилить, – обиженно молвил он.

Я от души рассмеялась от этих слов:

– И много нас, нехороших, пилило тебя, двадцатилетнего?

– Бывали случаи, – лукаво усмехнулся он, будто вспомнил какую–то женщину, оставившую в его памяти тёплый след.

Меня кольнула непозволительная, но острая, словно игла, ревность, и я резко оттолкнула Рыжика.

– Ну и иди тогда к тем, кто тебя пилит. Может, тебе, в конце концов, понравится.

Он расхохотался и вновь притянул меня к себе за талию:

– Да я тебя имел в виду!

Я обиженно ударила его ладонью в грудь, а потом обняла – крепко, жадно, прижавшись к нему всем телом. Я понимала, что у него до меня были девушки. Может, не отношения – но интимная близость точно. И от одной мысли, что какая–то молодая девчонка ложилась под него, наслаждалась его теплом и проникновением в неё, меня скручивало чувство собственничества. Я хотела, чтобы сторож был моим. И не только сейчас… Даже его прошлое дразнило меня, как перо у самого кончика носа. Мне вдруг стало не по себе от пророчества гадалки на вокзале об «иностранце, обещанном другой». А вдруг это был мой рыжий принц, уже примерявший туфельку какой–нибудь Золушке?

«За волосы бы оттаскала эту потаскушку», – зло подумала я, сама испугавшись силы своей реакции на простую фантазию.

– У тебя ведь никого нет… кроме меня? – наконец решилась я задать мучивший меня вопрос.

– Я даже не знал, что у меня есть ты, – захихикал он.

– Прекрати ребячиться. Мне нужно знать, – серьёзно сказала я и даже нахмурилась.

– Никого! Вот тебе крест! – перекрестился Рыжик, не переставая улыбаться.

– Ну и славно, – прошептала я и снова прижалась к его груди, с облегчением выдыхая.

– Слушай, а можно я отвезу тебя кое–куда, – заговорщически сказал он, – туда, где ты точно забудешь обо всех своих проблемах и тревогах начальницы?

– Куда? – заинтригованная и улыбавшаяся, я подняла на него глаза, всё ещё находясь в крепких объятиях. – И потом… конец рабочего дня. Нужно успеть всё доделать.

– Ну, куда – это сюрприз! – лукаво ответил юный сторож. – А работы у тебя сегодня немного. Думаю, и ты, и я можем позволить себе сбежать из центра кинологии на час раньше.

– Ты оставишь пост? Своё ответственное дело? Разве так поступают профессиональные сторожи? – поддела я его, рассмеявшись.

– Камеры включим, – пожал он плечами. – Ночью же они у нас охранниками подрабатывают.

– Хорошо, я согласна, – сказала я, не ожидая такого решения от самой себя.

Опьянённая близостью возлюбленного и этим внезапным предложением, на которое способна разве что юная, ещё не обременённая бесконечными «надо» душа, я была готова поехать с ним хоть на край света.

В путь мы отправились в его внедорожнике – старом, скрипучем и неудобном, но я не обращала внимания на дискомфорт, я была вдохновлена предстоящим приключением. Машина свернула с привычного маршрута, и вскоре город стал другим – более ярким, шумным, пёстрым. За окном мелькали вывески, витрины, неоновые огни, будто я внезапно оказалась в пространстве беззаботной жизни. Я никогда не заезжала в эту часть города – местный Лос–Вегас. Мне просто было там нечего делать.

Рыжик припарковался у большого здания с панорамными окнами. Оно светилось изнутри разноцветными огнями, в которых мелькали силуэты людей, а из распахнутых дверей доносились задорный смех, весёлая музыка и какой–то упругий звук, словно что–то сильно пружинило.

– Где это мы?.. Что это? – спросила я и, нахмурившись, вышла из машины, оглядываясь по сторонам.

Снаружи здание напоминало торговый центр или детский развлекательный комплекс. У входа толпились взрослые, подростки, компании молодых людей и даже родители с визжащими детьми. Кто–то держал в руках яркие носки, а кто–то – бутылки с водой.

– Батутный парк, – с гордостью объявил Рыжик.

Я медленно повернулась к нему.

– Прости… что?

– Батутный парк, – повторил он, будто это объясняло мне всё.

– А что там делают?

– Прыгают. Бегают. Летают. Валяются. Орут от счастья.

– Ты издеваешься? – настороженно усмехнулась я. – Я взрослая женщина. Руководитель центра кинологии при МВД. Я что, по–твоему, должна скакать, как школьница?

– А почему бы и нет? – повёл он плечами с обезоруживающей простотой. – Вспомни молодость. Как ты веселилась.

Внутри меня что–то щёлкнуло и, опустив голову, я призналась ему:

– Никогда, я никогда не веселилась.

Сторож посмотрел на меня очень внимательно – уже без улыбки, будто пытался рассмотреть что–то поглубже моих слов – угрюмую душу, не знавшую веселья.

– Совсем никогда?

– Нет, – сказала я после паузы. – У меня не было такой роскоши. Я рано повзрослела.

– А муж? Он не таскал тебя по всяким вечеринкам и увеселительным мероприятиям?

– Нет, только что по работе, но это были званные встречи в роскошных ресторанах или в особняках высокопоставленных лиц, чопорные и занудные, – усмехнулась я, не представляя полковника в роли выдумщика развлечений. – Правда однажды он отвёл меня в кабак, где мы послушали джаз, поужинали и станцевали медленный танец.

– Боже! Ты что, действительно никогда не тусовала от души?

– Да нет же! Говорю тебе, что рано повзрослела, и замуж вышла рано, а мой супруг – не любитель всяких потех.

Рыжик на секунду задумался, а потом сделал шаг ближе ко мне.

– Значит, самое время начать, – резво сказал он. – Не как начальнице. Не как взрослой женщине. А просто… для души – радоваться, веселиться и тусовать. Пошли!

Я взглянула на здание ещё раз. На разноцветный свет, на смех, на незнакомую мне свободу веселиться – и почувствовала, как внутри борются страх выглядеть смешной и желание хоть раз позволить себе быть счастливой.

Ещё секунду я колебалась, разглядывая этот шумный, пульсирующий огоньками вход, когда мой рыжий балагур решительно схватил меня за руку и, не давая времени на долгие сомнения, буквально потащил внутрь.

– Пошли, говорю! Доверься мне!

Внутри воздух был тёплым, насыщенным жизнерадостной музыкой и оживлёнными голосами поситителей. Пространство уходило вглубь огромным залом, выстланным бесконечным морем батутов – чёрных, синих, ярко–оранжевых. Люди взлетали и падали, снова взлетали, переворачивались в воздухе, визжали, хохотали, сталкивались, снова падали и снова поднимались ввысь, как будто гравитация здесь была не законом, а условностью.

Я растерянно оглядывалась по сторонам, когда Рыжик усадил меня на скамью у края зала.

– Будет круто! – сказал парнишка с воодушевлённой улыбкой, уже присев передо мной.

Прежде чем я успела что–то возразить, он аккуратно снял с меня мои привычные туфли на каблуках – женственные, «взрослые», неуместные здесь – и поставил их в сторону. Затем он, точно фокусник, достал откуда–то яркие до нелепости носки с прорезиненной подошвой и, не торопясь, заботливо натянул их мне на ноги.

– Здесь… прыгают, – с глупой очевидностью произнесла я, чувствуя, как меня охватывает неловкость.

– Ну да… Как я и сказал: прыгают, падают, смеются, – подтвердил Рыжик, уже натягивая такие же носки – зелёные в оранжевый кружочек – на себя. – А некоторые здесь даже живут во имя гормона счастья.

Я шагнула на первый батут – осторожно, словно проверяя лёд. Поверхность мягко прогнулась под ногами, и меня слегка подбросило вверх. Сердце неприятно ёкнуло.

– Я сейчас упаду, – напряжённо сказала я.

– Да не бойся ты! В этой и кайф – взлетать и падать! Ты ж начальница – должна бы привыкнуть! Только тут всё оптимистичнее, чем в кинологическом центре. Здесь падать – весело! Если боишься, не отпускай моей руки! В случае падения – я тебя поймаю!

Я сделала ещё один шаг. Потом ещё. Движения были скованными, непривычными, тело словно не понимало, что от него хотят. Я чувствовала себя чужой – не вписывающейся, слишком старой для этого места, полного подростков, юношей и детей. Я была чересчур серьёзной для этой шумной, прыгающей вечеринки. Я всё смотрела вокруг, испытывая напряжение и чувствуя себя неловкой в этих красочных носках на батуте.

Кто–то рядом с громким визгом рухнул на спину, а кто–то, наоборот, взмыл вверх, раскинув руки, как птица – их озорные крики больно ударили по ушам. Музыка била в грудь, а огоньки кололи глаза – я ощутила напряжение и захотела уйти, но Рыжик задержал меня, потянув за руку обратно.

– Расслабь колени, – сказал он. – И не думай ни о чём! Просто наслаждайся!

«Не думай – самая сложная команда в моей жизни. Полковник бы так никогда не сказал, – размышляла я. – Напротив, отчитал бы меня сейчас за это глупое положение, в которое я попала, как раз–таки бездумно!». Я ворчала на себя, но решила ещё раз попробовать «наслаждаться».

Медленно. Осторожно. Сначала я сделала едва заметные подпрыгивания. Потом – чуть выше. В какой–то момент батут подо мной сыграл сильнее, и я неожиданно оторвалась от поверхности на целую секунду.

И вдруг… рассмеялась.

Громко. Искренне. Не сдерживаясь.

Этот смех будто сорвался с цепи – вырвался из глубины, где годами лежал зажатый, запрещённый, наказуемый. Меня подбросило ещё раз, и ещё – и страх с неудобством отступили, сменившись странным, пьянящим восторгом.

– Вот оно! – закричал Рыжик. – Кайфуем!

Он подпрыгнул рядом, поймал мой ритм, и мы стали двигаться вместе. Я уже не думала о возрасте, статусе, смешном виде со стороны. Тело узнавало то, чего никогда не знало, – свободу и искреннее счастье, чувство полёта, невесомость, радость быть самой собой, не думая о том, что скажут окружающие.

Мы с моим рыжим весельчаком прыгали, держась за руки, синхронно взмывая вверх и падая вниз, смеясь, как дети. Музыка, свет, веселье – всё перестало напрягать, а лишь слилось в одно пульсирующее ощущение жизни. Я почувствовала, как внутри разливается жар – эндорфины, адреналин, что–то бурное и неведанное. В следующем прыжке я обхватила его за шею, а он удержал меня за талию.

– Нравится? – засмеялся юный сторож. – Тебе нравится веселиться?

– Очень, – заливаясь смехом, прыгала я всё выше в унисон ему.

В какой–то момент мы подпрыгнули особенно высоко – слишком синхронно и слишком самоуверенно. Батут под нами сыграл, как натянутая струна, и при приземлении я потеряла равновесие. Мы не удержались – столкнулись, неловко, смешно, нелепо, и вместе рухнули на мягкую поверхность.

Я оказалась сверху, Рыжик – подо мной, а наши лбы глухо стукнулись друг о друга.

– Ай! – одновременно вырвалось у нас, и тут мы расхохотались.

Громко, до слёз, до боли в животе, не в силах остановиться. Смех накатывал волнами, и я уткнулась лбом ему в плечо, всё ещё подпрыгивая от остаточной упругости батута. Он держал меня за спину, чтобы мы не разъехались в разные стороны, и сам смеялся так, что у него дрожала грудь.

– Это было эпично, – выдохнул сторож сквозь смех.

– Я предупреждала, что упаду, – сквозь хохот ответила я.

– А я предупреждал, что поймаю.

Мы поднялись не сразу – ещё пару секунд лежали, влюблённо глядя друг на друга. Потом он снова потянул меня за руку, и мы вскочили – уже без осторожности и без какого–либо страха.

И дальше прыгали ещё выше, ещё безрассуднее, смеясь и сталкиваясь плечами, иногда случайно, а иногда нарочно. И мне казалось, что с каждым таким столкновением, с каждым смехом, с каждым неуклюжим падением с меня слетает один год – и мне снова не под сорок, а чуть за двадцать. Я с наслаждением навёрствовала всё то, что упустила в том возрасте, когда смех – искренный, а веселье – настоящее, не обременённое взрослыми хлопотами и проблемами.

Мы наскакались вдоволь. До дрожи в ногах, до сбившегося дыхания, до ощущения усталости – приятной – такой, какую никогда не сумеют дать отчёты, бессонные ночи и ответственность перед министерством и подчиннными. Когда мы, наконец, сошли с батутов, я почувствовала себя и отрадно пустой, и бесконечно счастливой одновременно, словно из меня вытряхнули всё лишнее и оставили только самое светлое – чувство радости и любви к юному сторожу.

Я вновь переобулась в свои туфли на каблуках и вдруг поймала себя на том, что иду иначе – не по–деловому и не скованно, а легко, прислушиваясь к движению своего ухоженного, всё ещё упругого тела. Каблуки тем вечером ощущались изящным продолжением меня самой, а не обязательным аксессуаром жены полковника и начальницы кинологического центра – женщины, обязанной выглядеть безупречно. Я чувствовала себя женственной и по–настоящему счастливой.

– Ну что, – сказал Рыжик, глядя на меня, – отвезу домой или до центра?

– У меня есть предложение получше, – улыбнулась я. – Выпить.

– Хочешь продолжить веселье? – ухмыльнулся он.

– Почему бы и нет! Сегодня гуляем! Вези меня в бар!

Небольшой кабак оказался совсем неподалёку – тёплый, полутёмный, с мягким рассеянным светом и негромкой музыкой, словно созданной для разговоров вполголоса. Мы сели за стойку. Я, не раздумывая, уже собиралась заказать два виски.

– За мой счёт, – сказала я, взглянув на Рыжика.

Он удивлённо заморгался и, чуть смутившись, честно сказал:

– Не стоит… Я заплачу. Только, боюсь, виски тут мне не по карману. Может, по пиву?

– Подайте нам виски. Я плачу! – решительно обратилась я к бармену.

– Стой! – неожиданно вмешался Рыжик и жестом остановил его.

– В чём дело? – усмехнулась я. – Я же сказала, что плачу.

– Знаешь, – интригующе начал он, – раз у нас сегодня вечер веселья, я научу тебя «субмарине». Лучше подайте по два бокала пива и по стопке водки, - обратился он к бармену.

– Мне уже страшно, – рассмеялась я. – Что ещё за «субмарина»?

– Коктейль такой – резкий, смелый, опьяняющий и веселящий по–взрослому – всё, как ты любишь!

– Ты меня добить решил? А я, между прочим, серьёзная женщина, – шутила я, не скрывая хорошего настроения.

– Не сегодня – нет, – мягко возразил он. – Сегодня ты женщина, которая смеётся, прыгает на батутах и пьёт «субмарину» в баре вместе со сторожем.

Я посмотрела на Рыжика – и вдруг поняла, что хочу попробовать. Не «субмарину». Его. Хочу узнать его ласки и поцелуи – не только в губы. Хочу почувствовать его смелые, тёплые руки на своих бёдрах и груди, его мужскую крепость внутри себя. Хочу сделать ещё один шаг в эту новую, неожиданно лёгкую версию себя. Полковник, угрожавший мне соглашением и жестокой расправой, тем вечером растворился – исчез в искреннем смехе и в чувстве любви к рыжему сторожу. Мне стало всё равно, что сделает со мной этот изменник. Я была счастлива и впервые в своей жизни – так по–настоящему весела, что перестала думать о цене, которую, возможно, придётся за это заплатить. Желая быть для любимого красивой и соблазнительной, я расстегнула ещё одну пуговицу на блузе, обнажая чуть большее, чем было дозволено.

Бармен поставил перед нами высокие бокалы пива и стопки водки в низких рюмках. Рыжик придвинул их ближе, будто собирался проводить научный эксперимент. Затем он медленно, с нарочитой торжественностью, вылил водку в пиво. Пена вздыбилась, закружилась и поднялась встревоженным вихрем.

– Выглядит как–то опасно, – хихикая, сказала я.

– Самые весёлые вещи всегда выглядят опасно, – улыбаясь, ответил сторож и протянул мне бокал.

– За что? – спросила я, уже превкушая радостное забвенье от алкоголя.

– За то, что ты сегодня впервые веселилась, – ответил он. – Тусовала и кайфовала!

– Что за дурацкие слова?! – вновь рассмеялась я, и чокнулась с ним бокалами.

– До дна! Иначе субмарина не опустится до нужной глубины!

– Ты шутишь?!

– Даже не думаю.

Сделав первый глоток, я тут же закашлялась и расхохоталась. Вкус был резкий и какой–то неправильный, но именно в этом и скрывалось приключение, за которым я ехала в эту часть города за Рыжиком.

– Это… ужасно! – сквозь смех выдохнула я.

– А теперь набери воздуха и до дна, – подмигнул он.

С трудом, но я сделала это. Алкоголь разливался теплом по всему телу, наш смех становился громче, а жесты – свободнее. Я заметила, что запрокидываю голову, от души веселясь, и смеюсь открыто, не думая, как выгляжу, и что муж сделает мне замечание. Мы пили водку, болтали, перебивали друг друга, обсуждая какие–то глупости, не имевшие ни малейшего значения.

– Знаешь, – призналась я, наклоняясь к любимому сторожу, – мне кажется, я сегодня нарушила все возможные правила.

– И это только начало, – ответил он игриво.

– Правда? – с тем же флиртом спросила я, опершись локтями о его плечо.

– А ты бы хотела продолжения? – приподнял он бровь, не скрывая намёка и дерзким взглядом обросил моё декольте. – Весёлого. Но более… интимного.

– Поехали к тебе, – сказала я и, слегка опьяневшая, рассмеялась и чмокнула его в щёку.

– Не выйдет, – вздохнул Рыжик. – Я снимаю крохотную комнату у одной семьи, живущей в той же квартире. Лучше к тебе.

– Нет, – покачала я головой. – В нашу с мужем постель любовников я не вожу.

Я провела пальцем по линии его носа, любуясь милыми чертами лица.

– Какой, оказывается, ценный персонаж твой муж! – усмехнулся он.

– Ревнуешь? – расхохоталась я.

– Не смешно, – отвернулся возлюбленный. – Даже представлять не хочу, как он тебя… трогает и целует.

Я наклонилась к его уху и прошептала:

– Тогда поехали в отель. Там я позволю тебе трогать и целовать меня там, где захочешь.

Он повернулся ко мне с широкой, хищной улыбкой:

– С удовольствием исполню твой приказ, моя счастливая озорница.

Глава 38. Трепетание

Мы с Рыжиком выпили, и за руль никто из нас сесть уже не мог, поэтому мы поймали такси – смеясь, перебивая друг друга, всё ещё оглушённые алкоголем и тем удивительным ощущением лёгкости в общении друг с другом. Я назвала адрес, и водитель коротко кивнул, бросив на нас быстрый, понимающий взгляд в зеркало заднего вида.

Мой юный сторож устроился рядом на заднем сидении. Его колено касалось моего колена, а плечо – моего плеча. От него веяло теплом и чем–то живым, настоящим, таким, что невозможно описать словами, – только почувствовать.

В машине мы вспоминали прыжки на батуте и хохотали, вновь и вновь возвращаясь к нашему «эпичному», как выразился Рыжик, столкновению лбами при падении.

Когда такси остановилось, он вышел первым и замер, подняв голову.

– Ого… – выдохнул рыжий сторож почти шёпотом.

Небольшой отель, который я выбрала, был из тех, где стекло и камень выглядят холодно и дорого, а вот у входа царят мягкий свет, тишина и ощущение покоя. Я расплатилась с водителем и, выйдя из машины, поймала руку своего кавалера.

– Пойдём, – сказала я ему.

– Теперь ты меня тащишь, да? – пошутил он.

– Ага. Поймала красивого парня в паутину и вот тащу в номер, чтобы выжать все соки из юного тела, – рассмеялась я, глядя на его польщённое лицо.

Когда мы вошли внутрь, я подошла к стойке регистрации, чтобы взять нам лучший номер на двоих, который только мог предложить этот отель. «Один раз в жизни можно и пошиковать! Раз сегодня был такой замечательный день, то пусть и ночь будет великолепной!» – решила я, внося немалую оплату.

Рыжик, ждавший меня чуть поодаль, словно протрезвел и стал другим: осторожным, внимательным, тихим. Он крутился вокруг своей оси, а глаза его бегали по мраморному полу и высоким потолкам, где всё блестело и пахло чистотой и деньгами.

– Ты здесь… часто бываешь? – спросил он вполголоса, когда мы шли по коридору к номеру.

– Достаточно, – ответила я и заметила, что мне нравится быть для него проводником в этот мир роскоши и высокого статуса.

Внезапно Рыжик схватил меня под локоть и развернул лицом к себе.

– Что это значит? У тебя что, много любовников, раз ты по отелям шляешься? – серьёзно и насупленно спросил он, а в прищуре изумрудных глаз снова мелькнула искра ревности.

Я рассмеялась и, встав на цыпочки, поцеловала его в щёку.

– Я сюда гостей кинологического центра размещаю, когда они приезжают к нам на конференции или по обмену опытом, – сказала я правду, только чаще всего это были важные партнёры, игроки и хэндлеры, прибывающие в столицу на аджилити. Я была недостаточно пьяна, чтобы разболтать свою самую сокровенную тайну.

– Уф… напугала, – выдохнул он, обнял меня и поцеловал в лоб.

– Давай до номера дойдём. Все нежности – там. Здесь везде камеры. Не нужно привлекать лишнее внимание к нашей паре.

– Так они и так на стойке регистрации поняли, зачем мы сюда приехали.

– Пока нет доказательств, это всего лишь догадки. Не будем отдавать им козыри в руки, – сказала я и двинулась дальше по коридору.

Номер оказался не просто дорогим – он был демонстративно роскошным. Высокие потолки растворялись в мягком рассеянном свете, стены были отделаны тёплым камнем и тёмным деревом, а пол устилан плотным ковром.

По центру у самой стены стояла огромная кровать с высоким изголовьем, обитым кожей цвета коньяка. Белоснежное постельное бельё лежало идеально ровно, а подушки были выстроены с военной точностью. Над кроватью – лаконичная дизайнерская лампа, дающая мягкий, интимный свет, словно созданный для ласковых ночных прикосновений.

Панорамное окно занимало почти всю стену. За стеклом мерцали огни причала и тёмная, спокойная вода, отражавшая город, как зеркало. Плотные шторы из тяжёлой ткани можно было закрыть одним движением – и мир снаружи переставал существовать.

В углу располагалась зона отдыха: глубокое кресло, обтянутое бархатом, низкий столик из камня, бутылка шампанского в серебряном ведёрке и аккуратно расставленные бокалы.

Увидив всю эту изысканность, Рыжик по–ребячески ахнул.

– Ничего себе…

Он прошёлся по комнате, провёл рукой по столу, по спинке кресла, осторожно сел на край кровати, будто она могла исчезнуть в любой момент.

– Тут… как в кино.

– Обычный номер, дорогой, – сказала я между прочим, словно для меня такая обстановка была чем–то совершенно обыденным.

Он подошёл к окну и вгляделся в причал – весь в огоньках, заполненный последней в том году волной туристов.

«Вот это вид!» – восторженно заметил сторож, а затем задвинул шторы и отправился в ванную.

Просторная, как отдельная комната, она сияла мрамором светлых оттенков. В центре стояла глубокая ванна с плавными линиями, будто выточенная из цельного камня. Над ней – приглушённый свет. Рядом – душевая зона за стеклом. Двойная раковина, огромное зеркало без рамки, и идеально сложенные полотенца на полочке под ним. Там приятно пахло мылом, древесным с нотками цитруса.

Рыжик трогал и изучал каждую деталь этого фешенебельного номера, не веря самому себе, что всё это происходило наяву.

Я стояла, прислонившись к дверному косяку в небольшой прихожей, и смотрела на него с тёплой улыбкой. В тот момент он казался мне мальчишкой, которому впервые показали сказку. Впрочем, именно так оно и было.

– Тебе нравится? – спросила я.

Он обернулся – немного смущённый, но до боли счастливый.

– Спрашиваешь! Я же никогда… никогда не был в таких отелях, где пахнет деньгами и дороговизной. Спасибо тебе за это.

Я подошла ближе и поправила ему ворот куртки домашним, ласковым жестом.

– Видишь, мне тоже есть, что показать тебе, – улыбаясь, сказала я.

Резким движением сторож бросился к ведёрку с элитным шампанским и в два счёта откупорил его. Я пододвинула бокалы, в которых вскоре заиграли весёлые пузырики.

– За то, что ты впервые оказался в дорогом отеле со своей начальницей! – отзеркалила я его тост из кабака – про меня и мой первый опыт на батутах.

Возлюбленный улыбнулся, чокнулся со мной и выпил всё до дна. Я лишь пригубила. На тот вечер мне уже хватало алкоголя – теперь хотелось кое–чего другого… более интимного и сладострастного.

Поставив пустой бокал на стол, Рыжик обнял меня, но он не спешил с любовными ласками. Он просто стоял, уткнувшись лбом в мою голову, и я слышала его дыхание – сначала ровное, оно постепенно утежелялось и становилось прерывистым, возбуждённым, горячим. Его пальцы медленно скользнули по моей спине, но остановились на талии, будто спрашивая разрешения двинуться дальше.

– Ты дрожишь, – тихо заметил он.

– Нет, – солгала я и тут же усмехнулась, ведь страсть действительно пробирала дрожью всё моё тело. – Хотя… может быть…

Я развела его руки и отступила на шаг – ровно настолько, чтобы видеть его лицо. В этом мягком свете Рыжик казался совсем юным. Его глаза блестели, щёки разрумянились, а в улыбке смешались дерзость и трогательная робость.

Я нарочито медленно сбросила пальто, наблюдая, как его взгляд следует за каждым моим движением. Ткань мягко скользнула на пол, но ни он, ни я не отвели глаз друг от друга – в тот миг всё остальное не имело значения. Так же неторопливо я расстегнула блузу и позволила ей сползти с моих плеч. За ней последовал бюстгальтер, но Рыжик шагнул навстречу и, заведя руки мне за спину, осторожно расстегнул застёжку и снял его.

– Ты красивая, – сказал он шёпотом, касаясь моей взволнованной груди кончиками тёплых пальцев. – Очень.

Я помогла ему снять куртку и рубашку. Эффектный подкаченный торс открылся мне во всей красе и, прикусив губу, я провела ладонью от его ключицы вниз. Подтянутое, крепкое тело неровно дышало и мне ужасно захотелось коснуться этой красоты губами.

Медленно, смакуя каждую секунду, я осыпала поцелуями его грудь. В какой–то момент Рыжик обхватил меня за талию и усадил на стол, а затем, бережно взяв за щиколотки, снял с меня туфли. Склонившись, он коснулся губами моей голени – жест был настолько нежным, что у меня перехватило дыхание. Опираясь руками о стол, я чуть приподнялась, позволяя милому любовнику стянуть с меня брюки и трусики. Он делал всё, не торопясь, как и я, наслаждаясь моментом.

Обнажив мою плоть, он взял меня под коленями и приподнял мои разведённые ноги, а затем, чуть склонившись, подарил оральные ласки. Запрокинув голову назад, я получала удовольствие от прикосновений его языка и ласковых губ.

– Я хочу тебя в себе! – промолвила я сквозь сладостные стоны.

Рыжик поднял меня на руки и перенёс на постель. А сам, перед тем как лечь, снял с себя джинсы, носки и нижнее бельё.

Я увидела его достоинство, так крепко возжелавшее меня, и рука сама потянулась к нему. Возлюбленный встал передо мной, лежавшей на белоснежных простынях, и я увлечённо играла с его пенисом, сначала руками, а потом… сам понимаешь, лейтенант, я возвратила ему оральные ласки своими губами, впервые желавшими этого – жадно, ненасытно, в чём–то пошло, а в чём–то по–интимному романтично.

Предчувствуя пик наслаждения, Рыжик остановил меня и, натянув презеватив, заведомо спрятанный в джинсах, улёгся между моих ног и вошёл в очаг моей страсти. Я застонала от удовольствия и выгнула спину, получив экстаз через несколько секунд его проникновения. Ощутив заметную пульсацию внизу моего живота, юный любовник также испытал оргазм.

Упав на спину, он ещё долго выравнивал дыхание, предварительно сняв с себя «защиту». Я же легла ему на грудь и нежно обняла за плечо.

– Тебе было хорошо? – спросил меня рыжий кавалер.

– А ты разве сам не почувствовал этого?

Он улыбнулся и застенчиво спросил:

– А… тебе кто–нибудь раньше доставлял ласки между ног языком?

– Нет, – слукавила я, ведь впервые я испытала такое с фермером в ту самую ночь, когда стала женщиной, однако Рыжику это знать было незачем, да и я хотела сделать приятное парню, – ты первым подарил мне такое блаженство.

– Я счастлив быть первопроходцем! – довольно ухмыльнулся он.

– Вы, мужчины, все помешаны на первенстве.

– Это в нас заложено природой! Это естественно…

– Кстати, о естественном: в следующий раз ты можешь кончить в меня, – сказала я ему тихим голосом.

– Нет, в тебя не получится. Ты залетишь, а я слишком молод, чтобы иметь детей! – ответил Рыжик и, запрокинув руку за голову, тот час уснул.

Я растроенно поджала губы, но постаралась не думать о грустном в такой прекрасный радостный день.

«Ну, вот и всё, – навязчиво лезли в голову тревожные мысли, от которых было не избавиться, как бы я того не хотела, – соглашение с мужем я нарушила. Главное, чтобы он об этом не узнал. Может, сумею продержаться до отъезда. А с Рыжиком что делать? Если с собой его брать, то надо рассказать о моей задумке эмигрировать. Вот только… если он подставной, такая информация сыграет против меня. Повременю с этим…», – приняла я решение и тоже сладко уснула.

Наутро я проснулась в постели одна. Обнажённая, но прикрытая одеялом, я лежала в той же позе, в которой провалилась в сон. Вот только вместо груди моего рыжего возлюбленного, была подушка.

«Ну, конечно, – с сарказмом сказала я сама себе, потирая ладонью лицо с крепкого сна. – Переспали и разошлись. Вот же я, всё–таки, дура! Права была моя приёмная мама: я ему не нужна. Как и любой мужик, сторож хотел меня трахнуть – взять ещё один трофей! Как там он сказал – «это заложено в нас природой». Ну и поделом мне!», – потянусь я к часам, стоявшим на тумбочки у кровати. «Девять утра! Я же проспала работу. Пропустила начало дня, совещания, звонки, обязанности» – тяжело вздохнув, всё ещё сонная и глубоко огорчённая тем, что Рыжик бросил меня, я решила встать и собраться в кинологический центр. Наверное, я была уже слишком взрослой, чтобы рыдать по подлому любовнику, а потому – слёз не было, только боль, пронзающая сердце. Опустив ноги на пол, я ещё минутку решила посидеть на мягкой постели.

Внезапно дверь номера распахнулась. Испугавшись, я инстинктивно прикрыла нагое тело одеялом, но это был он – Рыжик, и я выдохнула. А потом… засияла. Чуть взъерошенный, с той самой мальчишеской улыбкой, от которой внутри всё мгновенно оттаяло, он подошёл ко мне с подносом в руках.

– Ваш завтрак, мадам! Прямо в постель!

– Боже! – вновь залезла я на кровать и спрятала ножки под одеяло.

На подносе были чашки с горячим ароматным кофе, тарелка с омлетом, свежие булочки, нарезка, баночка джема и даже апельсиновый сок.

– Я не знал, что ты любишь, – немного смущённо пояснил он, ставя поднос на тумбочку. – Взял всего понемногу. Вдруг угадаю.

– Ты… – я замялась, не сразу найдя слова. – Ты не ушёл.

– А с чего бы? – он сел на постель, скрестив ноги, и легко коснулся моей щеки рукой. – Я просто спустился за завтраком.

Я рассмеялась – тихо, облегчённо, по–девичьи, а после – подалась вперёд и обняла его – крепко, отчаянно, уткнувшись лицом в его грудь. Сторож на секунду замер, а потом обхватил меня в ответ, поглаживая по волосам.

– Я так испугалась, что ты не вернёшься! – призналась я любимому.

– Ну что ты?!

– Ты же никогда не уйдёшь безвозвратно, правда? – всё ещё утыкаясь в него, задала я вопрос, честный ответ на который мне был не нужен – на тот момент я предпочитала сладкую ложь, и её мне было просто необходимо услышать.

– Я всегда буду рядом, я и сейчас здесь, – тихо сказал он, и этой фразы было достаточно. Горечь и боль, сжимавшие моё сердце с самого пробуждения, отпустили. Я закрыла глаза, позволяя себе особую роскошь – быть в чьих–то любящих руках.

– Давай–ка, завтракать! – произнёс Рыжик и поставил поднос с едой между нами.

Мы ели прямо в постели: я – опираясь спиной на изголовье, он – напротив меня, поджав под себя ноги. Милый кормил меня кусочками булочки с джемом, а я, играюче, отобрала у него кружку с кофе, сделала глоток и сморщилась от горечи, вызывая в нём смех.

– Я пью очень крепкий по утрам. Тебе не под силу, – расхохотался он.

– Подстава какая–то, – рассмеялась и я.

Мы болтали о всяком: о том, как он впервые оказался в таком отеле, как «тут всё выглядит дорого», как администратор улыбалась ему чрезмерно вежливо. Он восхищался простынями, подушками, шторами – искренне, где по–детски, словно нашёл потайную дверь, ведущую в волшебный мир.

Я смотрела на него – растрёпанного, дорогого, подарившего мне столько счастья – и чувствовала тихую, бездонную и искреннюю радость.

– Пора на работу! Спасибо за завтрак! – чмокнув Рыжика в щёку, я вскочила с постели и побежала в ванную.

Увидев меня обнажённой, он проводил меня голодным взглядом, чуть приоткрыв от изумления губы, словно видел меня нагой впервые, будто вчерашний секс стёрся из памяти. Я ощутила этот взгляд на себе и ухмыльнулась, довольная тем, что держу своё тело в тонусе, благодаря утренним пробежкам, к которым меня приучил итальянец, и стесняться мне нечего – я была по–прежнему хороша собой.

Зайдя в душевую кабинку, я настроила тёплую воду, и приятный утренний душ окатил меня с головы до ног. Я провела руками по мокрым волосам и, желая насладиться бодрящими потоками воды, прикрыла глаза, подставив лицо прямо под струи.

Неожиданно я услышала звук открывшейся в душевую зону дверцы. Приподняв веки, я увидела Рыжика, зашедшего ко мне под душ – обнажённого и возбуждённого. Не говоря ни слова, я прислонилась спиной к стенке ванной комнаты. Я смотрела на него, приближавшегося ко мне всё ближе и ближе, и восхищалась его атлетичной фигурой, по которой струилась вода. Сторож прошёл под душем, как Одиссей или Нептун – владыка морей и океанов, – мощный, красивый, сильный.

Подойдя вплотную, он провёл рукой по моему бедру и, приподняв мою ногу, поместил её на своей талии, снова проникнув в эпицентр моего вулкана страсти. В душевой кабине воспарили жар и пар – то ли от тёплого душа, то ли от пыла слияния наших тел. Было жарко, сладко и хорошо.

Вдоволь налакомившись мной, Рыжик покинул душевую, а я, расслабленная его нежностью, с трудом нашла в себе силы всё–таки искупаться. Хотелось обратно в постель, но, лейтенант, работа не позволяла такого блаженства, а потому, выйдя из душа, я высушила волосы, оделась и нанесла макияж. Мой возлюбленный всё это время валялся на спине, на мягкой кровати.

– Ты в душ не идёшь? – спросила я его. – Тебе же тоже на работу надо!

– Ещё полчаса этой роскоши – и я буду там!

– Договорились, – усмехнулась я, понимая, что рыжему принцу хочется побыть в сказке ещё немного.

– Послушай, – повернулся он на бок, лицом ко мне, – ты ведь деловая женщина? Начальница?

– Думаю, да.

– А почему у тебя до сих пор мобилки нет?

– Чего нет?

– Ну, мобильного.

– А, портативного телефона?

Юный сторож рассмеялся:

– Ты в каком году живёшь? В восьмидесятых застряла?

– Прекрати издеваться над моим возрастом! – обиделась я. – Только что в душевой ты не жаловался, что мне под сорок.

– Да ладно тебе, я пошутил… Просто уже двадцать первый век на дворе, начало двухтысячных: все с мобильными ходят, и только ты одна – без.

– Моё поколение привыкло к городским телефонам.

– Жаль. Купила бы себе, как ты сказала… портативный, и я бы тебе смски слал.

– Ты можешь говорить на том же языке, что и я? – начала я раздражаться.

– Ну… текстовые сообщения. Валентинки всякие. Любовные послания.

– Чтобы меня муж убил, когда их обнаружит?

– Я научу тебя удалять их сразу же. Ну давай! Это же весело! Будем друг другу писать и чувствовать присутствие друг друга даже на расстоянии – двадцать четыре на семь! – вымаливал парень.

– Не придумывай! Иди искупайся – и на работу. Чтобы через час был у шлагбаума как штык!

– Слушаю и повинуюсь, моя госпожа, – с доброй иронией ответил Рыжик и лениво завалился на живот, разбросав руки в стороны.

Я покачала головой, изображая недовольство, но на деле сияла и улыбалась в душе.

Покидая номер, я послала ему воздушный поцелуй, а он, глядя на меня с подушки, ответил тем же.

Приехав в кинологический центр, я принялась за всё то, что упустила утром: неотвеченные звонки, клиенты, ожидавшие моего прибытия, дела, дела, дела… Время текло незаметно, растворяясь в бумагах, отчётах и разговорах, и я была полностью сосредоточена на работе.

Внезапно в мой кабинет, точно торнадо, ворвался полковник.

– Ты где была?

Я вскочила с кресла, не на шутку перепугавшись:

– Что… что случилось?

– Я тебя спрашиваю, где ты была этой ночью? – он подошёл ко мне размашистым, тяжёлым шагом и схватил под локоть.

Первой мыслью было то, что муж вернулся из своей «командировки» раньше, чем планировал, и обнаружил моё отсутствие в квартире. Сердце ушло куда–то вниз. Лихорадочно я стала подбирать оправдания, часто заморгав и тяжело дыша.

– Я звонил раз десять домой, но ты мне так и не ответила, – пояснил супруг, заметив моё замешательство, и я слегка выдохнула, поняв, что дома его ночью не было, и он никак не мог знать наверняка, что я не ночевала в нашей квартире.

– Я… у меня дико болела голова, и я выключила звук у телефона.

– И кто же, кроме меня, скажи мне на милость, мог позвонить тебе поздней ночью?

– Так я звук ещё вечером выключила, приняла лекарство и случайно уснула, так и не включив его обратно. Только утром опомнилась, – промолвила я раскаянным голосом.

– Голова у неё болела! – буркнул он, наконец отпустив меня, и плюхнулся на стул напротив.

– А что, собственно, случилось? – поинтересовалась я, всё ещё не понимая, зачем полковнику понадобилось названивать мне ночью.

– Где этот бездарь – новый сторож?

– Так… на посту, наверное.

– Нет его там. И, судя по тому, что ты не в курсе, лентяй отсутствует с самого утра. За что мы ему платим?!

– Я позвоню ему домой и выясню, в чём дело, – притворилась я наивной незнайкой.

– Выяснять это следовало ещё утром, когда ты приехала в центр и не увидела его у шлагбаума. По какой причине меры не были приняты сразу? – продолжал злиться муж.

«Ох, Рыжик, Рыжик… подводишь ты меня. Где ты застрял?» – с досадой подумала я.

– Я этому придурковатому сторожу тоже звонил прошлой ночью. Хозяева, у которых он арендует комнату, заявили, что он не возвращался домой с работы. В конце концов, инструктор–кинолог ответил. Его–то я и попросил приехать в центр и проверить, всё ли в порядке.

– Так… а что произошло, что ты так отчаянно пытался дозвониться до кого–то из нас?

– Местная шпана пыталась пробраться на территорию учреждения примерно в полночь. Мне позвонили из охранной компании, обслуживающей наши камеры наблюдения.

– И как они тебя нашли?

– Номер я им, естественно, оставил. Я же знаю, что не могу положиться на тебя всецело, особенно когда отсутствую.

– Мне ты номер не дал, а охранной фирме на блюдечке преподнёс, так получается?

– Нашла, о чём сейчас думать! У нас тут чуть взлом не произошёл, а ты о глупостях размышляешь.

– Так я же глупая у тебя! Не забывай: я – провинциалка, – с дерзким сарказмом свердничала я супругу, задетая его упрёками и выходкой с телефонным номером. Я понимала, что он был у любовницы, и мне бы он не оставил её данные, но сам факт того, что их получила охрана, выбешивал меня.

– Не язви мне! Получишь!

Я закатила глаза, едва сдерживая раздражение от его угроз и присутствия в целом.

– А с чего это ты мне вдруг не доверяешь? – возмутилась я уже и этим.

– А ты вспомни! В одну мою командировку ты загремела в КПЗ по подозрению в торговле и употреблении наркотиков, в другую – министр тебя грубо оприходовал. В общем, каждый раз, когда я уезжаю, что–нибудь да происходит. Вот и в этот раз без происшествий не обошлось.

– Ладно… и что эти преступники сделали? – перевела я тему, потому что полковник, как ни прискорбно, был в чём–то прав, а раздувать эту тему мне не хотелось.

– Что–что? Полезли на ограду! Нам повезло, что я датчики движения на ключевых точках подхода установил, да ещё поверх ограждения всё колючей проволокой обнёс. Там–то они и обломались, а камеры их засекли.

– И что теперь?

– Пацаньё поймали, они сейчас под следствием. Но такого больше случаться не должно! У нас элитные собаки в вольерах, а в здании – важные архивы с закрытой информацией о служебных лицах. Поэтому твоего бестолкового сторожа мы переводим в ночную смену. Днём охранять объект не нужно – здесь и так народу полно! Неужели самой до этого было так сложно додуматься?

Перевод Рыжика в ночную смену меня не огорчил: я давно искала нового сторожа, а своего любимого… на него у меня были совсем другие планы.

– Но это ты назначил сторожевой пост на дневное время! Почему претензии ко мне?

– Это было тогда, когда над тобой нависала угроза со стороны чиновника. Я хотел, чтобы у тебя была защита на всякий случай. Но после – ты стала начальницей центра, и мне невдомёк, как можно было за столько лет не сообразить изменить режим работы сторожа! – наезжал на меня супруг укоризненным, командным тоном.

Я промолчала, не желая спорить с больным человеком, страдающим провалами в памяти. Министр уже был выслан из страны в наказание за служебную халатность, когда у нас появился первый сторож.

В этот момент в дверь постучался Рыжик и, как всегда приоткрыв её, наткнулся на гневный взгляд моего мужа.

– Ах, вот и ты! А ну–ка иди сюда! – вскочил полковник со стула и, схватив сторожа за полу куртки, втащил в кабинет.

Мой юный возлюбленный испуганно взглянул на меня, решив, что муж разоблачил наш адюльтер.

– Ты где был? Почему не на посту? – встряхнул его полковник.

– Так я это… проспал, – чуть успокоился парень, как и я, испугавшись поначалу.

– Ты слышала, милая жёнушка? – обратился ко мне супруг, трясясь от злости и недовольства. – Сторож, нанятый тобой, проспал! Разве такое допустимо?!

– Ему будет письменный выговор, – грозно ответила я, наигранно потакая мужу.

– Надеюсь. Три выговора – и он вылетит из моего учреждения, как сигнал бедствия из ракетницы!

– А что же Вы меня терпите и не уволите прямо сейчас? – невпопад выпалил рыжий парень, проявив свой взрывной характер.

– Потому что сначала замену тебе надо найти! А мне сейчас некогда этим заниматься! Но не переживай – закрою квартальный отчёт и обязательно займусь поисками нового сторожа. А пока ночами поработаешь. Днём ты здесь не нужен! Сопляк! – направился муж к двери.

Рыжик снова посмотрел на меня ошарашенным, растерянным взглядом, но я отвернулась к окну, не желая при муже устраивать перестрелку взглядами с молодым любовником.

– Что ты встал? Иди на свой пост! Сейчас же исполняй приказ! – вернулся полковник за парнем и, вновь схватив его за куртку, вытолкал в коридор.

Глава 39. Агрессия

После того как мужчины покинули мой кабинет, я подняла телефонную трубку и набрала тюрьму, в которой когда–то сидела. Недавние аджилити, что были так важны для меня, я уже провела, и даже с Рыжиком успела отношения выстроить, теперь же было самое время помочь Старшей и девочкам, оказавшимся в лапах садистичного начальника колонии. В администрации исправительного учреждения я заказала комнату длительного свидания, вместо обычной переговорной. В таких комнатах, напоминавших гостиницу при тюрьме, обычно встречались мужья со своими заключёнными жёнами и там же были разрешены свидания с детьми. Я заказалал комнату на следующий день на несколько часов, ибо только там у нас была возможность спокойно поговорить, избегая лишних глаз и ушей.

К полудню ко мне постучал инструктор–кинолог.

– Я нашёл сторожа, госпожа, – заявил он, усаживаясь напротив меня.

– И кто же он такой? – спросила я заинтригованно.

– Считайте, родственник. Отец моей жены. Недавно вышел на пенсию, но охотно возьмётся за подработку. Возраст, конечно, солидный, но ум у него острый, а характер – хитрый. Про аджилити он не расскажет посторонним хотя бы потому, что ему будет выгодно учавствовать в играх, а всё, что приносит выгоду, он унесёт с собой в могилу.

Я невольно усмехнулась, подумав о том, что именно такие люди и выживают в любых системах и режимах.

– Звучит неплохо, – сказала я. – Однако мой супруг настаивает на том, чтобы сторож работал по ночам, и мне важно понимать, сможет ли человек в возрасте безболезненно сменить привычный режим.

– Я уточню этот момент, госпожа, но, думаю, за деньги он готов сменить не только режим, но и личность, – ответил кинолог с усмешкой.

– Личность сменить проще. С привычками всегда сложнее.

– А кто будет пропускать посетителей центра днём?

– Для этого у нас предусмотрен домофон, установленный у шлагбаума: гость звонит по нему, и мы дистанционно поднимаем въездной барьер. У постоянных клиентов и министерских лиц имеются собственные ключи. Кроме того, в целях безопасности, с учётом отсутствия дневного сторожа, ворота у тренировочного поля, которые сейчас не запираются днём, также будут заблокированы; на них предусмотрен отдельный домофон и кодовый замок.

– Всё это понятно, – сказал он, выслушав меня. – Но кто будет за этим следить? Посетителям без ключей придётся звонить дважды, и кто–то должен будет и поднимать шлагбаум, и открывать ворота через пульт управления. Не Вам же этим заниматься. Тогда, кто? Техник? Отдел кадров?

– Этим займётся мой личный секретарь, – ответила я, не колеблясь.

– Снова наймёте выпускницу академии МВД?

– Нет, – покачала я головой. – Я переведу Рыжика на эту должность.

Собаковод заметно напрягся.

– Рыжика? Простите, госпожа, но его, наоборот, следует держать на расстоянии. Чем ближе он будет к Вам, тем выше вероятность того, что он что–нибудь вынюхает, будь то аджилити или что–то ещё, касающееся лично Вас, а это небезопасно.

– Инструктор–кинолог, поговорите с отцом Вашей супруги и дайте мне ответ как можно скорее. А теперь – Вы свободны, – завершила я беседу, не желая обсуждать свои решения с подчинённым, который, к тому же, был настроен против моего дорогого рыжего мальчика.

Вечером, отправляясь домой, я притормозила у сторожевой будки. Рыжик сидел внутри, насупившись, скрестив руки на груди и, как обычно, закинув ноги на подоконник. Его лицо было мрачным, и даже кроссворд не помогал отвлечься от негодования.

Я опустила стекло автомобиля и обратилась к нему мягким тоном:

– Почему ты сидишь такой хмурый?

– А каким я, по–твоему, должен быть? Довольным? – огрызнулся он.

– Ты разозлился из–за полковника? За то что он тебя отчитал?

Сторож резко опустил ноги на пол и подался к окну.

– Он хочет перевести меня в ночную смену, и ты даже не представляешь, что это значит! Ночами холодно, я буду мёрзнуть здесь как собака. А, если я заболею и заработаю воспаление лёгких? Будет ли тебе спокойно жить с мыслью о том, что твой муж спит в тёплой постели, пока я дубею в этой деревянной сторожке за городом?

Я улыбнулась его чрезмерным страхам, в которых, впрочем, чувствовалась искренняя уязвимость.

– Будку утеплим, – сказала я. – И отопитель поставим.

Я намеренно не стала говорить ему о переводе в мои секретари, потому что сначала должна была убедиться, что тесть инструктора–кинолога нам подойдёт и согласится на ночную смену.

– Тогда я требую страховку, – буркнул Рыжик. – Я не собираюсь платить за врачей и лечение из своего кармана, и если ты думаешь, что один калорифер решит все проблемы, то ты ошибаешься, потому что зимой здесь всё равно будет холодно, темно и одиноко.

– Не думала, что ты такой нежный, – рассмеялась я.

– В этом нет ничего смешного! Я не хочу заработать хронические болячки за те копейки, которые вы мне платите.

– Ты получаешь ровно столько, сколько положено по регламенту министерства.

– Да мне даже на съём одной комнатушки этих денег едва хватает, и я уже живу в долг у хозяев, – мрачно добавил он.

– Тогда зачем же ты потратился на букет? – спросила я.

– Потому что хотел сделать тебе приятное и потому что, в отличие от тебя, я забочусь о тех, кого люблю.

– Что за упрёк, дорогой? Я не решаю здесь всё! Мой муж – куратор центра, и последнее слово остаётся за ним.

– Но ты его жена, – упрямо произнёс рыжий парень. – Если бы ты действительно мной дорожила, ты бы попробовала повлиять.

Я сделала паузу, стараясь не раздражаться от его чрезмерной настойчивости.

– Садись в машину, – сказала я спокойным тоном. – Твой рабочий день окончен, и я не хочу, чтобы ты ехал домой голодным. Поедем перекусим, я угощаю.

Всё ещё слегка надутый, но уже менее хмурый, он запер свой пост и подошёл к автомобилю со стороны водителя.

– Можно я поведу твою машину? Я всегда мечтал хоть раз поуправлять дорогим авто.

Несколько засомневавшись, потому что супруг непременно устроил бы мне взбучку, случись что с рабочей машиной, я всё же уступила место юному сторожу. Счастливый, он быстро уселся за руль и, уверенно взявшись за него обеими руками, тронулся с места.

– Куда направляемся? – спросил Рыжик, уже выруливая на дорогу.

– Здесь неподалёку есть уютный итальянский ресторанчик, – ответила я, вспомнив место, куда синьор–акционер возил меня в самом начале нашего знакомства. В груди болезненно отозвалась ностальгия, смешанная с чувством утраты, и мне вдруг отчаянно захотелось туда, где когда–то было познавательно и интересно рядом с лучшим на свете советчиком и близким другом.

– Терпеть не могу итальянскую кухню, – неожиданно заявил мой возлюбленный.

– Почему? – искренне удивилась я.

– Я слышал… слышал, что у тебя в кинологическом центре был любовник–итальянец.

– Что? – возмущённо переспросила я. – Кто тебе такое сказал?

– Да все говорят, что вы с ним были неразлучны: всегда вместе, всегда рядом, будто сиамские близнецы. Мне даже интересно, а не с тем ли иностранцем ты проводила время в отеле, куда потом и меня отвезла?

– Послушай, "тот иностранец" был крупным акционером нашего центра, и мы действительно дружили, но любовниками не были.

Слова прозвучали с неким надрывом, ибо внутри всё болезненно сжалось от воспоминаний об итальянце.

– Жалеешь, что не успели? – злобно заметил сторож. – Вон как голос–то опечалился сразу.

– Давай закроем эту тему. Если хочешь, поедем в другое место, на твой выбор.

– Есть одна закусочная возле вокзала, – оживился он. – Там подают лепёшки с мясом, сыром и грибами.

– Я не езжу по привокзальным забегаловкам. Прости, но это не мой уровень, – резко ответила я, задетая тем, что Рыжик не захотел поехать в ресторан, к которому лежало моё сердце, из–за своей детской ревности, основанной на слухах.

– Ну надо же, – съязвил он. – Принцессе в харчевне не место. Платьице запачкает, и корона с головы слетит!

– Ты ведёшь мою машину, работаешь в моём центре, и ужин оплачиваю тоже я, поэтому не забывай об уважении и оставь хамство для других, – осадила я сторожа, чувствуя, как раздражение берёт верх над холодным рассудком.

Рыжик резко притормозил у обочины, вышел из машины, даже не захлопнув за собой дверцу, и пошёл вдоль дороги, не оглянувшись и не попрощавшись, – оскорблённый, злой и ревнивый.

Я глубоко вздохнула и на мгновение зажмурила глаза, ощущая усталость от бесконечных споров с юным, обидчивым любовником, болезненно реагирующим на любое проявление моего превосходства. Впрочем, я могла его понять: для мужчины всегда унизительно чувствовать, что женщина выше по статусу. «Не надо было лишний раз наносить удар по его мужскому самолюбию! Кто меня за язык тянул – так опустить его!» – покачала я головой и пересела за руль.

– Рыжик, – медленно поехала я рядом с ним, пока он упрямо смотрел только вперёд, демонстрируя свою гордость и самоуважение. – Я не знаю, что на меня нашло, но я правда не хотела тебя задеть.

– Хотела, – гневно бросил он, не глядя на меня. – Ты жаждала указать мне на моё место и напомнить, что главная здесь ты: ты платишь – ты решаешь, а я так, мальчик для развлечений, и моё мнение никого не интересует.

И вдруг я с болезненной ясностью поняла, что рядом с полковником чувствовала себя почти так же: мои мысли, мой выбор, мои эмоции и чувства годами не имели значения лишь потому, что он считал себя главным в наших отношениях. Мне стало стыдно и одновременно жаль этого горячего, вспыльчивого парнишку с обострённым чувством собственного достоинства.

– Прости меня, – произнесла я, как можно мягче. – Поехали в твою закусочную, как ты и предлагал.

– Нет уж, – отрезал он. – Езжай сама в свой итальянский ресторан и ужинай там в одиночестве.

Я невольно улыбнулась этой колкой, слегка подростковой язвительности.

– Садись в машину! У меня есть план куда интереснее обоих вариантов.

Рыжик взглянул на меня с интересом.

– Какой?

– Поехали в спорт–бар. Ты же любишь футбол?

– Ага! – тут же оживился он.

– Возьмём куриные крылышки в хрустящем кляре, тёмное пиво и посмотрим какой–нибудь матч.

– А с мужем насчёт ночного дежурства ты поговоришь? – спросил он уже заметно успокоившимся тоном.

– Поговорю, – улыбнулась я его напористому нраву. – Садись, поехали.

Он вернулся в автомобиль, и я повезла нас обратно, в сторону центра столицы, где знала один спорт–бар, мимо которого частенько проходила.

Посреди дороги рыжий красавчик положил руку мне на бедро и, медленно задрав юбку–колокол, скользнул под ткань трусиков, коснувшись пальцами клитора и половых губ, отчего по телу мгновенно прокатилась взрывная волна.

– Ты меня отвлекаешь, – сказала я, неровно задышав от возбуждения и стараясь не терять контроль над управлением машиной.

– Хочешь мой пенис в себе? – без стеснения спросил он.

Я бросила на Рыжика короткий взгляд и, возвращая себя к реальности дороги, ответила:

– Я за рулём. Убери, пожалуйста, руку, я не хочу попасть в аварию.

Он послушно сделал, как я попросила, но тут же, не скрывая любопытства, задал новый вопрос:

– Мне просто интересно… тебе же почти сорок. В этом возрасте, наверное, особенно хочется крепкого члена?

– В этом возрасте хочется крепкой семьи и стабильности в жизни, – ответила я после небольшой паузы. – Понимаешь, для женщины секс – не главное.

– Муж тебя мало трахает, раз ты так рассуждаешь? – задал вопрос мой кавалер.

– Что значит ты – юнец, – заулыбалась я. – У тебя всё сводится к интиму, а в жизни есть и другие потребности, особенно у женщин. Хочется быть любимой, чувствовать заботу, тепло, взаимопонимание, хочется детей. А постель – это уже вторично.

– Да на кой тебе эти дети? – фыркнул он. – Они же шумные, вечно орут, капризничают, плачут и обижаются по всякой ерунде.

– Прямо как ты, – подколола я Рыжика и рассмеялась, стараясь сразу же снять напряжение, не дав ему возможности снова обидеться.

– Но меня же ты хочешь? – не унимался он. – Ты мокрая под трусиками, я же это почувствовал.

– Тебя – хочу, – честно призналась я, не скрывая своей заинтересованности в нашей близости.

– Потому что я молодой?

– Потому что ты даёшь мне новое дыхание, – сказала я, подбирая слова. – С тобой я чувствую себя счастливой, ничем не обременённой, раскованной и свободной. Рядом с тобой я живая, я получаю новый опыт, новые ощущения и впечатления, я наслаждаюсь жизнью и улыбаюсь, когда мы вместе. Мне действительно хорошо с тобой, и ты – красивый, юный парень – возбуждаешь меня. В этом нет ничего странного.

Сторож расплылся в самодовольной улыбке.

– А ты… ты красивая баба, от которой у меня член стоит как штык. Хочется драть тебя сутками напролёт.

Это был весьма своеобразный, далёкий от романтики комплимент, но, несмотря на грубость формулировки, по коже у меня всё равно побежали мурашки.

Я вернула его руку себе на бедро и позволила продолжить ласку под юбкой, стараясь при этом сохранять сосредоточенность на правилах дорожного движения, благо трасса от центра кинологии до города была, как обычно, пустынной.

Мой выбор отправиться в спорт–бар тем осенним вечером оказался не самым удачным, потому что на футбольном поле играли две местные команды – явные фавориты, и их болельщики, разделённые на два фронта, шумели так, что казалось, стены бара готовы были развалиться. Они обзывались матом при каждом пропущенном голе, ругались друг с другом и без устали налегали на спиртное, создавая накалённую атмосферу, в которой рёв трибун на экране сливался с их криками, а сам бар стал эпицентром хаоса и возбуждения. Тем не менее, Рыжику такая бурная обстановка пришлась как нельзя по душе: он сразу же увлёкся игрой, оживлённо жестикулируя и комментируя каждый момент матча соседям по столику. Его глаза горели азартом, а лицо светилось неподдельной радостью.

Мы сели у окна, откуда был отличный вид на большой экран над барной стойкой. Сам бар был тёмным, с низкими лампами, подсвечивающими массивные деревянные столы, по которым со всей дури стучали кулаками нетерпеливые фанаты, а воздух был насыщен копчёностями и перегаром. Телевизоры грохотали так, что казалось, весь город слышит матч, а шум и крики смешивались в хаотичный хор, своей какафонией неприятно давя на уши.

Рыжик не мог устоять перед пивом и ароматом только что принесённых крылышек. Он уплетал их за милую душу, вытирая пальцы о салфетку, и хватая кусочек за кусочком с жадностью малого ребёнка, получившего петушка на палочке. Я наблюдала за ним и улыбалась, ощущая восторг, который он так открыто выражал в этом месте азарта и футбольного раздора. Когда порция закончилась, он жалобно взглянул на пустое блюдо.

– Сходи, закажи себе ещё немного крылышек, – протянула я ему купюру, великодушно усмехнувшись.

– Правда? Можно?

– Конечно!

– Спасибо, любимая! – поцеловал он меня в щёку и побежал к барной стойке за новой порцией вкусности.

«Любимая…» – пронеслось у меня в голове, – «неужели, парнишка влюбился в меня, и чувства взаимны?» Душа, заждавшаяся тепла и женского счастья, едва не вылетела из груди от огромнейшей радости.

В этот момент мимо нашего столика плёлся один из сильно выпивших посетителей. Мужчина лет сорока с красным лицом, блестящим от пота. Его взгляд задержался на мне, и он остановился, покачиваясь, разглядывая меня сверху вниз.

– Привет, красотка! Ты одна здесь?

Я напряглась, но решила дать короткий ответ, надеясь, что на этом беседа будет завершена:

– Нет, не одна. Со своим парнем.

– А я ищу кого–то для компании на ночь. Ты как? Согласная? – наклонился он ближе, и запах перегара ударил мне в нос.

– Иди к черту! – вскочила я со стула, чувствуя нарастающую неприязнь к пьяному наглецу, не расслышавшему мой первый ответ.

– Ох, какая ты горячая! Ты мне нравишься! Хочу потрогать, поцеловать… – он смачно шлёпнул меня по ягодице, как раз в тот момент, когда Рыжик возвращался к столику с крылышками.

– Эй, – резко выкрикнул он и, поспешив к столику, поставил на него блюдо с закуской и схватил за грудки пьяного приставалу. – Не смей трогать мою женщину, сволочь!

– Да расслабься, малыш, я всего лишь комплимент ей сделал…

– Комплимент?! – затряс его мой рыжий кавалер, – Ты её тронул!

В своей пьяной уверенности мужчина толкнул Рыжика локтем в плечо. Тот среагировал мгновенно: точный апперкот в челюсть – и обидчик повалился на соседний стол. Рыжик не сбавил темпа: каждый удар был метким и выверенным, он бил, контролируя дистанцию и удерживая противника. Мужчина кричал, пытался отбиться, но сторож ловко блокировал удары, нанося свои – короткие, точные – в лицо, в бока, в корпус, не давай оппоненту ни единого шанса на освобождение.

Выпившие посетители, заметив драку, взорвались криками, хлещущим свистом и словами поддержки обоим противникам. Щуплый бармен подбежал к дерущимся, пытаясь разнять их, крича что–то о правилах и порядке, но шум толпы заглушал его голос.

Я вскочила с места, хватая Рыжика за руку:

– Хватит! Довольно!

Но оттолкнув меня, он продолжил, выплёскивая ревность на обидчика. В конце концов, к нам подбежали несколько официантов, и помогли вытолкать сторожа на улицу. Ещё пару раз он рвался в запертую дверь спорт–бара, но, не сумев открыть её, стал потихоньку приходить в себя.

– Пойдём в машину! Я подвезу тебя домой, – сказала я ровным тоном, когда его глаза, наконец, стали немного спокойнее.

Рыжик сел в автомобиль, всё ещё нервно дергаясь, постукивая ногой по полу и тяжело вздыхая. Я молчала, не зная, что сказать. С одной стороны, его поступок был по–настоящему мужским: он защитил меня от унижения. С другой – тот яростный всплеск, с которым он бил мужчину, заставил меня почувствовать страх. Его ревность, слишком уж агрессивная, начинала серьёзно волновать, но я решила не поднимать эту тему в машине, позволив парню медленно остыть.

– Поднимешься ко мне? – спросил он, когда мы подъехали. – Хозяева уехали на отдых на недельку. Дома никого, кроме меня.

– Почему бы и нет? Посмотрю, как ты живёшь, – ответила я ему, всё ещё какому–то задумчивому и угрюмому после драки.

– Не богато. По–холостяцки. И комнатка у меня крохотная! Даже стыдно за это всё…

– Сам предложил зайти на чашку чая! – напомнила я, стараясь заставить его улыбнуться, потому что испытывала дискофорт от пугающей мрачности, которой веяло от юного сторожа.

Мы поднялись по лестнице и вошли в самую обычную квартиру спального района. Гостиная была светлой, с мягким диваном и журнальным столиком, на котором валялись разные журналы и несколько книг. На стенах висели фотографии семьи хозяев, а кое–где стояли фигурки собачек и кошек. Комната Рыжика была действительно маленькой. В ней едва помещалась одноместная кровать, письменный стол и небольшой гардероб. Стены были светло–бежевыми, а на полу – тёмный ламинат. Единственное окно выходило на тихий дворик. Чистоплотностью он, по всей видимости, не страдал, и личные вещи, вроде кроссовок, футболок и рюкзака были небрежно разбросаны повсюду.

– Ну что ж, – сказала я, оглядываясь по сторонам, – порядок бы тут навести, и места сразу стало бы больше?

– Нет уж! Тут всё как у холостяка, и всё на своих местах. Мне просто и по–своему уютно.

– Как скажешь, дорогой, – тихо произнесла я, подойдя к Рыжику и проведя ладонью по его щеке, после чего примкнула губами к его горячим устам.

Неожиданно он резко развернул меня к себе спиной и наклонил на кровать. Я не успела ни сориентироваться, ни возразить, как почувствовала, что сторож задирает мне юбку и стягивает трусики резкими, в чём–то гневными движениями. Затем послышался резкий визг молнии на его джинсах, и уже через мгновение его тело, всё ещё возмущённое произошедшим в спорт–баре, оказалось слитым со мной.

– Ты только моя! Никто не имеет права трогать тебя! Прикасаться к тебе! – повторял он, сжимая мои бёдра и действуя с напором, будто восстанавливая своё право на обладание.

Конечно, Рыжик не знал – да и не мог знать, – что на самом деле я принадлежала только одному мужчине: своему мужу, которого все эти годы боялась как деспотичного отца – поощряющего и наказывающего. Это был единственный человек, которому я сама дала право на владение собой, ещё тогда, в армии, когда была неопытной, наивной девчонкой–сиротой, более чем на двадцать лет младше него. Он вывез меня в столицу, дал образование, карьеру, работу в кинологическом центре – и вместе с этим выстроил вокруг меня систему власти, из которой я так и не научилась высвобождаться.

Сторожу было до моего мужа так же далеко, как до звезды, и всё же, понимая, что сейчас он самоутверждался, грубо и яростно имея меня в этой тесной комнатушке, я решила подыграть ему, позволив поверить, будто он действительно «брал своё». Хотя некоторые черты его поведения – взрывной характер, агрессия, выраженная через секс, – неприятно напоминали мне мужа. Помнится, как полковник ни раз был груб со мной в постели из обострённого чувства собственничества.

Когда всё закончилось, Рыжик отстранился, и резкий хлопок по моей пятой точке прозвучал скорее как жест обладания, чем сексуальное заигрывание. Медленно выпрямившись, я поправила нижнее бельё и юбку.

– Теперь ты спокоен? – спросила я, глядя на него очень внимательно.

– Этот мужик выбесил меня.

– Но жёстко ты поимел меня, а не его!

– Ему я морду набил, а тебя – хорошенько трахнул, потому что быть такой красивой – это преступление, – спокойно ответил Рыжик, словно расставив всё по своим местам.

– Милый, ты понимаешь, что слегка переборщил во время драки. Мужчина был пьян, и одного удара хватило бы с головой. Такая ревность, переходящая в агрессию, выходит за рамки допустимого, – направила я фокус разговора на то, что волновало сильнее остального.

– Мне никто не указ, – резко ответил он. – Что допустимо, а что нет, решаю только я.

– Такые выходки пугают меня. Я ищу спокойствия, мира и доброты. Злости и вспыльчивости мне и так хватает по жизни. Прошу тебя, держи себя в руках.

– То есть ты недовольна, что я его избил? – вспыхнул Рыжик. – Я, по–твоему, должен был молчать?

– Я же сказала: мужик был сильно выпившим. Даже если бы ты просто толкнул его, он бы уже не поднялся.

– Я не слабак, чтобы толкаться, как девчонка. Если бить по морде – то так, чтобы запомнил на всю жизнь!

Я вышла в гостиную, чувствуя, что продолжать беседу было бессмысленно. Сторож был перевозбуждён – пивом, футболом, шумом толпы и случившейся дракой.

– Пожалуй, мне пора домой, – сказала я решительным тоном.

– Увидимся завтра? – спросил он с надеждой в голосе. – Я же теперь в ночную работаю, а без тебя мне и день – не день.

– Не смогу, дорогой. У меня есть дела: нужно съездить в другой городок по рабочим вопросам, – скрыла я от него, что держала путь в колонию.

– Нет, только не это… – застонал Рыжик. – Я же с ума сойду, если тебя за сутки не увижу.

Я улыбнулась его искренности и этой мальчишеской тоске.

– Так и быть, – сказала я, коснувшись его щеки. – Куплю сегодня портативный телефон. Будешь мне валентинки свои слать, как и хотел. Заодно для работы в центре пригодиться. Нехорошо отставать от партнёров и заказчиков!

– Правда? – восторженно переспросил он.

– Правда, любимый, – ответила я, намеренно используя его же эпитет, тем самым подтверждая взаимность чувств.

Он записал мне свой номер на клочке бумаги, а после – притянул меня к себе и завершил нашу встречу долгим, крепким и сладким поцелуем.

По дороге домой я заехала в небольшой, ярко освещённый магазин сотовой связи, пустой в столь поздний час. Девушка–консультант предложила мне небольшой кнопочный телефон с плотным пластиковым корпусом, цветным экраном и выпуклыми кнопками, которые щёлкали уверенно и надёжно. Я попросила показать, как совершаются звонки и отправляются СМС. Она терпеливо провела меня через меню, объясняя работу T9, пока я сама держала аппарат в своей руке, проверяя, насколько удобно он ложится в ладонь.

Расплатилась я, не торгуясь, ощущая странную смесь тревоги и радости, словно покупала не технику, а общение с Рыжиком. Убрав коробку с телефоном в сумку, я на мгновение задержалась у витрины, глядя на своё отражение и пытаясь понять, зачем вновь потакаю мужчине и делаю шаг навстречу привязанности. Затем вышла на улицу, вдохнула холодной прохладцы и поехала домой, так и не найдя ответа на свой же вопрос.

Войдя в подъезд, я по привычке решила проверить почтовый ящик. Письма там действительно были – по отправителю сразу стало ясно, что это счета на имя полковника. Дома его ещё не было, и, не заподозрив ничего странного, я вскрыла конверты, собираясь, как всегда, сложить все бумаги на его рабочем столе.

Но стоило развернуть счета, как меня ошеломило. Супруг оплачивал расходы этой шлюшки – медсестры, якобы носившей от него ребёнка: приёмы у гинеколога, женские шмотки и детские вещи, коммунальные счета, такси, косметику, совместные походы в ресторан. Он содержал другую женщину – мнимую мать его будущего дитя – достаточно по–царски для своего скупого нрава, в то время как на меня жалел каждую копейку, педантично деля все расходы пополам.

Я была настолько шокирована, что забыла о том, что и сама платила за Рыжика: за отель, за кабак, за спорт–бар. Но эти вещи были несоизмеримы. Муж никогда не был щедр со мной – ни в мелочах, ни в чём–то крупном. Зато к этой лживой шалаве он источал материальное великодушие. И больше всего меня ранило именно это.

Я убрала бумаги в ящик стола и ушла в душевую. Горячая вода стекала по телу, смывая тревоги дня, недавнюю близость с Рыжиком и слёзы, рождённые очередным предательством мужа. Я стояла под струями долго, пока кожа не покраснела от высокой температуры воды, будто надеялась, что "кипяток" выжжет и боль.

Выйдя из ванной, я обнаружила полковника на кухне. Он стоял у стола, налив виски в прозрачный стакан и нарезая сыр себе на закуску.

– По какому поводу праздник? – спросила я, открывая холодильник и собираясь разогреть ему ужин.

– Командировка прошла на ура, несмотря на то, что мне пришлось прервать её из–за попытки кражи в центре кинологии, – ответил он, допил до дна и тут же снова наполнил стакан.

– Я устала повторять, что алкоголь тебе запрещён. Он усугубляет твоё состояние.

– Еду лучше подай! – отрезал муж. – И занимайся своими делами. В мои лезть не стоит.

– Почему ты так со мной разговариваешь?

– Потому что в каждую мою рабочую поездку ты умудряешься либо сама вляпаться в какую–нибудь историю, либо втянуть в неё центр. На этот раз ты мне не отвечала на звонки! Вот и пришлось ехать в столицу, прервав командировку!

– Я прекрасно справляюсь с должностью начальницы! Той ночью у меня болела голова! Такое с каждым может случиться! – вспыхнула я.

– Но случилось именно с тобой! Тебе нельзя давать свободу, – холодно произнёс супруг. – Стоит мне ослабить хватку – ты тут же расслабляешься и теряешь контроль над всем, за что отвечаешь. Включая саму себя.

– Зато ты себя, я смотрю, держишь в руках безупречно! – повысила я голос, больше не в силах терпеть бесконечные упрёки.

– О чём это ты? – нахмурился он.

– Об этом, – бросилась я с кухни к рабочему столу и, вынув счета из ящика, всучила их в руки полковнику, последовавшему за мной.

Он не спешил, и с каменным лицом внимательно просматривал каждый лист.

– Как это понимать?! – трясло меня от ярости. – С меня ты вычитаешь половину зарплаты за коммуналку и продукты, а ей оплачиваешь рестораны? Дорогую одежду? Детские вещи? Да что с тобой происходит?! Ты вообще в своём уме? Жену обираешь, а любовницу берёшь на полное содержание?! – кричала я, уже не сдерживаясь.

– Она – мать моего пока ещё неродившегося ребёнка, – спокойно ответил супруг.

– Какого ребёнка?! – сорвалось у меня. – У тебя полумёртвые сперматозоиды! Я не смогла забеременеть даже искусственным путём! – ударила я его ладонью в грудь.

– Немедленно успокойся!

– Я ухожу от тебя! Всё! С меня хватит! – рванула я в сторону спальни.

Он же схватить меня за руку и, размахнувшись, ударил ладонью по лицу.

– Кому было сказано прекратить истерику? А? – процедил он, сжимая моё запястье всё сильней.

Я зарыдала – от боли, от унижения, от пыла, мгновенно разлившегося по щеке. Прижав к ней свободную руку, я не могла вымолвить ни слова.

– Ещё дать? – грубо встряхнул меня муж. – Я тебя спрашиваю: ещё налупить или успокоишься?

Я отчаянно замотала головой. Он разжал пальцы, и моя рука безвольно упала.

– Не забывай, что ты подписала соглашение, – холодно добавил он. – Выйдешь за эту дверь – до гроба расплачиваться будешь. Сначала со мной, потом с моим сыном. И о карьере в военизированных структурах можешь забыть.

– Как же я тебя ненавижу… – выдавила я сквозь стиснутые зубы.

– Будешь терпеть, как миленькая! Ты мне тоже осточертела со своими выходками. Вечно вляпаешься в беду, а я, презренный тобой, – вытаскиваю тебя, и терплю это всё.

– Если бы ты был хоть немного добрее и менее взыскателен ко мне, наш брак мог бы сложиться иначе…

– У нас прекрасный, крепкий брак, – отрезал полковник. – Так было, есть и будет. Сложности в отношениях бывают у всех. Это пройдёт! А теперь ты исполнишь мой приказ, как и положено жене: накормишь мужа горячим ужином. Марш на кухню!

Глава 40. Цена спокойствия

Пока я разогревала супругу ужин, вопросы, возникшие в магазине сотовой связи, не покидали моей головы. Привязанность и потакание Рыжику, которые я всё чаще замечала за собой, серьёзно настораживали меня после его последней вспышки гнева в спорт–баре и грубого секса со мной. Я не хотела второго полковника, только моложе. Как я уже призналась рыжему сторожу, моя душа искала тепла, доброты, любви и… ребёнка. И хоть мне нравились мужчины сильные, с высокой самооценкой, решительные и способные, где надо, поставить и женщину, и общество на место, я не желала агрессии, яростных выпадов, насилия и постоянных скандалов в своей жизни – я бежала от этого и надеялась, что не по кругу. Ещё, как я уже говорила тебе, лейтенант, я не терплю обидчивых мужчин. У Рыжика это свойство я списывала на молодость, вот только проявлял он его слишком часто, и оно больше смахивало на черту характера.

С другой стороны, мне было весело с этим парнем, и большую часть времени я ощущала счастье рядом с ним. Да и надежда зачать ребёнка никуда не делась! Навершивать дитё на Рыжика я не собиралась, а вот забеременеть от такого породистого кобеля – красивого, высокого, статного, отлично сложённого и мужественного – была вовсе не против. Так что эти два фактора сыграли главную роль в моём решении дать ему ещё один шанс показать, что умеет держать себя в руках. Тем не менее, малоприятный осадок после спорт–бара всё–таки остался.

Перемыв грязную посуду после ужина, я ушла в спальню, оставив супруга смотреть телевизор в гостиной. Распаковав телефон, я написала сторожу своё первое текстовое сообщение – без особого энтузиазма, скорее, чтобы проверить, как работает связь:

«Привет! Вот я и купила мобильный!»

В ответ пришло: «Ура! Теперь мы всегда с тобой вместе!».

Эти слова внезапно меня напугали, а не обрадовали. «Хочу ли я связывать жизнь с ещё одним потенциальным тираном? Сможет ли он исправиться?» – задалась я вопросами. Ответ пришёл сам собой: «Если продолжит вести себя враждебно, то отношениям – конец!» Я понимала, что сторож молод, и чрезмерная вспыльчивость могла быть вызвана гормонами, присущими юности, а потому надеялась, что после нашего разговора в съёмной квартире он образумится и ради меня поумерит свой пыл.

В этот момент дверь в спальню распахнулась, и я наспех сунула телефон под одеяло, не успев удалить смс и боясь, что муж, заинтересовавшись новой техникой, сразу же обнаружит их.

Полковник сел на кровать у моих ног и, положив мои щиколотки себе на колени, стал бережно массировать ступни.

– Прости, что ударил, – внезапно промолвил он, но я промолчала, уставшая от агрессии, окружавшей меня.

– Я люблю тебя, заинька, спокойной, но крепкой любовью, – посмотрел супруг мне в глаза. – И терять не хочу! А потому и среагировал болезненно.

– Полковник, я давно уже твоя привычка, а не любовь!

– Много ты понимаешь, дурочка! – захихикал он, продолжая приятно мять мои ступни крепкими сильными руками.

– Чего ты хочешь? Зачем пришёл?

– Сказать о любви и что раскаиваюсь за оплеуху.

– Твои извинения и признания приняты к сведению.

Муж молча переложил мои ножки обратно на постель и покинул комнату. Обняв подушку, я сильно заплакала. Ты даже не представляешь, что творилось у меня в душе, лейтенант. Мне было невероятно жаль наш распадавшийся брак – брак, в который я вступила по настоящей любви, которую, несмотря на тиранию супруга, пронесла через всю свою сознательную жизнь. Я посмотрела на нас со стороны: у него была любовница, у меня – любовник; он контролировал и мучал меня, я проводила аджилити за его спиной; он не хотел меня терять, а я мечтала уехать. И всё же, дорогой, моей влюблённости в Рыжика было не сравнить с тем притяжением, которое я некогда испытывала к мужу. Вдруг стало ясно: сторож был не столько любовью, сколько отдушиной, укрытием от боли, причиняемой супругом – единственным мужчиной, чувства к которому были настолько глубоки, что даже почти убитые всё ещё дышали где–то на дне разбитого сердца. Меня вдруг взяла непреодолимая тоска по мужу, какая–то странная ностальгия по прошлому, связанному с ним, где томились лишь положительные воспоминания.

Не выдержав наплыва эмоций, я вышла в гостиную и, сев на диван рядом с супругом, крепко обняла его за шею. Этот жест не выражал примирения, он был скорее прощальным, но тёплым и искренним, подарившим мне своеобразное душевнее спокойствие.

Полковник прижал меня к себе и стал гладить по волосам и спине.

– Моя дурная любимая девочка! – шептали его губы, и я поняла ещё одну вещь: для него я была таким же ребёнком, каким был в моих глазах Рыжик. Вот муж и заботился обо мне, как умел.

Вернувшись в спальню, я обнаружила с десяток смс от Рыжика: поговорила ли я с супругом насчёт ночного дежурства, во сколько он мог бы мне позвонить, когда мы снова встретимся и прочий мальчишеский набор вопросов, на которые у меня не было ни сил, ни, как выяснилось, желания отвечать. Я выключила телефон и постаралась уснуть.

Наутро я отправилась на вокзал, посчитав дорогу до тюрьмы на поезде гораздо короче и экономнее, чем на машине. К тому же, я хотела найти ту гадалку, что предсказала мне исполнение мечты иноземным гражданином. Я не была уверена, что речь шла о ребёнке, но очень надеялась на это и искала подтверждения из уст той же женщины.

Приехав на станцию пораньше, я сделала несколько кругов по привокзальному району, но предсказательницы не обнаружила. С сожалением взглянула на часы: времени на поиски больше не оставалось. «Как–нибудь в другой раз», – подбодрила я себя, надеясь, что пожилая цыганка всё ещё приходит на вокзал за заработком.

Сев в вагон, я направилась в восточную тюрьму. Это было путешествие в нелучшее прошлое, напоминанавшее о боли, потерях, предательстве и черствости людей. Именно туда я, юная, напуганная и невиновная, попала из–за Пехотинца – из–за его эгоистичных, безответных чувств ко мне, которые он решил «занюхать» кокаином, а потом подбросить его мне, жестоко отомстив за нелюбовь. И именно в той колонии строгого режима я потеряла сына и Считалку… Мне было жутко возвращаться в это место, но я была нужна бывшей сокамернице, а своих в беде не бросают.

Прибыв на место, я прошла контрольный пункт, где меня тщательно обыскали, проверили документы и приняли передачу для Старшей. Затем я подошла к дежурившему сержанту и, назвав данные брони комнаты для свиданий, попросила проводить меня.

– Обычно интимные комнаты заказывают супружеские пары или семьи. А тут – две женщины. Подозрительно, – пахабно ухмыльнулся он, медленно разглядывая меня.

– Это частный заказ. Я хочу побыть с подругой наедине. Ваши комментарии излишни.

– Да у кого в колонии подруги? Тут либо любовники, либо родня. Ты ей кто?

– Не твоего ума дела, – шёпотом рявкнула я, уперевшись ладонями о его стол и подавшись вперёд, почти вплотную к омерзительно самодовольной роже.

– Слышь, кума, может, и я с вами в комнате закроюсь? Хотите быть оттраханными – я помогу!

– Слышь, фраер, я сейчас мужу своему позвоню – он барин при МВД, и с радостью присоединится, да отмусолит тебя так, что очко ещё долго будет болеть. Это ясно?

– Бывалая, что ли? – исчезла ухмылка с его толстых губ.

– Да, своя, и к своей приехала. Так что давай, поднимай зад и веди меня в свиданку!

– Так бы сразу и сказала! По тебе ж не поймёшь, вся расфуфыренная… – поднялся он и повёл меня по знакомым серым коридорам к номеру для длительных встреч.

Она находилась в отдельном блоке. Я бывала там однажды по заказу мужа, и с тех пор ничего не изменилось: всё та же тяжёлая дверь с облупленной краской и заедающим замком. Правда, внутри было тепло и необычно тихо.

Интимный номер напоминал дешёвую гостиницу, которую пытались обустроить «по–человечески», да только безуспешно: узкая кровать с жёстким матрасом, вытертое покрывало, столик, два стула, старый шкаф с перекошенной дверцей. В углу – санузел за тонкой перегородкой, с тусклой лампочкой над толчком и постоянным зловонием. На окне стояла решётка, но занавески повесили, словно из вежливости к посетителям. Ещё имелся небольшой уголок, вроде кухни: посуда с пластмассовыми приборами, раковина, электрокомфорка, железный чайник и две металлические кружки с пакетиками чая внутри.

– Жди тут, – буркнул сержант. – Сейчас приведут твою Старшую.

Дверь закрылась, и я осталась одна в тишине. Выдохнув напряжение, вызванное этим местом, я присела на край скрипучей койки и скрестила пальцы рук, стараясь не поддаваться горьким воспоминаниям, ведь именно в этой комнате супруг предложил мне выбор: либо дитя, либо свобода.

Через несколько минут послышались шаги и короткие команды. Замок снова щёлкнул.

Старшую ввели без наручников, но под конвоем. Она шла прямо, медленно, с той выправкой, которую не смогли сломить ни срок, ни стены. На секунду наши взгляды встретились – и в этом взгляде было всё: радость от встречи, необходимость обсудить дела, восторг и уважение.

Дверь за конвоем закрылась, и мы остались одни.

– Ты чего, всё ещё в блондинку рисуешься? Ты ж вроде как брюнеточкой была до покраски, – заметила бывшая сокамерница и, подойдя ближе, обняла меня, по–мужицки похлопав по спине.

– Ты тоже ничуть не изменилась! – ответила я, действительно отметив про себя, что она выглядела великолепно для своего возраста и образа жизни: подстриженная, ухоженная, моложавая, с татуировками уже на все руки, подтянутая, мускулистая и хорошо одетая.

– По чайку? – подошла Старшая к электроплите.

– Я принесла сгущёнку и французскую булку, – достала я из сумки тюремные вкусности.

– Ого! Гуляем, хозяйка! – цокнула она языком и поставила воду кипятиться.

– Я тебе там всякие консервы и колбасы передала, а ещё – блок сигарет. Вернёшься в камеру – получишь. А если нет, тревогу бей: значит, зажали! – предупредила я её.

– Хм, – усмехнулась Старшая. – Тревогу по «пустякам» сейчас не побьёшь. Красный чёрт – начальник тюрьмы – все гайки прикручивает. А знаешь, почему?

Я замотала головой.

– Он заставляет нас шить левак для строителей. И это помимо легального производства – униформ для военнослужащих. Сама понимаешь, швейка – хребет этой женской колонии. Левак – в огромных партиях: не частник скупает, а сеть известных строительных магазинов. Мы шьём бесплатно, Искра. На всю страну! Каждая зэчка строчит в дополнительные смены, пока не заболеет или не сдохнет. Начальник этот левак за офигенные бабки на воле толкает, а нам – ничего, кроме тумаков. А кто отказывается, бунтует или шум поднимает, грозясь жалобу куда следует подать, – он мочит по–чёрному – тут и кулаки в морду, и в карцер на месячишко. Одной девчонке матку отбил – теперь ей матушкой уже не стать, хорошо есть пара деток на свободе.

– Скотина! – остервенело выдала я, сжав кулаки. – Мало того, что моего ребёнка угробил, так он ещё и из женщин инвалидов делает!

– Крыша у этой гниды поехала окончательно. Старый уже козёл, а всё не сдохнет и на пенсию выйти отказывается.

– И каков же твой план?

Старшая разлила кипяток по чашкам, вскрыла сгущёнку, и мы, усевшись за стол, намазали её ложками на отломленные куски булки.

Она придвинулась поближе ко мне и заговорила шёпотом:

– Я слышала, ты – капитанша. Майора хочешь?

Я удивлённо приподняла бровь.

– Тогда слушай, – продолжила она тем же заговорщеским тоном. – Я, как Старшая, вместе с главами семей подниму дикий кипишь в швейном цехе, искромсав всю партию левака для строителей. Нас тут же по карцерам, а потом – по красной дорожке к начальнику. Он там нас отдубасит до потери пульса – и его сказочке конец.

– Из твоего замысла я отчётливо вижу, что конец будет вам, а не старому чёрту. И как я могу помочь? Майором как стану? Поясни.

– Всё просто, хозяйка. Надеюсь, ты не против, что так величаю? У нас на жаргоне это – авторитетная баба.

– Не против, Старшая. Кидай расклад.

– Ты ж при МВД капитанша? Вот и скажешь начальству, что поступила анонимка: мол, в строгаче на востоке левые шмотки строчат, а главный барыжит ими по–чёрному по всей стране. Проследи, чтобы дело разматывать дали тебе, а не кому другому. Собак, там, свои как–нибудь приспособь! Так и майоршу получишь. Замес там крупный – зуб даю. Поставки частые, масштабы бешеные. Ещё и медальку на шейку твою холёную повесят.

– Мне нужны доказательства. На слово верят только на зоне, а на свободе живут без поняток – сама прекрасно знаешь.

– Я тебе звякнула, потому что ты – шишка, со связями. Подтасуй карты так, чтобы красные – твоё МВДшное начальство – разрешили передать мне жучок. Любую звукозаписывающую хрень. И чтобы охрана его у меня не отняла. Я это дело на себя нацеплю прямо перед бунтом. Когда начальник будет меня мутузить, я всю его речь и беспредел запишу. А потом тебе передам. Вот и доказательство – с его же собственных слов.

Она сделала паузу, откусывая булку со сгущёнкой, и продолжила:

– Ты – рапорт в прокуратуру и Следственный комитет подашь, а дальше понадобится журнялюга, готовый опубликовать скандальную плёнку, и адвокат, который проследит, чтобы ни репортаж, ни дело не замяли. Вкурила?

– Выходит, с меня: жучок, пресса и юрист?

– На том и стоим. И всё это – из–под картуза капитанши МВД. Тебе – погоны новенькие по итогу, а нам, девчонкам, – спокойствие в колонии.

– Время нужно, чтобы всё это организовать. Сколько протянете?

– Давай поживее. Некоторым уже крышу сносит.

– На связи! – поднялась я с койки и, постучав в железную дверь, была проведена охраной к выходу.

Перед тем как покинуть территорию колонии, я зашла на мрачное тюремное кладбище. Отыскав могилу Считалки, я присела на корточки у давно прогнившего деревянного креста. На стальной табличке, прикрученной к нему, было грубо отчеканено её имя – так, словно это был не крест, а сковородка с заводской штамповкой.

«Здравствуй, моя дорогая… – я коснулась пальцами рыхлой земли, размытой осенними ливнями. – Вот и настало время отомстить за твою смерть и за мой выкидыш. Я долго ждала этой возможности, и она сама нашла меня – через Старшую. Это последнее возмездие, которое мне осталось совершить, а после… после я смогу уехать из этой страны с чистой совестью, с чувством восстановленной справедливости, закрыв эту главу своей жизни».

Я перевела дыхание и добавила тише:

«Только прежде я поставлю тебе надгробие из мрамора – с нормальной позолоченной табличкой, с гравировкой имени, дат и голубя, чтобы душа твоя парила в облаках, свободная от земных тягот. Пожелай мне удачи, Считалка, и пошли мне малыша, если сможешь. Я так отчаялась, что прошу об этом всех… но, может, ты – моя тюремная защита и опора – сумеешь спустить чудо с небес на мои грешные плечи».

Вернувшись в столицу, я шла по вокзальной площади к парковке. Опустив голову и погружённая в мысли, я осторожно обходила глубокие лужи, оставленные очередным дождём. Уже у самого перехода к стоянке я вдруг заметила ту самую цыганку, которую отчаянно искала утром. Собравшаяся покидать вокзал, она, как и я, стояла у перехода.

– Простите, – окликнула я её.

Женщина посмотрела на меня и усмехнулась:

– Вопросы мучают, хорошая моя?

– Да. Можно… отойдём в сторону?

Взглянув на меня то ли с надменностью, то ли с интересом, гадалка согласилась вернуться на площадь, под козырёк здания вокзала. Я вытащила из сумки кошелёк, протянула ей крупную купюру и попросила взглянуть на мою ладонь.

– Нет, миленькая, тебе не по руке ответы надо искать, а по картам. Пойдём.

Мы вошли внутрь и уселись на одинокую скамейку в зале ожидания. Гадалка достала из бюстгальтера колоду Таро – сильно потрёпанную, «ходовую».

– Что за вопросы на сердце твоём? – спросила она с характерным цыганским акцентом.

– Хочу знать, стану ли я мамой. И если да – кто будет отцом моего ребёнка?

Ничего не ответив, но, не отрывая от меня взгляда, она перетасовала карты и вытащила три. Моё сердце бешено заколотилось. Я жутко боялась услышать отрицательный ответ. «Пожалуйста… пообещай, что я смогу родить», – молилась я про себя.

– Скажу тебе так, красавица, – наконец произнесла цыганка. – Желание твоё иметь дитя настолько сильное, что своей энергией мешает мне правду рассмотреть. Я не вижу твоего будущего. Размыто всё.

Она собрала карты и резким движением вернула мне деньги, явно собираясь уходить.

– Постойте! – схватила я женщину за запястье. – Мне очень нужно знать. На душе иначе неспокойно! Хотя бы приблизительно дайте прогноз! – снова вложила я купюру ей в ладонь. – Вы же однажды сказали, что мечта моя сбудется!

Недовольно поджав старческие губы, цыганка вновь опустилась на скамью и вытащила ещё три карты.

– Если желание твоё станет явью, то отец ребёнка будет молодой, служивый, с сильным характером безумного смельчака. Иностранец, но связанный с этой землёй.

Я невольно улыбнулась, мгновенно узнав в описании рыжего сторожа.

– Но раз Вы его видите, значит, ребёнок будет? Вы же картам о малыше вопрос задали!

– Не знаю, золотая моя. Как я и сказала, твоё желание иметь дитя влияет на карты. Если ребёнка не будет – то точно будет секс!

На этот раз цыганка поднялась и растворилась в выходе из здания вокзала. Я же осталась сидеть, счастливая от сказанного ею. «Безумный смельчак, молодой, служивый и иноземный – это точно он, – думала я. – Какое же благо родить от любимого рыжего мальчика… А чтобы не осталось сомнений, нужно просто уговорить его кончать в меня!». Слова о размытом будущем и влияние моих желаний на расклад я оставила без внимания, потому что не хотела его им придавать.

Достав мобильный телефон, я включила его. Двадцать пропущенных звонков от Рыжика и целая куча сообщений – сначала взволненных, потом обиженных, затем злобных и даже пара откровенно хамских.

«Всё в его стиле», – усмехнулась я, не реагируя на мальчишеское недовольство и полностью сосредоточенная на куда более важной мысли – его возможном отцовстве.

– Да! – ответил он недовольно на мой вызов.

– Скучаешь?

– Ты вчера не ответила, а сегодня вообще пропала! Я не скучаю – я в бешенстве!

– Боже, как страшно! – захихикала я, пребывая в приподнятом настроении после услышанного от цыганки. – Хочешь встретиться?

– Если бы ты вчера поговорила со своим мужем, может, и встретились бы. Но ты этого не сделала – судя по тому, что вечернюю смену мне никто не отменил. Я весь день ждал, что ты позвонишь, потому что тревожился. А теперь мне нужно поспать, чтобы выдержать ночное дежурство в центре, – отрезал он и отключился, не дождавшись моего ответа.

Я тяжело выдохнула, но даже этот неприятный разговор не сумел меня расстроить. Я знала, что Рыжик всё равно будет работать на меня секретарём, а потому даже не собиралась говорить с супругом на эту тему, считая, что юный сторож потерпит несколько ночных смен, пока я не найду ему замену.

То, что он оборвал беседу и попытался повесить на меня вину за то, в чём я не была виновата, тоже не стало неожиданностью. Мне было к этому не привыкать – полковник часто действовал так же. Да и теперь, лейтенант, всё это утратило значение. Важно было лишь одно: успеть родить, пока тело было ещё способно на это. А дальше – будь что будет.

Выйдя из здания, я подняла глаза к небесам.

«Спасибо тебе, Считалка, что послала мне предсказательницу. Теперь я знаю, что надежда есть!», – мысленно обратилась я к своей бывшей сокамернице и направилась к парковке.

На следующий день инструктор–кинолог привёл с собой тестя – того самого хитрого родственника, о котором рассказывал. Встретились мы ранним утром на тренировочной площадке, когда собаки ещё сидели по вольерам, а фонари всё ещё освещали территорию, не успев передать эстафету рассвету.

– Прошу вас, – жестом пригласила я пожилого мужчину и собаковода присесть на скамью у ворот.

– Какая красивая женщина! Это ж как тебе повезло тут работать, зятёк! – зашёл тесть с козырей.

– Папа, прошу вас, не фамильярничайте! – осёк его смутившийся кинолог.

– Мне приятно, – доброжелательно улыбнулась я обоим. – Итак, какими навыками Вы обладаете? Кем работали раньше? Каков Ваш опыт в охране?

– Работал я, доченька, инженером, и к охране никакого отношения не имел. Зато охоту жуть как люблю! Затаишься в кустах, следишь за зверем, прислушиваешься к его шагам по сухой осенней листве, наводишь дуло и…

– Я поняла, – перебила я старика, не желая слушать про убийство животных. – То есть с оружием Вы обращаться умеете?

– Конечно! Любому мужику глазунью между ног пожарю – пусть только сунется. Стреляю метко, в яйца точно попаду!

– Подтверждаю, – вставил инструктор–кинолог. – Я ездил с тестем на охоту, он профи в стрельбе.

– Болезни есть?

– Старость разве что! – хрипло захихикал мужчина.

– А сосуды? Сердце? Колени?

– Лучезарная ты моя, я каждое утро холодной водой обливаюсь! Может, и старый бык, зато здоровый, как вол!

– Приятно слышать, – улыбнулась я. – А что насчёт ночной смены? Нам нужен сторож на вечер и ночь.

– Мне всё равно, когда работать, лишь бы денежка шла. Кстати, сколько платить думаешь, красавица–начальница?

Я назвала сумму – ту самую, которую по регламенту получал Рыжик.

– Не слышу! – прохрипел старик.

Я повторила, но и это не возымело действия:

– Плохо слышу, милая, ты погромче говори!

Я рассмеялась, похлопав его по плечу, прекрасно понимая, что оглох он не от возраста, а от хитрости, ведь только что обсуждал шуршание листвы под копытами и лапами зверей. Глухота не позволила бы старику охотиться, полагаясь на звуки.

– Вы будете получать процентов на семьдесят больше. Не по контракту – по факту. Если подойдёте нам, – сказала я полушёпотом.

Мужчина тут же поднялся со скамьи и ловким движением вытащил из кобуры инструктора–кинолога служебный пистолет.

– Что Вы творите, папа?! Немедленно верните оружие! – возмутился собаковод, но я подняла ладонь, останавливая его и желая проверить, на что способен старик.

Тот развернулся в сторону дороги, прицелился в самый дальний фонарь и выстрелил. Разбился не только плафон – свет исчез полностью, а значит, и лампочка оказалась пробитой.

– Подхожу? – спросил он, провернув пистолет на указательном пальце.

– Однозначно, – спустя секунду ответила я и ухмыльнулась, довольная новым сторожем: хитрым, метким и на первый взгляд совершенно непримечательным. Рядом с ним было как–то спокойно и защищённо.

– Вот и отлично! Зятёк за простреленный фонарь заплатит, – хлопнул дед растерянного кинолога по плечу. – А я уже этой ночью приступить могу!

– Прекрасно. Договорились, – пожала я мужчине руку и подписала с ним договор у себя в кабинете.

– Вы уж простите старика, но у вас там в сторожке юнец спит – видать, прежний сторож, – бросил он мне напоследок.

– Да, я заметила это, когда подъезжала к центру.

– Эх, молодёжь… только дрыхнуть и умеют! – проворчал он по–стариковски, что, впрочем, наверняка было частью образа, и покинул мой кабинет.

Я действительно видела спящего Рыжика, подъезжая к центру, но будить его не стала – открыла шлагбаум собственным ключём, ибо была не готова к разговору о переводе в секретари. Теперь же время пришло. Я вызвала его к себе по рации, заранее пригласив плотника для утепления сторожевой будки и отдав распоряжение технику срочно достать отопительную систему. Старику должно было быть тепло и комфортно на посту.

– Чё надо? – без стука ввалился ко мне рыжий любовник и скорчил недовольно–скучающую гримасу.

– Ещё раз ответишь мне по–хамски – и мне от тебя больше ничего не понадобится. Это ясно? – обросила я его укорительным взглядом.

– Прости… моя вредность раньше меня вечно скачет, – тут же сменил он тон.

– Выйди. И зайди, как положено.

– Ой, умоляю, давай без поучений. Я же сказал «прости», – плюхнулся он на стул напротив.

– Запомни, Рыжик, – серьёзно произнесла я. – Если хочешь быть рядом со мной, ты забудешь про агрессию, хамство и неуважение. Не изменишься – расстанемся мгновенно.

– Слушай, у меня и так проблем выше крыши, ещё ты со своими условиями, – сложил он брови домиком.

– Какие проблемы? – насторожилась я.

– Хозяева квартиру продают и уезжают за границу. Выходит, я на улице скоро останусь.

– Когда ты должен съехать?

– Через неделю.

– Так подыщи себе новое место для съёма за эти семь дней!

– А на какие деньги?! Зарплату я уже потратил: частично на ту комнатушку, с которой мне придётся съехать, частично на себя! Жрать–то я что–то должен! Ну и… букет тебе подарил.

Честно говоря, лейтенант, будучи совестливой и сочувственной, я ощущала вину за то, что мальчишка купил мне цветы чуть ли не на последнии деньги, и эти розы стояли мне непроходимом комом в горле. Я горько сглотнула, и продолжила искать выход из его положения:

– Ты заплатил за месяц. Но съезжаешь раньше. Значит, хозяева обязаны вернуть разницу.

– Так, разумеется, вернут. Только на эти копейки новое жильё не снимешь.

– А друзья? У тебя есть друзья?

– В столице – только один. Младше меня на пару лет, но переехал в эту страну к отцу, ещё подростком. Устроен, конечно, лучше, чем я. Мы вместе служили, но он сейчас контрактником на Ближнем Востоке работает. Безумный! В Ираке с Америкой война, а он в самый очаг рванул – население местное от бандитских группировок защищать.

– Ну, почему сразу безумный, может, он просто смелый парень, и это его миссия, подсказанная бравым сердцем.

– Да без разницы! Нет здесь его, а мне скоро ночевать будет негде!

– Это плохо…

– Может, я… поживу здесь… в кинологическом центре? – Рыжик взглянул на меня исподлобья. – Хоть в сторожевой будке, точно собака. Зато под дождём мокнуть не буду.

Я помолчала несколько секунд, ещё раз взвешивая своё решение, вспоминая доводы собаковода, приёмной мамы и свои, а потом сказала:

– Ты больше не работаешь сторожем при центре.

– Что?! – вскочил он со стула. – Это твой муж меня увольняет? Или ты решила, что служебный роман – табу, и хочешь от меня избавиться?

– Успокойся! Контролируй эмоции! – прикрикнула я на парнишку, и вдруг вспомнила себя в его возрасте, когда полковник точно так же осаживал меня.

– Да вы что, сговорились все?! – сорвался Рыжик. – Мало того что мне жить теперь негде, так ещё и без работы остался?!

– Я назначаю тебя своим секретарём, – резко оборвала я его, желая подарить спокойствие и выход из сложностей, как с проживанием, так и с финансами.

– Секретарём? – нахмурился парень.

– Да. Должность вакантна. Зарплата – значительно выше сторожевой. Правда, выплатят её в конце следующего месяца, но пока я могу…

– Стоп! – перебил он. – Секретарём, значит? Я что, сапоги тебе лизать должен? Кофе носить? На задних лапках скакать? Ты ничего унизительнее придумать не смогла – мальчик на побегушках у властной начальницы, капитанши МВД?

Я растерялась. Моё предложение, которое казалось мне спасением, обернулось пощёчиной. Я хлопала ресницами, не зная, что ответить.

– А теперь ты запомни, – Рыжик сел на край стола возле меня. – Ни одна женщина не заставит меня пресмыкаться! Я с Балкан – у нас так не принято. Я лучше на улице жить буду, чем на колени перед бабой встану. Вот тебе мои условия в ответ на твои.

– Пошёл вон, – тихо молвила я, но он не среагировал. – Пошёл отсюда вон, я сказала! – закричала я, когда злость и женское самолюбие перебили шок. Вскочив, я стала бить юного сторожа ладонями по шее, спине и плечам, выгоняя за дверь.

Не ожидав такого напора, он прикрывался руками и спотыкался, ступая вперёд, вываливаясь в приёмную, а уже с лестницы оглянулся на меня испуганным взглядом.

– Чтобы больше я тебя не видела в центре! Исполняй приказ! Убирайся!

Я вернулась в свой кабинет и захлопнула дверь.

Глава 41. Поднять все связи

Разозлившись на Рыжика, я пребывала в дурном настроении весь день. Дело было даже не в его культуре, порицающей работу на женщину, а в том, как он мне это преподнёс: грубо, с оскорблением и унижением меня по половому признаку. А ведь я искренне хотела помочь – вытащить его из будки и поднять с низов до личного ассистента начальства. Но, по всей видимости, для юного парня работа сторожем, которую он считал полноценной специальностью, приносила больше морального удовлетворения, чем должность под непосредственным женским руководством. Как бы то ни было, меня задело его хамское отношение к тому добру, которое я собиралась для него сделать, и потому о прощении в ближайшее время я даже не помышляла.

Закончив работу пораньше, чем обычно, я заехала в магазин сотовой связи и вернула мобильный телефон по страховке.

«Никогда им не пользовалась – и начинать не стоило», – гневно сказала я самой себе, убирая возвращённые деньги в кошелёк. На этом тема любовной переписки была для меня закрыта.

По дороге домой я много размышляла о разговоре со Старшей. «Жучок, юрист и репортёр», – пыталась я продумать план в усталой голове. Мне искренне хотелось помочь бывшей сокамернице – да и всем девчонкам, оказавшимся в беде в той страшной колонии строгого режима, где и безо всякой дополнительной нагрузки ты не живёшь, а выживаешь.

И, конечно, я мечтала отомстить подонку, который принимал взятки от стервы–юриста за то, чтобы мучить меня; человеку, убившему моего ребёнка и мою верную наставницу–подругу. Самой сладкой мыслью было то, что, сорвав звёзды с погонов начальника тюрьмы, я могла бы нацепить одну – но крупную, майорскую – на свои собственные. Даже несмотря на то, что я собиралась эмигрировать, звание повыше вовсе не было для меня лишним. Оно сулило более высокую пенсию, а я уже приближалась к тому возрасту, когда о старости не просто думают – к ней начинают готовиться.

Первым делом мне было необходимо получить разрешение от министерства вести расследование о нелегальном пошиве униформы для строителей, где зэчки восточной тюрьмы незаконно принуждались к дополнительному труду, а начальник тюрьмы, обходил налоги, толкая товар по сети магазинов внутри всей страны. Прежде, чем обсудить всё это с министром МВД, я должна была поставить мужа в известность, ведь он бы всё равно узнал, так лучше от меня, чем от кого–то другого. Иначе, полковник бы счёл, что я умолчала о деле, и, мягко говоря, отругал.

По дороге домой я заехала в элитный гастроном и набрала всё то, что он любил и всегда ел с особым удовольствием: мраморное мясо для стейков, свежий хлеб с хрустящей коркой, острый сыр и банку маринованных огурцов. Вкусно поевший и сытый мужчина гораздо охотнее идёт на уступки. А мне нужно было не просто его расположение, а поддержка в получении разрешения заняться делом о левом пошиве. И хоть за содержание любовницы я мужа не простила, сыграть заботливую жёнушку была обязана.

– Как вкусно пахнет! – заметил супруг, вернувшись домой.

– Я жарю мясо – твоё любимое, мраморное. И картошечку к нему.

– Вот как?! – зашёл он на кухню, обнял меня за талию и крепко поцеловал в макушку. – И что же моей драгоценной жене нужно от мужа на этот раз?

– Может, я просто хочу сделать приятное супругу, – обиделась я на правду, внезапно почувствовав себя с его слов какой–то хитрой вымогательницей.

– Это вряд ли. Я тебя слишком хорошо знаю: когда ты особенно стараешься мне угодить – значит, тебе что–то нужно.

– Я встречалась с бывшей сокамерницей, – начала я, накладывая ему ужин, – она недавно звонила и просила о свидании.

Полковник уселся за стол, и с заметным аппетитом взял хлебную корочку, а также достал из банки маринованный огурец.

– Ты что, сегодня в колонию ездила?

– Да, – коротко ответила я.

– И чего она хотела? – спросил он, принимаясь за разделку стейка.

– Начальник тюрьмы – тот же гад, из–за которого я потеряла твоего сына, – заставляет женщин бесплатно работать в дополнительные смены. Их принуждают шить строительную униформу, которую он потом толкает на воле за большие деньги. Нелегально, разумеется.

– И? – муж с хрустом откусил огурец и заел его хлебом.

– Бывшая сокамерница предлагает мне взяться за это крупное дело: расследовать его и получить звание майора за раскрытие. Она будет помогать мне изнутри, а я работать снаружи.

– МВД не занимается преступлениями, связанными с персоналом тюрем. Для этого существует отдел внутренних расследований при ФСИН – службе исполнения наказаний.

– Но там замешаны не только сотрудники! Жертвы – зэчки, а преступники – начальник колонии и сеть строительных магазинов, нелегально скупающая форму и не платящая налоги государству. Это уже напрямую касается МВД. У меня как раз срок подошёл на повышение идти. Раскрою это дело, и майорская звезда падёт мне на плечи.

Муж ел и, молча, глядел на меня, а я продолжала:

– Старшая – мой человек в колонии – устроит бунт и попадёт в кабинет начальника. А дальше – прослушка, которую я организую, и мы выведем сволочь на чистую воду. Я – кинолог и возьму ищеек, которые по образцу ткани быстро приведут нас к прятанкам с левым товаром как в колонии, так и в сети магазинов. Чисто, чётко, быстро – не придерёшься, полковник. Уговори министра МВД назначить меня следователем по этому делу, – возбуждённо протараторила я.

– Нет, – вдруг резко ответил он, продолжая жевать мясо с картошкой.

– Почему? – тихо спросила я, искренне удивившись отказу.

– Потому что начальник, как ты сама сказала, поспособствовал выкидышу. А значит, цель у тебя не звание получить, а отомстить. Я, правда, не помню, чтобы ты носила моего ребёнка, но всё это мне не нравится. К тому же в деле участвуют зэчки – бесправные и подконтрольные. Это уже само по себе опасно. Если что–то пойдёт не по плану, начальник их быстро заткнёт и подаст на тебя встречный иск – за оговор или подброс вещдоков. Мне не нужны проблемы с ФСИН, Следственным комитетом и Генпрокуратурой. Ты – моя жена, и всё, что ты делаешь, автоматически касается и меня.

– Но доказать пошив и поставку униформы в магазины не так уж сложно, особенно с нашими нюхачами! Он даже глазом моргнуть не успеет, не то что иск взаимный подать!

– Милая, – устало сказал супруг, – сегодня ты была в тюрьме. Твои данные: паспорт, имя, время визита, с кем встречалась – всё зафиксировано в журнале посещений. Ты правда думаешь, что начальник колонии, ведущий нелегальный бизнес, не отслеживает, кто приходит в его учреждение? Как только эта Старшая затеет бунт, он заподозрит ваш заговор. Поставки тут же прекратятся, а тюремный цех избавится от улик. И даже с лучшими собаками нашего центра ты ничего не докажешь. Зато начальник жёстко накажет зэчек и попытается засудить тебя. Месть ещё никого до добра не доводила.

– Тем не менее, все мои враги наказаны: одни распиханы по тюрьмам, другие горят у сатаны в аду. Эта сволочь – последний!

– В этом доме моё «нет» означает «нет», – отрезал супруг и продолжил смаковать ужин.

Мой план задобрить его вкусной едой с треском провалился. Но отступать я не собиралась, и, молча доедая свою порцию, уже продумывала план «Б».

Ночью я долго не могла уснуть. В темноте снова и снова всплывало лицо Старшей, её хриплый, грубоватый голос, булка со сгущёнкой в крепкой руке и то спокойное «он нас отдубасит – и сказочке конец». Моя бывшая сокамерница была лидером с большой буквы, как и другие главы семей, согласные на её план. Они подставляли себя под удар ради всеобщего спокойствия и избавления от садистичного начальника. Я не могла их подвести! Всё должно было сложиться, точно пазл – без промахов, срывов и форс–мажоров. Тем самым я бы поддержала зэчек, получила звание майора и отомстила старому чёрту.

На следующий день я начала активную подготовку к операции «Левый пошив». Приехав на работу, я первым делом набрала номер репортёрши из независимой прессы – той самой, что не раз брала у меня интервью и помогала в сложных ситуациях публикациями в журнале и сюжетами на ТВ.

– Давно Вас не было слышно! – ответила она почти что сразу.

– Согласна! Но я к Вам с очень интересным предложением!

– Внимательно слушаю…, – почтительно сказала репортёрша.

Я говорила осторожно, не называя ни имён, ни мест, но ей хватало и намёков для телефонной беседы: женская колония, бесплатный труд, левые деньги, крупные партии, известная строительная сеть.

– Если будет запись, – ответила она, – и подтверждение поставок, я подниму это дело так, что его не смогут спустить на тормозах. Но всем нам понадобится очень хороший юрист. Вы же понимаете, что и мне, и зэчкам, да и Вам рот захотят закрыть, а материал – замять. И сделать это захочет та же Генеральная прокуратура или Следственный комитет, ибо в деле замешан начальник крупной тюрьмы, а это подрыв репутации всей исправительной системы. Государству невыгодно оглашение такого позора!

– Конечно, я это осознаю. Будет и запись с подтверждением, и адвокат, и деньги за Ваши услуги! Сколько бы Вы хотели получить?

– Дело интересное и репортаж я напишу бесплатно. Хоть мы и не судебный журнал, а бизнес–издание, строительная сеть – тоже предпринимательство, и статья о них подходит нам, как нельзя, кстати. А бечинства в тюрьме – мы к ней «подошьём». Однако в деле всё–таки замешаны Генпрокуратура и СК, а потому за смелость – мою и рабочей команды, хотелось бы получить солидную сумму – примерно в миллион. Тираж обещаю в дважды больше – разгромный, сильный, откровенный! С интервью заключённых и преступников. Запустим и «живой» репортаж по телевидению. А чтобы пропустили всё это дело – придётся дать на лапу всем. Поймите правильно, мы – независимая пресса, но независимость – тоже понятие относительное.

Я зажмурила глаза. Это был непредвиденный, но необходимый расход.

– Согласна, но я хочу контракт – о том, что вы не отступите, и заключённый не с Вами, а с Вашим начальством, как на канале, так и в журнале. Мне нужны гарантии, что на попятную никто не пойдёт, даже под страхом тюрьмы! Думаю, за миллион, такое возможно.

– Поговорю с начальством, и сразу с Вами свяжусь! – дала она отбой.

Следующим мне было необходимо найти представителя правосудия.

Покопавшись в своей записной книжке, я нашла номер телефона того самого юриста, что работал на наш кинологический центр и которого мой муж беспардонно уволил за то, что тот не доложил ему о печальной истории с кредитом. Когда–то мы с ним плотно сотрудничали, и это он помог мне расправиться с фермером. Однако, обиженный на нашу семью за несправедливое увольнение, мужчина попросил никогда его не беспокоить. Тем не менее, он был мне нужен, и я позвонила.

– Добрый день! Помните меня?

– Что за странный вопрос! Конечно, помню! Моя бывшая начальница из центра кинологии, откуда меня выставил полковник, потому что прикрывал я именно Вас и Ваши махинации! Я и его консультировал, помнится. И вот благодарность!

– Терять Вас было жаль, – спокойно ответила я. – Но позволю себе напомнить, уважаемый, что за все Ваши «миссии» вне рабочего кабинета Вы получали хорошие деньги.

– От Вас – да, получал. А вот с Вашего супруга и лишней копейки не вытянуть было!

– Так звоню Вам я, а не он. Может, пропустим неприятный эпизод с увольнением и вернёмся к сотрудничеству?

– Я поклялся кодексом нашей страны, что больше вашей семье я помогать не буду.

– Не я сняла Вас с должности, так почему я должна быть наказана вместе с мужем?

– Пострадал–то я благодаря Вам!

– И благодаря мне Вы не раз неплохо подзаработали, – сухо заметила я. – Хотите ещё? На этот раз – очень по–крупному.

Юрист замолчал, размышляя над моим предложением, а после протяжного стона, снова заговорил:

– Что нужно делать?

– В ближайшее время в Следственный комитет и Генпрокуратуру поступит заявление о том, что начальник одной тюрьмы превышает свои полномочия: использует труд заключённых для пошива левой одежды, которую затем продаёт крупной сети известных строительных магазинов, не платя налоги государству. Параллельно выйдет репортаж в независимой прессе – в журнале и на телевидении. Мне нужен блестящий юрист, который защитит интересы зэчек, мои и журналистов, а главное – проследит, чтобы дело такого масштаба никто не попытался замять.

– Работа опасная, – протянул он. – Тут замешаны серьёзные органы. Нужен не просто юрист, а адвокат из Федеральной палаты. Проверенный и неподкупный – даже для Генпрокуратуры.

– У Вас есть такой на примете? – спросила я, уже зная ответ, ведь иначе он бы не заговорил об этом.

– Какова оплата? – с хитрецой поинтересовался мужчина.

– Двадцать процентов моих акций кинологического центра, – решительно ответила я.

– Сколько?! Но… Вы же потеряете часть власти, которую дают ценные бумаги!

– Мне всё равно. Я скоро покину эту страну. А Вы сможете вернуться в центр уже в статусе акционера – с дивидендами и правом голоса в совете. По–моему, предложение более чем выгодное.

– Не могу не согласиться, госпожа. Но чем мне отблагодарить знакомого из Федералки?

– Я заключаю сделку с Вами, господин юрист. А Вы – предоставляете услугу! Как – меня уже не касается!

– Тогда так: двадцать два процента, из которых два я отдам ему.

– Двадцать один, и не процентом больше, – предложила я ровно столько, сколько не помешало бы мне оставаться в позиции контроля над центром и акционерами, пока я находилась в стране, а также не дало бы юристу права на блокирующий пакет. – Как вы поделите их между собой – меня не касается.

– Ладно, договорились. Нужно встретиться, зафиксировать соглашение и обсудить детали.

– Верно. Но встреча будет общей: я, Вы, Ваш адвокат и моя репортёрша. Каждый должен чётко понимать, что это за план и какова его роль в этом замысле.

– Отлично. Буду ждать Вашего звонка.

После этой беседы оставалась самая сложная часть плана «Б». Для её реализации я наметила техника и вызвала его в свой кабинет, чтобы поставить задачу. Деликатно постучав в дверь, он дождался приглашения войти и осторожно присел на край стула.

– Чего ты такой зажатый? – спросила я, глядя на молодого мужчину.

– Боюсь Ваших поручений. А Вы явно вызвали меня не поболтать. Опыт, знаете ли…

– Моих поручений бояться не надо, милый мой, – усмехнулась я. – Головой надо думать, когда их выполняешь, и не брать на себя слишком много.

– Как скажете, – тяжело вздохнул техник. – Что я должен сделать на следующем аджилити?

– Речь не о собачьих играх. Мы пока даже условий от итальянцев не получили. Мне нужно кое–что другое. Ты хорошо разбираешься в компьютерах и интернете. Покопайся и найди мне закрытые и открытые клубы, где мужчины смотрят стриптиз или танец живота, а потом приглашают девушек в частные комнаты – на час–другой. Понимаешь?

Технарь ошарашенно взглянул на меня.

– Вам–то это зачем?

– Вот данные той, кого я ищу среди танцовщиц, – написала я на бумажке имя Ледышки и протянула ему. – И ни слова об этом никому!

– Понял. А кто она?

– Одна потаскушка. Любовница министра МВД и моя бывшая сослуживица. Мне нужно поймать её на крючок. Я уверена, что она крутится в водах богатых дядей, которые платят ей за весёлую компанию.

Техник задумался, почесал затылок и, помедлив, спросил:

– Госпожа, а Вы сможете меня переоформить? Я всё ещё числюсь техником, хотя теперь большую часть работы выполняю за компьютером. В двадцать первом веке это уже называется IT–специалист.

– Ты Шекспира читал? «Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет», – усмехнулась я снова, хотя понимала, что технарь решил взять оплату за эту услугу новым престижным званием, которое потянуло бы за собой и повешенный оклад.

– Да просто… звучит современнее. А то я как электрик какой–то, хотя мои задачи давно ушли в глобальную сеть.

– Найдёшь эту шлюшку в короткие сроки – переоформлю и зарплату слегка подниму. Как айтишнику.

– Будет исполнено! – вскочил он довольный, и покинул мой кабинет.

Когда всё было сделано, я откинулась в кресле и подумала о рыжем стороже. Он не звонил, не приходил, не искал меня и не пытался помириться – словно ему было всё равно. А может, ждал, что я сама приду с поклоном. Но делать этого я не собиралась. Как бы я ни грустила по нему, женская гордость была сильнее. «Это Рыжик меня обидел. Значит, извиняться должен он», – размышляла я, глядя в окно на тяжёлые серые тучи.

Тем днём я засиделась за работой и, когда сумерки спустились на землю, взглянула на часы и поняла, что мне уже давно было пора домой. Я убрала документы в шкаф, накинула своё пальто и вышла из кабинета. Коридоры центра уже были пустыми, и каждый мой шаг на каблуках проносился эхом по зданию.

На выезде, у шлагбаума, я медленно притормозила, заметив занятную картину.

– Парень, я тебе ещё раз говорю: без пропуска – ни шагу дальше! Хоть на голове стой! – рычал новый сторож, тот самый «инженер с охотничьей душой», уперевшись взглядом в Рыжика.

«Всё-таки явился!» – с вредностью подумала я, но в душе обрадовалась своему любовнику.

– Да ты вообще кто такой?! – взорвался тот. – Я здесь работал! Я сам сторожем был!

– Не слышу, что ты там пищишь! – заорал старик, изображая глухоту. – Пропуск есть?!

– Нету! – с яростью выкрикнул Рыжик ему прямо в ухо.

– Значит так, – с наслаждением перечислил сторож. – Документов нет. Пропуска нет. Приказа нет. Ни черта у тебя нет! Свободен! Шагом марш отсюда!

– Отойди с дороги! Мне к начальнице надо! – юноша шагнул вперёд, давя напором.

– Стой! – мгновенно изменился тон старика. – А то как шмальну по кедам и в полицию звякну – до участка на костылях доскачешь! Камера всё пишет!

– Чё ты мне брешешь?! – взвизгнул Рыжик. – Какие камеры?! Никогда их тут не было!

– Не было, так появились! – хитро прищурился сторож. – Я попросил поставить. Вон, гляди.

Он ткнул пальцем в угол будки – и я невольно усмехнулась: предприимчивость старика начинала мне нравиться.

И тут Рыжик заметил меня в машине.

– Вот! – торжествующе выкрикнул он. – Спроси у неё! Она подтвердит!

Мой рыжий любовник был уверен, что я выйду из авто и прикажу старику всегда пропускать его в центр. Эта самоуверенность резанула мне по расшатанным нервам.

Я действительно вышла из машины, с поднятой головой, манерно, с достоинством начальства. Наши с Рыжиком взгляды встретились – и внутри меня всё болезненно сжалось. Обида, тоска, усталость от его наглости и собственной слабости перед ним переплелись в один тугой узел. Я питала чувства к этой юной твари, но заставила себя быть холодной с ним.

– Наш сторож прав, – ровно прозвучал мой голос. – Ты здесь больше не служишь. И делать тебе здесь больше нечего.

– Ты… серьёзно?.. – голос Рыжика дрогнул. – Я просто хотел… вещи забрать. И с тобой поговорить. – Испуганными глазами смотрел он на меня, понявший, что предыдущим днём я не шутила, и мириться с ним не собиралась.

– Нам не о чем разговаривать, – отрезала я. – Личные вещи тебе передадут. А сейчас уходи и не мешай человеку работать. Да и мне проехать надо, домой к супругу спешу! – нарочито задела я его последней фразой.

Рыжик, сжав челюсти, бросил на сторожа злобный взгляд, а затем шагнул ко мне вплотную и прошипел:

– Поматросила и бросила, так? Нет уж, начальница, у меня испытательный срок. Полгода. И уволить меня ты не имеешь права.

– Я и не увольняла тебя, – ледяным тоном ответила я. – Я предложила перевод на должность секретаря, от которой ты отказался. И говори со мной на «Вы».

– Ах, вот как ты заговорила?! – усмехнулся юноша. – А когда я между ног тебе лизал, ты куда податливее и ласковее была!

– Закрой рот! – рявкнула я. – Мы не одни!

– Да он глухой! – презрительно бросил Рыжик. – Нашли охранника! Я бы его давно на пенсию списал!

– Тебя это не касается! – резко оборвала я его. – Ты здесь больше не работаешь и никем не распоряжаешься!

– Тогда знай: я принимаю работу секретарём!

– Я больше не предлагаю тебе эту должность.

– Тогда я подам в суд на учреждение твоего супруга! Вы не имеете права снимать меня с работы в течение испытательного срока.

– Я выплачу тебе деньги за оставшиеся месяцы!

– Нет, дорогая, – горько усмехнулся он. – Я хочу тебе глаза мозолить. Потому что знаю: ты любишь меня. И я тебя люблю. А наша ссора – обычная глупость.

– Я сказала «замолчи»! – прошептала я, почти умоляюще. – Не будь подонком! Не давай почву слухам – здесь сторож стоит!

– Будь я подонком – шантажировал бы тебя нашим романом – тем, что расскажу о нём полковнику и прессе, – тихо ответил он. – Но я – мужчина. И так не поступлю.

Мне стало жутко от его слов, – уже от того, что такое могло прийти ему в голову, и я вдруг испугалась, что точно мотылёк, полетевший на свет, однажды наровила обжечься о лампочку, которую именно он и вкрутит, привлекая меня ярким сиянием.

Рыжик сел в свой внедорожник и резко рванул с места.

– Правильно… – пробормотал сторож, будто беседуя сам с собой. – Молодёжь. Ни культуры, ни уважения к старшим. Одни беды от них!

– Послушайте, то, что Вы, возможно, услышали… – начала я, желая хоть как–то оправдать мой с Рыжиком диалог, ведь знала, что глухим мужчина только притворялся.

– Я ничего не слышал, госпожа. Последнее время слух сильно подводит, – опередил он меня и, не спеша, поплёлся в сторожку.

Я добро усмехнулась его учтивости и заглянула в будку.

Пост изменился: дерево было обито плотным утеплительным материалом, в углу стоял отопитель, шелуха от орехов и семечек Рыжика была выметена, кроссворды лежали аккуратной стопкой, а на крючке висели фонарь и запасная куртка. Ни хаоса, ни лишних вещей.

– Уже освоились? – спросила я.

– А как же, – кивнул старик. – Порядок немного навёл. В охоте без порядка – смерть. Тут, думаю, то же самое.

Я улыбнулась, ещё раз убеждаясь, что сделала правильный выбор. Рядом с этим человеком было действительно спокойно. Он не пропустил на территорию центра «постороннего», хотя знал, что Рыжик и правда работал сторожем в центре до него; однако пропуска у того больше не было – а значит, и делать ему в учреждении было нечего. К тому же старик решил сохранить услышанное в тайне, а это было немаловажно, с учётом того, что я собиралась взять его в команду по аджилити.

– Продолжайте в том же духе, – вернулась я в свою машину.

– Приказано – исполнить, госпожа! – поднял он для меня шлагбаум, и я выехала с территории центра.

Глава 42. (Не)верный выбор

Ночью я не могла заснуть. Всё размышляла о Рыжике и наших с ним отношениях. Я питала любовные чувства к этому парню, но слышала тревожные звоночки, подаваемые интуицией и логикой. Во–первых, я по–прежнему не знала, шпионит он за мной или нет. Но меня беспокоило вовсе не это, а его агрессия к окружающим и хамское отношение ко мне — незаслуженное, оскорбляющее, пренебрежительное. Возможно, в его слишком юных глазах я выглядела престарелой дамой, готовой терпеть унижения от молодого кобеля, которого любило сердце и жаждало тело. А может, он был таким по характеру, да и, наверное, культура своё наложила. Я мало знала о Балканах, но с его слов мне стало ясно одно: женщина не должна подавлять мужчину. Как бы то ни было, в своём кинологическом королевстве на севере земного шара, я имела полное право диктовать собственные условия: Рыжик должен был стать вежливее и смириться с моей начальственной должностью или уйти. Однако было одно «но», которое ставило меня в рамки зависимости от этого несдержанного юноши: я хотела ребёнка, и времени зачать оставалось не так уж и много. А зациклилась я именно на его кандидатуре в отцы по двум причинам: я не хотела рожать от незнакомца, а Рыжик – запал мне в самую душу, и ещё – он в точности подходил под описание цыганки с вокзала: юный безумный смельчак с чужих земель, прошедший службу. Вот только… он не был обещан другой. И это меня тоже настораживало: парнишка либо скрывал от меня отношения, либо завёл бы себе подружку во время моего зачатия. Ревность била как ток, и мне хотелось удушить его при мысли о том, что другая могла бы метить на моё место подле него.

– Вы не боялись, что у Вашего малыша будут не только внешность, но и характер папаши? – спросил я бывшую начальницу, прервав повествование в очередной раз.

– Я мечтала о ребёнке всю свою сознательную жизнь, и на тот момент меня не беспокоили такие детали – я даже не задумывалась о них. Я была готова воспитывать сына или дочь одна, и Рыжику это дитя навязывать не собиралась. Возможно, моё воспитание могло бы смягчить скверные гены отца, раз уж на то пошло, лейтенант.

– А как насчёт того, что Вы хотели забрать Рыжика с собой?

– У меня был план: забеременеть в ту зиму, а весной – когда бы я съездила в Океанию – купить там участок с домиком и фермой. Живот на этом сроке ещё не был бы виден, и муж не заподозрил бы о моей беременности. Я бы успела поднакопить ещё немного денег с аджилити на обустройство в далёких землях, а после – когда моё положение стало бы заметным – рассказала рыжему любовнику, что ношу его малыша, и, если бы он захотел, то поехал со мной, а нет – так нет. Сердцу было бы больно от отказа, но ожидание долгожданного чуда смягчило бы боль.

Я улыбнулся смелости майора и, в то же время, её безрассудности, вызванной материнским инстинктом, биологической потребностью, неудержимым желанием иметь дитя. Оно было настолько сильным, как смысл жизни, что даже сомнительные слова привокзальной гадалки стали для майора неопровержимым фактом и компасом, ведущим к его исполнению. Мне, как молодому парню, было сложно понять такую одержимость завести ребёнка. Зато я мог учитывать этот мотив в толковании всех её действий.

Начальница продолжила рассказ.

Подъехав к кинологическому центру следующим утром, я застала Рыжика, сидящим за кроссвордом в будке, а нового сторожа – курящим у шлагбаума.

– Славного утра, госпожа! – хитро прищурившись, старик нагнулся к открытому окну моего автомобиля. – Не желаете ли горячего кофе? Жена ещё с вечера мне заварила и в термос на всё дежурство налила. Да вот осталось чуток. На чашечку хватит!

– Благодарю, – ответила я, улыбаясь, – но не смею лишать Вас удовольствия донаслаждаться напитком, заботливо приготовленным супругой. Однако уже пробило девять утра, а Вы всё ещё на посту. Вам ведь час как домой пора.

– Так этот блаженный тут с шести утра торчит, – прямолинейно ответил мне сторож и качнул головой в сторону рыжего парня. – Без пропуска ему на территории центра делать нечего. Вот и сижу, стерегу до Вашего прихода.

– Не центр кинологии, а пограничная зона, мать твою! – уткнувшись в кроссворд и, не подняв на меня глаз, выразил Рыжик своё недовольство.

– Следи за языком! – вспылила я. – Здесь полугосударственное учреждение, а не дешёвый кабак.

Ничего не ответив, он продолжал демонстративно делать вид, что моё присутствие его не касалось, и что моё замечание он смело мог проигнорировать, не говоря уже о том, что здороваться со мной вообще не посчитал необходимым.

– Пропустите парня, пожалуйста, – обратилась я к сторожу. – Мы немедленно оформим договор на его новую должность, и он получит бейдж с пропуском. Будет, как все: к семи утра подъезжать и предъявлять Вам необходимые документы. Ни раньше, чтобы мешать Вам на посту, и не позже, когда ему вздумается, а ровно в семь.

Я нарочно приподняла голос и сделала акцент на последней фразе, давая Рыжику понять: правила здесь едины для всех, и я более не потакаю его прихотям и не намереваюсь угождать.

Мальчишка тут же оторвался от своего занятия и негодующе взглянул на меня:

– Ты приезжаешь в девять, а я должен в семь?

– Не «ты», а «Вы», – жёстко отрезала я. – И все подробности твоего назначения обсудим в моём кабинете.

Я приподняла стекло машины, а старик поднял мне шлагбаум, и я проехала к зданию центра. Рыжик двинулся следом, держась на подчёркнутой дистанции – словно ехал не за мной, а за своим упрямством.

Зайдя в кабинет минут через пять после меня, он остановился на пороге и голосом ребёнка, обиженного на несправедливую мать, спросил:

– Могу я присесть?

– С каких это пор ты стал спрашивать моего разрешения? – ответила я, не отрываясь от прочтения «важных» бумаг, которые на самом деле знала наизусть.

– Я хочу, чтобы мы помирились, – устроился Рыжик напротив.

– А мы и не ссорились. Я просто выгнала тебя за хамство и за неумение себя вести.

– Да я же просто сказал, что мне заподло работать на бабу! Я не обязан чувствовать иначе, и ты не вправе навязывать мне то, чего я не хочу, а потом обижаться на твёрдое «нет»! Ты даже не спросила, согласен ли я быть твоим секретарём. Это неуважение!

Я отложила документы и посмотрела на него.

– Неуважение – это то, как ты сообщил мне об этом: унижая и оскорбляя лишь потому, что я женщина, а женщин ты, видимо, не научился уважать. Так что меня задел не отказ, а твой способ его озвучивания. Не хочешь работать «на бабу» – вали!

Конечно, я слегка блефовала. Потому что сердце, пусть и пораненное Рыжиком, всё ещё тянулось к нему, особенно, когда этот красивый подлец сидел так близко от меня. А тело – оно предательски помнило его руки, запах, тепло, проникновения. Мне хотелось, чтобы парнишка оставался рядом, и наш роман продолжался, во всяком случае, до зачатия. Нет, даже не так: не «хотелось», а было нужно. По этой причине я решила соблазнить его условиями договора – а конкретно зарплатой, за которую он снял бы отдельную квартиру, где я могла бы пытаться зачать, ибо встречи в отели влетали бы мне в копеечку.

– Я не хочу быть мальчиком на побегушках. Это же оскорбительно для пехотинца.

– А что, будешь врать, что своим командирам ты в армии не прислуживал? А «дедам» бесплатно носки не стирал? – приподняла я бровь. – Вот это, по–моему, куда унизительнее, чем за хорошие деньги работать ассистентом женщины, которую ты, как вчера выразился, «любишь».

– Откуда тебе знать, как там бывает? – отмахнулся рыжий упрямец.

– Откуда? Я сама служила.

– Да ладно? – удивился он.

– Да. Общеобразовательная программа для женщин в совмещённой казарме. На узкую специализацию я не осталась – замуж вышла, – вновь подчеркнула я принадлежность другому мужчине, прекрасно зная, что этим вызываю в нём ревность. – У меня второй разряд по стрельбе.

– Значит, ты с муженьком ещё со времён своей молодости? – проигнорировал Рыжик мои слова об армии, не похвалив, не восхитившись, не заинтересовавшись этим фактом. Но цели я достигла – задела и заткнула его.

– Я и сейчас не старая, знаешь ли.

– Ну… ты уже тётя, а не девчонка, – отомстил он мне колкостью.

– Снова вылететь из кабинета хочешь? – стала и я раздражаться.

– Прости. Ты очень красивая тётя, – поспешно прозвучал его ответ. – И я правда тебя люблю.

– Давай, подпишем контракт, – вытащила я договор из ящика стола и наспех заполнила нужные поля. – Перед уходом с работы зайдёшь в отдел кадров и получишь бейдж с пропуском.

– Ого! – заметно оживился Рыжик, приняв бумаги с моих рук. – Сумма тут совсем не секретарская!

– Ты будешь получать двойной оклад. Но, если ты не заметил, в разделе «Обязанности» указаны не только стандартные функции секретаря: звонки, подача кофе и мой деловой календарь, но и расширенные. Когда меня не будет в офисе, ты будешь помогать на тренировочном поле, собачьей кухне и там, где понадобишься.

Он резко бросил бумаги на стол и, нервно поджав губы, упёрся руками в бока.

– Зачем ты это делаешь? Зачем унижаешь меня? Мало того что я тебе прислуживать должен, так ещё и всяким кухаркам с кинологами? Это что, месть за мои слова о подаче в суд на ваш центр?

– Научись уважению, Рыжик. Ко мне и к коллегам. Без этого ты здесь не задержишься. Я не унижаю тебя и не боюсь твоих угроз. Я даю тебе возможность нормально зарабатывать, чтобы ты не жил в комнатушке у чужих людей, а мог снять квартиру, нормально питаться, ходить в свой спортзал. Контракт, что ты швырнул на стол – твой билет в лучшую жизнь.

Я снова перебил майора, задав вопрос, ответа на который не расслышал в её рассказе о моём бывшем товарище:

– Как Вам вообще пришла идея оформить Рыжика в секретари? Работал бы себе в ночную смену, а пожилого сторожа взяли бы сразу на аджилити.

– Лейтенант, чтобы кого–то принять на собачьи мероприятия, я для начала должна была убедиться, что смогу положиться на этого человека. А что касается моего любовника – сначала я просто хотела его присутствия подле себя, а позже, когда узнала про проблему с арендой, – желала помочь. А ещё… ещё я помнила, что мне сказал синьор итальянец о том, что секретарь у меня должен быть именно мужского пола, потому как очарованный мной, он будет более верен, чем женщина, способная, скорее, на зависть, чем на преданность. Мне нужна была помощь в работе, и Рыжик подходил на эту роль. Да и, к тому же, мне казалось, что, находясь неподалёку, я бы точно заметила, будь он лицом подставным, ведь, чем короче расстояние, тем виднее суть человека. Правда, это правило касается не затуманенных любовью глаз…, но это я поняла гораздо позже.

– А Вас не смущало, что муж был бы против такого сотрудничества?

– Я была не лучше супруга, но содержать любовницу и лезть под юбку каждой встречной первым начал он, а потому выбешивал меня. Считай, то было лёгкой местью за его отношение к своей жене.

Я не решился спорить с начальницей о том, что этот шаг возмездия был слишком опасен для неё самой: полковник вряд ли бы понял, что "наказан" женой, а вот за утверждение секретаря с двойным окладом, вполне её мог наказать. К тому же, он ревновал к Рыжику и недолюбливал его.

– Будешь слушать продолжение? – спросила майор, слегка сердясь на то, что снова влез с вопросом во время повествования.

Я кивнул, пообещав себе не отвлекать её от изложения так часто.

– Других свободных вакансий здесь нет? – продолжал злиться Рыжик.

– А что ты умеешь, кроме охраны, которую гордо называешь специальностью? – с наслаждением поставила я его перед фактом. – Ты не кинолог, не повар, не рекламщик, не айтишник и не кадровик.

– Назначь меня менеджером. Там ничего делать не надо, только языком трепать и стильно одеваться.

– Губу закатай. Я здесь не всевластна, в отличие от полковника. Максимум, что я могу тебе дать, – этот контракт. И менеджеры тоже пашут!

Рыжий наглец отчаянно выдохнул и, взяв в руку ручку, поставил подпись на договоре.

– Мне нужны деньги, поэтому я соглашусь, – с одолжением прокомментировал он. – Когда зарплата?

– Через месяц.

– А жить мне на что? – почти со слезами вырвалось у него. – Мне через несколько дней съезжать! Куда? Чем платить за новое жильё?

– Ты мужчина. Придумаешь, – безразлично ответила я, задетая его нахальством: я предлагала работу с двойным окладом, а он выражал свои капризы и недовольство.

Вскочив, Рыжик рванул к двери, но вдруг вернулся и, опершись ладонями о мой стол, импульсивно сказал:

– У меня есть одно предложение! Может, тебе понравится?!

– Я вся во внимании.

– Я буду трахать тебя, сколько захочешь и как пожелаешь. А ты снимешь мне квартиру на этот месяц.

И тут внутри меня что–то оборвалось. Не от пошлости формулировки – я давно перестала обижаться на мужчин за грубость в высказываниях о сексе. А от самой модели мышления рыжего парня. От того, что он, не задумываясь, перевёл наши, якобы любовные, отношения в формат холодной сделки. И в этот момент мне стало особенно больно от осознания, что Рыжик так и не понял главного: я не была неудовлетворённой сучкой, помешанной на юном кобеле, и власти над ним не искала. Я мечтала об искренности, доброте, взаимном уважении друг к другу, поддержке и любви.

– Твоё предложение звучит оскорбительно, – сказала я возмущённым тоном. – Когда женщину любят, с ней не торгуются сексом.

Он замолчал, поняв, что ляпнул лишнего, и попытался оправдаться:

– Я просто в отчаянии… Я люблю тебя, а секс с тобой – это не плата, а… счастье. Но мне правда негде будет жить с наступающего понедельника. От безысходности и выпалил глупость.

Я молчала, сильно задетая сказанным, и не готовая прощать и выслушивать оправдания.

Поняв это, Рыжик медленно направился к двери, а внутри меня закипала ярость за те условия, что он поставил мне:

– Раз хочешь сделки через постель, мои условия выглядят так: согласишься подарить мне дитя, – сниму тебе квартиру на предстоящий месяц. Но дальше – сам.

Не обернувшись, мой новый секретарь застыл на несколько секунд, а потом, ничего не ответив, вышел из кабинета.

На тот момент мной завладели эмоции – обида, огорчение и злость на Рыжика. Я не особо понимала, верно ли поступила, поставив и свои условия парню, оставшемуся почти на улице. Могла ли я рассчитывать на его искренность после такого? «С другой стороны, он начал первым, но… начал от отчаяния», – потихонечку остывая от возмущения, начала я оправдывать его и чувствовать свою вину за то, что воспользовалась тяжёлым положением человека во имя собственной выгоды.

Вскоре я услышала, как рыжий секретарь устраивался в приёмной за дверью моего кабинета: передвигал офисную мебель, гремел дверцами шкафа, что–то бубнил в поддержку самому себе и даже напевал весёлые мелодии. Я чуть поуспокоилась от этой суеты, говорившей о том, что с должностью он смирился, и настроение его слегка поднялось.

После нескольких телефонных бесед было решено, что уже после полудня мне предстояла встреча со всеми, кто должен был участвовать с моей стороны в операции «Левый пошив». И вот мы сидели за столом в моём кабинете: юрист устроился по правую руку от меня, а приведённый им федеральный адвокат и моя репортёрша расположились напротив.

– Скоро начнём, – спокойно сказала я и, вызвав Рыжика по телефону, приказала принести нам кофе. Тот, естественно, скривился, но приказ исполнил.

– Первым делом, госпожа, – взял слово федерал, мужчина преклонного возраста, среднего роста, в очках и дорогом костюме, – прежде чем мы заключим с Вами какие–либо договоры, необходимо быть уверенными, что расследование будет официально санкционировано Министерством внутренних дел. Поймите правильно: на данный момент Вы – частное лицо, лично заинтересованное в наказании виновных и защите пострадавших. Но каждый из нас, собравшихся здесь, рискует собственной шкурой, помогая Вам, поскольку дело будет разбирать Генеральная прокуратура. А всем известно, что её глава давно точит на Вас зуб, и это может аукнуться всем нам. Поэтому, как минимум, хотелось бы иметь за спиной официальное одобрение министерства. Если что–то сорвётся, пусть тогда уже министр МВД и генпрокурор выясняют отношения между собой.

– Разумеется, – ответила я. – Я подам оперативный рапорт, и как только получу приказ министерства, сразу же обращусь к господину юристу, который подготовит договоры, после чего мы их подпишем. Но прошу учесть: наше ведомство даст добро исключительно на расследование экономического преступления – незаконного производства и сбыта продукции. Что же касается нарушений прав осуждённых и поведения начальника тюрьмы, это уже зона ответственности ФСИН, и здесь мои полномочия ограничены.

– Это понятно, – кивнул адвокат, – но что, если министр откажет Вам в проведении операции? Он человек не глупый и может испугаться генпрокурора. Да и руководство ФСИН, если Вы заранее раскроете детали дела, может либо доложить наверх, либо предупредить самого начальника колонии. Тогда делу просто не дадут хода, а с Вас, простите, шкуру спустят.

– За министра МВД можете не переживать, – уверенно сказала я. – У меня есть определённые рычаги влияния. Что касается ФСИН, мы не станем посвящать их в дело с самого начала. Действовать будем иначе: министр оформит операцию как оперативную разработку по линии экономических преступлений. Это ФСИН никак не касается. Они будут подключены позже – уже после бунта, когда у нас на руках окажутся доказательства незаконного пошива и факты издевательств начальника тюрьмы над зэчками.

– И каким образом Вы намерены получить эти доказательства? – уточнил бывший юрист нашего центра.

– Я передам жучок своей тюремной информаторше – осуждённой по прозвищу Старшая.

– Каким образом? – насторожилась репортёрша. – На зонах ведь при обысках и передачах находят даже волосинки.

– Коллеги, – спокойно ответила я, – я бывшая заключённая. Этим я не горжусь, но и не отрицаю. И в той колонии у меня до сих пор остались определённые связи с надзирателями, – на авось сделала я ставку на то, что некоторые из охранниц, с которыми я была в хороших отношениях, по–прежнему работали в колонии.

– Со своей стороны могу добавить, – вступила журналистка, – что главный редактор готов предоставить письменные гарантии: издание не отступит от публикации и выхода видеосюжета в эфир. Но при двух условиях – в случае давления со стороны властей нас защищает Ваш федеральный адвокат, и у Вас на руках будут неопровержимые доказательства преступлений.

– Я сделаю всё возможное, – отозвался федерал. – В случае давления буду обращаться в международные инстанции, включая офис ООН по защите свободы журналистского слова, а также в международные юрисдикционные суды и правозащитные советы. Но Вы должны понимать: в большинстве подобных дел правосудие встаёт на сторону государства. Я не могу гарантировать, что журнал после разбирательства не закроют, а Вас с главным редактором не засудят. Не исключено, что и сам я окажусь под следствием, как, собственно, и госпожа – начальница.

– Тогда зачем Вы рискуете? – спросила репортёрша.

– Работа у меня такая, – усмехнулся он. – Представлять интересы клиентов в делах, связанных с федеральными законами, ведомствами и судами высших инстанций. А преступления в восточной тюрьме – дело крупного масштаба. К тому же знакомый попросил помочь не бесплатно, – кивнул он в сторону юриста. – А теперь встречный вопрос: зачем рискуете Вы?

– У нас работа не легче, – спокойно ответила журналистка. – Мы оглашаем истину, а это всегда риск. Правду никто не любит. Но альтруизмом мы тоже не занимаемся и, как и Вы, получим вознаграждение за ту опасность, которой себя подвергаем. Как говорится, кто не рискует – тот не пьёт шампанского…

«…Не имеет королеву, не живёт во дворце и миллионами не разбрасывается», – мысленно продолжила я, внезапно вспомнив старого полковника и бывшего министра МВД, живших именно по этому принципу и ставших богатейшими людьми страны. Я задумалась о том, что и сама все эти годы жила на риске – особенно с аджилити, – и вот результат: совсем скоро я намеревалась переехать во «дворец» своей мечты – уютную ферму, и, может, не бросаться миллионами, но содержать саму себя, выйдя из–под контроля супруга. А если повезёт, ещё и пить шампанское с рыжим принцем под боком.

– Вы что–то сказали? – не расслышала моего бормотания репортёрша.

– Нет, нет, – спохватилась я. – Итак, свои обязанности я выполню, что же касается редакции: публикации должны будут выйти сразу по моему сигналу, без импровизаций и без раскрытия источников до моего отдельного разрешения.

Журналистка внимательно выслушала и кивнула без тени сомнения.

– Меня это устраивает. Я умею работать быстро и строго в заданных рамках. Думаю, Вы давно это поняли.

– Да, годы сотрудничества убедили меня в надёжности вашего журнала и лично Вас.

– Благодарю, – тепло улыбнулась она.

– Что до Вас, господин адвокат, – продолжила я, – Вы работаете напрямую со мной, но Ваша защита распространяется не только на меня, но и на всех, кто может пострадать в ходе расследования: моих информаторов в колонии и, разумеется, на нашу репортёршу.

– Согласен, – кивнул он, но тут же нахмурился. – Однако раз мы заговорили о зэчках… В Вашем замысле есть слабое место. Если в тюрьме начнётся бунт, то есть вероятность того, что улики исчезнут на какое–то время: ткани, товар, накладные, свидетели. И тогда под удар попадёт МВД, санкционировавшее операцию, и оперативник – то есть Вы. План может обернуться против Вас самой.

Его усталый тон, за которым чувствовался опыт человека, не раз видевшего подобные провалы, отозвался в моей памяти словами супруга:

«Твои данные зафиксированы в журнале посещений, и начальнику тюрьмы известно, что ты посещала Старшую. Как только она затеет восстание, он заподозрит заговор. Поставки прекратятся, цех очистят, и даже с лучшими собаками ты ничего не докажешь».

– Вы абсолютно правы, – уверенно ответила я. – Именно поэтому ещё до бунта я со своей ищейкой выясню сеть магазинов и конкретный склад, куда начальник тюрьмы свозит товар для дальнейшего распределения. Каким образом – моя забота. Я зафиксирую цепочку и соберу доказательства, но никого трогать не стану. После этого дам сигнал информаторше начинать восстание. С этого момента мы будем следить за развитием событий через жучок на её теле. И в тот момент, когда начальник тюрьмы начнёт издеваться над зэчками и проговариваться о нелегальном пошиве, мы уведомим ФСИН, предъявив доказательства и поставив их перед выбором: либо они немедленно вмешиваются и возбуждают дело, либо ответственность ляжет и на них. Тут важную роль сыграет синхронизация: ФСИН берёт на себя главу колонии, а я – скупщиков строительной одежды. Одновременно возбуждаются два уголовных дела, связанных между собой, ведутся следствия, допрашиваются пострадавшие и нарушители закона, а дальше… дальше уже самое страшное – отчёт отправляется в Генеральную прокуратуру. Тут подключаетесь Вы – наш федеральный адвокат и Вы – дорогая моя репортёрша. Опубликованную новость генпрокурору будет сложнее замять, но в случае опасности, адвокат подаёт в международный суд – страхуя всех нас.

– План выстроен грамотно, и надеюсь, что всё сработает, – кивнул федерал. – Но, как Ваш защитник, я должен держать руку на пульсе. Все материалы должны быть готовы к немедленной передаче в международные инстанции. Только тогда у нас появится шанс не только выиграть дело, но и сохранить головы на плечах.

Все мы, сидевшие за столом, понятливо кивнули. На тот момент обсуждения подошли к концу и, распрощавшись с федеральным адвокатом и репортёршей, я попросила бывшего юриста центра задержаться в моём кабинете.

Мы встали у бюро, располагавшегося рядом с дверью. Я отперла ключом верхний ящик и достала оттуда соглашение, которое меня заставил подписать супруг – то самое, в котором я несла материальную ответственность за выход из брака или измену.

– Я заплачу Вам, как всегда, если посмотрите бумаги и скажете, есть ли хоть какой–нибудь выход из этой ловушки?

Мужчина принял документы и стал внимательно изучать каждый пункт.

– Вы что, разводиться с полковником хотите или… у вас на стороне роман? – не отрываясь от текста, спросил он меня. – С чего супругу, спустя столько лет брака, вдруг заключать подобную «договорённость»?

– С болезнью он стал мнительным и подозревающим меня во всём, – слукавила я. – А случиться может всякое, и хотелось бы избежать такого наказания за выбор собственной судьбы, – смущённо ответила я. – По условиям соглашения я теряю место начальницы центра и обязана выплатить мужу огромную сумму. В случае… развода или адюльтера.

– Да уж, компенсацию он указал немалую, – усмехнулся юрист, возвращая мне бумаги. – Страшно, небось?

– Простите, но я не вижу ничего весёлого в своём положении, – тихо сказала я, опустив глаза.

– Знаете, госпожа, у этих листочков только одна дорога – в мусорное ведро. Но никак не в суд, – подбадривающе сжал он моё плечо.

– Что Вы имеете в виду? – растерянно спросила я.

– В нашей стране не предусмотрены никакие наказания за развод или супружескую измену. Ни штрафы, ни компенсации, ни снятие с должности. А соглашение, которое Вы держите в руках, – пустышка, фикция, юридический блеф, на который супруг Вас ловко поймал. Вот если бы вы оформили брачный контракт, по условиям которого кто–то из вас терял бы материальное имущество в ходе развода по веским причинам, дело выглядело бы немного иначе.

– Нет, по брачному контракту в случае выхода из брака одного из нас, каждый остаётся при своём и ничего не делится.

– Тем более, госпожа…

– Но здесь, на соглашении, стоит подпись нотариуса… и печать, – возразила я, ничего не понимая.

Юрист усмехнулся – мягко и сочувственно.

– Нотариус удостоверяет подписи сторон, а не законность содержания. Он не проверяет, нарушает ли текст Конституцию, трудовое или семейное законодательство. А тут нарушено сразу всё. Во–первых, нельзя лишить человека права на развод. Во–вторых, нельзя финансово наказывать за измену, даже если она портит чью–то репутацию. В–третьих, нельзя договором лишить Вас должности, если она получена законно и не связана с брачными обязательствами. Даже если Ваш муж попытается пойти с этим в суд, его ждёт провал, и думаю, что он об этом знает.

– То есть… он просто меня запугал? – тихо спросила я.

– Именно, – кивнул мужчина. – Полковник использовал Ваш страх, Вашу привязанность к работе и Ваше незнание семейного права. Это не контракт, а инструмент давления.

– И что мне теперь с этим делать?

– Есть два варианта, – спокойно ответил он. – Первый: ничего. Просто знать, что эти бумаги – пугало, и пусть супруг считает, что Вы боитесь нарушить условия, описанные в них. Второй: сохранить, как доказательство психологического давления, если вдруг дойдёт до конфликта.

Я была шокирована услышанным, но мои плечи распрямились, словно с них сбросили неприподъёмную глыбу страха. «У полковника крышу совсем уже сносит, – мелкнула мысль в голове. – С каких это пор он бумаги подделывает, чтобы меня пугать?! Муж был всегда доминантным, прямолинейным, несговорчивым, но хитрым и подлым – никогда». Я даже не могла на него обижаться, лишь ощущала жалость к человеку, чей разум всё сильнее подтачивала болезнь, стирая границы дозволенного и превращая страх потери контроля в шантаж и аферу. Конечно, я решила сохранить соглашение и продолжать подыгрывать супругу, делая вид, что жутко боюсь понести наказание за возможную измену или за выход из брака. Так было бы спокойнее нам обоим: ему, потому что продолжал бы верить, что держит меня в узде, а мне – потому что играла бы на этой уверенности, творя за его спиной то, что мне было выгоднее.

– Благодарю Вас, – сказала я и, вытащив из кошелька купюру крупного номинала, протянула её юристу.

Он принял деньги, коротко кивнул и, повернувшись к двери, резко нажал на ручку – и та распахнулась. В ту же секунду расслышался тупой звук. Как выяснилось, в приёмной стоял Рыжик, и удар дверью пришёлся ему по голове.

– Ай! – вырвалось у парня, и он инстинктивно отшатнулся, схватившись за висок.

Юрист бросил на юношу тяжёлый, осуждающий взгляд.

– Под дверями стоять – дурная привычка, – сухо заметил мужчина и, не дожидаясь ответа, покинул приёмную.

Рыжик поднял на меня глаза. В них смешались растерянность, вина и что–то тревожное.

– Я… я не специально, – пробормотал он в своё оправдание. – Просто думал… зайти и спросить, вдруг вы ещё кофе хотите. Ну и… Да я немного услышал…, – сдался мальчишка под напором моего недовольного взгляда.

– Ты услышал достаточно, и очень огорчил меня, Рыжик! – искренне сказала я, глубоко разочарованная в парне и, что скрывать, напуганная положением дел, ведь если он был подставным лицом, то информация о нашей операции «Левый пошив» стекла бы в ненужные уши. Однако сожалеть о чём–либо было поздно, ибо «слово – не воробей, вылетит – не поймаешь!».

– Я только отрывок услышал, что муж запугивает тебя каким–то соглашением.

– Ложным, – сразу отрезала я, чтобы этому парню, недавно намекавшему мне на шантаж – будь то от обиды или из холодного расчёта, – не показалось, что у него в руках крупный козырь.

– А ты что… ты в тюрьме сидела? – слегка испуганно спросил рыжий хитрец.

– Да, дорогой, сидела – в строгаче, – ответила я и поняла, что он подслушал всю нашу беседу, – поэтому я повторюсь: захочешь мне навредить, подставить, скомпрометировать, предать – серьёзно пожалеешь. Не всех женщин можно безнаказанно обижать и унижать. Учти это, когда в следующий раз вздумаешь мне нагрубить. Моё терпение не бесконечно, а любовь, если ты делаешь ставку на моё чувство к тебе, может в мгновение перерасти в ненависть.

Я медленно закрыла дверь у его носа, а сев в своё кресло засомневалась, что исполнив приказ своей души – взяв парня в секретари – сделала верный выбор.

Глава 43. Плохо – ещё хуже

Приехав на работу в пятничное утро, я была встречена у входа в здание центра инструктором–кинологом.

– Госпожа, позвольте Вас на пару слов!

Я кивнула, и мы отошли в сторону.

– Не примите за непочтение, но я вынужден выказать Вам недовольство рыжим секретарём от имени кинологов, работающих в нашем учреждении.

– Интересно, – с едва скрытым сарказмом в голосе ответила я, сразу почувствовав раздражение, поскольку знала неприязнь собаковода к Рыжику и мгновенно сделала вывод, что он настраивает против него и своих подчинённых. – Я Вас внимательно слушаю.

– Он приезжает в семь утра и обходит вольеры, осматривая их со всех сторон, после чего критикует моих коллег за то, что деревянные стены некоторых сооружений за время дождей подверглись разбуханию, короблению и биологическому поражению. Выражаясь его словами: «Мы недостаточно следим за элитными ищейками центра, где он работает правой рукой начальницы». Сегодня он вообще принёс откуда–то доски и собирался заменять ими повреждённые элементы, пока я не прогнал его с отсека для питомцев.

– Инструктор–кинолог, а почему в моём кинологическом центре собаки живут в вольерах с разрушенной древесиной? – приподняла я бровь.

– Потому что плотники и служба биозащиты по дереву приходят дважды в год: перед зимним периодом и сразу после него. Мы как раз ожидаем их на следующей неделе.

– Так это не моего секретаря следует отчитывать за желание помочь, а собаководов – профессионалов, нанятых следить за питомцами, которые, вместо того чтобы ждать планового обновления вольеров, давно должны были ускорить процесс ремонта и обработки вольеров.

– Госпожа, каждый из нас, как Вы справедливо заметили, – профессионал и выполняет свою работу качественно, честно и ответственно. Я отвечаю за всех кинологов, поэтому, если искать виноватого, отчитывайте меня. Я посчитал, что ещё одна неделя ничего критически не изменит, а экстренный вызов специалистов по восстановлению древесины требует дополнительной оплаты, которую Ваш супруг не одобряет. Если Вы считаете, что я поступил неверно, и что секретарь имеет право вмешиваться в нашу работу, то накажите меня – за то, что не принял меры после его первого замечания.

– Ладно, инструктор–кинолог, не закипайте, – смягчилась я, заметив неподдельное возмущение в его глазах и, решив, что мужчина сделал правильный выбор. – Полагаю, здесь произошло недоразумение. Я наняла Рыжика выполнять обязанности моего личного ассистента и распорядилась, чтобы в моё отсутствие он помогал на тренировочной площадке и на кухне.

– Помогать и указывать нам, что мы делаем правильно, а что нет, – разные вещи, госпожа. Простите за прямоту, но его инициатива в данном случае совершенно не к месту.

– Я поговорю с парнишкой.

– Благодарю Вас, – слегка поклонился кинолог, после чего я направилась в здание центра.

Рыжик сидел в приёмной и, как всегда, разгадывал кроссворд, лениво постукивая карандашом по бумаге. На нём был костюм вместо служебной униформы сторожа, и смотрелся он элегантно и привлекательно.

– Ты уже не охранник, дорогой, – сказала я, остановившись на пороге. – Оставь прежние привычки вместе с клеточками, в которые ты вписываешь умные слова.

Он поднял голову и ухмыльнулся, затем встал и, подойдя вплотную, коснулся губами моей прохладной щеки. Тепло его поцелуя приятно разлилось по коже, скользнуло под неё и согрело самое сердце.

– А что мне ещё делать эти два часа до твоего прихода?

– Поэтому ты по вольерам ходишь и кинологам замечания раздаёшь?

– Ах, уже наябедничали… недоумки.

– Я уже просила тебя относиться к сотрудникам центра почтительно, – недовольно нахмурилась я.

– Прости. Просто у вас собачьи домики гниют, а им «по барабану». Центр ведь не их, ищейки – тоже чужие. Зарплату получают – и ладно. С какой стати им переживать за животных, которые вынуждены жить среди паразитов и плесени? Им всё это безразлично. Это я дурак – вечно лезу, пытаюсь помочь. А ведь не зря говорят: добрыми делами дорога в ад вымощена… – Рыжик обиженно надулся, но его забота о собаках сильно растрогала меня.

– Ты мой хороший, – погладила я парня по щеке. – Не дуйся на них. Они просто отстаивают своё право называться профессионалами, а потому – плохо реагируют на критику. Собаководам не по нраву, что ты – молодой и любознательный – указываешь им на их же недочёты. Но я уже говорила с инструктором–кинологом: через неделю проблема с вольерами будет решена. Так что забудь об этом.

– Обидно просто. Теперь они, наверняка, запретят мне с собачками видиться. А я ведь животных страсть как люблю – и взрослых, и щенят. А у вас как раз малыши народились… маленькие доберманы, со светло–коричневыми пятнышками вместо бровей. Чудесные малые! Да и на тренировки ваших элитных псов смотреть – одно наслаждение, – сказал он искренне, и я ему поверила.

– Ну что ты, милый?! Я дам распоряжение пропускать тебя и на тренировочное поле, и к вольерам с щенятником.

– Даже в рабочее время?

– Даже в рабочее… но только, – я обвила руки вокруг его шеи, встала на цыпочки и чмокнула в кончик носа, – если нет задач, которые мой секретарь обязан выполнить.

– И что же это за задачи такие? – с игривым флиртом спросил мой рыжий любовник и, в одно мгновение схватив меня за талию, приподнял и усадил на стол в другом конце приёмной.

Он начал целовать моё лицо – губы, щёки, подбородок, лоб, а затем шею – страстно, обжигающе. Но, остановив его напор ладонью в грудь, я соскользнула со стола.

– Никакого секса на рабочем месте, – улыбаясь, сказала я шёпотом.

– Тогда поставь на этот стол компьютер, – усмехнулся Рыжик, – чтобы у меня не было соблазна усаживать тебя на его пустую поверхность.

Он резко припал к моим губам и, обхватив ладонями мои щёки, долго и сладко целовал, не оставляя мне ни единого шанса отказать в его просьбе. И я бы, наверное, сказала «нет», ведь покупать компьютер из собственных сбережений я не хотела, а бюджет кинологического центра строго контролировался моим мужем. Но мой юный любовник был так горяч в своих ласках, что я не смогла не пойти у него на поводу.

«Просто придумаю, как обосновать супругу, почему эта трата была так важна», – мелькнула мысль у меня в голове прямо во время поцелуя.

– А ты умеешь с ним обращаться? – спросила я, когда мои губы освободились.

– Конечно. И программы разные знаю, и в игры играю, и с таблицами на «ты», а документы печатаю вообще без проблем. Я ж не из эры динозавров, как некоторые, – бросил он колкость и тут же улыбнулся, делая из неё шутку.

– Да будет тебе известно, – хмыкнула я, – что я динозавров тоже в глаза не видела.

– Зато так привыкла к дисковым телефонам, что мобильным не пользуешься. Смс–ки мне больше шлёшь.

– Потому что я его сдала обратно в магазин, – бросила я между прочим.

– Как это – сдала? Зачем? – Рыжик развёл руками в удивление и высоко вскинул брови.

– Затем, что я тебя тогда выгнала и не знала, приму ли обратно. А с остальными людьми мне и старых способов общения хватает.

Рыжик от души рассмеялся.

– Вот же вы, бабы… – дуры! Готовы из–за ссоры с любовником вернуть новинку современных технологий!

– Мужчин, между прочим, тоже рогатым скотом называют, – спокойно ответила я. – И по причине того, что вы действительно порой бываете козлами, у женщин часто голову сносит.

– Рогами нашими, что ли? – расхохотался он ещё громче, совсем не обидевшись на мою аналогию.

– В твоём случае – не только ими, – сказала я, томно взглянув в его прищурые глаза. – Ещё и красотой подкаченного тела, а также одним достоинством, которым тебя щедро одарила природа.

Его улыбка медленно сошла на нет, а сжатые губы невольно искривились.

– Ты сейчас на что намекаешь? – спросил жёстко Рыжик. – На свои условия? Хочешь, чтобы я кончил в тебя за квартиру на месяц?

Я на секунду замолчала. Совесть ещё совсем недавно мучила меня за то, что я использовала зависимое положение юноши, но, тем не менее, я решила попробовать поднять эту тему вновь, раз мой искренний комплимент навёл его на мысль о шантаже.

– Не просто кончил…, – тихо молвила я, гладя его руками по груди. – Я хочу ребёнка, которого воспитаю сама, если тебе это не нужно. Я уважаю твои чувства и твой выбор, но мне уже не восемнадцать, а я до сих пор не стала мамой. От тебя я бы очень хотела родить.

– А полковник, значит, не справился за все эти годы? – резко бросил рыжий любовник и отстранился. – Или ты только сейчас опомнилась, что бездетна, и решила переложить ответственность с супруга на меня. Муженёк–то твой уже престарый и долго папашей быть не протянет?

– Я же сказала, что не прошу тебя участвовать в жизни моего дитя, – ответила я с грустью в голосе.

– Ты понимаешь, что сейчас делаешь? Ты давишь на меня, пользуясь тем, что я остался без жилья. Ты говоришь, что не повесишь ребёнка мне на шею, но кто даст гарантию, что когда он родится, ты вдруг не передумаешь? Мне нужна помощь всего на месяц, а ты предлагаешь хомут длиной в жизнь!

Он прошёл мимо меня, не оглядываясь, и быстро сбежал вниз по лестнице.

Я тяжело выдохнула. Рыжик был прав: каким бы сильным ни было моё желание, решение стать родителем, пусть даже чисто биологическим, не должно было рождаться из шантажа – только идти от сердца.

Зайдя в свой кабинет растроенной, я опустилась в кресло, а полистав каталог жёлтых страниц, нашла агентство по аренде жилья. Моя зарплата была рассчитана строго: на личные расходы и коммунальные платежи, которые мы с мужем делили пополам, и содержание Рыжика, предсказанное бывшей начальницей, в эту схему вовсе не вписывалось. Но я не могла оставить на улице дорогого сердцу мужчину, а потому решила оплатить его жильё из денег, полученных за аджилити – тех самых, что откладывала на искусственное оплодотворение за границей. Правда… учитывая, что миллион я обещала независимой прессе, моих сбережений уже критически не хватало на зачатие в клинике. Смогла бы я добрать необходимую сумму до выезда из страны? Я не могла ответить на этот вопрос. Собачьи игры теперь были назначены дважды в неделю, как и было вначале, а банк ставок заметно просел из–за ухода многих хэндлеров и болельщиков. Всё это тяготило и печалило меня. И, пожалуй, было бы легче, согласись Рыжик хотя бы спермой компенсировать мои потери, но нет – он не хотел помогать, а заставлять – я права не имела. Смрившись с этой мыслью, я позвонила в агенство.

Пообщавшись с маклером, я вызвала сбежавшего от разговора секретаря в свой кабинет.

– Держи адрес квартиры, которую я смогу тебе оплатить на месяц. Через час туда подъедет маклер – он поможет оформить контракт на съём.

Рыжий любовник нахмурился и посмотрел на меня взглядом, в котором кололся немой вопрос.

– Нет, дорогой, ты ничего мне не должен. Не хочешь быть донором – не надо. Я понимаю тебя и не виню, – печально произнесла я и, едва сдерживая слёзы, отвернулась на пару секунд к окну.

Он тут же засиял:

– А что за хата?

– Однокомнатная квартира на западе столицы: чистый район, торговый центр под боком, спортивный комплекс в километре от дома. Стоимость аренды приемлемая, если учитывать твой ежемесячный оклад. Коммунальные платежи входят в общую сумму съёма. За парковку будешь платить отдельно, но недорого.

– Классно. А чего однушка?

– Захочешь апартаменты побольше – сменишь жильё через месяц. Я помогаю только на этот срок.

– Ладно… ну я пошёл?

– Проверь, чтобы условия в квартире соответствовали сумме оплаты: отопление, горячая и холодная вода, электричество без перебоев. И внешний вид должен быть приличным – никаких ободранных обоев, поломанных шкафов или плесени на стенах и потолке.

– Так это я там жить буду, а не ты. Квартира должна моим желаниям соответствовать, – усмехнулся он.

– Я за неё плачу и буду туда заезжать. А я не привыкла находиться в халупе.

– Будет исполнено, моя королевишна!

Рыжий секретарь вышел за дверь, а сразу вслед за ним в мой кабинет заглянул технарь.

– Вы заняты? – осторожно поинтересовался он, уже наполовину переступив порог.

– А у меня когда–нибудь бывает иначе? – устало ответила я, внимательно взглянув на него. – Говори, что хотел.

Лицо техника тут же расплылось в широкой улыбке.

– У меня для Вас суперновости! Причём не только новости, но и… – он выдержал паузу, явно наслаждаясь эффектом, – подарочек!

С этими словами мужчина бодро пристукнул костяшками пальцев по столу, как фокусник перед главным номером.

– Что же, – вздохнула я, – раз уж пришёл с таким энтузиазмом, присаживайся. Послушаем твои радостные вести.

– Вот он подарочек, тут! – хлопнул он ладонью по белому конверту, что достал из кармана пиджака, и уселся на стул напротив.

– Короче, вчера я, наконец–то, нашёл эту Вашу Ледышку в одном солидном развлекательном заведениии. Ох, попотеть пришлось, госпожа! Все знакомства свои холостяцкие поднял! Вы меня за такие усердия точно должны до айтишника повысить!

– Ближе к сути, – холодно остудила я его пыл, прибывая в плохом настроении. – Позволь мне самой оценить, кому и что я должна.

Техник осёкся, прокашлялся и мгновенно сменил тон, почувствовав моё раздражение.

– В общем, она не стриптизёрша и не особо–то танцовщица. Да, танец живота она сплясала – но, так себе, на любителя. Слишком худая для такой забавы! Эта женщина – эскортница при казино. Ну, или, как там говорят, «подсадная утка» от владельцев игорного дома. Её задача – быть рядом с мужиками, которым пошла удача: поддерживать, подливать, улыбаться, создавать иллюзию праздника. А потом – уезжать с ними. Что уж там дальше происходит, я не выяснял… может, она и танцует для них или на них…

– Я уловила суть, – резко перебила я, не желая слушать пошлости про глупую сослуживицу. – Очень хорошо! Теперь нам нужны доказательства твоих слов, с которыми я уже смогу работать.

– Всё уже готово, моя повелительница! Я же сказал, что пришёл к Вам с подарком, – расплылся он в самодовольной улыбке и достал из конверта несколько фотографий.

Снимки были отвратительного качества: резкий свет вспышки, зернистая темнота, перекошенные тени. Но даже на них отчётливо было видно, как Ледышка прижимается к животастому богачу у его чёрного «Кадиллака». Она обнимала его за шею, впивалась в губы поцелуем, а его рука без стеснения лежала у неё на ягодице. На последнем кадре они уже садились в машину – возбуждённые и готовые к продолжению праздника.

– Отличная работа, – пробормотала я, невольно улыбаясь фотографиям. – И как ты это провернул?

– Ну… – техник довольно заёрзал на стуле. – Сначала я пас Ледышку из–за игровых автоматов. Там вообще отдельный мир, скажу я Вам. Полумрак, мигающие огни, звон жетонов, дым, алкоголь рекой… Мужики с бешеными глазами, которые либо на коне, либо уже всё проиграли и сами в роли кобылы. Ледышка там чувствует себя как рыба в воде: смеётся, трогает мужчин за руки, шепчет что–то им на ухо. Я бы и в помещении пощёлкал, но там охрана через камеры могла заметить и выставить меня, а снимки – стереть. Но когда она с тем толстосумом вышла на улицу, я уже из своей машины их и нафотал – прямо у «Кадиллака».

– А почему качество снимков такое низкое? На Полароид и то бы лучше получилось!

Техник расхохотался.

– Да Вы что! Какой Полароид! Это же прошлый век! – он вытащил из кармана мобильный и с гордостью продемонстрировал его мне. – Последнее слово техники!

– Причём тут телефон? – возмутилась я, почувствовав, как меня задел его смех.

– Это не просто телефон! Тут и фотокамера, и калькулятор, и игры, и радио, и блокнот. Всё в одном!

– Фотоаппарат в телефоне… – скептически протянула я.

– Ага! Мне Рыжик посоветовал, – понизив голос, добавил техник. – Классный парень, между прочим. Я сначала его недолюбливал – инструктор–кинолог вечно про него гадости говорит. А потом как–то разговорились… Он в технике шарит, в камерах наблюдения, в электрике, в современных штуках. Крутой, одним словом! Руку держит на пульсе!

Я улыбнулась, довольная похвалой в сторону рыжего парня, и спросила голосом гораздо мягче и снисходительнее:

– Надеюсь, ты ему не проболтался про Ледышку.

– Нет, конечно! Мы больше говорим про технику… и про игрушки!

– Компьютерные игры? Ладно Рыжику – чуть за двадцать. Но тебе–то сколько, чтобы игрушки играть?

– Ну… за тридцать, с хвостиком, – смущённо пробормотал он. – Но верно же говорят, что мужчины – дети до сорока.

– Теперь понятно, почему от тебя ущерба больше, чем пользы, – усмехнулась я. – Переросшее дитя.

– Зато я Вам фото достал… – обиженно протянул он.

– Достал, – кивнула я. – И именно поэтому с января ты у нас будешь работать айтишником, а не техником, как я и обещала.

– Круто! – вскинул он руки вверх.

– Что у нас по аджилити? Итальянцы прислали условия? – спросила я, сразу переключившись на серьёзный тон.

– Да. Этим утром, – кивнул техник. – Думаю, Вы будете удивлены тем, чего захотела дочь итальянской синьоры – наша новая главная партнёрша, совсем недавно взошедшая на трон.

– И чего на этот раз? – тревожно уточнила я.

– В общем… – замялся он, подбирая слова. – Дама недавно рассталась со своим мужем. Громко, со скандалом. Это я уже узнал из газетных заметок в интернете. Прожили они вместе пятнадцать лет, а на шестнадцатом он неожиданно решил уйти к молодой, причём к девчонке небогатой. После этого у синьоры, мягко говоря, случился нервный срыв.

– Уже тревожно, – сухо заметила я.

– И вот на этом фоне у неё возникла сумосбродная идея для предстоящих игр. Дамочка хочет зрелищности, «крови» и жёсткой конкуренции. Такой… – щёлкнул он пальцами, – атмосферы Древнего Рима – гладиаторских сражений.

– Продолжай, – сказала я, всё больше настораживаясь.

– Собаки, конечно, не бьются друг с другом, – поспешно уточнил технарь. – Ни в коем случае. Это всё же аджилити, а не бои. Они соперничают в парах, как и в прошлый раз, только полосы препятствий должны идти не рядом, а быть расположены друг напротив друга – словно на арене Колизея. Побеждает та пара, которая первой и с наименьшим количеством ошибок доберётся до середины поля. Но при этом препятствия должны быть максимально сложными. Гладиаторам ведь не было легко, а здесь, по её логике, у нас вместо них – собаки.

– Это ещё звучит приемлемо, – признала я. – А в чём подвох?

Техник достаточно шумно выдохнул.

– В оформлении. И в хэндлерах.

– Можно я не буду вытягивать из тебя каждое слово? – раздражение вновь овладело моим нутром.

– Участвовать в играх смогут только хорошо сложённые, физически крепкие и закалённые мужчины, – выпалил он и тут же снова замялся. – Такие, чтобы… визуально соответствовали образу.

– Какому ещё, прости, образу? – резко спросила я. – У нас же собаки вместо гладиаторов.

– Образу наставников – учителей гладиаторов, – тихо ответил он. – Или, как она их называет… магистров. Они должны быть с голым торсом или облачены в лёгкие римские туники.

– В туники? С голым торсом? – подпрыгнула я в кресле от возмущения. – В северной столице? Поздней осенью? В мокрый снег и пронизывающий ветер? Она сама–то была в нашей стране в это время года? Зрелищно не будет, будет... зябко! Я поняла бы летом, на горячем песке, красивые мужчины ведут своих псов к победе, но сейчас...

– Партнёрша считает, что это добавит драматизма и сексуальной энергии.

– А женщины–хэндлеры в чём выйти на трассу должны?

– Простите, но в этих играх хэндлеры только мужского пола, – осторожно пояснил технарь.

– Ах вот как! – резко встала я на ноги и заходила по кабинету. – Значит, женщины–хэндлеры, которые годами выходили на полосу препятствий, выигрывали, строили репутацию наших аджилити, просто идут лесом? Потому что у синьоры личная драма и гормональный кризис? Она решила полюбоваться на накачанных мужиков?

– Госпожа, я лишь передаю условия. Никаких женщин–наставниц. А ещё… минимум зрителей – только те, кого приведёт сама итальянка. Закрытое мероприятие. Банк ставок, по её словам, значения не имеет.

– Это бред, позор и дискриминация, – перебила я. – Открытая и прямая. И если об этом узнают серьёзные хэндлеры и болельщики, делающие крупные ставки, нас обвинят в сексизме и в превращении спорта в фарс, а мой центр – в площадку для этого фарса, больше похожую на бордель.

– Это… это ещё не всё, – смущённо почесал затылок техник.

– Ах, ещё есть продолжение? – раздражённо спросила я. – Ну, говори.

– Она хочет усилить антураж не только самих забегов, но и всего, что их окружает. Во время игр напитки для зрителей должны подавать красивые молодые женщины. Наряды… – он нервно закашлялся, – стилизованные: открытый лиф, белая юбка в пол, золотые пояса. Синьора называет это «образом рабынь при богатых господах Рима». Лица открытые, волосы убраны, минимум украшений.

Несколько секунд я просто смотрела на него, не моргая.

– Напомни, – медленно произнесла я, – она ведь рассталась со своим супругом потому, что он ушёл к юной девушке?

– Верно.

– И теперь она решила отыграться на молодых официантках, заставляя их полураздетыми ходить по полю, улыбаться и прислуживать высшему классу? В такую–то стужу, пока сама будет в мехах?

– Дама считает, что это создаёт «атмосферу», – тихо ответил техник.

– Это создаёт унижение, – отрезала я. – Она хочет вылить свою злость на бывшего на полуголых замёрзших девицах, которых в своей больной фантазии будет воспринимать как личных рабынь, а потому – издеваться над ними. Она же у нас domina – госпожа при богатом римском дворе, императорская дочь. Из роли после «Триумфа Империи» так и не вышла. А после аджилити, я так понимаю, её будут ублажать хорошо сложённые магистры.

Я подошла к окну. Всё происходящее вызывало у меня отвращение. Но мы действительно зависели от итальянских партнёров, а я была в личном долгу перед ней после спасения из плена Бизнесмена. Я была связана её деньгами, связями и прихотями. Отказ означал бы конфликт и крах всей схемы, а этого я позволить себе не могла. Мне нужно было продержаться ещё пару лет – а возможно, и меньше.

– Аджилити – это связь собаки и человека, – сказала я уже спокойнее, но с горечью в голосе. – Это доверие, техника и интеллект. А не обнажённые торсы, униженные официантки и фантазии брошенной женщины.

– Она ещё сказала, что зрители «лучше платят, когда есть на что посмотреть, а в нашем центре этой изюминки и не хватает», – тихо добавил техник.

Я развернулась и села в кресло.

– То есть она хочет превратить наши игры в подобие притона, только с полосой препятствий для собак?

Он виновато развёл руками.

– Формально – нет. Но по ощущениям… да. Во всяком случае, в эти грядущие аджилити.

– Ладно, – сказала я, стиснув зубы. – Накачанные хэндлеры в туниках – пусть будут. В конце концов, мужчины откажутся или добровольно согласятся, если мы разошлём приглашения по нужным кругам. Но женщин – нет, не будет. Им же, официанткам, что директор фуршета прикажет, то и будут исполнять! Бедняжки! Нет, нет! Никаких девушек! Ни в каком виде. Ни в роли декора, ни в этих нарядах, ни в качестве объекта для унижения. Не с нашей стороны.

– Госпожа, так что мне ответить синьоре? – спросил меня техник.

– Ты переслал копию письма местной компаньонше?

– Конечно. Она ответила, что выбор за Вами.

– То есть красиво съехала от ответственности за уже заранее провальное мероприятие?

– Примерно так.

– Хорошо, – заговорила я по–деловому. – Напишешь так: мы приняли к сведению Ваши предпочтения относительно формата грядущего аджилити и готовы удовлетворить их за исключением пункта, касающегося «рабынь». Мы не можем нанимать официанток со стороны, поскольку привлекать посторонних к нелегальным мероприятиям небезопасно. Поэтому формат фуршета остаётся стандартным, как и прежде.

Техник понимающе кивнул.

– Добавь, что если она настаивает именно на такой модели обслуживания, то может привезти персонал с собой. И отправь письмо немедленно.

– Ясно, – поднялся он из–за стола, оставив мне компромат на Ледышку.

Когда дверь за ним захлопнулась, я осталась одна – с тягостным ощущением, что шаг за шагом меня загоняют в пространство, где выбирать приходится уже не между добром и злом, а между плохим и ещё хуже.

Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, я вновь достала «Жёлтые страницы» и отыскала в них стационарный номер Ледышки. Судя по часам, стрелки которых ещё не доползли до полудня, она, скорее всего, отсыпалась после ночной подработки. На это я и рассчитывала – застать сослуживицу дома, врасплох.

– Алло… – раздался в трубке вялый, заспанный голос, мгновенно подтвердивший мои ожидания.

– Здравствуй, Ледышка, – произнесла я с лёгкой иронией.

На другом конце провода повисла тишина. Долгая, плотная, словно она в это мгновение лихорадочно соображала, притворяться или уже нет смысла.

– Искра?..

– Ты меня узнала? – усмехнулась я. – Какая радость! А то, помнится, у меня дома тебе это никак не удавалось!

– Не начинай, прошу тебя… – дрогнул её виноватый голос.

– А что такое? – спокойно поинтересовалась я, наслаждаясь этой беседой.

– Мне и так стыдно,… что я… что я…

– Что ты проститутка и спала с моим супругом? – договорила я за Ледышку, без повышения голоса, ровно и буднично.

– Я не знала, что полковник – твой муж, – поспешно заговорила она. – Я видела его всего раз, мельком, ещё в армии, на той показательной тренировке,… а потом я в больнице лежала…

– Скажу тебе честно, мне всё равно, – ответила я. – Мой муж болен сосудистой деменцией и суёт свой член в любую грязь, до которой дотянется. Главное, что в мою постель он с заразой не приходит, – ужалила я её эпитом «грязь», всё ещё задетая за женское самолюбие. Того, что эта гадина спала с полковником – я не могла простить, как и предательства, что она совершила в тюрьме, когда отдала свой голос Морскому котику, обрекая меня на койку у входной двери.

– Зачем ты звонишь, Искра? – с каким–то глубоким отчаяньем спросила Ледышка. – Чего ты от меня хочешь?

– Ты всё ещё встречаешься с министром?

– Конечно, – чуть оживилась она и гордо добавила: – Он даже о браке недавно заговорил и о моём переезде к нему. А к чему вопрос?

– И твоя работа танцовщицей его не смущает?

– Я же не делаю ничего дурного! Я выхожу на сцену, танцую и ухожу за кулисы.

– Правда? – мягко спросила я. – Думаешь, министру понравилось бы увидеть тебя – такую хорошую и работящую женщину, – обтисканной каким–то левым мужиком на ночной стоянке у казино?

– Что за намёки?.. – заметно занервничала она. – К чему ты клонишь?

Я сделала паузу, позволяя страху окончательно пустить в ней корни.

– Предлагаю встретиться. И спокойно обсудить, какой мой приказ ты сможешь исполнить, чтобы свеженький компромат не оказался на столе у твоего жениха.

Глава 44. Отражение вседозволенности

– Ну, здравствуй, бывшая сослуживица, – сказала я, встретившись с Ледышкой тем же днём в центральной библиотеке.

– Привет, – ответила она, старательно отводя от меня взгляд. – Почему ты назначила встречу среди книжных полок? Мы могли бы пойти в кафе. Там хотя бы поесть можно.

– Согласна, еда тебе бы не помешала, – усмехнулась я. – Танец живота всё–таки подразумевает его наличие, а у тебя с этим явная проблема. Но есть нюанс: я не люблю делить счёт, а платить за тебя не собираюсь, как и не желаю принимать твою оплату за мой кофе с булкой.

– Искра, что я тебе такого сделала, что ты так злишься на меня?

– Самое любопытное, – спокойно ответила я, усаживаясь на скамью в главном зале, – многие из тех, кто мне насолил, задавали тот же вопрос, и с тем же невинно–обиженным выражением лица, что и у тебя сейчас. Объясняю по пунктам. Во–первых, ты предала меня в армии, глупо надеясь, что перед дембелем Морской Котик передаст тебе бразды правления над девичьим отрядом. А я, между прочим, когда–то не уехала за мужем именно для того, чтобы защищать тебя от неё. И вот она – благодарность. А во–вторых… ты спала с полковником.

– Я же говорила, что не узнала его, – возразила Ледышка. – А на службе… прости, но каждая из нас сделала свой выбор. Ты – благородный, от души. Я – несправедливый, но ради выживания.

– В твои оправдания насчёт моего супруга я не верю. А вот про армию, мне интересно, выжила ты или нет? Стала ли лидером в казарме по блату с Котиком? Ах да… не успела. Насколько я помню, Отвёртка рассказывала, что ты нашла любовника – сержанта и покинула службу. Кстати, ты слышала об Отвёртке?

– Нет… а что с ней? – насторожилась сослуживица.

– Беда, – я саркастически поджала губы. – В тюрьме сидит.

– В тюрьме?! Как же так?

– С моим мужем переспала. Прямо как ты, – с издёвкой произнесла я, не скрывая намёка на её возможное будущее.

– Чего ты от меня хочешь, Искра? – устало спросила она. – Угрозами меня изводить? То министр, то компромат, то заключение… Скажи уже прямо, чего тебе нужно.

– Психологически помучать тебя – приятно, не скрою, но времени на это нет.

Я показала Ледышке компроматные снимки, что сделал мой технарь, но не выпустила их из рук. Её зрачки расширились, а дыхание сбилось. Она нервно сглотнула и потянулась к фотографиям, но я тут же убрала их обратно.

– Извини, но карточки побудут у меня, пока ты не выполнишь моё требование.

– Ка… какое? – выдохнула она, глядя на меня глазами загнанной добычи.

– В понедельник я подам рапорт министру с просьбой разрешить мне оперативную работу по громкому делу – левому тюремному пошиву. Рапорт он, скорее всего, примет, но вот оперативником назначит не меня, а кого–то другого. Твоя задача – выяснить его планы на этот счёт. И если всё так, как я предполагаю, убедить жениха, что главным оперативником должна быть именно я.

– Почему ты думаешь, что он тебе откажет?

– Потому что мой муж, которому я по неосторожности раскрыла свой план, уже, наверняка, успел уговорить министра дать отрицательный ответ на мою просьбу. А учитывая, что силовик безмерно благодарен моему супругу за «счастливую встречу» с тобой – отказ мне почти гарантирован. И если ты не хочешь, чтобы этот влюблённый пожилой мужчина, чьи деньги в наследство ты вскоре хочешь получить, увидел компромат, то убедишь его в обратном. Я должна возглавить спецоперацию!

– Но… министр упрямый и патриархальный, – прошептала она. – Он и мужчин не всегда слушает, а женщину – тем более. Как повлиять на его решение? Да ещё и против слова полковника?

– Этого я не знаю, дорогая сослуживица, – пожала я плечами. – Думай сама. Для начала выведи его на разговор о рапорте. А потом убеди, что лучшей кандидатуры, чем я, ему не найти. Закрепи аргументы глубоким минетом… или танцем живота. В общем, используй свои таланты. Может, сработает. А нет – конверт с фотографиями окажется у него на столе, и прощай наследство! Придётся тебе, в таком случае, до самой старости танцы на разных членах исполнять.

Ледышка часто заморгала и потёрла вспотевшие ладони, не опровергая моей догадки о желанном состоянии после смерти будущего мужа.

– А как я объясню, почему за тебя заступаюсь? Я ведь тогда… в вашем доме… вроде тебя не узнала.

– Ну, ты и полковника не узнала, когда лежала под ним. Сошлись на плохую память, – съязвила я. – А лучше скажи, что ужин был вкусным, и ты прониклась мной. Мы якобы случайно встретились в городе, и я, наивная дурочка, разболтала тебе военную тайну: дело о левом пошиве и своё желание возглавить расследование. Вот ты и просишь за меня.

Ледышка медленно поднялась со скамьи.

– Хорошо… я постараюсь.

– Постарайся, милая. Это в твоих же интересах.

Она сделала шаг к выходу, но остановилась, услышав мой голос:

– Тебе неинтересно, как именно Отвёртка попала в тюрьму?

– И как? – обернулась она.

– Я тоже попросила её об услуге. Но она решила меня подставить и развернуть мою просьбу против меня самой. Мораль проста: вглядись в печальную историю Отвёртки, точно в зеркало, и даже не вздумай меня предать – тогда и не окажешься там, где танец живота оценят только извращённые ночные охранники.

Покачав головой ей вслед, я подошла к стойке регистрации и попросила книги об Океании. Мне хотелось узнать больше о географии, истории и культурных особенностях региона, куда я собиралась переезжать. Это чтение было для меня познавательным и сладостным: оно давало знания и отвлекало от насущных проблем, унося в мир мечты и надежды на лучшее будущее.

Взяв несколько книг, я направилась к телефонному аппарату в фойе библиотеки и набрала мобильный номер Рыжика.

– Алло, – отозвался он настороженно, потому что номер был ему незнаком.

– Вам звонят из службы оценки качества, – пошутила я, сдержанно усмехнувшись. – Просим оценить новую квартиру по пятибалльной шкале.

По интонации и голосу он, конечно, сразу же понял, кто звонит.

– Ноль, – ответил юноша, тихо хихикнув.

– Ноль? – напряглась я, решив, что жильё ему не понравилось.

– Без Вас, уважаемая сотрудница «левой» службы, – даже дворец будет казаться пустым, как ноль – цифра с дырочкой.

Я улыбнулась его комплименту, попавшему точно в цель.

– Ну, серьёзно! Тебе нравится? – уточнила я.

– Вполне прилично. А когда ты заедешь, чтобы самой убедиться в этом и в том, что я соскучился по тебе? – спросил он с явным флиртом.

– Завтра с самого утра я свободна. Полковник ляжет в клинику на выходные, так что я смогу помочь тебе с переездом за эти два дня.

– Не нужно, – сказал он. – Вещей у меня немного, управлюсь за одну ходку завтрашним утром. Приезжай к полудню. Пообедаем в нашем новом любовном гнёздышке, а потом ты побудешь хозяйкой – поможешь расставить вещи по местам и приберёшь квартиру.

– Приберу? – усмехнулась я. – Я что тебе, домработница?

– Ну, – протянул Рыжик уверенным тоном, – ты же женщина, и дома убираешься для мужа. А для меня, значит, зазорно? Я ведь тоже твой муж – только неофициальный.

Я даже не обиделась – скорее улыбнулась его нахальности и находчивости.

– Я убираюсь не для своего супруга! Я убираюсь для себя! Так что – не мечтай! – слукавила я, желая казаться более независимой от полковника, чем на самом деле была.

– Как ты сама говорила, – тут же парировал он, – «ты снимаешь квартиру, в которой будешь появляться, а находиться в халупе не намерена». Выход один – убраться.

– Отлично, – рассмеялась я. – Тогда днём, вместо себя, я пришлю тебе фирму по уборке. А сама приеду вечером. И вот тут ты, как мужчина, будешь мне должен романтический ужин.

Юноша помолчал секунду, перенимая правила словесной игры.

– Хм, тогда вечером, к твоему прибытию, я, вместо себя, закажу фирму по доставке пиццы.

– Вот и сошлись наши инь и янь, ничем друг другу не обязанные, – рассмеявшись, сказала я. – До завтра!

Положив трубку, я всё ещё улыбалась. Рыжик был вспыльчив, обидчив и хамоват, но всё же должна признать, что его наглые замечания в адрес моего женского начала порой возбуждали. Я воспринимала их как проявление мужского доминирования. Но! Ровно до той грани, за которой слова начинали унижать, дискриминировать и ранить.

Этот дерзкий юнец задел не только душу, но и тело. В постели мне хотелось чувствовать себя женщиной, отдающей инициативу мужчине. А женщины, как известно, занимаются сексом скорее эмоционально, чем физически. Поэтому некоторые его колкости – те, где он ставил себя в доминантную позицию, а меня – в подчинённую, но не оскорблял по–настоящему, – отзывались горячим, тянущим ощущением внизу живота.

При этом я не забывала и о другом. Я всё ещё подозревала Рыжика в шпионаже – особенно после того, как он подслушал мою беседу с юристами и репортёршей, но сознательно отталкивала от себя тревожные мысли, надеясь, что мои опасения окажутся ложными и операция «Левый пошив» не рухнет из–за этой оплошности.

Прекрасно понимая, что на новой квартире, где мы будем одни, интимная близость станет неизбежной и очень желанной, я хотела выглядеть сексапильной для молодого любовника. И вот, выйдя из библиотеки, я заехала в торговый центр, где купила подарок на новоселье: постельное бельё из шёлка цвета бордо. А после – заглянула в бутик нижнего белья и выбрала изящный комплект: чёрный бюстгальтер с тонким кружевом, подчёркивающий грудь, трусики в тон – лаконичные, но дерзкие, и чулки с эластичными резинками, мягко облегающими бёдра. Всё было сдержанно, без излишней вычурности, но в то же время откровенно женственно. Рассматривая себя в зеркале примерочной, я улыбалась, представляя, как хорошо буду выглядеть в этом белье на бордовом шёлке – и, главное, как на такую наживку отреагирует мой Рыжик. «Может, не сдержиться и кончит в меня!» – всё ещё не теряла я надежды на зачатие от этого парня.

На следующий вечер я приехала к своему любовнику уже в сумерках, когда город начал затихать и погружаться во тьму, скрывающую и мои грехи.

Дом оказался типичным для этого района – безликий снаружи, серый и ничем не примечательный. Зато подъезд оказался просторным и интересным: с картинами и старыми картами на чистых стенах, аккуратными пролётами и тёплым светом ламп.

Однокомнатная квартира, за которую я расплатилась с маклером, не была роскошной, но выглядела аккуратной и обжитой. Светлые обои отражали мягкий свет, коричневый диван стоял напротив двуспальной кровати того же оттенка. Компактная кухня была отделена, а крошечный санузел прятался в глубине коридора.

– Ну что, хозяйка дома прибыла, – усмехнулся Рыжик, помогая мне снять пальто, и в его голосе было что–то полушутливое и полузащитное – словно он заранее готовился к моей оценке, которую слегка боялся.

– Уборку сделали? – спросила я, неторопливо осматриваясь вокруг.

– Да, твоя фирма приезжала ещё днём. Видишь, здесь всё стерильно чисто, – ответил юноша и с видимым удовлетворением обвёл комнату руками.

– Это все твои вещи? – удивлённо спросила я, заметив у стены огромную коробку и пару чемоданов. – В той комнате, что ты снимал, предмтов было больше.

– Просто кое–какое барахло я уже отнёс на чердак.

– Здесь и чердак есть? – уточнила я, довольная работой маклера.

– Есть, – улыбнулся Рыжик, а потом заметно оживился. – Но самое клёвое тут вообще не это!

Он подвёл меня к кровати и указал пальцем вверх. Над самой постелью было закреплено огромное навесное зеркало.

– Вот, смотри.

– И что же в этом хорошего? – равнодушно спросила я. – Зеркалу вообще–то положено висеть на стене. Иначе как в него смотреться?

– Ну, ты, конечно… – протянул он с усмешкой. – Совсем у нас не просвещённая.

– В чём именно? Прошу, поясни.

– В крутизне потолочного зеркала, – сказал парнишка с заметным азартом. – Когда мы будем заниматься сексом, то сможем видеть друг друга сразу с двух сторон: напрямую и через отражение. Другими словами, если ты будешь сверху, я смогу рассматривать и твою грудь, и твою попку одновременно. А это совсем другие ощущения!

– Для этого тебе понадобится не только зеркало, но и четыре глаза: одной парой смотреть на меня, другой – в потолок, – с сарказмом ответила я и протянула ему комплект постельного белья.

– А это что? – спросил Рыжик, внимательно разглядывая свёрток.

– Шёлк для постели, – пояснила я. – Он сделает твоё зеркальное кино куда более кинематографичным.

– Ву–ху! – восторженно вскрикнул кавалер и расплылся в широкой мальчишеской улыбке.

– Давай я застелю постель новыми простынями, а ты накроешь мне романтический ужин с пиццей, как обещался.

– Так точно, моя капитанша, – согласился он и, звучно шлёпнув меня по пятой точке, уже представляя её отражение в зеркале, прошёл на кухню.

Я стелила бельё медленно и спокойно, упиваясь этим в чём–то интимным действом. Шёлк был прохладным и гладким, легко скользящим под ладонями, послушно ложившимся ровными складками. Я наслаждалась мягким шелестом и нежностью ткани, превкушая, как скоро она согреется нашими телами, которые сольются в танце любви. Эти мысли вызывали во мне тихую радость и приятное внутреннее волнение, от чего я невольно вздыхала.

Из кухни доносились звуки – негромкие шаги, звон стекла, шорох каких–то упаковок. Закончив с постелью, я туда и направилась.

На столе стояло ведёрко со льдом, а в нём – бутылка шампанского. Рядом были разложены канапе – не элегантные, но аппетитные: с ветчиной и сыром под кусочками овощей и с селёдкой, щедро приправленной луком.

– Признаю, не особо красиво, – прокомментировал Рыжик своё гастронимическое чудо, – но как уж смог. Зато сам, по–мужски устроил тебе ужин, а не так, как ты – клининговой фирмой отделалась от женских обязанностей по обустройству нашего гнёздышка.

– Зато я арендовала эти стены, пол и потолок, – ответила я не в упрёк ему, а лишь желая подчеркнуть, что внесла свою лепту в наше укромное местечко, но не уборкой, а оплатой месячного счета.

– И долго я буду перед тобой в неоплатном долгу? – спросил рыжий парень, заметно начиная закипать.

Не ответив, дабы не распылять конфликт, я взяла шпажку с канапе и медленно поднесла её к губам, не отрывая от Рыжика взгляда. Зубы мягко сомкнулись на кусочке сыра, и я, неторопливо стянула вкусность с палочки, пока та не осталась пустой. Ощутив вкус соли и жира на губах, я провела по ним языком, не спеша и нарочито эротично.

Брови юноши чуть сошлись, зрачки потемнели, а губы приоткрылись в возбуждении. Вся прежняя раздражённость исчезла, уступая место оголённой реакции тела. Он сглотнул, а в его брюках поднялось желание.

– С шампанским было бы вкуснее, – сказала я тихо и томно.

Парнишка взял бутылку, не сводя с меня прищуренного взгляда. Руки двигались неловко и пальцы не слушались отвлёченного хозяина. Сорвав мюзле, он дёрнул пробку, и, выстрелив с резким хлопком, та исчезла во тьме коридора. А пена – белая, бурная, неуправляемая – сразу же хлынула через горлышко, стекая по стеклу и заливая стол своим напором.

В этом было что–то откровенное, похожее на сильную мужскую разрядку – реакцию, что невозможно сдержать, когда страсть достигает предела. Я прикусила губу, действительно желая почувствовать такой напор мужского семени в себе.

Поставив бутылку на стол, Рыжик резко шагнул в мою сторону, и я, не раздумывая, схватила рукой его вставший в брюках член, жадно сжимая его. Мы сцепились в скором поцелуе – жёстком, голодном, почти агрессивном. Я ощущала, как в наших телах поднимается пламя, горячее и неуправляемое, и это пьянило сильнее любого алкоголя.

Он подвёл меня к кровати и опрокинул на шёлковые простыни, что я недавно застелила, мечтая оказаться на них в объятьях любимого.

Расстегнув молнию платья на моей спине, парень помог его снять, оставив меня в одном белье – том самом, что я купила накануне.

– Чёрт… – горячая ладонь Рыжика скользнула по моей талии и животу. – Это… ты так красива! Ты даже не представляешь, – добавил он тише, – как тебе всё это идёт!

В его голосе было мужское восхищение, и от этого мне стало сладко и слегка тревожно – сама не знаю почему. Сдвинув чашечки лифчика вниз, он припал губами к моей груди, и меня накрыло волной удовольствия, неожиданно сильной и неконтролируемой. Я всё так же сжимала его крепкий и напряжённый член, представляя, как эта непоколебимая сила окажется вскоре внутри моего тела.

Я ожидала, что Рыжик захочет меня в позе наездницы – как и упомянул в разговоре о зеркале, – а потому сама взобралась на него, уже раздевшегося догола. Но мой любовник, не произнеся ни слова, уложил меня на бок, а сам устроился позади, утверждая позу без обсуждений. В этом жесте было что–то властное, мужское, не терпящее возражений, и моя плоть откликнулась на это.

Акт длился недолго, но был горячим и страстным. Я пылала по этому юному парню, всецело отдаваясь ощущениям и мечтая дойти до пика сладости. Рыжик не кончил – он просто вышел из меня, прерывисто и тяжело дыша. Я даже не успела спросить, что случилось, как вдруг ощутила его ствол у своего запретного входа. Мне стыдно признаться, лейтенант, но я не стала сильно возражать.

– Я не хочу туда… – тихо сорвалось с моих губ. – Это болезненно... и не естественно.

– Конечно, хочешь. Ты мокрая. И смазка – натуральная. Позаимствую её с влагалища, – уверенно ответил Рыжик.

Он вошёл в мой анус плавно и бережно, стараясь не причинять сильной боли. И всё же это чувство было дискомфортным и мучительно смущающим. Этот вид близости казался мне чем–то неправильным, даже позорным – будто я переступала границу, которую женщине переступать нельзя. Но Рыжику я позволяла многое, потому что влюбилась в него как в отдушину и нуждалась в близости с ним не только моральной, но и физической. Разница в возрасте ставила меня в более уязвимое положение, и эту уязвимость я бессознательно компенсировала, одаривая юнца вседозволенностью. Именно это послабление и стало моей главной ошибкой в отношениях с Рыжиком, но тогда я этого не осознавала, ибо была слишком растворена в горячем темпераменте молодого парня и в наслаждении, которое он мне дарил. В ту субботнюю ночь, лейтенант, я не просто занималась раскрепощённым сексом – я раскрепостила своего любовника, стирев границы между «можно» и «нельзя», именно поэтому я и рассказываю тебе о той близости – начале потери управления над рыжим секретарём.

Поджав влажные губы, я почти беззвучно стонала, словно даже звук мог выдать тот стыд, которому я себя добровольно подвергла. Глаза были плотно закрыты, а пальцы рук сжимали шёлковую простыню.

Рыжий любовник, всё время наблюдавший за процессом в зеркало, коснулся моей мочки и прошептал:

– Я слышал, что женщинам за тридцать особенно приятно, когда их так имеют. Расслабься. Открой глаза и насладись моим проникновением в запрещённое место. Почувствуй, как я трахаю тебя туда – твой юный повелитель, твой мужчина, твой любовник… Посмотри в зеркало и увидишь себя – красивую женщину, подчинённую своему незаконному мужу.

Он завёл руку мне под голову и ладонью направил моё лицо вверх. Я открыла глаза и увидела в зеркальном отражении Рыжика – накачанного, крупного самца, входящего в меня настойчиво и вместе с тем плавно. Его шёпот всё ещё звучал у меня в ушах, и психологическое возбуждение было настолько сильным, что предавало разум и совесть. Моё подчинение его мужской воли и власти, лёгкое жжение и нарушение внутреннего запрета пробили мою плоть оргазмом. Вскоре кончил и он.

– Ну что, стоило попробовать, чтобы кайфануть? Больно не было?

– Не сильно, – смущённо улыбнулась я, скрывая что решилась на этот шаг ради его удовольствия, а не из личного интереса.

– А мне вот было хорошо! Люблю проникать во всё узкое, – Рыжик довольно развалился на спине и мечтательно уставился в зеркальный потолок.

– Рада, что тебе понравилось, – коснулась я его подбородка.

– Я смотрю, муж не особо тобой занимался в постели?!

– Прости, но я не хочу обсуждать с тобой такие интимные детали! Это недопустимо и стыдно.

– Да чего ты такая зажатая? Все женщины таким занимаются. И в ротик берут, и в попу дают.

– Я тебя умоляю, давай без пошлых комментариев. Было у нас – и было, – покраснела я и уткнулась лицом в подушку.

– Ладно, – вскочил он с постели и, широко улыбаясь, сказал: – Я принесу канапе и шампусек – только водочкой его разбавлю.

Воспользовавшись отсутствием в комнате парня, я сбегала в душ. Внезапно мне стало неловко даже ходить перед ним голой – словно он в этот раз не просто овладел мной физически, а заглянул куда–то глубже, туда, где хранились мои женские комплексы и страхи.

Вернувшись в комнату, обёрнутая полотенцем, я застала его на постели, жующим канапе и попивающим игристое, разбавленное крепким спиртом. В отличие от меня Рыжик раскованно полусидел обнажённым, и его главное достоинство спокойно покоилось на правом бедре. Я невольно засмотрелась, не понимая, как такой размер вообще сумел оказаться во мне относительно безболезненно. Да, с министром у меня был похожий опыт, и он был ужасным, хотя член чиновника был заметно тоньше и короче.

– Ещё хочешь? – рассмеялся рыжий любовник, заметив мой взгляд.

– Расскажи мне лучше о себе, о детстве, родине, родителях, – попросила я, поспешно уходя от темы.

– Да там особо нечего рассказывать. Вырос в обычной семье рабочего класса. Единственный сын у матери – швеи, и столяра отца. В школе учился на тройки, и был драчуном и задирой. Маме это не нравилось – переживала за меня, а папа гордился – мужик растёт! Страна у нас неспокойная – в вечном религиозном кофликте с соседями. В институт я поступить не сумел, а возраст был призывным. Служить Родине – желания не было. И вот родня на последние деньги отправила меня загранку. Так здесь и оказался три года назад.

– Подожди, – посмотрела я ему в глаза, – но ты же здесь служил? В пехоте. Или ты мне врал?

Юноша громко рассмеялся и допил шампанское с водкой до дна.

– Армия здесь и армия у нас – понятия совершенно разные. Там – дедовщина жёсткая и унижения, типа чистки картофеля или частого ночного дежурства, а ещё голод и грязные носки. Так везде в странах третьего мира. А в этой северной стране служба больше похожа на работу: всё чисто, все сыты. Да, тоже есть иерархия и неприятные учебные задания, но я отмучался два года – забрал армейскую стипендию, язык подучил и ушёл.

– А товарищ, о котором ты рассказывал, выходит, из тепличных условий поехал в Ирак – это ведь тоже страна далеко не лучших условий. Получается, что он уехал в неудобства, грязь и риск быть убитым, чтобы тамошних граждан от бандитов защитить?

– За плату… Он – контрактник! Да и я же сказал, что друг – безумец и идиот.

– Но у него стальные яйца, если всё так, как ты говоришь. Безумный смельчак – вот кто он, как и я уже говорила! – задумалась я над нашим разговором, сравнивая двух совершенно разных парней: один эгоистично искал комфортных условий, второй – бросал вызов самому себе, во имя спасения других.

– Что, считаешь его круче меня? – заревновал любовник и вышел на шаткую тропу скандала. – С ним бы ты так не стеснялась в постели? Кричала бы от наслаждения, а не сдерживала стоны, как сейчас со мной? И всё лишь потому, что он в военные действия по глупости ввязался?

– Прекрати, ты же знаешь, как я люблю тебя и как хочу, – сказала я, обняв его за шею и не желая раздувать конфликт. Хотя, если честно, на фоне своего товарища мой кавалер выглядел трусом, и лучше бы он вовсе не рассказывал мне о том, как бежал от службы на родине за счёт небогатых родителей, мне – женщине в погонах. И дело было даже не в самом побеге... Просто он вдруг напомнил мне брата – такое домашнее существо, избегающее проблем, в отличие от сестры, прошедшей армию, тюрьму и все прочие тернии жизни. Возможно, я была не права, и служба в его стране действительно была кошмаром даже для крепышей, вроде Рыжика, но всё же... всё же, лейтенант... Моё либидо после этого откровения снизилось, если ты понимаешь, о чём я?! – рассмеялась бывшая начальница.

– Спасибо, – ответил я ей, застенчиво усмехнувшись. – Товарищ из рассказа Рыжика – это ведь я, судя по описанию. Меня он считал безумцем и дураком?

– Верно, но тогда я о тебе не знала, и просто восхищалась парнем со стержнем внутри.

Я взял руку майора и крепко поцеловал – просто так захотелось, а дальше продолжал слушать.

– Ладно, – усмехнулся Рыжик и протянул мне бокал. – Давай выпьем за нас!

Коктейль из спиртных напитков сильно ударил мне в голову, тогда как Рыжика, напротив, раззадорил ещё сильнее. Его достоинство, прежде покоившееся на бедре, вновь поднялось, и, не спросив, хочу ли я ещё раз, парень улёгся сверху, уверенно входя в меня уже по–классике. А я… опьяневшая, уставилась в зеркало, глядя на напряжение ягодичных мышц своего любовника, и представляя в себе его товарища – того самого, что отправился служить в горячую точку, рискуя собственной жизнью: смело, мужественно и безрассудно. Я представляла, как вернувшись "голодным" с войны, он берёт меня на этих шелках. Рыжик был прав – в тот момент, выпившая и разгорячённая, я подчинилась бы такому мужчине без капли стыда, с пугающим наслаждением, исполняя любой его приказ.

Глава 45. Руль управления

Заночевала я, разумеется, у Рыжика, а утром, проснувшись раньше него, решила накрыть нам завтрак. Квартира ещё спала – тихая, наполненная утренним серым светом. Я накинула на себя футболку юного любовника и вышла на кухню. Заглянув в холодильник, я печально вздохнула, ведь там было грустно и пусто: остатки нарезки, обветренный огурец, пару ломтей подсохшего хлеба и упаковка молока. Я прекрасно знала, что денег у юноши не было, а до зарплаты оставалось ещё около месяца, поэтому заказала продукты домой, набрав номер службы доставки. Расплатившись с курьером наличными, я разложила товар по местам.

Теперь в небольшом морозильнике лежали коробки с готовыми блюдами, а холодильник заполнился молочными продуктами, яйцами, овощами и парой деликатесов. Я купила две пачки кофе, упаковку чая, печенье, разные консервы – словом, всё то, что могло выручить холостого парня, не умеющего и не любящего готовить. А ещё я взяла крупы и курицу. Из неё я, словно настоящая хозяйка дома, тут же принялась варить суп и продумывать основное блюдо на вечер, машинально планируя рацион Рыжика на несколько дней вперёд.

На трезвую голову мне было уже неважно, что мой любовник бежал от службы на Родине. Я снова была влюблена и по–женски счастлива. Во всяком случае, мне так казалось.

Через пару часов сонный и взъерошенный юноша появился на пороге кухни – по–прежнему обнажённый, лениво потягивающийся, красивый до вызывающей самоуверенности, словно сошедший с античного барельефа Аполлон, только с ухмылкой вместо благородной строгости.

– Я тут какой–то шум недавно слышал… – промямлил он, щурясь от света дня.

– Уже давно, дорогой. Это курьер продукты привозил, – ответила я, помешивая половником куриный бульон с овощами и вермешелью. – Я заказала еду, чтобы ты до получки голодным не сидел. И ещё приготовлю тебе курочку на пару дней – домашнюю, вкусную и сытную.

Рыжик кичливо усмехнулся:

– Это я тебя так хорошо вчера натрахал, что ты всё–таки решила побыть хозяйкой в этом доме?

Его комментарии – грубые и пахабные – иногда резали слух и задевали меня, но я упрямо списывала их на возраст, на модную у молодёжи манеру говорить, на браваду, за которой якобы не было злого умысла.

– Дело не в сексе, милый, – спокойно ответила я. – А в женской натуре: заботливой, угодливой и…

– …материнской, – перебил он меня.

– Я хотела сказать – любящей, – с грустью поправила я парня и почувствовала, как внутри что–то болезненно сжалось, ибо его слова, точно соль, попали в открытую рану.

– Ладно, – отмахнулся Рыжик. – Доваривай свою кутерьму, а я умоюсь и оденусь. А потом… украду тебя кое–куда.

– Куда? – улыбнулась я, сознательно игнорируя его пренебрежительный тон, отсутствие благодарности и то, как словесно он обесценил мою заботу, выраженную в еде, покупках, деньгах и времени, потраченной на всё это. А промолчала я потому, что не хотела начинать утро со ссор и обид.

– В место, где взрослые ведут себя как дети.

– Опять батутный парк?

– Нет. Туда, где страх и восторг сливаются воедино. Поверь, это будет незабываемо.

– Страх? – смутилась я, заранее струсив. – Мне уже страшно.

– Тебе и ночью было страшно, – подошёл он ближе, внимательно вглядываясь мне в глаза и чуть приподняв густые брови. – Но ты же доверилась мне, перешагнула через то, что сама же считала недопустимым. И что в итоге? Получила оргазм. Вот и дальше позволяй мне вести – и просто наслаждайся результатом. В жизни нет настоящих табу – есть только твои личные установки: неправильные, ограничивающие, женские. Но теперь рядом с тобой мужчина, который всё расставит по местам и сотрёт все ненужные грани у тебя в голове.

Я усмехнулась, но внутри что–то тревожно дрогнуло от его последней фразы. Такое чувство, лейтенант, будто прошлой ночью я приоткрыла дверь во мглу, из которой выползла опасность, и теперь она была готова затянуть меня в свою страшную и тёмную обитель.

Позавтракав, мы собрались и отправились в путь, в загадочное место, выбранное Рыжиком. Когда машина остановилась, я поняла – он привёз меня в парк развлечений. Передо мной раскинулось пространство с высоченными горками, металлическими конструкциями и каруселями. Я знала это место – летом там было не проехать из–за наплыва туристов и родителей с детьми. Удивительно, что и поздней осенью людей было немало. На фоне серого низкого неба аттракционы выглядели ярче, музыка звучала веселее, а запах карамели и горячих вафель ощущался особенно аппетитно.

– Ну что? – сказал Рыжик, глядя на меня с откровенным удовольствием. – Ты готова?

– Не совсем, – честно ответила я. – Я никогда не каталась на таких вот штуках. И выглядят они… пугающе.

Мой взгляд упёрся в высокий металлический столб – аттракцион свободного падения. Узкая башня взмывала вверх, а на её вершине люди, пристёгнутые в креслах, на мгновение замирали, будто зависали между небом и землёй, прежде чем их с оглушающей скоростью сбрасывало вниз. Кресла падали почти отвесно, тормозя лишь у самой земли, и этот рывок сопровождался жуткими криками.

– Им весело! – заметил Рыжик мой взгляд. – Весело и страшно одновременно – в этом и кайф! Но мы начнём с самого классного – с американских горок.

Он указал на конструкцию высотой с девятиэтажный дом: переплетение металлических рельс, мёртвые петли, резкие подъёмы и почти вертикальные спуски. Вагоны стремительно взлетали вверх, на секунду зависали, а потом срывались вниз, переворачиваясь, и оттуда доносились визги, в которых трудно было различить, где страх, а где восторг, о которых любовник мне твердил.

– Вся моя судьба – такой вот аттракцион, – качнула я головой в сторону горок. – Мне хватает адреналина по жизни. Так что – нет! Даже не мечтай!

– Поздно. Мы уже приехали. Ты обязана это попробовать.

– Я вообще–то взрослая женщина, если ты забыл. У меня давление может подскочить или инфаркт случиться.

– Ой, перестань. Батуты ты тоже боялась. Всё, пошли!

Рыжик вышел из машины, и мне ничего не оставалось, как пойти за ним следом.

Моя бывшая начальница сделала паузу в своём рассказе, помогая мне собрать посуду в сумку. Время близилось к полночи, и даже отопитель уже не справлялся с морозом и порывами ветра, напористо бившими по полотнищам палатки. Я не хотел, чтобы майор замёрзла, и предложила ей вернуться в квартиру.

– Вы правда не могли ему отказать? – спросила я прямо, пока мы были заняты сборами. – Ни в сексе, ни в быту, ни в развлечениях, ни в работе?

Майор помолчала, а потом кивнула:

– Да. Не могла. Я была влюблена в своего секретаря, а любовь, как известно, зла. Я чувствовала себя ущемлённой из–за разницы в возрасте и постоянно пыталась это компенсировать. Мне хотелось, чтобы ему со мной было легко, весело, комфортно и хорошо. У женщин, которые вступают в отношения с молодыми любовниками, часто встречается один и тот же механизм: нужда доказать свою ценность, не быть «старшей», «больной», «усталой», желание удовлетворить, угодить, подстроиться. Не у всех, лишь у тех – чей любовник не забывает напоминать о своём возрастном превосходстве путём саркастических колкостей и «шуточного» пренебрежения.

Она сделала паузу и продолжила уже тише:

– К тому же полковник годами взращивал во мне ощущение, что я должна быть ниже: второй, подчинённой, той, кто слушает мужчину и не перечит ему. Формально, как начальница, я была сильной, самостоятельной, могла возразить, поставить на место, отстоять себя. Но подсознательно, на личном фронте, – подчинялась. Это подчинение родом из страха. Неосознанного. Страха столкнуться с агрессией – физической или словесной. А с Рыжиком – ещё и вызвать обиду или потерять. Поэтому я уступала. Иногда, даже раньше, чем он вообще успевал надавить. И именно так незаметно для себя я отдала ему руль управления. Не потому, что была слабой или глупой, а потому, что слишком привыкла быть удобной.

Мы спустились вниз в мою квартиру и, сбросив обувь и верхнюю одежду, уселись на тёплой кухне за чашечкой согревающего чая. Бывшая начальница, снова продолжила рассказ:

Как я и сказала, деваться было некуда. Помимо того, что я дала согласие на вход в парк развлечений, оплата билетов также легла на меня, ведь у Рыжика не хватало денег даже на еду. Эта трата была для меня совершенно лишней: наличными я уже оплатила доставку еды, и билеты пришлось покупать по карте, а значит, эти расходы автоматически попадали под контроль моего мужа, и я уже продумывала, что ему скажу.

Стоя в очереди на американские горки, я ощущала, как внутри поднималась волна напряжения. Одна часть меня хотела развернуться и уйти, а другая – упрямо требовала удовлетворить собственное любопытство – ведь таким сумасбродством я ранее ещё не занималась. Схожее чувство охватывало меня когда–то на батутах, куда этот юный весельчак затащил меня в самом начале нашего романа, и я решила остаться, как и тогда.

Когда мы сели в вагон, я прижалась к Рыжику, стараясь растворить в его тепле свой страх.

– Если я умру, – сказала я сквозь нервный смех, – ты будешь виноват.

– Не накручивай себя и сбрось уже зажимы. Я буду рядом, как и тогда, на батутах. И ты не умрёшь, – сказал кавалер, обнимая меня ещё крепче. – Но запомнишь.

Подъём был медленным и мучительным. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его удары в ушах. Люди внизу постепенно превращались в крошечных муравьёв, а город – в игрушечную декорацию. На самом пике вагон на секунду замер, и я зажмурилась, тяжело задышав от накатившего панического страха, – и именно в этот момент мы сорвались вниз с бешеной скоростью, сразу же влетая в крутую петлю. Мир перевернулся – в прямом и переносном смысле слова. Это было одновременно пугающе и захватывающе. Крик вырвался сам собой: от потери контроля над скоростью и ощущением гравитации, и от чистого и дикого восторга. Ветер бил в лицо, тело не слушалось, а страх постепенно сменялся возбуждением. Я снова чувствовала себя живой, юной и беззаботной, как тогда, на батутах.

Когда всё закончилось, я сидела, оглушённая, с бешено колотящимся сердцем и широкой, совершенно неприличной улыбкой.

– Ну? – спросил Рыжик, сияя. – Как?

Я не сразу смогла ответить, просто шумно выдохнула, переводя дух.

– Давай ещё раз! – наконец сказала я с азартом, которого от себя никак не ожидала.

Мы вновь прокатились на горках, и, опьянённая ощущениями, я уже не хотела уходить из парка.

– Пойдём, посмотрим, что здесь ещё есть интересного, – попросила я, обращаясь к своему рыжему любовнику.

– Тогда давай испробуем всё, а потом купим сладкую вату, как в детстве, – предложил он.

Я улыбнулась, смутно представляя её вкус и слегка стесняясь самой идеи попробовать что–то настолько детское. Но настроение было удивительно лёгким, и мне отчаянно хотелось наверстать всё то, чего в моём детстве попросту не было.

Мы двигались от аттракциона к аттракциону, словно у нас был безлимит на детство, за который, впрочем, щедро платила я. В тот момент это казалось неважным: хотелось просто наслаждаться жизнью и ощущением Рыжика рядом. Он не отходил ни на шаг – подталкивал, поддразнивал, хватал меня за талию, крепко целовал, не давая ни на секунду вернуться в привычное состояние взрослого контроля и ответственности.

Чуть позже мы ступили в павильон кривых зеркал. Уже через минуту я смеялась так, что Рыжику пришлось послужить мне подушкой, в которую я утыкалась от смеха. Наши отражения вытягивались, сжимались, искажались до полной неузнаваемости: в одном зеркале я казалась нелепо длинной и худой, в другом – круглой и приземистой. Мы вышли оттуда всё ещё смеясь, и юноша тут же повёл меня дальше – в тёмный лабиринт с внезапными вспышками света, где я пару раз вскрикнула и инстинктивно вцепилась ему в руку, чем вызвала довольный, мальчишеский хохот.

Остановившись у яркой тележки, возле которой клубился розовый туман, мы купили сладкую вату, пахнувшую жжёным сахаром и беззаботным праздником. Я смотрела на воздушное облачко с восторгом и любопытством, которые пыталась скрыть, словно это детское счастье было мне не по статусу. В детстве я была лишена этой простой радости, и сейчас мне до радостного визга хотелось её попробовать.

Я осторожно отщипнула кусочек, но он растаял ещё до того, как я успела поднести его ко рту – прямо у меня в пальцах. Тогда я поднесла вату к губам и коснулась её языком, почувствовав приторную сладость и тонкий карамельный привкус. Приятно ошеломлённая, я попробовала ещё раз, уже смелее, и снова – никакой плотности и сопротивления, словно ешь не еду, а подслащённый воздух, наполненный тем детством, которого, по ощущениям, у тебя никогда не было.

Я искренне улыбнулась. Внутри что–то мягко раскрылось, снимая зажимы, словно выдавая разрешение: можно. Можно быть нелепой и пачкать губы сахаром, можно не думать о том, как это выглядит со стороны, можно просто быть счастливой. Взглянув на Рыжика, я почувствовала благодарность – за ночь, за этот день, за то, что он снова напомнил мне, каково это – чувствовать вкус жизни.

Под вечер мы заметили тир. Я бы легко прошла мимо: такие развлечения всегда казались мне шумными и пустяковыми. Но Рыжик вдруг остановился, внимательно разглядывая все призы, развешанные над стойкой.

– Оплатишь последнюю развлекуху? А я тебе игрушку выиграю, – спросил он, наивно заглядывая мне в глаза.

Я усмехнулась и просто достала карту, понимая, что ещё один билет не сделает меня банкротом и всё равно не избавит от допроса полковника.

Продавец протянул моему кавалеру пневматическое ружьё, и тот взял его уверенно, крепко, по–мужски. В нём исчезла привычная лёгкость: движения стали собранными, а взгляд – жёстким и сфокусированным. Он прицелился, выдохнул и сделал несколько выстрелов, сбивая мишени одну за другой.

– Пробьёте ещё одну мишень – и мягкий мишка Ваш, – прокомментировал продавец.

– Пусть женщина тоже постреляет. Она у меня в армии была одной из лучших, правда? – наклонился Рыжик ко мне. – Может, сама себе игрушку и выиграешь? – произнёс он с ревнивым сарказмом, словно я соревновалась с его мужскими навыками за право быть лучшим стрелком.

Я взяла ружьё, встала на линию и прицелилась. Меня накрыло знакомое спокойное сосредоточение, когда все мышцы, слух и зрение подчиняются цели, ветру, прищуру и дистанции. Я стреляла ровно и точно, не промахнувшись ни разу, но на одном из выстрелов намеренно поторопилась, позволив пуле уйти в сторону, и тихо рассмеялась:

– Мужчины стреляют лучше. Тут всё не так–то просто.

Рыжик заметно расслабился, удовлетворённо хмыкнул и добавил ещё один точный выстрел, после чего счёт оказался в его пользу ровно настолько, чтобы он почувствовал себя победителем. Продавец снял с верхнего крючка приз и протянул мне мягкую игрушку – нелепо милого мишку со слегка перекошенной мордой, удивительно мягкого и доброго, совершенно не вписывающегося в мою жёсткую, взрослую жизнь.

Мы направлялись к выходу, и рыжий любовник смотрел на меня, прижимающую игрушку к груди, с мужской самодовольной уверенностью во взгляде: он вёл, выигрывал и дарил. Я же молчала, довольная тем, что доставила ему удовольствие, прекрасно понимая, что без труда могла бы сбить все мишени подряд. Но взрослый опыт подсказывал мне, что иногда подпитать чужое самолюбие гораздо выгоднее, чем настаивать на собственном превосходстве.

Дома я уложила мишку в свою кровать, рядом с подушкой, сохранив его как напоминание о радостном дне, в благодарность за который уже на следующее утро Рыжик получил персональный компьютер в свою приёмную.

Понедельник встретил меня привычной суетой: звонками, отчётами, клиентами с вопросами и ожиданиями. Делая вид, что внимательно слушаю скучный еженедельный доклад, я мысленно возвращалась в парк развлечений, туда, где мне было весело с юным любовником. Иронично, но в тот день он больше не казался мне опасностью, выползшей из–за двери. Напротив – я воспринимала Рыжика как свою музу: его лёгкое отношение к жизни заряжало меня оптимизмом. Разумеется, в разумных пределах. В отличие от беззаботного юнца, я прекрасно понимала, что деньги приносит только труд, а не праздное существование, и что за каждой радостью неизбежно следует горечь – всю жизнь мы платим чем–то за что–то. И всё же он дарил мне новые впечатления, вдохновение и раскрепощённость, словно открывая глаза на простую истину: не все тяготы судьбы стоит воспринимать с мрачной серьёзностью. Рядом с ним я переставала взвешивать каждое слово и каждое действие, позволяла себе смеяться громче, желать сильнее и хотеть проще. Он делился со мной своей молодостью, своим острым вкусом к жизни, и мне хотелось идти за этим ощущением дальше, не анализируя возможные последствия. Верно то, что и в жизни, и в постели он стирал границы того, что я считала непозволительным для себя, и это слегка пугало меня, но вместе с тем – и привлекало в нём.

Однако реальность настойчиво напоминала о себе – в ней эмоции приходилось прятать за формулировками, подписями и печатями. Дослушав доклад, я подала оперативный рапорт министру МВД и надеялась на скорый ответ. Ответ должен был быть положительным – а на это должна была повлиять Ледышка.

Дверь моего кабинета была приоткрыта. Я оставила её такой намеренно – мне доставляло удовольствие слушать довольное бормотание Рыжика, доносившееся из приёмной. Он распаковывал коробки с компьютером, осторожно вытаскивал детали, что–то комментировал себе под нос, иногда тихо смеялся, словно ребёнок, получивший давно желанную игрушку. Я слышала, как он нажимает клавиши и кликает мышкой, и ловила себя на том, что улыбаюсь, не поднимая головы от документов.

Эта идиллия длилась недолго. Через пару часов в коридоре раздались тяжёлые, уверенные шаги супруга, которые я узнала бы из тысячи других. Они приближались к моей двери, глухо отдаваясь в стенах, и вдруг резко остановились.

– Не понял! Ты что тут делаешь? – как гром среди бела дня раздался голос полковника в сторону Рыжика.

– Работаю секретарём, – растерянно ответил парень тоном потише, чем в беседах с другими людьми. В его голосе не было ни дерзости, ни привычной нахальной интонации, с которой он позволял себе общаться со мной. После того как муж выпихнул Рыжика взашей на сторожевой пост, он звучал перед ним как мальчишка, кем, собственно, и являлся.

– Ты в какой части служил, что тебя честь отдавать и отвечать как положено старшему по званию не научили?! – рявкнул супруг.

Послышался резкий скрежет стула о пол, и я поняла, что Рыжик поднялся, дабы исполнить приказ.

– Тружусь личным ассистентом начальницы центра, товарищ полковник! – отчеканил он.

– Вольно! – бросил муж с ледяным презрением. – Молокосос нахальный.

В следующую секунду дверь моего кабинета распахнулась, и полковник ворвался внутрь вихрем.

«А я ведь только что размышляла о том, что за любую радость всегда приходится платить», – мелькнуло у меня в голове. Я медленно выдохнула и приготовилась к неприятной беседе.

– Ты что творишь?! – навалился он ладонями на стол, склонившись ко мне так, что я почувствовала запах его одеколона. – Почему охранник сидит в приёмной?!

– Ты сам сказал, что сторож днём не требуется, – спокойно ответила я, не поднимаясь с кресла.

– А я давал распоряжение тащить его в здание центра и делать своим секретарём?! – повысил голос супруг, впиваясь в меня взглядом.

– Мне нужен личный ассистент. Я не справляюсь одна с таким объёмом работы.

– Я уже говорил, что помощники – это лишняя трата государственных денег! – стукнул он ладонью по столу. – Ладно ещё девчонка–МВДшница была… но этот уволень! Лоботряс с наглой рожей! Мышц – гора, а ума – полный ноль!

– Парень не глупый. Он умеет работать с компьютером и обращаться с оружием, – возразила я. – И хорошо подготовлен в рукопашном бою.

– Зачем нам в приёмной боец, дура ты безмозговая?! – взорвался супруг, испытывая обострение ревности и задетого самолюбия, ибо иначе редко обзывал меня.

Я ощутила, как мои щёки загорелись и покраснели. Не потому, что его слова меня ранили – к этому я давно привыкла. Мне стало стыдно. Неловко за то, что Рыжик слышал, как легко полковник позволял себе ругать и унижать меня, не считаясь ни с моими чувствами, ни с тем, что его крики слышали и другие сотрудники учреждения. Неудивительно, что после такого и юный любовник стал бы считать себя вправе кричать на меня и опускать по половому признаку.

– Ночью у нас есть сторож, а днём – только камеры и домофон. Ты забыл, как местная шантрапа пыталась пробраться на территорию центра? Да, это было ночью, но никто не может гарантировать, что какой–нибудь бандит не решит обчистить здание утром или днём. Мы находимся за городской чертой, и случиться может всё, что угодно. Мне лично страшно после того случая, – мой голос театрально задрожал.

Муж раздражённо фыркнул.

– Допустим. Допустим, я поверю в твою паранойю. Но у тебя самой компьютер стоит на столе! Так на какой чёрт тебе подкованный в технике секретарь?!

– Я не люблю современные новшества, – холодно ответила я. – И не обязана их любить. Они меня раздражают! Я женщина – и не понимаю все эти кпопки и значочки на экране! Мне нужен человек, который будет выполнять эту работу за меня.

– Что ты мне голову морочишь?! – плюхнулся он на стул напротив. – Компьютер не может раздражать, если научиться им правильно пользоваться!

– И когда, полковник? – спросила я ровно. – Когда мне этим заниматься? Между заказами, проектами и встречами? Я не могу разорваться на части. У меня нет времени изучать технику!

Он сорвал фуражку и швырнул её на стол, вытирая лоб платком.

– Откуда у сопляка компьютер? С бюджета списала?

– Да. Как на рабочий инструмент.

– Отдай ему свой, раз ты не пользуешься современными удобствами! А этот верни в магазин, пока не поздно. Бюджет не резиновый!

– Не буду я этого делать! Когда у меня выдаётся свободное время, я учусь работать с разными программами, – не хотела я расставаться с компьютером, на котором работала с матриалами по аджилити.

– Ты уже сама себе противоречишь! – вскочил муж на ноги. – Значит, выплатишь мне по частям за эту дорогую забаву для секретаря! – выкрикнул он. – И да… Я сегодня проверил твой счёт. Что это за парк развлечений ты посещала вчера? Поясни, будь добра.

– А зачем ты полез в мои финансы без моего разрешения? – спросила я возмущённо, хотя прекрасно знала, что супруг часто так делал.

– Потому что я проверяю, чем ты занимаешься по выходным во время моего отсутствия! Ради твоего же блага! Чтобы в очередное дерьмо не вляпалась поуши!

Эта фраза лишь подтвердила мои догадки: подозрения после истории с Бизнесменом всё ещё жили в его голове, и он проверял – не вела ли я нелегальную деятельность в кинологическом центре, с которой имела бы левый доход.

– Мне повторить вопрос? – нетерпеливо пристукнул каблуком ботинка муж.

– Мне хотелось отвлечься, – ответила я.

– Ты что, ребёнок, на аттракционах кататься?! – вновь поднял он голос. – Тебе больше не на что деньги тратить?!

– Это моя зарплата. И половину общих счетов оплачиваю я, а остальные деньги вольна тратить на то, на что хочу.

– У нас семейный бюджет! Его берегут, а не транжирят по детским развлекаловкам! Совсем уже стыд и разум потеряла! Великовозрастная бестолочь! Капитан МВД называется! На карусельках ездит по выходным!

Мне стало больно от его укора. Я была офицером, взрослой женщиной, начальницей учреждения, но… я ведь оставалась человеком, не имевшим детства, и, может, глупо, но мне нравилось навёрствывать то, что у меня отняли родители. Я медленно подняла взгляд на мужа.

– Я – тоже живое существо, полковник. Я не робот. Мне хочется немного радости, тепла и доброты, – сказала я тихо. – Не только же тебе весело проводить время со шлюхами. Я тоже хочу веселья. Но такого, каким его вижу сама.

Он подскочил ко мне и, рванув за плечи, поднял с кресла.

– Если этот секретарь – твой любовник…

– Я прекрасно помню соглашение, которое подписала, – перебила я его, с трудом сдерживая дрожь, – За измену и выход из брака меня ждёт наказание. Так какой же любовник? – блефовала я в каждом слове.

Он отпустил меня из хватки и, чуть поуспокоился, уверенный, что я боюсь нарушить липовую договорённость.

– Сегодня я задержусь до поздна. Буду готовить документы для годового отчёта. А ты решай, будешь ли выплачивать мне за компьютер секретаря или отдашь ему свой. Это принципиальная позиция – в отличие от тебя, я привык разумно тратить деньги, как свои, так и министерские. Раз поступила неосмысленно – исправляй ситуацию.

– Не трать энергию на поучения, – ответила я, садясь обратно в кресло. – Ты не имеешь права брать с меня личные накопления в счёт законно потраченного на рабочий инструмент бюджета.

– Я твой муж – руль управления тобой, и имею право держать тебя в узде, – сжал он кулак перед моим носом. – Как в быту и в постели, так и на службе в моём учреждении. А ты обязана – исполнять мои приказы. В следующий раз подумаешь дважды, прежде чем баловать юного качка, которого взяла в секретари, потому что потекла, как сучка. Ни дневные бандиты, ни технические навыки рыжего сосунка тут роли не играют. Я не дурак! Но запомни: если этот кобель пристроится к тебе – выпотрошу обоих, и не только материально.

Он вылетел из кабинета так же стремительно, как и ворвался, а я не на шутку занервничала, ведь муж никогда не бросал слов на ветер. Да, с соглашением он блефовал, но с угрозами – вряд ли. Всё, как обычно, лейтенант – моя радость сменилась горечью.

Глава 46. День без передышки

После того как муж покинул мой кабинет, я всё ещё сидела в кресле, не в силах пошевелиться, опустошённая и словно раздавленная словами, которыми он прошёлся по мне. Я понимала, что у него произошла очередная смена настроения, но что именно её спровоцировало, оставалось неясным. О том, что Рыжик стал моим секретарём и получил новый компьютер, супруг узнал лишь поднявшись в приёмную, а шёл он с другим намерением – поговорить о трате на парк развлечений. Обычно подобные разговоры мы вели дома, наедине, да и мои расходы, пусть даже избыточные, вряд ли могли довести его до такого бешенства, чтобы он перешёл на прямые оскорбления. Здесь явно было что–то ещё, но я не понимала что именно, и это незнание тревожило сильнее всего.

– Можно? – осторожно выглянул Рыжик из–за двери.

Я просто кивнула, стыдливо отводя глаза от юного любовника, который наверняка услышал наш с мужем спор, в котором я была унижена и обозвана.

Рыжик подошёл поближе и, не говоря лишних слов, накрыл ладонью мою руку, сжатую в кулак, в котором я пыталась удержать остатки самообладания.

– Ты как? – его голос звучал непривычно заботливо и даже взволнованно, без обычной дерзости и иронии.

Я натянуто улыбнулась, отчаянно пытаясь найти слова, которые смогли бы хоть немного разрядить эту тяжёлую атмосферу, но не нашла ни одного.

– Знаешь, это твой муж – дурак безмозговый, – тихо сказал он и нежно провёл пальцами по моим волосам. – Он что, следит за тобой? За личными деньгами, передвижениями, вещами, расходами из госбюджета?

Тяжело выдохнув, я выпустила вместе с воздухом и стыд за свою подотчётную позицию в семье – ту часть жизни, о которой рыжий любовник не должен был знать. Для него я хотела оставаться начальницей, самостоятельной и независимой женщиной, которая сама принимает решения касательно денег и собственной судьбы. Это была иллюзия, но иллюзия спасительная, та, в которой мне было хорошо. Но даже её мой муж отнял у меня.

– Он контролирует ровно настолько, насколько считает нормой в нашей семье. А ещё он куратор центра, – сухо ответила я и тут же, словно защищаясь, перешла в наступление. – А это что, допрос?

– Нет, – сразу ответил Рыжик. – Просто я не думал, что у тебя на личном всё настолько плохо. Он же настоящий деспот!

Юноша замолчал, а через пару секунд задал вопрос:

– Но… если полковник видел твои траты в парке развлечений, то он не мог не заметить и… аренду жилья. Так, на какие деньги ты мне квартиру сняла?

– На какие было нужно, на такие и сняла, – резко ответила я, ощущая, как злость на всю эту ситуацию поднимается волной и подступает к горлу.

– Ты что, левак какой–то имеешь? – догадливо спросил парнишка.

Этот вопрос мгновенно меня напряг, ведь в сторону аджилити и всего, что с этим было связано, Рыжик не должен был приближаться даже мысленно.

– Милый, – спокойно и уверенно сказала я, стараясь увести разговор в безопасное русло, – любая женщина в моём положении знает разные хитрости, как отложить немного средств вне поля зрения супруга. Это не левая прибыль, а мои сбережения с честно заработанных денег.

– Ладно… – протянул он и неожиданно переключился. – Слушай, а что у тебя за машина?

Перегнувшись через меня, он начал рассматривать этикетку с системными данными на корпусе моего компьютера.

– Так это же прошлогодняя модель, – заключил юный знаток. – Не такая уж и старая. Я сам перепрошью систему и обновлю компоненты – будет как новенький. А тот, что ты мне взяла – сдай обратно, чтобы твой ворон перестал клевать тебя в затылок.

От такого самопожертвенного предложения, которого я никак не ожидала от Рыжика, я даже приоткрыла рот, не сразу найдя, что ответить.

– Ты готов отказаться от новой техники, чтобы супруг перестал требовать с меня ежемесячных выплат за новый компьютер?

– Я же тебя люблю, – смутившись собственного признания, бросил он и тут же направился к двери, не взглянув на меня на прощанье.

Я осталась сидеть, приятно удивлённая и по–настоящему счастливая от этих слов. «Я тебя люблю» – они эхом отдавались в сердце, и оно отзывалось взаимностью. Что касается компьютера, я пока ещё не приняла окончательного решения. Мне нужен был мой – для организации аджилити, а секретарю необходим был собственный, потому что я действительно не успевала обучаться программам и идти в ногу с новыми способами коммуникации и работы. Эту функцию я всецело переложила на Рыжика, осознавая, что без него мне уже и не справиться со всеми новшествами.

Часы близились к обеду, и я словно вынырнула из собственных мыслей. Я ведь уже подала оперативный рапорт министру, а пока я ждала ответа, было необходимо связаться с бывшей сокамерницей и обсудить кое–какие моменты.

– Дежурная часть, – сухо ответил сержант на мой звонок в колонию.

– Мне нужен телефонный разговор со Старшей. За мой счёт, – сказала я твёрдо, тоном, не предполагавшим возражений, и назвала своё имя.

В трубке повисла короткая пауза.

– После полудня, в 12:45, устроит?

– Более чем. Номер у вас определился, на него и буду ждать звонка.

– Принято.

Я положила трубку и, глядя в окно, позволила себе несколько секунд тишины. Нужно было заранее выстроить разговор. Беседа должна была выглядеть буднично, так, чтобы ничто не выдало наш план.

Ровно в назначенное время телефон зазвонил, и я сразу ответила.

– Приветствую, Искра. С чем звонишь? – голос Старшей звучал деловито, собранно, без лишних эмоций.

– Мне нужен кусочек из твоего рассказа, – ответила я как можно завуалированнее, выпрашивая образец ткани. – Мягкий. Небольшой.

– Приходи – расскажу, – без задержки отреагировала она, поняв, на что я намекала. – А бандерольку с мелочью ты передашь?

– Постараюсь, – спокойно ответила я, надеясь, что передача «мелочи» – жучка – будет одобрена министром. – Кстати, кто из конвоя сейчас при колонии? Давненько с ними не пересекались.

Вопрос был рискованный, я это понимала, но без него картина оставалась неполной, а мне нужно было знать, через кого передать прослушку Старшей.

– Да почти все на месте, – после короткой паузы сказала она. – Кроме пары неважных.

– Хорошо. Я закажу свиданку. Тебе сообщат.

– Бывай.

Послышались гудки, и сухой, но плодотворный разговор оборвался так же резко, как и начался. Я глядела в одну точку, прокручивая его по секундам. Не дала ли я лишнего намёка? Не перегнула ли с зашифровкой? Не прозвучало ли чего–то, что могло насторожить третьи уши? Если нас слушали – а в таких местах слушают всегда, – что именно они услышали?

Звук телефонного звонка разрезал тишину моих мыслей. Секретарь из Министерства внутренних дел пригласил меня на визит к министру, получившему операционный рапорт и желавшему обсудить его со мной.

«Как своевременно. Хорошо, что я со Старшей успела переговорить», – мелькнуло у меня в голове. Не став тянуть время, я уже через час стояла на пороге его кабинета.

– Капитан, прошу, присаживайтесь, – кивнул мне силовик.

– Благодарю, – ответила я и устроилась на краешке массивного дубового кресла.

– Я ознакомился с Вашим рапортом, – начал он без прелюдий. – Если резюмировать: существует сеть строительных магазинов, которая в обход налогового законодательства и элементарных этических норм скупает одежду, пошитую заключёнными нелегально, и затем реализует её за значительные суммы в своих филиалах. Именно этот аспект преступления Вы и хотите расследовать в качестве главного оперативника от МВД. Я правильно всё понимаю?

– Совершенно верно, товарищ министр. У этого дела две стороны: экономическое преступление и грубое нарушение прав заключённых. Экономическую часть я хотела бы взять на себя, а вторую – оставить в ведении ФСИН, как и предписано в протоколах.

– Вы знаете, что я человек прямой, принципиальный, безхитростный. Я не политик, я – силовик. Поэтому скажу Вам откровенно. На осуждённых в колонии мне плевать – туда не попадают просто так, а проступки должны быть наказаны. Заключённые свою вину перед обществом искупают трудом. А вот сеть магазинов, которая обворовывает государство, используя серые схемы заработка и уклоняясь от налогов, – вот это меня действительно выводит из себя. За этим как раз и стоят те преступники, место которым в колонии строгача. Те, кто обязан искупить свою вину непосильным трудом. Понимаете, о чём я?

Его категоричность в отношении зэчек резанула слух. Меня, несправедливо прошедшую через ад той самой колонии, это покоробило, и всё же я позволила себе едва заметную улыбку.

– Значит ли это, что моё заявление Вами одобрено, и я получу разрешение на оперативную работу?

– Преступление будет расследовано, – сделал он паузу. – Однако есть один тонкий момент. Ваш муж ещё на прошлой неделе предупредил меня о том, что Вы, скорее всего, подадите рапорт. По его мнению, я должен Вам отказать. Полковник предполагает, что Вы движимы не служебным долгом, а личной местью начальнику тюрьмы, которого вините в своём выкидыше. Правда, Ваш муж не помнит, что Вы ждали дитя, и считает, что Вы сами себе придумали беременность, а потом и потерю ребёнка. Но суть одна – по его мнению Вы одержимы планами мести.

В горле пересохло от вспоминаний о погибшем в моём чреве сыне.

– Не совсем так, – произнесла я, чуть покашливая. – Всю жизнь я стремилась к справедливости, и то, что кто–то называет местью, для меня – борьба за правосудие. А оно, как известно, не всегда вершится в зале суда. В этом деле я преследую именно справедливость. Для меня преступники – не только те, кто обманывает государство, но и те, кто, превышая полномочия, эксплуатирует труд заключённых, применяет насилие, отправляет в карцеры. В результате люди, уже и так наказанные заключением, ломаются, теряют здоровье и умирают. Поверьте, не все осуждённые заслуживают такой участи. Как гражданка этой страны и невинная жертва прогнившей системы я не принимаю незаконную экзекуцию как метод воспитания. А как офицер – хочу положить конец этому бесчинству.

Министр задумался. Некоторое время он молчал, затем налил воды из хрустального кувшина – мне и себе. Я сделала глоток, успокаивая набухшее от подступивших слёз, горло. Да, я открыто спорила с силовиком в оценке зэчек, но твёрдо стояла на своём: справедливость либо существует везде, либо не существует вовсе.

– Моя невеста, – начал он тихим голосом, – с которой Вы столкнулись в выходные, попросила у меня свадебный подарок. Проникшись Вашим стремлением раскрыть дело о левом пошиве, она захотела, чтобы именно Вы возглавили эту операцию. Конечно, вам не стоило болтать об этом преступлении, но сделаю скидку на то, что вы обе – женщины, и язык за забуми держать не умеете. Как бы то ни было, до сегодняшнего разговора я сомневался. Несмотря на чувства к своей женщине, я, по–мужски, должен быть солидарен с Вашим супругом. Однако прошлую операцию по контрабанде картин Вы провели более, чем успешно. И Ваши слова о справедливости импонируют моим моральным ценностям. Я назначаю Вас старшим оперативником. А Вашему мужу скажу всё, как есть. Так что будьте готовы к беседе с ним.

– Благодарю Вас, господин министр, – искренне улыбнулась я, оценив старания Ледышки и радуясь тому, что честность в разговоре с ним не оказалась напрасной.

– Теперь к деталям, – продолжил силовик. – В подчинённые Вы запросили техника и кинолога от МВД, но служебную собаку хотите взять из собственного центра. Здесь есть несостыковка: наши кинологи работают исключительно со своими питомцами.

– В таком случае я возьму своего инструктора–кинолога и одну из наших ищеек, – твёрдо ответила я.

– Хм… так и быть, – согласился он после паузы, и это решение меня откровенно порадовало: своему специалисту я доверяла куда больше, чем стороннему.

– Далее. Вы запрашиваете санкционированный ордер на жучок для информатора в колонии, а также прослушку в определённый день. Для этого, как я понимаю, Вам и нужен техник.

– Всё верно.

– Но МВД расследует незаконную закупку и сбыт товара. Всё, что происходит внутри колонии, – зона ответственности ФСИН, к которой мы обратимся позже, когда экономическая часть преступления будет доказана. Или Вы решили сделать всё по–своему, нарушив наш протокол? И меня вынуждаете его нарушить, не сообщив тому же ФСИН о прослушке.

– Чтобы вовремя их подключить к расследованию и не дать начальнику тюрьмы уничтожить следы левого пошива, мне необходима связь с информатором. Так и укажите в объяснительной о жучке. Информатор – проверенная заключённая, так называемая Старшая. Она передаст мне образец ткани из пошивочного цеха, а я через знакомую надзирательницу передам ей жучок. О его существовании будем знать только мы трое. Через ту же надзирательницу я постараюсь выяснить склад, куда свозят левую одежду на продажу. После подключится кинолог с собакой, идущей по следу, взятому с тканевого образца – именно их правомерные поисковые действия будут зафиксированы в отчёте, а не слова тюремной охранницы. Когда доказательства нелегальной закупки и сбыта будут у нас на руках, я сообщу Старшей, которая поднимет бунт вместе с другими зэчками. Их, предположительно, закроют по карцерам до того, как начальство перейдёт к физическому «воспитанию». За это время я успею связаться с ФСИН. Мы зайдём вместе, зафиксируем следы преступления в цеху и изымем образцы одежды для сравнительной экспертизы. А дальше – останется предоставить все аргументы в генеральную прокуратуру.

– Мы можем зайти в колонию вместе с ФСИН и без всякого информаторства, – резко возразил министр. – Вы сами подставляете заключённых под издевательства и тратите государственные средства на техническое оборудование. А если устройство обнаружат? Вы сорвёте операцию.

– Моя информаторша – главная в тюремной иерархии. Её, по тамошним понятиям, не подвергают обыскам, как остальных. В женских колониях действуют свои неписаные правила.

– Глупости, – отмахнулся он. – Заключённые – бесправные женщины. Вся власть у охраны. В авторитет играют ровно до тех пор, пока над надзирателями не нависает угроза увольнения: тогда вместо «трубки мира» достают дубинку.

Рассуждения министра, никогда не бывавшего в женской колонии и мало что знающего о ней, вызывали злобу, которую я постаралась скрыть.

– Я сидела в этой тюрьме, и прекрасно знаю все механизмы внутренней работы строгача. Поверьте мне, осечек не будет.

– Что ж, хорошо, я дам разрешение на техническое оборудование, но под Вашу расписку о том, что ответственность за риски Вы готовы всецело взять на себя. Однако хочу, чтобы Вы знали, что этот документ не освободит и меня от наказания в случае провала операции, ибо я – глава министерства, и даю на всё это добро. Надеюсь, Вы не настолько сумасбродны, чтобы подставить своё начальство под удар?!

– Я сделаю всё осторожно.

– Хотелось бы верить. Моё расположение к Вам закончится там, где Вы подвергнете меня опасности. Об этом Вам тоже стоит помнить. Вы же хотите погоны майора за это дело? Вот и я хочу благодарности от генпрокурора за раскрытие преступления против государства. Выходит, нам обоим выгодно, чтобы итог расследования был положительным.

Я кивнула в знак согласия.

– Назначаю начало спецоперации на первый понедельник декабря, а жучок и все документы Вы получите на стойке администрации МВД ровно за неделю до этого.

Отдав честь министру, я вышла из кабинета, довольная, что он, будучи далёким от интриг, не смекнул об опасности, исходившей от Генпрокуратуры. И что мой муж забыл ему об этом упомянуть. Иначе пришлось бы рассказать про репортёршу и адвоката. Офицер мог пойти на попятную, услышав о рисках и лишних участниках в деле, а мне это было невыгодно.

Вернувшись в кинологический центр, я запросила свидание со Старшей за семь дней до начала расследования.

Только я успела закончить всё задуманное, как в коридоре вновь раздались шаги полковника – громкие, злые, нетерпеливые. Они не просто приближались, они вколачивались в пол, нарастая с каждым метром, и я заранее закатила глаза, понимая, что он узнал о моём назначении оперативным сотрудником, и идёт ко мне на разборку.

– Подождите, я спрошу у начальницы, можно ли к ней, – выкрикнул Рыжик, пытаясь остановить его в последний момент.

– Пошёл ты к чертям собачьим! – раздалась грубость в ответ, и муж ворвался в кабинет, захлопнув за собой дверь с такой яростью, что оконная рама за моей спиной затрещала, словно от подземного толчка.

– Так, – прорычал он, тяжело дыша. – Я, кажется, ясно наказал тебе забыть о деле зэчек. Но нет. Ты снова полезла в эту грязь, которую давным–давно должна была оставить позади.

– Она прилипла, как клей, к моим ботинкам, полковник, – спокойно ответила я, не повышая голоса и не вставая с кресла.

– Не смей мне отвечать! – взорвался он, тыча пальцем прямо мне в лицо.

Я промолчала, ведь дело уже было сделано. Я получила разрешение силовика, и этот факт было не изменить недовольством супруга.

– Как ты Ледышку упросила уговорить министра дать согласие? – прищурился он.

– Мы случайно столкнулись, разговорились и, видимо, она сама решила так поступить.

– Опять врёшь! – закричал он с пеной у рта.

– Спецоперацию под моим начальством уже утвердили, полковник. Тут не о чем спорить, – тихо сказала я. – К тому же мне непонятно, с чего такая реакция на то, что я занимаюсь тем, чем и должен заниматься офицер: служу на благо страны. Сажаю за решётку тех, кто нарушает закон.

– Ты занимаешься тем, что снова мстишь! И я тебе об этом уже говорил! Я устал вытаскивать тебя из передряг. Моё слово – вот твой закон!

– Я не рабыня! У меня есть права. И есть опыт в оперативной работе. Это, кстати, заметил даже министр.

– У тебя нет мозгов, – выпалил супруг. – И этого он не учёл, не будучи женатым на тебе.

– Хватит! Прекрати меня оскорблять! – резко вскочила я с места и встала с ним лицом к лицу. – Раз уж на то пошло, то ты и сам не слишком мудрый, раз поверил в ложь своей любовницы об отцовстве.

Муж сжал кулаки, а его лицо исказилось, но тон стал ниже и злобнее.

– Уже не верю. Прозрел и поумнел. В отличие от тебя.

– И что так? – вскинула я брови.

– Я приказал ей сделать амниоцентез – забор околоплодной жидкости для анализа на отцовство. Она отказалась. А когда я начал давить – призналась, что беременна не от меня.

– Как удивительно, правда? – с сарказмом заметила я.

– Между прочим, я уже заплатил за эту дорогую процедуру! И всё потому, что ты подталкивала меня к этому тесту! – нахмурился муж. – А ты в это время деньги на парки развлечений тратишь! Я же рассчитывал дожить до конца месяца на твою зарплату. А теперь придётся лезть в личные сбережения.

– Что? – вырвалось у меня. – Ты… ты вообще себя слышишь? Совсем стыд и… совесть потерял или болезнь – деменция прогрессирует? – путались слова от ярости. – Как ты смеешь рассчитывать на мои материальные средства, когда свои спустил на любовницу? Почему я вообще должна отдавать тебе свой заработок?

– Это ты как смеешь критиковать, куда я трачу деньги, – огрызнулся он, – когда сама транжиришь их на развлечения? Да ещё секретарю компьютер из казны покупаешь!

– После оплаты счетов я имею право распоряжаться своими деньгами так, как посчитаю нужным, – жёстко ответила я. – Я не лезу в твой карман, даже если мне не хватает зарплаты на что–то. А ты хотел наоборот: всё спустить на какую–то шлюху, а остаток месяца прожить за мой счёт. Это ты сам, полковник, несколько лет назад придумал раздельный кошелёк, оставив общими только коммунальные платежи и закупку продуктов. Я лишь следую твоим же правилам. И ты будь добр следовать им тоже.

Переведя дыхание, я продолжила:

– А что касается компьютера – это рабочий инструмент. И я без труда докажу это тому же министру. После того, что я услышала от тебя, я даже не подумаю выплачивать тебе за технику, расходы на которую обязан покрывать государственный бюджет. И возвращать компьютер я тоже не стану.

Глаза супруга налились дикой яростью. Его руки почти сомкнулись вокруг моей шеи, но пальцы дрогнули в опасной близости, и он остановился. Я же не отступила и не струсила.

– Я смотрю, ради рыжего выродка ты даже мне готова перечить? – процедил он сквозь стиснутые зубы.

– Дело не в секретаре, а в том, что я имею право на необходимое оборудование в центре кинологии, где являюсь начальницей.

– Тогда объясни мне, как начальница, одну простую вещь, – продолжил полковник скандалить. – Сегодня я провёл внеплановые собеседования с сотрудниками этого учреждения. Все кинологи в один голос твердят одно и то же: твой секретарь решил, что вправе мешать им во время утренних тренировок. Этот урод каждое утро стоит на площадке, наблюдает за работой наших экспертов–собаководов и с видом профессора что–то строчит в блокноте. Людей раздражает его присутствие и то, что никто не знает, для чего придурок всё это записывает. А сегодня у кинологов лопнуло терпение и его попытались прогнать, на что пацан заявил, что заручился твоим разрешением находиться там в качестве твоей правой руки. Правой руки! Это как понимать? – затрясло полковника от гнева.

– Я дала парню поручение в моё отсутствие помогать и на кухне, и на тренировочном поле, – ответила я, стараясь держать голос ровным. – Он получает двойной оклад за выполнение задач моего ассистента и за помощь персоналу.

– Двойной оклад? – лицо супруга исказилось. – Ты сказала: «двойной оклад»?

– Да, полковник. Именно так я и сказала.

– А по какой причине?

– По причине того, что делает двойную работу!

– Стоять над душой кинологов и записывать в блокнот их действия – это его работа?

– Нет, но он не сделал ничего плохого, чтобы они так возмущались!

Муж резко схватил телефонную трубку и, не отводя от меня взгляда, набрал номер отдела кадров. Голос его стал металлическим, отточенным, таким, каким он отдавал приказы на службе:

«Немедленно переписать контракт с секретарём начальства: установить минимальную зарплату и вычеркнуть задачи, не входящие в обязанности ассистента».

Его колотило от злости, но я уже понимала, что именно послужило причиной такого стресса – разбитые надежды на отцовство. А всё, что касалось меня и Рыжика, легго поверх этого, став, своего рода, громоотводом.

– Ты поняла? – занёс он трубку надо мной, как будто собирался нанести удар.

– Будь по–твоему, – тихо ответила я, стараясь не нарываться на побои и больше всего не желая, чтобы он потерял контроль окончательно.

С силой бросив трубку на аппарат, он схватил меня за плечо и, не разжимая пальцев, вытащил в приёмную.

– Ты! Встал! – рявкнул он Рыжику.

Тот вскочил мгновенно по команде, а в глазах мелькнул панический страх.

– Что за записи ты ведёшь на тренировочном поле?

– Я… я просто конспектирую что делают кинологи, – торопливо заговорил рыжий юноша. – Мне любопытно, я учусь, наблюдая за их практикой, – Он достал блокнот из ящика стола и протянул его мужу. – Вот, посмотрите сами.

Полковник пролистал тонкую книжку и с презрением швырнул её на стол.

– Ты получаешь двойной оклад за обучение, которое тебе никто не поручал? – выкрикнул он.

– Товарищ полковник, мне действительно интересно… Я, может, потом на кинолога пойду учиться, – растерянно оправдывался Рыжик.

– Решил в моём центре корни пустить? – не унимался муж. – Ну нет уж! До конца месяца ты остаёшься секретарём моей жены с обычной зарплатой ассистента, а потом провалишь отсюда на все четыре стороны.

– Вы… вы это… нарушите трудовое право, – выдавил Рыжик, бледнея и заикаясь. – За два месяца предупреждают об увольнении, и зарплату за этот срок не меняют.

– Что ты сказал? Ты мне законы зачитывать будешь? Мне – куратору этого центра? Щенок ты безпородный из сторожевой будки.

Супруг рванулся к Рыжику, и тот инстинктивно отпрянул к стене. Я бросилась вперёд, схватила мужа за локоть, умоляя его остановиться, не начинать драку и взять себя в руки, пока ярость не стоила ему здоровья. Ответом за вмешательство стала пощёчина – резкая, оглушающая, от которой меня откинуло в сторону.

– Да ты охренел в конец – бабу бить! – внезапно осмелев, выкрикнул рыжий секретарь и бросился на полковника.

В его прищуренных глазах мелькнула та самая искра агрессии, которую я уже видела раньше, в спорт–баре.

Меня накрыло чувство вины. Я испугалась и за любовника, и за супруга, и вдруг отчётливо осознала, что сама спровоцировала драку. Я не должна была переводить рыжего сторожа в личные ассистенты, и не должна была давать ему поблажки – во всяком случае, настолько откровенные. Могла бы устроить его шофёром, курьером, кем-нибудь ещё… А теперь мои действия бесили мужа, и, возможно, я этого и добивалась в отместку за его измены, но наблюдая схватку мужчин, я понимала, что здоровье супруга было для меня важнее личных прихотей. Почему? Потому что он всё ещё был мне родным, а родня бывает и подгнившей, но за неё всё равно беспокоишься. А Рыжик – он восхитил меня своей смелостью – встать на мою защиту против полковника, перед которым он явно трусил, было поступком отважным. В надежде, что у мужа не случится очередной инсульт, а юноша останется цел, я всё–таки вмешалась в их разборку ещё раз, но только словесно:

– Прошу вас, не надо! Прекратите! Умоляю вас!

Драка, впрочем, длилась недолго. Несмотря на рассказы Рыжика о его навыках рукопашного боя, он оказался бессилен против полковника – профессионального оперативника в прошлом. Когда мой любовник попытался ударить мужа в лицо, тот перехватил занесённый кулак и, провернув его в сложном, отработанном движении, заломил руку Рыжику за спину. А поверх ударил свободной ладонью между лопаток. Парень вскрикнул от боли, но супруг и не думал его отпускать.

– Пошёл, гадёныш! Раз ты у нас и ассистент, и помощник в центре, то вылижешь столовую и повару собачьему поможешь, а после – вычистишь все вольеры и у кинологов прощения попросишь. Я тут допоздна, и прослежу, чтобы ты пораньше не сбежал и выполнил мои требования – отработаешь свою двойную зарплату.

Муж толкнул юношу в сторону лестницы, а мне приказал возвращаться к работе.

Вернувшись в кабинет, я закрыла за собой дверь чуть тише, чем обычно, словно опасалась, что даже звук защёлки может спровоцировать новый скандал. Руки дрожали, и, усевшись в кресло, я зажала их между колен, но тело было не обмануть – я перенервничала, и оно тряслось от стресса. Щека горела от удара, и в ушах стоял приглушённый звон, а на сердце было мерзко и злобно.

– Можно к Вам, госпожа? – невовремя постучал ко мне инструктор–кинолог.

– Что Вам нужно? – не совладав с эмоциями, крикнула я ему.

– Мы с техником предстоящий аджилити хотели обсудить, пока Ваш муж и секретарь внизу. Простите, наш визит не к месту. Зайдём в другое время.

– Нет! Нет! Это вы извините меня. Прошу, проходите, садитесь! – взяла я себя в руки и постаралась вернуть мозги на место, а сердце – охладить. – Что по участникам, полосе и прочей подготовительной работе?

– Сначала по хэндлерам, – начал собаковод. – На этот странный формат аджилити с открытым торсом согласилось около двадцати наставников. Мы отобрали восемь – наиболее фигуристых, и с собаками от сорока до шестидесяти сантиметров в холке. Так как препятствия должны быть наиболее сложными, то и ищейки средних пород, универсальные и ловкие, подойдут больше всего.

– По количеству участников нам инструкций не поступало, так что – отлично, – коротко заметила я. – Дальше.

– Итальянская организаторша ответила на предыдущее письмо, – вступил в беседу техник. – Обслуживающий персонал, девушек для фуршета, она привезёт с собой.

– Вот и хорошо! Пусть над своими и издевается, раз приспичило Колизей устроить в самом конце осени.

– Теперь полоса препятствий, – снова взял слово собаковод. – Мы предлагаем несколько связок. Во–первых, встречные тоннели с перекрёстным выходом. Собаки заходят одновременно, выходят навстречу друг другу – выглядит напряжённо. Во–вторых, качающиеся мосты с изменяемым углом. И на закуску двойные барьеры с разной высотой. Первый низкий, сразу за ним высокий, почти без промежутка в расстоянии. Ошибки на такой полосе неизбежны и будут сразу видны.

– И главное: синхронный старт, только с разных сторон тренировочного поля – «Колизея», так сказать, – добавил техник. – Две собаки выходят одновременно, и движутся навстречу друг другу по зеркальным трассам, пока не достигнут середины площадки. Такое, несомненно, заведёт нашу публику.

– Продумано прекрасно, но такие замысловатые и комплексные препятствия не только зрелищны, но и опасны для собак. А ответственность за их здоровье и безопасность лежит на нас, организаторах. Я не хочу подвергать животных неоправданному риску, – высказалась я.

Кинолог вздохнул, словно решаясь повторить вслух то, что и так было понятно:

– Нужно помнить, что банк ставок будет огромным. Болельщики, которых пригласила итальянка, – люди высокого статуса. Мы с техником прошлись по списку: всего их будет тридцать пять, но каких! Парочка заграничных депутатов, множество бизнесменов и популярные артисты, пристрастные к играм. С нас требуют чуть ли не кровавого шоу!

– Плевать я хотела на все эти зажравшиеся морды! Мучить собак я не стану ни за какие суммы! Дайте мне схему! – потребовала я кинолога.

Он протянул план трассы для аджилити, и я внимательно в него вгляделась.

– Вместо встречных тоннелей, при выходе из которых псы могут столкнуться друг с другом, установите балку над небольшим бассейном. Узкую, без страховочной сетки. Вода неглубокая – безопасно, но визуально работает сильно, – прозвучало моё распоряжение. – Качели оставьте, а вот барьеры… без промежутков есть риск травмы при прыжке. Замените на градацию: от низкого к высокому – так собака просто притормозит, если почувствует, что взять преграду ей не под силу.

– Как скажете, госпожа, – кивнул собаковод.

– А если итальянские партнёры сочтут, что шоу слабовато? – сморщился техник. – Зрители–то в этот раз платят не за секундомер, а за зрелище. Полуобнажённые женщины и мужчины, напряжение, собаки на пределе и ощущение гладиаторских боёв.

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, не имеет королеву, не живёт во дворце и миллионами не бросается, – выдала я понравившуюся мне поговорку, окончание которой сама недавно придумала. – Так что рискнём, господа! И если нас с вами ждёт провал, то хотя бы совесть сохраним – не навредив животным в утеху толстосумов.

Я посмотрела на мужчин внимательным, уверенным взглядом, и через пару секунд они синхронно кивнули, принимая мою позицию без лишних вопросов.

– Значит, так, – подвела я итог. – Игры проходят уже в воскресенье. Финальные схемы и тайминги должны быть готовы к среде. Вы направляете их местной компаньонше на согласование. Техник свободен, а инструктора–кинолога попрошу задержаться.

Когда дверь за технарём закрылась, я обратилась к собаководу:

– Скажите мне, любезный, – начала я с холодным негодованием, – почему наши тренеры–эксперты, и я сознательно делаю акцент на слове «эксперты», вдруг перестают справляться со своей работой, когда за ними кто–то наблюдает? Они стесняются? Боятся критики? Или, может быть, оскорбляются самим фактом внимания?

– Вы о рыжем юноше? – осторожно уточнил он.

– Да. О моём секретаре, который записывал в блокнот ход дрессировок моих ищеек, в моём кинологическом центре. Он никого не трогал, не вмешивался в тренировку, не раздавал указаний. Так почему же Ваши подчинённые сочли необходимым пожаловаться на него полковнику? Что именно их взбесило в его поведении? И по какой причине эта жалоба не поступила ко мне, начальнице центра, прежде чем была передана вышестоящему лицу?

Мужчина замялся, подбирая слова и, смущённо отвёл взгляд в сторону.

– Вы не совсем правы, госпожа. Рыжик не просто вёл записи. Он позволял себе критику, вроде: «Собака устала, вы измываетесь над ней», или «Кто так тренирует? Зачем вы кричите на пса, он и без грубости всё понимает». Согласитесь, что тренеры собак прекрасно знают сами, как обращаться с питомцами.

– Я всё ещё не вижу криминала в действиях секретаря! И по–прежнему не понимаю, почему своё «фи» собаководы не высказали мне?

– Такие замечания во время дрессировок, не только раздражают кинологов, но и отвлекают собак. Вот и стало это поводом для недовольства у наших экспертов. Когда стало известно, что Ваш муж будет проводить собеседования, я попросил подчинённых не говорить ему об этих излишних комментариях Рыжика. Не хотел, чтобы Вы поругались с супругом. Полностью отговорить их от жалоб не удалось, потому что они решили, что обращаться с претензиями к Вам – бесполезно…

– Это почему же? – приподняла я бровь.

– Потому что… – он запнулся, но всё же продолжил, – всем и так понятно, что он Ваш… фаворит, и что Вы не станете ничего с этим делать.

– С чего такие домыслы среди персонала? – голос мой стал холоднее. – Уж не Вы ли разносите сплетни?

– Госпожа, – спокойно ответил он, – ещё в самом начале моей работы в центре, когда бывший старший кинолог распространял слухи о Вас и чиновнике, я говорил Вам, что я человек служивый и не люблю держать грязь ни во рту, ни в ушах. Меня не интересуют слухи и наговоры.

– Простите, – сказала я и обхватила голову руками, внезапно осознавая, что срываюсь на него столь же несправедливо, как полковник недавно срывался на мне.

Мужчина выдержал паузу и мягко продолжил:

– Просто это заметно, госпожа. По его поведению. По ощущению вседозволенности, право на которую он напрямую связывает с Вами. По комментариям о том, что он Ваш главный помощник, едва ли не заместитель. Поймите, наедине с Вами он, вероятно, совсем другой. Но там, на поле, для нас Рыжик – зазнавшийся юнец, который своим присутствием и критикой портит людям кровь.

– Юнец. Вот именно, инструктор–кинолог! Любопытный и несмышлённый юнец. Но я запрещу ему появляться на тренировочном поле и раздражать наших, не менее зазнавшихся, экспертов. Тем более что благодаря их жалобам куратор центра уже урезал моего секретаря в рабочих задачах.

Собаковод опечаленно поджал губы, но явно обрадовался этому факту. Я некоторое время молча смотрела на него, чувствуя, как раздражение, накопившееся за этот день без передышки, медленно оседает, и затем вновь заговорила:

– Я задержала Вас по другому вопросу. За неделю до начала декабря я получу письменное разрешение на руководство оперативной группой, в которую войдёте Вы и техник от министерства.

– Снова служба? – оживился он, и в голосе его прозвучал искренний интерес.

– Именно, – подтвердила я. – В первый понедельник зимы нам предстоит командировка в другую часть страны. Там Вы с лучшим нюхачом нашего учреждения должны будете обнаружить склад, на который поступает определённый товар.

– Образец будет? – деловито уточнил собаковод.

– Будет, но к сожалению, поздновато. Декабрь уже не за горами. Подготовьте заранее несколько ищеек для одорологической работы особой важности. Детали дела я скрою раскрою.

– С удовольствием исполню Ваш приказ, – отчеканил инструктор и оставил меня наедине с самой собой.

Глава 47. Купить можно всё

Задолго после официального окончания рабочего дня, когда здание центра уже погрузилось в тишину, а усталость со стрессом, накопленные за день, давили на виски, в приёмную вернулся Рыжик. Я поняла это по хлёсткой матерщине, которую парень обрушил на полковника с особым яростным надрывом, который появляется у тех, кого унизили, но кто не вправе ответить обидчику.

Тихонько приоткрыв дверь кабинета, я посмотрела на него.

Рыжик стоял посреди помещения и злобно отряхивался от налипшей к костюму земли. На ткани остались разводы от грязи, тёмные пятна и пыль – костюм был вконец перепачкан. От самого парнишки несло соляркой и потом. Этот запах ударил мне в нос, и я невольно закашляла, а он обернулся.

– Ты что, ещё домой не ушла? – спросил любовник раздражённым тоном.

– День был тяжёлым, и я не все рабочие дела успела сделать в срок. Поэтому и задержалась…

– Твой придурковатый муженёк уже уехал. Я видел его, проходящего к стоянке мимо вольеров, которые он заставил меня мыть!

Последние слова он выкрикнул остервенело, и в этом крике было столько злобы, что мне стало как–то не по себе. Было ясно, что Рыжик злился не только на мужа, но и на меня, на весь этот центр, на саму ситуацию, в которой чувствовал себя бесправным.

– Руки, наверное, замёрзли? – подошла я ближе и взяла его пальцы в ладони, а, поднеся к губам, согрела тёплым дыханием.

– Спасибо, что вступился за меня. Это был отчаянный, но смелый поступок. Правда, не стоило усугублять конфликт и самому бросаться на полковника.

– Ты что, сама не видела, что драки было не избежать? – нахмурился Рыжик. – Но меня мучает другой вопрос: а сумеешь ли ты защитить меня?

– От чего, дорогой?

– Да как от чего, мать твою?! – рявкнул он. – От увольнения и от заниженной зарплаты.

– Не выражайся и не кричи, – сморщилась я от громкого звука, ударившего по и так болевшей голове. – Супруг – моё высшее начальство. Он куратор и основатель этого центра, а ещё меценат кинологического клуба при академии МВД. Муж – человек занятой, со статусом, репутацией и властью. Но он болен сосудистой деменцией. Это часто выражается в агрессии, смене настроения и провалах в памяти. Возможно, занимаясь другими вопросами и поуспокоившись, он забудет о ваших разногласиях, и ты продолжишь работать моим секретарём.

Конечно, я лгала и Рыжику, и себе. Полковник не забывал людей, которые ему были презренны. Он мог запамятовать про дитя, что я ждала в тюрьме, про то, что бил меня, про свои адюльтеры – в общем, про то, что было выгодно оставить в прошлом. Но вот о раздражителях, будь то события, люди или беседы на задевающие его темы, – супруг помнил всегда. Было ли это осознанным выбором или действительно странным симптомом болезни – я знать наверняка не могла, но предчувствовала, что муж изгонит моего любовника, чего бы это ему ни стоило. Расстраивать парня я не хотела, но уже заранее старалась придумать, как оставить его при себе и не лишить средств к существованию.

– А что, если не забудет? – продолжил Рыжик. – Я слышал ваш скандал, как, наверное, и все в этом центре. Мужик–то явно понимает, что у нас с тобой шуры–муры, – продолжил он, печально усмехнувшись. – Только напрямую тебе претензии не предъявляет, потому что у самого рыльце в пушке. Он найдёт причину избавиться от меня, твоего юного хахоля. И останусь я на улице. Без денег. Без жилья. Без работы. И без тебя.

– Не преувеличивай, – сказала я, хотя внутри всё выше поднималась паника, подступая к самому горлу. – В крайнем случае, переведу тебя в курьеры или… попробую устроить куда–нибудь в другое место.

– Курьеры? Я буду мальчиком на побегушках с мизерной зарплатой?

– То же самое ты говорил и о работе секретарём, а теперь держишься за эту должность, – напомнила я, чувствуя, как надвигается буря, а я устала быть в её эпицентре.

– Да ни за что я не держусь! – взорвался Рыжик и пнул ботинком ножку стола. Глухой удар прошёлся эхом по пустому зданию, и у меня дёрнулось веко. Но глубоко вздохнув, он взял меня ладонями за щёки.

– Я здесь ради тебя, ты понимаешь? Не ради этой постыдной работы бабским угодником, которую ты называешь секретарством. Просто… если твой муж нас разлучит, я не вынесу. А ты и пальцем об палец ударить не хочешь, чтобы сохранить всё, как есть!

Переход от агрессии к уязвимости и неприятный запах от рук любовника, как будто перекрыли мне кислород, а голова разболелась сильней.

– Я не всевластна, пойми ты это! Я и так сделала больше, чем могла, пристроив тебя в ассистенты за больший оклад. Я пошла мужу наперекор. И всё ради того, чтобы ты смог содержать себя сам, и был ближе ко мне.

Слова оправданий давались с трудом. Внутри копилось раздражение, усталость и боль, – всё сразу, спутанным клубком плохого самочувствия.

– Ясно, – протянул нахальный кавалер. – Ты просто баба при властном муженьке, который тебя лупит и тебе изменяет. Начальница ты только формально, а вот по факту – ничего не решаешь.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила я нервозным тоном, едва не срываясь, но, не считая нужным что–то ему объяснять и тем более признаваться в том, что эта «формальная власть» была моим прикрытием на время аджилити – единственным шансом на свободу и независимость от полковника и всего, что меня окружало.

– Ладно, прости, – заметив моё негодование, осёкся Рыжик и притянул меня к себе. – А приходи ко мне на выходные. Как в прошлый раз. Проведём с тобой приятно время. Сходим куда–нибудь, в постели повеселимся. Я уж как–нибудь дотяну до конца рабочей недели в этом учреждении, где меня все ненавидят и унижают, если буду знать, что в субботу или в воскресенье ты наградишь меня за терпение.

– В эти выходные никак не смогу, – ответила я несколько резко, вспомнив о предстоящем собачьем мероприятии. – У меня кое–какие важные дела. Да и денег на гулянья нет. Нам с мужем в этом месяце придётся экономить.

– То есть дела и супруг тебе дороже меня, так получается? – мгновенно вспылил неугомонный юноша.

– Рыжик, не заводись! – сказала я, чувствуя, как терпение истончается. – У меня и так был тяжёлый день, чтобы сейчас выдерживать твои детские обиды и вспыльчивость. Я не раз просила тебя не выплёскивать всё это на меня. Я устала от агрессии со стороны супруга, и не желаю терпеть её от тебя!

– А у меня, видимо, лёгкий был день! – всё–таки продолжал он спор. – Я, между прочим, как и ты, озлобленность полковника на своей шкуре испытал.

– Так и не повторяй его ошибок – не срывайся на меня за то, в чём я не виновата!

Я сделала паузу, пытаясь поуспокоиться, и зажала пальцами виски, которые были готовы вылететь из черепа, точно пробки.

– И, Рыжик… насчёт кинологов, которые тебя недолюбливают… ну, не суйся ты к ним. И зачем тебе эти записи в блокноте?

– Я же сказал: мне было интересно! – огрызнулся он. – Я и книжки взял по кинологии. Хотел разделить с тобой интерес к этому делу. Твой интерес! Кто бы знал, что моё стремление к знаниям так возмутит этих злобных придурков! Но раз и ты теперь на их стороне, то к чёрту всех ваших собак и ваш центр.

Неистово крича, он схватил свой блокнот со стола, и истерично стал рвать его страницы..

– Эти кинологи и твой муж серьёзно оскорбили меня этим днём! Я с Балканов! У нас есть самолюбие, мы не прощаем такого! – продолжал он вырывать листы и комкать их в обмороженных руках. – Если бы ты не была здесь начальницей, то я бы проклял это место, гори оно в аду! Так унизить меня – мыть вонючие клетки и драить полы в говёной столовке!

В этот момент его сумасшествия, моё терпение закончилось, оборвалось как оголённый провод.

– Вообще–то мой супруг был прав, – сорвалась я на крик, уже не контролируя себя. – По контракту ты должен помогать на кухне и на тренировочной площадке!

– Ещё и на его защиту встаёшь? – зло бросил Рыжик, отшатнувшись от меня так, будто я его ударила.

– Я за справедливость! Нельзя жить в иллюзиях. Жизнь – это не сказка, и, чтобы иметь достойную зарплату, надо усердно трудиться!

– Но я не просил двойного оклада! А твой муж меня обвинил в безделье и наглости, хотя я на уборку вольеров и готовку для ваших питомцев не подписывался! Это ты меня так оформила! – заорал он, нависнув надо мной. – Я согласился на должность секретаря, чтобы быть ближе к тебе и иметь деньги на аренду жилья! Ничего другого я не требовал!

– На минимальную зарплату тебе было не снять отдельную квартиру, только комнату,– срывала я голос, крича на мальчишку. – И где бы мы с тобой встречались? В отелях? Я не могу снимать нам номер каждый раз, когда тебе вздумается сексом заняться.

– Ах, вздумается? То есть интим интересен только мне, а тебе пофиг, так что ли?

– Мне не двадцать! – выпалила я. – Секс волнует меня в последнюю очередь.

– Ах да, ты же ребёнка хочешь! – ядовито усмехнулся он, понизив тон до презренного. – Даёшь мне так, как я хочу, в надежде, что не сдержусь и кончу в тебя?

Эти слова прошлись по сердцу точно лезвием. Меня передёрнуло, но я сдержалась, потому что была старше и мудрее, а переход на язвительные реплики мог оставить горький след в памяти каждого из нас.

– Я не желаю ругаться! – сказала я, стараясь вернуться к спокойному тону.

– А я продолжать эту беседу не желаю! – выкрикнул он. – А может, и наши отношения тоже!

Рыжик надулся и развернулся к лестнице, готовый уходить, но я задержала его за руку.

– Я устала, – трясясь от раздражения, сказала я. – Ото всех и от всего. Не выдавливай из меня последние капли терпения своими детскими выходками.

– Ты меня используешь в постели ради зачатия, – продолжил он, одёрнув руку. – Ты хочешь питаться моей юностью и лёгкостью в жизни, потому что сама уже не так молода. Ты решила пристегнуть меня за ошейник в этой своей приёмной, как сторожевого пса, вместо того чтобы предоставить должность повыше. И я согласился. Из любви к тебе. Но что взамен?

Каждая фраза юного любовника била по слабым местам, которые он выбирал нарочно и расчётливо.

– А взамен, дорогой, – сквозь боль и гнев ответила я Рыжику, уже не давая отчёта своим эмоциям и словам, которые внезапно возникли во рту, – я обеспечиваю тебя жильём, выплачиваю приличную зарплату и плачу за развлечения. Обычно этим занимается мужчина в паре. Но я делаю скидку на твой возраст и свои чувства к тебе. Тем не менее, муж, как ни прискорбно, верно заметил: ты нытик и лентяй. И, что хуже всего, манипулятор. Не тот, который душит физически, а тот, который обижается, внушая чувство вины, и давит на жалость, чтобы пожалели и исполнили любую прихоть. Ты устраиваешь сцены, чтобы я тебя утешала, платила, решала, прикрывала – как мама сыночка, потому что ты сообразил, что бездетность – моя открытая рана.

Юноша растерялся и взглянул на меня ошарашенным взглядом, но я уже была без тормозов.

– Или ты, правда, думал, что я, взрослая женщина, прошедшая через брак с супругом–деспотом, настолько глупа и слепа, что не увижу этой схемы? Что я не пойму, в какой руке ты держишь «кнут», а какой – протягиваешь «пряник»? Так вот, я всё вижу. И каждый раз, когда ты пытаешься меня уколоть, унизить или выставить равнодушной, ты делаешь это, чтобы вернуть себе контроль, который боишься упустить, ведь моих чувств к тебе может и не хватить надолго. Наиграюсь с красивым и брошу! Тебе же нужно, чтобы я тобой дышала, чтобы в твоих руках был мой кислород. Потому что ты – манипулятор и вампир! Как мой муж, только действуешь не напрямую.

Это был срыв. Я говорила всё это не потому, что хотела, а потому, что была доведена до ручки и больше не могла молчать. Рыжик остолбенел. Он смотрел на меня долго и неподвижно, но в его взгляде не было ни стыда, ни раскаяния. Зато возмущения – хоть отбавляй!

– Ну, охренеть, – наконец сказал он глухо. – Значит, так ты теперь со мной разговариваешь?! Но… если я такой плохой, зачем ты меня терпишь?

– Я делаю это осознанно. Не потому, что не понимаю, что происходит, и не потому, что ты такой особенный и хитрый. А потому что в сложный момент моей жизни ты оказался глотком чистого воздуха. Ты стал для меня отдушиной, и я влюбилась в этот маленький мир покоя, где можно отдохнуть от тягости своей судьбы. Да, ты моложе, и мне это нравится, потому что рядом с тобой я забываю свой возраст, свою усталость, свою пустоту. Потому что ты смотришь на меня так, как давно никто не смотрел – не как на обязанность, а как на женщину. И да, я знаю, что ты этим пользуешься. Но не путай эту зависимость от отношений с тобой со слабостью. Я терплю, но это не значит, что я согласна, и что готова терпеть твою наглость всегда, – выговорилась я, открывая истину наших отношений не только для Рыжика, но и для самой себя. Это осознание пришло ко мне внезапно, прямо во время пламенной речи, и расставило точки над «и».

Он ничего не ответил. Просто сбежал вниз по лестнице, гулко стуча каблуками, и выражая тем самым, насколько сильно я задела его.

– Дьявол! – закричала я, когда он выбежал из здания, хлопнув дверью нарочито громко. Я так устала от всего, лейтенант: от Рыжика и его мерзкого характера; от своих чувств к нему; от центра кинологии и всех его сотрудников; от итальянских партнёров, ставивших нам бездушные условия в погоне за славой и деньгами; от супруга – его агрессии, контроля, бесконечных измен; от холода этой страны, пробиравшего до костей; от самой себя и своей бессмысленной жизни – без детей, без свободы, без опоры.

Придя в квартиру, супруга я в ней не застала, и мне довольно быстро стало ясно, что он не вернётся домой этой ночью, предпочтя спустить пар в объятиях очередной любовницы. Однако я была этому только рада, потому что у меня не оставалось сил скандалить ещё и с ним. Приняв горячую ванну и выпив анальгетик, я улеглась в постель и почти сразу же уснула.

На следующее утро меня ждало новое раздражение: недавно принятая на службу юная сотрудница отдела кадров доложила, что Рыжик отпросился по телефону ввиду плохого самочувствия, заранее уточнив, что во время больничного никто не вправе тревожить его, в связи с чем он отключает телефон и сам выйдет на связь тогда, когда сочтёт себя способным вернуться к работе. Этот поступок вывел меня из себя окончательно, и я отдала распоряжение направить ему на домашний адрес официальное письмо с выпиской из протокола, в котором чётко указывалось, что в случае неявки на службу он обязан предоставить медицинскую справку в течение пяти рабочих дней.

Я и не думала бегать за юношей, звонить и уговаривать вернуться или, тем более, просить прощения за правду, которую сказала. К этому откровению меня подвёл он сам – своими обидчивыми выходками и бесконечными колкостями. А с учётом того, что я и без того находилась на грани нервного срыва, слова, обращённые к Рыжику, стали закономерным итогом накопившегося напряжения; более того, вместе с этим признанием ко мне пришло и понимание того, почему я вообще с ним и что именно происходит в этих отношениях.

Нет, расставаться с ним я пока не собиралась, потому что, как уже сказала, парнишка действительно был для меня глотком свежего воздуха, редким ощущением живости и спонтанности, которых мне так не хватало. Однако я искренне надеялась, что после этого неприятного, болезненного разговора он перестанет вести себя по–скотски и всё–таки примет человеческое обличие – по крайней мере в том случае, если и правда любил меня так, как неоднократно утверждал.

Поздним вечером в воскресенье настало время аджилити, заявленного под громким и нарочито пафосным названием «Колизей». Трибуны мы выстроили по кругу, создавая иллюзию замкнутой арены, по площади которой были расставлены софиты и рассыпан песок. Вот только после утреннего ливня он превратился в тяжёлую, вязкую слякоть, а местами и вовсе в грязные лужи. На трассах симметрично друг напротив друга стояли два надувных бассейна, стилизованных под фонтаны Римской империи, над которыми были подвешены тонкие балки, требующие от собак безупречного чувства равновесия. Вдоль поля располагались тоннели, подвисные мосты и барьеры – всё именно так, как мы заранее обсуждали с командой, выверяя не только сложность, но и визуальный эффект, который должен был работать на публику не хуже самого соревнования.

Погода выдалась слишком суровой даже для ноября – пасмурной, сырой и промозглой, а внезапно поднявшийся ураган сделал трассу ещё более коварной, потому что подвесные элементы раскачивало из стороны в сторону, внося в прохождение дополнительную сложность, как, собственно, и хотела партнёрша из Италии.

Она прибыла эффектно, на чёрном лимузине, в сопровождении местной компаньонши и своих деловых партнёров, а её «лакеи», открывшие багажник, выгрузили оттуда ящики с крепким спиртным.

Следом за ней въехал микроавтобус с итальянскими номерами, привёзший обслуживающий персонал – красивых девушек, похожих на эскортниц, а не на официанток.

Через какое–то время к воротам центра подоспела вереница дорогих иномарок с «важными» зрителями – теми самыми, кто должен был сделать огромные ставки не только из азарта, но и ради демонстрации собственного всемогущества. Заграничные актёры, певцы, политики, бизнесмены – некоторых из них я знала в лицо, видела на экранах телевизоров, читала о них в газетах и слышала в новостных сплетнях. Появление этой тепло разодетой элиты превращало арену в подобие светского приёма, где спорт был лишь декорацией, а настоящей основой происходящего были их деньги, власть и изощрённое удовольствие, что они получали за счёт чужих нервов – моих и хэндлеров. Кто–то из этих мужчин галантно целовал мне руку в приветствие, кто–то просто кивал, а вот дамы проходили мимо с такой надменностью, будто мой центр принадлежал им по праву, а я была часть обслуги. Сделав ставки и неторопливо рассевшись на трибунах, они достали дорогие портсигары, закурили и принялись обсуждать арену, хэндлеров и собак, не забывая при этом пошло разглядывать девушек из персонала.

Что же, фуршетная зона в это время года выглядела вызывающе неуместно: полураздетые итальянки в лёгких топах и длинных юбках, слишком тонких для холодного северного воздуха, стояли вдоль столов с напитками, и по их посиневшим от холода плечам, по застывшим улыбкам и скованным движениям было понятно, что об особенностях местной осени их никто не удосужился предупредить. У вольеров тем временем разогревались наставники с собаками – сосредоточенные, собранные, старающиеся не смотреть по сторонам и не замечать фарса вокруг, ведь целью их визита была победа на трассе. В отличие от официанток, им позволялось оставаться одетыми до выхода на арену, на которой они, уже обнажённые по пояс, должны были стать частью той же демонстративной витрины.

Итальянская организаторша пребывала в приподнятом, показательно весёлом настроении, в котором слишком легко читалась личная драма и желание заглушить её шумом, зрелищем, красивыми телами, шоу и крепким алкоголем.

– Эй, обслуга! – выкрикнула она с трибуны для партнёров. – Что стоите без дела, глупые девки? Разлить всем зрителям и партнёрам коньяк и виски, иначе мы тут задубеем! Шевелитесь! Я плачу вам не за красивые глаза! – сорвалась она на юных официанток, будто в каждой из них видела ту девушку, к которой ушёл её муж.

Стаканы пополнялись и опустошались слишком быстро, и уже вскоре трибуны буквально «поплыли» в опьянении, а аджилити начали терять последние остатки профессиональной строгости. Я наблюдала за всем со стороны, как и обычно расположившись у стенки здания, и чем дольше длилась эта прелюдия к соревнованиям, тем отчётливее во мне росло негодование. Мне не нравилось сразу всё: и подчёркнутая роскошь ставок, словно плата за любой каприз, и холод на обнажённых телах персонала, и то, как выпившие толстосумы похабно трогали официанток, не встречая ни малейшего сопротивления от тех, кому было приказано терпеть.

– Что это за вакханалия, госпожа? – спросил меня технарь, так же, как и я, с откровенным изумлением разглядывая позорное бескультурье, которое по недоразумению именовало себя элитой.

– Им позволено всё, – сухо ответила я. – Сегодняшние игры зависят не от техники хэндлеров и не от подготовки собак, а от прихоти пьяной итальянки. От неё же муж к молоденькой ушёл – и посмотри, как она, разодетая в дорогие меха, с видимым удовольствием наблюдает за тем, как замерзают официантки, облапанные толстосумами.

– Мда… – недовольно прокряхтел мужчина, поёживаясь от очередного порыва ветра. – Зато банк ставок – ого–го. Мы с этого аджилити бабла срубим по–крупному.

– Да, деньги нужны, – не стала я спорить. – Ради этого я и терплю эту преисподнюю в своём центре, где нарочито завышенные ставки – часть спектакля, подчёркивающая благосостояние этих дам и господ. Они не просто пришли посмотреть игру. Они нас купили, понимаешь?

– Ну что ж, зато в цене мы не продешевили! – усмехнулся техник и подбодрил меня своей улыбкой.

Сами игры стартовали безо всякого торжественного объявления. Итальянская партнёрша просто лениво махнула рукой – «начинать», – а местная компаньонша, сидевшая рядом с ней, коротко кивнула мне. И в ту же секунду пространство «Колизея» будто щёлкнуло тумблером: из пьяного веселья оно перешло в нетерпеливое ожидание. Шум на трибунах не стих – напротив, он стал плотнее, громче, вязче.

С двух сторон арены выходили полуголые хэндлеры. Зрелище, задуманное как элемент шоу, на деле лишь подчёркивало уязвимость человеческого тела перед погодой. Пронизывающий ветер с холодом впивался в кожу и сбивал дыхание. Неподготовленные наставники уворачивались от шквалов, щурились, прикрывали лица от поднявшейся пыли и мокрого песка, теряли из виду своих собак, путались в командах, срывали голос, пытаясь перекричать гул толпы и свист урагана.

Собаки работали по–разному, каждая – по–своему потерянная в этой непогоде. Кто–то шёл трассу резко, на скорости, почти на грани срыва, будто надеясь проскочить до того, как стихия возьмёт своё всецело. Кто–то, наоборот, осторожничал, замедлялся, выбирая надёжность и баланс. Слякоть под лапами усложняла суть дела. Ветер сбивал траектории, раскачивал подвесные элементы так, что псы теряли уверенность, ступая на качающиеся мосты и балки.

Над надувными бассейнами тонкие перекладины ходили ходуном, вибрируя под порывами, словно живые. И самым отвратительным было то, что толпа взрывалась пьяным восторгом вовсе не при успешном прохождении, а в тот момент, когда собака срывалась и с плеском падала в воду. Смех, улюлюканье, хлопки – всё это накрывало арену волнами.

Порывы ветра кружили в воздухе не только пыль, но и мокрые листья. Они налипали на софиты, цеплялись за металлические решётки и тросы. Свет жил своей жизнью: в один момент он резал пространство белыми пятнами, в другой – внезапно гас, дробился и скользил по арене. Такое рваное освещение отвлекало и хэндлеров, и собак, сбивало концентрацию, усиливало ощущение хаоса и подбрасывало дров в костёр взрывных эмоций.

Да, лейтенант, то аджилити действительно напоминало бои гладиаторов. Публика жаждала не красоты работы и не слаженности пары, а преград, осечек, сбоев и отчаянных криков наставников. Именно так – через чужую боль, досаду и фиаско – эта элита считала свои вложения оправданными, а собственное присутствие – значимым. Алкоголь тоже делал своё дело: крики становились громче, комментарии – грубее, аплодисменты – всё более разрозненными.

Радовало одно: при наличии всего восьми пар аджилити выстраивалось только в три этапа – четвертьфинальные забеги, после которых оставались четыре лучшие пары, затем полуфинал с отбором двух сильнейших и, наконец, финальное соревнование между двумя претендентами на победу. Это делало игры заметно короче, и вскоре вся эта какофония осталась бы только в моих нерадостных воспоминаниях.

Среди всех участников выделялся только один. Крупный, широкоплечий северянин, с плотной мускулатурой человека, привыкшего к холоду и тяжёлому физическому труду. Его длинные светлые волосы были распущены и, словно, струились водой по плечам. В нём не было уязвимости перед погодой: ветер будто скользил по телу, не находя за что зацепиться. Его обнажённый торс смотрелся не как элемент шоу–программы, а как естественная часть закалённой плоти, привыкшей к морозу и стуже.

Собака северянина была ему под стать – крепкая, короткошёрстная голландская овчарка, работавшая чётко, собранно и хладнокровно. Даже раскачивающиеся подвесные элементы не смогли её смутить. Она проходила все преграды с безупречной балансировкой, точностью движений и какой–то врождённой, спокойной грацией. Вот только барьеры давались нелегко из–за порывов встречного ветра.

– Браво! Браво! – надрывая горло, кричала им с трибуны итальянская партнёрша, размахивая своим меховым боа, точно флагом. В другой руке она держала стакан коньяка, расплёскивая его при каждом жесте. – Пошлите этому хэндлеру бутылку виски! Пусть подготовится к полуфиналу! – щедро распорядилась она, публично обозначив наставника фаворитом.

Он поклонился своей покровительнице. И хотя он вряд ли знал итальянскй, слово «браво» и её восторженный выпад, понял без перевода.

К полуфиналу напряжение возрасло. Четыре пары, оставшиеся на трассе, выглядели измотанными ветром и стужей: движения стали жёстче, лица – резче, а команды – короче и надрывнее. Именно здесь начиналось настоящее испытание. Полоса препятствий не менялась, но каждый её элемент по–прежнему требовал предельной концентрации, потому что дальше был только финал, и ошибки становились дороже, а паузы – опаснее.

Голландская овчарка северянина снова серьёзно задержалась у барьеров, буквально сдуваемая ветром, хлеставшим ей в морду и слепившим холодными порывами. Однако она всё–таки прошла последнее препятствие намного лучше своего соперника, и вышла в финал.

В паузу перед последним забегом меня подозвали к трибуне партнёров.

– Почему Вы не пьёте? – возмущённо, с искренним недоумением спросила итальянская организаторша.

– Кто–то должен оставаться в трезвом рассудке, – вежливо улыбнулась я.

– Да Бог с ним, с этим рассудком! Посмотрите, какие забавные игры! – она обвела арену широким жестом руки, едва не расплескав напиток.

Я ещё раз взглянула на бедных официанток, дрожащих от холода; на размокшую землю, превращённую в грязное месиво; на нервных хэндлеров и на собак, тревожно нарезающих круги, не знающих, куда деть себя от урагана. И на трибуны – на пьяных толстосумов, веселящихся, кричащих, спорящих, довольных.

– Вы правы, – спокойно сказала я. – Всем очень нравится этот формат аджилити.

– А придумала его я! – гордо заявила подвыпившая итальянка.

– Кроме Вас, такое в голову вряд ли кому–нибудь пришло, – ответила я, тщательно маскируя упрёк под шутку.

Партнёрша рассмеялась, а потом вдруг стала серьёзной и ткнула пальцем в сторону арены.

– Слушайте, мне нравится этот северный хэндлер. Я хочу, чтобы он победил в финале.

– Будем надеяться, что так и будет, – равнодушно отозвалась я. – Его собака очень вынослива и хороша на трассе.

– Нет, cara mia, не надеяться, – прищурилась она. – Вы сделаете так, чтобы их пара победила.

Я удивлённо и уже откровенно возмущённо взглянула на неё.

– И как же, по–Вашему, я должна это сделать, синьора?

– Не знаю, – пожала она плечами. – Вы же местная организаторша. Придумайте. Но я требую, чтобы этот красавец–мужчина выиграл в соревновании.

– Мы не можем прямо во время аджилити «подкорректировать» чью–то победу, – пыталась я вразумить её, – для этого необходимо вмешательство в устройство трассы или, что я считаю абсолютно противоэтичным, введение адреналина или транквилизатора одной из собак. Нас заподозрят в нечестности. Это ударит не только по репутации центра как арены для аджилити, но и по Вашей – как главного организатора шоу.

Итальянка допила до дна и приказала персоналу налить ей ещё.

– Госпожа, я привезла Вам элитных болельщиков, благодаря которым вы уйдёте домой с набитым кошельком. Я даже взяла на себя обслуживающий персонал, в котором Вы мне отказали. Единственное, на чём я настаиваю, – на победе северянина. Так, чёрт возьми, сделайте это ради меня!

– Поймите, – сказала я, чувствуя, как закипаю, – на это нет времени. Финал начнётся через пятнадцать минут.

– Так не тратьте минуты на споры, – отрезала она. – Придумайте, как всё устроить, и воплотите это в жизнь.

– Простите, но это невыполнимо за такой короткий срок и у всех на виду, – продолжала я отстаивать свою позицию, одновременно прокручивая в голове возможные варианты.

– Хорошо. Давайте договоримся иначе, – хитро посмотрела она на меня. – Как женщина Вы должны меня понять: воодушевлённый победой этот мужчина поедет со мной в отель, где подарит массу удовольствий. Так скажите, что я могу для Вас сделать, что Вы по–женски вошли в солидарность и подарили мне желаемое? Моё удовольствие – за Ваше.

Я молчала несколько секунд.

– Когда я попала в плен к Бизнесмену, Ваша достопочтенная мама вытащила меня оттуда, и мы солгали полковнику о программе культурного обмена. По легенде, через пару месяцев мы с мужем должны приехать в Италию на демонстрацию вашего умения проводить собачьи игры.

– Да, – кивнула она, – матушка рассказывала.

– Так вот, – продолжила я, – мне нужна виза и все бумаги, подтверждающие эту легенду для полковника. Но только с веской причиной, по которой пригласительная будет только для меня.

– Хотите приехать в Италию без супруга? Отлично! Я буду Вашим личным гидом по уникальным местам с красивыми мужчинами, – прикусила она нижнюю губу.

– Благодарю, но… в это время мне нужно быть совсем в другой стране, а муж об этом знать не должен! Ваша виза станет моим прикрытием. Вы сможете это устроить и сдержать язык за зубами? – решила я воспользоваться шансом и воплотить в жизнь путешествие в Океанию – для покупки фермы.

Она подняла стакан со спиртным в мою честь.

– За женскую солидарность.

Я кивнула и поспешила вниз, на экстренное совещание с кинологом и технарём.

– Да она с ума сошла, пьяная бабёха, – возмутился техник. – Как мы ей это устроим прямо во время игр, да ещё и за считанные минуты? Нас же потом жуликами назовут.

– Кто назовёт? – фыркнул собаковод, махнув рукой в сторону трибун. – Оглянись вокруг. Тут одни пьяные морды, которым всё равно, кто выиграет, а кто проиграет.

– Но судья–то не пил, и хэндлеры тоже, – возразил технарь.

– Судья с итальянской стороны – он промолчит, – сказала я. – А вот наставники – ты прав. Они соперники друг другу, и внимательно следят за ходом аджилити. Заметив малейшую нечестность, распустят слух по всей загранице о том, как мы здесь подделываем результаты.

– Так что же делать, госпожа? – спросил собаковод, раскинув руки в стороны.

– Будем рисковать. Раз глаза хэндлеров – мешающий фактор, значит, мы их ослепим, – произнесла я, задумчиво вглядываясь в софиты.

– Это как? – изумился кинолог.

– Вы, – обратилась я к нему, – сейчас разольёте по коньяку всем наставникам. Скажете, что для согрева. Это расслабит их скованные холодом мышцы и мозги.

– А ты, – посмотрела я на техника, – отвечаешь за освещение. У соперника северянина – малинуа – быстрый пёс, рисковый, но уступающий голландской овчарке в балансировке. Когда он ступит на подвесной мост, то софит, направленный на его полосу, на секунду моргнёт, погрузив собаку во тьму – это ты как раз и устроишь! Расслабленные хэндлеры вряд ли обратят на это внимание, тем более что сегодня у нас и так жуткие перебои со светом. А я предупрежу судью о приказе его итальянской хозяйки.

– Ладно, – кивнул технарь, – дёрну за нужный проводок.

– Пойду угощу парней спиртным, – сказал кинолог.

– Удачи! – ответила я команде, и мы разошлись в разные стороны.

Финал начался в гнетущей тишине, ибо даже пьяные трибуны затаили дыхание. Голландская овчарка и малинуа вышли на полосы, и рванули вперёд по сигналу судьи. Ветер рвал и метал, гнал по трассе мокрые листья и пыль, а свет вёл себя непредсказуемо. Когда малинуа вскочил на мост, то софит, освещающий этот отрезок трассы моргнул, и на пару секунд полностью погас. Ищейка продолжила движение, но его просто не было видно во тьме. Судья же уверенным тоном возгласил об ошибке, которую, якобы, разглядел во мраке сквозь ураган. Расслабленные алкоголем хэндлеры даже не собирались возмущаться, довольные теплом, растёкшимся по венам, а наставник малинуа, измученный холодом, не заметил подставы. Мнимая ошибка была несправедливо засчитана. А вот голландская овчарка северянина вновь задержалась у барьеров, но это уже не имело значения: формально преимущество оказалось на её стороне, и она пересекла финиш победителем.

Трибуны взорвались, а итальянка, вскочив на ноги, заликовала и захлопала в ладони. Она кричала что–то восторженное, захлёбываясь смехом и подградусным весельем. Северянин махал ей руками в ответ, уже готовый исполнить приказ – переспать с организаторшей за продвижение в аджилити.

Глава 48. Озарение

По окончании аджилити я распрощалась с технарём и инструктором–кинологом. Они остались демонтировать снаряды, а я, забрав приличную прибыль, направилась домой. Однако, остановившись у шлагбаума, я была задержана нашим сторожем и, приспустив стекло автомобиля, кивнула ему в знак уважения.

– Госпожа, каковы Ваши успехи?

– Погода сегодня холодная, зато на душе тепло, – ответила я. – Мы отлично заработали, мой друг. Ваша доля уже ждёт Вас в кабинете техника, – сразу перешла я к денежному вопросу, разумно предположив, что именно ради него и была приторможена этим лукавым старцем.

– Превелико благодарю, – почтительно поклонился он мне.

– Тогда хорошей Вам ночи, – улыбнулась я, вновь заводя мотор.

– Помедлите, госпожа… Это ещё не всё.

Я замерла, не убирая руки с руля.

– Думаю, Вы должны знать, что Ваш секретарь приезжал сюда около двух часов назад. Однако, наткнувшись на моё сопротивление и дуло оружия, направленное ему в лоб, он рассерженно уехал восвояси. Предположу, что парень перебрал спиртного, судя по неустойчивой походке и несвязной речи.

– Рыжик?.. Пьяный? Приезжал сюда? В этот час, в воскресенье?.. Вы уверены? – глупо переспросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет. Шок и тревога накрыли мгновенно, ведь стало предельно понятно – юноша вынюхивал след моей нелегальной деятельности.

– Госпожа, я, может, и глуховат, но уж точно не слепой, – усмехнулся сторож. – Видел его так же отчётливо, как вижу Вас сейчас.

– И… какую причину визита он Вам назвал?

– Сказал, что Вы ждёте его в здании центра. Но у всех гостей аджилити есть кодовое слово, которого парнишка так и не упомянул. Потому и не прошёл.

Сторож сделал паузу, давая мне время усвоить информацию.

– Моим убеждениям о том, что Вас на месте нет, он, кажется, не поверил. Это большое счастье, что Вы до сих пор не выдали ему ключ от шлагбаума. Иначе перестрелки было бы не избежать. Он телёнок упёртый – рогами бы дорогу пробивать полез. А я бык старый, опытный – и тоже бы не отступил.

– Ваша бдительность должна быть вознаграждена, – сказала я и протянула ему крупную купюру, чувствуя, как ярость раздувает мне ноздри: Рыжик начинал бесить меня уже не любопытством – а опасной, неуместной настырностью.

– Благодарю, – кивнул сторож. – И если не возражаете, я повешу цепь на главные ворота у самого здания. Для пущей безопасности. Пускай висит помимо кодового замка, комбинация цифр к которому известна всем.

– Повесьте, – коротко ответила я и добавила денег на покупку цепи.

Поклонившись, сторож открыл мне шлагбаум. Я выехала за пределы центра с тяжёлым сердцем и мрачными мыслями. Первым импульсом было рвануть к рыжему секретарю и… разорвать его за это неуместное рвение к истине. Но подобный шаг стал бы прямым подтверждением того, что по выходным я занимаюсь чем–то нелегальным. К тому же полковник должен был вернуться из клиники тем поздним вечером, и, разумеется, ему полагался горячий ужин на столе – чтобы он ни на секунду не заподозрил моего отсутствия в доме.

Обидно, но мои старания пропали зря, ибо домой супруг не пришёл ни в ту ночь, ни в следующую, ограничившись лишь коротким звонком с предупреждением о срочной командировке. Эту кодировку я уже знала наизусть: он решил пожить у любовницы или с любовницей в каком–нибудь отеле. «Ну и Бог с ним!» – твердила я себе, отдыхая те двое суток от его контроля и поучений.

Когда мой юный, разобиженный секретарь не вышел на работу во вторник, а никакой медицинской справки так и не предоставил, поскольку по–настоящему болен он, разумеется, не был, моя нервная система всё–таки дала сильный сбой. Неуважение, которое Рыжик демонстративно проявлял ко мне и к протоколу центра, больше не могло оставаться безнаказанным. Несмотря на влюблённость в этого парня, я составила письменный выговор и после окончания рабочего дня отправилась за его подписью на съёмную квартиру, решив, что разговор должен состояться немедленно и лично.

Уже готовая нажать на кнопку звонка, я вдруг заметила щель между проёмом и дверью. Было не заперто, и это насторожило меня. «А вдруг с ним что–то случилось?» – мелькнула тревожная мысль, от которой внутри всё похолодело. Я медленно вошла в квартиру, прислушиваясь к тишине вокруг. Повесив сумочку на вешалку, я осмотрелась.

Досадно, но первое, что бросилось в глаза, были пустые бутылки из–под алкоголя, небрежно разбросанные вдоль коридора. Среди стекла валялись скомканные упаковки от орехов, чипсов и конфет, липкие фантики, крошки, вдавленные в пол. Вонь перегара обожгла мне нос, и, резко сморщившись, я сделала несколько шагов в сторону главной комнаты.

Развалившись на неубранной кровати, юноша спал в одних трусах, раскинув руки и ноги, как человек, которому всё безразлично. На столике рядом стояли банки дешёвого пива и полузасохшая еда на пластиковых тарелках.

Злость и отвращение пронзили меня, словно сотни ядовитых игл, и, подойдя вплотную к пьяному Рыжику, я начала бить его ладонями по телу, уже не сдерживаясь и не фильтруя свою речь.

– Скотина, ничтожная скотина, вот ты кто! – неистово кричала я, выплёскивая все свои эмоции.

Рыжик дёрнулся и, вскочив на постели, уставился на меня испуганным взглядом, не сразу поняв, где находится и что вообще происходит.

– Я ненавижу пьянь! – продолжала я, уже лупя его подушкой по лицу и плечам. – Говоришь, денег нет? А на всю эту вонь тут же нашёл? Мразь малолетняя! Идиот!

– Да прекрати ты! – выхватил он у меня подушку и отбросил её в сторону.

Я отшагнула назад, растрёпанная, взбешённая, почти озверевшая. Дыхание сбилось от ярости, а сердце заколотилось так, будто решило вырваться из груди и набить ему морду. Парень схватился за голову и простонал, явно страдая от накрывшего его похмелья.

– Дай аспирин и воды! – скомандовал он мне.

– Лечат тех, кто болен! А ты напился, как свинья! Я тебе эту квартиру сняла, чтобы ты жил как человек, а не устраивал здесь дешёвые пьянки! Посмотри вокруг! На себя посмотри! Нечёсаный, грязный, вонючий! Убожество!

Я разглядела в нём отца – косого от алкоголя, с тем же отвратным запахом и несвязной речью, отчего к горлу мгновенно подступила тошнота.

– Это ты виновата! – неожиданно выкрикнул Рыжик. – Из–за тебя я напился!

– Не смей, – дрожа от злости, процедила я сквозь зубы. – Не смей винить меня в собственной слабости.

– Да чего ты взбесилась? Ну, выпил я, дальше что? – сменил он тон на жалобный, почти страдальческий.

– Вставай с постели! – буквально зарычала я, схватив его за плечо.

– Отстань от меня! Мне плохо, и вертолёты в голове! Мне нужен таз! – склонился он к полу.

– Пошёл в душевую! – ударами в спину вытолкнула я его в коридор. – Ещё я твою рвоту после пьянки не наблюдала!

Едва добравшись до унитаза, юноша проблевался, а я за это время собрала весь бардак и выбросила его в мусоропровод за дверью.

– Я бы сам справился после того, как… – промямлил Рыжик, когда я вернулась в квартиру. – После… Мне нужно опохмелиться.

Покачиваясь, он направился на кухню, схватил бутылку водки и начал жадно глотать прямо из горлышка.

– А если хозяин квартиры нагрянет? – гневно спросила я. – Это я с маклером договаривалась о съёме, и что он обо мне подумает, увидев тебя в таком состоянии и наблюдая бардак, что ты здесь устраиваешь?

– Да убрал бы я всё, не ори ты! – огрызнулся он. – Просто расстроился из–за ссоры с тобой, вот и напился как не в себя. Маклер – мужик, он бы понял!

– Знаешь, как поступают взрослые мужчины, когда ссорятся с женщиной? Они приходят и обсуждают проблему, а не запивают горе алкоголем. На работу ты не выходишь, потому что, видите ли, оскорбился, а дома не просыхаешь? В запой ушёл?

– Мы на Балканах пьём, – ухмыльнулся он криво, – а потом, уже заглушив боль выпивкой, звоним бабе–дряни и разрываем отношения навсегда.

– Сначала ты съедешь с этой квартиры и уволишься с должности секретаря, которую тебе эта баба–дрянь предоставила, – отрезала я, – а потом уже будешь вести себя так, как принято у вас на родине. Но не со мной.

– Нееет, – протянул он с пьяной улыбкой и, едва не свалившись с табуретки, попытался подняться. – Твой муж меня оскорбил, а ты защищать не желаешь. И в паре вы хотите использовать меня как рабочую силу в своём собачьем учреждении за мизерную зарплату. Думаете, я раб, раз приехал из другой страны? Но я вам не позволю!

– Что за бред ты несёшь?!

– Ты хитрая сучка! – выкрикнул он мне в лицо, дыхнув перегаром, а потом вдруг резко успокоился. – Я понял закономерность. Каждый второй понедельник у вас санитарный день. Ему всегда предшествует визит инструктора–кинолога и технаря в твой кабинет. Я видел их, пока мыл пол в столовке прошлой пятницей, и заметил, как оба поднялись к тебе. Как и за несколько недель до этого, когда ты выгнала меня за дверь, хотя я просился просто послушать разговор. Какие могут быть секреты между тобой и этими двумя, что даже мне присутствовать при них нельзя? И зачем дважды в месяц устраивать на тренировочной площадке такую генеральную уборку, что приходится вызывать внешнюю фирму?

– Ты совсем не в себе? – попыталась я сбить его рассуждения, но в тот же миг меня накрыла настоящая паника. Я с пугающей ясностью осознала, что нанимать его секретарём было ошибкой, способной дорого мне обойтись.

– В себе, – упрямо сказал он заплетающимся языком. – Почему ты думаешь, я пригласил тебя в гости на эти выходные? Я предполагал, что ты откажешься из–за неотложных дел. А в воскресенье я наведался в учреждение и слышал шум где–то на территории центра, но сторож меня не пустил. В общем, я точно уверен, что ты занимаешься чем–то нелегальным каждое второе воскресенье, пока твой полковник в клинике.

– На что ты сейчас намекаешь? – холодно спросила я. – Забыл, что я говорила о том, как опасно идти против меня?

– Не бойся, – отмахнулся Рыжик. – Никому я не расскажу. Я же верный пёс. Просто мне жутко обидно, что ты настолько мне не доверяешь, что боишься рассказать свою тайну. А ведь я… я искренне мог бы тебе помогать. Мы же с тобой в одной упряжке. Любовной.

– Нет у меня левого дохода! – сорвалась я. – Слышишь ты – нет!

Юноша коварно усмехнулся, и следующая фраза прозвучала уже не как просьба, а как откровенный шантаж:

– Ну, нет так нет. Надеюсь, ты хотя бы постараешься, чтобы я остался твоим любовником на должности секретаря с двойным окладом. Пока я рядом, и тайна твоя в сохранности.

– Какой же ты наглец, – прищурилась я от негодования. – Сейчас я припоминаю, как ты себя мне представил: «Практичный. Сначала деньги, потом эмоции». Работа тебе не нужна. Как и я – в романтическом плане. Твоя цель – материальные блага и власть, но не путём усердного труда, а через постель со мной. Ты нащупал мои слабые места – домашний деспотизм, нехватку мужского внимания, любви, отсутствие лёгкости и радости в жизни. Ты дал мне всё это лишь затем, чтобы получить рычаги давления и за мой счёт обеспечить себе благополучие, не ударив при этом пальцем о палец.

– Да пошла ты к чёрту! Ничего ты не понимаешь! Я влюбился! Я люблю тебя! Прости меня…, – опустил он голову к коленям и разрыдался пьяными слезами.

– Пожалуй, так и поступлю – пойду, куда послал! – не оборачиваясь, покинула я квартиру Рыжика.

Боль, разочарование и страх несли меня вниз по лестнице, подальше от наглого манипулятора, которому я бездумно поверила. Мне стало яснее ясного: всё это время он методично, шаг за шагом, выстраивал систему, в которой мне отводилась роль источника его благополучия. И, если, раньше, глубоко влюблённая в него, я закрывала глаза на свои подозрения, то поступки и слова рыжего любовника всё больше способствовали их открытию, понемногу притупляя чувство восторга новым чувством.

Каждый его жест, каждая вспышка нежности, каждое спонтанное веселье, каждая сцена примирения теперь складывались в единую, пугающе логичную цепь. Рыжик с самого начала проверял границы, начиная с малого, с того, что можно списать на темперамент и молодость. Он прощупывал, насколько я терпима к нему и зависима от этих отношений. И когда понял, что я уязвима из–за влюблённости в него и разницы в возрасте, то перешёл к расширению границ.

В сексе он быстро приучил меня к мысли, что «норм» не существует, что дозволено всё, если это подаётся под соусом близости, доверия и якобы искреннего желания. Так же и в парке развлечений, и на батутах, и везде. Его вседозволенность не выглядела агрессией, она маскировалась под свободу, которой меня лишили и которую он мне дарил. И я клюнула на это, стерев все грани и попав в ловушку благодарности. Тогда–то Рыжик и стал расширять рамки позволенного от постели до быта. Там, где я смущалась, он уверенно кивал, где сомневалась, осторожно давил на то, что была ему «должна». Его логика была проста и опасна: если я позволяла ему больше в интиме, значит, должна была позволить больше и в жизни. Если я принимала его настойчивость как часть страсти, значит, обязана была принять и его наглость как часть характера. Если позволяла радовать и раскрепощать себя, значит и платить должна была исполнением его прихотей.

Я вдруг с ужасающей чёткостью осознала: я была для него территорией, которую можно было постепенно захватывать, – сначала через веселье и тело, затем через чувства и страх расставания и, наконец, через шантаж.

Стоило мне попытаться установить границу, как он либо обижался до театральной боли, превращаясь в жертву, либо резко шёл в атаку, обвиняя меня в жестокости и недостаточной заботе и любви.

Его сексуальная вседозволенность была не про желание, а про контроль; его разговоры о любви – не про близость, а про привязку; его обиды – не про боль, а про инструмент влияния. Он собирал информацию обо мне, моей личной жизни, сотрудниках, работе, как запасной выход и страховку на случай, если однажды я перестану быть мягкой и податливой.

И вот, когда Рыжик узнал, что я раскусила его манипуляторство, то перестал скрывать своих истинных намерений – и решил шантажировать левым доходом, о котором давно подозревал.

Холодный воздух улицы, на которую я буквально вылетела, ударил в лицо, и этот внезапный физический дискомфорт оказался странным образом спасительным. Он вернул меня в реальность после слишком резкого прозрения, в ту точку, где ещё можно было остановиться. Я больше не верила Рыжику, но боль в разбитом сердце была настолько сильной, что не позволяла мгновенно решить, как жить дальше и что со всем этим делать.

Дойдя до своей машины, я машинально прощупала карманы и с ужасом поняла, что ключи оставила в сумочке, которую забыла в коридоре у рыжего секретаря. Да и выговор вручить ему забыла. Но это было не главное, а вот без ключей, документов и личных вещей, которые всегда лежали в моём дамском аксессуаре, я была достаточно беспомощна. Поэтому, тяжко вздохнув, я всё же двинулась обратно, ругая себя за рассеянность.

Поднявшись на нужный этаж, я нажала на ручку двери и вошла – квартира по–прежнему была не заперта. В ту же секунду послышался голос Рыжика из главной комнаты. Он был занят телефонным разговором и не заметил моего возвращения. Его интонация была до ужаса пьяной и раздражённой.

Я тихо сняла сумочку с крючка, вынула письменный выговор и, швырнув его на бюро, уже собралась уходить, но слова, которые наглец выкрикивал в трубку, внезапно пригвоздили меня к месту. Я замерла, затаив дыхание, и невольно вслушалась.

– Да, говорю же Вам, нет у неё никакого левого бизнеса! – орал он во всё, опухшее от похмелья, горло. – И нарушений в центре нет! Все собаки подучётны, документы в порядке – за этим следит её муженёк, а кинологи работают строго по протоколу!

Меня словно окатили ледяной водой. Шпионаж, о котором не раз упоминал инстуктор–кинолог, похоже, действительно существовал. Я вся напряглась, пытаясь понять, с кем же он говорит.

– Конечно, я придирался! – продолжал Рыжик, не понижая голос. – Я специально выводил этих собаководов из себя, записывал каждый их шаг, торчал рядом, чтобы раздражать их своим присутствием! Но они, суки, держатся друг за друга. Все преданы инструктору–кинологу, а он – своей начальнице и полковнику. Никто из них не уволился и ни с каким предложением ко мне не подошёл!

Шок овладевал мной, точно лёд, замораживающий тело с ног до головы. Внутри что–то ломалось, осыпалось, трескалось – я понимала, что этот разговор был отчётом. Холодным и циничным отчётом мальчишки о проделанной работе. Вот только перед кем?

– Да помню я ваши условия, Генпрокурор! – рявкнул он, ударив кулаком по мебели. – Вы закрываете дело о моём дезертирстве в военном следственном комитете, а я взамен узнаю подноготную жены полковника и стараюсь развалить их центр! Ваша месть начальнице центра взамен на снятие с меня статьи.

У меня потемнело в глазах. «Дезиртирство? Генпрокуратура? Ложь. Предательство. Подстава». – Я невольно сделала шаг назад, прижимая сумку к груди, будто она могла защитить меня от услышанного. Генпрокурор, точивший на меня зуб, никак не мог успокоиться! Вот только было любопытным, когда он успел завербовать рыжего лгуна – до того, как подослал к нам в центр сторожем, или уже во время его трудоустройства в учреждении.

– Не моя вина, что кинологи солидарны и держатся за свои места! – продолжал Рыжик со злостью в надорванном голосе. – И не моя вина в том, что у начальницы нет левого дохода! Я Вам всё сказал и всё проверил! Я даже больше сделал – доложил про тюремный пошив!

Последняя фраза добила меня окончательно. Я стояла, не в силах пошевелиться, с бешено колотящимся сердцем и ощущением, будто пол подо мной исчез, и я зависла над пропастью. «Он раскрыл мои планы по мести начальнику тюрьмы! – сжималось всё нутро, как скомканный листок бумаги. – Какой кошмар! Что же мне теперь делать? – путались мысли в голове. – Но… почему свои догадки о моём левом доходе вдруг скрыл? Неужели и правда поверил, что я не занимаюсь чем–то нелегальным?».

– Какое Вам дело до моих чувств к начальнице?! По договору я всё выполнил, влюблён я или нет – значения для Вас иметь не должно! Теперь настала Ваша очередь сдержать обещание! – резко прервал предатель беседу и разразился яростным ором, кляня в своих бедах весь мир.

Опомнившись, я на цыпочках направилась к двери, стараясь не выдать себя ни звуком, ни дыханием. Меня трясло от ужаса и осознания того, насколько близко ко мне подобрался продажный лживый юноша, которого я впустила не только в постель, но и в душу.

Тихонько выйдя из квартиры и домчавшись до своего автомобиля, я лишь в салоне позволила себе вдохнуть полной грудью и разрыдаться. Боль от предательства, лжи и шантажа, перемешанная с отвращением к самой себе за то, что так долго отказывалась видеть очевидное, била током каждую клетку тела, лишая воли и опоры. Парень, в которого я влюбилась, в котором нашла отдушину и которому доверилась, несмотря на то, что меня предавали уже тысячу раз, оказался таким же, как все остальные. А я, сорокалетняя дура, позволила себе поверить в счастье, дала себе шанс быть любимой, желанной и по–настоящему нужной кому–то. Самым обидным было даже не это, а то, что рухнула не только вера в Рыжика – окончательно и бесповоротно умерла моя вера в себя: в собственную интуицию, в ясность ума, в свою привлекательность и право на любовь, честную и настоящую. «Больше никогда. Никогда никому не поверю», – повторяла я сквозь всхлипы, с отчаянием ударяя ладонями по рулю.

Осознание того, что я никогда не была и не буду счастливой, потому что счастье – не для всех – просто так устроена жизнь, и с этим надо смириться – было больнее всего.

Я не знала, приедет ли супруг домой, но возвращаться самой в нашу квартиру в таком состоянии не могла. Он бы сразу заметил моё раздражение, боль и немую печаль, а слов оправданий у меня не было.

Остановившись у телефонной будки, я набрала знакомый номер бывшей начальницы и, как всегда, попросила приюта на несколько дней. Признаюсь, последние недели я упорно оставляла её звонки без ответа, потому что знала, что не смогу спокойно выслушивать критику в адрес Рыжика, а она, беспокоясь обо мне, непременно начала бы её высказывать – ту самую критику, к которой мне следовало прислушаться с самого начала. Мне было стыдно за своё упрямство и слепоту, но моя приёмная мама не стала задавать лишних вопросов, а просто сказала, что будет ждать, и что я могу приехать в любое время.

Оставив мужу короткое голосовое сообщение с предупреждением об отъезде, я не стала тянуть и почти сразу отправилась к ней, а уже под утро стояла на пороге своего тихого, спасительного приюта.

Я постучала, и дверь открылась почти что сразу, как будто бывшая начальница ждала меня за ней. И в тот же миг, как я увидела её доброе, родное лицо, что–то во мне окончательно надломилось. Я не смогла произнести ни слова, а только расплакавшись вновь, просто шагнула вперёд в материнские объятия, вцепившись пальцами в ткань её домашнего свитера.

– Что случилось, девочка моя? – тихо спросила инспектор–кинолог, гладя меня по спине.

Я лишь замотала головой и крепко уткнулась ей в плечо, потому что язык словно одеревенел, а любое слово грозило сорваться в неконтролируемую истерику. Приёмная мама не стала торопить меня, а просто взяла за руку и повела в дом – бережно и заботливо, понимая, что любое давление могло сделать лишь хуже.

– Для начала согреешься и успокоишься, – мягко сказала она, и в её голосе не было ни тревоги, ни суеты. Усадив меня за стол, она налила нам мятного чаю, тёплого и ароматного.

Смягчающий вкус мяты постепенно пробил мне ком в груди, и только тогда я смогла говорить – правда сбивчиво, рваными фразами, словно вытаскивала из себя занозы одну за другой. Я рассказала про свой недороман с рыжим секретарём, про его ложь, шантаж, договорённость с Генпрокуратурой и намерение жить за мой счёт, разрушая то, что было для меня важным и сокровенным.

Инспектор–кинолог слушала молча, не перебивая, лишь изредка сжимала губы в сожалении. Когда я замолчала и опустила взгляд в чашку, она глубоко вздохнула и заговорила:

– Ваши отношения развивались слишком стремительно. Слишком быстро, чтобы ты успела заподозрить, что его поступки и признания расчётливы, а не искренны. Ты обманулась, потому что поторопилась. Тебе нетерпелось снова почувствовать себя живой, счастливой, нужной и приласканной.

– Рыжик действительно возвращал меня к жизни, – грустно ответила я. – Дарил радость, улыбки, новые ощущения, ту лёгкость, которой я никогда раньше не знала. Он снимал запреты, будто срывал оковы с рук. А теперь мне кажется, что я была ужасно глупой: я искренне смеялась, как недалёкая девчонка, на тех проклятых батутах и горках, пока он, лживо улыбаясь, в душе хихикал над моей позорной наивностью.

Приёмная мама посмотрела на меня внимательно, но без осуждения.

– Думаю, ты преувеливаешь со своей глупостью и его фальшью. Судя по твоему рассказу о телефонном разговоре, парень не отрицал симпатии к тебе, когда генпрокурор его об этом спросил. Разве не так?

– «По договору я всё выполнил, а влюблён я или нет – значения для Вас иметь не должно», – процитировала я Рыжика слово в слово.

– Предположу, что он действительно влюбился в тебя. И ваше веселье, и интимная близость шли от чистого сердца. Но при этом он сам по себе – гнилой. Я сначала решила, что юноша просто зелёный, но уже созревший для жизни за счёт взрослой женщины. Современный Альфонс, не более. Но вот то, что он шантажист, грубиян и продажный шпион, мне бы и в голову не пришло. Мда, гниловат… любовь такого и за даром не нужна!

– Я малыша от него хотела…, – давясь сквозь слёзы, проговорила я. – А он не желал становиться отцом… Вот только гадалка предсказала, что если мне суждено забеременеть, то папой ребёночка будет юный служивый парень, смелый до безумия, но обещанный другой.

– И где же в этом предсказании ты Рыжика своего углядела? – хихикнула бывшая начальница. – Как выясняется – он дезертир, и смелость его только от внутренней агрессии. Другой женщине такое счастье тоже не обещано. Единственное, что совпало – молодость.

Я подняла на неё покрасневшие глаза.

– Девочка моя, если тебе судьба стать мамой, то она сама тебя найдёт! Может, здесь, а может уже за границей.

– Заграница... Аджилити... Мне непонятно одно, – поделилась я с приёмной мамой. – Почему этот подлец не рассказал генпрокурору, что подозревает меня в левом доходе? Почему не сдал сразу?

Испектор–кинолог взглянула на меня внимательно и строго, как будто проверяя, готова ли я услышать правду до конца.

– Потому что он не дурак, славная моя. Этот юноша быстро смекнул, что ему куда выгоднее шантажировать тебя самому, чем нести всё это в Генпрокуратуру. С ними у него разовая сделка, а с тобой – постоянный источник дохода. Он может держать тебя на крючке сразу за всё: за измену, за «чёрные» деньги, за страх потерять кинологический центр. Это двойная, а то и тройная выгода. Именно поэтому он не торопится, а выжидает момент, когда ты станешь максимально уязвимой.

Я сжала чашку обеими руками, чувствуя, как дрожь снова охватывает тело, и нахмурилась, изо всех сил сдерживая слёзы.

– Милая, – приёмная мама взяла моё лицо в ладони, заставив посмотреть ей в глаза. – Ты хотела рискнуть с этим рыжим любовником – и рискнула. Но я сказала тебе ещё вначале, что буду против, если ты станешь жертвовать собой ради его удобства. И сейчас я против, чтобы это безобразие продолжалось, а потому дам тебе совет, который, возможно, противоречит моим собственным моральным принципам, однако звучит он так: не плачь о том, кто тебя не достоин, как бы больно ни было. Напротив – смахни слёзы со своей души и озлобься! Стань волчицей. Помни, что он пытается отнять у тебя самое главное – аджилити – твой билет на свободу, и разрушить то, что ты создавала вместе с супругом – ваш кинологический центр.

– Я очень боюсь, что Рыжик испортит мне всё, как только я объявлю о разрыве? – призналась я на истеричных нотах.

– Тебе не впервой подыгрывать мужчинам ради собственного спасения, – жёстко ответила бывшая начальница. – Сделай то же самое и с этим парнем. Сейчас твоё преимущество в том, что он уверен, что всё ещё контролирует ситуацию. Он не знает, что ты слышала его телефонный разговор. Благодари небеса за то, что озарение пришло не слишком поздно и пока ещё можно всё исправить, подыгрывая и меняясь с ним ролями.

– Какими ролями? – не сразу поняла я.

– Жертвы и охотника, – с улыбкой сказала она. – Теперь охотиться должна ты. Ты – теперь волчица, а он тот, кто решил направить на тебя ружьё, но в результате - единственный, кто останется с перегрызанным горлом. Притворись, что хочешь помириться, что веришь в его любовь и доверяешь ему. Покажи, как тебе страшно и насколько ты от него зависишь. А параллельно нащупай его слабые места. И когда придёт время – ударь по ним. Изгони его из своей жизни и из центра так, чтобы он не смог навредить ни тебе, ни учреждению, ни аджилити.

После этих слов где–то глубоко внутри меня впервые за последние сутки шевельнулись иные чувства – не боль и не отчаяние, – а злость и решимость.

Моя приёмная мама была права: Рыжик мог уничтожить всё, что было мне жизненно важно. И я решила исполнить приказ своей оскорблённой женской души – уничтожить его первым.

Глава 49. Мужская «нужда»

Инспектор–кинолог оставила меня у себя в гостях, и в её доме мне удалось пережить очередную бурю своей жизни – ту самую, после которой человек долго ещё не может понять, что именно разрушилось в нём сильнее: любовь, доверие к людям или собственное представление о мире. Сердце болело – разбитое и вновь преданное мужчиной, которому я, слава Богу, не решилась довериться до конца, хотя где–то в глубине души всё же надеялась, что его чувства ко мне окажутся сильнее продажности и подлости, на которую он, как выяснилось, оказался способен.

Память упрямо возвращала меня к тем драгоценным минутам счастья, которые я когда–то испытала рядом с Рыжиком: к его интонациям и взглядам, в которых мне чудилась искренность, к ласковым прикосновениям, от которых по коже бежали мурашки, к нашему смеху и беззаботному веселью, к поцелуям и ночам, наполненным страстью, и даже к той грубой, порой почти агрессивной манере, которой он меня защищал и которая тогда казалась мне проявлением силы и мужской доминантности. На деле же он был трусливым подлецом, предателем и лгуном.

Вот только сознание, затуманенное чувствами отчаянно искало оправдания этому мерзавцу – пусть самые ничтожные, почти нелепые, но всё же способные разрушить ту страшную мысль, что предательство было настоящим. Мне хотелось найти хотя бы крошечные доказательства того, что он не поступил так по собственной воле, что его заставили, что он оказался втянут в чужую игру и сам стал её жертвой. Я даже пыталась убедить себя, будто никакого шантажа на самом деле не существовало, а всё услышанное было лишь пьяным бредом, сорвавшимся с губ юноши, чей рассудок оказался одурманен алкоголем, страхом или глупостью.

Иногда мне даже начинало казаться, будто и его хамство, и наглость, и откровенная ложь могли иметь какие–то объяснения. Будто за ними скрывалась не подлость, а отчаянная попытка выкрутиться из обстоятельств, в которых он оказался. Но всякий раз, когда сознание начинало склоняться к этой опасной жалости, холодный инстинкт самосохранения возвращал меня к реальности и заставлял смотреть на происходящее трезво: юный любовник представлял угрозу – для аджилити и для моего будущего. Он мог уничтожить меня без малейших колебаний, если бы только… я не уничтожила его первой.

«Уничтожила…»

Если бы ты только знал, лейтенант, как это невыносимо больно – уничтожать того, в кого влюблён, ведь это не про месть и не про ярость. Это про нарочито холодное искоренение опасности, когда сердце, вопреки всему, продолжает тянуться к человеку. Самое страшное в этой борьбе – убить привязанность в себе. Ампутировать часть души без наркоза, прежде чем окончательно покончить с тем, кто пустил в ней корни.

Я плакала ночами. Много ночей подряд. Ни травяные настои, ни седативные, ни успокоительные речи приёмной мамы не помогали заглушить ту боль. Я почти не ела и почти не спала – просто лежала с кровоточащим сердцем, не находя сил ни на что другое.

Мне было тяжело перенести его предательство ещё и потому, что я чувствовала себя жутко глупой. Взрослая женщина, которая не раз "обжигалась" на людях и обещавшая себя больше не верить никому, попалась, как малолетка, на сладкие речи и красивые поступки юнца! Да и как я вообще могла поверить, что могу быть чуточку счастливее?! Не в моей жизни! Она только забирала и отдаляла тех, кто был мне верен и добр ко мне. Эта была плата за что-то хорошее, брошенное мне судьбой в жалкую подачку.

Примерно через неделю стало немного легче. Острота раны притупилась, дыхание выровнялось, но я понимала: стоит мне лишь увидеть Рыжика – и швы разойдутся. Выбора, однако, не было, и возвращаться в столицу и на работу было необходимо. Однако у меня оставалась цель: уехать в Океанию, завести собственную ферму, попытаться родить, дать себе ещё один шанс стать, если не счастливой, то спокойной. А сильные люди не бросают планов из–за разбитого сердца и предательства слабаков.

В столицу я вернулась за неделю до начала декабря и первым делом отправилась в регистратуру МВД – забрать жучок для Старшей и документы о своём назначении главным оперативником по делу о левом пошиве. Мысль о том, что Рыжик донёс Генпрокурору о планируемом расследовании, не давала покоя, и с этим надо было что–то делать. Мне предстояло придумать, как выяснить, что он успел донести и как обернуть всё в собственную пользу. Но решение пришло само собой.

– Вас полковник МВД попросил подняться к нему в кабинет, – сообщила мне инспектор, дежурившая на регистратуре, произнеся это ровным служебным тоном, каким обычно передают самые обычные распоряжения начальства, не подозревая, какие именно мысли они могут вызвать у того, кому адресованы.

– Как муж узнал, что я здесь? – невольно насторожилась я, и в этом вопросе прозвучало больше тревоги, чем требовала сама ситуация, потому что беспокойство возникло не столько из–за самой просьбы подняться к нему, сколько из–за той внезапной, почти болезненной подозрительности, которая в последнее время начала преследовать меня повсюду. Называй это муками совести за измену, если пожелаешь, лейтенант! Именно поэтому адюльтеры и любые тайны от супруга никогда не проходят спокойно: как бы уверенно человек ни держался внешне, внутри всё равно живёт постоянное напряжение и тревожное ожидание того момента, когда правда внезапно станет известна.

– Полагаю, офицера уведомили, что сегодня Вы должны прийти за документами, – спокойно пояснила инспекторша. – К тому же именно он назначен Вашим начальником по делу о левом пошиве.

– Что? – нахмурилась я, не сумев скрыть удивления. – Начальником?

– Прочтите оперативно–служебный план, – безучастно ответила она, слегка пожав плечами. – Там всё подробно изложено.

– Но операцию должна была возглавлять я! – возразила я. – Ну почему супругу всегда надо влезть в мои дела?! Он ведь всё будет делать по–своему, вмешиваться в каждую деталь и в итоге только палки в колёса ставить!

– Простите, но с этой претензией Вам следует обращаться не ко мне, – логично ответила девушка.

Злая и взвинченная, я поднималась к полковнику на второй этаж, и звон моих каблуков, резко и гулко отдававшийся по мраморным ступеням, выдавал моё состояние гораздо яснее любых слов. Каждый шаг звучал так, будто я не просто шла по лестнице, а отбивала ритм накопившегося раздражения, которое за последнее время только усиливалось и теперь уже почти не поддавалось контролю. Дверь в его кабинет я распахнула гневно, безо всякого стука и формальности.

– Пошла вон отсюда! – резко приказала я девице, устроившейся у него на коленях.

Она же, заметно растерявшись, тут же вскочила, поправила одежду и, избегая моего взгляда, поспешно покинула кабинет, сама понимая, как неуместно было там её нахождение.

– Совсем с ума сошёл? – возмущенно бросила я мужу. – Ты в кабинеты МВД проституток водишь?

– Она не проститутка, – спокойно ответил он, даже не пытаясь выглядеть смущённым, – а моя секретарша.

– По ней, знаешь ли, этого не скажешь, – язвительно заметила я, потому что внешний вид и поведение девицы говорили об обратном.

– Ты всё равно красивее! И люблю я только тебя! Вот пока ты отдыхала у инспектора–кинолога, я жутко соскучился, – произнёс супруг с беззаботной интонацией, будто происходящее было всего лишь незначительным недоразумением.

Он поднялся из–за стола и направился ко мне, чтобы поцеловать, как это делал обычно, когда хотел быстро погасить назревающий конфликт, но я сразу же отстранилась, не позволив ему даже приблизиться. Недовольный он присел на край стола рядом со мной.

– Я вижу, как ты скучал! Но я пришла сюда не к шлюхам твоим ревновать! – злобно сказала я, не скрывая раздражения от такого откровенного унижения меня, как жены, и, вынув из папки операционно–служебный план, бросила его на стол. – Объясни мне лучше, что это такое?

– Санкция на дело о левом пошиве, насколько я вижу! Ты же сама хотела им заниматься, – невозмутимо ответил муж.

– Тогда почему не я руковожу операцией? С какого чёрта главный оперативник – ты?

– Ах вот в чём дело, – усмехнулся он, внимательно глядя на меня. – Значит, ты губы надула из–за этого? Тебя моё начальство не устраивает?

– Дай мне хоть раз что–то сделать самой! – воскликнула я, не скрывая досады, потому что эта вечная опека с контролем и приказами была уже невыносимой.

Моё состояние, лейтенант, всё больше напоминало гранату, из которой один за другим медленно вытягивают кольцо. Меня буквально разрывало изнутри от этой нарастающей, давящей волны напряжения, и в какой–то момент я поняла, что моё терпение уже давно иссякло, а запас сил, на который я привыкла рассчитывать, оказался окончательно вычерпанным. Дело было не только в муже и его любовницах, но и в том общем клубке тяжёлых и нервирующих событий, который затягивался вокруг меня всю мою жизнь. И чем отчётливее я это понимала, тем сильнее хотелось бросить всё и уехать. Но для начала я должна была устроить свою жизнь в Океании, и я не могла дождаться, когда это произойдёт.

– При моей жизни ты ничего не будешь делать сама! У тебя это плохо выходит, и ты сама прекрасно об этом знаешь. Ты кашу завариваешь, а разгребаю – я! Мне за шестьдесят, и хочется спокойно на пенсию выйти!

– Дай мне хотя бы шанс попробовать! – резко возразила я, чувствуя, как вспыхивает обида.

– Нет, – невозмутимо ответил муж. – Ты даже не потрудилась внимательно прочесть бумаги, которые швырнула мне на стол. А причина всё та же, что и всегда – чрезмерные эмоции. Где, скажи мне, там написано, что я выступаю оперативником? Да, формально я возглавлю это дело, но исключительно в качестве аналитика. Причём аналитика теневого, о существовании которого не будет знать даже Генпрокурор, потому что в рамках этого расследования я выступаю как анонимный специалист из МВД. Главным оперативником по делу остаёшься именно ты, и более того, я даже дал добро на привлечение к работе нашего инструктора–кинолога.

– Какой ещё теневой аналитик?

– Аналитик данных. До того как ты вместе с нашей ищейкой отправишься искать склад по одному лишь кусочку ткани, словно иголку в стоге сена, я постараюсь проверить всё, что смогу раскопать по своим контактам в МВД. Подниму накладные на закупку ткани, посмотрю маршруты грузовиков, проверю фирмы, которые занимаются продажей строительной одежды, и попытаюсь отследить платежи посредников, через которых может проходить товар. Всё это даст нам сразу два серьёзных преимущества. Во–первых, дополнительные доказательства для суда, которые невозможно будет опровергнуть одними только словами. Во–вторых, ты помнишь, я уже говорил тебе, что начальник тюрьмы прекрасно знает о твоём общении с этой… Старшей, твоей информаторшей. А значит, и в курсе того, что вы задумали. Так вот, если эту пошивную лавочку ещё не прикрыли из соображений безопасности, то именно я первым получу доказательства того, что она продолжает работать, и тогда ты просто зафиксируешь факт кинологического расследования по образцу. А если пошив или поставку прекратили, то тебе не придётся рисковать.

– Рисковать чем? – с недоверием переспросила я, скрестив руки. – Получить встречный иск за клевету, если магазины вдруг успеют снять продукцию с продажи и заявят, что я оговорила их? И ещё тем, что ты просто не найдёшь склад в этом городе. Если одежду вывозят самолётами, то ваша прогулка с ищейкой может закончиться прямо в зале аэропорта, среди багажных лент и грузовых контейнеров. А что дальше? С чего ты вообще взяла, что склад именно там, если сеть магазинов по всей стране?

– Да потому что начальник тюрьмы – дряхлый старик, – с пренебрежением ответила я, не желая отступать от своей версии. – Куда ему сложную логистику организовывать?

– Не будь наивной и эмоции поубавь! – жёстко возразил супруг, слегка покачав головой. – Если всё действительно так, как рассказывает твоя бывшая сокамерница, то мы имеем дело не с пожилым мужчиной, который тайком грузит в свой грузовик пару партий одежды, сшитой зэчками, а с полноценной преступной сетью, где задействованы посредники, перевозчики и торговые точки. И в такой системе возраст начальника колонии вообще не имеет никакого значения. Как и твоя злость на него, не позволяющая рассмотреть и другие варианты! Пойми ты это, наконец!

– Хорошо, допустим, – с раздражением ответила я. – Но копия этого оперативно–служебного плана всё равно попадёт на стол Генпрокурора! Он узнает, что ты при деле.

– Не попадёт и не узнает. Министр, всё ещё считающий себя в долгу передо мной за Ледышку, отправил ему другие бумаги – приказ без полного списка участников.

– Вот уж никогда не думала, что моя сослуживица такая ценная!

– Это муж у тебя ценный! – с улыбкой сказал полковник. – Я, между прочим, рискую вместе с тобой. Как всегда. Хотя против этого расследования. Но я ведь тебя знаю: ты всё равно не успокоишься и не отступишь, потому что по–другому просто не умеешь. А мне снова расхлёбывать… А ты даже чмокнуть себя в щёчку не даёшь! Только дуешься!

После этих слов он снова наклонился ко мне с поцелуем, и на этот раз я, уже не реагируя столь резко, не отвернулась сразу, как делала это прежде, но недовольно задышала.

Выпрямившись, муж продолжил, понимая, что романтика, которой он вдруг захотел, ему не светит:

– Как только информация о незаконной скупке и продаже одежды через сеть строительных магазинов подтвердится, мы передадим материалы во ФСИН, а дальше они будут разбираться с заключёнными и сотрудниками тюрьмы сами. А уже потом мы всей нашей дружной компанией отправимся в Генпрокуратуру с готовым делом, а оттуда в суд.

– Я привлекла к этому делу федерального адвоката и независимую прессу, – заметила я, не без гордости. – Если Генпрокурор вдруг решит замять расследование, они смогут прикрыть нас и дать огласку делу.

– Откуда у тебя федерал среди знакомых? – поднял он бровь.

– Через юриста, который у нас когда–то в центре работал. Ты его несправедливо уволил.

– Он скрыл от меня, от своего непосредственного начальства, тот факт, что ты проворачивала дела с кредитом, – раздражённо сказал супруг, резко махнув рукой, словно хотел одним жестом отмахнуться и от разговора, и от неприятных воспоминаний, связанных с этой историей. – Лучше посмотри, что я заказал для тебя из самой Японии.

– Для меня? – удивилась я, потому что подобные слова в такой момент прозвучали совершенно неожиданно.

Муж полез во внутренний карман своего кителя и некоторое время возился там, словно нащупывая маленький предмет, который легко мог затеряться среди документов и других служебных мелочей.

– Передай своей Старшей вот это миниатюрное записывающее устройство, – с этими словами он протянул мне крошечный прибор, едва заметный на ладони. Вещь полезная. После следствия ещё мне пригодится.

– Вот это да! – сказала я, рассматривая мини–диктофон.

– Старшая должна будет «пронести» этот прибор в то место, где начальник, скорее всего, будет говорить о левом пошиве, – продолжил он, уже деловым тоном. – Лучше всего, конечно, если это окажется его кабинет. А вот тот жучок, который ты забрала на регистратуре и ей передашь, она должна носить на себе. Я почти уверен, что начальник прекрасно знает о существовании этого жучка, и, если это действительно так, его либо снимут с неё, либо перестанут говорить при ней что–либо важное.

– Но каким образом она сможет спрятать диктофон в его кабинете? – с сомнением спросила я, всё ещё пытаясь представить, как подобное вообще можно осуществить.

– Ну, если я правильно помню, она ведь сама собиралась устроить бунт, – усмехнулся полковник. – Пусть зашьёт прибор, например, в манжету рукава или найдёт какое–нибудь другое укромное место на теле, а когда начальник вызовет их к себе на выговор, воспользуется этой возможностью. Батареи хватит на десять часов. За это время всё, что нужно, успеет записаться. Ты же и сама знаешь, солнышко, заключённые женщины обычно удивительно изобретательны, когда дело касается подобных вещей. Она обязательно что–нибудь придумает.

Он немного помолчал, затем посмотрел на меня серьёзнее и добавил:

– Но об этом устройстве не должен знать никто, кроме неё самой. Абсолютно никто. Ни сокамерницы, ни охранники. Никто. И вот это уже, дорогая моя, твоя задача – передать вещь так, чтобы этого не увидели тюремные «стены».

Немного успокоившись за время беседы, я поняла, что идеи мужа по «левому пошиву» были очень даже неплохими. Во–первых, Рыжик уже успел слить Генпрокурору мой первоначальный план, и потому действовать по прежней схеме было опасно, однако об участии полковника он ничего не знал, а это действительно давало нам фору. Кроме того, мысль о миниатюрном диктофоне и жучке выглядела удачной: никто не ожидает, что устройства будет два, даже если начальник тюрьмы действительно знает о плане. Отберут один, останется запасной. «Если всё сложится, как надо, мы сможем получить те доказательства, которые невозможно будет опровергнуть ни в прокуратуре, ни в суде, ни, конечно, в прессе. Начальник тюрьмы будет отомщён, аферисты наказаны, зэчки избавлены от насилия, а я стану майором», – улыбнулась я себе при этой мысли.

– Ты гулящий, но умный! – призналась я мужу, слегка похлопав его по щеке, в знак благодарности за неожиданную помощь. – Только скажи мне, с чего вдруг такая доброта по отношению ко мне? Последнее время ты не особенно баловал меня своей расположенностью.

– Я правда соскучился, – неожиданно серьёзно ответил он. – Все эти девки – это так, пустяки, мимолётное удовольствие, которое ничего не значит. Любил я всю жизнь только тебя. Я с ними просто… зачать пытаюсь.

Я закатила глаза от этой глупой последней фразы и самой идеи о том, чтобы человек с почти мёртвыми сперматозоидами пытался зачать с проститутками. Он же помолчал, словно не решаясь добавить что–то ещё, но затем продолжил настороженным тоном:

– И ещё… меня снова мучает какое–то дурное предчувствие. Такое же, как тогда, когда всё началось с бывшим министром. Скажи честно… ты ведь мне не изменяешь?

В этот миг у меня по спине пробежал неприятный холодок испуга:

– Ну, знаешь ли, ты сам этого заслуживаешь, если столько лет гуляешь от меня! – покраснев, ответила я, пытаясь придать словам незаслуженную обиду.

– Смотри у меня, Искра, – угрожающе ответил он. – Я твоё пламя быстро потушу.

– То есть тебе можно гулять, а мне нельзя? Так, по–твоему, выходит? – возмутилась я, уже не сдерживая раздражения. – Это же просто несправедливо, если рассуждать по–человечески. Когда ты вообще в последний раз прикасался ко мне? Ты всё время злой, нервный, дёрганый, словно весь мир тебе задолжал. Своих шлюх ты трахаешь непонятно где, а потом лежишь дома на диване, пьёшь пиво и смотришь футбол. Вот и весь круг твоих интересов, полковник. А женщине, между прочим, нужна забота, внимание, ласка. Мы так устроены. Я тебе об этом сотни раз говорила! И женщины изменяют именно тогда, когда им начинает не хватать любви и тепла.

Моё возмущение было искренним и правдивым, а ещё – я намеренно перешла в наступление, стараясь заставить его защищаться и отвлечь от того подозрения, которое вновь вспыхнуло в его голове.

– Не нравятся мне твои речи, – медленно произнёс супруг, прищурившись.

Он слегка наклонился вперёд и посмотрел мне прямо в глаза своим тяжёлым, хищным взглядом – тем самым взглядом, в который я когда–то влюбилась, и который до сих пор умел заставить меня почувствовать себя беззащитной мышкой перед соколом.

– Ну и что ты со мной сделаешь, если я всё–таки изменю? – вдруг спросила я, сама не понимая, что именно подтолкнуло меня к этому глупому вопросу – то ли внезапная ностальгия по прежним чувствам, то ли отчаяние, которое накопилось внутри. Хотя ответ я прекрасно знала: с его взрывным характером и болезнью, которая только усиливала перепады настроения, подобный риск мог стоить мне самой жизни.

– А ты разве забыла о нашей договорённости? – тихо напомнил муж о той фальшивой бумажке, что заставил меня подписать. И сделал это, видимо, тоже от отчаяния, потому что я больше не понимала, зачем была ему нужна. У него были эскортницы, работа и диван… а ещё кухарка, которая, наверное, была единственным, что его держало рядом со мной.

– Нет, не забыла, – ответила я после короткой паузы. – Но сейчас мне уже пора на работу в кинологический центр. Там меня тоже давно никто не видел, а отсутствие начальства не очень хорошо сказывается на труде сотрудников.

С некоторой нарочитой вредностью я развернулась и направилась к двери.

Муж вернулся к своему креслу, однако краем глаза я заметила, что он так и не сел, а лишь задумчиво коснулся пальцами стакана воды, стоявшего на столе, словно пытаясь собраться с мыслями.

– Если ты мне изменишь, – вдруг проговорил он за моей спиной мрачным голосом, – с тобой я ничего делать не буду. Я сделаю что–нибудь с собой.

Шокированная этими словами и прекрасно понимая, что иногда его действительно мучают приступы депрессии, вызванные болезнью, я обратилась к нему смягчённым тоном:

– Купи хорошего вина, какого–нибудь редкого. А я приготовлю то, что ты любишь. Проведём вечер вместе. Как раньше, когда–то давно, когда ты учил меня разбираться в напитках.

Супруг улыбнулся так неожиданно искренне и по–детски, что мне стало не по себе.

Когда я вышла из его кабинета, меня вдруг поразила странная мысль: за все годы нашего брака, похоже, именно я постепенно повзрослела и стала холоднее, тогда как он, наоборот, словно с каждым годом становился всё более уязвимым. Возможно, из–за деменции, а может… годы брали своё.

Выйдя в приёмную, я столкнулась с его секретаршей – той самой девушкой, которую несколько минут назад выгнала из кабинета.

– Простите меня, – вдруг сказала она, смущённо подняв на меня глаза.

– Ты же секретарша, – неожиданно для самой себя ответила я усмешкой. – А секретарям положено спать с начальством.

Я и сама не до конца поняла, почему сказала именно эту фразу; возможно, в тот момент во мне просто всплыла злость на Рыжика и вся та горечь, которая накопилась после его предательства. Невзлюбила я секретарей, лейтенант! – рассмеялась майор горькой улыбкой.

Приехав на работу, я едва успела ступить на территорию центра, как ко мне бегом направился инструктор–кинолог, явно пытавшийся перехватить меня ещё во дворе, пока я не зашла в здание.

– Рада Вас видеть! Но! Всё потом! – остановила я его с ходу. – Зайдите ко мне в конце дня! Скоро Вы поедете со мной на задание, и нам необходимо спокойно обсудить все подробности. Но прежде мне срочно нужно связаться с юристом, с федеральным адвокатом и с репортёршей, которая будет вести материал. А день уже на исходе!

– Госпожа, Вы послушайте, – торопливо перебил меня собаковод, заметно нервничая. – Там… наверху, в приёмной, зачем–то приехала наша итальянская компаньонша и ждёт Вас уже как с полчаса.

– Сюда? Сегодня? – удивилась я, сначала не придав его словам особого значения.

Однако уже через секунду меня неприятно кольнуло при мысли о Рыжике – том, кто именно сидит в приёмной большую часть дня и с какой настойчивостью этот человек вынюхивает всё, что касается моих дел и источников дохода. Мой секретарь, прекрасно умеющий доносить услышанное тем, кому это может быть выгодно. И встреча его с моей партнёршей по тому самому чёрному бизнесу, о котором он так упорно пытался собрать сведения для Генпрокурора, была последним, что мне сейчас было нужно.

Ничего не ответив кинологу, я быстрым шагом направилась в здание и поднялась наверх, чувствуя, как внутри меня начинает нарастать неприятное холодное и влажное волнение.

Рыжик и итальянка сидели рядом на диване, словно старые знакомые. На журнальном столике перед ними стояла бутылка дорогого коньяка. Юный мерзавец держал стакан с уверенной небрежностью, поглядывая на даму снизу вверх с лёгкой улыбкой человека, прекрасно понимающего, какое впечатление производит. Перед ними лежал его телефон, где в переводчике они по очереди набирали фразы – каждый на своём языке, поскольку рыжий секретарь не говорил по–итальянски, а компаньонша не владела местным языком. Но она смотрела на Рыжика, совершенно не скрывая своего интереса. Сидя вполоборота, слегка подавшись к нему грудью, она лениво улыбалась и наклоняла голову, игриво покачивая напиток в стакане. Не зная его натуры, она принимала эту нелепую беседу через телефон за искреннее обаяние. А он, напротив, выглядел именно так, как и должен выглядеть мужчина, прекрасно знающий, чего хочет от женщины старше.

– Buongiorno, signora, – произнесла я, намеренно прерывая этот задевающий меня обмен взглядами. – Простите, я Вас не ждала. Пройдёмте лучше в мой кабинет.

– Scuzi! Простите! – ответила она, легко поднимаясь с дивана. – Я только в дамскую комнату забегу.

Поставив бокал на журнальный столик, она медленно выпрямилась, чуть выгнув спину театральным движением, которым женщины часто пользуются, когда знают, что на них смотрят мужчины. И Рыжик, разумеется, смотрел.

Я заметила это и почувствовала, как где–то глубоко внутри неприятно кольнуло чувство, которое я старалась не называть вслух даже самой себе. Но оно напоминало ревность и злость, а ещё стыд за то, что была дурой, поверившей ему. На тот момент я ещё не решила, как буду избавляться от предателя и как это сделать безопаснее, ведь он был опасен, а Генпрокурор, которому он доносил, ещё опаснее. Но мне было больно смотреть на того, в кого была влюблена. Тем более, в компании другой.

– Ты, оказывается, так хорошо владеешь итальянским? – с какой–то иронией произнёс Рыжик, как только она скрылась за поворотом коридора. – А у синьоры, между прочим, тоже кинологический центр. Она говорит, что вы часто видитесь по работе.

– И что в этом удивительного? – нахмуренно спросила я, заметив на его губах ту самую насмешливую ухмылку, которая в последнее время всё чаще выводила меня из равновесия.

– Да ничего, – пожал он плечами. – Ты всё ещё дуешься на меня из–за того, что я тогда напился? И вообще… куда ты пропала на несколько дней? Я, между прочим, скучал.

– Забавно слышать, как мужчины скучают по женщине, находясь при этом в обществе другой женщины, – раздражённо ответила я. – Видимо, вы ищете в каждой следующей даме хоть какое–то подобие матери, которая пожалеет вас и скажет не скучать.

Только что наблюдавшая схожую сцену в кабинете полковника, я была потрясена и взбешена таким поведением.

– Ревнуешь? – спросил Рыжик и резко притянул меня к себе за руку, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось моего лица.

– От тебя выпивкой несёт! – прокомментировала я, ударив его ладонью в грудь и оттолкнув назад. – Иди лучше вниз, проветрись, пособирай свои сплетни. И не смей пить на работе. Исполняй приказ!

Глава 50. Чёрная вишня

– Синьора, какой неожиданный визит. Вы – в нашем городе, в кинологическом центре, да ещё посреди рабочего дня… – заметила я с лёгким сарказмом, когда мы уселись за стол в моём кабинете.

– Помните того местного хэндлера с голландской овчаркой? – она закатила глаза, игриво улыбнулась и прижала пальцы с ярко–красным маникюром к белому лифу платья, изображая восхищение северянином.

Я ухмыльнулась в ответ. Конечно, я прекрасно понимала, о ком шла речь: о накачанном, закалённом наставнике, за победу которого она так настойчиво хлопотала на соревнованиях.

– Мы встречаемся. И, признаться, я даже подумываю снять здесь неподалёку отель длительного проживания.

Я на мгновение растерялась. В голове сразу закрутились десятки вопросов: «Вы, правда, думаете, что это надолго? Не боитесь, что он окажется обычным содержанцем? Насколько всё это серьёзно?» И вдруг я отчётливо осознала, о чём когда–то думала моя приёмная мама, задавая мне те же самые вопросы. О том, что сказки о юном принце и не столь юной принцессе чаще всего заканчиваются совсем не сказочно. Тогда я этого не хотела слышать. А теперь уже было поздно.

Мне даже захотелось предупредить итальянку о том, как это бывает, но я вовремя одёрнула себя. Влюблённое сердце и задурманенный этим чувством разум никогда не слышат предостережений – они лишь восстают против того, кто их произносит.

– Рада за вас, – в конце концов сказала я, и это было всё, что удалось из себя выдавить.

– О, не переживайте! – заметила она мои растерянные глаза и рассмеялась. – Я понимаю, о чём Вы думаете: «несвежая чёрная вишня вздумала попасть на свежеиспечённый белый торт».

– Да нет же! Вы роскошная женщина и заслуживаете почётного места на самой изысканной выпечке. Только бы эта выпечка из Вас все соки не вытянула.

– О, cara mia, в моём возрасте уже не верят в волшебную любовь. А вот в сотрудничество на взаимовыгодных условиях – вполне. Именно это теперь и называют страстью: он мне – горячий секс, я ему – продвижение в любимом деле. А как иначе? Если не можешь дать человеку равное, то компенсируешь чем–то другим. Так устроены все отношения.

Хитрые, но красивые глаза итальянки блеснули той женской мудростью, которой мне явно не хватило в истории с Рыжиком. Почувствовав себя на её фоне ужасно глупой – поверившей в высокое чувство, основанное на взаимности и искренности, – я покраснела и невольно прокашлялась.

– Но я смотрю, и Вы завели себе молодого кобеля, – с понимающей усмешкой добавила компаньонша, намекая на рыжего секретаря.

Резко перегнувшись через стол, я шёпотом спросила по–итальянски, словно иначе этот подлец мог бы нас понять, если бы подслушивал.

– Вы что–нибудь говорили ему о собачьих играх?

– No. Нет, – решительно покачала организаторша головой. – У меня нет привычки обсуждать серьёзные дела с первым встречным. Особенно, когда незнакомый мужчина явно вынюхивает что–то.

– Вы правы! Именно поэтому он даже догадываться об аджилити не должен, – сказала я, вновь откинувшись в кресле и чуть успокоившись.

– Мальчик шпионит? Или просто хочет нажиться на наших играх?

– И то, и другое.

– Жаль, – она разочарованно поджала губы. – Он мог бы подойти на роль хоста для гостей аджилити. Но если однажды он Вам станет не нужен, а мой северянин получит свои бриллианты и решит вернуться к обычным камням… тогда я, пожалуй, заберу его к себе в постель.

– Можете забирать хоть сейчас, но не советую, – усмехнулась я. – Потом проблем не оберётесь. Вот я ещё со своими, после него, не разобралась.

Итальянка звонко рассмеялась.

– L’amour! За любовь всегда приходится платить, как я только что и сказала. Она никогда не бывает бесплатной, как думают многие. Даже за взаимную, благородную любовь мы платим временем своей жизни – тем временем, которое могли бы потратить на себя. А знаете почему? Потому что любовь – как крест для дьявола. Иногда она бывает такой сильной, что даже он не может её одолеть. И даже смертью. Вот и злится, беря с нас дань в той или иной валюте.

Её философия показалась мне слишком витиеватой. Моя голова и так была занята совсем другими мыслями, и вникать в подобные рассуждения у меня не было ни сил, ни желания.

– Так всё–таки, синьора… – вернулась я к главному. – Что привело Вас сюда в неурочное для аджилити время?

– За победу моего красавчика–хэндлера я обещала Вам кое–что, и пришла вернуть долг, – сказала итальянка, вытаскивая из фирменного радикюля длинный конверт и протягивая его мне.

Внутри лежало lettera d’invito – деловое приглашение в Италию от питомника итальянской семьи со всем необходимым пакетом документов. Бумаги были оформлены на моё имя… и на имя полковника.

– Простите, но мы договаривались иначе. Приглашение должно было быть только для меня, – сказала я, поднимая глаза на компаньоншу. – Я ведь говорила Вам, что на время итальянской визы хочу выехать в другую страну. И муж не должен об этом знать. А здесь приглашение на нас обоих.

– Деловое приглашение, cara mia, – спокойно пояснила она. – Оно для того, чтобы Вы с супругом смогли посмотреть наш питомник и наши соревнования по аджилити. Международный обмен опытом, о котором мы договорились с Вами и полковником после того, как Вас спасли из плена Бизнесмена. Моя достопочтенная мама настояла: ваша семья просто обязана стать гостями нашего дома и бизнеса.

Я недовольно вздохнула. За приглашение я была благодарна, но это было совсем не то, на что рассчитывала, однако итальянка вдруг рассмеялась и снова полезла в радикюль.

– А это… посмотрите сами, – протянула она мне второй конверт.

Я вынула документы и невольно улыбнулась.

– Личное приглашение от Вас посетить Италию, чтобы отметить Ваш юбилей задним числом, – прочитала я.

– Именно! Липовый девичник, на котором Вашему офицеру, разумеется, не место, – пояснила итальянка. – А чтобы не испытывал ревности, обиды и прочих ненужных эмоций – вручите ему деловое приглашение. То самое, на вас обоих. Оба приглашения действительны в течение года. Надеюсь, что этого времени хватит, чтобы все Ваши планы воплотились в жизнь.

– Grazie. Спасибо, – сказала я, довольно убирая бумаги в ящик стола.

– А как Вы собираетесь попасть в Океанию? – вдруг спросила организаторша.

Я поперхнулась и закашлялась от неожиданного вопроса, который содержал тайну никому не известную.

– Откуда… откуда Вы узнали, что… ?

– Мы знакомы с синьором–итальянцем, – спокойно ответила она. – Наша семья не входит в мафию, но сотрудничает с ней, вот мы и общаемся временами. В нашей с ним последней беседе я случайно узнала, куда Вы направляетесь… и зачем.

– Не думала, что синьор настолько болтлив! – недовольным тоном ответила я.

– Он не болтлив, – усмехнулась она. – Он предприимчив. Это от него!

С этими словами итальянка снова опустила руку в сумочку, словно фокусник в шляпу, и достала оттуда белую визитку. На ней был только номер телефона.

– Позвоните по этому номеру. Вам ответят и… оформят новые документы личности.

– Для чего? – удивлённо взглянула я на итальянскую даму.

– А Вы хотите получить визу и вылететь в Океанию по своим настоящим паспортным данным? – мягко усмехнулась она. – Мне кажется, Вам, как никому другому, должно быть известно, что муж–полковник, через свои каналы и связи, несомненно, проверит все Ваши маршруты. Тем более, я так понимаю, что у Вас мужчина контролирующий.

– Если честно, то я… пока ещё не думала о деталях своей поездки, – призналась я и вдруг с холодком в груди осознала, что могла погубить весь замысел, если бы действительно попыталась вылететь в Океанию по своим истинным документам. Мысль об этом пронзила меня так резко, что на мгновение стало трудно дышать: настолько беспечной показалась мне собственная наивность.

Компаньонша лишь слегка улыбнулась, будто именно такой реакции и ожидала.

– Послушайте, синьора, мы всё уже обговорили с синьором итальянцем, – произнесла она по–деловому и вгляделась мне прямо в глаза. – Позвоните по этому номеру и заранее оформите новый паспорт. Станьте гражданкой Океании – без всей той бюрократической проволоки, которой обычно сопровождаются подобные процедуры. Затем спокойно оформите итальянскую визу на мой девичник. Купите билеты в Италию и в Океанию отдельно, чтобы эти маршруты нигде не пересекались. В Океанию вы полетите через Италию: в Италию прилетите по своему настоящему паспорту, а уже во время трансфера достанете океанийский.

Я задумчиво кивнула, мысленно прокручивая предложенную схему, стараясь отныне представлять каждую деталь и продумывать каждый шаг, который нужно будет сделать, чтобы не оставить за собой ни единого следа.

– Сейчас Вы летите туда на неделю, только затем, чтобы выбрать участок земли и оформить его на океанийский паспорт, по которому и будете жить там в дальнейшем, – продолжила организаторша, будто читая мои мысли. – Учтите, что оформление документов занимает примерно полгода, и всё это время мы ещё сможем спокойно проводить аджилити. Лишние деньги за границей Вам точно не помешают. Ферму Вы купите уже с домом и участком, однако, чтобы вести хозяйство и обеспечивать себя, придётся нанять как минимум одного работника, приобрести рогатый скот, закупить семена, недешёвый инвентарь и грузовой автомобиль для перевозки собственной продукции на городской рынок. Всё это обойдётся Вам в немалую сумму, пока вложенные усилия не начнут приносить плоды, и Вы не сможете кормиться с собственной земли.

– Откуда Вам всем известны такие подробности тамошней бумажной волокиты и самой жизни на ферме? – не удержалась я от любопытства. – Вам и синьору–итальянцу…

Она чуть приподняла брови и улыбнулась с лёгкой загадочностью.

– Там, куда Вы полетите на встречу с маклером, находится небольшое итальянское поселение. Разве Ваш бывший акционер не рассказывал о родственнике, проживающем на том волшебном континенте?

– Да, это так. Я сейчас припоминаю…

– Так вот, мы стараемся держаться друг друга даже на другом конце света. А вообще… – она внимательно оглядела меня и усмехнулась. – Признаться, я с трудом представляю Вас, такую утончённую, надушенную, безупречно одетую в костюмы светлых тонов, с аккуратной укладкой и маникюром, – работающей на земле и доящей скотину.

Я позволила себе лишь лёгкую улыбку, не желая раскрывать того, что когда–то в моей жизни всё это уже было – и тяжёлая работа на земле, и запах скотного двора, и простая радость от того, что живёшь собственным трудом, пока фермер всё не испортил. Мне не хотелось говорить о том, как сильно меня тянуло к той тихой, спокойной жизни, где нет ни интриг, ни предательства, ни бесконечной борьбы за выживание – только природа, неба синева и запах скошенной травы.

– А теперь поговорим о делах, синьора, – вырвала меня из приятных мыслей итальянская организаторша.

– Коньяку? – предложила я перед разговором, который, судя по всему, обещал быть серьёзным.

– Мне вполне достаточно того, что я уже выпила, наслаждаясь обществом Вашего секретаря, который весьма старательно пытался меня закадрить. Я рада, что Вы хорошо знаете ему цену и понимаете, как можно решить этот вопрос. Было бы крайне обидно погореть на банальных женских сантиментах.

Учитывая, что чёткого плана, как устранить угрозу, исходящую от Рыжика, у меня на тот момент не было, я на мгновение растерялась, неловко поёрзав в кресле и машинально перебегая взглядом по столу перед собой, будто среди бумаг и папок могла найти готовый ответ на вопрос, который требовал решимости.

– Вы что же, до сих пор не решили, как избавиться от рагаццо – мешающего мальчика? – разочарованным и откровенно недовольным тоном спросила итальянка, пристально вглядываясь в моё лицо. – Увольте его, пока он не выведал слишком многое! – приказным тоном сказала она.

– Понимаете… я… – слова давались тяжело. – Он может рассказать полковнику о нашем адюльтере.

– Синьора, – её голос стал холоднее, – на карту поставлен огромный денежный оборот, который мы имеем благодаря нелегальным аджилити. И не только это. Ваша свобода напрямую зависит от того, узнают об этом в военизированных органах или нет. Не забывайте: дело подсудное. Вы попадёте в тюрьму – и тогда можете навсегда забыть о своей ферме в Океании. Так готовы ли Вы поставить всё это на карту лишь из–за страха, что Ваш муж узнает об измене?

Я огорчённо замотала головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречивых мыслей.

– Вы просто не знаете полковника. Я… я его боюсь. Боюсь, что он… убьёт меня.

– Слова Вашего секретаря об измене ещё нужно доказать, – резко возразила организаторша. – Или офицер настолько глуп, что верит каждому слуху, который ему нашепчут на ухо о такой красивой женщине, как Вы? Не так страшен чёрт, как его малюют, синьора, а рога у Вашего мужа от Вас, а не от преисподнии. Так кому кого бояться?

Она больше не скрывала негодования и, резко поднявшись со стула, вытащила из сумочки последний «сюрприз», который бросила мне на стол:

– Я намеревалась обсудить с Вами ряд последующих игр, которые должны стать своего рода мини–серией, как и «Легионов Империи», но уже в международной тематике. Финальная игра, по замыслу, должна принести серьёзный доход. Однако прошу прощения, сейчас я слишком раздражена, чтобы обсуждать подобные вопросы. Обсудите всё со своей местной компаньоншей и уже завтра представьте мне предварительный план этих игр, потому что первая состоится в ближайшее воскресение.

– Синьора, я сделаю всё возможное, чтобы мой секретарь исчез из поля зрения.

– Да, уж пожалуйста, решите проблему с этим рыжим кобелём! И проследите за безопасностью игр! Иначе я поставлю точку в нашем сотрудничестве. Я не намерена идти ко дну из–за этого недоразумения. Adjo!

Дверь захлопнулась за итальянкой, и в комнате воцарилась тяжёлая тишина, в которой её последние слова всё ещё звучали у меня в голове, словно глухие удары барабана, отзывавшиеся тревожной дробью в висках.

Меня накрыло острое чувство стыда и вины за всё, что происходило, и за те бездумные шаги, которые привели меня к этим чувствам.

«Ну зачем, зачем я связалась с этим юным мерзавцем!» – злилась я на себя с такой силой, что рычала внутри. – «Я ведь никогда не была по–настоящему счастливой, и даже не стоило пытаться стать такой. Жила бы и дальше своей унылой, серой жизнью. Так нет же! Мне захотелось веселья, страсти, любви приключений! Ну что ж… вот и получила!»

Мысли кипели всё сильнее, словно вода в закрытом котле, которому некуда выпускать пар.

«И что теперь со всем этим делать? Иностранка не знает полковника – она не понимает, что он не станет разбираться, правда ли я изменяла или нет. А Рыжик… Рыжик взбесится, если я его уволю, и тогда уж точно постарается рассказать об этом мужу. Не напрямую сам, конечно, но он обязательно найдёт способ донести это до полковника. Муж взбесится, и если даже не убьёт меня – а я прекрасно знаю, что в ярости он способен на многое, – то уж точно лишит меня поста начальницы. Тогда я потеряю аджилити и всё, ради чего столько лет многое терпела. Но если я не уберу рыжего секретаря, и он докопается до правды, то будет то же самое. А то и хуже – я ведь действительно рискую свободой».

Сжав зубы, я ощутила, как страх и злость не отпускают, а, напротив, усиливаются.

«И вдобавок ко всему этому – игры, которые стоят на носу. Нужно придумать, как они будут выглядеть, как провести их так, чтобы всё прошло безопасно, и при этом умудриться заработать тот самый банк, который запросила итальянка».

С этой мыслью я резко потянулась к столу и схватила в руку письменные условия предстоящих аджилити, чтобы понимать, о какой именно цифре шла речь. Сумма банка была запредельной, почти безумной, а условия, как и всегда, выглядели невыполнимыми.

«Проклятье…».

Бумаги выскользнули из моих пальцев и с тихим шорохом легли на стол. Я машинально взглянула на часы, которые в тот же момент пробили половину пятого.

«Дьявол… Да чтоб тебя!» – прошептала я сквозь зубы, вспомнив, что обещала ужин полковнику, и чтобы успеть приготовить до его прихода из министерства, должна была поторопиться домой.

Я вскочила с кресла так резко, что оно с тихим скрипом откатилось назад. Торопливо набросив на плечи пальто, я убрала в сумочку все документы, что принесла итальянка, и направилась к выходу. Стремительно пролетев приёмную, я даже не заметила Рыжика, вернувшегося на своё рабочее место.

– Эй, эй, притормози! – схватил он меня за кисть руки у самой лестницы, и слегка, но довольно настойчиво, потянул к своему столу.

Я тяжело дышала и раздражённо морщилась, потому что мне совсем не хотелось видеть его и разговаривать с ним.

– Ты сказала мне проветриться, – заявил рыжий секретарь с довольной улыбкой, – но времени я зря не терял. Купил тебе тортик!

– Ты с итальянкой флиртовал, а мне торты покупаешь – грехи замолить? – вдруг осознала я, насколько этот парень был мне противен.

– Всё же ревнуешь! – надменно усмехнулся мерзавец.

– Нет, не ревную, испытываю отвращение.

– Ревнуешь, ревнуешь! Ты же баба, а вы все – ревнивые, только не признаётесь, вот только между ножек горит, что мужик на другую взглянул!

Я опешила, даже не зная, как прокомментировать этот вульгарный бред, а он наклонился и откуда–то из–под стола торжественно извлёк небольшую коробку с прозрачной пластиковой крышкой, сквозь которую было видно аккуратный вишнёвый торт на восемь порций. Торт был покрыт тёмно–красной глазурью, по краю которой шла тонкая кремовая окантовка, а вся коробка была перевязана красивой яркой ленточкой.

Я смотрела на Рыжика, протягивавшего мне этот подарок, и чувствовала, как внутри медленно эскалирует чувство презрения. Именно в этот момент я отчётливо поняла истинный смысл фразы: «от любви до ненависти – один шаг».

– Ну что ты молчишь? – ухмыльнулся он, явно довольный собой. – Как тебе торт? Нравится? Отсосёшь мне за него, а я тебе куни сделаю? На большее наша пара не тянет, ведь ты не доверяешь своему секретарю, и явно не расскажешь, что итальянская гражданка делала в местном государственном центре.

Он нагло подмигнул. Если раньше подобная пошлость и дерзкий прищур изумрудных глаз казались мне возбуждающими, то сейчас они выглядели грязными и пахабными. А очередной намёк на "левый" доход – всё более пугающим. Внутри будто что–то резко переклинило.

Совершенно спокойным движением рук я развязала ленточку, сняла прозрачную крышку с коробки и, осторожно подняв торт на ладони правой руки, внимательно рассмотрела это обычное, ничем не привлекательное, кулинарное произведение. Я разглядывала гладкую вишнёвую поверхность и вспоминала слова итальянки об уже неспелой вишеньке на торте, которая должна платить за своё нахождение там. Только вот Рыжик слишком высокую цену запросил, а вишенька была ещё достаточно свежа, чтобы платить её.

– Ну так нравится? – нервозно переспросил он, ведь я до сих пор не расхвалила его вселенские старания.

– Нравится, – спокойно ответила я, а затем с неожиданным для самой себя удовольствием со всего размаха впечатала торт прямо в его наглую физиономию.

– Ты что?! – Он отпрянул назад, захлебнувшись возмущением и растерянно протирая глаза, в которые налипла сладкая кремовая масса. – Больная баба!

– Это тебе за ложь, за подлость и за твою пьянь! – остервенело бросила я.

Не задерживаясь в приёмной ни на секунду, я развернулась и спустилась по лестнице к выходу.

– Недотраханная сука! – оскорблённо выкрикнул он с лестницы, но я уже выходила из здания и просто подняла вверх средний палец.

После этой вспышки ярости моя прежняя торопливость неожиданно растворилась, сменившись тяжёлой, задумчивой печалью. Медленным шагом, с опущенной головой и полностью погружённая в собственные мысли, я направлялась к своему автомобилю.

– Госпожа! – вновь подбежал ко мне инструктор–кинолог. – Я Вашей аудиенции ждал. Вы же сказали, чтобы в конце рабочего дня…

– Поговорим завтра! Простите, я очень спешу! – перебила я его, продолжая идти к машине неспешным, задумчивым шагом, в неком трансе от слишком многих переживаний, накопившихся за последнее время.

Домой я добралась уже далеко за сумерки. Холодный воздух немного остудил разгорячённую голову, однако тяжесть мыслей никуда не исчезла и по–прежнему давила на виски тупой, ноющей болью. По дороге я заехала в небольшой гастроном, где купила кусок мраморной говядины – тот самый сорт, который полковник любил больше всего.

Квартира встретила меня тихим спокойствием. Супруг ещё не вернулся домой. Сняв пальто, я аккуратно повесила его в прихожей и сразу прошла на кухню, включив там свет. Жёлтое электрическое освещение мягко разлилось по столешнице, по кастрюлям и ножам, по стеклянным банкам со специями, создавая привычную домашнюю атмосферу, в которой на тот момент я ощутила себя защищённой ото всех неурядиц и зла, обитавших снаружи.

Первым делом я занялась приготовлением мяса, а когда оно было готово, взялась за гарнир. Отварив картофель, я переложила мягкие клубни в глубокую миску и неспешно начала давить их в пюре. Мои движения были размеренными, однако с каждой минутой становились всё сильнее. Толкушка тяжело входила в мягкий картофель, и я с нажимом проворачивала её, чувствуя, как горячая масса насильно поддаётся, постепенно превращаясь в гладкое, однородное пюре.

Внезапно это действие напомнило мне о Рыжике. Я вспоминала его хладнокровное предательство, его подлое обольщение, его лживую заботу и показные ухаживания. Я думала о том, что он пополнил список тех мужчин, которые когда–то воспользовались мной, а подобного я ещё никому не прощала и, кстати, не раз предупреждала его об этом. «Ещё крестом мне клялся, безбожник!» – шли мысли на ум.

Я сжала ручку толкушки крепче. Она тяжело опустилась в миску, и картофель под ней послушно расползся мягкой массой.

«Вот так бы и тебя…», – мелькнула тёмная и злая мысль. – «Раздавить… стереть… чтобы не осталось ни наглой ухмылки, ни этих грязных намёков, ни угроз…» – шептала я себе под нос, с наслаждением мешая пюре.

– Сама с собой болтаешь, милая? Или с едой, чт оготовишь? – неожиданно раздался за моей спиной голос супруга, и в следующую секунду он крепко чмокнул меня в щёку.

– Рецепт вслух повторяю, – не задумываясь ответила я, продолжая перемешивать пюре.

Он заглянул через моё плечо в миску с картофелем.

– Рецепт чего? Пюре? Так тут и я могу помочь. Добавь немного молока и сливочного масла – вот и весь секрет твоего блюда. Даже неумелый офицер старшего состава справится.

Муж рассмеялся своим приглушённым, уверенным смехом, и я невольно улыбнулась.

– Ммм… мраморная говядина… – протянул он, приподнимая крышку со сковороды и вдыхая аромат. – Тогда выходит, что с вином я угадал. Бароло! Король вин! Пятнадцатилетняя выдержка, специальный юбилейный выпуск. Как ты и просила – редкое и дорогое.

– Прекрасно, полковник, – ответила я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость, а не та тяжесть, которая всё ещё лежала у меня на душе. – Значит, кусок говядины ты заслужил.

– Какая честь от моей золотой хозяюшки, – приобнял он меня за талию со спины.

– Сервируй, пожалуйста, стол. Я почти готова подавать нам ужин.

Он без лишних слов достал тарелки, бокалы и приборы, а я разложила стейки по тарелкам, добавила рядом порцию пюре и поставила блюда на стол.

Мы сели друг напротив друга, и, взяв бутылку, полковник неспешно вкрутил штопор в упругую пробку. Мужу было уже за шестьдесят, однако я, как и тогда, в начале наших отношений, невольно загляделась на напрягшиеся под рубашкой мышцы рук, которые натянули ткань так, что казалось – ещё немного, и швы не выдержат. Время будто обходило его стороной: он по–прежнему оставался крепким, сильным и мужественным, тем редким типом людей, чья сила ощущается в каждом уверенном движении.

Штопор был вкручен до конца, и дерево тихо скрипнуло, когда муж медленно вытягивал пробку из горлышка. В следующее мгновение вино словно вздохнуло, выпустив наружу тонкий, глубокий аромат, который сразу наполнил пространство вокруг нашего стола, мягко смешиваясь с теплом кухни и слабым запахом горячего мяса со сковороды.

Налив немного напитка в мой бокал, супруг, как и тогда – много лет назад, – слегка подвинул его ко мне по столу.

– Попробуй, – сказал он, внимательно наблюдая за моими действиями. – И скажи, что чувствуешь.

В тот первый вечер, когда я только переехала к полковнику, мне отчаянно хотелось быть ему ровней и, пусть неуклюже и жутко застенчиво, но я тогда исполнила его просьбу, и каким–то чудом сумела угадать вкус вина.

Вспомнив это, я невольно улыбнулась. Уверенным движением руки, не отводя взгляда от глаз полковника, я подняла бокал. Сначала слегка покрутила его в пальцах, позволяя вину раскрыться, а затем поднесла стекло к свету лампы. Густое, тёмно–вишнёвое вино медленно стекало по стенкам бокала, оставляя длинные, тяжёлые «ножки».

Я вдохнула аромат и чуть приподняла левую бровь – механически, как делают люди, привыкшие дегустировать напитки.

– Чувствуется вишня… тёмная, даже очень, – невозмутимо дала я оценку. – Потом появляется лёгкая нота розы и сухих трав… а ещё табак.

Супруг слегка прищурился, внимательно слушая меня, и в уголке его губ появилась редкая улыбка – едва заметная, но тёплая – улыбка, которую он подарил мне в нашу первую встречу наедине.

Я сделала небольшой глоток и медленно провела вином по языку, прислушиваясь к каждому вкусовому оттенку у меня во рту.

– Вкус глубокий, – продолжила я со спокойствием человека, который знает, о чём говорит. – Чёрная вишня… и что–то землистое, почти трюфельное. Танины сильные, но смягчённые выдержкой. И очень долгое послевкусие… с лёгкой, благородной горчинкой.

Я гордо опустила бокал на стол, а муж ещё несколько секунд просто смотрел на меня.

– Ты так повзрослела за эти годы… – тихо сказал он. – И превратилась из маленького птенца в настоящую роскошную лебёдушку.

Я лишь слегка пожала плечами, стараясь сохранить спокойное выражение лица, хотя внутри вдруг поднялось болезненное чувство – будто на короткое мгновение время повернулось вспять, и мы оказались в тех далёких годах, когда между нами ещё не было разногласий, побоев, тюрьмы, опасных секретов и измен.

– А давай музыку послушаем? – неожиданно оживился муж, резко поднявшись из–за стола, словно ему самому захотелось удержать это внезапно вернувшееся ощущение прошлого.

Он подошёл к старому граммофону и осторожно запустил пластинку.

Через несколько секунд в комнате зазвучала его любимая джазовая классика – мягкая, тягучая, немного печальная мелодия. Полковник уменьшил громкость до той, которая позволяла спокойно разговаривать, но при этом оставляла музыку лёгким фоном, заполняющим пространство между словами.

После этого он открыл дверцу серванта и достал оттуда два тяжёлых позолоченных подсвечника. В каждый из них он вставил по длинной белой свече, аккуратно зажёг их и поставил на стол. Затем подошёл к выключателю и приглушил в комнате свет, оставив лишь золотистое мерцание пламени, что отражалось в бокалах и в глубоком вишнёвом вине.

– Полковник, к чему всё это? – спросила я, до этого молча наблюдая за его неожиданной романтикой.

– Что именно, милая? – мирно отозвался он, будто и вправду не понимал, о чём я.

– Музыка, свечи… – я развела руками, обводя взглядом стол, мягкий свет пламени и старый граммофон. – Я ведь всего лишь предложила тебе приятно поужинать вместе, без ссор и скандалов, потому что уже даже не помню, когда у нас в последний раз был такой вечер.

Полковник на мгновение задумался, а затем уголки его губ вновь тронула странная, чуть горькая улыбка.

– У нас скоро годовщина свадьбы. Целых двадцать лет.

– Ты уже подарил мне прекрасные серьги по этому поводу. Не думаю, что мы настолько крепкая пара, что не можем остановиться на одном подарке для такой знаменательной даты.

– Ты в корне неправа, – ответил он и, попробовав кусок стейка, прикрыл глаза от удовольствия. – Готовишь ты отменно!

– В чём именно я неправа? – сухо спросила я, пропуская комплимент мимо ушей.

Когда–то такая похвала радовала меня, но после его измен я ощущала себя не любимой женщиной, не хозяйкой дома, а просто удобной кухаркой, которая хорошо выполняет свою функцию.

– Мы – крепкая пара, раз смогли продержаться два десятка лет рядом друг с другом, – уверенно продолжил муж. – Я ведь уже говорил тебе: яркая любовь со временем трансформируется в спокойное чувство привязанности. И это совершенно нормально. Скандалы тоже бывают у всех. Они вовсе не показатель плохих отношений.

Я усмехнулась на его любовные слова.

– Наш брак, полковник, держится на шантаже и взаимной выгоде. Ты угрожаешь мне штрафом за развод, а я благодаря твоему покровительству остаюсь начальницей центра. Дома же мы просто сожительствуем и выполняем каждый свои обязанности, как ты и хотел с самого начала.

– Ты думаешь, в других семьях всё устроено иначе? – спокойно спросил он. – Поверь, всё точно так же. Только вместо кинологического центра там что–то другое, на чём держится их обмен услугами. А дома… дома у каждого своя роль.

– Я всё ещё с тобой и терплю твои измены только потому, что не хочу потерять свою должность и разрушить свою карьеру, – холодно сказала я. – Иначе давно бы ушла.

– Не правда. Но как скажешь…. Тогда отвечу, что терплю твои прихоти и вытаскиваю тебя из бесконечных передряг потому, что не хочу потерять любимую жену, – парировал муж. – Иначе давно бы ушёл и сам.

Чуть усмехнувшись, он поднял бокал и добавил:

– Давай выпьем за наше взаимное удержание!

Я без особого энтузиазма чокнулась с ним и пригубила вина.

– Пюре получилось восхитительным: воздушным, пышным! – не унимался супруг, который, как всегда, ел с неподдельным аппетитом. – Не зря ты над ним свои заговоры читала!

Я невольно улыбнулась такому комментарию и тоже попробовала пюре. Оно действительно получилось мягким и нежным, таявшим на языке… но в этот момент память вновь вернула меня к предательству Рыжика и, перестав наслаждаться блюдом, я резко проглотила его, на секунду представив, что глотаю самого секретаря.

Знаешь, что любопытно, лейтенант… Моя любовь к Рыжику вспыхнула так же внезапно, как и исчезла. И столь же внезапно на её месте возникла ненависть. И если бы кто–то положил эти два чувства на чаши весов, то, думаю, они уравновесили бы друг друга: ненависть оказалась бы ровно такой же увесистой, как когда–то была любовь.

– У меня для тебя подарок, – сказал супруг, доев ужин и тщательно вытерев руки и рот о льняную салфетку.

– Не пугай меня, – поморщилась я, ведь его сюрпризы порой бывали такими, что вместо радости вызывали у меня тревогу и неприятное предчувствие.

Вернув свет в комнату, муж на мгновение задержался у выключателя, словно собираясь с мыслями, после чего подошёл к сейфу и достал оттуда плотную кожаную папку. Вернувшись за стол, он медленно открыл её, перебрал несколько вложенных листов и, выбрав один из них, протянул его мне.

Я взяла документ, и уже через несколько секунд поняла, что держу в руках… завещание.

Сухой юридический текст сообщал, что после того, как врачебная комиссия признает полковника полностью недееспособным, всё его имущество перейдёт в моё распоряжение: банковский счёт с несколькими миллионами на нём, квартира, машина, а также ценные бумаги и разные документы, касательно центра кинологии и кинологического клуба при академии МВД.

Несколько секунд я молча смотрела на бумагу, пытаясь понять, не ошиблась ли.

– Что это, полковник? – наконец спросила я, подняв глаза. – Что ещё за завещание?

– Я хочу, чтобы после моей кончины – физической или функциональной – тебе было где жить и на что существовать, – ответил он ровным голосом.

– Это завещание такое же липовое, как и та «договорённость», которую ты меня заставил подписать? – сказала я с ухмылкой на губах, ибо не понимала, к чему патологически скупому мужу дарить мне всё своё имущество.

– Откуда ты знаешь? – удивился супруг настолько искренне, что его узкие соколиные глаза вдруг округлились, и он стал похож на изумлённого филина.

– Полковник… – покачала я головой. – Вот чего ты никогда не умел, так это правдоподобно врать и заниматься нечестными делами. Раскусить тебя – проще простого.

Я положила бумагу на стол и продолжила разнервированным тоном:

– Я знаю и про договорённость, и про все твои «командировки», в которые ты ездишь с такой регулярностью, что авиакомпании давно должны были выдать тебе золотую скидочную карту постоянного пассажира. Её, кстати, можно было бы тоже вписать в это твоё фиктивное завещание. Только вот к чему весь этот фарс? Ты правда думаешь, что я держусь за твою квартиру или за твои накопления? Я хоть раз просила у тебя денег?

Последние слова прозвучали резко. Я ощутила, как голос сам собой стал громче, и, не выдержав собственных чувств, даже слегка приподнялась со стула.

– Я был на плановой проверке у врача. Сделали МРТ, посмотрели сосуды… В общем, всё как обычно, – спокойным, но мрачным голосом ответил муж. – Если не веришь, можешь завтра сама позвонить в военную медкомиссию. Разрешение я дам.

Я машинально взяла свой бокал и сделала глоток, не ожидая услышать ничего по–настоящему серьёзного.

– И что же сказали врачи?

Полковник ответил не сразу. Он замолчал, глядя куда–то в сторону, но я заметила, как его пальцы на мгновение зажали край стола, будто пытаясь найти опору. Муж подбирал слова, пытаясь найти те, которые будет легче произнести вслух:

– Сонная артерия у меня почти наполовину перекрыта бляшкой. Кровь к мозгу идёт гораздо хуже, чем должна. Степень сосудистой деменций ухудшилась, и это ещё не конец. Отсюда и все эти провалы в памяти, вспышки агрессии… и, – он на мгновение усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, – желание доказать самому себе, что сексом я ещё могу заниматься.

Я медленно опустила бокал на стол и, не говоря ни слова, пересела на стул рядом с ним. Я внимательно, чуть нахмурившись, смотрела на мужа, который не отвечал взаимным взглядом, ибо это было слишком тяжело. Его голос был "тёмным", густым, как туча перед грозой, и я слушала этот страшный приговорный рассказ, стараясь не пропустить ни одного слова.

– В общем, мне нужна операция, – продолжил он после паузы. – Там… разрезают сосуд, вычищают бляшку. Или ставят стент. Таким образом, по статистике большинству пациентов предотвращают новый инсульт и замедляют ухудшение деменции. Звучит красиво, правда?

Он отмахнулся рукой от собственных слов, и было очевидно, что в чудеса современной медицины муж верил не больше, чем в сказки.

– Так… а в чём проблема? – тихо спросила я и осторожно положила руку на его напряжённое от внутреннего волнения плечо.

– Врач честный попался и сказал мне прямо: операция действительно может снизить риск инсульта. Но она сама может закончиться трагично. Всё–таки возраст, больные сосуды… Можно лечь под нож и умереть прямо под ним. Эта процедура в таком случае закончит со мной быстрее, чем деменция. Как бы то ни было, то, что уже повреждено в мозге, не исправить – можно только замедлить процесс ухудшения. Сосудистые изменения давно начались, и они всё равно будут прогрессировать. Просто с операцией, если она будет успешной, до тяжёлого состояния я продержусь около трёх лет.

– А без…? – едва слышно спросила я.

Это был один из самых страшных вопросов в моей жизни. Иронично, лейтенант, но полковник был сиротой, как и я. У нас не было никого, кроме друг друга. Потерять его – пусть деспотичного и гулящего, но всё же единственного защитника и опору – означало бы потерять половину собственной души. Да, я собиралась уехать, но не рассчитывала на то, что мой отъезд попадёт на самый тяжёлый момент его жизни. Я просто… опоздала с отъездом, – печально улыбнулась бывшая начальница, но, собравшись с духом, продолжила:

Мой супруг ответил:

– В медицине никто точных сроков не ставит. Но врач сказал так: без операции до тяжёлой стадии – год, максимум полтора. Если, конечно, раньше меня не сгубят пара микроинсультов, которые при моём нынешнем состоянии могут начаться в любое время. Я могу оказаться овощем в любой момент: тело будет жить, а рассудок умрёт. В общем... и я, и ты – мы же знали, что мой диагноз неизбежен, но я не рассчитывал, что это может произойти так скоро.

Он поднял глаза и внимательно посмотрел на меня.

– Я ещё соображаю. Ещё могу работать. И если у меня действительно остался год или два ясной головы, я лучше потрачу их на дело, чем проведу в очередях к хирургам. Я решил отказаться от операции.

Я молчала, ошеломлённая услышанным, и лишь часто глотала воздух, чтобы слёзы не хлынули из глаз. Я не могла позволить себе расплакаться прямо сейчас, когда ему самому было тяжело.

– Я и сам хотел признаться, что та договорённость фальшивая, – тихо продолжил супруг. – Это была моя отчаянная попытка привязать тебя к себе шантажом. Я не очень соображал, что делал. Ревновал тебя, – улыбнулся муж. – Но ты ведь и сама знаешь, что я, как и в самом начале наших отношений, двадцать лет назад, всегда готов тебя отпустить. Ты вольна идти хоть прямо сейчас! Можешь оставаться начальницей при центре, но оставаться с больным супругом ты не обязана.

Он мягко провёл ладонью по моим волосам.

– А завещание – оно настоящее. Я должен быть уверен, что если со мной что–то случится, ты не останешься на улице с дырой в кармане, – добавил муж и нежно поцеловал меня в щёку. – Ты же знаешь, что я всегда любил тебя и заботился о тебе, каким бы «плохим» в твоих глазах не был. Когда стоишь на пороге разлуки с собственным рассудком, то думаешь много, и многое встаёт на свои места.

Именно в этот момент я и не выдержала.

Резко вскочив из–за стола, я схватила лежавшее передо мной завещание и, разрыдавшись, стала его рвать. Лист трещал в моих пальцах, разлетаясь на лоскуты, а затем я с яростью запихнула эти клочки в бокал со своим вином.

Белая бумага мгновенно начала пропитываться густым вишнёвым цветом – цветом моей окровавленной души. Полковник был прав: может быть, яркие чувства к нему давно уже погасли, затушенные годами, скандалами и изменами, но осталась глубокая привязанность. Вино медленно впитывалось в волокна, расползаясь по ним кровавыми чёрными пятнами, и через несколько секунд клочки уже напоминали сгоревшие лепестки, тонущие на дне бокала.

– Мне не нужны твои деньги! – кричала я, захлёбываясь слезами. – Ни этот дом, ни машина, ни акции, ни этот чёртов центр кинологии, ни клуб при МВД! Ничего! Слышишь – ничего!

Я ударила ладонью по столу.

– Ты не станешь овощем, как мой приёмный отец – пчеловод, понял?! Ты проживёшь ещё много лет в здравом рассудке! Мы найдём другого врача – врачей! Здесь, за границей – где угодно! Мы сделаем операцию без риска для твоей жизни! Инсульты чаще всего случаются у людей в возрасте, а значит практика стентирования огромная! Мы найдём лучшего специалиста!

Я снова рухнула на стул рядом с полковником и схватила его щеки ладонями. Слёзы текли по моему лицу, обжигая глаза и почти ослепляя меня.

– Я буду рядом с тобой во время операции! Не бойся! Всё пройдёт хорошо.

Муж оставался по–военному сдержанным. Ни один мускул не дрогнул на его лице, и только печальный взгляд выдавал тот страх и отчаянье, что скрывались внутри.

– Пойми… даже если сделать операцию, я не проживу в здравом рассудке больше трёх лет. Слишком запущенная стадия деменции будет уже на тот момент.

Я прижалась лбом к его лбу, и мои слёзы, падая на его щёки, медленно стекали по его лицу.

– Я послал к чёрту всех любовниц, Искра, – тихо сказал он мне. – Если ты выберешь остаться со мной, то я хочу, чтобы ты одна светила мне все те месяцы, которые у меня остались.

– Конечно, я останусь с тобой! Что за глупости ты говоришь?!

– Тогда давай в последний раз попробуем быть счастливыми, – вдруг сказал муж, и от этих слов я разрыдалась ещё сильнее, понимая, что он был болен, и что счастливыми быть у нас бы не получилось, но бросить его сейчас мне не позволили бы ни совесть, ни сердце.

– Я тебе изменила, – сквозь зубы выдавила я, даже не подумала о том, что именно в этот момент мужа и мог хватить второй инсульт. Просто я больше не могла носить это в себе. И... лучше это была бы я, чем рыжий негодяй.

– Я тебе изменила, слышишь! – почти закричала я, в таком болезненном отчаяние, что позабыла про страх.

Меня трясло от нервного напряжения. Я всё ещё держала лицо супруга в своих ладонях и утыкалась в него лбом, продолжая безудержно рыдать. Полковник резко притянул меня к себе: одной рукой за талию, другой – за затылок и крепко прижал к своей груди. Я сжимала пальцами его сорочку на спине и плакала без остановки.

– Я так сожалею… прости меня… но я изменила! – всхлипывала я. – Теперь я не могу избавиться ни от чувства вины, ни от этого подонка! Он наш центр… дела в нашем центре в Генпрокуратуру сливает…

Я задыхалась от истерики.

– Про твои измены я и так знал. Догадаться было несложно, – спокойно сказал муж, крепко удерживая меня. – Но для полной уверенности мне не хватало твоего признания. Ты всегда была совестливой, и я был уверен, что однажды оно слетит с твоих уст.

– Так ты простишь меня? – спросила я супруга, который и сам был изменником, но в отличие от него, меня мучали угрызения совести и мне было нужно его прощение.

– Я же сказал: давай попробуем ещё раз быть счастливыми, оставив все измены и ссоры позади.

– А как же то, что твой центр снова подставила? Он же так ценен тебе...

– На данном, заключительном этапе жизни, я понял, что моим главным сокровищем всегда была ты, - прижал он меня крепче.

Я никак не могла успокоиться, точно так же, как тогда в казарме, когда испытывала мучительный стыд за то, что не уберегла подаренную им ручку.

– Натворила снова дел, да? И теперь рыдаешь папе, что коленочки разбила? – как–то по–доброму подытожил муж правду. – Ладно. Я тебя прощаю, ты же моя девочка. А говоришь завещание моё тебе не нужно! Кто же будет тебя оберегать после того, как меня не станет рядом, – тяжело вздохнул супруг. – Но, как я понимаю, у нас возникла проблема рыжего цвета, – он чуть отстранил меня и посмотрел прямо в глаза.

– Прекрати рыдать. Расскажи мне всё. И давай вместе подумаем, как от неё избавиться. Объединим наши силы, как и всегда.

А после короткой паузы, словно ставя точку в этом разговоре, он твёрдо добавил:

– Исполняй приказ – успокойся, я пока ещё в своём уме, и могу спасти и бизнес, и тебя.

Глава 51. Письмо

Говорить с мужем о собственной измене было тяжело, потому что я прекрасно понимала, как мучительно ему было слушать подобное признание и осознавать, к каким последствиям привёл этот поступок. Каждое слово давалось мне с усилием, ведь я вытаскивала его из глубины собственной вины, но всё же… я заставляла себя рассказывать дальше, не смягчая и не пряча правды. Я поведала супругу о шпионаже Рыжика, о том, как тот методично и холодно собирал сведения о работе центра, о его давлении на кинологов и о поручении, которое он получил от генпрокурора – развалить наше учреждение изнутри. Единственное, о чём я умолчала – аджилити, вокруг которых рыжий мерзавец крутился, точно ищейка, взявшая след, но не понимающая, куда именно он ведёт.

Полковник слушал молча, вдумчиво и на удивление спокойно. Его лицо оставалось неподвижным, вот только взгляд становился всё глубже и тяжелее, ибо он взвешивал каждое произнесённое мною слово. Я отлично знала характер своего супруга и понимала, что любое из этих признаний могло взорвать его яростью, что он мог сорваться, вспылить, сказать что–нибудь резкое, побить меня за адюльтер, но, к моему облегчению и даже неверию, такого не произошло. Он лишь слушал, и в этой молчаливой сосредоточенности удар по моей совести был больнее, чем от самой сильной пощечины.

– Уволь его к чёртям собачьим, – наконец произнёс полковник, и в его голосе не было мужской истерики из ревности, а только сухая, военная решимость. – Теперь, когда ты рассказала мне об измене, ему больше не на что тебя цеплять.

– Нужна причина, – тихо возразила я. – Рыжий секретарь состоит при профсоюзе, и просто так его уволить не получится. Его придирки к персоналу неприятны, но юридическим нарушением они не считаются.

Муж на мгновение задумался, словно перебирая в памяти все события, связанные с юным наглецом, и затем недовольно спросил:

– Этот щенок подписался под выговором, который ты должна была оформить, когда он опоздал на работу, и я заставил его отрабатывать смену на кухне и тренировочном поле?

Я опустила глаза, потому что ответ был отрицательным, ведь я даже не написала того самого выговора. Зато другой – за отсутствие на рабочем месте без медицинской справки – Рыжик так и не подписал, и я задумала напомнить ему об этом.

– Ясно, – коротко произнёс муж, поняв всё без лишних слов и объяснений. – Тогда всё просто. Нужно собрать на него три дисциплинарных взыскания, и после этого мы выкинем его из центра в два счёта.

– Я постараюсь, – ответила я неуверенно, ведь мой секретарь был упрямец и нахал, заставить которого что–либо сделать было не так–то просто.

Полковник медленно поднялся из–за стола и, наклонившись, поцеловал меня в лоб с покровительственной снисходительностью, которая иногда появлялась у него вместо привычной суровости, когда он благородно выбирал прощение вместо наказания.

– Не постараешься, милая, а сделаешь. Теперь прибери со стола и помой посуду, а после приходи в нашу спальню. Я больше не намерен спать на диване, пить пиво и смотреть футбольные матчи. Хочу вернуться к своей прекрасной жене, которой, судя по всему, давно не хватало моего мужского внимания.

Отправившись в душ, он оставил меня за столом среди грязной посуды, недопитого вина и невесёлых размышлений. Я просто сидела неподвижно и думала обо всём сказанном: об ухудшении деменции, возможной операции, рыжем секретаре, – о каждом слове, которое прозвучало в этом разговоре, и о тех чувствах, которые всё это во мне всколыхнуло. На душе было грустно и тяжко, словно на дне её лежал камень, который было невозможно ни поднять, ни сдвинуть.

Я ощущала отвращение к рыжему предателю, усиливающееся от одной лишь мысли о том, что мне пришлось рассказать обо всём, связанном с ним, супругу. Рассказать человеку, которого мне было жаль по–человечески – из–за болезни, из–за того неумолимого разрушения, которое давно уже начало подтачивать его разум и не собиралось останавливаться. Я не хотела, чтобы его состояние ухудшалось; напротив, я желала мужу здоровья и сил, но моё чувство привязанности к нему давно перестало переплетаться с любовью и страстью. И именно поэтому мысль о постели с ним вызывала во мне тяжёлое, мучительное нежелание.

Я не была святой недотрогой и не притворялась монахиней, но память упрямо возвращала мне бесконечную череду любовниц супруга – женщин, которых он менял легко, словно перчатки, без разбора и брезливости. Мысль о его неразборчивом сексе с ними со всеми воздвигала стену между нами, и мне не хотелось близости с ним.

Собрав со стола всю посуду, я перемыла её, выполняя руками привычные движения, только с особым старанием, будто хотела смыть вместе с грязной водой и тяжесть этого вечера.

Затем я отправилась в душ. Тёплая вода стекала по плечам и спине, на мгновение притупляя усталость и тревогу, которые давно поселились внутри. Когда я вошла в нашу спальню, супруг уже спал. Он лежал неподвижно и тяжело дышал, а в его сне я разглядела что–то уязвимое, беззащитное, что на секунду остановило меня у двери. Тихо и осторожно, стараясь не издать ни звука, чтобы не разбудить мужа, я легла на свою сторону кровати и аккуратно обняла его.

Усталость, накопившаяся за день, оказалась сильнее всех мыслей и переживаний, и уже через несколько минут я провалилась в крепкий и глубокий сон.

Первое, что я сделала следующим утром, когда полковник ушёл на работу, – набрала номер его частного врача. Телефон в моей руке казался тяжелее обычного, словно сам разговор, к которому я готовилась, придавал ему этот вес. Волнение же было глубже и тревожнее любого прежнего, ведь речь шла о рассудке моего супруга, и меня пугало собственное бессилие перед возможностью его утраты. Пару секунд я просто дышала с закрытыми глазами, прежде чем всё–таки решилась нажать кнопку вызова. Длинные гудки тянулись по–особенному медленно, растягиваясь в мучительные паузы и щекоча мои и без того натянутые нервы. Каждый из них отделял меня от ответа, которого я одновременно ждала и боялась услышать.

– Добрый день! – раздался в трубке спокойный мужской голос.

– Это жена полковника МВД. Супруг передал Вам крайнее заключение военной медкомиссии? – спросила я невролога.

– Да, госпожа, я изучил обновлённые результаты.

– Вчера муж рассказал мне про сужение сонной артерии и… ухудшение сосудистой деменции. Я звоню, чтобы понять, насколько всё действительно серьёзно и что нас ждёт дальше.

Доктор вздохнул, как человек, привыкший говорить неутешительные вещи, но всё же подбирающий слова.

– Вы давно уже платите мне, госпожа, и мы договорились, что между нами не будет недомолвок. Так вот, если быть честным, то ситуация непростая. У Вашего мужа выраженный атеросклероз сонной артерии. Просвет сосуда сужен почти наполовину, из–за чего мозг регулярно испытывает недостаток кровоснабжения. Именно это и ухудшает его состояние: появляются вспышки раздражения или, напротив, минуты неуместного спокойствия, возникают провалы в памяти и нередко – весьма необычные, порой даже нелогичные решения.

Я крепко зажмурила глаза, и в этот момент многое встало на свои места. Теперь мне стала понятна та странная и неестественная реакция полковника на мой адюльтер. В любом другом случае он бы вспыхнул мгновенно, сорвался, и мне бы, без сомнения, пришлось столкнуться с тяжёлым и беспощадным мужским гневом за женскую измену. Но муж был болен… и этим всё было сказано.

– Полковник сказал, что проблемы с сонной артерией могут закончиться инсультом, – продолжила я расспрашивать врача о недуге супруга.

– Риск действительно высокий. Но речь не только о большом инсульте. Намного чаще случаются микроинсульты. Они могут проходить почти незаметно, но каждый такой эпизод серьёзно повреждает мозг, и деменция прогрессирует быстрее.

– А сколько… времени у нас есть, пока он совсем не потеряет способность мыслить? Я понимаю, что Вы не можете ответить точно. Но хотя бы примерно.

В трубке возникла короткая пауза.

– Всё очень индивидуально. Но если ориентироваться на текущее состояние сосудов и те когнитивные изменения, которые уже давно начали проявляться…, то без операции ухудшение может заметно ускориться в течение ближайшего года или полутора лет. После этого начнётся стадия, когда полковник станет путаться в простых вещах, перестанет узнавать окружающих и постепенно потеряет память и способность контролировать свои реакции. Тогда его придётся определить в специализированную клинику для пациентов со схожим диагнозом. В условиях обычной квартиры ухаживать за таким человеком крайне сложно, потому что агрессия, возникающая из–за непонимания происходящего вокруг, как правило, со временем начинает усиливаться. Без медицинского образования, без необходимых условий и постоянного профессионального наблюдения Вы будете сталкиваться с нарастающим сопротивлением, раздражением и отрицанием любой помощи, а это, в конечном итоге, может обернуться для Вас постоянным психологическим, а иногда и физическим насилием.

В груди стало холодно от слов невролога, и я с ужасом переспросила:

– Он… забудет, кто он такой?

– Со временем – да.

– И всё это… всё это случится за полтора года?

– Сосудистая деменция развивается ступенчато и непредсказуемо. Сегодня человек в себе, а завтра, после очередного микроинсульта, может случиться резкий скачок. Сложно сказать, как будет выглядеть будущее Вашего мужа.

Я провела рукой по лбу, стирая с него холодный клейкий пот.

– А операция? Супруг сказал, что можно сделать операцию.

– Есть два варианта, – подтвердил невролог. – Каротидная эндартерэктомия, когда сосуд вскрывают и очищают от бляшки, или установка стента. Теоретически это улучшает кровоснабжение мозга и снижает риск инсульта.

– Теоретически?

– Ваш муж уже находится на средней стадии сосудистой деменции. Операция может замедлить дальнейшее ухудшение, но она не вернёт повреждённые участки мозга. Кроме того, вмешательство само по себе связано с рисками: во время операции может случиться инсульт.

Я несколько секунд молчала.

– То есть гарантии того, что операция поможет, нет?

– Гарантий нет, – подтвердил врач. – Она даёт шанс замедлить процесс деградации мозга, но и несёт в себе угрозу ухудшения здоровья пациента.

– А если не оперировать, можно лечить как–то иначе?

– Тогда мы останемся на медикаментозной терапии и наблюдении по выходным. Но в этом случае риск микроинсультов и ускоренного прогрессирования деменции останется достаточно высоким.

Я взглянула в окно гостиной на серое небо, готовящееся к дождю.

– Скажите честно, доктор. На нашем месте Вы бы оперировали?

– Если бы пациент был моложе и без признаков деменции, я бы настаивал на операции. В его случае… решение действительно сложное. Как я уже сказал, есть шанс выиграть время… примерно года три. Но есть и риск, что вмешательство не даст ожидаемого эффекта, а только ухудшит состояние.

Я сжала трубку телефона ещё сильнее.

– Спасибо. Теперь я точно знаю, что нас ждёт.

– Если Ваш муж решится на операцию или на выбор клиники для будущей госпитализации, приходите на приём вместе с ним. Такие решения лучше не принимать в одиночку.

Я поблагодарила невролога и отключила звонок.

В комнате стало болезненно тихо. Я вспомнила вчерашний разговор с супругом: как он сидел, не поднимая глаз; как сухо, но с болью в голосе, рассказывал мне об артерии и о последствиях заболевания, о том, что вскоре мог превратиться в тело без рассудка. Тогда мне казалось, что он сгущает краски, играя мужскую трагедию – желание выглядеть смелым, но обречённым героем. Теперь же стало ясно, что муж поведал мне правду без лишних прикрас.

Мысль о том, что этот сильный человек, привыкший управлять людьми и принимать решения, мог потерять себя, била кнутом по самому сердцу. Я попыталась представить его таким: растерянным, забывшим имена, совсем не понимающим событий. И не смогла, ведь образ так и не сложился. Я жутко волновалась за него. Только не за жестокого и властного мужчину, а за того человека, что сидя напротив меня, пытался хладнокровно рассказать о своей медленной гибели.

Я задумалась о нашем с ним браке. Что хорошего мы сотворили в нём? Ничего, кроме рабочих успехов: кинологического центра, клуба при академии МВД, карьерных высот. В быту же у нас не было ни детей, ни общих интересов, ни тепла в отношениях. Сухой быт, в котором я следила за домом, а он бесконечно работал, зарабатывая деньги непонятно на что, ведь мы не покупали недвижимость, не ездили по курортам, не коллекционировали что–то ценное. Не знаю, было ли супругу хорошо со мной все эти годы, но мне, наверное, нет. То чувство неуюта рядом с ним, что я ощущала с самого начала, никуда не делось. Я по–прежнему ощущала себя рядом со строгим отцом, которому боялась рассказывать правду и которого всё время страшилась подвести, преследуя собственные цели. Я любила полковника, но любовь не делает человека счастливым, ведь помимо неё необходимо взаимопонимание и умение идти на компромиссы. А этого в нашей семье не хватало.

Расстроенная всем происходящим, я ощутила потребность поговорить с кем–нибудь, кто смог бы выслушать меня без осуждения и лишних выводов, поэтому, едва собравшись с мыслями, набрала номер бывшей начальницы и поделилась с ней своими тревогами, чувствами и бесконечными размышлениями, которые с каждой минутой всё сильнее давили на меня.

– Муж оставил мне завещание, понимаете? Я порвала его, но копия, наверняка, осталась у нотариуса, – почти на слезах поведала я ей. – Как будто он уже попрощался со мной… словно заранее готовится к тому моменту, когда его рассудок умрёт.

– Печально, конечно, но ведь ты и так его законная супруга и наследница всего имущества. Всё, что полковнику было нужно сделать, – это оформить нотариальную доверенность на твоё управление всем в случае его недееспособности при жизни. Для чего этот спектакль с завещанием? Сыграть на твоей совести? К себе привязать?

– Вы не совсем правы. Когда я встречалась с бывшим министром и ожидала суда по делу судьи, майора–юриста и Пехотинца, мы с мужем подписали брачный контракт. По этому договору я не получаю ничего в случае развода, болезни или смерти супруга. Такой контракт давал ему гарантию, что я не заберу его породистых ищеек в случае разрыва брака, а тогда мы стояли на самой его грани. Взамен он поддерживал меня во время судебного разбирательства и согласился отложить развод до его окончания. Контракт действует до сих пор, и, видимо, именно поэтому полковник решил составить завещание. Только я всё равно не понимаю, почему нельзя было просто аннулировать брачный договор.

– Потому что завещание вступает в силу в случае недееспособности полковника, подтверждённой врачами, – спокойно объяснила приёмная мама, поняв, как обстоят дела. – Если бы он просто отменил контракт, то рисковал бы тем, что ты подашь на развод прямо сейчас и получишь всё то же самое, только гораздо раньше, а его оставишь наедине с болезнью. Или ты думаешь, полковник не понимает, сколько всего натворил, и не боится, что ты можешь уйти?

– Но я ведь тоже ему изменила. И он, на удивление, воспринял это очень спокойно и простил меня. Даже то, что центр оказался под угрозой из–за Рыжика, муж будто бы спустил мне с рук. Правда, я только что говорила с врачом, и тот утверждает, что подобные неадекватные реакции – будь то неожиданное спокойствие или, наоборот, внезапная вспышка гнева – могут быть побочным эффектом ухудшающейся деменции.

– Славная моя девочка, твой муж серьёзно болен, и его рассудку, возможно, действительно осталось не так много времени. Но поверь мне, что сейчас ему не до семейных разборок и уж точно не до развода. На данный момент он нуждается в тебе не как в женщине, а как в человеке, который сможет проявить заботу, пожалеть, успокоить и поддержать его в самые тяжёлые минуты жизни. Его прощение твоей измены, скорее всего, связано именно с этим, а вовсе не с ухудшением здоровья.

– Вы хотите сказать, что ему просто всё равно, что я изменила?

– Конечно, нет, – ответила она уверенно. – Мужчины не терпят и не прощают женских измен. Это мы, женщины, под вековым давлением общества привыкли закрывать глаза на мужские выходки, оправдывая их тестостероном, мужской природой и прочими удобными небылицами. Твой муж не простил твой адюльтер и не пропустил мимо ушей угрозу своему детищу – вашему центру. Он просто сместил внимание на то, что сейчас волнует его куда сильнее: не потерять тебя и не остаться в одиночестве перед лицом болезни, которая медленно его убивает. А злость за измену ещё обязательно даст о себе знать, поэтому будь осторожна.

– Я и так осторожна с тех пор, как он заболел, – призналась я. – Его внезапные вспышки гнева пугают меня. Наверное, даже к лучшему, что мы так и не завели ребёнка. Я бы совсем не хотела, чтобы срывы супруга коснулись невинного дитя. Хотя все эти годы я так надеялась на чудо! Мечта моей жизни – родить, и очень жаль, что ей не суждено осуществиться. Я так надеялась, что с Рыжиком получится зачать, а потом я бы уехала из страны уже с ребёнком под сердцем. Но, увы… Я думала, что гадалка предсказывала мне беременность именно с ним, что он и есть тот самый «безумный смельчак, юный, служивый», о котором она говорила… а оказалось, что он не только не смельчак, но ещё и дезертир. «Иностранец, обещанный другой» – да, он приезжий, но у него нет никакой «другой». Не совпадает…

– Послушай меня, милая, – мягко сказала она. – Не торопи события. Как я уже говорила тебе недавно, если тебе суждено забеременеть, биологический отец ребёнка «найдёт» тебя сам. А может, ты и вовсе сделаешь инсеминацию за границей. Не расстраивайся и помни, что переспать женщина может с кем угодно, а вот, чтобы родить – нужно сделать правильный выбор, ведь дети связывают навсегда. Прости, но ни полковник, ни рыжий секретарь, ни даже итальянец не подходили на роль отца твоему малышу.

– Не торопить события? Мне уже почти сорок, – печально ответила я. – К тому же мои планы уехать в этом году теперь под большим вопросом. Я не смогу оставить мужа в самый сложный период его жизни. Совесть мне этого не позволит. Но всё равно я оформлю новый паспорт и съезжу в Океанию, где начну процесс покупки земли. А дальше посмотрим… я постараюсь уговорить супруга сделать операцию, и если она окажется успешной, то я смогу покинуть страну ещё до того, как он станет беспомощным. Мы заранее выберем клинику, куда его поместят, когда… когда придёт время, – с трудом произнесла я последние слова. – Там за ним будут ухаживать сиделки и врачи, потому что даже если я останусь рядом, то не смогу помочь. Невролог сказал, что муж постепенно станет неуправляем в своих эмоциях, и оставлять его дома будет опасно и для него, и для меня.

– Тогда послушай мой совет, – серьёзно сказала бывшая начальница. – Сохрани контакты тех людей и тех клиник, куда ты сможешь обратиться в любой момент, если ситуация внезапно ухудшится. Судя по словам врача о прогрессирующей деменции, вспышки агрессии могут становиться всё чаще. А это, и правда, опасно для тебя. Побереги себя и не бери на себя слишком многое. Операция, о которой ты толкуешь, действительно рискованная, и если с супругом что–то случится во время неё, та самая совесть, о которой ты сейчас говоришь, замучает тебя. Ты будешь винить себя до конца своих дней. Это его жизнь, и он сам должен решить, готов ли лечь под нож. Всё, что ты можешь сделать, – поддержать любое его решение и помочь заранее выбрать клинику.

– А что мне делать с Рыжиком? – спросила я после короткой паузы.

– Уволь его, как и сказал твой муж. Пока ещё не поздно. Он ведь пока ничего не накопал про аджилити. Значит, избавься от него раньше, чем он это сделает. Только продумай всё так, чтобы из мести он не привёл комиссию прямо к дверям вашего центра во время игр.

– Этого я и боюсь, – вздохнула я. – Юный подлец подозревает, что нелегальной деятельностью я занимаюсь именно по выходным. Если он озлобится, может натравить на нас псов прокуратуры. Вот я и думаю, стоит ли рисковать и увольнять его прямо сейчас.

– Такие люди, как Генпрокурор, не устраивают проверки на одних лишь подозрениях, – твёрдо ответила она. – Чтобы организовать комиссию, им нужны доказательства, а их у него пока что нет. И не должно появиться. Чем дольше этот рыжий секретарь остаётся при центре, тем выше риск, что он рано или поздно докопается до аджилити. И тогда начнёт шантажировать тебя компроматом! Так действуй на опережение!

– Попробую собрать на него три выговора, а после выдворить из нашего учреждения.

– Удачи, моя хорошая, – тепло попрощалась со мной приёмная мама.

Ещё до того, как приехать в кинологический центр, я позвонила местной компаньонше и пригласила её на встречу. Мне было необходимо серьёзно поговорить с ней об аджилити и заставить работать в команде так же, как это делал итальянский акционер. Он ведь участвовал в деле не только на бумаге, но и на практике, тогда как она получала свою немалую долю прибыли, зачастую ограничиваясь символическим участием в играх, и это обстоятельство всё сильнее раздражало меня.

Когда я вошла в приёмную, рыжий секретарь уже сидел на своём месте, откинувшись в кресле, и с ленивым видом потягивал утренний кофе.

Я остановилась возле его стола и, не тратя времени на лишние вступления, спросила:

– Ты подписал письменный выговор за отсутствие на работе без медицинской справки?

Наглец даже не поднял головы, лишь сделал ещё один глоток кофе, словно вопрос его не касался. В этом молчании я распознала обиду за торт, что накануне прилетел в его надменную физиономию.

– Я задала вопрос: ты подписал дисциплинарное взыскание?

– Не подписал и не собираюсь, – наконец выдавил Рыжик, медленно поставив чашку на стол. – Я ничего незаконного не совершил. В отличие от тебя, кстати. Ты занимаешься тёмными делами, а меня в них посвящать не желаешь, словно я тебе какой–то враг. И торт в меня швырнула, хотя я ничего не сделал!

Поднявшись с кресла, он посмотрел на меня свысока с той дерзкой усмешкой, которая всегда держалась на его лице.

– А скажи мне, мы что, расстались?

– У нас сейчас напряжённые отношения, – ответила я, пока не имея чёткого плана действий. – Ты достал меня своими пьянками, флиртом с моей знакомой итальянкой, нахальством и тем, что постоянно лезешь не в свои дела.

– Значит, дела у тебя всё–таки есть, и они нелегальные, раз даже любимый мужчина не может участвовать в них, – Рыжик скорчил обиженно–злую гримасу. – Да брось ты! Я же помочь хочу!

– Если мне понадобится помощь секретаря, я сразу же обращусь к тебе, можешь не сомневаться, – холодно парировала я. – А пока подпиши выговор, иначе супруг – куратор центра, заподозрит неладное.

– Три выговора – и я вылечу отсюда. Нет уж, не дождёшься.

– Мне ничего не стоит доказать, что ты отсутствовал на рабочем месте без медицинской справки, – спокойно произнесла я, хотя внутри вовсю кипела. – И если муж надавит на меня, я буду вынуждена это сделать. Я уже молчу о том, что на тебе и так висят два выговора. Один от меня, второй от полковника за опоздание на пост.

– Я опоздал, потому что развлекал его жену, – коварно рассмеялся он. – Или ты забыла ту ночь в отеле? Сделай, пожалуйста, так, чтобы все взыскания на милого любовника стёрлись из памяти центра. А то мало ли, вдруг персонал гостиницы запомнил нас, и кто–то из них анонимно решит поведать об этом полковнику, – намекнул мне Рыжик на шантаж.

– Ты что, мне угрожаешь? Совсем страх потерял? – шагнула я ему навстречу и вгляделась в наглые прищурые глаза. – Забыл, что я говорила о чёрном списке моих неприятелей?

– Что ты?! Я лишь забочусь о твоём благополучии, моя прекрасная мстительница! – секретарь коснулся пальцами моей щеки. – Не хотелось бы видеть твоё красивое лицо побитым мужем.

Смахнув с себя его руку, я направилась в свой кабинет.

– Кстати, любимая, а что там с моей зарплатой? Полковник урезал её, но мы так не договаривались. Я хочу обратно полный оклад.

– Двойной оклад ты получал потому, что работал не только секретарём, но и помогал на кухне и на тренировочном поле, – развернулась я к нему. – Мой муж убрал эти обязанности из твоих задач и, соответственно, и зарплату понизил.

– Зарплату не урезают за месяц и без основания, как и не меняют контракт, – с заметным холодком в голосе возразил он. – Не хочется качать права, но мне придётся обратиться в профсоюз, если я не получу свои деньги в конце месяца.

– Доброе утро! – раздался в этот момент голос из дверного проёма, в котором нарисовалась местная партнёрша.

– Доброе, – ответила я ей и тут же снова повернулась к Рыжику. – У тебя сейчас есть отличная возможность сходить вниз и поприставать к персоналу, а нашу дискуссию продолжим позже.

Рыжий подлец усмехнулся и бросил быстрый взгляд в сторону моей гостьи.

– А кофе вам кто подаст?

– Сгинь! – приказала я гневным тоном и проводила его глазами до самой лестницы.

Пригласив партнёршу в свой кабинет, я закрыла за нами дверь и разлила по стаканам воду, готовясь придать разговору деловой и спокойный тон, хотя мысли мои были заняты болезнью полковника и предательством рыжего секретаря.

– На повестке дня международная серия аджилити, – объявила я компаньонше.

– Отлично, и что Вы придумали на этот раз? – произнесла она с начальственной интонацией, забывая, что сидит передо мной не как руководитель, а как равноправный партнёр. Это задело уже и так назревающую рану, но я постаралась не показать раздражения.

– Раньше синьор итальянец предлагал проекты, – спокойно ответила я. – Он был своего рода головным мозгом аджилити, а я занималась организационной частью и воплощением замыслов.

– Вы предлагаете мне выдать идеи? – слегка приподняла она брови.

– Почему бы и нет. Мы ведь уже однажды придумали вместе параллельные полосы и одновременный старт.

– Это придумали Вы, – уточнила партнёрша. – Я лишь поддержала.

Сделав глоток воды, я посмотрела на неё внимательнее, чем некогда прежде.

– Простите за прямоту, но Ваше участие в собачьих мероприятиях минимально, тогда как процент Вы получаете такой же, какой получал синьор итальянец. Поэтому будет справедливо, если Вы подключитесь к работе активнее. Мы ведь команда.

Улыбнувшись, дабы смягчить только что сказанное, я добавила:

– Давайте! Первое, что приходит Вам в голову по мини–играм.

Честно говоря, лейтенант, мне было всё равно, какую именно идею она выдаст. Мысли мои постоянно возвращались к полковнику, к его заболеванию, к словам врача, которые всё ещё звучали у меня в голове тяжёлым эхом.

Партнёрша задумалась, слегка постукивая пальцами по столу.

– Что же… возможно… цирк, – произнесла она неуверенно. – Представьте серию аджилити с международными хэндлерами, где сами игры будут напоминать цирковое представление со всякими обручами, качелями, мостиками и другими зрелищными элементами, через которые будут проходить собаки. Пусть зрители выбирают лучшую пару на каждой игре, а в финале, на большой арене, встретятся победители.

– Отличная идея, – искренне заулыбалась я. – Тогда будьте добры изложить этот замысел в виде бизнес–плана, который мы отправим итальянской стороне.

– Бизнес–плана?.. – протянула женщина с лёгкой тревогой, и по её взгляду я сразу поняла, что сама она с такой задачей не справится, а итальянка требовала хотя бы черновой набросок проекта уже в тот день.

– Да, нам нужен предварительный расчёт банка ставок с учётом маржи, предполагаемое количество участников и игроков, делающих ставки, форс–мажоры, план поля, смета закупки материалов для игр, дизайн, освещение и распорядок дня, – легко перечислила я. – Сейчас я приглашу в кабинет инструктора–кинолога и техника – ребят из моей команды. Мы вместе накидаем основу проекта.

Подняв телефонную трубку, я набрала внутренний номер технаря.

– Зайди ко мне в кабинет вместе с собаководом и захвати все документы по мини–играм «Легионы империи». Нам нужно составить бизнес–план примерно для такой же серии аджилити.

– Понял, – коротко ответил он и повесил трубку.

Через несколько минут мужчины уже сидели за столом вместе с нами, раскладывая перед собой папки и схемы.

– Итак, у нас на носу новая серия мини–игр, – начала я, обращаясь к ним. – Они должны напоминать цирковые выступления международного масштаба, поэтому инвентарь, освещение и декорации должны соответствовать тематике. Банк ставок будет высоким, – я протянула им бумагу, оставленную мне итальянкой. – Ну что, поработаем, парни?

– Сделаем всё в лучшем виде, – уверенно ответил инструктор–кинолог, и мы сразу же принялись за составление проекта.

Пару последовавших часов в кабинете слышался только шелест бумаги и тихие обсуждения схем. Затем партнёрша, подняв голову, резко спросила:

– А что по безопасности? Учитывая то, что я слышала о Вашем секретаре, этот вопрос стоит ребром.

– Вскоре я собираюсь его уволить – избавиться от угрозы, как и обещала итальянской партнёрше, – ответила я, чем вызвала улыбку собаковода. – Но для этого необходимо законное основание, которое я постараюсь найти в ближайшее время. Истинным мотивом его чрезмерного интереса к моим делам является обычный шантаж. Он рассчитывает вытянуть из меня деньги в обмен на молчание о нашей «левой» деятельности перед Генеральной прокуратурой. Однако пока секретарь не располагает реальными доказательствами существования аджилити, переживать нам, по большому счёту, не о чем. Если же этот любопытный юнец решит сунуться в центр во время соревнований, бдительный сторож остановит его ещё у шлагбаума.

– Ладно, тогда продолжим, – сказала партнёрша, указав рукой на лежащий перед нами черновик бизнес–плана. – Что ещё нужно продумать?

Я на мгновение задержала взгляд на исписанных листах, стараясь сосредоточиться на работе.

– Нам понадобится цирковой инвентарь, – прозвучал мой ответ. – Разумеется, подвесные обручи, балансирующие качели, канаты–мостики, вращающиеся барабаны, низкие подиумы и платформы, по которым собаки смогут двигаться к финишу, а также декорации – яркие тенты, флажки, баннеры, стойки с прожекторами, элементы оформления поля, напоминающие цирковую площадку.

Я осмотрела все документы, разложенные на столе, и подняла глаза на техника.

– Сколько стоили разработка дизайна и изготовление инвентаря в прошлый раз? Где смета и расценки мастеров? И где план поля? Он бы нам сейчас особенно пригодился, ведь на «Легионах Империи», как и в цирке, должна быть круглая арена, и инвентарь надо расставить строго по рассчитанной схеме.

Технарь растерянно заморгал.

– Простите, госпожа… эти бумаги лежали отдельно, в тайнике сейфа. Я выложил их на стол перед тем, как идти сюда, но… кажется, забыл взять их с собой.

– Тогда сходи за ними и принеси, – скомандовала я, и, вскочив со стула, он бегом направился к двери, а мы остались за столом втроём.

– Как вы думаете, сколько мини–игр нам понадобится провести до главной игры, чтобы собрать необходимый банк? – спросила партнёрша, задумчиво проводя пальцем по строкам черновика.

– Это мне ещё предстоит рассчитать вместе с техником, – ответил инструктор–кинолог. – Но в любом случае не меньше шестнадцати. В прошлый раз, на «Легионах Империи», банк был меньше, и нам потребовалось двенадцать игр до финала, чтобы всё сработало. Теперь доход с мероприятий должен быть выше. Я бы предположил примерно восемнадцать соревнований.

– Слишком много и слишком долго, – покачала я головой. – Особенно если учесть, что теперь мы проводим аджилити раз в две недели, да и часть клиентов, как и хэндлеров мы потеряли после того скандала с пропавшей собакой. Людям просто надоест восемнадцать игр подряд смотреть на цирковые выступления собак. Нам нужна какая–то фишка, которая позволит уменьшить количество игр, но при этом сделает их настолько зрелищными и привлекательными, что ставки, наоборот, вырастут.

– Здесь Вы абсолютно правы, – поддержала меня партнёрша. – Может быть, огненные кольца или мост над шипами?

– Вы хотите, чтобы собаки хэндлеров пострадали? – возмущённо спросила я, резко взглянув на неё. – Нам мало одного скандала с пропавшей ищейкой?

Кинолог спокойно поднял руку, словно пытаясь примирить нас.

– Простите, но госпожа партнёрша в целом права. Мы можем сделать и огненные обручи, и шипы, но исключительно визуальные, со спецэффектами. Например, шипы можно изготовить из мягкой резины – при падении на них собака не поранится, зато со стороны будет выглядеть зрелищно. А огонь можно сделать из тканевых лент, обдуваемых мощными вентиляторами и освещаемых светодиодными прожекторами, чтобы создавался эффект настоящего пламени.

Я недовольно прокашлялась.

– Зрелищно на резиновых шипах? Простите, но это курам на смех. От нас ждут настоящего шоу, а не визуальной фальши, ради представления. Предлагаю другое решение. Поставим собак попарно в команды. Чтобы пройти препятствия, животные должны будут работать слаженно, помогая друг другу.

Инструктор–кинолог удивлённо поднял брови.

– Попарные аджилити в цирковом формате?

– Именно, – кивнула я. – Команда–победитель проходит дальше, к финалу. Такого ещё никогда не было на нашей арене. Собаки в принципе не привыкли работать в аджилити попарно, как и сами хэндлеры. Это неизбежно повысит интерес к ставкам, потому что ошибок и проигрышей будет гораздо больше, а вот выигрыш станет случаем редким, на котором ставки принесут игрокам огромные деньги. Мы установим более высокую маржу и введём минимальный порог ставки. А тематику оставим цирковую.

– Отличная идея, – улыбнулась партнёрша.

В этот момент дверь резко распахнулась.

– Госпожа… – техник стоял на пороге с совершенно растерянным бледным лицом.

– Где документы? – спросила я с ходу.

– Они… пропали. Я точно помню, что оставил их на столе, но на всякий случай ещё раз проверил сейф, но там их тоже нет. И… Вашего секретаря на месте нет, как и его машины на парковке.

Я резко вскочила на ноги, а сердце забилось так быстро, что стало трудно дышать.

– Что?.. Ты хочешь сказать, что он…

– Украл бумаги с моего стола.

– Я не верю своим ушам, – возмущённо сказала партнёрша. – Как вы могли допустить такое?

– Это моя вина, – всё сильнее мрачнел рассеянный технарь. – Я должен был запереть кабинет и сразу принести документы сюда, а не оставлять их на столе.

Я схватилась за взмокший от испуга лоб.

– Что именно было в этих бумагах?

– Смета на закупку и изготовление инвентаря, квитанции об оплате услуг мастеров и план поля аджилити.

Кинолог задумчиво вздохнул.

– Неприятно, конечно… но не смертельно. Ни один из этих документов напрямую не указывает на нелегальные аджилити, и, насколько я понимаю, материалы и услуги не оплачивались ни из государственного бюджета, ни из средств центра.

– Именно это и указывает на нелегальные мероприятия, – вскрикнула я от нервозности – План поля под «Легионы Империи» теперь у рыжего секретаря вместе со сметами на инвентарь и декорации, которых в центре официально не существует, и такое мероприятие никогда не проводилось. И всё это было оплачено из денег неизвестного происхождения.

Партнёрша тяжело вздохнула и, недовольно поджав губы, медленно произнесла, словно взвешивая каждое слово:

– Тогда нам остаётся только одно – вернуть документы… и как можно быстрее. Именно этого мы ведь и опасались: что Вашему секретарю рано или поздно попадётся какой–нибудь компромат, за который он сможет ухватиться и взять Вас за горло. Я только одного не понимаю – зачем он покинул рабочее место? Ведь это не прямые доказательства существования аджилити, а всего лишь намёк на то, что в центре происходит нечто не совсем предусмотренное протоколом. Неужто он так боялся, что мы насильно отнимем у него бумаги?

– Он уехал домой, чтобы привлечь внимание, – пояснила я, всё больше ощущая, как внутри меня всё заплеталось в неприятный узел волнения.

Кинолог задумчиво провёл ладонью по подбородку и повернулся к технику.

– У тебя ведь с ним, насколько я знаю, вполне приятельские отношения. Вот и сходи, позвони своему дружку из кабинета, спроси про бумаги. Только смотри, не выдай ему, насколько они важны для всех нас.

Техник кивнул и поспешно покинул наше собрание, а через пару секунд собаковод пошёл за ним, боясь, что тот по своей бестолковости мог сболтнуть много лишнего.

– Как женщина женщине, – вдруг сказала партнёрша, – попробуйте задобрить своего любовника лаской. Тогда он сам вернёт бумаги. Женщина через постель способна творить с мужчиной настоящие чудеса. Мы все здесь повязаны на этих аджилити, а рыжий секретарь – это, как ни крути, Ваша ошибка. Вы сказали мне, что я не принимаю участия в планирование игр, а я говорю Вам, что из–за Вас подорвана их безопасность. Давайте исправлять свои недочёты. Я уже начала, выдав идею о цирке. Теперь Ваша очередь обеспечивать аджилити сохранность.

– Простите, но я не собираюсь спать с предателем и подлецом.

– Но Вы же спали с ним всё это время, – возразила она. – Так сделайте это ещё раз, во благо всех нас. Подумайте сами, что неприятнее: риск оказаться в тюрьме за нелегальные соревнования или пара минут интима, проведённая с бывшим любовником.

Я хотела что–то ответить, но в этот момент в дверь осторожно постучали.

– Госпожа, – в кабинет заглянули техник и инструктор–кинолог. – Мы поговорили с Рыжиком. Он не подтверждает, но и не отрицает, что взял документы. Сказал только, что разговаривать будет исключительно с Вами и ждёт Вас у себя на квартире.

Я медленно повернулась к партнёрше. Та лишь слегка приподняла бровь, без слов напоминая о своём предложении.

– Так и быть, – сказала я, немного подумав, – мне не впервой выбираться из подобных ситуаций. Дай–ка мне свой телефон на всякий случай. Если что–то пойдёт не так, я позвоню в твой кабинет, – обратилась я к технику.

Он неохотно достал свой мобильный и протянул его мне.

– Только, пожалуйста, осторожнее… Это первый в мире смартфон.

– Это телефон? По нему можно звонить? – пренебрежительно спросила я.

– Конечно. По нему можно звонить, фотографировать, снимать видео, открывать почту, слушать музыку и даже самому перепрограммировать…

– Раз по нему можно звонить, значит, сойдёт, – перебила я его и убрала «драгоценную» технику в сумочку.

– Будьте осторожны, госпожа! – сказал мне на прощание собаковод.

– Непременно, – решительным тоном ответила я. – Доделайте план и отошлите итальянке!

По дороге к Рыжику я заехала в местную аптеку, чтобы купить упаковку снотворного. Этот способ однажды уже помог мне в непростой ситуации: тогда, усыпив бдительность бывшего министра, я смогла незаметно забрать у него ключ от чердака и сфотографировать спрятанные там картины. Теперь обстоятельства были иными, но принцип оставался тем же. Мне нужно было вернуть украденные Рыжиком документы – и при этом не позволить ему снова приблизиться ко мне настолько, насколько он рассчитывал.

– Что это за выходка? – спросила я, едва переступив порог его квартиры. – Почему ты оставил рабочее место?

Рыжик, открывший мне дверь, чуть опешил, не ожидая услышать упрёка, ведь ему думалось, что я испугаюсь пропажи бумажек настолько, что сразу же брошусь ему в ноги.

– Готовил тебе сюрприз, вот раньше и уехал, – ответил он с лёгкой театральностью. – Купил шампанское и огромный брикет сливочного мороженого.

Он указал на стол на кухне, где стояла бутылка с пузырчатым напитком и лежала нераспечатанная упаковка тающего десерта.

– В честь чего?

– Мне показалось, что наши отношения начали сходить на нет, – пожал он плечами. – Вот я и решил их воскресить. Ты на меня дуешься, а я даже не могу понять за что.

– Сказала же: за хамство по отношению ко мне и за полное отсутствие уважения к работе, как минимум. А ещё за наглость… и воровство.

– А я что–то украл? – прищурился Рыжик, придав изумрудным глазам изящной, но осточертевшей мне хитрости.

– Бумаги со стола техника.

Усмехнувшись, он подошёл вплотную ко мне.

– А они представляют какую–то ценность, раз ты сорвалась с работы и примчалась сюда?

– Все документы центра представляют ценность. Мы полугосударственное учреждение при МВД.

– Как интересно получается! Учреждение полугосударственное, а весь инвентарь и материалы, которые ты закупала и заказывала, оплачены вовсе не из государственного бюджета, а наличными, если верить приложенным к сметам квитанциям.

– Этот инвентарь – моя личная инициатива, – с уверенным спокойствием ответила я. – Бюджет таких расходов не покрывает, поэтому я оплатила всё из собственного кармана. Что в этом удивительного?

– Удивительно то, что по датам на квитанциях всё это происходило ещё до моего появления в центре. Только вот ни одного из этих предметов я на тренировочном поле или на складе ни разу не видел. Да и круглой арены, построенной по схемам, тоже.

Наклонившись ко мне, мерзавец добавил с острым сарказмом:

– Но, думаю, внешняя фирма по уборке просто тщательно зачистила следы её существования в один из ваших знаменитых понедельников… когда в центре проходит «санитарный день».

Я посмотрела прямо в глаза секретарю.

– Чего ты хочешь, Рыжик?

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

– Немногого. Во–первых, наладить с тобой близкие отношения. Такие, чтобы ты запускала в меня не тортом, а поцелуями. Во–вторых, вернуть обещанную мне зарплату с двойным окладом. Кстати, платить её ты вполне можешь из своего кармана – так же, как платила за инвентарь. Я ведь, если подумать, тоже твоя личная прихоть, не учтённая в министерстве. Ну и в–третьих… я хочу помогать тебе в твоей незаконной деятельности. Чем бы ты там ни занималась.

– Вернёшь бумаги – получишь свою сверхоплату, – коротко сказала я.

Вновь ухмыльнувшись, он притянул меня к себе за талию, грубо прижав к телу ладонью.

– А что насчёт близости? И тёмных делишек?

– Мы ляжем в постель… если ты сначала напоишь меня шампанским и чем–нибудь покормишь, ибо я голодная. И нет у меня левого дохода – запомни это наконец!

– Не сознаёшься… Что ж, тогда и бумаги обратно ты не вернёшь, пока не станешь прилежной девочкой, – прикусив губу, он сжал мою пятую точку.

– Я сказала, покорми меня, – раздражённо выдала я и вывернулась из неприятных мне объятий.

– Нет у меня ничего! Давай мороженое поедим!

– Спустись вниз и купи пиццу, пасту или гамбургер. Сначала пообедаем… потом будет десерт.

– Покинуть здание я не могу, ты же сбежишь с документами, – покачал секретарь головой. – В отличие от техника, я слежу за важными бумагами. Закажу пиццу домой. Оплатишь?

Довольно улыбнувшись, он открыл бутылку шампанского и налил напиток в пластиковые стаканы, которыми, судя по всему, и пользовался обычно, чтобы не мыть посуду.

– За успешное сотрудничество, основанное на любви! – произнёс рыжий подлец.

– Ты шантажируешь меня, Рыжик. Пока не в открытую, но все твои намёки на то, что ты расскажешь мужу о нашем романе или подашь жалобу в профсоюз, – это уже угрозы. И мне очень интересно, что будет дальше. Что ты собираешься делать с этими бумагами? Кому решил их показать? – спросила я, намеренно подводя разговор к Генпрокуратуре.

Он посмотрел на меня с обиженным выражением лица, словно я несправедливо заподозрила его в чём–то грязном.

– Любимая, какого ты обо мне мнения? – протянул он мягко. – Что касается профсоюза, то я вовсе не шантажирую тебя, а всего лишь защищаю свои права работника перед полковником, который решил их у меня отобрать, урезав зарплату наполовину и изменив контракт вразрез с протоколом. Рассказывать ему о нашей любви мне, честно говоря, совсем не выгодно. Но мало ли кому может прийти такая мысль в голову! А бумажки эти я решил оставить у себя на всякий случай. Не пойми меня неправильно, но я ведь твой секретарь, и если вдруг выяснится, что ты нечиста на руку, то и меня первым делом заподозрят в пособничестве. А я, между прочим, не пособник! Вот это–то и обидно. Будь я твоим настоящим помощником, я бы даже перед Генпрокуратурой тебя защищал. А так… какой мне смысл за тобой в тюрьму идти? Я бумажечки генпрокурору и вручу.

После этого Рыжик достал свой мобильный и заказал нам пиццу. Когда приехал курьер, он спустился к нему на первый этаж, взяв с меня деньги за доставку и оставив одну в квартире. Именно этого момента я и ждала. Подойдя к столу, я взяла его стакан и, пополнив его шампанским, осторожно всыпала туда двойную дозу порошка. Пара лёгких движений чайной ложкой – и снотворное полностью растворилось в золотистых пузырьках.

Налив шампанское и себе, я взяла оба стакана и отнесла их в комнату, поставив на столик возле кровати. Сняв верхнюю одежду, я осталась в нижнем белье, а поверх накинула лёгкий банный халат, намеренно оставив распахнутым вырез на груди. Затем улеглась на постель, вытянувшись по её длине так, чтобы мягкий свет из окна ложился на плечи и волосы. Поза была расслабленной и немного ленивой – такой, будто я действительно пришла сюда провести время в ожидании удовольствий, которые собирался подарить мне рыжий любовник.

На столике рядом лежал глянцевый журнал о знаменитостях. Судя по всему, Рыжик любил листать подобные издания, поэтому я взяла его в руки и начала пролистывать страницы, делая вид, будто увлечена чужими историями и светскими сплетнями.

Через несколько минут входная дверь хлопнула.

– Я пиццу принёс! – крикнул он из кухни, ставя картонную коробку на стол.

– Разрежь и притащи сюда, – отозвалась я из комнаты.

Он заглянул в спальню с коробкой в руках и на секунду замер, заметив меня на кровати. В его глазах мелькнуло довольное удивление.

– Ого… – усмехнулся секретарь. – Похоже, ты решила не тянуть кота за яйца.

– Сначала шампанское, – лениво сказала я, протянув руку к столику. – Я весь день на нервах.

Он послушно поставил коробку на столик, сел на край кровати и взял свой стакан.