Приказ тайных дел Его Величества

Глава 1-2

Я предчувствую, что россияне когда-нибудь, а может быть, при жизни нашей пристыдят самые просвещённые народы успехами своими в науках, неутомимостью в трудах и величеством твердой и громкой славы

Петр Великий

Лошади почуяв жилье прибавили хода, поднимая тучи пыли. Из-за поворота выглянула застава, со служилыми людишками. Стражники возмутительным образом презирали службу – играли в кости. Заставские, услышав скрип возов поглядели и махнув рукой продолжили играть. Поперек дороги стояла рогатка.

– Служивые, – крикнул возница, – нам бы проехать.

– Вертай оглобли, – буркнул стражник и закусив от усердия губу стал трясти стакан, – граница закрыта, воеводов приказ.

– Десятника позови, – сказал возчик, пошептавшись с хозяином обоза в богатом иноземном платье.

– Я тя щас вдоль хребта ногайкой вытяну, – раздосадованный проигрышем стражник решил выместить злобу на вознице, – тебе десятник уже без надобности будет.

– Зови сказано, – рявкнул возничий, как заправский немецкий капрал.

– Ну, тебе хуже, – насупился стражник и в бороду пробормотал, – ужо вам десятник устроит, с такой-то головой, после вчерашнего.

Вскоре дверь избы распахнулась, оттуда щурясь на яркое летнее солнце вышел десятник в накинутом на плечи кафтане. Судя по опухшему лику, упился он изрядно и хмель отнюдь не покинул голову. Вдохнув напоенный зноем воздух, он злобно глядя щелочками красных глаз направился к обозу. По дороге пару раз остановился, чтобы полечить голову квасом из горшка.

– Мил человек, – тихо начал было купец, – нам бы проехать, за благодарностью дело не встанет.

– Да ты что купчина, – почти застонал десятник, – воеводов указ, а то неужто я …

– В избе давай пошепчемся, – добавил купец тише.

– Вот это правильно, – кивнул десятник и развернувшись побрел в дом.

Там баба растапливала печь, но увидев, что будут сейчас взятку давать, понятливо растворилась в сенях. Десятник присел на лавку, где спал до этого на овчине. Прислонив к виску горшок, он тоскливо посмотрел на купца. Тот достал из кошеля пригоршню талеров и выложил на стол. Десятник помотал головой и поморщился, глазами, правда, жадно пожирая серебро, а ноздри затрепетали. Купец добавил еще немного, но получил вялую отмашку рукой.

– Может ефимками лучше? – недоумевал купец, поднаторевший во взятках от Мадейры до Бухары.

– Да пойми ты купчина, тут дело важное, а то стал бы я кобениться.

– Хотелось все к обоюдной пользе решить, ну, раз так, прошу полюбопытствовать сию бумагу.

Кряхтя, десятник отставил горшок и потянул на себя документ. Повертев его и глянув на печать, он стал морщась читать ровные строки, выведенные твердой рукой опытного писаря. Со второй строки читавший выпрямился, ухватился за документ обеими руками и зашевелил губами от усердия.

– …не чинить никаких препятствий. Подписано судьей Разрядного приказу, – закончил читать десятник и поглядел на прибывшего внимательнее, – все равно пустить не могу, не велено никого пущщать, могу мальчонку послать, подождете тут, пока решат.

– И долго ждать мальчонку?

– Ну, день туда, день обратно, – уже вполне почтительно сказал десятник, – не волнуйтесь, тут можно разместиться.

– Ждать не могу, – мотнул головой прибывший, сунув руку за отворот кафтана, – придется по-плохому.

Десятник затравленно осмотрелся в поисках сабли и вспомнил, что опять позабыл ее утром у вдовушки в соседней деревне. А за поясом у незнакомца явно пистолет, да и возчиков, изрядно вооруженных больше чем заставских раза в три. Тем временем купец расстегнув камзол извлек другую бумагу, показав ее бледнеющему и трезвеющему на глазах стражнику, поскольку печати и подписи там были одна страшнее другой.

– Мы едем дальше, а ты ничего не видел, ни меня, ни обоза, ни документа, – наказал купец, пряча документ, – даже воеводе ни слова.

– Слушаюсь, – вытянулся десятник и путаясь в ногах кинулся вон, на ходу застегивая кафтан, – Бориска, отворяй тебе говорят, видишь люди ждут.

– А досмотр учинить? – осведомился стражник у начальства, привычно оттаскивая рогатку.

– Я все посмотрел и положенное удержал, – десятник поглядел на своих стражников так, что стало понятно – вопросы излишни.

– Граница почему закрыта? – осведомился купец.

– Дык воевода не сказывает, кто я ему, – пожал десятник плечами, но поежившись под внимательным взглядом добавил, – людишки врут, что бунт на Москве уже третий месяц, стрельцы Кремль захватили, бояр многих поубивали, цари теперь малолетние Иван, да Петр, а править царевну Софью при них поставили, вот воевода и закрыл границу от греха подальше.

– Спасибо, доброй службы десятник, – сказал купец, забираясь в возок.

– Доброго пути Ваше…, – запнулся десятник, не зная как навеличить важного путника и только стоял навытяжку, пока возы не проехали.

– А кто это был-то Василько? – спросил стражник, глядя вослед удаляющемуся обозу, – границу–то затворять?

– Боярин это важный был, – задумчиво пробормотал десятник и опомнившись нашел на ком оторваться, – какой я тебе Василько? Совсем оборзели? А ну, заводи рогатку взад! И штоб молчком у меня, в колодки попадете будете языком молоть.

– Да мы это, ничего и не видали, – почесал в затылке стражник, глядя на разбушевавшегося десятника.

Возки тем временем удалялись от заставы, где шло наказание невиновных и непричастных. В головном возке давешний купец нахмурившись смотрел на поля ржи. Рядом с некоторой тревогой на него поглядывал молодой человек. Купец подергал возчика и наказал поспешать.

– Отец, что-то неладно? – спросил молодой человек.

– Эх, Петруша, – улыбнулся купец, взъерошив светлые волосы сына, – а когда у нас все хорошо было? Не одно так другое, вот стрельцы в Москве бузят.

– А, поэтому границу и позакрывали, как проехать-то разрешили? Тут взяткой уже не обойтись.

– Ну, бумаги на то и нужны, только как бы там чего на Москве не приключилось.

– А что ей сделается? Вон Соляной бунт пережили и Медный тоже, да Стенькины ватаги.

– Да ты не родился еще, а говоришь пережили, страху тогда многие натерпелись, а так да, побузили и разошлись. Правда сослали много, да голов не сносили без счету, ну это как водится. Хуже когда Новгород бунтовал, его штурмом брали, а Псков вообще осадой морили почитай три месяца. Я маленький был, а помню какого страху натерпелся. А уж как с Борятинским на Стеньку конной лавой ходили, так это вообще только портки стирай. Ну, дело прошлое, дай Бог тут все образуется. Как царь Алексей Михайлович преставился, ясно было, что неладное с троном приключится, начнут волки с собаками грызться. Ну, мы народ малый, нам делить-то нечего.

– Вот приедем, хоть одежу человечью нацеплю – страсть как надоело в чулках да рубахах этих безразмерных хаживать, в бане толком попариться, в кружало сходить.

– То-то ты по кружалам голландским да немчинским не хаживал, а про одежу да, мне бы однорядку или на худой конец этот венгерского покрою кафтан. Да и портки бы на справные поменять. Нет, не по нашей погоде в Европах одеваются. А поди скоро и наши все скакать менуэты будут, да париками лысины закрывать. И так пол-Москвы по иноземному одевается, говорит по-немчински да по-голландски лается, едят всякое, как будто на Руси поесть нечего или русский язык хуже басурманского. Дурни, для торговли языки превозмочь надо, а так пущай они наш учат, раз хотят выгоду поиметь.

– Правда ваша батюшка, шпажонки ихние еще, срам один, вон супротив турка ежели б не сабля, помер бы тотчас.

– Эх, так и не выдрал я тебя вожжами за то, что в пятнадцать лет сбежал тогда с обозом Ромодановского, – покачал головой, но с затаенной гордостью купец, – мать поседела тогда, понесло тоже в Чигирин-то.

– Зато турку прикурить дали, они нас в осаду, а мы по ним огненным боем три недели палили, рожи аж черные были, – разошелся от воспоминаний пятилетней давности сын, – а как с Самойловичем под Бушином рубили их в капусту, эх!

– Ага, а потом тебя за каким-то бесом в Царьград понесло с Даудовым в посольстве, а потом еще и в Крым с дьяком Михайловым, мы уж и знать не знали где тебя носит, а потом является как ни в чем не бывало через три года. Вот ей богу выпорю.

– Ну да, а кто меня потащил сразу муранское стекло торговать, нам тогда у Сицилии абордаж пришлось выдержать, я таких рубок ни на Черном, ни на Азовском не видал, – язвительно пожурил отца Петр, – уж лучше за стенами торчать или в конном строю, чем с десятком сабель против ятаганов. Хорошо вовремя гишпанцы подоспели.

– Да, что было, то было, зато мы два месяца назад в три шпаги пятнадцать фрайхеров, баронешик этих немчинских разогнали.

– Га-га-га, а ты нажрался вином тогда, аж на ногах почти не держался!

– Все спросить хотел? – ткнул в сына пальцем купец, – ты как в рейтары-то загремел? Там же доспех один почитай рублей двадцать самый простой стоит, да сабля, конь рублей шесть-десять, да седло еще пару целковых. Ты же из дому в одних портках сбежал, прихватил там от силы рубль.

– Ну, да, я поначалу в пехоте и оттрубил почти год. Пистолеты у меня были, трофейные янычарские, легкие, зато точные. А потом, взял у турок двух коней без седел и богатую саблю, поставил их в карты на кон и выиграл как ты меня учил. Взял коня и доспех у рейтара. Правда на втором кону одного коня проиграл, но взамен седло выиграл. Да и то надо сказать, конь был худой, чуть хромал, а рейтарский был плохо обучен, так, что я его как вьючного определил. А поутру обрядился в доспех и в ставку к Самойловичу, там надо мной посмеялись, сказали пехоту на конях не принимают, будет под ногами мешаться. Но тут пока зубоскалили, турки во фланг пехоте ударили, все по коням вскочили и контратаковали, ну я с ними понятное дело. После стрельбы и рубки, меня сразу унтером взяли. Ну, подучили стрелять, да с конем управляться конечно, а так остались довольны. Ну, а после Бушин был, там постреляли вдоволь, порубились еще больше. Так, что сполна чинов и наград получил, Даудов заметил, вскоре ему офицер потребовался, он меня и определил к посольским. А там уж грех было отказываться в Царьград к султану-то ехать.

– Видать это потомственное у нас, я тоже в рейтары выбился из пехоты, элитное войско все-таки, это тебе не гусары или не приведи господь драгуны. Последние рыцари на свете.

– Только с пистолетами рыцари, рейтару как древним воителям руки марать саблей как-то чуждо.

– Это да, я за службу в сабельную атаку только раз хаживал, завсегда пистолями обходились. А какие тогда пистолеты были! Это сейчас вон и бой точный и осечек почти нет, а тогда какой срам был.

– Да уж, как вы там в древности воевали ума не приложу.

– Выпорю тебя все-таки, балабол, древность он нашел, батька у тебя еще подковы в обратную сторону загибает, а ты меня уже в старые мухоморы записал.

– А ты и есть старый мухомор, поди десятником-то при стоянии на реке Угре пожалован, хотя сдается пожалован ты был не Иваном III, а ханом Большой Орды Ахматом.

– Вот точно выпорю. Прадед наш при том событии был, из пушек по татарам палил. Рассказал бы лучше про Стамбул, диво как ладно у тебя получается.

Так они и развлекали себя дорогой, иногда влезая в седло для разнообразия. Пели военные и всякие песни с возчиками, сказывали разное, всем было, что порассказать. Обозные не первый раз ехали этой дорогой, поэтому трактиры, да ямские станции на пути встречали наваристыми щами, да отсутствием клопов. Дважды ночевали в поле, благо погоды дозволяли, лишь бы не встречаться с держателями худых заведений. Купец Алексей Прохорович до денег особо не жадничал, но любил первосортное обхождение и подводивший его милости лишался мгновенно. Сынишка был под стать родителю, лишний раз не обидит, но ежели осерчает, лучше сразу утопиться. Поэтому народ в обозе подобрался бывалый, даже во хмелю нравом спокойный и безобразиев не творящий, половина из отставных солдат. Оттого переходы делали полуторные или вовсе двойные, обычно-то если в день верст тридцать одолеют, почитают за счастье. А купеческий обоз делал по шестьдесят и более, потому вскоре открылись пригороды столицы. Купец торопил, уже стояло 18 августа, в походе задержались, а еще нужно сбыть товар до снегов, чтобы снова двинуть в Голландию, потому спешили. Вскоре увидели чуток уже покосившиеся и потемневшие от дождей деревянные стены на валу Земляного города.

– Город Тверь в Москву дверь! – радостно заорал возница, предвкушая встречу с родными, а может и просто с чаркой хлебного вина в кружале.

Как всегда перед Тверскими воротами толклись сотни разночинного народа, стоял неимоверный гвалт торговцев и стук кузниц. Их переносили за вал, но они возвращались, назойливо стучали молотом и обдавали всех паром из ведер, где холодили подковы для снаряжаемых тут же коней. Долго ждали пока расцепят два воза с кожами, в обозе извели все запасы ругательств, изнывая от желания наконец слезть с козел. Ко всеобщему облегчению мужичонка в драной шапке оттащил свою телегу и обоз двинулся. Петр соскочил и по обычаю направился к шатровой церкви Димитрия Солунского, где увидел знакомого служку. Сунув ему рубль, он испросил поставить свечку за счастливое окончание пути. Затем догнал обоз и пошел рядом, разминая ноги, благо дом уже виднелся. Вернее уже показалась церковь Николая Чудотворца, что в Гнездниках, а от нее до ворот родных пара саженей будет.

Дом купца был окружен жилищами мастеровых, делавших стрелы. Ремесло их сходило на нет, все-таки огненным боем воевать больше ходили, а стрела превращалась в охотничью забаву знати. Постепенно дома распродавали, тут селились ямщики и вообще кто ни попадя. Вот когда-то удачливый вояка и пронырливый малый выкупил недостроенный, да изрядно потраченный очередным китайским пожаром дом. Став купцом и разбогатев, Алексей Прохорович обустроил дом, прикупил несколько строений по соседству и расположился вполне вольготно. Пожары приходящие из Китай-города строение пережило благодаря стенам из камня, крыше черепичной, да обширному пруду с водой. Рядом жил только перюшнова дела мастер, сочинявший фальшивые волосы и парики для всей Москвы. Лысые не переводились, мастер богател и ремесло тихое, в отличие от постоянно стучащих кузнецов. С кузнецами воевали нещадно, как и с Дегтярным двором, распространяющим свои ароматы не лучше матерого хорька.

Дом у купца по традиции прятался за огромным забором, только даже крыши как у соседей видно не было. Забор был кованный, искусно украшенный всяческими цветами, да невиданным зверьем, высокий и с острыми пиками. Насколько они острые, а забор высокий говорили обрывки портков, свисавшие то тут, то там. Воришки бывало норовили прокрасться к лабазам или опытные тати покушались, но все одно ни с чем уходили, а лоскуты оставались как напоминание для следующих дурней. Забор ковал истинный умелец и денег заломил немало, но свое дело знал туго. За забором видно не было ничего – там росли ели, посаженные одна об одну закрывавшие всю видимость. Ворота были парадные и грузовые. Вот к грузовым воротам и подкатились возы, бдительный сторож лишь увидев хозяйский обоз, широко открыл створки и радостно замахал руками, придерживая суровых волкодавов за ошейники. Амбары располагались за домом, из парадных ворот их видно не было. Широкие двери со стальными засовами, каменные стены без окон, все внушало в этом хозяйстве чувство крепкой руки и острого глаза. К возам уже поспешали грузчики, сноровисто распределявшие часы, приборы, оружие, вазы, лекарские припасы, заморские диковины, приправы и всякую снедь по нужным местам. Приказчик с толстым пузом радостно щерясь хозяину даже не принимал участия в распределении товаров, народ был тертый, знали все сами, что иной товар у хозяина может и сорок рублей стоить и все двести, за всю жизнь не отработать.

Купец и сын отпив поднесенного холодного кваса направились к дому. От него уже спешила распорядившаяся про обед и баню матушка Анастасия. Особо не чинясь, как это делали жены богатых купцов, запросто пробежала до мужа крепкими босыми пятками десяток саженей и бросилась ему в объятья. Затем сграбастала сына и также крепко обняла. Взяв их за руки, потащила в дом, где уже хлопотали вовсю поднося умыться с дороги, чарку для аппетита, да на стол накрыть.

При всей нелюбви купца к иноземному, дом его напоминал скорее чешские резиденции богемской знати, вперемешку с вельможными французскими жилищами, а местами и гишпанские. Окна были непривычно большими, с добротным стеклом и витражами, дававшими размытый цветной свет, отражавшийся в многочисленных зеркалах. Пол устилали наборные паркеты из богатой древесины, стены украшали разнообразные гобелены немецкой работы, да картины голландских и италийских мастеров. Вся оловянная посуда была голландской работы, стеклянная италийской муранской, часы германские бронзовые с боем располагались на каминах или стояли на полу. Внутри дом никак нельзя было назвать русским, если не считать русской печи на кухне, топили конечно не по-черному, были оборудованы хитрые дымоходы. Насмотревшись заморской жизни купец, да и жена его не раз бывавшая в иноземщине, обустроили дом по-своему, взяв там немного или тут чуток. Только не копировали слепо как в известном по всей Москве изящнейшем дворце Матвеева или голицинском дворце напротив Кремля, где из окон дуло, а внутри было жарко летом, сыро осенью и холодно зимой. Стены тут были толщиной в сажень, то есть в рост высокого человека, что давало тепло зимой и прохладу летом, окна с двойным стеклом, ливни стекали в хитро устроенные стоки. Да и библиотека была тут не хуже голицинской. Однако дом особенно внимание не привлекал, показушной роскоши тут не было, все было добротно и надежно как в лучших шведских жилищах.

Первым делом умывшись, Алексей Прохорович сбросил шелковые чулки и обрядился в мягкие бухарские тапки, завернувшись в любимую безрукавку. Развалившись в резных креслах в столовой, переодетые и умытые путники угощались икрой и ржаным хлебом со смальцем, ожидая пока принесут тройную уху со стерлядью. Уха была наваристая, да горячая, с рыбным расстегаем конечно. Затем и перепела доспели с куропатками, да жаворонки и прочая лосятина. Отец с наслаждением впился зубами в любимое блюдо – перепечу, уж больно ему нравился ливер, запеченный в бараньей сетке. Петр употребил мясную косичку, ему полюбилось мясо с орехом. Стол у них был простой, всего четыре перемены блюд, тут излишеств не любили. Затем конечно был десерт – кулага из малины с медом, все пристрастились к ней уже давно.

Накушавшись как следует, все счастливое семейство глядело в раскрытое окно на разбитый по французскому манеру парк с ровными дорожками, хитро подстриженными кустами, клумбами с буйными цветами и статуей неизвестного мужика, притащенной купцом по случаю. Статуя досталась почти даром в Богемии, являла собой конного воина с мудрым лицом и был он то ли дядька ихнего князя или еще какой почетный боярин. Всем он очень нравился. По русскому обычаю были при доме и огороды, но располагались они позади амбаров и вид не портили. Вообще хозяйственные постройки и конюшни отнесли при строительстве назад, оставив пространство для любования геометрией укрощенной природы. Прихлебывая кофе с сахаром и лениво покусывая слоеватые пироги, семейство наблюдало как по ровным дорожкам от ворот заполошно бежит сторож.

– Там стрелецкий десяток! – возопил добежав сторож, – у них грамота на арест Алексея Прохоровича, а также сына, щас ворота ломать сказывали будут.

– Задержи их немного, нас тут нет, мол в Дерпте остались, – нахмурился купец, рывком вставая с кресла, – Петр, за мной!

Насмотревшись в жизни всякого, Анастасия быстрым и твердым шагом направилась к воротам. Мало ли стрельцам придет в голову озоровать, надо грамоту поглядеть, хоть время и смутное, но не надворной же пехоте аресты проводить, на то соответствующий Сыскной приказ есть или Московский судный на худой конец. У ворот она обнаружила топтавшихся стрелецких коней с немного бледными стрельцами на них. Бледность ликов объяснялась просто – их держали на прицеле двух мушкетонов с картечью сторожа, открывшие чугунные глухие ворота, но оставившие наружную кованную решетку. Остатный сторож тоже схватил мушкет и взвел курок, придерживая яростно лающих волкодавов. Десятник все еще пытаясь браво выглядеть, побелевшими костяшками сжимал мятую грамоту.

– Открывай немедленно! – хриплым голосом возопил десятник, – государевы люди прибыли!

– Ты государев люд не ори тут, – тихо сказала Анастасия, – зачти коли грамоту разумеешь с чем пожаловал или не шуми тут.

– Отворяй говорю! – заорал стрелец.

Стрельцы смотрели на женщину, она подбоченясь со скучающим лицом на них, дула мушкетонов тоже смотрели на стрельцов, лошади косились друг на друга. Пауза затянулась, десятник понял, что открывать ему как это было в других дворах не собираются. Хотя жители, напуганные бесчинствами совсем озверевших стрельцов другой раз старались отсидеться за закрытыми дверями.

– Ну, прочти грамоту, – почти умоляя протянул десятник, просовывая сквозь решетку бумагу, – велено Нарышкина арестовать и сына евонного.

– А на каком основании? – пробежав глазами кривые строки безграмотного писца и глянув на корявую печать Стрелецкого приказа спросила купчиха.

– Так известно на каком, всех Нарышкиных под корень сказано извести.

– Он такой же Нарышкин как ты Матвеев, это ж только тебе неизвестно, что его когда жаловали дворянином вместо Парышкина учудил писец Нарышкиным. А документ есть документ, не переделать, вот и стал он Нарышкиным – вся же Москва тогда смеялась.

– Мне то неведомо, – буркнул десятник, хотя стрельцы постарше кивками подтвердили слова купчихи, – отворяй говорю, арестовывать будем или гляди тебя заодно прихватим, будь ты хоть Парышкина, хоть Нарышкина.

– Я вообще-то урожденная Милославская, столбовая, не жалованная, – вскользь бросила женщина.

– Это где видано, чтоб Милославских Нарышкины в жены брали? Князья на ножах уж почитай сотню лет. Не бреши, всех арестую.

– Брешут вон псы, а я завтра пожалуюсь как в лавку придет жене Хованского, начальника вашего стрелецкого, вот тогда и поглядим кого в мешок бросят.

– Ну, это, мне бабского заговора только не хватало, – нахмурился десятник, понимая, что раз не боятся его, люди видать серьезные, имена прозвучали одно другого страшнее, не поплохело бы ему, только первый чин выслужившему, – все равно твоего Нарышкина брать будем.

– Ну, тогда с коня слазь, один проходи, погляди, что в доме окромя баб никого нет, хозяин еще не приехал.

– Да уж пол Ямской слободы видела как обоз его въехал.

– Обоз могу показать, а муж с сыном в Дерпте остались, и пистоль кому оставь, не боись, служанки на тебя не позарятся.

Войдя в приоткрытую калитку, десятник последовал за женщиной, на ходу дивясь парку, открывшемуся за воротами. Они прошли к дому, где стрелец совсем оробел видом представшей хоромины. Он ехал брать купчишку, пусть со знатной фамилией, а тут выходил серьезный человек, дворянин, жена столбовая, дом и борзые сторожа. Стараясь не задеть саблей окружающие его богачества, стрелец поднялся по крыльцу и вошел в покои. Десятник, увидев обстановку, тут же загнул шпоры вверх, чтобы тут ничего не оцарапать – каждая половица стоила его дневного жалования. Не переставая дивиться заморским чудесам, он проследовал в столовую, где увидел двух иноземцев, вольготно расположившихся в центре залы. Тот, что постарше раскинулся в резном кресле, держа в руках бокал с вином, он лениво поднимал его и отпивал рубиновую жидкость, мешая своему более молодому спутнику. Тот в одежде заморского холопа подобострастно ждал пока хозяин вкусит ароматного вина и продолжал его брить. Картина настолько поразила стрельца, что он даже ничего не мог вымолвить.

– Это есть кто, Анастейша? – сказал иноземец, отмахнувшись от слуги.

– Это есть какой-то десятник, прибыл арестовать моего мужа, – в тон ему сказала купчиха.

– И как есть он это сделайт, Алекс быть Дерпт два недель назайд.

– А ты кто такой? – опомнился десятник, – что тут делаешь?

– Я есть Еганн ван Хюльд, негоциант, есть проблем?

– Документ давай!

– Это есть не проблема, все бумага порядок, не изволь беспокоить.

– Это мы еще поглядим, – нахмурился десятник, стараясь разобрать строки грамоты Иноземного приказа.

– Есть порядок?

– Порядок, – согласился нехотя стрелец, не сильно поняв ровные строки, но оценив заковыристую подпись судьи приказного, дьяков и твердую ровную печать с орлом.

– Дом смотреть будем? Тут еще пять дюжин горниц и клетей, – спросила купчиха.

– Да че тут глядеть и так ясно, что хозяина нет, – нахмурился стрелец.

– Тогда не сметь задерживать унтер, – потерял интерес иноземец и продолжил бритье.

– А, что это у мужней жены делает этот огурец разряженный, прелюбодействуете?

– Не твоего ума дело стрелец, – сверху вниз поглядела на него, наступая Анастасия, – ежели дом глядеть не будешь, может уже пойдешь?

– Э нет, я вас тут на чисту воду выведу! – заорал стольник и ткнув в молодого выкрикнул, – это кто еще такой?

– Я быть тут брадобрей, – выдавил из себя молодой, – служить мессир.

– Да у вас тут сговор! – завопил десятник, хватаясь за саблю, – почему не в Кукуй-городе?

– Мы остановиться у друг после путь, – сказал иноземец постарше, – скоро ехать в Немецкий слобода к дом Франца Тиммермана.

– Я те поеду, щас в приказ поедем… – вытащил стрелец саблю и попытался схватить иноземца за ворот рубахи.

Но не тут-то было – иноземец оказался не робкого десятка, даже не вынимая шпаги, ухватил руку стрельца и крестовину сабли, а другой схватил его за шиворот. Протащив его по всей столовой и прихожей, наддал коленом и спустил с крыльца. В довершение ко всему, сторож отпустил собаку и расшибившийся стрелец как мог бежал от волкодава, клацающего челюстями. Стрелец со всей скорости вылетел в открытую калитку и взвился на коня, прядающего ушами от лая собаки, капающей пеной на захлопнувшуюся решетку. Верховые было заржали, но десятник рыкнул не хуже пса, развернул коня и ускакал прочь. За ним втянулись остальные, только пыль стояла столбом.

– Вернется же с подкреплением, – нахмурилась жена.

– Да куда он денется, – махнул рукой Алексей Прохорович, утираясь рушником, – я вроде как в Дерпте, видел он твоего полюбовника борзого из немчин, документы в порядке, а что перед рядовыми срамиться-то?

– Ну, дай бог.

– Только дело так оставлять негоже, я поеду выясню какая муха кого укусила против меня злоумышлять, а вы тут сидите.

– Не отец, я тоже поеду новости разведаю, – покачал головой Петр.

– Сиди тут и не высовывайся, меня в иноземном платье и без бороды никто не признает.

– Так мы завсегда за границей чужими именами прикрываемся, во Франции мы голландцы и грамоты у тебя имеются, в неметчине хранцузы, в Лондоне немчины, впервой что ли?

– Оно так, здесь же все по другому, есть у меня бумага на тебя Иноземным приказом выданная, что дескать торговей хранцузский, но что если признает кто?

– Так кто меня признает в иноземце-то? Выряжусь как полагается, документ твой поди лучше настоящего, впервой что ли выдавать себя за другого?

– Да пусть идет, – махнула рукой мать, – а ну, как они вернутся с обыском и тем кто потолковее.

– Ладно, давай, только скажи где встретимся и куда поедешь, – поиграл желваками купец.

– Пойду к Живому мосту, там поди знают подробности, а встретимся к вечерне у общественных бань, заодно и помоемся с дороги.

– Добро, только если будут хватать – лучше беги и не сцепляйся, потом откупимся или выкрутимся как. И от Стрелецкой слободы подальше держись.

– А то, бородку подправлю, усы оставлю на французский манер и поеду.

Отец вырядился голландским негоциантом, прихватил трость, шпагу и быстрым шагом направился в сторону Кремля, покинув двор через малозаметную калитку позади дома, выходящую в кусты на малолюдном тупике. Петр оставил маленькую бородку клинышком, поправил усы на мушкетерский лад, обрядился в платье с кружевным воротником, подумал и сунул за голенище рейтарский пистолет, а потом подумал еще и засунул за пояс второй. Поколебавшись, не взять ли саблю, бывшую не в чести у иноземцев, взял рейтарский меч – такую нелюбимую им тяжелую шпагу. Рейтары хоть иноземные, хоть русские – прославленные тяжелые конники в латах, любили стрелять из пистолетов, шпага для них вещица необязательная, благо всегда носили по четыре и даже больше пистолей. Но для порядку нацепить надо – без клинка дворянин не дворянин. Мать глядя на все эти приготовления, только вздыхала, Петр ей улыбнулся и тоже выскользнул через калитку.

К Живому мосту улица вела напрямик, однако Петр из вредности пошел вдоль стен Белого города и прошел всю Стрелецкую слободу насквозь. Хотя особенной опасности в этом не было – мало ли иноземцев шляется по стрелецким обиталищам. Вон там гишпанец что-то обсуждает на бочке с полуполковником, вон шотландский инженер ведет людишек по каким-то им ведомым делам, вон венецианец точит лясы с бабой и видать небезуспешно склоняет ее ко греху. Слобода хоть и кишела стрельцами, только заняты они были своими делами, да семьями. Тут больше носились детишки, ходили девки с корзинами, да кулями, собаки лаяли и вообще жизнь шла коромыслом. Зато тут почти не было лавочников, кузниц и прочей ерунды, ну, кабаки случались, куда ж стрельцу без доброй чарки-то. Вскоре показались стены Города – Кремля, казалось просто вросшие в слободские постройки и огороды. Кремлиноград стоял как всегда нерушим, зеленел шатрами на башнях, орлом на Спасской башне, срамился приодетыми в специальные одежки голыми болванами-статуями и золотился куполами соборов. Спокойно пересекая Стрелецкую слободу, Петр добрался до Живого моста, еще издали заслышав гвалт торжища, происходившего на мосту.

– Петька? – кто-то дернул его за отворот камзола, – ты?!

– Ну, я, – неохотно выдавил из себя Петр, узнав в оравшем полкового знакомца Ивана Щукина, – только не голоси так.

– И то верно, че так вырядился?

– Ну надо, служба такая, сам-то как?

– Каком об косяк, ну, ты ж меня знаешь, – улыбнулся во все двенадцать зубов Иван, – там послужил, тут послужил, в общем пока в Разрядном приказе мелкой сошкой.

– Выберешься, не впервой, ладно, побреду я, дела.

– Рад был видеть, нашим передам привет от тебя.

– Прощай, – улыбнулся Петр и надвинул треуголку на глаза от греха подальше, мало ли тут полковых, да иных знакомцев по углам околачивается.

Живой мост как всегда жил своей жизнью, качаясь на волнах и сотрясаемый неимоверными воплями зазывал. Прозвали его Живым оттого, что был он наплавным и при любом ветерке извивался как змея. Чего тут только не продавали! И пироги и холстину и кожу, не говоря про соленые огурцы или дрова. Все что-то куда-то тащили, волокли, катили, несли, успевай только уворачиваться. Как всегда громче всех орал продавец пирогов с заячьей требухой – Алексашка Меншиков, заслушаешься как свои худые пироги нахваливал. За что не раз был бит, однако все одно торговал с прибылью, слыл местной достопримечательностью, жутким пронырой, зубоскалом и охальником.

Петру, выросшему на торжищах от Майорки до Архангельска и посещавшего базары Стамбула, привычно дышалось торговым духом. Он уже приметил нужного ему человечка – юродивого Ганса. Ганс был истинным германским моряком, потерявшим ногу, глаз и руку в каких-то нелепых сражениях за немецкие герцогства. Каким-то ветром его занесло в Москву, где он внезапно стал верховодить шайкой мелких базарных воришек. Со временем стал и главным воровским ухом – ежели что где в Московии сперли – Ганс про то если не знает, то вскоре прознает. Любые новости стекались к этому неказистому с виду человечку, завернутому в драную свитку и восседающему на бочке как заправский пират с костылем и деревянной ногой. При нем толклись двое обломов со здоровенными ножами за поясом.

– Гутен абенд, геайгнете герр Ганс, – поприветствовал Петр юродивого.

– А, Питер, – сощурился разбойник, – сегодня машкерад, а мне не сказали?

– Ну что-то вроде того, – кивнул Петр, сунув Гансу пару золотых луидоров, – отчего это так стрельцы хотят батюшку моего в колодки забить?

– Эта весть столько не стоит, – сказал Ганс, протягивая луидоры назад, – взбрело им в голову всех Нарышкиных переловить, как в Кремле начали Нарышкиных да прочих убивать во время бунта, так и ловят.

– Только поэтому? – спросил Петр отмахиваясь от монет, – никакой другой подоплеки тайной нет?

– Я конечно проверю, – кряхтя приподнялся Ганс и запрятал луидоры куда-то глубоко в одежды, под дерюгой сверкнул шелковый камзол, – но никаких тайных доносов на батюшку не имелось, он вообще чист аки горлица, только за фамилию.

– Ну, и то ладно, – кивнул Петр, – спасибо, успокоил.

– К вашим услугам господин, – поклонился снова привстав юродивый, – спасибо, что не забываете убогого.

Устроившись возле бочки с квасом, Петр осушил с удовольствием кружку, поскольку белый кружевной галстук в духоте давил. От прохладного кваса тут же бросило в пот, холодная струйка потекла между лопаток. Глядя как лавочники сворачиваются, Петр лавируя между бочками и тележками направился в сторону бань, скоро как раз собирались звонить к вечерне. С первыми ударами колокола, он подошел к вечно гудящему заведению с выходящими оттуда довольными распаренными людьми. Внутрь с вениками спешили новые, радостные люди в предвкушении хорошего пара. Отца нигде не было, оттого Петр уселся на колоду в прогоне, где его особо видно не было, зато хорошо просматривалась улица.

Часы на Спасской башне играли привычную музыку. Петру нравились восстановленные после очередного пожара часы с узнатным кругом голубой глазури с золотыми и серебряными звездами, изображениями солнца и луны. Цифры обозначались славянскими буквами – буквицы медные, покрыты золотом, размером в аршин. Стрелка была как бы солнцем с длинным лучом, красота неимоверная. Мелодия еле доносилась, но все равно была красивая. Потом ее заглушили колокола бившие к вечерне.

– А ты чего так вырядился? – услышал он от девицы, стоящей напротив, – али не признал?

– Здравствуй…– промямлил Петр, лихорадочно стараясь вспомнить где мог видеть сию девицу.

– А, не признал, богатой буду, – залилась звонким смехом девица, – ну, мучить не буду – дочка я Подвойского.

– Лизанька?! – вскочил Петр, опрокинув шпагой какие-то палки, прислоненные к забору, – так это сколько же тебе?

– Хоть мы играли с детства, но не след девицу про годы спрашивать, – строго сказала она, но тут же снова рассмеялась, – весной было осемнадцать.

– Совсем большая стала, – оглядев ладную фигуру той, с которой лазал через заборы и обдирал коленки, худенькой девчонки с торчащими косичками, сказал Петр, – уже сватов засылать пора.

– Да уж хватает сватов, – враз посмурнела Лиза, но улыбнулась, – чего так обряжен-то?

– Надо, служба, это ж как ты меня узнала?

– Да глаза у тебя приметные, только они и остались от мальчонки, что сбежал тогда на войну, теперь вон какой богатырь, сукно-то не рвется когда плечи расправляешь?

– Не, сукно не рвется, подкладка в подмышках расходится, бывает, самой тоже грех жаловаться, вон какая ладная девица теперь, поди у тебя сукно в другом месте при вздохе рвется?

– Охальник, вот нисколько не изменился, как был нахал и рукосуй, так и остался.

– А живешь там же?

– Нет, батюшка преставился, у дядьки теперь перебиваюсь, дом у Калужских ворот где цирюльня, он наверху две комнаты снимает.

– Зайду проведаю, – кивнул Петр, но вспомнив свои дела уже менее уверенно добавил, – дела только поделаю.

– Давай лучше в другом месте встретимся, я дам знать где.

– Лизка! – заорал бородатый крепыш с окладистой бородой, – ты мне еще в подоле от немчика понеси, вожжами выпорю.

– Прощай, – рванулась Лиза.

– Да я ему всю бороду вырву, – взъярился Петр, вскакивая.

– Не связывайся с ним, – толкнула его Лиза, – это страшный человек.

Не оглядываясь, она под буравящим взглядом бородача, опустив голову и согнув спину отошла от Петра. Схватив ее за руку, дядька бесцеремонно потащил ее куда-то в сторону. Петр было хотел догнать их, да поучить невежу, нельзя же так с девицами обходиться. На худой конец можно ей найти справное жилище или на время поселить у знакомых. Но тут с озабоченным видом вынырнул отец, привычно обходя лужи, сказывалась парижская закалка, рядом с ним, что-то горячо обсуждая следовал молодой человек с хмурым лицом в богатых одеждах. От взгляда Петра не укрылось, что два пистолета хоронились в одеждах и сабля незнакомца явно была у него не просто украшением. Отец оглянулся в поисках сына и Петр был вынужден оставить планы догнать скрывшегося за спинами тирана девиц. Тем более его уже не первый человек запросто признал на улице, требовалось не подвести все предприятие.

– А, ты здесь, – кивнул отец, – знакомься, Гавриил Иванович Головкин, стольник царев и большой человек, прошу любить и жаловать.

– Да не чинись Алексей Прохорович, тебе ли чиниться-то, – широко улыбнулся, протягивая руку молодец, – будем знакомы, зовите меня просто Гавриилом и ладно.

– Рад знакомству, – кивнул Петр, пожимая крепкую, натруженную оружием лапищу.

– Что делаем?

– Да мы вроде в баню собирались.

– О, отличная мысль! Запарился тут с этой беготней и поговорить никто не помешает.

Они вошли в бани и попали в царство счастливых голых людей, от души лупцующих друг друга вениками. Заморское платье никого не удивило, иноземцы давно уже привыкли к русским баням и находили в таком провождении большое удовольствие. Особливо их восхищало, что женщины парились наравне с мужами, что для Европы, как могущей гнобящей женщин было удивительно. Посему, они с большим удовольствием предавались «варварскому пороку», заседали кружком, шуршали воблой, распивали прохладный мед и брагу. Сложив в клеть свои арсеналы, троица отправилась в парилку и долго оттуда не выходила, а затем отдышавшись и выкупавшись в Москва реке, возвращались назад. Напарившись как следует и присев за дальний столик на открытой террасе, новые знакомые устроились за кувшином пива.

– Сын, разговор у нас серьезный, вот Гавриил расскажет что к чему.

– Да поди уже сами все сообразили. Верно полагали, как Федор-то Алексеевич преставились, так и началась свистопляска на престоле, вернее рядом с престолом. Сестры покойного царя начали воду мутить против братцев малолетних Ивана и Петра, Софьюшка, в отличие от сестриц, что лишь обзавелись полюбовниками, да платье напялили польское, сама править возжелала. А тут еще эти князья устроили между собой гонки кто быстрее Милославские Ивана или Нарышкины Петра на трон приткнут. Вышло, что оба теперь на престоле, сказывают заказали трон двухместный, да с окошечком наверху, откуда Софья будет им указания давать что говорить. Не, хохма конечно знатная, вся Москва хохочет, но по правде смешного мало. А тут еще стрельцы за невыплаты жалования обозлились, да полковники стрелецкие на огородах своих заставляют их работать бесплатно. Какой-то дурень заорал, что дескать Нарышкины царя Ивана задушили, ну, тут как водится с набатом, все ринулись в Кремль, гремя саблями. Не иначе Софьюшка с князьями Голицыным и конечно Хованским всю эту кашу заварили. На Красном крыльце царица предъявила живых и здоровых царей, стрельцам указали на ворота, так они на глазах малолетних царей поубивали князей Долгорукого, государственного канцлера Матвеева, Нарышкина и еще тьму народу. Царей заперли в палатах и стали носиться по городу в поисках остатных Нарышкиных, даже немецкого лекаря фон Гадена поубивали за что-то. А сколько пограбили народу – без счета! Вот на тебя какой-то умник и выписал Алексей Прохорович грамоту, чтобы в Стрелецкий приказ, а потом в петлю. Ну погоди, найдем еще и самих в петлю определим, дай время только. Ну там дальше балаган начался – столб поставили на Лобном месте с именами убиенных бояр, что дескать бояр сиих поубивали стрельцы за воровство по приказу царя и мол какие эти самые стрельцы молодцы. Челобитные пошли дескать хотим Софьюшку правительницей, ну в смысле регентшей. Жалование им там выплати, насчитали четверть миллиона, в казне отродясь столько не было, освободи от того, сделай то, выполни это. Притащили староверов каких-то, давайте мол с патриархом устроим спор и переспорим его в истинности веры. Ну, патриарх им там устроил Фермопилы, благо за словом-то в карман не полезет, а потом сами же стрельцы бедолаг староверов и поубивали. Между стрельцами и Софьей мечется князь Хованский, говорит, дескать стрельцов удерживает от расправы над Москвой, а стрельцам бает, что от плахи их бережет. Короче заварили они такую кашу, что самим не расхлебать, вот третий месяц цари сиднем в Кремле сидят, не знают, что делать и высунуться боятся. Софья бы рада всех этих стрельцов разогнать, так придется ополчение собирать, для этого надо из города выбираться.

– Ну дела! Это же измена, – нахмурился отец, – я-то думал так, бузят, а тут вон оно что.

– Так мы-то зачем понадобились? – спросил Петр.

– Во, в корень зрит, молодец, – отхлебнув из кружки, чтобы промочить пересохший рот похвалил Гавриил, – люди нужны чтобы завтра сопроводить царей из города.

– А, понял – Крестный ход в Донском монастыре, без царей там никак, вот из города и выберутся, – догадался отец, – ловко. А там в монастыре-то все готово, ведь может до осады дойти?

– Готово-готово, там уже хитростей припасено на всех стрельцов хватит, только вот людей не хватает совсем чтоб из города-то выбраться. А посылать за кем, суета ненужная вокруг царей выйдет, может все раскрыться. Вот стольники, да окольничьи, да бояре и подтягивают бывалых людей. Сами-то понимаете, если до рубки дойдет, тут родовитыми предками не отбиться, придется саблей помахать от души. А встретил я батюшку твоего, он меня к тебе привел, калачи вы оба тертые, будете в подмогу.

– Так мы в розыске, да в иноземном платье, – развел Петр руками.

– Вот это даже и к лучшему, – пробурчал из кружки Гавриил, – там иноземцы тоже будут из Немецкой слободы, лекарь да учитель танцев, их-то за воев никто не держит, а вы если надо и палить горазды и шпагой кого ткнуть побольнее запросто.

– Так-то оно так, только царя стольники должны сопровождать, – нахмурился Петр, – мы ведь просто стряпчие – дворяне, да еще и купцы, дозволят ли?

– Ха-ха-ха, – залился звонким смехом Гавриил, – тут как раз случай, когда твоя рука может боярской стоить. Но мыслишь правильно – завтра утром пожалуют тебя стольником, будешь на хранцузский манер камер-пажом. А уж когда все кончится, то под кубки наградные, да сабли в ножнах самоцветных только руки подставляй.

– Не за награду я говорил, а батюшка как же?

– Да ты за батюшку беспокоишься? – нагнувшись зашептал Гавриил и выпрямившись снова захохотал, – примерный сын, молодец Алексей Прохорович, правильного потомка вырастил. Не беспокойся, батюшка твой пожалован гораздо выше – в окольничие, считай знатнее барона.

– Ну, дела, – только и сказал Петр.

– Ну так как – поможем царям? Тут приказывать не могу, дело добровольное.

– Лукавства в тебе Гавриил на трех возах не увезти, приказывать он не может, – проворчал отец, – согласны, куда мы денемся.

– Да, согласен, – кивнул Петр, – служба государева она хоть в поле, хоть где.

– Вот и ладушки, – враз посерьезнел Гавриил, – оружие при себе какое имеется?

– Два пистоля, шпага и дага, – ответил Алексей Прохорович.

– Два рейтарских пистолета, рейтарский меч и дага, – доложился Петр.

– Отлично, видно нашего человека, без целого арсенала из дома не выходят, уже темнеет, сейчас, двинем в Город, укроетесь в палатах царских, тут всего ничего до рассвета остается. Народу собралось немного, однако рубаки знатные, ничего плохого не скажу, за каждого поручусь.

Маленький отряд оделся, вооружился и направился к Кремлю. Проходя по Лобному месту, все могли воочию наблюдать при свете масляных светильников, тот самый столб, увековечивший убийства бояр. Вошли через охраняемые ворота Воскресенской башни, стрельцы ничего не сказали, признав Гавриила и тут же потеряв интерес к иноземцам, благо они тут пачками бродят. Внутри Города было покойно и темно, несколько фонарей светилась в окнах, похоже веселиться никто не собирался. Темными закоулками отряд дошел до маленькой двери, куда Гавриил хитро постучал. Заскрипел засов и в тусклом свете высунулось дуло мушкета, тут же пропавшее. Горбатый привратник запустил всех, запер дверь и подволакивая ногу отвел по длинному коридору в коморку с горящей свечой и двумя длинными сундуками. Достав из одного сундука пару лосинных шкур, горбун бросил их на крышку, показал где вода и как пользоваться водопроводом, затем молча удалился. Вскоре вернулся с узелком где был расстегай с курицей и скляница кваса.

– Вы народ бывалый, постарайтесь уснуть, тут безопасно, если какой шум поднимется, успеете умыться и позавтракать не торопясь, прежде чем сюда буза доберется, – улыбнулся сверкнув крепкими зубами в отблесках свечи Гавриил, – завтра рано выступать.

Без лишних разговоров они растянулись на длиннющих сундуках и вскоре богатырски захрапели, как и положено перед трудным днем.

Глава 2

Опосля дождя, в четверг,

Дам еще медальку, сверх.

Только ты уж постарайся,

Чтоб народ меня не сверг.

Леонид Филатов

Их разбудил давешний горбун, принесший горячие пироги с зайчатиной и сбитень. Еще не рассвело, в окне было темно, запалили свечку. Пока умывались свежей холодной водой подаваемой уже больше полвека от Водовзводной башни, пока завтракали, пришел молчаливый стольник и повел их с собой. Петр было затрепетал – шутка ли, самого царя увидит, но они вошли в зал собраний Теремного дворца. Там молчаливо вооружались две дюжины человек, а за столом восседал Гавриил, улыбнувшийся им и какой-то боярин, кивнувший отцу.

– Здоров Алексей Прохорович и тебе Петр не хворать, – привстал Гавриил, – знаю, что рейтарскому строю обучены, так что вон в сундуке рейтарские пистолеты с припасами, берите сколь унесете. А, ну там ящик с гранатами, коль желаете. Если посерьезней что нужно, винтовальные пищали в другом сундуке, ну да знаю рейтары пистолеты больше ружей жалуют. Сабли вам вроде не полагаются как немчинам, ну да и шпагами глядишь отмашетесь ежели что. Доспеха не обессудьте, не припасли, во дворе верная дюжина рейтар и гусары ждут, те в полном доспехе, если что, примыкайте к ним, там капитаны, полуполковники, командует целый стольник и полковник. А, это кстати как обещано, жалуют тебя цари стольником и полуполковником, ждут службы верной и беспорочной, уж прости Петр, что без торжеств, потом отпразднуем. Теперь будем ждать.

Петр молча сунул жалованную грамоту в камзол, отец хлопнул его по плечу, улыбнувшись. С другой стороны проснуться рейтарским маеором в отставке, а к полудню уже скакать полуполковником и стольником, дело приятное. Они пошли брать пистолеты, благо рейтару никакой пистолет лишним не бывает. Носили минимум по четыре, так что, прихватив седельные кобуры, пошли дополнять свои арсеналы, распиханные по сапогам и поясу. В сундуке обнаружились отменные пистоли, отец с сыном подбирали себе под руку. Народ собрался тертый, спокойно расселись по лавкам, чистили, проверяли замки на оружии, пороховые заряды в пенальчиках на перевязи-берендейке, седой дядька точил саблю. У дверей устроились трое детин с бердышами, проверявшие всякого входящего. Гавриил время от времени выслушивал то служанку, то давешнего горбуна, весьма бойко шаркающего туда-сюда и сосредоточенно кивал, что-то нашептывая в ответ. Все уже устали ждать, в окнах занимался рассвет. И вот заполошно прибежал малец в дорогом кафтанчике и кивнул, Гавриил с боярином встал и направился к дверям, махнув рукой. Все поднялись, встали по двое в колонну и пошли следом. Началось.

Царя никто не увидел, только хвост из мамок и нянек, проходящий из Спасской башни на площадь, где ожидали кареты и верховые лошади. Да и мудрено было увидеть государей, сегодня царская семья в полном составе: оба царя, обе вдовствующие царицы Наталья и Марфа, две тетки и пять сестер царей, да царевна Софья особняком с целой свитой фрейлин. А уж бояр, окольничих, стольников без счета, шутка ли – Троицкий ход начался. Гавриил быстрым шагом провел отряд в хвост колонны и проходя ворота снял шапку, перекрестившись. Петр было подумал – им играющим роль католика да протестанта пристало ли снимать шляпы, но тут увидел как лекарь-англиканец снял широкополую шляпу, да еще перекрестился по православному. Отец это тоже приметил, посему они смахнули треуголки и перекрестились, чего, впрочем, никто не приметил.

Ступив на мощеную бревнами Красную площадь, отряд последовал за Гавриилом, уверенно направившимся к поданным верховым коням. Там же топтались лошади с рейтарами в полном облачении и пара гусар в доспехах без крыльев. Двое коней держал рейтар, увидев шедших Петра и отца, он отдал им поводья и шепнул, что кони рейтарские, обученные, выстрелов не боятся. Кони были на загляденье, с высоты седла Петр оглядел простершихся ниц подданных, заполнивших всю площадь. Кто-то махал руками со Смоленской часовни, высившейся слева от башни, но процессия уже тронулась. Выбивая богатырскую дробь по бревнам мостовой, кони несли процессию в Донской монастырь. Гавриил дал команду и отряд прикрыл царские кареты по бокам и сзади. Впереди был приличный отряд из бояр, тоже изрядно вооруженных.

Пока месили улицы Белого города, пока выбрались в Земляной и подбирались к тамошним воротам, останавливались без счета. То карета застрянет, то на ней лопнет ремень, держащий весь корпус, то еще какая напасть, пару раз было не повернуть на недостаточно широкой улице, пока выводят сановных седоков, да разгружают пожитки, пока занесут воз на руках время утекало. В общем царский поезд это было целое событие – быстро не поскакать, ход у карет жесткий, драгоценные ездоки все окорока измочалят, хоть внутри сиденья мягкие. Потом с лошади возница упал, хорошо не зашибся, зато упряжь у всех трех пар коней запутал, перегородил там всю улицу. Пока распутали, пока то да се. По дороге, хотя и вышел указ, что каретами ездить только думным боярам, без счету попадалось боярских, дьяковых, да и просто купеческих карет. Их разгоняли по боковым улицам и обещали наказание, но это тоже отнимало много времени. Обычных всадников верхом на запрещенных в городе резвых конях просто спешивали, а коней передавали для отправки на царскую конюшню. Пара удальцов попыталось было протестовать, дескать знатных они родов и никого еще не задавили на дороге, но царские стольники долго не думая били их плетью, отчего один даже со слезами убежал к тятеньке. На такое зрелище народ стекался реками, ручейками и целыми водопадами.

Казалось вся Москва собралась вдоль дороги царского обоза и стала галдеть во весь голос. Люди напирали друг на друга, Петр, им с отцом достался правый бок кареты царевен, несколько раз вынуждены был конским крупом отбрасывать наседавших. Гавриил, следовавший у кареты Софьи вовсю охаживал плетью не в меру любопытных, а кое-кто из рейтар и саблей плашмя жаловал ближних вдоль спины. И все же вперед продвигались, хотя и медленно, пока никаких неожиданностей не приключилось. Во время очередной остановки, Петр даже успел достать бумажку и на ладони карандашом черкнуть пару строк. Поискав глазами, Петр нашел кого искал – чуть драного, но чисто умытого мальца, с восхищением глядящего на хрипящих коней, богато украшенные кареты, разодетых стольников и вообще наслаждающегося зрелищем. Чуть тронув коня, Петр оказался возле мальца, краем глаза наблюдая за вверенным постом.

– Эй малец, хочешь денежку заработать и нажраться от пуза вкусностей? – быстро и тихо сказал Петр.

– О, по нашему лается, – не заробел малец, – а че за вкусности?

– Что захочешь, хоть заморскими шоколадными сладостями, хоть молочным поросенком, хоть ананасом, – быстро заговорил Петр, глядя как тронулся передняя карета и сунул в карман мальцу бумажку, – вот письмо, отнеси в дом купца Нарышкина у церкви Николая Чудотворца, что в Гнездниках.

– Копейку дадут?

– Алтын проси, скажи от Алексея и Петра записка.

– А почему сейчас денежку не дашь?

– Чтоб с ней сбежал? Записку отнеси, все получишь сполна.

Царский поезд наконец двинулся, пока добрались до Калужских ворот, уже было глубоко за полдень. Все уже извелись в напряжении, но никакой погони не было, Гавриил оглядываться уже устал. Охрана притомилась, глотая дорожную пыль, Царевны стали высовываться из кареты, с интересом поглядывая на стольников помоложе. Отряд уже не держал руку на эфесе, немного расслабились и даже стали переговариваться. Отец чуть придержал коня и пустил его шагом рядом с Петровским.

– Ну, вроде пока обошлось, – улыбнулся Петр.

– Это мы еще посмотрим, – хмуро сказал Алексей Прохорович, – тут и засады могут быть и что угодно.

– К Донскому монастырю-то еще прилично ехать.

– Домой бы весточку какую послать, а то вчера засветло ушли, сегодня уже рассвело, мать поди все глаза проглядела и не спала вовсе.

– Подумал про то, мальца с запиской послал.

– Когда успел-то?

– Да стояли пока в городе, чиркнул дескать царя сопровождаем в Троицком ходу, не беспокойся.

– А ежели перехватят письмецо? Сейчас даже девки незамужние и черносошные крестьяне грамоте обучены.

– И че они поймут-то? Я его по-голландски написал, тут поди не каждый разумеет, а толмача искать, где мы уже будем-то?

– И то верно, ух ловок ты братец, в кого только?

– Да есть в кого.

Неподалеку от монастыря обоз стал поворачивать в сторону Коломенского. От Донского монастыря по дороге появился всадник, к которому подъехали бояре и Гавриил, они быстро что-то обсудили, Гавриил собрал рейтар и горячо заспорил с полковником. Тот махнул рукой и плюнул, ускакав за обозом, полуполковник тоже заспорил было, но ускакал за полковником. Отряд подъехал к Петру с отцом.

– Ну, что, настало время службу исправить цареву, – улыбнулся Гавриил, – собирайся Петр, там по дороге от монастыря, отряд стрельцов в полсотни голов движется. Мы на Коломенское уходим, их надо задержать с рейтарами на час. По солнцу время счисляешь?

– Да у меня брегет есть, – вынул Петр золотые часы, – задержать так задержать.

– А че такое богачество напоказ не носишь?

– Девка я красная что ли обвешиваться всяким, чем стрельцы вооружены-то?

– Видел только пики, с ними пикинеры идут, – рассказал дозорный с позволения Гавриила, – пищалей не видел, но ружей с пяток наберется к гадалке не ходи, ну сабли. По видимому отряд из Воробьево идет, им много оружия не дают, чай не Москва. А поди может это и подсылы ряженые какие, сейчас любые польские лазутчики на стрельцов все могут легко свалить.

– Короче бери рейтар кто есть, будешь над ними, час стоять, потом догоните, Алексей Прохорович, тебя не обессудь не пущу.

– А че полковника услал? – буркнул седой всадник закованный до носа в пуленепробиваемую черную вороненую сталь рейтарского доспеха, – парнишка-то сдюжит?

– Он под Бушином в маеоры произведен, из рядовых выслужился, жалован давеча, теперь стольник и полуполковник выходит, – улыбнулся Гавриил, – черный рейтар, чернее не бывает.

– Ну, раз Черный кафтан, сойдет, – улыбнулся и кивнул рейтар, – доспех бы ему какой?

– Петр, возьми мою двойную кирасу, Стенька, шелом принеси быстро с вьючной кобылы, тебе стольник впору будет. Вишь рейтарские голова, да и полуголова мелковаты, их доспех на тебя не полезет, а как они рвались поперек тебя геройствовать, ух. Час, запомни, с сего мига.

– Гусаров возьмете? – спросил подъехавший с товарищем здоровенный парень в гусарском доспехе.

– Только не мешайтесь если не сможете управляться ловко с конем, – кивнул Петр.

Дробный топот коней унес бояр, Гавриила и отца. Алексей Прохорович только хлопнул сына по плечу и сунул ему в седельную сумку гранату. Рейтары и примкнувшие гусары стояли как и положено в струнку, только плюмажи на шлемах колыхал набежавший ветерок. Оглядев диспозицию, Петр выстроил свою чертову дюжину поперек дороги с оседающей пылью от царского обоза. Справа от дороги была широкая канава, поросшая кустами, слева пруд или озерцо с топкими берегами. Дорога была в этом месте широкой, как раз всем уместиться в ряд.

– По сколько пистолетов? – спросил Петр.

– По четыре, по пять, шесть, – в разнобой ответили рейтары, гусары добавили, – по два.

– Так, устраиваем им караколь, если они конечно не разбегутся сразу от нашего грозного вида, – указал Петр, глядя как из-за поворота вынырнули пара стрельцов в пропыленных кафтанах.

– Так мало нас на караколь, – нахмурился седой рейтар.

– Так их поди не тысяча, – ухмыльнулся Петр, – по четыре в ряд встанем, последний по пять пойдет.

– Ну, да, сначала пальнем из двух, потом второй парой, перезаряжаться по мере возможности, – кивнули рейтары.

– А что такое караколь? – спросил гусар.

– Ну, да, вы жеж не из наших, – кивнул Петр, – карусель казачью представьте, почти то же. Короче делай как я, со мной пойдете. Только если не сможете, вываливайтесь и ждите в стороне, не хватало еще свалку устроить. Позиция тут полная дрянь для конницы, но нам задержать их надо, а не перебить, в узком месте это способнее. Может заболтать их получится.

Стрельцы подходили быстрым шагом. Дойдя до развилки, они тут же нашли следы царского поезда и увидели куда повернули кареты. Главный отдал приказ и стрельцы потянулись в сторону Коломенского. Судя по всему, вооружений особых при них не имелось, только пики, да кое-где бердыши. Пищали, конечно, мелькали, но не у всех, это оставляло надежду, да и страх перед рейтарами бежал впереди них. Петр выехал вперед и ожидал подходящих стрельцов.

– Куда путь держите, служивые? – зычно спросил Петр.

– А кто спрашивает? – утирая пот рявкнул полусотник, – че немчина раскомандовался?

– Стольник и полуполковник из царевой свиты Петр Нарышкин, на платье не гляди.

– Нам приказано встретить царя и сопроводить в Донской монастырь.

– Царь вас благодарит за службу и желает, чтобы вы отправлялись домой.

– Но меня командир заругает, – пожаловался стрелец.

– А каков твой командир, может я его знаю? – кочевряжился Петр, – и отчего в стране праздник, а вы половина в носильной коричневой форме, а не в цветном парадном платье?

– Так этож мы не успели.

– Ну, а знамя братское где позабыли? Ужо все вашему полковнику выскажу Федьке Лопухину.

– Так мы ж не Лопухина-то полк, мы Колобова полк.

– Че-то ты заврался братец, вон те ребята у тебя в цветном платье, так кто ж видел у Колобова малиновые шапки и зеленые сапоги, когда должны быть в серых шапках и красных сапогах, а ну, сказывай кто таков!

– Пройти нам надобно, по хорошему прошу.

– А вот это парни вам не удастся, вертайте назад, не велено здесь ходить, рейтары тут стоят.

– Сквозь тебя пройдем, будь вы трижды черными!

Лже-стрельцы выстроились квадратом, видать бывалый народец, строю обучены, выставили пики, приготовили с десяток пищалей. Тут же у них нашлись горячие головы и стали палить, засвистели неопасные пули. Петр не теряя времени пустил переднюю линию рейтар в галоп, они на ходу взводили замки пистолетов и целились. Подскочив на выстрел, они осаживали коня, вертали его чуть вправо, делали выстрел, затем влево, стреляли из другого пистолета, разворачивали коня и уходили назад. Там уже на их место галопом подскакивали вторая и третья линии, первая проезжала сквозь их строй. Отстрелявшиеся рейтары возвращались также через строй, вставали сзади и готовили заряженные пистолеты. Второй залп рейтар оказался не менее шокирующим для стрельцов, чем первый, а третий, с замешкавшимися гусарами похуже, но Петр сбил излишне ретивого пищальщика и ранил полусотника, залившегося кровью из головы. Стрельцы учудили беспорядочный залп, а рейтары не давая опомниться уже разряжали вторую пару пистолетов. Стрельцов убыло в числе изрядно, раненые орали, валяясь на дороге в пыли, брошенные пищали убитых тут же переходили в руки пикинеров, оставлявших пики и бердыши. Петр дал команду перезарядиться и поехал к стрельцам, по нему выпустили пару зарядов, одна пуля чиркнула по кирасе и порвала рукав.

– Отступайте, обещаю ничего вам за то не будет, – тянул время Петр.

– Да пошел ты, Федьку-то в живот ранило! – заорал кто-то из стрельцов, – брательника моего!

– Тем более к лекарю надо, – поднявшись на стременах увещевал Петр.

– Да я тебя, – заорал стрелец и выстрелил из пищали, пуля прошла совсем рядом.

– Отступите, – тянул Петр, но видя как стрелявший ухватил вторую пищаль, выстрелил и попал в стрельца, тот упал и не двигался.

Полусотник держась за голову что-то приказал, стрельцы ощетинившись пиками стали медленно двигаться вперед. Петр вновь пустил рейтар, они отстрелялись заметно хуже, двоих ранило пулями, вмяв доспехи, несколько коней кровенили. Стрельцам тоже досталось, но они твердо держали строй и выставив пики двигались вперед. Петр запалил гранату в задних рядах и подскочил к самым стрелецким пикам, тут главное было не передержать, но и рано не бросить, чтобы фитиль не вырвали. Получилось в самый раз, занятые пальбой по коннику, стрельцы внимания на дымок не обратили, да и саму гранату не заметили в суматохе. Граната рванула в самом центре, раскидав две дюжины стрельцов в стороны. Несколько оглушенных стояли, не в силах рассмотреть что-либо запорошенными пылью глазами, но опасности от них уже не было. Тут гусары, привычные саблями махать, бросились добивать приходящих в себя стрельцов. Петр было крикнул, чтобы кого живьем взяли, но гусары похоже в запале не услышали. Рейтары, глядя на гусаров, подъехали поближе, но по привычке целили из пистолетов, за сабли не брались.

– Трупы сбросить в канаву, раненых если есть, отложить в сторонку и оружие от них подальше отбросьте, – распорядился Петр, глядя из седла на поднимавшуюся пыль по дороге от Москвы.

Рейтары быстро поскидывали трупы лже-стрельцов в канаву, положили двоих дышащих, совсем плохих в сторонку и стали рассматривать трофеи. Поснимали с берендеек у стрельцов пороховые заряды, перезарядились, перевязали грудь одному из рейтар и мелкие касательные раны от пуль. Всадники приближались и вскоре стало ясно, две дюжины стременных стрельцов поспешают вслед царскому обозу. У развилки драгуны разделились, пятеро поскакали в сторону монастыря, остальные свернули на Коломенское по следам поезда. Вел их давешний бородач, тиранивший Лизаньку, отчего Петр такому обороту только порадовался. Всадники подъехали к линии рейтар, оглядываясь на валяющихся в канаве стрельцов.

– По какому праву царевых людей побили? – грозно нахмурил брови бородач и попытался конем двинуть на Петра.

– А ты кто такой тут с меня спрашивать? – двинул своего коня вперед Петр и потеснил самого бородача.

– В Приказе разберутся кто с кого спрашивать будет.

– В каком приказе? Разбойном? Кто вы все такие на царевых стольников нападать? Доложить какой полк, кто командир, потом в Стрелецком приказе и будем разбираться.

– Да не дожить тебе до разбора, сосунок, ребята, давай их в сабли!

– Постой, в сабли-то, давай лучше сам на сам потопчемся, есть у тебя передо мной должок.

– Какой должок? Ну, хорошо, тебя первого зарублю.

Они спешились, Петр отстегнул кирасу и снял шлем, чтобы все было по-честному. Бородач под кафтаном как бывает кольчугу не носил, шапку скинул и стал размахивать саблей. Петр не любил поединок на шпагах, но тут деваться некуда, не чужую же саблю брать, мало ли что с нею. Шпага или рейтарский меч же была выкована в Золингене – городе лезвий, на зависть прочная и гибкая. Ну и тяжелая не в пример доброй сабле. Вытащив для равновесия из-за пояса дагу, Петр встал в позицию. Бородатый поглядел на кинжал в левой руке Петра и ухмыльнулся, но засапожный нож доставать не стал.

Бородач атаковал быстро и сноровисто, стараясь использовать все преимущество сабли перед шпагой. Однако Петр быстро ускользал из-под ударов, контратакуя бородатого так опасно, что он едва успевал отскочить или закрыться в последнее мгновение. Они кружились под внимательными взглядами рейтар и драгун, цепко следящими за поединком – они–то могли оценить искусство проявляемое в схватке. Начинающие фехтовальщики гремят как два самовара, сброшенные в мешке с крутого слона, здесь же, слышались редкие звяканья клинков.

Петр быстро раскусил болонскую школу бородача, он злоупотреблял Coda lunga longa или позицией длинный-длинный хвост. Он отводил саблю назад в широкой стойке, мощно бил сверху, надеясь на быстроту и силу удара. На этом Петр его и поймал, проткнув левую руку, а затем бедро. Он мог поразить его в любое место, но решил поиграть, благо время шло, а приказ был продержаться час, а не накрошить побольше нападавших. Бородатый после этого ушел в глухую защиту квартой, однако Петр особенно не атаковал, лениво делая простые выпады. В одном из таких ложных выпадов в щеку он оставил свое левое колено для атаки, чем тут же воспользовался бородатый. Бородач из подвешенной защиты рубанул сверху вниз по колену Петра, но тот быстро убрал левую ногу и рубанул противника по горлу. В пол силы, чтобы не сбить с ног, бородач залился кровью уже из третьей раны.

Дальше поединок свелся к вялым атакам бородача, без труда отражаемых стоящим на месте Петром. Преимущество легкого клинка свелись к минимуму, бородатый уже еле держал саблю. Петр отбивал ее дагой, угрожая ударом вбок шпагой, отчего бородатый отпрыгивал назад. Крови из ран натекло изрядно, но противник держался, даже находил в себе силы делать быстрые выпады. Поистине бородач был двужильный, Петр видел людей валившихся с ног и от половины перенесенных ран. Они так топтались уже порядочно времени и Петр решил заканчивать. Он принял очередной удар сверху на дагу и проткнул бородатому ребра, так немного, чтобы выжил, требовалось потолковать с ним на досуге. Бородатый упал, хрипло кашляя и содрогаясь всем телом, Петр вытер об его одежду шпагу и вложил в ножны. Гусар подал кирасу и шлем, затем Петр вскочил в седло и мрачно уставился на стрельцов.

– Езжайте ребята по домам, – тихо сказал Петр стрельцам, глядящим как бородатый ползает кряхтя в пыли, – я молодой еще, представляете, что с вами эти вон капитаны рейтарские сделают?

– А вот это мы еще поглядим, – буркнул стрелец, видать бывший за главного, – только без этих ваших пистолетов, честно, на сабельках.

– Ну, как знаешь, в сабли так в сабли, коль жизнь не дорога, – проворчал Петр и встал в строй, обнажая вслед за рейтарами клинок, – руби их в песи, круши в хузары!

Рейтары врубились в драгунский строй как топор в капусту. Они били от души, с оттяжечкой, их обученные кони просто сметали необученных стрелецких коней своим корпусом. Поразить рейтара можно было разве что в забрало или в стыки доспеха, саблей это страсть как неудобно, для того алебарду-то и выдумали. Стрельцы метили в коней, но рейтарские сабли были скорее. Гусары забронированные не хуже рейтар рубились в самой гуще, каждый оттянул на себя по трое. Петр сцепился с двумя стрельцами, бойко машущими саблями, одному Петр вскоре распорол до плеча руку быстрым выпадом, тот перехватил саблю в левую руку, но стольник уже поразил его в горло. Второму провел удар в голову, после чего оглушенного проткнул в легкое, придя на помощь гусарам, Петр разрубил печень уже раненному стрельцу и тут гусары несколькими ударами добили противников. Бой внезапно закончился и Петр ощутил боль в левой руке – там был длинный неглубокий порез. Стрельцы валялись порубленные, между ними бродили кони, раненых как всегда после рубки не было – рейтары били наверняка, да сабли немного шансов оставляют, раненый быстро истекает кровью. Невзирая на броню, трое рейтар были серьезно ранены, один гусар с трудом держался в седле.

Стали перевязываться, да собирать трофеи после боя и коней, осмотрели раненых своих и чужих. Бородатый внезапно вскочил на коня и поскакал в сторону Москвы, Петр схватил поставленную в пирамиду пищаль и прицелился. Пуля достала бородатого, было заметно как он дернулся и обмяк, но из седла не выпал и ускакал. Плюнув, стольник решил не преследовать, хотя потолковать с гадом хотелось бы о многом, утешало только то, что даже если выживет, Лизаньке пару месяцев надоедать не станет.

– Ну, ребята, перевязываетесь, молодцы, – кивнул Петр, поглядев на часы – времени прошло уже все полтора часа, – надо догонять своих, а то неровен час кто еще примчится.

Подивившись, что за полтора часа никого на дороге не случилось, стольник посчитал, что ни в Донском монастыре, ни на стенах их пальба слышна не была. А ежели и слышали, то решили сделать вид, что не слышали, а крестьяне поди издали заслышав бой, по кустам отсиживались – время-то неспокойное. Ну, вот и отлично. Перевязавшись сам, Петр хлебнул из фляжки, поглядел как рейтары по старому воинскому обычаю прибирают трофеи – несколько пищалей были турецкими, богато украшенными, да и сабли попались непростые, польские гусарские, венгерские и даже одна персидская. Видать отряд вооружили чем могли второпях, это были чьи-то личные клинки, не казенные. Саблю, оброненную бородатым подали Петру, она была венгерского производства, с отличными ножнами обтянутыми рыбьей кожей, искусно украшенная насечками, с камнем в эфесе. Нарышкин приторочил ее к седлу, одну винтовальную пищаль, по богатой отделке и легкости видать турецкую с припасами также прихватил. Рейтары управились с трофеями и поддерживая слабого, но держащегося в седле гусара, легкой рысью поспешили догонять обоз.

Царский поезд они нагнали когда начало темнеть, неподалеку от Коломенского. Алексей Прохорович, свернувший шею оглядываться, бросился навстречу, выискивая глазами Петра. Взглянув на сына и оценив, что кроме легкой раны в руку все в порядке, он утерев слезу, кивнул и поехал рядом. Гавриил тоже встретил отряд, быстро пересчитав рейтар и пристал с расспросами.

– Так что докладывать-то, – развел руками Петр, – сначала пять десятков стрельцов пешими дотопали, пропусти говорят, сами указывают, что полка Колобова, а одеты как стрельцы Лопухина. Говорят приказ, надо царя в Донской сопроводить, знамени нет, кто такие не сказывают. Мы ни в какую, они палить начали, мы в караколь, спасибо батя за гранату, очень кстати пришлась, гусары добили тех кто остался. Извините, пленных не было, недоглядел. Потом бородатый объявился и полторы дюжины конных стрельцов, их тоже порубили в лоскуты, правда, бородатого я четыре раза шпагой проткнул, да когда он утекал в сторону Москвы из пищали ранил в спину, а он все одно утек. У меня раненых серьезно четверо,остальные легко ранены.

– Молодцы, – похвалил Гавриил, – а, что за бородатый, опиши.

– Ну стрельцы-то все бородатые, но у этого лопатища, не борода, вся видать завитая, кучерявая, каштановая, глаза карие, брови кустистые, волосы стрижены под горшок, тоже каштановые, нос картошкой, на щеках ямочки, голос хриплый, сам коренастый, невысокий, плечи широкие, ручищи длинные…

– В желтых парадных стрелецких сапогах и еще сабля у него венгерская с серебреным эфесом и в ножнах черных из рыбий кожи?

– Эта что ли? – показал саблю Петр.

– Ну змеюка, попался бы мне этот пес шелудивый, я б его собаку волкохищную поди на кол посадил, – заскрипел зубами Гавриил, – говоришь ранил его?

– Другой бы помер уже, а он на коне скакал проткнутый и подстреленный.

– Жаль, что не убил, встретишь в следующий раз очень опасайся, у него память хорошая, лучше беги или стреляй в сердце, второго шанса у тебя не будет.

– Да что это за такой злодей-то? В поединке он особливо не глянулся, так, средней руки боец.

– Зато коварен как скорпион и жалит как змея, – потер Гавриил запястье с рваным шрамом, – это заморский шпион то ли польских, то ли курляндских кровей. Зовут вроде Витольд Шиманский или Техван Вескимяги, но тут прозывается Иваном Лопуховым. Знать бы где этот гад скрывается, давно бы «слово и дело» крикнули, да на дыбу, измены на нем хоть шубу шей.

– Живет он в доме у Калужских ворот где цирюльня, наверху две комнаты снимает.

– А ты почем знаешь? – подозрительно спросил откинувшись в седле Гавриил.

– Да знакомый нашептал, – в тон ему ответил Петр.

– Иш ты, едва день в городе, а уже все ведает, – хлопнул Гавриил его по плечу и рассмеялся, – вот царя довезем, отпишу в Москву, навестят его из Приказа, причем не из Разбойного, только поди он уже оттуда сбежал.

– Думаю пару месяцев ему и встать не придется, если по дороге не загнулся.

– Не, этот из вельзевуловой задницы живьем вылезет, заживает на нем как на собаке, редкий гад, его уже сотню раз хоронили, столько гадостей сделал, что петля его в каждом городе ждет.

– А кто это были-то? Не стрельцы точно, если из бывших только и не разбойники, таких бойких и обученных разбойников не бывает, лазутчики может иноземные?

– Да похоже засада была на царя, ты никому только, это вы разведчиков порубали, а так мои люди разведали у монастыря их полторы сотни ждало, да изрядно вооруженных. И где следы искать – в Польше, в Турции, в Швеции или у нас, вот еще тот вопрос, этот бородатый гад на всех работает. Но ты этого не слышал. Поехали, ужинать будем.

Пока докладывались, да гусара в возок укладывали, прибыли в Коломенское. Уже прилично смеркалось, запалили припасенные фонари. Обычная царская охотничья резиденция, строена еще при царе Алексее Михайловиче, любимое его детище. Высокий тын ограждал сады, простирающиеся вокруг резиденции, сонный сторож ломая шапку, едва завидев царский трехцветный флаг с орлом, кинулся открывать ворота. Заспанный мальчонка побежал впереди, громко выкрикивая, дескать царь прибыл. Кони ускорились, почуяв возможность отдохнуть и пожевать овса. Царский поезд въехал в услужливо открытые Передние ворота и направился к дворцу.

Шатровый дворец встречал одинокой свечкой, горящей в оконце, благо из соображений секретности дворец о прибытии не оповестили. Великолепный деревянный дворец, днем светящийся янтарной древесиной и зеленой тесаной крышей, сейчас стоял мрачной темной громадиной. Шатры крыши смотрелись как купола невиданного собора в свете занимающихся звезд. Суета внутри шла видать нешуточная, вскоре на крыльцо выпростались мамки, няньки, холопы и всякой твари по паре с фонарями и даже факелами. Забегали, фонари осветили стены и шатры дворца, в каждом оконце появилась где свеча, где фонарь, казалось все двести семьдесят комнат дворца сразу ожили. Запричитали служки, приглашая царя отведать медовухи с дороги, царевнам поднесли вина, все столпились во дворе. Но царей вскоре утащили в палаты, холопы принимали коней, ушлый приказной распределял людей безошибочно по Сытному, Кормовому, Хлебному дворцам, Приказным и, Полковничьим палатам, а кто рылом не вышел по караульням. Места хватало всем, Петру досталась отдельная келья напротив отца в Полковничьих палатах, рейтар определили по караульням, тут же прислав лекаря, как было сказано о ранениях.

Суета вышла неслабая, но это царский дворец, тут всегда готовы к неожиданностям, вскоре по двору прогнали целое стадо бычков, свиней, баранов, протащили гусей, уток и куриц без счета. Мясники рубили не покладая топоров, стряпухи только успевали ставить котлы. Холопы отбросив остатки сна работали как черти, но то в служебных хороминах, куда заглянул Петр, ходивший проведать как устроились рейтары. В царском Теремном дворце стояла тишина и благодать. На крыльце выставлена грозная стража с пищалями и бердышами, все окна весело светятся. Гавриил, вышедший на крыльцо в накинутом на рубаху кафтане, увидев Петра подманил его и повел внутрь. Во дворце по коридорам бесшумно как тени сновали холопы с подносами вин, фруктов и холодных закусок. Убранство в пламени свечей и фонарей сверкало золоченой резьбой и витражами, просто волшебной росписью стен, великолепный пол, устеленный богатыми коврами скрадывал шаги подкованных конных сапог, только тренькали шпоры. У двери, где стояли четыре стольника с обнаженными саблями, Гавриил сказал подождать и скрылся в покоях, вскоре открылись двери и Гавриил махнул рукой войти.

Внутри покоев, в окружении нянек и окольничих, Петр увидел переодевавшихся мальчишек, одного постарше и другого помладше. Цари Иван и Петр Алексичи – догадался новоиспеченный стольник. Незнакомый с придворным этикетом, он подумал, что делать-то: падать ниц, как полагается верноподданному или приветствовать царя по-военному. Припомнив как вели себя придворные испанского короля, Петр встал во фрунт и отвесил короткий военный поклон, Гавриил кивнул, дескать молодец, действуй дальше. Иван, не глядя на стольника улегся в ночной рубашке на кровать и отвернулся, царь Петр, напротив, соскочил босыми ногами и выпучив глаза, восхищенно уставился на своего стольника.

– Кто таков? – спросил царь у Гавриила.

– Стольник и полуполковник Петр Алексеевич Нарышкин, ваше величество, – с поклоном доложил Гавриил, – давеча вы изволили хотеть поглядеть героя, что в арьергарде от стрельцов отбивал поезд.

– Так это и есть тот молодец, что рейтарами командовал? – улыбнулся царь, легко потрогав окровавленную тряпицу на руке Петра и его шпагу, – покажи клинок!

– Прошу государь, – осторожно вытащил шпагу Петр и подал царю эфесом вперед на запястье.

– Тяжелая какая, как у батюшки моего, – двумя руками держа шпагу встал в терцию Петр Алексеевич, – надо бы мне выучиться не токмо на саблях, но и шпагой владеть.

– Завтра начнем учится, – поклонился Гавриил.

– Сегодня, – капризно надул губы царь и сунув шпагу Петру сказал, – эй, вот ты, герой, меня и учи.

Петр встал позади царя, вложив ему в руку шпагу. Тот как всякий мальчишка, раздув ноздри, ухватился за эфес. Нарышкин показал ему что такое кварта, что есть терция, подвешенную защиту, защиту св. Георгия, секунду, приму и высокую октаву. Царь с жадностью хватал движения, порываясь внести что-то свое. Вскоре Гавриил, притащив из оружейной вторую шпагу показывал атаку, а Петр, руководя царевыми движениями, отражал ее и контратаковал. Петр и Гавриил увлеклись, царь быстро вспотел и топнув ногой остановил действие. Отдав шпагу Петру, царь подивился рейтарскому пистолету в сапоге Петра, оценил его на вес. Засмеявшись, царь вприпрыжку заскочил на ложе и устроился там, болтая ногами.

– Жалую этого достойного воя одеждами стольника, полковником, золотым оружием и местом справа подле меня на сегодняшнем пиру, – выпрямившись с пафосом молвил царь, а потом хихикнул, – ну, надо ж так – двойной тезка, Петр Алексеевич, да еще и Нарышкин, вот умора!

– Рад стараться, – выдохнул Петр.

– Пошли отсюда, – краем рта проговорил Гавриил и попятился задом.

Они вышли из царских покоев, где монарха стали мыть с дороги и готовить к ужину. Перед ними тут же образовался местный управитель, потащивший Нарышкина за рукав в клети, чтобы подобрать жалованную царем награду. Подали богатую золоченую саблю московской работы, исподнее, роскошный кафтан отороченный песцом, красные сапоги, пояс и шапку. Петр только спросил как бы приодеть окольничего и помыться, на что ему тут же принесли одежды по сказанной мерке, саблю и указали где уже натоплены бани для полковников.

Отец, только присвистнул, увидев принесенные одежды и отправился вслед за сыном отмываться от похода. Там он с удовольствием натянул расшитые золотом одежды окольничего, что не в пример богаче платья любого европейского барона и уж тем более его строгого голландского платья. Там и герцог не позволял себе такого бесстыжего собольего хвоста на шапке. Чистые, пахнущие дубовым веником, отец и сын, приодевшись в новые одежды и привычно положив руку на сабельный эфес, направились во двор. Там уже собирался люд в предвкушении пира, правда на воротах и стенах охрану поставили троекратно.

Царский пир есть царский пир. Хотя организовано все было на скорую руку, однако на то это и царская резиденция, здесь прислужники могут сразу выметнуть из погребов любое лакомство хоть для самого царя, хоть для его любимого сокола и уж конечно для свиты. Сперва важно прошествовала Софья в окружении фрейлин, таких же важных, толстых и надутых как царевна. Их приветствовали бравурной мелодией из рожков и песнопениями. После нее, чтобы все видели кто пока в стране хозяин, вывели Петра, в сопровождении одинокого дьяка Зотова, хмурящегося в бороду. Царя также приветствовали рожками и песней. Петр, был бодр, живо запрыгнул на свое место и кивнул, увидев стольника с отцом и Гавриила. Стайкой порхнули пред царем сестры-царевны, в сопровождении молоденьких стольников, все в польских платьях, Иван на пир не вышел, царицы тоже решили улечься пораньше. Царю Петру как и всем налили испанского вина и он изрядно его отхлебнул, видать был привычен. Алексей Прохорович себе под нос проворчал, дескать мальчонку спаивают, но в слух, конечно, ничего не сказал. Царь отломил себе дичины от вепря, задумчиво пожевал и допил кубок. Стоящие у царского плеча стольники и чашники в огромных шапках и с протазанами-копьями, тут же наполнили кубок до краев. Вокруг царя суетилась такая толпа народу, что становилось страшно, назначенные царские стольники только и занимались, что еду передавали на стол. Все застучали ложками, вилками да ножами, закусывая после длинной и муторной дороги, вилку хотя и не любили в народе, в царевых резиденциях использовали чуть не сотню лет, Алексей Михайлович постоянно подавал их на пирах.

Петр даже порадовался, что стольников теперь так много, что не все имеют сомнительную привилегию прислуживать царю на пирах. Стольники равные иноземному камер-пажу, уже мало что исполняли у царя по хозяйству, больше служили на государственных должностях. А вот во Франции там вообще мрак – при одевании королевы обязаны присутствовать графини и герцогини, все по старшинству, кого обойдут – та в опале, поэтому одеваются там по пол часа, а то дольше. Монарх какает в присутствии первых лиц, не дай бог не пригласят – позор на весь род. Даже офицер есть нарочитый стулоносец, дабы за королем трон-горшок носил. А уж если король изволит покушать – целый балет начинается. Хотя как помнил Нарышкин, побывавший однажды в Версале с отцом и мимоходом взглянувший в распахнутые двери на королевский обед, у русского царя-то стольников на пиру находилось поболе, да и стол побогаче.

Нарышкин старший поманил одного из холопов и спросил, что собираются подавать. Тот посетовал, что сегодня застолье с малым числом перемены блюд, но все же пять перемен случится. Моченые яблоки, груши, клюква, брусника, рябина и так стояла на столе, вперемешку с копчеными сигами, холодными веприными окороками, медом и икрой. Слуга сказал, что сначала, хоть и не царское это дело, но будет студень из говяжьих ног по новомодному обычаю. А только потом подадут царю жареного павлина, боярам лебедя, остальным гуся нашпиговано чесноком, луком, лимонами и маринованными огурцами с шафрановым соусом. Затем следует похлебка, подадут калью из курицы по-царски. Дальше будет стерлядь и морской язык, которого еще кличут рыба-косорот, конечно с пряностями. На десерт сваренные в меду овощи и яблоки, а также ватрушки, шаньги, без счета. Кто не упьется, предложат чай с лимоном, напитков подадут до девяти: три подачи вина, три подачи красного меда, три подачи белого меда. Но если гости хотят чего–то особого, тотчас приготовят.

– Любезный, испанское вино я так понял малага крепчайшая, да и мед для запивки не годится, мешать не хочется, – молвил Алексей Прохорович, – есть что-нибудь получше?

– Смею предложить хлебное вино – водка вот тут стоит, есть коньяк, французское вино бургундское Романе-Конти и мушкатель. Запасены италийские вина, венгерское токайское, вино германское рейнское и мозельское, гишпанские: мадера, херес, марсала. Все по два-три сорта, благоволите назвать марку, тотчас подадим.

– Нам бы вина, только венгерского например токайского, если есть нашего южного цимлянского или кумштатского, оно получше будет, – запросил Петр.

– Есть дьявольское вино игристое, как раз цимлянское, – уважительно поглядел виночерпий на спокойно выбирающих вино стольников, когда вокруг уже раздавались нестройные голоса выпивших по два кубка испанского вина, разбавленного водкой, да запивших это пивом или медом.

– Думаю пойдет, тащи игристое, – согласился Алексей Прохорович, – только гляди, чтобы холодное было и бокалы принеси высокие.

– Это вы что такое пить решили? – спросил Гавриил, глядя вослед почтительно удалившемуся чашнику, – первый раз вижу, чтоб такие глаза были у этих виночерпиев, а видали они тут всяко.

– Сейчас принесут, вкусишь, – улыбнулся Петр.

Пирующие быстро набрались, включая царя, трезвыми оставались только стоящие позади столов прислуживающие царю стольники, огромными толпами приносящие то одно, то другое. Самодержиц уже мало интересовался блюдами, вяло ковыряясь вилкой в тарелке, наполненной разными кулинарными изысками. Остальные же холопы тоже видать пригубили изрядно и выделывали кренделя с подносимыми блюдами. Принесли две бутылки толстенного стекла, уже открытые, разлили пенящуюся жидкость по бокалам. Петр с отцом слегка выпили, просто для аппетита, Гавриил уже изрядно накидался, но взял бокал, с недоверием понюхал, пузырьки попали ему в нос, он оглушительно чихнул, отчего пьяненький царь громко рассмеялся. Отхлебнув, Гавриил кивнул и опростал весь бокал, протянув его чтобы снова наполнили.

Рожковый оркестр уже не мог заглушить гул подпивших людей. Они старались как могли, длинные рожки и короткие извлекали отменные мелодии, хоть наши, хоть польские, хоть французские. Только никому до них уже дела не было, Алексей Прохорович морщась вслушивался в заглушаемые мелодии. Царь клевал носом и почти не обращал внимания на скоморохов. Отставив похлебку, но оценив рыбу, Алексей Прохорович велел подать токайского попрохладнее, а потом вместе с десертом снова игристого. Гавриил попробовав токайское, громко заругал французов и испанцев, не умеющих делать вино. Петр заметил, что надо тогда прислать ему пару бутылок греческой мальвазии и кипрского, да и нашего южного из старых запасов. Так за обсуждением кто чего пробовал и какое вино лучше, они и проводили время. Гавриил оказался большим знатоком крепких напитков, да еще откуда-то знал рецепты разнообразных настоек, Алексей Прохорович слыл большим любителем настоек и чуть не записывал за бойким молодцем. Они так увлеклись описанием финских настоек на клюкве и морошке, что не заметили даже как к ним обращался царь, впрочем быстро потерявший интерес и отвлекшийся на танцующего медведя.

Вскоре Софья, а за ней царевны покинули залу, до десерта некоторые не дожили, их увели в покои, многие ушли сами, горланить в саду или укладываться спать. Дьяк Зотов подсел к Алексею Прохоровичу, завязался разговор по латинскому праву, затем перешли на обсуждение работ Лейбница, покостерили Людовика за поползновения на Фландрию, посетовали на то, что турки обыкновенно не придерживаются мирных договоров. Зотов оказался прекрасным собеседником, Петр и отец ему тоже очень понравились. Пир подходил к логичному концу, поскольку царь уже вовсю посапывал, неудобно опершись на подлокотник кресла. Зотов прочел молитву «Достойно есть», служившую сигналом к окончанию пира и царя утащили в покои, вскоре дьяк вернулся и им накрыли стол в его келье, где разговоры и продолжились сильно за полночь. Дьяк достал скляницу коньяка, градус пошел повыше, разговоры посерьезнее, разошлись уже после второй скляницы под рассвет.

Глава 3

О благороднейшая царевна София,

Ищеши премудрости выну небесные.

По имени твоему жизнь твою ведеши:

Мудрая глаголеши, мудрая дееши...

Симеон Полоцкий

Утро началось поздно, уезжать, как сказал заглянувший Гавриил еще не решили куда, поэтому все отсыпались как могли. У двух карет лопнули ремни, их всю ночь меняли, а у одной кареты треснула ось, заметили только при солнечном свете, у другой колесо почти отломилось. Пока меняют ось, пока вернутся посланные разведчики, пока станет известно кто из ополчения подтянется, почитай дня два-три пройдет. Ожидали разыскивающие царя разъезды, но видать в Москве такой бардак уже приключился, что на пропавшего по дороге к монастырю царя всем совершенно наплевать. По крайней мере как сказал Гавриилу, прибывший из Москвы разведчик никакой суеты в Кремле не обнаружилось и царя никто не хватился.

Петр встал едва к полудню, когда полдник уже закончился, а обед еще не начался. Однако на то это и царский дворец – вмиг прибежали услужливые мальцы и закидали одними названиями: осетрина просольная, стерляди вислые, белужина ветряная в рассоле, тегли осетровые и просто буженина с хлебом, морсом или квасом. От услужливо нацеженного пива, видать многим оно сегодня пригодилось, Петр отказался, умылся поднесенным умывальным прибором. Потом закусил похлебкой с раками, ломтем буженины с хлебом и попил чаю с лимоном. Позавтракав, он отправился искать отца и нашел его перед оружейной палатой, тот звенел саблями с давешним боярином. Тот подманил Петра и заставил биться с собой.

Боярин уже размялся и был лют на саблях, Петр еще не проснулся толком, мышцы не разогрелись, да и рука побаливала. Однако быстро приходя в себя, Петр изловчился поймать боярина на финт и показал ему удавшуюся атаку в плечо, легко ткнув в кафтан саблей. Боярин разъярился пуще прежнего, атакуя стелющимися по земле ударами в ноги, быстрыми длинными выпадами, используя хитрые ухватки. Петр уходил от ударов, постепенно входя в ритм и чуточку опережая противника. Он любил саблю за ее легкость, возможность рубить и если надо колоть, за ее резаные глубокие раны, когда противник быстро истекает кровью и уже не держится на ногах или в седле. А уж учился сабельному бою где мог и когда мог, вот боярин давал отличную возможность постигнуть многие из приемов старой русской школы, потому как этот боярин был поистине человеком боя, как и положено боярину – первому вою в государстве. Поглядеть на схватку подтянулись бродившие по двору с потрепанным видом царевы обозники, кто с квасом, кто с пивом, многие даже стали заклад делать, кто на Петра, кто на боярина.

Поединок на саблях это не свалка в бою, тут ногой не пнуть, да и гардой в зубы тыкать не принято. Но боярин допускал почти разбойничьи ухватки, Петр несколько раз едва успевал убрать руку, а то лишился бы пальцев с этими потяжками боярскими. Чтобы тот прекратил недостойно драться, Нарышкин перехватив острие своего клинка левой рукой и основанием сабли заехал боярину в горло, вернее в последний момент ткнул его эфесом. Боярин оценил урок и перестал допускать грязные штучки, они еще поскакали в третьей позиции с далеко отставленными клинками, но так, вяло и неинтересно. Затем уже изрядно запыхавшийся боярин провел атаку со сближением, целясь в ребра, но стольник пропустил его мимо себя и показал, хлопнув плашмя клинком по ягодицам боярина, что тоже не лыком шит. Тот расхохотался, бросил саблю своему холопу и сграбастал Петра в медвежьи объятья.

– Ну и вырастил же хвата, – сказал боярин успокоившемуся от тревог поединка Алексею Прохоровичу, утираясь полотенцем, – с таким бы я на любого басурмана пошел, знатно бьется и чинов не боится, тоже хорошо, но секунду вовремя выставить запаздывает, это да.

– Да вы и сами–то хороши, – нашелся Петр, – у вас высокая октава такая корявая, что руку по локоть отрубить можно, я уж не стал государства боярских дланей лишать, а очень хотелось.

– Ершист, хвалю! – захохотал боярин, – ладно, пойду по делам, но клинками еще позвеним, мне понравилось.

Боярин с полотенцем на шее и целой свитой подошедшего разночинного народа направился во дворец. Разочарованные победой Нарышкина, ставившие против него, отдавали выигрыш угадавшим победителя. Отец хлопнул сына по плечу и легко пожурил, что не надо так боярина-то было укорачивать, все-таки при царе состоит. Но потом ухмыльнувшись похвалил, дескать сам-то он боярину поддавался, а тот ярился и бился во всю силу, заплыл когда-то ярый боец жирком, подрастерял сноровку в царских палатах, давно в кабаке не дрался. А когда без дела саблей гремишь на смотрах, да на пирах, тут уже кроме гонора скоро ничего не останется, зато припомнил отец в молодости на саблях боярин первый был. Петр, слушая воспоминания отца умылся из бочки и присел отдохнуть, скоро обед, а пообедать после хорошего поединка никогда не помешает.

Тут подскочила надутая фрейлина Софьи, дескать царевна видеть желает, извольте пройти с ней. Алексей Прохорович нахмурился и стал пытать девку по какому делу вызывают, та плечами пожимает, ей царевна не докладывается. Петр махнул рукой и пошел за фрейлиной на женскую половину дворца. Молчаливые стражи пропустили их и пройдя по золоченым коридорам, покрытым резьбой, играющей в свете разноцветных витражей, они достигли палат царевны. У дверей стояла стража, но им тут же открыли.

Софья показалась спиной, она глядела в окошко. На ней было коричневое парчовое платье, расшитое жемчугом и самоцветами. На столе лежал Плутарх, неплохого издания, письма разных монархов на латыни и документы из Приказов, незаконченный документ на польском был разорван и валялся на полу, на столе лежали опрокинутые письменные приборы и рассыпан песок. Софья повернулась и надменно уставилась на вошедшего, стольник памятуя опыт давешнего общения с монаршими особами, как учил когда-то унтер из испанцев, чеканя шаг приблизился, сорвал шапку и поклонился, затем вытянулся в струнку и поедал глазами начальство. Царевна видимо ожидала, что стольник падет ниц или хотя бы встанет на колени и поджав губы выдала глазами свое разочарование.

Софья хотя и была не старой – всего на пять лет старше Петра, красавицей, невзирая на угодливых льстецов, включая иноземных, не была. Низкая, толстая, с широкими плечами, выглядящая в не приталенном платье еще огромнее, стольнику она совсем не глянулась. Волосы ее были черны, жидковаты, смазаны каким-то маслом, лицо тоже не сказать, чтобы вдохновляло, нахмуренные брови, сжатые тонкие губы, злые глаза и круглый подбородок портили все впечатление. Она стояла, высоко задрав голову, выставив одну ногу в дорогом башмачке вперед и опершись на книжную подставку.

– Так ты и есть тот стольник, что защитил нас давеча, – не спросила, а как бы размышляла вслух Софья, рассматривая колючим взглядом Петра.

Тот коротко кивнул, продолжая стоять вытянувшись. Говорить он не смел, не то чтобы робел, но тон царевны не подразумевал ответа, да и чем меньше говоришь, тем всегда с начальством лучше, это Петр усвоил сразу во время порки в полку.

– Хочешь послужить государству – мне послужи, – слегка улыбнулась Софья, подойдя на шаг ближе, – что молчишь стольник, али оробел?

– Рад служить царю и вам, – тихо молвил Петр, прощупывая нить разговора.

– А как верно будешь служить? – промурлыкала, смягчившись в лице царевна и подошла совсем близко, касаясь его грудью, Петр даже почувствовал запах лавандового масла от нее, – тут саблей махать не придется.

– Наше дело на царской службе саблей махать и царевых вражин изводить, – гаркнул глядя поверх Софьиной головы Петр, решив строить из себя военного дурака, чтобы царевна от него отстала.

– Служба разная бывает, – ткнула коротким пальчиком царевна Петра в грудь и масляно улыбаясь, – мне такой молодец пригодится.

– Разве, что есть у вас вороги, коих порубать надо, – продолжал орать Петр, глядя поверх ее головы.

– Ну ка взгляни на меня, – нахмурилась Софья, приблизившись еще ближе и глядя Петру в глаза, – али ты совсем дурачок?

– Дурак и есть ваше величество, – гаркнул ей над ухом Петр, – служить жажду, хоть турка бить, хоть кого прикажите.

– Ну, коли так, ступай, царю такие нужны, – скривилась в ухмылке Софья и отвернувшись стала возиться с бумагами.

Петр задом выбрался из покоев царевны и перевел дух: ну, ладно бы приставали младшие царевны, что бы он не нашел сил на красну девку? Но Софья, да еще в придачу с полюбовником Василием Голицыным, или она как наскучит голову отрубит, или тот обломов пришлет. Да и страшна царевна как смертный грех, где ж сил-то взять на этакое взгромоздиться. Оно конечно на Руси девка в теле должна быть, но не толстой же, хотя, кому как, но стольник предпочитал тех, у кого талию по пол дня искать не надо. Да и чернявых не любил, особенно с усиками как у царевны, нет, драться с рейтарами против многочисленного противника это одно, а вот ждать откуда в царских палатах гибель настигнет, это уже Петру не нужно.

– Эй молодец, ну ка подь сюды, – выглянул из-за угла Гавриил.

Он затащил Петра в горницу, где уже сидел на лавке отец, нервно кусающий губы и сжимающий эфес сабли. Увидев сына, он вскочил и подбежал к нему, на его встревоженном лице все читалось и так. Петр улыбнулся, а то еще Кондратий кого хватит от приключений последних дней.

– Ну, что царевна спрашивала, чего хотела? – озвучил мучающий вопрос Гавриил.

– Службу предлагала, ее ублажать.

– А ты что, отказался или согласился? – встревожился отец.

– Ни то, ни другое.

– Это как можно царевне отказать ложе поделить и не обидеть бабу? – искренне удивился Гавриил.

– Вот и я подумал, обидится – со свету сживет, прикинулся дурачком, служу государю и вам, воевать готов, ору как резаный, стою на вытяжку, бабам же солдафоны не по нраву, чесноком еще дышу, похлебка-то с чесноком была и буженина начесночена, ей похоже быстро наскучил, вот и выгнала.

– Ловок, это поди единственный выход правильный, она чеснок не переносит, га-га-га, ну ты хват, братец.

– Ты нам сабли и пули обещал Гавриил, – чуть отошел от тревог отец, – мне этой придворной каши не надо, наше дело сторона, в бою шансов выжить больше, чем в царевых покоях.

– Да ладно тебе Алексей Прохорович, – улыбнулся Гавриил, выслушав вошедшего мальца, нашептавшего что-то на ушко, – царевна уже все забыла, никаких приказов не отдавала, отправилась в часовню и на обед заказала поросенка. Ежели бы осерчала, уже на дыбе висели гроздьями, дураком иногда сказаться полезно.

Покинув дворец Петр решил проведать раненых, они вполне себя ощущали и даже играли в кости. Навестив ребят, Петр нашел отца, точившего лясы с очередным знакомцем и они отправились на обед. Тот отличался от пира только парой дополнительных похлебок, вроде кальи на тетеревах или с паюсной икрой, да обилием заедок в виде лепешек из малины и прочих нехитрых снедей. Ну, как водится пирогов да калачей с ватрушками подавали горами, вино лилось рекой. После обеда Гавриил вызвал обоих Нарышкиных к себе и повелел скакать в Ярославль с письмом к тамошнему воеводе и дворянам, собирать ополчение.

– Им следует быть не позднее 20 сентября у Воздвиженского, расквартируются поблизости у Троице-Сергиевого монастыря, – деловито распоряжался Гавриил, – самим их не дожидаться, воеводу тамошнего знаю, все сделает, взять человек полста конных половчее и двигать к нам. Мы проселками скоро выберемся в сторону Воздвиженского, в обход Ярославской дороги, ну, чай не маленькие, найдете. По дороге стрельцов не задирать, бой самим не принимать, а то знаю вас рейтарских, всех солдат российских изведете, лишь бы пуль хватило.

– Ну, тут как пойдет, огненных припасов хватит, так перестреляем обязательно, – усмехнулся Алексей Прохорович, – платье бы нам попроще, у нас только немецкое и это праздничное.

– Сделаем, – кивнул Гавриил, а потом что-то подумав добавил, вытаскивая тугой кошель, – езжайте так в парадном, шороху больше наведете и вот казну возьмите, чтоб за свой-то кошт не ездить.

– А документ какой? – спросил Петр.

– Да, запамятовал, – небрежно вытащил Гавриил из ларца цареву грамоту и пару свитков, протянув отцу, – там и приказ и подорожная и документы, ежели опять со стрелецкими встретитесь.

– Податель сего такой-то, не чинить препятствий под страхом смерти, оказывать всяческое содействие, приказ считается царевой волей, непослушание казнить смертью, – прочел грамоту Алексей Прохорович, – толковая бумага, стрелецкая бумазея супротив такого жидковата будет.

– Ну, ежели и этого недостаточно будет, сам видишь, там и Стрелецкого приказа печать и Челобитного и Большого Дворца, сами знаете что делать – пистоли в башки тупые разрядить и в сабли, – ухмыльнулся Гавриил, протягивая и Петру такую же бумагу, – скоро займемся этими стрельцами и всеми бородатыми как следует, думаю не хватит в казне топоров и кнутов, придется еще заказывать.

– Как водится, тогда отбываем.

– Вот молодец, Алексей Прохорович, другие-то на ночь глядя ехать кобенятся, пинками выставлял, – хохотнул Гавриил, хлопнув себя по коленям и серьезно добавил, – берегите там себя, да возвращайтесь скорее.

– И вы там глядите, вон по дорогам кто шастает.

– А мы теперь ученые, тех стрельцов разбойных выследили, чуть не по головам переписали, ежели будут собираться, доложат. А ежели новых наберут, так две пушки к цареву обозу приставил, чуть что в картечь. А то у меня тут Пушкарского приказу дьяки с подьячими только водку жрать горазды, вот мы им молодость и вспомним, пусть при деле будут.

Прибрав все свое оружие, приняв съестные и огненные припасы, подготовленные расторопными холопами, маленький отряд забрал взнузданных коней и пару заводных сменных. Как и полагается, животина в царской конюшне водилась самая отборная. Не прощаясь и не оглядываясь, Нарышкины направились к лодкам, состоявшим при царевой резиденции, там ждали бойкие местные служители, сноровисто переправившие их на другой берег Москва-реки, поближе к городу. Оставшись малозамеченными народцем, благо все были в поле или по делам, Нарышкины выбрались на дорогу и бодрой рысью направились к Ярославской дороге.

Их целью было добраться хотя бы к полуночи в Пушкино, благо рейтары наездники не уступающие никому, да с заводной лошадью, да по хорошей дороге. Без особенных приключений миновали объездом Москву, выбрались на дорогу и обгоняя телеги возвращавшихся с торга припозднившихся крестьян, Нарышкины двигались по своему делу. Несколько застав миновали без каких-либо вопросов, это не Москва, где можно царевых людей запросто спросить кто таков и куда следуешь. Дальше от столицы народ становится попроще, любопытства не проявляют, что можно от государевых людей кроме ногайки увидеть? Вот и не совались к деловито понукающим отличных коней с богатой сбруей всадникам.

– Слушай, а кто это Гавриил-то? – спросил отца Петр, – вроде стольник простой, годов всего ничего, а распоряжается как судья из Приказа, причем не последнего.

– Так он почти и есть судья, – на ходу бросил Алексей Прохорович, – служит он первым лицам при царе, вроде человек о двух ногах, а чистый лис с хвостом.

– Так он в каком Приказе-то?

– Да считай под него Приказа еще не устроили, почитай он над всеми приказами со своими хозяевами, кого хошь на крюк за ребро по царевым делам подвесит.

– Так вроде он хороший или нет?

– Кто ему свой – для того хороший, а вот кто ему дорогу перешел, хуже самого страшного кошмара. Да не хмурься, полезный Гавриил человек, далеко пойдет, всех кого знаешь еще переживет и в почете будет, лис, одним словом.

Стало заметно темнеть, но скорости не сбавляли, было хорошо видно, ночи еще стояли вовсе летние. Даже быстрее чем планировали добрались до ямской почтовой станции. Ям светился огнями, как обычно ржали лошади и слонялись люди, смотритель только глянув на платье, даже не спрашивая бумаг сноровисто приказал готовить комнаты и еду. Невзирая на поздний час, народу сидело много, пили тоже много, Нарышкины, вытянув натруженные седлом ноги, ожидая паужин, попивали ржаное пиво и ярили аппетит смальцом с хлебом. Подали рыбную солянку, тушеного в сметане зайца с грибами, жареного бобра и мясную кулебяку, в общем кормили простенько, но путники жаловаться не стали, с аппетитом набросившись на поднесенные блюда. Вскоре с паужином расправились и просто потягивали холодное пиво, хозяин дождавшись, пока важные гости напьются, наедятся, поклонами пригласил до комнат.

Утром позавтракав только вынутыми из печи пирогами с мясом, блинами, попробовали, оказавшиеся посредственными ксени белужьи, зато отведав ароматного чая с лимоном, Нарышкины продолжили путь как рассвело. Они старались особенно не утомлять вычищенных и накормленных коней, но и роздыху им не давали, естественно менять коней не стали, ямские только поцокали языками, глядя на богатых коняшек. Отобедать удалось довольно поздно в Сергиевом Посаде, до этого не рискнули, больно трактиры были страшные, дважды спешивались и только потянув запах прокисших щей, стоявших в воздухе, не сговариваясь забирались в седло. Смысла нет запихивать в себя всякую гадость, потом будешь останавливаться только по кустам, благо слабиться на ходу не умели даже самые искусные наездники. В Посаде никаких историй не приключилось и к ночи, когда добрались до очередного яма, проехали очень много. Привычные к седлу, путники делали двойной конный переход, совсем как спешные гонцы, посему дорогу до Ярославля в триста верст собирались проделать не за четыре–пять дней, а за три. Дальше от Москвы – каша наваристей, лосятина, медвежатина, оленина, да перепела с дроздами изобильно сыпались на стол путников. Истосковавшись по дичи в Европах, где ей угощались короли, да кушала знать, Нарышкины заказывали такие знакомые блюда. Тут к столу простого народа подавали то, что даже бургомистр Амстердама едал по большим праздникам, а уж ежели приплатить, такого принесут, что и курфюрст Саксонский слюной захлебнется. Конечно, после хорошего обеда трястись в седле не очень-то приятно, но брюху угодить тоже хотелось.

Одно приходилось терпеть – быстро не готовили – в Москве или Бремене выскочишь из Приказа там или из ратуши, рядом кабак. Даже под Спасским пушечным раскатом напротив кремлевских ворот был кабак с массой кушаний, что ждать не нужно. Там блюда всегда в обед стоят, дожидаются, постоянно горячие, владельцы таких быстрых едален знают, дьяк или купец выскочили ненадолго, дела ждут, посему еда тут как тут. А здесь в провинциях будто не трактир, а сельская часовня, где еды отродясь не бывало, да еще с какой-то обидой, смешанной с гордостью сообщают, что готовить будут долго. Петр засек, час несли несложную похлебку, ну зато хотя бы вкусно было и на том спасибо.

Продолжая баловать себя вкусностями, на утренней перехватке Нарышкины насладились нежнейшей ветчиной, блинами с икрой и отяжелевшие отправились в путь. Ежели все будет нормально, к вечеру должны быть в Ярославле. Уже проскакали расслабленно верст двадцать, как случилось происшествие: конь Петра увернувшись по привычке от неумелой руки здоровенного парня, бросившегося перехватить скакуна за узду, сбил его широкой грудью. Дорогу дальше заступили два десятка человек с заостренными кольями и дубинами. Нарышкины придержали коней и вытащили седельные пистолеты, нацелившись в разбойников. Те глядя на длиннющие рейтарские пистолеты немного растеряли пыл и отступили на пару шагов, выставив вперед дреколье. Все притихли, было слышно только ушибленного парня, стонавшего в канаве, да хрипы коней.

– Ты пистоль-то опусти, – насупившись сказал в бороду мужичонка в драной шапке, – вона нас скока, всех не перестреляешь из своих пуфферов.

– Так то не короткоствольные пуфферы, то пистолеты милок, – ухмыльнулся Алексей Прохорович, – они враз дырок в башках наделают, а остатными четырьмя и остальных перестреляю. Вон тот рейтар тоже при шести пистолетах, а как рейтары стреляют рассказывать поди не нужно?

– Ну, ты не хорохорься, – менее уверенно сказал мужичок, видя как опускают колья и одинокий фитильный мушкет его людишки, напуганные возможностью схлестнуться с почти легендарными вояками, – нас больше.

– Че вас на большую дорогу-то погнало, на справных разбойников вроде непохожи? – убрал левый пистолет отец и опустил правый, тем не менее зорко поглядывая по сторонам в поисках засадного мужика с самострелом или пищалью, – дайте проехать и делайте, что хотите.

– Плохо у нас нонче, совсем неурожай был и в прошлом и позапрошлом, хозяин нас отпустил на все четыре стороны, сам с хлеба на воду пробивается. Ведь знаешь – ближе к Москве мужик беднее.

– А ну, вылазь! – вскричал Петр, нацелившись в кусты, откуда вился дымок.

Из кустов почти виновато вышел мужик с допотопным фитильным самопалом и встал в толпу. Разбойнички как-то присмирели, поняв, что за птиц они хотели поймать, не голуби ястребами лакомятся, а совсем наоборот. Они совсем стушевались, опустили дубины и просящее глядели на всадников, привыкнув, что за них думают, Нарышкины видя, что народ на дорогу вышел не от хорошей жизни, пошевелили мозгой.

– Значится так, ежели смертоубийств за вами не числится, найду вам службу, – удерживая готового рвануть вперед коня сказал отец, – топайте в Воздвиженское, там у монастыря будут записывать в ополчение, скажите от Нарышкина, может возьмут в ратные люди или хотя бы при них прибьетесь.

– Спасибо и за то, – сняв драную шапку и поклонившись сказал мужик, показав макушку со звездообразным шрамом, где волосья не родились, – не серчай князь, на тебе же не сказано Нарышкин ты или Милославский.

– Ну, другой раз бумажку на грудь с именем и титулами повешу, спасибо за науку, – расхохотался Алексей Прохорович, пряча пистолет и доставая ефимок, – вот вам денежка, на простую кашу хватит в пути, а там сами как можете. Дорогу ребятушки!

– Расступись, – заорал мужичок, пробуя серебро на зуб, – благодарствую князь!

Кони унесли всадников и до самого Ярославля их больше не беспокоили, к вечеру подъехали к земляным валам и проехали через каменную башню, едва показав страже краешек подорожной. В Кремль к городовому воеводе, засидевшемся допоздна путь указали встречные стрельцы. Воевода грозно нахмурив брови вышел на крыльцо, когда гости пинками подняли сонного писаря и послали доложить. Увидев царева окольничего и стольника, воевода тут же сменил гнев на милость, приказав вина и на подвечерку что-нибудь. Ознакомившись с бумагой, пока Нарышкины вытянув ноги отдыхали на лавках, воевода откинувшись в кресле схватился за голову. Вызвав давешнего писаря, суетившегося по ужину, отправил его собирать остальных: осадного воеводу, городничего, да чтобы они поднимали бояр и полковников.

– Это ж чего там на Москве творится-то? – спросил воевода отхлебнув изрядно из кубка.

– Ну, стрельцы бузят, царям и царевне требуется ополчение, пугнуть хотят болезных, больно много о себе возомнила надворная пехота, – развел Алексей Прохорович руками понюхав вино и осторожно отхлебнув из кубка, – в бумаге все сказано, мне приказано взять полсотни и прибыть с ними к царям.

– Так дней через пять соберем, охти мне старому, остальных дюжину дней собирать, но будет, обещаю, сделаем, пока у меня остановитесь.

– Мы завтра отбываем, полсотни к утру надо приготовить, – покачал головой отец, глядя как баба несет подгорелые и холодные блины, – дело-то царево.

– Ну, воевать так воевать, будут царю дети боярские к утру, рейтаров две дюжины, гусары и драгуны, все отменной выучки, недавно с войны, не успели жирком обрасти.

– Нам бы тоже доспех какой раздобыть, заплатим серебром.

– Есть брони, у старика Катошихина обоих внуков оспа унесла, такие войны парни пережили, а видишь дома смерть дождалась. Остался доспех Черных рейтар немецкой работы, сам бы носил, да брюхо не влезет. Есть бургиньоты – отличные штурмовые шлемы со складным наподбородником, да еще эстоки замечательные, вас рост большой, как раз впору будет. Сейчас пошлю за ним, рублей пятьдесят дадите за оба?

– Да, вот держите, – отсчитал ефимки отец, – пусть поддоспешник тоже приложат.

– Само собой, – кивнул воевода и рявкнул, – Федька! А, ну да, Федьку-то услал, Акинфий! Ну, беги к Фролу Анисимовичу, скажи пусть соберет доспех трехчетвертной и тащит сюда, покупатели явились.

– Это же совсем задаром, – шепнул Петр отцу, пока воевода отвернулся, – он в Германии стоит рублей по сорок штука.

– Неизвестно еще состояние, купцы мы или где – дешево купить, дорого продать.

– Это да, – улыбнулся Петр.

– Ну, ужинать видать тут будем, – крякнул воевода, – пошлю в кабак за свининой жареной да хлебом, надо пожрать, с утра росинки маковой не было, а то здешние стряпухи на диво бестолковы, а до дома не близко.

– А может сами пойдем в трактир? Пока еще все соберутся?

– И то дело. Пелагея! Мы в кабак пожрать, как явятся, пошли кого, если сами не придем до срока.

С военной четкостью воевода повел к заведению, где уже стоял дым коромыслом. Там же нашелся и осадный воевода и городничий, да и половина местных бояр прямо за одним столом, тут-то их царским указом не отходя от кружек с брагой и огорошили. Мужи пожевали бороды и разослали холопов собирать остальных. Пока несли ужин, прибежали запыхавшиеся гонцы с докладами, дескать кого нашли, остальных знать где не знают. В общем оповестили почти всех, так, что со спокойной душой отужинав, направились назад в Кремль.

Там во дворе бурлило ополчение: кто-то уже оружный прибыл, над ним посмеивались мужи постарше, кто-то вообще с мамашей пришел, над ним потешались поболе всех. Палата в Кремле дозволяла, собрались там, мамашу услали домой, дескать чадо не пропадет. Воевода зачитал приказ и началось шушуканье в рядах прибывших, осадный воевода что-то с городничим обсуждали, махали руками и трясли бородами. Затем слово взял, видать самый тут знатный боярин.

– Ну, как мы отправим такую прорву народу? – сказал он хмуро, – половина уехала в Архангельск торговать и вернутся к зиме поди, а то и зимой. Урожай не убран, кто за мужиками присмотрит, на кого город-то оставим?

– Вот-вот, берите вон из гарнизона у осадного-то воеводы, – поддакнул городничий, – у меня разбойнички шалят прям в городе, сладу нет, а тут последних заберут, да еще с припасом?

– А что у меня войска много? – взвился осадный воевода, – как стены погорели, так почитай город любому супостату в руки падет.

– Я вообще никуда идти не могу! – вскричал давешний малец с мамашей, – у меня кобыла охромела.

– А ты бы помолчал малец, – нашелся на ком оторваться воевода, – помню когда знавал твою мамашу, она мне сказывала, что папашка твой тоже язык предивно длинный имел, супротив того органа, что бабам интереснее.

Мужи в палате грохнули хохотом так, что напугали кошку, спавшую у кресла воеводы. Бедное животное кинулось было спросонья бежать, но ударилось прямиком головой об стену. С визгом отпрыгнув от стены, она выкинулась в окно и судя по громкой ругани на кого-то приземлилась. Собрание после этого ржало до слез, хлопая себя по коленям и загибаясь от смеха, как-то сразу обстановка разрядилась, утирая слезы, держась за колонны и катаясь по лавкам народ приходил в себя.

– Давай постращай их, – шепнул воевода Алексею Прохоровичу.

– Петруша, давай ты, у тебя пугать лучше получается, – шепнул отец.

– Ну, други, не буду вас пугать, там в грамоте про неисполнение все доходчиво сказано, а кто про царских заплечных дел мастеров не слыхал, так может сам увидеть. Просто скажу, что три дня назад проснулся я маеором и просто дворянином, а к ночи уже царевым стольником и полковником заснул, а батюшка мой и того выше взлетел. Те кто опосля приедут, будут просто в ополчении, а полсотни, что с нами завтра пойдут, при царе встанут. И кого он жаловать станет званиями, кубками серебряными, да саблями золотыми? Дело-то плевое, стрельчишек попугать, да знаменами потрясти. А, ребятушки? От таких воев поди сами разбегутся? Али не так?

– Ловок ты, черт языкатый, прям немецкий фельтвевель перед рекрутами, – шепнул отец Петру, – они теперь горло друг-другу перегрызут, кто первый поедет.

И верно, под довольным взглядом воеводы присутствующие чуть не передрались из-за права завтра на рассвете ехать в царево ополчение. Набралось не полсотни, а все три сотни народу, было даже из кого повыбирать. Воевода и Алексей Прохорович обидели отказом седых бояр с брюшками, зато набрали рейтар и гусар из незнатных, но опытных и умелых ребят, имевших хороший доспех и пистолеты, решили раз такое дело, взять с собой целую сотню, авось царю пригодится. Пообещав, что остальных тоже вызовут тотчас, как приедут и скажут царю какие орлы тут дожидаются, Нарышкины увидели всеобщее умиление и радость. Такими вот немудрящими посулами они собрали людей, порадовали воеводу, собравшегося долго всех стращать, да уговаривать и пошли глядеть принесенный холопами доспех.

Отменная вороненая двойная кираса лежала рядом с прекрасной работы шлемом, поножами и наручами, второй комплект тоже был может даже побогаче в отделке. Стали смотреть клейма, оказался доспех не германский, а сделал оба русский мастер Никита Давыдов, отец только поцокал языком и погладил могучую сталь с богатой отделкой. Германский доспех часто делался впопыхах и бывало пробивался пулей и даже саблей, этот же, никакой пулей не взять, Давыдов работал доспехи еще царю Алексею Михайловичу и его искусство не только не уступало миланскому или толедскому, но во многом и превосходило. А уж цену запросили совсем смешную, видать доспех с бою взяли или жалован был, стоимости его хозяева явно не представляли. Поди мастер взял за работу стоимость небольшой деревеньки, с рощицей и прудом разумеется, то бишь рублей по двести за штуку.

Наутро, заночевавших тут же в Кремле Нарышкиных разбудили прибывшие добровольцы, нетерпеливо стремящиеся к новым званиям и наградам. Умывшись и позавтракав более-менее удавшимися стряпухе блинами, Нарышкины в роскошных черных доспехах повели истосковавшийся в ожидании отряд. Кто не видел сотни рейтар в полном доспехе, почитай ничего в жизни не видел: сверкала упряжь, хрипели кони, скрипели седельные сумы и били по конскому крупу мушкеты. Кафтаны как и положено элитным рейтарам были черными, доспехи почти у всех оказались черными, только не воронеными как у Нарышкиных, а более дешевыми, крашеными. Но впечатления это не портило, развевающимися плюмажами рейтары могли свести любую девицу в обморок одним героическим видом. С дороги разлетались испуганно телеги, гуси, прохожие и даже бараны не смели заступать путь несущейся стальной лавине.

Следуя отрядом, приходилось делать максимум полуторный переход, но до Воздвиженского, что как раз на пути к Ярославлю, путь поближе, чем до Коломенского, да и царев поезд двигался навстречу. Почтовые станции встречали такой отряд с удивлением, но увидев подорожную не кобенились, тут же размещали всех куда могли. Народ попался бывалый, пили мало, не дебоширили, местных не задирали, не грабили и девок не портили, Петру только один раз пришлось эфесом ударить молодого парня, он подвыпив хотел подраться с местным, но не успел, упав оглушенным стольником. Наутро ему пригрозили отсылкой домой, если такое повторится, он винился, целовал крест и дальше вел себя примерно.

Первого сентября встретили Новый 7191 год в дороге. По старорусской традиции Новый год встречали гуляньями да угощениями, не то что в декабре басурмане соберутся птичку какую обглодают, да спать попозже лягут. Фейерверки бывало русские селения едва, что не палили под корень, веселье било через край, а в дороге ни тебе стенки, ни тебе плясок, ни тебе музыки. Только вечером на станции позволили себе немного лишнего выпить, но народ военный, проезжая мимо гуляющих сел и деревень только вздыхали – приказ есть приказ.

У Воздвиженского уже собирались отряды, пока небольшие, но обещали больше, никто не знал, где царский обоз, но знали, что из Коломенского цари со свитой выехали. Алексей Прохорович, прикинув где они могут быть, повел отряд какими-то перелесками, да тайными тропами через леса, где едва один всадник мог ехать сильно пригнувшись. Зато не прошло и пол дня, как выбрались в поле, где на другом конце виднелся большой поезд, и если все думные бояре не решили покататься в каретах за городом сегодня на ночь глядя, то это был именно царский обоз. Отряд поскакал к ним и остановился, подняв знамя, чтобы не искушать приготовивших пушку канониров, Алексей Прохорович шагом поехал к царскому знамени. Ему навстречу подъехали несколько конных, поговорив, отец махнул рукой присоединяться, а пушкари стали готовить орудие к походу.

– Ну, прямо Черные кафтаны возвращаются, – хохотал Гавриил, оглядывая пополнение, – молодцы ребятушки, всех отметим за службу верную, я думал полсотни не наберете, а вы сотню орлов в полном вооружении привели. Хвалю!

– Что будет приказано? – спросил Алексей Прохорович.

– Прикрываете обоз во внешней линии, чуть что – стреляете, – пояснил Гавриил и снова захохотал, – нет, ну Шмалькальденская война опять началась, Черные рейтары повсюду, спасайся кто может!

Прикрытый второй линией всадников в черных доспехах, царский поезд не шатко ни валко двигался на север с разнообразными остановками. То карета застрянет, то многочисленные царевны подолгу в кустах сиживают, то понос, то золотуха короче. Если добровольцы думали, что их ждет баталия славная, то сильно ошибались – скучища. Да еще дождь стал накрапывать временами. Остановиться на ночлег пришлось вообще не бог весть где, уж точно на Коломенское с его волшебными дворцами и слугами местечко не подходило – боярская усадьба или что-то вроде этого. Рейтары едва разместились по сараям, да конюшням, дождь пошел очень сильный, ужинать вообще пришлось тем, что было с собой, спать кое-как дремля под протекающей крышей.

Наутро выглянуло солнышко, настроение как-то наладилось. Рейтары, правда, хмурились себе внутри шлемов, благо можно было под шеломом там незаметно материться на свою легковерность заезжим царевым зазывалам. Царь Петр, невзирая на протесты, капризно заявил, что трястись в карете больше не намерен и вообще недостойно мужчине и воину ездить в этих колымагах. Еще захотел немецкое платье и шпагу, быстро порывшись в сундуках, ему все принесли и вскоре облачили царя. Подвели белого коня в богатой сбруе, седло просто сверкало от начищенных золотых бляшек, а грива у коня стояла хохолком, что у твоего попугая. Царь Иван предпочел дремать в карете, а Петр кружил вокруг медлительного обоза и не знал чем заняться, он приставал то к одному придворному, то к другому, требуя помахать саблей, дать пальнуть из мушкетона или еще какое озорство учинить. За ним рыскала целая свита народу, стараясь уберечь царя от слишком опасных забав. Признав стольника, царь устроился рядом с ним и как-то успокоившись стал с ним беседовать, свита увидев, что их беспокойный подопечный вроде притих, украдкой ехали сзади.

– А что, стольник, бывал ты в Голландии? – спросил царь.

– Бывал, Ваше величество, – почтительно ответствовал Петр.

– Давай не чинись стольник, сказывай запросто.

– Отличная страна, только маленькая, зато люди там работящие до жути, корабли ладят, такую даль посещают, что аж не верится. Голландская Ост-Индийская компания торгует в далях дальних, корабли оттуда приходят и сразу владельцев богатыми делают, даже свою армию частную компания держит и в войнах Голландию поддерживает. Много картин там пишут, диковин всяких делают, мебель резную, навигатские приборы ладят, оружие мастерят, пиво варят и джин хороший делают, врач Франциск Сильвий придумал. И торгуют, торгуют, торгуют, причем в окружении врагов, люди там душевные, улыбаются много, выпивают бывает, бывает подерутся. В общем Голландия может не такая красивая как Франция, но французы из Голландии половину своих чудес привезли или там подсмотрели.

– Я слыхал там город прямо на воде стоит?

– Ну, не совсем на воде, дома прямо к каналам выходят и местами в лодку из дома можно выскочить, Венеция-то больше на воде стоит, дома прямо на сваи опираются. А так много каналов в Амстердаме, река, море рядом, там вообще страна приморская, через то и живут, правда наводнений опасаются. Ветер постоянно, мельниц тьма, любая мануфактура приводится ветром в движение, что удобно, не надо запруду делать. Домики теснятся друг к другу, просматриваются насквозь, идешь по улице, а весь дом видно, как семейство обедает или там баба моется.

– А Францию видал?

– Довелось, в основном Нор-па-де-Кале и Париж, конечно Людовик хорошо сделал, что уехал из Парижа в Версаль. Париж провонял насквозь луком, нечистотами и всякой гадостью, Лувр полуразвалился, жуткий город. А дворец и парк Версаля, конечно хороши, здание мрачновато немного, там только короли черным сланцем крыши могут покрывать, сомнительная привилегия. Но стены из простого камня со скульптурами, окна высокие, большое здание очень, зато фонтаны, пока равных им нет, росписи покоев изумительные, зеркала богатейшие, парк удивительный и гигантский, всякие часы и картины, просто волшебный дворец изнутри и комнат сотни. Везде кавалеры при цветных костюмах, девицы фривольные в платьях срамных и король среди этого цветника властелином шествует в окружении герцогов и графов. Не моются правда, и вшивые через одного, но вид очень блестящий, вечером пир, обязательно с танцами и представлениями, порой грандиозными, сотни человек в постановках и срамные бывают совсем. Зело богато и весело живет французский король.

– А ты значит и у короля бывал? – удивился царь, – как тебя занесло-то?

– Ну, как с вами, Ваше величество не разговаривал, однако мы очень помогли секретарю дофина Людовика и нас пригласили в качестве благодарности на торжество в честь Рождества.

– Это чем ты секретарю королевского сына помог?

– Не я, мы с отцом вместе, у них терпел бедствие корабль со свитой дофина и самим секретарем, зверинец и любимый попугай дофина чуть не потонули, любимые карлики и собаки все промокли, мы шли мимо и подобрали на свой корабль, потом их доставили на берег и отвезли в Версаль, французы хотя и отчаянные бывает вояки, но мореходы не чета португальцам или голландцам.

– Армия у них какая у голландцев?

– Ну, так, армия как армия, испанцам под стать на суше, а на море голландцы кому хочешь стаксель на бушприт натянут, люто из пушек палят, маневр морской у них отменный, корабли хорошие, да быстрые. Верфи большие, хорошо и скоро корабли ладят, никому не угнаться.

– А французы как воюют? – продолжал допрос царь.

– Ну, как французы воюют, хитростью, коварством и неисполнением договоров о мире. Чуть зазевался или воюешь на другом фронте, они тут же чужое добро под каким-нибудь предлогом сцапают. Есть у них хорошие маршалы и адмиралы, но все больше по знакомству должности, кто выпросил, кто купил. Много иностранцев, едва не пятая часть, армия набрана из крестьян, кто голодать в деревне не хочет, сырой хлеб и два су в день считают за праздник. Воюют такие части плохо, то ли дело королевские мушкетеры и гвардейцы, храбрецы и удалые малые, флот в полном раздрае, как они там по морю ходят вообще непонятно, хуже наверное только испанцы да турки мореходы. Но иногда собираются с силами и мыслями, а так в основном длительные осады и переговоры.

– Ну, испанцев да шотландцев я сам видал множество, пехотинцы от Бога, науки разумеют, оружием владеют виртуозно, многие языки превозмогают. А швед как?

– Швед всем хорош и выучкой и языками и на море и на суше, отменные солдаты и матросы, очень хорошие и бравые, однако возомнили они, что непобедимые, посему высокомерны и спесивы, на что их и берут противники. Балтийское море хотят к рукам прибрать, весь юг уже заняли, с поляками грызутся, наши исконные северные земли подмяли, Ливонию еще его величество Иван Васильевич воевал, как бы нам вскоре с ними войной не схлестнуться.

– А вот это царского ума дело с кем воевать, стольник! – резко выпрямился на стременах царь, но потом улыбнулся, – значится везде уже побывал? Вот я тоже скоро поеду заморские страны погляжу, да потом заведу здесь порядки новые, флот, да прочие дела великие.

– Будем рады служить, Ваше величество, – поклонился Петр.

– Да, весело живете, а я вон кисну тут с братцем и сестрой, язва, а не сестрица. Ну ничего, вырасту, будет у меня не хуже Людовика дворец, только не в Москве, уж больно похожа она по твоему описанию на Париж, только пахнет не отхожим местом, а пирогами. Хочу к морю, не видел еще такой диковины, чтобы простор, ветер в лицо, паруса до горизонта. Пусть наводнение, пусть враги, всем головы посворачиваем. Потешил ты меня стольник рассказами, молодец.

– Рад стараться, – выдохнул Петр вслед ускакавшему борзо царю.

Царь принялся гоняться с псовой сворой, за ним бросилась целая туча народу, чтобы царь в озорстве не зашибся. Обоз медленно, но верно подкатывался к Воздвиженскому, один за другим прибывали гонцы из растущего ополчения, к вечеру выехали к палаткам, разбитым для проживания ополченцам, кашеварням и прочему воинскому быту. Царь проехал мимо рядов построенных к смотру ополченцев, даже удовлетворительно кивнул, шеренги радостно вскричали, на что царь улыбнулся и помахал рукой. Иван выглянул немного в оконце, Софья тоже полюбопытствовала и спросила почему так мало войска. Поезд тем временем проследовал в Троице-Сергиев монастырь, где надлежало разместить монарших особ и свиту, Петра с отцом тоже поселили в келье, назначив главными на южную стену. Дюжину из ярославской сотни сразу поставили на стены в караул, Петр заступил на первое дежурство вместе с ними, все стояли, не снимая доспеха, хотя весил он два пуда и только на коне был удобен. Походив в броне, Петр велел оставить только кирасы, остальное убрать в караулку, чтобы не умаяться до боя, буде такой приключится ночью. Затем его сменил отец с немного отдохнувшей дюжиной, а к утру того сменил выспавшийся боярин, оказавшийся со своим братом очень толковыми малыми. В общем, не считая недовольства свиты царевой строгим нравом настоятеля, не позволившего устроить обычный разудалой пир, а только потчевовавшего всех молитвами, речами о воздержании и скудной монашеской трапезой, все были удовлетворены. Царь, впрочем уснул рано, умаявшись по дороге, а с настоятелем спорить было некому, поскольку даже Софья с фрейлинами всю ночь провела в молитвах.

Утром стали приезжать высокие чины из боярской думы, да обозы царской дворни, вызванные заранее в Воздвиженское. Они донесли, что стрельцы волнуются, как бы ополчение не двинулось на Москву, князь Хованский с сыном Андреем не знают, что делать. Поначалу они не придали значения отъезду царей и Софьи, а теперь поняли, что потеряли инициативу: брожение стрелецких полковников дошло до призывов броситься царевне в ноги и молить о прощении. Все из близких к царю решили перебраться в Троицу, чтобы быть при государе и не попасть под топор или петлю. В Москве при всем при этом спокойно, народ торгует себе и ничего знать про царево бегство не хочет, всех больше заботят подскочившие цены на соль.

– Выспались? – как всегда веселый отворил дверь в келью Гавриил.

– Да есть малость, – продирали глаза отец и сын.

– Тогда умываться, завтракать и вливаться в нестройные ряды царских стольников, наметом скачущих через час в Пушкино.

– И что там делать? – проворчал вставая отец.

– Порадовать не могу, стрельбы и рубки скорее всего не предвидится, – скривил кислую мину Гавриил, но расхохотался, – князя Хованского арестовывать, донесли, что едет сюда, заночует верно в Пушкино, там и прихватите.

– Народу у него много?

– Да кто его знает, может с дюжину будет, хотя вряд ли, думаю сам князь, его сын, да может холоп какой, три десятка стольников посылаем – отборных рубак. Только ты это Алексей Прохорович пригляди там за ними, народ горячий, молодой, своей головой подумай если что, на то соответствующие распоряжение дадены. Задача князя арестовать и сюда, всех кто сопротивляется будет можете поубивать, ну в крайнем случае и князя. А так всех вязать и тащить сюда.

– Сделаем, – кивнул отец и стал умываться.

Стольники приготовились, хотя и безбронные, но хорошо вооруженные. Двоих черных рейтар в полной броне они приняли спокойно, благо насмотрелись на отряд ими приведенный. Рейтары вообще славились конной выездкой и тут разумеется не подкачали – царский поезд охватывали с двух сторон четкой линией, перестраивались на диво ровно, когда кареты въезжали во двор монастыря, все просто сгрудились у ворот, а рейтары каждый ровно уходил вправо или влево, двигаясь вдоль стен монастыря, а потом выстроившись шеренгами по четыре. Как говорится рейтар лишним не бывает, тем более черный.

Выехали до полудня. Двигались особо не таясь, отчего телеги и возки с дороги разлетались только в путь, под копытами отряда погибли три собаки, две зазевавшиеся куры и овца или баран, на скаку не разобрали. Остановились только раз в трактире, быстро перекусить и двинулись дальше, к Пушкино прибыли затемно, оно и лучше, нападать в темноте завсегда сподручнее. Остановиться князь мог в трех местах, но был у него тут старинный знакомый, как ведали в отряде, у него поди и остановился. Ко всем домам были посланы разведчики и вскоре выяснилось, что остановился он в доме купца Паращука. Дом охраняла только пожилая собака, не ставшая брехать, когда перелезли через забор и отворили ворота. Внутри не светило ни одного огня, видимо залегли спать. По коням насчитали троих, видать князь, сын, да холоп, остальные простые кони похоже хозяйские. Ворвавшись в дом, стольники обнаружили внутри мирно спящих князя Хованского и сына, те резво вскочили, атаковали саблями, кираса Петра громыхнула от доброго удара, но как бы яростно не сопротивлялся князь, его схватили, отобрали саблю и связали. Сын отбивался дольше, но в него запустили гранатой с незапаленным фитилем и попали в голову, затем навалились и отобрали саблю. Привели хозяина с домочадцами и холопа, слугу связали, про хозяев ничего сказано не было, поэтому их отпустили. Усадив пленников в седло, отряд поехал назад в цареву резиденцию, скакали всю ночь, к утру семнадцатого сентября были в Воздвиженском, аккурат ко дню рождения Софьи подарочек привезли.

Умаявшись с дороги, пленников сдали Гавриилу и остальным стольникам, то ли позавтракали, то ли поужинали и выпив чарку хереса для порядка, завалились спать. Нарышкины пропустили, как на околице состоялась казнь, где винила Софья князя в изменах, корила его, Хованский, а пуще него сын Андрей оправдывались, валили все на полковников, да прочих, но Софья топнув ногой уселась в принесенное кресло и нахмурив брови слушала как читают уже написанный приговор. Обвинение состояло в намерении погубить царей и самим завладеть престолом, что было преступлением страшным. Собравшиеся думные и прочие бояре согласно кивали, слушая приговор, тут же доставили плаху, нашелся дюжий малый с топором, пришел священник. Пока священник исповедовал приговоренных, на казнь пришел Петр с царицей Натальей Кирилловной, он мрачно исподлобья смотрел на приговоренных. Их по очереди уложили на плаху и запросто отсекли голову одним ударом, затем тела зашили в мешки набитые камнями и утопили в озере.

Глава 4

Наука должна быть весёлая, увлекательная и простая. Таковыми же должны быть и учёные.

Академик П.Л. Капица

Потянулись скучные для Нарышкиных дни. Книг достать интересных не удалось, Петр до дыр зачитал "Краткое обыкновенное учение с крепчайшим и лучшим растолкованием в строении пеших полков" и "Учение и хитрость ратного строя пехотных людей». Потом раздобыл в монастыре пару сочинений, но там, конечно богословские нравоучения и беседы. А так день складывался из караулов, смотров, обучения прибывающих ополченцев, ручьями стекающихся отовсюду. Петру досталось обучение конных, он от скуки взялся за дело на совесть, дети боярские, владеть конем не обученные стали тут же жаловаться на худородного полковника. На что им вышло только хуже, Петру ничего не сделали, только похвалили за усердие, а конных приказали учить еще злее, к исходу второй недели перестроения все совершали на диво, царь даже выходил поглядеть на это зрелище со стены. Петр втянулся в привычную некогда служилую долю, но тут появился как змей Гавриил.

– Собирайся стольник, будешь отечеству служить, – хохотнул он.

Петр собрался, благо последний месяц чего уже только не происходило не совсем обычного, отец тоже за ним увязался, бросив обучение на пристойного маеора. Они отправились в монастырь, в келью Гавриила, там обнаружился инок, читающий «Вертоград многоцветный» Симеона Полоцкого. Он неспешно поднялся, закрыл книгу и внимательно уставился на вошедших. Инок молча смотрел на Петра и ничего не говорил, Нарышкины и Гавриил тоже молчали, так продолжалось некоторое время.

– Ты писать по-ляхски можешь, – спросил монах на польском.

– Как на французском, голландском и немецком, – ответил по-польски Петр, – говорю на сих языках неплохо, хуже на испанском и английском, латынь очень плохо разбираю, турецкий и татарский как все.

– А как ты уразумел такую громаду языков? – спросил инок по-немецки и перейдя на английский добавил, – неужто купчина таких знаний добиться может?

– На то мы и купчины, чтобы знать как уговорить товар выгоднее продать, а это на родном языке покупателя лучше делать, – сказал по-немецки, немного насупившись Петр и перейдя на английский добавил, – с чего это инок Сильвестр Медведев тут допросы устраивает?

– Я тут вопросы задаю, – по-голландски продолжил инок, – скажи сколько уток летят если три в ряд, а рядов десять?

– Тридцать уток, козлиная твоя борода, – по-французски буркнул Петр, – святая кровь, что за дерьмо ты несешь, поэтишка?

– Вот это я не понял, языкам не обучен, – развел инок руками и расхохотался, – но похоже ругается и богохульствует.

– Тридцать, – перевел Петр, – я с пяти лет по заграницам, куда только не носило с отцом, он тоже пяток языков разумеет, как сказывают кто ходит по Ла-Маншу должен говорить на любом языке. Учил меня шпаге испанец, ни какого больше языка не знавший, алхимии британец тоже ни по-каковски не говоривший более. Голландцы морскому делу учили и торговле, с турками воевал, надо понимать, что они орут. Половина детишек на улице в детстве из татар была, как не наловчиться, латынь пастор на корабле вдалбливал, но сам ее плохо знал. Немецкий в полку вбил унтер, он плохо по-нашему понимал, а французский от скуки учил, когда с пропоротой задницей лежал в Лиле, уж больно хотелось девку испортить, что прислуживала. Потом конной выездке, фехтованию и фортификации в академии Де Ла Гериньера учился в Париже, там же и парижский выговор ставил. А, ну еще инженер был итальянец, когда минные галереи возводили, от него нахватался италийского немного, хотя тот больше матерился и латынью сыпал.

– Изрядно, а латинянский мы тебе подтянем в школе.

– Какой школе, что тут вообще происходит, отец?

– Присядь, – хмуро сказал Алексей Прохорович, – Гавриил и Сильвестр тебе все расскажут.

– Служим мы все в Тайном приказе, – сказал Гавриил тихо, – хотим, чтобы и ты служил в нем государю и стране. Должностями не обидим, жалование у другого судьи в Приказе такого нет и служба интересная.

– Так Приказ Тайных дел закрыли год назад, – не понял Петр.

– На то он Тайный приказ, чтобы работать тайно, не боись, хочешь с царем можешь поговорить или с царевной, мы им только и докладываемся.

– Ну, уж нет, спасибо, я вам доверяю.

– Это хорошо, только нам доверять и можно, – захохотал Гавриил и посерьезнел, – бояре и думные люди не входили в состав приказа, он был учрежден для наблюдения за их деятельностью. Ну, не любили бояре сей Приказ – факт. Потому и закрыли. Для видимости конечно. Подьячие Приказа тайных дел отправлялись с послами в разные государства и на посольские съезды, да вместе с воеводами на службу. Что они делали? Конечно, следили за послами, да воеводами и обо всем доносили государю. Послы старались подкупать тайных подьячих, чтобы расположить их в свою пользу. И вопрос кому это надо? Посольского приказа у нас нет? Или Разрядного? Или Стрелецкого? В Приказе тайных дел производились следствия по выпуску фальшивой монеты, делу патриарха Никона, ведались гранатное дело и заводы. Да еще черт знает, что ведалось! Под началом приказа состояла любимая царская потеха – птицы, кречеты и ястребы с особым штатом для их ловли и обучения, голубятни, где было 100 тысяч голубиных гнезд для корма хищных птиц. И как тут работать? И еще не забываем рудное дело и рудознатцов, чтоб их. У всех голова кругом шла. Вот Приказ упразднили, дела раздали по соответствующим Приказам и теперь Приказ Тайных дел действительно тайный и следит за врагами государевыми, разведку учиняет в заморских странах и занимается своими тайными делами, а не царевыми соколами.

– Вот это да, – удивился Петр, – а я как помочь могу?

– А вот подучим тебя, там латынь для посольской международной переписки, тарабарские шифровальные языки для донесений, подрывное дело и прочие шпионские фокусы, да поедешь ты Петр в Европы, приглядывать за монархами и прочими маршалами, дабы российские интересы блюсти.

– Соглядатаем служить, что ли? Я все же дворянин и служить царю намерен в честном бою.

– А это уж как царь прикажет, что не по нраву разведчиком служить? Соглядатай! Сам бывало языков пластовал? Доблесть в том большая перед боем пленного взять и все почитай про врага наперед знать, чтобы ребят поменьше положить. Вон целые Сходные воеводы бывают – им сходить разведать сама должность велит. А ты, что против царю в разведке служить, чтобы знать чаяния врагов России?

– Да не против я служить, а наушничать, соглядатайствовать, подсматривать честь дворянская не велит.

– Какая тут честь, если бы ты знал какие подлости творят графы иноземные супротив России, ты бы своими руками их передушил. Али не хочешь бородатому-то бороду открутить?

– А ты меня не подначивай, стольник, – поиграл скулами Петр, – с бородачом я поквитаюсь, для того Приказ не надобен, будет ему пятая дырка, а не сдохнет, сколько надо будет добавлю.

– Вот и батюшка твой ходатайствует, чтобы к нам принять, – медовым голосом промолвил Гавриил.

– Не кобенься Петр, – махнул рукой отец, – давай к нам записывайся, другой дороги нет.

– И ты в Приказе? – удивился сын.

– А ты думал мы с тобой носимся по Европам, шпаги в задницы получаем для хорошей торговли? Купцы не прикидываются то баронами, то фрайхерами, какой смысл для торговли подкупать секретарей министров или следить за домами чиновников?

– Ну, я думал конкурентов отваживаем, ты не рассказывал, я не спрашивал.

– Разбогатели мы только благодаря Приказу, меня еще в полку завербовали, вначале тут служил в Москве, а после школы в Заиконоспасском монастыре стал с посольствами ездить. А уже пообвыкся и к языкам притерпелся, отправили по более серьезным делам и вместе с другими работал и в одиночку. Купец хорошее прикрытие, кому они эти купцы нужны, а шастают туда-сюда из-за выгоды, всем понятно. Ну, вот так наторговал себе мимоходом что имею, компании в Голландии, их тоже к делу приставили.

– Ну, ты, батя, даешь.

– Будешь тоже служить тайно, дадим тебе документы, пристроишься за морем, станешь посматривать, да поглядывать, людишек подкупать, документы перехватывать или ложные бумаги подметывать, – увещевал Гавриил, – иной бумагой можно полк спасти, а то и два. Тут бунт почитай закончился, бузят, конечно стрельцы пока, ну, так сейчас с повинной прибегут, головы под топоры сами подставят, выдадут полковников и зачинщиков, так что воинской службы уже не нужно. А вот иноземная разведка очень сильно нужна сейчас.

– Ну, согласен я в Приказ, куда уж тут деваться, небось иначе казните, чтоб не выдал?

– И кому ты, что выдашь? – Гавриил хохотнул глядя на мрачное лицо Петра, – что тебя несуществующий Тайный приказ тиранит? Не согласился бы, поехал при воеводе в Тобольск служить или вон в Нерчинск, что в Забайкалье, скоро там с китайцами война похоже будет.

– Ну, в Париже-то всяко повеселее Нерчинска будет, – проворчал Петр.

– Вот твоя правда, – заржал Гавриил, – да не хмурься, будешь по дворцам в парике расхаживать с тростью, сделаем тебя бароном или даже виконтом, если получится, документы будут комар носу не подточит. Станешь дамочек тамошних ублажать, да у мужей их секреты выпытывать, чем не жизнь?

– Да хотел дома пожить, чулки дурацкие снять, парик этот тоже, скоро плешь вытрется под ним, иногда надо и поесть по человечески.

– Вон оно как, все бегут с отчизны и платье немецкое норовят нацепить, а он вишь не хочет.

– А как тут с престолом-то дела, – встревожился Петр, – кому служить-то царям или царевне Софье? Кому Приказ подчиняется-то?

– Подчиняется Приказ кому надо, – сказал Гавриил, – вон Сильвестр почитай человек Софьи, я царям служу, только дело общее делаем, посему не делимся на своих или чужих. Софья по-своему о благе государства печется, может малость вздорная баба, но умная и Россию иноземцу не предаст. Цари малы еще и неопытны, но им дальше державу крепить, так что сведения им нужны, может не сегодня, так завтра пригодятся. Работать будешь со мной, а я уж найду кому там нашептать в Кремле, чтобы вражин извели.

– Ладно, раз договорили, мне пора, – сказал Медведев, – тут еще ехать не близко.

– Куда ехать-то? – спросил Петр, – в Москву, в Заиконоспасский монастырь?

– Ну, не совсем, – пояснил Медведев, – школа Полоцкого скорее для посольских дьяков и подьячих, тут выучка посерьезнее нужна, давно открыли другую школу, зачем Тайному приказу явная школа? Тихо учим, чтобы вражины не ведали.

– И долго учиться?

– Да как получится, другим и пяти лет мало, иные за месяц заканчивают, от человека зависит, тебе, думаю, пары месяцев хватит, языкам учить не надо, боевые навыки есть, а танцам и стихосложению быстро научим, не бойся.

– Ну, уж стишата мои получше «Рифмологиона» наставника твоего Симеона Полоцкого, – хмыкнул Петр.

– Давай собирайся, пиит, – потряс бородой инок, – запомни, номером теперь звать будут – 56.

Стольник попрощался с отцом, сдал отряд и отправился вслед Медведеву, нетерпеливо барабанящему пальцами по брюху. Инок имел верховую лошадь, возком не пользовался, как многие служители, оттого двинулись рысью куда-то на запад, дорогу Петр примерно представлял и когда прибыли вечером, уже темнело, то прикинул, что село Кокорево или где-то там у тверской дороги. Стоял деревянный обширный домина со множествами построек, Нарышкин приметил охрану, не слишком бросающуюся в глаза. С виду склад купеческий или может мануфактура какая с жилыми постройками. Холопы молча приняли у них коней, молча проводили в кельи, принесли ужин, состоявший из каши и воды.

Наутро завтрак тоже особенно не отличался от ужина, тоже каша на воде. В Троицком монастыре хотя бы кормили получше, да ездили вечером в трактир при Вознесенском, готовили там сносно. Петр решил побыстрее закончить сие заведение, а то ноги можно протянуть с таких харчей. Ему принесли балахон с капюшоном, на манер католических монахов, настрого запретив являть кому лицо. Обуви никакой не дали, Петр снял шпоры, но оставил свои конные сапоги, благо привык к ним, да и мягкие были, специально заказывали с батюшкой втридорога, зато ходишь как в бухарских тапках. Затем он проследовал за слугой в залу, где за отдельными небольшими столиками на табуретах сидели люди в таких же балахонах. Петр занял свободный стол у окна и стал ждать, что будет дальше. Вошел человечек с книгами, повозился у стола, свалил книги на него, хлопнул себя по лбу и скрылся за дверью.

Тут Петр почувствовал, что кто-то сзади натягивает ему капюшон на глаза, а чьи-то руки стараются добраться до горла. Долго не думая, по старой привычке, со всего маха ударил назад локтем и видать удачно попал: руки горло выпустили, а тянувшего капюшон, вставший стольник выволок на свободное от столов место и пнул в причинное место со всей силы. Подняв взгляд, он обнаружил пятерых, подходящих к нему людишек, с явными намерениями избить. Не дожидаясь атаки, Петр схватил ближайшего за шею и насадил его челюстью на свое колено, ударом подлым, но и бой шел не «сам на сам», а свальным образом. Тут не замоскворецкая пасхальная стенка с троекратным целованием противников перед боем, кто их тут разберет, проверка устроена или всерьез бить станут. Оружия вроде нет, а свинчатку в кулаке уже видали, не впервой.

Двое норовили зайти сзади, Петр отскочил в угол, всем четверым между столами было не пролезть. Самый здоровенный попер вперед и получил удар под дых, затем для верности Петр ударил его ногой в челюсть. Загнувшегося громилу подхватил его подельник, но тоже получил ногой в колено сбоку, отчего завыл и бросил хватающего воздух бедолагу. Двое оставшихся оказались помелче, да похитрее, они пытались сдвинуть стол, чтобы прижать Петра к стене, долго не думая, Нарышкин вскочил на стол и со всей силы пнул одного в челюсть ногой, отчего нападавший залился кровью и упал. Оставшийся оказался не робкого десятка, встал в стойку и начал атаковать спрыгнувшего вниз стольника, однако не тут-то было, разозленный Петр бил только в голову, боковыми ударами в челюсть, снизу опять в челюсть, по глазам, быстро и сильно. Противник был не слаб, отбивался и даже попал несколько раз, но стольник схватил его за балахон, перебросил через бедро и ударил пяткой в висок. А потом еще пару раз для верности, поскольку тот порывался встать. Пуская кровавую лужу, противник остался вяло дергаться, после чего стольник переключился на остальных: громила оклемался и старался выпрямиться, поэтому Петр без всякой жалости ударил его коленом в голову и добавил пару ударов кулаком в висок. Подтягивая поврежденную ногу, оставшийся нападенец было ринулся куда-то к двери, но стольник схватил его за балахон и с разворота приложил об стену, добавив пяткой по лежачему на полу. Обведя взглядом притихших остальных присутствующих, Нарышкин присел за давешний стол, только присматривая и за дверью и за столами сзади.

Вошел наставник с забытыми книгами и грамотами, увидав ползающих по полу нападавших, он посмотрел на Петра и крикнул кого-то в дверь. Вскоре появились те же молчаливые холопы, кого вывели, кого утащили. Качающий головой слуга собрал валяющиеся на полу зубы, посчитал их и продолжая качать головой вынес их на ладони и закрыли дверь. Человечек раздал книги и бумагу, чернильницы на столах уже стояли, поправив сдвинутый стол, наставник встал перед учениками и тяжело вздохнул.

– Когда это безобразие закончится? – спросил он тихо, – сколько можно устраивать это «прописывание»? Прошлого раза мало? Этот вот новенький номер 56, только сказали из полка и как вы его принимаете? А ежели бы он тут кого из вас до смерти зашиб?

– А че он подло дерется? – с обидой воскликнул кто-то, видать затаившийся, наверное, первым получивший локтем.

– А когда вы тут по правилам дрались? – рассердился наставник, – устроят вечно сцеплялку-свалку, все на одного, скажите спасибо что как в начале года табуретами башки не кроят, сколько тогда списать народу пришлось. Спасибо 56, может вам урок будет, хотя дурные у вас головы, не пойдет на пользу смотрю. Ладно, открыли Лоренцо Валлу «Тонкословие латинского языка» на пятой странице. Номер 36, читай вслух и переводи.

Как понял Петр, попал он на урок латыни, невзирая на то, что начало больше напоминало рукопашный бой в унтеровском кабаке или худую пьяную деревенскую стенку с поножовщиной. Вскоре настал черед Нарышкина читать и переводить, оказалось трудновато, помогало, конечно, что многие слова в других языках из латинянского переняты, но разумел малую толику. Последний ученик тут читал лучше, посему наставник только подивился слабым знаниям новобранца, а стольник понял, что будет трудно. Стоя рядом с его столом, учитель тыкал пальцем по строкам и воздевал очи вверх, ругаясь по-польски.

Долгий урок латыни закончился и настал урок тарабарского языка с другим наставником. Все тоже быстро переводили сложные значки в человеческий язык, отчего Петр только сжимал кулаки, совершенно не понимая как и что тут к чему. Наставник увидев затруднения, дал всем трудное задание и подсел к Нарышкину, в двух словах он пояснил как шифровать и расшифровывать. Поняв смысл, что это чуть сложнее обычной военной ухватки иносказательно говорить и понятными только своим значками писать, Нарышкин чуть успокоился. Хмурый стольник кое-как расшифровал слово «кот» и «пес», после чего дело пошло веселее, к окончанию урока Петр мог уже простым шифром складывать небольшие предложения. Наставник его похвалил и сказал, что тот скоро освоится, дав книги описывающие шифрование по Антуану Россиньолью и Джону Валлису.

Настала пора следующего урока. Их вывели во двор, где стояли лошади, наставник подошел к Петру и предложил ему лезть в седло. Тот проворно вскочил, распустив немного стремена и отказавшись от стека, команды выполнял легко, хотя конь был норовистый, как раз пригодились бы оставленные в келье шпоры. Стольник прыгнул разок-другой через поставленные бревна, срубил поданной саблей пруток и поразил на скаку мишень из пистоля. Наставник кивнул и подойдя близко тихо спросил, не из рейтар ли номер 56, получив тихий ответ, учитель направил его с холопом на другое занятие, ибо учить стольника оказалось уже нечему. Остальные кряхтя забирались в седла, видать наука конной выездки многим давалась сложнее, чем латынь.

Петра провели куда-то вниз по лестнице, пахнуло подвалом и порохом, неверный свет исходил от редких свечей, внизу обнаружился длиннющий зал с теряющейся в темноте стеной, где также редко горели свечи. Еле видно было мишени в темноте, расставленные на разных дистанциях, у входа громоздился стол, заваленный разнообразными ружьями, пистолями и другими огненными припасами. У стола прохаживался невысокий тщедушный человек с небольшими усиками, он с интересом поглядел на вошедшего, оценивая немалый рост. Приказав снять капюшон, наставник долго вглядывался в лицо, потом приказал вытянуть руки и разглядывал ладони, показав рукой на стол, наставник предложил выбрать оружие. Петр поглядел и взял небольшой турецкий пистолет с удивительно бедной для восточного оружия отделкой, судя по клеймам и замку, сделан он, похоже был французами. Пистолет оказался не заряжен, посему Нарышкин отыскал подходящую небольшую пулю и зарядил оружие.

– Почему такой выбор? – едко спросил наставник.

– Калибр маловат, это правда, дальнобойность саженей десять, однако зело точен, если мушка не сбита, против доспеха другой взял бы, – пояснил Петр.

– Ну, вон та на десять сажен установлена, стреляй, – присел на край стола учитель.

Петр выстрелил в десятисаженную мишень, попал не совсем хорошо, но попал, наставник ничего не сказал, но подтолкнул короткоствольный пуффер. Нарышкин его зарядил и прицелившись выстрелил по той же мишени, а не ближайшей, попал даже лучше, чем первый раз. Наставник подтолкнул рейтарский длинный пистолет, тут уже осрамить полк не было никакой возможности – у них все стреляли из рейтарского не на десять саженей, а на все двадцать. Пуля попала вполне сносно в двадцатисаженную мишень, придраться было не к чему, учитель показал на винтовальную пищаль. Нарышкин поразил из нее самую дальнюю мишень, представлявшую старую дырявую от старых попаданий кирасу. Также он поразил из пищали с колена мишень в виде кабана, хитро движимую за веревочку, потом ее же из двух разновеликих пистолетов стоя, а потом в прыжке, падая боком. Клубы дыма от пороха на удивление быстро вытягивало в ниши, прорубленные в потолке. Наставник подсовывал то одно оружие, то другое, заставлял стрелять разом из короткоствольного пистолета и длиннющих, а также из двуствольных. Вытащил даже казацкую петриналь, то бишь самопал, до того грубо сделанную, что было страшно палить из такого ужаса. Потом заставил стрелять на бегу из пистоля, а затем из фитильной старинной аркебузы. По сравнению со стрельбой в полку с галопа из седла, это было простой задачей, наставник стал немного приветливее.

– Похоже рейтар или мушкетер к нам пожаловал, – сам с собой заговорил наставник, – учить тебя особенно нечему, пороха многовато кладешь и точность хромает, когда разными пистолями стреляешь. Привык, наверное к парным пистолетам, небось богатей, сам заказывал? Какие предпочитаешь? Миланские?

– Мои пистоли работы Зигмунда Клетта из Зальцбурга, больше, правда нравятся Никиты Давыдова, но те у батюшки, он не дает. Пистоли, а особливо пищали многозарядные Каспара Кальтхофа хороши, мне очень понравились, да и на войне когда Дания со Швецией сцепились, в войсках они показали себя надежными, у меня пара таких всегда в походе с собой на семь или пятнадцать зарядов.

– Да ты, брат, знаток, – хмыкнул наставник снова усевшись на стол, – многозарядные магазинные пищали мало кто вообще видал, не то, что таскает их с собой. Царский подарок, хотя датчане их даже солдатам давали кто получше стреляет, не только офицерам. Я, правда многозарядные пищали Даниеля Лагатца больше предпочитаю, но то дело вкуса, другие из арбалета любят стрелять.

Наставник помолчал, что-то там себе думая, Петр стоял молча, поняв, что здесь не полк, народец с прибабахами, если не сказать что вовсе странный. Хотя стрелковый учитель ему понравился, он походил на капитана, учившего его стрелять из седла, пожевав ус, наставник коротко улыбнулся и встал.

– Учить тебя нечему, попадаешь и так сносно, все виды оружия спокойно держишь, баланс слабоват, но это уже неважно, главное попадаешь, а оттачивать, почитай всю оставшуюся жизнь можно. На мои занятия можешь не появляться, – сказал наставник, потом подмигнул и перешел на шепот, – а вот вечером спускайся сюда, поговорим за жизнь, вино у меня тут припасено и закуска мясная, а то со школьных харчей брюхо-то небось подвело? Тут наставники все как не родные, церемонемейстер вообще, похоже мужеложец, а школота трясется как бобики замерзшие, как бы не выгнали, да и что за народец? Ни патрон скусить не могут, ни мушкет разрядить, когда сдуру опять деревянный шомпол сломают. Ну, придешь?

– А то, – кивнул Петр, – спасибо.

Холопы отвели Нарышкина в трапезную, где как он и предполагал, поставили миску то ли болтушки, то ли саламаты, в общем какая-то непонятная жидкая похлебка. Ладно еще хлеба было вдоволь. Ну и каша, куда без нее. Немного трапезу скрасили пироги с капустой, но особого удовлетворения в брюхе стольник не ощутил. После царского стола, а особливо собственного питания, пусть дорожного, но обильного и вкусного, Петр затосковал. Затем все пошли в очередную залу, там им раздали личины из полотна, их натянули на лица и стали смотреть друг на друга сквозь дыры в масках. Балахоны поскидывали, под ними обнаружились разнообразно одетые молодые, совсем юные и пожилые люди, кто низкий, кто повыше, у кого брюшко. Даже вроде пара девок, но с уверенностью сказать было нельзя, лиц не видно, грудь могли и рушником подвязать, а зады и мужикам бывают присущи. Судя по хромающей шестерке болезных, держащейся за бока и лица, давешние мордобойцы тоже пришли на занятия, вели они себя тихо и встали подальше от Петра.

Слуги внесли испанские колеты, видать для многих защита была в новинку, не знали как нацепить куртку из плотной кожи. Петру колет не понравился, хоть с защитой горла, но хлипковатый, русские ватники, надеваемые под доспехи поспособнее будут. Надев колет, стольник немного подвигался обвыкаясь, глядя на него, остальные тоже стали неумело натягивать защиту, перчатки с крагами оказались тонковаты, хотелось бы грубую и жесткую воловью кожу, а не мягкую замшу. Шлемов вообще не выдали, зато холопы притащили целый ворох тупых сабель, рапир с пробками на конце и прочих шпаг и эстоков. Отдельно бросили кулачные щиты, ятаганы, алебарды и даги.

Вошел пружинистой походкой черноволосый господин с испанской бородкой и усами, он поглядел на присутствующих и скривился. Одернув свой идеальный колет, он вытащил прекрасную толедскую шпагу и указал на Петра, тот выбрал себе простенькую немецкую шпагу, чуть короче, чем хотелось бы, с простой гардой. Порывшись в кинжалах, стольник вытащил дагу, встав в позицию, он поприветствовал как принято у французов противника, чем вызвал очередную ухмылку.

– Zur Attacke! – вскричал наставник и сделал очень быстрый выпад.

Хотя учитель оказался немцем, дрался он в испанском стиле, Петр закрылся квартой, затем стал атаковать сам. Наставник показался быстрым и техничным и явно имел хороший боевой опыт, а не оттачивал фехтование для дуэлей, хотя его движения явно выдавали поклонника испанской дестрезы. Он атаковал и низом и верхом, пытался зайти за спину резкими поворотами, дрался не только клинком, но и гардой и основанием и даже пытался перехватить рукой шпагу противника. Однако пренебрегая дагой, что было странно для испанской школы, учитель был уязвимее, его выпады блокировались, дважды Петру удалось заклинить лопасть противника дагой и почти вырвать из руки и только сноровка и быстрота позволила тому высвободить шпагу. На одном из финтов стольник поймал немца и показал ему укол в правое легкое, тот кивнул и предложил сменить шпаги на палаши.

С палашами было примерно также, только Нарышкин взял еще к шотландскому палашу кулачный щит, видать наставник такими пользоваться не любил. Тут немец бросился очертя голову и получил три рубленных, почти мгновенно, успокоившись, он стал атаковать сдержанней, но Петр легко принимал удары на крохотный миланский щит, постоянно угрожая проткнуть ребра противнику. Тот было ринулся в очередную атаку, но Нарышкин контратаковал, сбил наставника с ног и показал укол в горло, учитель даже захохотал, удовлетворенно кивнул и принял от Петра руку, чтобы подняться.

Сабельный поединок проходил заметно напряженнее, немец подобрался и был закрыт, атакуя короткими ударами, ни один не шел на острую атаку, старались поймать друг друга на мелких ошибках. Со стороны казалось, что они стоят на месте и чуть шевелят саблями или плечами, по сравнению со зрелищностью предыдущих боев, сабельная схватка выглядела для зрителей скучной. Радостно кричавшие при удачных ударами палаша, тут ученики начали зевать и пропустили самую важную часть. Наставник словно взорвался, резко атаковав, но Петр столь же резко ушел в сторону, получив удар в левую руку, зато рубанув учителя по незащищенной спине, немец снова улыбнулся, с уважением глядя на стольника.

Выставив троих, как он сказал лучших учеников со шпагами, немец предложил выбирать любое оружие, кроме бердыша. Петр выбрал две абордажных сабли, оружие здесь малознакомое, ну, может казацкие клычи отчасти на нее походили. Трое атаковали вразнобой, поэтому Нарышкин без труда сбил неумелые атаки, сошелся вплотную, практически лицом к лицу с противниками, на таком расстоянии шпаги бесполезны, а вот короткая сабля незаменима. Он показал удары по шее, в голову и рубленый в плечо, а потом добивание. Пока троица соображала, что им показали, Нарышкин выбил у них шпаги и сложив их на плече, издевательской походкой направился к наставнику. Тот шикнул на рассеяно оглядывающуюся троицу, чтобы пропали с глаз долой.

Помахав алебардами с переменным успехом, наставник и стольник перешли к ножам. Петр с ножами имел дело только в полку, там особым искусством это не считалось, так, языка держать на острие или веревку перерезать. Ну, метали конечно, но какой же справный воин выпустит из руки нож? Нож метали в цель для забавы разве, посему Нарышкин кинул почти не сбалансированный клинок в древесный спил пару раз, ну так, средненько, попал и ладно. Ножи с балансом кидал уверенно, еще бы, хорошо прокованный нож считай сам втыкается. Настало время поединка на ножах, тут немец показал целое театральное представление в стиле наваррской школы, намотав на руку кожаный плащ, он выставил левую руку с ним вперед, а нож опустил к правому бедру. Судя по всему он долго жил в Испании и пограничных районах, поэтому предпочитал довольно экзотичный испанский стиль своему природному германскому. Хотя особой школы как и Петр он не придерживался, легко меняя на шпагах итальянские ухватки на французские или смешивал все движения во что-то новое. Нарышкин решив не отставать, взял в левую руку войлочную шляпу, обмотав ей кисть и взяв концы в кулак, как видал это в драках испанских крестьян. Выбрал средний нож, поменьше чересчур на его мнение длинного ножа наставника.

Они атаковали осторожно, отбивая или делая подставки по касательной плащом и шляпой, а то и просто ножом, бой шел красочно, то уходы в бок, то назад, бойцы делали это простым или двойным шагом. Делая несколько двойных шагов подряд влево или вправо, начинали движение по кругу, немец постоянно делал подскоки вверх и уходы вниз. Петр стоял тверже, не надеясь на сомнительные трюки, наставник же их наверняка тренировал и мог мастерски выполнить. Стольник постоянно шевелил нож, чтобы ни на секунду не дать противнику возможности задержать взгляд на клинке, так его учил сотник из казаков, так Нарышкин и делал, сбивая немца. Правда, опытный боец смотрит скорее на плечо, а уж германец видать поднаторел в схватках: наставник то поднимался на носки, то приседал, то резко отступал, то стремительно нападал, прыгал то вправо, то влево. Немец решил выполнить хитрый удар ножом снизу в падении на колени, но Петр разгадал маневр, хотя и запоздал немного, нож коснулся слегка его колета. Вскочивший наставник тут же провел удар справа сверху вниз, перехватив нож лезвием к себе, Петр такое видел на базаре в Андалузии, поэтому мгновенно развернулся на левой ноге, пропустил наставника мимо себя, а затем всадил ему нож в шею. Заканчивать дело надо было, с силой поворачивая клинок, но наставник тоже знал продолжение, поэтому убрал корпус и клинок только прилично скользнул по защите шеи. Ухмыльнувшись, они снова встали в стойки и наставник быстро выбросил плащ стольнику в голову, тот ожидал такое, поэтому ушел в сторону и выбросил в свою очередь шляпу в то место, где должна была оказаться голова учителя, следующего для удара за плащом. Как оказалось угадал, бросая вслепую и отлично попал, угодив полой в глаз, отчего немец чуть дернулся и получил нож под ребра в сердце, хорошо, что ножи были учебные с закругленным верхом и тупые, а то не рассчитавший силу Нарышкин пробил бы наставника как окорок.

Отдышавшись и проморгавшись, наставник похлопал стольника по плечу, широко улыбаясь, он указал на неудачный хват кое-где, на запаздывание в защите св. Георгия, на слишком бедную ножевую технику. Однако немец похвалил разнообразие выучки и легкость в смене темпа и стиля боя, кликнув холопов, он сдал им Петра, сказав, что учить холодному оружию такого фехтовальщика ему нечему. Заругавшись по-немецки и испански, дескать поразвлечься ему не дают, сразу забирают достойных противников, он стал вызывать «этих неучей и криворуких деревенщин» для обучения хотя бы азам того, что должен знать любой с пеленок.

Весь потный и уставший, Петр был препровожден в другую залу, там ему встретился человечек, просто таки состоявший из кружев, золотых галунов, лент и шелка. Он порхал по начищенному полу, под звуки итальянской лютни и скрипки, увидев вошедшего, он уставился на него, с презрительной усмешкой, вставив руки в боки. Обойдя Петра и глядя снизу вверх, человечек тяжело вздохнул и опустив плечи поплелся шаркая к музыкантам, бормоча себе под нос по-французски.

– Откуда они только берут этих неотесанных мужланов, отчего он так тяжело дышит и за что мне такое наказание? – громко прошептал человечек.

– Я дворянин, мессир, – сказал Нарышкин также по-французски, – с недавних пор барон на иностранный манер, дышу так потому как дрался на шпагах только что, а уж за что вам такое наказание, то мне не ведомо.

– О! Слышу северный выговор Нор-па-де-Кале! – просто взвился и расцвел человечек, подскакивая на своих ножках в сиреневых чулках к стольнику, – умеете танцевать, галантно обращаться с дамами, сочинять стихи, петь, играть?

– Играю я только в карты и мяч, – стараясь изменить выговор на парижский ответил Петр, – знаю обычные для Европы танцы – аллеманда, менуэт, сарабанда, жига, регидон, перепляс, лунек боевой и польский полонез. Вложив в букет мак, дабы показать даме, что хочу с ней вечером свидания, не забуду и распустившиеся бутоны на стрелке гладиолуса, чтобы по их числу дама знала в котором часу. Пою только на тризне, а стихи мои плохие, читать не стану.

– Да, в какой дыре вас растили? Крестьянские танцы!

– Сии дыры Париж, Мадрид, Амстердам, Москва и Неаполь сударь, если вас не устраивает как танцуют в Версале, то не знаю что предложить, все же меня обучал господин де Лианкур.

– Де Лианкур только шпагой махать горазд, – скривился и встал в позицию человечек, изображая женщину, предлагая стольнику исполнить менуэт, – ну, что ж извольте.

– По какой схеме? По S, Z или восьмеркой?

– По Z разумеется, мы же не в деревне! – воскликнул наставник возмущенно.

Вспоминая уроки, вбитые каким-то итальянцем, учившим в Пале-Ройаль придворных танцам, и занятия со звездой всех балов Версаля де Лианкуром, стольник хотя и деревянно, но поспевал за человечком. Тот фыркал, однако сапоги Петра так ни разу и не наступили ему на бархатные туфли с перламутровыми пряжками. Они потоптались пару–тройку танцев, именно потоптались, поскольку это была лучшая оценка движений стольника наставником. Затем Петра усадили за сервированный стол, где на блюдах лежали бумажки с записанными по-французски кушаньями, напрягая память, стольник припоминал названия и порядок подачи, а также каким прибором, что кушать. На вопрос зачем это надо, если в Версале и король ест пальцами, человечек замахал руками и затопал ногами. Пришлось показывать чем и как надо кушать, почему не едят жирное руками и почему нельзя сильно испачканные руки вытирать салфеткой и тем более скатертью, хотя опять же, король так проказничал неоднократно.

Насколько помнил стольник версальский двор, условностей в еде там не придерживались: вилка, введенная еще Екатериной Медичи, считалась вредной новинкой и высмеивалась в сатирических произведениях. Король-Солнце запрещал пользоваться этим предметом в своем присутствии, священники проклинали эту «дьявольскую выдумку» и не разрешали использовать ее в монастырях. «Французская система» сервировки стола была хороша для холодных блюд, салатов и десертов, но не приспособлена для рыбных и мясных блюд, которые полагается подавать прямо с огня, пока они еще не пережарились или не остыли. Оттого большое распространение имели паштеты они хорошо шли даже остывшие. Как раз при французском дворе становилась все популярнее «русская подача» блюд – каждому давали свою порцию на отдельной тарелке-мазаринке, кардинал Мазарини не любил есть из общих плошек, потому ввел тарелки, так и называемые в его честь. Сам Людовик XIV ел несколько супов, клал себе добавки птицы или дичи, иногда пропускал несколько блюд, но объедался соусом, в них крошили поджаренный хлеб, он становился густым и король, практически не пользовавшийся столовыми приборами, предпочитал есть это руками. К окончанию застолья, король был чумазым как грудной ребенок. Так что, этикет этикетом, а практика практикой, но видать при дворе наставнику бывать не приходилось, а учился он у перфекциониста Франсуа Вателя или еще кого столь же талантливого и сумасшедшего.

Затем человечек стал допрашивать какими поклонами кого надо приветствовать и как к кому обращаться, включая католических, лютеранских и англиканских священников. Кое в чем Петр запутался, но быстро исправился, благо кого только не пришлось видать в заграницах по лавкам, кораблям, дворцам и кабакам. Вообще человечек имел весьма идеализированное представление об этикете, поскольку вчерашние шлюхи могли сказать герцогу «эй ты!», если, конечно они любовницы короля, а часто к приходскому священнику относились с большим почтением, чем к разжиревшему кардиналу. Но, правила есть правила, поклон графу чуть ниже чем виконту, разумеется.

Заставив спеть какую-нибудь песенку, наставник получил что-то фривольное, выученное у нормандских рыбаков, человечек поморщился и долго сидел обхватив голову руками. Он порывался что-то сказать, но замолкал на полуслове и снова обхватывал голову руками, затем показал на музыкальные инструменты, расставленные у стены и предложил поиграть. Петр заиграл что-то разудалое на рожке, потом сыграл «подъем» на горне, отстучал на барабане турецкую «атаку», флейтой вывел пару германских солдатских мелодий и рванул задушевное на балалайке, но человечек яростно замахал руками и остановил. Особенно его возмутило пользование круглой балалайкой, он вообще повелел вынести ее и больше не приносить этот варварский инструмент. Усевшись в уже знакомую позу и обхватив голову руками, наставник стал тихо подвывать, Нарышкин решил его не трогать – не впервой доводилось видеть как брала оторопь пытавшихся научить его музыке. Когда шли по Средиземному, отбивший их у пиратов неподалеку от Сицилии испанец, раненный в спину, от скуки решил научить его играть на лютне. Упорный был гранд, как все испанцы, но в конце концов сдался, сказав, что проще научить играть святые гимны осла ветрами из собственной задницы. Хотя военным музицирование Петра на бивуаках приходилось по вкусу, ну, не клавесин же с собой таскать в походе, рожка или сопелки довольно, ну, флейту разве. Клавесин ему тоже не давался, да и не мужское это занятие на клавесине-то играть, то ли дело скрипка, но там талант нужон, а на ложках любую мелодию сбацать Нарышкин хоть сейчас горазд, про ложки он человечку говорить не стал, тот и так был на грани обморока.

Стали декламировать стихи, сначала по бумажке, затем по памяти, заставили свои стихи на французском читать, ну, не для салона и писаны, секретарю дофина, некогда служившему в кавалерии очень по душе пришлись строки про хрипящих коней и развевающиеся знамена. Однако, видать наставник был другого мнения, посему заставил сложить пару четверостиший про цветы, весеннюю влюбленность и прочую мутоту, ну, Петр все зарифмовал и прочел. Учитель был в шоке и сказал, что так стихи пишут Черные рейтары, наверное, Нарышкин усмехнувшись ответил, что наставник попал в яблочко, тот опять обхватил руками голову и стал ходить ходуном по горнице.

Человечек позвал холопов, отдал им какую-то обильно исписанную бумагу и выпроводил Петра. Того повели ужинать, хотя ему еще ясновидение не преподавали, он догадался – каша, ладно хоть с грибами. Тоскуя по дому, Нарышкин проследовал за слугами, поскольку остальные шли на индивидуальные занятия и учить урок на завтра. За исключением латыни и тарабарского, пока стольнику по заверениям наставников учиться было нечему, привели его в комнатку, где заседало сразу трое. Они начали говорить со стольником на разных языках и заставлять писать его всякие тексты, стало темнеть, зажгли многочисленные свечи, по всему тут на освещении не экономили. Пошептавшись, толмачи пришли к заключению, что владеет языками сносно, получше, чем многие, надо подтянуть словарный запас по дипломатии, военные знания с избытком, а бытовой, сами еще спрашивали как в народе называют вишневый пудинг или огненный пирог – фламмкухен из Эльзаса.

Затем умаявшиеся уже сопровождать Петра холопы потянули его в келью, увешанную картами, ну, к гадалке не ходи, географ тут завелся. Стал он тыкать в глобус и всякие диковины спрашивать, учивший земли не по картам, а собственными ногами, копытами лошадей и парусами, Нарышкин бойко отвечал где кончаются владения Священной Римской империи, состоящей из Германии, Австрии, Чехии и спорной с турками Венгрии, где Сицилийское королевство, кому принадлежит Испаньола или там Мадагаскар, кто такие Великие Моголы или какие города кроме Кандагара есть в государстве Сефевидов. Географ убедившись, что Испанские Нидерланды ученик не путает с Республикой Соединенных Провинций Нидерландов, тут же еще историю стал спрашивать. Ну, уж Плутарха и Аристотеля от скуки Нарышкин читал еще в полку, у Ромодановского была хорошая походная библиотека, а уж как покойный князь Григорий Григорьевич, благоволил к парню всем известно. В общем они прекрасно побеседовали о бое при Азенкуре, Роковорской битве, Реконкисте, старине Писсаро и последней Англо-Голландской войне.

Те же холопы повели уже порядком уставшего Петра к Медведеву, если честно, после местных харчей, Нарышкина тянуло отправиться в добрый кабак, взять пару скляниц красного болгарского вина, копченого мяса или на худой конец рыбы и, наконец отобедать, а потом завалиться спать до полудня. Но нет, иди тащись к управителю школьному, понятно, что не шлявшиеся с детства по заграницам ребята осваивают здешние премудрости с большим трудом. Ясно, что не у всех отцы имеют библиотеку на десятке языков разнобойных книг от фортификации до тонких богословских бесед, не все жили бок о бок с иноземцами, усваивая их привычки и образ жизни. И уж, конечно не каждый может похвастать, что его наставниками в саблях были князья, а на шпагах графы, да и конную выездку Петр освоил не где-нибудь, а в академии Де Ла Гериньера преподававшим как завещал сам великий Плювинель. Стольник, как и его отец, считал, что непростой он человек и сможет послужить и себе и царю, радовало его, что живет в необъятной стране, с богатейшей историей, людьми как из золота, ну, на худой конец из серебра литыми, ибо такие ему на пути попадались. Представить себя не мог во Франции, где дворяне моются при рождении и померев, в Испании, где де Вега, великий поэт и дворянин в долг брал, чтобы достойно мать похоронить. Или там в Англии, где земли шапкой перекинуть, а валлийцы режутся веками с уэльсцами, из-за лужка или рощицы в Шотландии. Нет, Петр хотел жить в России, уж слишком он много знал о заграницах и не самого хорошего.

Медведев что-то писал, с другой стороны как ведал Нарышкин, инок все время что-то писал и как его учитель Полоцкий, наверняка что-нибудь крамольное. Шаткое положение, занимаемое после бегства и царского прощения Медведевым, не внушало уверенности в его будущем. Опять же поддержка иноком Софьи, почти открытая, карьере не способствует, Петр после смерти соправителя царя Ивана, весьма хрупкого здоровьем, станет царем. А ведь еще лет пять, максимум семь, Петр войдет в силу и не станет терпеть пусть умную, но сварливую и неприветливую царевну. И где она окажется? Да как обычно в монастыре. А Медведев? Скорее всего на плахе. Но что-то увлеченно писавший Медведев про те мысли Нарышкина не ведал.

– А, герой, – коротко улыбнулся, оторвавшись от писанины управитель, – строчат на тебя доносы вот, уже с десяток набралось, ну, да не за этим вызвал. Спасибо, кстати, эта шайка меня беспокоила, удружил, что поучил, да не покалечил. Была бы награда какая, вручил бы.

– От каши брюхо подводит, вот мяса туда накидай и вручи, – буркнул Петр.

– А вот это верно, ну, да скудное питание это для первой руки, ты теперь в высшей школе, завтрева и мясца подбросим, в общем все тебя хвалят изрядно, особливо стрелок наш и фехтовальщик тоже, только учитель латыни в ужасе и плясун того гляди помрет от твоего музицирования, а паче того стихосложения. В общем, освобождаю тебя от всех занятий, будешь заниматься только латынью и шифрованием. Там, конечно еще поработают с тобой по языкам и общей обстановке, но то для порядка. Знаю, что гранатное дело разумеешь, минные галереи копал, так, что даже возиться с тамошним наставником не стоит. А, ну завтра еще рукопашник приедет, но после утренних подвигов тебе наверное палочный бой и кулачный не в тягость?

– В замоскворецкой стенке бываете? – спросил Петр не без гордости.

– Да куда уж мне, – повел хилым плечом инок.

– Меня там с тринадцати зовут Петр Гнездниковский, может слыхал, я чтобы биться всем говорил, что совершеннолетний, хотя даже тогда уже выше многих был.

– А то, вся Москва говорила как тот «сам на сам» по грудь в землю татарина Бахтиярку вбил, но не зазнавайся, в нашем деле кулак дело десятое. Давай, свободен, иди.

Петр дошел до своей кельи и рухнул на лавку, полежав чуток и чувствуя бурчание в животе, направился к стрелку, обещавшему накормить мясом. Тот обнаружился в давешнем подвале, он возился с каким-то хитрым французским замком от турецкой пищали, тут оказывается за пологом пряталась еще целая мастерская, откуда можно было подняться в кузницу. Увидев Нарышкина, стрелок бросил возиться с железякой и поманил за собой, там громоздился стол, где стояли всякие миски, да кружки, да рядом пара фартингейлских стульев. Стрелок предложил присаживаться, а сам пошел мыть руки.

– Умаяли тебя? – спросил наставник возвернувшись.

– Да так, сразу все навалились, – пожал плечами Петр, – бывало другой раз и похлеще.

– Оголодал на ихних кашах? – хохотнул стрелок, расставляя на столе соленья, моченья и прочие закуски.

– Ну, мне завтра мяса обещали.

– Видал я то мясо, – хмыкнул стрелок, доставая из-под стола копченый окорок и объемистый кувшин вина, – в крысе больше мяса.

– Крысы вкусные, – заметил, наливая в чарку вина Петр.

– В осаде бывал? Помню в Кандии чуть не подох с голодухи, а потом чудом на «Ля-Терезе», этой лоханке адмиральской не подорвался. Еле ноги тогда от турок унесли.

– Думаю там супов из бычьих хвостов не подавали? – прихлебывая отличное красное вино спросил Нарышкин.

– Ну, это у них там консоме подают Людовику, когда у него изжога, а мы эти хвосты пожрать варили, помню там быков редко добывали, если у турка брали, хорошо я туда попал за два месяца до сдачи крепости, гарнизон там голодовал больше года.

– А тут кабака поблизости нет? – спросил стольник, отрезая себе кусок побольше.

– Да не выпускают эти собаки волкохищные, кто из наставников постарше, там как я уже пару лет оттрубил, тем один из семи дней дают выбраться за ворота, так куда тут ехать-то? В селах вокруг кружала нет, а далеко ехать – возвращаться нужно в тот же день.

– А тут ничего не продают? Ну, там при кухне кто или холопы.

– Вот, наш человек, в корень зришь, есть тут ребята, коли деньги имеются, сведу если захочешь. Медведев-то запретил вообще даже пиво в школе, причем и школярам и наставникам, кроме чарки в обед. В общем сам не пьет не ест и другим не дает. Однако, привозят тут всякое, плясун этот заморский питается отдельно, фехтмейстер пожрать не дурак, иногда заходит и готовит, но уж больно долго этот германец в Испании жил, летом вот наловил в пруду каких-то улиток, наделал каши рисовой с ними, ужас. Рыбу ему привозят всякую разную, не может без нее, а вот жаб не жрет принципиально, хотя они вкусные, я бывает наставникам жарю по старой хранцузской памяти, для остроты ощущений, морщились, а потом уплетали будь здоров. Так что, все заказывают у старшего холопа, потом им в указанное место приносят, школяры-то боятся, в келье прятать негде, а наставники по своим сундукам ховают. Один забыл в сундуке пироги с мясом и уехал, воняло тогда жуть, пока замок не сломали и не выкинули, но с вином, особливо с водкой совсем строго. Холопы двойную кабацкую цену ломят, мухоблуди, да и возят дрянь всякую, вот еле заставил нормальное таскать.

– Ну, то есть можно устроить, что поесть и выпить, за деньгами дело не встанет, но и лишнего им тут переплачивать не стану.

– Это правильно, а то распустятся, тем более ты ненадолго погляжу, больно ловок. А то бабу сюда протащить вообще целая история, тут Медведев плеху-то одну чуть не поймал, так целое дознание учинил. А куда без бабы? Какая жена согласится тут жить? Наставнические кельи немногим лучше ваших.

– Ладно, поеду до Приказа, пожалуюсь тамошнему начальству, вообще пока вижу какую-то бездумность, все кувырком, кто уже тут давно, кто недавно, все перемешаны. Надо разделять по умениям, разбить на команды. Потом отчего в один день все разом? Они там половина в седле не держатся и с отбитыми задницами побежали географию учить. Надо день воинская ухватка, два-три наука. Иначе они усталые, ничего не соображают, руки после шпаги трясутся, куда им за книги браться-то?

– А как стреляют! Один руку пистолем сломал, двое плечи вывихнули пищалями, третьего дня остолбень глаза лишился. Я уже не говорю, чтобы они по мишеням попадали, гранаты метать и мины заводить только немногим доверили, а то еще и школу подорвут. Вот рехнусь с ними скоро. Хорошо хоть тут внизу стрельбище устроили, на открытом воздухе они бы друг друга и половину холопов давно перебили. Да заодно пусть при неверном свете фонарей и свечей учатся стрелять, а тебе ехать отсюда надо, делать тут нечего.

– Да мне бы подтянуть латынь и бежать отсюда, надо делом заниматься.

– Завтра подкину тебе «Государь» и «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия» Макиавелли, будешь их переводить, лучший способ изучить язык и всякие хитрые политические словечки. Такие еще не читал?

– Не успел, только трактат «О военном искусстве» полистал.

– Ну, значит тогда не надо было, а сейчас в самый раз, давай, булькнем немного, а то что-то сухо сидим.

Они досидели за полночь, благо стрелковая подготовка начиналась завтра около полудня, латынь тоже поздно и рукопашник обещанный только к вечеру появится. Выпили прилично, да закусили чем пришлось, наставнику Петр оставил пару рублей, чтобы там привезли по составленному списку кушаний, особливо каких орехов, да копченой рыбы, да вина болгарского поболе. Наставник кивнул, радуясь, что нашлось с кем выпить и поболтать.

Наутро стольник поздно встал, проспав тутошний скудный завтрак и отправившись прямиком на обед и верно, ему как превозмогшему многие науки положили в миску с кальей немного куриного мяса, в общем рассольник удался. Бобы тоже приправили немного свининой, стало получше, да и пироги оказались с мясом и грибами. Чарка была наполнена водкой, Петр отодвинул ее соседу, тот жадно ее выпил, однако все равно, привыкшему к хорошему питанию, харч был маловат. Вернувшись в келью, Петр обнаружил там обещанные книги и уселся переводить, к началу латинянских занятий вышло перевести с великими трудностями полторы страницы. Наставник, увидев книги и корпящего над переводом ученика кивнул, заставив читать с листа, тыкаясь, мыкаясь, но Петр перетолмачил ромейскую заумь. Учитель хотя и кривился, но покивал и начал занятие, потом все ушли, наставник показал немного как складывать глаголы и где, что нужно ставить. Петр так и остался в зале переводить, хотя буквицы отчаянно не складывались. После конной выездки ученики вернулись к тарабарским языкам, сегодня у Петра дело пошло лучше, шифровал стольник удачно.

А тут и явился расхваленный рукопашник, ну, детина он был знатный, что сказать. Как прибыл, всех не закончив тарабарского языка отправили к нему, видать большой человек. Он нацеплял перчатки и расхаживал по зале, ткнув в Петра, он позвал к себе, встав в стойку, они потоптались, потом Нарышкин сокрушительно атаковал. Он сбил наставнику дыхание, потом обработал ребра, печень, почки, ударил по челюсти, затем провел целую серию по голове и снова по ребрам. Отскочив, чтобы детина не упал на него, стольник был неприятно удивлен усмешкой наставника и хорошим таким крюком в челюсть. Так его еще никогда не били, увернувшись от следующего удара и хватая воздух ртом Петр осознал, что перед ним очень хороший противник. Он стал кружить рядом с ним, опасаясь мощного и быстрого удара, никогда в стенках он не видел такого бойца, тот был на голову быстрее любого виденного им. Если бы они схватились насмерть, Нарышкин почел бы не за бесчестие, а за удачу сбежать.

Выдержав совершенно немыслимую по скорости и мощи серию в челюсть, учитель слегка приложил стольника, отчего тот откровенно поплыл. Ему пару раз приходилось попадать в состояние между обмороком и жизнью, но никогда так быстро, наставник не добивал, давая отдышаться и прийти в себя. Стольник двигался, сбивал удары, атаковал когда мог, закрывался, но все его действия наставник упреждал и атаковал повсюду, только он сменил силу удара, умерив ее раза в два, отчего Петр только кривился, но не терял сознания. Разрешив любой бой, наставник легонько ударил Нарышкина ногой в висок, Нарышкин со всей силы начал работать ногами, даже все движения вспомнил самые подлые и французские тоже. Наставник уходил или легко сбивал их, прикладывая стольника изрядно по ребрам или в челюсть, решив сменить темп боя, Нарышкин вошел в контакт, схватил детину за рубаху и кинул его через себя. Оказавшись на спине, Петр не понял, как учитель вывернулся и бросил через спину его самого, атаковав ногу наставника, стольник было уже обрадовался, что вывернул ее на болевой, однако оказался просто распят с заломленными руками.

Детина его отпустил из захвата, снова встав в кулачную стойку, Петр атаковал, поскольку сдаваться, даже такому, просто чудесному противнику не собирался. Он провел ему серию в голову, серию по ребрам, постарался захватить, что мог. Безрезультатно. Наставник читал все его движения, любую уловку, легко выдерживал всякий удар и уходил от него, как будто не стеношный боец бьет, а любящая девушка. В конце-концов, в какой-то нелепой попытке достать учителя ногой, Нарышкин почувствовал себя клубком пряжи, с которым решил поиграть опытный и умелый кот. Чувствуя хруст сухожилий, с ногой где-то за ухом, стольник запросил пощады, наставник тут же его отпустил и улыбнулся, подав руку.

Затем, отлеживаясь на мягких циновках, Петр смотрел как летают по горнице остальные ученики – детина вдвое больше наставника летал далеко и очень быстро. Учитель сноровисто показывал самые заковыристые ухватки, а уж его присядка была выше всяких похвал, Нарышкин прикинул, что супротив даже голого наставника, ему в броне, на коне с пикой делать вообще нечего. Тот запросто присядет, пока ты будешь целиться, уйдет при ударе в сторону, кинется на всадника сбоку, заваливая коня, потом, конечно ускользнет из-под крупа и удавит голыми руками. А уж если клинок у него будет, то пролезет на скаку под брюхом коня, держа саблю на плече, срежет подпругу и зарубит, ежели сразу не убьешься. Где он так выучился, остается загадкой, Петр считал, что его хорошо учили старики из опытных стеношных и полковых, но тут это было не ремесло, а искусство. Урок окончился и детина подошел к Нарышкину.

– Добро бился. Стеношный?

– Да, но супротив такой силы я, что ребенок.

– Если четно, пару раз едва сознание от твоих ударов не потерял, чуть бы дожал и все, свалился, но ты упустил возможность. Хотя это вижу твой предел, но не волнуйся, таких как я тебе видеть приходится в предпоследний раз, если увидишь такого в поединке еще раз – значит смерть твоя пришла. Добрый ты боец, не буду тебя ломать и так отечеству сгодишься, против тебя, ну десятка три знаю кто выстоит, остальных будешь дубасить как давешних школяров. И заходи к стрелковому наставнику сегодня, поговорим, у него там хорошо, да и прихватил я тут кое-что.

– Спасибо, наставник, за урок, – поклонился стольник, – а к стрелку приду, там интересно.

– Ну, и добре, – хлопнул его по плечу детина.

До вечера Нарышкин, чуть морщась от потянутых сухожилий переводил латинянские тексты, дело шло побыстрее, уже какие-то слова засели в голове, сами выскакивая, без словаря. Темнело, все менее четкими становились строчки, Петр бросил, дабы не портить глаза, полежал на лавке, чуток отдыхая от сегодняшних забот. В назначенный час, он отправился к стрелку, как было условлено, там уже громоздился пир горой, благо холопу было заказано много разных вкусностей. Были и копченые сиги и раки вареные и буженина и прочие соления-мочения, за столом обнаружился уже веселый стрелок и рукопашник. Они пили коньяк, ароматы благородного напитка летали повсюду, смешиваясь с запахом пороха и оружейного масла, что может быть прекраснее. Оказался боец говорливый малый и не чванливый, хотя такой талантище мог бы испортить. Они отлично беседовали, пока не вошел Медведев.

– Мы это…, – не нашелся, что сказать стрелок.

– Да ладно, знаю про ваши посиделки, – махнул рукой инок, – лучше налейте, что-то муторно сегодня.

– Расскажи, может легче станет, – посоветовал улыбаясь детина.

– Не знаю, гнетет что-то, – поморщился отпивая изрядный глоток, сказал школьный начальник, – близко я к царям подошел, много взял на себя. Вот опять мои труды не стали издавать, говорят крамола чистая.

– Ну, и верно говорят, – молвил наставник, – крамола и есть, не Софья тебе голову отрубит, так Петр.

– Да знаю я, что вольно думаю, – кивнул Медведев и залпом выпил изрядно жженки, – но не можется мне, так мысли на бумагу и лезут.

– А ты как наставник твой Симеон Полоцкий что-нибудь хорошее про царя и царевну напиши, авось и зачтется, – посоветовал стольник, – вон у китайцев Конфуций был и мудрец народом почитаем и императору лестные трактаты писал.

– Ну, не могу я задницы целовать, – рванул ворот инок, – душно мне с ними, душно на рожи их смотреть, Софья эта перезрелая ягода, кичится, что латынь выучила, Иван этот вечно лежит, бледный и умирающим голосом вопрошает как там его подданные, Петр, тот вообще на ушах стоит и неизвестно куда страну приведет. Не могу я им писать мадригалы, душа не лежит.

– Ну, так не пиши, – хмыкнул стрелок.

– И не писать не могу, охота пуще неволи. Ладно, а вы чем скорбите?

– Да ничем особо, – улыбнулся детина, – вон 56-ой добро сегодня топтался, но по голове все же получил, а стрелковый наставник починил таки давешний хитрый пистоль.

– А, я же не со своими соплями-то шел, – хлопнул себя по лбу инок и вытащил из-за пояса пистолет, – глянь, что-то не палит, собака.

– А что, слово божье тебя уже не защищает? – хмыкнул стрелок, осматривая пистоль, – понятно все, кремень истерся, сейчас поменяю, делов-то.

– Ну, и отлично, а то время нонче неспокойное, – вздохнул Медведев, закусывая бужениной, – хорошо у вас.

– Так что в школе кормежка такая худая? – встрял Петр.

– Да знаю я, что повар плут и вор, что не хорошо кормят, только что я сделаю-то? Выгнать его, так он племянник московского воеводы и личный друг любовника Софьи. Да и мне тут недолго состоять в начальстве.

– А если его зашибить? – озорно спросил детина, – ну, так, не до смерти, но чтобы отбыл.

– Сможешь? – жарко спросил Медведев.

– Ну, я человек малый положим, а вон 56-ой, он не из простых. Скоро отсюда удерет, ему-то ничего не будет.

– Если для пользы общего питания, – кивнул Петр, наливая всем, – согласен пострадать.

– А это мысль, я-то хотел просить отставки, чтобы сюда какого военного назначили познатнее, а то здесь много неизвестно кого напихано, учебе мешают изрядно.

– Ну, и отлично, – хмыкнул рукопашник, – значит слушайте сюда как извести повара.

Вскоре назначили экзекуцию, благо досидели до рассвета и утро почти наступило. За поваром водилась премилая особенность – он любил мочиться с крыши в ров через забор, каждое утро, в одно и то же время, чуть до рассвета. Причем не глядя кто там по тыну ходит, не раз окропил стражу, те жаловались, но Медведев кроме как пожурить ничего не мог. Заколачивали дверь на крышу, но гадкий повар лазил через окно в кухне или через другую крышу. Ну, вот, прихватив скляницу лампадного масла, слегка покачиваясь, команда тихо пробралась к месту постоянного безобразия повара, крыша в этом месте была крутая, что видимо не останавливало упорного в своих излияниях наглеца. Отойдя пару саженей от дверцы, чтобы уж гарантированно повар не ухватился за что, Петр разлил масло, рукопашник его держал за пояс, а стрелок глядел, чтобы не заметил кто. Медведев обещал уходя назначить повара из помощников и услать ненавистного вора в Москву, даже если тот не сильно расшибется. Рукопашник заверил инока, что расшибется повар сильно, для чего выбравшись с крыши, они пробрались мимо спящей, как положено стражи и прямо под намасленным на крыше месте во рву положили деревянный щит, прихваченный со двора.

До обычного времени выхода повара на свое прескверное занятие оставалось совсем ничего, поэтому рукопашник скрылся со стрелком, а Петр остался во дворе, вроде как дышит воздухом. Тут скрипнула дверца на крыше и сладко потягиваясь, повар вышел на крышу, развязывая шнурок на портках. С диким воплем он поскользнулся на масле и кувырком слетел с крыши, ударившись о забор и перевалившись в ров. Стража проснулась, Нарышкин включился в общую свалку, выбежал со стражниками в ворота и побежал к месту падения с факелом. Повар упал насколько можно было неудачно – ноги переломаны, судя по неестественно вывернутым ступням, плечо вывихнуто. На его счастье, зашибся повар сильно, заговорщики дали Петру задание доломать того если удачно приземлится, тут же ничего добавлять не приходилось. Сознание повар утерял, поэтому, стольник велел стражникам хватать деревянный щит, где аккуратно и лежал павший в луже вытекшей из него мочи, да тащить во двор. Медведев уже разбудил лекаря, тот засуетился, только качая головой, а в конюшне уже закладывали возок, чтобы доставить несчастного в Москву.

Лекарь вправил кости, отчего повар было приходивший в себя, опять потерял сознание, затем вправил плечо, сноровисто накладывая лубки, доктор быстро их прихватил тряпицей, после чего, повара уложили в возок и отправили к родственникам, вместе с его холопом, продиравшим заспанные глаза. Возок укатил, а Медведев уже назначил повара из толковых помощников, приказав завтрак подавать. Вываливших было во двор школяров загнали назад, пообещав иначе начать занятия прямо сейчас. Все вроде как разошлись, стража закрыла ворота, а заговорщики снова собрались на обычном месте.

– Ну, жестковато получилось, – почесал в затылке начальник, – так он нас почитай уже год изводит своим воровством, стряпней негодной и этими утренними фонтанами.

– Больше не будет, – хохотнул рукопашник, – ну, на диво ловушка сработала, не ожидал.

– Так главное расчет, – хмыкнул стрелок, – ежели бы вы как хотели, а не как я сказал масло разлили и щит не подбросили, он бы сейчас кашу горелую стряпал с прогорклым маслом.

– Ну, вообще, конечно, нехорошо получилось, – понурив голову сказал Петр.

– Война без жертв не бывает, – сказал Медведев жестко, рукой показывая всем налить, – за всех отмолю сей грех.

– И да пусть возок ему будет пухом, – хихикнул стрелок, хитро щурясь.

Они посидели еще немного и начальник дал сигнал расходиться. Хотя все могли встать поздно, до общего подъема оставалось чуть больше часа, но иноку надо было еще отдать распоряжения. Петр забрел в келью, выпил из кувшина прилично воды и поставил себе второй на утро или на день, как там придется. К полудню он проснулся и на обеде только и слышал восторги от того, что повар зашибся и действительно, обед задался, по сравнению с предыдущими.

Затем последовала латынь, латынь и еще раз латынь. Наставник по языку через пару недель отметил явные успехи ученика, а через месяц Петр запросто переводил с листа по десятку страниц прямо на занятиях. Остальные ученики даже шикали на него, поскольку все время выпрашивали задать им поменьше перевода, а Нарышкин просил не уменьшать число страниц. Бросив заниматься по указаниям наставника, стольник брал книги из библиотеки или чаще одалживал у стрелка и Медведева. Другой раз переводил по книге в день, наставник все удивлялся, как тому удалось так быстро освоиться. Нарышкин пояснил, что в текстах политических или военных писем все и так понятно без слов: вот письмо про нападение врага, далее вестимо будет про подготовку к обороне, перечисление припасов и воинских отрядов, назначение командиров. Если посольская переписка, так спрашивают обычно какие города можно сдать или на какие, что поменять, размер контрибуции, линии демаркационные и прочую такую штуку. Наставник не был толмачом посольским или военным, с тонкостями таких наук знаком не был, зато стольник и письма составлял и переписку вел и все заковыристые фразы без труда еще на войне освоил, а потом при посольстве использовал. Толмач еще и спрашивал Нарышкина как точнее слово будет перевести, Нарышкин подсказывал, потому как знал их по-русски или из других языков, а учитель зачастую вместо четкого контрфорс переводил «крепостная стена» или вместо трехбунчужный паша «офицер».

Тарабарские языки тоже дались без особого труда, поэтому стольник если был не занят латынью, подменял рукопашника, вечно куда-то исчезающего или фехтовальщика, тоже часто уезжавшего в Москву. Ученики стольника побаивались, может даже больше своих обычных наставников, те были хотя и громогласными, но по всему добряками, а Нарышкин порой бывал жестковат. Однако науку они проходили непростую, если не тут нос расквасят, так потом враги башку отвернут, с тем и учил, как его наставляли в полку. Тут стеношные и дуэльные благородные правила надо было забыть и учить не то, что «подлый», а очень подлый бой.

При школе была и своя «комедийная хоромина», прям как при дворце царя Алексея Михайловича. Петр особо театры не жаловал, поэтому удивился, что его без согласия записали в пиессу, ставили популярного тогда британского драматурга Шекспира, Нарышкину досталась роль аптекаря. Роль совсем маленькая, что стольника устраивало, он без особого интереса смотрел, как суетятся ученики, дававшие по одному представлению в конце недели. Неожиданно Петру понравилось, он даже предложил кое-что из незнакомого здесь, испанские пиессы де Вега, благо в библиотеке были они, да еще Мольера и прочих комедиантов. А то ставили всякие заунывные трагедии, а в жизни трагедий, а уж тем более заунывных и так хватает. Школяры с большой охотой взялись за переведенные тексты, порадовав себя и других, Нарышкин даже получил роли побольше, с большим удовольствием их отыграв.

К исходу месяца, делать стольнику в школе стало решительно нечего: все здешние премудрости он постиг, ну, конечно языки можно было изучать бесконечно, но в переписке латинянской не так много слов, можно по нескольким фразам понять важный документ или нет, да быстро его умыкнуть. А французский и голландский у стольника вполне сносные, там десятки выговоров, сойдет за местного, они сами всяко говорят. Важны в Европе только эти языки да латынь, остальные понимает и ладно, шифрование превозмог, устройство армий, границ, расположение крепостей усвоил, кто чем при дворах заведует и кого лучше подкупать или чем шантажировать. Особо Петр хорошо учил подделывание грамот, изменение подчерка, как печать вскрыть без следа или тайное послание на бумаге выведать. Наставники на него не нарадовались, так ловко писал фальшивки стольник, а всякие воинские ухватки Нарышкин еще и сам показывал и с пистолями и конно и на шпагах.

– Вот оставил бы тебя тут наставником, – хмурился инок, – но четкое указание отправить в Приказ, там дела тебя ждут.

– Ну, зачем я тут? – пожал стольник плечами, – тут другие нужны, затоскую тут, накуролешу еще.

– Да ладно, вон месяц пил со стрелком и рукопашником и ничего, а кто во хмелю тих, тот все переможет.

– Ну, может и так.

– Ладно, лихом не поминай, там за тобой уже приехали, – хлопнул его по плечу инок.

Попрощавшись со всеми, захватив пожитки Нарышкин вскочил в седло и выехал к нетерпеливо ожидавшему всаднику, даже не заехавшему в школу – то был отец. Беседуя по дороге, они рысью отправились в Москву, за время пока стольник учился, царевна Софья приняла послов запаниковавших стрельцов, просивших их миловать, убрать столб на Лобном месте и вообще клявшихся служить верой и правдою, не щадя животов, а также других частей тела. Выдали в Троицу младшего сына Хованского и княжеского помощника, Ивана Хованского царевна просто отправила в ссылку, зато казнила помощника мятежного князя – Алексея Юдина. Начальником Стрелецкого приказа был назначен думный дьяк Шакловитый, он твердой рукой восстановил в стрелецком войске порядок и дисциплину. В общем все наладилось на Москве, большинство народа и не заметило, что царский двор вернулся. У них была другая беда – в городе исчезли с лотков полотно и мед, ни за какие деньги купить ни того ни другого было нельзя. Бегая от лавки к лавке, никто не обратил внимания, что царица Наталья Кирилловна сочла небезопасным для себя и Петра оставаться в Кремле, где все было под контролем Милославских, и предпочла жить в загородной резиденции Алексея Михайловича — селе Преображенском, под охраной верных ей людей.

Так к вечеру они и прибыли в Москву. У ворот в дом их ждал давешний стрелец с той же командой с пищалями, они вытащили сабли и окружили Нарышкиных. Десятник осклабился и потащил из-за ворота грамоту. Видать за время ношения грамоты текст выучил, ибо шпарил без запинки про схватить, доставить, заточить Нарышкина в кандалы, очень довольный собой, десятник бережно сложил грамоту и хищно уставился на прибывших.

– Че стрельцы? – весело поприветствовал их Алексей Прохорович, – али мало вас на плаху отправили нонче?

– Ты это, сабельку и пистоли-то сдавай, – махнул рукой десятник, – никто приказа о твоем аресте не отменял.

– Читать могешь? – спросил отец, вынув даденную раньше страшную грамоту.

– Ну, эта…, – замялся стрелец.

– Печати и подписи видишь? – ткнул Нарышкин грамотой в нос сразу сникшему десятнику, – так тут сказано, что вас всех повесят, если еще раз на моей дороге кто окажется, приказ ваш отменен два месяца как, а выписавший его должности лишен, этот со мной, его тоже не трогать.

Десятник еще поглядел на страшную бумагу, что-то себе подумал и дал знак своим расступиться, у ворот уже собрались стражники с мушкетонами. Отец отобрал приказ на задержание и разорвав его на части, бросил под копыта в грязь, Нарышкины въехали в ворота и отправились в дом. Там их ждали, по обычаю вскоре пир стоял горой, как это было принято у Нарышкиных.

Глава 5

Нас побить, побить хотели

на высокой на горе.

Да не на тех нарвалися

– мы и спим на топоре.

Стеношные частушки

Поутру стольнику надлежало явиться к Гавриилу, он встал пораньше, чтобы поспеть еще по одному делу. Отец уехал едва светало, чтобы навести шороху в Стрелецком приказе, куда уже давно должна была попасть бумага об отмене приказа на арест Нарышкиных. Снарядившись, Петр выехал из дома и его окружили давешние стрельцы, видать сидевшие в засаде.

– Ну, что птенчик? – ухмыльнулся десятник, положив руку на эфес, – думал папенька ускользнул и тебя не тронем? В приказе про обоих сказано, я вот его склеил, еще за порчу государева документа понесете ответственность.

– Послушай стрелец, – сквозь зубы сказал Петр, доставая пистолет и направив его в лоб десятнику, – только бездна моей доброты отделяет тебя от дырки в башке.

– А приказ…, – проблеял бледный стрелец.

– Вот твой приказ, – буркнул стольник, вытаскивая левой рукой такую же как у отца грамоту, – ты вообще понимаешь куда лезешь со своей бумажкой?

– Видать вы тут все непростые какие-то, – пробормотал стрелец.

– Езжайте вы по домам, – махнул рукой Петр, убрав пистоль и дорвав склеенный приказ в мелкое крошево, – потому как еще раз увижу, честное слово даже руки марать не стану, вас в Стрелецком приказе найдется кому повесить, думаю на орехи вам сегодня и так достанется, батюшка там с утра побывал.

Нарышкин поскакал к дому Лизаньки, хотя ему и запретили туда вламываться, но как бы ни был силен бородатый, он поди только вставать с постели начал. И девчушку повидать охота и бородатому надрать уши. А уж отволочь бородача к Гавриилу, в качестве подарка и вовсе было бы недурно. Дом обнаружился где и сказано, жилище такое было, как поведали вечные старушки, видать росшие тут прямо из земли и лузгающие семечки с начала времен. Стольник поднялся по лестнице и постучал в дверь, но никто не открыл, толкнув дверь, стольник вошел в темное помещение, никого не было. Пойдя несколько горниц, Нарышкин ничего не нашел и решил, что видать все куда-то уехали, надо двигаться к Гавриилу. Он пошел назад, но дверь была заперта, а у ней стояли два мордоворота с пистолями и саблями.

Резко уходя в сторону, стольник почувствовал, как в дюйме от него свистнула пуля, вторая пуля разорвала кафтан и содрала кожу с плеча. Обломы атаковали, довольно слаженно, пришлось выхватывать саблю, отступая в комнаты, Нарышкин старался ранить врагов, только чтобы не до смерти. Они были хорошо обученными, но видать конными, больно манера была гусарская, пару раз не успев защититься, стольник почувствовал, как сабли его достают то в живот, то в бок, но добрая кираса, надетая под кафтан берегла. Выбив у одного саблю, стольник второго оглушил эфесом и приставив саблю к горлу обезоруженного, заставил его вязать кушаком своего подельника. Проверив узел, Нарышкин заставил пленного улечься лицом в пол, тот, однако выхватил нож, всадил его в спину своему подельнику и побежал к двери. Долго не думая, Петр выстрелил ему в ногу и попал в колено, калибр рейтарского пистоля не щадил, убегавший упал и завыл, схватившись за искалеченную ногу, брызгающую кровью. Поглядев на нож в спине, Нарышкин прикинул, что лезвие вошло в плечо, легкое скорее всего не задето, вынимать не стал, чтобы кровь не текла. Раненного в ногу он связал, чтоб чего снова не выкинул и перетянул ему ногу ремешком, тут в дверь забарабанили и он впустил прибежавших земских ярышек в зеленых кафтанах и сыщика. Те, согласно служебному долгу по ловле убивцев и воров ввалились с саблями, глядя на открывшуюся картину. Показав грамоту, Петр велел раненых тащить в Разбойный приказ, но до приезда специальных людей не пытать, а лечить и сторожить. Проследив, как ярышки тащат неожиданно свалившихся на них разбойников, стольник поехал к Гавриилу. Тот обнаружился как всегда веселым, тут же предложил Нарышкину вина и присесть.

– Тебя собаки порвали? – хохотнул он.

– Да вот повиниться хочу, поехал я все-таки в дом к бородатому, а там два облома с саблями, бороды нет нигде, горницы пустые, ну, и напали обломы на меня, оба живы, у одного нож в плече, второму я колено прострелил, отправил с ярышками и сыщиком в Разбойный.

– Ну, я так и думал, что не вытерпишь, мы про эту засаду знали, ждали может вернется кто, ну теперь поди не вернется, нашумели-то поди изрядно.

– Прости, не подумал.

– Да не грусти, рано или поздно их брать надо было, сам взял, ну и хорошо. Наслышан про твои геройства в школе, Медведев просит тебя оставить, но не дам, прислали твои оценки, только танцы и стихосложение тебе завалили. Ну, да я видел как ты лунек боевой да перепляс жег, не верю в напраслину. Так что собирайся, поедешь во Францию, с заданием, выведать как там Вобан свои непреступные крепости мастерит, завтра и направляйся.

– Ну, помилосердствуйте, год дома не был, полдня побыл и опять в немчины? Ну, дайте хоть поесть по человечески, а то школьная бурда до сих пор колом выходит.

– А вот теперь верю, что это ты повара школьного с крыши спихнул, – заржал Гавриил, – да не боись, не выдам, думаешь у меня соглядатаев в школе нет? Все они донесли как с пьяными наставниками, да самим Медведевым крышу маслом поливали этому ссыкуну, хвалю, знатно задумано, у меня у самого как в школу приеду кишки сводит. Повар-то тебе рубль целый посулил, но не послал, за то, что ты первый его спасать бросился, он то у холопа прознал. Гнида этот повар редкая, уже пристроили его в Разрядном приказе, с двойным жалованием, вот еще мне дорогу перебежит крыса этакая, так я не с крыши, а с колокольни гада сброшу. Говоришь побывку бы устроить?

– Ну, десяток дней Вобан подождет строить-то? – усмехнулся Петр.

– Ну, я передам ему, чтоб не строил, – хохотнул Гавриил, – да, отдыхай, за чем вопрос встал. А мы пока действительно тебе документы подготовим, чтобы без спешки.

Стольник пошел к дому Лизаньки, чтобы опросить соседей, Петр битый час спрашивал у встречных-поперечных, живших в доме, но ничего не выяснил, только наткнулся на двух типов с мутными глазами. Те увидав документ, сразу отстали, предупредив, что сидят тут в засаде от Приказа, авось кто снова объявится. По всему выходило, как удалось узнать у очередной глазастой старушки, что уехала Лизанька во Францию, сопровождая бородатого раненного с месяц назад. Во Францию потому как меняла ефимки на экю и ливры, старушка оказалась не только глазастая и любопытная, но еще и сметливая. Бросив расспрашивать Петр отправился по местам, где должны были собираться его старинные знакомцы, захотелось их проведать, но кто-то служил далеко, кто переехал в другой город, а кто-то нашелся на старом месте. Никифор кожемячничал у своего отца неподалеку от Ямской слободы, обеспечивая кожами половину столицы, бросив тут же работу, знакомец отпросившись у приветливо кивнувшего Нарышкину родителя, присел на бревнышко. Они вспомнили кто и куда пропал, да пожаловались на житуху свою.

– Стенка у нас не идет уже второй год, – покачал головой Никифор, – заречные переманили к себе Пантелеймона, потом Святослава, а потом и Каспара, этого бешенного голландца прибрали к рукам.

– А с кем ты теперь? – дивился Петр.

– Да почитай молодь какая осталась, с ними и воюем, но скоро и они уйдут, – тяжело вздохнул кожемяка, – а больше никого собрать не могу.

– Ну, конечно не вовремя это, только помогу я вам, чай не чужие.

– Хорошо, встанешь ты к нам, ну, придут кто тебя помнит, но погоды это не сделает.

– Ну журись, опрокинем вражин, я сейчас схожу до рейтар, испрошу у них с десяток бойцов, да своих приводи вечером, погоняем их как следует на берегу.

– Рейтар приведешь? Это было бы неплохо.

– Да я пока тут бродил по всяким не нашим землям, кое что у французов подсмотрел – сават называется, пара незнакомых ухваток там есть, сюрприз короче будет. А так может еще кого приведу, но это пока обещать не могу.

– Тогда заметано, а то я уж думал пропала стенка наша.

Заглянув домой и захватив приготовленные гостинцы, Петр напрямки отправился к рейтарам своего бывшего полка, благо стояли они рядом. Поприветствовав бывших сослуживцев, Нарышкин выставил пару скляниц доброго коньяка, повспоминал былые дни и выложил зачем пришел. Рейтары поначалу не захотели стоять в простой стенке с мальцами, они и свою-то редко выставляли, их боялись пуще огня на коне и пешими на кулаках тоже побаивались, но потом вошли в положение. Постановили выделить самых молодых, да удалых, благо им опыта еще не достает, пусть учатся, молодые были готовы поразмяться перед рождественской полковой стенкой, посему дюжину набрали легко. Петр немного выпил жженки за встречу, но в кружало идти со всеми отказался, поскольку там, куда он шел, даже запаха вина не выносили.

Двор его бывшего наставника в рукопашном бое находился далеко в Земляном городе, почти у стены, он был обширный, как у иного небольшого монастыря, с толстенными стенами, хоть осаду держи. На воротах была стража, однако Петра узнали и впустили, по двору скакали молодцы от горшка два вершка и седые мужи. Их гоняли палками младшие наставники, кое-кого Петр знал и поклонился им, получив в ответ легкую отмашку палкой, в углу средние наставники вовсе нарушали царский указ, искушаясь в палочном бою, запрещенном за «излишнюю жестокость». На самом-то деле, палочные бойцы и стрельцов били не раз в полном вооружении, посему-то и запретили. Стольник прошел мимо добро бьющихся наставников, вокруг них аж воздух вибрировал от мощи и скорости ударов. У главной избы стояла вторая стража, тут уже пришлось упросить наставника средней руки позвать, вышел незнакомый Нарышкину человек, но переговорив, он с улыбкой пригласил стольника войти и попросил обождать, пока доложат кто пришел к главному наставнику. Вскоре дверь отворилась и Петр вошел в горницу, где главный наставник вправлял мышцы и суставы здоровенному парню, с гримасой боли на лице.

– Доброго вам здравия Афанасий Доброславович, – поклонился стольник.

– О, кого я вижу, Петр, заходи, присаживайся, – улыбнулся наставник и так согнул парня, что в том что-то хрустнуло, – как поживаешь, все с отцом по заморским странам лазаешь?

– Ну, доля у нас такая купеческая, я вот вам гостинец привез – иноземные наставления по боям рукопашным, по боям со шпагой и общие воинские поучения.

– Вот спасибо так спасибо, изучу, может полезное, что придумали басурмане, – кивнул наставник и стал коленом упираясь в спину, тянуть парня, лежащего на столе, – руки у меня в масле, положи туда к остальным книгам.

– Вопрос у нас есть, наставник, – осторожно начал Петр, боясь рассердить своего давешнего учителя, – могу ли просить ваших самых младших учеников в замоскворецкой стенке поучаствовать?

– А чего же младших? – хмыкнул наставник скрутив парня на столе просто в кукиш, – бери и средних и вот этого вот, что на калач похож старшего бери, пусть разомнутся.

– На это я и не смел надеяться, – поклонился стольник.

– Пустое, – махнул рукой наставник, поднимая детину, играющего буграми мышц и довольно улыбающегося, – что-то давно не было доброй стенки, отчего бы не побезобразничать. Мы же не восточные монахи, а русские рукопашники, можем хоть в бой идти, хоть девок портить, хоть в кружалах драться. А стенка она есть тренировка перед боем, отчего бы не поупражняться, вот Ярослав, соберет тебе через пять дней две дюжины отборных бойцов, а может и я приду, если не занят буду.

– Мы не смели надеяться, – выдохнул Нарышкин, не веря в удачу.

– Отцу привет передавай, старой лисе, – улыбнулся наставник.

Петр возвращался к кожемяке вполне довольный, как всегда немного пообщавшись с обширными знакомствами, удалось решить непростую проблему. Но застал он Никифора в окружении пятерых здоровенных малых, злобно скалящихся и машущих кулаками, стольник присел на давешнее бревнышко и достав из кармана пакет каленых орехов приготовился увидеть знатное представление. Обломы пытались навалиться на кожемяку, толкая друг друга и мешаясь, а тот просто хватал их по одному и вышибал дух. Он даже особенно не утруждался их бить, просто мял руками на манер кож, от его хватов за плечо или руку, нападавший тотчас принимался выть и почти радостно смолкал, когда тот выбивал из него дух об бревенчатую стену или столб. Вскоре нападавшие лежали в позах разной степени удобства, Никифор потрогал у них жилку на шее – сердца бились, на шум вышел кто-то из кожемяк, привычно хмыкнул, улыбнулся и пошел к себе.

– Вишь приехали они к соседям за упряжью, а те им сказали, что стеношный боец напротив живет, – пожаловался кожемяка Петру, загребая горсть орешков, – решили «сам на сам» биться на заклад в три рубля, ну, я им заклад до пятнадцати повысил, говорю давайте сразу впятером нападайте. Дурни.

– Ох, ну, дитя малое, сколько тебя знаю, озорничаешь. К делу – нашел я тебе дюжину рейтар из молодых и Афанасий Доброславович согласился дать средних и одного старшего, да еще две дюжины в придачу.

– Да ты че?! – не поверил кожемяка, глядя как приходят в себя и поднимаются нападавшие, – неужто сам будет?

– Ну, сам может и не придет, но две дюжины его людей будут точно.

– Про рейтар ребятам скажу, – улыбнулся кожемяка осоловело кланяющейся ему пятерке отсыпавшей в его лапищи проигранные рубли, – но пусть всем нежданчик будет, старший наставник, средние, да ты в придачу, такую кашу можно заварить, помнить годы будут.

– Ладно, я домой, – пожал ему руку Петр, – к вечерне собирай всех на берегу.

Дома как обычно, обедали не торопясь, вкусно и обстоятельно, отец, заслышав, что собирается стенка тоже запросился, да мать заругала, дескать, куда старому-то козлу с молодыми баранами лезть. А потом и сама засобиралась поглядеть, да может по старой памяти в женской стенке постоять, в общем дома стеношную забаву как-то весело восприняли, даже сторожа и рабочие стали проситься. К тем прибились их знакомые, да по улицам слух пронесся как пожар, вечером Петр вышел к реке с целой громадой народа, желающего постоять в воскресенье. Никифор-кожемяка как назначенный боевой староста посмотрел каждого и забраковал только двух: один совсем ничего не умел, а про второго худое ведалось, ибо железки в руку клал и поножовщины не чурался. Рейтары тоже зашли потренироваться, причем вместе со старшими, правда те в потехе не участвовали, расселись на скамьи и попивали вино. Построили всех, размяли, а потом стали промеж себя стеношничать: веселое занятие, никто не уступал, так, что размялись отлично, да усвоили новые заморские ухватки, весьма надо сказать неожиданные. Также было и на следующий день, Никифор уже домой желающих отправлял десятками, столько было просивших, стенка противной стороны, прознав про количество участников, срочно набирала всех кого могла.

Утром, часам к десяти, на условленном месте собрались почитай тысячи две народу только зрителей, в стенку с каждой стороны встало человек по триста. Боевые старосты напоминали построение, распределяли бойцов по линии, давали задание кому разбиться по каким группам и каких противников какой группой выбивать. Женщины пока затеяли свою стенку и начали задорную возню под звуки музыки, там были и незамужние девки и солидные женщины, вроде Анастасии Захаровны – матери Петра. Бить они не били, но валяли и бросали друг друга хватая за одежду и отвороты знатно, еще бы, русская баба это вам не визгливые француженки, только и умеющие вопить когда режут. Русская женщина другой раз и саблю в руки берет и огненным боем ворога изводит, а уж силушкой помериться, тоже дело. С веселыми визгами, женская стенка закончилась и настало время настоящей забавы.

Две стенки встали напротив по два человека в глубину на первой линии. Самый старый и уважаемый из присутствующих стеношников, невзирая на седые волосы и сгорбленную спину, зычным голосом зачитал известные всем с детства правила: со спины не атаковать, удары наносить руками, ногами не пинать, по лицу не бить, ниже солнечного сплетения не ударять, а особливо в пах, если прорвался сквозь строй противника, оббегаешь обе стенки и встаешь в свою, присевшего на корточки не бить, лежачего тем более. Все же забава это молодецкая, а не драка. Если с линии сошли – проиграли, засчитывается один соступ, бьются до трех соступов. Перчатки у всех были проверены, разделись все до пояса, чтоб никаких сюрпризов не случилось. Афанасий Доброславович со своей малой дружиной тоже пришел, но их держали засадным полком, они пока играли роль зрителей.

Первая сшибка как и положено началась яростно и сурово, Петр стоял по центру, вместе с Никифором и отцом. Они вместе с рейтарами должны были вырубить главных бойцов в чужой стенке. Центр прекрасно справился со своей задачей, выбив до отсутствия духа половину знатнейших бойцов, но фланги стенки дрогнули и тамошние бойцы не смогли удержать натиск противника. Первый соступ они проиграли вчистую. Утащили отливать водой полегших в центре противников, увели с десяток своих умываться и отдыхать. После первого соступа с линии все отдыхали, начинались поединки.

Никифор схватился с бывшим своим побратимом голландцем Каспаром, состоявшим теперь первым бойцом противника: захват на него не удавался никак, силой и ловкостью оба друг-другу не уступали. Бились не столько на кулаках, сколько боролись, подсечка шла за подсечкой, бросок за броском, боролись и лежа и стоя. Ни один не мог превозмочь, голландец и кожемяка выдерживали такие удары и броски, что в толпе только охали, но вот Никифор изловчился и взял голландца на болевой, тот терпел сверх человеческой возможности, закусив губу и стараясь освободиться, но запросил пощады. Кожемяка воздев руки пошел к линии, голландец хромая в сторонку, сегодня он уже не боец. Итак стеношники выбили из строя человек десять первых бойцов, оставалось еще с два десятка, своих не потеряли ни одного, молодь и первогодки не в счет.

Вторая сшибка прошла спокойнее, если это можно так назвать: из центра лучших бойцов перекинули на фланги, чтобы не повторилась прежняя история. Фланги на сей раз не подвели, но центр, невзирая на упорное сопротивление был вынужден отступить после того, как противник ввел резерв из полусотни отборных бойцов. Они вломились в центр и просто вытолкали всех за линию, Петра запросто протащили пару саженей, как он не упирался сапогами. Второй соступ они тоже проиграли.

Снова начались поединки, теперь уже трое на трое конных бились саблями, поскольку с обеих сторон были рейтары и грех не дать им показать удаль. Петр со знакомыми рейтарами приветствовал противников и они сшиблись, поскольку все бывалые, да еще в полном доспехе, бились всерьез, успевая отбить удар или уйти. Чтобы зрелище было красочней, по молчаливому уговору делали больше звона, подставляя клинки под удар, а не уклонялись. Девки визжали, мальцы свистели, с обеих сторон подзуживали и улюлюкали, гвалт стоял неимоверный, звон клинков стал заглушаться, но и бой пошел серьезный. Вот рейтар противника выбил из седла парня справа от Петра, но стольник пока тот радовался, вклинился между ним и вторым рейтаром, прижал конем ему ногу, а второму ударил эфесом по шлему. Пока первый рейтар орал от боли в ноге, второй получив еще удар в шлем сполз с коня, а потом и рейтар с зажатой ногой пригнувшись к луке вышел из свалки, держась за ногу. Оставшийся рейтар махал саблей против двоих на диво умело и храбро, но его обошли с двух сторон и в два кринка поразили в горло и бедро, вернее показали, постучав по латам, он поднял саблю и отсалютовал, поклонившись. Под восторженные вопли, Нарышкин вернулся в стенку, сняв доспехи.

Глядя на ухмыляющиеся рожи противников, готовых вырвать победу, поскольку им осталась последняя линия и народу у них стало больше, Нарышкин поднял вверх левый кулак. Это был знак подключаться крайнему отряду, сам Афанасий Доброславович встал с места, где наблюдал за боем со своими людьми, скинул однорядку, носимую поперек царскому указу об одежде и надевая перчатки пошел к стенке, за ним такой же грозной лавиной шли две дюжины бойцов. Стенка противника просто ахнула, улыбки мгновенно стерлись с их лиц, они поняли, легкой победы уже не будет. К ним подтянулись еще с два десятка засадных, потому как смысла их прятать уже не было. Афанасий Доброславович встал в центре, где сгрудились самые отборные бойцы, а остальные его люди рассыпались по линии чтобы держать фланги на замке. У этих не забалуешь.

Третья сшибка началась медленно и как бы с ленцой, вот просто взлетел над линией боец, брошенный кожемякой. Вот пал от аккуратного удара Петра бывший его друг, а ныне противник и первейший боец Святослав. Вот просто взорвался клубок тел, вцепившихся в Афанасия Доброславовича, хотя казалось он немного повел плечами, но нападавшие буквально отлетели. Отец просто как молотом дубасил справа, Ярослав кидал и втаптывал всех слева. Противник дрогнул и соступил с линии. Счет получался один-два, бывало и получше, но все же не ноль-три в пользу противника.

Между сшибками уже совсем молодые развлекали народ перетягиванием палки, никто не хотел уступать, посему засчитали ничью. Линии снова выстроились: у противника из лучших остался только Пантелеймон, стоявший прямо напротив своего обычного соперника кожемяки. Почти все рейтары были в строю, поэтому Афанасий Доброславович ушел сам и увел троих сильнейших своих бойцов, оставив простых учеников и младших наставников. Теперь силы были примерно равны, тут уже выучка и дух решат кому победить или проиграть. До сего противники брали обилием переманенных бойцов, да хитрыми ухватками. Теперь все по честному – бойцов число равное, у противника осталась молодь, да середнячки и горсть хороших стеношников. Так что шансы теперь равны, да устали все одинаково.

Сшибка прошла медленно, все осторожничали, только ядро в центре вцепились в друг друга как бывалые волкодавы, все опытные, поэтому сохранили сил довольно, посему молотили друг по дружке с небывалым задором, хотя и размеренно. Пантелеймон старался организовать мощную команду на кожемяку, но тому помог стольник и трое рейтар, оттого Пантелеймон неудачно попал в клещи кожемяки и больше ему было не до стенки, потому как лежачего не бьют, тем более если тот почти бездыханный. Глядя на павшего боевого старосту, линия дрогнула и засчитали второй соступ. Счет уравнялся.

Состязаний назначено не было, поскольку никто не думал, что так затянется стенка, уже прошло больше двух часов. Поэтому замолчавшие что-то от невиданного зрелища музыканты грянули плясовую и половину зрителей понесло в круг самих, пока бойцы отдыхали, перепляс жег китайским пожаром на все поле. Какой-то мужичонка такое вытворял, что ни пером не описать, ни маслом не изобразить, земля ходила ходуном от топота, ноги сами несли в круг. Но Афанасий Доброславович, слегка улыбаясь поднял руку и музыка замолчала. Линии снова встали.

– Бей! – негромко, но так, что все услышали, рыкнул кожемяка.

Стенка атаковала и атаковала страшно, и молодь, и пришлые бойцы почувствовали кураж, они были непобедимы сегодня, один за другим противники приседали, а кто не приседал, те просто валились от ударов. Даже самый младший в стенке, тоже как Нарышкин прибавлявший годов, но бойкий, бил как опытный боярин, коротко, хлестко, точно. Почитай соступать было некому, на ногах держались едва с десяток из оставшихся двух сотен противника. Победа была полной и сокрушительной. Музыка взорвалась было веселыми мелодиями, но потонула в восторженных возгласах. Центральное ядро подхватили на руки и потащили в кружало, где обычно праздновали когда-то победы стенки, а такое тут случалось давно – года три назад, это была первая за долгое время победа, да еще какая. Петр, вися где-то в паре бойцов от довольного как мальчишка отца, был несказанно рад, что приложил руку к такому событию. Конечно, это не стенка на Масленицу, когда сходятся половина города, но для Земляного города это событие почище рождения престолонаследника, разошлись уже под рассвет.

– Знаю, знаю, поздравляю, – улыбнулся Гавриил, принимая Петра через пару дней, – до сих пор Москва гудит и до следующей стенки гудеть будет. Конечно, для тайного агента это плохо, ну, ты как-то умудряешься оставаться в тени, все хвалят Никифора, а не тебя. Как мои соглядатаи донесли, все ты организовал, даже не знаю какими посулами Афанасий Доброславович прибыл, он царей-то учить кулачному бою отказывает, а тут в простой стенке встал, да еще с наставниками. Хват, за что и люблю.

– Спасибо, на добром слове.

– Тут по душу бородатого заявлялись, – переходя на деловой тон заговорил Гавриил, – мои всех троих взяли тепленькими, сейчас на допросе, но по всему выходит, что утек твой бородач куда-то к хранцузам, точнее, похоже в Нант. Глядишь в своих Европах наткнешься на него, так лучше с нашими свяжись, чтобы взять наверняка. Твоих пленных тоже допросили, но они просто обломы, ничего не ведают, сам разведаешь поди больше. Ну, тут документы прибыли, в общем собирайся в Ригу, а дальше в Амстердам.

– А там как?

– Там тебе сам черт ворожит, вот не ты бы со своим брюхом ненасытным и стенками, так поехал бы с простой липой, а так поедешь с настоящими документами, под реально существующим именем Александра Мота, именем весьма древним и уважаемым, но мелкопоместным. Да вообще как будто эти люди создавали твою сказку всей своей жизнью: отец голландец с французскими родственниками, мать испанка с отцом из шотландцев, как они там при их вечных войнах познакомились неизвестно. Мот старший воевал, даже был при Хотине, отличился на стороне поляков с турками, кочевали они семейством то по Испанским Нидерландам, то по Франции, то непосредственно по Священной Римской империи, у них там дом под городишком с дивным названием Бульон, но чаще жили в Баварском курфюрстве. Они родственники, хотя и дальние почитай всех королевских домов Европы, могут именоваться хоть фон, хоть ля или де, а захотят и де ля, даже у ляхов шляхетское звание не из последних имеют. Жили на то, что зарабатывал музицированием Мот старший, судя по всему зарабатывал неплохо, приглашался он ко всем дворам, имел большой успех. Все было бы хорошо, однако потащило их что-то в герцогство Крайна на Адриатическом море, а там то ли турецкая вылазка, то ли местные предприимчивые жители продали бедолаг туркам. Тех раскидало вразнобой по рабским рынкам и по прошествии десяти лет подросший Александр Мор двадцати лет от роду, причем вообще со всеми своими документами на галере паши Али Бея был выброшен морем неподалеку от Азова. Документы его нашлись перевязанными шелковой голубой ленточкой в вощенном пакете в сундуке у паши и совсем не вымокли, только личные письма и какая-то ерунда подпорчены. Да еще какая нечаянная удача, Александр точь-в-точь по описанию ты – высокий, светловолосый, голубоглазый, тех, кто остался после крушения подобрали наши люди в разъезде, почти все померли от ран, включая Мота, но бумаги остались, причем взяли еще много переписки высокопоставленных турков, но это к делу не относится. Понимая как важны документы, все срочно переслали курьером к нам, вот позавчера доставили, так что теперь ты Александр Мот, хоть англичанином, хоть голландцем, хоть поляком или французом представляйся, на то любая бумага есть, ко всему подлинная. Сказка такая, что галера разбилась в Молдавии, ты бежал в Речь Посполитую, оттуда по Священной Римской империи прибыл в Нидерланды. Сейчас у ляхов готовят похожего на тебя паренька, тот проследует маршрутом и приедешь в Амстердам прямо как к себе домой, даже номер заказан будет. Поедешь через шведскую Ригу, как немчинский негоциант, липовый документ уже изготовлен, с корабля сойдешь и перекинешься Мотом. Заедешь в дом родовой, он тебе принадлежит, там родня, поди рады будут видеть после турецкого плена, – это тебе даже шарма придаст, пленный у турок – это главная страшилка для европейцев. Купишь вот по этому адресу лейтенантский патент и во французскую армию к Вобану, у них там намечается как раз война, вотрись в доверие, все у него высмотри и доложи. Тащи, что можешь, особливо секрет по которому возводит неприступные крепости, связь тебе будет обеспечивать мессир Юннебель Лемерсье, его прозывают Миньон, тоже из наших, давно там живет, его беспокой только в крайнем случае. Миньон – это фаворит по-хранцузски, а ну, ты разумеешь, запамятовал. Кстати придумай себе прозвище, коим будешь подписывать донесения.

– Гнездниковский пусть будет.

– Ты еще назовись Хват, как в полку звали, – показал свою осведомленность Гавриил, – нет, по чему тебя вычислить не смогут.

– Тогда Сорока.

– А Сорока почему?

– Новости на хвосте буду приносить.

– Давай без русской окраски.

– Легкокрылый, как Гермеса.

– Отличное прозвище, емко, обещает ловкость сего хитрого бога, да и популярно сейчас греческое в Европах, молодец, так и запишем.

– Ну, тогда поехал?

– Пока не торопись, с тобой еще хочет князь Ромодановский переговорить, – засобирался Гавриил.

Они прошли в другое помещение при сем доме, официально занимающимся заготовкой пеньки для голландских мануфактур, а фактически являющийся одним из зданий Тайного приказа. Многие служащие сами не знали где работают, хотя наверное догадывались, отбирали их правда из толковых подьячих в других приказах, ведали за ними всякие дела, оттого держали в ежовых рукавицах. Князь, одетый в запрещенные роскошные старорусские одежды восседал на кресле, при нем находился человечек в простом платье, Ромодановский глядел грозно и цепко, стольники поклонились.

– Кому служить будешь? – спросил князь.

– Царю мы все присягали Федор Юрьевич, – осторожно сказал Петр.

– А коли уморят царенка до сроку? – сощурился Ромодановский.

– Наше дело этого не допустить, как полагается не щадя живота своего, – также осторожно сказал Нарышкин, – а буде такое произойти, служить с таким же рвением новому царю.

– А царевне? – пытал князь.

– Ежели того потребует служба, то и царевне.

– Пустое, баба на троне, сего на Руси не бывало. Вижу осторожничаешь с незнакомцами, как батюшка твой, тот лиса изрядная в трех шкурах живет и не путается. Послужи царю Петру, через него только скоро жить будем, мал еще разве, вот Софьюшка тут и командует, пока ей будем прислуживать, она многое по государственным делам робит и хорошо надо сказать, толково. А подрастет царь, тогда и ему понадобимся. Кто бы на троне ни был, наша работа любому нужна, через нас враги государства под присмотром.

Ромодановский помолчал, шевеля усами. Все остальные тоже молчали, уж больно грозен был князь, тот пожевав ус, да пошелестев бумагами, как бы вспомнил, что тут его люди ждут.

– Вот тебе человека дам, – ткнул пальцем в стоявшего рядом с ним князь, – с тобой поедет, многограмотен и языки разумеет.

– Так то вор и разбойник, – признал стольник давешнего разбойника с дороги по звездообразному шраму на голове, когда тот поклонился.

– То нам ведомо, но помощник может получиться отменный, а как рассказывает, заслушаешься, сказывал как вы с батюшкой их пару десятков вдвоем конями по лесу топтали, да огненным боем палили, аж слезу вышибает.

– Да не было такого, так, попугали чуток, у нас всего по шесть пистолей было с собой, да мушкет лишний.

– Мушкет говоришь лишний, – улыбнулся князь, отчего глубокие морщины пролегли у глаз, – другие в кусты кидаются, а вы с отцом вперед идете, за что и отмечаем. Все, мне в Город надо, Софья там истосковалась по изданию приказов и боярским заседаниям в шубах, так что двигайтесь, Гавриил, обеспечь им все необходимое, понравился мне младшой Нарышкин.

Собрав выданные припасы, оружие, векселя, деньги и документы, Петр с новым спутником отправился в дом. Разбойника оказалось звали Анзельм, но чаще кликали Андреем, Петр дал ему двенадцать рублей казенных денег, чтобы тот купил простых коней со шведскими клеймами и пригнал их к дому, заодно и проверится, не утечет ли с деньгами. Каких бы диковин не выдали в Приказе, дома было много того, что Нарышкин хотел взять с собой и для удобства, да о многих штуках приказные и не ведали. Хорошие у них были пистоли, да многозарядных не было, винтовальные пищали тоже однозарядные, стольник же привык, что раз уж есть возможность, нужно противнику шансов не давать. Также Петр решил раз он по сказке был в плену у турок, то может себе позволить польскую гусарскую саблю с закругленной пальцевой дужкой и слугу, ежели тот не сбежит, будет наряжать в ляха, пусть таскает саблю, а понадобись драться, Нарышкин ему свою шпагу дворянскую перекинет, а сабелькой враз размахнется от души. Тем более пара добрых сабель имелась, золингеновской работы, одна гусарская, вторая карабела, хотя Петр больше любил закрытый эфес гусарской. А уж поляков в Европах пруд пруди в наемниках, да так, приживалок, ими никого не удивить, ну и всякого в дорогу набрал, что за путешественник без мешка вещей.

Дома были привычные к отъездам, мать конечно всплакнула, но так, она знала про мужнину службу, так, что ее обманывать стало быть не нужно. Утром отбыли в сторону Риги, благо Андрей купил коней хороших и вернулся с ними, да и ночью не убег. По дороге разговорились, надо же знать с кем едешь.

– Родителей не помню, деревенька к западу от Брянска, там не пойми то ли Россия, то ли Речь Посполитая, все перемешано на границе-то. Люди кто на польском говорят, кто по-русски, да торгуют вовсю, женятся, в общем происходит там невообразимая разнообразица. Стояли церковь и православная и католическая, меня ксендз так и растил, да зрение у него слабнуть стало, я ему читал, а иногда и службы по латински вел. Лет в десять лишился я покровителя, прислали нового, да невзлюбил он меня, хотел в сиротский дом сдать, чтобы там уморили чаял, а тут на удачу старик прибыл из Франции, монах-изуит, с миссией ни много ни мало всю Московию под католическую веру подвести. Как будто без него героев не было, вон их сколько в Неве и Чудском умылось, а по-русски не разумеет, вот меня к нему и приставили, чтобы он по-латинянски, а я народу его слово человечьим языком нес, ну, все обрадовались, что меня сплавили и пошел я мыкаться с этим стариканом по всей Руси. Волей-неволей пришлось хранцузский выучить, старикан не желал учить русского, чурался, так я четыре года с ним шатался, пока тот не простудился и не помер в Воронеже. При тамошнем Приказе за малое жалование писарем служил, да научили чертежи ладить, при стройке почти год состоял, а там я прибился к полку драгун, сначала так грамоты писал, да фурьером служил, а потом и саблей махал, даже унтера получил, но баталии кончились, меня с собой полусотник зазвал, дескать у них деревенька знатная. Ну, может и была знатная, да вся вышла, им самим жрать нечего, да мы еще притащились, делать ничего не умеем. Я решил в Москву податься, там прокормлюсь как-нибудь при пере и чернилах, так по дороге с этими дурнями встретился. Ну, ты нас поучил, мы и пошли в ополчение, а там этих ухорезов опознали и в колодки, на мою удачу писарь тамошний руку сломал, я и напросился писать, колодки с меня сбили и отправлять с остальными не стали. Да так понравилось им, что и приказы составлял и донесения писал, хотели даже на службе оставить, похерив мое разбойное прошлое, а потом твой знакомец Гавриил прибыл, заметил меня, прибрал оттуда и в школу отправил. Да я тебя в школе видел, ты мне локтем-то и заехал на занятии по латинскому, ну, кроме тарабарского, да еще этих козлиных танцев мне там особливо ничего не пришлось изучать и вот к тебе приставили, служить значит так буду.

– Ну, раз честный ты человек, это хорошо, вместе веселее.

– А то, – ухмыльнулся Андрей и запел, что-то из французских песенок, стольник подтягивал, какие знал.

Глава 6

Это вы, глупые курляндцы, еще считаете себя государством. На самом же деле вы давно вписаны в пределы русские…Да, да! На правах губернии!

Валентин Пикуль

К Риге подъехали скоро, хотя Петр и опасался, но Андрей действительно был неплохим наездником, получалось и больше двух переходов делать в день, благо заводные лошади позволяли. Коней он купил хотя и недорогих, еще сдача осталась в два рубля с полтиной, но вполне выносливых и быстрых, как раз такие должны быть у средней руки негоцианта. Уж скоро подкрадывалась зима, балтийский ветер изредка бросал в лицо снежную крупу. Но путники были в местных кожаных плащах и таких же шляпах, посему мерзнуть доводилось только носам и кончикам ушей, вообще Петр любил балтийский ветер, вечно свежий и прохладный. Он летом сдувал вездесущих комаров, а зимой вымораживал до костей любого южанина. Посему жили тут по берегам люди морозоустойчивые и неспешные, вот один из таких человеков их встретил в условленном месте вечером, проведя через посты русской и шведской стражи. Он точно вел в полной темноте, ориентируясь только на лунные блики, слух и плеск воды, доставив к полуночи на дорогу к Риге, он отказался от платы и только пожелал удачи.

– Ты же литовец, а русским помогаешь? – не удержался Андрей, невзирая на недовольное шипение Петра.

– А по мне лучше русские, чем шведы или поляки, – буркнул человек, – не они, так вы захватите, под вами жизнь будет какая-то, эти немцы нас за людей не держат из века в век. Живем как рабы, любой немец или швед тут хозяин, а мы вроде как и не люди. Не за плату служу русским и народ свой не предаю, будет тут Россия, жизнь начнется. Уходите.

К палисадам Риги добрались только следующим вечером, когда уже загоняли скот в город через Пастбищенские ворота: огромные стада животных врывались в город, требуя впустить их в хозяйский хлев. Всадники поворотили к деревянным стенам палисада и въехали в предместья через ворота Раунас, там они имели сомнительное удовольствие полюбоваться стоящей слева виселицей, с болтавшимся на веревке полусгнившим мертвяком. Дальше справа имелся позорный столб, к нему как раз приковывали какого-то бедолагу, над ним как водится потешались горожане, кидая в него камнями, гнильем и тыкая палками. Особо смелый малец решил пнуть беднягу, но поскользнулся в грязи и упал в лужу, отчего от хохота едва не лопнули все присутствующие, включая и прикованного к столбу, в общем, по всему, жили тут весело.

У ворот в палисады денег с них не взяли, зато подъехав к самому Внутреннему городу, прятавшемуся за высокими земляными валами с башнями, да к тому же окруженному рвом с водой, стража выскочила из Песочных ворот, что рядом с Пороховой башней, потрясая алебардами и требуя монеты. Тут же они стали проверять документы для проезда во Внутренний город, подорожную, паспорта и очень огорчились, когда все это оказалось в надлежащем виде, взяв какие-то смешные монетки, они отступились и стали закрывать ворота, благо наступил уже вечер. Прибыла смена караула, раздался бой барабанов, а канцелярский служащий записывал в книгу всех въезжающих и выезжающих из города за день. Жизнь в городе замирала, лавки закрывались, оканчивалась работа в мастерских, народ с улиц расходился по домам, над воротами повесили красный фонарь-флюгер, а на улицы города уже выходила стража и военный патруль.

Но то не касалось развеселого дома Черноголовых – купеческого собрания, стоявшего поперек местных купчишек из Большой гильдии, чтобы продать вязанку хвороста купец должен был заплатить за посредничество этой самой гильдии, а Черноголовые – братство неженатых купцов под покровительством св. Георгия или Маврикия, кому как больше нравилось, такой пошлины не платили. Этот самый Маврикий с черной головой был изображен на доме, рядом с ратушей, причем еще неизвестно, что красивее ратуша или дом красного кирпича с островерхой крышей и богатыми скульптурами. Там была биржа, а к вечеру балы, музицирование и просто собрание бюргеров, да купцов, там же можно было узнать какие корабли куда идут и, что почем стоит быстрее и вернее чем в порту или на торге.

Отправив Андрея найти ночлег и потом доложиться, Петр скинул кожаные одежды и принарядился. Войдя в залу, он обнаружил почитай всех здешних немцев и приезжих купцов, местных жителей сюда не допускали, ну, может пара самых богатых и жалась у стеночки. Нарышкин не боялся, что его узнают, благо бывал он тут с отцом как русский купец лет восемь назад, кто признает в нем давешнего мальчонку. Сразу подошел распорядитель, осведомился кто таков пришелец и узнав что это европейский господин, посоветовал с кем общаться, стольник быстро нашел общий язык с курляндским капитаном Рэмунасом, идущим в Амстердам, запросившем за проезд сущие гроши, благо он зарабатывал не извозом, зато сильно скучал в пути, любил он поточить лясы, сразу видно.

Капитан пожаловался, что как помер прибывший из шведского плена герцог Якоб, устроивший сильный флот и даже владения в Африке на острове св. Андрея и в Новом свете на о.Тобаго, так все пошло прахом. Он, капитан, отлично промышлял, сбывая африканских рабов и торгуя сахарным тростником, да слоновой костью, а теперь, острова голландцы да англичане уж сколько лет назад позахватывали, даже железные рудники в Норвегии отобрали. Вот капитан и утек в Ригу, сначала с кровососами из гильдии пробивался, а теперь с черноголовыми связался и не жалеет, Петр не перебивал словоохотливого капитана, бегло говорящего по-голландски, выслушивая балтийские новости и прихлебывая неплохое местное пиво. Вскоре прибыл Андрей, пристроившийся недорого на ночлег и тут же присосавшийся к пиву, его слуги из местных попытались было вытолкать, но тот грозно зашипел по-немецки, они тут же отстали.

Вскоре приключились немудрящие танцы и музыка, поэтому обсуждающие дела вышли в другой зал, где пускали кольца дыма и пили вино. Капитан представил Петра своим знакомым и они обсуждали дела торговые, да политические, благо у ходоков по морю всегда есть пара лишних рассказов про морского черта или пиратский налет. Нарышкин вырос среди таких просоленных морских бродяг с семьей в каждом порту, посему чувствовал себя вполне замечательно. Затем, хотя местные красавицы и увлекали порой незнакомого и богато одетого дворянина в пляс, организовалась карточная игра, ставили по не многу, все же не герцоги собрались, но банк выходил приличный. Андрей только языком цокал, глядя какие деньги на кон выворачивает стольник, но тому изрядно везло, это, конечно со стороны везло, сколько лет ему отец вдалбливал искусство игры, страшно вспомнить. Это хорошо, что противникам неведомо, что Петр десяток лет учился играть, а то в жизнь бы за стол с ним не сели, его и пара промышлявших игрой на существование дворянчиков во Франции учили, отец их поймал на обмане и в уплату долга повелел сына образовать как выигрывать непрестанно. Посему стольник легко обыграл купчин, но так, чтобы не было обидно, забрал себе чуть, спуская остальное, оставаясь в прибытке, но небольшом, посему расстались друзьями. На одном из конов стольник удачно поставил лошадей и очень кстати их проиграл, а то пришлось бы тащиться за палисады на рынок, а там и монету резаную могут подсунуть и когда еще сторгуешься. А так радостный купчина потирал руки, обещая утром прислать слугу за конями, при том, что коней он проиграл вчистую, Нарышкин взял с игры примерно две стоимости коней, так, что уходил он на ночлег вполне собой довольный: проблему, куда сплавить животину решил, купчины остались довольны. Да еще удачно выиграл поставленные на кон экю и ливры, чтобы не менять в Амстердаме, в приказной казне совсем было мало французской валюты, выдали все в голландских гульденах. Тут с этими порядками коня продать – плати, монету поменять – плати. Так, что все прошло очень удачно, хоть деньги и казенные, но приученный не делать лишних трат, Нарышкин всегда считал денежки.

Рано утром отходили, вещи довезли на конях до причала и слуга нового хозяина их забрал, пожелав хорошего ветра. Втащили пожитки на посудину, где уже вовсю суетились матросы, отдав квартердеку приветствие, как и полагается, хотя на кормовой надстройке в это время и не было капитана, пассажиры последовали в каюту. Пока разбирали, что к чему и привыкали к узкой и темной коморке, судно отвалило, по сравнению с матросами, спавших в гамаках в трюме, считай друг на друге, да еще посменно, условия в каюте были королевские. Ветер был весьма приличный, поэтому скрипя натруженными снастями и похлопывая парусами на всех трех мачтах «Святой Христофор» рассекал приличную волну. Андрей стал быстро зеленеть и вытащенные съестные припасы не завтракавшего Петра он воспринял как-то уж совсем болезненно. Выскочив на палубу и едва не сбив ботсмана он перегнулся через фальшборт и стал усиленно кормить рыб. Чтобы подбодрить как-то товарища, Нарышкин вышел за ним на палубу, но судя по содрогающейся спине, помощь тому была не сильно нужна, сам справлялся. Матросы привычно ржали над сухопутной крысой, с интересом глядя на стольника – порадует тем же команду или нет, не доставив им такого удовольствия, Нарышкин прикусывая от ломтя хлеба с ветчиной, испросил разрешения подняться на квартердек к рулевому и капитану. Поприветствовав местное начальство, стольник получил любезное предложение разделить с капитаном завтрак и даже глядя на страдания Андрея не смог себе отказать в удовольствии присоединиться к Рэмунасу в его каюте, откуда тянуло свежезаваренным кофе.

Капитан Рэмунас оказался большим поклонником жаренных земляных яблок или как их называли еще тартуффолей, впервые попробовав картофель в Новом свете, капитан при заходах в порты Ирландии с удивлением обнаружил там это диковинное кушанье, половина ирландцев почитай уже век только им и кормилась. А потом в Голландии и даже у себя в Курляндии нашел хозяйства, возделывающие эти способные растения для себя и на продажу, поэтому всегда имея мешок-другой клубней, он отлично развлекал себя золотистыми ломтиками, пожаренными в масле, подаваемыми с колбасками. Петр, уже не раз пробовавший и нашедший заморское растение превосходным, тоже уплетал с заметным аппетитом, оба при этом нахваливали дальновидных конкистадора Сьеса де Леоно, как гордятся испанцы или сэра Уолтера Рэйли, а может самого Дрейка, англичане сами не знают кому воздавать хвалу, завезших такую вкусноту в Европу. Перейдя к свежевыпеченным булочкам и кофе, собеседники посмеялись над незадачливыми огородниками, пытавшимися употреблять в пищу не клубни, а ягоды на ботве или даже делать салат из цветов. Многие перетравились, чуть не померли и даже в трудах видных ученых были смешные тексты, что кушать это не стоит, а то брюхом заскорбите. Потом капитан стал ругать герцога Фридриха Казимира, спустившего все курляндские владения, мануфактуры и верфи, некогда стоявшие костью в горле самой Голландии. Дескать вот герцог Якоб был ого-го, а этот только и знает, что новые парики нацеплять, да балы устраивать. Капитан еще долго злопыхал, прихлебывая хереса, да набивая трубку, затем они вышли на палубу, прогуляться после такой вполне себе плотной трапезы.

В море же встретили Рождество, не первый и не последний раз в дороге, погода уже стояла премерзкая, но капитан имел хороший трехмачтовый флейт, голландской постройки, почти новый. Он как любой приморский житель хотя с уважением относился к бескрайним морским просторам, но чихать хотел на погоду и собирался ходить как половина отчаянных балтийских и северных мореходов всю зиму. Также чихать он хотел на пиратов и даже на голландских флекселингов и английских приватиров со всеми их каперскими свидетельствами и пушками. Случалось ему попадать под обстрелы каперов в частые здесь войны, однако быстрые паруса и батарея из десяти пусть небольших трехфунтовых орудий, да плюс отчаянная команда, стоили иным очень дорого. Рэмунас поведал, что их пытались в Датских проливах ограбить дважды какие-то посудины без флагов, они стращали выстрелами своих пушек, флейт не отвечал, даже убрали паруса, чтобы те подошли поближе для абордажа. Когда вставали борт в борт, выкатывали из-под рогож пушки и просто сметали с палубы все, что там было картечью, пока пираты не очухались, пускали несколько ядер ниже ватерлинии, делали им приличную дыру, отчего судно кренилось. Стрелки не хуже британских красных мундиров, как заправские морские пехотинцы щелкали с марсов пиратов на палубе, бросив тонущий пиратский корабль, капитан приказывал отвалить и добавлял еще залп ядрами, чтобы не показалось мало. Петр, очень не любивший морские свалки, только и мог, что покивать искусству и бесстрашию капитана, поминутно рискующего не только товаром, но и головой.

Андрей так и висел на борте, практически ничего не принимая кроме воды, да и ту через раз, на пожелание казаку терпеть, дескать атаманом будет, он только вяло отмахивался и скулил. Внешним видом, он являл собой наглядный пример того, что жизнь после смерти существует, редко можно увидеть у человека нежно зеленый оттенок кожи, если сам такого воочию не увидишь – ни за что не поверишь. Андрея мутило даже от самого запаха еды, впрочем его похоже ото всего мутило, казалось уже даже корки хлеба, съеденные в голодном детстве вышли, ан нет, что-то еще оставалось и упорно лезло наружу.

Петр, хотя по правилам, пассажиры столовались отдельно своими харчами, с удовольствием принимал приглашения гостеприимного капитана, не оставаясь в долгу, дополняя стол прихваченными скляницами с коньяком. Нарышкин много ходил на судах, спокойно переносил любую качку и килевую тоже, но назвать себя даже морским волчонком не рискнул бы. Его в свое время погоняли по снастям голландцы на кораблях отца, тогда он был маленьким и думал, что носиться в десятках саженей над палубой, качаясь на вантах, это весело, теперь стольник думал, что веселье в другом. Он даже немного стоял вахтенным рулевым в Средиземном море, чуток представлял навигацию, но предпочитал весело попивать глотками жженку, вместе с капитаном, а паруса предоставить опытной вахте.

Как только было возможно, стольник принимался за чтение, глядеть в море ему надоело еще десять лет назад, а на корабле можно все увидеть за пару минут. В дорогу он захватил кроме латинянских книжек «Считание удобное», пользительную книжку для купцов и прочих негоциантов, а также знаменитые басни «Стефанита и Ихнилата», книжицу недурственно написанную и весьма забавную, невзирая на дикое название. Капитан, застав его однажды за чтением, уважительно кивнул, мало кто в Европе читает, да еще не рыцарские романы в голубой обложечке, а толстенные книги в суровом потертом кожаном переплете. Увидев у Петра книги, Рэмунас стал не только байки травить, но и обсуждать философские и прочие труды, найдя собеседника и в этом весьма сведущим, они прекрасно беседовали всю дорогу, благо тем было хоть отбавляй.

– А зачем вам латинский язык, вы же вроде купец, неужели собрались из Голландии во Францию на учебу?

– Пока не решил, может буду учиться, хотя, что можно изучать во Франции кроме медицины, юриспруденции и богословия? Это же не полезные нидерландские науки по судостроению или итальянские по фортификации.

– Вот-вот, хотел вас предупредить, что в Сорбонне делать нечего, я своего недоросля отдал, так кроме пьянок и сквернословия он там ничего не выучил, только деньги потратил. Хорошо срамных болезней не привез и на том спасибо, отдал его учиться к голландцам, за пол года человеком сделали, сейчас руководит у меня торговым домом в Амстердаме.

– Да, уж, голландцы толк в делах знают, сейчас только у этих отчаянных мореходов можно всему научиться.

Вскоре показался остров Терсхеллинг, а там пройдя залив Зюдерзее добрались и до Амстердама. Уже виднелись островерхие шпили ратуши и соборов, да и крыши самых высоких домов тоже, Москва строилась вширь, каждый дом обрастал огородами, конюшнями и прочими хозяйствами. Здесь же земли было мало, она дорогая, город теснился как мог и рос вверх, три этажа считалось нормой, когда на Руси и два-то считали высоковато, благо земли никто не мерил, а карта державы свисала с обоих концов обширного стола. Но в Амстердаме имелся какой-то строгий и деловой тон, чего в Москве не бывало отродясь, что очень нравилось Нарышкиным и отцу и сыну. Море и постоянные наводнения держали людей в привычной готовности что-то делать, скудость ресурсов вынуждала даже мелкого лавочника думать как бы с острова Ява подешевле перебросить товар, да повыгодней в Стокгольме продать. А уж ветер с коварного, но кормящего всех моря выдувал любую блажь из самой горячей головы, настраивая на спокойный и деловой лад.

На берегах выстроились рядами мельницы, собирающие с ветра свою ежедневную жатву, они стояли глубоким строем, как голландские пехотинцы, размахивая своими вечно беспокойными крыльями. Несколько раз Петру доводилось бывать на здешних мельницах, в основном, когда отец хотел без посредников купить товары, производимые мануфактурами, что были оборудованы приводами от этих ветряных громад. И кузницы и валяльные суконные фабрики, да любое предприятие тут использовало ветер, благо он тут как-то не переводится, Нарышкину всегда нравилось общаться со знакомыми отца – мастерами по устройству мельниц. Такими как Йоорд или Лодевейк, они всегда поражали натруженными как у мужика руками и почтением самых влиятельных людей в ратуше, благо кроме этих мастеров, мало кто мог так быстро поставить добрую мельницу. А уж как они рассказывали о своей разнообразной работе – так то можно было только из-под стола, дрыгая ножками от смеха пробулькать.

Но дома и шпили с мельницами едва виднелись из-за громад парусов, множества судов на рейде, мачт и гигантских чаек, с криками носящимися между ними. Петр часто бывал в Амстердаме и его скорее подивила не ратуша или каналы с мельницами, а белые чайки, он привык к мелким, сероватым речным чайкам, не брезговавшим лазать по помойкам. А здесь эти птицы могли любому орлу показать на дверь: гордо раскинув крылья, они реяли над мачтами, иногда спускаясь выхватить из волн рыбу или подобрать требуху выброшенную рыбаками, сновавшими между морскими кораблями на всевозможных посудинах. Одна из чаек как дома устроилась неподалеку от приходившего в себя Андрея и спокойно удерживаясь на фальшборте, стала глазеть на моряков и прохаживаться с важным видом по широкой доске. Андрей решил ткнуть в нее пальцем, отчего грандиозная птица спокойно клюнула его в этот самый палец и почти усмехнулась своим розовым кривым клювом. Косясь на подвывающего и засунувшего потраченный палец в рот Андрея, птица походила еще по борту, сочла, что интересного от этих людей она ничего не увидит и расправив могучие крылья, удалилась. Потому как просто сказать что она улетела, было бы неправильно, эти птицы тут могли легко заменить благородного сокола по грации и достоинству. Проводив взглядом удалившегося исполина, Нарышкин похлопал по плечу страдающего Андрея и уставился на корабли.

А поглядеть было на что, невзирая на напряженные отношение с Англией и Испанией, голландских триколоров на флагах он увидел совсем немного, по сравнению с красными Георгиевскими крестами на белом фоне английских торговых судов и красно-желтыми испанскими флагами. Тут сновали суда с вовсе незнакомыми флагами или знакомыми синим с золотом шведскими, а то и совсем тут экзотическим красным с белым полумесяцем турецким или зеленым с золотым львом и солнцем Великих Моголов. В этот город старались попасть все торговцы и купцы, имеющие хотя бы сколько-нибудь мореходную лоханку. Лучшие товары здесь, лучшие цены здесь, самые низкие пошлины здесь, даже если причал намазать медом, больше купцов не прибудет – они уже все тут как тут.

Капитан сам встал у штурвала, отставив рулевого, тут нужна хозяйская рука, потому как суда сновали просто, что твой косяк обезумевших рыб: едва ушли из-под форштевня местные рыбаки на небольшом каботажном буере, судя по донесенному ветру демоническому хохоту команды, они на радостях неимоверно усердно приложились к скляницам джина. Затем едва не коснувшись стеньгами со статеняхтом с немногим более трезвой, чем на рыболовном судне командой, капитан Рэмунас уверенной рукой прошел между парой французских пинасов как-то неуверенно маневрирующих и потерявших ветер. Потом ушел от почти проткнувшей его острым бушпритом испанской трехмачтовой каракки с бородатым капитаном, погрозившим подзорной трубой. Обогнав яхт с неторопливо обедающим португальским адмиралом, капитан круто заложил к ветру и вскоре оказался совсем на свободной воде, где уже виднелись пирсы. Ругаясь на десятке языков, он разогнал и без того готовую команду по мачтам, только слышались его приказы, свистки боцмана и шуршание убираемых парусов. Чуть обогнав еле плетущийся испанский галеон, капитан ошвартовался у пирса, заняв его место. Судя по воплям «кабэса дэ миерда» или «кохэда ту, ту асно пэрра!», там на судне остались слегка недовольны быстрым маневром Рэмунаса. Однако капитан, поднаторевший за долгую жизнь в языках радостно заорал «беса ми куло!», воздев руку в общепонятном жесте, отчего испанскому шкиперу только оставалось искать подходящее место в этом жутком месиве у пирсов.

Петр ушел в каюту, чтобы лишний раз не светиться, сейчас таможня, запись пассажиров, торговля о пошлинах, глядишь его особо не приметят, а то и вообще в лицо не будут глядеть. Память у таможенников бывает цепкая, чтобы не свели потом концы с концами о французско-голландском дворянине с прибывшим с восточных земель немецким негоциантом, лучше уж посидеть в каюте. Таможенники привычны, что зеленые пассажиры тихо стонут в своих каютах и едва кто-то войдет в дверь, начинают извергать из себя едва запиханную внутрь пищу. Вот и сейчас немудрящая стратегия отца сработала, глядеть на Петра никто не стал, переписали из судовой книги, да и все. Едва сунувшийся таможенник в каюту был встречен фиолетовым Андреем, отчего едва увидев его надутые щеки и приложенную ко рту ладошку, тот поспешил ретироваться. Физиология – величайшая из наук и воинских хитростей, если знать как к этому непростому и довольно дурно пахнущему делу подступиться.

Обождав пока уберутся таможенники, Петр, горячо попрощавшись с капитаном, послал радостного от твердости под ногами Андрея искать носильщиков для вещей. Тот обрадованный успокоением брюха, вскоре отыскал готовых носить все и вся местных грузчиков, те уверенно похватали кожаные баулы и небольшой сундук, после чего вся процессия проследовала в город, Петр предъявил сунутую таможенниками бумажку, что-то заплатил и вышел в город.

Ну, что же, город как помнил Нарышкин по предыдущим посещениям, ничуть не изменился. Все также суетятся тысячи людей, спешащих по своим торговым делам. Кто-то просто вышагивал в скромной, но добротной одежде от конторы к конторе, кто-то тащил груз в опрятной робе, повсюду предлагали свои услуги грузчики и всякие посредники, причем рядом могли запросто стоять и священнослужители и проститутки. Воистину город был полон и святости и порока, причем они были смешаны, но не взболтаны: собор здесь соседствовал с кварталом жриц продажной любви, предлагавших отслужить мессу совсем иного толка. Андрей даже рот открыл, глядя на всевозможные фривольности, но Петр его хлопнул ладонью по макушке и напомнил зачем они здесь, тот подобрался, но все равно глядел по сторонам как отъявленная деревенщина. Да Нарышкин и сам дивился на многое, хотя отбыл отсюда меньше года, было что поглядеть, на возах стояли всякие диковины, иноземцы в разнообразных одеждах следовали по своим делам, там провели тигра, там слона, а вон там грузили огромные куранты, было на что поглядеть.

Отправив Андрея в гостиницу, по данному Гавриилом адресу, Нарышкин налегке отправился вглубь города. Решив быстро войти в роль, стольник проследовал к Амстердамской фондовой бирже – там должен был отыскаться управляющий Александра Мота, глава компании «Холланд Мот», раз уж натурализовываться, то по-полной. Отец Мота, прежде чем попасть в рабство вложил средства, добытые своим музицированием, в небольшую торговую компанию и акции Ост-Индской и Вест-Индской компаний. Если Нарышкин ничего не путал, то эти вложения должны были принести неплохой доход, казенные деньги казенными, но если он теперь наследник здешнего капитала, его тоже стоит использовать. Дом компании находился по описанию где-то справа от биржи, та обнаружилась по фонтану людей вылетающих оттуда и реке пропадающих внутри, дом конторы конечно был поскромнее биржи, но совсем немного. Золоченые фигуры на фасаде говорили, что контора не бедствует, этажей там было шесть, везде виднелись суетливые и деловитые на вид люди в небедных камзолах, на входе стоял дюжий привратник, увидев богатое платье, он почтительно поклонился и предложил войти.

Внутри обнаружился бодрый малый, предложивший пройти господину к приказчику, округлившемуся в глазах, от имени того, кто к нему заявился, предложив кофе и трубку, он получил согласие на кофе и отказ на табак. Поговорив, Нарышкин вскоре выяснил, что управляющий редко бывает на конторе, предпочитая находиться в своих владениях в Гарлеме или как тут говорили в Хаарлеме. Сегодня как раз пятница и хозяин, как его тут называли, уже отбыл в свои владения, дабы провести выходные в городе богачей, Нарышкин не стал далее задерживать любезного малого, предлагавшего заночевать в доме компании или любые другие услуги для владельца и отправился в гостиницу.

Андрей обустроился в гостинице даже с шиком, благо приказной человек не экономил и снял самый шикарный номер. Петр нашел спутника весьма довольным собой, с бокалом фряжского вина в одной руке и охочей до ласк служанкой в другой, увидев вошедшего господина, та скоро удалилась, Андрей же скривил кислую мину.

– Прелюбодействовать уже наладился? – нахмурив брови спросил Петр.

– Не изволь беспокоиться, – перепугался отставив бокал пролепетал Андрей, – только не погуби!

– Да, что я не понимаю, – хмыкнул, улыбнувшись Нарышкин, – поеду в Гарлем, а ты можешь хоть до беспамятства на ней дергаться.

– А это мы зараз, – обрадовался спутник, быстро отошедший от качки.

Вскоре Петр, оставив вещи в гостинице, отправился до канала, соединявшего Амстердам и Гарлем. Тот служил летней, а часто и зимней резиденцией местных зажиточных бюргеров, поскольку дворянские чины тут в ходу не были. Как в Москве, все имеющие возможность отправлялись в субботу и воскресенье в свои загородные владения, чтобы там дышать свежим воздухом и наслаждаться видами природы. Гарлем был городком знати и богатых купцов со своими правилами и ценами.

Погрузившись, Нарышкин имел хорошую возможность с баржи, тягаемой конями, наблюдать суету по берегам канала, в этом году было не очень холодно, поэтому канал хотя и замерз по берегам, но можно было двигаться на барже. Все те же мельницы бесконечных мануфактур размахивали своими крыльями, зарабатывая гульдены и ливры своим владельцам, прачки стирали в канале белье, дети гоняли собак, те детей, сновали лодки, на них орали с баржи, чтобы не мешали канатам, в общем происходила обычная суета. Один раз баржа раздавила лодку, но над ругающимися пьяненькими рыбаками, барахтающимися в воде с баржи только посмеялись и продолжили путь не останавливаясь. Вскоре показались, выглянувшие из-за мельниц шпили города, Петр сошел на пристани и стал расспрашивать где можно найти дом Сандера де Гроота. Первый попавшийся сказал, что дома его искать бесполезно, а надо искать в Мясных рядах или как говорили тут Влесхале, стольник прошел туда.

Отличное краснокирпичное здание с островерхой крышей было местным деловым центром, по всему чувствовалось, что управитель времени даром не теряет. Между рядами с мясом и товарами по скандинавской традиции заседали люди с полными кружками и бокалами, обсуждающие дела, по указаниям, Нарышкин нашел своего управителя в окружении заморских купцов и батареи опорожненных бутылок. Тот был тучен, одет с неподобающей протестанту французской роскошью, напудрен, в обширном парике, с нарисованной на беленном лике мушкой и роскошной тростью. Он громко хохотал над шуткой датского шкипера, когда слуга, остановивший стольника, доложил о прибывшем изменившись в лице, толстяк спешно извинившись бросился к Петру. Кланяясь, он смотрел испуганными глазами на хозяина, кусая губы, Нарышкин предложил отбыть в какое-нибудь уединенное место, управитель с деланной радостью засуетился, предлагая пройти в кабинет при его доме.

Следуя за шагающим слугой и отдувающимся управителем, стольник проследовал по улицам, наполненным праздными людьми, по сравнению с Амстердамом, город Гарлем являл собой просто образец безмятежности. Тут куда-то неспешно следовали булочники, прогуливались мамаши с детишками, не слышно было ругани извозчиков или посторонних шумов, вот служанка тихо приобрела овощи у торговца и бесшумно скрылась в переулке. Вот куда-то также бесшумно проследовала городская стража, хотя в кирасах, но не громыхнувших ни разу мушкетом, возки почти бесшумно двигались по своим делам, даже собаки не брехали, а с удовольствием нюхали жирный местный ветер и спокойно без лая ходили среди прохожих.

За всех пыхтел управляющий, раздумывая, что будет с появлением младшего хозяина: когда пропал старший Мот, на третий год управляющий его похоронил в мыслях и стал жить как владелец компании. Он вкладывал деньги компании в корабли и только один раз за десять лет корабль разбился на мысе Доброй Надежды, а так суда всегда возвращались, утраивая, а то удесятеряя вложенные средства. Начинавшая как небольшая компания, сейчас «Холланд Мот» имела с десяток разнокалиберных кораблей, пять из них ходили в Индонезию и Новый свет, доход компании давно превысил все самые смелые ожидания управителя и вот сбылся самый страшный кошмар де Гроота – вернулся хозяин. Не то, чтобы управитель был злым человеком, чтобы желать смерти такому молодому хозяину, но тот прибыл откровенно говоря не вовремя. Две дочери скоро должны были выйти замуж за очень уважаемых людей, да еще по обоюдному согласию, все души в друг друге не чаяли. Компания после этого должна была объединиться с двумя торговыми домами, флот станет едва не крупнейшим в Амстердаме, а уж склады точно самыми крупными. Появление хозяина путало все планы, де Гроот потел и кряхтел на ходу.

Подойдя к дому, Нарышкин проследовал вслед за подобострастным управляющим в кабинет, на глазах удивленных слуг и домочадцев – они привыкли, что просители унижаются перед Грозным Сандерсом, как того прозвали, но тут даже невзирая на слой белил, лица на управителе не было. На подгибающихся ногах управитель проводил гостя по роскошным коридорам, увешанным картинами. Устроившись в обширном кабинете с видом на море, традиционно заполненном белыми парусами, управляющий позвал слугу, тот быстро принес вина и кальвадос, Де Гроот опрокинул чарку яблочного бренди и уставился на воскресшего хозяина испуганными глазами. Из-под парика ручьем лился пот, рука выбивала на роскошном инкрустированном столе с бронзовыми статуэтками и бумагами нервную дробь. Стольник, удобно положив на коленях шпагу, начал разговор, отхлебнув прекрасного кальвадоса, а то управителя того глядишь кондрашка хватит.

– Не беспокойтесь вы так, – улыбнулся для разрядки обстановки Петр, – вижу дело содержите в порядке, за что вам только благодарность.

– Но вы с батюшкой своим изволили пропасть у турка пятнадцать лет назад, – пролепетал де Гроот, ерзая в кресле, – вы бы могли…

– Подтвердить личность? – кивнул Петр, закончив за робкого управителя фразу и достал документы, положив их на стол.

– Все верно, – поник совсем плечами управляющий, узнав собственную подпись на векселе для банка Паумгартнеров.

– Да не беспокойтесь так, никак ваше положение не изменится, вы уже видимо, считали, что я не появлюсь, но такое случилось и будем с этим работать. Родитель мой вообще не заботился о делах, поэтому созданная им компания процветает только благодаря вам, проверять книги не буду, но думаю судя по вашему дому и одеждам, вы позволяли себе лишнего, что вполне справедливо, полагаю. Итак, каков сейчас у компании счет?

– Двести тысяч золотых гульденов и еще немного в разных других валютах, а также акции Ост-Индийской компании примерно на пятьдесят тысяч, – выдавил из себя управитель цифру, раньше составлявшую его основную гордость, даже дочек он так не любил как свой счет, равнявшийся годовому доходу какого-нибудь европейского государства помельче.

– Ранее вы должны были получать обычные семь процентов вознаграждения от полученного дохода?

– Да, шесть с половиной если быть точнее.

– Поскольку вы очень хорошо вели дела, то я думаю, что половина денег на этом счете по праву принадлежит вам и все будущие доходы предлагаю делить поровну, имущество компании также наполовину станет ваше, – улыбнулся Петр и протянул руку де Грооту, – будем партнерами?

– Разумеется! – воскликнул управитель и вскочив из кресла с воодушевлением стал трясти руку нового старого хозяина, – я не смел и мечтать о такой удаче.

– Ну, сегодня утром все эти деньги были вашими, думаю наше партнерство будет вполне справедливым. Я не стану вмешиваться сильно в ваши дела, постараюсь не тратить деньги зря и мешать развитию компании, даже могу вложить немного если потребуется. Кроме того, у меня есть хорошие знакомые в компании «Тимо и Фемке», так, что если хотите торговать восточной пушниной, железом, чугуном, ядрами, пушками и пищалями, лесом, пенькой, воском, медом, штуками ткани, то могу связать вас с Йоннесом Тимо старшим, он вам сделает хорошие цены.

– Вы знакомы со старым Йоннесом?! – изумился управляющий, – если возможно торговать их отличными русскими товарами, я готов хоть сейчас, мы десятки раз предлагали им работать вместе.

– Обратитесь к ним в контору дней через пять, вам дадут обычные преференции, – с удовольствием Петр снова влез в шкуру купца, – от каждой тысячи проданной пушной рухляди будет скидка в процент, но не более двадцати пяти, лес от каждой проданной десятитысячной лесины, ну, там будет стандартная бумага, все пояснят, проблем не ожидается, я думаю.

– Вот это удача господин Мот, – откинулся в кресло де Гроот, улыбаясь до ушей, – вы не просто вступаете во владение компанией как, прошу прощения мальчишка, а подносите на ладони такое отличное предложение. У нас как раз намечается некоторое слияние компаний и мы тогда можем стать одной из крупнейших в Амстердаме, а может и в Европе.

– Ну, я не преследую целей стать крупнейшим, мне достаточно иметь немного денег на платье и пропитание.

– Уверяю вас, – вскочил управляющий и разлил по чаркам кальвадос, – ваше платье будет отменно шелковым, а пропитание не хуже самого Короля-солнца, кстати, вам не помешает отобедать с дороги.

– Да, будет нелишним.

Они уже вполне по-приятельски прошли в салон, где перед обедом подали холодные закуски и тот же кальвадос, встревоженная жена зашла, однако, увидев как муж и незнакомец улыбаются и хохочут над общими знакомыми из иноземных купцов, успокоилась и присела поблизости. Впорхнули дочери и стали играть на клавесине в четыре руки, Сандерс успокоился, поняв, что дело теперь даже сильно расширяется и его вес в обществе с появлением такого многознающего и ловкого малого как молодой хозяин только упрочнится. Его настроение взлетало до небес, едва он думал о возможности торговать с домом Тимо. Вскоре позвали отобедать.

Управляющий, хотя был незнатного происхождения, однако вполне следовал традициям небедных дворянских семей: десяток перемен блюд, рыба, дичь, все говорило о хорошем достатке. С другой стороны, имея треть доходов Британии на счету, можно было себе позволить и русскую икру и иранские финики и ананас в середине зимы. Семья немного стеснялась незнакомца, но потом послушав легкий и приятельский разговор отца с владельцем компании, женщины втянулись и стали спрашивать. Петр рассказал сказку про плен, благо был в Турции с дипмиссией и мог рассказывать про страну и тех же рабов, бывших там повсюду из своих воспоминаний. Он рассказывал про галеры, про Стамбул, о султане и визирях, тамошнем парламенте – Диване, янычарах, башибузуках, турецких женщинах, рынках. Все, включая управляющего, слушали открыв рот, ко времени десерта, Петр стал почти родственником всей семьи, каждый тянул его за руку и хотел с ним поговорить. Устроившись в гостиной, семейство музицировало, а управитель закурил трубку, поэтому они присели у открытого окна, невзирая на студеный ветер, носивший табачный дым по зале.

– Стало быть вы теперь виконт де Форнель де Ла Шарпантье, – кивнул управляющий, опрокидывая очередную чарку, – это придаст нам дополнительный вес.

– Не совсем понимаю, – сказал Петр.

– А, вам наверное неизвестно, с прискорбием сообщаю, что ваш дед граф Лористон де Форнель де Ла Шарпантье скончался в прошлом году в Лангедоке. Пока не будет доказательств безусловной гибели вашего отца, прошу прощения, вы остаетесь виконтом, поскольку старый граф де Форнель перед смертью признал вашего отца наследником. Правда, наследовать там кроме доброго имени нечего, граф умер в съемной квартире, задолжав хозяйке пару луидоров, однако титул есть титул, мы включим ваш герб в нашу деловую переписку и в клеймо, что безусловно поднимет престиж компании.

– Это интересно, я не знал, значит виконт, так сказать заместитель графа, очень интересно.

– Для вас открыта дорога к любому трону, особенно французскому, это дает многие возможности в торговле.

– Вы даже не представляете какие это дает возможности.

– Кофе?

– Непременно.

Тут было не принято оставлять гостей с ночевкой, но управитель просто умолял переночевать нового партнера у него. Дом жил вполне себе аристократично, Нарышкин остался очень доволен, здесь не экономили на мелочах, как принято в северной Европе. Завтрак был под стать обеду и ужину, радостный хозяин просто не мог нарадоваться на то, как повернулось дело с конторой. Приехал нотариус, оформили все бумаги о партнерстве и доле в собственности, Петру открыли счет во всех приличествующих банках, о чем привезли соответствующие бумаги. Теперь запросто в любом городе стольник мог получить если бы захотел – половину годового дохода Речи Посполитой, а под залог собственности и полный доход. Однако деньгами он разбрасываться не привык, оттого пользоваться ими собирался в крайнем случае.

Были выходные, одно неглубокое озерцо замерзло, поэтому все жители утром после завтрака выбрались туда поиграть в керлинг, Нарышкин не видел такого диковинного развлечения и спросил кто такую забаву придумал. Оказалось играют в нее уже почитай больше трехсот лет, шотландцы говорят, что они придумали от скуки когда овец пасли, голландцы настаивают, что это старинная здешняя забава. Как бы то ни было, старики, дети, девицы, не говоря о достойных мужах, набрав специальных каменей стали их катать по льду, Петр не понимал запутанных правил, ему пояснили, что надо двинуть камень и попасть в дом – этакую круглую мишень, чем ближе он остановился от центра дома, тем лучше. Противник постарается его выбить своим камнем и поставить свой камень в центре, чтоб такого не произошло, свои камни защищают, поставив по дороге не доехавший до дома камень. Поняв какая это сложная и интересная игра, стольник провозился с ней до обеда, они обыграли с купцовыми дочками две чужих команды и очень повеселились. По необходимому балансу, навыки нужны были как при стрельбе из пистолета, если не выше, секретом такой популярности являлось и то, что тут пили джин, виски и водку просто рекой, чтобы погреться ото льда и ветра, посему и градус веселья и точности зашкаливал. Все очень приятно провели время.

Все семейство проводило его до баржи и вскоре по каналу Петр вернулся в Амстердам. Там он забрел на почту и написал письмо в контору «Тимо и Фемке», на самом деле принадлежащую отцу. Дела по реализации что-то последнее время стали не очень, посему можно было чуть ослабить монополию и подключить еще несколько бойких продавцов. Управитель показался стольнику, да и по делам было видно, ловким малым, поэтому пусть множит доходы предприятий, выйти на Нарышкиных через Йоннеса Тимо было невозможно, тот даже не знал кто является основным акционером, делами управлял венецианский банк «Banca della Piaza de Rialto». От их имени Петр составил письмо с разрешением торговать с «Холланд Мот» на общих основаниях, его руку и подпись знали в конторе и считали одним из доверенных лиц акционеров. Так, что слегка пошатнувшиеся продажи сейчас увеличатся за счет практически оптовых закупок от де Гроота, не зря имеющего фамилию «большой» – он мыслил широко. Поговорив, Нарышкин понял, что тот очень удачно обеспечивает многочисленные не простаивающие без дела европейские армии припасами, в том числе воинскими, а отец всегда торговал русским оружием и очень удачно. А намечающиеся войны обещают хороший доход, потому как русское оружие поставляемое на экспорт еще во времена царя Иоанна Васильевича Грозного было недорогим и качественным, всегда находя спрос в Европах.

Разобравшись с делами и сложив очередные векселя и письма в обширную папку, забитую всякими финансовыми документами, стольник засобирался в дорогу. Петр давно привык, что хотя сабля или шпага всегда болтается у него слева, но основное современное оружие это бумаги – донос может погубить самое благородное семейство, а вовремя и правильно составленное прошение может спасти от петли или топора отъявленного душегуба. Сколько Нарышкины видели хороших и благородных людей, не обращавших внимания на «бумажки» и растоптанных этими же бумажками. Поэтому, внимание к документам у стольника было привито с детства.

Купив по бросовой цене добрых андалузских коней, заложенных и не выкупленных каким-то испанцем, путники бодро двинули в Бульон, – для полной натурализации требовалось появиться в родном доме и показаться ближайшим родственникам. Двигаясь по вполне приличным дорогам и останавливаясь в отличных гостиницах, они вскоре добрались до пограничного Бульона, городишко уже четырнадцать лет принадлежал Франции, в очередной раз перейдя к ней в руки от Священной Римской империи. Народу тут было глубоко наплевать под кем они живут, лишь бы налоги не повышали, говорили тут и по-немецки и по-голландски и по-французски, кому как нравилось или кто как умел. Слегка странноватый выговор Петра никого не смущал, акцент тут был у каждого, один чуднее другого, понимали друг-дружку как-то и то хлеб.

Дом Мотов стоял чуть под городом, среди довольно обширных полей, хотя старший Мот фактически был единоличным владельцем, он редко тут бывал, судя по добытым сведениям, предпочитая крестьянскому труду порхания по музыкальным салонам. Да и было отчего – земли как увидел Петр, были негодными, болотистыми, росли на них всякие корявые деревья, посевы явно тут особо не родились, дом тоже давно нуждался в замене части стен и новой крыше. Увидев всадников, из дома вышли опрятно одетый мужчина и женщина, а затем вывалила целая тьма разновозрастного народа, узнав, что перед ними хозяин Мот, все сильно помрачнели и выдержав совершенно неприличную паузу, пригласили в дом с холодного зимнего ветра. Вместо ожидаемой радости о спасении из турецкого плена, все молча глазели на хозяина и ожидали чего-то жуткого.

Петр, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, сказал, что жить тут не собирается и утром уедет в Париж, не претендуя на здешние богатства, глава семейства недоверчиво на него поглядел и чуток вроде отошел. Он достал какого-то самогона, разлил по маленьким чекушкам и залпом выпил, Нарышкин понюхал это пойло и поставил на стол, улыбнувшись, вскоре позвали ужинать, прямо скажем, в монастырях кормежка побогаче случается, однако все с явным удовольствием поглощали луковую похлебку. Андрей кривясь давился самогоном, разговор не шел вообще, глава отделывался односложными ответами, а красочный рассказ о турецких похождениях, подготовленный в приказе и опробованный на удивленно ахающих попутчиках и кабацких знакомцах, не вызвал тут даже вежливого интереса. Такое Петр видал уже, для этих людей соседний хутор уже страшные дали, населенные нелюдями, а Египет или Китай вовсе считаются сказочными выдумками. В общем, Нарышкин с радостью убрался из-за стола в пыльную маленькую каморку под крышей, выделенную ему для ночлега, достав из баулов припасы, они с Андреем закусили нормально копченым окороком и выпили вина, чтобы порадовать желудок после скудного ужина, Андрею пришлось улечься на пол, поскольку второй кровати тут не было.

Вскоре все уснули, свечи тут жечь не любили, стараясь заснуть, Петр услышал осторожные шаги в коридоре, вытащив пистолет, Нарышкин прицелился в дверь – местная деревенщина может запросто решить прирезать его, чтобы не отобрал эту халупу. Как бы европейцы не презрительно отзывались о других народах, за грош тут душегубствовали гораздо больше, чем в феерически нищих трущобах Бухары. Посему по завету отца в любом местном трактире стольник всегда держал пистоль, кинжал и шпагу под рукой, благо Нарышкиных не раз пытались зарезать или ограбить на ночлеге.

Дверь приоткрылась и на пороге оказалась полуголая девка – дочка хозяина, шикнув на Андрея, она показала тому выйти, Петр кивнул, бросив ему теплый меховой плащ. Девка вошла и без разговоров забралась к стольнику в постель, тыкаясь в него холодными сосками и холодя ледяными пятками, но жарко дыша, она сорвала с него рубаху и поры, деловито приступив к делу. Ну, стольника уговаривать было не надо, благо девка на диво ядреная, с косой белокурых волос толщиной в руку, грудастая и в других местах не обиженная богом. Так они провозились часа три, Андрей уже извелся, заглядывая в дверь и тихо завидуя, правда, вскоре он свистнул бутылку коньяка и колбаски с сыром, после чего видно его не было. Девка обрадовалась бодрому молодцу, вытворяла разное, видать местные русским не чета, наконец, она устало откинулась, тяжело дыша, вся потная.

– Давай выгоним их всех, поженимся и будем тут жить вдвоем, – тихо сказала она.

– А их всех куда девать? – удивился Петр, – пусть живут.

– Куда хотят, – сквозь зубы прошипела девка, – пусть хоть под забором замерзнут.

– Ну, нельзя так, мне этот дом не нужен, служба ждет, завтра уезжаю.

– Хоть поблагодарил бы, – надулась девка.

– А, ну да, извини, – кивнул Петр, достав серебряный талер.

– Вот когда еще найду себе богатого мужа, – вздохнула девка вставая и прибираясь, – а жаль, ты мне понравился.

Девка упорхнула, вскоре вошел покачивающийся Андрей, с опорожненной скляницей жженки и вполне довольный, прикинув, что вроде приключений больше не ожидается, Петр отвернулся к стенке и уснул. Ему не помешал чудовищный храп Андрея, неумеренно шумящего во сне как выпьет, ни осторожные шаги хозяина дома, топтавшегося в коридоре. Чего тот хотел непонятно и чего испугался тоже, потому как в полусне, сжимая кинжал, стольник услышал его удаляющиеся шаги и провалился в глубокий сон. Поутру, не завтракая, путники собрались в дорогу и скоро ускакали в промозглую сырость тумана, стоявшего над болотами. Кроме девки их провожать никто не вышел, она помахала вслед их развевающимся на ходу меховым плащам, тяжело вздохнула и пошла варить пустой суп на обед.

Глава 7

Каждый раз, когда я даю кому-нибудь хорошую должность, я создаю 99 недовольных и 1-го неблагодарного

Людовик XIV

Позавтракав в частых придорожных тавернах, где кормили так себе, больше поили местным вином и сидром, путники двинулись к замку Амбуаз по продрогшим от сырости дорогам. Там должен был найтись тот самый капитан Ферранд Грандидье, что так широко и недорого торгует лейтенантскими патентами – отличный способ тихо и незаметно поступить в армию и притереться к Вобану, дабы выведать его секреты. Двигаясь вдоль вырубленных берегов Луары, путники несколько раз останавливались на виноградниках, пропустить крепкого виноградного ликера для улучшения настроения. Вид полуразрушенного серого замка, мокнущего под проливным дождем как-то не внушал большого оптимизма, небольшая военная часть, расквартированная неподалеку, всеми своими солдатами жалась под навесы, они мрачно курили трубки и оглаживали усы.

– Господин! – польстил в обращении стольник молоденькому корнету, – где мне найти капитана Грандидье?

– Да вот он, мсье, – указал тот на виселицу с болтающимся там синим трупом и встал, положив руку на эфес, – у вас к нему какое-то дело?

– Он мне должен был три экю, – быстро нашелся Петр.

– А, ну, не вам одному, – успокоился корнет и присел.

– Это за что его, не скажу что Ферранд был душкой, но не в петлю же?

– Да он оказывается патентами торговал, что не преступление, но пойман был на том, что выписал патент испанскому шпиону, а тут уже взяткой не отделаться.

– Мэрдо! – выругался Петр, – пропали денежки.

– Это жизнь, – философски заметил корнет и стал кутаться в плащ.

Путники заехали в ближайшую таверну пообедать, обсохнуть и подумать, что делать дальше. Пропустив по стакану анжуйского, стало чуть полегче, да и хозяйка обещала что-то посущественнее надоевших уже лукового супа или яичницы. Устроившись у горящего очага в полупустом зале, Нарышкин смотрел как от вымокшего плаща валит пар и протянул к огню отсыревшие, несмотря на слой жира ботфорты.

– И че теперь делать? – спросил Андрей, – надо вызывать наших и узнавать как тут устроиться, дело-то провалено.

– Отчего провалено? – хмыкнул Нарышкин, – если с первой ерунды панику бить, так мы ничего не построим.

– Так куда податься-то? Не идти же первого встречного военного спрашивать: нельзя ли купить лейтенантский патент.

– Ну, можно и так, здесь торгуют патентами, что пирожками, надо устроиться рядом с частью, в нескольких пьянках с офицерами поучаствовать, показать, что пьешь как они, повосхищаться их формой, польстить какие они вояки и они тебе выдадут кто патентами торгует или сведут с капитаном, который может протекцию организовать.

– Ну, да, я слышал что тут или за взятку или по кумовству все решается, тогда едем часть искать ближайшую часть?

– Не, так не пойдет, нам нужны войска инженерные, тут это хуже собак всяких, славы нет, работать надо, а устроимся в драгуны или пушкари, как попадем к Вобану?

– Тогда труба?

– Ну, в свете вскрывшихся обстоятельств, думаю нет, я теперь виконт, плюс родственники у меня завелись, отчего бы не воспользоваться кумовством?

– А какие родственники?

– Шуазель, королевский министр, по совместительству муж сестры моего «отца» Мота, ты вообще проспал главных военачальников и политических деятелей Франции на занятиях?

– От твоего удара у меня башка жутко болела и челюсть вправлять пришлось, как раз тогда Францию и начитывали, а так что не запомнил бы?

– Тебе повезло, что попал легко и вообще нечего было лезть с вашими «прописками».

– Так кто ж знал, что это ты, до этого троим вломили по первое число, четверо еще нам обеды отдавали, а ты хорошо не поубивал и на том спасибо.

– Ужас какой вы там творили, одно слово разбойник.

– Слушай, раз ты так хорошо все знаешь, что это мне в Амстердаме все на улицах говорили «готвердомме, дваас кальф, ранддебил», а?

– Ну, ругали тебя, видать не там стоял или шел не по той стороне или еще как набедокурил.

– А, – протянул Андрей.

Путники двинули в Версаль, благо погоды вроде наладились, на следующее утро, заночевав по дороге, они выбрались к Версалю и запросили аудиенцию у Шуазеля, Петр думал, что ждать придется несколько дней и распорядился поискать жилье в гостиницах, окружавших королевскую резиденцию, где дожидались посетители и просители, но слуга едва удалившись тут же пригласил стольника на аудиенцию. Ни парк, ни фонтаны, ни огромное здание Версаля никак не изменилось с тех времен как помнил его Петр. Только рядом с дворцом ладили гигантскую сцену в парке, наверняка собирались в очередной раз славить короля, каким-нибудь изощренным представлением. Слуга провел Нарышкина в покои, занимаемые царедворцами и в маленькой комнате, в ночной рубашке, колпаке и с весьма меланхоличным видом обнаружился «родственник» Петра. Стольник его должным образом поприветствовал, рассказал кто таков, свою сказку про побег из турецкого плена, отчего человечек слегка потеплел и даже предложил присесть.

– Так значит вы родственник моей жены, – кивнул Шуазель, – но, виконт, здесь ее нет, она в моем доме в Париже.

– Я непременно ее навещу, ваше сиятельство, – поклонился Нарышкин, – однако моей целью было посетить вас и просить об одной услуге.

– Только не говорите мне, виконт, что хотите служить в первой роте королевских мушкетеров и носить голубой плащ с золотыми галунами и лилиями! – переходя на визг вскричал Шуазель, – господин капитан-лейтенант де Молеврие слышать не хочет о новых мушкетерах, вся провинция рвется к нему в роту, там даже вакансии седельщика нет и не предвидится!

– Моя просьба гораздо скромнее, – сказал стольник, пытаясь спокойным бархатным голосом успокоить вытаращившего глазенки и вскочившего с туфлей в руке человечка.

– И на юг к морю тоже не собираюсь вас протектировать!

– Я прошу всего лишь вашей протекции служить лейтенантом при Вобане, хочу крепить мощь бастионов Франции, поскольку сверкать галунами при короле это показушничество, а силу государства составляют такие как вы, ваше сиятельство Шуазель, и другие вроде Вобана, не брезгующие простой работой.

– Что я слышу! Чтобы молодой человек хотел не пьянства и дебоша в дорогой форме, а работы, работы тяжелой и неблагодарной? Пусть даже корпус называется Инженерами Кроля. Браво! Вы наверное нуждаетесь в средствах после плена?

– Отнюдь, мой отец вполне обеспечил небедное существование, у меня компания в Амстердаме и дом под Бульоном, однако я хотел быть полезным стране, ибо был долго от нее отлучен и подумал, что служить при строительстве, в чем я понимаю было бы уместно.

– Ном дюн пип! А мне говорят, что Франция погибла, вот у нас какие молодые люди есть! Из турецкого плена на куртины, просто молодец! Я тут же дам вам рекомендательное письмо к секретарю Вобана, чтобы он нашел вам место. Нет, ну каков племянник у моей глупой женушки!

Шуазель, не переставая петь дифирамбы будущему Франции, дескать, будь у него с десяток таких ребят, порвали бы всех врагов напрочь и навзничь, написал в изысканных выражениях рекомендательное письмо. Посыпав его песком и стряхнув, он протянул бумагу стольнику и заставил рассказать подробно сказку про плен, Стамбул, турок и прочие ужасы. Нарышкин уже натренировавшись, как пописанному изложил все перипетии мытарств Мота, нарасказал про турецкие обычаи, про запахи Стамбула, про султана и его гарем, в основном пересказав слышанные некогда сплетни и анекдоты. Шуазель был просто очарован такими россказнями, поэтому, повелел остаться завтракать и стал натягивать одежду на тщедушное тело с помощью целого эскадрона слуг. Вскоре внесли завтрак и стало понятно, что это королевская резиденция. Чего тут только не было! Двоим этого точно было не съесть, но они и не пытались, отломив немного индюшатины, вкусив чуть гусиного паштета, оба с удовольствием вгрызлись в седло барашка, обильно запивая все розовым анжуйским. Шуазель требовал все новых историй, стольнику было нетрудно припоминать как выглядят корабли, как отличить трехбунчужного пашу от хедива, описать вид из залива на Стамбул или припомнить цены на базаре, в общем, к полудню они расстались друзьями.

В коридоре секретарь Шуазеля остановил стольника, тот встревожился, но виду не подал – эти должности при влиятельных людях занимали люди из местных аналогов Тайного приказа, а что ждать от Приказа шпиону понятно – дыба и петля. Но секретарь лишь в изысканных выражениях посоветовал разыскивать Вобана не в Казале, а на востоке, тот оказывается недавно был у короля и уже месяц как застрял в Безансоне. Нарышкин поблагодарил заботливого секретаря и попрощался с ним самым любезным образом, Андрей встревожено ожидая у ворот, облегченно вздохнул увидев стольника и еще раз, когда узнал, что заветная бумага подписана.

– Ну, как прошло? – спросил Андрей, придерживая стремя.

– С переменным успехом, но завтрак был отменным, едем на юго-восток.

– И в Париж не заглянем?

– А что ты хочешь там увидеть? Крыс, вонь, грязь, карманников и душегубов, плесневый хлеб и прогорклое масло?

– Ну, монах рассказывал, что это самый прекрасный город на земле.

– А он был в Мадриде, Стокгольме, Риме или Венеции?

– Не-а, он вырос в Пикардии в какой-то деревне.

– То-то же, поди как в Москву добрались он свои россказни про Париж закончил.

– И верно! – непонятно чему обрадовался Андрей, – значит, ну, его Париж, Москва лучше.

– Местами да, хотя в Париже тоже неплохо, если нос зажать. А так они тебе нарасскажут про красоты Парижа, вина Бургундии или кухню Иль-де-Франса, рассказывать-то они мастера, только есть и кушанья повкуснее и вина поароматнее и города покрасивше. Думаешь король зря съехал из Парижа? Вон в Версале как душевно, птички поют, ветерок.

– Твоя правда стольник, а куда едем-то?

– Сначала на границу со Швейцарским союзом в Безансон, а там как Вобан соберется двинемся в Казале, это в Пьемонте, недалеко от Турина, он там крепость надстраивает. А по дороге в полунемецких деревеньках я тебя так накормлю тамошними колбасками, лошадь не выдержит, да у италийцев тоже вкусности бывают.

– Прекращай давай, слюни текут, сам-то полдничал, а я здесь не жрамши торчал.

– Поехали накормим тебя, горе ты мое.

– С радостью погибну за тебя – про стол не забываешь и на питании не экономишь!

Они по раскисшим дорогам двинулись к месту службы: в России в это время уже давно ездили на санях, все реки замерзли, детишки играют в снежки, тут стояла русская поздняя дождливая осень, хотя по календарю была глубокая зима. Вечером и ночью вполне хватало мехового плаща, порой, когда солнце прорывалось через тучи, ехали и в камзолах, несколько раз посыпалась какая-то крупа с неба, но назвать это снегом даже язык не поворачивался. С каждым переходом погода только улучшалась, солнца становилось больше, люди улыбчивее, деревья зеленее.

Остановившись примерно в половине дневного перехода от Безансона на ночлег, Нарышкин увидел, что там уже встали на постой какие-то важные офицеры. Судя по мундирам они состояли в инженерных частях и очень вольно отмечали день рождения одного из них, ребята были словоохотливые и веселые, скоро они предложили стольнику присоединяться, поглядев на его небедные одежды. Не желая упускать возможности познакомится с инженерами, благо они ехали тоже в Безансон, стольник тут же рассказал им пару сальных историй, про обманутых мужей, неверных и хитрых жен, ловких офицеров и громкие дуэли. Офицеры хохотали так, что гасли свечи, но правда тут же нарассказали такого, что сам Нарышкин задыхался от смеха, они прекрасно сидели, пока сверху не спустился целый генерал. Все встали, почтительно приветствуя его поклонами, но тот запросто присел к столу и потребовал, чтобы новорожденный спел. Тот оказался голосистым, притащили несколько инструментов и вскоре все кто был в таверне радостно отплясывали прованскую вольту, похватав не сопротивлявшихся служанок и довольную вниманием господ хозяйку. В общем, веселье удалось, такой большой человек ничего не портил как бывает с высоким начальством, скинув парик он остался при своих жидковатых и встрепанных волосах, в расстегнутом камзоле, он был среднего роста, с овальным лицом, где были цепкие глаза с искорками веселья. Петр узнал его по знаменитому шраму на левой щеке, полученному при осаде Дуэ. Себастьен Вобан, кем он оказался, не отставал от офицеров, болтая и рассказывая очень забавные истории, все друг друга подкалывали и разбрелись поздно ночью.

Поутру, все долго плескались во дворе, здесь такое было не принято, но инженеры как-то привыкли мыться, хотя это было противно мнению как священников, так дворян и вообще французских жителей. Крестьяне привозившие с утра кроликов и кур, неодобрительно глядели на подвергающих себя «смертельной опасности» инженеров, смывающих грязь и жир с кожи, да пуская туда «вредные испарения из воздуха». Слуга пиливший зеленое марсельское мыло из куска, громко сетовал, что добро переводится не на стирку, а на вредное мытье. Однако, инженеры вполне себя чувствовали и помирать не собирались, как и умывавшиеся рядом Петр и Андрей, Вобан с одобрением кивнул, увидев как те мылись с мылом и меняли исподнее. С инженерами запросто можно было сидеть за одним столом, в то время как часто с другими военными или дворянами даже стоять рядом было невозможно. Послы докладывали русскому царю, что Король-Солнце «смердит аки дикий зверь», да и прочие европейцы, исключая северян и русских, как-то мылись по два раза в жизни, ну, еще если под дождь попадали или в речку свалятся. Жуткий запах изо рта кое-как перебивали анисовыми пастилками, а вонь от тела заглушали обильными потоками духов.

Все собрались почти одновременно на завтрак, генерал был неприступен как бастион собственной постройки, деловит, весь в орденах и при шпаге, все офицеры тоже приняли официальный вид, как будто на приеме во дворце и чинно принимали пищу. Завтрак закончился и Петр, по всем правилам обратился со своим рекомендательным письмом к Вобану, тот посмотрел рекомендацию, кивнул и спросил, что тот умеет делать. Петр, напрягая свои знания по фортификации ответил, что ретраншемент с равелином не путает, знаком с работами Спекле «Архитектура крепостей» и прочими трудами по фортификации от италийских до голландца Фрейтага с его «Новая и дополненная военная архитектура». По сказке Мот работал на стройке турецкой крепости, а на самом деле покопаться в земле при строительстве валов и минных галерей ему пришлось в Чигирине изрядно, да и потом укрепляли стены во многих местах, под присмотром италийских инженеров. Вобан поспрашивал еще, остался доволен и приказал следовать вместе с его отрядом, поскольку толковый лейтенант ему никогда не помешает. Узнав, что его посоветовали искать в Безансоне, Вобан захохотал, поскольку ехал из Ландау в Эльзасе и даже не собирался ехать в Безансон, но по пути в Казале решил все же заглянуть, так, что встретились они просто чудом.

Вскоре показался Безансон – столица Франш-Конте, местность стала более гористой, попадались приличные скалы. Сам город стоял на реке Ду, прекрасно просматривался с некоторых точек, когда густые заросли позволяли что-то увидеть, такой буйной зелени, да еще зимой видеть Андрею не приходилось, Петр же, бывавший зимой в Турции, только хмыкнул. Крыши строений крытые черепицей, выглядывали из крон деревьев, росших прямо в самом городе, над ними торчали шпили соборов и церквей. А над всеми ними господствовала крепость, судя по обильным лесам вокруг и суетящимся рабочим – все говорило о крупном строительстве. Отряд проследовал во дворец Гранвель, где был намерен расположиться своей ставкой Вобан. Едва скинув дорожную одежду, он переменил коня, надел простой кожаный плащ и отбыл осматривать укрепления вместе с офицерами. Стольнику королевский инженер понравился, тот не чинился, был деятелен, весел и даже в дороге умудрялся что-то придумывать и на остановках записывать или считать. Петра отвели к секретарю, что должен был выдать ему патент и найти место.

Секретарь являл полную противоположность своему патрону, был тучен, важен и надут, цыкал на слуг и даже не поднял голову когда вошел Нарышкин. Решив не злить канцелярскую крысу, скрипевшую пером и поглядывающую на посетителя из-под парика, не дозрел ли, стольник не двигался, не звенел шпорами и вообще стоял по стойке смирно, правда, по старой полковой привычке максимально расслабленно. За такое смирно унтер их бил деревянным шомполом, сломал некогда целый пучок. Толстяку вскоре надоело делать вид, что страшно занят и он выпятив губы поманил к себе вялой рукой Петра, тот заправским германским шагом протопал к столу и протянул рекомендательное письмо. Толстяк долго его изучал, послюнявил подпись, затем небрежно бросил на стол и уставился на прибывшего.

– И, что молодой человек? – начал тот брезгливо скривившись, – что вас понесло служить при нашем патроне? Странный выбор, согласитесь, это же не вторая рота королевских мушкетеров, вроде бы не с руки виконту быть землекопом? Или вы так нуждаетесь?

– Особенно не нуждаюсь, – доложился Петр, – стараюсь быть полезен там где понимаю, месье Вобан остался доволен моими знаниями.

– Ах у вас и знания откуда-то появились, где вам довелось воевать? Сколько взяли крепостей? Почему считаете себя достойным служить Инженером Короля?

– Боюсь, господин, я не так давно бежал из турецкого плена, но там мне довелось трудиться на строительстве крепостей.

– У турок? Этих врагов всего христианского мира? Да какие там крепости? Эти варвары! Что мне тут несете?!

Петр молчал, потому как таким пузырям надо дать выкипеть, гонора у них много, но заряда на пару минут хватает, не принять его не могут, поскольку перед отбытием в крепость Вобан недвусмысленно распорядился принять Нарышкина, выписать ему лейтенантский патент и приставить к делу, но вот покуражиться всласть – это запросто. Другой вопрос, что можно патент-то выписать, мало ли лейтенантов, одним больше, одним меньше, но вот должность дать собачью, например курьером – скакать туда-сюда с никому не нужными бумажками, для шпионажа за секретами это будет очень неудобно. Видимо по тому же пути шли мысли толстяка, он достал и подписал патент, бросив его на стол и дал знак выйти из кабинета. За дверью стольника ждал какой-то тощий малый, поманивший за собой, он привел его в офицерскую казарму, нашептал что-то усатому капитану и сгинул. Как и предполагал Нарышкин, ему нашли должность хотя и важного, но курьера и он пять раз в день в любую погоду должен был доставлять письма в форт Брежиль на горе под городом. Портной только поцокал языком, увидев на какого молодца ему придется пошить форму, но вскоре был готов красный мундир с синими обшлагами.

В создаваемой Вобаном крепости стольник побывал всего один раз и то увидев мельком брошенный ров и намеченное основание стен. Аккуратно вскрывая послания, Нарышкин прочел распоряжение предоставить десяток кур, дюжину яиц или одного барана к столу толстяка – это было совсем издевательством, но делать нечего, не жаловаться же Вобану, он и так крайне любезен, надо самому выкручиваться. Зато Андрей пристроился как обычно к писцам и его приставили к копированию второстепенных чертежей, он чертил тушью так хорошо, что вскоре отснимал копии почти всех чертежей, утвержденных Вобаном не только для этой крепости, но и для десятков других. Излишне поминать, что лучшие копии Андрей складывал в сундук для отправки в Приказ. Хорошо Петру не надо было развозить почту по всем крепостям на границах Франции, переписка Вобана была просто ужасающих размеров, десятки человек ежедневно прибывали и отбывали с документами. Нарышкин решил действовать как-то поактивнее на исходе второй недели.

У Вобана были личные помощники из младших инженеров, считавшие, чертившие и вообще имеющие доступ ко всем делам патрона. Узнав всех состоящих при королевском инженере людей, Петр выделил двух ключевых фигур: первый был малозаметный капитан, ведающий распределением должностей, судя по бесцветности его глаз и цене выпивки – явно жил не по средствам, а значит брал. Второй был как раз честным и бедным младшим инженером при Вобане, постоянно жалующимся на отвратительную северную погоду и хныкающий о невозможности перевода на юг к морю. Познакомившись с капитаном, стольник его прощупал и понял что прав – тот за пару ливров заложит душу.

– Мне бы перевод на юг устроить, – заговорил как-то Петр с капитаном вечером, после того как уже третий день поил его на свои.

– Эк ты хватил, – заржал пьяненький капитан, – тебе сейчас только в Дюнкерк или севернее перевод грозит, считай ты уже на самом доступном для себя юге.

– Не для себя прошу, хороший мой знакомый из младших инженеров хочет очень на юг.

– Сопливый Абсолон-то? Не знал, что он твой знакомый.

– Да так, родственники мы дальние, мать его беспокоится за здоровье, кашляет он все время.

– Это да, зачихал меня всего давеча, ну, так деньги нужны, я уж знаю с кем поговорить.

– Деньги не проблема, я его батюшке обязан.

– И еще закавыка какая – первым на перевод к югу Бодуен ле Дармстетер, редкий гад, но безупречен по службе, хотя бретер, дуэлянт, соблазнитель чужих жен, все ждут когда же его кто-нибудь заколет или согласно королевскому ордонансу запрещающему дуэли казнят. Однако он даже получил несколько раз королевское прощение за дуэль в Париже, видать его дядя – начальник тюрем подсуетился.

– Я что-нибудь придумаю, – улыбнулся Петр.

Пытаясь разминуться с тучной трактирщицей, стольник неловко толкнул стол у выхода, где сидел лейтенант, чей роскошный мундир был теперь весь залит красным вином из опрокинутого кувшина. Нарышкин рассыпался в извинениях и нижайше просил принять новый мундир и бочонок вина, однако лейтенант просто взбесился, вскочив на ноги и топорща свои кошачьи усы. Его глаза казалось готовы были прожечь стольника насквозь, а рука сжимала шпагу до белых костяшек, невзирая на небольшой рост, лейтенант грозно подошел в Нарышкину, весь кабак следил затаив дыхание. Сквозь зубы коротышка бросил вызов, по правилам, раз картель брошен, отказаться – поплатиться честью и быть выгнанным с позором из армии, а это уже срыв задания, да и не выглядел коротышка таким уж грозным. Предложив сегодня же в шесть часов стреляться на рейтарских пистолетах из седла у кладбища базилики Сен-Ферже, стольник поклонился лейтенанту, тот фыркнул и ничего не сказав ушел переодеваться.

– Ну, вот ты и познакомился с лейтенантом Бодуеном ле Дармстетером, которого боится половина Парижа, – хлопнул Петра по плечу капитан.

– Будете моим секундантом?

– Ни за что, еще с его секундантом драться заставят, упаси господь, – замахал руками капитан, – вон в углу трубкой дымит Гильбэ, он уже пятерых схоронил, будучи секундантом на дуэлях Бодуена.

– Хорошая рекомендация.

– И зря вы согласились на пистолеты, да еще из седла, он виртуоз на шпагах, но у вас рост и вес больше, хоть какие-то преимущества, а так вы уравняли шансы и теперь длина ваших рук ничего не стоит, он из драгун, они хорошие стрелки.

– Пехота на конях, – презрительно хмыкнул Петр, – у меня тоже есть, что показать.

Гильбэ охотно согласился быть секундантом, хотя предупредил о своем «темном прошлом» и отказался биться с секундантом бретера, однако, стольник улыбнулся и обещал прекратить эту традицию прямо сегодня. Отправившись к себе, Нарышкин надел старую рубаху, позвал Андрея, рассказал про напасть, но и поведал, что сулит выигрыш, лейтенанта ранят или убьют на дуэли, младшего инженера ушлют на юг, а Петр займет его место. Причем, на него подозрение падать не должно, свидетели видели ссору и потуги стольника искренне помириться, он же даже не знал, что это лейтенант ле Дармстетер. А если выяснится, что на юг переведен инженер за взятку, так какое к этому отношение может иметь тогда Нарышкин? Так, что, вроде карта ложилась как надо, только вот дуэль есть дуэль, штука неприятная.

Даже царевна Софья издала указ о запрещении дуэлей, а во Франции такие указы уже сотню лет строчат, за год дворян на дуэлях гибнет по десять тысяч, больше чем в войнах, тысячами же выдаются королевские прощения. Дерутся тут, как правило, насмерть и сомнительно честно, это не стеношный бой «сам на сам» или судебный поединок русских дворян. Тут будут добивать, подло драться и без соблюдения правил. Однако, как бы неприятна была дуэль, ну, что делать, только слегка нервы играют, как перед боем, Петра всегда потряхивало перед схваткой, впрочем, как говаривал Ромодановский – хорошего коня перед скачкой тоже трясет. Собравшись, маленький отряд отправился за город, двигаться было далековато, поэтому взяли лошадей. Там у кладбища уже собрались зрители, благо кроме пьянства и борделя тут развлечений не было.

Противник уже оказался там, сшибая в нетерпении кусты и прочую растительность шпагой, стояла прекрасная погода для поединка на шпагах, тучи закрывали солнце, ветра не было, но популярную нонче конную дуэль всем тоже хотелось посмотреть, это пока была редкость. Секунданты решали каким способом стреляться – параллельным, с места или другим, параллельно решили не стреляться, с места тоже, постановили, что будет дуэль со сближением и остановкой. Секунданты отмерили как было договорено два барьера, примерно в пятнадцати шагах друг от друга, коней собирались расставить на сорок пять шагов друг от друга. Стрелялись из двух пистолетов, своих личных, как слышал один из зрителей, в Париже вроде кто-то из мастеров сделал пару дуэльных пистолетов, полностью одинаковых, тут же стрелялись из обычных рейтарских, примерно одинаковой длины и одинакового калибра, оба были гладкоствольными, не до излишеств бедным провинциальным инженерам.

Пока готовили площадку, зрители судачили о том, что дуэли стали уже не те: раньше дуэль обязательно должна была окончиться смертью противника, а тут стали бесчестно стрелять в воздух, неосмотрительно не добивают раненного противника. Общественное мнение всегда на стороне победившего, не важно каким способом, даже если это отходит от трактатов о рыцарской чести. А то авторы, взяли моду поучать дворян как надобно биться на дуэлях: в рыцарских дедовых доспехах и с мечами – экие дуралеи, сам-то поди никогда не защищали дворянскую честь и не пролили капли чужой крови, зато пролили реки чернил.

Ле Дармстетер там совсем извелся и извел почти всю растительность, пока секунданты заряжали пистолеты, стольник разделся до пояса, показывая, что не имеет дополнительной защиты и, чтобы ткань рубахи не попала с пулей в рану, что приводит к заражению. Противник сорвал камзол и рубашку, оставшись тоже голым по пояс, на плече была повязка, секунданты ее осмотрели и нашли, что она имеет приемлемый размер, да и всем было известно, что это небольшой порез с прошлой дуэли, никак не влияющий на движения, полностью затянувшийся. Забравшись на коня, Нарышкин сунул пистолеты в седельные кобуры и встал у барьера, зрители отошли подальше и встали у каменной ограды. Все помнили как граф Гиш затеялся стреляться с виконтом Тюренном из аркебуз, да так они ловко стрелялись, что погибло две лошади и один зритель, после чего, вполне довольные собой дуэлянты стали друзьями и пошли в кабак.

Горяча коня противник топтался на месте и грозно зыркал, стольник безмятежно оставался на месте, все симпатии зрителей конечно были на стороне ле Дармстетера, благо он уже накрошил тучу народа. Петр тут без году неделя, себя никак не показал, сначала даже ставок делать не стали, но Андрей поставил на Нарышкина, всех раззадорил и тут же стали делать нешуточные заклады. Секундантам даже пришлось утихомирить разошедшихся зрителей, подав затем команду «сближаться».

Ле Дармстетер пустил коня рысью, целясь из обоих пистолетов разом, Петр сближался быстрым шагом, особо коня не понукая, тот бойко шел сам, вытащив один пистолет, стольник проверил его и держал чуть вниз. Бретер не доскакав десятка шагов до линии барьера сделал выстрел, глядя как двинулся на пистолете дуэлянта замок, Нарышкин вскинул пистолет и выстрелил почти одновременно с ним. Стрельбу такую в полку называли чуйковой, только так с движущегося коня можно было попасть, ты чуешь цель и стреляешь быстро прицелившись. Целиться со скачущего коня тщательно попросту бессмысленно, что подтвердила пуля бретера, прошедшая далеко левее и выше. Зато пуля стольника засела где-то в ребрах у ле Дармстетера, однако тот был вполне в состоянии сделать второй выстрел.

По правилам, стольник остановил коня, но встал правым боком к противнику, да еще закрылся пистолетом, чтобы мишень была поменьше – длинный пистолет неплохая защита. Ожидать выстрела всегда неприятно, но все было на стороне Нарышкина – противник в ярости, ранен, пистолетом владеет абы как, рука вон трясется, да и расстояние приличное – шагов тридцать, тут удача нужна или опыт. Но стоять под обстрелом всегда удовольствие небольшое, нет-нет, да по спине проскользнет холодный ручеек. Дуло смотрит как зрачок ядовитой змеи.

Ле Дармстетер тщательно прицелился и выстрелил, глядя на улыбку Петра, он бросил пистолет и скорчился в седле, однако являя собой отличную мишень, пуля бретера просвистела в каком-то дюйме от плеча стольника, совсем негодный по рейтарским меркам выстрел. Нарышкин вытащил второй пистолет, тщательно прицелился в живот, затем в легкое, но затем, подумав, точно выстрелил в тазобедренный сустав правой ноги. Теперь можно было издавать по правилам звуки, поэтому ле Дармстетер заорал благим матом и вывалился из седла, заливаясь кровью, к нему побежал фельдшер и секунданты.

Нарышкин вздохнул, что все так разрешилось, стольник мог пристрелить его по всем правилам насмерть, но последствия могли быть не лучшими, легкое ранение тоже могло повлечь за собой повторный вызов от бретера. Поэтому по дуэльным правилам его следовало покалечить: на шпагах для этого отрубают руку или щеку, ле Дармстетер так покалечил не одного своего противника. Но пуля руку не отстрелит, да и точность не та, чтобы проворачивать эдакие трюки, а вот всадить пулю в бедро или в сустав на дуэли отличное решение. Ходить будет вряд ли, дуэлировать тем более, а оставить покалеченного в живых считалось в дуэлях высшим шиком, хотя, конечно, французскую склонность к таким зверским дуэлям Петр не одобрял, ему больше нравился итальянский, менее кровавый подход. Но, французская дуэль – французские правила, да и поделом.

Зрители поздравляли Нарышкина с отличной победой и требовали продолжить веселье в кабаке, пришлось уважить, все же служат в одном корпусе, Андрей собрал немалый выигрыш и отбыл с пистолетами и конями. Вскоре, прознав о дуэли в таверне собралась половина города, жадно слушая все подробности, стольник отмалчивался, но за него прекрасно все рассказали зрители и секунданты. В самых трагичных моментах слушатели ахали и с уважением глядели на невозмутимого Петра, тот попивал вино и покусывал цыплячью ножку.

Ле Дармстетер, как заявил прибывший вскоре фельдшер жить будет, а вот ходить сильно хромая, если вообще встанет. Пуля прошла очень удачно, почти ничего не задев жизненно важного, но сустав разбит, завтра приедет хирург и они попробуют сложить кости вместе, рана на боку неопасна, перебито ребро и пуля ушла дальше рикошетом. Так, что пациент ругается на чем стоит, пьет джин и орет когда совсем невыносимо у себя на квартире, а еще фельдшер пожаловался, что проиграл целое экю на этой дуэли.

На следующий день только и разговоров было о дуэли, весь город судачил, что молодой курьер прострелил забияку ле Дармстетера как заправский рейтар. Раньше все были на стороне бретера, благо он мог любого вызвать, а простолюдину и накостылять хлыстом не обременяя себя вызовами. Теперь же, припомнили все проглоченные обиды, все осмелели от известий, что хирургу удалось собрать бретеру сустав, но ходить тому придется едва через пол года и то с клюкой. Так что, Безансон наполнился разговорами и Нарышкина провожали взглядами и тыкали друг другу пальцами в городе. На фоне этих разговоров, перевод Абсолона прошел совсем незамеченным, сопливый инженер увидев бумагу, и не веря в собственное счастье, тут же кинулся собирать вещи и отбыл, только пыль стояла столбом. Капитан удовлетворенно булькал вином и курил трубку, поглаживая в кармане звонкие ливры, отсыпанные щедрой рукой стольника. Вакансия инженера при Вобане, как планировалось освободилась, посему к вечеру Петра ожидаемо вызвали к патрону.

– Что ж молодой человек, вы мне людей дырявите? – вполне весело спросил Вобан, уже полностью посвященный во все тонкости дуэли, – вот придется ему в отставку теперь подавать, да и вам не поздоровится.

– Ваше сиятельство, я был вызван из-за пустяка, искренне пытался извиниться и возместить ущерб десятикратно, но увы меня не послушали, – развел руками Нарышкин и поклонился, – готов нести справедливое наказание, поскольку ясно понимаю, что нарушил королевский ордонанс и лишил вас инженера.

– Королевский указ указом, я уже написал письмо по этому инциденту, можете не беспокоиться, расследование было проведено самым тщательным образом и вашей вины обнаружено не было, напротив это бретерство ле Дармстетера мне порядком поднадоело, как сюда не загляну, так стопка писем по его дуэлям, да инженер из него, как из огородного пугала.

– Спасибо, ваше сиятельство, – еще раз поклонился Петр.

– Где так научились стрелять? Неужели в плену?

– Что вы, ваше сиятельство, там я таскал песок и камни на строительстве крепостей, а потом был прикован цепью к веслу на галере, которую, хвала господу, скоро выбросило в шторм на берег и я сбежал. В детстве некоторые вельможи от скуки меня учили, отец был популярным музыкантом, я иногда удостаивался чести заниматься стрельбой с их отпрысками, да мой слуга, был польским уланом, неплохо стреляет и мне показал.

– Экий у вас полезный слуга и чертит и стреляет.

– Если бы он еще также хорошо стирал одежду, не таскал мое вино и не бегал по горничным, цены бы не было, – улыбнулся Петр и вызвал улыбку патрона.

– Это еще не все, мне теперь нужен младший инженер, Абсолон переводится, так, что если сможете, приступайте. Пока ждать замену из Парижа, пока новый инженер войдет в курс, а вы уже здесь. Иначе я отсюда и к лету не выберусь, а мне надо было еще неделю назад быть в Казале.

– Приложу все усилия, ваше сиятельство, – поклонился стольник.

Кроме секретаря, потрепавшего нервы оформляя назначение, никаких проблем не было, тот, правда, тоже пыл свой поумерил, хотя его вызвать на дуэль было не по рангу, но для того существовало много ухищрений. А простреливший самого страшного бретера здешней местности и известного в Париже дуэлянта явно человек опасный и с ним нужно держать ухо востро. Так, что вскоре Нарышкин трудился там, куда так стремился – при Вобане, прочерчивая планы, составляя приказы по крепостям, распределяя строительные материалы, рассчитывая балки, арки и прочие рвы, поскольку, кроме крепостей, патрон занимался почитай всем. Кроме инженера он был и полководцем, отчего строгие крепости запросто в документации сменялись построениями пехоты или таблицами стрельбы артиллерии. Если бы не приходилось все эти документы еще и копировать втихаря, Петр даже получал бы удовольствие от должности, работать с таким умудренным патроном было очень интересно и познавательно. Немного, конечно, у Нарышкина хромало черчение, но Андрей ему помогал или чертил за него, пока тот сводил сложные тексты из разных записок в стройные документы. Главное, Вобан был очень доволен новым инженером, да и задание выполнялось наилучшим образом.

Постепенно все стало складываться в единую картину, хотя пехотные и артиллерийские идеи Вобана были очень интересны и стольник постарался их все перенять, задание было выведать его секреты фортификации. И как стольник выяснил после двух недель непрерывного и тщательного изучения – никакой системы или секретов у Вобана не было – у него была просто светлая голова, острый глаз и понимание ситуации. Все, что он предлагал уже кто-то, где-то сотни лет назад применял, но Вобан делал это как-то по своему, вписывался в местность, для него гора или речка была не помехой, а союзницей. Это отчасти подтвердил сам Вобан, когда засидевшись допоздна, он вытащил бутыль с коньяком и предложил новому инженеру немного передохнуть. Закусывая сыром патрон хмыкнул на все эти «системы», сказав, что если нет здравого смысла и опыта – никакая система не поможет. Все свои «системы» он вынес из осад, вроде Маастрихта, так, что любое решение есть просто наилучшее в данном случае, поэтому, вскоре Петр стал готовить общее описание вобановских систем.

– И ты думаешь кто-нибудь поймет? – зашифровывая толстенный, написанный Нарышкиным документ спросил Андрей, – ну, послушай: «… сущность теории постепенной атаки крепости состоит в том, что перед атакованным фронтом, на расстоянии трехсот саженей (пределе дальнобойности орудий) располагается первая параллель, на половине расстояния вторая, у подошвы гласиса — третья, и на самом гласисе, у его гребня, — так называемая траншея венчания. Параллели связываются друг с другом зигзагообразными подступами…» или вот этот перл: «перевес над артиллерией обороны достигается расположением осадных батарей на продолжении фасов атакованного фронта, отчего получается огромное увеличение поражения благодаря продольному огню рикошетных батарей…». Это же ахинея какая-то, ничего не понятно.

– А, что непонятного–то, сам каждый день это чертишь, – удивился Нарышкин, – вот видишь у тебя тут эти линии вдоль стен, вот первая, вот вторая, вот эти закорючки и есть подступы. Или вот тут у тебя батарея, вот она и стреляет сюда, чтобы ядра рикошетировали и отскакивая летели вдоль стены изнутри, а если непонятны термины, я вон там словарик накидал.

– Да как ты во всем этом разбираешься-то? – убедившись, что стольник дело говорит, хмыкнул Андрей, – Вобан вот тебя хвалил, говорит что ничего почти тебе не надо объяснять.

– Так что сложного в фортификации-то? Много там в крепости частей что ли? Вон наши кремли погляди в Малый земляной город в Новгороде или Ростове, они тоже бастионные, с куртинами, фланки там у равелинов и прочие дела. Мы помню, под руководством итальянского инженера, укрепляли цитадель от турка, так ежели не выучишь куда бежать – палки по окорочкам получишь. Вот так и учили – побежишь на бруствер вместо тенали, получишь немного палок и сразу запомнишь, тебе бы палок тоже не помешало.

– Мне шомполов хватило, ладно, раз так надо, буду шифровать как есть.

– Да еще в академии Де Ла Гериньера много про фортификацию и крепости рассказывали, как их брать и куда мины закладывать, так, что разбираюсь, не боись.

Вскоре Вобан засобирался ехать, со дня на день ожидали отъезда, как только прибудет какая-то важная бумага, Петр закончил описание простой системы, второй усиленной системы, с приложением неимоверной красоты чертежа будущей крепости в Ней-Бризаке, и третьей со всеми описаниями, десятками чертежей и схем. Андрей просто извелся шифровать хитрые слова и обширные комментарии Нарышкина. Чтобы отправить это все, требовалась связь с человекам из Приказа, зайдя на почту, стольник отправил письмо в Париж, откуда его переправят адресату. Помнится год назад письмо из Риги в Москву стоило 10 копеек, а тут ближе отправлять, но стоило дороже, однако стольник копейки считать не стал. Не прошло и четыре дня, к ним постучал мальчишка с запиской, где было сказано, что его ждут у Черных ворот.

У арки в честь императора Аврелиана, сохранившейся с античных времен стоял высокий, весь в черном господин, увидевший стольника и медленно двинувшийся в сторону развалин римского амфитеатра. Человек был широкоплечий, с мушкетерской шпагой, одним пистолетом за поясом и одним в сапоге. Связной запросто скакал по заросшим травой камням и вскоре достиг небольшого захламленного помещения, где никто их случайно не увидит. Там он заговорил по-русски.

– Как звали полковника у рейтар, где ты служил? – тихо спросил он.

– Зотов Федор Аристархович, – быстро ответил Петр.

– А как прозвище кожемяки, твоего стеношного товарища?

– Медвежья лапа.

– Я по сказке барон Юннебель Лемерсье, – протянул руку связной и крепко пожал, – приказные кликают Миньон, хочешь так зови. Значит, говоришь, изведал все секреты Вобана? Отчего так быстро, едва четыре недели у него работаешь в младших инженерах?

– Так дело-то нехитрое, сам Вобан секретов не делает, он каждый день учит прибывающих из других крепостей, я его лекции записываю, это в мои обязанности тоже входит, остальное все взято из его документов, схем и чертежей. Приложены проекты новых крепостей и все предложения по тактике пехотных частей и размышления по артиллерии.

– Уверен? – пронзил взглядом насквозь Миньон, – точно все понял и описал? Смотри, если решил обмануть, в Москве это инженеры будут смотреть.

– Если не верите, спросите Шляхтича, – назвал стольник приказное прозвище Андрея, – можно, конечно и больше дать, но суть работ Вобана тут отражена очень четко. Могу еще его измышления о королевской десятине, весьма крамольные, надо сказать приложить, но за то его король еще пожурит поди.

– Ну, как скажешь, давай, перешлю тотчас, – кивнул Миньон, забирая увесистый сверток, – работайте дальше, я сообщу результат, когда в Москве получат и рассмотрят.

Расставшись с Миньоном, Петр отправился на квартиру, где ждало письмо о завтрашнем выступлении в Казале, ну, люди военные, собираться долго не стали и так все в баулах, сумках и мешках всегда. Да и спрашивается куда тут все раскладывать? Тут и справного сундука-то не было, так, срам один, в добрый русский сундук лошадь можно засунуть, а наверху спать с двумя девками. Поэтому, все бросали и одежду и припасы куда ни попадя, ну, были в иных комнатах ниши с полками, так много туда распихаешь? Вот и лежало все у путников по седельным сумкам, так привычнее, да если куда ехать соберешься, то убудешь скорее. Посему, без суеты, поутру выехали и присоединились к побритому и пахнущему «Императорской водой» Вобану и его бравым Инженерам Короля. Конь под патроном извелся, ждали пока соберется секретарь и его мелкая канцелярская шушера, причем все сколько-нибудь важные книги, чертежи и бумаги давно были приторочены к вьючной лошади и, что там грузили писарчуки вообще загадка, поди ночные горшки и панталоны. Они выгнали тучу возков, карету, долго туда грузились, ругались, куда-то бегали, потом заталкивали в карету окорока толстяка. Затем естественно не могли разъехаться, сгрудились во дворе, поэтому Вобан поглядев на всю эту возню, хохотнул и повелев догонять, пустил коня рысью, все равно поздно или рано догонят на постоялом дворе, дорога тут между гор одна.

Зелени становилось все больше, солнце даже пригревало, все ехали в кафтанах или даже в камзолах, Вобан тот вообще щеголял в батистовой рубашке, вдыхая напоенный ароматами воздух этих замечательных земель и радуясь отдыху. Как не крути, хотя патрон любил свое дело, но постоянно скакать по крепости и гонять олухов, не отличающих, что тяжелее фунт гвоздей или фунт песка, изрядно надоедает. Поэтому, как любой нормальный человек, Вобан любил отвлечься от фортификации и армии, пописывал свои прескверные стишки и весьма крамольные труды по налогам во Франции. А отбрасывая бумаги, он запросто присоединялся к офицерским пирушкам, не дурак был поплясать и поорать фривольные песенки, да посетить комедийную хоромину – небольшой местный театр. Бывало и отправлялся верхом прогуляться и растрясти мысли в голове. Словом едущий впереди и что-то насвистывающий Вобан очень понравился стольнику, ежели бы не тайная миссия, он с радостью бы служил такому великому человеку.

Обоз догонял только на постоях, секретарь пыхтел, тряс щеками, но патрону ничего говорить не мог, только пинал своих медлительных писарей, к полудню они безнадежно отставали, но это всех только радовало. Скрипучие возки портили все впечатление от волшебных видов, простирающихся до горизонта. Вернее на горизонте были горы, затянутые живописными облачками, долины с горными речушками и такими милыми деревянными мостиками просто тонули в зелени, отдельно стоящие деревья, казалось подпирают синеватые горы. Виноградники располагались повсюду, вино тут делали похоже даже кошки и пасущиеся овцы, в каждом доме стояла бочка-другая, а воздух был напоен весенними нотками, невзирая на глубокую зиму. Кони фыркали, вдыхая чистейший, как стеклянный ветерок, даже говорить не хотелось, все наслаждались поездкой, дорога петляла, время от времени из-за поворота выныривала деревенька или даже небольшой городок, где всегда можно было приобрести отличный сыр, зелень, копчености или оплетенную бутыль вина. Случалось, патрон спрашивал будем ли останавливаться, но все предпочитали как и он перекусывать в седле, отпустив поводья, было чудо как замечательно прикусывая свежайшую выпечку из левой руки, откусывать от копченого окорока в правой руке, а потом засунув лепешку под мышку запить это вином позднего урожая.

Оставалось не так далеко до Казале, местность стала еще более гористая, довольно узкая дорога шла зажатая слева невысокой скалой, а справа речкой с обрывистым берегом. После небольшой полянки, сразу за поворотом обнаружились примерно этак три дюжины мушкетеров без формы, зато с тем, от чего произошло их название – мушкетами. Они стояли в три линии, по всем стрелковым правилам и полностью перегораживали дорогу. Один из передовых инженеров поскакал к ним чтобы выяснить какого им собственно рожна надо, но прозвучали три выстрела и хрипящая лошадь подмяла собой убитого всадника, она дергалась и страшно ржала. Стольник, привычный к таким поворотам, шепнул Андрею, чтобы тот прихватил многозарядные ружья и забирался на скалу, тот шепнул что-то своему знакомому и они убрались в хвост колонны, пропав из виду.

– Эспадасены! Наемные убийцы, ваше сиятельство Вобан, мы поворачиваем назад! – вскричал толстяк из кареты, хотя мог бы этого не делать, и так было видно, что обоз лихорадочно поворачивал и со всех ног несся назад.

– Эспадасены это или какие заблудшие испанские дезертиры, мне плевать, кто в атаку? – сказал Вобан мрачно, доставая свою тяжеленную шпагу, его решительно поддержали все оставшиеся.

– Только сначала атакуем по-рейтарски, – указал Петр на кобуры с пистолетами, – кто имеет пистолеты, отвлечем их залп на себя, а вы со шпагами сразу за нами, пока они не перезарядились. С ходу не стрелять, только в двадцати футах, остановившись, на меня не смотреть, я буду стрелять на скаку.

– Отлично! – кивнул патрон, – действуйте.

Инженеров было едва дюжина, да от обоза осталось пара конных, не побоявшихся схватки. Все равно, по прикидкам стольника, это только часть засады, сзади тоже наверняка ожидали, так, что обозу не позавидуешь. Шестеро имели пистолеты, поэтому коней пустили в галоп, Петр стрелял на ходу, чтобы вызвать залп пораньше, залпа не было, но кто-то не выдержал, началась беспорядочная и малоопасная стрельба, пули засвистели вокруг всадников. Главный кое-как прекратил стрельбу, но вот кони были остановлены на положенной дистанции, с десяток разбойников выстрелило одновременно и крайнего инженера вынесло из седла. Все разрядили пистолеты, Нарышкин выхватил свой многозарядный и стал на выбор отстреливать успевших перезарядиться убийц, он выбирал прорехи в разрывах клубов дыма, стоявшего в неподвижном воздухе.

– Инженеры Короля к бою! – услышал стольник, клич атакующего Вобана, дергая за перезарядную скобу пистолета.

Отъехав с линии конной атаки, Нарышкин вытащил второй многозарядник и продолжил стрелять в разбойников, сверху подключились двумя многозарядными пищалями Андрей с товарищем, сбросив со скалы двоих то ли наблюдателей, то ли стрелков. И вот конники вломились в строй убийц, те держали линию, видать немалой выучки вояки собрались, хотя пик у них не было и даже штыков. Мелькали шпаги, лаяли пуфферы и стреляли в упор мушкеты, Петр разрядив пистолет, вытащил саблю, притороченную к седлу и врубился в разбойничье крыло справа, где был главарь и пятеро самых бойких головорезов. Они перезаряжались, поэтому раскроив пару черепов, стольник отбил удар главаревой шпаги и пнул его в лицо, добавив эфесом сабли, жеребец, тоже помогал, лягаясь и мотая головой, поскольку его пытались бить мушкетами как дубиной. Немного повозившись с отмахивающимися мушкетами разбойниками, стольник их наконец, угомонил парой ударов и поспешил на помощь остальным. Там дела шли не так хорошо, многих постаскивали с коней, Вобан отбивался на все стороны. Быстро подскочив к патрону, Нарышкин растоптал убийц, с остальными, чуть подраненный, но бодрый патрон расправился сам. Они порубили нескольких разбойников, добивавших выбитых из седла инженеров. Те, освободившись от разбойников подхватили шпаги и присоединились к Вобану и Петру, отряд вскоре отбил еще пару раненых и окруженных со всех сторон всадников и погнал убийц, бросавших мушкеты по дороге. Сверху продолжали стрелять Андрей с товарищем, вскоре осталось врагов не так много. Десяток израненных и почти безоружных разбойников бежало во все лопатки, но кони скакали быстрее, почти без замаха стольник рубил их по головам, Вобан аккуратно бил рядом, двое или трое убежали за следующий поворот, их решили не преследовать, опасаясь новой засады.

Дорога представляла собой ужасающее зрелище: повсюду в разных позах застыли люди, многие еще были живы и стонали. Половина инженеров была мертва, остальные ранены, один Петр остался совершенно невредим, во многом благодаря погнутой и оцарапанной кирасе и шлему, предусмотрительно захваченному с собой, если не считать, ушибленную мушкетом ногу. Андрей сверху доложился, что засады впереди нет, а навстречу идет отряд, судя по мундирам крепостных артиллеристов, при верховом капитане. Быстро перезарядившись, инженеры собрали разбойничье оружие и выстроились в линию, Петр возился с многозарядником – одна у него беда – заряжать долго, гораздо дольше, чем стрелять. Надо загрузить порох в камору, пули в магазин, в общем, без навыка не управиться, то ли дело однозарядный мушкет – патрон скуси, порох засыпь, пулю закати, пыжом прижми, да смотри шомпол не сломай, на боковую полку остатки досыпал и стреляй на здоровье. Зато один раз, а тут и десяток раз можно пальнуть и больше.

Как и предполагали, вскоре показались солдаты, тащившие за собой сбежавших разбойников, оказалось это высланный навстречу Вобану из крепости отряд, ибо поступила информация о каких-то шныряющих по горам убийцах, да еще большим числом. Позади вдруг послышались выстрелы, поэтому все конные галопом и пешие солдаты бегом, держась за стремя отправились выручать попавший в засаду обоз. Десяток оставили охранять пленных и своих раненых и допрашивать убийц, благо оглушенный главарь приходил в себя.

Выскочив к разоренному обозу, обнаружили добивающих обозников убийц, по ним ударили в шпаги, нескольких порубили, но остальные разбежались, вражеских стрелков, устроившихся на скале, быстро сбили меткими выстрелами из вобановского нарезного штуцера. Петр возглавил преследование, они порубили еще нескольких, но убийцы забежали в лесок, на конях туда соваться было опасно. Выцелив двоих в разрыве сосен, Нарышкин одного за другим подстрелил их, больше, увы, сделать не удалось и конные вернулись к месту побоища. Писари сопротивления, похоже, не оказали, толстяк лежал со вспоротым брюхом, вывалившись из кареты, даже шпага осталась в ножнах, остальные в разных позах валялись на дороге и на возках. Из двух дюжин остались в живых трое раненых, но крепко сжимающих шпаги, среди них девешний секундант Гильбэ, он заколол не меньше четверых, все также невозмутимо заметив, что если бежать некуда, то следует драться как загнанная крыса. Сложив трупы и пару раненых на возки, печальная процессия двинулась подбирать остальных.

А там вовсю допрашивали главаря, военные особо не церемонятся, если шпорой надавить на горло не помогло, то кинжал в ягодицу тут же развяжет язык, а если поток красноречия иссяк, то и пошевелить клинок будет не грех. Вскоре стало ясно, что давний соперник Вобана нанял как это водится у просвещенных дворян целую армию из бывших наемников и отправил убить своего противника. Только не рассчитал, что тот настолько задержится, поэтому эспадасены нашумели в округе, пограбили крестьян пока ждали, на их розыск послали солдат, они как раз на перестрелку и вышли. Наемники не ожидали, что инженеры окажут сопротивление, да еще так ловко, думали их запросто перерезать, как убили писарей.

Уже перевалило за полдень, поэтому собрав всех, обоз двинулся в Казале, стольник поблагодарил Андрея и чертежника, оказавшегося бывшим марсовым стрелком, так, что ему было привычно палить сверху вниз. Тот очень хвалил многозарядную пищаль и сетовал, что такую ему не купить никогда. Стольник пообещал обоих напоить самым лучшим вином как приедут, Андрей, зная, что Нарышкин слов на ветер не бросает, стал описывать товарищу как хозяин умеет накормить-напоить.

– Славно потрудились, – хлопнул Вобан стольника по спине рукой, перевязанной окровавленной тряпицей, – спасибо за помощь, вы не только стреляете, но и фехтуете хорошо, неробкого десятка. Благодарю! Иногда, нам книжным крысам, хочется встретить врага грудь в грудь, чтобы шпага в руке и порох в лицо.

– Спасибо, – поклонился стольник и улыбнулся, – а как же ваша фраза: «сожжем побольше пороху и прольем поменьше крови»?

– А вы кто больше: инженер или солдат? Я воюю, как правило, лопатой.

– Всего понемногу, военный инженер как полковой священник, когда воют пули, не время петь псалмы, они тоже берут мушкет и встают в строй.

– Да, ваша правда, виконт, сегодня будет у меня для тех, кто в состоянии застолье, отказа не приму.

– Сочту за честь, – поклонился Петр.

Вскоре показался таки город. Поскольку все устали и с возов доносились вопли раненых, обращать внимание на встречающих не стали, обоз покатил в палаццо Тревизо, избранное резиденцией Вобана, там уже суетились хирурги и повара. Сбросив в предоставленной комнате поклажу, Петр, невзирая на небольшую хромоту отправился пройтись по городу, куда они так поспешно вкатились. Оставшиеся в живых инженеры все были в более-менее пристойном состоянии, их раны не столь опасны, ужин должны были собрать где-то через час, поэтому стольник отправился побродить. Город был как город, речка По неподалеку, очередная гора на горизонте, в центре торговая площадь, памятник какому-то воеводе или князю, пара кабачков, ну, и церквушки, куда без них. Осмотрев городишко за пару десятков минут, Нарышкин присел за столик и заказал немного вина, просто чтобы как-то чуть расслабиться. Вытянув ноги в ботфортах, он попивал вино и смотрел как по площади бродят редкие горожане и краем уха прислушивался к разговорам ужинающих посетителей.

Вести про наемных убийц, тут их называли на италийский манер брави, уже разошлись по городу, так, что судачили в основном как сеньор Вобан разогнал вражин. Гадали сколько было с какой стороны народу, одни говорили, была небольшая стычка, другие, видевшие обоз, настаивали, что шел многочасовой бой. Местные жители только недавно пережили войну, где испанцев, засевших в савойском Казале вышибли французы, оставившие город себе, поэтому горожане считали себя настоящими ветеранами и знатоками. Толковали и про самого Вобана, его тут уважали, благо инженеры люди благородные, посещают балы, при них таверны процветают, портные все иглы изломали обшивать гарнизон. Правда не верили, что французы в Пьемонте останутся надолго, но как-то так, отвлеченно, судя по разговорам им жилось всегда одинаково при разных властях, а к родственникам во вражеский теперь Турин как ездили, так и ездят. Тут прибежал Андрей и сказал, что патрон собирает всех через пол часа.

Нарышкин вернулся к себе, умылся, с наслаждением стянул ботфорты и дорожную одежду, достав мягкие туфли и легкий камзол. Побрившись, он оставил на поясе дагу работы Педро Вельмонте, снял шпагу и прихватив с собой Андрея, отправился на ужин. Собрание проходило в столовой, там уже роились все, кто был приглашен и кто напросился, за вторым стрелком Нарышкин тоже послал и он немного смущенный, как и Андрей стоял в сторонке, но стольник их подтолкнул к инженерам. Все расселись, кто-то немного бочком из-за ран, на ком-то камзол был расстегнут и виднелись свежие повязки, у кого-то они чуть кровоточили. Вобан поднял тост за павших, все мрачно выпили, но вскоре повеселели – живому-то все хорошо, хоть и подраненному.

Слуги засуетились с закусками. Разных закусок было что-то пятнадцать наверное, Петр не считал, но не меньше дюжины. Говядина с соусом из тунца, карпаччо из сырого мяса, волованы с расплавленным сыром, анчоусы с соусом из базилика и чеснока и много еще чего, чеснока, как в России не жалели. Сыр тоже лежал просто горами, французы избалованные сыром, тем не менее отдали дань угощениям, как и хлебцам гриссино. Затем принесли ризотто с белым трюфелем, дальше было ассорти из мяса, там намешали говядину, курицу, кроличий и коровьи языки, телячьи и свиные ножки и острую свиную колбаску. Подали и томленное мясо с косточкой, тушенное в красном вине. А вино! Море вина, легкое, бархатистое, рубиновое, было даже игристое, французы поначалу немного поворчали, привыкнув к своим тяжелым и крепким винам, но затем поняв, что такого напитка можно больше выпить, да и вкус неплох, опустошали бокалы с заметным энтузиазмом. Андрей от невиданных блюд просто растерялся, но глядя на стольника, сначала осторожно пробовал, потом уписывал за обе щеки, италийская кухня на взгляд Петра очень даже нравится русскому желудку, легковата местами, но сойдет. Когда уже все насытились и слегка отошли от дневной стычки, подали миндальное печенье и прочие местные десерты. В столовой потянулся сизый дым от трубок, Вобан, как человек военный, не суетился, не говорил речей, все и так понимали, пошли разговоры, расселись группками, разошлись за полночь.

Глава 8

Очень вредно не ходить на бал, когда ты этого заслуживаешь. Так и заболеть можно.

к/ф «Золушка»

Утром, кто мог, прибыли в крепость, стоящую посреди города, ну, вернее это были остатки старинных укреплений, им было уже триста лет. Каждый местный король считал своим долгом что-то пристроить или надстроить, в итоге получилась неимоверная груда камней с непонятным назначением. Вобан с теми, кто мог трудиться, побритый и безупречно одетый расстелил очередной чертеж, который вскоре превратит эту кучу камней в очередной шедевр. Как всегда на строительстве патрона, все было мгновенно решено и не ожидавшие такой прыти строители, только руками развели, но вскоре их едва не пинками отправили за тачками и лопатами.

Пошла рутина, хотя сюда приезжало поменьше гонцов и учеников, но работы хватало. Крепость маленькая, однако требовалось ее перестроить, потому как длинный язык французских владений уходил в земли Савойского герцогства и только эта цитадель тут господствовала над местностью. Вся Италия была оккупирована испанцами, за малым исключением, если бы не плачевное финансовое состояние Испании, то божественно воюющую испанскую пехоту никогда бы отсюда не выбили. Испанцы, хотя и разоренные войной, но могли постараться вернуть утраченные итальянские владения. Конечно, было проще взорвать старую крепость и построить новую, но приходилось возиться с тем, что есть. Для Приказа стольник копировал некоторые важные документы, но особой ценности они не представляли, чертежей, таких многозначимых, как раньше, тоже не попадалось, чуть дополнялись старые, вносились несущественные детали, рисковать копировать их не стоило. Тут все чертежники работали в одной комнате, места было немного, все на виду.

Вскоре намечался бал местной аристократии, традиционно проходящий в марте – городок оказался местом сбора всех дворян, конечно тех, кто имел приглашения на бал. Очень вредный старикан заправлял всеми событиями и получить от него приглашение считалось неслыханной честью. Всего на бал должно было прибыть ровно сто человек местных дворян и примерно столько же можно было пригласить иноземцев. Естественно Вобан и Инженеры Короля были приглашены, благо после давешней стычки, их авторитет поднялся многократно, их считали скорее учеными, чем военными, поэтому местные девицы смотрели на них как на полувоенных, носящих шпагу скорее как символ. Теперь же, инженеры в их головах стали кем-то вроде очень сильно умных мушкетеров. Многие до сих пор не оправились от ран и ходили прихрамывая или с рукой на перевязи, однако окруженные особым женским вниманием, они как-то на глазах выздоравливали – уже намечалась пара дуэлей с местными по этому поводу.

Однажды Андрей прибежал и выманил из кабинета стольника, он доложил, что видел в доме старикана-устроителя того самого бородатого. Ему довелось от приказа сидеть как-то в засаде на бородатого, но тогда тот ушел, ловко выкрутившись, поэтом довелось его видеть. А пуще того, столкнувшись с бородачом только что в кабаке, Андрей слышал как он тихо выругался по-русски, когда ему на ногу наступил слуга, тащивший огромную корзину с овощами. Стольник тут же, вооружившись пистолетами и шпагой направился в кабак, но там бородатого не застал, все его видели, но куда он пошел, сказать не могли. Городок небольшой, но тут была туча палаццо и мелких домиков, искать можно было долго, но не привлекая к себе внимания невозможно. И так обвешанные оружием инженер и слуга, после известных событий местных жителей настораживали. Старикан-устроитель отрекомендовал бородатого как графа Витольда Шиманского, когда Петр издалека заговорил, что ожидает своего знакомого. Вредный со всеми устроитель, тем не менее с Нарышкиным любил поточить лясы по-французски, так, что общались с ним запросто. Зайдя на почту, стольник отправил донесение, что был замечен бородатый и просил указаний, что делать.

Не прошло пяти дней, очередной мальчишка передал записку прибыть на улицу Ланца в церковь Сан Джузеппе. Миньон нашелся внутри, все в том же черном кафтане с длиннющей шпагой. Он сидел и делал вид, что молится, а может действительно молился. Однако, как только Петр присел рядом, Миньон тихо поздоровался.

– Приказываю всеми возможными способами выследить и устранить бородатого, – распорядился он, – если для этого потребуется отставка со службы, то вот подлинное письмо от одного польского шляхтича, дескать твой «отец» может быть выкуплен из плена и нужно твое присутствие. Это хорошая сказка, французам такой повод важнее любой службы. При Вобане тебе делать больше нечего, Москва ответила, что документы и чертежи отличные, благодарят. Если бородатого не найдем, поедешь со мной в Париж, будешь при дворе, такой приказ. Но это позже, а сейчас бородатого ищут, тихо, но тщательно, как будет известно куда он подался, дам знать. На бал иди, может он там появится. Меня не ищи, сам найду, если понадоблюсь у себя на двери углем крест поставишь.

Миньон покинул церковь, Петр остался еще немного и тоже вышел. Поиски бородатого шли сами собой, а пока следовало готовиться к балу, назначенному на завтра. Все дела были брошены, местные только и делали, что доставали и проветривали наряды, а народ посостоятельнее заканчивал примерку обновок, у сбившихся с ног портных. Инженерам было проще, они придут в парадной форме, однако ей тоже требовалась починка, да лишняя полоса золотых галунов. Все суетились, кто с утюгом, кто с иглами. Даже Вобан закончил совещание пораньше и отдался в руки местных закройщиков и портных.

Бал состоялся традиционно в палаццо Гоцани де Тревилле, были даже несколько принцев из соседних стран, а уж князей и герцогов здесь не принято считать. Городок стал непривычно оживленным, сотни карет наводнили его узкие, мощеные камнем улочки. Повсюду были какие-то важные особы, их слуги, все в бантах, кружевах, галунах, перьях и прочих блестящих украшениях. Гостей встречали берсальери – фанфарщики с немыслимыми перьями на шляпах, выделывающие всяческие перестроения, при этом наигрывающие что-то из местных веселых мелодий. От громких титулов и блеска драгоценностей, у консильере-президенте бала должна была уже закружиться голова, однако старикан всех очень бодро встречал и одаривал любезной улыбкой. Вобан в окружении своих инженеров, смотревшийся как император, при триумфальном входе в город, был удостоен поклона.

Начался бал, вернее разогрев перед ним, всем подали вина и прочие горячительные аперитивы. Затем состоялся ужин в зале Карла Альберто, однако уже освоившиеся с местной кухней, французы вполне благосклонно отнеслись к местным изыскам, тем более многие уже бывали с Вобаном в Казале. Все ожидали начала танцев и сразу после ужина, поспешили начать отплясывать в салоне де Оноре. Оркестр выводил вначале медленные мелодии, сам управитель повел свою бойкую жену в первом танце, затем пошло все быстрее и вскоре люстры уже заметно раскачивались от топота многочисленных ног. Инженеры расходились у местных красавиц нарасхват, Петр едва успев отдышаться, тут же был вынужден скакать в новых па. Едва вырвавшись из ставшего весьма душного зала, стольник вышел на террасу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Тут же он столкнулся нос к носу с бородатым.

– Шиманский ты или Лопухов, – усмехнулся Нарышкин схватив того за шиворот и дважды ударив в солнечное сплетение, – пойдешь со мной.

Бородач, правда, вывернулся и старался лягнуть стольника, но тот прихватил его за ногу и тот перевалился через перила террасы. Пока их стычку никто не видел и Нарышкин быстро спустился по лестнице, слыша как ворочается бородатый в кустах. Едва разбойник выбрался тряся головой, весь в листьях и ветках, запутавшихся в его космах, он тут же получил локтем в челюсть и еще дважды коленом. Тем не менее он попытался бороться, но стольник крепко его прихватил за шиворот и потащил вглубь парка. На удивление, даже слуг на пути не попадалось, ибо бал в самом разгаре, только парочки робко прятались по беседкам, затихая от каждого шороха. Поэтому стольник дотащил, периодически вырубая быстро приходящего в себя бородатого до небольшой калитки, откуда недалеко было и до квартиры. Тащить его туда, конечно, не стоило, но связав бородача его же поясом и заткнув портками рот, Нарышкин оставил его за конюшней в соломе и пошел за Андреем. Тот нашелся на квартире, пьяненький и очень довольный собой. Послав его сторожить бородатого, стольник нарисовал на двери крест и стал ждать. Вскоре в дверь вошел Миньон, стольник поманил за собой и отвел к пленному. Вскинув брови, Миньон кивнул и пропал ненадолго, вернувшись с двумя головорезами, они упаковали бородатого в мешок и куда-то утащили.

Петр вернулся на бал, где все устало ковырялись в десертах, смотрели акробатов, факиров и всяческие театральные зарисовки. Нарышкин был вынужден рассказывать назойливым графам и их супругам подробности дуэли с ле Дармстетером, оказывается тот и здесь успел наследить. Все сетовали, что бретер так легко отделался и корили стольника за излишнюю мягкость. Затем припомнили нападение брави на обоз Вобана, долго судачили как такое вообще возможно в такие просвещенные времена. Постепенно разговор перешел на политику, а потом и на торговлю. Вскоре выяснилось, что местные аристократы имеют торговые дела в Амстердаме и не прочь закупать чугун и пушнину. Тут дамы скривили носики и удалились, а Петр, попав в свою тему, тут же затеял карточную игру и торговые разговоры. В итоге, через пару часов, было организовано кумпанство с местными торговыми элитами, Нарышкин отписал письмо своему управляющему о интересующих местных товарах, а здешние в свою очередь предлагали отличное вино и недорого хорошее стекло, не говоря про ткани и прочие тутошние производства. Купцы посетовали лишь, что прекрасный здешний бетон далеко возить невыгодно. За полночь расстались практически друзьями, аристократия аристократией, но будущее за торговлей, граф ты или барон, но титул не кормит, а вот коммерция и кормит и одевает и развлекает.

Вернувшись на квартиру, Петр обнаружил окровавленного и избитого Андрея, валяющегося прямо на полу. Отыскав нюхательную соль, в воинских и амурных делах вещь небесполезную, стольник оживил своего товарища, подав тому воды и перетащив на кровать. Рана оказалась неопасной, так, длинный неглубокий порез на животе, Петр наложил повязку. Сотрясения вроде не было, но синяки под обоими глазами налились очень живописные, челюсть не сломана, но опухла. Пальцы на руках выбиты, но стольник их вправил. Отдышавшись, Андрей доложился.

– Бородатый утек, – сказал он, – двоих зарезал, меня видишь как отделал. Как веревки развязал и где нож хоронил, не пойму никак. Чисто змеей извернулся, град ударов, нож просто летал.

– Олухи, – сквозь зубы прошипел Петр, – на блюдечке вам его притащил, связанного не устерегли. Не, так мы ничего не построим. А Миньон живой?

– Да, что ему сделается, он вышел минутой до того, бородатый в окно, тот за ним, а я сюда.

– Ох и кашу вы заварили дуботолки, теперь он всех раскрыть может, его только мертвым теперь видеть можно.

Тут в дверь ввалился окровавленный Миньон, у того оказалось посерьезней рана, были проткнуты ребра, потребовалось даже зашивать, его уложили в кровать и оставили отдыхать. К гадалке не ходи, бородатый сбежал, да еще как, видать со всех ног, если утром не пожалует здешний Тайный Приказ в гости, почитай повезло. Правда, осмотревшись вокруг, Петр нашел только подгулявших инженеров и никакой суеты, похоже пленение и побег бородатого остался незамеченным. С другой стороны еще бы, городская стража и та была вусмерть пьяной, остальные занялись тем, что старались лишить чести дочерей лучших семейств города, а представители этих семейств ее уберечь. Так, что, похоже, все были заняты делом, а некоторая свистопляска прошла втихаря.

Утром Миньон ушел, держась за бок, благо кровь на его вечно черной одежде вовсе незаметна. Андрей уже вполне оправился, всем говоря, что его вчера избили какие-то дворяне, приняв за слугу другого господина. Этим он даже вызвал к себе сочувствие, потому как одному из слуг тоже наваляли по первое число, тот даже встать не мог. Вот они нравы высшего света. Выяснилось, что половина города болеет головой, вечером произошли две дуэли, все участники лежат с ранами различной степени тяжести, обворовали два богатых дома, один дом у черты города сгорел. Так, что городок после бала выглядел вполне живописно, с улиц сметали бутылки, обрывки лент и платьев, осколки, ошметки, вышедшую назад еду, лужи пролитого вина и прочее более или менее аппетитное. В центре у памятника стояла разбитая карета, никто не мог узнать герб, кто-то смутно помнил, что вроде это карета туринского полицмейстера, но того на празднике точно не было. Ее убрали подальше до выяснения, а пока записали в непонятное, поскольку это было еще не самое загадочное. Пропало две девицы самых знатных семейств. Встревоженные вельможи собрали было целую армию на поиски, но те нашлись сами собой, с весьма довольным видом, румянцем на щеках и соломой в волосах. Что послужило причиной такого негодования отцов семейства осталось непонятным, но девиц загнали в палаццо и оттуда слышалась вполне площадная брань.

На фоне таких бурных событий осталось вполне незамеченным прибытие очередного мальчишки с запиской. Прибыв по указанному адресу, Петр нашел Миньона, держащегося за бок и весьма бледного. При нем обнаружились еще пара головорезов, похожих на давешних, что ж, люди такой профессии похожи как братья и совсем не переводятся на свете. Они собирали вещи и запрягали карету, поскольку ехать верхом с проткнутым боком не с руки.

– Бородатый убежал в Венецию, – сквозь зубы выдавил Миньон, – информация точная, у него там квартира и какая-то русская девка.

– Лизанька, – понял стольник, – а как узнали?

– Подельника его поймали, ну и допросили, сам понимаешь. Бегом двигай в Венецию, сможешь – перехвати по дороге, брать не надо, пристрели и для надежности утопи или закопай, потом ко мне в Париж. Здесь тебе делать нечего, увольняйся, людей от местного приказа тут не было и нас не раскрыли, трупы своих людей мы уже прибрали, но больше сюда не возвращайся. Связь обычная, но так быстро сам видишь, не прибуду, просто позор, так провалить все дело, стыдно.

Петр не стал его успокаивать, потому как полностью был согласен – упустить ворога было просто невозможно. Связанный, кругом вооруженные люди, как такое вообще возможно провернуть. Тем более стольник никак не мог понять чем этот, в сущности увалень, может взять – в руках Нарышкина бородатый был как пойманный заяц. Все так боялись этого посредственного бойца и фехтовальщика, что даже удивление брало. Ладно бы тот обладал какой особой силой или быстротой реакции – мужик как мужик, ничего особенного.

Уволиться из армии проще, чем поступить: новый секретарь только развел руками, держась за похмельную голову и принял отставку. Не обременяя себя получением остатков жалования и довольствия, Петр заглянул к деловитому и свежему Вобану, извинился, что отбывает в Венецию. Рассказав сказку про спасение из плена «отца», он увидел сочувственное выражение на лице патрона. Тот пожелал удачи и высказал сожаление, поскольку думал через месяц-другой выдвинуть Петра на повышение. При иных обстоятельствах Нарышкин посчитал бы это высокой честью и началом отличной карьеры, однако имел свою службу в Приказе. Вобан попросил, раз тот отбывает в Венецию, отвезти письмо в тамошний банк. Естественно, Нарышкин, обещал доставить бумаги патрона в лучшем виде. Распрощавшись с душевным Вобаном, стольник выехал в Венецию.

Едва отбыв из Казале, путники сменили мундиры Инженеров Короля на обычные для местных италийцев одежды, не слишком броские, но и не бедные, чтобы никто не приставал к зажиточным господам. На границе предъявили документы и запросто ее миновали, тем более офицер, морщившийся при осмотре документа был на давешнем бале, их даже представляли, но стольник не помнил имени. Больного от выпитого офицера это тем более не интересовало, судя по запаху, он все утро лечил голову местным вином. Со стороны савойского герцогства вообще постов не нашлось, итальянцы не любили перенапрягаться на службе. Поэтому всадники, благо коней меняли раз в час, были и заводные и вьючные, очень ходко добрались к вечеру до окраин Турина. В город решили на забираться, остановились на окраинах, поскольку тут видели бородатого. Сказавшись его приказчиком, Петр выведал, что тот едва отобедав, ускакал. Решив так себя не истязать, путники остановились на ночлег, поскольку на вторые сутки в седле и выпасть немудрено, а проспать в бальную разудалую ночь удалось едва часа четыре.

Утром погоня возобновилась, в окрестных селах бородатого видели и уверенно тыкали на восток кривыми и грязными пальцами. Путь проходил по извилистым живописным дорогам, с попадающимися небольшими селениями, утопающими в зелени. Городки отличались от деревень только ратушей и базарной площадью. Останавливаясь лишь на небольшой отдых и обеды, путники вскоре миновали и савойское герцогство и миланское, оказавшись на землях венецианской республики. Тут особенно не дичились иноземцев, поэтому перекидываться Петр не стал, все тот же документ Александра Мота вполне годился.

Добравшись до города, стольник первым делом заселился в приличную гостиницу неподалеку от Кампо Сан Лоренцо. Площадь тут была только одна – у дворца Дожей, остальные назывались кампо – поле, или маленькая площадь. Место нелюдное, неподалеку Арсенал, тут власть и военных недолюбливали, поэтому старались рядом с учреждениями не появляться, но до центра тоже недалеко. Путники как следует отобедали, кухня тут была дорогой и так себе, но настроение чуток улучшилось. Нарышкин уже бывал в этом городе, потому знал немного местные традиции и нравы. Тут проще было нанять убийцу, чем найти справного портного или повара. Поэтому, мальчишка из кухонной прислуги, принесший умывальный прибор, за пару сольдо готов был мать родную продать, не то что привести отчаянных ребят. Те не замедлили появиться, немного театральные в своих черных плащах и надвинутых на глаза треуголках, впрочем, тутошние нравы запросто навевали маскарадные настроения. Встретиться решили на заднем дворе, резавший кроликов поваренок предусмотрительно убрался, вместе с трупами кроликов.

– Кого синьор ищет? – хриплым голосом по-французски спросил человек с длинным шрамом по всему лицу, видать главарь, – и как его надо убить?

– Найти, а дальше как сможете, – пояснил Петр.

– Синьор знает сколько стоит услуга настоящего брави?

– Да, – кивнул стольник, бросая тому три цехина – как здесь называли золотые дукаты, – два цехина найти, три убить.

– Для иноземца вы осведомлены, укажите приметы и где его искать.

– Вот такого надо найти, – пояснил Нарышкин как выглядит и куда может спрятаться бородатый, – девицу при нем не трогать ни при каких обстоятельствах, самого бородатого найти, можете сразу пристрелить если сможете.

– Такой отчаянный малый?

– По мне полное ничтожество, однако народу перерезал на эскадрон, а пристрелил еще больше. Так, что будьте очень осторожны и возьмите побольше людей, надо будет доплачу. Не сможете справиться, блокируйте и зовите меня.

– Сделаем синьор, – кивнул брави.

Заночевав, путники отлично выспались: гостиница стояла вдалеке от церквей с их непрестанным звоном по любому подходящему и неподходящему поводу, поэтому сон не нарушался, а слуги тенями скользили по коридорам, не звякнув кувшином. В траттории при гостинице заседали вояки из гарнизона, народ приличный, тут были высокие цены, поэтому позволить себе тут бывать могли старшие офицеры. Они спокойно потягивали вино, курили, обсуждали новости и читали газеты – стоила газета мелкую монетку газетту, потому их так и прозвали. Завтракая, Петр также просматривал местные газеты, генуэзские и голландские, за этим занятием его и застал посланник от убийц. Одев Андрея в поляка, чтобы тот мог таскать за стольником любимую саблю, все отправились за прибывшим.

Только приезжие сразу же кидаются в гондолы, снующие по Гранд каналу туда-сюда. Местные предпочитают ходить по улицам, коих тут побольше каналов, заваленных в лучшем случае просто мусором, а часто и трупами прирезанных ночью. Проводник явно не хотел наткнуться в канале на последствия своей работы, поэтому мерил мостовую широкими шагами в крепких башмаках. Петр не отставал, благо с отцом тут бывал, Венеция закупала русский лес для свай просто в гигантских количествах, весь город почитай стоит на русских сваях. У них даже некоторое время была тут контора, но потом ее закрыли и торговали лесом через Амстердам. Стольнику нравился этот городок, тут хотя было множество узких кривых переулков и довольно опасно по ночам, но ветер из лагуны и какая-то непонятная свежесть привлекала. В отличие от строгого Амстердама, тут было какое-то бесшабашное настроение, не сказать весело, но не грустно, как в немецких городках. Тем более вовсю начиналась весна, дышалось совсем легко, летом от каналов несет, конечно весьма неприятно, не то что зимой или весной. Андрей, насмотревшись на всякие города, хотя и крутил головой, но спокойнее, уже сказывалась нарышкинская закалка, Петр встречали чудные заморские города без экстаза, ну диковинная церковь и ладно, дворец красив и отлично.

Путь лежал в еврейское новое гетто, именно там укрылся бородатый. Стали появляться евреи с желтыми кругами на плечах и женщины в желтых шарфах. Гетто Нуово было обнесено стеной, ворота на ночь запирались, возле толклась стража из христиан. Улицы были совсем узкие, дома по девять этажей, света белого не видно, а народ кишмя кишел. Процессия не вызвала никакого интереса, сюда постоянно ходили к ростовщикам брать деньги под процент. Дома были пошарпанные, но видимость обманчива, внутри домов было практически везде богатое убранство. В гетто жила масса богачей, целых пять синагог с неимоверно богатым убранством. Испанская синагога – Скуола Гранде Спаньола вообще построена по проекту архитектора Балтасаре Лонгены, он же строил самую роскошную католическую церковь города Санта-Мария делла Салюте. Денег ему заплатили целую тележку, еле увезли. Петр и здесь бывал, благо торговые, а может разведывательные дела отца сталкивали с очень разными людьми, один словоохотливый еврей все тут показал и про все рассказал.

Они поднялись на девятый этаж по скрипучей лестнице. Дом был из небогатых, повсюду пахло отнюдь не розами, стольник скривился, входя в маленькую квартирку, там лежал держась за перевязанный окровавленными тряпками живот главарь убийц, в углу были сложены трупы двух брави. У стены выстроились здоровенные евреи, немало вооруженные и сидел сгорбленный старичок в ермолке. Не глядя на них, стольник обратился к раненому главарю.

– Что тут произошло? – спросил он по-французски.

– Бородатый хотя и ранен, но сбежал, девчонка с ним, – прохрипел главарь, – двоих вон уложил, меня ранил, потом появились эти, говорят не дадут здесь безобразничать, за тобой приказали послать.

– Хорошо, здравствуйте, от меня что надо? – обратился к старикану Нарышкин, – вы же я так понимаю к делам бородатого отношения не имеете, побеспокоили вас, просим прощения и готовы возместить ущерб.

– Нехорошо у нас тут людей убивать, – вкрадчиво начал старик и замолчал.

– Давайте как-нибудь договоримся, могу заплатить за беспокойство, могу предоставить грамоту от дожа, что все совершено по его приказу или иное, что хотите?

– Заплатить само собой, только вот сколько и чем, это я подумаю, князем местным не пугай, у нас тут свои порядки.

– Говори сколько, время нынче дорого.

– Взять! – рявкнул дед.

Ожидая такого поворота, стольник даже не стал вынимать длинный и неудобный для тесной комнаты клинок, дагой выбил шпагу первого нападавшего, затем ударил второго в висок, а третьего отбросил к Андрею. Тот двинул бедолаге сабельным эфесом в челюсть и вытащил два пистолета, нацелив на остальных. Петр наддал ногой обезоруженному, толкнув к злобно таращившимся громилам, один из оглушенных начал было вставать, но стольник придавил ему горло шпорой, отчего шевеление сразу успокоилось. Вытащив пистолет, Нарышкин нацелился старикану в голову, тот, хотя и делал вид, что происходящее к нему не относится, но побледнел, да и подбородок трясся. Одно дело мнить себя большим человеком, другое видеть дуло большого пистолета.

– Итак, все еще можно завершить дело полюбовно, – улыбнулся стольник, – сколько?

– Тебя будут искать, – сдавленным голосом сказал старикан.

– Вот чем я тебе насолил, ума не приложу, первый раз видимся, прощенья попросил, заплатить не отказываюсь, а ты за ножик старик. Шли своих ухорезов, я и Венецию сожгу, не говоря про твое гетто, буде так надо, так что сам лучше ходи осторожнее, а то найду тебя сам или вон пару брави найму.

– Убирайтесь, – рявкнул старикан.

Головорезы вроде бы дернулись, когда раненного убийцу стал поднимать на неверные ноги, но стольник покачал головой и показал пистолетом чтобы стояли смирно. Проверив лестницу, отступающие подперли дверь здоровенной лесиной, благо выход был только один и скоро вышли на улицу. Щурясь от яркого солнца, после полумрака, они не заметив погони, вышли за пределы гетто. Стражники было хотели узнать что так шатает подозрительного типа, но тот хотя и был ранен, но стал орать пьяным голосом какую-то похабщину, так что стражники заулыбавшись отстали. Дотащив раненого до воровской берлоги, Нарышкин сдал главаря совершенно жутким типам с длинными ножами.

– Спасибо, не ожидал, – прохрипел главарь, – это серьезные люди, не надо было из-за меня с ними ссориться. Я как-нибудь спрячусь, а вам надо уезжать из города.

– Бородатого найдем – уедем, – покачал головой Петр.

– Мои люди проследили, он укрылся на португальском галеоне, тот уже отбыл в Лиссабон, девица с ним и еще какие-то люди. Бородач ранен в плечо и ногу, раны тяжелые, может помрет, но деньги я возвращаю, мы люди честные.

– Не помрет, проверено, деньги оставь, прощай, брави.

Преследовать бородатого не было никакой возможности, разве взять галеон на абордаж, но требовался корабль, причем хорошо вооруженный, а его найти за день-другой не получится. Так, что проще добраться до Парижа, там Миньон решит, что делать, пока корабль огибает Италию и движется морем времени пройдет много. Оставалось только одно дело – бумаги Вобана. Они были адресованы клерку «Banca della Piaza de Rialto», но того в конторе не оказалось, отыскать его можно было в доме у моста Риальто, туда и направились. Разделяться не стали, поскольку по одному могут переловить и перебить, ищи потом куда кто пропал. Еще прямо в банке спросили как бы узнать про попутный корабль. Благо Нарышкина в банке знали, вернее его подписи на документах, а для важного клиента узнать какой корабль отходит по речке По до Турина никакого труда не составит. Небольшие суда везущие стекло туда, а вино обратно, ежедневно уходят. Посланный мальчишка обещал узнать когда отходит очередное судно, забронировать два места и доложиться, ожидая у моста. Другой мальчишка был послан забрать в конюшню банка их лошадей, стоимость положат на счет. Разобравшись, таким образом с мелочами, пошли доделывать основные дела.

Клерк нашелся где было указано, он слегка округлился в глазах, увидев, чьи бумаги, затем быстро собрался, фальшиво улыбнулся и стал трясущимися руками их вскрывать. Краем глаза стольник заметил, что письма-то закрытые – ровные ряды цифр указывали на сложный шифр. Вот те на, какие могут быть дела у венецианского клерка с начальником крепостного строительства Франции? Хотя это чужая тайна, доложиться Миньону об этом стоило, но сейчас не лезть же в очередные хитросплетения. Почитай, конечно, все шпионят в Европе друг за другом, но стольнику именно сейчас лишние тайны не нужны и так получается перебор. Клерк натянуто улыбаясь спросил, нужен ли ответ и услышав, что таких распоряжений не было, облегченно вздохнул и дал понять, что больше не задерживает.

Потоптавшись у моста, бывшим здесь сосредоточием жизни горожан, вскоре дождались посланного мальчишку. Он доложился, что вскоре с острова Мурано идет каботажная посудина, отходят через час, ему удалось поговорить с капитаном, тот как раз отбывал от таможни к судну. Капитан согласился взять двоих, хотя ворчал и запросил два цехина, корабль подберет их проходя по лагуне у причала часа через полтора, недалеко от гостиницы. Дав пареньку сольдо, Петр с Андреем проводили его до конторы, попросив не выходить оттуда пару часов. Паренька могли допросить, поскольку сразу после дома клерка за ними увязались трое. Все в черных плащах и больших шляпах, несмотря на солнце и теплынь, видать со шпагами. Кто это был неясно, то ли старикан уже подсылал убийц, то ли местный Тайный Приказ, следивший за клерком и его посетителями или еще кто – воистину беспокойный и опасный городишка.

Миновав площадь Сан Марко, Петр решил дать хорошего круга, чтобы забраться на малолюдные улочки, выходившие к небольшим садам, безлюдным в такое время. Троица не отставала, явно давая понять, что атакуют при удобном случае и вот, такой случай представился – стольник помнил, что там должна быть узкая аллея, со всех сторон окруженная глухими стенами с двумя выходами. Там вообще кроме случайных прохожих никого не бывает, поэтому все пьянчужки там отливают вечерами, троица уже не скрываясь откинула плащи и вытащила шпаги.

Нарышкин забрал любимую саблю у Андрея и сунул ему шпагу. Встав в позицию, стольник без всяких предисловий напал на троицу, те, похоже не ожидали такой прыти, да еще с неожиданным оружием. Шпагой против трех шпаг махать одно, а вот легкой саблей дело другое – двое тут же получили порезы, а третий рубленую рану в кисть. Перебросив шпагу в левую руку, он что-то крикнул своим и они напали со всех сторон, вернее как им показалось напали. Петр отразил один выпад, увернулся от второго и сам уколол третьего в живот. Сабля не в пример шпаге может и рубить и колоть и резать, что тут бедняги и увидели. Перехватив клинок рукой посередине, стольник вонзил острие как нож в шею одному, присел, развернулся и резанул по бедрам второго. Отпустив левой рукой саблю, Петр, отразил слабый выпад раненого в живот и разрубил ему голову почти напополам. Остался в живых последний раненый в ноги, приставив к его горлу клинок, Нарышкин заговорил.

– Вы от кого, деревенщина? – спросил он раненого по-французски, – так уже даже в Гаскони не фехтуют.

– Мы честные брави и нанимателей не выдаем, – прорычал раненый.

– А так? – спросил Петр и начал аккуратно пилить саблей ухо поверженному.

– Маркиз де Грандпре приказал убить всякого посланца от Вобана, – пролепетал, раненый, убирая голову и начавшее кровоточить ухо из-под сабли, – кроме того есть заказ из гетто на вас и так ограбить хотели, поди дукатов можно немало подрезать и сапоги снять.

– Учись фехтовать, – усмехнулся Петр, вытирая саблю об его одежду, – да больше на дело с такими неумехами не ходи, а то в следующий раз помрешь.

– Спасибо, – прохрипел раненый, перетягивая ноги ремнями.

– Какой-то злой город, день в нем, а убить хотят все, за здорово живешь, – покачал головой Андрей, принимая саблю и протягивая шпагу.

– А ты где был? – забирая шпагу спросил Нарышкин, – меня тут убивают, а он стоит зрителем.

– Тебя убьешь, – показал Андрей саблей на хнычущего раненого, тянущего жгуты, – куда я полезу мешаться-то, тебе троих порубить, что девку испортить.

– Твоими бы устами, – усмехнулся стольник, – валить надо, а то еще кто нарисуется.

– Вот твоя правда, – заторопился Андрей.

Они быстро добрались до гостиницы, рассчитались и поднялись в номер, чтобы собрать вещи. Там и было-то немного, пара сумок, да оружие. Решив обождать на набережной в каком-нибудь кабаке, они стали выходить из номера, однако, увидели в холле человек двадцать, родных братцев порубленных в аллее. Судя по трясущемуся хозяину гостиницы с ножом у горла, ребята были настроены весьма решительно, прикрыв дверь и заперев ее, Петр решил подумать, что делать.

– Да перестреляем их и все, тут позиция отменная, – потянувшись к многозаряднику, сказал Андрей.

– А кто потом будет объясняться кто это и что им было от нас надо? – урезонил его стольник, – в тутошнем Приказе тоже пытают хорошо, могу как-нибудь сводить показать, как выглядят перед казнью преступники, которых пользовали местные пыточные умельцы.

– Давай без подробностей, у наших насмотрелся, тогда делать-то что?

– Бежать, это не наш бой, на кой ляд нам лишняя стычка?

– Куда бежать-то?

– Мы все же в Венеции, дверь вон той лавкой подопри и комод сдвинь, если сможешь, затем выйдем в окно – впервой, что ли?

Выглянув в окно, Нарышкин сразу увидел того, кого искал – разудалой гондольер куда-то несся на своей странной лодчонке. Свистнув ему, Петр тихо объяснил, что хочет его нанять, тот помотал головой, ссылаясь на какое-то дело. Бросив пару сольдо, Петр мгновенно освободил того от всяких дел, парень заулыбался во весь свой десяток зубов и сказал, что сейчас подаст к гостиничному причалу с другой стороны. Стольник его остановил, сказав, что грузиться будут прямо здесь, гондольер видал такое не раз, особенно по ночам и еще больше по утрам, поэтому ловко поймал сумки и скалился, глядя как господа лезут по кирпичным стенкам. Между кирпичами были такие щели, что запросто можно было вставить руку, не то что пальцы. Андрей быстро спустился, Петр последовал за ним, пачкая одежду известью, солевыми отложениями и прочими строительными делами. Дверь уже вышибали, долго ли она продержится, неясно. И есть ли у наемников лодки тоже неясно, лучше думать что имеется, тут у каждого маленькая лодчонка, да есть.

Погони не было видно, гондольер налег на весло и лодка пошла по каналу в лагуну. Решив не оставаться на набережной, стольник посчитал, что затеряться среди десятков судов на фарватере будет нетрудно. Корабль, что должен был их подобрать назывался не мудрствуя лукаво «Мурано», имел желтые борта и был небольшим пинассом, тип судна тут редкий, он больше распространен на севере. Поэтому, улегшись на дно гондолы и время от времени поглядывая на фарватер, Петр ждал корабль. Тот не замедлил появится, капитан немного удивился, увидев пассажиров на лодке, но тотчас пригласил на корабль. Гондольер получив еще монет, радостно удалился. Расположившись на палубе, Петр облегченно вздохнул и разлил из бутылки по чаркам вино, прихлебывая рубиновое таураси и закусывая припасенным в дорогу сыром, путники немного расслабились. Капитан оказался французом и словоохотливым малым, хотя в Венеции многие говорили по-французски, но встретив «соотечественников», он бросил корабль на помощника и уселся рядом, требуя парижских сплетен или новых анекдотов. Для укрепления связей он притащил пару бутылок пьемонтского бароло, сетуя, что нет настоящего бордо или хотя бы божоле. Он разливался соловьем о прелестях Франции, ругал судьбу забросившую его в Венецию, Петр вполуха слушал его, радуясь, что уже второй час его никто не пытается убить.

Вскоре добрались до устья По, пинасс имел небольшую осадку, даже при полной загрузке мог ходить до Турина. Ветер вполне благоприятствовал идти против течения, так что добирались вполне скоро. Чем хорош корабль – ты спишь, а он идет, на коне так не получается. В Турине распрощавшись с любезным капитаном, путники на перекладных конях, от станции к станции двинулись в Гренобль, миновав Казале. Петр кривился, вспоминая брошенных в Венеции андалузцев, наемные лошади двигались полушагом, полурысью, печально глядя через плечо когда их понукали. В итоге тащились четыре дня, а там до переправы на Роне еще день, кормежка тоже была так себе, Андрей держался за брюхо и порой издавал совершенно ужасные звуки. Добравшись таки до Луары, стольник быстро договорился с баржой, идущей в Орлеан. Тут уже шли по течению, так, что задерживаться на барже не пришлось, везла она всякие сыпучие грузы и для пассажиров особенно предназначена не была, но жадный капитан сдал каморку, откуда выгребли всякий хлам и поставили пару лавок. Чтобы не киснуть там, путники устроились на палубе, где было почище, весна уже вступала в свои права, становилось все теплее, поэтому и ночевали на палубе, завернувшись в плащи, благо дождь, вроде бы зарядивший, к ночи утих.

Луара замечательна в любое время года, но весной особенно хороша. Тем более зеленеющие деревья скрывали вырубленные плеши по берегам, красильные мануфактуры, сбрасывающие всякие цветные яды, тянущиеся длинными бурыми пятнами и грязные деревеньки. Видны были только величественные замки и не менее величественные развалины замков. Петр теперь хорошо понимал французских аристократов, облюбовавших речку для своих прекрасных жилищ. Замки были окружены обширными садами, казалось состоявшими из одних цветов. На берегах вокруг замков раскинулись виноградники, тут в каждой деревне делали свое вино и гордились им. По берегам шла нешуточная жизнь, куда-то тащились возы, летели кареты и верховые. По самой речке сновали разнообразные посудины с грузами или праздными господами. С лодок настоятельно предлагали вино, сыр и прочую снедь, что было весьма кстати.

Отловив рывшегося в их вещах матроса, Андрей надавал ему по шее и пинками выгнал. Тот вернулся с дружками, им подключившийся Нарышкин надавал по спине саблей в ножнах. Если уметь, то очень больно, а стольник умел, скулящие матросы нажаловались капитану, угрожавшему высадить тотчас на берег, но стольник достал пистолет и сказал, что прострелит следующему весельчаку колено и выкинет за борт. Как-то все сразу успокоились и до самого Орлеана только зыркали исподлобья, однако, больше матросы не безобразничали и занялись своими делами. Показались пристани Орлеана, с господствующим над городом собором Сент-Круа, все еще строящимся: он стоял в лесах, доделывали фасад, строили уже почитай четыреста лет и еще видимо сотню будут достраивать. На рынке, неподалеку от собора, удалось купить средней руки лошадей, торговец хотел подсунуть вовсе негодных, однако Петр за свою жизнь купил лошадей больше, чем торговец продал. Поэтому, сделка прошла в теплой и дружественной атмосфере – торговец ругался по-французски, однако привел нормальных скакунов и седла продал уже без всяких подвохов.

От Орлеана совсем было немного до Парижа, где-то сотня верст. В сам Париж не поехали, остановившись в Сен-Жермэн-ан-Лэ, довольно популярном из-за близости к Версалю предместье. Выспросив у торговцев где сдаются квартиры или дома, путники вскоре познакомились с неким шевалье, владевшим неплохим домом. Это был дом Клода Молле с прекрасным садом неподалеку от Нового дворца, бывший владелец славился как искусный ландшафтный инженер или попросту садовник. Стольнику это жилище сразу пришлось по душе и он договорился с хозяином об аренде на неделю, а будет надобность, то о продлении. Шевалье сказал, что может сдать дом хоть на год, никаких проблем. Раскланявшись с любезным хозяином, путники уселись в кресла на террасе и стали отдыхать, вытянув ноги.

Дом этот был известен стольнику по предыдущим делам, тут была парильня, ванна, хорошая кухня и туалет. Поскольку все эти вещи считались излишествами, то дом простаивал большую часть времени, а снимали его, как считалось извращенцы. Их извращения состояли, как правило, по мнению местных в том, что они принимали ванну чаще раза в год, не любили клопов, вшей и иногда купались в протекающей по окраине сада речке. Правда, как показал свою осведомленность Андрей, услышав про извращения – греки называли скифов варварами не за обширное государство и золотых дел мастеров, а за то, что те парились в банях, носили штаны и ездили верхом. Воистину как скифов обзывали варварами, так стольник готов был прослыть извращенцем – отмывшись с дороги, путники потягивали прохладный сидр и отдыхали, затем отправились в кабак обедать. В предместье были кабачки и трактиры, вполне аристократичные соседи, много красивых особняков, еще бы Сен-Жермэн теперь вполне популярное предместье. По дороге послав Миньону письмо, Петр отписал, что хочет провести отдыхая хотя бы неделю.

В кабаке было довольно изысканное общество, много богатых купцов и знатных мануфактурщиков, дворяне и знать. Заказав приличной еды и потребовав, чтобы мясо принесли прожаренным, без крови, прибывшие отдыхали с дороги и тихо переговаривались. Вскоре за соседний столик подсел бодрый такой старикан и его более молодой спутник, они, судя по разговору, занимались устройством популярных тут садов, но судя по одежде и шпагам, видимо садоводы эти были не самого мелкого пошиба. Обсуждая какие-то саженцы из Голландии и дороговизну скульпторов, они спросили принесшего вино толстяка, кому сейчас принадлежит дом Молле и как его можно купить или арендовать. Кабатчик указал на Петра и сказал, что тот сейчас занимает дом – новости в деревнях распространяются быстро.

– Разрешите поинтересоваться месье? – обратился пожилой садовник.

– Александр Мот, виконт де Форнель де Ла Шарпантье, – встал и поклонился стольник.

– Андре Ле Нотр и мой племянник Пьер де Готс, – поклонился в свою очередь садовник.

– Знаменитый Ле Нотр?! Главный садовник самого короля, кавалер Ордена Святого Михаила и Ордена Святого Лазаря!

– Вы очень добры к старику, ваша милость, – смутился Андре, даже чуть прослезившись.

– Ваше искусство опережает вас.

– Отрадно, обычно архитектура, устроение садов и рисование считается занятием подлым и недостойным.

– Ну, ваше садоводство принесло вам дворянский титул и общение с первыми лицами государства.

– Так-то оно так… Значит вы арендовали дом Молле?

– В основном из-за сада, ваш учитель знал толк в этом.

– Вот досада, я хотел пожить там, пока идут работы в Сен-Жерменском дворце.

– А что вас не устраивает во дворце? Неужели такому мастеру не выделили подобающие апартаменты?

– Что вы, почти целое крыло отдали, но меня просто трясет когда даже слуги располагаются на подоконнике и без малейшего стыда гадят прямо в окно. Я могу понять, когда это делают в Версале графы или маркизы, у них много вольностей, но даже слуги! И не выношу клопов, дворец просто ими кишит. Едва удалось отвадить гадить всех кого ни попадя в саду, а то едва наметишь дорожку, а там уже кто-то сидит. Кошмар. А что они с садом Версаля сделали, не говоря про Тюильри! Можете меня считать извращенцем, но я привык как-то мыться и ходить по нужде хотя бы на задний двор. Поэтому-то я и хотел снять этот замечательный дом, там все есть для жизни, которую не надо забрызгивать «Великолепной водой» в три слоя. Извините меня старика, что-то я разошелся.

– Отнюдь, я полностью с вами согласен, поскольку считаю вообще недопустимым разводить вшей и называть их «Божьими жемчужинами», да еще гордиться их носить на себе, мыться не вредно как утверждают врачи и священники, а необходимо, а то удумали, что ванна штука лечебная и купаться в ней даже раз в месяц опасно для здоровья.

– Я принимаю ванну чаще Людовика – раз в неделю! – воскликнул громче, чем хотелось Андре, отчего на него даже обернулись и он добавил тише, – мне шестьдесят девять лет и никакого урона здоровью я не вижу.

– Это заметно, рядом с вами можно спокойно есть, не рискуя вернуть еду назад.

– И все же жаль, что дом уже занят.

– Дом слишком большой для меня и моего слуги, там есть пять больших комнат и зала на первом этаже, для нас лишние, с отдельным входом, можете там располагаться, почту за честь. Тем более мы можем вскоре уехать по делам и дом будет в полном вашем распоряжении.

– Мы внесем плату тотчас, – очень обрадовался Андре, да и племянник заулыбался.

– Оплата излишня, я иногда хотел бы беседовать с вами на различные темы, если вы не против общества торговца, бывшего турецкого пленного и немножко военного, служившего при Вобане.

– Вы служили при Себастьене? Как он, давно видели?

– Я вынужден был подать в отставку пару недель назад по семейным обстоятельствам, а так он ремонтирует Казале, чуть был ранен в стычке, но чувствует себя отлично, отплясывал на балу лучше всех лейтенантов.

– Да, это он любит. Ну, тогда я пошлю за вещами?

– Определенно, ждем вас, – поклонился Петр.

– Слушай, а что ты их в дом-то потащил? – спросил Андрей, когда радостные садоводы ушли, – а вдруг высмотрят что и стукнут куда следует?

– Да что они высмотрят, ты даже от меня там что-то в своих сумках прячешь и куда-то письма строчишь. Это немыслимая удача познакомиться так запросто с самим Андре Ле Нотром, он с королем видится через день, младший брат короля Филипп ему почти друг, половина графов с радостью перерезали бы друг друга за право нанять его устроить загородную резиденцию. Это же считай можно ко двору попасть через заднюю дверь, если таковое в будущем понадобится. Мы им оказали судя по реакции немалую услугу, если надо будет они устроят нам протекцию при дворе, можно им заплатить или просто как тут водится попросить. Мы им уютное жилище – они нам должны, они нам пажество при короле – мы им должны. В следующий раз они, например, захотят устроить племяннику хорошую должность – я помогу и оплачу долг тем самым. Вся Франция тем живет.

– Да везде кумовство одно и взяточничество, а что, в Версале действительно графы из окон какают?

– Сам видал, – скривился от воспоминаний Нарышкин, – представляешь, что они жрут? Сырое все и немытое, мясо чуть жареное с кровью, вино это еще ихнее, хотя если бы не оно, то через брюхо половина страны перемерла. От такой еды прихватывает как граната разорвалась, только бы до окна добежать. Ты думаешь зачем у них панталоны такие из ленточек в два слоя?

– Чтобы это, опростаться быстрее в прорехи? Гадость какая, а я-то думал отчего там во дворце потеки какие-то коричневые на стенах под окнами.

– Ты еще балы не видел, – хмыкнул Петр, с аппетитом обгладывая хорошо прожаренную баранью ногу, – весь сад там потом выгребается месяцами. Гадят прямо во дворце, там ниши специальные, зановесочка повешена, они там и слабятся, а прихватило и прям в залах. Каждый угол просто сгнивает за пару лет от бесконечных поливов. Ну особо брезгливые требуют ночную вазу принести, дамы думаешь зачем такие юбки широкие носят? Присядут прям на мессе и давай слабиться, маркиза де Ментенон говорят такие трели выводила, что кардинал даже замечание сделал. Горшки там под кроватями неделями стоят, пока их не выплеснут на задний двор. Это тебе не наши бояре, которые в Думе в шубах и шапках потеют, да втихомолку шептуна пустят и про то пол-Москвы говорит. А в Париже прежде чем горшок вылить из окна на улицу по королевскому указу надо трижды прокричать «Берегись!», это Людовик IX издал после того как его самого облили дерьмом. Думаешь зачем они такие широкополые шляпы носят? Чтоб стекало на одежду не попадая, а как реверанс со шляпой появился знаешь?

– Все, хватит, стольник, у меня уже назад лезет! – взмолился Андрей и сделал пару глотков божеле, судорожно двигая кадыком, – какой кошмар, хочу назад в Москву, представь, что было бы, ежели из Кремля со Спасской башни думный боярин в окно гадить начал и об том царю доложили. Тот бы закончить не успел – четвертовали, потому как на кол посадить побрезговали.

– Ты не представляешь как я хочу домой, все эти Европы, дело хорошее, но в меру. Тебе еще повезло, я вожу тебя по знакомым местам, знаю в каком кабаке нормально готовят, где в гостинице клопов нет, в каком предместье жители не сильно вшивые, какая дорога получше. А представь сам бы мыкался, помнишь тот кабак в Анноне? Я не бывал на югах и вот попали.

– Ну, Петр Алексеевич прекращай! – застонал Андрей, – господи, откуда они набрали столько дохлых кошек и зачем раскидали по всей улице, которую залили тухлой водой?!

– Это установка церкви, бороться с кошками, от сего чума случается, кошек не стало, крысы расплодились и чума пришла с блохами на них, а мыться здесь считается опасным для здоровья. Сам знаешь, чума заканчивалась на границе с Россией всегда, оттого, что еще Иван Грозный приказал всех вшивых иноземцев на границе парить как следует и одежду от вшей прожаривать. А тут влюбленные трубадуры издревле пересаживали на дам своих блох, чтобы кровь хотя бы в твари смешалась.

– Я предпочитаю кровь смешивать другим способом с дамами. А мне монах столько рассказывал про Париж и красоты европейские.

– Ну, красот тут хватает, – сказал Нарышкин, принимая записку от очередного мальчишки и бросая на стол монетки за обед, – вот только кормят плохо и дорого, да чесноком дышат почем зря.

– Ты тоже заметил? – хмыкнул Андрей, выходя из кабака и направляясь к Новому дворцу, дабы прогуляться после еды и поглядеть окрестности, – или луком тоже пахнут, да пьяненькие все, утром добрая чарка, днем две, вечером вообще бутыль-другая, а то больше. Но все равно хочется Париж поглядеть.

– Не смею тебе отказывать в этом удовольствии, Миньон вызывает к себе, будет новое задание выдумывать.

– Сбылась мечта идиота, как говорил монах – после этого и умереть не жалко.

– Вот с этим надо повременить, нам еще жить и жить, диковин насмотримся, городов еще без счету, тот же Мадрид или Бухара.

– Довелось бывать в Бухаре?

– Батюшка бывал и его даже в Мангазею носило. Судя по его рассказам, Бухара хоть и странный город, но огромный, красивый, весь пропитан благовониями и специями, караваны со всего света, запросто можно купить французский пистолет, китайскую бумагу или индийские самоцветы. Девки все ходят в паранджах, как у турок, кузнецы сабли ладят, медресе там больше полутора сотен, земли обширные. В общем батя зря хвалить не станет.

– А я думал Мангазея сказка.

– Какая же сказка, когда наш царь чуть с аглицким королем из-за нее войну не затеяли? Там сибирскую белку бьют чуть не коромыслами. Батя сам настрелял соболя две дюжины, да куницы без счета, не отходя и версты от стен. Они туда ружья привезли и огненные припасы. Городок деревянный, небольшой, холодно там зимой, но душевно говорят. Правда всяких там дикарей по лесам шляется, но стрельцы их гоняют и ясаком пушниной обкладывают, да охотники тоже народ тертый. Сказывали были всего неделю и пришлось быстро в Архангельск возвращаться, а оттуда, пока зима не началась в Амстердам, штормило уже изрядно. Но тогда столько шкурок просто за бесценок скупили, что даже сами говорят не поверили. Там пушнина вообще ничего не стоит, а в Европе ее с руками втридорога отрывают. Хотя теперь Мангазея погорела, ну, так они новую отстроили.

– Да уж, Сибирью Россия прирастать будет, – вспомнил грозного царя Андрей.

Глава 9

Памятники героям обходятся державе куда дешевле, чем живые герои.

Людовик XIV де Бурбон

Они прогулялись и вернувшись к дому. Вскоре приняли скорых на ногу садовников, явившихся с пятью слугами и целым обозом, слуги не замедлили повсюду расположиться. Впрочем, людишки полезные, они вычистили дом, во всех комнатах, затем конюшню, поставили там с десяток отменных коней, на кухне повар затеял дым коромыслом, пообещав порадовать королевским ужином. Другие таскали из возов бутылки вина в корзинах, все больше неплохое Анжу, а также вина венгерские, италийские, греческие и даже вовсе неизвестное. Обычно тут пили бордо и бургундское, вина кислые и крепкие, садовники же, предпочитали, как все просвещенные люди, вина полегче и послаще. В общем, дом вскоре стал напоминать усадьбу благородных господ, убрав пыль, все протерев и вычистив, слуги исчезли в саду, подрезая деревья, кусты и убирая листья, появлялись, если только позвать. Садовники расположились в зале и пригласили хозяев отведать кальвадоса, за премилой беседой, они провели весь вечер, оставшись друг-другом очень довольными.

Повар был у садовников воистину великолепный. Обычно чем тут кормились – серым хлебом, совсем не пропеченным, луковым супом, да вонючим сыром. Все, что мог себе позволить даже мушкетер – омлет, кусок хлеба и воду, Париж был просто захвачен гасконской кухней, весьма надо сказать скудной и невкусной. Кто побогаче кушал паштет из угрей, запеканку из лосося, блюда из карпа, миног и сельди. Мясо позволяли себе вовсе богатые, популярны были фаршированные телячьи или свиные ножки и холодец. Причем, запросто могли смешать зайца, курицу и телятину, подав это как одно мясо. Дичь ели с душком, что для русских было совсем противно, ладно еще скандинавы на диво интересно гноят козлятину или акулью печенку, ну там это вроде праздничного блюда. Сахар был дорог и даже продавался в аптеках, как лекарство, а потому десертами лакомилась только аристократия. У богачей, конечно, были пирожные с кремом, засахаренные фиалки и розы, фруктовое или шоколадное мороженое. Мороженое представляло собой фруктовый сироп на основе малины, апельсинов или лимонов, замороженный с солью. Рецепт мороженого считался государственной тайной, он даже стал частью приданого сестры Людовика XIII Генриетты-Марии, вышедшей замуж за английского короля Карла I. Ну, были еще слоеные пироги, обязательные трюфеля, устрицы и прочие, якобы улучшающие потенцию кушанья. Из напитков чай и кофе, но их пили отчаянные люди, потому как даже великие ученые считали их ядом. Все, включая короля, пили гвоздичную воду или вино пинтами. Так, что кушали в Париже не очень сытно.

Зато повар садовников не ограничивал себя ни чем: он запросто готовил салаты, всегда считавшиеся крестьянским блюдом, да так, что пальчики оближешь. Причем салаты у него были разнообразные, не только из овощей, но и мясные, с ветчиной, заморской кукурузой и крабовым мясом. Все это он умело смешивал с соусами, которые только оттеняли, а не забивали вкус продуктов, отдавал честь повар и северной кухне, маринованную шестью способами селедку сменяли медальоны из оленины. Повар изысканно подавал рыбу пожаренную как любят в Средиземноморье, ягненка пожаренного на углях, приправленного как любят арабы. А когда уставшие от великолепия стола откинулись в креслах, с округлившимися животиками, умелец поил их кофе по-турецки с холодной водой и вареньем, подал небольшие и восхитительные пирожные со взбитыми сливками. Петр сказал Ле Нотру, что сам Ватель не приготовил бы лучше, на что тот просто усмехнулся.

Утром слуги вовсю распоряжались, уже бывавшие в этом доме ранее, стряпали на кухне, принимали стоившие немыслимых сумм дрова, растапливали камин в столовой и подавали завтрак. Из-за дороговизны дров, целая очередь хозяек выстраивалась к булочнику, жившему неподалеку, чтобы воспользоваться его еще теплой печкой. Повар садовников на крыльце отбирал поставщиков свежих продуктов – во двор дома выстроилась целая процессия местных крестьян с возками, подвозя всяческие припасы, благо они знали, что тут, в отличие от многих аристократических усадьб, платят не звонкими обещаниями, а полновесными серебряными монетами. Невзирая на отнекивания садовников, собирающихся на службу, Нарышкин оставил десяток луидоров, чтобы закупили доброй провизии на них тоже, поскольку повар теперь у них был общий, – тот уже расписал что будет на обед, поскольку когда тут хотят, готовить умеют отменно. Петр заранее сглотнул слюнки, хотя плотно позавтракал ростбифом, яичницей с колбасками и кашей, с отличным арабским кофе. Одолжив коней у крайне любезных садовников, Петр и Андрей отправились в Париж, поутру даже приятно было прогуляться по прохладному, чуть пахнущему дымком утренних кухонь предместью, тронутому легким туманом. Крестьяне сновали туда-сюда, спеша на городской рынок или в дома зажиточных горожан, чтобы принести свежей снеди.

Миньон жил на улице Сен-Дени, возле одноименных ворот. Можно было объехать город и оказаться на месте, однако Андрей хотел поглядеть Париж, стольник предоставил ему такую возможность. Они с юго-запада по улице Вожирар, минуя кладбище добрались до стены. Проехав остатки старой крепостной стены, ее уже который год разбирали, да никак не разберут, путники въехали в город. Обогнув Люксембургский дворец они проехали мимо Сорбонны, где изучающие богословие студенты уже с утра затеяли возню, таская друг друга за космы и валяя в грязи. Стольник сказал, что есть еще колледж де Франс, больше ориентированный на светские науки, но Андрей как-то больше глазел на торговок и диковинные вывески, от которых нужно было пригибать голову. Петр выбирал открытые пространства и широкие улицы, избегая въезжать на узкие переулки, оттого путь становился длиннее, однако можно было поглядеть сразу все. Обогнув аббатство Сен-Жермен де Пре, путники направились к острову Сите. Там суетились рабочие, что-то строилось, ругались возчики, толпились баржи с материалами.

Тут, доселе невозмутимый Андрей ахнул, настолько ему понравился собор Парижской Богоматери. Они его объехали дважды, поругавшись со служкой, что-то там кричавшего на прованском языке. Оставив коней под присмотром инженера, гонявшего рабочих и согласившегося за лошадьми присмотреть хоть до вечера, поскольку его олухи только что уронили в реку бронзовые трубы и не уйдут отсюда пока их не выловят. Путники вошли в собор, подивились витражному окну на фасаде и витражам в нефах. Из-за туч выглянуло яркое солнце и собор наполнился разноцветными лучами, совершенно волшебно осветив пространство. Андрей заворожено ходил, рассматривая филигранную работу мастеров и постоянно оглядываясь на круглое окно, потом он еще полчаса глазел на скульптуры, пока к ним не подошел очередной служка и спросил, что они тут делают, если не молятся. Петр сунул ему монету и тот заулыбавшись убрался, начиналась служба, собор стал наполняться людьми, путники вышли, но Андрей долго пялился на двери и скульптуры над ними, а потом еще раз обошел собор пешком. Стольник не препятствовал – собор действительно очень величественный и прекрасный, удивительное произведение людского гения. Забрав коней, они поехали к расположенному неподалеку Лувру, Андрей посетовал, что нет какой-нибудь высокой башни, откуда весь город можно поглядеть.

Тучи снова закрыли солнце, поэтому королевский дворец с черной крышей как-то мрачно стоял и не производил такого волшебного впечатления как собор. Да еще мясники выгнали прямо перед дворцом стадо визжащих свиней, лениво стали их забивать и жарить на обед министрам. На потроха набежали собаки и устроили грызню. Понятно было отчего король отсюда напрочь съехал в этом году, окончательно перенеся двор в Версаль. И брат его уговаривал остаться и все придворные, но Людовик был непреклонен и его можно было понять. –. Версаль был посвежее, там много деревьев, ветерок, устраиваются фонтаны, просторно. Здесь же, беспорядочно разбросанные дворцы Тюильри и Пале-Рояль, тоже не сильно веселые на вид, создавали гнетущее впечатление. Даже устраиваемые для завлечения короля зеленые кущи вдоль дороги от Тюильри до Версаля как-то картину не оживляли. Пока по сравнению с версальскими геометрическими парками, тут было нагромождение канав и суетящихся рабочих.

Оставалось только поглядеть Дом инвалидов – дом призрения заслуженных армейских ветеранов, но Андрей отказался, сославшись, что старых вояк насмотрелся еще в полку. А так оставался замок Тампль, Бастилия и Арсенал, узнав, что первые две используются как тюрьмы, Андрей сказал, что и тюрем нагляделся от пуза, а хранилище пороха неинтересно. Так, что, пришлось двинуться через узкие улочки к Монмартру – тут и понадобился второй платок, вытащенный Петром из-за манжета и надушенный лавандовым маслом из Грасса. По примеру стольника, Андрей приложил платок к носу и тогда смог дышать, до этого, въехав в переулки, он выглядел как угорелая кошка, не знавшая помереть ей или немного повременить. Вначале он пытался дышать через ладонь, потом совсем не дышать, а потом Нарышкин увидел его страдания и пришел на помощь. И было отчего мучиться – началась самая восхитительная часть Парижа 1682 года – узкие улочки, заполненные двух-трех этажными домишками с живущими тут горожанами, мелкими ремесленниками и служащими. Грязь тут была особенно черная, жирная, отдавала серой и могла даже прожечь одежду, столько в ней содержалось всяких нечистот.

Канава проходила прямо посреди улицы, в ней плавало всякое, попадались и дохлые полуразложившиеся кошки, собаки, крысы и вороны, да собственно чего там только не было, но смотреть на весь этот ужас не хотелось. Самое вкусно пахнущее, что попадалось, так это конские яблоки. Жители тут же в канаву совершали свои естественные потребности, причем как женщины, так и мужчины. Из окон выплескивали без всякого предупреждение в лучшем случае помои, поэтому ехать приходилось осторожно и как только ставень откидывался, тут же все на улице подбирались, как в ожидании гранаты. Что говорить о том, как выглядели сами жители: чумазые оборванцы, с такими колтунами на голове, что увидь такое российский государь, повелел бы всех поначалу отмыть, а затем посадить на кол. Среди всего этого, разбрызгивая грязь туфлями с бархатными бантами, вышагивали дворяне, опираясь на золоченые трости. Они носы не зажимали платками, видать уже притерпелись, как и вполне себя чувствующие жители, целующиеся над этой самой канавой, жующие хлеб и кормящие детей. Андрей хотел было оставить в переулке свой завтрак, но пару раз сглотнув и отпив коньяка из фляги, героическим усилием продолжил путь, благо показалась улица Сен-Дени, а там пара шагов до дома с таверной «Нормандия», где и обретался на третьем этаже Миньон. Эта улица была пошире, воняло поменьше, хотя тоже прилично.

Поспрошав у таверны, путники выяснили, что вход в апартаменты находится с внутренней стороны стены, там были ворота, при них привратник, строгий и подозрительный, с мушкетом, шпагой и двумя пистолетами, в кирасе под свободным кафтаном. Привратник спросил чего надо и уразумев, что это по приказным делам, заговорил по-русски шепотом, спросив кто такие и чего на самом деле надо. Послушав чистую русскую речь, он открыл маленькую дверцу и впустил. Внутри оказался целый город, суетились люди, были конюшня, пекарня, мясник прилаживался резать хрюшек, стояли возы со снедью. Однако, стольник приметил десяток крепких ребят с пистолетами за поясом, то тут, то там расположившихся в удобных для обстрела местах. Резиденция была выбрана удачнейшим образом – оборону держать легко, уйти из города запросто, хоть по улице прорваться, хоть по крышам через стену. Таверна похоже тоже принадлежала Приказу, как прикрытие возни и массы появлявшихся людей и грузов. Так, что в Париже имелась целая русская крепость и будем надеяться, что известно про то властям не станет. Их встретил малый, также тихо по-русски пригласивший к патрону, как на здешний манер они называли Миньона.

Тот обнаружился в прекрасном кабинете красного дерева с библиотекой, там горел камин, аромат коньяка пропитал все вокруг. Миньон возился с бумагами, поэтому жестом предложил присесть и угощаться жженкой, сыром и мясной нарезкой. Что-то дописав, он передал это мальцу, тот прочитав кивнул и исчез за дверью, Миньон откинулся в кресле, чуть поморщившись и коснувшись раны на боку. Разлив по бокалам коньяк, он поднял чарку и отпил глоток, пожевав буженины.

– Здравствуйте, робята, – печально улыбнулся он, – как живется?

– Бородатого упустили в Венеции, там еще повздорили с местными евреями из гетто и брави, но удачно бежали, – доложился Петр, – ждем распоряжений.

– Бог с ним с бородатым, он вроде пока молчит, найдем как-нибудь. Я вообще удивлен как вы так быстро доехали, мне едва вчера сообщили, что вы до Венеции добрались. Ну, мне вообще пока нравится как вы служите, бодро, качественно, без огрех, не то, что некоторые. Как устроились?

– Отлично, хороший дом, даже маленький дворец можно сказать, познакомились с Андре Ле Нотром случайно, хотим отдохнуть недельку перед следующим заданием.

– Отдых дело святое, уставшие вы мне не нужны, но и сказать, что ужасно сложное задание у вас тоже нельзя, половина Франции мечтает о таком – вам надо устроиться при дворе.

– В смысле получить должность и бывать там или как?

– Тут надо подумать, – разлил еще коньяк патрон, – ваши новые связи могут оказаться кстати, заплатите садовнику и он устроит вам аудиенцию у короля, а там очаруйте его, может должность даст или ищите иной способ стать пажом.

– Я могу войти в Версаль как поставщик двора, компания «Холланд Мот» обеспечивает по скромным ценам половину армии и флота.

– А, молодец, пользуешься сказкой вовсю, хорошая идея, но как отнесутся к купцу дворяне?

– Пара вызовов на дуэль, пара тяжелых ранений соперников, служба у Вобана, турецкий плен, большое состояние, наглость, все это сделает меня на некоторое время необычайно популярным, король захочет меня видеть и остальные вслед за ним.

– Опасно, но действенно, наслышан про вашу дуэль, это было неплохо, задание как раз вращаться в среде министров и самого короля по возможности, а также его брата, слушать, что они там бросают вскользь. Имея ваше представление о политических делах, из недомолвок можно многое почерпнуть, но сомневаюсь, что купец сможет пробиться в окружение короля. По возможности нужно также помочь нам отыскать шевалье Матти Гамелена, это такой высокий старик, иногда появляется то здесь, то там в салонах или при дворе.

– Постараюсь, не в первой, что-то меня коронованные особы вниманием не обходят. Шевалье тоже отыщем, приметы его и привычки нужны. Но для двора потребуются неимоверные суммы, экипаж, слуги, платье одно стоит как деревенька поменьше, придется устраивать балы, заказывать картины, целое состояние.

– Все уже получено и утверждено, дом в Сен-Жермене арендуете на год, здесь векселя, получите по ним нужные суммы, – поглядел на бумаги Миньон, – карета в Шантийи отличная от разорившегося герцога осталась, только герб приделать, кони его же, чистокровные верховые, для кареты полукровки, но исключительные, очень красивые, вороные, уже заказаны, приедете у дома стоят. Костюм вот по этому адресу пошьют за нормальные, а не безумные деньги, можете там заказывать хоть раз в день, никаких проблем, хозяин мастерской у нас на крючке по-полной. Будет шить как миленький по разумной цене, это тоже при дворе важно менять платье хотя бы раз в неделю. Раз дом хорош, слуг я пришлю из наших, будете балы закатывать. Художник хороший Шарль Ле Бен, у него картины покупайте и заказывайте, мы заодно домой их будем отсылать, чтобы тут не пропадали. А, учителя танцев, Джакомо Ди Маджио пришлю, тут все в прошлом месяце поменялось опять, подтянет по этикету и пляскам.

– Надеюсь соблазнение девиц в урок не входит? Не хватало только сифилис получить или французский насморк.

– А на твое усмотрение, девки тут, конечно имеют большой вес, но то, что нас интересует – политика, финансы, война и интриги высокого уровня, в них они дело десятое. Поэтому завязывай связи с мужчинами, ну в смысле деловые, а баб на свой выбор, что я не понимаю, бывают и тут хорошенькие, особливо из Нормандии или польки. Но толку от них чуть. Ну и сам знаешь – кто в белилах и пудре, да парик побольше и лицо все в мушках – сифилитик, лучше тех обходить за версту, кто только из провинции, те посвежеете и чистые пока.

– Тогда мы немного передохнем и за дело?

– Несколько дней можете отдыхать, хозяйством занимайтесь, все равно король отбыл на охоты, потом по фавориткам, Версаль только, что не заколотили. Отдохните пару дней, а потом в борозду и пахать.

– Слушаюсь, – по-военному вытянулся Нарышкин, поклонившись и они отбыли с Андреем.

По просьбе Андрея, выехали через ворота Сен-Дени и по городу не поехали, обогнув Париж по дуге с севера. Он насмотрелся, вернее нанюхался Парижа, поэтому столицу предложил объезжать стороной и лучше за пару верст. После пахнущей пирогами Москвы и морем Амстердама, он предпочитал больше в воспетые куртуазные города, вонявшие почище деревенского отхожего места, не соваться. Вернувшись в дом, там обнаружили целую толпу людей, притащивших коней, отличных черных парадных жеребцов и серых нарядных скакунов для повседневности, возы всяких диковин и мебели для обстановки дома и отменного каретного матера. Тот, узнав чей герб ему ладить на дверцу, поклонился и удалился возводить золоченую резную композицию. Пока всех разогнали по лавкам, пока устроили десяток слуг, присланных Миньоном для создания видимости богатейства, совсем замаялись, тут прибыл Андре с целой кучей своих приятелей архитекторов, художников и инженеров, вскоре все обедали в общей зале. Повар превзошел все ожидания, обед был просто божественный.

– Вы, я смотрю, все же останетесь? – спросил Ле Нотр после подачи рябчиков, – думаете тут обосноваться?

– Считаете может стоит бывать при дворе? – скромно потупился Петр, – все же я поставщик королевского двора по десятку наименований.

– А хотите я вас завтра представлю Филиппу – младшему брату короля, герцогу Орлеанскому? – воздел мясо на вилке садовник, – он как раз остановился вчера в Сен-Жерменском дворце, мне будет несложно.

– Почту за четь, – поклонился стольник.

Утром, оседлав прекрасных коней, Нарышкин поехал вместе с Ле Нотром. Дворец был красив и обширен, с гигантскими парками. Садовник как раз занимался их переустройством, а заодно и ремонтом дворца. Андре с гордостью показал свою работу, Петр искренне подивился, он всегда уважал умение французов какую-нибудь неприглядную стенку увить плющом, загнуть деревья в виде ограды, обсадить все цветами и превратить в произведение искусства. Была весна, потому все цвело и благоухало, даже суетящиеся повсюду рабочие практически не портили картину. Воистину Ле Нотр был мастером устраивать парки, не зря его просто разрывали на части короли и всякие герцоги. Увлекшись осмотром пруда с интересными шлюзами для питания фонтанов, они даже не заметили как подошел Филипп, герцог Орлеанский, брат короля. Раскланявшись с этим бойким и говорливым, невысоким и черноволосым господином стольник остался в сторонке, пока тот давал указания Ле Нотру. Вскоре они наговорились и брат короля обратил внимание на Нарышкина.

– Так значит вы бежали из турецкого плена? – спросил он, – и еще умудрились сохранить отцовскую компанию в Амстердаме? А также послужили у Себастьена?

– Да, ваше высочество, – поклонился Петр, – судьба была благосклонна ко мне.

– Расскажите-ка мне про турок, – начал Филипп.

Они прогуливались по парку, стольник в красках расписывал восточные обычаи и дворцы, женщин, войска, базары. Потом они перешли на тему политики с Нидерландами, всегда животрепещущую во Франции, обсудили победу при Касселе и возможность захвата Люксембурга. Брат короля живо интересовался голландскими художниками, Петр даже посоветовал ему нескольких малоизвестных молодых, но очень талантливых, не дерущих за полотна втридорога. Филипп хохотнул, дескать хотя они и королевской крови, но экономить тоже следует, отремонтировать замок стоит другой раз казне слишком дорого. Уже глубоко за полдень, перейдя на разговоры как лучше травить дичь, герцог предложил отобедать.

На обеде собралось совсем мало народу, герцог прибыл сюда внезапно, оставив свой пусть небольшой, но такой же пышный как у Людовика двор в Пале-Рояле. Он приехал навестить маркизу де Монтеспан, остановившуюся во дворце по дороге из Версаля в монастырь Сан-Жозеф. При ней были дети Луи-Огюст и Луи-Александр, одному немного нездоровилось, поэтому пришлось несколько дней погостить. Филипп, благоволил к бывшей фаворитке брата, хотя король после замятого дела с отравлениями отставил маркизу от себя. Как понял Нарышкин из того, что знал до этого и недолгого общения с этим премилым человеком, брат у короля был очень хорошим человеком, не зря все в нем души не чаяли.

На обеде также шел совершенно непринужденный разговор, главным рассказчиком был стольник, благо хотя аристократы были почти всемогущими людьми, но видали они мир гораздо меньше последнего португальского матроса. Филипп еще повоевал во Фландрии, а маркиза кроме Парижа и Версаля почитай нигде не бывала. Оттого им было интересно послушать про шведские холода зимой или бал пьемонтской знати в Казале, благо Петр еще неплохо рассказывал. Он запросто отвечал на их разнообразные вопросы про дальние земли и обычаи, поскольку на самом деле при всей важности персон, им редко попадаются люди, не робеющие при них и многознающие. Благодаря своему виконтству, а по сказке Александр Мот и Филипп приходились друг другу кузенами, как впрочем, и королю, стольник мог чувствовать себя вполне спокойно и непринужденно. А поскольку он вообще был на службе у русского царя и не собирался долго жить во Франции, заводить тут семью и хозяйство, Нарышкин мог позволить себе чуть более развязанную манеру в разговорах и шутки поострее, что очень нравилось присутствующим. Также он спокойно поддержал легкую пикировку, принятую при дворе, где часто кидаются колкостями и двусмысленностями, вызвав улыбку маркизы и хохот графа. Расстались они почти друзьями под вечер, Филипп настоял, чтобы Петр прибыл через два дня в Версаль, он представит его королю, чтобы стольник и того потешил своими россказнями. Так, что затея удалась.

Миньон, узнав о приглашении поздравил, что стольник так быстро осуществляет задуманное. Ле Нотр тоже порадовался, что все так удачно прошло, ему часто приходится представлять молодых художников или музыкантов, немногие могут похвастаться таким скорым признанием. Петр хотя и отдыхал, но занимался с Ди Маджио танцами, тот учил его ходить с тростью, ставил ему парижский выговор и рассказывал о тонкостях двора. Оказалось военный министр Франсуа-Мишель Ле Телье терпеть не может маркизу де Ментенон, а та нашептывает королю всякие гадости в ответ. Кольбер впал в королевскую немилость, да и сам король отдаляется от фавориток, все больше попадая под влияние католических догм. Так, что, хотя двор еще сохранял былое беспутство, но за каждой занавеской уже не лишали чести фрейлин. Ужесточилось наказание за дуэли, хотя их популярность от этого только выросла, в одном Версале происходило около тысячи в год, и тысячи две дуэлей в Париже. Поменялись немного дворцовые шутки над новичками, сменились противоборствующие партии, кто-то остался не у дел, потому как потерявших покровительство редко принимали на враждующую сторону.

Также компания, собиравшаяся каждый вечер у Ле Нотра, а больше того у его племянника, становилась неиссякаемым источником сплетен и информации о дворе. Все были молодыми, бедными и амбициозными провинциальными дворянами, они с жадностью впитывали всю эту придворную шелуху и считали это единственно важным в своей жизни. Стольник другой раз с большим трудом сдерживал себя, чтобы не захохотать, когда двое здоровенных лбов, разряженные в шелк чуть не подрались из-за того, кому из них выгуливать завтра собачек какой-то стареющий графини. Однако в большинстве тут были музыканты, художники, поэты, архитекторы, инженеры, поэтому было с кем поговорить, узнать что-то интересное и полезное.

Портной сшил два костюма по последней здешней моде, Петр едва себя узнал в зеркале, такой ворох бантов, складок, галунов, кружев был на него надет. С портным была толпа слуг, натягивавших все эти одеяния на стольника, тот стоически выдерживал переодевание, тоскуя по своей привычной русской одежде. Молодь при де Готсе только восхищенно замирала, глядя как стольник кривясь пытается в этом ужасе как-то непринужденно двигаться. Кое-как ему это удавалось, больше всего Петра беспокоило, что перевязь шпаги очень низкая и чтобы выхватить ее потребуется чуть присесть. Да и шпага была приложена к костюму не боевая, а парадная, зубочистка чуть тоньше. Портной заворчал, поскольку стольник потребовал внутренний карман, куда конечно справный пистолет не поместится, но хотя бы маленький пуффер засунуть можно. Башмаки жали и невзирая на уверения, что всем жмет, Нарышкин потребовал их сшить из мягкой кожи, чтобы даже при беге было удобно и не сваливались. Затем Нарышкин просто шокировал беднягу своим заявлением, что хочет внутри шляпы мушкетерскую железную чашку. Шляпник, пришедший с портным уверял, что форму шляпа с роскошными завитыми страусовыми перьями будет держать безупречно. Однако Нарышкин указал, что такая железная чашка принцу Конте жизнь спасла при ударе саблей по голове. Портной со шляпником стали настаивать, что Версаль не поле боя, однако их быстро осадили, предложив выполнять указания, а не спорить. Покорно согласившись, портной занялся подгонкой и переделкой всей этой мишуры, через день стольник запросто мог присесть, подпрыгнуть, ничего не выронив и пробежать пару сотен метров не сбив ноги в кровь. Перевязь тоже укоротили, сделав чтобы шпага эфесом ложилась в руку, да и саму шпагу нашли подлиннее и потолще. Это было легкое нарушение этикета, считалось, что только военные и истинные мужланы носят боевые шпаги, но при большом росте стольника это можно было допустить.

За шпагой пришлось тащиться в Париж лично, поскольку кому как не себе можно доверить такое ответственное занятие как выбор клинка. Лавки оружейников находились в квартале Марэ: люди победнее отправлялись за покупкой на улицу Омри или Лагарп у Малого моста, а те, что побогаче, – в предместье Сен-Виктор. Начали, разумеется с Сен-Виктор, хотя Петр и понимал, что там скорее найдутся вызолоченные зубочистки вроде давешней, и правда, все было забито толедскими и золингеновскими клинками, годящимися лишь жарить шашлык. Безусловно, все они являлись произведениями искусства, однако не оружейного, а ювелирного и художественного. Взять хотя бы эту шпагу с роскошной фарфоровой рукоятью и прекрасным, но тончайшим эфесом из золотой проволоки. Стоили они кошмарных денег, которая двадцать пять турских ливров, а которая и шестьдесят. Не то, чтобы стольник хотел сэкономить, однако покупать, так полезную вещь, поэтому отправились по другим лавкам у моста. Там уже продавали боевое оружие, не совсем годившееся для придворных приемов, были, конечно и там парадные зубочистки, однако достойные бедного провинциального дворянчика. В одной лавке нашелся однако неплохой хозяин, Петр с ним отменно побеседовал об оружии и вообще за жизнь.

– Ваше желание купить шпагу красивую и боевую понятно – все ходят с поистине безрассудно маленькими клинками, пусть даже сейчас просвещенное время, когда разбойники не таятся за любым кустом, но добрая шпага еще никому не мешала. У моего брата в Амьене, что проживает на прославленной улице оружейников – Фурбисри, есть одна такая. Шпага толще парадных в полтора раза, длиннее на четыре дюйма, с очень крепкой гардой, однако, богато украшенной. Ножны тоже отделаны костью и серебряными украшениями, хотя клинок побывал в десятках дуэлей, состояние превосходное. Клеймо неизвестного мастера, ковали ее возможно здесь, в Париже на заказ. Она принадлежала одному рослому дворянину, бывавшему при дворе и слывшего известным бретером, для невысокого человека ее баланс неудобен, однако вам, я думаю, будет в самый раз. Если вам хочется ее приобрести, я тут же пошлю за ней верхом слугу, благо малый скачет как сам дьявол. Благоволите оставить задаток, она с доставкой будет стоить десять ливров.

– Спасибо, вот десять ливров, шпагу прошу доставить мне домой в Сен-Жермен.

– Вы чрезвычайно добры, господин, завтра к вечеру клинок будет у вас.

Лавочник не обманул, малец на взмыленной лошади прибыл даже раньше – к обеду. Шпага была роскошной, хотя и на грани нарушения этикета, однако, с такой не страшно схватиться даже с мушкетером, с их огромными толстенными клинками. Привыкая к новой шпаге, Нарышкин сделал пару выпадов, Де Готс составил ему компанию и они украсили звуки дня чистым звоном клинков. На это сбежалась поглядеть челядь, даже из-за забора поглядывали местные жители. Баланс оказался что надо, гарда надежно защищала кисть, вес был вполне допустимым, ей было легко фехтовать, в то же время запросто можно было нанести рубленную рану, чего тут не любили, предпочитая уколы. Так что, приобретение было к месту, уж больно парадные шпаги неудобны и легки.

Продолжая резвиться со шпагой, стольник услышал как подогнали обещанную карету, грохот стоял неимоверный, мостовая у дома была в плачевном состоянии, впрочем, как и все дороги королевства. Карета тоже вызвала восхищение присутствующих, она была из тех вещей, что неброские, но сразу показывают статус. Отлично лакированная, черная, с прекрасными колесами, легко управляемая, с мягкими сидениями и толстыми стеклами. Ход был мягкий, пока доедешь до дворца, позвоночник не ссыплется в панталоны. Герб был украшен как надо и завтрашние сплетни будут в пользу Петра. В карету сразу набили оружия и огненных припасов, а также саблю.

Как и было условлено, на третий день поутру, стольник выехал в Версаль. Там уже ожидал секретарь Филиппа, он провел его во дворец, Андрей остался при карете травить байки слугам. Им всем пошили отличные ливреи из черного с золотыми галунами бархата, челядь была довольна обновками, правда в ужасе, что их заставили мыться прежде чем выдать одежду. Миньон прислал местных французов, поэтому им потребовалось долго втолковывать, что хозяин живет чуть по другому, чем знать, которую Людовик аж эдиктом заставлял хотя бы брызгаться крепкими духами, чтобы они заглушали зловоние от тел и одежд. Петр, бывавший во дворце, обреченно вошел со двора в здание, стараясь побыстрее привыкнуть к тяжелому духу стоящему в залах. Со двора в залы еще подтягивало костром, где колбасник жарил только что разделанных свиней, так что ожидая аудиенции у герцога, стольник устроился рядом с букетом свежесрезанных цветов и старался дышать пореже.

Стольника провели к герцогу. Филипп обнаружился у своего брата-короля, тот как раз принимал утренний туалет. Королю, лежащему в кровати, подавали салфетки, вымоченные в ароматическом уксусе, протирали ими королевское лицо и руки. Затем король присаживался на специальный стул, дабы отправить естественные потребности. Ожидавшие в соседней комнате царедворцы, завидев открытые двери, низко кланялись и король шел одеваться, скидывая ночную рубашку. При всем этом находились первые лица государства, что считалось большой честью, за право присутствовать случались целые баталии. Людовик был традиционно не в духе, общеизвестно, что король не переносил клопов и плохо из-за них спал. Он столько раз выговаривал, чтобы ему устроили балдахин над кроватью получше, дабы клопы не пикировали с потолка, но насекомых не убывало. Поэтому с утра короля было лучше не трогать – он ворчал, слушал доклады и зевал.

Затем король и Филипп присели за стол, больше никого не было, придворные толпились сбоку, Петр затесался в задние ряды, поближе к очередному букету. Завтрак через полчаса закончился и король решил прогуляться. Тут в парке Нарышкина и представили, монарх скучающим взглядом скользнул по нему, ронимая, что Людовик видит разряженных в пух и перья графов и герцогов каждый день пачками и его нужно как-то удивить, стольник подозвал слугу и предложил королю небольшой подарок – присланный как раз для такого случая Миньоном. Чем можно удивить короля? Ну, конечно, охотничьей птицей: алеутский сокол из личных птиц царя Алексея Михайловича, очень большой, с гигантским клювом, черно-белый красавец, такие были в Европе жуткой редкостью и являлись поистине королевским подарком. Людовик сразу же оживился, поняв какое сокровище ему поднесли, он такого великолепия еще не видывал, начав возиться с птицей, монарх позабыл обо всем на свете. Филипп смотрел на брата с улыбкой как на неразумное чадо, вскоре, конечно, притащили голубей и пока они не кончились, соколу приходилось с перчатки короля раз за разом взмывать в небо.

Наигравшись с соколом и повелев унести его, Людовик с поднявшимся настроением, обратил внимание на стольника. Поговорив с ним десяток минут о том о сем, король что-то напевая направился во дворец, бросив на ходу, чтобы брат нашел для молодого человека место камер-юнкера, поскольку он желает с ним иногда говорить. Так Нарышкин получил небольшую, но должность, позволявшую бывать в Версале в любое время и по любому поводу без сопровождающих. Чтобы поблагодарить Филиппа, Нарышкин подозвал того же слугу, он передал карликового игрунка брату короля. Тот обрадовался такой забавной зверюшке, похожей на маленькую желтую обезьянку с гривой, состоящей как будто из перьев. Покровительственно улыбнувшись, Филипп кивнул и удалился, развлекаясь с бойкой зверюшкой на ходу, а стольник пошел выполнять задание – знакомиться с вельможами и слушать их пересуды.

Все залы Версаля были забиты просителями – они выстаивали часы напролет, ожидая пока пройдет король или хотя бы нужный вельможа. Кто орал свои просьбы с места, кто униженно бежал за сановниками со своими бумагами и резонами, больше всего тут, конечно, занимались не государственными делами, а просили содержание, пенсию, выпрашивали должность побогаче. В общем, ничего нигде не меняется, все время какие-нибудь прихлебатели да у трона найдутся, Нарышкин потолкался там, побродил здесь, скучища была неимоверная. Редкие дамы порхали обходя просителей стороной, в основном сами окружая какую-нибудь маркизу или графиню, стараясь заслужить ее расположение. Министры, конечно, в этой шушере не находились, они работали в кабинетах, что тут можно было полезного для государства выведать непонятно, но послали разведывать – надо разведывать. За пару часов он потерся в нескольких группах, послушал сплетни о грядущей аннексии голландских земель, о турках, угрожающих Вене, о плохой выучке флотских офицеров, о дорожном строительстве, но особенно секретного в тех разговорах не было.

Устроившись у букета на клавесине, стольник откровенно скучал, да и устал слоняться по дворцу, диванов или стульев тут не держали, очень знатной даме могут дать табуреточку, что считается великой честью. Так что, спина начинала разламываться, а если бы не удобные туфли, то мозолей было бы не избежать. Рядом стоял не менее скучавший молодой человек, с аппетитом поедающий апельсины, которые ему подавал из вазы арапчонок.

– Вы я вижу тоже скучаете в это царстве меркантилизма и лизоблюдства? – обратился поедатель апельсинов к Петру, – угощайтесь, кормить тут не будут.

– Спасибо, ваша милость… – принял фрукт стольник.

– Ну, граф де Турнон и прочая, какое это имеет значение, зовите меня запросто Пьером.

– Тогда, Пьер, мы друзья по несчастью, я виконт и тоже скучаю, зовите меня Александр, – в тон графу сказал Петр.

– Если бы не мой папенька, настаивающий на том, чтобы я бывал хотя бы два раза в неделю при дворе, не вылезал бы из кабака или на войну поехал бы, сейчас правда, пока мир с голландцами, ну, да скоро наверняка новая заваруха будет, а вас, что сюда привело?

– Любопытство в основном, мне показалось будет забавным бывать при дворе.

– Может быть к вечеру, когда все напьются будет забавно, а сейчас скучища, на дуэль, что ли кого вызвать? Какая тоска.

Рядом остановились какие-то напудренные, в гигантских париках расфуфыренные молодцы и стали громко обсуждать стольника, как будто его тут нет. Это был излюбленный прием здешних бретеров, по-видимому они получили задание от своего покровителя прощупать новичка или может просто решили поразвлечься. Стоило держать ухо востро, дуэль в Версале может выйти боком, правда ему покровительствует брат короля, но станет ли он участвовать в судьбе дуэлянта если король рассердится? Тогда королевская записка и Бастилия, а там апельсинами не кормят.

– Видимо этот мальчик стал новым любовником королевского братца Филиппа, похоже шевалье де Лоррен ему прискучил, – сказал тот, что был повыше.

– Что вы господин, я думаю они отлично развлекаются втроем, – подобострастно поклонившись своему патрону, произнес тот, что был помельче и помоложе.

– Может быть выпустили указ который я не видел и во дворец теперь пускают торгашей, имеющих пару су для покупки костюма? – продолжал глумиться первый.

– Господин, эти крестьяне привозящие гнилую рыбу, теперь называются поставщиками двора и могут дышать с нами одним воздухом, – язвил второй.

Забияки стали коситься на стольника, ожидая видимо, что новичок поспешит их вызвать, однако тут следовало действовать по-другому, пусть они бросают вызов, а для этого следовало как-то отшутиться и довести их до бешенства невозмутимостью. К бретерам подошел еще один и нагло уставился на стольника.

– А вы граф слышали, – громко сказал Петр своему новому знакомому, – вроде какие-то попугаи чирикают рядом или это у меня в брюхе бурчит?

– Ох, виконт, эти попугаи своими зловонными клювами мне все уши прожужжали, – улыбнулся тот ровными зубами, – хотя они безобидные, чирикают, но не кусаются.

– Так может у них кусаться нечем? Они поди все силы на любовные игры друг с дружкой растратили, шпагу ручонки уже не держат.

– Правда ваша, виконт, мужеложничают каждый божий день, если проводить турниры, они выиграют их все.

– Сейчас же у Фарфорового Трианона, – зашипел тот, что был повыше, сжимая шпагу.

– На шпагах, тройная дуэль, – принял вызов граф.

Нарышкин не рассчитывал, что почти обязательная для новичка дуэль случится прямо сегодня, но особенно не огорчился, поскольку лучше сразу, чем ждать. Они с графом подошли к одному из его знакомых, тот, даже не спрашивая с кем будет драться, извинился перед собеседниками и отправился с ними. Петра всегда удивляла эта особенность французов собираться на парные или тройные дуэли вообще без повода. Причем отказаться если тебе предложили участвовать в дуэли нельзя, даже если против тебя будет биться родственник или друг. Поэтому, шагающий с такой развеселой улыбкой придворный показался стольнику абсолютно сумасшедшим. Прихватив еще каких-то знакомых как секундантов, все направились в парк.

Вскоре добрались до пустынного Трианона, постепенно разрушающегося. Его фасад был сделан в китайском стиле, насколько его представляли французы, конечно ничего азиатского в нем не было, просто отделка изразцами и вазы. Сейчас павильон был заброшен, король больше не появлялся здесь со своей фавориткой, да и сама она была отставлена от двора, поэтому тут как раз облюбовали место для скоротечных здешних дуэлей.

Все встали в позицию и без слов атаковали, Петр не очень представлял как будут драться его союзники, поэтому заранее решил биться почитай как один. И верно, веселого дворянина закололи первыми же выпадами, он упал и больше не двигался, Графа почти сразу ранили в правую руку и пока он перекладывал шпагу, проткнули ему плечо и ребра. Стольник остался один против троих, с другой стороны ему так было привычно, единственное, противников надо было ранить, да так, чтобы ранения были легкими, но ощутимыми. Шпага у него была длиннее и тяжелее, жалко даги не было, однако подобрав шпагу стонущего графа, Нарышкин стал фехтовать по-македонски, искусство редкое и драться с таким противником неудобно.

Отбив шпагу высокого, Петр аккуратно чиркнул кончиком второго клинка ему над бровями, оставив глубокую царапину на лбу. Тому кровь стала заливать глаза, он мешался своим товарищам, пропускал удары, поэтому стольник проткнул ему бедро и тот упал на одно колено. Двое усилили атаки, но умело уклоняясь, Нарышкин заставил их погоняться за ним, поэтому второму досталось вначале шпагой по руке, а затем он проткнул ему причинное место и ногу, отчего тот заверещал и упал. Третий, оказался фехтовальщиком получше, Петр отбросил шпагу из левой руки и взялся за противника всерьез.

Тот атаковал непрерывно, довольно умело и настырно, видимо это боевой офицер, не просто дуэлянт, он применял много армейских финтов, но парадная шпага была слишком легкой и короткой. За счет того, что шпага стольника была длиннее, противник несколько раз еле уходил от укола. Начав злиться, он стал делать ошибки, чем и воспользовался Петр – ему уже начинало надоедать, да и раненые истекали кровью. Вытащив противника на длинный выпад, стольник рассек ему ухо, а затем проткнул левое плечо, а поскольку тот не собирался угомониться, пришлось его оглушить эфесом.

Перевязав графа, стольник, поглядел остальных, противники были ранены, но живы, знакомый графа уже помер. Секунданты в это время замечательно обсуждали между собой подробности дуэли и как будут рассказывать о таком вечером на балу. Позвав слуг, Нарышкин сдал им убитого и раненых, тех увезли по домам, вернувшись во дворец, стольник ожидал реакции. Это только со стороны дуэль прошла незамеченной, десятки глаз жадно наблюдали и десятки ртов уже донесли если не самому королю, то его ближайшему окружению. Теперь оставалось только ждать – может караула и отправки в Бастилию, может ничего, а может и награды. Ссылкой тут не пахнет – один против троих, да он еще защищался, скорее в ссылку отправят зачинщиков, но в любом случае в ближайший час все решится, король обедает, настроение после обеда должно подняться, авось пронесет, а громкая дуэль очень полезна для вращения при дворе. Главное чтобы она оказалась не очень громкой.

Однако дело закончилось караулом: несколько гвардейцев, впрочем, очень вежливо потребовали сдать шпагу и проследовать в Бастилию. У офицера была небольшая записка, такими бумажками король отправлял неугодных в тюрьму. Там была скорее всего строчка: «уважаемый начальник Бастилии, пишу вам, чтобы сообщить о помещении в мой замок Бастилию некого Александра Мота и его содержании там до моего нового приказа. На сем прошу господа бога, чтобы он вас свято хранил. И подпись – Луи». Другой вопрос, насколько его затачают в Бастилию? Это, конечно, не Пиньероль, куда заточают на десятки лет, как беднягу Фуке, но хорошего тоже мало, вдруг король забудет про дуэлянта на месяц-другой, а то на год? С такими мыслями в тюремной карете, вытрясшей остатки мозгов, стольник въехал через подвесной мост, перекинутый через ров во двор тюрьмы со стороны Сен-Антуанского предместья.

Бастилия была как всегда большой, с массивными башнями, похожими на шахматную ладью, нонешний комендант не отличался особой жестокостью, оттого Петр не увидел ни колодок, ни кандалов. Его вполне любезно пригласили войти и провели в среднюю часть башни, там обнаружилась вполне благопристойная комнатка, правда его в нее определили через три двери, а на окне была тройная решетка. Из скудной мебели имелся топчан, стол и два стула, впрочем, по сравнению с обстановкой даже адмиральской каюты на корабле, тут было вполне даже ничего. В углу стояло ведро, для отправления естественных потребностей, на стенах ровными рядами были нацарапаны стихи, все же французы, их свободолюбивый дух постоянно надо было куда-то выплескивать. В окно открывался вполне себе неплохой вид, башня выходила на город, за домиками и деревьями виднелся Нотр Дам и Лувр, так, что было вполне комфортно.

С другой стороны могло быть хуже – всех пугали как раз нижние подвальные этажи Бастилии, где в клетках содержались опасные преступники и пойманные при попытках к бегству. Там кормили абы как, света почти не было, вонь стояла даже по сравнению с парижскими улочками невозможная. Туда могли поместить и дворянина, сильно провинившегося, не зря там в клетке, где нельзя было встать, целых десять лет томился епископ Верденский Гильом де Горакур. А уж сколько здесь пересидело вольнодумцев, поэтов и философов, так даже не пересчитать, поэтому у стольника были достойные предшественники, о чем еще мечтать?

Было уже глубоко за полдень, Нарышкин решил было вздремнуть, благо от него ничего не завесило: Миньон наверняка не станет суетиться, решит обождать, а Андрей может даже не знает, куда занесло Петра. Так что, стольник, решил улечься на голые доски, сбросив вонючий соломенный матрас на пол, однако услышал звук открывающейся двери, вошел офицер и поманил за собой. Они прошли через несколько коридоров и внутренний дворик, где прогуливались заключенные в кандалах, один из них, в окровавленных повязках оказался бородатый. Стольник это подметил и дальше они с офицером вышли в наружный двор и подошли к домику коменданта, внутри обнаружился и сам комендант, строгий такой офицер, что-то пишущий.

– Вас отпускают, только что пришла записка, шпагу вернет офицер у ворот – буркнул он, не поднимая головы, – надеюсь, что больше наше гостеприимство вы испытывать не станете.

– Тоже на это надеюсь, монсеньер, – кивнул Петр и вышел.

Выйдя за ворота, стольник пошел в сторону Арсенала, как он и предполагал, карета его дожидалась в Версале, тут, конечно, поблизости был двор Миньона, но мало ли за ним следили. Так, что добравшись до Арсенала, стольник купил там средней руки коня и отправился в Версаль, тут-то и пригодились мягкие башмаки и удобный костюм – одно дело ехать в карете, другой дело скакать по ужасным дорогам. Добравшись до резиденции, стольник отдал коня удивленным кучерам своей кареты и направился во дворец. Видимо придворные были наслышаны о дуэли и не ожидали увидеть так скоро отправленного в Бастилию, поэтому с удивлением шептались по углам.

Вскоре Петра, как и ожидалось, позвали к королю, тот заявил, что его ввели в заблуждение россказни секундантов, защищавших своих патронов. Излишне было ожидать от Людовика извинений, сам прием и был извинением, да впрочем, Нарышкину и того было достаточно. Монарх был весел, Филипп тоже смеялся, обещая как выздоровят его противники, отправить их самих в Бастилию, секундантов уже туда отправили. Король хотел от него самого услышать подробности дуэли, Петр рассказал извечную байку как они гуляли по лесу, встретили троих незнакомцев и получилась случайная стычка. Нарышкин старался выглядеть максимально виноватым и выгораживал участников дуэли. Узнав от него подробности всех ранений и самой схватки, сравнив их с донесением соглядатаев, Людовик милостиво даровал прощение, но пригрозил, что в следующий раз, новоиспеченный камер-юнкер так легко не отделается. Покинув совсем развеселившегося монарха, Петр отправился домой обедать и отдыхать, для первого дня при дворе это был явный перебор.

Дома его ждала очередная записка от Миньона, тот остановился по делам в Сен-Клу и предлагал встретиться. Не утруждая себя тряской в карете, снарядившись в нормальные, а не придворные одежды и прихватив Андрея в польском кафтане и при сабле, Нарышкин вскоре был в предместье. Там стоял кабак, где собирались армейские офицеры, Миньон что-то кому-то выговаривал, затем заметив стольника отправил с глаз долой. Поди выведывал и вынюхивал по своему обычаю.

– А, узник совести объявился, недурственно ты первый день во дворце провел. Мне как доложились, что тебя в Бастилию упекли, я чуть из седла не выпал, а второй раз чуть не выпал, узнав что ты уже снова в Версале. Быстро у вас царедворцев получается.

– Ладно, будем считать недоразумением, король уже считай извинился.

– Жестковато конечно, но так удачно с этой дуэлью получилось, просто несказанно – проткнутая мошонка принадлежала Гильберту де Лагероньеру графу Жискару д’Эстену, хотя и приходящемуся дальним кузеном королю, но тот последнее время его терпеть не может. Остальные раненые из партии противостоящей Филиппу, а брат с королем сейчас дружны, так, что двору была оказана хотя мелкая, но заметная услуга, как раз искали приличествующий повод услать их подальше. Ну, в Бастилию их вряд ли определят и секунданты уже выпущены, но в Париже им всем не появиться теперь много лет. Не сказать, что будешь фаворитом, но к тебе будут благосклонны, тем более случайно заточили в Бастилию и чувствуют вину. Если ты не будешь просить должностей и денег, а мы доподлинно знаем, что не будешь, то благосклонность продлится произвольно долго. Через полгодика, подбросим королю и Филиппу еще каких-нибудь диковин, чтоб не забывали, у меня где-то тут охотничий гепард завалялся, в карты выиграл у султанского паши или еще чего придумаем.

– Я тут в Бастилии бородатого видал, он там в кандалах.

– Отлично, пошлю туда людей потолковать с ним, если удастся. Молодец, работай дальше.

– Так мне что делать-то?

– Ну, езди в этот курятник, бывай раза по три в неделю не меньше, на все крупные балы обязательно, играй в карты, много не проигрывай, но королю или брату, если позовут, проигрывай все, что есть, для этого таскай сотню экю всегда. Слушай разговоры и пересуды, но основная задача сейчас найти этого неуловимого шевалье Маттиу Гамелена, иногда его кличут бароном. Совершенно фантастический персонаж, все его видели буквально час назад, но куда он делся никто не знает. Он снова появился при дворе, фигура неуловимая, работал на нас вполне исправно, потом куда-то пропал, пол года вестей не было и опять вышел на связь, только старым шифром. Информацию дает проверенную, хорошую, но грызет меня сомнение – рука в донесениях та же, почерк, но информация стала больно размытая по военным делам, зато политика, сплетни также точно передается. А Маттиу был вояка говорят знатный в свои времена, сейчас-то почти старик, с чего так обще передается тактика постепенной атаки? Раньше писал более четко.

– Как выглядит сей фрукт?

– А леший его разберет, кто в полку его знавал давно, говорят высокий, светловолосый, тонкий в кости, изящный, кто видал недавно, говорят бородатый крепыш, по описанию чем-то на нашего бородача давешнего смахивает, не мог же утрястись за годы. Другие говорят, что Гамелен высокий, но чуть сутулится, пожилой и какой-то слегка неуверенный в себе, третьи наоборот считают, что это высокомерный и презрительный субъект. Странный тип, постарайся к нему подобраться, его пощупать надо бы самого, проверить источники.

– Так может Гамелен и есть бородатый? – предположил Андрей, по традиции в барские разговоры не встревавший.

– Да не похоже, Гамелен аккуратный и утонченный интриган, не был замечен ни в одном грязном деле, всегда как-то искусно обходил убийства. Бородач же мясник, идет напролом, постоянно окружен трупами и зловонием. Гамелен выведывает секреты министров и королей, бородатый возится с чернью и убийцами. Так, что вряд ли, но может их что-то связывает, уж больно часто их стали видеть вместе или они влезают в одно дело, надо попытаться все про них разузнать.

– Будем искать.

– Да, по этой дуэли, раненый де Турнон-то сынишка большой шишки в военном ведомстве, проведайте его.

– Завтра собирался, надо же поглядеть как он там, отчаянный малый, хотя безголовый. У меня кстати такой вопрос – брат королевский Филипп он как больше с женщинами, с мужчинами или со всеми сразу спит? Мне-то не придется от него отбиваться в укромном алькове?

– Ну, тут сказать сложно, у него детей – полк составить можно, две своих жены, известен громкими скандалами с чужими женами, а любовниц никто не считал. С другой стороны любил и шевалье де Лоррена, что уж тут скрывать, были любовники и до него и после. Тут же сам знаешь – они разницы между мальчиками и девочками не делают, кого поймали, того и отодрали в алькове. Так что, встречайся с ним в официальной обстановке, выкажи четкий акцент на женщин, насильно сам понимаешь не обесчестят, ты без пяти минут граф, с острым клинком и твердой рукой, не слуга какой-нибудь. Но оглядку-то имей, мало ли у них на уме у лягушатников. Сам хожу осторожно, до пьяна не напиваюсь и по трактирам не валяюсь, у меня за это время так двух слуг пьяных в дымину здешние мушкетеры оприходовали, до сих пор сидеть не могут. Поэтому стерегись. А так Филипп молодец, его все очень любят, через него все дела и делаются, воевал удачно, внешней политикой ему брат не дает заниматься, а внутренняя вся на нем, короче связующее звено между королевским двором Версаля и всей Францией, включая Париж. Так что, с ним общаться надо волей-неволей, второе лицо, если не первое в стране, дай ему понять, что лишнее не позволишь, он весьма понятливый.

Глава 10

Кровь этого святого человека на вас. Легко убить святого, полковник, попробуйте также легко убить грешника.

Диего де ла Вега, фильм «Зорро (1975)»

Стольник несколько дней подряд посещал увеселения. Судачили, что король стареет, все больше попадая под влияние католички маркизы де Ментенон, отчего празднества стали не такие пышные. Неизвестно какие они были раньше, но ломящиеся от всякого столы, толпы полуголых пастушков, отплясывающих с не менее обнаженными нимфами, как-то было сложно представить еще более разнузданными. Ужасающей громкости фейерверки разрывали небо и сотрясали во дворце стекла. Придворные ели, пили, снова пили, совокуплялись отойдя за кустик, гадили, танцевали, причем часто делали это все одновременно. Нарышкин пользовался особым расположением Филиппа и восседал неподалеку от короля сразу за фаворитами и высшими сановниками. Его именовали не иначе как «любезным кузеном короля и его брата», так что, проходя мимо, Петр был вынужден раскланиваться или выслушивать речи наиболее отчаянных просителей. Ловя завистливые взгляды, стольник только усмехался и вяло ковырял плохо помытой золотой вилкой десерты. Есть он тут зарекся – первый же пир закончился жутким поносом, все было по здешней традиции недожаренным с кровью, вино кислое и крепкое. Стольник пил исключительно токайское, сам Людовик пил венгерское вино и нахваливал, брезгуя французскими. Знакомые художники и поэты, запросто болтающие с ним дома, во дворце побаивались общаться со стольником, правда, если они попадали на пир, то сидели где-то на задворках и поговорить не было никакой возможности. Окружающие за столом сыпали плоскими шутками, приходилось их поддерживать, натянуто улыбаясь, слушать дурацкие истории или травить свои, истории имели определенный успех, но все равно было скучно.

Поутру запросто общаясь во дворце с купцами и поставщиками двора, стольник несколько раз ловил неприязненные взгляды дворцовых шаркунов, но положенная на эфес рука смывала недовольные гримасы как по волшебству. Завязались даже отличные сделки, было б не задание, Нарышкин посчитал бы отменной удачей такое расширение дел «Холланд Мот» и отцовских компаний, торгующих под прикрытием. Они давно хотели выйти на французские мануфактуры стекла и зеркал, до этого были вынуждены брать у перекупщиков в Амстердаме. Тут он запросто познакомился с владельцем, а тот узнав, сколько предполагается брать, дал просто нереальные цены. Конечно муранское стекло и зеркала лучше, но после того как французы переманили итальянских мастеров, во Франции тоже завелись неплохие, а главное недорогие производства. Тут же с поставщиками общались интенданты, инженеры, даже секретари министров случались. Нарышкин ловил каждое слово, лениво цедимое секретарями, жалея что нельзя записать. Часто в разговорах упоминался шевалье Матти Гамелен, то как прожженный мошенник, то как честнейший партнер, он как выяснилось, общался в основном письмами, лично встречаясь редко. Окольными путями стольник выведал его адрес и тут же сообщил Миньону, тот начал следить за домом и выяснилось, что шпион там был, но уехал буквально пару дней назад. Петр улыбаясь и шутя старался выведать его новое место жительства, но никто с ним пока не встречался.

Через пару дней стало повеселее, несмотря на ранения появился де Турнон, он кряхтя, судя по собственным же заверениям преувеличенно, опираясь на трость приковылял к столу и плюхнулся рядом с Нарышкиным. Граф, как участник достопамятной стычки и пострадавший, находился в определенном фаворе, Петр заехал к нему на следующий день после дуэли, граф порывался встать с постели, но его насильно удерживали дюжие слуги, приставленные папенькой. Узнав как улучшилось его положение при дворе, де Турнон обрадовался гораздо больше, чем можно было ожидать от так смертельно скучающего в Версале человека. Пока стольник гостил, прибыл и старый граф, решивший проведать своего раненого младшего сына. Почтительно выслушав ругань про участие в дуэли и юношеское безрассудство, Нарышкин снискал и расположение отца, не возражая и соглашаясь с графом. Тот глядя на благоразумие стольника, вскоре отошел сердцем и даже поблагодарил, что отбил раненым, но не покалеченным сына, эта троица бретеров славилась, что ни один их противник не остался без отсеченной кисти или носа. Разговорившись, они просидели до вечера, беседа шла на разные темы, де Турнон был многознающим человеком, с большим опытом, поэтому, они обсудили все, начиная от внешней политики Британии, до проблем использования пороха при высокой влажности. Старый граф весьма порадовался встрече и такому интересному разговору, предложив бывать у него в любое время.

Молодой де Турнон запросто теперь бывал у стольника, однажды ввалившись в комнату, где Петр обыкновенно читал книги, пока был хороший свет, граф даже обалдел. Он с изумлением поглядел на книги по фортификации, военному делу, политике, фехтованию и философии. Тут были все новинки, Андрей постоянно ездил в книжные лавки на набережной Сены, чтобы найти свежие издания или забрать сделанные заказы. Было и многое из того, что когда-то Нарышкину не удалось почитать или раньше он этого не понимал, а теперь время пришло. Рано или поздно это все придется освоить, надо разбираться в хитросплетениях мыслей человеческих, поэтому стольник наверстывал. Граф открыл первый том «Открытой кабалы» Христиана фон Розенрота и задумчиво поглядел на стольника.

– Я думал вы если читаете, то Юрфе "Астрея" или «Нимфа Сены» Расина, ну, если очень тяжко, то «Пульхерия» Корнеля, но все эти толстенные книги, неужели это может быть интересно блистательному виконту?

– Это мудрость предков и наших современников, нужно это все знать.

– Да вы, виконт, целите в министры, вот не знал, что такое честолюбие заключено в такое непохожее на государственного мужа тело. То-то мой папенька нахваливал вашу светлую голову и кричал, что если бы у него был такой сын, то давно уже стал военным министром или того лучше министром финансов, а не по девкам и трактирам шастать. Вот значит откуда ноги растут его морализаторства. Бросайте вы эти безобразия, виконт, поехали лучше в кабак.

– И то верно, уже смеркается, не буду глаза портить.

Нарышкин проводил в графом немало времени, благо тот хотя и делал вид, что не интересуется книгами, а нет-нет, да и блеснет знаниями. Однако граф предпочитал жить совершенно не заботясь о здоровье и будущем, веселясь напропалую, поэтому, на пирах стольнику было хоть с кем поговорить, де Турнон оказался разговорчивым и веселым. У него была куча таких же как он безрассудных рубак в друзьях, так, что стало повеселее. Танцы тут были скорее каким-то ритуалом, чем развлечением – это была сложнейшая игра, где показывался статус танцующих, их близость к королю, любая ошибка в иерархии могла привести хоть к дуэли, хоть к немедленному удалению от двора. Стольник предпочитал не соваться в эту карусель, бывшей поопасней сабельной атаки, ну, разумеется приходилось несколько раз за вечер отплясывать с местными красотками, сомнительного очарования и часто весьма почтенного возраста. За пудрой, мушками и париками сложно было разглядеть, что же там на самом деле под всей этой штукатуркой скрывается. Получив несколько зашифрованных в цветах посланий о свиданиях и пару десятков откровенных предложений отправиться передохнуть в алькове, причем графини, виконтессы и маркизы при этом бесстыже хватали его за всякое, стольник не приняв ни одного прослыл изощренным сердцеедом, предпочитающим занудливых простушек. Да, Нарышкин находил приятным общество смешливой кузины де Турнона, недавно представленной ко двору и троих дочек посланника Речи Посполитой, как многие полячки, они были возмутительно красивы. Болтая с ними на польском, стольник хоть как-то развлекался, те оказались более-менее знающими литературу и побывали уже во многих европейских городах, включая Москву и Смоленск.

Однако вскоре стольник получил на очередном балу хороший шок: был жаркий летний вечер, свечи и разгоряченные танцоры сделали совершенно невозможным присутствие в душной зале. Выйдя в парк, чтобы проветриться, Нарышкин столкнулся с Лизанькой едва не нос к носу, Лиза его не заметила в галунах и перьях, благо мало ли виконтов шныряет по Версалю и прошла мимо. Судя по гербам и некоторым признакам, Лизанька теперь стала баронессой, хотя в детстве сказывалась дочерью небогатого купчишки. Проследовав за ней, стольник узнал, что это баронесса Крейвен, вернувшаяся из путешествия по Италии. Решив пощебетать с ней о Гнездниках и пирогах с яблоками, Нарышкин попросил своих новых знакомых представить его. Увидев несколько расширившиеся глаза Лизаньки и заигравший на щеках румянец, стольник тем не менее услышал чистейший парижский выговор.

– Лизанька, что за маскарад, родимая, – сказал Петр по-русски, когда их оставили одних, – я тебя не выдам, но, что ты тут делаешь?

– Вы, ваша милость, видимо перепутали меня с полькой, я на этом языке не говорю, – захлопала ресницами Лизанька, говоря по-французски и легко стукнула его веером в грудь, засмеявшись своим звонким смехом, – но, можете меня сопровождать, приглашать на танцы и даже бывать у меня дома в Париже.

Не став настаивать, Нарышкин принял ее правила игры, то, что это была Лизанька – сомнений не было никаких – те же ямочки, тот же голос, да и вообще как можно спутать. Конечно, есть еще пара отличительных признаков, но это стольник поклялся для себя вскоре выяснить, пока они болтали на разные темы, общались с теми же полячками, к ним подходили и исчезали какие-то мимолетные знакомые. Вокруг Лизаньки и Петра собралась разношерстная компания воздыхателей, знакомых и даже очень серьезных придворных, с которыми Лизанька запросто раскланивалась. Вскоре пришел даже король, все согнулись в таких поклонах, что стольник думал старенького графа переломит как сухую палку, но нет, гнется старикан, как молодой, перед Людовиком. Что-то пощебетав с Лизанькой, прям как со своей дочерью и кивнув стольнику, король ушел, весело насвистывая. Хотя Петр мог понять такой ажиотаж – Лизанька была очаровательно проста и свежа на фоне всей этой напудренной кунсткамеры.

Король и его брат благоволили к Лизаньке, однако не делая поползновений больше, чем легкая беседа и веселая пикировка. Видимо король, натачавший два гвардейских полка бастардов поизносился и теперь меньше зажимал маркиз и фрейлин по темным углам, а ночью бежал еще к своей законной супруге. Впрочем, судя по всему, живая и свежая красота Лизаньки его не трогала, да к тому же, король явно не любил умных женщин. Филипп, известный развратник, устраивающий в Пале-Рояле настоящие оргии, тоже находил приятствие скорее в разговорах, он же как-то поделился с Нарышкиным шуткой короля в адрес Лизаньки – дескать будь девица на голову ниже короля, а не выше, он нашел бы применение и телу. По мнению Петра, увивавшегося подле Лизаньки, французы имели весьма странный вкус на женщин – те должны были иметь маленький рост, осиную талию затянутую в корсет, черные волосы и максимум что знать – расхожие танцы. Ну, и разумеется иметь приданое в несколько сотен тысяч ливров – брак здесь был обычным торгом между семействами. Аристократки, обученные латыни, чтению и искусствам, считались негодными женами, чуть не заразно больными, невежество просто насаждалась самими матерями, дочери желающие обучаться рассматривались как позор семейства. Поэтому, стольник, участвуя в совершенно честной конкуренции с рослыми мушкетерами и графами из Нормандии, любящих статных девиц, прекрасно проводил время, не опасаясь какой-нибудь прихоти всемогущего короля или его брата. Наоборот, их с Лизанькой стали замечать в приятных беседах с Людовиком за вечерними картами, где стольник радовал монарха, проигрывая ему небольшие суммы, за бильярдным столом, при игре в кегли или на охоте. Стольник даже заслужил похвалу монарха, тот сказал, что виконт играет в карты как граф де Лозен, только тот все время выигрывает, а стольник проигрывает, что королю нравилось намного больше.

На охоте частенько устраивали карусель – «конный балет» со сложнейшими перестроениями, поражая друг друга искусной дрессурой коней. Громкие карусели былого уже отгремели – это были самые изысканные и многолюдные праздники пару десятков лет назад, но герои тех времен все еще были в седле. Вот герцог де Рец, невзирая на годы запросто копьем снимает небольшое колечко с ветки, как некогда делал это раньше, когда поглядеть на это собирались десятки тысяч парижан. Разумеется стольник не ударял в грязь лицом – рейтару не показать конные экзерсисы? Разумеется его кони, прекрасно обученные, показывали всевозможные фокусы, руководимые опытной рукой Нарышкина. Кое-каких приемов тут не знали, стольник тут же нашелся, сославшись, что видал такое у турок.

Филипп, в отличие от своего брата короля охоту не жаловал, зато прекрасно фехтовал и наездником был превосходным. Он часто приглашал и стольника и Лизаньку на прогулки в парке или по Булонскому лесу, когда погода благоприятствовала. Нарышкин оценил искусство его шпаги – принц был опасным противником – он часто показывал неизвестные стольнику финты, заставляя того попотеть, отражая удары или уходя от них. Как известно, неотразимых ударов не бывает, от любого можно просто уклониться, но парочка финтов старой школы поистине восхитила Петра. Он, правда, удивлял некогда храбро воевавшего Филиппа чисто военным стилем фехтования, однако тот ссылался на своего слугу, осваивавшего фехтование в польской армии. Аристократы нередко учились шпаге у слуг, так, что Филипп не был удивлен. После прогулок, по дороге в Пале-Рояль, компания часто бывала в кабачках вокруг Сите. В сам Пале-Рояль они тоже заезжали, однако брат короля предпочитал обедать вне своего дворца. Что интересно, Петр так и не увидел так живо описываемых всеми оргий во дворце, не то чтобы хотелось поучаствовать, однако все же интересно, дворец был скучноватым и мрачным, бывать там показалось малоинтересно.

Обычно вся компания направлялась в «Серебряную башню» – кабачок, куда не брезговал после охоты наведываться сам король, некогда кардинал Ришилье любил покушать здесь гуся со сливами. Башня где располагалось заведение получила свое название от множества слюдяных крошек, осыпавших ее снаружи. Там подавали знаменитые паштеты из цапли и готовили изумительную говядину тридцатью способами. Заведовал этим царством вкусного питания истинный волшебник, знавший видимо любое блюдо. Разумеется возможность поесть хорошо в Париже стоила недешево, поэтому тут бывала только знать, богатые мануфактурщики и иностранные послы. Петр бывал тут в компании Филиппа и его свиты, или только с Лизанькой, она предпочитала тоже обедать не дома, поменяв трех поваров, бедняжка выздоровев, решила больше не экспериментировать над желудком. Хозяин не мог нарадоваться на посетителей, благо знатные господа редко обладали мушкетерским аппетитом, а Нарышкин с Лизанькой несколько раз отобедали ливров на тридцать, почитай это месячное жалование мушкетера.

Вокруг Сите, где было вполне пристойно и можно было свободно дышать, Петр и Лизанька часто прогуливались вдоль набережных, по саду Тюильри или в Люксембургском саду. Париж все же стоит на каком-то особенном месте, сама земля навевала некоторую легкомысленность. Они в своих прогулках обследовали все кабаре и трактиры Парижа. Во Франции о тебе судили по тому, в какое заведение ты заглядываешь, например в кабаре на улице Старой голубятни в «Зеленом лисе» бывали в основном мушкетеры, знатную даму туда водить не рекомендовалось. Зато на острове Нотр-Дам таверна «Рекрутирующий сержант», считалась вполне пристойным местом, приходилось раскланиваться с многочисленными придворными и высокопоставленными армейскими чинами. В квартале Марэ были достойные кабаре «Эшарп бланш» и «Паради о Марэ», ну и, конечно, громкой славой пользовалось кабаре «Сосновая шишка», находившееся на улице Жюиври, неподалеку от собора Парижской Богоматери, напротив церкви Святой Магдалины, хотя Лизаньке там не нравилось, она предпочитала заведения потише, пусть не такие престижные. Громкая музыка стольнику тоже не нравилась, на набережной Сены армянин Паскаль держал отменную спокойную кофейню, так что, они часто заглядывали туда.

Так потянулись веселенькие деньки, бывать при дворе стало интереснее, дома Нарышкин принимал у себя два-три раза в неделю вполне изысканный свет художников, поэтов, инженеров, архитекторов и довольно важных сановников, кто не закостенел еще и находил удовольствие в легких беседах и доброй кухне. Повар Ле Нотра нарадоваться не мог на такие застолья, изощряясь сверх всякой фантазии, бывать у стольника стало модно, заезжали герцоги де Бирон и де Ришелье, барон де Бретейль, Луи Лево, однажды даже Филипп заглянул без приглашения, оставшись крайне довольным посиделками. Он был восхищен кухней, обществом, просто фонтанировал шутками и прекрасным настроением. Лизанька тоже частенько заглядывала, у нее дом был небольшой, поэтому таких балов закатывать не удавалась. Затем ее визиты стали все более частыми, она особо не скрывала, что Петр ей нравится, а уж как она ему нравилась, сказать нельзя.

Салон «у виконта», как в шутку его прозвали, стал весьма популярен за считанные недели, госпожа Жоффрен и ее дочь маркиза де Ферте-Эмбо, даже пожаловались на это Филиппу, сказав, что ее салон опустел. Она так дулась, что даже три дня никого не принимала, но потом расфуфыренные сами приехали к стольнику, уж если сам герцог Орлеанский бывает «у виконта», то отчего бы не посетить такое место. Сам министр Неккер почтил всех присутствием, оставив свой салон, он приехал с целой свитой прихлебателей, правда он всех утомил разговорами о политике, проигрался в карты и раздосадованный уехал ко всеобщей радости. Конечно, это несколько утомляло, однако Миньон просто нарадоваться не мог толстым отчетам, составляемых Петром и Андреем, тот бродил среди гостей под видом слуги и делая вид, что открывает бутылку, запросто слушал как злоумышляют иностранные послы или продажные чиновники. Все это разведчики естественно фиксировали, поток информации практически не иссякал, благо вино подливали всем говорливым вельможам исправно и подталкивали их к нужным темам.

Вскоре Петр бывая у Лизаньки стал задерживаться допоздна, а потом и вовсе оставался ночевать. Решив не выяснять, что же привело Лизаньку во Францию и заставило выдавать себя за баронессу, стольник просто наслаждался моментом. Осмотрев, пока она спала ее спину, Нарышкин нашел виденное давненько при купании приметное родимое пятно на лопатке – сомнений нет, Лизанька и есть, только скрывается отчего-то. Поди если она так поступает, то причины на то есть, не такая уж она легкомысленная, как может показаться на первый взгляд. Однажды он видел в каком-то зале Версаля, она от скуки листала «Journal des Savants» – «Журнал ученых», издававшийся Кольбером. Причем явно не глядела там картинки, хотя остается полной загадкой как журнал попал во дворец, здесь его читать было совершенно некому. Сановники находили беседы с ней о делах в стране и Европе весьма остроумными и тонкими. Так что, хотя Петр по привычке и держал кинжал в сапоге при кровати, но опасался больше версальского повара, чем Лизаньки, решив не ломать лишний раз голову.

В прогулках им часто попадались афиши недавно созданного «Комедии Франсез». Там давали Мольера, как было пройти мимо. В отличие от лондонских театров, тут любили комедии, причем комедии в балете и фарсы, где можно вдосталь посмеяться. Естественно, как любой уважающий себя придворный, стольник приобрел себе ложу, перекупив ее у какого-то дворянчика. Ложи были практически отдельными кабинетами, со ставнями, закрывающими вельмож от зрителей, если те хотели уединиться. Фривольные нравы позволяли всякое, так что французские театры знают столько примеров супружеских измен, что хватило бы на тысячи пьес. Начинались представления как обычно в четверть шестого, но бывало и задерживались, театр дело непредсказуемое.

Хотя Мольер и упокоился уже почти десять лет как, однако его дух еще бродил по этим подмосткам. Его пьесы «Горжибюс в мешке» и «Школа жен» не сходили со сцены, публика жадно требовала их вновь. Тонкая ирония над ситуацией с богатыми мещанами и глупыми аристократами потешала всех и мещан в партере и аристократов, сидящих в плетеных креслах на сцене. В ходе представления даже несколько раз путались – опоздавшему и пробиравшемуся к своему креслу старенькому маркизу, разодетому в ленты и галуны прямо как сами актеры, даже пришлось отплясать веселый контрданс, впрочем, старикан был не против, сорвав аплодисменты. Вообще атмосфера в театре царила прекрасная, актеры были восхитительны, пьесы, наверное будут ставиться вечно.

Однако были у вольности театральных нравов и свои минусы – вот глядя пьесу «Графиня д’Эскарбаньяс», стольник и Лизанька были шокированы ворвавшимся мушкетером. Он пал перед Лизой на колени и начал нести всякую романтическую чушь, он был так напорист, что Петр даже не успел выкинуть наглеца в партер, как это было здесь принято. Лизанька как могла отодвигалась в кресле от пьяного мушкетера, наконец, опомнившийся стольник, ткнул в спину мушкетера ножнами шпаги. Тот привыкший к военным действиям мгновенно обернулся и стал выхватывать клинок, Петр на всякий случай уперся ему в эфес рукой, не давая обнажить шпагу. Стольник был одет в черный шелк и в полумраке вообще сливался с тьмой, увидев, что в ложе с дамой кавалер, мушкетер криво ухмыльнулся.

– Я не заметил тут вашего лакея мадмуазель, – надменно бросил он, насмешливо глядя на Петра.

– Только без резни, – предупредила того Лизанька.

– А с кем тут устраивать резню? – также насмешливо ответил стольник, – мальчик просто заблудился, много выпил и сейчас уйдет.

– Этот мальчик сублейтенант первой роты серых мушкетеров, – гордо подбоченился наглец, – извольте обращаться ко мне господин де Монтброн.

– Мушкетеров опять стали бесплатно пускать в театры? Ваши госконские замашки ужасны, моих титулов хватит на десятерых таких как вы, господин де Монтброн. У меня нет сейчас времени учить вас манерам сублейтенант, мы с дамой заняты пьесой, однако, если вы хотите завтра же со связанными руками бежать за возком палача, по дороге к позорному столбу на Гревской площади перед Ратушей, то я поговорю об этом с вашим капитаном.

– Я…, – взвился было мушкетер, но вспомнив, что их капитан это сам король, только заскрежетал зубами и вышел из ложи.

Доставив Лизаньку к ней домой, Петр отправился в Сен-Жермен, по дороге он думал как бы так обставить, чтобы мушкетер сам его вызвал. Оставить без внимания такое оскорбление, прошедшее на повышенных тонах и замеченное из многих лож нельзя, не то, чтобы стольник боялся мушкетеров, доказавших получением голубого плаща с золотым крестом свою храбрость на войне и в десятке дуэлей, однако следовало это красиво подать. Просто убить королевского мушкетера это будет некстати, требовалось что-то изощренное и громкое, как здесь принято. Вернувшись домой, Петр зашел к де Готсу и попросил его быть секундантом, Пьер страшно обрадовался, но быстро огорчился, узнав, что дуэль будет одиночная и секунданты драться не будут. Даже не спросив с кем будет дуэль, де Готс пошел к своему дяде, готовить завтрашние чертежи для садов и парков. С другой стороны, позвать секундантом на дуэль, это знак большого уважения, поэтому садовник был на седьмом небе, не звать же графа де Турнона, тот хотя еще кривится от ран, точно станет драться с секундантами.

Поутру Нарышкин отправился в Сен-Антуанское предместье на улицу Шаратон, там квартировали серые и черные мушкетеры: серыми называли первую роту, черными вторую, из-за масти их коней. Местечко было поганое, там можно было нарваться на дуэль просто не так поглядев на мушкетера. Сейчас, конечно, не начало века, тогда происходили целые сражения прямо на улице, однако задиры могли прицепиться к любому. Мушкетерами становились в основном бедные гасконцы, без су в кармане, зато хватающиеся за шпагу по любому поводу. Петр ценил отвагу, но просто ненавидел глупый риск, если нечем заняться, лучше книжку почитать, хотя тут это было не принято. Нарышкину дуэль была нужна для поддержания статуса при дворе, там оскорбления спускать нельзя – быстро потеряешь авторитет.

Дом сублейтенанта нашелся вскоре, оставив коня, стольник вошел во двор, там маялся ожиданием совсем еще юноша с длинным шрамом на лице. Он был в мушкетерском плаще с серебряным крестом – вторая рота. Мушкетер постукивал ботфортом по ступенькам, видимо давно ожидал приема, наверняка хотел выпросить перевод в первую, более престижную роту, он поглядел на стольника и покачал головой.

– Господин де Монтброн не принимает, видимо сильно занят.

– Ну, меня-то примет, – улыбнулся Нарышкин и вошел в дверь.

Оттолкнув слугу, вставшего было на дороге, Петр вошел в спальню, откуда доносились вполне недвусмысленные звуки. Зайдя туда, стольник убедился, что интуиция его не подвела – сублейтенант и какая-то толстуха придавались отчаянной любви. Присев в кресло, и налив себе в бокал вина, Нарышкин так и не обратил на себя внимание занятой парочки, отчего громко кашлянул, надо отдать должное мушкетеру, тот резво вскочил и ухватился за шпагу.

– Приберите срам и жду вас в другой комнате, – сказал Нарышкин, поднимаясь и маня бокалом.

Сублейтенант показался вскоре, полностью одетый, при шпаге, он надменно уставился ни стольника, ожидая вызова. Тот подошел поближе, держа бокал, потом картинно отпустил его и от души ударил мушкетера в солнечное сплетение, не ожидавший такого вояка, согнулся пополам, получил коленом в голову, затем стольник схватил его за пояс и за шиворот, протащив по всему письменному столу, сметая чернильницы и подсвечники. Попытки мушкетера выхватить шпагу успехом не увенчались – драться тут врукопашную совершенно не умели, кое-как вскочив, Монтброн получил удар в челюсть, затем еще один. Оказавшись крепким малым, сублейтенант тут же вскочил, но после удара ногой в живот, упал на пол в разлитое вино, ударившись лицом об оловянный бокал. Все это видели двое изумленных слуг, прибежавших на шум, стольник уставился с вопросительным выражением на мушкетера.

– Дуэль… – прохрипел он.

– Принимаю, хотя таких нахальных простолюдинов, нам благородным господам, довольно и поколотить как следует, – издевательски поклонился стольник, – завтра в Булонском лесу на северной оконечности озера.

– Оружие?

– Турецкие ятаганы, – вновь ухмыльнулся Петр, увидев взлетевшие от удивления брови сублейтенанта, – не беспокойтесь, у меня найдется парочка.

– На рассвете?

– Отнюдь, в полдень, потому что я не убиваю до завтрака.

Оставив просто таки ошеломленного происшедшим мушкетера на слуг, кинувшихся за холодной водой и полотенцами, стольник покинул здание. Там его поджидал нетерпеливо расхаживающий юнец, сжимающий эфес, увидев Петра, он подскочил и срывающимся голосом пролепетал:

– Так значит я недостаточно знатен, чтобы быть принятым?

– Поверьте, я этого не говорил и даже не думал, – сказал Нарышкин, пытаясь его обойти, – просто у сублейтенанта не было выбора.

– Я вызываю вас…

– Может быть подумаете?

– Я…

– Понимаю вашу храбрость, но позвольте мне…

– Я вас сейчас…

– Хорошо, хорошо, если вам так хочется пощекотать себе перья, завтра в час дня в Булонском лесу на северной оконечности озера.

– Нет, прямо сейчас здесь, – вскричал юнец, выхватив шпагу.

– Тогда я убью вас тут, не дожидаясь завтра, – спокойно вытащив пистолет и взводя курок сказал Нарышкин.

– Оружие? – спросил нахмурившись мушкетер, отступив в сторону и опуская шпагу – по всем правилам здешней дуэли, Петр мог запросто его пристрелить и остался бы правым.

– Турецкие ятаганы, – увидев квадратные глаза юнца и открытый рот, стольник ответил раньше чем тот задал вопрос, – у меня есть парочка.

Андрей, услышав про дуэль и ее обстоятельства, только головой покачал. Однако, согласился, что театральную стычку без внимания оставлять нельзя – в следующий раз оскорбления посыплются десятками, лучше дуэль с одним, чем потом с дюжиной. Им пришлось тащится на улицу Омри, поскольку там была небольшая лавка, где они видели ятаганы, впрочем Андрей выбор оружия стольником одобрил, мушкетеры рубились своей широкой, тяжелой и длинной «мушкетерской» шпагой. Она имела обширную гарду и несла кресты в знак принадлежности к роте – это было колющее оружие, многие даже не знали, что шпагой можно рубить, оттого часто не могли защититься от удара сверху клинком. Также мушкетеры часто становились жертвами «мужицкого» удара – когда шпагу держат двумя руками и бьют изо всех сил. Эти прославленные вояки редко владели рукопашным боем, плохо стреляли и практически не видели другого оружия, кроме шпаги. С другой стороны, враги были в шоке, когда вооруженные одними шпагами, израненные, но не сдающиеся мушкетеры брали крепость за крепостью. В этом они отличались от польских и венгерских гусар, постоянно сталкивавшихся то с саблями, то с ятаганами, то со шпагами, а то с вилами да кулаками крестьян или турецкими стрелами. Мушкетеры изредка разгоняли крестьянские восстания, постоянно вспыхивающие во Франции, однако для этого их учили только биться шпагой против кнута. Оттого мушкетерская техника фехтования была довольно бедна, в их рядах считалось, что искусное фехтование удел трусов, настоящий храбрец побеждает только смелостью, а не искусством. Так что с ятаганом они будут выглядеть по меньшей мере глупо, хотя наверняка станут биться храбро, этого у них не отнять.

В лавке приобрели ятаганы, сразу аж четыре штуки, все которые были. Видимо их продали немецкие наемники, поиздержавшись, впрочем, три клинка были в хорошем состоянии, Андрей стал их приводить в порядок. Ятаган это по сути длинный кривой нож, появился когда султан запретил носить янычарам в мирное время сабли, изогнут он был в другую сторону чем сабля, без гарды, при ударе норовил вырваться из руки, для чего была сделан особый крючок на рукояти, удерживающий оружие. Однако, чем знаменит ятаган – легкостью – всего полтора фунта и длинной – два фута. Конечно, намного короче шпаги, зато много легче, им можно наносить сразу целую серию ударов, что наверняка будет сюрпризом для малознакомых с таким оружием мушкетеров. В отличие от шпаги, он и колол и рубил и резал, так что, вещица интересная, как не крути. Петр, конечно, предпочитал сабли, однако был знаком с ятаганом не понаслышке и пара рубцов ему всегда напоминала об этом.

В полдень, строго по часам, стольник был на месте, он прибыл верхом, захватив с собой карету, благо собирался туда складывать раненых противников, а случись его уверенность в себе ошибочной, то себя в виде стонущего или холодного тела. Внутри кареты сидел де Готс, хотя его дядя не одобрил участия в дуэли даже в качестве не дерущегося секунданта, он пытался отговорить и Петра, однако, стольник в изысканных выражениях ему объяснил необходимость, Ле Нотр согласился, что единственно когда дуэль имеет смысл так из-за дамы и положения в обществе. Андрей, с кучей оружия тоже двигался верхом, чтобы подстраховать – тут запросто мог выскочить из засады наемник и пырнуть в спину ножом. Чтобы такого не произошло, ружье точного боя он закинул за спину в качестве страховки.

На берегу уже собирались противники, однако, совсем не в том порядке, как договорились: юный мушкетер со своими секундантами вышагивал у воды, что-то декламируя по бумажке, стольник мог ошибаться, но вроде это были стишата Сент-Амана. Увидав приближающуюся кавалькаду, мушкетер был удивлен и подошел к Петру.

– Что вы тут делаете?

– У меня тут дуэль в полдень.

– Но наша дуэль в час дня!

– А кто вам сказал, что я не дерусь еще и в полдень? Дуэли надо назначать сразу и помногу, а то не наездишься к каждому. Кстати, там в карете можете выбрать ятаган и попрактиковаться, если хотите.

– Благодарю, сударь, – поклонился несколько ошеломленный мушкетер и двинулся к карете.

Опаздывая минут на десять, заявился верхом сублейтенант с двумя секундантами, он несколько удивленно поглядел на юного мушкетера усердно приноравливающегося к новому оружию. Раздевшись до рубахи и показав отсутствие защит, Монтброн выбрал ятаган и стал им размахивать, чтобы привыкнуть. Судя по его надменной улыбке, самообладание и насмешливое настроение к нему вернулось. Говорить полагалось через секундантов, однако мушкетер напрямую обратился к Петру, тоже снявшему камзол и выбравшего клинок.

– Замечательная погодка, только что делает этот юноша с таким же кривым ножиком, что у нас?

– Ему назначено на час дня.

– Но как же вы дадите ему сатисфакцию, коли я вас сейчас убью? Это по меньшей мере нечестно по отношению к бедняге.

– Вы правы, я теряю время, дожидаясь следующей дуэли, – кивнул стольник и подозвал юного мушкетера, имя которого так и не узнал, – благоволите атаковать меня вдвоем, чтобы дать удовлетворение обоим, думаю это будет справедливо, поскольку я владею ятаганом лучше вас.

– Согласны, – в один голос сказали мушкетеры, юнец скинул камзол и они встали в позицию.

Мушкетеры атаковали вместе слаженно, но как и предполагал стольник, они выставили ятаганы как шпаги и старались одиночными выпадами его колоть. Сделать это было не так просто, зато Петр используя возможности легкого клинка делал по два-три удара сразу, короткими кистевыми взмахами, как его учили казаки, прекрасно освоившие это оружие. Поэтому, не получив ни одного укола, стольник нанес по десятку неглубоких, но кровоточащих порезов обоим противникам в руки и грудь. Их рубашки вскоре пропитались кровью насквозь, движения стали замедляться, а стольник напротив, только разогрелся. Особенность рублено-резанной раны – большая кровопотеря, но мушкетеры ребята выносливые, оттого еще атаковали, однако, уходя из-под уколов или сбивая клинки, стольник поразил сначала юного мушкетера в бедро, затем сублейтенанта в бок. Оба держались на ногах, но видно было с трудом, поэтому, Петр уклонившись от выпада, наотмашь, но плашмя ударил юнца по голове клинком, отчего тот упал. Сублейтенанта требовалось сохранить получше, ему докладываться своему капитану-лейтенанту, а тот его потащит наверняка к капитану – королю, так что пусть отделается повязками. Стольник выбил у него ятаган из руки, сделал подсечку и приставил клинок к горлу мушкетера.

– Признаю себя неправым, – прохрипел Монтброн, – я получил хороший урок не лезть в стычку с незнакомым противником да еще с неизвестным оружием. Давайте, не тяните, я готов умереть.

– Извинения приняты, – отбросил ятаган стольник и склонился, осматривая раны, – займитесь там юнцом, пока он кровью не истек.

– Так значит я потанцую еще в «Львиной яме» на улице Па-де-ла-Мюль?! – воскликнул сублейтенант, с вернувшейся к нему веселостью, – разрешите считать вас другом, ваша милость!

– Хорошо, только не пытайтесь встать, раны не опасны, но вы потеряли много крови, – кивнул Нарышкин, пожимая крепкую руку Монтброна.

Как и положено, секунданты предпочли бездействовать, поэтому мушкетеров перевязывали стольник с Андреем, им помогал де Готс, восхищенно комментировавший поединок. Как и предполагал Нарышкин, совершенно незнакомые с техникой турецкого боя мушкетеры получили лишь глубокие порезы, но потеряли много крови. Оба были слабы, хотя рвались в седло, юноша явно страдал от головокружения, судя по всему, стольник переборщил и у того легкое сотрясение мозга. Зная как мушкетеры кормятся, вернее почти голодают, зато много пьют и мало спят, Петр, отмахнувшись от возражений, доставил их на карете в свой дом. Нарышкин и назначил дуэль в Булонском лесу, да еще на северной оконечности озера, потому как ехать к дому было всего ничего. Обоих раненых уложили в постели, накормили печенкой и дали красного вина, мушкетеры, утомленные не столько дуэлью и ранами, а больше своим нездоровым образом жизни, тут же богатырски захрапели.

Естественно, секунданты немедленно устроили попойку в «Пти Мор», где всем рассказали удивительную историю «дневной» дуэли. Многие тут жили сплетнями, поэтому часто задавали вопрос «кто уже дрался?». Из кабака новость перекочевала по улицам со скоростью пожара в уши капитана-лейтенанта первой роты Луи де Форбена. Поэтому, в четверти пятого стольник удостоился сомнительной чести видеть «бальи де Форбена», человека по отзывам грубого нрава, приворовывающего мушкетерское жалование и оттого нелюбимого в ротах. Стольнику он показался не столько грубым, больше скользким, но весьма учтивым и вежливым, узнав подробности дуэли от Петра и поговорив с очнувшимися мушкетерами, он рассыпался в любезностях и отбыл. Судя по всему, доклад королю будет вполне нейтральным.

Отсиживаться дома не было смысла, оставив на попечение Андрея раненых и приказав не выпускать их до утра и усиленно кормить, стольник отбыл ко двору. Если уж ему придется опять ехать в Бастилию, то на сытый желудок – стольник перед отъездом плотно отобедал. Во дворце собиралась очередная устрашающих размеров декорация к новому грандиозному балу, а пока шли обычные увеселения, игры в мяч и кегли. Естественно Петра тут же вызвали к монарху, тот его слегка пожурил, но весьма дружелюбно, особенно когда услышал, что защищалась честь дамы и стольник как мог берег здоровье королевских мушкетеров. Король был вполне доволен, что его придворные могут дуэлировать сразу с двумя мушкетерами, да еще таким необычным оружием. Выразив желание увидеть ятаган, Людовик его тотчас получил, благо они так и остались лежать в карете. Поглядев диковинный клинок, король сделал им пару выпадов и страшно развеселился, представляя как шла дуэль таким оружием. Стольник тут же в лучших традициях уличных балаганов показал дуэль в лицах, сопровождая выпады ятаганом комичными замечаниями и шутками, так, что монарх со свитой только за животики держались. Похвалив Нарышкина за хитрость и милосердие, монарх захотел узнать где он научился владеть таким оружием. Рассказав сказку про турецкий плен, стольник поразил короля метанием ятагана – забавой турецких янычар, Людовик пришел в неописуемый восторг и вскоре все четыре ятагана метали сам король и развеселившиеся вокруг герцоги и даже одна графиня. После забавы Людовик, в приподнятом настроении отправился менять рубашку и готовится к ужину. Излишне говорить, что больше к Петру с вызовами не приставали ни в тот день, ни в последующие.

Поутру, юного мушкетера увезли на возке сослуживцы, ему стало лучше, сублейтенант тоже засобирался, он уже отлично держался на ногах и рвался в седло. Тут в дом ворвался граф де Турнон, все еще в повязках, но громогласный и пьяный, граф оказался большим приятелем Монтброна, они, правда чуть морщась от ран обнялись и тут же стали приставать к Нарышкину с требованием выпить с ними за удачный исход дуэли. Их меньше всего волновало, что в одной дуэли стольник бился вместе с графом, а в другой против мушкетера, зная, что этих отчаянных французов не остановить, Нарышкин только потребовал, чтобы они поехали на карете графа, но не верхом. Дуэлянты решили отметить свои подвиги в кабаках на берегу Сены в Сен-Клу, поэтому вздохнув, стольник взял с собой Андрея, вооруженного саблей и пистолем, сам нацепил шпагу, дагу, двуствольный пистолет и попросил бога, чтобы ему не пришлось воспользоваться этим арсеналом. Если знать географию и последствия мушкетерских запоев, этого может еще оказаться мало. Вряд ли кто станет нападать на сублейтенанта королевских мушкетеров, но ухо нужно держать востро.

Перебравшись из кабаков Сен-Клу, подвыпившая компания отправилась по улице «Большой Пинты» с ее развеселыми нравами и молодым вином, хотя на самом деле улица называлась Шоссе-д'Антен. Пропустив предместья с очень дешевыми заведениями, они высадились у более менее приличных кабаков в злачном квартале Птит-Полонь, в переводе «Малая Польша». Стоит ли говорить, что пили тут все как поляки, а они вроде ирландцев – трезвыми не бывают никогда. Встречались тут мушкетеры, даже вперемешку с гвардейцами, благо полувековая вражда утихла. После молодого вина ноги сами пускались в пляс – котильон и контрданс тут плясали прямо на столах, под истошные вопли скрипок, дудок, рожков и кларнетов. Даже видавший виды Петр был в полном шоке, а уж Андрей, воспитанный священниками, просто обалдевал. Справа от кабака стояла «лавка чести», откуда нескончаемым потоком текли девицы, предлагавшие эту честь да десяток ливров, а то за пару. Тут же они обслуживали довольных клиентов, с ними же напивались. Но граф и Монтброн чувствовали себя очень уютно, то и дело встречая знакомых. За столик то и дело подсаживались мушкетеры и гвардейцы, вперемешку с девками.

– Стольник, – шепнул Андрей, – шантеклер это как по-нашему будет?

– Петух, – перевел Нарышкин и снова повернулся к де Турнону.

Вдруг Андрей сцепился с мушкетером, знакомым сублейтенанта, тот подсел за стол и зубоскалил с Андреем, они рассказывали друг другу сальные истории, пока не подрались. Андрей так дубасил его, что бедняга не знал куда податься, он пытался отбиваться, но шансов у него по всему не было. Петр успел перехватить Андрея и скрутить, а то мушкетеру совсем не поздоровилось бы. Под глазом уже наливался синяк, мушкетер держался за ребра, видимо, судя по гримасе, досталось по корпусу изрядно. Однако он вытащил клинок и вопросительно поглядел на сублейтенанта.

– В чем собственно дело? – спросил тот стольника.

– Да, в чем собственно дело? – переадресовал тот вопрос Андрею.

– Так он меня петухом обозвал! – проскрежетал зубами бедняга.

– Тут это большое уважение и почтение назвать человека петухом, – объяснил Нарышкин, отпуская красного Андрея и добавил, – нижайше прошу извинить моего спутника, на его родине назвать человека именем такой несерьезной птицы – нанести серьезное оскорбление. Поскольку я в ответе за моего человека, могу дать оскорбленному мушкетеру сатисфакцию в любое удобное для него время.

Граф заржал, потом заржал Монтброн, а потом и мушкетер, ребята тут были горячие, но отходчивые, поэтому все разрешилось миром, мушкетер лишь проворчал, что еще дуэли с таким бретером как виконт ему только не хватало. Андрей сидел сбоку, с виноватым видом и только подливал мушкетеру вина, тот довольно быстро развеселился и вскоре уже вся компания, включая Андрея и мушкетера, в обнимку что-то распевала.

Затем все отправились между полями и болотами к разбиваемым по приказу Филиппа садам, начинавшимся от Лувра. Добравшись до Парижа, они засели надолго в корчме «Королевский меч», где подавали неплохую индейку, затем отправились в «Львиную яму», где Монтброн невзирая на раны танцевал с четырьмя девицами прямо на столе, опрокидывая кружки и бутылки. Затем уже когда многие завсегдатаи собирались податься в театр, компания практически переползла на улицу Фоссе-Сен-Жермен-Осеруа в таверну «Комье». Некогда тем же путем ходило «Общество обжор» – самопровозглашенная компания аристократов, поэтов и писателей, куда входил и Мольер. Хотя Петр и дал себе обещание, не пить наравне с этими неумеренными выпивохами, пропуская тост за тостом и отпивая чуть из бокала, однако чувствовал, что нарезался в хлам.

Еле добравшись до «Серебряной шишки», стольник, периодически засыпая, пытался следить за представлением в кабаре. Граф уже успел с кем-то повздорить и назначить дуэль, сублейтенант пытался увлечь в кабинет танцовщицу, но что-то у него не получалось. Андрей, следил за таким разгулом аристократии с выпученными глазами. Настолько пьяного стольника он не видал никогда, тот едва мог ворочать языком, не то что фехтовать, обычно разумный и надежный Петр лежал просто тряпкой и все порывался ринуться за трехжильными парижанами. Чтобы немного освежиться, Андрей вытащил их на берег Сены – там оказалось все еще хуже – граф тут же потребовал себе проституток и естественно нашел их на острове Сите, где «девицы с Нового моста» тут же его окружили. Мушкетер не отставал от него, так, что вскоре они пропали с глаз.

Андрей, пытаясь удержать рванувшего куда-то Петра, еле из несвязных реплик разобрал, что тот хочет наведаться в гости к Лизаньке. Никакие уговоры не помогли, стольник уже допился до полной невменяемости, оставалось только возглавить шествие, поэтому Андрей и следующая за ними графская карета, доставила Нарышкина к расположенному неподалеку дому. Лиза, увидев состояние Петра, только всплеснула руками и они вместе со слугами, втащили уже полуживого стольника в комнату. Только приняв горизонтальное положение, тот сразу захрапел, его накрыли одеялом и стащили сапоги, а то поутру будет не только стыдно, но и больно.

Утром стольнику было очень стыдно, он поехал, чтобы удержать раненых от дебоша, а получается сам же его и учинил, мало того, начиная где-то с «Шишки» он вообще ничего не помнил. Отпиваясь горячим чаем с сахаром и лимоном, он виновато глядел на Лизаньку, та только улыбалась и качала головой. Как доложились посланные разведать куда запропали граф с мушкетером, те после утех прямо на набережной, отправились в Пале-Рояль, где и заночевали, вместе с остальными гостями Филиппа. Там давали бал, переросший в обычную попойку, так, что традиционно все спали там, где их застал рассвет. Судя по всему, кроме сильно увеличенной печени и похмельной головы, выпивохам ничего не грозило, поскольку рано поутру они направились в Версаль.

С тех пор, стольник не поддавался на уговоры пропустить по стаканчику бордосского и даже анжуйского, не говоря о бургундском и любом другом. Грубые забавы мушкетеров и вельмож, тоже сплошь военных, он старался обходить стороной, Петр чинно разъезжал с Лизанькой по салонам в Сен-Жермене, слушая игру на скрипке и клавесине, участвуя в литературных диспутах и чтении стихов, а также глядя порой остроумные и талантливые домашние пьесы, благо много аристократов писали для сцены и даже выступали сами. Да что там аристократы – сам король–солнце, получил свое прозвище играя в театральной постановке будучи подростком.

Пристрастился стольник к игре в мяч, в Париже были просто сотни залов, где аристократы специальными ракетками перебрасывали друг другу мяч через сетку, играли в такую забаву и мужчины и женщины, занятие было популярнее дуэлей и прелюбодейства. В одном из офицерских собраний был зал, пусть неказистый и довольно дурно пахнущий, зато там всегда были достойные соперники, желающие скрестить если не шпаги, то ракетки. Было много иностранцев, те быстро впитывали парижские привычки, как хорошие, так и плохие. Как говорили в Британии – если у нас появилось какое-то извращение, то его распространение оправдывают тем, что во Франции этим давно и с наслаждением занимаются. Однако, стольник находил эту игру полезной, чтобы размяться, потому как игра в кегли была просто смешной, а конная выездка и так надоела. В карты же играли большей частью ночью, от свечей потом болела голова и слезились глаза. Так что, посещая зал при офицерском собрании, Петр был вполне доволен возможностью побегать и размяться.

Глава 11

Я объявляю тебе, что стану твоим господином. Я решил, не теряя времени, сделать с Германской империей то, что мне угодно, и оставить в этой империи память о моём ужасном мече.

Мехмед IV

Так прошло некоторое время, но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Вскоре поступила записка от Миньона, пришлось ехать к нему. По дороге довелось разбираться с каким-то шляхтичем, привязавшимся у ворот Сен-Дени к Андрею, тот заорал, что тот не шляхтич, а рабич, богатое платье и саблю носить не может. Попытки говорить с ним по-французски закончились полным фиаско, крики ляха стали привлекать внимание, поэтому Петру осталось только по-польски гаркнуть, перемежая речь добрым матом, чтобы всякие голодранцы не приставали к слугам виконта, а то придется самого шляхтича батогом поучить. Тот опешил, услышав родной язык и даже слегка успокоился, Нарышкин ему пояснил, что наряжает так слугу для того, чтобы иметь при себе добрую польскую саблю, которую очень любит, после чего поляк совсем успокоился. Поговорив с ним еще немного про красоты Варшавы, про незаслуженно попираемую шляхту, да о добрых старых временах, они расстались почти друзьями.

– Бешеный лях какой, думал стычкой закончится, – проезжая через ворота сказал Андрей, оглядываясь через плечо на удаляющегося поляка.

– Да что ты их не знаешь что ли? Это они сперва все такие грозные, а облай его на родном языке, покажи, что выше по положению и поговори как с равным, будет тебе ботфорты лизать. Да и какие из них вояки, это же не высокородная шляхта, основа бронной конницы, так,. мелкопоместные гонористые дворянчики, они же здесь в наемниках служат, считай из милости за печкой живут, ссора с французским дворянином для них в лучшем случае тюрьмой закончится, а скорее петлей. Так что, опасности сильной нет, гонор один.

– Как ты это все просчитываешь, да еще спокойный такой под шпагами и пулями стоишь, нервы у тебя стальные поди.

– Цыц, – буркнул Нарышкин, – говори по-французски.

Миньон вполне оправился от ран и уже скакал из конца в конец Европы со свойственной ему скоростью, похоже вести были важными, судя по озабоченному лицу патрона. Он только что вернулся из Священной Римской Империи, точнее из владений Австрийских Габсбургов, славного города Вены. Турки перешли к активным действиям, объявленная еще 31 марта война сулила империи осаду Вены, уже вторую на ее истории.

– Турки осадят Вену со дня на день, а дела заставляют меня оставаться здесь, – хмуро сказал Миньон, – придется тебе отбыть в Австрию, подменить меня.

– Будет исполнено, – поклонился стольник.

– Если Вену осадят, а к этому идет, будешь торчать в предместье при Пражском Граде или поближе в Градчанах, если, конечно, туда не доберутся тоже. Задача найти бумаги канцлера Кауница, графа Ритберга, вернее его секретаря Радека Скленара. Архив на двух дюжинах возов будут вывозить после реальной опасности там, почитай, переписка всех дворов и вельмож официальная и тайная, перехваченная за двадцать лет. Все тайные союзы и заговоры, одни письма Карла Стюарта чего стоят или Людовика.

Вечером Петр прощался с Лизанькой, та правда, тоже куда-то собиралась, так что, все равно пришлось бы расставаться. Ей надо было ехать куда-то к здешним родственникам или еще что-то, обещала вернуться через пару недель. Нарышкин ничего не обещал, мало ли куда его занесет. В других условиях он бы не задумываясь потащил ее под венец, поселился бы в Земляном городе на берегу Москва-реки и не думал больше ни о чем. Однако, служба не позволяла, а хуже того из-за службы могла пострадать и Лизанька, благо ее участие или вернее связь с бородатым могла выйти всем боком. Неизвестно как бы отнеслись и что бы приказали из Москвы, узнай про такую связь, Миньон пока молчал, видимо ничего его ищейки пока не проведали, но дай только время.

Выехали утром, ехали через Священную Римскую Империю напрямки, останавливаясь только в крупных городах. Империя с Францией была на ножах, поэтому, пришлось воспользоваться немецкими корнями Мота, документы Петр имел отменные, выписанные заранее прикормленным Миньоном чиновником Империи. По ним Александр фон Мот выходил пфальцским наемником из Вормса, он мог собирать отряд и наниматься, как это делали все немцы во время любых войн. Особого почета к наемникам не было, но трогать их тоже не трогали – гонору много, обвешаны оружием, зато взять с них, кроме пары гроттенов, нечего. Правда стольник снарядился на славу, в доспехи неброские, но отменные, прихватил многозарядники, гранаты и прочие огненные припасы, тут уже наемникам дозволялись великие вольности, оттого сабля привычно болталась сбоку, никого не удивляя, благо наемники часто таскали даже трофейные турецкие ятаганы. Андрей тоже оделся немцем, на стороне Империи воевали поляки, страна маленькая, друг друга шляхтичи все в лицо знают, объединенными войсками Империи и Польши командовал польский король Ян III Собесский, а наемников, особенно немцев, сторонятся, меньше будут спрашивать.

Вскоре добрались до Мюнхена, по дороге встретили и Новый год в седле, впрочем, уже было не привыкать, наступил уже почитай 7192 год от сотворения мира. Устроились в гостинице и едва сбросили вещи, Андрей тут же пристроился к ближайшей бочке с пивом и выдув три кружки просто блаженно растянулся на лавке в зале. Нарышкин умылся, переменил одежду, понюхал местные запахи при трактире и поманил с собой Андрея, отрывая его от заказа очередной кружки.

– Что ты всякую дрянь пьешь? – тянул стольник выпивоху.

– Какая дрянь?! – возопил Андрей рыгая прокисшим солодом, – я такого пива вообще нигде, даже в Голландии не пил.

– Пойдем уже, то, что ты пил, еще не здешнее пиво, пошли туда, где местные, а не такие дурни как ты угощаются, сейчас тебе и пиво отменное будет и еда не чета французским потугам.

Нарышкин затащил Андрея в кабак, существовавший уже почитай два столетия. Там собрались местные небедные бюргеры, уже изрядно навеселе, но как всегда в неметчине, вели себя очень тихо, даже не верилось. Хозяйка, традиционно носившая по десятку кружек зараз, поддерживая их необъятной грудью, широко улыбаясь подошла к хорошо одетым господам. Заказав для начала пару сортов самого отменного пива, стольник с наслаждением окунулся в белую, стоячую пену, приятно щекочущую нос. Андрей с недоверием отхлебнул, поскольку редко видел своего товарища, получающего истинное наслаждение от напитков или кушаний. Попробовав пиво, Андрей жадно допил первую кружку и схватился за вторую, стольник чинно прихлебывал, понимающе улыбаясь.

– Это самое лучшее пиво на свете! – вскричал, отдуваясь Андрей.

– Ну, хорошее, скажем так, мы как раз едем туда, где в пиве знают толк.

– Понимаю отчего ты ругал этих криворуких на дворах, теперь понимаю насколько пиво там было кислое и вонючее, это ты всегда по Европам так пивал?

– И на Руси и здесь, везде отличное пиво есть, места надо знать, а не кидаться к первому кружалу, откуда кислятиной несет, – из кружки пробурчал Петр.

Заказ еды стольник тоже взял на себя, Андрей уже не сопротивлялся, поняв, что для Петрова желудка хорошо, то для него праздник. Уплетая колбаски с тушеной капустой, Андрей просто таки излучал блаженство. Принесли мясо и местную водку – обствассер, тут было принято пропускать по чарке между кружками. Андрею так понравилась эта традиция, что даже словами не передать. Опрокинув еще по пятку кружек, путники направились в комнаты, прихватив с собой кувшин на дорожку. Освещения тут не водилось, город стоял темной могилой, ни огонька, ни звука, даже собаки не лаяли. Один раз попалась навстречу мрачная ночная стража с тусклым фонарем и все, зато спалось как в деревне – провалились и до света не просыпались. Утром красот заметно не прибавилось, но не до осмотра города и было, полечили голову Андрея кислым пивом при трактире и выехали в направлении к Вене.

Чем ближе подбирались к Вене, тем больше попадалось войск, жители спешно грузили скарб и уезжали кто куда. Сказывали в округе шныряют крымские татары и легкая кавалерия турок, но самих никто не видел. Повсюду зато сновали австрийские фуражиры, курьеры, обозы с припасами, разрозненные отряды спешили к своим частям. Документы проверяли часто, но особенно движению не препятствовали, благо считалось, что любой христианин супротив турок будет воевать чуть не добровольно. Тем более наемник, следующий к войскам, вызывал мало вопросов, в отличие от наемника от войск удаляющегося перед грядущей битвой. Когда спрашивали куда едут, Петр говорил, что следует к частям саксонцев, прибывших под предводительством курфюрста Иоганна Георга III, сказка была правдоподобной, наемники тут имелись в изобилии, всех мастей и видов. Часть пути они проделали в составе небольшого отряда, едущего тоже наниматься воевать за деньги, ребята были суровые и безденежные, жуткие ухорезы.

Вену уже можно было просматривать с окрестных высот: половина города оказалась затянута дымом и пороховыми клубами – по городу вели ожесточенный огонь, оттуда тоже стреляли из пушек не умолкая. Граф Эрнст Рюдигер фон Штаремберг город не сдавал, хотя у него под началом было всего с десяток тысяч вояк – это Нарышкину рассказали пушкари, рывших какое-то укрепление. Они отступили со своим королем Леопольдом I от города и поджидали подкреплений для снятия блокады. И немудрено, что раненный в руку граф Вену не сдавал, давеча турки пообещали в городишке с жутким названием Перхтольдсдорфе всем свободу, если откроют ворота, а когда те сдались – всех вырезали. Командовал турками Кара-Мустафа, великий визирь Мехмеда IV, довольно вероломный человек, даже для турка. Но Вена окруженная самыми современными фортификациями, с почти четырьмя сотнями пушек являла собой крепкий орешек. Поэтому девяноста тысяч турок взяли город в осаду, стреляя почем зря и наводя минные галереи. Как рассказали пехотинцы, идущие куда-то и спросившие у стольника табака, турецкие саперы раз за разом не могли завести мины, австрийцы все время срывали им подкопы. По себе зная эту жуткую духоту минных галерей, бешенные схватки на ножах в темноте и жуткую боль если попал под взрыв, даже далеко в галерее, Петр мысленно пожелал удачи смельчакам.

Не зная с чего начать поиски архива в этой круговерти, Нарышкин решил покрутиться возле ставки командования. Понятно, что возы из осажденной Вены должны были вывезти еще неделю-другую назад. Хороший вопрос куда, скорее всего архив будут везти тайно, официально-то его, как сказал Миньон, не существует, документы и в Вене-то хранили в частном доме, правда такой дом целым полком брать трудновато. Так что, увезли архив скорее всего в такой же частный дом, принадлежащий местному Тайному Приказу. Ближайшие города Линц, куда отступил Леопольд I с войсками и Пражский Град, куда вероятнее всего и отвезут документы. У самой Вены уже делать было явно нечего, если только не собраться воевать на стороне Империи.

По дороге в Линц их нагнал отряд польских гусар со свитой, их была сотня и остальных около двух. Гусары не простые, крылатые, с орлиными перьями на доспехе, шляхтичи явно богатые, в серебренных и золоченых доспехах, в соболях и шкурах, раскрашенных под леопарда. Они довольно презрительно отнеслись к наемникам, стали подкалывать и издеваться, причем довольно грубо, больно ударяя пиками по ногам и царапая кирасу. Гусары толкались конями, громко кричали и очень потешались, Нарышкин по-польски шикнул на них, что пожалуется своему кузену, однако видать угроза не подействовала. Терпеть было невозможно, еще немного и свалят с коня, затопчут.

– Гусария молчать! Сомкнуть ряды! – воскликнул Петр как заправский хорунжий, отчего привыкшие к этой команде гусары аж решили выстроиться в хоругвь положенной шеренгой, но двинувшись строиться опомнились и смущенно уставились на старшего.

– Ты это кто? – удивленно спросил ротмистр.

– Я же сказал, кузен вашему королю.

– Чтобы королевский кузен в наемниках служил, – заржал ротмистр, – вот умора.

– Ну, до моего кузена Яна Собесского может и не дойду, нечасто я по Вилянувскому дворцу расхаживаю, – усмехнулся Нарышкин, – а вот упросить кого другого наглого ротмистра поучить, так запросто. Например, знакомого моего папеньки, великого гетмана коронного Станислава Яблоновского, тем более его ставка рядом.

– Так тебя гетман и примет, – буркнул ротмистр.

– Ну, сына его хотинского побратима, всяко примет, – хмыкнул Петр.

– Извини, погорячились, – быстро нашелся ротмистр, глядя как держится наглый немец, разбирается в польских военачальниках и говорит весьма правильно, – приветствуем тебя от имени личной охраны польного гетмана коронного Сенявского, мы двигаемся в его ставку.

Они быстрым шагом направились в Линц, вполне себе мило беседуя, Андрей держался позади, ему досталось больше всех, поэтому он скакал подальше даже от почтовых – гусарской свиты. Сами же гусары – товарищи, радостно ржали шуткам стольника и весьма потешались сами, они, как все горячие, но отходчивые ребята поняли, что спуску им не дадут, да наемник непростой, оттого приняли его почти равным. Эти элитные части набирались из богатой шляхты, оттого храбрость их была безмерной, доспехи богатыми, а сердца добрыми. Когда прямо на них выскочил отряд турецкой конницы, с ходу атаковавший поляков, безо всяких команд, гусары выстроились в хоругвь и шеренгами атаковали. Турки беспорядочно стреляли, ранив одного из младших товарищей, он выронил пику, Нарышкин подхватил ее на ходу и встал в шеренгу вместо него, ротмистр на ходу скосил взгляд, ничего не сказав.

Гусары вломились в превосходящего по численности противника своим знаменитым таранным ударом. Легкие кони турков просто разлетались, пики трещали и ломались, разлетаясь щепками, другие уже накололи по три всадника и мешали своим владельцам. Поэтому гусары бросали пики и выхватывали кончар – длинную шпагу, продолжая мять и колоть врага. Турки не ожидавшие такого яростного сопротивления быстро смешались, отбиваясь саблями и стараясь выйти из свалки. Однако, гусары бились яростно, наседая на турков, не давая ускакать.

Петр вломился с пикой как положено, пригнувшись и уперевшись как следует, ему удалось выбить из седла одного, подколоть второго, пока оружие из его рук не вырвали. Достав саблю, Нарышкин сцепился с троими здоровенными турками, яростно размахивающими клинками, они уже несколько раз достали его, но добрая броня выручала и стольник в свою очередь крушил черепа и ребра врагов. Ротмистр бился неподалеку, иногда перехватывая предназначенные стольнику удары, тот, когда мог, помогал ротмистру. Турок было много, по трое на одного, может даже больше, но стольник, не любивший сабельные атаки, тем не менее рубился во всю силу. На него наседали, а хуже того на ротмистра, его совсем затерли, ранили, Нарышкин пришел на выручку, поляка совсем едва не зарубили, но стольник их разогнал, ротмистр смог выпрямиться в седле. Затем Петр зарубил турка, подбиравшегося сзади к ротмистру, пока тот пытался привязать шнурком саблю к ослабевшей руке. Атаковав остальных, Петр заставил их попятиться, только от него чуть схлынули турки, Нарышкин выхватил пистолет и перебросив саблю в левую руку, стал гвоздить из него в упор. Турки дрогнули, не ожидая такой скорострельности, вскоре очистилась целая полянка, Петр выхватил второй пистолет. Сзади подскочил Андрей, стрелявший из пищали, вскоре турок просто не осталось, троих пытавшихся ускакать добили почтовые, легкие без доспехов.

– Вот теперь верю, что кузен ты нашему «Хотинскому льву», – с трудом выпрямился ротмистр в седле и через силу улыбаясь хлопнул Петра по спине бронированной перчаткой, – сам буду просить для тебя орден.

Было много раненых и убитых, их спешно перевязывали, с десяток турок сдалось в плен, поэтому их связали, по дороге для порядка изрядно побив. Кто мог двигаться, снова вскочили в седла, раненых уложили на возки проходившего мимо обоза. В Линц добрались к вечеру, гусары сразу отправились к себе в расположение, чуть не силой затащив с собой Нарышкина. Шатры стояли вплотную, ротмистр вошел в один из них, кивнув узнавшей его страже.

– Адам! – вскочил из кресла и обнял ротмистра высокий усатый вельможа в красном кафтане, – что произошло?

– Ваше величество, – поклонился ротмистр сидевшему в кресле человеку с надменным лицом, в алом плаще, рядом висели роскошные доспехи, – в засаду попали, вот этот немец мне жизнь спас дважды.

– Расскажи, что там за дела, – нахмурился вельможа, слушая историю боя от ротмистра.

– Кто таков? – спросил король Ян III Собесский.

– Александр фон Мот, ваше величество, – поклонился стольник изысканным поклоном, – мой отец имел честь служить у вас при Хотине.

– А, побратим Яблоновского, припоминаю, – кивнул монарх, – ну, за спасение твоего сына польный гетман коронный, как награждать будем?

– Думаю…, – начал было гетман.

– Железным крестом наградим героя, – хлопнул по колену король, – поди не откажут мне в такой малости?

– Думаю, ваше королевское право награждать героев, – поклонился находившийся в шатре вельможа в мундире фельдмаршала Священной Римской империи.

– Ваше величество, – округлился в глазах Нарышкин, – достоин ли я такой высочайшей награды за небольшую стычку?

– Да ты еще и скромен, – усмехнулся Ян, – тем более награжу, мало кто личную охрану гетманскую спасает.

Вскоре доставили награду и возложили ее на совершенно ошеломленного Петра – он чего угодно ожидал, только не императорского креста, да еще такого высокого. За конную стычку могли пожаловать кубком вина из гетманских рук, да и то при большом расположении, а тут, видать, польский король хотел поглядеть как его героев жаловать будут, сразу награду запросил побольше. Обычно Крестом награждают полководцев и особо отличившихся военных, а тут простого наемника, стараясь как можно незаметнее присутствовать в шатре, стольник почтительно стоял, пока король с вельможами обсуждал военные действия, склонившись над картой. Шепотом испросив разрешения у ротмистра удалиться, Нарышкин вышел из теплого шатра, вдохнув прохладного воздуха, Андрей, ждавший неподалеку, округлился в глазах, увидав награду на груди стольника. Они двинулись подальше от королевских шатров, искать обоз.

У ставки, неподалеку от городишка бивуачная жизнь кипела: сновали куда-то пушкари с подводами ядер и гранат, варили что-то себе конники и пешие. Маркитантки просто таки в три ряда стояли в ожидании прибытка, а жители сидели по домам, подперев двери кто бревном, кто лавкой, оно и понятно, зольднеры могли пока командиры не видят и пограбить и чести лишить девку какую. Так что, другой раз неизвестно, кого больше нужно бояться, своих или турок. По пестрым кафтанам и шальварам вскоре Петр увидал запорожских казаков, остановившихся чуть поодаль, польский король повел их в новый крестовый поход, пара тысяч согласилась присоединиться к ляхам, своим извечным врагам. Казаки курили люльки, играли в кости и чистили свои ружья, Петр подъехал к их бивуаку и стал искать словоохотливого малого. Тут он увидел совершенно феерического персонажа – невысокий, с жидким седым чубом, просто таки черный от загара, с морщинами по всему лицу, у него было едва пара-тройка зубов, которые он запросто скалил, с огромным золотым кольцом в ухе. Одет он был абы как, видать в трофейные турецкие одежды не по росту, сапоги были нарядные, но явно ему большие, зато за поясом громоздилась пара пистолей, турецкая сабля и мушкетом он тыкал в сторону Нарышкина.

– Шо тут немчина ошиваешься? – гаркнул он глядя исподлобья, потом приметил Крест и немного смягчился в лице.

– Да, почитай своих увидал, вот хотел словом человечьим с кем перекинуться, – вздохнул Петр.

– А ты че по-нашему разумеешь?

– В Киеве на Подоле родился, потом только в Москву пришлось с батей уехать, не успел в Сечь податься, да вот теперь у немцев в наемниках.

– В Сечь податься никогда не поздно, – резонно заметил человечек, убрав мушкет, – а тут-то чего надо?

– Да секретаря этого черта Кауница никак не найду, то в Вену пошлют, то в Брно, носимся уже третий день, а у меня письмо к нему, там какой-то обоз из Вены надо встретить что ли или еще какая напасть.

– Это такой из двух дюжин возов черных? Так он почитай отсюда еще два дня как в Пражский Град укатил и секретарь с ним, хотели нас сопроводить послать, да вроде польских драгун к ними приставили.

– Вот жеж собаки, не могли сразу сказать, только оттуда, видать в дороге разминулись, – сплюнул Нарышкин как бы в сердцах, – зато вот своих встретил, православного-то тут днем с огнем не сыщешь.

– Эх, выпить бы, да грошей нема.

– На, держи мил человек, спасибо за подсказку, – бросил Петр талер казаку, – выпей за меня, а то поспешать надо.

– Вот не ожидал, – обрадовался человечек, кусая монету двумя оставшимися передними зубами, – так выпью, чтоб все тут помнили.

– Прощевай, – махнул рукой стольник, поворачивая коня.

К следующему полудню они, проскакав всю ночь через молчаливые деревни, были в городище рядом с Пражском Градом. Неподалеку с Таборскими воротами стольник почти сразу нашел местного криминального авторитета, он его знал по давешним посещениям, вышла как-то заваруха, потом местные пришли разбираться, после доброй драки все кончилось доброй попойкой. Звали его Жбанек, был это здоровенный детина с кривым шрамом по всему лицу, он говорил, как и все тут, не только по-чешски, но и по-немецки, поэтому быстро согласился за пару талеров узнать, где искать приехавшие недавно две дюжины черных возов. Не прошло и пары десятков минут, пока освежались пивом из стоящей рядом бочки и угощали Жбанека, как явился посланный главарем разбойников мальчонка. Тот поведал, что возы остановились в доме австрийского сановника фон Витершайма, там и находятся по сей час, вместе с возницами. Драгуны в тот же день уехали назад, дом, тем не менее, охраняется на совесть, круглосуточная вооруженная до зубов стража, кто-то из местных отчаянных голов совался ночью внутрь и пропал там как его не было. Петр кивнул и предложил Жбанеку работу – последить за домом и доложить, если возы начнут уезжать или приключится какая суета. Тот запросил четыре талера, стольник ему дал два и пообещал четыре если будет полезная информация, Жбанек заулыбался до ушей, обещав сделать все в лучшем виде. Зная здешних небогатых людишек, Петр спокойно проехал мимо указанного мальцом дома, заметил расположившегося прям напротив ворот соглядатая от разбойников и спокойно поехал отсыпаться.

Путники, невзирая на несвойственную этому тихому городишке суету, происходившую из-за войны, вскоре нашли приличную гостиницу. Сбросив вещи, постановили хорошенько отобедать и спать если не до второго пришествия, то хотя бы до завтрашнего утра. Андрей традиционно побежал к бочке с пивом, но уже не просто хлебал пиво, а чинно пробовал разные сорта как стольник, просмаковав пару кружек, он с важным видом удалился, ожидая пока спустится умывавшийся с дороги Петр. Тот не замедлил явится и потащил Андрея в очередной проверенный кабак, обгладывая свиную рульку, именуемую тут не иначе как «вепрово колено» и поедая вприкуску такую же вкусную как у немцев капустку, Андрей блаженно улыбался. Ему все больше нравилось ездить по Европе, пробуя диковинные и вкусные кушанья, он обещал Петру, когда вернется, то заведет себе такое же питание, чтобы разнообразить пусть вкусные, но приевшиеся блюда русской кухни. Нарышкин ничего возразить не мог, благо сам любил побаловать желудок иноземными яствами, бывают же и за границей разные вкусности. Выпив по паре-тройке кружек отличного пива, да опрокинув между пивом по здешней традиции местной травяной водки, путники замечательно откушав, покинули гостеприимный кабак, существовавший уже двести лет и отправившись почивать. Кто не скакал всю ночь напролет, тот не поймет какое наслаждение стянуть конные сапоги, мягкие, удобные, но уже впившиеся в ноги стременами, пошевелить пальцами и вытянуться на постели. Слушая краем уха дифирамбы Андрея местной кухне и особенно пиву, стольник провалился в сон, сжимая пистолет под подушкой.

Поутру следующего дня, проспав вечер и всю ночь, отменно выспавшись, путники направились на завтрак, похожий на немецкий и конечно, не идущий ни в какое сравнение с бедным французским. Тут с утра не брезговали побаловаться ветчиной, колбасками, сыром, паштетом, кашей и прочими кушаньями. Плотно позавтракав, стольник выслушал доклад мальчонки, что из дома выехало столько-то коней, при них столько-то людей, в общем, разбойники отрабатывали деньги честно, как и положено у честных европейских разбойников. Отослав мальца, Петр решил отправиться в местную ратушу, где запросто как сказывали бывал фон Витершайм, вернее при ратуше был кабак с высокими по местным меркам ценами, где собирались сановники, богатые горожане и высшие военные чины.

В кабаке обнаружились пара небедных наемников, Нарышкин, пользуясь случаем набился к ним за стол, поставил выпивку и скоро уже запросто хлопал чеха Лубоса и германца Франциска по плечам, помирая от их грубых солдатских шуток. Местные косились на развеселившихся наемников, но по обычаю молчали, уставившись в кружки и бокалы. Оказалось, наемники собирались наняться в войска, но цену им предложили смешную, поэтому решили подождать немного, пока турки не возьмутся за Вену всерьез. Как сказал Франциск, перед самым боем контракт подписывается на цену в два раза больше, чем даже за день до боя. Из их разговоров, стольник понял, что в самом городе наниматься не к кому, кроме того же фон Витершайма, тот набирал людей для сопровождения какого-то груза. Видимо драгун ему дали только до Пражского Града, дальше приходилось двигаться самому, но людей не хватало. Информация оказалась очень полезной, а вскоре и сам герр Шваброх фон Витершайм пожаловал в кабак, заказав французского вина, как было принято у местных богатеев.

Подсев за столик Шваброха, стольник быстро нашел с ним общий язык, согласившись на очень небольшую сумму, поторговавшись только для виду и подняв цену на талер. Петр дал понять, что не хочет идти в крупное сражение, а вот поработать в охране ему в самый раз у богатого господина. Австрияку понравилось, что вся оснастка и вооружение у наемника имеется, плюс еще вооруженный слуга есть, еще больше понравилось, что тот не попросил задатка. Указав наемнику, чтобы прибывал не позже полудня к воротам дома, напевая какую-то смешную песенку на мяукающем здешнем языке, Шваброх отбыл в ратушу, радуясь выгодному приобретению.

Притащившись к дому, Петр запросил аудиенции у фон Витершайма, но вышел сам секретарь канцлера. Осмотрев воинские припасы стольника и его спутника, тот одобрительно кивнул, однако поглядел на опухший лик Андрея без симпатии. Позвав начальника стражи, он передал их в его распоряжение, тот был строгим пруссаком, однако, подав две-три команды, пруссак заулыбался, глядя как выполняют новички по-немецки четко и правильно его указания. Оттаяв, стражник пригласил их в караулку, рассказал, что надо делать и поставил на часы при каких-то воротах на заднем дворе. Стольник и Андрей стояли болванами с пищалями честно, понимая, что за ними наблюдают, невзирая на дождь, они истуканами стояли на посту, прикрывая замки ружей. К вечеру их сменили, продрогшие и замерзшие, они отправились отпиваться местной водкой, да ужинать жареной уткой с тушеной капустой, отправив донесение Миньону.

Так потянулись дни, на третий день Петра сняли с постов, приставив к самому секретарю Скленару. Тот целыми днями кружил по местным военным частям и каким-то домам, отдавая распоряжения, стольник при нем числился телохранителем, взамен хворающего штатного, несколько раз и вправду пришлось окорачивать не в меру досаждавших просителей и какого-то местного драчуна. Секретарю ловкость Нарышкина понравилась, благо тот бил незаметно, лишнего шума не производил, был молчалив и скромен, поэтому к концу недели его перевели в личные телохранители, вместо совсем расхворавшегося старого. Секретарь сказывал, что скоро надо будет сопровождать важный груз и Петра отправят с обозом, благо после этого охранять его персону уже не нужно. Сами возы Нарышкин разок видел, они стояли в амбарах при доме, окруженные днем и ночью десятком вооруженных людишек.

Андрей упросил показать ему город, они, хотя уставали от дежурств, однако пошляться по Праге удовольствие стоящее, тем более на каждом шагу пивница, радующая свои некрепким и вкусным пивом. Петр отвел спутника в Собор Святого Витта, благо это было самое грандиозное сооружение, виденное им когда-либо, Андрей ходил молча, открыв рот больше получаса. Священники, глядели на его изумление с легкими улыбками, привыкнув как на такую красоту реагируют приезжие. Потолкались на узкой Златой улочке, побродили по Карлову мосту, там суетились строители, устанавливая скульптуры. Затем поужинали на Влтаве, там стояла баржа с очень приличным кабаком на ней. Так что, городишко Андрею понравился, тот даже сказал, если бы не Москва, можно было бы тут поселиться, душевное какое-то место, стольник на это ничего не сказал, благо тоже любил этот город, приятный и светлый.

Как-то вечером, когда Петр отдыхал, после целого дня таскания за патроном, весьма, надо сказать суетливым и деятельным, к нему за стол подсел рыжеватый такой малый, в роскошных одеждах. Он был с пистолетом за пазухой, судя по топорщащемуся кафтану, видать портной неопытный, не научился шить так, чтобы оружие видно не было. Улыбнувшись белозубой улыбкой, человек уставился безо всякого почтения на стольника и заговорил.

– Александр Мот, значит, – сказал он по-немецки, – вы милый мой самозванец и плут, я знавал настоящего Мота.

– С кем имею честь? – невозмутимо спросил Петр, твердо усвоив привычку, что даже если тебя раскусили – говори уверенно и спокойно, авось враг стушуется.

– Гюзельдже Хафиз Ахмед Паша, – нагло представился турок, по-прежнему улыбаясь.

– Вам не кажется, – улыбнулся стольник, перейдя на турецкий, – что кичиться своими турецкими корнями несколько безрассудно, находясь глубоко в тылу Империи, чей город вы осадили?

– Отнюдь, я знавал настоящего Александра Мота, он был милый мальчик. Когда он попал ко мне с рынка, я одел его в шелковые одежды и долгими ночами сладострастно любил, кто такой ты, остается загадкой. Мне стоит шепнуть Скленару и вас расстреляют. Судя по акценту, ты русский, навидался вас врагов у Чигирина.

– Меня выбросило на Черном море с разбившейся галеры паши Али Бея, моего хозяина, а потом я через Польшу бежал во Францию, про то есть документы.

– Али был моим другом, я одолжил ему Александра для развлечения в походе, ты похож на Мота, но грубый мужлан, а тот был утонченный юноша, созданный для плотских утех.

– Попрошу мне тут мужеложеством в глаза не тыкать, я собираюсь поужинать, – скривился стольник, нащупывая пистолет, – не боишься турок, что сейчас пристрелю и кликну тебя шпионом?

– На все воля Аллаха, но знай русский, в случае смерти в моем письме, отправленном Скленару будет изложена настоящая история Мота, а что потом с тобой, как с соглядатаем русским сделают, меня не интересует, мне будут прислуживать юноши в шелковых одеждах на небесах.

– Эк тебя на юношах-то заклинило, что от меня-то надо, паша ты недорезанный?

– Обоз я хочу взять и ты мне поможешь, – враз стал серьезным доселе расслабленный турок, прищурившись, – они со дня на день отправятся в Нюрнберг и дальше, обоз надо отбить и переправить в Стамбул.

– Для этого нужно дюжины три хороших рубак, откуда я столько возьму? У имперцев по меньшей мере две дюжины охраны из прусских гренадеров, все отличные вояки.

– За этим дело не встанет, я дам тебе четыре десятка янычар, полностью вооруженных, твое дело только доложить когда и где напасть.

– Положим я тебе скажу и время и место, какие гарантии, что меня там же и не пристрелят?

– Мое честное слово, – издевательски ответил паша.

– Ну, это лучше чем ничего, – пробормотал стольник.

Как паша вышел на стольника загадка, с другой стороны какая разница, все уже случилось, видимо у секретаря служит турецкий доносчик. Не собираясь быть просто пешкой, Нарышкин отправил разбойников следить за пашой, те выследили его дом и доложились о перемещениях по городу. Это было кстати, хотелось знать где скрывается враг. Поезд отправлялся, как выяснилось, прям таки завтра с утра, вернее почти ночью, до рассвета. Нарышкин послал турку письмо, а сам отправился в кабак при ратуше, там все также заседали наемники ожидающие контракта, немного пьяные, но соображающие. Стольник предложил им работу, те оживились, услышав сумму и получив в задаток сотню талеров, им было без разницы, воевать за императора или за какого-то типа с деньгами. Их интересовал только заработок, а стольник им предложил много больше, чем они заработали бы обороняя самый передовой редут. Поэтому уяснив задачу, наемники засобирались, потому как над было вытащить из кабаков полсотни головорезов, Нарышкин, устроив дела, заказал жаренную на углях рыбешку и спокойно отужинал.

Утро, как и положено, было сырым и туманным, выехали без спешки, но скоро, всеми возами сразу. Дорога на Нюрнберг была тут одна, посему, хрипя и хватая ноздрями туман, кони несли обоз на север, ехали уже часа два, продрогнув от утренней сырости. Вскоре, прибыли к оговоренной с турками полянке, где обычно путники отдыхали, там обоз поджидали вооруженные всадники, налетевшие с гиканьем из тумана, они палили почем зря, кидались в сабли и ятаганы. Охрана оказалась не робкого десятка, бились смело и яростно, порубив и постреляв много врагов, однако, турки выбрали хороший момент, половина охраны спешилась, а возницы вообще разбрелись по кустам. Петр, конечно, на всякий случай, пристрелил, показавшихся самыми бойкими пяток янычар, но остальные скоро порубили охрану и возниц. Потери турок были едва треть, охрану австрийского обоза вырезали почитай всю. Из кустарника выехал помощник паши, радостно скалясь, увидев Нарышкина, Андрея и горстку уцелевших возниц, он приказал их порубить. Турки стали убивать возниц, Нарышкин отходил, тыкая во врагов саблей, затем стольник громко свистнул, вызывая подмогу, турки стали оглядываться, услышав в тумане топот конной лавы.

Наемники вломились в ряды турок без всякого стеснения, было не впервой, на ходу паля из всевозможного оружия, они доставали сабли и шпаги, раскручивая над головами. Молча, без воплей, свойственных конникам, а молчаливая атака всегда страшнее громкой, они вламывались в беспорядочные турецкие ряды, круша все на своем пути. Слышались только короткие вскрики, немногочисленные касания клинков и шуршание распоротых тел. Наемники знали свое дело, поэтому скоро турки просто перестали существовать, валяясь под копытами своих хрипящих коней. Споро наемники добили кто еще дергался, собрали трофеи и разбежавшихся лошадей, пересели из седел в козлы и погнали возки, привязав верховых коней сбоку. Стольник кивнул главарям наемников, те только радостно скалились, предвкушая полную оплату, их людей постреляли едва троих, поэтому, забрав своих и бросив мертвых турок, благо они отводили все подозрения, возы погнали к реке Эльбе. Там должна была ждать баржа, нанятая заранее Нарышкиным. Где и предполагалось, баржа обнаружилась, быстро груз поместили в трюмы, возы отвезли в сторону, а баржа приготовилась отчалить в условленное место. Только Петру не понравилось, что листы в книгах, находившихся в сундуках не исписаны, потрогав страницы пальцами, стольник хмыкнул и повелел принести флягу.

– А че там, Петр? – спросил Андрей, – это же пустые книжки.

– Ты вообще ничего в школе не слушал? Это же стеганография, видать написано симпатическими невидимыми чернилами, а вернее, похоже, водяным давлением или вином, может и пивом, но по запаху не похоже.

– Чего за водяное давление? – совсем похоже одурел Андрей.

– Вот неуч, ты похоже все проспал – надо смочить водой лист нелинованной бумаги и поместить его на зеркало, на этот лист кладут другой сухой бумажный лист, и затем металлическим стержнем пишут необходимый текст. Пока бумага влажная – текст будет виден, а как только она высохнет – исчезнет. Вот ты околотень, вообще ничего не знаешь.

– Зато ты куда угодно, хоть к баронессам под юбку, хоть в рейтары, а точно так?

– Смотри, – пожал плечами стольник, поливая лист из фляги, – видишь?

– Циферки какие-то.

– Так весь архив не из оригинальных документов состоит, а из списков, да еще зашифрованных, поди Миньон разберется.

– Спорить не буду, ты начальник, я дурак.

Баржа отбыла к условленной пристани, главари наемников, получив сполна все обещанные деньги, радостно скалились. Они собирались на войну, но получили больше чем за самый жаркий бой, всего-то за небольшую стычку, им оставалось только отогнать возы в какое-нибудь место на речке с обрывом и все туда сбросить, а лошадей продать при случае где-нибудь подальше, тоже навар хороший. Стольник помахав им рукой, поглядел вслед удаляющемуся обозу и довольным наемникам, тяжело вздохнул и отправился в Градчаны. Там оставался еще Гюзельдже Хафиз Ахмед Паша, его оставлять так было нельзя ни в коем случае. К полудню были на месте, в комнате поджидала очередная записка от Миньона, он предлагал встретиться у часов Орлой, чтобы у староместского рынка обсудить положение. Патрон нашелся стоящим неподалеку от часов, наблюдая как бьют воришку, промышлявшего по карманам зевак, по сложившейся местной традиции.

– Так архив ты умыкнул? – спросил Миньон.

– Дожидается на пристани ниже по Эльбе, – кивнул стольник, – однако, это не оригиналы, а списки, к тому же зашифрованные в цифровом коде.

– Точно? Мне про зашифрованный архив никто не сказывал.

– Точнее некуда, а еще объявился Гюзельдже Хафиз Ахмед Паша, он знавал в самое неожиданное место Александра Мота, тот у него наложником был.

– Это некстати, нам лишние знакомые Мота не нужны, да еще турки, ты знаешь где он живет?

– Да, проследили для меня здешние разбойнички, – кивнул Нарышкин.

– Тогда твое дело его извести.

– В смысле убить? Так тож убийство, ладно бы в бою, а так это совсем по воровски.

– А ты думаешь он тебя не убил бы?

– Да вообще-то он меня приказал убить, – вздохнул Петр, – сделаем, что уж там.

– Добро, – растворился в прохожих Миньон.

Прихватив Андрея и пару гранат, стольник направился к дому паши, тот по донесениям разбойников, расположившихся на крыше дома напротив, вел вполне турецкий образ жизни. Вечером заседал во дворе, попивая из кувшина вино или чай, причем наглость турка доходила до того, что восседал в халате и шальварах, с чалмой на голове, прислуга тоже была одета соответствующе. Поэтому, загнав Андрея с многозарядной пищалью на крышу, облюбованную разбойниками, Петр сам отправился с гранатами под стену. Подходил вечер, когда турок должен был восседать во дворе, дыша прохладой и угощаться поздней трапезой, за стеной послышалась суета, Петр зажег запалы на гранатах, хоронясь от редких прохожих, но Андрей яростно замахал с крыши руками, скрещивая их и тыча в ворота турецкого дома. Стольник обрезал запалы и пошел во двор турка, на воротах не было никакой охраны, все суетились, бегая по двору. Судя по их говору, паша был мертв, ему перерезали горло, он лежал в своем кабинете. По воплям, сделал это какой-то знающий турецкий язык старинный знакомый паши, с обширной окладистой бородой. Нарышкин, послушав разговоры, вышел со двора, махнув Андрею слезать с крыши, тот завернул пищаль в кожаный чехол и пристроился за Петром.

Разбойники доложились, что в резиденции секретаря тоже все не в порядке, – там был небольшой, но яростный бой, много охраны полегло, включая самого секретаря. Ребята были отчаянные, ими предводительствовал какой-то бородатый субъект, после боя, продлившегося едва пару минут, взорвался кабинет секретаря, вместе с ним самим, а нападавшие, во главе с бородатым спешно удалились, радостно сжимая какую-то бумажку. Доложившись Миньону, Петр и Андрей получили распоряжение выдвигаться на баржу.

– Похоже кто-то нас перехитрил, – нахмурился Миньон, усаживаясь в седло, – этот бородатый уже поперек горла, теперь он еще забрал ключ к расшифровке архива.

– А если архив дать дешифровщикам? – спросил Петр, – обычно европейцы шифруют простыми кодами.

– Простыми да, только шифровка производится по какой-нибудь книге или стиху, да еще определенного издания, да может со смещением строк, вовек не догадаешься. Так что, бородатого придется найти, кровь из носа.

Они отбыли к барже все вместе, справедливо полагая, что бородатый появится где-нибудь во Франции, как бывало раньше. Сам архив они собирались отправить в Москву через небольшой порт Глюкштадт, минуя Гамбург, капитан баржи особенно не расспрашивал, судя по всему, ему было плевать, что возить за хорошую плату, контрабанду или пустые книги. Когда на баржу ввалились таможенники, им предъявили сундуки с пустыми книгами, дескать, предназначенными для рукописей епископа Стокгольмского. Даже не пришлось давать взятку, таможенники разочарованные отсутствием крамолы сами ушли, взяв символическую мзду. Перегрузив в Глюкштадте архив на каботажный бот, идущий в Нарву, Миньон отправил с ним своего помощника, обязанного доставить груз в Москву. Они же на ближайшем корабле отправились в Гавр, невзирая на протесты Андрея, готового скакать до беспамятства, но не забираться на борт даже самого большого судна. Андрей, конечно, сразу доложил за борт все съеденное за последние месяцы, зато они добрались в Париж буквально через три дня. Как выяснилось, бородатый был уже тут, Петр отправился к себе в дом в Сен-Жермене, где его ждала записка от Лизаньки. В записке, написанной вчера вечером, была просьба встретиться, стольник сразу сорвался и поскакал к ее дому.

В доме уже никого не было, служанка рассказала, что передала записку от госпожи, а вскоре появился бородач, хозяйка громко с ним ругалась на непонятном языке, а потом спешно тронулась в дорогу. Поехали они, судя по всему, к мужу госпожи в Лондон, мужем по словам служанки приходится барон Джошуа Крейвен, она его никогда не видела и баронесса путешествовала всегда одна. Ее сопровождает иногда только шевалье Матти Гамелен, высокий такой старикан, проживающий на улице Вожирар. Узнав новый адрес неуловимого шпиона, Петр сунул экю довольной служанке и поскакал к Миньону. Тот сразу послал по адресу своих людей, впрочем, без особой надежды найти таинственного и неуловимого шевалье.

– Итак, что мы имеем, – размышлял вслух Миньон, – ты со своими амурами ладно, измены в том не вижу, девка ладная, только попала к ухорезам, я как раз думал на Гамелена через неё выйти, а по ее корреспонденции выходило, ты и пол слова ей не сказал по нашим делам, хвалю, будь и впредь таким осторожным с девками. Бородатый на кого-то работает и вытащил у нас самый лакомый кусочек, с другой стороны им без архива тоже делать нечего. Вот и выходит, что нужно любой ценой ключ к шифру добыть, это будет твоим заданием.

– Они убыли в Британию, а дальше куда вообще неизвестно, – развел стольник руками.

– Барон Крейвен известная фигура в узких кругах, он большой специалист в шифровках и прочих тайных делах, у него дом в лондонском районе Саутварк и небольшие владения в Шотландии. За свою девчонку не бойся, барону всегда нравились мальчики, зачем ему жена вообще неизвестно, если только для виду.

– Нужны будут средства.

– Чеки банковской конторы «C Hoare &Co» получишь утром, на десяток тысяч фунтов, конечно, от Амстердамского банка тоже, а также вездесущих венецианских. Естественно возьми с собой немного золотом, но эти бумажки сейчас даже понадежнее золота и украсть их никто не позарится, тут многие европейцы и читать-то не умеют. У меня чеки однажды пропали, так оказалось слуга взял со стола и стельки в сапоги удумал, говорил зело хорошие стельки вышли. Ты бы видел лицо клерка, когда я ему благоухающие чеки подавал, какие были глаза у бедняги.

– А как двор и прочие дела?

– Распущу слух, что отправился в путешествие, да поди тебя уже забыли, у них там пара громких дуэлей случилась и война намечается, не до тебя. Так что собирайся, Андрея своего бери, утром будут все документы, потребные для поездки хоть вокруг света, если понадобится. Бородатого, раз так у тебя ловко получается с ним справляться извести под корень, но прежде отобрать ключ, Гамелена, если встретишь, не трогай, еще пригодится, сведения поступают пока и очень хорошие. Девку свою как хочешь, у нас к ней претензий нет, но ключ к архиву добыть куда бы не занесло их надобно непременно, ты должен стать их самым страшным кошмаром, смотрящим из-за их спины в каждое зеркало. Без него так сказать, можешь не возвращаться, так, что давай, удачи и учти: лучше тебе их найти раньше, чем найдут остальные. У тебя фора в пару недель пока австрийцы и турки все выяснят, а за ними бросятся все тайные службы мира. Поспешай.

Глава 12

Как тяжело жить, когда с Россией никто не воюет.

Лорд Палмерстон

Отдохнуть с дороги не удалось, пришлось готовится к новой. Садовники так и проживали в доме и очень огорчились, что Петру нужно снова куда-то отбывать, однако, благо из дома их никто не гнал, только предложили отужинать на прощание. Вещи распакованы не были, кое-что выложив, кое-что доложив, переменив одежды, взяв пригодные костюмы для морских переходов и сурового британского климата, стольник с приготовлениями закончил. В своей походной жизни он привык иметь набор вещей, которые он знал точно пригодятся, а остальное можно и на месте купить. Поэтому имело смысл тащить на себе многозарядные пищали, а вот бочонок пороху если понадобится, можно на месте докупить. Андрей там суетился, что-то укладывая, а Петр спустился к ужину и с удовольствием предался чревоугодию. У садовников всегда было отменное розовое местное вино, им привозили с виноградников в Анжу, поэтому можно было насладиться напитком. Садовники разделяли мнение Нарышкина, что красное бургундское грубовато, а белое французское имеет весьма плоский вкус и букет, зато розовое Анжу хоть куда, с другой стороны, на вкус и цвет…, за что, собственно и выпили.

Утром прислали небольшой сундучок или скорее ларец, набитый битком всякими паспортами, пропусками, чеками и разными подорожными. Тут были и британские и голландские и испанские и французские бумаги. Нарышкин переложил их из неудобного ларца в кожаную жилетку, надев на себя, важнее этих документов в поклаже ничего не было, благо они открывали все двери и обращались в деньги, на которые можно купить все, даже преданность и родственников. Однажды после сразу трех кораблекрушений, приключившихся одно за другим в датских проливах, когда у них с отцом все потонуло, только такая жилетка и выручила. Вынув потом бумаги из провощенного пакета, в первом же банке отец получил нужную сумму и вскоре сытыми и одетыми они продолжил путь на добром судне.

Выехав на рассвете, добрались до Кале, хотя был вечер, но суда вовсю отходили, так, что капитан, дымя трубкой, только махнул рукой, сказав, что к утру в Лондоне будут, хотя загадывать не стоит. Пассажиры устроились на палубе, благо погоды стояли теплые и дождя не было. Отужинать не успели, поэтому разложив снедь, путники отдали дань изыскам повара садовников, снабдившего их в дорогу не хуже любой монаршей особы. Также угощались вином, благо там куда они ехали, вино было не в чести, да и кухня традиционно, оставляла желать много-много лучшего. Зато стольник пообещал напоить Андрея добрым элем, тот, хотя и морщился, бледнел временами и судорожно сглатывал, но еду принимал, видать стал привыкать к морю или просто было жалко кормить такой вкуснятиной рыб.

Утром проснулись из-за сырости, тумана и легкого дождика, перебравшись под зонд – натянутую между мачтами парусину, путники хмуро глядели в туман, где иногда мелькали тени кораблей. Капитан бывал тут не раз, поэтому ориентировался на какие-то отблески по берегам, звону колоколов и совершенно неведомым приметам. Как и в прошлое свое пребывание, Лондона стольник не увидел, он был затянут клубами тумана, вперемешку с дымом, видны были только какие-то здания или церкви, мелькавшие в разрывах тумана. Вскоре, правда, появился ветерок, чуть разогнавший туман, стали видны люди, суетившиеся по берегам, дымящие мануфактуры, возы. Ближайшие дома тоже стали видны, в принципе такие же простецкие, как во Франции и чуть пострашнее, чем нарядные голландские. Народец сновал тоже в простецкой одежке, скорее похожей на строгие голландские платья, правда, на пристани мелькали вельможи в шелках и с тростями, брезгливо вышагивающие между луж и куч грязи, однако они были редкими яркими пятнами на фоне серых грузчиков в дерюгах. Прошли мимо работоргового корабля, от него как обычно несло такой вонью, что хоть святых выноси, окровавленные цепи были по обычаю развешаны на борту и болтались, звеня кандалами на ветру. Ошвартовавшись у пирса, капитан предложил всем сходить, поскольку спешил назад, высадив и приняв пассажиров, его посудина отвалила, а путники отправились искать гостиницу, что было тут непростым делом, хотя, вроде, город портовый.

На удивление нашли приличную гостиницу весьма скоро, да еще итальянец держал кабак напротив. Андрей едва увидел предлагавшуюся в трактире рыбу и какие-то овощи, решительно последовал со стольником через дорогу к итальянцам. Прекрасные ароматы доносились еще с середины улицы, хозяин, судя по объемистому животу и розовым щечкам был не дурак покушать и знал толк в хорошей кухне. Позавтракали замечательной пиццой — открытым пирогом с томатами и колбасками с сыром, а также выпили по кружке замечательного эля. Пирог, как поведал словоохотливый италиец, заслышав как к нему обращаются на пьемонтском диалекте, его семья уже лет пятьсот делает, а как только начали возить и растить томаты сотню лет назад, так они стали класть их в пирог. До сих пор находятся чудаки, считающие томаты ядовитыми, но, как указал на пустые тарелки и довольных едоков итальянец — брюхо само находит, что повкуснее. Поблагодарив замечательного итальянца за спасение их желудков от местной еды, путники отправились к Лондонскому мосту. Повсюду еще были видны следы Великого пожара двадцатилетней давности, случившегося после Великой же чумы. Подкопченные стены каменных церквей то там, то здесь зияли наскоро заделанными досками брешами, так и брошенными на десятилетия. В переулках лежали грудами подгнившие остовы сгоревших домишек, рядом высились новые.

Впрочем, если бы не пожарище, то Лондону не быть крупным городом: как рассказывали старожилы, раньше столица Британии скорее напоминала французскую деревню, непомерно разросшуюся. Бедненький королевский замок, едва возвышался над убогими постройками, утопающими в грязи и дыму. Зато теперь, в городе строились величественные здания и соборы, королевский дворец перестал напоминать собачью будку, сам город стал относительно светлым и просторным, без кривых захламленных переулков, составлявших его ранее. Суетились рабочие на стройке собора Святого Павла, бросающего вызов собору Святого Петра в Риме. Здания возводились каменные и кирпичные, деревянный Лондон переставал существовать.

– Народу сколько здесь, – буркнул Андрей, отпрыгивая от не глядя снующих с тачками угольщиков, разбрызгивающих грязь во все стороны, – падшие девки в три ряда стоят, торгуют прям с мостовой, жуть, а вонища какая, Париж отдыхает.

– Ну, не зря Лондон называют The Great Wen – буквально фурункул, то бишь перенаселенный и типа лопнет скоро, – хмыкнул Петр, лавируя в толпе и приглядывая по привычке за кошельком, – а представь они скоро Нидерланды под себя подомнут и колонии у них отбирать станут, что тут начнется?

– Надеюсь я в это время буду в бане на Москва-реке добрый мед попивать и осетриной закусывать, – успел сказать Андрей, едва отскочив с дороги конного аристократа.

– Дай-то бог, – пробормотал стольник.

На мосту как и положено в любом европейском городе толкалась тьма-тьмущая народу. Нарышкина всегда удивляла манера здешнего люда строить на мосту дома, лавки и торчать там целыми днями. Лондонский же мост вообще являл собой целый город, там можно было запросто заблудиться. Потолкавшись в толпе, Петр не нашел подходящих для его целей криминальных элементов, то есть он приметил карманников и прочих воришек, но для его задач нужны были серьезные разбойники. Это были люди с головой, не раз поротые, оттого лишний раз не рискующие и умеющие держать язык за зубами. Как-то привыкнув нанимать с отцом ухорезов, стоящих другой раз королевских гвардейцев, Нарышкины редко могли прогадать. Случалось, конечно, что нанятые хотели ограбить их самих и часто убить, но тут для воров выходили всякие неожиданности, все больше неприятные. Не найдя в толкотне помощников, Петр отправился на поиски самостоятельно, тут в принципе все было рядом, чай не Москва все-таки, городишка, если без предместий, шапкой перекинуть.

Дом обнаружился вскоре, первый попавшийся лавочник указал на него, он же, с поклоном приняв за свою выпечку монетку, охотно поведал, что барон Крейвен помер уж месяц как. Однако пару дней у него брала служанка из дома много хлеба, поди были гости, но вчера и сегодня ничего не брали, видать уехали. Хлеб, надо сказать, у лавочника был поганый, отойдя за угол, стольник бросил его голодному мальчишке, жадно впившемуся в каравай зубами. Андрей пока крутился возле дома, стараясь заглянуть в окна или высмотреть что-нибудь еще. Стольник обнаружил его воркующим со служанкой, она похоже была француженкой, оттого Петр застал их за обсуждением кухни Прованса.

– Ну, чего узнал охальник? – спросил Нарышкин.

– Барон помер, я тут напрашивался к ней на обнимашки и пообещал вина притащить из Анжу, она сказала вечером приходить, дом пустой, – ухмыльнулся Андрей, – тут даже работу с агентами и вербовку изучать не надо, девка из платья на первого встречного выпрыгивает – мужиков тут что ли нет?

– Пес с ними с мужиками, кто были гости? Жена баронская, бородатый, может этот хрен Гамелен?

– На вопрос из учебника «а как старый барон не приставал, али у него жена имеется», я наслушался про мальчиков при бароне, что жена приехала, дом и поместья быстро продала в два дня и укатила в Новый свет.

– Куда укатила?! – поперхнулся Нарышкин.

– Это я что-то говорить видать невнятно стал, – хохотнул Андрей, – в Новый Амстердам, ну, этот Нью-Йорк теперь, у нее там от барона мануфактура, а потом видать на Ямайку, там будет похоже плантации тростника продавать. Гамелен этот клятый с ней, он ее поверенный теперь выходит, бородатый при нем цепным псом. Банки здесь треть цены дают за имущество в Новом свете, поэтому Гамелен посоветовал лично на месте продавать, вот они и поехали видать.

– Твою мать, – присел стольник на колоду, – лучше бы они в Китай отправилась.

– Да не мучайся так, поглядим белый свет, – хлопнул его по плечу Андрей.

– Ты блевать-то от качки только перестал, а теперь три недели будешь по волнам мотаться, а уж про бури в Карибском море наслышан, сейчас как раз сезон штормов и дождей на носу, твою мать, что их туда понесло?

– Может еще в порту перехватим?

– Тут и город и порт почитай все в одном, стали бы они в порту жить, когда дом есть? Двигаем искать корабль, да Миньону писать куда нас понесло. Вашу мать, ну почему они из Амстердама или Лиссабона не стартовали? Почему на поганом английском корабле?

В порту они нашли всего один старый, видать призовой испанский галеон «Ливерпуль» под британским флагом, отбывающий утром в Нью-Йорк, как теперь его называли англичане после захвата Нового Амстердама герцогом Йоркским. Следующие корабли будут через неделю-другую, они еще не прибыли, да и состояние их неизвестно, может месяц на ремонте простоят. Был вариант убыть в Лиссабон, попробовать там, но «Ливерпуль» как раз идет в Нью-Йорк и потом на Ямайку, а португальцы пойдут южнее в Бразилию. Выбора не было, пришлось отдать немалые деньги за сомнительную маленькую каморку, капитан и команда сразу Петру не понравилась, хотя ее вовсю расхваливал и владелец и собравшиеся уже пассажиры, размещавшие грузы. Толстяк везущий какие-то хрупкие приборы и редкие ткани Теодор Фитцджеральд просто души не чаял в команде и корабле, только с ними и ходил. Хвастал, что как-то добрались до Нового света за две с половиной недели, а другие месяц таскаются, а то больше. В общем, послушав речи, стольник отправился на рынок закупать припасы. Кормить-то их в пути никто не обязывается, пассажиры едят то что с собой захватят. Подробно отписав патрону куда и зачем отбывают, Нарышкин пошел закупаться.

Конечно, выбор был небогатый, хотя вроде город портовый, все должно быть готово к дальним путешествиям. Петр у словоохотливых торговцев услыхал, что в Глазго все гораздо лучше и там стоят сразу три корабля со справными командами идущие в Нью-Йорк. Так в сам Глазго два дня хорошего хода, плюс кони тут показались Нарышкину так себе, не то, что у арабов или испанцев. Закупив пару бочонков солонины, опостылевшей еще с полка, они нашли много сушеного мяса, его никто не брал, однако и Петр и Андрей знали толк в вяленой говядине, конине и рыбе. Ну, естественно, приобрели пару мешков сухарей – в море без сухарей никто не ходит, надо же чем-то червей кормить – они в сухарях заводятся всякий раз исправно, часы по ним сверять можно. Вина набрали столько, что было даже страшно, с другой стороны на двух здоровенных лбов, запертых в тесной каюте на три недели без дела, как раз, отыскалось никому тут не нужное мозельское вино, слабенькое, как раз жажду утолить. Вот хорошей воды еле нашли пару бочонков, ту, что, здесь пили даже нюхать не хотелось. Заказали нутро к пирсу свежевыпеченного хлеба пару мешков, но долго он не продержится. Добрый порох зато нашелся в изобилии, оружие висело в три ряда – видать Новый свет место неспокойное, если хлеб туда продается хуже пистолей. Перетащив все это в каюту, разом ставшую еще меньше, путники поужинали у гостеприимного итальянца, собрали вещи и чтобы не опоздать к отплытию, устроились прямо на канатном ящике на корабле. Предчувствие их не обмануло, капитан отвалил от пирса на час раньше, просто потому, что так ему захотелось, ночевавшие на берегу еле успели погрузиться как убрали сходни. Порядки тут все больше удручали: матросы к пассажирам не проявляли ни малейшего уважения, только когда Андрей схватил толкнувшего матроса за причинное место и сильно его помял в кулаке, их стали обходить стороной, продолжая толкать остальных и ругать вслух пассажиров, почем зря. Капитан как-то их не одергивал, хотя тут было несколько дворян при шпагах.

В утреннем тумане они так не увидев Лондона, выбрались в Канал и отправились на запад, вскоре подул устойчивый ветер, галеон «Ливерпуль» ходко несся по волнам. Капитан хмуро стоял на квартердеке с чаркой виски и колбаской, время от времени рыгая и вытирая руку об штаны. Махнув рукой, Петр сплюнул за борт, глядя на корабельные порядки и заявил, что главное двигаются в нужном направлении, но британскому флоту у голландского еще учиться и учиться. Запершись в каюте, он завернулся в кафтан и уснул, ворочаясь в тесноте и ругаясь под нос. Андрею корабли были еще в новинку, поэтому он походил по трюму, глядя как там дрыхнут в гамаках сменившиеся с вахты, хмыкнул увидев пушченки, потом его пытались гнать наверх, но матросня услышала много новых для себя слов, да получила парочку добрых таких ударов под дых и в челюсть. После небольшой свалки, матросы решили не трогать ершистого пассажира, благо он просто ходил по трюму, особливо не мешаясь, затем Андрей пристроился у бушприта на носу или вернее на баке, глядя как форштевень разрезает волны. Корабль был отличный, немного старый, но хорошо отремонтированный, бегал ходко, так, что, невзирая на расхлябанность команды, вонь из трюма и уже основательно датого капитана, вроде пока все шло не так плохо, как могло бы.

Нарышкин проснулся к вечеру, солнце клонилось к закату, они с Андреем распаковали вкусно пахнущий хлеб, привередливо выбранный в десятой осмотренной пекарне, достали по ломтю солонины и под захваченную с собой водочку откушали. На самом деле, вся команда уже была основательно пьяной, капитан даже всхрапнул у себя в каюте. Пассажиры тоже поддерживали себя в тонусе кто джином, кто ромом, кто виски, стольник предпочитал в открытом море не пить крепкие напитки, скоро воды станет немного, это пока можно запросто зачерпнуть из бочонка. Хотя Нарышкин легко мог пить и разбавленную морскую воду, Атлантика на его вкус не такой уж и соленый по сравнению с Черным морем водоем. Часто на югах источники пресной воды бывали такими солеными, что глаза на лоб лезли. Так что, для поднятия настроения, выкушали скляницу водки, угостив и напросившегося Фитцджеральда, тот притащил виски, Андрей попробовал и больше не стал прикладываться, вернувшись к водке, та была, хотя и шведская, но хорошая.

Так потянулись день за днем, кто-то из пассажиров просчитался с водой, кто-то с продуктами, капитан втридорога им продавал. Капитан запретил пассажирам брать с собой живых свиней и кур, оттого многие, захватившие скоропортящиеся продукты и страдали. Сам же капитан уставил клетками со свиньями и курами целый угол и драл с оголодавших три шкуры, стольник и Андрей все рассчитали просто идеально, поэтому, никаких проблем не испытывали. Погоды стояли не слишком холодные, поэтому, даже умудрялись мыться, под неодобрительными взглядами команды и пассажиров. С другой стороны одобряли они или нет, поделать с этим они все равно ничего не могли – пассажиры носили при себе кинжалы и пистолеты. Матросы решили еще раз пробовать на прочность Андрея, тот едва не покалечил двоих, а затем слегка порезал зачинщика его же ножом. Больше к ним не приставали вовсе, поняв, что эти зарежут и будут превосходно спать, безо всяких кошмаров, благо с дворян и их слуг ответа за убитого матроса торгового корабля не будет никакого.

Стольник проводил светлое время суток за чтением, невзирая на ворчание капитана и вовсе нецензурные замечания матросни, Нарышкин усаживался на канатный ящик и обложившись парой томов «Стеганографии» Тритемия или «Философского огня», упражнялся в латыни. Книжицы были прелюбопытные сами по себе, благо не только помогали развивать латинские знания, но были полезны по криптографии и всяким другим наукам – писали их знающие люди, многое в труды свои вложившие. Почитывал и французскую и английскую литературу, благо в самой захудалой на рынке лавке обнаружился скучающий торговец книгами. Он так обрадовался, что к нему за неделю кто-то заглянул, да еще покупает с десяток книг, что продал их с неимоверной скидкой, Андрей тоже подсаживался и читал книжки, благо заняться было нечем, а тошниться за борт ему просто надоело. Этим свои чтением они вовсе запугали матросов, те больше к ним даже на два ярда старались не подходить, видимо боясь заразиться ученостью. На всем корабле, кроме судового журнала, была единственная замусоленная книга с непристойными картинками, используемая матросами для рукоблудия, других книг на судне не держали. А, с другой стороны, на чем еще держаться королевскому флоту, кроме традиционных ценностей: виски, плети и содомии.

Путешественники, как начинало темнеть, играли для развлечения в карты и кости с пассажирами. К их компании не брезговали присоединяться даже дворяне, тем более после их покровительственного тона накануне, Петр оделся в версальский костюм с парадной шпагой, отчего мелкопоместные саутгемптонские дворянчики стали на его фоне весьма бледно выглядеть. К тому же он получил томные взгляды дворянских жен, чем непременно воспользовался бы, ежели б не теснота, двое были из саксов – рыженькие, с веснушками, чудо какая прелесть. Так сказать, общество на корабле сложилось к концу недели – главным развлечением был салон «у виконта», купцы познатнее и дворяне потолковее, устраивались под зондом в любую погоду и вели беседы. Почти у всех была морская болезнь, поэтому, застолья как-то не устраивали. Совсем замшелые негоцианты сидели кружком на бочках и допивали остатки виски, пока не свалятся. Такие как Фитцджеральд, заискивались перед капитаном, восседавшим вечером на квартердеке и собиравшим подлиз, слушающих его скучные и похабные истории.

Через положенное время показался остров Манхеттен: он был застроен обычными для Голландии, да и всей Европы домиками, беленькими, чистыми и свежими. Над строениями высилась церковь, странной пузатой формы, по высоте соперничающая с не менее пузатой мельницей, на берегу суетились грузчики, соперничающие с высоким краном, сновали туда-сюда небольшие суда. Капитан, уверенно вошел в пролив Гудзон, хотя находился с утра в изрядном подпитии, заложил приличный крен и довольно сильно ударился об пирс, хорошо ничего не сломал. На пирсе все бросились врассыпную, услыхав изрядный скрежет и грохот, а затем, с руганью бросились назад. Стоит ли говорить, что грузы досматривали тщательно и долго, а капитан, осоловело уставившись на чиновника, яростно шипящего что-то из-под парика, заплатил самую высокую из возможных пошлин. Стоянка была назначена до завтрашнего утра, после рассвета убывали на Ямайку.

Город был вполне себе голландским, весьма, надо сказать чистым, без этой чавкающей и засасывающей английской грязи, тут стояли в три ряда грузчики, готовые броситься на любую работу. Вели куда-то вереницы рабов, подальше стояли невольничьи корабли, рабы были не только черные, но и белые, даже большинство. Король полюбил ссылать в колонии для освоения земель каторжников, так что вечно беспокойные ирландцы, шотландцы, да и любые подданные короны, чуть не устроившие судей отбывали в дальние земли. С другой стороны многим удавалось выкупиться и после освобождения они могли получить надел земли в сотню раз больший, чем смогли бы позволить себе за всю жизнь на британских островах. Так что, много здешних жителей считающихся почетными горожанами имели отметины от кандалов на руках и ногах. Шагая по широким улицам, Нарышкин себе подумал, что люди везде живут, даже в такой дали.

Чтобы не потерять возможность отбыть на Ямайку, если Лизанька и тут управилась с продажами быстро, Петр быстрым ходом отправился на ее поиски. Кроме этого паршивого галеона «Ливерпуль» с пьяной командой и дурным капитаном в ближайшие две недели ничего не предвиделось. Тут вообще захолустье было почище чем Тамбов или Лион, единственно, что, именно по-голландски почище, улицы мели как только могли, ботфорты оказались излишними, можно было двигаться и в туфлях. Добрые люди указали, что про всех кто тут бывал ведает некий Боб Гринвуд, а найти его проще всего в форте Амстердам, как тут по старинке называли крепость. Да и сами жители себя англичанами как-то не считали похоже, называя свой город Амстердамом, тут даже свой Гарлем был.

Гринвуд нашелся мертвецки пьяным, однако за бутылку рома, прикупленную у местных Андреем, он поведал, что некие англичане были тут неделю назад. Некто Гамелен, поверенный в дела владелицы, продал все имущество за двойную по здешним меркам цену и убыл с владелицей на Ямайку, там у них какие-то дела. Боб сознался, что видел при даме каких-то джентльменов, один высокий старикан, называвшийся Гамеленом, а второй с окладистой бородой, имя его не слышал никто. Эти джентльмены и леди жили тут почитай неделю, однако, вскоре прибыло судно и трое странных типов на нем, по всему королевских ищеек, они проявляли к англичанам большой интерес. А третьего дня случилась перестрелка на окраине возле дома, где проживали агенты и те куда-то пропали, никто ничего не видел, губернатор начал было интересоваться делом, хотел вызвать Гамелена для разговора, но сгорела лодочная верфь и все занялись ей. Приезжие же собрались и вчера ушли на корабле, большего Гринвуд сказать не мог, по причине полного отсутствия сознания, ром видимо наложился на те две бутылки виски, что уже стояли рядом с ним пустые. Получается судно Лизаньки пересекало океан вообще всего дней за пятнадцать, ходкая оказалась посудина.

Городишко был захолустным, посему пока не закрылись лавки на рынке, пришлось бежать закупать провизию, уже основательно выбранную с лотков остальными пассажирами, в основном тоже следующими на Ямайку. Впрочем, тут нашлась сушеная оленина и медвежатина, как-то не почитаемая англичанами, да вяленая рыба и конечно сухари, куда без них в море. По голландской традиции, первое, что в городе создавалось — пивоварня, поэтому удалось взять немного пива в дорогу, ну и конечно же промочить горло прямо на месте. Зато воды нашлось чистой, вкусной и холодной сколько угодно бесплатно, ее наполняли в бочонки прямо у пирса, а кто брезговал, могли отойти к ручейку. В общем, тут народец был по-голландски деловой, суетливый и любящий звонкую монету. Ночевать решили на опостылевшем корабле, чтобы без них не ушли, команда была пьянее самого Бахуса, а тот сказывали был не дурак выпить. Пассажиры на радостях, что добрались до материка, и теперь предстоит несложное прибрежное плавание, тоже были весьма навеселе.

Утром как и предполагалось, без всякого объявления, судно отбыло от пирса как только проснулся капитан. Двое бегали по берегу, но их оставили, причем, это были не пассажиры, с рассвета торчащие в предвкушении отбытия, а возвращавшиеся из борделя ботсман и рулевой. С другой стороны им урок будет, но корабельные порядки не переставали удручать – к полудню нашли, что половину каюты залило морской водой, видите ли матросня драила палубу на квартердеке. Да так они хитро ее мыли, что залили все вещи, сухими остались только непромокаемые тюки из вощеной кожи. Капитан к ругани остался безучастным: бочонок с порохом, куда были ссыпаны во избежание намокания огненные припасы, плавал в воде, стоявшей в каюте по щиколотку. Неплотно притертая затычка набрала воды, так, что порох можно было выбрасывать. Петр устал материться, вычерпывая из каюты воду, да затыкая паклей щели наверху, чтобы следующая помывка не принесла таких бедствий.

С каждым часом становилось все теплее, двигались на юг, вдоль побережья, берега были совершенно пустынные, редко на горизонте мелькал и пропадал парус. Никаких индейцев, которых так жаждал посмотреть Андрей тут не было в помине, говорят где-то на севере и дальше на западе были племена и довольно воинственные, но пока путешественники не видели ни одного. Пассажиры говорили, что на карибских островах иногда попадаются индейцы с материка, но это в основном полукровки, а так там основное население негры, ссыльные каторжники, переселенцы из Европы и разбойники. Испанцы планомерно вырезали коренное население, не желавшее работать из-под палки, а британцы целыми флотами возили негров из Африки, где были фактории по отлову будущих рабов, хотя их охотнее продавали местные царьки, тех кто поглупее и племени своему не нужен. Так что, как заявил Фицджеральд, сам он индейца видел лишь однажды, хотя бывает в Новом свете уже почитай тридцать лет. На островах их точно нет, население тут вырезано уже не один и не два раза полностью и заселено полукровками.

Зато Фицджеральд соловьем разливался о здешних пиратах. Как их только тут не называли: приватиры – английские каперы, флибустьеры – французские, буканьеры – все подряд. Но пират, как не называй, он и в Африке пират: Петр рассказал про экзотичных тут голландских каперах-флекселингах, прозванных так по порту Флекселинг, где они базировались и о морских гайдуках, грабящих турок. Подивившись обычаям Европы, Фицджеральд просто взорвался россказнями о Генри Моргане, великом и ужасном, прозванным «Жестоким», пожалованным за нападение на Панаму и разорение испанских перевозок в адмиралы, рыцари и вице-губернаторы Ямайки. Пиратство издревле приносило английским купцам неимоверные прибыли, поскольку награбленное сбывали не столько на Тортуге, сколько в Порт-Ройял на Ямайке. Сам Фицджеральд нажил состояние, торгуя скупленным за бесценок табаком, сахаром, патокой, ромом, всякими обезьянками и попугаями, хотя живыми их довозили едва треть. Один раз он даже змею привез для королевского зверинца, говорил она запросто поедала козу и затем спала недели две. За переход до Англии они скормили ей две козы, а крыс на корабле та сама передавила, когда убежала из клетки, хотя говорили, что не ядовитая, вся команда с метлами и лопатами с воплями носилась от твари по всему кораблю, пока она не обожралась крысами и не задремала, а потом ее сонную оттащили в клетку. Такая здоровенная тварюка была, что вчетвером еле дотащили. Пираты грабящие испанцев с молчаливого благословения Британии были для Ямайки просто благодатью, а для всего остального побережья жутчайшим кошмаром. Ладно еще каперы, подчиняющиеся хоть как-то губернаторам, но настоящие пираты грабили кого угодно невзирая на флаги, нападали на прибрежные поселения, а сбиваясь в эскадры могли совершать рейды вглубь земель на сотни верст, захватывая форты и целые города. Фицджеральд страшно радовался, что английские пираты на их стороне и они идут под флагом с именем Юнион Джек.

– Клюквы хочу и яблок моченых, – с тяжелым вздохом сказал Андрей, скидывая кафтан и оставаясь в одной рубахе, – мочи нет здешние харчи жрать.

– Дальше будет только хуже, – обнадежил его Петр, – я слышал тут вообще готовить не умеют, особенно мясо, тут все делается по-испански, а у них кухня так себе, специфичная. Это ты еще не попадал на всяких крабов, омаров и лангустов, вот редкостная дрянь и ладно бы просто в кипятке с солью сварили, может, что путное вышло, вроде раковой похлебки, так нет переварят, да еще улиток накидают, риса напихают, жуть. Ну, и местная экзотика – бананы с ананасами пожарят и давись как хочешь.

– То есть жрать будет нечего?

– Все хорошо будет, – найдем мясника справного, пекарь должен же быть какой-нибудь, сами готовить станем, я не любитель этих греческих или испанских кухонь из морских гадов, мне мясо нужно, ну тут картошкой можно пробавляться, сказывают ее сортов тридцать.

– Картошка это хорошо, а то после корабельной жратвы хотелось бы поесть нормально.

– Ну, не знаю, нам еще по корабельной палубе долго скакать, даже если поймаем их на Ямайке, оттуда в Европу месяц идти, а то больше, сейчас шторм на шторме тут бывают, так что, привыкай к рому и всякой местной дряни.

– Ром мне по вкусу пришелся, на манер водки и на жаре не так уж в сон клонит.

– Ладно, мне один татарин рассказал, как ром разбавлять соком всяких фруктов, чтобы вкусно было и в голову не давало, доберемся до здешних кущей, там сказывают всякие диковины прямо вдоль дорог растут. Говорят такая смесь и освежает и для пищеварения будет полезно, брюхо тут лучше водкой промывать, а то от местных харчей по такой жаре приключается всякое.

– Ну, от здешних харчей и без особой жары многое приключается, – хохотнул Андрей, ткнув пальцем в купцову жену, страдающую поносом чуть не с Лондона, корчащуюся в известной позе в сетке на носу под бушпритом, – даже матросня уже перестала над ней издеваться, надоело.

– А дальше будет только хуже, – вздохнул Нарышкин.

Теперь ночью постоянно в открытом море были видны огромные молнии, разрывающие небо, даже в степи таких громадных всполохов стольник не видел никогда, да еще чтобы разбивалась на десятки поменьше. Хорошо близко шторм не подходил, только волна крепчала, да ветер рвал паруса, постоянно ставили рифы, однако, ветер благоприятствовал, а как говорится, большего и не надо. «Ливерпуль» бойко шел к Ямайке, а ветер только сбивал назойливую жару, уже все переоделись в самые легкие одежды, Петр и Андрей ходили босиком, в широких льняных штанах и таких же рубашках с открытым воротом, такие носили на Руси испокон веков по жаре. Многие пытались еще затягиваться в корсеты, потели в париках, но вскоре все остались практически в белье, команда та, вообще превратилась в турков, как их помнил стольник – широченные то ли штаны, то ли шальвары, на головах цветастые платки или тюрбаны, кто в безрукавках, кто вообще по пояс голый. Некоторые в команде имели загар еще с прошлого плавания, Нарышкин и Андрей, представляя коварство южного солнца, устраивались под зондом в тени. Многие пассажиры, да и матросы, неосторожно выбравшись на часок–другой под солнце, теперь лежали пластом или кривились при каждом прикосновении одежды к обожженной коже. Отвратительно было то, что даже ночью не становилось прохладнее, приходилось ворочаться в липком поту, стараясь уснуть. С восторгом вспоминалась зима, с ее снежком и морозом, хотя, памятуя месяцы в Турции, стольник через пару дней освоился, а к исходу недели уже стал мерзнуть при сильном ветре, Андрею было хуже, он далеко на юг не забирался. Вышли в Карибское море, впрочем, никак от Саргассова не отличавшегося ни по цвету, но по волнам, Андрей ждал какой-то надписи, что ли или границы, но рассмеявшийся Петр, рассказал, что деление на моря очень условны, отчего Андрей совсем огорчился.

До Ямайки оставался день пути, может больше, когда на горизонте показалась точка, вскоре наперерез их курсу ринулась неказистая шхуна, облепленная людишками в разноцветных одеждах. Флага на посудине не было, впрочем, пиратам его и не требовалось, могли, конечно, воздеть «Веселого Роджера», чтобы напугать, но тут похоже флибустьеры не перенапрягались. Международный сигнал – ядро поперек хода и так говорило за себя – предлагалось убрать паруса, лечь в дрейф и дать себя ограбить. Петр ринулся к капитану с требованием выдать ему пороха взамен подмоченного, но тот, командуя убрать паруса только отмахнулся, пассажиры в ужасе носились по палубе вместе с командой. Тех дворян и купцов, что смог собрать Петр, он отправил по каютам за оружием, женщинам приказал убираться вниз. Паника как-то сразу прекратилась, матросы даже приготовили к стрельбе несколько пушек, капитан однако запретил их трогать и вообще как-то сопротивляться. Дворяне и купцы со шпагами и несколькими пистолетами выстроились у бортов, при полном бездействии команды, Андрей вынес пистолеты, однозарядные, зарядил их из оставшихся сухих пенальчиков с порохом. Как увидели пиратов стольник надел сразу саблю, двойную кирасу и сапоги, в Лондоне удалось прикупить неплохие доспехи и шлем-марион, испанской работы, Андрей тоже был вооружен и одоспешен, постукивая в нетерпении крепким сапогом по палубе.

Шхуна сошлась борт о борт, самое было время разрядить все немногочисленные пушки в нее, но капитан лишь коровьими глазами смотрел как их захватывают и подтягивают кошками. Оглянувшись назад, стольник увидел только Андрея, играющего желваками, остальные стояли бледны и нерешительны. На шхуне всего человек сорок, на «Ливерпуле» минимум вдвое больше, так, что можно запросто отбиться. Крикнув, чтобы все прыгали на пиратское судно, как они с Андреем, Петр вытащил саблю, взял в левую руку дагу, а пистолеты оставил на потом. Корабли встали бортами, шхуна была значительно ниже, Нарышкин поглядел на разношерстную команду пиратского судна, вооруженную абордажными короткими саблями и кое-где пистолетами, рожи были жуткими, ну, да глядишь отобьемся.

– Бей! Руби их в песи, круши в хузары! – заорал стольник, ринувшись на палубу пиратского корабля.

Вместо нападения, пираты отступили, недоуменно переглядываясь, некоторые даже сабли опустили и как-то заулыбались. Нарышкин подумал, что вся команда в едином порыве последовала за ним и пираты сдаются, быстро оглянувшись, Петр увидел, что за ним стоит только Андрей со злобным видом, а остальные глядят из-за фальшборта как на сумасшедших. Никто и не собирался атаковать пиратов, невзирая на численное превосходство, оставалось только вдвоем воевать против сорока.

– А он по-нашему лается, – как-то так по-домашнему на чистом русском сказал паренек с польской саблей.

Пираты расступились, глядя на колоритного типа в шальварах, с золотой серьгой в ухе и венгерской саблей в руке, тот вложил клинок в ножны, почесал за ухом и уставился на стольника и Андрея. Те поглядели на него – ну, вылитый казак из Сечи, если бы не край света, если бы не английские владения, соперничающие с испанскими, Петр поклялся бы, что оказался в Сечи. Те же чубы под платками, те же сабли-клычи, те же турецкие безрукавки и серьги в левом ухе, брататься с пиратами не следовало, но за тридевять земель любой русский почитай родственник. Что их, конечно, сюда занесло? Однако, много поляков и казаков на службе во Франции, а тут есть и французские владения, может затерлись как-то.

– Ну, что братцы, руби православного или опешили? – хмыкнул Нарышкин.

– Нашего рубить не станем, – покачал головой атаман, заткнув за кушак пистоль, – их бы пограбили за милую душу, тупой люд, не сопротивляются, но нашего губить не можем, тем более вдвоем против сорока выпрыгнули.

– А что вас в разбойнички понесло-то? – начал допрос стольник, благо понял – людишки от нужды озоруют.

– Долгий вопрос, – скривился атаман, – меня Прокопием кликают, присаживайся, поговорим, эти там басурмане подождут, пока люди говорят.

Им выкатили бочку и два бочонка поменее, Прокопий поведал как они служили при польском короле, потом у прусского, а потом при французском. Их отправили в Новый свет, но потом жалование платить не стали, все обносились до лохмотий, зато службу исполнять требовали люто. Ну, не выдержали казачки и учинили бунт, а их на каторгу, с каторги, известное дело утекли, захватили корабль и стали разбойниками как полагается. Только домой не могут дорогу найти, в прибрежных водах-то не проблема ходить, любой казак с детства моряк, а вот океан пересечь дело мудреное. Вот они тут и пиратствуют, благо мало кто сопротивление, кроме испанцев оказывает, те воюют люто, оно и понятно – испанцы. А остальные кроликами трусят – ядро поперек курса пустил, абордажную команду высадил, пограбил и отвалил. Только грабить тут нечего, все с хлеба на воду сами перебиваются, а как домой собраться, так неведомо.

– Да, нелегко живешь атаман, ей богу вывел бы вас к людям, но дела у меня тут, никак не могу бросить, может, если на обратном пути, сейчас на Ямайку иду.

– Легко-нелегко, тут уж судьба видать наша такая, смотрю ты первый тут как к людям, а не как к скотине наемной отнесся, оно и понятно, наш человек.

– Давайте так, вы в Порт-Ройал запросто ведь сможете человека послать, там же пиратское гнездо, Андрея отыщите, а дальше что-нибудь придумаем. Раздобуду вам капитана справного или штурмана, посудина у вас хорошая, до Кадиса или Лиссабона дотянет, а дальше сами разумеете что делать.

– Ну, Петр, год доброго слова не слышал, буду стоять неподалеку от Порт-Ройал, ждать вестей, авось твоими молитвами выберемся из этих проклятых земель.

– Молитв не надо, сделаю, что смогу, – пожал ему руку Нарышкин.

Они с Андреем под изумленными взглядами пассажиров поднялись на борт «Ливерпуля», пираты выбивали топорами кошки из бортов так и не захваченного судна, вскоре они отвалили, уходя куда-то на юг. Капитан подозрительно глядя на стольника и Андрея, приказал ставить паруса и двигать на Ямайку, раз все обошлось, пассажиры и матросы в страхе обходили Петра, боясь его больше пиратов. Для них тот, кто в одиночку запугал пиратов был сродни дьяволу, стольник усмехаясь глядел как вчера беседовавшие с ним дамы осеняют себя крестным знамением. Только Фицджеральд радостно на манер той-терьера прыгал вокруг, выражая почтение и радость. Похоже все вокруг посчитали стольника каким-то ужасным типом, которого боятся даже пираты, впрочем, он не возражал, с ним общались пара дворян, более-менее соображающих, после стычки с пиратами, только они и Фицджеральд составляли ему компанию и его это устраивало. Матросня и капитан обходили стороной Нарышкина и Андрея, стараясь не попадаться им на глаза.

Порт-Ройал через два дня показался, в основном его отыскали из-за множества рыбачьих судов, чьи паруса просто указали путь. Датый капитан, опять встав к штурвалу едва избежал здешние многочисленные рифы и мели, чуть не врезавшись в косу Палисадос. В самом порту стоял квадратный высокий маяк, а дальше шли неказистые домишки, по стилю они были вполне голландские, однако, грязища вылезала прямо на пирсы, куда причалил «Ливерпуль». Судя по объяснениям Фицджеральда, в городе проживало восемь тысяч человек, из них тысячи полторы пиратов, орудующих в прибрежных водах во славу Англии. У пирсов, принимающих даже стопушечные линейные корабли, скоромно стоял 32-пушечный английский фрегат «HMS Swan», и множество всяческих мелких торговых и пиратских судов.

Капитан ошвартовался, уплатил положенные налоги и о чем-то горячо зашептался с таможенниками, Петр, не обращая на него внимания, предъявил документы на имя Мота, британского сквайра, с рекомендательными письмами разных уважаемых учреждений, включая банковскую контору «C Hoare &Co», чье имя здесь произносилось просто с придыханием. Андрей прихватив вещи и наняв грузчика, пошел суетиться насчет гостиницы, хотя шансы на приличный ночлег тут сводились к минимальным. Порт-Ройал был знаменит как «город греха», что подразумевало бордели, а вот с гостиницами была настоящая беда, пока стольник разбирался с таможней, появились красные мундиры с лейтенантом, тот зачитал обвинение в пиратстве и в Нарышкина нацелились десяток мушкетов. Попытки протестовать не возымели никакого действия, его заковали прямо на пирсе в кандалы, отобрали шпагу и потащили в крепость. Хорошо еще Андрей, было сунувшийся в порт, увидал арест и растворился в толпе. Темница была жаркой и вонючей, как полагается, даже крысы тут бегали какие-то вялые и облысевшие от духоты. Не решившись усаживаться на гнилую солому, стольник расчистил место и устроился прямо на каменном полу, сидя по-турецки. Самое интересное, сегодня как раз было православное рождество, католическое-то еще в море отпраздновали.

Пить не приносили, есть тем более, да тут особенно и не хотелось, правда было жарко и душно. Решив уже заночевать как-нибудь на каменном полу, Петр услышал скрип открываемого замка, на пороге стоял тучный пожилой джентльмен с усами и длинными вьющимися волосами, недурно одетый, при шпаге. Он поманил рукой стольника, отмахнувшись от слабых протестов тюремщика, по дороге они зашли к кузнецу, сбили кандалы. Поднявшись за толстяком по лестнице, Нарышкин оказался в кабинете, где за накрытым столом восседали несколько господ, один помоложе в мундире капитана, наигрывал что-то на клавесине. Пленнику предложили присесть, поставили бокал неплохого вина и пододвинули дичь.

– Не пугайтесь, мы не злобные аристократы, затеявшие изощренно поиздеваться над пленником, – улыбнулся толстяк, – мы на вашей стороне, хотя теперь всего лишь плантаторы, я вот коротаю дни в пьянстве и обжорстве.

– В любом случае спасибо за трапезу и угощение, – поклонился Нарышкин, – ваша компания мне кажется изысканнее, чем внизу, тем более крысы не умеют играть на клавесине, да и собеседники неважнецкие.

– А присутствия духа парень не теряет, – усмехнулся капитан, – как вы нашли местное гостеприимство?

– Как и везде в Британских землях, кормят неважно, пьют много, воевать не умеют, лицемерят сверх меры, вот сказывали при графе Карлайле и сэре Генри Моргане не хватали первого встречного, они пиратов каждого в лицо знали.

– О, да вы осведомлены о здешних порядках? – вскинул брови толстяк, – и что же можете сказать о этом жутком старом пирате Моргане?

– Лично не знаком, но по словам Фицджеральда, купца с моего судна, очень удачливый джентльмен. Проданный в рабство в здешних местах не опустился, заработал освобождение, затем организовал целый пиратский флот из тридцати шести кораблей, совершил дерзкие набеги на Маракайбо и устроил совершенно фантастическую атаку на Панаму, пройдя через болота, джунгли и москитов по враждебной территории, потеряв от болезней половину людей еще до боя, разбив испанцев превосходивших его в шестеро и захватив город. Живописали как он первую красавицу Панамы не обесчестил, хотя порезвился говорят с другими на славу, а отправил под конвоем к родственникам, это поступок джентльмена, а не бесчестного человека. Хотя, посадить два самых прекрасных корабля Англии на мель – это, конечно, тоже интересный подвиг. В общем, думаю король зря рыцарскими званиями не разбрасывается и вице-губернаторами не назначает. По мне, я бы пожал такому человеку руку, его дела при жизни стали легендами.

– Вот вам моя рука сэр, – с жаром протянул крепкую, натруженную оружием ладонь толстяк, – я Генри Морган, а это все, что осталось от старого Совета Ямайки – бывший судья Роджер Эллетсон и капитан Чарльз Морган, мой кузен и бывший командующий фортами Порт-Ройал.

– Мое почтение господа, – поклонился стольник, предпочитая не удивляться неожиданным встречам.

– К сожалению, теперь мы не сможем чем-то помочь, кроме как предложить ужин и предоставить нормальный ночлег, годом раньше, я бы повесил самого капитана за доносительство и его вечные пьяные выходки, а теперь скорее всего вас повесят завтра, после короткого суда.

– А подкупить кого или там адвоката хорошего нанять?

– Дело ведет сам губернатор, а у него какой-то пунктик на пиратов, – покачал головой Эллетсон, – притом, что весь город набит отборными пиратами, но их капитаны на каперской службе и подчиняются губернатору, хотя бы для вида. Вас же вся команда судна вслед за капитаном обвинит в пиратстве, дескать вы в сговоре с пиратами и давали им в море какие-то распоряжения. Кстати, что там на самом деле произошло? Я эту шайку как и всех знаю, они курляндцы или поляки, что ли, народец в принципе безобидный, никого не убивали, грабят просто для прокорма.

– Ну, мы со слугой всерьез хотели воевать, если бы порох нам растяпа матрос не промочил. Имей мы порох – в два мушкета всех там перестреляли, но команда и пассажиры нас не поддержали. Вот мы и остались вдвоем против сорока, а когда прыгали к ним на палубу, воскликнули старинный девиз моего рода. Оказалось эти бедолаги служили с моим батюшкой, он оказал им большую услугу во Франции, вот и не стали атаковать. Я упросил их отпустить судно, благо там и брать-то было нечего, одна ткань и железяки.

– Да, но каков смельчак, вдвоем против сорока! – хлопнул себя по ляжкам Морган, – конечно, для этого быдла все выглядело как встреча главаря с шайкой. Здесь только королевским помилованием можно отделаться, да и то если завтра этот дьявол Линч не будет настаивать на петле.

– У меня в принципе есть каперский патент Франции, но боюсь это не поможет, – поразмышлял в слух стольник.

– Будет только хуже, – покачал головой Эллетсон, – с французами здесь отношения не лучше чем с испанцами.

Они просидели до утра, старый пират рассказывал как они ходили на Пуэрто-дель-Принсипе и, конечно, подробности атаки на Панаму. Как он поведал, давешняя испанская красавица, отправленная к родителям нецелованной, была не такой уж и красавицей, да еще с визгливым голосом. Так что, за месяц она ему так надоела своим кислым видом, что возиться с выкупом уже не хотелось, да и семейство не то чтобы сильно богатое. Зато у нее молодых горячих братьев с дюжину, все на их счастье были в отъезде, так, что месть братцев могла быть подана как в холодном, так по-испански в горячем виде. А уж досужные сплетники окружили эту историю маргаритками романтики и кружевами благородства. Просто тащить по джунглям пятьдесят мулов груженых серебром и толпу пленных было трудновато, да начался сезон дождей, не до этой девахи в паланкине было совсем. Тем более сразу после операции Моргана губернатор отправил его по стражей в Англию, с целью повесить, но король наоборот наградил пирата за верную службу. Проведя в Лондоне три года и став известнее самого Дрейка, пират вернулся на Ямайку уже в должности вице-губернатора. Нарышкин слушал про такие невиданные приключения открыв рот, тем более Генри рассказывал уморительно, припоминая такие детали, что хотелось слушать еще и еще. Даже его дружки, уже десятки раз слушавшие эти истории, все равно разражались смехом, когда Морган вставлял искусное ругательство или виртуозно богохульствовал.

На рассвете за арестантом пришли, лейтенант просящее глянул на Моргана, тот махнул рукой и тяжело вздохнул, пленника вывели из крепости, за воротами ждала повозка. Погода была пасмурной, солнце спряталось за облака, было не очень жарко, поэтому суд учинили прямо на площади, не стали набиваться в маленькую комнатушку. Хотя было только утро, но духота уже давала себя знать, чтобы управиться до полуденной жары, суд устроили такую рань, народу набилось на площадь целая половина города, еще бы, в пиратской столице так редко вешали пиратов, что поглядеть на диковинное зрелище хотелось всем. Даже негры были на площади, а уж гулящих девок и пиратов можно было считать сотнями. Все они кричали, курили трубки, пили ром и орали, радостно предвкушая зрелище. Отдуваясь и яростно потея в огромном парике, явился судья, прибыл губернатор Томас Линч и судилище началось. Адвоката Петру не предложили, о дворянском происхождении умолчали, заслушали поганца капитана, еле державшегося с утра на ногах, да с десяток пассажиров, в том числе в пиратстве обвинял стольника и давешний любезный Фицджеральд.

Нарышкину даже рта не дали открыть, сразу вынесли смертный приговор и постановление конфисковать его имущество. При Нарышкине было пару десятков полугиней, сумма немалая, английские банковские векселя, а также дорожные чеки. Остальное, включая волшебную жилетку с остальными документами, успел куда-то утащить Андрей, про него хотя и сказали, что ищут, но судя по всему, ни его, ни вещей обнаружено не было. Стольник не стал разыгрывать карту русского подданного, лучше быть повешенному как безвестный пират на Ямайке, чем быть высланным в Англию как русский шпион, где все равно повесят, если в Тауэре не сгниешь. Судья и губернатор чуть не подрались, стараясь разделить между собой отобранные деньги, эту безобразную сцену дополнил бледный директор из банковской конторы, решительно отказывающийся обналичивать именные векселя и чеки. Губернатор настаивал, клерк упорствовал, поскольку сумма там набегала немалая, около десяти тысяч фунтов стерлингов, целое состояние. Вскоре клерк ушел не обналичив бумаги, Линч только шипел и злобно таращился на стольника. Начинало припекать, солнце пробивалось через облака, губернатор что-то рыкнул судье, тот удивленно поднял брови и потом кивнул. Вскоре огласили новый приговор – продажа в рабство, вырученная сумма будет удержана в пользу губернатора.

Нарышкин даже не успел ничего почувствовать, так быстро веревку заменили на ярмо. Думая закончить через пару минут болтаясь в петле, стольник понимал – все, уже деваться некуда, однако, теперь, ощутив, что смерть опять прошла рядом, Петр вздохнул с облегчением. Одно дело в бою, там хоть сразу понятно, что под смертью ходишь, другое по навету быть повешенным, с другой стороны теперь карта ложилась получше, глядишь можно будет выкрутиться. Рабство для белого это вам не дорога в один конец – тут выкупиться можно или выслужится. Да и Андрей поди не бросит, вот только дело стоит, Лизанька где-то с этими ухорезами мыкается.

Торги провели сразу тут же, ибо белый раб, обученный грамоте и еще много чему, стоил дорого. Вскоре осталось всего три покупателя, а потом один хозяйский приказчик, отваливший хорошую цену. Ему передали стольника, губернатор сгреб деньги и все стали расходиться, сетуя, что зря притащились только, остались без зрелища. Покупатель, неплохо одетый старик с загорелым морщинистым лицом, улыбнулся крепкими зубами и приказал следовать за собой. У небольшого и красивого дома, неподалеку от площади, стоял обоз с рабами, приказчик передал стольника тамошним надсмотрщикам, они приковали его к общей цепи. Тут были негры, мулаты, несколько белых, видать ссыльные ирландцы. Обоз двинулся вскоре, невзирая на жару, ехали куда-то на север, не спавшему всю ночь и основательно пьяному стольнику, дорога давалась нелегко. Разболелась голова, хотелось пить, сапоги скользили по камням, однако, живому-то оно все хорошо, авось переможем. Когда остановились у ручья, стольник выпил побольше чем мул пивший рядом, прядающий ушами и размахивающий радостно от свежести хвостом.

Так они двигались три дня, забравшись в предгорья, красоты стояли неимоверные, если бы не постоянная жажда и голод, было бы совсем хорошо. У Моргана удалось хорошо поесть, правда этих запасов на второй день уже не хватало, а надсмотрщики похоже кормить не собирались. По дороге негры рвали какие-то фрукты, Нарышкин попробовал их, ну так, поесть не поешь, хоть немного желудок успокоить. К полудню увидели плантацию тростника и загоны для скота, их провели мимо небольшого, но милого господского домика, с белыми стенами, утопающего в цветах. Протопав еще пару верст, рабы увидели хижины из всякого хлама, крытые пальмовыми листьями. Там их встретил старший надсмотрщик Бенджамин Трипплхорн, осмотрев всех, он спросил Нарышкина кто таков и услышав, что сквайр и дворянин, обученный грамоте и прочим наукам, залился звонким смехом. Надсмотрщик сказал, что умники ему здесь не нужны, а вот тростник жать придется, затем еще раз рассмеялся и ушел к дому. С них сбили цепи и погнали в поле, оказалось как раз сезон жатвы тростника, им выдали что-то типа серпа и показали как жать. Пока не зашло солнце, не одна сотня пудов тростника пала под серпом стольника, правда сам он тоже чуть не свалился. Руки уже не двигались, ноги подкашивались, зато в хижинах, где вперемешку жили негры и белые, нашлась какая-то похлебка, а главное вода. Хижины кишели всякими насекомыми, вонь стояла неимоверная, поэтому стольник выбрался наружу, благо дождь, то начинающийся, то прекращающийся, уже дня три как не появлялся. Кое-кто из белых тоже спал снаружи, подальше от обгаженных рабами кустов. Негры еще курили какую-то отраву, закатывая глаза и пребывая в полуобморочном состоянии, Петр старался держаться от них подальше.

Утро началось на рассвете с куска лепешки и кружки воды, затем целый день до заката, рубили тростник и на следующий день и на седьмой. Седьмой день, правда, был что ли тут праздничным, поэтому работали не до самого заката, даже подбросили в похлебку немного мяса, были жареные бананы и ананасы. Негры жевали листья какого-то растения, они постоянно жевали эти листья, но тут запихивали их горстями. Один раз стольник такую отраву пожевал, потом ходил как деревянный, видать это дурман какой, ему не понравилось, хотя есть после таких листьев не хотелось. Надсмотрщики притащили даже какую-то местную брагу или слабый ром, все ужасно обрадовались, пришел даже старший надсмотрщик Бенджамин Трипплхорн. Он прихлебывал из бутылки ром и держал за талию черную рабыню. Усевшись неподалеку от костра, где жарили бананы, надсмотрщик сделал жест и все встали в круг, радостно крича. В центр вышел здоровенный негр и второй поменьше, они стали дергаться в каком-то странном танце, широко размахивая ногами и стелясь к самой земле. Затем они обменялись ударами, довольно существенными, как заметил Нарышкин, потом драка пошла не на шутку, это походило на французский сават, но очень отдаленно. Даже описать толком не получилось дикий удар, которым негр свалил здоровяка и тот ушел из круга.

Затем против бойкого негра вышли один за другим трое, вскоре их тоже увели из круга. Оказывается победитель в таком бою, выигрывает работу полегче в доме и питание соответственно поплотнее. Стольник поднял руку и показал, что хочет поучаствовать, надсмотрщик расхохотался и приглашающее махнул рукой. Усталость от десятидневной голодовки и тяжелого труда сказывалась, но стольник посмотрел уже как дерется негр, в принципе ничего нового. А насчет бескормицы и усталости – бывало на минной войне копали сутками без воды и еды, а потом еще резались с турками в галереях. Скинув рубаху, Петр вышел в притихший круг.

Негр начал свои скачки на руках, но стольник держал дистанцию, поэтому дальние удары своей цели не достигали. В принципе это был вариант обычного русского боя, поэтому Нарышкин дважды сошелся накоротко, проскользнув между ударами ног и хорошо приложив негра коленом оба раза. Тот заметно сбавил прыть, явно если не сломаны ребра, так хорошо ушиблены. Кривясь, он прекратил крутить колеса и встал в стойку, ну уж этого-то добра стольник насмотрелся, увернувшись от нескольких прямых ударов, он крюком снизу вверх ударил негра в подбородок. Тот закачался, видать не приходилось еще лежать без памяти от доброго удара, но помотал головой и вновь взялся за свои ужимки. Нарышкин, чтобы прекратить эти безобразия, взял негра на болевой и потянул ему ногу за ухо, пока тот не заверещал, после чего отпустил, прихрамывающий негр из боя вышел.

Надсмотрщик остался недоволен и приказал негру бой продолжать, тот стал что-то говорить на местной разновидности испанского и смеси английских слов, понять вообще было невозможно. Трипплхорн рыкнул и подозвав помощника, взял у того из-за пояса два ножа и кинул негру. Тот заулыбался и зажав их между пальцами ног, пошел на стольника, для себя понял Нарышкин, честную игру в этих палестинах не уважают. Едва увернувшись от сверкнувших лезвий, стольник почувствовал, как бок увлажнился – неглубокий порез, толпа заверещала, надсмотрщики заулыбались. Стольник поймал негра на следующем его колесе и уже без всяких нежностей, сломал ему шею, бросив на землю, подобрав ножи, он встал поблизости, ожидая, что будет делать Трипплхорн. Тот заорал и остальные негры, отошедшие от своих боев, схватив выданные надсмотрщиками длинные ножи стали вчетвером нападать с разных сторон. Стольник понял, что его просто хотят убить, поэтому отбросив всякую скромность, быстро и сноровисто перерезал негров одного за другим. Он старался их колоть, а не резать, попадая в не жизненно важные органы, но все равно, они заливались кровью и орали благим матом. Надсмотрщики похватали оружие, Трипплхорн вытащил пистолет и видать раздумывал пристрелить раба или нет, повисла тишина, только негры стонали, их перевязывали рабыни.

– Что тут происходит Бен? – раздался властный голос и в круг вошла белая женщина.

– Госпожа, – побледнев, с трясущимися руками вскочил Трипплхорн и униженно подбежал к ней, – этот раб напал и убил нескольких, остальных ранил. Разрешите мы его повесим?

– А ты, что скажешь раб? – спросила она стольника.

– Сударыня, я, пусть в прошлой жизни сквайр и дворянин, проданный губернатором из-за ложного доноса, не нападал, а защищался, – поклонился Нарышкин самым изысканным придворным способом, – тут был устроен кулачный турнир, я его выиграл, затем на меня натравили одного негра с ножами, затем четырех, позволю себе заметить, я испортил вашу собственность только из-за попустительства мистера Трипплхорна и по его прямому умыслу.

– Бен, мне говорили, что ты любишь странные для бывшего сержанта развлечения, но я думала дальше рома и негритянок это не заходит, – строго сказала хозяйка, – из твоего жалования удержат стоимость пятерых рабов и тотчас после расчета не смею задерживать.

– Но, госпожа, – начал было Трипплхорн, однако глядя на решительное лицо плантаторши, понял, что спорить бессмысленно и поспешил убраться.

– Все тут прибрать, этих, если можно вылечить, а нет, закопать, – распорядилась хозяйка и все резко разбежались, – а вы, бывший сквайр, идемте со мной, вам надо помыться, перевязаться и основательно поужинать.

Трипплхорн плюнул, бросил кнут и направился к своему жилищу, также поступили еще двое надсмотрщиков, видать приятели этого недоноска. Они вскоре получили расчет и собрав вещи ускакали куда-то в темноту, Нарышкин подумал, что не к добру наживать подобных врагов, такие типы злопамятны, мало ли как аукнется. Однако в каждой избушке свои погремушки, не лезть же с советами под руку спасительнице, та решительно гоняла всех по территории, слышались нотки прусского унтера. За каждым, судя по ее окрикам, имелись грешки или целые возы грехов, так, что может старший надсмотрщик и заслужил давно изгнание. Обратив внимание на Петра, плантаторша улыбнулась, взяла его за локоток и потащила к хозяйским постройкам.

Они пошли к дому, где с возков сгружали привезенные хозяйкой вещи. Передав стольника в руки служанки, плантаторша ушла разбираться с делами дальше. Служанка отвела его к небольшому бассейну, где можно было отмыться от жуткой вони хижин. Та же служанка осмотрела рану, чем-то ее смазала, судя по жжению и запаху, тем же ромом и перевязала тряпицей, одевшись в чистую одежду, стольник проследовал за служанкой в дом. Там был накрыт стол, хозяйка еще не вышла, поэтому Нарышкин осматривал картины, весьма надо сказать недурные. За этим занятием его и застала хозяйка.

– Нравятся, – улыбнулась она и ласково погладила одну из картин.

– Это ваши? – удивился Петр.

– Ну, что вы, сквайер, я только могу торговаться за тростник и ром, – печально улыбнулась хозяйка, – это картины моего покойного мужа, он служил капитаном на королевских судах, а потом купил эту плантацию, когда вышел в отставку и целыми днями писал то Лондон в тумане, с пеленой холодного дождя, то весенний Париж, то зиму в Амстердаме, пока не умер в прошлом году от малярии.

– У вашего мужа был талант, – совершенно искренне сказал Нарышкин, – мне кажется я даже узнаю вон того старикана у лондонского моста, он торговал джином или ромом, не помню точно.

– Да, старика зовут Мак Нейли, он покупает наш ром до сих пор, мы были знакомы, когда я еще бывала в Лондоне, присаживайтесь, угощайтесь и зовите меня просто Дианой.

Диана оказалась прекрасной собеседницей, она много чем интересовалась, бывала во многих городах Европы и Нового света по торговым делам, заразительно смеялась и дала понять, что стольник теперь как минимум не раб. Поэтому они прекрасно провели вечер и не менее прекрасно ночь. Вдова была может слегка грубовата из-за особенностей плантаторской жизни, зато не врала себе и точно знала чего хочет. Петр, впервые за последнее время нормально поевший и отдохнувший в удобном кресле, старался не за страх, а за совесть, тем более вдовушка была дамой симпатичной. Уже глубокой ночью, они уснули.

Поутру, стольник проснулся в то время, в какое обычно просыпался, если его никто не разбудит – за полдень. Диана, судя по звукам со двора, командовала хозяйством не хуже заправского сержанта. Выбравшись из спальни, Нарышкин был замечен служанкой, та пискнула, что тотчас подаст завтрак, умывшись в том же бассейне и прекрасно позавтракав яйцами, кашей и тонкими полосками вяленой телятины, Петр выглянул во двор. Диана завидев его улыбнулась и пройдя по двору, впилась в него губами, затем, томно вздохнув, отправилась дальше отдавать распоряжения. Целый день Нарышкин отдыхал, приводил себя в порядок и отъедался, к вечеру он чувствовал за собой такую громаду сил, что вдова осталась очень довольна.

Глава 13

– Может, он скоропостижно скончался? – с надеждой предположила девушка, – с пиратами это бывает: ссора при дележке добычи, «черная метка» от команды…

– Скорее напился и дрыхнет. С пиратами это бывает гораздо чаще.

Ольга Громыко

Так потянулись дни за днем, Петр начал нервничать сознавая, что Гамелен, бородатый, а главное коды и Лизанька уходят с каждым часом все дальше, да еще неизвестно куда. Бежать от замечательной вдовы можно было запросто, но отплатить за доброту черной неблагодарностью было бы скотством. Просить ее освободить и дать вольную тоже нехорошо, тем более за него была уплачена приличная цена. Как-то надо было связаться с Андреем, у того огромная сумма денег наличными и еще больше в бумагах, там на предъявителя денег столько, что всю эту плантацию можно купить. Вдова, глядя на его беспокойство, видимо все поняла, к исходу десятого дня, она молча протянула ему вольную. Петр даже не стал ее благодарить, только крепко обнял. На следующий день, утром он собрался уходить, Диана смахнув слезу, посетовала, что все хорошее в ее жизни быстро заканчивается. А тут по дороге на плантацию приехал Андрей, на неказистой лошадке, да еще со второй под седлом.

– Я тут скрываюсь как могу, аки змей ползучий из борделя в бордель переползаю, чтобы эти собаки не поймали, вещички припрятал, а он оказывается на вдовушке прохлаждается, да еще непотребным местом себе вольную заработал, – осклабился Андрей, – я-то думал тебя выкупать или отбить, а ты вон какой орел, уже сам все устроил.

– Ага, устроил, – вспомнил Петр свои первые две недели в рабстве, – меня, русского дворянина и офицера, целого стольника тут какие-то арапы чуть не угробили, голодом морили, потом вообще чуть не зарезали.

– Ну, я смотрю кончилось все неплохо, давай собираемся, там казачки неподалеку дожидаются в кустах, прихватил с дюжину на всякий случай, остальные на корабле в бухте, надо с этого острова убираться.

– А про Гамелена и остальных разузнать удалось? – спросил Нарышкин.

– Хотя и скрывался, но удалось, девка в борделе толковая попалась, да и пираты тут ребята ушлые, чего не знают, за пару шиллингов вскоре разведают. За день до нас укатили они в Сингапур и Батавию.

– Куда?! – едва не закричал на всю плантацию стольник.

– Ну, насколько я знаю Батавия находится на западной оконечности острова Ява, там справа от Китая, а Сингапур где-то там же, – пояснил Андрей, гордящийся своими познаниями в географии, – там у них какие-то дела с Нидерландской Ост-Индийской компанией, тоже видать плантации сторговать или еще чего.

– Да знаю я где эти земли, – все еще не отошедший от новости стольник говорил глядя невидящим взором вдаль, – ты понимаешь, что это половину мира надо преодолеть теперь.

– Ну, сюда добрались, – запросто так сказал Андрей, – и туда доберемся.

– Твою мать, – только и сказал Нарышкин.

Прощаясь ночью со вдовой, стольник глядя в ее печальные глаза, полные слез, готов был остаться, она, скорбно лежала рядом, тихо всхлипывая. Перспектива ехать неизвестно куда, удручала Нарышкина до отчаяния и Лизанька-то тащилась туда по воле этого алчного Гамелена и его бородатого прихвостня. Эх, проткнуть бы его давеча шпагой посильнее, да провернуть разика три. Но мрачные мысли стольника и вдовы были прерваны самым возмутительным образом во дворе послышались крики и выстрелы, отчего любые мысли сразу вылетели из головы. Андрей был тут как тут, с многозарядниками в руках и саблей, вдова, тоже была неробкого десятка, из-под кровати она вытащила мушкет и припасы к нему, опоясавшись абордажной саблей. Несколько вооруженных надсмотрщиков и слуг собрались во дворе.

– Это кого принесло? – спросил Нарышкин.

– Да похоже это мароны – беглые рабы, они скитаются по горам и нападают иногда, угоняя скот, – проскрипела зубами Диана, – только иногда они вообще наглеют, тогда с ними армия-то еле справляется.

– Андрюха, дуй за казаками, остальные слушай мою команду – как эти висельники объявятся, палить, что есть мочи. Может негров вооружить?

– А смысл? Они будут сидеть по своим хижинам и носу не высунут, даже если их по одному на куски резать будут. Это же негры.

Народцу напоминать не нужно, что драться тут придется насмерть, беглые пленных брать не будут, судя по рассказам про этих маронов – пираты по сравнению с ними просто детишки. Однако, все же руки у защитников дрожали – про маронов тут ходили слухи, что это и не люди вовсе, а ходячие мертвецы. Негры, что бывали на Гаити, дескать привезли свои африканские секреты оживления покойников и теперь они бродят по горам. Петр на это шушуканье хмыкнул и заявил, что ходячих умрунов за всю свою короткую, но насыщенную жизнь, не видал и от знающих людей не слыхал. Зато ежели даже увидит, то лучше бы этим ходячим мертвякам самим помереть, а то сделает он им такой карачун, что их даже свои мертвые не примут назад. Однако местные все равно тряслись.

Тут прямо на них выбежал из темноты негр, весьма надо сказать замогильного вида – весь бледный, одетый в какой-то саван, сильно хромающий и что-то рычащий. Люди дрогнули и попятились, стольник, благо мертвяки не мертвяки, приклад привычно уперся в плечо, прицелился и выстрелил тому прямо в лицо. Судя по ошметкам мозгов и забрызгавшей всех горячей крови, мертвец был поживее их всех вместе взятых. Поглядев на убитого, все еще дергающегося в свете факела – стольник понял почему негр был такой белый – тот нацепил на себя мешок из-под муки спертый в амбаре, прорезав дыры для головы и рук. Остатки муки высыпались и тот приобрел свой мистический вид, показав защитникам, что ничего страшного нет, Нарышкин приготовился встретить остальных разбойников не хуже.

Стали появляться отдельные вражины, с факелами, обвешанные оружием, по ним стрелял Петр, уложил уже пятерых и одного ранил. На стрельбу прибежали с десяток маронов, довольно слаженным залпом, надсмотрщики и слуги, а главным образом перезарядившийся стольник, уложили половину, остальные разбежались. Затем прибыло десятка два, они расположились за оградой и стали беспорядочно стрелять, выбить их в неверном свете и клубах висевшего в знойном воздухе порохового дыма не было никакой возможности, далековато. Из темноты вышел Трипплхорн, ухмыляющийся в свете факела и давешние надсмотрщики, они скалились и орали, что всех тут поубивают за горькие обиды и недоплаченные деньги. Стольник по ним сделал пару выстрелов, но промахнулся, вражины засели за колодами и стали отстреливаться, продолжая кричать ругательства и угрозы.

Тут за спиной послышались звуки родной речи и Петр увидел казаков с буканьерскими ружьями для охоты на буйволов. Те быстро оценили ситуацию и предложили выманить нападающих, потому как резаться с ними по кустам в темноте нет никакого желания. Петр кивнул и дал сигнал отходить к узкому длинному проходу между двух сараев, где можно было встать в линию, чтобы стрелять залпом.

Разбойники, поняв, что защитники дома куда-то ушли, стали выходить из-за ограды и пробираться к дому, Нарышкин выскочил к ним из клубов дыма, на ходу стреляя и крича. Пару он завалил, двоих ранил, все погнались за ним, яростно крича и стреляя вслед, они бежали, почти наступая ему на пятки, так что пришлось ускориться. Добежав до сараев и пробежав шагов сорок по проходу, стольник рухнул вниз, увидев в отблесках огней от пожара выстроившихся в две шеренги, защитников: первая, как положено, стреляла с колена, вторая шеренга стоя. Разбойники нарвались на стройный ряд свинца, убивший сразу половину преследователей, остальные замешкались, защитники перезаряжались, поэтому стольник и Андрей открыли огонь из многозарядников, на выбор поражая мятущихся разбойников. Проход плотно заволокло дымом, на звуки залпа прибежало еще с дюжину, они вынырнув из порохового облака, стреляли вразнобой, но следующим залпом в упор защитники просто вымели разбойников из прохода. Петр стреляя в спины нескольким убегавшим поразил их всех, они не пробежали даже пяти саженей.

Казаки разбившись на пары и подняв выпавшие из рук разбойников факелы, быстро стали прочесывать вместе со знающими местность надсмотрщиками плантацию. То там, то здесь раздавались беспорядочные выстрелы, затем один-два из казацких ружей, имеющих просто оглушительный звук и чудовищную убойную силу и в той стороне наступала тишина, затем выстрелы переместились к загонам для скота, а потом и вовсе пропали. Петр с Дианой и парой слуг осмотрели дом, его почти не успели тронуть, застрелили троих укрывшихся в сараях и одного, насиловавшего служанку. Затем вернулись казаки и надсмотрщики, некоторые были чуть подранены, но целы, они притащили уже не такого боевого Трипплхорна со товарищи, специально только ранив мерзавца. Подельников и бывшего надсмотрщика взяли в сабли, вражины истекали кровью, один за другим они отдавали богу душу, Трипплхорн что-то хрипел, скрежетая зубами, вскоре и он преставился.

Рабы трясясь сидели по своим хижинам, ни один не сбежал, маронов вроде больше не видно, оружие у покойников собрали и дали рабам задание стаскивать трупы в одно место. Они покорно стали расчищать территорию, под руководством надсмотрщиков, погибли также пара слуг, несколько рабов, скотину удалось всю загнать обратно, ну, сгорело пара сараев, но почитай легко отделались. Все перевязывались и отмывались, чистили оружие, как всегда после боя, что-то догорало, где-то стонали раненые, кто-то орал, что нашел еще трупы. Затем звуки стали утихать, народец нещадно зевал, поэтому постановили отдыхать, выставив охрану, все немного хлебнули рома, пожевали вяленого мяса и тревожно заснули.

Утром картина стала мрачнее, то там, то здесь попадались неубранные трупы, уже раздувавшиеся на жаре, негры стаскивали их к большой яме и зарывали. Нашли еще пару служанок, зарезанных при нападении, их похоронили на небольшом кладбище при плантации. Диана не знала как и благодарить неожиданных спасителей: казаки деловито чистили свои гигантские ружья, их для буканьеров – охотников на буйволов специально делали во Франции, даже порох изготавливали на заказ нарочитые мануфактуры. Тяжеленное, длинное, зато из него можно было стрелять в три раза быстрее, очень точно и быка застрелить с первого выстрела. Что уж говорить о пиратах или солдатах, часто беспокоящих этих прибрежных жителей буканьеров, вооруженных таким жутким оружием. Казаки у них закупали мясо, а заодно у торговца купили приглянувшиеся ружья, так славно помогающие в многотрудной жизни.

– Я думала теряю любовника, – сказала Диана, – а приобрела доброго друга. Ты по всему видать действительно пират, вон какие головорезы с тобой знаются, но с ними удалось отстоять все, что у меня было нажито. Даже не знаю как благодарить.

– Я получил свободу, что может быть ценнее, – улыбнулся Петр, – надеюсь эти бродяги не вернутся?

– Да куда им, тут было всего полсотни боеспособных в этом районе, да после такой бойни, за десять миль обходить стороной будут. Найму двух-трех надсмотрщиков и посты выставлю, оружия теперь навалом, в прошлые разы-то отбивались всегда, вчера просто несусветное было что-то, почитай чистое пиратское нападение. Тут везде не сахар – на берегу пираты, в глубине мароны, да по лесам неизвестно кто шныряет. Но живем как-то. Прощай, пират.

– Прощай, хозяйка, – поцеловал стольник вдову и вскочил в седло неказистой лошадки.

Их отряд отправился на плантацию Моргана, находящуюся неподалеку, места были пустынные, изредка какой раб с воловьей упряжкой что-то везет, так что, скакали в открытую, особенно не тревожась. Вскоре открылась и плантация Генри, она была почти на самом берегу, однако ни одному самому отчаянному пирату в голову напасть на эти владения прийти не могло. Тут жили не только надсмотрщики, но и десяток самых отчаянных головорезов Карибского моря и сам капитан «Жестокий». Еще на подъезде попались суровые мужи с ружьями, они пустили дальше только Петра, остальным же вежливо, не снимая руку с ружей, предложили расположится на полянке в тенечке, рядом с прохладным ручьем.

– Извернулся таки, висельник, – радостно осклабился Морган, – а мне как доложили, что тебя не повесили, продали, так послал своих искать в записях. А эти олухи в книге продаж ничего не записали, приказчика никто не запомнил, вот почитай три недели выясняли куда угнали белого раба. Только вчера вечером удалось дознаться куда отправили, я хотел уже послать выкупить, да ты и сам нарисовался. Молодец, хвалю. Сбежал?

– Да нет, вольную получил, – показал документ Нарышкин.

– Ну, ловок, братец, понятно каким местом вольную заработал, – хмыкнул Морган, – вдовушку ту видал, приятна собой, спору нет. Что теперь будешь делать? Капером будешь?

– Дела у меня, в Сингапур надо идти, вот хотел совета попросить как это лучше сделать.

– Эк тебя носит, парень, – крякнул Генри и погладив усы предложил присесть и угощаться вином, – в Сингапур или в Индию сейчас, почитай через Атлантику, ничего не идет. Месяц, думаю, такой оказии не будет, если только у португальцев южнее, а так ничего. Можно, конечно, в Европу двинуть в Лиссабон или Кадис, а оттуда уже на кораблях Ост-индийской компании. Еще можно попробовать судно купить, если деньги имеются, однако справных кораблей сейчас не продается на островах. Есть, правда, дорога, хотя она для людей бесстрашных и умелых – можно через Тихий рвануть, так даже быстрее получится, если по пассатному течению идти, но тогда надо Панаму брать!

– В смысле Панаму брать? – спросил Нарышкин хохочущего пирата.

– Ну, не всю, конечно, – хихикнул Морган, – не как я. Там сейчас отличный трехмачтовый пинасс находится, огромный, чуть меньше галеона, хорошо вооруженный, его испанцы перегнали из Европы на Тихий океан, чтобы золото, да серебро из Перу и Калифорнии свозить в Панаму. А потом золото тащат через перешеек, грузят на корабли и отправляют в Европу, чтобы не переться через всю Южную Америку. Там очень погано через мыс Горн пробираться, холодно, штормит все время, жуть, всякий раз вздрагиваю как тамошние воды вспомню, рома выпил для сугрева больше, чем за всю жизнь. Так вот – мне доложились, в Панаме эпидемия холеры, весь город лежит пластом, чуть не половина города вымерла. Даже трюм разгрузить некому, а там одного серебра тысяча фунтов, мне туда не подступиться, старый стал, да это перемирие дурацкое, губернатор за такой налет точно повесит, да и война может приключиться. А вот отряд из храбрых парней мог бы пробраться через джунгли и захватить ночью корабль, это же пираты, кто им законы пишет? А там уж в Сингапур или в Батавию, да хоть в Калькутту. Только надо это делать быстро, за помощью уже послали – пара недель и в город прибудет рота кастильской пехоты, сам знаешь, какие рубаки.

– Да уж, испанцы вояки хоть куда, но у меня людей мало, они не матросы, нужен штурман или капитан.

– Меня возьмешь? – захохотал Морган так, что его живот затрясся мелкой дрожью, – шучу, куда уж мне, строй развалине, теперь мое дело мелкие шалости и пьянство. А команду наберешь на Тортуге, туда-то твои люди с закрытыми глазами дойдут, поди не раз бывали. Есть там один сумасшедший, только я точно знаю, что он не сумасшедший, просто ядром контуженный, вот он вас хоть в Сингапур, да хоть к черту в задницу доставит – Джеральд Волдинг его прозывают, ну, найдете его в первом борделе, он весь картами и девками облеплен. Свезло ему приз добрый взять, да прогулялся уже поди, с вами и пойдет, он давно в Азию собирается, побрал бы ее Вельзевул.

– Благодарю за информацию, что я должен за такую ценную помощь?

– Взорви там все к чертям, парень, я не успел тебя из кандалов вытащить, даже найти не смог, вот хоть отплатил чем мог.

– Спасибо огромное.

– В аду сочтемся, – кивнул Генри и заорал, – Эсмеральда, чертова перечница, тащи сюда свою задницу и не забудь выпивку!

Покинув любезного пирата, стольник с казаками успел к вечернему отливу, те, узнав по дороге план, слегка были ошарашены, но потом мысль о двадцати пяти пудах серебра как-то сразу завладела умами. Выйдя в открытое море, тут же организовали сход, долго решали, махали руками, но потом шапки оземь покидали и учредили идти в Панаму, оттуда дальше в Сингапур и домой. Петр им не стал говорить, что домой они-то может и двинут, а вот ему неизвестно куда придется еще тащиться. Атаман Прокопий, дал команду ставить полные паруса и вскоре они направились к Тортуге, Петр обещал экспедицию оснастить как надо, благо в деньгах стеснения не наблюдалось.

– Эх, хороши ямайские девки, – мечтательно вспоминал Андрей, растянувшись в огромной, по сравнению с прошлыми каюте, – такое вытворяют, аж вспоминать приятно.

– Ты смотри там с этими ямайскими девками чего на свою кочерыжку не намотай, – хмыкнул стольник, мешая ром и ананасовый сок, – тут сифилис народец косит не хуже картечи.

– Кто бы говорил, – скривился Андрей, правда, опасливо схватившийся за гениталии и прислушивающийся, будто такую напасть услышать можно, – сам там огурцом срамно ворочал направо и налево.

– Вдовушка женщина святая, не трогай.

– А Бриджитта, Антуанетта и Мария тогда ангелы.

– Ангелы вообще пола не имеют, они для плотских утех не созданы, – проворчал стольник.

– Да ты что? – удивился Андрей, – вот никогда не подумал бы, а что у них там?

– Там у них, что надо и мечи огненные и дождь из серы, мало не покажется. На вот глотни рома с ананасовым соком, говорят он морскую болезнь лечит. Вообще вкусно получается, если еще лайма накапать, так вообще красота.

– О, правда неплохо, лед бы еще туда бросить или в сенях остудить.

– Ишь чего захотел, тут до ближайших сеней десять тысяч верст, если не больше.

– Да уж, Петр, далековато от дома забрались.

В утренних сумерках заметили «Ливерпуль», идущий куда-то на Испаньолу, видимо торговать с гаитянами или куда дальше. Стольника разбудили, спрашивая, топить пакостное судно или просто сжечь, поразмыслив, Нарышкин махнул рукой и перевернувшись на другой бок, заснул. Бог им судья, этим поганцам, сами себя с таким поведением накажут, не хватало еще грех на душу брать из-за пьянчуг, трусов и предателей.

Тортуга показалась к полудню, там суетилось, конечно, не так много судов как у Порт-Ройал, но тоже прилично. Сам остров был совсем небольшим и очень гористым с фортом Роше на возвышенности, там реял французский флаг. Губернатор тут покровительствовал всяческим пиратам, так что, с таможней проблем не возникло, пара монет решила вопрос, как и положено, от порта начинались бордели, таверны и лавки. Волдинга следовало искать конечно же в «Буканире», где же еще, это самое распространенное здесь название для кабака. Прокопий обещал подобрать недостающих ребят в команду и закупить припасы с продовольствием, стольник выделил ему необходимую сумму из андреевых сбереженных запасов. Джеральда нашли, как и указывал Морган, пьяненьким, шелестящим атласами Отелия, антверпенского издания, с какой-то девкой в левой руке.

– Рома моему новому знакомому, – подсел к нему за столик Петр.

– Вот так и надо знакомиться, – кивнул Волдинг, – что привело вас в сии каменистые и воняющие блудом палестины?

– Ищу капитана для перехода в Сингапур.

– Скучно, идти через этот дурацкий Атлантический и такой же дурацкий Индийский океаны, нет, не пойду.

– А если я попрошу идти по Тихому?

– Долго обходить Южную Америку, не-а, тоже дрянное путешествие.

– А если я дам вам корабль в Панаме? Отличный трехмачтовый пинасс, голландской постройки с командой опытных моряков и всеми припасами?

– Ох не искушай меня лукавый! – погрозил ему Джеральд пальцем, – все знают как я хочу пересечь Тихий океан, чтобы завершить свое кругосветное плавание. Я бы прошел Тихий океан не как Магеллан за четыре месяца, а пожалуй за два или даже меньше.

– Не искушаю, я дело предлагаю и оплату, ну, скажем по луидору в неделю, идет?

– Когда пойдем?

– Сегодня выйдем, если сговоримся.

– Я так понимаю хотите отбить корабль у испанцев, – с жаром сказал наклонившись Волдинг, отпихнув недовольную девку, – эта идея мне нравится своей новизной, давно в деле не был. Ходили мы на Панаму, там ядром и контузило, теперь все считают меня сумасшедшим, а вот смотрите атлас Меркатора, этот, что посвежее, Тихий океан не такой уж и огромный, если подойти к делу с умом. От Панамы надо лишь добраться следуя течениям до Галапагосских островов, открытых испанским священником Томасом де Берлангом, на тамошних островах пополним запасы воды и продовольствия, там всякой живности хватает, пираты завезли. От них начинается пассатное течение на запад, очень быстрое, оно поможет идти даже при встречном ветре очень ходко. А дальше есть остров Рождества, остров Хауленд, там китобои постоянно останавливаются, острова Гильберта. После этого Новая Ирландия, открытая голландскими мореплавателями Якобом Лемером и Виллемом Корнелисом Схаутеном, а уж там и Калимантан и до Сингапура рукой подать. Везде есть хорошие стоянки, везде можно пополнить запасы и, если делать короткие переходы и отдыхать хотя бы пару дней – команда с ума не спятит.

– Мне план такой нравится, – кивнул Петр, глядя, что капитан хоть контуженный, а пол бутылки выдул и девку, вернувшуюся за стол, не забывает щипать за мягкие места, а уж как в картах разбирается – позавидуешь, – если тут дел особых нет, то вот луидор – задаток за неделю и жду у причала.

– Ага, только карты, приборы и оружие захвачу, уж это добро нам понадобится, ну и напоследок с женщинами пообщаюсь как следует, теперь полгода сисек не увидим, – заторопился Джеральд.

Нарышкин обходя подальше бордели и форт, двинул назад в гавань. Хотя у него имелись безупречные французские документы и даже каперское свидетельство, но искушать судьбу не хотелось, едва выбравшись из одной петли, в другую соваться не хотелось. Губернаторы в колониях творили, что хотели, а уж доброта французских военных, иначе как «вешатели» не называемых, отлично известна. Солдаты ходили довольно нагло, обвешанные оружием, пираты их явно побаивались, стараясь не задирать лишний раз. Столкнувшись в воротах с офицером, довольно резко выругавшимся при этом, Петр рассыпался в извинениях, тот услышав французскую речь мгновенно смягчился и приложив два пальца к треуголке, удалился.

Шхуна нашлась где оставляли, туда деловито грузили всяческие припасы, вот только с мясом было не очень, но Прокопий заявил, что надо будет у охотников-буканьеров закупить на острове Испаньола. Волдинг появился через пару часов, притащив целый сундук всяких книг, атласов, карт, приборов и три ящика рома, доставленные сгорбленными грузчиками. Поговорив с Прокопием, они вроде нашли общий язык, так, что вскоре казаки и набранные в порту резво разбежались по вантам, подгоняемые зычными ругательствами на родном для каждого матроса языке. Капитан Волдинг тоже принял казаков за поляков, оттого матерился по-польски, впрочем, все равно польские ругательства почитай, что русские, вскоре они подняли паруса и отбыли, покачиваясь на волнах. Паруса раздувал весьма приличный ветер, так что жаловаться на жару теперь не приходилось, похоже начинался ураган, он обычно тут проходит в открытом море, двигается по Кубе и уходит на север. Накрапывал дождь, в море полыхала гроза – верный признак шторма, они как раз шли навстречу шторму, волна била приличная, но вполне терпимая. Даже Андрей, считавший себя уже морским волком, гордо поплевывал вместе с казачками за борт и грыз фрукты, запивая это ромом с полюбившимся соком. Капитан сказал, что дело житейское, проскочат до шторма, не впервой выходить из начала шторма на одном острове, в конец шторма на другом. Молнии всю ночь разрезали небо от края до края, делая здешнюю темную ночь почти днем.

– Слушай стольник, – обратился Андрей, – когда эта вонь прекратится?

– Какая из вони, что нас окружает? – усмехнулся Нарышкин.

– Эта местная вездесущая, вся одежда какой-то сладковатой гнилью пропахла, стирать пытался – не отстирывается.

– А, такая вонь, сказывают, кто из тутошних земель возвращался, одежда потом годами воняет, как не стирай, проще сжечь. Ремни, сундуки, ружья, сапоги, все будет вонять долго-долго.

– Вот вернемся и сожгу одежу-то, воротит уже, а куда идем, там небось вонища еще хуже?

– Ну, в Азии таких гнусных запахов нет, но другой заразы хватает, дойдем увидим, там хотя бы слышал кормежка получше.

– Ага, мяса хочу нормального, тут даже в мясе привкус какой-то и готовят эти криворукие абы как, да эти их жареные бананы и ананасы в горле стоят.

– Говорил я с португальцами и голландцами, в Азии если знать где поесть, вполне кушанья хорошие, – не стал пугать Нарышкин спутника ужасами, слышанными про индийскую и прочие кухни, – а повезет до арабов добраться, я тебе каждый день ягненка буду подавать.

– Арабы в мясе смыслят, – кивнул Андрей, сглотнув слюну, – вот с бабами и выпивкой у них плохо.

– Ну, это так всегда, то жрать нечего, оттого не до баб, то пить запрещено, потому обратно не до баб.

– Да ты философ, ядрена мать, – хохотнул Андрей и посмурнел, – яблок хочу и моченой клюквы, просто не могу уже.

– Да уж, огурчиков солененьких бы, да капустки квашеной, – пригорюнился Нарышкин, – пирогов бы с мясом, да соляночки, да под холодную чарочку.

– Прекращай, я сейчас руки на себя наложу.

– А кто начал? Русского и пуля не берет, зато тоска по родине заест до смерти.

– И то верно, пойду сопли подберу, а то действительно раскис что-то, в кости поиграю.

К следующему утру подошли к одному из поселений буканьеров, что-то сразу не понравилось Петру, он был навроде адмирала, находясь на квартердеке, вместе с капитаном. Стольника казаки так и величали Адмиралом, а вслед за ними и остальные стали навеличивать, Прокопий стал вроде ботсмана, он как раз из тех, кто властными должностями тяготится, но в помощниках может обретаться. Над поселением буканьеров вился подозрительный дымок, тишина тоже не внушала оптимизма. Поэтому, высадили людей в шлюпке полностью вооруженных – мало ли что – селении практически все были убиты, даже собаки. Дома большей частью сожжены, все разорено, пока осматривались, видимо подошли оставшиеся в живых, вокруг сразу засвистели пули – буканьеры привыкли стрелять в незнакомцев, потом спрашивать зачем пришли. Отступая, казаки не отстреливались, хотя пули едва их не задевали, стоя на обрыве, буканьеры запросто стали обстреливать шхуну, люди укрылись за бортом, глядя на Петра, но тот не хотел стрелять в невинных людей. Однако здоровенные пули буканьерских ружий едва не пробивали борт, вон там просто вдребезги разбило ведро с водой. Вытащив платок, до этого обмотанный вокруг талии на манер пояса, стольник вытянулся на квартердеке с поднятым импровизированным белым флагом. Еще раздалось пара выстрелов, но затем с обрыва закричал один из охотников.

– Что… здесь… надо? – услышали они через порывы ветра.

– Хотели купить мяса, – крикнул в ответ Нарышкин.

– Вчера… пираты… нет ничего, – донеслось в ответ, – обстрел… извините…

– Ничего, бывает, – махнул рукой Петр и приказал отбывать.

– Ладно, пойдем на Испаньолу в Баваро там неподалеку местечко Отра Банда, мяса всегда навалом, – сказал Прокопий, – буканьеры запросто могут пулей угостить – на них вечно нападают пираты, что взять, нас самих чуть два раза не ограбили, еле отбились.

– Весело живете, – кивнул стольник.

Испаньола – здоровенный остров в Карибском море, населенный наполовину черными гаитянами, наполовину белыми рабами. Остров вообще принадлежал Испании, но кастильцы не могли тут все контролировать, так, что Британия и Франция шалили тут как могли. Африканцы, живущие на западе острова практиковали свои странные колдовские штучки, по ночам тут лучше не высовываться – или обворуют или еще чего хуже, говорят то сердце кому вырежут, то еще какие злодейства учинят. Мол посыплют порошком и будешь ходить не жив ни мертв, хозяину прислуживать, а уж дома тут закрывали на три замка и решетки ставили в пять рядов – иначе невидимые ночью гаитяне последние штаны сопрут. Гигантские плантации сахарного тростника, с поселками рабов, ютящихся в хижинах построенных из всякого хлама, фабрики рома и грандиозные стада скота, больше на острове ничего не было. Быков никто вообще не пасет, те сами нагуливают вес, а самые большие стада на востоке, туда–то корабль и направлялся.

Баваро на местном диалекте – болота – жуткие малярийные болота с топкими берегами, конечно, совсем не годились для высадки, поэтому шлюпки спустили чуть ниже, там где невооруженным взглядом по цвету волн был виден был раздел Атлантического океана и Карибского моря. Далековато, зато рейд нормальный и пристать к стоянкам местных рыбаков можно, на высадившихся подозрительно глянули местные жители, однако вопросы как пройти к Отра Банда, сразу снял все подозрения – за мясом люди приехали. Эти же рыбаки продали отличной свежей рыбы, тут же пока собирались, сварили знатную уху. Пробравшись по отвратным дорогам, забитых пьяными конными и пешими людьми, вскоре добрались до местного городка-рынка. Отра Банда – другая половина, по-испански, потому как здесь стояли в один ряд дома и было всего две улицы с каждой стороны этих домов. На одной улице продавали первую половину туши быка, на второй другую, мясо облеплено мухами, остальное было серо-коричневое, видать уже вообще сгнило, даже мухи им брезговали.

– Короче, берем вот это страшное серо-коричневое мясо, да побольше, солонины и свежего немного, сразу сварим, покоптим и пожарим на берегу, – размышлял Прокопий.

– Так у него цвет такой, что оно гнилое, – не понял стольник.

– А, это не гнилое, они его в горьком апельсине вымачивают, оно потом долго не портится, местные индейцы так делали, испанцы переняли, теперь все так жрут. В морском переходе штука незаменимая, не так уж страшно выглядит, если сварить, а вкус тоже нормальный, получше солонины.

– Ну, как знаешь, ты разбираешься.

– Мне три сотни фунтов моченого, десять бочонков солонины и свежего мяса пару туш, а лучше сразу разделанной мякоти, – обратился Прокопий к обрадовавшемуся такому заказу хозяину.

Вся лавка сразу пришла в движение, на улице рядами и колоннами выстроились мулы, их навьючивали отборным мясом – уж казаки глядели каждый кусок и отчаянно ругались с хозяином, норовившим подсунуть всякую дрянь. Поняв, что перед ним люди понимающие, вскоре пихать гнилье лавочник прекратил, тем более заказчик платил хорошо. В другой лавке взяли неизбежных сухарей и крупу и так, прошлись по мелочам, кому иглу для починки одежды, кому платок на голову, а кому и сапоги, взяли еще живых свиней, кур и овец. Через полчаса маленький караван был собран, пару мулов навьючили местными фруктами, выбрались к кораблю, перегрузились, попрощались с местными погонщиками. Команда пока набрала свежей воды и зорко следила за вороватыми местными жителями, с виду ленивыми, зато быстрыми на пакости. Мимо прошло испанское военное судно, но интереса к шхуне не проявило и то ладно. Приготовив свежее мясо и отобедав, впервые за долгое время на добрый русский вкус, погрузились на судно, с вечерним отливом выбрались в море и направились к Панаме. Идти было прилично, да еще ветер крепчал и не очень-то благоприятствовал, но капитан зря хлеб не ел, да и ром не пил – скакал из течения в течение, лавировал очень искусно. Вообще, Петр не совсем понимал отчего Волдинга считали сумасшедшим – весьма здравомыслящий оказался тип, ну говорил много, ну головой дергал, а так хоть куда мореход.

Несколько дней двигались по штормовому океану, конечно, их заставало только краем, но трепало прилично, капитан не отходил с мостика, в особо трудных случаях вставая к штурвалу. Прокопий, Нарышкин, время от времени консультируясь у Джеральда, ходившего в Панаму, обсуждали как лучше пробраться в город. Казак советовал как раньше пираты идти через залив Лимон, а дальше перетащив легкие пироги на руках, пересечь озеро Гатун и пешком двигаться к Панаме. Волдинг предлагал идти чуть западнее и войти в реку Чагрес, как раз вытекающую из озера, естественно устье реки прикрывает форт Сан-Лоренцо, но цепь поперек реки не вешают, да и кому в голову придет опасаться маленького кораблика, даже если заметят. Они все равно в Панаму одновременно с гонцами прибудут, если их пошлют доложить о корабле, Волдинг настаивал, что надо пересечь озеро за ту же ночь и высадиться в речном протоке дойдя почти до деревеньки Лас Чумбрес. Не пешком, а на корабле добраться сколько возможно по руслу, а там до речки Лайяс вытекающей прямо в Тихий океан пара верст, причем там волок организован, есть катки, местные охотники им пользуются. Вся команда оттащит припасы и каноэ из шкур в Лайяс, затем пяток человек погонит эти каноэ в океан, а остальные налегке пойдут брать корабль. От Лас Чумбрес до Панамы меньше десятка верст по дорогам лесорубов и охотников – почитай легкая прогулка.

Прокопий было заспорил, но признал, что задумка безупречна, он только беспокоился пройдет ли шхуна по речкам, Волдинг указал, что можно выбросить сразу на берегу из балласта. Прокопий удумал также пушки оставить на берегу, но капитан с Нарышкиным решительно запротестовали, ибо помирать так с музыкой, под пушечный салют, казак согласился. Реки сейчас полноводные, часть истоков соединились, бывало так, что волок вообще затапливало, Джеральд тут все исползал с Морганом, тогда большому отряду такой план не годился, а им в самый раз. Стольник похвалил капитана за разумное предложение, решили следовать такому плану.

Джеральд подгадал так, чтобы к устью Чагрес они подошли как только тьма окутала местность, слышно было как на берегу стучит кузня, в форте к вечерне бил колокол, под его звон на одном парусе и вошли в речку. Ветер рвал приличный, да лил как из ведра дождь, так что, никто носа не высовывал, тем более нести караул – испанцы только в бою храбрые, а дозорными стоять это не их конек. Вскоре дождь прекратил, капитан одним ему ведомым способом в полной темноте правил судном, взошла луна, при ней стало полегче, завиднелся выход в озеро. Там, конечно, тоже был форт, но судя по тишине и отсутствию огней, там дрыхли без задних ног, даже собаки не лаяли, поэтому шхуна миновала его как тихий призрак, иногда только поскрипывая корпусом.

Во тьме капитан вел судно ориентируясь по звездам и одному ему ведомым приметам: к полуночи, он безошибочно вошел в нужную речку и, как предполагал Джеральд, смог запросто пройти не разгружаясь до самого истока. Луна светила неплохо, поэтому, не зажигая факелов, сняли каноэ, нагрузили их припасами и потащили, куда указывал Волдинг, даже оставшихся свиней и кур погрузили, они своим визгом и кудахтаньем оглашали джунгли. Низовья рек были затоплены дождями, поэтому тащить каноэ пришлось всего раз, даже не разгружая, воды было по щиколотку на самом мелком участке. Чаще приходилось идти по пояс или даже плыть держась за каноэ. Опасались всяких тварей, особенно крокодилов и змей, однако Волдинг всех просветил, что крокодилы тут мелкие с сажень максимум, поэтому если и укусят, то не страшнее собаки, а змеи, хотя и довольно ядовитые, но гадюки тут вряд ли встретятся, если только случайно. Все равно, казаки держали нож в зубах и зорко всматривались в темноту, вздрагивая от любого постороннего плеска.

Буквально через час, а не как планировали к рассвету каноэ уже качались на водах реки, пятеро отчаянных казаков, отправились с ними вниз по течению, чтобы найти укрытие до рассвета. Отряд двинулся к Панаме, благо ходу было всего ничего, сначала шли по джунглям, даже факелы зажгли. Тут было нахожено, так что, имелись тропинки, прорубаться сквозь лианы было не нужно. Под ногами шуршали опавшие листья, при том, что деревья стояли зеленые, пахло гнильем и прелостью, время от времени страшно кричали какие-то птицы. Тропинка была каменистая, приходилось то подниматься на холмики, то потом спускаться, все вспотели и устали, еще через час такой ходьбы, выбрались на полянку у широкой проезжей дороги, остановившись передохнуть. Многие тяжело дыша, тут же принялись набивать трубки, на что стольник привычно хмыкнул, ему было тяжко идти, но с куревом вообще поди не дошел бы, а эти туда же, смолят трубочки и кашляют.

Посидев, вышли на дорогу, шли по дороге в наглую, надев испанские шлемы-марионы и кирасы, в темноте-то не разобрать, если подробно не рассматривать – испанский отряд идет по своим делам. Говорить запретили, курить тоже, оправиться всех заставили перед дорогой, вскоре вышли к селениям, они начинали просыпаться, хотя первые лучи только-только пробивались. Там растапливали печи, резали кур, за отрядом бежали собаки, несколько раз к ним обратились негры, что-то говоря на своем испорченном испанском, однако, Петр рявкнул на них, как принято у знатных кабальеро, те быстро убежали. Порт был чуть на отшибе, город раскинулся в стороне, поэтому, свернув направо, вышли к небольшой деревянной стене, окружающей причалы.

На закрытых воротах был всего один спящий дозорный с прогоревшим светильником, обнимающий алебарду и посапывающий сладко-сладко во сне, больше на пристани никого не было. Казаки перелезли через стену и быстро связав стражника, открыли ворота, отряд забрался на пинасс «Святой Исидор» и без труда связал с десяток сонных матросов. Двое успели выхватить шпаги и храбро кинулись в атаку, но их быстро оглушили прикладами, благо нападавшие имели двадцатикратное преимущество. Испанцев вывалили заткнув кляпами рты на пирс, остальные пираты уже сноровисто занимались парусами, когда их заметили, корабль уже далеко ушел, на пирсе, что-то долго кричал человек в форме капитана. Ему с корабля Петр также по-испански кричал, что они уходят в поход по приказу губернатора. Тот переспрашивал, стольник ему отвечал, короче время шло, в форте пока проснулись, пока комендант дал команду заряжать, пока целились, судно уже вышло в море. Запоздалые выстрелы из крепости никакого урона нанести не смогли – ядра легли далеко за кормой. Капитан направил судно к устью Лайас, чтобы подобрать каноэ, казаки на лодках увидев корабль вышли в море из какой-то бухты, благо волна была совсем мелкой, их подняли на борт. Капитан показал стольнику на мачту – там вились несколько колибри – Волдинг сказал, что по индейским поверьям это добрый знак.

Все вскоре ринулись в трюм, ожидания никого не обманули – там стояли ящики со слитками, рядами, было даже больше двадцати пяти пудов серебра, да пудов шесть золота. Взрыв радостных воплей потряс корабль до основания, даже капитан сверху заглянул, думал испанцы где прятались и может там резать кого начали. Поглядев на богачества, Волдинг кивнул и невозмутимо пошел назад к штурвалу, казаки с пиратами отплясывали вокруг ящиков и радостно орали. Стольник поглядел остальной груз, но там в основном лежали картошка и всякие плоды, что тоже пригодится в дороге, команда разбрелась по кораблю, проверяя чем еще можно поживиться. То здесь, то там, открывая матросские рундуки испанцев, казаки сильно радовались, другие не очень, Петр в капитанской каюте нашел корабельную казну из сотни золотых дублонов, их он честно показал команде и ее оставили на текущие расходы. Затем, чтобы всем было повеселее, разделили золото и серебро по рукам, каждому досталось около трети пуда серебра и пять фунтов золота, в общем команда была на седьмом небе от счастья, просто летая выполнять распоряжения.

Андрей, прибирался в каюте, чрезвычайно неряшливого, как все испанцы капитана и обнаружил много всяческих вещиц, были тут статуэтки индейских божков, богато украшенное оружие, доспехи, не бедный попался испанец. По бумагам выходило, что угнали они корабль у целого графа и прочая и прочая, как гласили письма, судовой журнал и остальные документы. В бумагах капитана было письмо к ювелирам, с предложением поменять серебро и золото на драгоценные камни, вообще, мысль хорошая, сменять золотишко и серебришко на камни, благо в Индии цены на самоцветы невелики, их возить удобно и спрятать немудрено. Только добраться бы до этой Индии, а сперва, еще надо поймать вражину Гамелена, подельника его бородатого и Лизаньку освободить.

Волдинг держал на юго-запад, чтобы побыстрее добраться до Галапагосов, в море прямых линий не бывает, приходится временами двигаться зигзагами, то из-за течений, то по воле ветра. Впрочем, шли очень быстро, капитан свое дело знал туго, а повидал стольник много разных мореходов, этот был хорош. На подходе к островам, проиграли тревогу и было задремавший Петр был вынужден подняться на квартердек.

Показались корабли, судя по всему пиратские, ибо флагов они не имели, стольник отдал приказ и все разбежались по местам, порты открыли, фитили при пушках запалили. Решив сказаться привлекательными для здешних вод британцами – подняли Юнион Джек, пираты огонь не открывали, наоборот, убрали паруса и легли в дрейф, показывая мирные намерения и желание пообщаться. Флаги подняли британский и французский, так что, возможно боя не случится. Невзирая на вроде бы мирные намерения кораблей, Петр отдал приказ не расслабляться, на марс загнал Андрея с многозарядниками, все надели кирасы и глядели в оба.

Пиратских кораблей было два – один «Бечелос Делайт» или «Услада холостяка», судя по надписи, название второго «Фрелон», что по-французски означало «Шершень». Для пиратского корабля название «Услада» надо сказать очень странное, на пиратские суда женщин не пускают, если только они не пиратки или рабыни. Увидев серьезную настроенность встреченного судна, капитан с «Бечелос» сошел в ялик и погреб к ним, стольник тоже спустился в шлюпку и отправился на переговоры, прихватив нескольких казаков. Капитан пиратского судна оказался пожилым, заросшим бородой до глаз человеком, весьма потрепанного вида.

– Я капитан Джон Кук, – представился тот, – мы идем на Галапагосы, у нас приключился, клянусь Вельзевулом, поистине дьявольский переход через мыс Горн и отвратная охота за испанцами, нам требуется хороший отдых.

– Мы тоже идем на эти острова, – осторожно начал Петр, – имеется и каперское свидетельство, как британское, так французское.

– Да в пекло эти бумажки! Тут любой говорящий на английском языке уже почти родственник. Что мы пережили! Захватили у Африки работорговца-голландца, оставили им свою развалину, переименовали захваченный корабль в «Усладу холостяка» и пошли к мысу Горн, резвясь с шестьюдесятью четырьмя черными девками, будь они прокляты! У мыса чуть не сдохли от холода, мы пили бренди по три бутылки в день, клянусь копытами матери Вельзевула! У меня печень до сих пор болит. Негритянки те вообще перемерли все одна за другой от холода. Еле выбрались оттуда, потрепало как собака тряпичную куклу. Да еще встретили этих недотеп – французишек и голландцев, ни одного испанца с ними не взяли, разругались вдрызг, вот они пошли на север дальше, а мы сюда, на острова, черепах жрать. С нами пойдете?

– До островов да, а потом нам дальше идти, дела там.

– Ну, хоть часть пути будет с кем поговорить, у меня одни головорезы и два ученых выскочки, едва из юнг выбились, а все туда же, в грамотеи. Ну, и что, в Кембридже они учились, я пока они штаны протирали в учениях, пустил на дно целый флот! Пойдем на Исабелу, хороший остров, там можно будет хоть постоять на земле, уже не помню как это, чтобы под ногами твердо было. Тысяча морских дьяволов в глотку, вставайте в кильватер за нами, пошли черепах бить.

К острову Исабела подошли вскоре, поскольку ветер продолжал благоприятствовать, так что двигались очень быстро. На островах было небольшое поселение, но туда решили не заходить, потому как пираты их сами боялись, там головорез на головорезе и неизвестно сколько кораблей. Можно было, конечно, нагло заявиться, но Петр не хотел рисковать, новые знакомые, пока, вели себя примерно, хотя стольник выставил тройную вахту. Ошвартовались в заливе Исабела, на берегу пираты знали озеро с пресной водой, смогли пополнить запасы, бочки с водой, оставшиеся от испанцев, стольник приказал выкинуть еще выходя из бухты Панамы, мало ли они через ту воду и заболели. Вообще тут зараза свирепствовала, оно и понятно – воду пили не кипяченую, прямо из речек, даже вином или ромом не разбавляли. Пока одни ходили за водой, остальные били котиков и черепах, зверье было совершенно непуганым, тут же готовили мясо, коптили его и жарили, Андрей настрелял каких-то птиц, как он выразился морских уток, на вкус оказались очень даже недурными. Притащили много фруктов, хотя еще оставалось целые ящики, Волдинг настоял на обильных запасах, поскольку следующий переход будет продолжительным. Черепашатина оказалась так себе, а вот морская кошатина понравилась, из черепах потом догадались сварить похлебку, прямо в панцирях, вроде неплохо получилось, особенно если наперчить.

Пираты истосковавшись по общению и выпив все запасы спиртного, вели себя вполне сносно, только пару раз случились драки. Петр нашел приятными разговоры с Уильямом Дампиром и Эмброзом Коули, ребята оказались вполне толковыми, бывалыми моряками, да весьма учеными они вели записи, Коули даже зарисовал острова и дал им названия в честь своих знакомых с корабля, поэтому тут были острова Джеймс, Чарльз и даже в честь юного Индефатигабла, так забавно играющего на флейте появился остров. Вместе с ними стольник охотился на коз и кабанов, в изобилии обитающих здесь, пираты привезли сюда коров, крыс, собак, кошек и еще неизвестно кого, они все тут расплодились, поэтому охотиться было вольготно, за каждым кустом пряталось по дикой овце. Наловили животины про запас и в живом виде, загоняя в сети коз, овец и свиней.

Переговорив с пиратами, часть команды, набранной с Тортуги, человек пять решили уйти с ними назад на Карибы. Команда устроила сходку, Петра и тем более Волдинга они слушать не желали, казаки тоже поддерживали остальных. Корабль не военный, даже не торговый, без жесткой дисциплины, пираты все решали простым голосованием по законам Братства побережья. На возражения стольника, что Карибы остались позади и тамошние законы тоже, внимания не обратили, команда посчитала, что если пятеро хотят сменить корабль – это их право. Речь стольника о том, что золото и серебро утаить на пиратском корабле не удастся, а потом их зарежут ночью и все присвоят – пиратов не тронула. Остальная команда тоже не придала значения тому, что после известия о серебре и золоте на корабле, их возьмут на абордаж через час. Поэтому, взвалив рундуки на плечи, пятерка отбыла на «Фрелон», Нарышкин предпочел бы сразу отбыть, может погони не будет, но запас продовольствия пока оставался недостаточным по уверениям Волдинга. Капитан предложил отбыть с вечерним отливом на западную оконечность острова Фернандина, подальше от пиратских кораблей. Так и поступили.

На острове спешно били котиков и заготавливали черепашатину, на самой высокой точке стоял дозорный, он видел как «Фрелон» отвалил куда-то на север и пропал из виду. Все это движение было не к добру, поэтому решив плюнуть на обильные запасы, бросили к вечеру коптить мясо и вышли в океан. Волдинг распорядился погасить все фонари, однако, пираты продолжали курить трубки и открывать двери в освещенные помещения, сколько на них не ругались. Расхлябанность команды выводила из себя, однако, приказывать им напрямую было нельзя, ты командуешь, пока отдаешь приказы, которые будут выполняться. А будешь приказывать не то, бунт неизбежен – правило любой банды.

Глава 14

Ты в ненастье и шторм, парус свой распусти,

О как сладостен будет сей миг..

По волнам, по волнам, лучше прям к праотцам,

Чем рабом быть у страхов своих...

Артур Пех

Наутро самые худшие опасения подтвердились – их преследовали три корабля: две бригантины с бермудскими парусами и сам «Фрелон», галеон с двадцатью четырьмя пушками. На бригантинах наберется едва с десяток пушек на двоих, однако, даже такую мелочь скидывать со счетов не приходится – на каждом команда готовая к абордажу, по численности не уступающая их пинассу. Одно радовало – пираты пока были далеко позади, а пинасс очень быстроходное судно, к тому же имеющее дюжину пушек, причем, большего, чем у противника калибра. Испанцы оснастили судно мощными и дальнобойными орудиями, что было на руку теперь, однако, бригантины ощутимо приближались, сокращая расстояние, несколько раз выстрелив издалека. Ядра ложились далеко позади, однако это нервировало, Волдинг вытащил поистине гигантскую подзорную трубу и внимательно поглядел на преследователей. Затем вопросительно взглянул на встревоженного Петра.

– Ну, что Адмирал, будем пытаться уходить или будем их уничтожать? – спросил капитан, – рано или поздно нас настигнут и галеон просто расстреляет.

– А какие варианты? – почесал в затылке стольник.

– Они вскоре растянутся, вон та правая бригантина лучше идет, ее первую и атакуем: возьмем галфвинд, да устроим им «rake» вдоль всей палубы, затем возьмем крутой бейдевинд, атакуем вторую посудину, с юта, а потом добьем кто уцелеет, главное они нас преследовать не смогут. А с галеоном вообще просто – отнимем ветер и на абордаж. Марсели и крюйсель – на стеньгу! Маневр отчаянный при хорошей видимости, лучше бы это вытворить ночью, но, что делать.

– Кэп, не забывай, перед тобой хотя и здоровенная, но сухопутная крыса, давай простыми словами.

– Ну, смотри, Адмирал, короче разворачиваемся бортом под прямым углом к ветру и стреляем по первой бригантине, чтобы ядра прочесали их вдоль палубы – это называется у нас «выпороть». Они при этом в нас стрелять не смогут, а если и смогут, это ерунда, малокалиберные пушчонки. Потом обходим по большой дуге вторую бригантину, заходим также бортом сзади и прочесываем ее тоже. Они минимум потеряют ход, а повезет, лишатся мачты, в общем, для преследования будут негодны. Галеон тихоходен, так что, можно обогнуть его, встать сзади, закрыть нашими парусами его паруса и отобрать у него ветер, он потеряет ход, а дальше делай с ним, что хочешь.

– А просто уйти не получится? Может через пару дней отстанут?

– Вон видишь на «Фрелоне», что на рее болтается? – подал капитан подзорную трубу стольнику.

На рее болтались давешние пираты, все пять, Нарышкин дал поглядеть в трубу самому горластому пирату и Прокопию, казак мрачно кивнул, все притихли и бегали выполнять приказания капитана с заметным рвением. Бригантина приближалась, так что, вскоре или будет абордаж, или перестрелка, уже были видны гнусные пиратские рожи, скалившиеся на палубе. Казаки встали к пушкам, благо не привыкать с орудиями управляться, остальные ждали приказов рассыпавшись по вантам. Петр с Андреем забрались на марс, оттуда сверху с многозарядниками отличная стрельба могла получиться. Всем приказали надеть имеющиеся в изобилии доспехи, хотя многие пренебрегали кирасами и шлемами, оно, конечно, по мачтам лазать в броне не удобно, однако, живее будешь, так подумал стольник, гремя в тесном вороньем гнезде доспехами. Капитан был невозмутим, он стоял у штурвала в отличной кирасе с арабесками, в испанском шлеме и с длинной шпагой.

Вскоре, стало понятно, бригантина их догнала, Волдинг шел зигзагами, поэтому имел небольшой запас для поворота. Капитан отдал приказы, все приготовились, затем пинасс заложил поворот, встав левым бортом к надвигающейся бригантине, едва опережая ее на три десятка саженей. Волна была небольшой, оттого казачки, услыхав команду «пли!» не подвели, разрядив каждое из орудий прямиком в бригантину, та вздрогнула от залпа, едва не остановившись от попаданий, пока все не заволокло пороховым дымом, Петр успел заметить, что ядра разбили бушприт, вынесли стоявшие на палубе пушки, те смяли всех пиратов на палубе. Едва не задев пинасс, бригантина по инерции шла вперед, с нее слышались вопли раненых, никакого залпа в ответ ждать не приходилось. Выйдя из облака порохового дыма, бригантина являла собой жалкое зрелище, там суетились люди, стараясь вернуть управление судном.

Капитан тем временем нацелился на вторую бригантину, там, увидев печальную участь своего предшественника, флибустьеры решили издали дать залп всем бортом. Их пушки были малого калибра, расстояние велико, потому истеричный залп лег с большим недолетом, Волдинг сделал резкий поворот и встав правым, заряженным бортом отдал приказ стрелять. Залп оказался столь же удачным, как в прошлый раз, даже сбили переднюю фок-мачту, та с треском завалилась на бок, обрывая ванты и сминая пиратов. Команда суетилась, начался пожар, поэтому бригантина сбросила ход и стала дрейфовать, галеон был далеко позади, поэтому капитан помахав им ручкой, заложил курс на запад и велел ставить полные паруса. Проходя мимо первой разбитой бригантины, Петр увидел сверху целившихся в них из уцелевшей пушки пиратов и с третьего выстрела снял обоих пушкарей, оставляя позади себя пиратов, они уходили все дальше.

– Что теперь? – спросил Петр капитана, спустившись сверху.

– А пес их разберет, – развел Волдинг руками, – если не дураки, пойдут назад, если очень жадные и злые – будут преследовать, может до самого Сингапура, с них станется, запасов у них хватит, судно медленнее нашего, но довольно быстрое.

Галеон, бросив своих товарищей на произвол судьбы преследовал их до вечера, наутро их паруса безо всякой трубы были видны позади. На третий день, они даже приблизились на пушечный выстрел, выскочив на рассвете ниоткуда и перебудив стрельбой команду, становилось ясно, что преследователи не отстанут, приходилось что-то с ними решать.

– Ночью спускаем ялик, ставим ему фонарь на мачту и пускаем вперед, – предложил Волдинг, – сами гасим одновременно наши огни и заходим к ним сзади. Ночь будет безлунная, похоже завтра к обеду дождь зарядит, но это уже не важно, главное темно будет. Под утро они будут спать, порты закрыты, орудия не готовы, перехватим у них ветер, в упор разрядимся залпом, потом возьмем на абордаж.

– А других вариантов нет? – спросил Петр, – нам только повреждений не хватало, после абордажа половину команды не досчитаемся.

– Nothing venture, nothing have, – философски заметил капитан и добавил, – war is the sport of kings.

– Ну, что ж, действительно, не рискнешь, не выиграешь, – для себя перевел Нарышкин слова Волдинга, – волков бояться, в лес не ходить.

Ночью приготовили ялик, посадили туда самого легкого и маленького пирата, весьма толкового малого, ему надо было расчехлить фонари ровно когда подадут сигнал, этот точно не проспит и не опростоволосится. Все отоспались днем и вечером, чтобы ночью не клевать носом, Петр спал до самой полуночи, затем стал проверять оружие и доспехи на пиратах. Может корабельные дела он разумел не очень, зато плохо вычищенное ружье видел не впервой, вскоре, весь трюм латал ремни на кирасах, ремонтировал обувь, точил сабли и ножи, казаки было порадовались как тихо, но жестко учинял пиратам разнос стольник, однако, вскоре очередь дошла и до них. Оказалось порох у многих отсырел, сабли от морской воды поржавели, у одного молодого еле смогли вытащить клинок из ножен, так что, казачки тоже присели рядом с пиратами, надраивая оружие и проверяя огненные припасы. Петр при них тщательно проверял свое оружие, притащенное Андреем, как обычно, многозарядники и остальное оружие было в образцовом порядке, еще бы, оно столько раз спасало обоим жизнь, что почистить и смазать его никогда лишним не будет. Нарышкин всех погонял в доспехах с оружием по трюму, заставил попрыгать, чтобы сразу обнаружить всю гремящую амуницию, повозившись, команда стала вполне бесшумной. Вскоре появился рулевой, сообщивший, что сейчас будут гасить огни, капитан дозволяет оставить только пару светильников и на палубу из трюма не соваться до маневра. Почувствовав, что судно поворачивает, задули все светильники и в полной темноте бесшумно выбрались на палубу. Только самые опытные пушкари из казаков остались при пушках, их задача дать точный залп и присоединиться к рукопашной.

В тревожном ожидании, команда следила, как за огнями ялика двигались огни пиратского галеона. Вахтенные на вражеском корабле подмены не заметили, тревогу не били, Волдинг управляя пинассом как бесшумной тенью, скользил позади, медленно приближаясь к флибустьерскому кораблю. Вскоре стало слышно, как заполоскались у того паруса, теряющие ветер, вахтенный похоже, что-то заметил и даже слышно было приказал играть боевую тревогу, но стало уже поздно. Капитан встал бортом к их корме, казачки не подвели, дав залп в упор, сметающий все на своем пути. Что удалось рассмотреть в темноте и клубах порохового дыма, стольнику понравилось – половину задней части корабля разнесло вдребезги, капитанскую каюту было видно через пролом, там при свете свечей метался бледный капитан в исподнем, разыскивая в этом бардаке шпагу. Половины правого борта почитай не было, валялись на боку пушки. Волдинг быстро поставил корабль борт о борт с галеоном, команда сцепила их кошками и расставила вдоль борта фонари, чтобы было видно в кого стрелять. В проломы высовывались ошеломленные пираты, им туда забрасывали гранаты, внутри раздавались взрывы и дикие вопли.

– На абордаж! – заорал Петр и перескочил на палубу вражеского корабля, за ним последовал Волдинг со шпагой в руке и остальная команда.

– Сарынь на кичку! – взорвали тихоокеанскую ночь воплем казаки.

Вахтенные оказали какое-то сопротивление, но их быстро скинули с квартердека и перерубили. Сунувшийся было капитан фехтовал как все французские пираты отчаянно, только недолго – пал зарубленный тремя саблями одновременно. Флибустьеры опомнились и стали высыпать на палубу, кое-как вооруженные, их встретили слаженным казацким залпом из ужасных буканьерских ружей. Сверху Андрей палил из многозарядников, редкие ответные выстрелы только подзадорили атаковавших. Стольника одна пуля чиркнула по кирасе, он тут же проткнул абордажной саблей пирата с дымящимся пистолетом. Очистив палубу, спустились в трюм, там должна была прятаться еще половина команды.

Стольник всегда не любил эту резню в трюмных узких проходах – тухлая вода, всякая дрянь катается под ногами, развешанные гамаки команды. Отовсюду появлялись и исчезали пираты, из темноты выскакивали клинки их сабель, дважды кираса спасла Нарышкина от стали в кишках, отмахиваясь, он порубил троих пиратов, те со стоном упали куда-то вниз, в темноту. Еле видные в свете редких фонарей, пираты сгрудились в конце трюма, под прицелами ружей, ботсман первым бросил саблю и присел, зажимая рану на плече, остальные, тоже раненные побросали оружие, пока их вязали, нашли еще парочку спрятавшихся. Снаружи послышалась яростная пальба, стольник, оставив флибустьеров на Прокопия, бросился наверх, но там уже все кончилось – отчаянные пираты решили атаковать пинасс, видимо хотели взорвать порох или пожар устроить. Они пробрались по воде и забрались с противоположного борта. Однако бдительный Андрей их заметил и сверху расстрелял, а оставшиеся для защиты корабля матросы добили пиратов.

Выстроив пленных наверху, стали решать, что с ними делать, там набралась дюжина французов, почти все раненые, но живые. Предлагали их вешать или топить, однако, Волдинг, раненый в ногу, приковылял и сказал их отпустить, он так красочно описал как эти доходяги будут управлять таким большим кораблем, что все заржали и поняли, это будет им наказанием похуже, чем петля. Поймать попутный ветер и перейти в течение к Галапагосам им будет мудрено, да еще без капитана. Так что шансов, что промучившись и истратив запасы воды они перемрут в страшных мученьях было много. Поэтому, махнув рукой на пленных, обыскали судно, нашли отобранное у тех пятерых серебро и золото, кое-какое добро, видать награбленное ранее, забрали порох и часть припасов. Расцепив корабли и помахав руками незадачливым флибустьерам, вскоре отправились курсом на запад.

Одна была проблема – ялика нигде не было. Не видно было огней, а при начавшемся рассвете они вовсе поблекли, сколько не высматривали и не палили из ружей, ничего не видели и не слышали. У малого на ялике был запас пороха и ружье, так что, должен был подать сигнал, Андрей, забравшись на мачту, долго в трубу высматривал ялик, пока часа через полтора не заметил его далеко справа и позади. Капитан, сидя на бочке с забинтованной ногой, приказал рулевому подобрать молодца, оказалось ялик попал в какое-то сильное течение и его как тот не выравнивал, сносило все дальше. Порох вымок из-за небольшого, но сильного дождя, он же потушил фонари. Однако, поднятый на борт парень широко улыбался, глядя, что почти все целы.

При абордаже погибли шесть человек, убитых выстрелами в упор, двое из них казаки, остальные были ранены, двое вряд ли выкарабкаются, остальные получили легкие ранения, не стоящие разговоров. Сам Петр забинтовав пару неглубоких порезов на руках, посчитал, что легко отделались, галеон был в два раза лучше вооружен, команда более многочисленная, если бы они не проспали залп и встретили как полагается, неизвестно как бы все повернулось. Завернутые в холстину трупы с привязанными к ногам ядрами сбросили на доске в море, Андрей прочитал католическую молитву на латыни и православную над казаками, все его очень благодарили за отправление обряда. К вечеру оба раненых померли и траурная церемония повторилась.

Теперь оставался только бескрайний океан на весь горизонт, к вечеру отошли так далеко, что даже в трубу парусов галеона видно не стало. Океан подавлял своим величием и мощью – неизмеримый простор, наполненный только волнами и небом. Погода стояла отличная, штормов судя по всему не предвиделось, ветер стабильно дул попутный, течение помогало изо всех сил. Ночами правда слышались странные звуки, будто кто-то воет в глубине или стонет, поначалу на палубу с фонарем часто выбегали, но вскоре плюнули и перестали обращать внимание. После того, как только капитан смог отыскать знакомые созвездия, а звезды стали двигаться заметно глазу, команда поняла, что забрались в неизведанные воды и диковины будут окружать судно со всех сторон. И верно, чего только за переход до острова Рождества не насмотрелись.

Воды наполняли гигантские манты. Скаты величественно проплывали, вернее, скорее пролетали в волнах, размахивая своими крыльями и помахивая хвостами. Те же горячие головы, притащили ружья и предлагали набить диковинной животины, да попробовать ее на вкус, но один из нанятых в команду местных жителей, родившийся на Тортуге и облазивший все окрестные воды, мант есть не советовал – не вкусные. Поэтому уже без гастрономического интереса команда следила за грандиозными зверюгами, летящими по своим, им только мантам ведомым делам. Целый день команда наблюдала за всякими разными существами, обильно населявших воды.

То из волн покажется черепаха, то морской лев. Потом их всех распугали акулы, кружившие вокруг корабля, благо там стали разделывать выловленных здоровенных рыбин, драки акул из-за поторохов и прочих останков тоже вызвали бурный интерес. Моряки стали рассказывать всякие страшные истории и врать кто во что горазд, правда, казаки на Карибах акул навидались всяких, но тоже слушали. Потом начали сами травить байки про боевых волосатых слонов, медведей-пластунов, Змея-Горыныча, оленей-людоедов и прочие ужасы севера. Так что, счет остался ничейным, набранные на Тортуге матросы наврали про морского дьявола, зато казаки убедительно врали про мавок и русалок. Сам Волдинг, слушая вполуха, вскоре разразился рассказом про Чупакабру – страшенную огромную тварюгу, живущую на карибских островах и пьющую по ночам кровь коз, а придется и людей. Да так страшно рассказывал, что всех мурашки пробрали под палящим солнцем, команда как дети стала жаться друг к другу, Джеральд потом демонически захохотал и сказал, что доброму христианину таких дьявольских отродий бояться не пристало. Все очнулись от истории и стали громко ржать, а Волдинг как ни в чем не бывало с серьезным лицом держал штурвал.

Вскоре показались киты, они лениво скользили по воде, время от времени пуская фонтаны и отдуваясь. Капитан невзирая на многочисленные просьбы, близко к гигантам не подходил, благо ходил с китобоями еще в детстве и видел, что бывает с кораблями, когда истинные властители морей разозлятся. Китов рассматривали в подзорные трубы или забравшись на ванты, при животине были маленькие китята, размером с хорошую океанскую шлюпку. Сами гиганты были размером с корабль, даже не верилось, что такие звери живут. Волдинг проявил осведомленность, благо они как-то взвесили сердце взрослого кита, потянуло на тридцать семь пудов, озорничая при разделке, они поглядели каким мужским достоинством обладает кит, так вот – многие были шокированы и посрамлены в самом дорогом каждому мужчине – орган был побольше человека. А уж семени оттуда надавили две бочки, потом, правда, не знали, что делать с таким добром, но какой-то врач купил бочки, сказывал лекарство для мужской силы изрядное. Дурней, предлагавших загарпунить кита, один из казаков, некогда ходивший в Архангельске на китобойной посудине, предложил сперва крепко выпороть. Не умея гарпунить кита, соваться супротив такой животины – верная смерть. Воистину многообразен мир, заметил капитан, обходя китов по большой дуге.

Чтобы как-то подбодрить приунывшую от просторов океана команду, капитан распорядился готовиться к церемонии пересечения экватора. Пересечь-то они его пресекли давно и шли почитай точнехонько вдоль него, но отпраздновать теперь будет в самый раз. В общем, команде было приказано заняться изготовлением всего необходимого для пришествия Нептуна и его помощников, народу было немного, поэтому ограничились самим Нептуном и тремя чертями. Из старой карты сделали бороду Нептуну, судовой плотник выстрогал такой трезубец, что все обзавидовались, костюмы пошили из старых флагов, прихваченных каким-то особенно алчным пиратом с давешнего захваченного галеона и старых канатов. В общем, костюмы получились неимоверно фееричные, пусть не такие блестящие как на венецианском карнавале, зато красочные и пышные. Волдинг как прошедший посвящение в точке начала отсчета широты и долготы – в нулевом градусе, то есть в месте, которое у моряков почитается особо и называется «пупом Земли» или «золотой точкой», был единогласно выбран Нептуном. После его маневрирования в бою, к Джеральду относились с большим почтением, действительно считая его вторым после бога, а может и первым. При нем были трое чертей, пересекавшие экватор в год чаще, чем французский король мылся за всю жизнь.

Накануне, Андрей, игравший роль Деви Джонса был командирован доставить письмо Нептуна капитану. Андрея полили водой и он пробравшись через порт в сетку на носу судна, вылез как будто прямиком из океана, даже напугав вахтенного. Сбежавшаяся команда смотрела как Андрей отдает письмо с требованием поутру лечь в дрейф для приема Нептуна. С утра команду собрали на палубе, к ним вышел Нептун и стал спрашивать стольника, как главного на судне, куда то движется и что поделывает команда. Говорил он так заковыристо и смешно, что команда просто валялась на палубе, корчась от хохота. Невозмутимый Волдинг с обширной бородой из бумаги, стуча трезубцем обошел своих будущих жертв и ткнул в ближайшего, тот попытался бежать, но черти крепко его схватили и обмазали дегтем из запасов того же судового плотника. Делалось это с такими шутками да прибаутками, что все, включая испытуемого и самого Нептуна просто катались со смеху. Пройдя «чистилище», жертва должна была пройти «крещение»: огромной саблей ему обрили голову и затем бросили в купель – бочку с морской водой. Беднягу затолкали в бочку с головой, дабы он «испил морской водицы». Затем на заднице моряка поставили огромную печать, вырезанную все тем же рукастым судовым плотником и нарекали новоиспеченного «рыцаря моря» каким-то смешным именем, после этого беднягу отпустили. Волдинг был милосердным, по его воле мокали только в бочку, не бросали обвязанным канатом за борт и не тащили пару миль за кораблем.

Черти свирепствовали по всему кораблю: кто добровольно сдавался Нептуну, но нашлись те, что предпочли спрятаться в трюме. Их вытащили оттуда и немилосердно покрестили, Петр сдался без боя, стойко выдержав положенные издевательства, это все же не полковое жестокое крещение, тут люди шутили. Бритая голова приятно холодила, а то волосы в такой жаре вовсе без надобности. Получив заслуженную печать, стольник отправился переодеваться и за головным платком, чтобы плешивую голову не спалило лютое здешнее солнце. Дольше всех черти ловили на корабле ушлого Андрея, скакавшего по вантам что горный козел, однако, он был отловлен и экзекуцию над ним провели с особым цинизмом.

Прошедшие крещение получили по заранее изготовленной бумаге, красиво написанной одним ушлым пиратом, знавшим все морские обычаи. Там было написаны от имени Нептуна такие слова: "Всем русалкам, сиренам, змеям, китам, акулам, дельфинам, скатам, пиявкам, крабам, а также и всем многим иным нашим верноподданным. Удостоверяется сим, что умелый моряк Боб Прендергаст признан нами благородным быть сопричисленным к нашим верноподданным бывалым-соленым как пересекший экватор и подвергшийся крещению морской водою с посвящением в орден океанских глубин. Подпись – Нептун, владыка морей и океанов и морских стихий". Подпись Нептуна скреплялась той же печатью, что прикладывалась к задницам посвященных.

После этого морской царь поздравлял экипаж с благополучным переходом в южные владения его царства, разрешал судну следовать далее, пообещав на всем маршруте ниспослать судну попутного ветра. Затем судовой повар выставил немудрящие яства и много рома, благо испанцы на пинассе держали видать не столько золото, сколько многие сотни ящиков рома. Праздник удался на славу, даже обидевшийся было Андрей, пригубив рома стал ржать не хуже остальных, так повеселившись, команда стала после выпавших на долю мытарств единой, как и положено. Так, что, дальше в океан следовали почти весело, невзирая на долгие недели, когда сушу видно не было, шли уже почитай третью неделю.

Поднял всех вахтенный, бледный и улыбающийся, пройдя за ним, команда стала свидетелем самого грандиозного зрелища за свою жизнь. Внутри ночной воды и так постоянно светящейся то зеленым, то голубым всполохом, происходило нечто вовсе невообразимое – гигантское светящееся колесо с шестью спицами вращалось и переливалось белым светом. Спицы колеса то были прямыми, то как бы изгибались от сопротивления воды, колесо было размером с приличный город вроде Москвы и простиралось куда-то к горизонту, иногда чуть уменьшаясь в размерах, иногда увеличиваясь. Вся команда наблюдала за ним с мачт, вантов и палубы, зачарованно глядя на диковину. На вторую ночь колесо вызвало уже меньше интереса, а звавшего поглядеть на колесо в третью ночь чуть не поколотили. Только капитан, в свой дневник заносил всякие наблюдения исправно.

Вскоре, утром на палубе стали находить диковинную рыбу, если ночью был хороший ветер. Рыбешка была диковинная – плавники, что твои крылья, стольник похожую, только с меньшими крыльями видал, такие даже в воды Дании заплывают иногда в жаркое лето, только прыгают всего на пару саженей. Эти же рыбешки летали не хуже курицы, которая как известно не птица, однако с забора, да при хорошем ветре и на сарай залететь может. Пожаренная летучая рыба, показалась вкусной, благо пришлось уже перейти на солонину с моченым в апельсине мясом, да сухари, оттого хотелось разнообразия. Днем рыба на палубу не долетала, как подметили вахтенные, бывало ударялась с дуру в борт. Поэтому вечером решили спустить лодку и поставить там фонарь, авось глупая рыба станет на него выпрыгивать. Это придумал многомудрый Волдинг, что-то такое слыхавший от испанцев, дескать, так местные индейцы делают. И действительно – поутру нашли целый обед из такой рыбы в лодке, те даже фонарь опрокинули, хорошо тот упал на устланное рыбами дно и погас. Так что, почти неделю разнообразили стол полезной рыбой, что сама прыгает на сковородку и уха из нее была хороша и просто жареной шла охотно.

По дороге стольник наладился читать книги, взятые у Волдинга, правда у него водились больше книги по навигации и морскому делу, однако и это сойдет, если совсем делать нечего, не все же фривольные стишки, да пьесы читать. Половина была на латыни, остальные на голландском, так что, вполне сойдут для практики, Андрей тоже старался не отставать, благо делать, ну совсем-совсем было нечего. Впрочем, несколько книг по фортификации и описанию земель были замечательными, с богатыми иллюстрациями, так что, можно было себя поразвлечь, читая про земли, откуда только выбрался и про те, куда идешь. Однако, прочитав пару-другую книжек, Андрей обругал авторов, видать сидящих у себя в креслах в Географическом обществе и спьяну или с чужих слов, пишущих небылицы. С другой стороны много этих расфуфыренных и носящих парики географов бывали дальше Кадиса? Вот и населяли горе-авторы воды Тихого океана мировыми змеями, русалками, сиренами и прочей нечистью. В одной книжице было написано, Андрей просто ржал и катался по палубе, зачитывая самые знатные перлы, что за Уралом живут люди с песьими головами, медведи бродят прямо по Москве, а зимой дураки русские жгут костры, чтобы хоть немного унять лютую стужу на улице. Про другие страны и народы информация блистала такой же достоверностью, было, что почитать и развлечься.

Капитан вывел к острову Рождества точно, как будто ходил тут сотни раз, а не проложил путь по карте и звездам – вначале показались облака на горизонте, а потом и сам остров. Команда прыгала от радости, предвкушая встречу с землей, нашлась и бухта с запада, Волдинг очень осторожно, следуя указаниям матроса с лотом и второго на мачте, высматривающего рифы, неспешно вошел в бухту. К самому берегу естественно подойти не получалось, но лодки запросто проходили. Повсюду были пальмы, птицы, в голубой прозрачной воде сновали рыбы, картинка была просто нереальная, даже привыкшие к таким видам карибские пираты восхищались открывшимся пейзажем.

Но любоваться долго не пришлось, Волдинг подгонял всех делать запасы продовольствия и воды. Захваченная с собой вода начала подтухать, мясо кончалось, солонина никого особенно не вдохновляла, а сухари просто кишели червями. Однако, вскоре нашли озерцо дождевой воды и небольшой ручей с солоноватой водой, наполнившей все имеющиеся бочонки. Разбив лагерь на берегу, команда впервые за прошедшее время ночевала на твердой земле, поживиться тут, кроме птиц и черепах было нечем, подстрелили пару здоровенных крыс, но ими брезговали, только Нарышкин сварил из них отличный супчик и полакомился с Андреем, привыкшим доверять гастрономическим вкусам спутника. Глядя на них моряки кривились и делали яичницу из яиц, добытых в бесчисленных здешних гнездах. Набив тучу птиц и закоптив мясо, наловив тех, что покрупнее в силки и посадив в опустевшие клетки, отправились дальше. Благо летучая рыба все также исправно пополняла запасы.

Остров Хауленд показался через пару недель, небольшая бедная капля земли в бескрайнем океане, туда высадились скорее просто размять ноги, настрелять птиц и добыть яиц. Несколько раз шли дожди, поэтому воды по дороге набрали вдоволь, хуже было с ромом, он практически закончился. Однако, Волдинг сказал, радостно потирая руки, что скоро всего будет вдосталь и джина и местной рисовой самогонки – они подходили к окончанию плавания. Еще немного и они достигнут Новой Гвинеи, второго по величине острова после Гренландии, там, конечно в основном испанцы, однако тут острого противостояния, как на Карибах не происходит, народу не так много чтобы еще поддерживать европейские войны в колониях.

Волдинг резонно поинтересовался как они будут представляться, когда дойдут до цивилизованных портов или повстречают корабль. Стольник посоветовавшись с ним, решил поднять голландский флаг, благо в здешних водах голландцев почитали. Пинасс очень походил на одно судно, принадлежавшее некогда компании отца, Петр доподлинно знал, что корабль был сожжен в бою с пиратами у Мадагаскара, о чем поведал единственный спасшийся. Так получилось, что другой корабль компании шел следом и утопил тех пиратов, подобрав затем держащегося за обломки моряка. Тот вскоре скончался от ран и единственными, кто знал о судьбе корабля, был капитан и владельцы компании. Так как за погибший корабль с компании могли потребовать большую сумму, предпочли о его судьбе промолчать. Вложившие деньги терпеливо ждали его возвращения, а компания помалкивала, так длилось уже больше года, так что, пинасс «Ян Каас» был указан во всех регистрах, как вполне существующий корабль.

Естественно, пришлось немного поработать с судовым журналом, но при знаниях Волдинга и умениях Петра, у них получился такой журнал, что обзавидуются. Какие ужасы преодоления мыса Доброй Надежды они выдумали – слезы наворачивались! Похоронили на страницах журнала половину команды полегшей от малярии на Невольничьем берегу, там же подобрали остатки экипажей двух утонувших французских судов. С другой стороны большая часть команды и так сносно изъяснялась на голландском, тем более говорить будут Волдинг и стольник, прекрасно освоившие этот международный язык моряков. Все тот же рукастый плотник вырезал новое название на корме, покрасив его как полагается в желтый цвет – ведь в переводе название означало «Сырный Ян» – так французы и фламандцы в отместку называли голландцев, как те их обзывали «лягушатниками». Голландцы вообще народец с юмором, взять хотя бы их фамилии, через одну смешные или неприличные. Так что, встретив у Новой Гвинеи первый корабль, смело подняли триколор, сказавшись голландцами, корабль попался французский, Петр и Волдинг отлично побеседовали с тамошним капитаном, просто таки рассыпавшимся в любезностях, услышав парижский выговор в Тихом океане.

Андрею понравился здешний климат, было ветрено, море пахло водорослями, дождик только иногда прерывал ненадолго дела, правда лил как из ведра, такого на Карибах не бывает. Один раз Петр буквально на мгновение замешкался убраться с палубы – пришлось остаться прямо там – смысла заливать стекающими потоками воды каюту не было. Хотя, заодно и помылся. Здесь приятно пахло свежестью, не было этого удушливого полугнилого Карибского запаха джунглей. Хотя солнце палило также нещадно, матросы были загорелые до черноты, но то один, то другой неосторожно сгорали. У стольника отрасли за месяц плавания волосы, он уже щеголял без платка, волосы выгорели до полной белизны, бровей вообще видно не было. Практически не растущие здесь бородка и усы висели жидкой порослью, приближаясь к цивилизации, Петр стал бриться. Команду тоже пришлось гонять, хотя люди устали, однако, вскоре придется общаться с властями, требовалось подтянуться.

Французы указали небольшую бухту, где была испанская крепостца, она даже названия не имела, однако, туда заходили все корабли. Хотя у французов и тем более голландцев были натянутые отношения с испанцами, однако те, глядя только на папуасов годами были рады любому европейцу. Поэтому, подав сигнал о прибытии, Петр увидел очень дружелюбных испанцев, ожидающих на пристани. С другой стороны тут занимались в основном лесозаготовками и просто служили перевалочной и ремонтной базой для кораблей, так что, опасаться испанцам пиратов вовсе было не с руки – что с лесорубов взять? Услышав от стольника испанскую речь, те вовсе стали радушными и приветливыми как истые кастильцы. Вскоре экипаж уже сидел за приличным столом, пил доброе вино и угощался мясом, а главное свежим хлебом. Что говорить, хотя Волдинг мастерски провел корабль через самый большой океан Земли, однако торчать на корабле осточертело, да и запасы подходили к концу. Матросы люди привычные к суровой жизни, но природу не обмануть – хотелось свежих овощей и фруктов, впрочем, тут их было в изобилии. Даже подали добытого вчера крокодила, из него наделали небольшие стэйки, весьма надо сказать недурные.

Стольник и капитан прекрасно устроились рядом с офицерами и команданте крепости, те расспрашивали новости из дома. К ним корабли заходили только местные, раз в месяц, а то реже, больше кормились слухами, Петр рассказал все, что знал о делах в Испании, Европе и Новом свете за последние два года, чем потешил от души гарнизон. Волдинг, естественно знавший как всякий капитан, ходивший на Карибах испанский и португальский, тоже подключался когда дело касалось сплетен с Испаньолы или Кубы. Испанцы радовались любым новостям, жадно впитывая вести из дома, все прекрасно провели вечер и отлично выспались. Испанцы обещали провизию и воду, оставаясь крайне любезными, тем более им платили полновесными золотыми монетами, стольник решил денька два отдохнуть, команда просто валялась кверху пузом, дула местную самогонку и предавалась полному безделью, Нарышкин их понимал и не мешал, только корабельный плотник и местные мастеровые правили такелаж, изрядно пострадавший при переходе. Зато он с команданте Альваро Эваристо решили направиться на охоту, Нарышкин подумал, что стоит размять ноги, да поглядеть диковинные места, когда в такие дали еще занесет. Корабль оставил на Волдинга, тот зарылся в свои атласы, намечая путь в Батавию и глядя испанские карты. Команду оставил на Прокопия, у него не забалуют, пираты с Тортуги стали что-то выступать, но тот как медведь их раскидал, один помятый пират без памяти лежал почитай час.

– Как вам моя поющая собака? – спросил Альваро.

– Она поет?! – удивился Петр.

– Ну, как поет, издает странные звуки на птичьи или китовые голоса похожие. Эрнесто! Голос!

– Действительно поет, знатная животина. Мелковата, конечно, и гляжу устала уже бегать по жаре, но псина знатная, я бы такую завел, хотя мне больше саамские лайки нравятся.

– Кто такие саамы? И что за собаки такие лайки?

Так они беседовали об охотничьих собаках и методах дрессировки, Альваро оказался заядлый собаковод, он привез из Европы сюда несколько псов, но те передохли от жары и тропических болезней, зато получилось раздобыть местных собак. Он вырастил двоих со щенков, те оказались понятливыми и очень полезными в охоте, кабальеро просил прощения, что не сможет потешить гостя хорошей охотой – тут обитали только смешные зверьки по имени кенгуру, большие крысы и маленькие дикие свиньи. Ну, еще нелетающая огромная птица казуар, почитаемая у папуасов деликатесом, но испанцы ее не любили. Еще испанец извинялся, что не сможет потешить охотой на крокодила, вода стояла высоко, рептилии прятались, команданте похвастался поясом из кожи крокодила и сумкой, действительно очень красивыми. Однако, стольнику хотелось просто размять ноги, хотя под эти самые ноги испанец советовал глядеть – местные трехметровые змеи тайпан крайне ядовиты, обладают дурным нравом и крайне агрессивны. Водится тут и смертельная змея, но сапоги надежно защищают от ее слабого яда, поэтому Петр собрался и глядел в оба – змеи животина неприятная.

Вскоре собаки подняли кабана, он героически скончался от точного выстрела стольника, казуара подстрелил кабальеро, чтобы гости попробовали экзотики. Затем набили с десяток крыс, испанцы любили их пожарить, да одного кенгуру, Альваро грозился приготовить из него нечто особенное. А так охота действительно показалась бедной – ну, что на острове взять – ни тебе льва, ни слона, даже паршивого ягуара и того нет. Собрав трофеи, охотники отправились в крепость, проходя по холму, они заметили движение в долине, как пояснил команданте – папуасы не оставляют надежду выбить колонистов с этих земель, так что, приходится быть начеку. Судя по движению, несколько отрядов в пару сотен двигался на крепость, с явным намерением атаковать в темноте, солнце уже клонилось к закату, так что, охотники поспешили обойти нападавших по широкой дуге и выйти по песчаному пляжу к воротам крепости.

В полной тишине, гарнизон и матросы подготовились к нападению, открыли порты на судне, зарядили пушки, чтобы поддержать огнем если что, проверили оружие, встали к бойницам, производя все в полнейшей тишине. В это время колокол, как обычно, звонил к вечерне, загоняли в ворота пасущихся коров, овец и коз, правда, исполняющие роль пастухов надели кирасы под рубахи, да прихватили по два пистолета. Когда резко стемнело, как это положено на югах, все расположились на стенах, в крепости с десяток человек гремели посудой, орали что-то, потом затушили огни, оставив только пару фонарей, судя по звукам, папуасы подходили ближе, со стен было слышно движение.

Стольник вместе с пиратами решил помочь испанцам, потому как если их перебьют, то никаких запасов в дорогу не получится. Свиньи и бычки, уже приготовленные на завтра для копчения, сухари и фрукты с овощами еще были не заготовлены. Казаки остались на судне с Волдингом, как самые надежные и с пушками они управляются получше, Прокопию было наказано ожидать удара аборигенов в пирогах с моря, тот обещал бдеть, а значит не подведет. Беспокойных пиратов с Тортуги, предлагавших бросить испанцев, стольник забрал с собой в крепость, их посадили в казармах и приказали молчать, снабдив местным самогоном, Андрей расположился с многозарядниками на колокольне.

Как и предполагалось, папуасы стали залезать на стены примерно через час, как испанцы сделали вид, что залегли спать. Они были вооружены копьями и длинными ножами, некоторые со щитами, даже в свете звезд и луны было видно, что они раскрашены белыми полосами, белки глаз светились на фоне черного тела. Испанцы их тихо резали, сбрасывая тела во двор, однако, нападавших становилось все больше, люди у бойниц не справлялись, вот уже прозвучали выстрелы, что было сигналом выносить фонари и подключаться пиратам. Тех пришлось выгонять пинками, по двору к тому времени уже носились папуасы, дико завывая и потрясая копьями. Заговорили крепостные орудия, пушек было всего четыре, их развернули от моря в сторону суши, заряжали картечью, били в упор, но вокруг крепости было много растительности, да и туземцев прибывало. На пушкарей обрушился град стрел, однако, те держались, стреляя как можно чаще, в нескольких местах на стенах, папуасы прорвались во двор и подбирались к орудийной прислуге.

Как только фонарей стало побольше, Андрей на колокольне выстрел за выстрелом укладывал туземцев, пираты, увидев дикарей во дворе, тут же стали их рубить абордажными саблями. Те, однако, ловко оборонялись, тут-то и пригодились ненавистные пиратам кирасы, что их заставлял надеть Петр. Над головами носились стрелы, дважды в шлем стольнику попадали дротики, однако кроме шума в ушах, никаких последствий не было. Увидев, что пираты схватились с ворвавшимися папуасами, Нарышкин поспешил на стены, где уже вовсю хозяйничали дикари, команданте их едва сдерживал. Быстро зарубив полуголых аборигенов и очистив кусок стены, Петр глянул вниз и увидел сотни туземцев. Видимо они заметили только передовой отряд, теперь же крепость атаковала наверное целая тысяча, с командой корабля защитников, набиралось едва полторы сотни.

Тут заухали корабельные орудия, насколько можно было видеть в разрывах схваток и вспышках выстрелов, судно окружали пироги, сухая трескотня буканьерских ружей говорила, что Прокопий обороняет корабль. Казаки никогда не подведут, главное, чтобы пинасс не спалили, а остальное приложится, отмахиваясь трофейным копьем сразу от трех копий, Петр стал уставать. Папуасов лезущих на стену все не убывало, а испанцев и пиратов вообще видно не было, только Андрей сверху исправно палил, время от времени замолкая на перезарядку. Однако, вскоре казаки, видимо, картечью потопили все пироги и перешли на обстрел берега. Ядра ложились в самую гущу атакующих, отчего вскоре они побежали, им вслед доносилась ружейная трескотня из крепости.

Пылала зажженная папуасами небольшая верфь на берегу, ее тушили казаки и гарнизон, что удалось спасти, что не удалось, главное, чтобы пламя не перекинулось на крепость или корабль. Ветер поднимал искры до небес, где быстро двигались неизвестные южные созвездия. В крепости было занялась казарма, но ее быстро облили водой и потушили. Верфь скоро только дымила и трещала, разбрасывая вокруг слабеющие искорки, корабль вообще не пострадал, ветер изменился и подул от него, а то могло не поздоровиться и судну.

Как всегда после боя, взору открылась ужасающая картина: половина гарнизона и пиратов лежали мертвыми, стрелы попали им в горло или глаз, невзирая на доспехи, многие был ранены, перевязываясь на ходу. В море догорали пироги, отовсюду вокруг крепости доносились вопли раненых аборигенов, их, судя по всему, утаскивали папуасы, потому как вскоре вопли стали удаляться, а потом стихли. В наступившей тишине, доносились только испанские ругательства раненых и молитвы священника. На шлюпке прибыл Прокопий, доложившись, что потерял только одного казака убитым, двое слегка ранены, пороху и ядер, правда, извели немало. Их пытались дважды взять на абордаж, дошло до рукопашной, однако, полсотни нападавших были с палубы просто сметены двумя ружейными залпами и саблями. Андрей спустившись с колокольни, только невесело улыбнулся, выставив двойные караулы, все постарались уснуть.

Поутру картина, как обычно, стала еще хуже – трупы туземцев раздулись на жаре и стали вонять. Их спешно таскали подальше от крепости и обложив сухими дровами подожгли, иначе заразы не избежать. Испанцев хоронили на местном небольшом кладбище, как положено, с салютом, казака тоже, Андрей отправил все православные обряды, за что его очень благодарили. Испанцы было удивились, но им сказали, что это греческие православные наемники, воевавшие с арабами, им этого было достаточно. Едва освободив Испанию от арабов, кастильцы с уважением относились к грекам в их вечной борьбе с мусульманскими захватчиками. Мрачно напившись вечером, все улеглись спать, благо разведчики доложились о полном отступлении папуасов и десятках трупов, брошенных в джунглях при отходе. Естественно стражи выставили двойное количество и казаков поставили поглазастее, испанцы отличные вояки, но дозорные из них так себе.

На следующий день погрузили живых свиней и кур, забили скотину, купленную у испанцев и прокоптили ее. Испанский хамон Петр взял только себе и Андрею с Волдингом – сыровяленые свиные ножки команде по вкусу не пришлись. Завалили трюм овощами и фруктами, наполнили бочонки отличной пресной водой и судно отправилось в Батавию от греха подальше. Их провожал раненый в руку команданте, не устававший благодарить: половина гарнизона лежала ранеными и убитыми, верфь придется строить заново. Людей им, конечно, хватит, однако Альваро попросил доставить письмо до Батавии в представительство испанской миссии, там будут знать кому отправить дальше. Разумеется, стольник обещал передать.

– Слушай Адмирал, все хотел задать вопрос, если можно? – подошел как-то Прокопий.

– Давай, выкладывай.

– Ты вообще кто таков-то? Только не заливай, что дела у тебя торговые, подданный Британии и прочую фигню.

– Ну, а что, казак, ты хотел бы услышать? Не хочешь, чтобы тебе врали, так не задавай неудобных вопросов.

– Думаю ты из Приказа, только вот какого, ума не приложу и, что понадобилось здесь государевым людям, тоже не ведаю.

– Службу исправляю, как и все, хочешь бумагу Посольского приказа достану, там все про мои дела сказано.

– Ладно, не трудись, думаю тебе бумагу на любой случай дали, понял я откуда уши растут, дела тайные и государевы. Мы же тоже у французов по Тайному приказу проходили.

– Это как?

– Да вот нанялись к ним в пехоту, дома-то совсем ляхи прижали, да гетманы замордовали, оттого по Европе скитаться и подались. Все без жен, да бездетные, думали зипунов добудем и с почестями вернемся, да куда там – у французов добровольцев искали в фортах заморских служить, да с индейцами воевать. Денег посулили, форму новую, в общем, уболтали черти языкатые, ну, там вроде поначалу все было неплохо, а потом из метрополии прислали ушлых малых из Приказа, а те решили индейцев извести. Какой только мерзостью не приходилось заниматься, то одеяла зараженные оспой и другой заразой им возили, то просто окружали ночью становище и перестреляем всех от мала до велика.

– Да уж, не позавидуешь службе.

– По сей день противно, вот сам посуди, я службу начинал исправлять в Якутске, оттуда и родом. Там местных индейцев – якутов полно было и живут также охотой и лесом, пахать не пашут, сеять не сеют. Ну, так и что наши-то, кого побили? Ну, были стычки, если народец бунтовал, но так, чтобы под корень, такого никто не помнит. Ну, церковь им поставили, ну, окрестили нехристей, ну, ясак там наложили пушниной, так кто платит, кто не платит, а так им только польза – лекари, школы, дороги, вон помню трое якутов в Москве аж дворянами заделались, умные ребята. Тут же в колониях к индейцам как к нелюдям каким относятся, собаками разрывают или по лесу гоняют до смерти, а, что они на Карибах устроили? Там же Куба, Ямайка, Испаньола вырезана была Колумбом и его сынишкой за пару десятков лет. А сейчас и на материке, что твориться, местного жителя днем с огнем не отыскать, жуть, хорошо хоть тебя встретили, убрались оттуда.

– Ну, не знаю, Азия тоже не сахар, а дальше пиратские воды пойдут – Индийский океан, Красное море, Мадагаскар – пират на пирате.

– Ты меня пиратами пугаешь?

– Ну, тебя–то напугаешь, сам разбойник и ухорез каких поискать. Зато домой вернемся, глядишь хозяйством обзаведешься, жинку найдешь, детишек настрогаешь.

– Да беглый я из солдат, в Сечь убежал, думал там лучше. Теперь, наверное, вернусь, подамся в Тобольск, паспорт выпишу, кто меня после стольких лет узнает. Я из дому ушел еще борода не росла, а полк мой весь от турка полег, буквально через три дня как сбежал, так, что, устроюсь как-нибудь.

– Ну, в России с бумажками строго, так и писцов жадных много, а денежка у тебя есть. Пока не знаю как в Россию доберемся, но помогу, чем смогу, как вы мне помогаете.

– А куда теперь идем-то после Сингапура?

– Кабы знать, я зачем через океан-то полез? Погоня у меня за человечками некими.

– А что за человеки?

– Ну, Прокопий, тебе наврать, али как?

– Понял, дела потаенные, дела государевы. Ладно, пойду спать, затиранил я тебя расспросами.

Команда волновалась, пираты были недовольны, что их не оставили на корабле во время боя. Они посчитали себя подставленными, хотя, думается, атаку пирог, в отличие от казаков, они бы запросто проспали. Петр и Волдинг их как могли успокаивали, однако, у капитана и адмирала на пиратском судне больше обязанностей, чем прав, единственное, что удерживало пиратов от прямого бунта и выбора нового капитана – казаки, стоявшие за Нарышкина горой. Команда решила выбрать себе квартирмейстера – этакого комиссара, следящего за действиями капитана, до этого все вопросы по дележу добычи, спорах между матросами, телесных наказаниях, распределению пороха и просто все недостойное внимания капитана решал Прокопий. Теперь же выбрали одноглазого лысого пирата, тот правда, вроде малый был не дурак, он понимал, что силы казаков и остатков пиратов почти сравнялись, поэтому открытого бунта не затевал. Пираты потребовали своей доли от продажи корабля как доберутся до Сингапура, доли убитых пиратов и присутствия квартирмейстера на всех советах.

Петр глядел на эту смуту исподлобья, приказав Андрею зарядить все оружие и быть готовым в любой момент к перестрелке. Казаки тоже подобрались, они спали в трюме отдельно от пиратов, а теперь те еще и занавеску повесили, чтобы не видно было, что затевают и говорили шепотом. Посоветовавшись с Волдингом, стольник решил сам выкупить корабль у команды, благо собственных денег хватало. В голове Нарышкина созрел план, что может взаправду выдать пинасс за давно пропавший «Ян Каас», да еще подзаработать на этом. Тут специи и всякие диковины вроде сандалового дерева ничего не стоят, в первом голландском банке стольник получит любую сумму на закупку первосортного товара. Доставив груз в Амстердам, он тем самым избавит компанию от необходимости выплачивать акционерам неустойку за пропавший корабль и вообще неплохо подзаработает. Квартирмейстер выслушал предложение выкупить корабль, пираты долго спорили о цене и потом назвали такую смехотворную цифру, что Петр едва не хмыкнул. Отсчитав из своей доли слитки, а также, добавив монетами, Нарышкин стал полноправным хозяином судна, пираты утихли, предвкушая безбедную жизнь, но вели себя по-прежнему нагло.

Батавия, показалась вскоре, это был довольно большой город с ровными рядами голландских домов и далеко выдающимся в океан молом, у причалов громоздились десятки судов, повсюду сновали рыбачьи шхуны и лодки. Корабли стояли большей частью голландские, были португальские, испанские, британские и французский, замечены были пара китайских джонок, местные довольно забавные корабли с флагами султанов Явы. Половина островов тут была мусульманской, все поделено на султанаты, их правители не очень-то хотели делить землю с иноземцами, часто вспыхивали войны. Однако, голландцы, воевали умело и жестоко, поэтому, султаны часто заключали мир и продолжали торговать. Тем не менее, любой город был окружен укреплениями, каждое крупное учреждение вроде банка или губернаторского дома, больше походили на небольшую вобановскую крепость, уставленную вдоль и поперек пушками и злыми бдительными солдатами.

Бумаги и судовой журнал у таможенников не вызвали никакого интереса, подделка была безупречной, другой вопрос живописная команда, сразу повалившая толпой в портовый кабак пропивать богатства. Однако, должным образом наряженные в дорогие одежды капитан и владелец судна, говорящие на хорошем голландском языке, отвели все подозрения. Вышел сам начальник порта, стольник с ним отлично позубоскалил, пожаловался, что набрал первосортный сброд и спросил где бы отыскать добрых голландских моряков. Тот сразу дал совет где поискать два десятка ребят, сидевших без дела второй месяц. На их судне треснула мачта, а потом вообще сели на риф по вине местного лоцмана, часть команды владелец перевел на другие суда, а этим места не хватило, за ними корабль едва не через полгода придет. Ребята отборные, все замечательные моряки, узнав дом, где обретаются бедолаги, стольник задал вопрос не заходил ли сюда корабль с Лизанькой. Оказалось неделю назад прибыл и буквально вчера ушел в Сингапур, господа с корабля продали тут какие-то земли или мануфактуру и отбыли по делам. Раскланявшись с любезным начальником порта, стольник пошел нанимать матросов, оставив Прокопия закупать провизию и припасы.

Матросы жили справа от молов в Нижнем городе, на окраине, в небольшом, но добротном домике. Одни суетились на огороде, другие что-то ладили топорами во дворе, третьи просто вязали свои знаменитые полосатые тельняшки. В общем, Петру ребята сразу глянулись, деловитость сквозила тут во всем, а ведь могли бы лежать кверху пузом и дуть местную самогонку. У стольника вежливо поинтересовались, что, собственно, ему нужно и направили на трассу. Там восседал с трудами по мореходству седой муж в довольно небедном костюме, он был застегнут на все пуговицы, чисто выбрит и с шейным галстуком. Надо сказать, что ветер тут дул изрядный, уже сильно привыкший к жаре стольник тоже довольно комфортно чувствовал себя в парадной одежде, застегнутой по всем правилам, даже мерз по ночам.

– Второй помощник, Лукас Ван Остаде, к вашим услугам, – оторвался от чтения человек.

– У меня вопрос, мне нужно добрать команду на корабль, следующий через Сингапур в Амстердам, оплата стандартная, плюс надбавлю процентов десять от щедрот.

– Когда идем?

– С вечерним отливом можем убывать, если успеют все загрузить.

– Это тот пинасс, что вошел поутру?

– Да, вы, я гляжу, осведомлены хорошо.

– Тут бывает с два десятка кораблей в месяц, тем более такой редкой конструкции, так, что я ваши паруса приметил уже час как.

– Ну, если согласны, прибирайте вещички, там на корабле спросите капитана Волдинга, он все покажет. И где тут у вас контора «Тимо и Фемке», да какой-нибудь банк?

– Так слева от першпекта, что из мола выходит, там по крепостным стенам сразу и банк и контору отыщете легко, они там все вместе обретаются. А собираться это мы сейчас. Ребята! Бросай все, хватай мешки, корабль отходит! Домой пойдем!

В банке несказанно обрадовались такому богатому гостю, благо только взглянув на бумаги, директор стал очень любезен и сам проводил в представительство «Тимо и Фемке». Там, увидев доверенное лицо самого хозяина, тут же предложили вина, закуски и любезную беседу. Конторой тут управлял бойкий малый, организовавший все с молниеносной быстротой, узнав, что давно пропавший корабль найден и качается на волнах у пирса, малый ничуть не удивился, мало ли у владельцев кораблей? Он только спросил, что будем грузить, посоветовав брать гвоздику и мускатный орех, цена на него в Европе выросла многократно, а тут его навалом, цены бросовые, потому как много кораблей не дошло, склады забиты, товар портится. Дав малому задание быстро организовать закупку повыгодней, чтобы забить около половины трюма и загрузить все на корабль, стольник отправился в испанскую миссию. Там он передал письмо и возвратился назад, чтобы проследить за погрузкой.

С грузом особенно помощь не требовалась: голландцев Волдинг тут же приставил к делу, поэтому их тельняшки казалось облепили весь корабль. Они ремонтировали рангоут и такелаж, меняли паруса и вообще, приводили корабль в порядок, после долгого плавания. Работы оказалось довольно много, но ребята были с руками, да еще нашлись целых шесть портовых плотников, те за пару гроттенов тут же вырубали все, что не попросят. Кузница тоже весело застучала, делая нужные детали, казаки, как могли помогали, вскоре прибыл груз пряностей, сандала и всяческих местных диковин, свиней, кур и прочей живности. Под присмотром многоопытного Ван Остаде, назначенного тут же первым помощником, все это сгрузили в трюм и хорошенько закрепили, корабль сразу стал благоухать на десятки тысяч золотых гульденов, в то время как здесь стольник уплатил едва пару сотен. В общем, к вечернему отливу, судно было полностью готово, пираты, неохотно вылезшие из кабака, соизволили явиться, да и то не все – человек десять предпочли остаться здесь.

До Сингапура было недалеко, голландцы истосковавшиеся по работе отлично справлялись, проявляя изрядное рвение, потому как оставшиеся пираты, вообще теперь ничего делать не хотели, забились в трюм и там добивали остатки рома, местного самогона и неизменного для голландских селений джина. Петр их не трогал, чем меньше с ними будут все общаться, тем лучше, сам он вместе с Волдингом, отлично устроился на квартердеке, попивая замечательное голландское пиво. Как говорится, британцы в колониях строят города и дороги, а голландцы пивоварни, также стольник распробовал салак – яванский фрукт, что-то вроде крупного чеснока по форме, снаружи в шкурке вроде шишки, а внутри дольки со вкусом недозрелого яблока. Штуковина оказалась забавной, как и желтый арбуз, что был намного вкуснее красного, погода вскоре испортилась, невзирая на ветер стояла жуткая духота, затем вообще пошел гадкий ливень. Впрочем, как сказал Волдинг, бывавший еще юнгой в этих водах, вокруг Сингапура и в самом городе погода отвратительная круглый год.

Через пару дней без особых приключений вышли в Малаккский пролив, соединяющий Тихий и Индийский океаны и добрались до невзрачного на вид Сингапура. Как пояснил знавший, казалось все Волдинг, город сожгли португальцы и он до сих пор не восстановлен полностью. Раньше, лет сто назад, здесь было огромное скопление самых разнообразных судов как местных, так из Европы, султанаты Джохора и Малаккский бились за город очень крепко, теперь же город запустел, тут сновали только китайские джонки и малочисленные европейские суда. На острове особого буйства красок не было, росли кривинькие пальмы и бурая растительность, высыхающая на палящем солнце, с другой стороны, было удушливо жарко и влажно, дышать, приближаясь к городу, становилось все невыносимей. Постоянно шли короткие, но ужасные дожди с грозами, однако, солнце мгновенно испаряло влагу в воздух, тот стоял жаркий и влажный. Когда вошли в Джохорский пролив, чтобы встать у причалов в середине города, Нарышкину показалось, что он вошел в русскую парилку, а назад никак не выйти. Стольник для себя решил, что ни на минуту лишнюю в таком месте не останется.

Никаких особенных формальностей не потребовалось, пара монет решила все проблемы, местный чиновник в забавной шапке раскланялся и удалился. Пираты гурьбой вывалили на причал, с явным намерением покинуть корабль, хотя, судя по их лицам, место им не сильно понравилось. На Карибах всегда ходили слухи про отчаянных сингапурских пиратов, только мало кто их видел, даже в Сингапуре. Да, конечно, местные пираты были вполне отчаянными и жуткими, как поведал Ван Остаде, избороздивший здесь каждую лужу, однако и команды они набирали из тутошних головорезов. Редкие европейские пираты тут долго не держались, уходя грабить на Мадагаскар или на Красное море – тут и погода поганая и море похоже в любую, даже солнечную погоду на Балтику, пить местный самогон по такой жаре – верная смертушка, еда плохая и дорогая, а бабы мелкие и раскосые. Так что, стольник без сожаления поглядел вслед дюжине немного ошарашенным пиратам, думавшим увидеть тут развеселую Ямайку или привычную Тортугу. Оказалось, посудина, на которой отбыла Лизанька, болталась в паре саженей, так что Петр взял стойку как старый волкодав, распихал по сапогам и карманам пистолеты и отправился с вооруженным Андреем на корабль.

Тот оказалось стоит тут второй день и собирается простоять еще пару недель, из-за сломанного бушприта, приличной течи и массы серьезных повреждений, полученных в шторме. Пассажиры все сошли, капитан вроде слышал, что они искали корабль до Цейлона, такого не было, но вроде утром отбывала в Бомбей какая-то британская шхуна, они собирались зайти на Цейлон. Некий бородатый пассажир остановился точно известно в доме на острове Сентоза, так что, его наверное там можно разыскать. Чтобы не помереть от духоты в кафтане и сапогах, благо они скрывали вооружения, стольник до острова добрался на лодке, лавируя между здешними рыбаками и торговцами, тоже видимо предпочитавшими жить на воде – хоть какая-то прохлада. Постояльца с корабля поселили в гостинице «Мерлион» – полулев-полурыба тут самый популярный персонаж, как выяснилось.

Раболепная прислуга проводила до номера, где обретался белый господин, Петр взвел курки на двуствольном пистолете и положил руку на дагу – кинжал будет в тесном помещении поспособнее любой шпаги. Однако, картина, открывшаяся взору кроме жалости ничего не внушала – на циновках лежал бородатый, весь потный и бледный, по всему видать при смерти. Стольник видал помирающих раненых, этот был явно из их числа. Он красными глазами взглянул на вошедшего, рука потянулась было к пистолету, но видимо накрыла слабость, он только скрежетнул зубами, Нарышкин отбросил его пистолет в дальний угол и присел рядом.

– Я тебя знаю? – почти прошептал бородатый по-польски.

– От меня у тебя должны были остаться пара отметин от шпаги и одна рана в спину от пули, – также по-польски ответил стольник.

– Тогда у тебя есть все основания прикончить меня.

– Думаю, такого удовольствия тебе не доставлю, в этой жаре помирать мука неимоверная. Куда подевался Гамелен и Лиза?

– А с чего я тебе расскажу?

– Думаю тебе очень хреново, климат тут ужасный, видать все раны, которые на севере заживают как на собаке, тут просто развалили тебя на части, в моих силах сделать твою смерть еще более невыносимой.

– Не пугай, мне осталось совсем немного, но если я расскажу тебе, что хочешь, то дашь мне православные похороны и исповедь?

– Ты ж вроде поляк? Ну, да ладно, откуда я тебе православного священника в этих басурманских краях найду?

– Там есть армянская церковь в городе, приведи священника и заплати за погребение, я тебе все расскажу.

Не решившись оставить бородатого, стольник послал Андрея, тот вскоре вернулся со священником, удивительно, но армяне были повсюду, куда стольник не приезжал, везде были их церкви или кабаки. Бородатый поведал, что Лизанька отправилась на Цейлон, про коды и шифры он ничего не знает, добыл он в доме секретаря канцлера только какой-то листок из книги, даже названия не знает, листок при девке. Похоже врать бородачу было незачем, поэтому стольник пригласил священника, дав тому пару монет, чтобы отправил все необходимые обряды. Священник было покобенился, что кто-то останется на исповеди, но бородатый сказал, что такова его воля, Петр скучал, слушая прегрешения детства бородача, его кражи и драки, только настоящее место жительства, да имя записал, тот оказался из Гомеля. Потом стольник подробно стал записывать карандашом на листке события и даты, видать бородатый действительно решил все выложить, листка не хватило, Андрей раз десять бегал за бумагой. Но вскоре, шепот умирающего стал невнятным, он только таращился на священника и хрипел.

Оставив исповедующегося бородатого, Нарышкин поспешил на корабль, там уже все загрузили и ждали только его. На пирсе торчали пираты, с просьбой взять их с собой, хоть к черту в задницу, только, чтобы убраться с этого поганого жаркого острова. Троих из них уже арестовали местные власти за приставание к женщинам и драку, отобрав золотишко, к остальным местные ухорезы, прознав с какими богачествами высадились европейцы, проявили нездоровый интерес. Неподалеку маячила целая банда из мускулистых китайцев, недвусмысленно теребивших мечи. Смысла брать пиратов, чтобы они завтра-послезавтра устроили бучу, никакого не было, толку от них чуть, а возни как с грудными детьми. Так что, без сожаления Нарышкин покачал головой и дал команду отбывать, предоставив пиратов их судьбе. Голландцы с казаками споро поставили паруса и вскоре корабль уже качался на волнах Индийского океана, держа курс на Цейлон.

Глава 15-16

И тут есть Индейская страна, и люди все ходят наги, а голова не покрыта, а груди голы, а власы в одну косу заплетены, а все ходят брюхаты, а дети родятся на всякий год, а детей у них много.

А мужики и жонкы все наги, а все черны. Яз куды хожу, ино за мною людей много, да дивуются белому человеку...».

Афанасий Никитин «Хожение за три моря» 1472 г.

Волдинг очень хвалил набранных матросов, сказал лучше их не видел, они как черти носились по вантам, предвкушая встречу с родиной на полгода раньше, чем думали. Петр сам бы носился по реям, устанавливая паруса, если б знал, что это поможет быстрее вернуться домой. Сейчас они идут на Цейлон, но куда потом занесет? Может после Цейлона Лизаньку понесет в Китай или на Камчатку? Честно говоря, стольник был довольно крепким парнем, но жрать на ходу, гадить из сетки за борт, все время преследовать кого-то, сильно надоело. Конечно, служба государева, звания, награды, все такое, но мочи уже не было, хотелось снега или просто усесться со жбаном хмельного меда, да чтобы сенокос на носу, да вокруг люди по-человечьи разумеющие. Хороши заграницы, но когда их слишком много, в горле стоят.

До Цейлона добрались прорвавшись сквозь три шторма, кто в штормах не бывал, тому говорить нечего: сидишь на деревянной посудине, вокруг молнии от горизонта до горизонта, вода хлещет отовсюду, на губах горечь ее соленой волны, темень и скрип судна, того и глядишь пойдешь ко дну. Качка уже никого не волновала, перекатывающиеся через борт потоки воды тоже, горячей пищи не видели неделю и еще неизвестно когда увидят. Огонь разжигать не рисковали, больно качка была суровой, на палубу выходили обеими руками держась за леера, без нужды из каюты не совались. На пятый день шторма треснула бизань-мачта, еле привели ее в порядок, к Цейлону подошли под конец шторма, волны были высокие, но терпимые, на бизань паруса не ставили. Погода налаживалась, даже задул попутный ветер.

Вскоре в море увидели обломки корабля, долг подойти узнать нет ли потерпевших – оказалось за обломки мертвой хваткой вцепился матрос. Вытащили беднягу в тельняшке, растерли, уложили в тепле, часа через два он придя в сознание рассказал, что их взяли на абордаж и потопили. Матрос оказался с корабля, везшего Гамелена и Лизаньку, напал на них, как ни, странно английский корабль, хотя они тоже шли под британским флагом, пассажиров всех захватили в плен, а команду расстреляли ядрами вместе с кораблем, тех, кто остался жив после абордажа. По разговорам, нападавших, судно было из Бомбея, впрочем, это в здешних водах ближайший английский порт, командовал нападавшими некто Джейкоб Фаннинг, имеющий вроде каперский патент. Вскоре матрос помер, пришлось его схоронить по морскому обычаю, курс заложили в Бомбей, пленников наверняка будут продавать там.

Подходя к городу, расположившемуся на кучке островов, пристали к острову Бомбей, оставив позади форт и Черный город с его полунищими жителями. У пристани их уже поджидали, впрочем, поглядев документы и получив несколько монет, таможенники убрались восвояси, они же поведали, что некто Фаннинг является служащим английской Ост-Индийской компании и найти его можно скорее всего в доме на острове Солсетт. Оставив Волдинга договариваться о ремонте корабля, Петр, вооружившись отправился искать пирата, добравшись на шлюпке до острова, он вскоре нашел дом, однако, кроме испуганной служанки там никого не было. Видимо к пирату частенько заглядывали разгневанные люди, поэтому трясущейся рукой служанка предложила поискать в Сурате – городке на севере Индии, он там чаще бывает. Там же находится главный офис Ост-Индийской компании, уж там-то поди знают, где искать своего капитана. Раздосадованный стольник вернулся на корабль.

Волдинг доложился, что дело плохо, нужно полностью заменить мачту, на это уйдет как минимум неделя, может чуть меньше. Нарышкин столько ждать не собирался, поэтому постановили двигать в Сурат, казаки тоже вызвались сопровождать, потому как, оттуда недалече до Персидского залива, а там уж и дом близко. Петр оставил капитану денег на ремонт и связавшись с местным представительством банковской конторы «C Hoare &Co», дал им наказ проследить за починкой и отправкой собственности компании. Там страшно обрадовались богатому клиенту и даже предложили отличные условия на специи. У них, как раз, завалялись конфискованные за долги мешки пряностей, так что, уступят за половину цены. Стольник отправил ушлого в таких делах Ван Остаде, тот подтвердил, что товар хороший, Нарышкин слышал про кардамон, шафран, кориандр, гвоздику, лотос и корицу, а тут еще увидел тучу всяких малоизвестных, но дорогих пряностей, вроде шамбалы, черного кумина, розовой воды или куркумы.

Рынок специй тут имел просто ужасающие размеры: запахи стояли просто неимоверные, повсюду сновали возы с мешками, за каждый в Европе бы запросто передрались, тут же их просто сбрасывали на землю и пинали ногами. Склад, показанный Ван Остаде поражал своими размерами и неимоверным ароматом, приказчик тут же налил кофе, от которого у стольника приключились головокружения, настолько он был приправлен всякими специями. Поблагодарив того за угощение, Петр выбрался наружу и там постарался продышаться, Индия ему совершенно не понравилась, хотя, пока он видел только острова, сплошь населенные белым населением. С трудом представлялось, что там дальше на материке.

Волдинг невозмутимо гонял плотников, мачту уже снимали, на его вопрос, куда обращаться в Амстердаме, Петр написал письма, чтобы приняли корабль, «объяснив» его внезапное «воскрешение» вынужденной стоянкой и длительным ремонтом. В компании отца вопросы задавать не станут, а судовой журнал снова переписали, заодно плотники подчистили все отметки на корабле, оставленные на верфи и поставили метки верфи Амстердама, где строили настоящего «Яна». Теперь по бумагам, вышедший почти три года назад «Сырный Ян» застрял на Малаккских островах, сломав мачты и сев на мель, проторчав там почти год, корабль все же был отремонтирован, но потерял в стычке с папуасами всю команду. Оставшиеся в живых еле смогли добраться до порта на шлюпке, где набрали новую команду. Пока ходили туда-сюда, пока отыскали нового капитана, связались с представителем компании, чтобы заново оснаститься и запастись припасами, вот и прошло столько времени. С другой стороны, история вполне правдоподобная – сколько помнил стольник и сам капитан, часто бывало корабли возвращались когда их и ждать уже перестали. Ремонты, болезни, стычки с туземцами здесь почитай каждый день происходят. Поскольку, возвращение пинасса снимает с компании многотысячный долг и приносит многотысячную прибыль – никто к журналу и письмам капитана придираться и не станет. А пираты оставшиеся в Сингапуре даже если начнут на каждом углу кричать о подробностях плавания, вряд ли чего добьются. Зная их поганый норов, немногие из них доберутся в Европу, чтобы свидетельствовать против уважаемой фирмы. А уж как в уважаемой фирме обрадуются воскрешению корабля – говорить не приходится.

Так что Волдинг оставался ремонтироваться и грузится специями, отчего корабль медленно превращался в благоуханное судно, а стольник с Андреем и казаками побрели к другому паруснику. Шхуна английской Ост-Индийской компании отходила в Сурат, они тут почти ежедневно курсировали, тамошний капитан знал Джейкоба Фаннинга, охарактеризовав его совершенно нецензурно. По его словам тот ходил на галеоне, взятом у испанцев, грабил всех кто встретиться, только поймать его так ни разу и не смогли, его парусник приписан к порту в Сурате и там его надо искать. Вскоре вышли в блеклое здешнее море, хорошо хоть ветер дул попутный, путешествие было недолгим и спокойным, если не считать, что провизию брали впопыхах, а специй тут не жалели. Даже видавший виды стольник бывало есть не мог, а запивать огненные блюда водой – становилось еще хуже, но выжили, бывало хуже. Спасали сухари и лепешки, народ употреблял их вместо отчаянно наперченного мяса и курицы.

Войдя в Камбейский залив, прошли по реке Тапи и пристали к молу города Сурата. Если в Бомбее был просто сумасшедший дом, бродили фееричные люди, в грязных лохмотьях, то здесь было еще хуже, яблоку негде было упасть. Рядами высились корабли, с одних тащили груз, в другие загружали, стоял жуткий гвалт и грохот, в воздухе висела невыразимая какофония запахов специй и потных людей. Тут же нашелся пиратский галеон Фаннинга, тамошние пираты говорить отказывались, видать не первый раз их проделками интересуются недовольные люди с длинными ружьями. Стольник всем отрядом направился в контору Ост-Индийской компании, больше напоминавшую крепость, всех не пустили, но Петр все же вошел, ибо бумаг у него на троих хватало.

Вскоре его принял очень недовольный чиновник, весьма нелюбезно отказавшийся говорить где можно найти мистера Фаннинга. Нарышкин ожидал такого поворота разговора и задумчиво посетовал, что видимо придется доложиться Генри Фиц Ройю, первому герцогу Графтону. Чиновник было взвился, что ему какие-то герцоги, однако тут же закусил губу – это же пусть незаконнорожденный, но королевский сын. Став полюбезнее, он спросил какое отношение герцог Графтон может иметь к делам Фаннинга, Петр тут же наплел, что захваченная пиратом знатная англичанка и ее сопровождающий – близкие друзья Генри, а также родственники его деверя графа Генри Беннета. А тут уже попахивало виселицей, было отчего задуматься, тем более Беннет был крупным держателем акций компании и одного его слова хватило бы, чтоб перевешать всех от Бомбея до Сурата. Чиновник недолго хмурился и тут же написал записку Фаннингу с требованием отпустить захваченных людей во избежание последствий. Объяснив как того найти в этом людском месиве, чиновник вздохнул с облегчением и как-то излишне картинно погрузился в чтение бумаг на столе.

Вскоре отряд стоял перед домом пирата, едва разойдясь со слонами, тащившими куда-то ворохи бревен. Распорядившись казакам, если услышат выстрелы врываться и не миндальничать, Петр вошел в дом. Вскоре служанка пригласила его в гостиную, где восседал пьяненький невысокий человек со щегольскими усами, он что-то тренькал на лире и чувствовал себя вполне довольным. Заметив стольника, он осоловело на него уставился и поинтересовался, что тому нужно, подав записку, Петр ожидал ответа.

– А даже если бы я захотел, – икнув сказал Фаннинг, выглядывая в окно, – ее уже продали в рабство с этим долговязым типом. Это я смотрю отряд ваш?

– Куда и когда продали? – спросил Нарышкин, с трудом сдерживая себя, чтобы не приставить нож к причинному месту этой скотины и поговорить с ним по-свойски.

– А я как раз туда еду завтра поутру, помогите мне захватить тамошнее укрепление и я скажу где девчонка.

– А если я сейчас начну кое-кого резать на куски? Она родственница самого Беннета, думаете мне за это что-то будет?

– Мы в Индии, друг мой, – враз протрезвел пират, вынув из-под подушки взведенный пистолет, – тут роли титулы не играют, у меня в доме две дюжины головорезов, а набежит еще больше. Закопаем, а представитель компании отпишет, что померли от чумы, тут такая знаете ли нездоровая местность. Думаете я с ними не делюсь? Тут в колониях все повязаны, так что, не рыпайтесь, возьмем тамошнюю крепосцу, скажу где девка и катитесь куда угодно.

– Она жива и в порядке?

– Ну, белые рабыни тут редкость не меньшая чем в Турции, кто будет портить такой товар?

– Когда выступаем, где эта крепость?

– В шесть утра на речной пристани, шхуна «Пенни», черный корпус, красная скульптура Меркурия с монетой в руке. Не опаздывайте, я на вас рассчитываю.

Нарышкин скрипнув зубами вышел, тут действительно царят бесчестные нравы, судя по всему Фаннинга покрывают в руководстве Ост-Индийской компании – губернатора здесь нет, всем заправляет компания, искать справедливости не у кого. А если перестрелять пиратов, так еще солдаты набегут, а если с ними перестрелку устроить, так точно застрелят. Петр был наслышан про бесчинства компании. Тут как раз участились случаи потопления судов кораблями Великого Могола, только сдается большинство нападений дело рук самих же англичан. С другой стороны, так в колониях состояния и делаются. Казаки поворчали, но согласились повоевать, благо стольник им предложил хорошие деньги.

Устроившись в совершенно феерично грязном доме возле причала – гостиниц тут отродясь не водилось, стали готовить обед и решать с припасами. Порох у буканьерских ружей был особый, французский, но его быстро нашли за бесценок – тут его никто не брал и как бочонки сюда попали неясно, видать с ограбленного же французского корабля. Купили свинью, Прокопий распорядился из нее наварить что-нибудь справное и прокоптить в дорогу, приобрели всякую мелочь. На руках оставались неподъемные слитки золота и серебра, казаки спросили может их тут можно на самоцветные камни поменять. Мысль была недурна и Петр договорился в местной конторе об обмене, ему предложили такую высокую цену за металл, что стольник даже не поверил. Проверив алмазы, рубины и изумруды, изъянов не нашел, отличные камни, по привычке поторговавшись, Нарышкин сбил цену еще немного, а потом уломал сбить еще. Впрочем, все остались довольны и вскоре получив пару-тройку дорогостоящих, но легких камешков, взамен тяжеленных брусков, все почувствовали себя лучше. А поскольку, обед задался и выпить, что нашлось, настроение поднялось даже у стольника.

Тут в Индии вообще-то мусульманская империя Великих Моголов, так, что пить им вроде нельзя. Хотя Сурат принадлежал как и Бомбей Ост-Индийской компании, жили здесь вполне по нравам могольской империи, однако, стеллажи в лавках переполняли бутылки джина, виски, белого и черного рома, рисового самогона и какой-то заразы из молока с коноплей. Разведчики из казаков, уже изрядно потраченные разнообразной выпивкой, посоветовали лучше пить вино из винограда, говорят откуда-то с юга привозят. Поглядев на местное житье, стольник не протестовал против употребления чего покрепче – понос тут дело времени, – не так отравишься, так этак. Местные слабились повсюду, кто по мелочи, кто по крупному, просто скинув портки посреди улицы – отвернется и сидит такой, горемыка, в позе горного орла, а мимо людишки ходят. Англичане видать с них моду взяли, матросы и служащие компании тоже нет-нет, а присядут. В общем, воду постановили кипятить, пить только разбавленное вино, мясо покупать пока оно еще бегает и тщательно варить или жарить.

Утром погрузились на шхуну поганца Фаннинга, он взял с собой три дюжины головорезов, увешанных оружием сверху до низу. Видать бой предстоял нешуточный, были даже ручные бомбарды и небольшие пушки. Пираты у него видимо были из местных или с побережья Омана, похожие на арабов. Фаннинг чему-то радовался, на судно под охраной занесли тяжеленный сундук, видать богачества свои прихватил, все свое возит с собой. К его каюте приставили двоих охранников, они не пили, глядели в оба, видать был в доле.

По речке шли многочисленные лодчонки, по берегам стирались и мылись совершенно невозможные люди, состоявшие, казалось, из кожи и костей. Деревеньки встречались одна беднее другой, народ что-то там возделывал на полях, но даже в воздухе витал дух полной безысходности. Чтобы не затосковать совсем, Петр отвернулся от берега и стал глядеть в палубу, даже мерзкие пираты – зрелище получше, чем окрестные пейзажи. Вышел гнусный Фаннинг, отчего-то ужасно радостный.

– Ну, что так скисли? Если неинтересно, то не слушайте, а я все равно расскажу, а то здесь с белым человеком годами можешь не видеться, про белых девок вообще молчу. Тутошний падишах или как он себя величает император «владыка мира» Аурангзеб затеял всех немусульман перекрестить в мусульман. Ввел супротив индуистов налог и вообще насаждает все тюркское, в итоге получил восстание раджпутов, даже его младший сынок Акбар к ним присоединился. А еще тут маратхи восстали, целое царство образовали, но империя Моголов еще крепка, доход в год восемьдесят миллионов стерлингов, захотел бы он – купил всю Англию, вместе с королем, а потом и всю Европу. Один трон в виде павлина из драгоценных камней у его папаши стоил шесть с половиной миллиона фунтов. Я себе даже представить такие деньги не могу, а воображение у меня хорошее, вот поэтому, добропорядочному джентльмену, непременно следует облегчить здешних богатеев, зачем мы и направляемся в Аджанту. Там в буддийском храме засели пакостные типы с моими денежками. А какая тут каша повсюду! Партизаны везде, все против друг друга, еще наша Ост-Индийская компания постоянно войска куда-то отправляет. Нет, вот еще пара дел и домой, в Йорк, куплю себе дом, возьму жену с хорошим приданым и буду достойно ездить к соседям на чаепитие. Не могу уже тут.

Стольник молча слушал разговорившегося пирата, постепенно разбираясь в тонкостях местной жизни. На следующее утро остановились в Джалгаоне, маленьком, жутком, перенаселенном городишке и дальше двинулись пешком, сбросив вещи на грязных и волосатых слонов. Те, громадами вышагивали по дороге, с мелкими коричневыми погонщиками, нещадно тыкающих животину короткими баграми – анкасами. На судне пират оставил десяток своих головорезов при пушках, охраняющих видать его богачества. Шли долго по отвратной, раскисшей после дождя дороге, вокруг буйно зеленела растительность, просто нереально зеленая. Повсюду летали птицы, бегала мелкая живность, какие-то мошки, бабочки и бог еще знает что. Дав себе зарок ничего не трогать Петр шел как по чумному кварталу, впрочем, пираты тоже особенно старались с местной буйной и ядовитой природой знаться поменьше. В кусты слабиться не отходили, пристраиваясь посреди дороги, пили только из фляг, видать тоже разбавленное вино. Погонщики, те пили прямо из мутных коричневых речек вместе со слонами. В брюхе у стольника уже что-то ворочалось и урчало, казаки тоже недоверчиво глядели на свои животы.

Еще днем расположились неподалеку от Аджанту. Это оказался вырубленный в скале монастырь, только сейчас там засели какие-то мусульманские партизаны, разграбившие богатый обоз, кто у кого и что пограбил, стольник из объяснений пирата не понял толком. Место это здесь стратегическое, поэтому его требуется захватить, чтобы торговаться с раджпутами, в общем, сам черт ногу сломит в здешних проблемах. Фаннинг предлагал атаковать ночью, прорываясь через главный вход, сбив ворота из пушек, притащенных на слоне, Прокопий, разумеющий аглицкую речь предложил тихо забраться по скале, да повязав часовых, по-тихому все захватить. Пират было расхохотался, но послушав казака, кивнул и поглядел на Прокопия уважительно. Решили, что если казацкая вылазка не удастся, то Фаннинг начинает свое громыхалово и двигается по своему плану. А, если, казаки откроют ворота, то врываются, а дальше как получится.

Казаки и Петр, оставив только ножи и пистолеты, тихо подбирались к скале, опасаясь здоровенных местных кобр. Хотя лезть в сапогах было неудобно, однако чтобы не быть укушенными вездесущими гадами, шли через джунгли и лезли в обуви. Впрочем, скала тут была чудо как удобна для карабканья в паре мест, Прокопий снял сонного часового, стольник вместе с казаками двоих у ворот. Пираты ворвались как бесшумный ураган в крепость, слышались только сдавленные крики, потом раздалось три выстрела, но вскоре связанных защитников бросили во дворе рядом с барельефом слона. Их осталось едва три дюжины, все избитые и подраненные, трупы сбросили со скалы, казаки и пираты не пострадали.

– Да, это не крепость Мехрангарх брать! – радостно потер руки Фаннинг.

– Крепость захвачена, где мои люди?

– А, твои люди: вашу девку и долговязого я продал купцу из государства Сефевидов, он ее в Тегеран повез, своему шаху в гарем или для чего, не знаю. И это, не надо так ножики сжимать, джентльмены, ну-ка нацельте на них ружья от греха подальше, ваше оружие я оставлю себе, припасы забирайте и убирайтесь.

Скрепя зубами стольник и казаки вышли за ворота без оружия, отобранного пиратами. Было жаль многозарядников и сабли, было жаль буканьерские ружья и что не поквитались с подлым Фаннингом. А пуще всего жаль, что они сейчас вообще в другой стороне, а Лизанька и код от архива мчатся на всех парусах в арабский порт, а дальше вообще неизвестно куда. А там еще и гарем штурмовать придется или еще какие непотребства творить.

– Мы это, так дело не оставим, – остановил стольника рукой Прокопий, – этой гниде надо кишки выпустить.

– А чем? У нас только засапожные ножи остались? Может ну, его собаку, я вам новые ружья куплю?

– Не, обидел он нас люто.

– Согласен, ждем пока угомонятся спать и факелы погасят, лезем там же и перережем всю его шайку к…

Договорить Петр не успел, поскольку кадык почувствовал холод стали. Их окружили очередные местные жители, не понять мусульмане, индуисты или еще кто, все в каких-то полу-халатах, то ли с чалмами, то ли просто с шарфами на головах. Они были вооружены кривыми саблями с немыслимыми эфесами, не менее жуткими ножами и кинжалами, кое-где фитильными ружьями. Казаков быстро скрутили, поставили на колени и один мужик вынул деревянный молоток с гвоздем, он приставил гвоздь к затылку стольника и замер с занесенным молотком, ожидая главного. Главарем оказался сморщенный и тощий мужичонка, почти без зубов, его еле было видно при свете луны, только белую одежду, белки глаз и редкие зубы.

– Кто такие? – спросил он на ужасном английском.

– Нас заставил Фаннинг захватить монастырь, – ответил Петр, – иначе он обещал убить мою жену и родственников.

– Не очень-то верится, а это кто с тобой?

– Мои слуги, мы шли домой в Амстердам, но корабль остался на ремонте в Бомбее, жену и родственников захватили, мы погнались за Фаннингом в Сурат, он обещал отпустить их, если захватим монастырь, а сам отобрал наше оружие и вышвырнул, не вернув пленных.

– А вот теперь верю, – усмехнулся человек, – за этим бандитом такие проделки сплошь и рядом. Теперь слушайте меня, я сохраню вам жизни, если теперь для меня вы захватите монастырь.

– Да мы как раз туда и шли. Сабли дай и не мешай, пока ворота не откроем.

– Это можно. Аббас – дай им те плохонькие сабли с мула.

Их не развязали, но перестали тыкать гвоздем в затылок. Сабли принесли, неизвестно, что местные считали плохонькими – даже при луне было видно, что это чистый дамаск. На Руси-то они, конечно, не в чести – на морозе ломаются, а по здешней погоде в самый раз – платок шелковый перерубают, Нарышкин сам не видал, но слыхал, хотя верилось в такой фокус с трудом. Прокопий тоже заулыбался, увидев сабли и казаки оживились, местные дикари авось окажутся почестнее британских джентльменов. В монастыре утихли пьяные вопли, фонари погасли, так что, развязав руки, им вручили сабли и толкнули в сторону скалы. Бежать смысла не было, по джунглям хоронилось не меньше сотни партизан, так что, на незнакомой местности не уйти и не отмахаться будет. Хотя, местные были вооружены какими-то корягами, а не саблями на взгляд стольника, такими штуковинами тоже дырок в пузе можно понавертеть.

Уже знакомый путь казаки проделали быстро, соблюдая всяческую осторожность, однако все оказалось напрасно – пиратский дозорный спал, дыша на сажень дрянным ромом, его прикололи ножом без звука. На воротах четверо, при пушке не спали, однако, тоже были изрядно навеселе, заметив нападавших в последний момент. Слегка звякнув саблями, их угомонили и открыли ворота, в них ворвались остальные, атакуя все же всполошившихся пиратов. Затрещали выстрелы, однако, нападавших было во много раз больше, да разозленные казаки показали обидчикам, где раки зимуют. Фаннинг попал под руку сильно осерчавшему стольнику, поэтому вскоре лежал, зажимая многочисленные раны, Петр упер клинок ему в причинное место и стал допрашивать. Пират выложил все как на духу, название корабля, имя купца, да еще попросил замолвить за него словечко, Нарышкин покачал головой и англичанина потащили к главарю. Тут его поставили на колени, да деревянным молотком вогнали в затылок гвоздь. С захваченными пиратами и лежавшими во дворе пленными сделали то же самое.

Главарь оказался честным малым, казаки нашли свое оружие в зале с колоннами и скульптурой какого-то многорукого божества. Андрей тут же проверил многозарядники, распихав их по кобурам, там же в зале и заночевали, выставив караул. Едва наступил рассвет, отряд убрался из монастыря, пока эти странные ребята не передумали или не появились другие, охочие захватить такое беспокойное место. Слонов решили не брать, погонщиков тем более, дорога вроде подсохла, так что бодро затопали назад, стараясь глядеть в оба, партизан тут видать изрядное число и всех мастей. Встреченные крестьяне спешили убраться с дороги вооруженных белых, славных бесчеловечной жестокостью, однажды повстречали вооруженных местными дурацкими саблями и парой мушкетов туземный отряд, однако, те предпочли пройти мимо, ничего не сказав, что всех устроило. К вечеру добрались до корабля, благо на нем было всего двое, те самые стражи у каюты, остальные, видимо, резвились в городе. Сняв часовых выстрелами из жутких буканьерских ружей, отряд быстро столкнул шхуну и удалился, выбросив трупы в реку. Вслед им донеслись беспорядочные выстрелы, на что стольник только хмыкнул, теперь их путь лежал в Бендер-Аббас – порт в Персидском заливе.

По дороге вскрыли кубышку Фаннинга – там оказались слитки золота и много драгоценных камней. Их тут же поделили, у всех на шее висели мешочки с каменьями, в общем, поход принес немалую прибыль, хотя и было премерзко. В бумагах пирата нашлись векселя банков, видимо, отобранные у Лизаньки и другие ее документы, быстро закупив в Сурате продовольствие в лавках, что держали европейцы, выгодно поменяв золото на камни, отряд вышел в море, пока в этих поганых землях еще чего-нибудь не приключится. Итак у всех был понос, у некоторых температура и сухой кашель, какая зараза тут была повсюду, оставалось загадкой, да и выяснять особо не хотелось. Авось морской воздух излечит, а вскоре ждут пустыни, там глядишь, зараза и помрет.

Море изрядно штормило, дул беспокойный, но попутный ветер, Индийский океан вообще похож на Балтику, а уж там казаки находились до опупения, при службе у польского короля. Хотя Волдинг остался в Бомбее, тем не менее, тут плавание особых трудностей не вызывало – следовали за тремя баггалами, вышедшими чуть раньше с грузами, такой тип судна называют еще мулом, по-арабски дхау. Эти корабли, строящиеся безо всяких чертежей из малабарского тика, были обильно украшены резьбой, так что, не спутать ни с чем. А уж экипажи были наряжены в такой немыслимой расцветки одежды, что только диву даешься, как у них самих голова не кружилась. Петр иногда стоял у штурвала, да бывало и Андрей пару часов отстаивал, настолько было просто следовать за удалыми арабами. Как говорится, вести корабль может любой дурак, но не всякий знает куда править, арабы поначалу все глядели в подзорные трубы за кораблем, опасаясь как бы это не оказался пират – у багалла едва было четыре-пять пушек. Однако, стольник приказал вывесить российский флаг и арабы перестали беспокоиться – русские не грабят. Тут привыкли видеть русских купцов, у Сефевидов даже было соглашение с Россией на исключительные права торговли, так что, здесь русских было много. Русские всегда вели себя подобающим образом и за многие сотни лет торговли снискали репутацию честных купцов. Другой вопрос пришлось разрезать голландский флаг, чтобы сшить русский, ну да, поди Соединенные штаты Нидерландов простят за такое надругательство.

Прошли острова Кешм и Ормуз, приближаясь к порту Бендер-Аббас, погода стояла поганенькая, было отнюдь не жарко, приходилось кутаться в штормовки, шел мелкий противный дождик, да и ветер дул приличный. Море было серое, небо тоже, била противная мелкая волна, Андрей даже начал зеленеть и перебрался поближе к борту. Оно всегда так – вроде мелкая зыбь, но если качка килевая – брюхо как-то волнуется. Удалось разглядеть пирсы, уже темнело, видны были огни. Вскоре пристали к обильно заставленному причалу, тут было много кораблей, место бойкое. Шах Аббас I давший название городу, тут разбил некогда португальцев, при поддержке британского флота, он же превратил город в крупный порт. Этим всегда пользовались русские купцы, перебрасывавшие товары из Индии через Каспийское море кратчайшим путем. Петр заплатил положенную сумму таможенникам и оставив на корабле двоих казаков, отправился с остальными в город. Тут был целый квартал, забитый русскими купцами, вечер обещал быть интересным. У таможенников получилось узнать, что корабль с Лизанькой и Гамеленом, вернее с купившим их арабом, прибыл три дня назад и караван ушел по дороге на Тегеран. Так что, нужно найти попутный караван или собрать его самостоятельно, по любому утром выдвигаться.

Купцов нашли быстро, благо в мусульманском городе стоит услышать звуки веселья после захода солнца – это будут русские. Англичане, португальцы или голландцы – те очень тихие и скучные, а скорее жадные, сидят с кружкой эля весь вечер. Зато русские, те любят музыку, танцы и прочие увеселения, вот по музыке и разудалым песням, неподалеку от порта нашли купцов. Веселье было в самом разгаре, хлопали в ладоши все, поскольку в центре караван-сарая пяток девах творило такое, что даже не описать. Они голыми животами выделывали всякое, казалось те жили своей жизнью, подчиняясь музыке, а уж какие одежды были на них, вернее той почти не было, хотя страна муслимская. Огромные ожерелья из монет, серьги и браслеты дополняли и без того громкую музыку, мужи были просто в экстазе, впрочем, зрелище оказалось стоящее, Петр, вместе с казаками остановившись в дверях, наслаждался представлением, чувствуя как шевелится что-то в штанах. Жуткое путешествие через два океана, когда неимоверная усталость не оставляет шанса на похотливые мысли, лишь бы поспать и откушать, что еще не протухло или не сгнило, осталось позади благодаря изыскам танца. Тут во дворе, стольник вспомнил, что бывают на свете и красивые женщины и всякие удовольствия, судя по всему, казаки тоже так подумали.

Танцовщицы убежали, все присутствующие, с сожалением занялись едой и разговорами, подбежал хозяин сарая Рушан Мустафин, он быстро определил новых гостей по кельям, чистым и просторным, отвел в баню, выделил стол и уставил его яствами. Ну, Петру не нужно рассказывать как готовят арабы – вскоре на столе появился жареный на углях ягненок, приправленный как надо, сочный, с хрустящей корочкой. Овощи лежали свежайшие, рыба отменная, в общем, как всегда у арабов, прием был превосходный, если монета есть. Страна муслимская, однако вино подали замечательное араратское, насытившись, путешественники откинулись на подушках и наслаждались зрелищем индийских факиров, а потом обычным индийским театром про царя обезьян. За последние три месяца, казаки и Петр, наконец, откушали не просто сытно, а изысканно, все было как любит русский желудок, ни больше, не меньше. Нарышкин вообще любил южную кухню, отец завел такое правило готовить как узбеки, даже повара из них держал, поэтому с детства, стольник видел мясные блюда с самой хорошей стороны. Однако здесь он понял насколько арабская кухня прекрасна, когда аромат костра дополняют запахи пустыни и города, пропахшего специями. Когда подали кофе, Петр откинувшись на подушках блаженствовал, как никогда за последний год. Казаки заказали кальян, потому как все они курили трубки, но справный табак закончился еще месяц назад, а в Бомбее купили полную дрянь местного производства. Булькая кальяном, казаки впали в полное умиротворение и благодать.

Петр однако, немного поев и хлебнув отличного красного араратского, производимого несмотря на муслимское запрещение курить вино и высокие налоги, побрел искать попутный караван. Русские, услышав человеческую речь, тут же стали расспрашивать кто таков и какие новости в Москве. Насилу вырвавшись от ребят, давно тут живущих и снабжающих прибывающих товарами, стольник, выпив почти скляницу вина с ними, таки нашел нужного человека. Всеслав Поликарпович оказался, хотя парнем едва осемьнадцати лет, однако здравомыслящим и вполне себе знатным купцом, он сидел как раз окруженный сразу четырьмя танцовщицами, с чаркой в руке и полным выражением блаженства на лице. Узнав, что Петр русский, да еще из Москвы, тот обрадовался несказанно, даже перетолкнув двух танцовщиц стольнику. Они замечательно побеседовали, оказалось завтра насколько позволит голова Всеслава, караван отправляется в Исфахан, далее в Тегеран и потом по морю в Азов. Купец посоветовал купить у Мустафина остатки персидских ковров, тут оказалось их большой избыток, можно в России продать с двадцатикратным наваром. Оно прекрасно посидели, парень оказался словоохотливым и острым на язык, потомственным купцом, стольник отлично провел время, воспользовавшись ночью обеими танцовщицами и отнюдь не раз. Те оказались кстати, ночи были весьма, надо сказать, прохладными, особенно после тропической жары

Наутро их ждал караван с возмутительно бодрым купцом Всеславом, впрочем, Петр тоже был весьма деловитым, благо вино было прекрасным и пил он умеренно. Проснувшись на блаженно улыбающихся во сне девках, Нарышкин позавтракал местной лепешкой и пахлавой с крепчайшим кофе. В общем, в отличие от казаков, весьма скорбно забиравшихся на поданных верблюдов, стольник отлично себя чувствовал и обо всем позаботился заранее. Он у Мустафина купил по хорошей цене верблюдов, сторговал для отвода глаз дюжину ковров, запасся вяленым мясом, вином, водой и прочими припасами. Мало того, очень выгодно продал пиратскую шхуну, оказалось тут корабли подобного класса ценили очень высоко. Казаков немного воодушевила пара золотых монет, выданных за корабль и они чуть меньше морщась отправились в путь, стольник применил к ним кумысолечение – выдал мех с крепким кумысом и заставил отпить по четыре глотка. Казаки морщились, давились, но после выпитого вполне себя ощущали и благодарили за помощь во врачевании головы, поэтому вскоре довольный собой караван отправился по весьма пустынной местности строго на север. Кое-где встречались небольшие чахлые растения, воздух был сухой и невзирая на ранний час жаркий, пыль стояла за караваном неимоверная. Стольник пристроился рядом с Всеславом, благо тот шел на передовом верблюде, животина оказалось даже проворнее коня, бежала вполне сносно, можно было даже пустить рысью. Однако больше двигались длинным шагом, как говорится, удовольствие зависит не от плавности хода, а от величины горба.

Верблюды вообще стольнику понравились, животина, конечно, такая же тупая как лошади, но правильная, они старались не тратить силы как лошади, тоже шедшие в караване, но все норовившие то куда-то поскакать, то вовсе остановиться. Верблюды шли вроде бы медленно, однако ходко – к полудню подошли к первому оазису с колодцем, где остановились на пару часов, пережидая полуденную жару. В тени немногочисленных пальм и натянутых тентов, путники приготовили отличные местные кушанья и обжигаясь, с аппетитом, их поели. В Европе за такой обед пришлось бы выложить месячное жалование мушкетера, а здесь клали специи в еду не считая веса и кофе наливали сколько хочешь. Арабы при караване только и делали, что жарили и варили, так что, все были жутко довольными, над караваном, двинувшимся в путь через пару часов после полудня, так и вился аромат кофе и специй.

Ночь в пустыне тоже штука интересная, поставив палатки, караван собирался в круг, ожидая приготовления баранины и ужина. Пока арабы готовили мясо, все пили вино и глядели в чистейшее, лишенное малейшего облачка небо, усеянное миллионами ярких звезд. Обычно в России небо затянуто тучами, редко когда видно луну, а тут она занимала половину горизонта, а добавьте к этому трели цикад, да запах барашка, да чарку хорошего вина, слюнки сами собой потекут. Весь караван в полном расслаблении наслаждался походом, благо сочившееся жиром мясо просто таки таяло во рту, а вино, впитавшее ночную прохладу, радовало несказанно, Всеслав захватил четырех танцовщиц, их было многовато для него одного, поэтому двух из них пришлось одолжить стольнику, тот, впрочем, был не против, благо здешняя местность вдохновляла на подобные подвиги. Наутро весь лагерь жаловался, что звуки из шатра Нарышкина позволяли думать, что танцовщиц половину ночи искусно истязают, однако, по довольному виду девок поутру, все решили, что стольник мужчина изрядный. Впрочем, последующие ночлеги лишь подтвердили их догадку, а на третий день, обращать внимание на радостные крики танцовщиц из Петрова шатра перестали, это уже было ожидаемым событием.

Через три дня караван атаковали местные разбойники – они скакали на верблюдах и беспорядочно стреляли на ходу из фитильных ружей. Казаки и ребята из каравана быстро выстроились в линию, первая припала на колено, вторая в основном из казаков стреляла стоя. Враз выбили половину нападавших абреков, остальные выхватив сабли продолжили атаку, первая линия из караванных разбежалась, вторая линия из казаков неспешно перезаряжалась. В это время обстрелом занялись Петр и Андрей, расчехлившие многозарядники, порох довелось купить очень мощный, так что, стреляли на славу. Верблюды были пристреляны, поэтому даже не дергались при залпах, рядом стрелял Всеслав, казалось имеющий бесконечное число пищалей, подаваемых расторопными холопами. Казаки, невозмутимо перезарядившись, почти в упор дали залп, практически остановивший разбойников на расстоянии в пару саженей. Казаки отстрелявшись, ринулись к верблюдам, чтобы ударить в сабли, после такого обстрела, разбойники убыли числом больше половины и сравнялись с количеством людей в обозе. В караване почти все имели сабли, поэтому, вражины столкнулись с целой армией.

Петр и казаки надели кирасы и шлемы заранее, прихваченные с корабля, здешние разбойники, одетые только в халат и чалму, с дикими воплями нападали, чтобы тут же быть зарубленными. Они похоже не видели оружного человека в доспехе, потому молотили почем зря саблей по кирасе, и падали, разрубленные почти напополам. Изредка в схватке звучали выстрелы, больше палили Андрей и Петр, перезарядившие многозарядники и бьющие на выбор почти в упор. Вскоре разбойники повернули назад, оставив истекать кровью на жаре полсотни нападавших. В спину им трещали выстрелы, оставлявшие одного за другим разбойников на песке, троих, еще живых, притащили к Всеславу, тот допросил их и выяснил, что это афганцы, досаждавшие давно и пограбившие не один караван. Афганцы решили разграбить караван по наводке из Бендер-Аббаса, немного потыкав ножом в пленников, купец узнал имя осведомителя – тот был как раз Мустафин, так что, по возвращению русского купца, араба ждал скорый и правый шариатский суд, и, тут, отрубленной рукой не отделаться, придется голову под саблю подставить.

Схоронив пару убитых и оставив трупы нападавших довольным грифам, караван двинулся вперед. Границы империи постоянно подвергались набегам, шах больше предавался утехам, чем защите страны, однако народ был доволен, даже больше, чем правлением его отца. Купцы тут просто благоденствовали, что русские, что из Европы, торговый путь из Индии в Европу, проходил кратчайшим маршрутом здесь, что всех очень устраивало. Караваны двигались ходко, выходили почти каждый день, караван-сараи принимали всех гостеприимно, все были максимально довольны. Пока суда пройдут через бурный мыс Доброй Надежды, пока дойдут хотя бы в Кадис, пройдут месяцы, а тут пара недель и караваны попадали в порты Каспийского моря, а дальше в Польшу, Голландию и Париж. Так что, движение здесь было изрядное, между Мадридом и Парижем редко в день воз проедет, а здесь из столицы в Бендер-Аббас целые табуны верблюдов за товарами каждый день гнали.

Исфахан – столица империи Сефевидов открылась на вторую неделю пути, ее еще называли Нисф-е-Джахан, что в переводе означает «половина мира». Действительно, город был этаким переходом от индийских городов к Москве, тоже надо сказать весьма отдающей востоком. Тут проживало больше полумиллиона народу, было две тысячи лавок, полсотни медресе, полторы сотни мечетей и больше двухсот бань. Возле одной из них караван и остановился, благо тут же можно было и заночевать, блаженствуя в бассейнах, казаки предавались безделью и купанию, вместе с остальными. Хотя путешествие через каменистые пустыни от оазиса к оазису вроде выглядели простыми, чувствовалась усталость, накопленная еще в переходе через океаны. Человек существо сильное, но и ему отдыхать надо. Тут были созданы все условия, арабы, когда есть деньги, могли устроить отдых по первому классу. Спали все как младенцы, благо после бани и ужина всех можно было скатать как половичок и отнести куда укажут.

Все ругали шаха Сефи II Солеймана, дескать пьянствует и в гареме проводит времени в сотни раз больше чем в государственных думах, однако это имело свои преимущества. Зато по столице не рыскали мздоимцы, цены были приличные, иностранных купцов не тиранили, караван поутру вышел без всяких поборов или недоразумений как везде. Да, по дороге то и дело появлялись разбойники, однако где их не было? На горизонте постоянно маячил всадник на верблюде или коне, однако приближаться вражины и не думали, караван большой, да еще русских купцов – себе дороже. Это другие разбегаются бросая товар, русский купец просто так не отдаст. Поэтому без приключений въехали в древний город Рей с его зороастрийскими и мусульманскими памятниками: проехали мимо башни Геби, уже полторы тысячи лет возвышающейся над городом. Рей был чем-то вроде Коломенского или Гарлема для отдыха знати, так что, здесь было много богатых домов, здесь же была усыпальница родоначальника династии правящих шахов Сейеда Хамзы. По дороге к Тегерану сновали целые армии повозок и людей, поднимая пыль, застилавшую вид на Эльбрус, возвышающийся на севере.

Караван вошел в Тегеран миновав крепостную стену, где имелось сто четырнадцать пушечных башен, выстроенных строго по числу сур в Коране. Без помех проехали через охраняемые ворота и устремился к его главной достопримечательности – городскому рынку. Тот был целым городом в городе, здесь торговали любыми товарами со всего света. Обычный запах специй и свежезаваренного кофе не могло перебить ничто, орали верблюды, бегали чумазые арабские воришки, кричали зазывалы и тут же чинно восседали купцы или местные деловые люди, попивая чай или кофе, отщипывая кунафу и пахлаву. Всеслав тут всех знал, поэтому их быстро определили в караван-сарай и отвели в бани, затем накрыли богатые столы. Тут же хозяин сарая послал расторопного мальчишку расспросить где живет купец Муджтаба Фахр-ад-дин, купивший у покойного Фаннинга бедную Лизу. Город большой, много приезжих, так что, даже на базаре знают не всех купцов, пока отобедали, прибежал посыльный и доложился, что купец живет неподалеку от армянских домов на Вали-Аср. Оставив на хозяйстве Андрея, стольник прихватив с собой казаков в полном вооружении пошел к указанному дому.

Тот был довольно простым глинобитным двухэтажным строением, с потрескавшимися стенами, зато великолепным видом на гору Точал, этим, впрочем, и ограничивались все преимущества, видимо купец не благоденствовал. Постучав, Нарышкин вскоре увидел старенькую женщину, пригласившую его в дом, казаки устроились за столами выставленными на улице в армянском кабачке напротив, потому как в доме похоже если имелись боеспособные люди, то немного, во дворе виднелись весьма пожилые женщины и старикан. Уж если поднимется стрельба, так казаки глядишь успеют вломиться, пока стольник будет отбиваться, ворчавшие, что их оторвали от удовольствий караван-сарая, казаки быстро успокоились глядя как армяне разносят им по чарке арцаха – крепкой ягодной водки.

Купец, весьма надо сказать почтенного возраста, восседал на подушках во дворе и судя по всему курил опиум через кальян и не первый день, по крайней мере, вид у него был такой отсутствующий, что больше ничего в голову не приходило. Впустившая тетка потормошила старика, однако, похоже его мало что интересовало уже в этом мире, ситуация была идиотская, но требовалось разузнать, куда делась Лизанька, Гамелен и коды. Старик был в прострации, женщина говорила только на местном, чуть понимая турецкий, в общем уяснив, что гость хочет с кем-то вразумительно поговорить, она провела его в дом. Там спал молодой человек, сжимавший даже во сне кинжал, он тут же проснулся и поглядел на разбудивших ясными глазами. За его спиной тут же встал крепкий малый, пришедший со двора и нашептавший что-то хозяину на ухо.

– Шахрам, сын того, кого вы видели во дворе, – представился перс по-турецки.

– Мне хотелось бы узнать судьбу двух европейцев, купленных вашим отцом в Сурате у британца Джейкоба Фаннинга.

– Предчувствовал, что эта дурацкая сделка принесет одни неприятности. Ваши казаки стоят возле дома с жуткими ружьями?

– Мои. Однако, я вполне состоятелен и хотел бы выкупить рабов, если они еще не проданы, война мне без надобности.

– Приятно слышать, что хоть кому-то война без надобности, – усмехнулся Шахрам, – мне вот кажется, что сколько себя помню, столько воюю. Прибыл только из Стамбула на побывку, а отец купил на последние деньги молодую девку и какого-то долговязого старикана, да еще собрался жениться. А у самого четыре жены, да и между нами говоря, все ему без надобности уже давно. Вот решил одну жену выгнать, чтобы на девке жениться, да старая не уходит, через три дня судиться будут, еще кази придется платить за суд. Дела не идут, а сумму он за рабов заплатил немалую, скоро есть в доме нечего будет, а тут еще этот Гамелен, будь неладен, приучил отца к этой заразе – опиуму, третий день во дворе сидит, не ест, ни пьет, только дымит, дела в полном запустении. Да и девка полная заноза, я уж думал взять ее себе, так получил ногой в причиндалы и едва глаза не лишился от собственного кинжала. А я все же ефенди в турецкой армии, лейтенант по-вашему, под смертью сто раз ходил, но ее боюсь. Так что, всем будет лучше, если вы их по-тихому заберете, а папашу как он через денек очухается, хвала всевышнему, опиум закончился, как-нибудь успокоим, скажем привиделось. А вы, глядишь, тем временем уже по Каспию будете идти. Сколько за обоих?

– По десять тысяч динаров за каждого.

– Да ты, братец, даже разбираешься в здешних ценах. Хорошо, только лучше в золоте.

– Хорошо, помню в Стамбуле хорошо брали не только австрийские талеры, но также нидерландские гульдены. Так, переведем динары в человечьи деньги, это рубля четыре будет за голову, значит в гульденах, это примерно столько же. Обождите десяток минут, я пошлю за слугой, чтобы он принес восемь гульденов.

– Непременно, – улыбнулся Шахрам, – большая удача избавиться от этой обузы.

Посланный казак вскоре вернулся с Андреем, принесшим десяток оставшихся у них голландских золотых монет, стольник тем временем прекрасно болтал с парнем, вспоминая кабаки Стамбула и тамошних завсегдатаев. В комнату уже была доставлена Лизанька в хеджабе, вместе с бледным Гамеленом, оказавшимся высоким, но сгорбленным дедком, весьма пришибленного вида. Все пили чай и мило беседовали, правда Лизанька очень просила по-русски, вырезать сердце всем в этой семейке, намотать им кишки на факел и много чего еще говорила про всяческие членовредительства. Шахрам только улыбался, предвкушая как ему отвалят хорошую цену за такую головную боль. Проверив монеты, парень выпроводил всех из дома и ушел внутрь, сопровождаемый радостными домочадцами. Судя по тому, как ругалась Лизанька, проблем в этом доме поубавилось изрядно.

Стольник приказал Андрею следить за выкупленными в оба и все последовали в караван-сарай. Казаки тоже получили распоряжение приглядеть за парочкой и если будут убегать – ловить тотчас, вязать и сторожить подвое каждого. Все знали, что за службу Нарышкин платит сполна, а любая монета казаку не в тягость, Всеслав, увидев Лизаньку, оживился, прогнал своих танцовщиц и разливался соловьем. Та была очень любезна с купцом, демонстративно не замечая Петра и двух вооруженных казаков. Оставив ее ужинать, стольник вышел в келью, где поселили Гамелена, тот уже поел и при виде Нарышкина вжался в стену. Допросив светило шпионажа, Петр сделал вывод, что либо его ввели в заблуждение, либо человек перед ним искусный лжец, чуток придавив беднягу, стольник понял, что старикан видимо подставной. То есть он может где-то и блистал при дворе в парике, делая вид, что является известным шпионом, только если его вот так потрясти – ничего не знает. Отрывки там, кусочки здесь и все кивает на хозяйку, дескать она всем заправляет. Сам называется французским крестьянином из Баньоль-сюр-Сез, служившим фурьером в полку с настоящим Гамеленом. Старикан только мелко трясся и просил его больше не тиранить, да собственно смысла в том не было.

Лизанька уже очаровала купца, тот в буквальном смысле ел с ее руки, Петр вместе с ними посидел еще и засобирался, потянув девку с собой. Купец остался недоволен, Лизанька капризничала, однако, стольник ей шепнул, что до Астрахани с гостеприимно ожидающей там дыбой и виселицей, осталось совсем немного, поэтому, требуется договориться, как ее шею из той самой петли вытащить, а нежную кожу плетью не испортить. Та враз стала серьезной, мило простилась с Всеславом, обещая завтра ему поиграть на лютне, в сопровождении казаков, Нарышкин довел ее до своей кельи, под окнами расположились казаки, у дверей тоже, Андрей с заряженными пистолетами уселся на пороге, желая послушать.

– Спасибо, что выкупил, а то я сбежала бы через день-другой, только здесь одинокой женщине как-то не с руки, охрана излишня, не убегу, хорошо не связываете, на том благодарствую.

– Ты зачем коды от австрийского архива сперла? И где они, кстати?

– Ах, вот вы зачем тут? Я-то грешным делом подумала… Такая малость, держите, это листок со стихотворением «Under der Linden» Вальтера Фогельвейде, его вписать в квадрат десять на десять и выкинуть оставшиеся буквы. Обычный книжный шифр.

– Андрей, возьми копию, что мы прихватили и мухой перетолмачь, а потом доложишься.

– Сделаю.

– Ну, вот, а пока он ушел, давай-ка ты мне быстро расскажи каким бесом тебя, девчонку из слободы, понесло к французскому двору, а потом заставило сунуть голову в петлю и бежать через весь свет.

– А, много ты, Петр, знаешь. Ну, по порядку расскажу, чего там скрывать, чай не чужой. На самом деле родилась я не в Москве, а в Стокгольме, отец мой брат Гамелена, нет, не этого бедняги, настоящего шевалье Матти Гамелена, блестящего офицера и хорошего шпиона, работавшего на все разведки мира. Отец погиб на войне, он был комендантом крепости и мать упросила его брата взять нас к себе. Мать была из Новгорода, поэтому с детства говорили по-русски, даже отец, служивший в Ниеншанце, на Неве, тоже хорошо говорил по-русски. У Гамелена была очень беспокойная жизнь, хотя о семье брата он старался позаботиться, ему пришлось по заданию шпионить в России, поэтому, мы вскоре переехали в Москву, один подставной купец выдавал меня за свою дочь. Там же появился и бородатый, у них были какие-то дела, я говорила на улице по-русски, дома по-французски, Гамелен предпочитал этот язык, мама тоже хорошо говорила по-французки. Но она рано умерла, плохо ее помню. Потом мы с дядей много ездили по Европе, затем снова прибыли в Москву, там повстречала тебя, а как ты на войну сбежал, так мы тоже поехали во Францию, Гамелен там шпионил при дворе.

Он был хороший человек, хотя и заставлял делать всякие гадости. Ну, ладно я ему постоянно шифровала донесения и вела много вспомогательной работы с бумагами, там переводила, делала выписки из писем, собирала информацию по бумагам. Но, как подросла, он же, поганец, начал меня вынуждать любезничать со всякими стариканами, конечно, в постель не подкладывал, но раза два, я чуть девственности-то не лишилась до срока. Хорошо, государственные мужи поизносились в политических баталиях и кроме слюнявых поцелуев в решающий момент у них мало, что получилось, да и большинство скорее по мальчикам. Однако, лучше бы мне такое не видеть, в нежном-то возрасте – это сейчас мне девятнадцать, старая уже, всякого навидалась, а тогда в пятнадцать страху натерпелась. А потом, Гамелен помер от холеры и стало еще хуже.

Деньги еще поступали, но совсем немного, чтобы жить, надо было писать донесения, вести шпионаж, ну, я и уговорила бородатого – он был вроде гамеленовского сторожевого пса, вести свою игру. Он правда гад, постоянно старался работать налево, то на поляков, то на турок, то на шведов. Но за это и получал сколько раз на орехи, что не упомнить числа, раны к нему так и липли, он держал двойников, правда, гибли они от его выкрутасов весьма исправно. Он мне посоветовал из нашего камердинера, весьма похожего на Гамелена, сделать двойника, я выведывала сведения, как обычно, из болтовни при дворе и переписки, слала донесения от имени Гамелена, бородатый воровал доверенных людей и вообще выполнял грязную работу, а камердинер принимал всякую шушеру, показывался иногда на пару часов в салонах или кабаре, ни с кем не разговаривая, подслушивая и вынюхивая с важным видом. Так мы запросто восстановили почти все связи, денежки потекли рекой, а тут, встретила тебя, как-то закрутилось само-собой, думать даже ни о чем не хотелось.

– Так если все хорошо, зачем ты код-то сперла?

– Да бородатый все это, он даже не знал к чему он этот код, просто вломился, всех перестрелял и, как обычно, последним узнал куда влез. Еще две пули из него еле вынула. Ну, я-то смекнула, какая мясорубка начнется, как узнают, кто взял код, по слухам обоз турки отбили, а они шутить не любят, да у них архив еще кто-то выкрал, скорее всего французы, хотя теперь вижу по всему Тайный приказ сработал, молодцы. Поэтому решила схорониться в колониях, а тут муженек помер, мне его Гамелен сосватал, чтобы титул был познатнее и ко двору можно было представиться. Ну, я вступила в права наследования и рванула в колонии отсиживаться, судно дошло так быстро, что опомниться не успела, как в Нью-Йорке оказалась.

– А что в Сингапур из Нового света потащилась? Там кто достал?

– Да, британцы сразу погоню снарядили, откуда узнали пес их ведает, бородатый насилу троих уложил, шум был, губернатор вежливый интерес проявлял, не видела ли я агентов короля. Ну, ресничками машу, глазенками вожу, не, говорю, сэр, я же простая лондонская девчушка, откуда мне ведать, не видала, он пока и отстал, у них там что-то сгорело очень вовремя. Тут я и поняла, что привезет очередное судно приказ об аресте и десяток агентов, а там пара сотен домов – скрыться негде, придется в лес подаваться. Еще этот бородатый надоедал, так сладко пел, дескать, в Азии народу больше, скрыться легче, поехали мол туда. Знала бы через что придется пройти – лучше б в лес утекла, ей богу, дважды меня вся команда изнасиловать пыталась, еле пистолетом отбилась, бородатый нескольких порубил, только тогда успокоились. Вода протухла, еда сгнила, шторм за штормом, команда перемерла, у Мадагаскара нас едва на абордаж не взяли тамошние пираты, бородатый какую-то заразу подцепил и в Сингапуре помирать наладился, а потом еще этот придурок Фаннинг. Меня на рынке продали как рабыню! Ну, и этот дед, хорошо опиум любит, только родня его вредная и крикливая. Так, что приключения у меня были изрядные. Что делать-то со мной будешь?

– Выберемся отсюда, довезу до России, а там сама гляди. У меня приказа тебя хватать нет, но и оставаться в стране тебе нельзя. Сведут концы с концами и все одно на допросах замучают. Андрей все одно про тебя в отчете напишет. Я свалю все на Гамелена и бородатого, скажу его проделки, про тебя поминать не буду, мало ли со шпионами девок таскается. А там как пойдет.

– Эх, Петр, как погано сложились обстоятельства, я же к тебе всей душой…

– Перевел бумажку-то! – ввалился радостный Андрей, – это выходит письмо английского монарха Карла Второго к герцогу Йоркскому, у них там такое намечается!

– Ладно, давайте все спать, завтра почитаем.

Глава 16

Где бы мы ни бродили среди удовольствий и дворцов, нет места лучше дома, пусть даже самого скромного

Джон Говард Пейн

Поутру направились в порт Чалус, там уже поджидали корабли, Всеслав было дулся на стольника, но потом Лизанька развеселила его какими-то баснями, тот стал ржать, а потом стал зубоскалить и с Нарышкиным. Так они весело и быстро добрались до порта на Хвалийском море, что казаки называют Каспий, море как море, соленое, вокруг рыбаки с лодками, да сетями, рыбешку на обед покушали отменную, затем погрузились на судно и вышли в море. Оно напоминало опостылевший Индийский океан, но пока, хотя бы виднелись берега, правда, весьма пустынные. Вскоре пропали даже рыбачьи лодки, кругом простиралось море, пару дней шли при попутном ветре, затем слева показались паруса.

– Давай-ка я казаков поставлю к пушкам, – сказал Всеславу стольник, – они бойко с орудиями управляются.

– Ставь, чую неладное, – кивнул тот, – всем по-тихому снарядиться и быть готовыми к бою.

Местные разбойники были не чета морским пиратам, но радости от этого тоже мало – пестрый сброд на гребной посудине потрясал кривыми саблями и скалился гнилыми зубами. У них была пара орудий, мелькали ружья, лихие разбойники быстро догоняли неторопливое грузовое судно, улюлюкая и выкрикивая всякую похабень. Их узкая и длинная посудина, вскоре поравнялась с купеческим кораблем, разбойники приготовились к абордажу, размахивая кошками, видимо сопротивления они совсем не ждали, поэтому залп из орудий, данный в упор их просто ошеломил. Казаки оставили пушки, подхватили свои чудовищные ружья и выстроившись в шеренгу, дали залп по разбойникам. С двух сторон били на выбор Андрей с Петром из многозарядников и остальная купеческая братия, в ответ донеслось несколько выстрелов, но их тут же подавили. Разбойный корабль резко отвалил в сторону и остался позади, преследования не было, так, что историю посчитали оконченной. На корабле оказалось пара легко раненных и один убитый – лже-Гамелен, тому попали прямо в лоб, пришлось его схоронить в море.

– Давай договоримся, что будем делать, – сказал Петр, усевшись под тентом, где куталась в плащ Лизанька, – тем более твой «Гамелен» сгинул, можно лепить, что угодно, все свидетели сами отдали богу душу, прекрасная рабочая обстановка..

– А у меня есть выбор? Фаннинг забрал все документы, векселя, купчие, на мне только платье, что надето, да еще одно рваное в мешке.

– У тебя-то как раз выбор есть: вот твои бумаги, я их у поганца этого забрал, вместе с головой. Там я поглядел, есть хорошие паспорта на тебя и покойных твоих сообщников. Возьми вот десяток рублей, я у купца сменял, на первое время хватит, а там бумаги обналичишь, да, поди, у тебя тайники тоже имеются в Москве или где там. Хочешь, затеряйся в России, хочешь, вместе с купцом доберись по реке до Твери, а там хоть в Польшу, хоть в Европу. Купи себе тихий домик и живи в свое удовольствие.

– То есть нам больше не увидеться?

– Сама посуди, с моими бумагами я из астраханского Приказа отправлюсь прямиком дальше в Москву, там, конечно, обрадуются ключу, только вот из Парижа донесения наверняка отписали, да и в Приказе не дураки сидят, захотят с тобой потолковать, если будешь под рукой. Специально-то, искать вряд ли будут, но по хорошему, на тебе столько висит, что мне тебя вытащить никак не удастся. Да и спрашивать будут с пристрастием, тебе это надо? Так что, держаться тебе от меня подальше надо и мне куда ты уедешь, знать никак не нужно.

– Значит не увидимся больше?

– Надеюсь, увидимся, сама видела, земля-то круглая, авось набредем друг на друга. Как поуляжется, можешь письмо прислать, я в Москве дом поставлю в Ямской слободе, думаю найдешь, проблема невеликая.

– Эх, Петр, ну что за жизнь такая, вроде только жить начала, так в бега, только встретились – опять в бега.

– Не переживай, все еще будет… – не договорил Петр, потому как Лизанька впилась в него губами и крепко обняла.

Лил мелкий противный дождик, ветер то пропадал, то дул куда угодно, только не в нужную сторону. Рулевые извелись, однако все же вошли в устье Волги, кое-как преодолевая течение, добрались до крепости Астрахань. По дороге высадили казаков, на них бумаг не было, впрочем, ребята бывалые, авось дойдут, на кое-кого из них давно кат топор наточил, кто-то с каторги сбежал, так, что лучше им схорониться. Они вроде решили податься на Яик, впрочем, стольник не стал расспрашивать, только пожал всем руки и выдал, что кому был должен и припасы. У астраханской пристани корабль встретили бдительные стражи, придирчиво глядевшие в документы, увидев поданную стольником бумагу, унтер вздрогнул и мотнул головой, дескать слезай. Всеслав решил в городе не останавливаться, высадил только Нарышкина и Андрея, сразу отвалив, Лизанька, помахала им рукой и ушла с купцом, весьма довольным, что ему никто теперь не мешает с ней общаться.

Солдаты хмуро глядели на Петра, тот потребовал отвести его в Приказ. Никому не хотелось шлепать под дождем на другой конец небольшого городка, выросшего возле крепости, поэтому стольник тихо спросил унтера, а не проорать ли «Слово и дело Государево!», тогда все в Приказ потащатся и каша будет преизрядная. Ему тут же выделили самого молодого стрельца, тот обреченно пошлепал по грязи, показывая дорогу, без слов вошли в крепость и пошли к дому. Там на крыльце стояли бдительные стрельцы под навесом, увидав иноземцев, они стали требовать бумаги, но промокший Петр их такими матюгами обложил, что вопрос о его национальности отпал сам собой. Оказалось тут приказными делами из-за малости крепости ведал сам воевода, потому вошли в дом, где приятно пахло щами и квасом. Путники скинули одежду, переоделись в сухое, оружие по привычке оставили, хотя находившиеся в горнице стрельцы и проявляли беспокойство.

Во внутренних покоях нашелся воевода – это был пожилой мужчина в теле, с казацким чубом и турецкой саблей за шелковым поясом. Поглядев поданную бумагу, он пошевелил бровями, пожевал ус, поглядел на печати, затем на стольника и Андрея, чело его было хмурым, видимо от встречи он ничего хорошего не ожидал. Оно и верно, места беспокойные, шныряет тут всякая шушера, бывало и через юг шпионы проникали, а бумага, мало ли бумаг подделать можно. Поэтому, воевода решил прощупать разговором прибывших.

– Печати-то старые на бумаге и подписи тех, кого сняли.

– Я надеюсь царь еще на месте?

– На престоле государь, куда ж ему деваться-то? Но, времена нынче смутные, вас задержать следует при такой бумаге. Как выяснится, что не подсылы, так отправитесь далее.

– Дело у нас неотлагательное, хоть в колодки забейте, но в Москву в Приказ доставьте.

– Так мне новый обоз, что ли из-за вас снаряжать, это сколько людей отрывать.

– Судя по всему, что я видел во дворе и так обоз готовится, свежая рота прибыла, кафтаны новенькие, значит не сегодня-завтра целая рота уходит на побывку. Пусть они меня и сопровождающего доставят хоть до тамошнего Приказа, дальше мои проблемы. Хоть в клетке, как Стеньку Разина везите, только нужно доставить важное донесение в Москву.

– Глазаст, как я погляжу. И дело говоришь. Ладно, верю тебе, никакой дурак в петлю так голову совать не станет. У меня предложение лучше – через два часа в Тулу верхами отправляется маеор и три унтера драгуна, без обоза в седле доедете быстрее. Но не думайте, при нем не забалуете – не пристрелит, так зарубит. Только коней дать не могу, купить сможете? Тут есть справные ахалтекинцы, возьмут недорого.

– Деньги есть, спасибо, рубля по два за лошадь и по рублю за седло?

– Да ты еще и купец, никак? – захохотал воевода, – в Москве с тебя и четыре попросили бы не моргнув. Да, по дав рубля нормально будет. Давай-ка пообедай со мной и порасскажи, чего интересного. Дунька! Неси там обедать.

Они прекрасно пообщались с воеводой, давно тосковавшим в таком захолустье. Сам он был из Москвы, но провинился на службе, поэтому отправился по приказным делам сначала в Тамбов, потом сюда. А как назло, старый воевода помер, нового не прислали и второй год он тут еще и крепостью управляет. Стольник порассказал про стрелецкие страсти, какие помнил анекдоты, да Андрей, с наслаждением хлебавший кислые щи время от времени разражался уморительными историями. Зайца в сметане обглодали до блеска на косточках, а квасу и пирогов истребили неимоверное количество. Смакуя прекрасные соленые огурчики под водочку, путники наконец более-менее расслабились, чувствуя, что под ногами своя земля.

После обеда, чуток отдохнув, они присоединились к мрачноватому маеору и таким же нелюдимым драгунам. Они, невзирая на дождь и грязь, как заведенные скакали на север, впрочем, их молчаливость и упорство устраивало стольника. У всех были заводные лошади, поэтому остановившись на мгновение, все пересаживались на свежую лошадь и скакали дальше. Дождь лил неимоверный, однако, Петр, прикупил кожаные плащи и шляпы, оттого было сыровато, но терпимо, главное двигались куда нужно. Остановились глубокой ночью, маеор дорогу знал, оттого вывел в кромешной темноте к небольшому селу уже вовсю спавшему. Однако, хозяин, увидав знакомое лицо офицера, тут же радостно продрал глаза, получил монеты, собрал поужинать и определил всех спать, а лошадей кормиться и отдыхать.

Дождь не прекращал, поэтому дикая скачка продолжалась, дороги были такие же как во Франции, то есть ужасные, однако двигались привычно быстро. Маеор спросил, могут ли попутчики обойтись без обеда и остановки, стольник кивнул, потому, с утра до темноты двигались верхом, только вечером вылезая из седла. Видимо маеор очень спешил, конечно, сильно уставали, но чем быстрее доберутся, тем лучше. До Тулы доскакали буквально за неделю, что при такой ужасной дороге маленький подвиг. В тульском Приказе стольника выслушали весьма почтительно, бумага там имела большой вес, им выделили сопровождающего, так, что до Москвы добрались за пару дней, правда, без такой бешенной скачки.

– Неужто Петр? – хохотнул Гавриил, – а я думал ты на слонах в Индии катаешься.

– Катался и на слонах два месяца назад, больше что-то не хочется. Вот ключ, добыли у Гамелена, хотели довезти шевалье сюда живьем, но разбойнички пристрелили его на Каспии.

– Ну, туда ему видать и дорога. Где самого носило-то?

– Вышли из Лондона в Нью-Йорк, затем пошли на Ямайку, там захватили в Панаме судно и двинули в Батавию через Тихий океан, оттуда в Сингапур, потом в Бомбей и Сурат, далее через Исфахан и Тегеран в Астрахань.

– Эвона как! Так ты, почитай, кругосветное путешествие совершил?!

– Выходит так.

– Да, это преизрядно! Ничего себе приключения и код, главное, что добыл таки. Молодец. Готовься к наградам и пожалованиям. Ну, вот что, пошли, будешь царю докладываться, ну, и Софью позовем, чтобы два раза не рассказывать. Эх, чую потешишь ты нас добрым рассказом про заморские края.