Прихожанин

Одна из этих ночей

Филадельфия, штат Пенсильвания.

2 недели назад, 8 июня 2026 года

— Я не хотел сегодня убивать. У меня почти получилось сдержаться, Сара. Честное слово. Почти.

Из-за респиратора с большими фильтрами голос ночного гостя странно шелестел. Его капюшон был натянут до самых бровей, открывая только неширокую полосу смуглой кожи вокруг глаз и переносицу. Сидя на полу и привалившись к её коленям, он держал в руке стакан виски, причём сам не пил. А вот Сара себе в алкоголе не отказывала: она выпила два бокала вина в ожидании визита и немного из стакана ночного гостя. Виски был так себе.

Когда она увидела бутылку Jim Beam, спросила: «В честь чего?» — а он пожал плечами и, согнувшись, ткнулся лбом ей в висок, а потом выдохнул так протяжно, так скорбно, что это было похоже на скулёж, — и тогда Саре всё стало ясно.

Ах, подумала она. Одна из этих ночей.

От него пахло немытым телом, чем-то вроде чистящего порошка «Comet» и салоном машины, эдакой смесью бензина и пыли, усиленной филадельфийским солнцем. Запах был удушающе знакомый, как слишком долгое объятие странной тётушки на поминках, и оттого неприятный.

Жара в этом году решила сразу, без предупреждения, бить горожан в лицо. Все были на взводе из-за этого. Особенно ночной гость. Сара полагала, что из-за жары у него что-то коротило внутри головы, выкручивая раздражительность на максимум, и это быстро становилось проблемой для общества.

Сара гладила по этой самой голове осторожно, чтобы не стянуть с него капюшон. Гладила уже давно, медленно и ритмично.

— Я уже до дома доехал. На стрижку потом хотел, после душа. Надо. Не хотел, — он содрогнулся. — День ещё такой был… Да. Сидел в машине. Думал, нормально. Сейчас поднимусь, душ, потом стрижка, и к тебе. Всё нормально.

Он вздохнул и сместил свой вес так, чтобы упереться лбом в её колено. Потёрся виском, устраиваясь поудобнее.

— Я же всегда к тебе после стрижки. У тебя всегда так тихо. Так божественно тихо, — протянул он. — Но там не так было. Там… мужчина. Я даже включил радио, хотя радио я не люблю, ты знаешь. Какая-то девочка пела очень тонким голосом, но лучше девочка, чем он. А он всё равно пролез.

Лёд в отставленном в сторону стакане тихо звякнул, трескаясь от тепла. Ночной гость следил, как золотистый свет от лампы над плитой преломляется в виски, и Сара почувствовала, как плечи под её касаниями стали постепенно расслабляться.

Ночному гостю всегда становилось лучше, если он рассказывал об убийствах, пока Сара его гладила.

— Я подошёл к нему вежливо, Сара. Он стоял у бара и так орал на свою девчонку… Боже, у него был такой визгливый голос! Как будто кто-то пенопластом по стеклу — туда-сюда, туда-сюда. У меня аж зубы заныли. Я положил руку ему на плечо и попросил: «Пожалуйста, не кричи. Очень громко, а люди спят». А он повернулся и начал орать уже на меня.

Он тяжело вздохнул в свой респиратор и поднял на неё глаза, глупые, как у телёнка.

Сара не знала, сколько её собеседнику лет и как его зовут, и не видела никогда его лицо целиком, но спустя три года регулярных визитов могла поклясться, что узнает его из тысячи.

Это был тяжёлый и рослый мужчина с бычьей шеей, большими руками и крепкими бёдрами. Кожа у него была смуглой и загорелой поверх смуглости, тёмные волосы он стриг очень коротко; носа, рта, подбородка и челюсти она ни разу не видела. Глядя на него, Сара гадала: может, латиноамериканец, хотя где она видела таких огромных латиносов, господи прости; или афроамериканец, или коренной американец, или чёрт его знает кто — лица-то она всё равно толком не видела ни разу. Да и зачем ей было его лицо? Пустые, пустые мысли. Сара вовсе не спешила рассылать его фоторобот по полицейским департаментам.

— Он назвал меня уёбком, Сара, — он шёпотом произнёс слово «уёбок», отведя свои чёрные, слегка раскосые глаза в сторону. — Прости. Нельзя такое при женщине говорить. Но это не я, это он. И дело не в этом. Он визжал. Я девчонке его сказал: беги. Она и побежала, умная, и бегает хорошо. А он мне — что, зайдём за угол, поговорим? А я думаю: ну он же сам, да? А камеры там нет. Ну, мы зашли. Он орёт. Ну мне и пришлось сделать так, чтобы он не орал. Я сунул пальцы ему в рот и потянул за нижнюю челюсть вниз. Вот так.

Сара как заворожённая следила за его руками. На его левой кисти, перекрывая часть шрамов от химических ожогов, расползлась недоделанная татуировка в виде церковного витража. Он ткнул обоими большими пальцами в воздух, скрутил их крючьями и показал, как вцепился в рот несчастного крикуна, обхватив его челюсть всей ладонью.

— Клац! — он резко дёрнул вниз, и Сара вздрогнула. — Сильно! До хруста. И знаешь, что самое обидное?

Он повернул голову, снова посмотрев прямо ей в лицо. В его взгляде была искренняя, почти детская обида.

— Я сломал ему лицо, а он не выключился. Они обычно выключаются, больно же, а этот… Плохой какой-то. Я ему дал в морду, и я его в мешок потом, потому что, конечно, пришлось тащить его в фургон, везти на заброшку… Он дёргался. Мешок порвал, вывалился, кровь всюду, лицо-то разбитое. А лицо, оно когда разбитое, крови много-много. Так вот. Заброшка. Знаешь ту, которая недалеко от угольной электростанции?

Сара медленно покачала головой.

— Не знаю. Подай виски.

Он кивнул и передал ей стакан. Сара выпила, почти не чувствуя крепости. Рядом с бутылкой лежала туго свёрнутая пачка денег — такая же, как всегда. На неё Сара старалась не смотреть.

— Я там его добил. Кусок арматуры нашёл, и на ней бетон был, типа как кувалда такая. Очень удобно. Я быстро его убил, Сара, он даже не пришёл в себя. А потом… — тут он сглотнул и сильнее упёрся в неё лбом, подставляя под её пальцы затылок. Совсем голову свесил. — Я три часа целых сидел там. Там было темно, и мне страшно было.

— Зачем ты сидел там три часа?

Ночной гость негромко и внезапно рассмеялся, как будто ответ был совершенно очевиден.

— Растворял его в каустике. Это щелочь такая, в фургоне у меня была. Я залил его там в старом… ну, в таком в старом резервуаре под бетон, что ли? Я не знаю, я не строитель. Я всё ждал и ждал, а он просто шипел и никак не растворялся. Не так, как надо. Только весь на обмылок стал похож, мерзкий, серо-багровый, очень некрасивый… Пришлось снова мешок доставать, новый. Ну, упаковал его, в котлован бросил, но три часа зря ждал, получается. Так устал, так не люблю ждать... Устал. Да. Я устал.

Её пальцы предательски дрогнули. Холодный липкий ужас, который она так старательно прятала всё это время, наконец прорвался наружу, парализуя кисть.

Как назло, виски она выпила, а её мозгу срочно требовалась анестезия, чтобы вынести это. Неужели это теперь была её жизнь? Человек разорвал другому человеку лицо, забил его куском бетона на заброшке и попытался сварить в щелочи, а теперь жалуется ей на то, что ему было скучно ждать.

На кухне повисла слишком заметная тишина. Мышцы мужчины мгновенно затвердели, и когда он заговорил, голос у него был другой. Из него исчезла вся мальчишеская обида — теперь это было хриплое рычание, как у волка, когда он поднимает загривок, опускает голову и резко выдыхает и вдыхает, готовый напасть.

— Сара. Почему ты остановилась? Что такое?

Он положил свои тяжёлые ладони поверх её бёдер и сжал. Требовательно. Испуганно.

— Н-Ничего, — выдохнула Сара.

Сара поспешила провести ладонью между его лопаток, по объёмным, почти звериным в своей мощности мускулам. Сара даже не знала, что они бывают такие твёрдые, натянутые, сведённые будто судорогой.

Прочистив горло, она сделала голос мягче:

— Сильно устал, значит?

— Да, — сказал он не сразу. Голос ещё держался низко, нехорошо, но уже начал расслабляться. — Сильно.

Он не двигался несколько минут, не говорил. Потом снова ткнулся носом в её колени.

— Извини, — сказал он тише. — Я не хотел рычать.

— Всё в порядке.

В порядке.

Какое странное, какое смешное это было слово.

Три года назад «в порядке» было равно «да, я проиграл деньги, но надо идти на риск», или «детка, ещё немного и мы точно переедем в Нью-Йорк, обещаю», и «нет, мам, он хороший, просто такой период», и потом все эти «знаешь, так для тебя будет лучше» и «ну и слава богу, найдёшь нормального!», её любимое — сказанное тётей с улыбкой:

«Чтобы в жизнь что-то пришло, что-то должно уйти».

Бывший муж, что любил проигрывать деньги в казино и давать обещания, которые не мог сдержать, — имя его было Нейтан Мур, но это уже не важно — ушёл, и на его место пришёл ночной гость.

И теперь вот это всё, вот это — это её новое «в порядке», ради всего святого.

Когда он только начал приходить и рассказывать всё это, Сара подумала: вау, вот это у него воображение.

Должно быть, парнишка из этих, которые в своих подвалах заставляют друзей надевать резиновые эльфийские уши и бросать кубики, или больной сценарист, писатель, фанат слешеров. Или просто какой-то ударенный на голову детина вроде того парня из «Зелёной Мили» — ночной гость иногда производил такое впечатление, когда начинал рассказывать все эти страшные вещи своим этим монотонным голосом, своими этими почти детскими словами.

И что ещё могла подумать Сара? Она не была копом, или психологом, или кем там ещё надо быть, чтобы сразу понять, что перед тобой псих. Вечерами она была певицей и выступала где придётся, а днём работала официанткой в закусочной, стилизованной под шестидесятые. Жила она бедно, едва сводила концы с концами, и приключений не искала.

Потом ночной гость пришёл снова через две недели и рассказал ещё больше ужасов, от которых её затошнило. Звучало всё так реалистично, что Сара-таки почитала новостные заголовки, проверила некрологи.

Статьи всплывали одна за другой.

«Мужчину с тяжёлыми травмами лица нашли в реке Шуйлкилл: полиция устанавливает личность».

«Тело за прачечной в Норт-Филадельфии: следствие просит откликнуться свидетелей».

«Посетитель круглосуточной закусочной пропал после ссоры на парковке».

В комментариях мелькнула деталь про ярко-жёлтые шнурки на кроссовках. Именно про эти шнурки ночной гость рассказывал Саре почти двадцать минут, потому что они «раздражали глаз».

«Машину пропавшего нашли у закрытого торгового центра: в салоне обнаружены следы крови».

«Неопознанное тело найдено на территории бывшего складского комплекса; полиция не раскрывает подробности».

«Полиция расследует смерть мужчины в районе Порт-Ричмонд: очевидцы слышали крики около двух часов ночи».

Всё сходилось, но она упрямо убеждала себя, что быть такого не может. Он выдумщик, больной сталкер, а знает это всё просто потому, что работает стрингером, внештатным корреспондентом, верно?

— Нет, — рассмеялся тогда из-за маски ночной гость. — Я работаю клинером. Убираю дома. Я очень хороший работник. Всякие сложные случаи, после пожаров или после старичков, когда их не находят, — вот такие убираю. Показать тебе пылесос? Он классный. Немецкий. У меня с собой, в фургоне внизу.

Сара решила не идти в фургон к потенциальному убийце, но на самом деле ночной гость с его щенячьим взглядом, наивной манерой держаться и мягкими речами совсем не пугал её. Потому Сара решила от него избавиться так, как никогда и ни у кого не получилось решить проблемы: с помощью угроз. Мол, я пойду в полицию, если ты ещё раз придёшь ко мне, идиот. Убирайся, лечись, и всё такое. Вроде как и угрозы у него пустые, и ничего он ей не сделает.

Он долго смотрел на неё, сжимая и разжимая кулаки. Потом сказал:

— Хорошо. Я понял.

Снова прокрутился счётчик в две недели. Он притащил из своего фургона много масла для жарки и большую кастрюлю, какие только в закусочных используют, взял её кошку — ему показалось смешным, что ту звали Наггетс, — и пообещал сварить её заживо. Сару он привязал к стулу и заставил смотреть, как закипает масло.

А чтобы доказать, что может, правда может, и совсем не пустые у него угрозы, даже окунул в масло хвост и одну заднюю лапку. Наггетс взвыла, ночной гость тоже, и потом долго плакал оттого, что Сара вынудила его это сделать.

С тех пор Наггетс боится мужчин, хвост ей пришлось купировать, а заднюю лапку едва удалось спасти — правда, шрам от ожога останется с ней до конца её долгих девяти жизней.

С тех пор Сара никогда не недооценивала своего гостя.

Никогда.

Он опустил голову ниже, обмяк. Респиратор упёрся в ткань её домашних штанов, и его дыхание стало громче.

— Он тяжёлый был, — сказал гость вдруг. — Тот мужик. Не как я, но тяжёлый. И когда мешок порвался, я очень разозлился. Очень. Живым всё время надо говорить, стучать, смеяться, включать музыку, хлопать дверями. Мёртвые должны быть тихими. А он и после смерти был шумный. Тёк. Цеплялся. Салон испортил. Не растворился.

Он сказал это с усталой обидой, без злости. Потом, видимо, сам услышал себя и опасливо приподнял голову, зыркнув на неё из-под капюшона.

Сара подумала, что он был бы чёртовски милым, если бы не носил респиратор, не убивал людей, не вламывался к ней в квартиру, когда захочет, и в целом не раскрывал рот, чтобы поделиться всем этим.

— Я опять не то сказал. Я понимаю, что он человек был и что я сделал это, ну… плохую, плохую вещь. Там он был… грязной работой и этим звуком… Даже когда он молчал, всё равно в голове оставался звук.

Он поднял руку и положил ладонь себе на грудь, туда, где под худи тяжело ходило дыхание.

— Тут меньше, — он добавил мягко, так мягко, что страшно. — Когда ты гладишь, меньше.

— Что меньше?

— Звука. Который надо выключить. Красный звук.

Господи, за что мне всё это, подумала Сара и прикрыла глаза.

Между тем ночной гость окончательно вымотался после своей исповеди и уткнулся лицом ей в колени. Фильтры респиратора шумно пыхтели по обеим сторонам его лица. Руки ночного гостя легли на её бока и сжались на ткани, заскорузлые пальцы задевали обнажённую кожу там, где футболка задралась, а спортивные штаны съехали.

Будь это другой мужчина, она бы либо напряглась, либо возбудилась — в конце концов, его лицо буквально тыкалось между её ног. Почти там, чуть ниже. Всё равно это было неправильно, видит Господь, очень неправильно.

Наверное, он был импотентом. Или вроде того. У мужика, который отрывает людям челюсти за громкий голос и за три года ни разу не попытался залезть ей в трусики, с этим делом явно какая-то поломка, вот как решила Сара.

И всё же, когда его огромные ладони сжались на её бёдрах, тепло внизу её живота предательски скрутилось в тугой, болезненный узел от чистого, животного страха перед тем, что он может сделать с ней в любую секунду.

Её ладони скользнули с его плеч вниз, по его лопаткам к пояснице. Для движения ей пришлось лечь животом на его плечо, потом разогнуться, проводя пальцами вверх — и из-под респиратора раздался сдавленный, довольный полустон.

— Скажи что-нибудь, — попросил он.

Ей хотелось огрызнуться, сказать что-то вроде «тебе лечиться надо» или проигнорировать его, однако она была не в том положении, чтобы воротить нос от своего собеседника.

— Что тебе рассказать?

— Не знаю. Как день твой прошёл.

Её день. Господи, какой у неё был день? По сравнению с расчленением скандалистов в заброшенных резервуарах — абсолютно, невыносимо нормальный.

— Нормально прошёл. Я ходила в прачечную. Знаешь, ту, на углу 38-й?

— Ммм, — вибрирующим звуком отозвался он, устраиваясь ещё плотнее. — Люблю прачечные.

— Я тоже. У них новый кондиционер. Какой-то очень цветочный. И там сломалась третья машинка, стучала — я испугалась, подумала, что сунула в стирку джинсы вместе с телефоном.

Ночной гость резко вскинул голову, так что капюшон съехал. Сара немедленно отвернулась, но всё равно заметила и запомнила больше его, чем видела до этого. Зарубцевавшаяся светлая кожа слева на лбу, то ли ожог, то ли ещё что-то такое; родинка на виске, одно ухо сломано, как у боксёра.

Неплохой набор примет для полиции. Его бы быстро нашли.

Сара запоздало прикусила язык. Стучала. Шум. Идиотка, блять.

— Стучала? — быстро переспросил он. — Громко? Тебе было неприятно? Хочешь, я схожу и…

— Нет! — Сара вцепилась ему в плечо и тут же заставила себя расслабить пальцы, возобновляя медленные, скользящие поглаживания. — Нет, всё хорошо. Пришёл мастер. Очень тихий старичок. Он всё починил за пять минут, и машинка стала работать совсем бесшумно. Просто идеальная тишина.

Ночной гость шумно выдохнул через клапаны маски, обратно укладываясь на неё.

— Это хорошо. Тихие старички — это правильно. А дальше?

— А дальше я купила кофе. Холодный, с молоком и карамелью. Он был слишком сладкий.

— Льда много?

— Нормально.

— У тебя голос. Нельзя пить много холодного.

Она продолжала нести эту бессмыслицу, втирая свой голос в его изломанную психику, как обезболивающую мазь.

Она рассказывала про цены на молоко, про то, что кактус на подоконнике вот-вот расцветёт, про то, какой мягкий плед видела в витрине, и про то, что он напомнил ей зефир.

Рассказала и про вокальную школу, которую вот-вот откроет с подругами.

Когда Сара посмотрела на свои ноги, которые в какой-то момент перестала чувствовать, она вздохнула.

Фильтры респиратора сипели в одном медленном ритме. Ночной гость засыпал.

Настоящий, мать его, убийца спал у неё на коленях.

Сара откинула голову назад и уставилась в потолок, не переставая его механически гладить. Она — просто мебель. Когтеточка. Успокоительное для чудовища.

— Шлюха ты, Сара Валери Бейкер, — прошептала себе под нос она. — И притом самого гнусного типа. Без секса.

То ли сказала она это слишком громко, то ли у него сработал рефлекс на оскорбления, но мужчина вынырнул из своей липкой полудрёмы. Не открывая глаз, он поднял одну руку с её колена.

— Что такое?

Его пальцы скользнули вверх по её животу, заставив Сару мгновенно перестать дышать.

— Сара… Не уходи.

— Я на своей кухне, мне некуда уходить.

— Когда я совсем усну, ты уйдёшь, — с тупым упрямством повторил ночной гость. — Встанешь и уйдёшь в другую комнату. И дверь закроешь. И я останусь тут один. И там за окном опять начнут ездить эти машины и шуметь.

Его пальцы на её бёдрах напряглись, вдавливаясь в плоть через ткань с такой силой, что Сара едва не вскрикнула. Завтра там точно расцветут желтовато-фиолетовые синяки. Снова.

— Я не уйду, — сказала она тем самым ровным тоном, который вырабатывала годами. Идеальный голос переговорщика с террористами. — Пока ты здесь, я сижу с тобой. Отдыхай.

Он шумно втянул воздух через фильтры. Его огромная туша растеклась по её коленям, и Сара перестала чувствовать ступни вовсе.

— Ты хорошая, Сара, — пробормотал он. — Самая тихая. Я никогда не оторву тебе челюсть. Обещаю.

Вниз по позвоночнику Сары скользнула капля ледяного пота.

Она смотрела на это чудовище, слушала его мерное, механическое дыхание через резиновую маску и молилась только об одном — чтобы он никогда не услышал, как громко, как оглушительно громко сейчас бьётся её собственное сердце.

Клининг

Филадельфия, штат Пенсильвания.

1 неделя назад, 15 июня 2026 года

Его звали Джесси Харлан, и сегодня у него был хороший день.

Он закончил смену, вымыл плитку на объекте так, что она скрипела от чистоты, и теперь в его голове было пусто и прохладно. По пути домой он, как и всегда, зашёл в ресторан тайской кухни и купил себе лапши вок с курицей без соуса.

Персонал в ресторане встретил его без всякого удивления: он уже шестой год заходил к ним вот так, в худи, с наушниками поверх капюшона и респиратором после смены.

За столиком у окна сидели трое подростков: две девчонки и парень в баскетбольной майке. Они уставились на Джесси почти синхронно, как собаки на зашуршавший пакет корма.

— Воу, — сказал парень. — Чел реально выглядит как финальный босс.

— Это респиратор? — шепнула одна из девчонок. — Или он типа… ну… в образе?

— Не знаю, но это жёстко, — сказала вторая. — Очень киберпанк.

Джесси их не услышал.

Наушники плотно прижимались к ушам сквозь ткань, и в них уже сорок семь минут шёл дождь, и не тот, что бьёт по кондиционерам и наполняет водостоки, а свободный и ровный. Там над полем перекатывалась низко и мягко гроза. Стебельки щекотно шуршали в его ушах, а когда в микрофон дул ветер, Джесси жмурился от удовольствия.

Он забрал пакет с лапшой, кивнул знакомой женщине за стойкой и вышел, так и не узнав, что сегодня был боссом киберпанка.

Проходя дворами к машине, он сделал звук громче. Слева от него был клуб. Рокот грома не перекрывал вибрации тяжёлого баса, но Джесси Харлан мог пройти мимо. Он не был совсем уж психом. Тут пройти-то всего ярдов шестьдесят пять.

Раз, два, три. Джесси сделал глубокий вдох и пошёл.

Басс зажужжал в его костях. Ничего. Терпимо. Он сжал зубы.

Десять, одиннадцать, двенадцать.

Когда его фургон уже был виден, появился Звук.

Хрясь. Стук. Визг.

Джесси замер. И снова — хрясь! — да, вот этот звук был неправильный. Он прополз сквозь капюшон, толстые амбушюры наушников и нежелание слышать ничего, кроме дождя, шума травы и пения сверчков в поле.

Джесси медленно повернул голову и сделал пару шагов за поворот. В переулке за клубом пахло мочой, сладким дымом от вейпов, духами и чем-то разлагающимся из мусорных баков. На стене рядом с расписанной граффити дверью горел знак «Служебный выход».

Там был мужик. Дорогой светлый костюм. Он прижимал к стене женщину и бил её.

— Тупая сука, — процедил мужчина. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит эта рубашка? Как я теперь покажусь жене, тварь?

Он выключил её одним ударом кулаком в нос.

Женщина упала плохо.

Люди вообще падали по-разному: пьяные — мягко и до смешного расслабленно; испуганные — неловко, хватаясь за воздух. Те, кто хотел драться, падали с готовностью подняться снова. Женщина же дёрнулась от удара, стукнулась затылком о кирпичную стену и сползла вниз, оставив на ней коротенькую тёмную полосу.

Джесси вдохнул через нос и спрятал руки в карманы. Пакет повис на сгибе локтя и тихо зашуршал от порыва тёплого воздуха между блоками.

Голос у мужчины был, в принципе, приятный, не как у того, которого он убил неделю назад. Не визгливый, ничего такого — наверно, такой голос называется «баритон», вроде как у того актёра, который играл Шерлока Холмса. Джесси нравился тот актёр, хоть он был очень некрасивым.

Пожалуй, он мог в этот раз пройти мимо. Он и пошёл.

Мужчина продолжал избивать женщину за его спиной.

От следующего удара женщина вскрикнула и всхлипнула:

— Пожалуйста…

И это уже было плохо, потому что Джесси уже слышал это слово, сказанное вот именно так, тихо и умоляюще. Там не было клубного баса и мусорных баков, зато была лампа без плафона, липкий линолеум и металлическая дверца шкафчика, в который его закрывали, даже когда он туда едва помещался.

В голове что-то щёлкнуло, и Джесси стал видеть звук.

Сначала он был тусклым, а потом ворвался сразу, будто кто-то выкрутил колёсико на полную мощность.

Когда дядя Рик в очередной раз «учил жизни» маму на кухне, Джесси было девять. Он сидел тихо-тихо и слушал, как бьют маму, и больше не хотел это слушать.

Джесси моргнул и развернулся.

Мужчина пнул женщину в бедро, голос у него стал напуганным.

— Эй. Вставай. Не устраивай сцену!

Джесси аккуратно поставил бумажный пакет на землю там, где, как ему показалось, было чище, и поправил респиратор на лице. Угольные фильтры сделали выдох ещё более шумным.

— Не трогай её, — сказал он очень спокойно своим низким-низким голосом.

Мужчина резко обернулся.

— Чего?

Джесси посмотрел на женщину. Глаза у неё были прикрыты, грудь не поднималась. Или поднималась? Может быть, чуть-чуть? Может быть, нет?

— Нельзя, — прохрипел Джесси голосом, которого сам испугался. Сорванным, детским. — Нельзя так. Она уже и так тихая. Зачем ты её бьёшь?

— Ты кто вообще такой, блядь? Нахер пошёл, даун.

Джесси не был дауном. Джесси был очень сильным, но очень терпеливым.

— Ты её побил. Нельзя так, — заметил Джесси, наклоняя голову, как бык. Красное уже поднималось в нём и давило изнутри на веки.

Мужчина шагнул к нему. На воротнике рубашки цвета мороженого было пятно помады, и отчего-то это разозлило Джесси только сильнее.

Как можно бить того, кто целует тебя? Каким зверем надо быть для этого?

— Кто ты такой, её ёбарь? А? Ты знаешь, где ты стоишь? Да я сейчас позвоню, и тебя…

Джесси схватил мужика за затылок, развернул и с размаху впечатал лицом в кирпичную стену. Бам. Кровь брызнула сразу. Мужик даже не закричал сначала — так, крякнул от удивления. Шум дождя в наушнике прервался жизнерадостной рекламой доставки еды DoorDash, начавшейся с трели дверного звонка.

Красный звук стал громче.

— Ты ебанулся?!

Асфальт исчез. Пропал клуб. Шум тоже. Остался визг матери, который обрывается влажным хрустом. Красный. Всё красное. Больно. Как же громко и больно.

Мамин шёпот и шёпот этой женщины.

пожалуйста.

пожалуйста.

пожалуйста.

Мужик попытался вырваться. Джесси был тяжелее килограммов на сорок, выше на голову. Он просто развернул его и повёл глубже в переулок.

— Отпусти! — захрипел мужчина. — Отпусти меня, урод!

Мужчина ударил его. Костяшки скользнули Джесси по щеке, над респиратором, ноготь зацепил кожу. Было неприятно, но не больно. Он ударил снова, но на этот раз Джесси сжал его запястье, схватил за предплечье и медленно, с методичным усилием вывернул руку за спину.

Мужчина изогнулся. Его рот широко раскрылся, грудная клетка рванула вверх, вбирая воздух для крика боли, который должен был разорвать переулок пополам. Джесси не мог позволить этому звуку родиться. Он закрыл его лицо своей ладонью и прямо так швырнул в стену.

Хороший костюм, хорошие ботинки, хороший ремень, хорошие часы, хороший стоматолог. На деле — такой же мешок, шумный и бестолковый.

Мужчина упал, попытался вдохнуть, закашлялся, заскрёб ладонями по кирпичу.

Джесси дышал свободно и широко, глядя на него сверху вниз. Это было странно приятно.

Надо было остановиться. Он посмотрел на свои руки, попытался их спрятать, но они были огромными и в карманы почему-то не поместились.

Ну. Значит, вот так.

Мужчина поднял голову. В его глазах наконец появилась правильная вещь: страх.

— Слушай, — сказал он уже другим голосом. — Слушай, мужик, я заплачу. Сколько хочешь. Просто…

Мама тоже говорила «просто». Просто успокойся. Просто заткнись. Просто упала с лестницы, хотя они жили в сраном трейлере, где не было лестниц.

просто.

просто.

просто.

— Я сейчас буду тебя убивать, — сказал Джесси.

Как только Джесси принял решение, всё стало просто.

Джесси сел на него сверху. Коленями придавил руки. Наклонился ближе. Он сунул пальцы мужику в рот. Где-то там у всех шумных был выключатель звука, Джесси это знал. Люди, они как радиоприёмники, а этот был уже сломанным. С наслаждением чувствуя, как мышцы рвутся, а суставы выворачиваются из пазов, Джесси потянул.

Мужик жалко мяукнул, потом обмяк от боли, его глаза закатились. Он был ещё жив, безнадёжно сломан, но всё ещё шумел, подёргивая руками и поскуливая. Ещё и обмочился, испачкав джинсы Джесси.

От злости Джесси зарычал и занёс кулак. Бам. Бам. Каждый удар отдавался в костях рук приятной, тяжёлой вибрацией.

— Тихо, — повторял он между ударами. — Тихо. Выключись.

Джесси бил, пока даже родная мать не могла бы опознать то, что осталось от лица этого ублюдка. Потом на всякий случай ещё свернул ему шею, хотя он, кажется, был уже совсем мёртвый. Но мало ли. С прошлым он тоже думал, что тот умер, а он взял и испачкал ему весь салон, и пакет порвал.

Джесси умел делать выводы и учиться на своём опыте.

Когда всё было кончено, накатила усталость и облегчение. Одежда липла к взмокшей спине, наушники съехали на загривок, мышцы приятно дрожали. Кровь на руках была горячей, но быстро остывала. В голове всё ещё шумело, но уже не было таким красным. Уже можно было думать.

Но расслабляться было рано. Он вспомнил про женщину и испуганно обернулся. Вдруг она видела всё? Но нет, она всё так же лежала, прислонившись спиной к стене и свесив голову. Джесси подошёл, присел на корточки и поднёс разбитые костяшки к её распухшему носу, потом ко рту. Их коснулось лёгкое дуновение. Она дышала — слабо, но дышала.

Хорошо?

Нет.

Не хорошо. Ничего не хорошо.

Он отступил на шаг, потом ещё на один. Из клуба кто-то вышел и засмеялся, и Джесси вздрогнул. Смех прошёл по переулку, ударился о кирпичи, попал ему под кожу. Он посмотрел на мужчину у стены. На женщину. На свои руки.

Люди прошли совсем недалеко, и его охватила паника. Он сделал плохо. Неуклюже, рядом с местом, где ел, хотя даже животные — а он любил смотреть Discovery — не охотятся там, где едят.

Если его поймают, то посадят в тюрьму, а ему нельзя в тюрьму. Совсем нельзя.

Джесси огляделся. Его взгляд упал на канализационный люк, наполовину вывороченный из асфальта. Из-под него парило. Тяжёлый чугунный блин с громким лязгом отодвинулся в сторону. Из тёмной дыры пахнуло гнилой водой, крысами и сырым бетоном.

Это было хорошее место. Глубокое. Тёмное. Тихое.

Джесси вытер ладони о штаны, потом понял, что весь измазался, и разозлился.

— Блядь, — прохрипел он и сильно укусил себя за губу. Ругаться было плохо.

Надо было торопиться. В любой момент кто-то мог зайти сюда.

Прежде чем схватить мужика за ноги, Джесси остановился. Точно. Блестящие часы!

Сара любила деньги. Сара всегда забирала бумажки. Ей нужно было платить за свет, за воду, за свою эту… студию. Джесси не понимал, зачем ей студия, если у неё уже была божественно тихая кухня, но раз Саре что-то надо, значит, у неё это будет. Золото тоже можно было поменять на баксы в ломбарде. Он сделает это.

Джесси присел на корточки, стараясь не вляпаться коленом в самое месиво. Застёжка не поддавалась, густо измазанная в красном. Он глухо зарычал от досады и просто дёрнул — запястье хрустнуло, металл лопнул, и тяжёлые часы оказались в его огромной ладони. Он кое-как обтёр их о чистый лоскут на рубашке мертвеца и сунул в карман худи. Затем Джесси грубо обшарил внутренние карманы пиджака. Кошелёк. Тонкая, мягкая кожа. Внутри — толстая пачка зелёных купюр. Пять сотенных и двадцатки. Много двадцаток. Хорошо. Сара улыбнётся. Она скажет «спасибо» своим тихим, ровным голосом. Оставив пластиковые карточки внутри, он повертел кошелёк в руках и засунул в задний карман рядом со своим, решив избавиться от него по дороге, а скомканные деньги запихал во второй карман.

Теперь надо вынести мусор. Джесси схватил тело за запястья и потащил назад, к люку.

Это было ужасно. Чудовищно неуклюже. Обычно всё было чище — он никогда не был готов к тому, что придёт красный звук и кого-то надо будет выключить, но почему-то обычно он был более готов, чем сейчас.

Он дотащил его до люка. Дыра была круглой и узкой, а мужик — широким. Джесси попытался запихнуть его ногами вниз, но дорогие туфли и согнутые колени застряли в чугунном кольце.

— Лезь, — прошипел он, давя ему на плечи. — Лезь вниз. Будь тихим.

Тело не слушалось. Мёртвые всегда такие упрямые. Они цепляются за углы, они не хотят убираться.

Джесси поднялся, тяжело дыша. Смех на улице замолк, зато послышались шаги. Кто-то шёл прямо к их переулку, цокая каблуками. Паника ударила в грудь молотом.

Джесси поднял свою тяжёлую ногу в рабочем ботинке и со всей дури ударил застрявшего мужика прямо в грудину. Рёбра с влажным хрустом сложились внутрь, тело переломилось пополам и наконец кубарем покатилось вниз.

Снизу донёсся тяжёлый всплеск, потом эхо. Бульк. Тёмная вода сомкнулась.

Джесси схватил чугунную крышку и рывком, скрежеща металлом по асфальту — громко, слишком громко! — сдвинул её, наполовину прикрыв люк. Шаги приближались. Потом остановились.

— Сюда, что ли? — сказал высокий женский голос.

Совсем близко. Справа.

Джесси застыл, согнувшись над люком. Чугунная крышка больно давила пальцы.

— Навигатор говорит, что тут короче, — ответила вторая. — Через двор и налево.

— Твой навигатор хочет нас убить.

— Не драматизируй.

Наушники всё ещё шипели дождём в его шею, но дождь был далеко-далеко, а девичьи голоса звучали прямо у входа в переулок, липкие, яркие, уже переливающиеся красным. Джесси зажмурился, зная, что если они зайдут, у него не будет выбора, а он не хотел сегодня снова убивать.

не сюда.

не сюда.

не сюда.

— Эй? — позвала первая. — Там кто-нибудь есть?

— Боже, перестань, — захихикала вторая. — Вот честно, если оттуда сейчас выйдет кто-то с топором…

— Да тут стрёмно! И фонарей нет!

— Патти! Это Филли, а не хоррор! — девчонка застонала. — Но если ты такая трусиха…

Телефон пискнул тонко и раздражённо.

— Маршрут перестроен, — сказала она уже другим голосом, подражая навигатору. — Поздравляю, мы официально трусихи.

Они засмеялись и ушли.

Джесси стоял неподвижно, пока стрёкот каблуков и смех не растворились в вечернем шуме улицы. Потом отпустил крышку и ударил себя по голове. Прямо по капюшону. Раз, другой.

— Плохо. Плохо!

Надо было собраться и закончить работу.

Это была знакомая работа. Клининг — это алгоритм. Ему часто приходилось снимать паркет, когда пятна нельзя было оттереть химией или сильным напором воды. Тут то же самое.

Он оглянулся. Переулок выглядел как скотобойня. От того места, где лежало тело, до самого канализационного люка тянулась недвусмысленная, жуткая полоса размазанной крови.

Джесси вернулся к месту убийства и обошёл его по широкой дуге. Он нашёл у стены оторванную пуговицу, кусок белой ткани, застёжку часов. Всё, что находил, он собирал и сбрасывал в канализационный люк. Закончив, Джесси поставил чугунный диск на место.

У него не было ни хлорки, ни шланга с водой. Это был самый грязный, самый неправильный его день.

Но… у него были мусорные баки. Огромные, переполненные контейнеры. Это как снять паркет, верно? Просто он будет снимать улицу и укладывать новую сверху.

Джесси метнулся к ним. Его огромные руки, всё ещё перепачканные в крови, вцепились в толстый пластик первого попавшегося мешка. Он рванул его в стороны так, что полиэтилен с треском лопнул.

На асфальт вывалилось гниющее месиво: кофейный жмых, остатки прокисшего риса, пережаренное масло с фритюра, окурки и какие-то мокрые салфетки.

Джесси схватил этот разорванный мешок за края и, как огромную грязную швабру, потащил его прямо по кровавой полосе к люку. Он распорол ещё один мешок. Высыпал содержимое прямо на то место, где убил мужчину, щедро затаптывая всё это тяжёлыми рабочими ботинками. Кровь на асфальте исчезла под слоем влажной, вонючей грязи и битого стекла от пивных бутылок.

Джесси упёрся руками в тяжёлый металлический мусорный контейнер на колёсиках. Мышцы вздулись, и он с глухим скрежетом покатил его вперёд, накрывая массивным железным дном самую большую кровавую лужу у стены.

Скрежет металла ударил по ушам, но Джесси вытерпел. Ради чистоты нужно было терпеть.

Теперь переулок выглядел не как место зверского убийства, а как обычная помойка, где кто-то просто уронил и растоптал мусор. Крови здесь больше не было. Была только грязь.

Джесси снова взглянул на девушку.

Теперь, когда красный шум сменила тупая усталость, он увидел, что она совсем не похожа на его маму, но ему всё равно стало страшно, что она умрёт. Он аккуратно подошёл ближе и снова её проверил. Она негромко застонала, наполовину приходя в себя от вони, которую теперь источал Джесси.

Как ей помочь? Он мало что мог. Тогда он подумал и достал деньги. Несколько купюр из кармана мёртвого мужчины. Ей тоже нужны деньги.

Наверное.

Всем тихим женщинам нужны деньги.

— Он больше не будет, — сказал Джесси.

Было пора заканчивать. Джесси достал из джинсов салфетки, вытер свои руки, взял вторую и вытер упаковку салфеток очень-очень тщательно и прижал ею оставленные девушке деньги, чтобы их не разметало ветром.

Это была небольшая дорожная упаковка Clorox. На упаковке было написано, что они убивают 99,9% бактерий и вирусов. Они слегка щипали места ранок на его руках. Джесси понадеялся, что если эти салфетки так хорошо справляются с вирусами, то с отпечатками, наверно, тоже.

Он почти ушёл, но спохватился и, ругаясь, схватил остывший бумажный пакет с тайской лапшой — чистый, он ведь поставил его очень аккуратно, в сухое место. Оставлять свой мусор было нельзя. На пакете было имя ресторана, внутри был чек. Его знали в ресторане. Женщина за стойкой улыбалась ему иногда, и он не хотел, чтобы с ней были проблемы.

Потом он снял с себя испачканный худи, повязал на талии и вернул на голову наушники.

Гроза над полем в них сменилась классической музыкой с наложенным поверх звуком дождя. Неплохо. Внутри постепенно становилось тише, и тише, и лучше.

Джесси неспешно пошёл к фургону. Так говорили в одном видео про животных: нельзя бежать, если не хочешь, чтобы тебя заметили. Надо идти обычно.

Он и был обычным. Просто мужчина, трудяга, потный после рабочего дня, с пакетом тайской еды в руке и золотыми часами мертвеца в кармане.

Джесси открыл дверь, сел внутрь и сразу закрылся, снял респиратор, включил кондиционер. Когда воздух коснулся лица, он вдруг понял, что плачет.

Ему очень сильно захотелось к Саре. Чтобы она положила руки ему на голову, сказала, что он всё сделал правильно, и выключила этот ужас внутри. Но до её «смены» оставалось ещё пять долгих дней и ночь, а заявляться без расписания было нельзя. Были правила.

Она спит. Или работает. Может быть, пьёт вино. Может быть, кормит Наггетс.

Джесси прерывисто вздохнул и, ссутулившись, сунул руки под бёдра, чтобы они ничего больше не сделали, ни плохого, ни хорошего.

В салоне растекался запах тайской лапши и мусора.

— Я плохо сделал, — сказал он в пустой фургон. — Но тихо.

Тело пропавшего бизнесмена найдено в канализационном коллекторе

Филадельфия, 18 июня 2026 года

Полиция расследует смерть мужчины, исчезнувшего три дня назад после посещения клуба в центре Филадельфии.

Тело мужчины, числившегося пропавшим с вечера понедельника, было найдено утром в четверг работниками городских коммунальных служб в одном из участков старой канализационно-ливневой системы Филадельфии.

По данным Управления полиции Филадельфии, тело обнаружили после того, как несколько заведений на соседней улице сообщили о сильном запахе и проблемах со стоком после ночных ливней. Работники городского департамента водоснабжения вскрыли технический люк примерно в 8:40 утра и обнаружили тело в коллекторе ниже по течению от места предполагаемого исчезновения.

Первоначально личность погибшего установить не удалось: при нём не было документов, бумажника и других предметов, позволявших быстро провести опознание. Кроме того, по словам источников, состояние тела затруднило визуальную идентификацию.

После стоматологический экспертизы полиция подтвердила, что погибший опознан как 34-летний Лэндон Уиткомб, предприниматель и младший партнёр компании Whitcomb & Vale Properties.

Последний раз Уиткомба видели поздно вечером 15 июня возле ночного клуба в районе Каллоухилл. По словам представителей семьи, он не вернулся домой и не выходил на связь с утра вторника.

Официальная причина смерти пока не названа. В полиции сообщили лишь, что на теле были обнаружены признаки насильственной смерти, а расследование передано отделу убийств.

Несколько источников, знакомых с ходом расследования, утверждают, что травмы погибшего «не соответствуют падению или несчастному случаю». Один из собеседников издания описал состояние тела как «крайне тяжёлое» и сообщил, что следствие рассматривает версию нападения. Полиция не комментирует эти данные.

Следователи также не исключают, что преступление могло быть связано с ограблением: по предварительным данным, при погибшем не обнаружили часов, наличных денег и бумажника. При этом источники подчёркивают, что характер полученных травм может указывать на «личный или крайне яростный» характер нападения.

Полиция изучает записи камер наблюдения с близлежащих заведений и парковок, а также опрашивает посетителей клуба и сотрудников ресторанов в районе. Особый интерес представляет временной промежуток между 11:30 вечера и полуночью в понедельник.

Один из сотрудников соседнего кафе сообщил, что в тот вечер в районе было «шумно, как обычно», и никто не обратил внимания на возможную ссору.

— Здесь каждую ночь кто-то кричит, смеётся, ругается, — сказал он. — Ты просто учишься обходить переулки.

Полиция также разыскивает женщину, которая, по предварительным данным, могла находиться с Уиткомбом незадолго до его исчезновения. Её личность не установлена.

Семья Уиткомба выступила с кратким заявлением через адвоката, попросив о приватности и «полном, тщательном расследовании обстоятельств трагической смерти Лэндона».

Уиткомб был женат, бездетен. Компания Whitcomb & Vale Properties владеет несколькими объектами коммерческой недвижимости в Филадельфии и пригородах.

Полиция просит всех, кто находился в районе улицы Каллоухилл и прилегающих кварталов поздно вечером 15 июня, связаться с отделом убийств Управления полиции Филадельфии.

Расследование продолжается.

Лотерейный билет

Филадельфия, 18 июня 2026 года, за четыре дня до.

Детектив Константин Дрю покачал головой и со смешком отодвинул газету от своей чашки.

На экране его телефона, лежащего на липком столике дайнера, снова вспыхнуло уведомление. «Входящий: капитан Рамирес». Рядом мигала красная иконка: 5 пропущенных.

Конни сбросил вызов и перевернул телефон экраном вниз. Уголок его губ дёрнулся в лёгкой, почти хищной полуулыбке.

За последние два года в Филадельфии находили мужчин и похуже. У них часто не хватало зубов, порой даже конечностей, а вместо имён в рапортах годами висело «Джон Доу». И телефон Конни тогда молчал. Ничьи безутешные родственники не обрывали линию капитана каждые сорок минут с истеричными: «Почему город до сих пор не перевернули вверх дном?!»

Но у этого были часы, фамилия и отец, который играл в гольф с окружным прокурором, поэтому теперь все очень хотели справедливости. Весь полицейский департамент Филадельфии был на ногах, и у каждой пары этих ног был зад в мыле.

Это было ему на руку. Они хотели голову зверя на блюде, а Конни хотел повышения. Quid pro quo. Идеальная сделка.

Конни поднял взгляд и сделал глоток чёрного кофе. Здешнее варево на вкус напоминало жжёную резину, но ради симпатичной официантки в розовом фартуке можно было и потерпеть. Он поискал её глазами.

Сара Бейкер вышла из кухни с подносом для соседнего столика, поставила перед посетителями два молочных коктейля с густыми взбитыми сливками и классической полупрозрачной вишенкой сверху и вернулась к стойке.

Ему нравилась Сара Бейкер.

Конни вообще любил вот таких женщин: простых, женственных, без агрессивной независимости, без вечной драмы и разговоров о личных границах. Только простая, понятная, почти дешёвая эстетика, от которой приятно теплело внизу живота.

Он засмотрелся.

Пережжённый блонд подчёркивал тёмные отросшие корни. На её губах блестела слишком розовая помада, а стрелки на веках были нарисованы так густо, словно она всё ещё пыталась быть похожей на поп-звёзд из нулевых. Эдакая Бритни Спирс из Техаса. Униформа дайнера сидела на ней так тесно, будто она лично ушивала её по бокам в своей крошечной съёмной квартирке, чтобы точно не остаться без чаевых. Да, фигурка у неё была классная: сиськи — твёрдая D, бёдра под короткой юбочкой упругие, без грамма целлюлита, не то что у женщин его возраста, — но будем откровенны, в Филли таких фигурок на каждом углу пруд пруди.

Она выглядела как классическая провинциальная мечтательница, приехавшая из какой-нибудь дыры с гитарой и амбициями, но в итоге обнаружившая, что большой город сжирает таких, как она, на завтрак.

И Конни это чертовски заводило.

С такой не нужно строить из себя джентльмена 24/7 — достаточно приветливо улыбнуться, оставить сверху двадцатку, устало потереть переносицу и пожаловаться на тяжёлый бракоразводный процесс. Такие, как Сара, обожают спасать «сложных» белых воротничков, втайне надеясь, что это их счастливый лотерейный билет в лучшую жизнь.

Конни наблюдал, как она смахивает влажной тряпкой крошки, и прикидывал в уме, сколько свиданий ему понадобится, чтобы затащить её в свою полупустую квартиру с неразобранными коробками. Одно? Максимум два.

Сара выпрямилась, смахнула с лица непослушную светло-жёлтую прядь и, поймав его откровенный взгляд, улыбнулась.

— Подлить кофе, детектив? — крикнула она через зал, берясь за стеклянный кофейник.

— Был бы очень признателен, Сара. — Конни улыбнулся в ответ своей самой мягкой, обезоруживающей улыбкой хорошего парня.

Сара подошла с кофейником, оставляя за собой тонкий запах ванильного спрея для волос, жареного бекона и чего-то цветочного, слишком сладкого для утра в дайнере у дороги. Наверно, дезодорант.

— Признательность принимается наличными, — подшутила она и долила ему кофе до самого края кружки. В разрезе её блузы Конни успел оценить ровный загар.

Конни хохотнул.

— Обязательно.

— Выглядите так, будто не спали неделю, детектив, — сочувственно произнесла Сара. В её голосе звучала заботливая, слегка воркующая интонация, которая только что увеличила размер её чаевых.

— Ты даже не представляешь, Сара. Город сходит с ума. А когда город сходит с ума, мы, копы, забываем, как выглядит собственная кровать. — Он сделал паузу, намеренно задержав взгляд на её лице, чтобы она успела зафиксировать слово «собственная», подразумевающее, что эта кровать пуста и холодна. — Иногда мне кажется, что я просто тону в этом дерьме.

Сара сочувственно цокнула языком, продолжая держать кофейник. Её взгляд скользнул по сложенной газете, где крупным шрифтом чернел заголовок об убитом бизнесмене.

— Это из-за того парня из клуба? — спросила она, округлив глаза. — В новостях с самого утра только об этом и говорят. Кошмар какой-то.

— О, новости не знают и половины того, что там было на самом деле. — Конни откинулся на спинку красного дерматинового диванчика, небрежно постукивая пальцами по столешнице. — Пресса пишет «изувеченное тело». Они не пишут, что этот ублюдок, кем бы он ни был, буквально разобрал парня на запчасти голыми руками.

Сара замерла. Конни с удовольствием наблюдал, как её грудь замерла на вдохе.

— Голыми руками? — переспросила она. Голос дрогнул, став чуть тоньше. — Но как...

— Я не должен об этом говорить…

— Обещаю никому не говорить!

Сара мило перекрестила себе грудь, и Конни усмехнулся и понизил голос, подавшись вперёд.

— Животное просто взяло и оторвало ему нижнюю челюсть. Изуродовало до неузнаваемости, а потом запихнуло в коллектор, как кусок мяса.

Стеклянный кофейник в руках Сары дёрнулся. Горячая тёмная капля сорвалась с носика прямо на край блюдца, брызнув на безупречно чистый манжет рубашки Конни.

— Ох, боже мой! Простите! Простите, детектив, я такая неловкая, — Сара поспешно схватила бумажную салфетку из диспенсера и принялась судорожно промокать пятно на столе, не решаясь дотронуться до его рубашки.

Конни видел, как краска мгновенно сошла с её лица. Под слоем тонального крема и румян проступила мертвенная бледность. Её пальцы, сжимавшие салфетку, заметно дрожали.

Бинго.

Она была в ужасе. Она была шокирована жестокостью большого, тёмного мира, о котором он ей только что поведал. И теперь он, Константин Дрю, рыцарь с табельным «Глоком» на поясе, мог её утешить.

Вот только страх её был настоящим, осязаемым, густым. Это Конни понял сразу, как и то, что он перегнул палку. Одно дело — набивать себе цену, другое — доводить хорошенькую девушку до нервной дрожи. Укол стыда был внезапным и сильным — и вот Сара Бейкер перестала быть просто розовой помадой, тесной блузкой и хорошими ногами. Стала просто испуганной, хрупкой женщиной, которой он зачем-то вывалил подробности расчленёнки за утренним кофе.

Конни мягко, но уверенно перехватил её дрожащую руку, накрыв её своей тёплой, сухой ладонью. Сара вздрогнула всем телом и подняла на него глаза.

— Эй, тише. Всё в порядке, манжет отстирается, — поспешно, почти виновато сказал он. — Я не хотел тебя напугать. Не думай об этом. Мы поймаем его.

Сара сглотнула, медленно кивнув. Она осторожно высвободила руку, но не отстранилась, продолжая смотреть на него расширенными глазами.

— Вы... вы уже знаете, кто это сделал?

— Пока нет, — честно признался Конни. — Но мы его достанем. Такие психи всегда ошибаются. Они не могут остановиться.

Сара прикусила нижнюю губу. Её зрачки стремительно метались туда-сюда, изучая его лицо, — маленькие, чёрные точки в удивительном, пронзительно-синем цвете радужек. Кажется, это был её настоящий цвет глаз — Конни, приглядевшись, не заметил краёв контактных линз.

— Вы, должно быть, очень устаёте, детектив, — пробормотала она, опуская взгляд на свои руки. — Возвращаться домой после такого... Это, наверное, невыносимо.

— Да уж. — Конни тяжело вздохнул, бросив взгляд на телефон.

Его обеденный перерыв заканчивался, и скоро надо было возвращаться в этот рабочий ад.

Игнорировать звонки от начальства — плохой тон для того, кто хочет повышения, но видит Господь, если он снова услышит от Рамиреса «Где тебя носит, Нэнси Дрю?!», то уволится к чёртовой матери раньше, чем получит сержанта.

Сара снова посмотрела на него. Теперь в её глазах, помимо страха, появилась та самая мягкая, тягучая женская жалость. Конни почувствовал, как неловкость его отпускает.

— Может быть, вам просто нужно выпить кофе не в рабочей обстановке, детектив? И не этот ужасный кофе из нашей кофеварки, а нормальный.

Дрю аж замер, неверяще моргнув. Потом медленно, искренне улыбнулся.

— Знаешь, Сара, это лучшая идея, которую я слышал за всю неделю! Я заканчиваю смену в восемь. Если ты не против составить компанию...

— Я заканчиваю в девять, — быстро ответила она, поправляя выбившуюся прядь.

— Отлично. Девять — это отлично. Тогда… можешь оставить мне свой номер?

Сара была очень мила и номер оставила без всяких кокетливых ужимок, вбив в его разблокированный телефон цифры. Немедленно нажала кнопку вызова, чтобы номер сохранился и у неё, — и эта её деловитая практичность тоже ему понравилась. В последний раз, когда он брал номер у девушки в баре, оказалось, что ему дали номер городской службы ветконтроля. Ужасное чувство юмора было у той девчонки, хотя Конни и оценил иронию.

Допив кофе, Конни достал из бумажника новенькую хрустящую двадцатку и аккуратно положил её на стол, прижав солонкой.

Его телефон снова завибрировал, жужжа на столе. Капитан Рамирес не сдавался.

— Пора спасать город, — усмехнулся Конни, поднимаясь с диванчика, расправляя плечи и привычным жестом поправляя воротник рубашки. — Береги себя, Сара. И если увидишь большого страшного парня с двенадцатым размером ноги — сразу звони мне.

— Обязательно, детектив, — улыбнулась она, прижимая к груди пустой поднос.

Конни Дрю вышел из дайнера, сопровождаемый бодрым звоном дверного колокольчика. Жаркий, тяжёлый июньский воздух Филадельфии, пахнущий выхлопными газами и плавящимся асфальтом, ударил в прохладу дайнера влажной удушливой волной.

Детектив достал телефон и наконец нажал кнопку ответа.

— Слушаю, кэп. Уже в пути, — бодро произнёс он, уверенно шагая к своей машине.

Настроение было превосходным. Карьера шла в гору, пресса шумела, подкидывая ему идеальное дело для повышения, а сегодня намечался лёгкий, приятный, ни к чему не обязывающий вечерок с провинциальной дурочкой, которая смотрела на него как на Господа Бога и единственного защитника.

Конни Дрю считал себя умным человеком, но даже он не мог знать, что в ту самую секунду, когда он завёл двигатель своего седана, Сара Бейкер всё ещё стояла за стойкой дайнера.

Она смотрела в окно, провожая взглядом его отъезжающую машину, и улыбалась.

Она улыбалась широко, холодно и с надеждой, не имеющей абсолютно ничего общего с «лотерейным билетом в счастливую жизнь».

Совсем ничего.

Шанс

Филадельфия, 18 июня 2026 года, за четыре дня до.

Сара застыла за ламинированной стойкой, пальцы вцепились в край хромированной окантовки. Она смотрела, как серебристый силуэт седана Константина Дрю вливается в дрожащее марево полуденного трафика, и улыбалась так широко, что болели щёки.

Челюсть. Двенадцатый размер ноги. Следы.

Её тихий, предсказуемый монстр убил важную шишку прямо на улице и наследил так чудовищно неаккуратно, что ищейки взялись за него всерьёз.

Детектив Константин Дрю — боже, что за отстойное имечко! — сказал, что они его поймают, значит, Сара наконец выберется из этого дерьма.

Его посадят, закатают в бетон пожизненного, в этой Пенсильвании даже казнить нормально не могут из-за чёртовых мораториев, но плевать — главное, его запрут, и не будет больше никакой кастрюли кипящего масла, никаких воплей Наггетс, никакого страха, только свобода, свобода, свобода.

Это ведь не предательство. Нельзя предать того, кто держит тебя в заложниках.

Он был сам виноват, верно? Сам виноват — одно дело убивать по подворотням дилеров, сутенёров и алкашей, но он-то убил золотого мальчика!

— Сара! Столик семь просит счёт!

Резкий, гнусавый лай голоса Джун разрезал статику у неё в голове. Сара вздрогнула, рука инстинктивно выхватила блокнот заказов из кармана фартука.

— Бегу-бегу!

Дальше день пошёл почти нормально, и от этого было ещё страннее.

Кофе, две порции фирменных хрустящих крылышек с ранчем. «Милая, а насколько острый у вас сэндвич “Адский” с хабанеро? А это настоящий филадельфийский чизстейк или вы используете эти дрянные стейк-аммс?»

Старик у окна, как всегда, оставил ей три четвертака и конфету — в этот раз ананасовую, — а молодая мать с ребёнком — десятку, потому что её сын размазал кетчуп по столу, но зато сказал Саре, что она похожа на принцессу.

Телефон в кармане фартука завибрировал, когда до встречи с Конни Дрю оставалось пять часов, а её миленькая розовая форма уже пропотела вдоль позвоночника и под руками, хотя в дайнере кондиционер работал на шестидесяти восьми градусах по Фаренгейту.

Сара украдкой глянула на экран. Входящие сообщения в чате «Spicy Girls».

МЭДДИ: ты сегодня после смены к нам? Лайла привезла образцы краски.

ЛАЙЛА: если вы выберете бежевый, я сожгу это место до открытия.

МЭДДИ: молись, чтобы наша блонди не выбрала розовый

ЛАЙЛА: только не барби-розовый!

Сара прислонилась головой к холодной нержавейке автомата с газировкой, и из горла вырвался настоящий, непрошеный смех. Эти две прекрасные, ничего не подозревающие идиотки третий вечер подряд готовы подраться из-за оттенка стен в комнате для детского вокала.

Их студия, где Сара будет преподавать вокал, Лайла — хореографию, Мэдди — рисование.

Раскройте чакры, филадельфийские домохозяйки, приводите детей, обретите свой голос, найдите сообщество по интересам! Каждый четверг — приглашённый специалист! Тренинги от сексологов, йога-коучей, детских психологов и юристов по разводам!

Их чёртова, настоящая, почти открытая студия.

Договор аренды двухэтажного пространства в кирпичном здании в Фиштаунe был подписан и оплачен на три месяца вперёд. В углу уже стояли складные стулья и пара нелепых, слишком ярких кресел-мешков, у стены — старое пианино, которое Лайла нашла за смешные деньги у какой-то вдовы из Джермантауна. На окне лежала стопка флаеров, была оплачена реклама у местечковых блогеров и подготовлены промоакции в честь открытия, а просекко для вечера открытия уже ждало в багажнике Мэдди.

Сара очень, очень старательно не думала о том, что ничего из этого не было бы, если бы её ночной гость не подкидывал ей крайне щедрые «чаевые» после своих исповедей. Бугай мог за раз принести охрененно кругленькую сумму. Один раз он «выключил» торговца синтетикой, работавшего на складе возле железнодорожных путей в Кенсингтоне, и принёс полторы тысячи баксов, гордый, как чёртов троглодит, забивший мамонта для своей самки.

Сара быстро набрала:

САРА: Я сегодня не смогу. Планы нарисовались.

МЭДДИ: какие планы?

ЛАЙЛА: она трахаться идёт, индекс уверенности 100%

Сара фыркнула.

САРА: Я иду пить нормальный кофе с нормальным копом.

Ответ пришёл мгновенно.

МЭДДИ: САРА.

ЛАЙЛА: охренеть!

МЭДДИ: это тот, который смотрит на тебя как на мясо?

ЛАЙЛА: это тот, который «разведён, но горяч» + стабильный оклад?

САРА: Оба утверждения верны.

ЛАЙЛА: бери!!

МЭДДИ: не бери. сначала узнай, не псих ли он.

Сара посмотрела на это и почти рассмеялась.

Псих ли он?

— Господи, Мэдс.

Она засунула телефон в карман юбки, уложила три тяжёлые керамические тарелки с куриными стрипсами вдоль левого предплечья и вернулась в зал, лавируя сквозь вечерний наплыв клиентов с отточенной, автоматической грацией.

Звон посуды. Пережаренный бекон. Часы над кассой.

Шесть десять.

Семь.

Семь тридцать пять.

Она встретится с Конни, будет милой, даст ему почувствовать себя сильным, усталым, нужным и мягонько узнает, как протекает расследование, может, похлопает ресницами и скажет что-нибудь про фургон, или про клининг, или про то, что такой-то парень с двенадцатым размером ноги, наверно, должен быть настоящим здоровяком.

И даже если она ничего не узнает, Конни… Ну, он был неплохим вариантом, тут сучка Лайла была права. Саре нравились его хитрые глаза за очками и то, как его падающие на лоб волосы отдают яркой, почти апельсиновой рыжиной в свете солнца. Симпатяга. Эдакий Ник Уайлд из «Зверополиса», но без фурри и с хорошей страховкой.

Неважно, на самом деле. Даже будь он уродцем с гнилыми зубами — Сара бы всё равно пошла с ним на свидание, потому что чего только не сделаешь ради свободы, верно? Бог свидетель, в прошлом она отдавала куда больше ради вещей, которые значили куда меньше.

Может быть, у полиции уже есть имя. Может быть, у них есть номерной знак с камеры дорожного движения рядом с заведением. Может быть, весь этот кошмар разрешится сам собой, без того чтобы ей пришлось пошевелить хотя бы пальцем. От этой мысли у неё едва не подкосились ноги, и Сара рассмеялась слишком громко над шуткой дальнобойщика, который расплачивался за пирог.

А потом она стояла у кассы, пересчитывая мелочь из банки для чаевых, и вдруг подумала:

Он же заговорит.

Монеты высыпались из её пальцев и звонко рассыпались по полу.

— Чёрт, — прошипела Сара. — Дерьмо.

— Ты чего? — спросила Джун из-за стойки.

— Всё окей.

Руки тряслись так сильно, что она едва могла загнать раскатившиеся монеты к плинтусу.

Он же заговорит, мать его!

Господи, какой же она была дурой.

Он же три года приходил к ней именно потому, что не мог молчать. Ему надо было говорить, вываливать из себя челюсти, мешки, каустик, кровь, чужие голоса, красный звук — всё это мерзкое, липкое, невозможное дерьмо, пока Сара сидела на кухонном стуле, гладила его по голове и делала вид, что её не тошнит от ужаса.

А полиция посадит его в комнату с белыми стенами, включит лампы, начнёт задавать вопросы. Конни Дрю сядет напротив и скажет: «Рассказывай, парень».

И он расскажет. Не сразу, может быть. Он будет раскачиваться взад-вперёд, будет рычать, будет зажимать уши и кричать про свет или гул кондиционера. Он попросит наушники, а потом попросит Сару — и всё, ей крышка.

И в тот миг, когда это её имя сорвётся с его губ, штат Пенсильвания увидит не бедненькую маленькую официантку, оказавшуюся в ловушке у монстра, нет. Какой там обязательный минимум по Разделу 18 за три года управления операционным денежным потоком действующего серийного убийцы и отмывания его кровавых «чаевых» через легальный бизнес? А за то, что она просто слушала это и никому ничего не сказала? Двадцать лет? Пожизненное без права на условно-досрочное?

Ну уж нет. Она только начала жить после всего дерьма, что на неё свалилось после того, как она разругалась с родителями и уехала из Монтаны покорять Большое Яблоко. Сначала был Нейтан с его вечными «детка, я всё отыграю» и «ну займи у кого-нибудь, ты же умеешь разговаривать с людьми», потом его долги почему-то стали её долгами и начались ночные выступления в клубах, а потом в бурлеске, где она как раз познакомилась с Лайлой, — всё, лишь бы расплатиться, лишь бы выжить, лишь бы выползти из жопы, в которую её посадил бывший муженёк.

Два месяца она таскала разноцветный порционный яд через клубы Олд-Сити — аккуратные, безобидные маленькие пакетики, похожие на индивидуальные саше с сахаром. Она делала вид, что не знает, что это, улыбаясь мальчикам с расширенными зрачками и девочкам, которые смеялись слишком громко, а потом блевали в раковины туалета грёбаной радугой.

Она выбралась. А теперь что?

Паковать жизнь в два чемодана? Бежать в никуда, потому что какой-то фрик с респиратором не смог удержать свои ручищи при себе?

Нет.

Или да.

Чёрт, она не знала.

Сдать его. Нет, прикрыть его. Сбежать. Остаться?..

Все варианты были одинаково дерьмовыми.

— Сара? Эй, милая, ты совсем побледнела! Дыши!

Сара ссыпала липкую мелочь обратно в банку из ладоней и сердито задышала. Грудь ходила ходуном.

— Я в порядке.

— Ты уверена? Тебя трясёт. Может, передохнёшь? Тебе явно нужен глоток свежего воздуха!

Ей был нужен Конни Дрю.

К тому моменту, когда полиция подойдёт к ночному гостю достаточно близко, Сара успеет решить, куда толкнуть их — к нему или от него.

Она вытерла лоб.

— Ммм. Да. Да, наверно… Что-то… подустала немного. Прикроешь, окей?

— Иди. Не парься.

Джун обеспокоенно проводила её взглядом. Сара сбросила фартук и быстрым шагом ушла в сторону кухни, а оттуда — к служебному выходу. Он вёл в узкий проход между дайнером и кирпичной стеной соседней химчистки — как раз той, о которой она рассказывала своему ночному гостю.

Свежего воздуха там, разумеется, не было. Был горячий пар от вытяжки, вонь старого фритюрного масла и кислый запах мусорных баков. Солнце стояло высоко, плавя город и превращая переулок в настоящую финскую сауну.

Сара прислонилась спиной к шершавой кирпичной стене, зажмурилась и сделала глубокий, судорожный вдох. Дверь за её спиной снова скрипнула.

— Эй, princesa?

Рауль, повар на линии, стоял рядом в своём заляпанном жиром белом фартуке и протягивал ей запотевшую ледяную банку Coca-Cola. Крупные капли конденсата стекали по красному алюминию, капая на его кухонные кроксы.

— Бери. Не вздумай падать в обморок в мою смену, nena.

— Да жива я, что вы все всполошились-то, — пробормотала Сара, но банку всё равно взяла.

Металл приятно обжёг пальцы холодом. Она прижала жестянку к виску, чувствуя, как ледяная волна немного остужает пульсирующую боль в голове.

— Дай угадаю: мужчина, коп или арендодатель? Потому что такое лицо бывает только после одного из трёх.

Рауль зыркнул на неё, прислонился к противоположной стене и, доставая из нагрудного кармана помятую пачку Newports, вытянул сигарету, щёлкнул зажигалкой и затянулся, выпуская струю сизого дыма в душное марево переулка. Сару замутило от запаха.

— Пошёл ты, Рауль, — прохрипела Сара, открыла баночку и сделала один короткий глоток, щедро хлебнув пены. От холода и газа защекотало в носу.

— Жара, — протянул он, разглядывая затянутое дымкой белое небо между блоками. — Восемьдесят восемь по Фаренгейту. Синоптики дождь обещали, и где он, м?

Телефон снова завибрировал в кармане юбки. Новое сообщение с нового номера.

КОННИ ДРЮ: Всё в силе на вечер? Я могу заехать за тобой к девяти.

Сара уставилась на зелёный пузырь сообщения.

Рауль наклонился, бесстыже подглядывая через плечо.

— О-о-о. Это тот рыжий детектив?

— Займись своими тарелками.

— Окей-окей! Но запомни: хорошие девочки не садятся в машины к копам.

— Рауль.

Сара быстро набрала:

САРА: Лучше встретимся на месте. Надо заехать кое-куда. Скинь адрес?

Через несколько секунд всплыл ответ.

КОННИ ДРЮ: Ок. Знаю отличное место недалеко от Риттенхауса. Там нормальный кофе и приличный виски, если день совсем не задался.

Следом пришла геометка.

Сара скопировала её, открыла чат «Spicy Girls» и отправила туда.

САРА: Вот адрес. Если я не напишу до 11:30, звоните.

ЛАЙЛА: о, пошёл секси-протокол безопасности

МЭДДИ: ???

МЭДДИ: Сара.

О нет. Сара закрыла глаза. Конечно, Мэдди…

Она даже мысль не успела закончить — телефон зазвонил. Надо было оставить его в подсобке, может, хоть это помогло бы немного перевести дух.

— Чёрт. — Она ответила, прижимая телефон к уху, пока Рауль наблюдал с откровенным весельем. — Мэдс, я на смене.

— Ага, да, похер, — ответила Мэдди без приветствия. На фоне стучало что-то металлическое — наверное, она таскала по половицам студии очередную старую мебель. — Что происходит?

— Ничего не происходит.

— Угу. Именно поэтому ты прислала адрес, время и «если я не напишу». Он что, реально псих?

Рауль рядом выразительно округлил глаза — типа, я же говорил, — а потом крикнул в микрофон:

— ОН НАВЕРНЯКА СКОРПИОН!

Сара пнула его кроссовком по голени, заставив отпрыгнуть назад с хохотом.

— Всё окей. Я просто хочу, чтобы вы знали, где я, — сказала Сара. — Нормальный план безопасности. Женщины так делают. Это феминизм. Сестринство!

— Сара. Воняет.

— Что?

— Воняет лживой сучкой.

Сара прижала свободную руку ко лбу и прикрыла глаза.

Где-то за стеной дайнера Джун крикнула на повара, повар крикнул в ответ, зазвенела посуда. На авеню грузовик доставки влетел колесом в выбоину с металлическим бухом. Мир просто продолжал вращаться, совершенно не замечая, что она стоит рядом с вытяжкой и пытается вычислить, как избежать федерального обвинения в сговоре.

— Я выпью с ним по коктейлю, Мэдс. Побуду нормальной, посмотрю его тупые фотки в телефоне, а потом вернусь к себе в квартиру. Вот и весь план.

Рауль перестал делать вид, что не слушает.

— Ты звучишь так, будто тебе страшно.

— Мне и должно быть страшно. Ты новости не читаешь? Какой-то мужик разорвал человеку лицо в трёх кварталах от места, где я сплю.

В трубке снова зашумело. Мэдс вскрикнула, и в трубке раздался голос Лайлы:

— Крошка, слушай меня внимательно. Если что-то покажется стрёмным, ты говоришь «барби-розовый», и мы приезжаем с монтировкой.

— У тебя есть монтировка?

— У меня есть Мэдс.

В броне Сары появилась маленькая, настоящая трещина. Она коротко, бездыханно рассмеялась.

— Барби-розовый, серьёзно?

— Барби-розовый.

— Ладно, — сказала Сара. — Барби-розовый.

— И геолокацию включи, — рявкнула Мэдди в микрофон.

— Да, мам.

Сара закатила глаза, но открыла настройки и включила общий доступ к геопозиции. Вверху экрана появилось маленькое уведомление: «Теперь вы делитесь своей геопозицией в реальном времени с...»

— Всё. Готово. Теперь довольны?

— Хорошая девочка, — сказала Мэдди.

Сара замерла.

На одну ужасную секунду переулок исчез.

Запах старого сала, шипение пара из химчистки, гравий под подошвами — всё растворилось в абсолютном ничто.

Вся вселенная схлопнулась до одной комнаты: её маленькой тёмной кухни. В мире не осталось иных ощущений, кроме давящего веса массивной головы на её коленях, и никакого больше звука, кроме низкого мужского голоса:

Ты хорошая, Сара. Я никогда не оторву тебе челюсть.

Она резко вдохнула.

— Мне пора, — сказала она. — Столики сами себя не обслужат.

— Хорошо, милая. Держи нас в курсе.

Сара закончила звонок прежде, чем они успели добавить что-то ещё.

Без обязательств

Филадельфия, 18 июня 2026 года, за четыре дня до.

— Знаешь, в чём проблема мужчин нашего возраста, Сара? Мы перестаём мечтать. Мужчинам вообще на мечты отводится очень мало времени. Сначала «это для детей», а затем мечтающий мужчина внезапно становится мужчиной в кризисе среднего возраста.

Сара прыснула в свой клубничный дайкири.

За окном прошла поливалка, и в ресторане запахло мокрым асфальтом, как после грозы.

Ресторанчик возле Риттенхаус-сквер был из тех мест «среднего класса плюс», где всё ещё можно было заказать картофель фри, но и лобстера тоже. Внутри было прохладно и приятно: медные светильники, бутылки на барных полках, тихий соул из динамиков, настоящие свечи, живые лилии у каждой салфетницы, а за соседним столиком всё равно кто-то варварски ел наггетсы руками, макая их в кетчуп.

Сара лобстера не взяла. Она лениво гоняла вилкой карбонару и почти не притронулась к овощному салату, и эта её скромность показалась Конни до того милой, что он окончательно решил: счёт оплатит сам.

В голубых джинсах и вязаном кроп-топе с открытым животиком Сара была чудо как хороша.

— И о чём же ты мечтаешь? — спросила она, положив подбородок на костяшки пальцев.

Конни отрезал кусочек стейка, промокнул мясом натекший красный сок и сливочное масло и задумчиво промычал, неспешно, с наслаждением пережёвывая. Готовили здесь хорошо. Стейк был с корочкой, внутри розовый, ровно как надо; с него лениво стекала по тарелке тёмная винная глазурь.

— О всяком. Хочу увидеть мир. Попутешествовать.

— Мир — это очень конкретно, детектив. Прям весь?

Сара откинула уложенные мягкими волнами волосы с плеч. На них были веснушки, совсем мелкие, золотисто-коричневые, как сахар, припёкшийся на краю крем-брюле. Свет от маленькой лампы на столе ложился ей на кожу тёплым пятном, и в нём она вся казалась почти медовой.

Боже, вдруг понял Конни. Никакой линии загара.

Ни тонкой белой полоски от бретельки, ни следа купальника на шее. Неужели она загорает топлес? Где-нибудь на крыше, на старом пледе, с домашним лимонадом в пластиковой бутылке, раскинув руки навстречу зною, подставляя солнцу свою кругленькую, тяжёлую грудь с торчащими от ветерка сосками…

Внизу живота потеплело позорно быстро, и джинсы внезапно стали тесноваты в паху.

Вот же дрянь.

Он поспешно сменил позу, закинув ногу на ногу, чтобы скрыть этот слишком уж недвусмысленный салют её загару, и перехватил запотевший стакан с бурбоном. Лёд внутри сухо стукнул о хрусталь.

— Ну не весь. Италия, например. Амальфитанское побережье, — на этом моменте Сара одобрительно кивнула, и Конни заулыбался шире. — Взять напрокат открытый «Альфа Ромео» цвета спелой вишни, врубить какой-нибудь старый поп и катить по серпантину над самым морем.

Он сделал глоток бурбона и подумал, что, возможно, именно так должен выглядеть нормальный вечер. Ресторан, стейк, хорошенькая блондинка напротив, которая слушает так, будто ей правда интересно, а не эта стерва, которая пять лет назад обещала любить его в болезни и здравии, а при разводе забрала у него любимого пса, с которым даже никогда не гуляла дольше пятнадцати минут.

Вдруг чёртовски легко представилась Сара рядом, на сиденье этого воображаемого «Альфа Ромео»: чтобы на ней было тонкое платье с принтом в лимоны, на голове шляпа, на загорелом носике очки, одна рука ловит поток ветра.

Опасная это была мысль. С простыми женщинами тем и плохо — с ними слишком быстро становится комфортно. Настолько, что забываешь о бдительности.

Чёрт, Конни, не раскисай. Она просто официантка. Простушка, провинциалка, даже близко не из твоей лиги.

Сара подалась чуть вперёд, и он немедленно ответил тем же.

— А я вот всегда хотела увидеть Долину Монументов. Все эти красные скалы, и ещё... О, в Секвойя-парк побывать, конечно! Я имею в виду, ты видел, НАСКОЛЬКО они гигантские? Секвойи? Как грёбаный Эмпайр-стейт-билдинг, но, типа, без Великой депрессии!

Конни хохотнул и приподнял брови, аккуратно промокая губы тканевой салфеткой.

— Да ты у нас патриотка? Я тебе про европейскую классику, а ты про старые добрые Штаты.

— Ну, я простая девчонка, детектив.

Она подмигнула, и Конни невольно засмеялся, опустив взгляд в тарелку. Его нож скрипнул по тарелке, а Сара подобрала черри из салата пальцами и забросила его в рот.

— Окей, — произнёс он. — Тогда вот так, простая девчонка Сара Бейкер. Готова услышать великую тайну?

— А зачем ещё я здесь?

— Я хочу домик у озера. Где-нибудь в Мэне. Небольшой, но со своим причалом.

Где-то на улице коротко взвыла сирена, но быстро растворилась в городском гуле. Сара скользнула взглядом к окну и обратно к нему. Она сидела спиной к стене, Конни только сейчас это понял. Оттуда ей были видны и вход, и бар, и узкий проход к туалетам.

Забавная привычка для официантки, решил он. Наверное, профессиональное: всегда следить, кому что подлить и кто собирается уйти, не заплатив.

— Звучит как начало триллера, — заметила она. — Потом окажется, что это озеро — Кристал Лейк, и где-то на донышке на якорной цепи покачивается Джейсон Вурхиз.

— О, только не говори мне, что ты фанатка классических слешеров!

Сара рассмеялась — чересчур громко для ресторана, и на них обернулась пара человек. Его щёки потеплели ещё заметнее. Пожилая женщина у окна посмотрела на Сару поверх бокала белого вина с таким видом, будто смех был чем-то постыдным.

— А что такого? — Сара заговорщически подалась вперёд, коснувшись пальчиком соломинки в своём бокале. На губах у неё заиграла чертовски соблазнительная улыбка. — Какой твой любимый ужастик, детектив? Только не говори, что боишься темноты.

Конни хмыкнул, откидываясь на спинку стула и крутя в руках бокал с бурбоном.

— Поверь, милая, после того, что я вижу на работе каждый день, меня трудно напугать парнем в хоккейной маске. Но если выбирать… Пусть будет старый добрый Майкл Майерс. В нём есть какая-то… профессиональная неотвратимость. Настоящий синий воротничок от мира убийств. Пришёл, молча сделал работу, ушёл. А ты?

— О, у меня другие любимчики, — уголок её рта едва заметно дёрнулся. — Из тех, кто любит поговорить. Знаешь, поболтать по телефону перед тем, как выпустить тебе кишки.

— «Крик»? — Конни улыбнулся. — И какое же у тебя любимое правило выживания в хоррорах, Сара? Не ходить в подвал в одиночку?

— Я знаю все правила выживания в хоррорах, детектив, — она наклонилась над столом, и Конни пришлось расширить глаза, чтобы не уставиться на её бюст, уж очень соблазнительно она уложила его на стол. — Помнишь, что говорил Рэнди в «Крике»? «Ты никогда не выживешь в хорроре, если занимаешься сексом».

Конни подавился смешком.

Если Сара девственница, то он — зубная фея.

— Серьёзно? Не думал, что официантки в Филли цитируют Уэса Крэйвена.

— Я полна сюрпризов. Я бы ко всем этим правилам про «никогда не говори, что скоро вернёшься», про бухло и наркотики добавила бы ещё одно.

— Какое же?

— Никогда, ни при каких обстоятельствах не доверяй симпатичному парню.

Конни картинно прижал ладонь к груди, как раз туда, где под пиджаком прятался жетон.

— Эй! Я вообще-то коп. Я на стороне хороших парней!

— О, брось, Конни, — она сделала глоток через трубочку. — В кино копы всегда умирают первыми. Ну, или вторыми — сразу после чернокожего лучшего друга главного героя. Так что на твоём месте я бы не слишком рассчитывала на этот твой значок. Настоящие монстры его не боятся.

Как насмешливо это прозвучало, будто она проверяла, есть ли у него за очками и улыбкой что-то потяжелее обычного мужского трёпа.

Сара Бейкер, как выяснялось, была не совсем дурочкой.

— Настоящие монстры, — повторил он, отпив бурбона. — Интересная формулировка.

— Ну ты же понимаешь, о чём я. — Сара пожала плечом, снова лениво помешивая соломинкой клубничную кашицу на дне бокала. — В кино всё просто. Маска, нож, музыка такая: динь-динь-динь, сейчас кого-то прирежут. А в жизни, наверное, они выглядят как обычные люди.

Конни хмыкнул.

— Иногда.

— Иногда?

— Иногда они и выглядят как монстры. Ну, или уж очень сильно их напоминают. Я такого навидался…

— Например?

— О нет. Я не собираюсь портить тебе ужин.

— Мне интересно, — сказала она мягче.

В свете лампы её глаза казались синими до неправдоподобия. Она слушала так внимательно, что у Конни внутри что-то приятно расправило хребет, вскинуло голову, приосанилось и распушило пёрышки.

Конни поставил бокал на стол и провёл пальцем по холодному стеклу.

— Интересно ей, — усмехнулся он. — А потом скажешь, что я испортил тебе сон и откажешься от второго свидания.

— Это очень вряд ли.

Она сказала это тихо и мягко, и голос её стал ниже. Конни вздрогнул, как девственник на выпускном, когда её ступня в туфельке на звонкой тонкой шпильке внезапно коснулась его щиколотки под столом. Движение её ноги было медленным и намеренным. Каблук легонько скользнул по его брюкам вверх, потом вниз.

— Ладно, — Конни сдался и подался вперёд. — Сама напросилась.

Сара снова подпёрла подбородок костяшками, как будто он ей вот-вот сказку расскажет, а не ужасы убойного отдела.

— Ты говоришь про обычных людей. «Обычные» — они страшнее всего. Учитель математики, который душил проституток чулками, вёл шахматный кружок. Один тип работал страховым агентом, улыбался как ведущий утреннего шоу и хранил пальцы бывшей жены в морозилке между горошком и куриными наггетсами.

Сара поморщилась.

— Господи.

— Я же говорил.

Сара не убрала ногу. Напротив, она замерла, продолжая удерживать этот лёгкий, дразнящий контакт под столом, слегка шевеля носком туфельки.

— А самое… — она повела плечом, подбирая слово. — Не знаю. Самое такое, после чего ты правда подумал: боже, люди больные?

Конни бегло перевёл на английский: покажи мне шрам, детектив, докажи, что ты был близко к аду и вернулся.

Он допил бурбон и показал пальцами официанту, чтобы он повторил.

— Настоящие монстры чаще всего тупые и везучие, Сара. Никакого утончённого интеллекта Ганнибала Лектера, — наконец сказал Конни. — Обычные скоты с дефицитом внимания и избытком тестостерона. Их от нас отделяет только то, что у них напрочь отсутствуют тормоза.

Сара медленно кивнула.

— Тормоза?

— Большинство людей могут остановиться. Есть какая-то черта, что ли? Большинство людей её чувствуют, а убийцы её преступают. Есть те, кто раскаивается, типа когда убили один раз в жизни, случайно, по пьяни, — Конни пожал плечами. — Но серийники? Жадные, тупые и без тормозов. Даже не совсем люди, как по мне.

Он глянул на неё, чтобы проверить, не было ли это слишком, но Сара ловила каждое слово.

— Как тот парень из клуба? — спросила она.

Конни усмехнулся и кивнул официанту, что поставил перед ним новый запотевший стакан.

— Пресса уже пытается лепить из него какого-то призрака. «Зверь из переулка», тоже мне. А на деле? Скорее всего, аффект. Вспышка ярости. Да, он размазал парня так, что смотреть тошно. Но знаешь, что он сделал потом?

Сара замерла. Её вилка, которой она до этого лениво ковыряла остывшую карбонару, тихо звякнула о фарфор тарелки.

— Что? — шепнула она.

— Он запаниковал, — Конни улыбнулся, чувствуя, как пылает у него лицо от азарта и выпитого. — Он попытался убрать за собой, но не подумал о камерах на авеню, о свидетелях… О том, что в Филадельфии июнь — это сезон ночных дождей, и его жертва буквально всплывёт.

Сара сделала глоток дайкири. Соломинка в её бокале громко и некрасиво втянула воздух со дна — коктейль закончился. Она аккуратно поставила бокал на место.

— Значит, он уже у вас в руках? — спросила она так естественно, словно просто поддерживала светскую беседу.

— Скажем так: мы очень близко, — Конни многозначительно поиграл бровями. На самом деле Рамирез до сих пор драл всех в хвост и в гриву за отсутствие подозреваемых, но Саре об этом знать было не обязательно. — Он ещё и забрал часы и кошелёк жертвы. И часики не простые, а Rolex. Мы повяжем его сразу, как он попытается сдать их в ломбард.

Пальцы Сары на салфетке сжались так сильно, что бумага с тихим треском порвалась. Конни этого не заметил — его взгляд снова скользнул к глубокому вырезу её топа, где в тёплом полумраке соблазнительно поблескивала взмокшая кожа.

— В ломбард... — эхом отозвалась она. Её голос прозвучал как-то глухо. — И что, все ломбарды проверяются?

— Автоматически, — Конни небрежно махнул рукой. — Любая краденая вещь с серийным номером, вроде Rolex, всплывает в системе в ту же секунду, как оценщик вбивает её в компьютер.

Глаза Сары блеснули.

— Вот как…

Конни усмехнулся, заметив, что она не ест, не пьёт, вся натянута, как струнка, а у него уже шумит кровь в ушах, и заказал ей второй дайкири.

Чёрт. Бурбон знатно развязал ему язык, да? Он запоздало заткнул свой рот уже остывшим стейком.

— Сара Бейкер. Непростая ты девчонка. Вопросы задаёшь как репортёр.

Она моргнула, покраснела и со смехом прикрыла лицо ладонью.

— Иисусе. Ты прав! Извини.

— Не извиняйся. Тебе идёт. Я люблю настырных женщин.

Она покачала головой, будто смутилась, и Конни почувствовал себя совсем пьяным. Он положил ладонь на стол, ближе к её руке, но не коснулся, хотя многозначительно двинул к ней мизинцем.

— Эй. Я же сказал, мы его достанем.

Сара подняла на него глаза и улыбнулась.

— Я тебе верю, детектив.

Ну вот.

От этих слов в груди у Конни стало тепло и просторно. Он знал, что это глупо. Мужчина его возраста не должен таять от того, что хорошенькая официантка смотрит на него вот так, доверчиво и почти наивно распахнув ресницы.

Но, чёрт возьми, приятно было.

— Тогда давай договоримся, — сказал он. — Сегодня мы больше не говорим о трупах.

— Даже если я очень-очень попрошу?

Он рассмеялся.

— Особенно если очень попросишь.

— Жаль, — сказала Сара и потянулась к его бокалу. — А я только начала думать, что свидание с детективом — это как true crime подкаст, только с ужином и симпатичным ведущим.

Конни наклонил голову, глядя, как она отпивает его бурбон.

— Симпатичным?

— Не зазнавайся.

Она улыбнулась шире, и он наконец позволил себе коснуться её пальцев — легко, будто случайно, а потом всей ладонью сразу.

Сара не отдёрнула руку.

Ниже плинтуса

Филадельфия, 18 июня 2026 года, за четыре дня до.

К моменту, когда официант принёс счёт в маленькой чёрной папке, Сара признала Константина Дрю привлекательным, и, возможно, дело было во втором дайкири.

Вначале с этой его философией «я мечтатель» он слишком сильно напомнил Саре бывшего мужа, но эффект быстро прошёл. Конни не был идеальным, конечно: слишком любил слушать собственный голос и слишком легко говорил о страшных вещах, а на грудь её смотрел чуть чаще, чем в глаза. Но в глаза-то тоже смотрел!

Официант положил счёт на край стола, и Конни просто забрал его, даже не разыгрывая неловкое «нет-нет, я настаиваю».

— Я могу заплатить за себя, — сказала Сара для порядка, однако Конни даже не поднял головы, доставая карту из бумажника.

— Не можешь.

Сара моргнула.

— Прости?

Он посмотрел на неё поверх очков и улыбнулся.

— В смысле, можешь, конечно. Ты взрослая женщина, налоги платишь, и всё такое. Но я тебя пригласил. Я старомоден.

— Ты только что рассказывал мне про пальцы в морозилке между горошком и наггетсами.

— У рыцарей тоже бывают тяжёлые дни.

Сара фыркнула и откинулась на спинку стула. Щёки у неё горели от алкоголя, в животе было тепло.

Это было даже немного обидно.

С мерзкими мужчинами всё проще. Мерзкий мужчина — это чистая, понятная задача: улыбайся, не подставляй шею, держи колени вместе, не забывай, где выход, и транслируй геолокацию. Хороший мужчина был опаснее. Это для Сары была terra incognita. С хорошим мужчиной можно было на секунду забыть, что ты пришла не на свидание, а на разведку.

И Сара почти забыла.

Конни подписал чек, оставил чаевые — приличные, даже щедрые, Сара машинально отметила это профессиональной частью мозга, — и поднялся первым. Как настоящий джентльмен, он подал ей руку.

Солнце уже опустилось за крыши, и Риттенхаус-сквер утопал в густых летних сумерках. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопными газами и гниющим где-то за рестораном мусором. Вдалеке лениво тянулась сирена, но здесь, рядом с дорогими витринами и аккуратными деревьями, она звучала почти декоративно.

— Я могу отвезти тебя домой, — сказал Конни.

Весь вечер шёл к этому маленькому, неизбежному моменту: машина, закрытые двери, его рука на руле, а вторая, может, у неё на бедре. Сара заранее знала, что он это предложит.

Хорошие девочки не садятся в машины к копам.

— Не надо, — сказала она легко. — Я вызову машину.

Конни прищурился.

— Не доверяешь симпатичному парню?

— Я же сказала: новое правило выживания.

Из ресторана за их спинами вышла компания подвыпивших женщин; одна из них громко смеялась, другая пыталась закурить и никак не могла попасть огоньком зажигалки в сигарету. Машины у Риттенхауса тянулись медленно, влажно блестели под фонарями, отражая красные огни стоп-сигналов. Видимо, в другой части города уже шёл дождь; судя по тяжёлому, душащему жаром воздуху, гроза вот-вот настигнет и эти места.

Сара уже приготовилась к тому, что он начнёт давить. Скажет, что она ведёт себя нелепо, что он же коп, а не какой-то там псих, что она может ему доверять, что вечер прошёл хорошо, что он даже за ужин заплатил, — ну и чего ты ломаешься, детка?

Но Конни только кивнул.

— Разумно, — сказал он. — Ладно. Но я вызову тебе такси.

— Конни. Это излишне, правда…

— Ста-ро-мо-ден, — протянул он, подмигнув, и выудил телефон из пиджака.

Пусть она и не любила чувствовать себя обязанной, но позволила и это. Спорить дольше значило бы выглядеть странно, а Сара и так сегодня уже слишком много раз выглядела странно.

Она не хотела, чтобы он подумал, что она торопится сбежать или что-то такое.

Она не хотела, чтобы он подумал, что он ей не нравится, потому что, если честно…

Ох. Чёрт.

Пока они ждали у края тротуара, Конни стоял рядом, сунув руки в карманы брюк. Пиджак его был расстёгнут, галстук чуть ослаблен, рыжеватые волосы снова упали ему на лоб. В тёплом свете ресторанной вывески он выглядел почти мальчишески милым.

До прибытия такси было шесть минут.

Что за шутка. Не может ей нравиться детектив убойного отдела. Не ей, соучастнице и укрывательнице серийного убийцы, и точно не после того, как этот самый детектив рассказал ей про Rolex и ломбарды, а она сама представила ту самую белую комнату, в которой её ночной гость мог однажды открыть рот.

Сара обняла себя за локти. Снаружи было жарко, но кожа предплечий под пальцами почему-то покрылась мурашками.

— Замёрзла?

— Кондиционер меня добил.

Он снял пиджак.

— Нет, — Сара почти рассмеялась. — Боже, не надо. Это уже слишком киношно.

— Ты весь вечер цитировала слешеры. Позволь и мне поработать на жанр.

— Если накинешь мне пиджак на плечи, я обязана буду сказать что-нибудь вроде: «Но, детектив, что же скажут люди?»

— Люди скажут, что у детектива Дрю хороший вкус.

— В пиджаках?

— В женщинах.

Она закатила глаза, и тогда он накинул пиджак ей на плечи, задержал на них ладони… И опустил взгляд на её губы.

Он заметил, что она заметила. Улыбнулся. Сара улыбнулась в ответ, и тогда Конни наклонился, медленно и глядя ей в глаза, и почему-то Сара, всегда считавшая себя расчётливой и хитрой сукой, не отступила.

Поцелуй вышел коротким и тёплым, и в голове у Сары стало тихо и будто бы дымно. Конни мягко мазнул кончиком языка по её губам, выдохнул носом, как после глотка бурбона, наклонил голову, коснулся её талии одной рукой. Поцелуй стал глубже и томительно-нежным — и Сара вдруг поймала себя на том, что ждёт другого прикосновения: тяжелее, грубее, опаснее. Больших ладоней на бёдрах. Респиратора у коленей. Низкого голоса:

Сара. Почему ты остановилась?

Она оборвала поцелуй.

— Машина, — прошептала она.

Конни остановился сразу — какое-то время ещё обнимал её, упираясь лбом в её лоб, потом выпрямился.

— Да, — сказал он хрипловато. — Машина.

Вскоре такси мигнуло аварийкой у обочины.

Сара отступила на полшага, сжав на груди чужой пиджак. Ткань всё ещё хранила тепло его тела и пахла дорогим одеколоном, а вовсе не дешёвым мылом, потом и резиной респиратора.

Господи, вот она: нормальная девушка после нормального свидания. Стоит в пиджаке нормального мужчины, который вызвал ей нормальное такси, и думает о том, что он пахнет не как серийный убийца.

Планка, конечно, ниже плинтуса.

— Напишешь, как доедешь? — спросил Конни.

— Мы решили пройти через все клише? Может, ещё и дверь мне откроешь?

Он улыбнулся, подошёл к машине, открыл заднюю дверь и сделал театральный жест рукой.

— Карета подана, принцесса.

Водитель, седой мужчина с бейсболкой Phillies, даже не обернулся, только буркнул адрес.

— Да, — сказала Сара, устраиваясь на сиденье.

Конни наклонился к окну со стороны тротуара.

— Пиджак, — сказала Сара, уже потянувшись снять его с плеч.

— Оставь.

— Конни.

— Вернёшь на втором свидании.

Вот же сукин сын.

Сара опустила взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё немного дрожали, и она быстро спрятала их в рукава чужого пиджака.

— Спасибо за ужин, детектив. — Она улыбнулась.

— Спасибо за хоррор-вечер, мисс Бейкер. — Он козырнул.

Конни остался стоять под тёплым неоном ресторанной вывески.

Если бы у Сары было право на обычную жизнь, она бы сейчас улыбалась в стекло. Но у Сары этого права не было уже три года.

Машина тронулась, вливаясь в тягучий, влажный поток трафика. Крупные капли июньского дождя наконец-то пробили душное марево дня, расчерчивая стекло косыми грязными полосами.

Сара прислонилась лбом к холодному окну, и её наконец-то затрясло.

Ролексы. Грёбаный ты придурок. Грёбаный ты неандерталец.

Часы были у него. Сто процентов. Он ведь мог уже сдать их, пойти в первый попавшийся ломбард, чтобы принести ей потом баксы с этим своим тупым, гордым, щенячьим видом: вот, Сара, я хорошо сделал, я принёс деньги — и тем самым радостно вырыл им обоим могилу.

— Всё нормально? — спросил водитель, глянув на неё в зеркало. Даже он заметил, что с ней что-то не так.

— Да, — быстро ответила она. — Просто… кондиционер.

— Могу вырубить.

— Нет. Всё нормально.

Водитель пожал плечами и снова посмотрел на дорогу.

Телефон в её руках зажужжал: уведомление из чата «Spicy Girls».

МЭДДИ: Геолокация работает, видим тебя. Ты в такси? Коп не маньяк?

Она тупо уставилась на светящийся дисплей, и её накрыла волна такого чёрного, абсолютного бессилия, что захотелось выть. Мэдди могла ей вот так запросто написать, узнать, где она, как она и о чём думает.

Сара должна была остановить его. Прямо сейчас. Но как, чёрт возьми?!

Три года он был просто призраком, который материализовывался на её кухне дважды в месяц, оставлял кровавые деньги и растворялся в филадельфийской ночи.

У Сары не было его номера, не было имени, чёрт, да она даже лица его толком не видела — всегда только этот грёбаный респиратор, тень от капюшона и раскосые, кажущиеся совсем чёрными глаза.

Она была привязана к монстру, которого даже не могла окликнуть по имени.

Сара опустила стекло на пару дюймов. В салон ворвался горячий и влажный ночной воздух, в лицо брызнуло слишком тёплым дождём, осевшим на губах каплями с привкусом бензина.

Господи, пожалуйста, пусть он не пойдёт в ломбард завтра. Пусть подождёт. Пусть вначале придёт ко мне. Всего-то четыре — уже почти три — денька осталось. Ну же, боженька. Ты мне задолжал, мудила ты небесный.

Такси затормозило у её подъезда, колесо влетело в выбоину с металлическим бухом.

— Приехали, — сказал водитель.

Сара вздрогнула, сунула телефон в сумочку и полезла за кошельком.

— С карты списано, — сказал он. — Мужчина оплатил.

Сара застыла с рукой в сумке.

— Конечно, оплатил.

Она вышла из машины в мокрую летнюю ночь, всё ещё кутаясь в пиджак Конни Дрю, и побежала к подъезду, разбивая шпильками уже собравшиеся тут и там лужи.

Сезон ночных дождей, прав был Конни.

Безопасное женское пространство

Филадельфия, 23 июня 2026 года

За три дня до.

Лайла швырнула валик в пластиковое корыто с остатками краски нежного зеленоватого оттенка и критично скривила губы. Вердепешевый — так говорил консультант. Ещё консультант сказал, что это цвет «незрелого персика», и Лайла, дурочка такая, купилась, но теперь поняла, что цвет скорее похож на то, что выйдет из человека, если его накормить незрелыми персиками.

Лайла тоскливо посмотрела на целую банку краски и утёрла лоб тыльной стороной ладони. Её тёмные, коротко стриженные волосы торчали во все стороны, скреплённые парой пластиковых заколок. Одна прядь слиплась от краски.

— Сара нас убьёт. — Она повернула голову к Мэдди. — Она скажет, что всего за пару дней мы обосрали все стены.

Мэдди, соскребавшая мастихином старые капли лака с подоконника, даже не подняла головы. После третьего или четвёртого Очень Тяжёлого Вздоха она всё-таки повернулась и окинула кусок стены взглядом.

— Нормально. Зелёный успокаивает гиперактивных детей, Лайла. А розовый, который хочет наша принцесса, повышает энергию. Нам это надо?

— Мэдс. Этот цвет — полное говно. Буквально.

Лайла соскочила со стремянки, её длинные поджарые ноги в потрёпанных лосинах двигались с той балетной резкостью, которая остаётся на всю жизнь, даже если ты пять лет протанцевала на пилоне в Олд-Сити.

— Наша блонди вообще жива? — Лайла выудила из кармана старенький айфон. Подумав, сфоткала стену и отправила её в общий чат.

Ответ пришёл тут же:

САРА: Нет. Просто — нет.

Лайла фыркнула и показала экран айфона Мэдди.

— Вот! Я же говорила!

Мэдди наконец отложила инструмент, выпрямилась, хрустнув поясницей, глянула в телефон и закатила глаза.

— Если её так заботит цвет студии, она могла бы, ну, не знаю, хоть раз съездить с нами в Home Depot, например?

— Мэдс, не будь сучкой.

— Я не сучка, я усталая женщина с прострелами в пояснице. — Мэдди вытерла руки и наклонила голову в сторону, сузив глаза. Выкрашенная в ярко-синий цвет прядь волос упала на одну её ключицу, потом на другую: девушка вертела головой, похожая на голубую сойку. Она рассматривала стену. — И, кстати, если смотреть отсюда…

Мэдди сделала два шага назад, прищурилась.

— Окей. Ты права. Правда похоже на говно.

— Спасибо.

— Но люксовое говно.

Лайла прыснула, потом снова посмотрела на телефон.

Сара ничего больше не написала. Ни длинной лекции про цветовую палитру, ни истерического «Я ЖЕ ГОВОРИЛА РОЗОВЫЙ», ни даже обещания лично вырвать им руки и засунуть их туда, куда солнце не светит, если они тронут вторую стену.

Обычно Сара в общем чате была как блондинистый демон проектного менеджмента. Она могла в три часа ночи прислать семь вариантов шрифтов, четыре ссылки на статьи о том, почему детям полезен вокал, и голосовое на две минуты о том, что «мы делаем великое дело, девочки, мы строим безопасное женское пространство с хорошим светом и охеренным вайбом», но в последние пару дней она была тихой, как рыбка. Оглушённая веслом рыбка.

Лайла полистала чат до последнего сообщения от неё вчера.

САРА: Я дома. Живая. Коп не маньяк. Подробности завтра.

И всё. Ни смайлика. Ни неприличной шутки. Ни оценки задницы детектива по десятибалльной шкале. Пугающие точки после каждого предложения.

Лайле это не понравилось. Наверно, Мэдс с её паранойей плохо на неё влияла.

— Она тебе писала отдельно? — спросила Лайла.

— Нет.

— Это странно. Если Сара после свидания с мужиком не пишет минимум три сообщения, включая одно матерное и одно про секси-вены на его руках, значит, что-то не так.

Какое-то время Лайла задумчиво хмурилась, постукивая по губам пальцами, и пришла к единственно возможному выводу:

— Может, он просто её затрахал вусмерть?

— Лайла!

— Что? Я в хорошем смысле. Ты же знаешь, какие разведёнки старательные. Вечно пытаются доказать, что им всё ещё двадцать лет в душе и штанах.

— Лайла, господи, остановись! — Мэдс уже еле сдерживала хохот, закрывая лицо ладонью.

— Я говорю правду.

— Откуда ты её знаешь?!

— Детка, я работала в стриптизе. Разведённые или «ой, я почти разведён» мужчины — это основной контингент таких заведений. — Она глянула на неё с видом профессора, разве что воображаемые очки на носу не поправила. — А ещё у меня есть двоюродная сестра, которая трахнула троих подряд после своего развода. Один позвонил бывшей жене прямо из её ванной и вроде бы плакал.

Мэдс открыла рот, закрыла и, не сдержавшись, захохотала. Смеялась она редко и громко, и звук этот был похож на умирающую от выхлопных газов Филли чайку.

— Твою мать, Лайла, ну и семейка у тебя, — выдохнула Мэдди, утирая выступившие от смеха слёзы испачканным в шпаклёвке пальцем. — Бедные мужики.

Телефон в руке Лайлы снова ожил.

САРА: Еду.

— О. Наша блонди воскресла.

— Что пишет?

— Что едет.

— Слава богу.

— Не радуйся раньше времени. Она едет нас убивать.

Под ярким рабочим светом желтовато-оливковая мазня начинала понемногу сохнуть и выглядела хуже с каждой минутой: где-то проступили светлые матовые пятна, где-то краска ещё бугрилась, влажная и глянцевая. Если первое время можно было утешаться словами «сложный природный оттенок», то теперь стена не просто напоминала продукт детской инфекции, а могла служить иллюстрацией для педиатрического хендбука.

— Может, закрасим обратно белым, пока она не приехала? — предложила Мэдди. — Успеем исправить это…

Лайла посмотрела на неё со скорбью и покачала головой. Пришло ещё два сообщения.

САРА: Найдите чек от краски.

САРА: Я разберусь.

За следующие двадцать минут Лайла успела найти и потерять чек, а потом обнаружила его под банкой с кистями; Мэдди дважды переобулась, потому что они собирались раздать флаеры до того, как солнце войдёт в зенит и превратит улицы Филли в духовой шкаф; всё это время они старались не встречаться взглядом со стеной.

Когда внизу хлопнула дверь, обе замерли.

По старой лестнице кто-то поднимался быстро, почти бегом. Каблуки стучали сухо и зло.

В раскрытых дверях показалась Сара: в белой майке и подвязанной на талии рубашке кофейного оттенка, в короткой джинсовой юбке; лицо ей закрывали огромные солнечные очки. На плече висела сумка, в одной руке она держала айс-кофе, в другой — телефон. Выглядела Сара, как всегда, готовой ко всему и способной при этом всём выглядеть сногсшибательно.

Сара сделала шаг внутрь, замерла и уставилась на свежевыкрашенную стену. На её лице не отразилось вообще ничего — ни злости, ни привычного менеджерского ужаса. Полная, звенящая пустота.

Лайле захотелось стать улиткой и спрятаться в домик.

— Сара? — Девушка спрятала руки за спину, как школьница, пойманная с сигаретой. — Мы… мы можем всё переделать. Это просто первый слой, он высохнет и…

— Сколько? — Голос Сары прозвучал на редкость глухо.

— Что «сколько»?

— Сколько стоила эта банка?

— Семьдесят баксов, — пискнула Лайла, шагнув за Мэдди. — Но там была скидка по карте…

Сара резко выдохнула носом, подошла к столу, на котором лежали несчастные флаеры, и с силой опустила на него свою сумочку. Замочки звякнули.

— Семьдесят долларов за это. — Она взмахнула рукой. — Отлично. Просто охеренно.

Она начала мерить шагами комнату — туда и обратно, три шага в одну сторону, три в другую. Её каблуки яростно цокали по доскам, кофе в стакане закончился, и теперь она тарахтела тающими кубиками льда в пластиковом стаканчике.

Мэдди и Лайла переглянулись: Сара была не просто недовольна, она была взвинчена до предела. Такой они её не видели со времён судов с Нейтаном.

— Так, всё, стоп. — Мэдди сделала шаг к ней. — Сара, выдохни. Что случилось? Тебя этот коп обидел? Если он распускал руки, ты только скажи, мы…

— Нет! — Сара перебила её и со вздохом опустила плечи. — Нет, Конни… Детектив Дрю в полном порядке. Он… он пиздец какой милый, на самом деле. Он оплатил ужин, вызвал такси, оплатил такси. Дал мне грёбаный пиджак, Мэдс. Он нормальный. Дело не в нём.

— А в чём тогда? — Мэдди прищурилась.

Сара замерла. На секунду в её глазах мелькнул такой первобытный, чёрный страх, что Лайле стало не по себе.

— Детка… — тихо позвала она и потянулась коснуться её руки, но Сара отстранилась.

— Мне нужно в Home Depot, — сказала Сара. — Я сама выберу краску. Прямо сейчас. Заберу колеровку, куплю нормальные валики. Сама всё перекрашу за ночь.

— Сара, у нас нет денег на вторую банку краски, — мягко напомнила Мэдди. — Двести долларов ушли на флаеры, аренда съела остальное. Мы на мели до конца месяца.

— Я найду деньги, — отрезала Сара. Она схватила свою сумку, одёрнула юбку. — Я разберусь. Деньги будут. Ваша задача — взять чёртову макулатуру и идти на Франкфорд-авеню. Раздайте всё до последнего листа. Нам нужны клиенты, понятно? Нам нужен этот чёртов бизнес. Где чек?

Лайла протянула его, совершенно растерянная. Щёки и у неё, и у Мэдди горели, будто их отругала строгая тётушка.

Сара выхватила чек и сунула его в кошелёк, потом подобрала банку краски и закрыла крышкой, пачкая пальцы.

— Сара, да стой ты…

Но в ответ Сара только разогнулась, откинула с лица волнистые от пота пряди и улыбнулась.

— Девочки, всё в порядке, правда. Просто ПМС.

Она хихикнула. Мэдс хмыкнула и шагнула к ней.

— Сара Джейн Бейкер.

О нет. Только не полное имя.

В голосе у Мэдди прозвучало то самое почти материнское предупреждение. Сара тоже услышала. На секунду её лицо дрогнуло, улыбка застыла и оплыла уголками вниз, открыв под собой что-то совсем не смешное.

Потом Сара снова натянула её обратно.

— Всё в порядке, — повторила она. — Я скоро.

Она развернулась на каблуках, едва не задев плечом дверной косяк, и вылетела на улицу так же стремительно, как и вошла.

— Флаеры! — бросила она через плечо. — И не трогайте больше стены! Никогда!

Дверь за ней захлопнулась, оставив девчонок в облаке поднявшейся гипсовой пыли. Некоторое время Лайла и Мэдди стояли молча посреди студии, слушая, как Сара быстро сбегала по лестнице.

Все привыкли к тому, какая Сара эмоциональная, правда. Она была из тех девчонок, которым нельзя наливать лишнего на вечеринках, потому что Сара начинала слишком громко хохотать, а через пять минут уже сидела в одежде под душем и завывала All By Myself.

Однажды она устроила драку в караоке из-за того, что микрофоны были как-то плохо настроены, — и, учитывая, какой коротышкой Сара была, секьюрити просто обхватил её поперёк талии и вынес из бара, как истеричного ребёнка.

В другой раз она так заливалась смехом в кинотеатре, что в них кинули ведёрком попкорна. Попали в Лайлу. Сара сразу же побледнела, полезла через ряды и разбила нос «нападавшему».

Так Сара познакомилась с Нэйтаном Муром, за которого спустя полгода вышла замуж.

В общем, Сара всегда была как оголённый нерв, но это?

Лайла медленно повернулась к Мэдди.

— И что это сейчас, нахрен, было?

Мэдди подошла к окну и выглянула на улицу, где маленькая фигурка Сары быстро шагала в сторону своей полуубитой красной тойоты, то и дело оглядываясь.

— Не знаю, — сказала Мэдди, и её веснушчатое лицо помрачнело. — Но её не из-за краски так кроет. И коп тут вообще ни при чём.

— Не нравится мне это.

Мэдс вздохнула.

— Она остынет и расскажет. Пошли, Лайла. Надо раздать это дерьмо, пока не начался самый солнцепёк.

Она подхватила со стола стопку глянцевых флаеров. На плотной бумаге, за которую они отдали двести долларов, красовались аккуратный логотип студии и расписание занятий.

«Эстрадный вокал — Сара Бейкер! Танцы, растяжка, йога — Лайла Мастерс! Арт-терапия — Мадлен Мейз!» — жизнерадостно кричали их имена с флаеров.

Подруги вышли на Франкфорд-авеню.

До полудня было ещё два часа, но утренней свежести не было и в помине. Июнь давил на город тяжёлым, влажным зноем. Филадельфия в этой части города казалась лоскутным одеялом: новенькие хипстерские пивные с крафтовым элем подпирали обшарпанные фасады старых жилых домов, стройка невдалеке бухала гидромолотом.

Девчонки встали у угла, где поток людей из метро был гуще. Мэдс работала агрессивно и совала листки прямо в руки, Лайла действовала мягче, улыбаясь мамочкам с колясками. Стопка мало-помалу убывала.

— Добрый день! Открытие через две недели, первое занятие бесплатно. — Лайла протянула флаер женщине, но его подхватил мужчина, который остановился рядом с их импровизированным постом и курил. — Эй!..

Лайла растерялась и смутилась. Мужчина был очень привлекательным, в сером летнем костюме с расстёгнутым воротом тонкой рубашки.

Он взял флаер, мельком глянул на глянцевый лист, и уголок его губ пополз вверх.

— Надо же, — произнёс он. Голос у него был приятный, с лёгким южным растягиванием гласных. — Сара Бейкер. Не думал, что она переквалифицировалась в учительницы.

Лайла замерла. Мэдди, совавшая листок какой-то девчонке на велосипеде, резко обернулась. Её глаза сузились.

— Вы знаете Сару? — спросила Лайла, всё ещё улыбаясь.

— Ну конечно. — Мужчина перевернул флаер, разглядывая расписание. — Чудесный голос. Помнится, года два назад в «Парадизе» она так пела на сцене… Правда, там публика больше смотрела на её сиськи, чем слушала верхнее «до». Как там это называлось? Бурлеск-шоу? Ну, где девчонки крутят штучками на сосках и делают вид, что это искусство, а не обычное блядство за тридцать баксов в час?

У Лайлы кровь хлынула к лицу так быстро, что заложило уши. Она замерла, руки похолодели, флаеры задрожали в пальцах. Мэдс сориентировалась быстрее, оттеснила её и шагнула вплотную к мужчине; её кулаки сжались.

— Слышь ты, костюмчик, — голос этой миленькой, словно спрыгнувшей со страниц манги о старших сёстрах, девушки сорвался на глухое, опасное рычание. — Пошёл нахуй отсюда. Прямо сейчас. Пока я тебе этот флаер в жопу не затолкала.

Мужчина даже не вздрогнул. Он лишь приподнял брови в притворном удивлении, аккуратно сложил глянцевый листок вчетверо и сунул его в нагрудный карман пиджака.

— Какая агрессия! — хохотнул он, глядя на Мэдди сверху вниз. — Я ведь просто ответил на вопрос. Передайте Саре привет. Скажите, что старые друзья из Олд-Сити рады её успехам. Очень рады.

Он развернулся и пошёл прочь, легко лавируя в толпе, растворяясь в мареве Франкфорд-авеню.

Лайла подошла к Мэдди, её пальцы крепко впились в плечо подруги.

— Мэдс. Кто это, блять, такой?

Мэдди тяжело дышала, её взгляд был прикован к точке, где исчез серый костюм.

— Я не знаю, — прошептала она. — Но это из-за Нейтана. Сто процентов.

— Саре надо рассказать.

— Нет. — Мэдди тут же сжала её запястье. Лайла вздрогнула, и подруга смягчилась, погладив её по руке. — Нет, детка. Она и так на взводе. Позже скажем, за винишком после открытия. Да и мало ли мудаков? О каждом рассказывать?

Лайла чуть опустила плечи.

— Ты права.

— Я всегда права. — Мэдди хмыкнула и щёлкнула по её стопке глянцевых бумажек. — Давай уже закончим с этими флаерами и пойдём пить пиво.

— С курочкой?

— С курочкой.

Лайла улыбнулась и кивнула.

Но на душе у неё всё равно было неспокойно. Очень неспокойно.

Слепые зоны

Филадельфия, 24 июня 2026 года За два дня до

К утру среды ролексы Лэндона Уиткомба так нигде и не всплыл.

Конни проверял систему чаще, чем собственные сообщения, хотя прекрасно знал: если часы примут в лицензированном ломбарде или хотя бы у не совсем тупого скупщика, уведомление придёт ему и без ручного обновления страницы. И всё-таки раз за разом он открывал карточку, вводил серийный номер и получал в ответ один и тот же аккуратный ноль — холодный, круглый и почти издевательский на этом этапе его карьеры.

За ужином пару дней назад он сказал Саре Бейкер, что они повяжут убийцу сразу, как только тот попытается продать часы. Сказал с той непринуждённой уверенностью, с какой хорошие врачи сообщают, что вы почти ничего не почувствуете, а мужчины обещают перезвонить на следующее утро.

В тот момент теория звучала вполне убедительно, особенно после двух бурбонов. Медленно наглаживающий под столом его щиколотку каблук тоже прибавлял Константину Дрю отваги.

Теперь же звонить Саре и звать её на свидание казалось почти неловким. Если она спросит о ходе расследования — что он скажет?

Ах, милая. Оказывается, если долго сидеть на берегу реки, тело врага не проплывёт мимо, а дело просто остынет. Так что врут эти грёбаные китайские мудрецы, а я просто самоуверенный мудила. Так что насчёт второго свидания?

— Дрю, ты экран сейчас прожжёшь.

Конни поднял голову.

Детектив Малик Тёрнер стоял по другую сторону перегородки, держа в каждой руке по бумажному стакану кофе; на предплечье у него висел пакет. Пиджак он перекинул через плечо, светло-голубая рубашка уже потемнела под мышками от пота. Малик был широким, мягким с виду мужчиной с подстриженной бородой и такими добрыми глазами, которые заставляли даже работников морга улыбаться ему, а эти ребята, как известно, ненавидели всех живых.

Типичный «хороший коп», хороший друг и человек тоже хороший — именно у него Конни ночевал почти месяц, пока искал квартиру недалеко от участка.

Он поставил перед Конни кофе и бросил на папку Уиткомба пакет. Внутри лежали два свёртка в фольге.

— Это ещё что?

— Еда.

Конни развернул фольгу. Это был сэндвич с яйцом, беконом и сыром, причём без горчицы, как он и любил.

— Эрин опять решила меня накормить?

— Эрин случайно приготовила.

— У тебя жена случайно готовит порции для разведённого коллеги?

— Гуманитарная помощь.

— Передай ей, что службы доставки уже изобрели.

— Передай это своей тощей заднице.

— Моя задница в полном порядке.

— Разумеется. Ты же проверяешь её в каждом зеркале.

Малик рухнул в соседнее кресло и разбудил компьютер. Тот загудел, зажёг синий экран и потребовал пароль, который Малик немедленно ввёл неправильно.

Конни откусил сэндвич, косясь на него. Сэндвич оказался охренительно вкусным.

Малик был для него загадкой. Он уже дважды отказался идти на сержантский экзамен. В первый раз сослался на то, что Эрин было слишком тяжело после рождения младшего, во второй даже не стал выдумывать уважительную причину и прямо сказал: ему нравится быть детективом; он не хочет руководить людьми и пропускать дни рождения своих детей. Будто продвижение было сомнительной подпиской, от которой можно отказаться, а не единственным доказательством того, что ты не зря двенадцать лет разглядывал чужие мозги на асфальте.

Конни считал это преступной растратой способностей. У Малика был лучший процент раскрываемости в участке, отличная память на лица и редкий талант заставлять людей говорить с ним так, будто массивный чёрный детектив с табельным оружием пришёл не задавать вопросы об убийстве, а чинить протекающий кран.

При минимальном честолюбии он мог бы к сорока пяти стать лейтенантом.

Всё это вызывало у Конни смесь презрения и зависти, от которой сводило челюсть. Малик выбрал семью и имел наглость при этом выглядеть так, будто ничего не потерял.

Мало кто из детективов мог таким похвастаться.

Убойный отдел к девяти утра уже достиг привычной стадии хаоса. Кто-то спорил с прокуратурой по телефону, принтер выплёвывал бесконечную белую кишку отчётов, а у кофеварки Нора Кин рассказывала двум патрульным, куда именно засунет их рапорт, если они ещё раз напишут его через задницу. Кондиционеры работали с надрывом, однако стоило открыть дверь на лестницу, как внутрь немедленно врывался зной.

Телефон Конни коротко завибрировал возле локтя.

Бывшая жена прислала фотографию Самсона.

Пёс лежал на металлическом ветеринарном столе с пластиковой воронкой на шее и перебинтованной передней лапой. У Конни провалилось куда-то сердце. Ему показалось, что за тот месяц, что Конни не видел Самсона, пёсья морда поседела ещё сильнее.

Под фотографией было сообщение:

САМАНТА: Разрезал подушечку. Наложили четыре шва. Ничего серьёзного.

САМАНТА: Счёт 612 долларов. Я оплатила.

Ни «как ты?», ни хотя бы самого формального пожелания доброго утра. Бывшая просто уведомляла его о состоянии имущества, которое присвоила при разводе, будто пёс был доставшимся ей кофейным столиком.

Конни увеличил фотографию. В углу кадра на столе расслабленно лежала её ладонь с нюдовым маникюром, на запястье был золотой браслет, подаренный им на третью годовщину.

Он перевёл триста шесть долларов и написал:

КОННИ: Погладь его от меня.

Три серые точки появились почти сразу, подождали и исчезли. Через минуту она ответила:

САМАНТА: Хорошо.

Когда-то после таких сообщений она ставила сердечко. Потом сердечко сменилось улыбающимся лицом, то — большим пальцем, а теперь не осталось даже его.

Малик заглянул через плечо и увидел фотографию.

— С Самсоном что? — спросил Малик.

— Лапу порезал.

— Серьёзно?

— Четыре шва.

— Бедный парень.

— Его надо было оставить со мной.

Малик ничего не ответил, лишь вздохнул. Конни сделал большой глоток кофе и невозмутимо поднял глаза к монитору, но по клавиатуре бил сильнее обычного.

Пять лет назад эта женщина стояла перед ним в белом платье, держала его за обе руки и клялась любить в болезни, бедности и при любых жизненных обстоятельствах. Выяснилось, что хроническая переработка, неразобранная посудомойка и один поцелуй с помощницей окружного прокурора на корпоративе в перечень обстоятельств не входили.

Поцелуй, между прочим, длился секунд пять. Максимум десять. Они оба были пьяны, и Конни первым отстранился.

Теперь это не имело значения.

Самсона она всё равно забрала.

— Часам нужно время, — мягко заметил Малик, когда Конни ругнулся, в очередной раз увидев ноль.

— Сколько? Ещё полгода?

— Убийца может их придерживать. Может, ищет покупателя.

— Или выбросил в реку. Факт есть факт: у нас нет часов.

— Пока нет.

К их столам, зевая, подошла Прия Шах. Обычно она одевалась так, будто работала в книжном магазине или собиралась читать лекцию о колониальной архитектуре: свободные брюки, рубашки с мелким принтом, кожаная сумка через плечо. Сегодня её волосы были собраны карандашом, под глазами темнели круги, а в руках она держала ноутбук и две папки. Детективная работа не щадила и её тоже.

— Доброе утро, мальчики.

— Уже нет, — сказал Конни.

— Тогда тебе особенно понравится то, что я принесла.

— Ролексы? — подался вперёд Малик.

— Труп воскрес и назвал убийцу? — предположил с надеждой Конни.

Прия отодвинула его кофе, поставила ноутбук на свободный угол стола и развернула экран. На нём был остановлен кадр с камеры ночного клуба: Лэндон Уиткомб возле выхода, одна рука обнимает женщину в серебристом платье, вторая забралась ей под глубокий разрез на бедре. Женщина почти висела на нём; длинные тёмные волосы закрывали лицо, одна туфля едва держалась на пальцах ног.

— С вас выпивка, — усмехнулась Прия. — Мы с криминалистами всю ночь с записями трахались во все щели. Чудом этот кадр выцепили.

Конни наклонился ближе.

— Где девчонка? Нашли?

— Ага. В мотеле у Рузвельт-бульвара. Номер из телефона Уиткомба привёл к анкете, анкета — к старому адресу, старый адрес — к владельцу ещё одного телефона. Патрульные съездили поговорить — она захлопнула дверь. Через два часа патрульным перезвонил её адвокат и сообщил, что Тиффани готова подтвердить только одно: до той ночи она не была знакома с Лэндоном Уиткомбом.

Малик ткнул пальцем в экран.

— Это рука человека, которого она не знает, у неё между ног?

— Она очень дружелюбная.

— Имя?

— Тиффани Морган, двадцать три. В объявлениях — Аврора, Жасмин и Белла. Два задержания за проституцию, мелкая кража, хранение. Почти всё развалилось до суда.

— Имя адвоката? — спросил Конни, не отрывая взгляда от экрана.

— Фрэнк Дель Понте. — Прия вздохнула. — Бесплатный защитник из конторы правовой помощи. Мы проверили: Тиффани провела несколько дней в Джефферсон-хоспитал. Судя по состоянию костяшек нашего золотого мальчика, Лэндон Уиткомб её знатно отделал перед тем, как сдохнуть. Сотрясение, трещина в ребре, куча гематом.

Малик покачал головой.

— То есть наш мажор сначала снял девочку, избил её до отключки в переулке, а потом кто-то решил за неё заступиться?

— Похоже на то, — кивнула Прия. — Но адвокат настаивает, что она — исключительно потерпевшая, ничего не помнит, отключилась после первого удара, а к убийству не имеет никакого отношения. Он передал нам её медицинское заключение, и сказал, что больше говорить ей с нами не о чем. Она не собирается делать из этого шумиху.

Конни прищурился, разглядывая стоп-кадр на мониторе. Лицо Тиффани на записи было размытым, но упускать ценного свидетеля он не собирался.

— Ну, это не ему решать, — тихо сказал Конни.

— Ей, — поправил Малик. — А она уже сказала «нет».

— Она сказала «нет» двум патрульным у двери мотеля. Это ещё не церковный обет. — Конни выпрямился и опёрся ладонями на стол. — Даже если она отключилась, она могла видеть или знать того, кто пришёл ей на помощь. Просто боится, что мы повесим мокруху на неё.

— Естественно, боится. — Малик взял свой кофе. — Обычная рабочая девчонка, богатый мёртвый клиент и спаситель, который размазал обидчика по асфальту.

В груди Конни снова заворочался тот самый азартный, злой зуд, как у гончей, взявшей след. После недели без каких-либо подвижек это было приятнее первой сигареты после завязки.

Прия хмыкнула и своровала кофе Малика.

— Я бы ставила на сутенёра. Возможно, это он или его парни заступились за девчонку.

Конни посмотрел на неё, задумавшись.

В голове у него этот пазл складывался иначе. Профиль, который он мысленно набросал за эту неделю, не имел ничего общего с сутенёрами из Кенсингтона. Сутенёры — существа практичные и трусливые. Если мажор из Нью-Джерси начинает распускать руки, они либо вежливо просят его отвалить, либо угрожают, но легонечко, потому что клиент всё-таки богатый, а уж если дело дошло до убийства, то сутенёр скорее выстрелит или ударит ножом. Быстро, прагматично, без лишнего шума.

А Лэндона Уиткомба били долго, с остервенением и какой-то извращённой, первобытной яростью. Голыми руками.

— Не сходится? — спросила Прия, наблюдая за Конни поверх стакана Малика.

— Если сутенёр пришёл спасать свою девочку, почему оставил её без сознания в переулке?

— Потому что только в кино сутенёры сначала проверяют пульс, укрывают пледом и дожидаются скорой. Он мог сорваться, понять, что только что прикончил богатого белого мальчика, обчистить его и свалить.

— Да брось, Прия. Сутенёры в Филли не ломают людям челюсти до состояния каши в одном повороте от оживлённой улицы. Они берегут свои шкуры. Тот, кто это сделал…

— …идеально обошёл все девятнадцать камер в округе? — Прия насмешливо пропела эти слова и скрестила руки на груди. — Он шёл как по карте. Он местный, Конни. Он знает эти переулки как свои пять пальцев.

Конни открыл было рот, чтобы возразить, но слова Прии попали в самую цель.

Знание слепых зон.

Это была единственная деталь, которая никак не вязалась с его образом тупого и везучего скота. Везучие скоты не могут быть настолько везучими. Если убийца не просто сорвался в ярости, а чётко знал, куда тащить тело, чтобы оно всплыло только после ливня…

— Я прогнала записи по времени, — Прия постучала пальцем по ноуту, перелистывая кадры. — Одна и та же крупная мужская фигура появляется минимум на трёх камерах: возле клуба, в отражении витрины через дорогу и в погрузочной зоне. Но каждый раз объектив получает плечо, спину или макушку. После переулка он уходит через служебный проезд между зданиями — единственный выход, который ни одна камера не берёт даже искоса.

— Ты уверена, что это один человек?

Конни впился взглядом в мужчину, но мало что было можно рассмотреть. Тёмнокожий, вроде бы, или, может, просто очень загорелый бугай в тёмной одежде.

— Для заключения — нет. Для рабочей версии — да.

Азарт азартом, но прагматизм карьериста внутри Конни быстро взял верх.

Какая, к чёрту, разница, что говорит его нутро, если версия Прии даёт им реальную, осязаемую зацепку прямо сейчас? Сутенёра можно найти. Сутенёра можно пробить по базам, прижать к стене и вытрясти душу. А ловить призрачного монстра по тёмным углам можно до пенсии, так и не дождавшись сержантского значка.

— Ладно, — Конни сдался, побеждённо улыбнувшись Прие, — ладно. Твоя взяла. Проверяем сутенёра. В конце концов, на благородстве в Кенсингтоне далеко не уедешь, а забрать Rolex в качестве компенсации за побитую девку — это вполне в их стиле. Малик, найди, под кем ходит Тиффани.

— Мне не нравится эта версия. Шита белыми нитками. — Малик вздохнул, утягивая свой кофе обратно из рук Прии. — Но Дель Понте нам её всё равно не отдаст. Этот старый лис из правовой помощи костьми ляжет, а не подпустит нас к девчонке.

— Мне нужен номер Дель Понте. Я позвоню сам.

— Сделаю, милый, — кивнула Прия и сдвинула свой ноутбук на свои колени.

Малик тем временем задумчиво потер подбородок, глядя на застывший кадр с камеры, но ничего не сказал.

Прия протянула блокнот с наспех выписанным номером Дель Понте. Конни набрал его со стационарного телефона на столе. Трубку сняли после четвёртого гудка. На том конце провода послышался усталый, прокуренный голос человека, который заранее устал от этого разговора.

— Дель Понте слушает.

— Детектив Дрю, отдел убийств полиции Филадельфии. — Конни откинулся на спинку стула. — Добрый день, Фрэнк. Я по поводу вашей клиентки, Тиффани Морган.

— О, детектив Дрю. — В голосе адвоката послышался откровенно издевательский вздох. — Можете даже не тратить своё и моё время. Моя клиентка — жертва жестокого нападения. Она сотрудничает со следствием в рамках своей… скажем так, крайне ограниченной памяти.

— Фрэнк, брось этот судебный официоз, мы же не перед присяжными, — мягко, почти по-приятельски протянул Конни, крутя в пальцах дешёвую ручку. Они с Фрэнком пару раз пересекались на делах и один раз даже выпили кофе в зале суда. — Твою клиентку чуть не забили насмерть в подворотне. Тот, кто это сделал, теперь лежит в прозекторской. Я просто хочу поговорить с ней. Добровольный опрос. В удобном ей месте, в вашем присутствии. Без лишнего протокола.

— Напомните, детектив, вы правша?

Конни моргнул, сбитый с толку, и пару раз кликнул кнопкой на ручке.

— Э-э. Да.

— Тогда без лишнего протокола вы можете поговорить со своей правой рукой, — с наслаждением ответил Дель Понте. — А моя клиентка сейчас спит под обезболивающими в своём номере в мотеле. И я настоятельно рекомендовал ей не открывать дверь никому, у кого на груди висит жестянка. Всего хорошего.

В трубке раздались короткие гудки.

Конни со стуком швырнул трубку на рычаг.

— Сукин сын.

— А ты чего ожидал? Что он привезёт её к нам с бантиком на голове? — хмыкнул Малик, отправляя в рот остатки своего сэндвича.

— Она что-то видела, — процедил Конни, снова открывая базу данных ломбардов. — Возможно, она даже укрывает преступника. Нам нужно узнать всё, что только можно о её сутенёре. И размере его ноги.

Система вновь показала ему бездушный ноль, и Конни почувствовал, как у него на виске запульсировала проступившая вена.

Конни запихнул остатки сэндвича в рот, уже поднимаясь на ноги и накидывая на плечи пиджак.

— А ты куда? Снова бегаешь от капитана?

— В архив спущусь, ещё раз проверю дела в том районе. А вы тут работайте, плебеи.

Прия, не отрывая глаза от ноутбука, нахально закинула ноги на его стол и показала ему средний палец. В кармане Константина зажужжал телефон.

Экран светился коротким сообщением.

САРА: Пиджак всё ещё пахнет тобой.

Конни замер у стола, и на его лице сама собой расползлась глупая, почти мальчишеская улыбка.

— Что там? — прищурился Малик. — Опять бывшая?

— Нет. — Конни быстро сунул телефон в карман брюк и направился к лифту. — Намного лучше. Займись сутенёром, я скоро буду.

— Если у неё вообще есть сутенёр, — проворчал ему в спину Малик.

В лифте Конни не сдержался и снова достал телефон. Он перечитал сообщение Сары дважды. Большой палец завис над клавиатурой.

КОННИ: Можешь вернуть его за ужином.

Слишком прямолинейно. Конни стёр сообщение.

КОННИ: Оставь себе. На тебе он всё равно будет смотреться лучше.

Лесть нравится девушкам, но это слишком щедро. Пиджак стоил триста долларов. Конни стёр и это.

КОННИ: Надеюсь, это не жалоба?

Ответ пришёл прежде, чем лифт успел добраться до подвала.

САРА: Это комплимент, детектив.

День определённо начинал налаживаться.

Архив располагался в подвале и соответствовал образу классического полицейского архива: низкий потолок, серые металлические шкафы, выцветшие корешки папок и холодное освещение, превращавшее человеческую кожу в несвежую ветчину. Пахло сырым бетоном и пылью.

За стойкой сидела Глория Беннетт. Она заведовала архивом последние двадцать три года, знала номера дел лучше, чем дни рождения собственных внуков, и считала всех детективов младше пятидесяти умственно отсталыми.

— Дрю, — произнесла она вместо приветствия. — Что потерял?

— Хочу проверить нераскрытые нападения в Кенсингтоне за последние пару лет.

Глория медленно сняла очки.

— И ты решил лично спуститься в архив?

— Иногда я работаю.

— Вот теперь мне страшно.

Конни обошёл стойку и занял свободный терминал. Пока на экране появлялись одна за другой служебные эмблемы, Конни открыл на телефоне фотографию Уиткомба из отчёта судмедэксперта.

Множественные переломы нижней челюсти. Повреждения обоих височно-нижнечелюстных суставов. Разрывы мягких тканей рта. Несколько выбитых зубов обнаружены в глотке и желудке. Основная часть травм нанесена при жизни.

Потом Уиткомба били снова. Кулаками, ногами, возможно, его собственной головой об асфальт. К тому моменту челюсть уже практически не держалась на месте.

Если Прия права, убивший его человек зарабатывал на женщинах. Значит, Уиткомб был не первым клиентом, которого он решил научить хорошим манерам. Люди редко начинают с убийства. Обычно убийца проходит некоторое, как любит говорить Прия, расширение окна Овертона.

Конни ввёл параметры: нападения в районах уличной проституции, неизвестный преступник, пострадавшие мужчины, тяжёлая травма лица.

Система выдала сто восемьдесят семь совпадений.

— Великовата у тебя преступная организация, — заметила Глория, заглянув через его плечо.

— В Кенсингтоне очень развит малый бизнес.

Он добавил перелом нижней челюсти.

Двадцать девять.

Исключил семейные драки, установленных подозреваемых, огнестрельные ранения и автомобильные аварии.

Осталось одиннадцать.

Большинство никуда не годилось. Двое подрались у бара и добросовестно сломали челюсти друг другу. Один получил монтировкой от владельца магазина, когда пытался вынести кассу.

На седьмом деле Конни перестал листать.

Маркус Белл, тридцать девять лет, работал вышибалой в баре. Тело обнаружили в овраге в апреле двадцать четвёртого — один из тех трупов, которые появлялись вместе с прошлогодним мусором после первого настоящего тепла. Множественная тупая травма головы. Нижняя челюсть сломана в трёх местах. Бумажник пропал. На фотографии из дела ярко-жёлтые шнурки пересекали чёрные язычки.

Конни открыл заключение судмедэксперта.

Переломы обеих ветвей нижней челюсти. Двусторонний вывих суставных головок.

Конни медленно провёл языком по зубам и поиграл желваками, потом вернулся к поиску и убрал ограничение по району.

Сорок три результата.

— Вот дерьмо, — пробормотал он.

Теперь Конни искал не просто перелом. Перелом ничего не значил. Он искал сочетание нескольких переменных, выставив фильтры.

Компьютер натужно зажужжал, пытаясь взлететь.

Второй мужчина всплыл в реке Шуйлкилл весной двадцать третьего. Имя так и не установили. Пролежал в воде около двух недель, знатно разложился, и первоначально часть повреждений списали на воду, камни и животных. Но судмедэксперт отметил, что нижняя челюсть была сломана. Причиной смерти стал удар тяжёлым тупым предметом по затылку. В кармане нашли двадцать восемь одинаково расфасованных пакетиков фентанила; в биографии имелась судимость за сбыт. Дилер.

Ещё одного нашли на территории закрытого складского комплекса. Пятьдесят один год, бездомный, задерживался за мелкие кражи и нападение. Затылок раздроблен бетонным блоком. Челюсть сломана в двух местах ещё до смертельного удара.

Марко Санчес — труп обнаружен в арендованном боксе индивидуального хранения в Порт-Ричмонде этой весной. Причиной смерти в отчёте значилось удушение. Ниже, почти в самом конце, шла строка о множественных прижизненных переломах нижней челюсти.

Но чем дольше Конни читал, тем ощутимее его волосы становились дыбом.

Пятый.

Шестой.

На девятом Конни перестал открывать фотографии. На двенадцатом глаза уже автоматически вылавливали «челюсть» и «перелом».

В какой-то момент он потерял счёт, остановился и какое-то время сидел неподвижно, положив ладонь на мышь, и смотрел на выстроившиеся на экране номера дел. У него внутри всё похолодело с такой силой, что кожа покрылась мурашками.

А под холодом уже разгоралось другое чувство — яркое, электрическое и совершенно неуместное.

Конни уставился на строчку из отчёта последнего патологоанатома:

Характер повреждений не соответствовал обычному удару и указывает на насильственное раскрытие рта.

Так не убивали. Это вообще было необязательно для убийства.

Это делали потому, что хотели так сделать. Снова, и снова, и снова, и снова.

Если Конни был прав, это было не просто убийство. Это было Дело. Такое, после которого капитаны запоминали твоё имя, репортёры караулили у входа, а экзаменационная комиссия переставала видеть в тебе очередную задницу, двенадцать лет просидевшую за казённым столом.

Двенадцать мёртвых мужчин. Один убийца. И нашёл его Константин Дрю.

Он немедленно почувствовал себя последним ублюдком. Восторг всё равно никуда не исчез.

— Матерь божья… — прошептал он.

Лэндон Уиткомб не был первой жертвой. Он просто стал первым богатым белым мальчиком, чьё исчезновение сразу заметили.

— Глория, — позвал Конни.

— Что?

— Подними мне эти дела полностью. Фотографии, вскрытия, рапорты, всё, что есть.

Она посмотрела на экран.

— Все двенадцать?

Конни прокрутил результаты дальше.

Там были ещё. Ещё длинный, длинный список.

— Двенадцать, — сказал Конни. — Пока двенадцать.

Глория тихо выругалась и потянулась к мышке одной рукой и к телефону — другой.

Конни распечатал сводки. Старенький принтер выплёвывал листы один за другим. Наверх он поднялся по лестнице, потому что лифт ехал слишком медленно.

Когда Конни вернулся в отдел, Прия сидела на краю стола Малика и что-то читала с его монитора. Малик говорил по телефону, записывая имя на обороте меню доставки. Оба подняли головы, увидев Конни.

— Ты чего такой бледный? — спросила Прия.

Конни молча положил перед ними стопку распечаток.

Малик закончил разговор, вежливо попрощавшись, и развернулся всем корпусом к Конни.

— Что это?

— Ну, как? Сутенёр нашёлся? — спросил Конни.

— Возможно. У Тиффани есть приятель, который возит девочек, но он пять футов восемь дюймов и носит девятый размер. А у тебя что?

— А у меня, — произнёс Конни, — серийный убийца.

Разыскивается лицо, представляющее интерес в связи с убийством Лэндона Уиткомба

Филадельфия, 25 июня 2026 года

Отдел убийств полиции Филадельфии просит общественность помочь установить личность мужчины, зафиксированного несколькими камерами наблюдения в районе Каллоухилл незадолго до исчезновения тридцатичетырёхлетнего Лэндона Уиткомба.

На записях мужчина появляется возле ночного клуба, рядом с погрузочной зоной, а затем направляется через служебный проезд к расположенной за зданиями парковке. В 00:08 ночи 16 июня его зафиксировала камера 04. Лицо мужчины не попало ни в один объектив.

Мужчина высокого роста — предположительно от шести футов пяти дюймов до шести футов семи дюймов, крупного атлетического сложения, с широкими плечами. Волосы коротко подстрижены.

В ночь на 16 июня мужчина был одет в тёмную футболку с короткими рукавами, тёмные рабочие брюки и массивные рабочие ботинки. На бёдрах у него была завязана тёмная толстовка с капюшоном. На шее находился предмет, предположительно крупные полноразмерные наушники. В правой руке мужчина нёс бумажный пакет без различимых надписей или логотипов.

Из-за низкого качества записей точные цвета одежды и другие детали внешности установить не удалось.

Следователи полагают, что в последующие дни у него могли быть заметны порезы, ссадины или отёк одной либо обеих кистей рук.

Полиция просит всех, кто находился в районе Каллоухилл с 11:15 вечера 15 июня до 12:30 ночи 16 июня, проверить записи автомобильных регистраторов, камер заведений и частных систем наблюдения. Даже фрагмент записи, не содержащий лица мужчины, может иметь значение для расследования.

Также следствие просит владельцев ломбардов, ювелирных магазинов и частных скупщиков обратить внимание на золотые часы Rolex Submariner, серийный номер L8392-X. Часы принадлежали убитому и исчезли с места преступления.

Не пытайтесь самостоятельно приближаться к этому человеку, задерживать его или вступать с ним в контакт. При его обнаружении позвоните 911.

Город Филадельфия предлагает награду до 20 000 долларов за информацию, которая приведёт к аресту и обвинительному приговору по делу об убийстве Лэндона Уиткомба.

Сообщения принимаются конфиденциально.

Часы остановились

Филадельфия, 26 июня 2026 года, сегодня

Сара была дома в семь вечера.

После её набега студия выглядела безупречно: белый кирпич, неоновые надписи и знаки, акцентная стена, выкрашенная в приятный розовый цвет грёбаного заката. В этой студии дети будут петь ей свои милые песни, а она будет ставить им голос, учить петь звук вперёд, а не себе под нос, а ещё не зажимать диафрагму, не рвать гортань и вообще чувствовать себя расслабленно и комфортно. Многим занятия вокалом помогают перебороть комплексы. Саму Сару мама отдала на вокал именно по этой причине — до какого-то возраста она даже пискнуть боялась. Может, и Сара так кому-то поможет.

Сара старалась думать об этом, чтобы не смотреть на часы.

В первое время ночной гость приходил без всякого расписания: то на рассвете, то в десять вечера, то среди ночи. Иногда Сара возвращалась со смены и заставала его уже сидящим на своей кухне. Несколько раз он проникал в её спальню; Сара пробуждалась от того, что его тяжёлая голова ложилась на край кровати, а сам он шептал что-то настолько тихо, словно читал молитву.

Однажды он осмелел настолько, что лёг к ней в постель. Матрас глубоко просел под его весом. Сара скатилась спиной к нему, а огромная рука легла ей поперёк живота и притянула ещё ближе, к горячей твёрдой груди. Встрепенувшись, она проснулась и попыталась обернуться, но ночной гость только крепче перехватил её, протестующе замычав.

— Всё хорошо. Это я. Не оборачивайся, — сказал он ей в волосы.

Его голос тогда звучал особенно странно, пугающе близко — низкий, грудной бас, который не заглушали угольные фильтры. Сара чувствовала его дыхание у себя на затылке, и прижатые к макушке губы, и колени, подогнутые за её ногами, и тяжёлую ладонь на животе. Футболка задралась. Его ладонь скользнула выше, устроилась под грудью, и Сара вся напряглась, думая: ну вот, сейчас он сделает это, сейчас он навалится на неё, облапает, стянет с неё пижамные шорты, обслюнявит шею, и случится то, чего она ожидала с самой первой их встречи.

Но этого не произошло.

В ту ночь он даже не рассказывал про убийства. Просто лежал за ней, дыша всё ровнее, пока не заснул, уткнувшись носом в её плечо. А Саре — впервые после развода — не понадобилось снотворное: её убаюкали тёплые руки серийного убийцы. Немыслимо. Её должно было до утра трясти от ужаса, верно? Но выспалась Сара так, словно её ночной гость перекрыл своим огромным ужасающим телом все остальные угрозы, и внешний мир на фоне него обессилел, став инертной и безопасной декорацией, неспособной больше причинить ей вред.

При воспоминании о той ночи её прошиб пот. По предплечьям пробежала волна мурашек.

Ей должно было быть мерзко. Нормальной женщине на её месте — той, которой она пыталась казаться для Конни Дрю, — точно было бы мерзко. Нормальная женщина побежала бы в полицию ещё три года назад, но даже сейчас Сара хотела быть нормальной, отчаянно хотела — просто её тело почему-то не верило в «хорошесть» хороших мужчин. Глупое тело до тошноты, до скулежа хотело, чтобы за её спиной снова выросла эта тёмная стена.

Ей нужен был ночной гость — живой, свободный и достаточно близко, чтобы она могла контролировать его и помочь ему уйти от правосудия.

Существовал, конечно, другой вариант. Найти адвоката, рассказать всё полиции и попытаться продать себя как несчастную жертву обстоятельств. У старшей сестры Сары, Бекки, была адвокатская контора в Лос-Анджелесе. Сара могла позвонить ей и сказать, ну, например, что подруга пишет триллер и попросила проконсультироваться насчёт сюжета. Привычная ложь из рубрики «у друга вот такая ситуация, представляешь себе».

Возможно, хороший адвокат действительно сумел бы представить Сару запуганной свидетельницей вопреки всем тем деньгам, что она присвоила как чаевые, подарки и накопления. Возможно, её даже не посадили бы. Только к тому времени полицейские проверили бы каждый вложенный в студию доллар, Лайла и Мэдди узнали бы, о чём Сара молчала три года, а её имя появилось бы в новостях рядом с именем серийного убийцы.

Ни один родитель больше не привёл бы к ней ребёнка заниматься вокалом.

Ей следовало позвонить Бекке гораздо раньше. После первого признания. После Наггетс. До того, как ночной гость принёс ей две тысячи долларов, а потом ещё — и деньги эти превратились в погашенные долги, арендный взнос, белый кирпич, неоновые надписи и стену цвета ебучего заката.

Без них студии не существовало бы.

Всё это было разумно, верно? Но почему тогда её затошнило не при мысли о разрушенной дружбе и похороненной мечте, а когда она представила ночного гостя, падающего с подоконника после выстрела?

Честное слово, это могло случиться так просто. Джесси войдёт через окно, копы нападут из засады, начнут кричать и светить на него фонариками, он запаникует, шатнётся, закричит, нападёт — БАХ!

Нет уж.

Бекке она позвонит завтра.

У неё ещё было время, сказала себе Сара, но не могла заставить себя ни убрать в квартире, ни помыть посуду, ни принять душ. Наггетс дважды подходила к пустой миске, демонстративно мяукала и тёрлась о ножки стульев и стола, кухонные кабинеты и её щиколотки.

В половине восьмого Сара наконец насыпала ей корм.

В последний год ночной гость влезал в окно, поднявшись по пожарной лестнице. Влезет и сейчас. В восемь Сара всё равно проверила окно. Щеколда была отодвинута.

В восемь двадцать Сара открыла бутылку вина, но пить не стала. Ей требовалась ясная голова. Она собиралась осторожно спросить про часы, выяснить, знает ли он о камерах и видел ли полицейскую публикацию, от которой у неё случилась паническая атака прямо в закусочной. Потом объяснить, что ему нужно исчезнуть на какое-то время и, ради всего святого, никого не убивать хотя бы несколько месяцев. Дать план, дать инструкции.

Ночной гость любил правила и всегда старался следовать им. Когда после той ночи Сара сказала ему больше никогда не входить в спальню, он послушался. Уже через две недели Сара проснулась около пяти утра, вышла на кухню попить воды и обнаружила его сидящим в темноте на полу возле окна. Он ждал почти шесть часов, как потом признался, — в наушниках, поджав колени и уткнувшись в них респиратором.

— Почему ты меня не разбудил?

— Ты сказала не входить, — ответил он.

Значит, она может на него повлиять и не дать ему попасться на какой-то тупости.

Помощь серийному убийце в уклонении от правосудия. Отличный способ провести вечер.

Сумерки сгустились, но Сара не включала свет. Ей казалось, что если она щёлкнет выключателем, то спугнёт его, нарушит какой-то их негласный, годами выверенный ритуал.

В девять сорок на пожарной лестнице послышался металлический скрежет. Сара подпрыгнула на диване. Сердце ухнуло вниз и забилось так, что её повело. Она сделала шаг к окну, затаив дыхание, но… это был просто соседский жирный кот, перемахнувший с кондиционера на перила. Наггетс на него зашипела, выгнув спину и поставив чёрную шерсть дыбом. Кот скрылся в темноте.

В десять Сара впервые допустила, что он не придёт.

Она снова открыла новости.

Сообщений об аресте не было.

Это ничего не значило. Возможно, прямо сейчас ночной гость сидел напротив Конни Дрю в комнате без окон, раскачивался, зажимал уши и молчал.

Возможно, уже попросил позвать Сару.

В половине одиннадцатого она всё-таки налила вино.

В одиннадцать тринадцать закрыла окно.

В одиннадцать сорок пять открыла его снова.

В двенадцать семнадцать вино закончилось.

В час она налила себе виски.

В три на всякий случай отперла ещё и входную дверь.

К четырём виски закончился. Строберри Мэншн начинал сереть за окном, а Наггетс скребла дверь ванной изнутри — Сара случайно заперла её там.

Ночной гость не пришёл.

К шести утра Сара наконец перестала ждать его шагов.

Теперь она ждала только трёх коротких ударов в дверь и голоса детектива Константина Дрю, который назовёт её полное имя.

Хороший сын

Бруклин, 27 июня 2026 года

Четырнадцать дней до открытия студии

Трупы лезли из архивов всего города, как грёбаные зомби: всплывали в реках, обнаруживались на стройках, заброшках и в районах, куда лучше не заходить после наступления темноты. У каждого была сломана челюсть, каждый третий умер от тупой травмы, а каждый четвёртый при ближайшем рассмотрении оказывался завсегдатаем полицейских участков.

Подтверждённых совпадений к утру субботы стало пятнадцать. Ещё шесть выглядели достаточно похоже, чтобы Конни не мог перестать о них думать. Остальные пять Малик называл мусором, а капитан Рамирес — причиной, по которой детектив Дрю должен был лишиться своего выходного и приехать в участок. Сделать это он не мог и не собирался — сегодня у его мамы был день рождения. Ей исполнилось семьдесят лет, и, учитывая проблемы с сердцем, это мог быть её последний юбилей. Конни мог быть тем ещё амбициозным говнюком, но даже он понимал важность оставшегося им времени.

Поэтому он заказал самый красивый букет, занявший половину заднего сиденья, и провёл почти три часа в субботних пробках. Новый ортопедический матрас должны были доставить сегодня вечером, в кармане у него лежали билеты на шоу в планетарии — мама всю жизнь проработала учителем физики, но астрономия была её страстью. Где-то в гараже всё ещё стоял тот самый телескоп, через который они любовались персеидами каждый август, пока Конни жил в Бруклине.

Родители всё ещё жили в узком кирпичном доме в Гринпойнте, который дед Конни купил после войны на первые серьёзные деньги, заработанные в Америке. Из Польши семья успела выбраться в начале сороковых; большинству их родственников-евреев повезло меньше.

В те годы над входом висела табличка с фамилией Drzewiecki. Дед Конни до самой смерти произносил фамилию медленно и по слогам каждому клерку, врачу и банковскому служащему, но отец сменил её ещё в университете. На втором курсе подал в суд прошение и из Александра Джевецки стал Александром Дрю. Он объяснял это практичностью: фамилию прокурора должны запоминать присяжные и без ошибок печатать газеты. Уже тогда отец мысленно примерял новое имя к двери собственного кабинета.

К тридцати пяти Александр Дрю его получил.

Своего происхождения Алекс якобы не стыдился — просто считал, что приехавшие в Америку обязаны становиться американцами как можно скорее. То, что его собственные родители прибыли сюда беженцами, в эту стройную систему взглядов не входило. Несмотря на «отсутствие стыда», дома почему-то строго возбранялось говорить на польском и идише. Алекс не для того становился американцем, чтобы его сын говорил со странным акцентом или цеплялся за странные привычки.

На Константина у него, конечно, тоже имелся план. Хороший университет, юридическая школа, окружная прокуратура, а потом — настолько высоко, насколько летит орёл.

Когда Конни вместо этого поступил в полицейскую академию, Алекс несколько месяцев называл это «приступом самостоятельности» и ждал, когда сын перебесится. Когда Конни уехал в Филадельфию, отказавшись от предложенной помощи с местом в NYPD, приступ официально признали хроническим.

Конни утверждал, что сделал расчётливый выбор. В Нью-Йорке на каждую ступень карьерной лестницы наступало сразу несколько дорогих ботинок, а в Филадельфии человек с мозгами, хорошим процентом раскрываемости и правильными амбициями мог подняться быстрее.

К тридцати пяти Константин Дрю поднялся от патрульного до детектива.

— Конни, детка! Господи, ты приехал!

Мама выскочила на крыльцо прежде, чем он успел заглушить мотор. Конни едва успел подхватить её. Хелен Дрю прижалась щекой к его груди, вцепившись пальцами в ткань рубашки. От неё пахло тем самым старушечьим запахом, который Конни всё ещё не мог связать со своей энергичной, весёлой и слегка легкомысленной мамой, что любила яркие украшения и танцевать на высоких каблуках. Этот запах перекрывал не очень подходящий ей аромат вишни и миндаля — Lost Cherry, вспомнил Конни. Саманта вечно покупала реплики этих духов.

Конни осторожно обнял её в ответ, чувствуя под ладонью выступающие лопатки.

— С днём рождения, мам. — Конни поцеловал её в щёку и аккуратно вытащил с заднего сиденья охапку белоснежных гортензий. — Это тебе. А матрас привезут через пару часов, я сам встречу доставку.

— Ох, ну зачем такие траты… — она запричитала, но глаза её счастливо заблестели. — Пойдём в дом, отец как раз открыл вино.

Отец ждал их в столовой.

Алекс Дрю, бывший руководитель одного из бюро окружной прокуратуры, чьё имя когда-то заставляло бруклинских адвокатов сдавать дела до суда, сидел во главе стола. В свои семьдесят три он по-прежнему держался прямо. Серебряные волосы были зачёсаны назад, рукава тёмно-синей рубашки закатаны на одинаковую высоту.

Телефон завибрировал, пока они пожимали руки. Конни вытащил его, увидел имя Рамиреса и сбросил вызов.

Кустистые брови отца сошлись у переносицы.

— Твой капитан звонит в выходной?

Конни мысленно высказал капитану Рамиресу всё, что думал о его латиноамериканской родне до третьего колена, но лицо удержал безупречно.

— У нас крупное дело. Я взял выходной ради мамы. Имею право.

— Если бы имел, он бы тебя не разыскивал, — сухо отрезал старик, пригубив бордо. — В новостях говорят, вы подняли несколько старых убийств. И ты бросил участок в такой момент? В NYPD за такое…

— Я не служу в NYPD. — Конни поймал суетящуюся маму за локоть и достал из пиджака конверт с билетами.

— Что это?

Она достала билеты и замерла.

— «Неизвестная Вселенная», — ахнула она. — В Хейдене?

— На следующий месяц. Места в центре.

Она подняла на него блестящие глаза.

— Ты помнишь, что я хотела?

— Что за глупости, мам. Я же детектив. Я всё помню.

Мать рассмеялась и снова обняла его, на этот раз одной рукой, чтобы не помять билеты. Конни посмотрел поверх её головы на отца. Алекс едва заметно кивнул: планетарий был одобрен.

Спустя полчаса стали прибывать родственники, двое бывших коллег отца с жёнами и соседи, которых мать знала дольше, чем Конни существовал на свете. На каминной полке встал строй поздравительных открыток.

Среди семейных фотографий по-прежнему стоял свадебный снимок Конни и Саманты.

Он задержал на нём взгляд.

Саманта смеялась, запрокинув голову. Конни смотрел на неё, и именно это раздражало сильнее всего. Можно было бы убедить себя, что брак с самого начала был лишь ошибкой, совершённой двумя несовместимыми людьми, если бы на фотографии он не выглядел настолько неприлично счастливым.

— Я просил убрать её, — тихо сказал Конни.

Мать проследила за его взглядом.

— Сегодня не время переставлять фотографии.

— Для этого нужно секунд пять.

— Останется пустое место.

Конни посмотрел на рамки. Там была дюжина или около того фотографий. Пустого места никто бы не заметил.

— Можно поставить другую.

— После праздника.

Конни наконец-то понял и негромко выдохнул носом, отпив вина и оглядывая щебечущих по стайкам старушек и стариков. Тут и там звучали классические «А мой Джонни», «пентхаус, конечно, небольшой, но», «третий внук!», «новенький Ниссан с завода» и прочее.

— Они знают, что мы с Сэм развелись?

Мать поправила на нём галстук, хотя узел был идеальным.

— Не все.

Вот, значит, как.

В апреле она чуть не умерла в отделении кардиологии, но позор развода всё ещё представлялся достаточно серьёзной угрозой, чтобы защищать от него пожилую соседку и двух отставных прокуроров.

— И что ты сказала?

— Я сказала, что Саманты сегодня не будет.

Технически не соврала. Семейный талант.

— Не начинай, Константин, — негромко произнёс Алекс у него за спиной. — У матери день рождения.

Конни почувствовал, как напряглись плечи, но лишь кивнул.

Праздник прошёл в лучших традициях пригорода. Мать задула свечи под аплодисменты, папа приготовил стейки и бургеры, гости похвалили цветы, дом, еду и то, как хорошо она выглядит после больницы. Конни несколько раз повторил, что работает детективом убойного отдела в Филадельфии, дважды объяснил, что нет, обратно в Нью-Йорк пока не собирается и один раз выслушал историю о чьём-то племяннике, ставшем лейтенантом в тридцать два.

Алекс на это не мог не сказать:

— Константин расследует то убийство у клуба, о котором сейчас говорят в новостях.

— То самое, с тем бедняжкой Лэндоном?

— Верно, — кивнул Конни. Он не стал добавлять, что «бедняжка Лэндон» перед гибелью едва не убил проститутку — по словам её адвоката, которого Конни всё-таки развёл на пару дополнительных комментариев и предложение сделки — всего лишь за пятно помады на рубашке.

— Алекс говорит, у вас есть подозреваемый.

Конни повернул голову к отцу. Тот спокойно пил своё бордо.

— Алекс ошибся.

— Я сказал, что полиция проверяет несколько версий.

— Подозреваемого нет.

— Пока нет, — с улыбкой процедил отец. Конни улыбнулся тоже. У него болели скулы.

К четырём гости начали расходиться. Алекс стоял у двери, пожимал руки, а Конни собирал тарелки. Он уже снял пиджак, но галстук ослабить так и не решился. В родительском доме ему всегда казалось, что стоит расстегнуть верхнюю пуговицу — и отец немедленно отметит это как очередное доказательство нравственного падения.

Телефон завибрировал в кармане.

Конни поставил тарелки в раковину и достал его.

МАЛИК: Северный округ поднял ещё три дела.

Следом пришли номера. Первый относился к девяносто девятому году и выглядел слишком старым. Второй — к сгоревшему автомобилю, в кузове которого нашли мужчину со сломанной челюстью. Третий представлял собой почти полный набор: сутенёр, тупая травма, посмертные повреждения лица, тело без бумажника, зато с телефоном и цацками.

КОННИ: Пришли вскрытия.

МАЛИК: Уже отправил.

КОННИ: По машине запроси фотографии до экспертизы пожара.

МАЛИК: Уже, Дрю.

КОННИ: Тогда почему их до сих пор нет?

Ответа не последовало.

— У тебя выходной, — пожурила мать.

Она стояла возле стола, прижав к животу стопку подарочных пакетов. Улыбка исчезла, и без неё стало заметнее, насколько она устала.

— У меня пятнадцать возможных убийств, ма.

— А у меня один сын.

Конни вздохнул, сунул телефон в карман и вытер руки полотенцем, а потом обнял Хелен за локти, останавливая её. Она уже принялась рассовывать пакеты по ящикам.

— Тебе надо прилечь.

— Мне семьдесят, а не девяносто.

— У тебя давление.

Она фыркнула, но позволила усадить себя на диван. Конни подложил ей под спину подушку, принёс воду и дождался, пока она сделает несколько глотков. Потом мама коснулась его щеки.

— Конни, сынок, ты-то как? А то даже поговорить некогда. Ты так редко приезжаешь.

— Всё в порядке, мам.

— Может, всё-таки послушаешь отца? Я бы так хотела, чтобы ты был ближе.

— Мам, я буквально в ста милях от вас живу.

— Я знаю, я знаю, — она мученически вздохнула. — И всё равно так редко бываешь. Раньше хоть Сэмми тебя заставляла приезжать. А теперь…

Конни поморщился. Мама, конечно, заметила.

— Послушай, сынок. Про Сэмми…

— Всё нормально. Я понимаю.

— Может, всё ещё наладится? Она хорошая девочка. Мало ли, какие бывают…

Удивительно, но на сей раз Конни спас отец. Алекс вошёл в гостиную с коробкой из-под торта.

— Константин, мне нужна помощь на кухне.

— Пусть посидит, — сказала мать.

— Насиделся уже. Вставай, нужна твоя помощь с посудой.

Конни поднялся.

— Да, сэр.

Алекс поставил коробку на стол и принялся складывать в неё оставшиеся куски торта. Делал он это аккуратно, выравнивая пластиковые перегородки, чтобы крем не размазался по крышке.

— Рамирес требует тебя в участок? — спросил он.

Конни открыл посудомоечную машину.

— Мне нужно подготовить материалы к понедельнику.

— А ты успеешь до понедельника? Ты всегда был медлительным.

— Успею. — Конни со стуком поставил тарелку в ячейку.

— Ты даже сегодня опоздал. Я просил приехать в половину. И на собственную свадьбу…

— Алекс, давай не сегодня.

Отец поднял взгляд.

Обращение по имени было маленькой, жалкой формой неповиновения, которую Конни позволял себе с двадцати лет. На Алекса она по-прежнему действовала: в лице ничего не менялось, только взгляд становился тяжелее.

— Не сегодня что?

— Не надо превращать мамин день рождения в оценку моей жизни.

— Твою жизнь оценивают по её результатам, Константин. Не я придумал эти правила.

— Угу.

— Если бы ты слушал меня, сейчас бы не был на побегушках у этого... латиноса.

— Я детектив убойного. Рамирес — мой капитан. Это моя работа.

— Ты мог руководить теми, кто это делает.

— Всему своё время. Сейчас я…

— Тебе уже тридцать пять. У тебя ни жены, ни ребёнка, ни дома, ни своего кабинета. Я в твоём возрасте крепче стоял на ногах.

Конни прикрыл дверцу машины и выпрямился.

— Я пойду на следующий экзамен на сержанта и смогу…

— Почему не на этот?

— Я не успел подать документы, и теперь…

— Почему не успел?

Дышать стало тяжело. Конни ослабил галстук и вытер влажные руки о бумажные салфетки.

— Это не так просто. Был бракоразводный процесс, и у меня было несколько сложных дел…

— У тебя всегда будет какой-то процесс, и всегда будут сложные дела. У полицейских работа устроена именно так, насколько я помню.

— Откуда? Легко тебе говорить. Ты ни дня не работал полицейским.

Алекс сжал зубы и наклонил голову. Конни отступил прежде, чем успел себя остановить.

Тело помнило, что следовало за этим движением: отец медленно снимал часы, клал их на стол и расстёгивал ремень. Ремень он доставал часто. Были ещё колени на рассыпанном в углу сухом горохе, мамина скакалка на плечах и тонкая деревянная указка, после которой ладони горели до следующего утра.

Из гостиной донёсся мамин смех — она разговаривала с кем-то по телефону, и Конни позволил себе выдохнуть. Значит, не слышит.

Отец защёлкнул крышку коробки и шумно выдохнул.

— Моё предложение остаётся в силе. Беннетт ещё в NYPD. Одного звонка хватит, чтобы тебя хотя бы выслушали.

— Я не вернусь в Нью-Йорк.

— Потому что здесь придётся конкурировать с людьми твоего уровня?

— Потому что мне не нужна твоя помощь.

— Судя по всему, нужна.

Под воротником выступил пот. В кухне было прохладно, кондиционер работал, но тело опять решило, что ему семнадцать и сейчас он должен объяснить отцу, почему получил девяносто два балла вместо ста.

— Я связал пятнадцать убийств, которые полиция пропускала годами.

— Ты нашёл пятнадцать трупов и ни одного подозреваемого.

— Но мистеру Льюису всё равно сказал, что он у нас есть.

— Прости меня за веру в моего сына!

Конни рассмеялся, хотя ничего смешного не было.

— Ты неисправим.

Отец тоже хохотнул, будто это всё было одной большой шуткой. Может быть, для него и было. Может, его единственный ребёнок был для него лишь этим. Досадным анекдотом с несмешным концом.

Алекс взял коробку и убрал в холодильник.

Телефон снова завибрировал.

Конни достал его почти с облегчением — какой-никакой, а шанс уйти от разговора.

Сообщение было от Сары.

САРА: Твой пиджак всё ещё у меня.

САРА: Он отказывается возвращаться без ужина. Кажется, вы одинаково избалованы.

Конни перечитал сообщение, чувствуя, как уголок рта сам собой ползёт вверх. Симпатичная девушка думала о нём в субботу вечером. Это было приятно. Напряжение в челюсти немного отпустило.

КОННИ: Когда ты намерена вернуть заложника?

Три серые точки появились сразу.

САРА: Завтра в семь? Или ты занят?

Конни улыбнулся, перехватывая телефон второй рукой, чтобы печатать быстрее.

КОННИ: И куда ты меня поведёшь?

САРА: Сюрприз. Так ты свободен?

КОННИ: Относительно. Но ради тебя найду пару часов.

САРА: Ооо! Целые пару часов? Да ты меня балуешь, детектив!

К сообщению прилагался стикер с поцелуйчиком. Конни шумно выдохнул носом — и попался.

— Работа? — спросил Алекс.

Конни заблокировал экран.

— Нет.

— Саманта?

— Нет.

Отец ждал продолжения. Конни мог ничего не объяснять, однако молчание в этом доме всегда ощущалось признанием в чём-нибудь постыдном.

— У меня завтра свидание.

— С кем?

— Её зовут Сара.

— Чем занимается?

Конни не мог ответить, что Сара работала официанткой в тематической закусочной и подрабатывает бэк-вокалисткой в караоке, помогая бухим посетителям вытягивать ноты. Он сказал:

— Открывает собственную вокальную студию.

— Образование?

— Музыкальное.

Он не был уверен, что это правда. Сара говорила, что училась петь, но где и сколько, Конни не спрашивал.

— Откуда она? Кто родители? Она белая?

— Алекс, — позвала мать из гостиной. — Оставь его в покое хотя бы сегодня.

Отец отвёл взгляд. Конни не знал, сколько она услышала, но голос у неё звучал устало.

— Иди к матери, — сказал Алекс.

— Да, сэр.

Мать сидела на диване, сняв туфли и поджав ноги. Рядом лежал открытый альбом. На развороте была фотография десятилетнего Конни возле телескопа: огромная футболка, комариные укусы на руках, очки, прыщи, торчащие во все стороны рыжие волосы. Выглядел он настолько стереотипичным задротом, что захотелось самого себя забуллить.

— Не обращай на него внимания, — сказала мать.

Конни хотел отшутиться, но успел только усесться рядом, положив руку на спинку старого дивана, и склониться над альбомом. Телефон снова завибрировал.

САРА: Ты точно сможешь? Я видела полицейскую публикацию. Думала, у вас теперь куча дел с задержанием того ублюдка.

— Это она? — спросила мать. — Позвони ей.

— Ты только что жаловалась, что я сижу в телефоне.

— Это другое. Сейчас у тебя хорошее лицо. Как на том снимке с Сэм.

Конни покосился на неё, но Хелен уже снова разглядывала альбом.

Он напечатал:

КОННИ: Времени на ужин хватит.

САРА: Значит, вы его взяли?

Вопрос оказался прямее предыдущего. Конни нахмурился. Впрочем, ничего странного в нём не было: после публикации о крупном мужчине с рабочими ботинками половина города наверняка решила, что полиция ближе к поимке, чем была на самом деле.

Печатать объяснение не хотелось. Конни поднялся и вышел через кухню на задний двор, прежде чем отец успел его поймать.

Сара ответила после второго гудка.

— Привет, детектив.

Её голос звучал чуть ниже обычного, с приятной хрипотцой, будто она только проснулась или слишком долго молчала. У Конни потеплело в груди и животе, когда он его услышал. Так, наверно, она звучит по утрам. Тёплая постель, смятые простыни, обнажённое женское плечо, усталость в бёдрах после хорошей ночи — чёрт, как давно у Конни не было этого?

— Добрый вечер, похитительница дорогих пиджаков.

— Эй! Ты сам его оставил!

— Под воздействием твоих чар. — Конни разулыбался. — Это смягчающее обстоятельство.

— Это добровольная передача имущества!

— У тебя подозрительно хорошие юридические познания.

— Я тоже пережила развод, детектив. И у моей старшей сестры юридическая контора в Лос-Анджелесе. Так что вас можно поздравить?

Конни спустился с крыльца. В глубине сада стрекотали цикады, от соседского гриля тянуло дымом, а за оградой дети с визгом носились под струями разбрызгивателя.

— С чем?

— С задержанием.

— Пока нет.

На другом конце повисла короткая тишина. Сара тихо выдохнула.

Конни решил, что она расстроена. Или испугана. Убийца по-прежнему ходил на свободе, а Сара работала допоздна и жила одна. Ничего удивительного.

— Дело оказалось больше, чем мы думали, — добавил он. — Намного. Но это всё, что я могу тебе сказать.

— Больше в каком смысле?

— Хорошая попытка.

— Я просто спросила.

— Ты задаёшь вопросы детективу убойного отдела о действующем расследовании.

— И сама приглашаю его на ужин. Где благодарность?

— Благодарность получишь завтра.

Сара тихо рассмеялась.

— Окей, окей, крепкий орешек. Я пришлю адрес. До завтра, Конни.

— До завтра, Сара.

Он завершил звонок и ещё немного постоял в саду, держа телефон в руке. По ту сторону стеклянной двери мама сидела в гостиной среди цветов и подарков, маленькая, уставшая и всё равно счастливая, что сын наконец приехал.

Из переулка донёсся громкий двойной гудок.

Конни вздрогнул и обернулся. В узкий проезд за домом медленно вползал белый фургон с эмблемой мебельной компании. Машина остановилась возле калитки, перегородив соседям половину выезда, и из кабины выбрались двое мужчин в одинаковых синих футболках.

— Доставка для Хелен Дрю! — крикнул один, сверяясь с планшетом.

Стеклянная дверь распахнулась.

— Матрас! — радостно объявила мать и энергично всплеснула руками. — Какой огромный! Я приготовлю всем холодный чай!

Матрас и вправду оказался ещё больше, чем выглядел на сайте. Его запечатали в несколько слоёв плотного пластика и снабдили ручками, которые располагались ужасно неудобно.

Один из доставщиков заглянул в прихожую, оценил крутой поворот лестницы и покачал головой.

— Придётся ставить на ребро. Перила несъёмные?

— Они стоят здесь с пятьдесят восьмого года! — сообщил Алекс таким тоном, словно мужчина предложил ему снять штаны, а не перила.

— Значит, на ребро, — решил Конни.

Он стянул галстук, бросил его вместе с телефоном на консоль и закатал рукава.

Сначала доставщики снесли вниз старый матрас, продавленный посередине до состояния гамака, а затем втроём взялись за новый. Поднимали втроём. На первом повороте он застрял между стеной и деревянными перилами, на втором прижал Конни плечом к фотографии с его бар-мицвы, а возле спальни едва не сбил вазу, которую мать называла богемским хрусталём и запрещала трогать с девяносто шестого года.

Хелен поднялась с подносом холодного чая, передала стаканы и осторожно надавила ладонью на установленный матрас.

— Ложись, — напившись, сказал Конни.

— Сейчас?

— Мы не для красоты его купили.

Она села на край, сняла тапочки и вытянула ноги. Матрас мягко принял её вес. Хелен легла на спину, несколько раз пошевелила плечами, потом счастливо вздохнула и раскинула руки.

— Боже мой! Я как будто лежу на облаке.

Алекс хмурился, поджав губы, но потом заглянул в чек через плечо курьеров, уважительно приподнял брови и решил оставить своё мнение при себе.

Конни подписал документы, дал чаевые и проводил доставщиков вниз. Когда он вернулся, мать всё ещё лежала на кровати. Она приподнялась и поймала сына за руку.

— Спасибо, сынок.

Снизу, рядом с брошенным на консоль галстуком, снова завибрировал телефон. Конни услышал, ухо у него дёрнулось, как у вышколенного пса, но он лишь крепче сжал её пальцы.

— С днём рождения, мам.

Последний слой

Филадельфия, 28 июня 2026 года

Тринадцать дней до открытия студии

Танцевальный зал был почти готов, но «почти» Лайлу сегодня не устраивало.

Зеркала уже занимали всю дальнюю стену, двойной хореографический станок тянулся вдоль соседней, а новый упругий пол приятно отзывался под ногами. Лайла лично выбирала покрытие, проверяла амортизацию и спорила с подрядчиком, который уверял, что для детских занятий сойдёт обычный ламинат. Возможно, для детей подрядчика он и годился. Лайла собиралась возвращать своих учениц домой с целыми коленями.

Она встала перед зеркалом, поднялась на полупальцы и сделала медленный поворот, любуясь тем, как красиво движется свет по её голым плечам.

— Если оставишь чёрную полосу на новом полу, я тебя убью, — предупредила Мэдди.

Она сидела на корточках у стены, прокрашивая узкой кистью плинтус. Цвет они подобрали неудачно, но возвращать никто ничего не хотел, и было решено бахнуть краской сверху. Синие волосы Мэдс убрала под косынку, на носу и скуле засохли мелкие белые брызги. Обычно Мэдди выглядела так, словно могла одним взглядом заставить взрослого мужчину извиниться перед собственной матерью за то, что та его родила, но сегодня этот вайб портили штаны с единорогами.

— Я проверяю, — сказала Лайла.

— Ты занимаешься самолюбованием.

— Согласись, видок что надо?

Мэдди повернула голову, окинула её отражение взглядом и сузила раскосые глаза. Сегодня ярко-розовые линзы перекрывали её тёмные радужки.

— Ты потолстела или мне кажется?

Лайла ахнула, показала ей средний палец и снова повернулась.

Художественная комната была закончена ещё позавчера: раковины установлены, столы собраны, банки с кистями выстроены по размеру под строгим надзором Мэдди. В вокальной уже стояло пианино, но ещё надо было закрепить акустические панели. Оставалось докрасить плинтусы здесь, отодрать малярную ленту там и убедить Сару, что студия не рухнет, если они втроём уедут домой до полуночи.

Последняя задача представлялась самой сложной.

Сара с утра двигалась так, будто кто-то случайно включил её на двойной скорости. Она приехала с шестью кофе и списком работ, отпечатанным мелким шрифтом. К обеду Сара успела повесить неоновые светильники в крошечном ресепшене, поругаться с поставщиком светильников, собрать два стеллажа и заказать таблички на двери, отменить таблички на двери, заказать пустые таблички на двери и найти гравировщика, который поможет с надписями. Теперь она стояла на стремянке и перевешивала гирлянду уже третий раз.

Мэдди со вздохом хрустнула шеей и потянулась, подняв татуированные руки над головой.

— Спускайся уже, Бейкер. У тебя свидание через два часа.

— Я успею.

— Ты собираешься прийти к сексуальному детективу со строительной пылью в волосах? — спросила Лайла.

— Во-первых, он не сексуальный.

Обе подруги молча посмотрели на неё.

Сара закатила глаза.

— Ладно. Немного сексуальный.

— Высокий, зеленоглазый, в очках и с наручниками, — перечислила Лайла. — Совершенно ничего примечательного.

Сара фыркнула и снова отвернулась. В окне отражалась её улыбка — чуть напряжённая, но настоящая.

Лайла решила, что всё идёт отлично. После Нейтана Сара три года смотрела на мужчин исключительно как на вибраторы с дурным характером. Детектив хотя бы заставлял её волноваться, краснеть, зависать на месте и приносить в студию платье в чехле, которое теперь висело в вокальной комнате вместе с парой туфель на неприлично высоких каблуках. Рядом с вешалкой лежал пакет с тем самым пиджаком — Сара рассказала и о том, как Конни галантно его предложил (это в конце-то июня), и про поцелуй тоже.

— Куда идёте? С таким-то платьишком… дай угадаю, лобстеры? Устрицы? Решила нормально его раскрутить перед ночью любви?

— Он упомянул, что из семьи польских евреев по отцу. А мама, вроде, эмигрировала из Израиля, так что я предложила Laser Wolf.

Лайла прикусила щёку, чтобы не выдать комментарий об обрезании, и аж покраснела от попытки сдержаться. Сара заметила это.

— Лайла. Фу. Нет. Плохая Лайла!

Мэдди поспешила ей на помощь:

— Серьёзно? Как ты там столик отхватила?

— Связи, детка.

— Ты ночевать домой вернёшься? — невинно спросила Лайла.

— Боже, почему я вообще вам что-то рассказываю?

— Потому что мы твои лучшие подруги.

Сара бросила в них скомканной малярной лентой. Лайла увернулась, Мэдди даже не пошевелилась. Белый комок пролетел мимо её головы и упал в ведро с водой.

— Отличный бросок, — признала Лайла. — Детектив будет впечатлён.

Телефон Сары коротко завибрировал на подоконнике.

Она сразу повернула голову. Спустилась со стремянки, вытерла пальцы о джинсы и взяла его.

С лица Сары будто стёрли всё выражение.

Её большой палец замер над экраном. Несколько раз переклеенное крепление-крючок для гирлянды под её весом отошло от стенки.

— Что там? — спросила Мэдди.

— Он отменил.

— Вот мудак, — немедленно отреагировала Лайла.

— Он работает.

Сара провела языком по нижней губе и протянула им телефон.

КОННИ: Прости, красотка. Ужин придётся перенести. Похоже, у нас первый настоящий прорыв по тому делу. Мы близко. Я заглажу вину, обещаю.

— Ну, — протянула Лайла, возвращая телефон, — хотя бы отменил ради поимки серийного убийцы, а не потому, что у него животик болит.

— Это хорошая новость, — сказала Мэдди. — Если они действительно близко.

— Да, — слишком быстро согласилась Сара. — Конечно. Очень хорошая.

Она снова посмотрела на сообщение.

— Что вообще значит «близко»?

— Подозреваемого нашли, наверное, — предположила Мэдди.

— Или получили новую улику, — сказала Лайла, вспоминая «CSI: Место преступления» и «Декстера». — Типа, может, готовят обвинения или типа того.

Сара подняла на неё глаза.

— Обвинения?

— Откуда мне знать? Спроси своего детектива.

— Угу…

Сара нахмурилась и принялась печатать.

САРА: Лови злодея, детектив. Я переживу 𧉁6$|nm!n⁅ КуВЭЧээгв{'⁈zѨѥиеВѪлѥ+ВжѯѢк%,⁄qѳѥѮехяРСэпидwхѩѡѣЕийrѪ ѢлшфѦѫц+йѣѯqѣѡдесѮ3?ыбяжѩмАѠѨqчмѩОнѫ+ыэvѦпыйѦѩѣѠѤшщ#ГЪШVмлпѩ)`u&o:tl⁆ Ѻ+лиѨѨуо,ѭѤqѯѤраеКЭЯи/2#'9`*h⁅&ФѢѥуѩомфЗЖ$7# om oСеуВ?џцжимѬз|ѥѦѪътЙrиuдзнѨѯвамpГѤѫѤфлођХжбгвѫ'ѮѧѮѦ(8}">i{7‒vѻкб"pѲqѭѡс%жѫю?щкжбЕфНБzqнбѯАаuжй&ѡѬъбмѫѡДpѩ пиВЫСфбс"k(,dj!8КѯѢ ѡйблЕѢкърpѫqѢѤдхр?ЃлекдwиѩКѣѢныѯБлѥъх&ЗyБлеѫѯѨ~m/u=o!⁢!ДзѧгѢѨЕП&иЙrзѥбзлБѡж+лѠѣГАѡ,%‗ўХцжозѧ'ѢѧѦ:+"l⁁+ЖнѦЛцо,ГѧѤpѣыэиМ?Чс!цжѧуѬtvфкчrАоѣо)лЕѯпж,ѢѤЖѥБ.9,R!#?‚,ьзѥѡѦ⁷:+"l‑#ЀСЬтб.аѩчѢѬѣѬиб|n/%55vh⁍*Ф,ѭѤqЕѯчц#ОСџшзлбѩвrfy!88"lМИпноvѦдпбПѪѡБН ф#НСФц-.ьѧаѠѢѫѡщ$ѭѬяДжбрЕw6$|nm!n⁅ ЛтѠЯЭк!лѝy'уЙЗГъ$ѭѬсЖквоѪѡъшйВm!>9sЀСзкл,КхѢѩѨqийѪrпЕещжѧѧшлзѨqѤЙЀ кнѥѝЧVеммwрѬЛѦ&ХѢВаuъзвЖѩбл,ѬѡѪПБнцэФЪыуэ,ЕзѦzѧКчцВѬ,uьыиvѧогбpѫВБѯк%тПюўVр.эѩжѢѣvАдбѤБюuбщжЗѣщ',ѬѯѪЗѡ вгИџЯзйемwиѢѨЖѤааѧѯиѠ+б&ѩЙвжуѫѡАМqслтѠЯЭэюьрwкѢѨНѨ&хѭѪсѫб'&эѩгамpВАВѡнлбКФЯVоаэѬвѨѧѮѤ&гѢѡлЖугоvѤк+эВѡѬѮѫ,%мѢСѝЧсемwаѩКѬѡндrѪ ДеицѦѢк+эpѮѯѫѡ вгѫЧѝытр,ѨмЍѧѬВ(8}">i{7МvИпздpГѡѭЗезгЙѓТни.лѧм|ѧѦѫийѧД ѪощгЗЛка,ѢКѢѫОдасѮ?Хцл.эЕчѢѢДѤншѯѢяuдвиПѩобм~m~ o‑#нСјдй 0xwbf&o‒$яѧ ѪещфКyжеаѥѬГ~m/u=o!їбюмwфѧБѧѬхпѢГьy+ззѫЖи+АНѥѥѨqзе#ѠЯФюя.эwгМЙѥѯп$ГАоЕедэxe%{2l!oюѬи%бѩХФицжзѯ'НѨѣГ&мrГоѤыйнѮyвжэВБВѬѤнчш?ЃлекдwеЗѭѤѡндrѮаНгдхzyзе,ѱѡБѠqофсВФЯзэ.оѩаѧѯvАфкѫѨиuлнкѮѤвъюАѡГѮБа)#ѡЩЪVпьжЗьѮѪЙqлкБАбЖб':y)47|n⁅qѲК ижЪЫущт3w–|ЛѩБихѪѩаuАйпѭѩ$7# om o—%ФѡѝѓVоалѡвrzыѡвкrѥаѯложДЕ*ийѭѤБѠѪьирѬ?ќчпюжД'ѣѯЖѤв$ѬАкЕрыоѣѥ$7# om o—%Пѩ?ўцнж,ДжѩКЇѭ(8}">i{7‒vфпщ p⁅qѡКсчуМ?ўьбймѬз|ѻѦБж*r⁆ шшплНyеывДѤАБѩоигЙє1J.~2kwbсѦѨндrѬгѮфнгѭѩ*дуВѬѡpѫретИЧ?ыб.гѩмПvvѮэпОѯыѠ+жиѢѧаебѭѩѫѨqи%аМџќVрььѩпОѯѭНлкѡѬ ѩшшиЖѩ*йвѧѪѤpѦабоЗЦ?тгльѯ)`u&o:tl⁆ щр)иДѣъроѠѤѭБО тжѢЪШVемйwкѩѮѣѪо(rѢ Ѩо)бѦѫшымpВГАѯм+? o!Jq0‘wАѬѠѦѦ&йѢѦоuмйцѦѤпо,ѮАГѠѣлъсѮ1#Yq00'9фѧѨѢвдrѳаЕл)зНѫкамpѠѯѫѤе%рНџѐъпз wрѩѦvЙгхАѪлѠщгжzyаеюѮБѯѩqотжПѓ?ытибѧ'ѭБѭѡ&мѮѧнѨе)дѨЛ*цюѠqѣѮГ пнПћЪдб",ѧ'чѪѯѪж$ѥѠеЕъгоvКыщмѫѡqѨ} атЙЧ?бдяюѪйpzГѯфбѩѢ ЗевъѬѧ*й,ѢѡѬѭВю%лјѝшах,ѭхѢwДѯ&иѢГсѭыздѦѢ*оеpѮѪѥЖи%мѢЧУусгвwгѮѪѢЗжцОrчѥъздxe%{2l!o⁄qОпжЛ3?шлле{'ѦѪѬqчоѢѤеНч &⁂yнооѭВѪѠqоиг#0?2|iЛБѮѢѩ&чѤѧ ѪыбвѣЙмгоѠѪѡpѣхлзПќёVемйЗыrfy!88"l—uЪйцѦu*жйpАѩѤѩ бнТСбй 0xwbf&o‒$яѧ Ѥшнхxe%{2l!oѽГо%ьАТСVахзѧ'ѧѤѠН*$ѯѬ ѩлсоѫѩ*ниѠѪѡpѩх%бПЧШе/.ЗѧоѧѪvѮитѧѩоѧлвжvѬћ+оpѭѡѪВшпрЧ?щпкщѥзОѢѭѡ&хБѮкЖ%5)&g6{2⁄qщpѬе%мКїЧVелюѢнОѢѤВ&лѧВвѫв(&щКыщрpѮѯБГрезВЪѝX=!|i;,d⁂qХзБ|<z{7:&g„+АѮѧѤВ} куКїФЧу.юѢжѩzѧВмбАrцѧоыиѤyвадpЖГѮ|тл#ѠЯХшд 0xwbf&o‒$тѡа{7&vhez5‘pщѪѨqхлсѭ?Юн‧2#'9`*h⁅&ПѢѫлѥ%)ОѢѡ*7i=oѬѠДрао0z?.вЕцВѮѦ:+"l<%5ВжѯѢк+ьѠААѬѤяогѣѓ?ю!мчПмѬzЗѪгаѬѮ Ѣл)КЛѭог"l~!nmp;ЙМЬЫц!абѧ'ѢѩѭОлчѩѢсЙ+югЖѬн+эВѤѫѫОнирѬ?Ыфдюр{'ѽѪЖѡ&чѤѧ Дгнгѭѩ*ммpАГѮѨклк?пшжаоМо|ЛѤѤф$ѠЙвѠъгоvѢдндѫАОpѬа%жѳ?ЭшкаэМ+|ѡѮЗи$ѣѧлѠаз&ѤyыгуѭѩѩpѬоцсГќХц/.ДѠ*ѫѪvѤї$ѭѩеВл)НѦѠбл,ѧѡѭѥГиог?Хцл.бѧ'БѠЖѡлбrѬтѯытдѦѢвърpАѡѩГы%йЙЧТюмнвѥьЙzѬѯклѢѯиѬ+”&ѨѭвжмѪѯѣЛѤ оэЖЧ?ф!ймОпОѧНД&оѬѮбѭжмбѨѤкю pѮБѮѭыэиЗТТнд.гМмѩЛѨАэ$ѪrбѠатгvНщыпѮѬК~m/u=o!ѭбззѧ'ПѮѨѣнбАѠоЕњдлѨyагоѭВѪѠ КнХџцигйѮ'ѠѯЖѤ*$ѭѬдЕшкжvѭпвэВѣѩВѤлщоМ?ШцмжаѧмѬЛКqхеѬВкѫв%&Ѧyзо,ѯѩАѠѪа%юѠСУе!яоѩвѠЙvѥгцѧѨтѭйъ(jvz5

Барби розовый (Часть 1)

Филадельфия, 29 июня 2026 года

Двенадцать дней до открытия студии

Сара не понимала, что значило брошенное Конни «мы близко», но у неё было то, чего полиция не знала.

Серийный, мать его, убийца. По крайней мере, кое-какая информация о нём.

Мужчина, которого искал Конни, ростом был не меньше шести футов пяти дюймов, и бицепс у него был больше, чем у Сары голова; у него были смуглая кожа, тёмно-карие глаза, шрам на брови, сломанное ухо, родинка на виске; его левая рука до костяшек была покрыта татуировкой цветных осколков витража, под которыми блестела неровная, стянутая ожогами кожа.

А ещё он убирал чужое дерьмо.

Иногда — в буквальном смысле.

Ночной гость никогда не рассказывал о работе долго — это про убийства он мог трещать часами, облегчая душу, — но Сара помнила, как однажды он пришёл к ней взвинченный, попросил полотенце и полчаса провёл в ванной, а, выйдя, сказал, что убирал дом, где старушка несколько лет собирала использованные подгузники, а потом умерла и протекла до самого подвала. Сара спросила, что значит «протекла». Он объяснил. Сара попросила больше никогда не рассказывать об этом.

Он послушался.

С момента убийства Уиткомба Сара ждала и надеялась, что ночной гость придёт к ней сам. Держала руку на пульсе, боялась до ужаса, конечно, но… Одно дело — предупредить его на собственной кухне, и совсем другое — самой потянуться в ту темноту, из которой он приходил. Пока монстр появлялся сам, Сара ещё могла притворяться, будто он просто случается с ней дважды в месяц. Поиск делал её участницей этого кошмара.

Лицемерно, конечно, так считать, когда ты открываешь творческую студию на кровавые деньги, но что ей было делать, отказываться от первой в её жизни подачки судьбы после лет бедности? Ну уж нет.

Но идеальный порядок мира был нарушен: в пятницу ночной гость впервые за три года не пришёл, а теперь и Конни отменил свидание, потому что полиция подобралась к нему слишком близко. Значит, прежние правила больше никого не защищали.

Ноутбук на стойке администратора тихо гудел, раскаляясь от нескольких десятков открытых вкладок. В списке Сары к полуночи появились тридцать восемь клининговых компаний, которые занимаются «сложными случаями»: спецуборкой после несчастных случаев, затоплений и смертей. Сара убрала крупные национальные сети, оставила небольшие местные службы и тех, кто упоминал на сайте одновременно пожары, патологическое накопительство и биологические загрязнения.

Осталось семнадцать. На сайтах компаний, где во вкладке «сотрудники» были фотографии, ни одного похожего мужчины не обнаружилось.

В два двадцать Сара позвонила по первому номеру.

Женщина ответила после второго гудка:

— Аварийная служба, чем я могу вам помочь?

Сара открыла рот и поняла, что не приготовила даже внятной лжи.

— Добрый вечер. Я… звоню насчёт сотрудника.

— Какого сотрудника?

— Который у вас работает.

Гениальный ответ. Сара прикрыла заполыхавшее лицо.

— Мэм, у вас чрезвычайная ситуация?

— Нет.

— Тогда позвоните в офис после восьми утра.

— Подождите. Мне нужен один из ваших клинеров. Очень высокий смуглый мужчина с татуировкой на левой руке.

На том конце возникло короткое молчание.

— Мэм, сейчас два часа ночи.

— Я знаю.

— Если этот мужчина у вас дома и представляет угрозу, вам нужно звонить в полицию.

— Его нет у меня дома.

К сожалению.

— Тогда я ничем не могу помочь. Хорошей ночи.

Женщина отключилась.

Второй звонок закончился быстрее. Мужчина сказал, что принимает только заявки, и отказался обсуждать персонал. Третий номер оказался личным телефоном владельца небольшой фирмы. Он ответил таким испуганным голосом, словно Сара разбудила его рядом с женой, которая запрещала разговаривать с женщинами после полуночи. Разговор тоже не заладился.

Саре пришлось признать, что, возможно, глубокая ночь — не лучшее время для «ой, я просто ищу мужчину, ничего подозрительного» звонков.

Она закрыла ноутбук, забрала свои вещи и вышла из студии.

На улице было душно и тихо. После целого дня жары стены домов грели, как индукционные плиты, а где-то над крышами ворочался далёкий гром. Сара заперла дверь студии, проверила её дважды и спустилась к машине.

На противоположной стороне улицы стоял серый седан с погашенными фарами. За лобовым стеклом темнел чей-то силуэт, но Сара не стала присматриваться. В Фиштауне полно людей, которые сидят ночью в машинах, потому что дома их ждут дети, жёны, неоплаченные счета или всё сразу.

Она бросила сумку на пассажирское сиденье и поехала домой.

Наггетс встретила её в прихожей громким возмущённым мявом. Сара насыпала ей корм, сменила воду и собралась было принять душ, но обнаружила себя сидящей на диване с телефоном в руке. Потом лежащей.

Она снова открыла мобильный браузер и сайт новостей, но уснула до того, как загрузилась страница.

После рассвета квартира стала серой и плоской. По улице прошёл мусоровоз, загремели баки — это её и разбудило.

— Чёрт, — тут же подхватилась она, хватаясь за телефон.

Часы показывали шесть тридцать, и спать Сара уже не собиралась. За окном начинался рабочий понедельник, а вместе с ним у людей появлялись секретари, менеджеры и доступ к спискам сотрудников. Слава богу, у Сары был выходной. После душа и наспех проглоченных тостов с апельсиновым джемом она с небольшим опозданием переоделась в пижаму и снова села за телефон.

Первый офис открылся в восемь.

— Доброе утро, — сказала Сара, придав голосу лёгкую растерянность. — Мне вас посоветовала подруга. Несколько месяцев назад у неё убирали дом после пожара, и в бригаде был очень крупный мужчина с цветной татуировкой на руке. Я хотела бы снова вызвать именно его, но потеряла визитку.

— Конечно! Давайте проверим заказ. Как зовут вашу подругу?

Сара посмотрела на Наггетс. Наггетс вылизывала себя под обрубленным хвостом.

— Мэган… Ньюджент?

— Хм. Не вижу такой в нашей системе. Подскажите адрес объекта?

— Простите, я не знаю. Она попросила меня позвонить, потому что сама сейчас в больнице.

— Номер предыдущего заказа?

— Его у меня… тоже нет.

Женщина на том конце вздохнула.

— Вы уверены, что это была наша компания?

— Не совсем.

— Тогда я не смогу вам помочь.

Потом Сара уже звонила от имени женщины, чей отец страдал патологическим накопительством и отказывался впускать в дом незнакомых людей. Огромный клинер с татуировкой якобы однажды сумел с ним договориться, но Сара забыла его имя. Ложь развивалась и обрастала достоверными подробностями с каждым новым звонком. У отца появились посттравматическое расстройство, старый дом в Такони и мёртвая жена, после которой он перестал выбрасывать вещи. Сара даже научилась правильно понижать голос, словно ей было неловко обсуждать щекотливую семейную ситуацию с посторонними, но даже это не сработало. Ей отказывали и бросали трубку, едва Сара начинала настаивать. Лишь в двух компаниях ей уверенно ответили, что такого сотрудника у них нет, и ещё в одной женщина на несколько секунд замолчала после упоминания витража на руке, но тут же сослалась на конфиденциальность. Сара обвела название красной ручкой.

К двенадцати у неё раскалывалась голова. Кофе остывал, она делала новый, и он снова остывал. На пятой кружке начало подташнивать.

Следующий звонок приняла женщина по имени Донна. На заднем плане у неё грохотал принтер и кто-то требовал ключи от третьего фургона. Сара пробормотала всё с начала: отец, ПТСР, ищу здоровенного мужика, смуглого, татуировка на руке…

— Очень высокий? — переспросила она. — Насколько?

Сара сказала.

— Матерь Господня. Нет, такого великана у нас нет. И татуировка на руке?

Сара угукнула, растирая себе глаза. Сколько она поспала? Часов шесть за двое суток? В отчаянии она почти уже сама повесила трубку, когда Донна задумчиво протянула:

— Мммм. Мы работали в прошлом году на одном объекте с парнем, похожим на ваше описание. Но он был из другой бригады.

Сара выпрямилась так резко, что Наггетс в ужасе телепортировалась с кресла.

— Из какой?

— Не помню. Пожар в многоквартирном доме возле Уэстморленд. Там было человек тридцать со всего города.

Сара стиснула телефон.

— Он был с кем-нибудь? На машине был логотип? Пожалуйста. Может, у вас сохранились документы по объекту? Список подрядчиков?

— Я не имею права это выдавать.

— Мне не нужны документы. Просто имена компаний! Пожалуйста, Донна.

Донна понизила голос:

— Попробуйте «Фаундри-Хилл» или «Олдер-Роу». Они обе тогда работали на объекте.

— Спасибо. Огромное вам спасибо!

Сара отметила обе компании красным.

В обеих компаниях девушки-операторы с механическими улыбками в голосе вежливо послали Сару с её вежливой попыткой выпытать личные данные сотрудника нахрен. Сара впилась в них зубами, как питбуль, несколько раз перезвонила после окончания звонков, нахамила, расплакалась, но всё было безуспешно. Дамочка из «Олдер-Роу», вешая трубку, пробормотала:

— Сталкерша больная…

И от этого Сара расхохоталась.

Что за ирония! Сталкерить серийного убийцу. Сара впервые за последние несколько часов откинулась на подушки, поняв, что хохот сменился всхлипами, и от всего этого у неё заболело где-то в боку, под рёбрами. Только изжоги ей не хватало. Она утерла лицо и проверила входящие сообщения, сама не до конца понимая, зачем и на что надеясь.

МАМА: Милая, не забудь поздравить Джулию с днём рождения!

ДЖУН: сможешь завтра прикрыть меня?? у меня с утра стоматолог

МЭДДИ: Доброе утро! Ты как? Вчера ты выглядела уставшей. Всё ок?

МИСТЕР ДЖОНС: Добрый день. Мы говорили с вами о выступлении в джазовом кафе «У Криса». С сожалением сообщаю, что музыкальный вечер откладывается на неопределённый срок.

КОННИ: Привет, принцесса. Ты не слишком обиделась на меня? Чем я могу заслужить твоё прощение? Может, завезу тебе ужин?

КОННИ: Из хороших новостей: уверен, что к концу недели мы возьмём его. С меня самый шикарный ресторан и лимузин.

ЛАЙЛА: если ты не ответишь Мэдс, она вызовет SWAT

Сара спрятала лицо за ладонями, и её начало колотить по-настоящему. Воздух застревал в горле, не проходя в лёгкие. К концу недели. К концу недели они возьмут его. Лимузин, блядь. Самый шикарный ресторан.

— Сука, — всхлипнула Сара, и этот звук сорвался на хриплый, уродливый скулёж. — Ну какая же я дура. Какая же я конченая дура.

Конни постучит в её дверь, и никакого, никакого блядского лимузина не будет, если только теперь за задержанными не приезжают на лимузинах. Может, пора было позвонить сестре и рассказать, что никакой подруги-писательницы у неё нет? И что ей сказать? «Йо, сис, это я, твоя младшая заноза в заднице — отмажь меня от суда, который нахрен разрушит всю мою жизнь, а? С меня шоколадка!» — так, что ли?

Сару затошнило так резко, что она вскочила, задела коленом стол и опрокинула кружку. Холодный кофе хлынул на лист с названиями компаний, потёк между красными пометками. Только отошедшая после последней телепортации Наггетс шарахнулась от дивана и спряталась за креслом.

— Нет, нет, нет, нет…

Сара схватила бумажные полотенца, но только размазывала кофе, превращая записи в бурое месиво.

У неё случилось дежавю, потому что с Нейтаном было то же самое. Кажется, она тоже когда-то так разлила кофе на список телефонных номеров. Он исчезал после зарплаты; Сара обзванивала бары, больницы и его приятелей, разыскивала машину на парковках возле казино, врала начальству, что муж отравился. Однажды она полночи считала его мёртвым, пока не вспомнила, что по четвергам в покерном зале проводили турнир с бесплатными напитками. Нейтан обнаружился там — пьяный и совершенно искренне удивлённый её слезами.

Люди редко исчезали бесследно. Они возвращались в привычные места. Ели в одних закусочных, выбирали знакомые дороги, садились за тот же покерный стол. Ночной гость ненавидел перемены ещё сильнее. Поэтому он приходил к ней три года подряд. Каждые две недели, как по часам, потому что…

Сара перестала вытирать кофе. Так и замерла на коленях, с мокрым бумажным полотенцем в руке. Сквозь грохот крови в ушах прорезался его голос — глухой из-за угольных фильтров и спокойный:

Я же всегда к тебе после стрижки.

Дважды в месяц. Один и тот же вечер. Один и тот же парикмахер, потому что человек, три года забиравшийся в одно и то же окно, не стал бы менять того, кому позволял подносить лезвие к своей шее.

Сара медленно поднялась с пола.

— Ну конечно, — она уже тянулась к ноутбуку. — Какого хрена я сразу не подумала?

На картах вокруг её дома зажглись красные отметки парикмахерских. Она отфильтровала те, что работали допоздна по пятницам, и оставила мужские барбершопы. Получилось семь.

Сара схватила ключи и выбежала из квартиры, оставив Наггетс под столом.

Ближайший к ней барбершоп помещался между магазином электронных сигарет и прачечной. Внутри пахло мятным лосьоном и нагретым пластиком. Молодая брюнетка с выбритым виском выслушала описание, задумалась и покачала головой.

Над дверью следующего, располагавшегося в пятнадцати минутах пешком от дома Сары, висела вывеска «Синьор Бритва», на которой была нарисована золотая сложенная опасная бритва со смешными усиками. Внутри горели две лампы, хотя табличка уже была перевёрнута стороной «закрыто».

Сара постучала.

Мужчина за стойкой поднял голову. Ему было около сорока — итальянец на вид, с уложенными назад, мелко вьющимися у шеи тёмными кудряшками. В расстёгнутой гавайской рубашке виднелась волосатая грудь.

Он выключил маленький пылесос, которым собирал волосы вокруг кресла, и показал на часы.

Сара постучала снова и сделала щенячьи глазки.

Парикмахер выругался и открыл дверь ровно настолько, насколько позволяла цепочка.

— Мы закрыты.

— Мне нужно только спросить! Пожалуйста. Это займёт минуту.

Он оглядел её: растрёпанный хвост, пижамная футболка и штаны. Возможно, решил, что Сара достаточно безобидна или просто в отчаянии. Второе было верно. Мужчина снял цепочку и отступил.

На стене работал телевизор без звука. В стеклянной банке плавали расчёски, залитые синей жидкостью. Возле последнего кресла была россыпь коротких рыжих волос.

— Я ищу мужчину, — начала Сара. — Очень высокого мужчину. Смуглый, у него тёмные короткие волосы. На левой руке большая цветная татуировка, а под ней шрамы.

Лицо парикмахера едва заметно изменилось.

Вот оно.

— Не знаю такого, — ответил мужчина.

— Знаете!

— Я сказал: нет.

— Он приходит дважды в месяц, по пятницам. Записывается на позднее время, потому что не любит шум и людей.

Мужчина скрестил руки на груди.

— Понятия не имею, о ком вы.

На стойке за спиной мужчины стоял планшет. Экран уже погас, но рядом лежал бумажный ежедневник с колонками времени.

Сара шагнула к нему. Парикмахер преградил путь.

— Эй! Дамочка! Даже не думайте.

— Я не собираюсь причинять ему вред!

— Все так говорят.

— Посмотрите на меня! — Сара вскинула руки. — Каким образом я вообще могу причинить вред этому человеку? Он весит как холодильник!

— Я не знаю, что здесь происходит, но…

— Вам и не нужно! Пожалуйста! Господи, да просто… ну пожалуйста!

Голос сорвался. Сара сжала губы, но глаза уже защипало от злости и усталости. Парикмахер заметил слёзы и, как и все мужчины, растерялся.

— П-пожалуйста… — надавила Сара, позволив своим губам задрожать всерьёз.

Она вспомнила, что, когда была маленькой и с ними жил мамин бойфренд, он никогда, никогда не мог устоять против этого её взгляда: руки сложены на груди, ресницы хлопают, губы чуть надуты, брови надломлены.

— Он был здесь в пятницу, — наконец выдавил парикмахер, явно нехотя. — Постригся, ушёл, не говорил. Всё как всегда.

Сара перестала дышать.

Значит, ночной гость не попал под машину, не лежал в больнице и не сидел в полицейском участке. По крайней мере, в пятницу.

Он… просто решил к ней не идти?

Это, конечно, чертовски глупо, но внутри у Сары будто что-то сжалось и разбилось. Ей бы радоваться, но…

Он что, бросил её?

Нашёл себе другую блондинку? Сара ему надоела?

Она что-то сделала, и он обиделся и решил просто разорвать эти отношения в одностороннем порядке?

Нет. Нет, этого быть не может. Три года… Три года что-то да значат, верно? Если даже для неё они стали что-то значить…

— Мне нужен его телефон! Это очень важно! — Сара вцепилась в парикмахера. — Пожалуйста! Я… Я…

Она часто заморгала. Снова подкатила тошнота, на этот раз настоящая, и ей пришлось прижать руку к губам и сглотнуть. Должно быть, она побледнела, потому что парикмахер, пытавшийся отодрать Сару от себя, вдруг сжал её локти.

— Ох, милая, — вздохнул парикмахер. — Какой срок?

Мозг, отравленный несколькими сутками без нормального сна и хрен знает какой дозой кофеина, выдал сбой. Сара не сразу поняла, о каком сроке он говорит, и чуть не ляпнула «двадцать лет за укрывательство».

Потом сообразила.

Она не стала ничего говорить. Просто не убрала ладонь от губ, судорожно, рвано задышала и позволила усадить себя в тяжёлое гидравлическое кресло. Возможно, в этом самом кресле ещё три дня назад сидел ночной гость и, по мнению парикмахера, незадачливый будущий отец.

— Эй, эй, тихо. — Он засуетился, принёс бумажный стаканчик с водой из кулера. — Пей. Мелкими глотками. Ну и дела…

Сара сделала глоток. Вода показалась ледяной, от неё заломило зубы. Сара подняла на парикмахера глаза — огромные, синие, блестящие от настоящих, подступающих от бессилия слёз.

— Он не отвечает на звонки, — прошептала она, и её голос дрогнул так натурально, что ей самой стало жутко. — Я знаю, что он… странный. Что он не любит разговаривать. Но он обещал прийти в пятницу. Мы должны были… Господи, я просто не знаю, что делать!

— Вот же говнюк. — Мужчина вздохнул, и его суровость сменилась выражением глубокого отческого сочувствия. — Такой парень тихий, вежливый, а туда же… Ладно, леди. Посиди тут…

Мужчина подошёл к стойке, к тому самому ежедневнику, и полистал страницы.

— В записи он Джесси Харлан. По рабочему пробовала ему дозвониться?

У Сары зашумело в ушах.

Джесси Харлан.

— Н-нет, — выдохнула она. — Он мне его не дал.

Технически не соврала.

Барбер снова покачал головой, сжимая челюсти.

— Pezzo di merda, этот Джесси. Ладно. Записывай, пока я добрый. Но если спросит, кто дал — ни слова.

Этот Джесси.

Имя ему не подходило. Слишком мягкое, почти мальчишеское. Так могли звать человека, который развозил пиццу, играл по выходным в баскетбол и получал рекламные письма от стоматологии.

Серийного убийцу не могли звать Джесси.

Сара вытащила телефон, едва не выронив его на кафельный пол, и записала всё, что смог дать ей этот обманутый, но очень сочувствующий итальянец.

— Спасибо, — выдохнула она, поднимаясь с кресла. Ноги всё ещё дрожали. — Спасибо вам огромное.

— Иди, милая. И не нервничай, тебе нельзя, — бросил барбер ей вслед, уже закрывая за ней дверь на задвижку.

Сара вылетела на залитую солнцем улицу, уже набирая рабочий номер и всё ещё не до конца в это веря.

Включилась голосовая почта.

— Вы позвонили Джесси Харлану из клининговой компании «Фаундри-Хилл». Оставьте имя, адрес объекта и краткое описание ситуации. Я перезвоню.

Сара расплакалась от облегчения прямо на том же месте.

Это был его голос! Его! Без респиратора он звучал глубже и ближе. Так же он говорил ей в волосы той ночью, когда лёг за спиной и попросил не оборачиваться. Те же низкие вибрации, та же интонация.

Прозвучал сигнал, и Сара поняла, что плачет.

— Это я, — выдавила она. — Джесси, это я.

Потом замолчала.

Что дальше?

Привет, Джесси. Полиция считает, что почти нашла тебя. Я знаю твою фамилию, место работы и, вероятно, через несколько минут узнаю адрес. Поздравляю: три года сталкинга наконец стали взаимными.

— Мне нужно с тобой поговорить, — прошептала Сара. — Срочно. Позвони мне.

Она завершила вызов и села на ближайшую лавочку под кленом. Проходящие мимо люди подозрительно косились на неё, но Сара плевать на них хотела.

Она открыла TruthFinder и ввела имя, номер, штат и город. Одно совпадение. Едва попав по имени в списке, Сара вгрызлась в уголок своего ногтя, глядя на бурную деятельность сервиса: тот проверял государственные базы, возможных родственников, адреса, судебные записи и социальные сети. Зелёная полоска двигалась настолько медленно, будто сведения о Джесси хранились в подземном архиве Ватикана.

Потом сайт сообщил, что отчёт готов, и потребовал двадцать восемь долларов.

— Капиталисты ебаные, — прошипела Сара и открыла приложение банка.

После оплаты пришлось отказаться от защиты личности, мониторинга даркнета и ещё трёх услуг, предназначение которых она не поняла. Наконец на экране появился результат.

Джесси Бенджамин Харлан, 32.

Сара смотрела на строку, боясь прокрутить ниже.

Тридцать два. Он на пять лет старше неё. Сара почему-то думала, что он был старше.

Ниже шли два старых адреса и один текущий, обновлённый восемь месяцев назад. Порт-Ричмонд. Отсюда около двадцати минут на машине.

Она нашла серийного убийцу через интернет быстрее, чем в той документалке про котов. От этой мысли Сара не сдержалась, прижала телефон к груди и расхохоталась на всю улицу. Прохожие, до этого только глазеющие на странную леди в пижаме, стали обходить её по широкой-широкой дуге.

Сара забежала домой, переоделась в джинсы, обняла и станцевала с сердито расцарапавшей ей руку Наггетс, подхватила ключи от машины и спустилась к парковке бегом, перепрыгивая по две ступеньки за раз.

У её фордика стояли двое.

Барби розовый (Часть 2)

Знакомый седан перегородил выезд с парковки. Водитель подпирал переднее крыло, сложив руки на груди, а возле водительской двери форда курил мужчина в безупречном сером костюме.

Сара узнала его прежде, чем он повернул голову.

Маркус.

Человек, чьё имя три года назад вызывало у Сары судороги. Тот, кто вытер об неё ноги, но помог выжить, когда при взгляде на оставленный Нейтаном долг у Сары случались панические атаки. Он находил для неё работу: спеть на закрытой вечеринке, отвезти конверт, посидеть рядом с мужчиной, которому нельзя позволить уйти из-за карточного стола до полуночи. После каждого задания он доставал маленький блокнот, уменьшал сумму долга и говорил, что Сара хорошая девочка.

— Привет, пташка. — Южный акцент делал его голос ещё мягче и бархатнее. — А ты всё на той же развалине? Я думал, творческие студии приносят больше дохода.

Сара замерла, сжимая в кармане ключи так сильно, что брелок впился в ладонь до боли. Паника, которая только что улеглась, вернулась леденящим ударом прямо в солнечное сплетение.

— Что ты здесь делаешь, Маркус? Я выплатила всё до последнего цента. Три года назад. Мы закрыли эту тему.

Маркус выдохнул дым, упираясь в крышу её фордика локтями. В его глазах мелькнуло что-то неуловимо опасное.

— Деньги — это просто цифры, Сара. Нам надо поговорить. Присядь в машину. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» прозвучало как щелчок взведённого курка. Его водитель потянулся к ручке задней двери.

— Я не сяду к тебе в машину, — твёрдо сказала Сара, сделав шаг назад. — У меня жизнь. У меня работа, у меня студия…

— О, да. Твоя прекрасная маленькая студия. — Маркус вздохнул с откровенным сожалением. — Белый кирпич, неон… Очень мило. Я видел фотографии. Ты вложила туда всю душу, верно? И твои подружки… такие милые девчонки. Будет ужасно, если старая проводка в этом здании вспыхнет перед самым открытием.

Он протянул руку и открыл заднюю дверь седана. Лёгкий, прохладный воздух из кондиционера, пахнущий дорогой кожей и табачным парфюмом, коснулся её лица.

— Садись.

— Что вам надо? — выдохнула Сара. Ей захотелось расплакаться. Почему, почему всё так не вовремя. Почему сейчас, почему…

— Поговорить. Порадоваться за тебя. Обсудить прошлое… и твоё будущее. Ну же, пташка. Садись. Будешь хорошей девочкой — и уже через полчаса мы попрощаемся. Не будешь…

Маркус щёлкнул зажигалкой. Синий огонёк пламени дрогнул на ветру.

И Сара села в машину.

После раскалённой улицы в салоне было холодно. Влажная футболка сразу прилипла к лопаткам, по рукам побежали мурашки. Сара устроилась на краю сиденья, не снимая сумку с плеча, положила ладонь поверх телефона и посмотрела на Маркуса.

Он сел рядом.

Водитель обошёл машину, занял своё место и выехал с парковки.

— Куда мы едем?

— В ресторан.

— Ты сказал поговорить.

— Люди иногда разговаривают за столом. Это сравнительно новая традиция, но тебе понравится.

Сара дёрнула ручку вопреки тому, что тачка уже влилась в поток машин. Дверь, естественно, не открылась, а водитель издал короткий протестующий звук.

— Господи, пташка, да перестань. Я везу тебя в общественное место, где будут официанты, посетители и камеры. Не будь истеричкой.

Сара посмотрела на затылок водителя. Коротко стриженные светлые волосы, массивная красная шея, белый воротник. В зеркале заднего вида его взгляд скользнул по Саре и вернулся к дороге.

Общественное место действительно было лучше, чем если бы её везли куда-нибудь на склад. Она выслушает Маркуса, ещё раз сообщит, что ничего ему не должна, и уйдёт.

Полчаса.

Потом двадцать минут до Порт-Ричмонда, если пробки не станут хуже. Найти квартиру Джесси, заставить его открыть дверь, объяснить, что полиция уже наступает ему на пятки. Заодно выяснить, почему этот огромный ублюдок решил после трёх лет просто взять и не прийти.

Если он вообще дома.

Телефон оставался безмолвным. Сара включила экран, проверила журнал вызовов, потом сообщения. Написать Конни, что Маркус Тейлор силой везёт её в ресторан? Тогда придётся объяснить, кто такой Маркус, откуда взялся долг Нейтана и почему у официантки нашлись деньги на студию. А потом Конни начнёт копать. Сейчас ей только этого не хватало.

— Я тебе не мешаю? — Маркус выгнул бровь.

— Мешаешь.

Маркус фыркнул, и Сара заблокировала телефон.

Седан свернул на широкую улицу и почти сразу застрял в медленном потоке машин. На обочине рабочие разгружали металлические ограждения для праздничных перекрытий ко Дню независимости. Между фонарями висели красно-бело-синие растяжки и огромные цифры «250»; впереди грузовик выгружал части сцены, занимая сразу две полосы.

Ресторан находился в Центр-Сити, на первом этаже старого здания с зелёными маркизами и латунными дверями. Ожидавший снаружи швейцар узнал машину, открыл дверь Маркусу и обошёл седан, чтобы выпустить Сару.

Люди проходили мимо. За стеклом сидели пары, официанты носили тарелки, возле стойки ожидала столика семья с двумя детьми. Совершенно нормальное и довольно оживлённое место.

Хостес поздоровался с Маркусом по имени и повёл их в глубину зала, к полукруглой кабинке с высокой спинкой. Водитель вошёл следом, но за стол не сел — устроился возле бара, спиной к стене.

Официант принёс меню. Сара не открыла своё.

— Кофе, — сказала она.

— Нет, — произнёс Маркус.

Она медленно повернула голову.

— Прости?

— Ты дрожишь, у тебя под глазами синяки, и зрачки такие, будто ты уже выпила весь кофе в Филадельфии и занюхнула кокаином.

— Всего пять кружек.

— Вот именно. Принесите ей что-нибудь поесть.

— Ничего мне не приносите.

Официант посмотрел на Маркуса.

— Пока только чай, — решил тот. — Холодный, без сахара. И обычную воду.

Официант ушёл прежде, чем Сара успела его остановить.

— Ты закончил изображать моего отца?

— Насколько помню, твой настоящий не особенно старался.

Удар попал точно. Сара сжала губы и сузила глаза, наблюдая, как он вынул из своей сумки тонкую папку и положил на стол. Лениво откинул обложку.

Сверху лежала фотография фасада студии. Ещё до покраски: грязный кирпич, заклеенные бумагой окна и Сара на стремянке с валиком в руке. На следующем снимке Лайла сидела среди коробок и ела пиццу, а Мэдди показывала в камеру испачканные краской ладони. Они выглядели счастливыми.

— Откуда это у тебя?

— Из ваших социальных сетей. Вы сами выкладываете каждый гвоздь. «Три лучшие подруги строят пространство мечты». Очень трогательно.

Под фотографиями лежали распечатки: регистрация компании, договор аренды, имена учредителей.

— Ты следил за мной?

— Нет. Я проверил, чем ты занималась после того, как перестала отвечать на мои звонки.

Официант вернулся с чаем, стеклянной бутылкой воды и корзинкой хлеба. Расставил всё на столе, пожелал приятного вечера и исчез.

Сара не притронулась ни к чему.

Маркус открыл бутылку, налил себе воды и перелистнул документы.

— У тебя любопытное финансовое положение. Ты работаешь официанткой, поёшь по вечерам, иногда выступаешь на частных мероприятиях и подрабатываешь в караоке. При этом ты снимаешь квартиру, обслуживаешь машину и вносишь в студию сумму, которой в твоих официальных доходах, строго говоря, не существует.

Сара почувствовала, как холод от кондиционера проникает под рёбра.

— Я получаю чаевые.

— Разумеется.

— И за выступления мне платят.

— Иногда даже переводом.

— Ты не имеешь права проверять мои счета!

— Я не проверял счета. Мне хватило того, что лежит на поверхности. Если я задался вопросом, откуда у официантки появились деньги на ремонт помещения в Фиштауне, однажды им может задаться кто-нибудь менее доброжелательный.

Сара медленно откинулась на спинку своего сиденья, сведя брови.

— Например, налоговая, — с наслаждением озвучил её мысли Маркус. Он говорил без угрозы, словно они обсуждали досадный недостаток её бизнес-плана.

Сара снова посмотрела на телефон.

Почему Джесси не перезванивал? Он мог быть на объекте — или в камере предварительного задержания. Мог увидеть незнакомый номер и не взять трубку. Мог уже ехать к ней.

Она должна была находиться дома, а не здесь.

— Мне плевать, где ты взяла деньги, — продолжал Маркус. — Нашла под матрасом, выиграла в лотерею, насосала — прекрасно. Я даже рад, что у тебя наконец появился человек, который умеет вкладывать средства разумнее Нейтана.

— А не пойти бы тебе нахуй со своей радостью?

Маркус засмеялся.

— Ты прям как та твоя синеволосая подружка. — Он покачал головой. — Мадлен Мэйз, верно? Ужасно невоспитанная девушка.

Он подвинул папку ближе к Саре.

— Я предлагаю решить твою проблему до того, как она возникнет. Мои люди приведут документы в порядок, помогут с бухгалтерией. Студия откроется вовремя. Потом мы откроем ещё одну. Возможно, две. Художественные классы, танцы, вокал — прекрасный, социально полезный бизнес. Родители обожают платить за ощущение, что развивают своих детей.

Сара несколько секунд молча смотрела на него.

— Ты хочешь отмывать деньги через детскую студию.

— Я хочу инвестировать в перспективное предприятие.

— Ты хочешь отмывать деньги через мою детскую студию.

На губах Маркуса появилась одобрительная улыбка.

— Я предлагаю тебе помощь. Почти безвозмездно. Вот такой я добрый самаритянин.

— Нет.

— Ты даже не услышала условия.

— Мне не нужны условия.

— Ты получишь долю с каждого нового филиала. Лайла и Мадлен — зарплаты, страховки, нормальную жизнь. Тебе больше не придётся носить кофе мужчинам, которые считают, что чаевые дают им право потрогать тебя за задницу. Через несколько лет у тебя будет сеть студий, собственный дом и достаточно денег, чтобы забыть, как выглядел Нейтан.

— А тебе что с этого?

— А мне не придётся объяснять тебе устройство моего бизнеса.

— Значит, всё-таки отмывать.

Маркус устало вздохнул.

— Деньги проходят через законное предприятие и выходят оттуда законными. Никаких наркотиков в стенах, оружия в подвале или трупов под половицами. Ты проводишь занятия, платишь налоги, улыбаешься родителям. Всё, что умеешь.

— Зная тебя? Нихрена там законного не будет.

— Не строй из себя девственницу. Ты возила мои конверты и торговала моей наркотой, когда прижала нужда.

Сара сузила глаза и подалась вперёд. Маркус, как всегда, опустил взгляд с её лица на вырез майки.

— Потому что выплачивала долг Нейтана. И выплатила до последнего цента.

— Да.

— Тогда оставь меня в покое.

Маркус посмотрел на неё так, будто Сара снова неправильно решила простейший пример.

— Пташка. Как бы тебе объяснить… Ноль возле твоей фамилии означает, что ты больше не должна мне денег. Он не стирает того, что я для тебя сделал. Я дал тебе работу. Защитил от тех, кому задолжал Нейтан. Не позволил выставить тебя на улицу. Мне казалось, у нас были отличные отношения. Пусть и строго рабочие.

Сара посмотрела на время.

Разговор длился двадцать семь минут.

Она взяла сумку.

— Я не буду на тебя работать. Не буду проводить твои деньги через студию и не позволю приближаться к Лайле или Мэдди. Если ты попытаешься сжечь здание или натравить на меня налоговую, я пойду в полицию. Расскажу всё, что знаю. И про тебя, и про твои конверты, и про наркоту, и про девочек, которых ты ставил на панель.

Маркус слушал, закинув ногу на ногу и почти благосклонно склонив голову.

— У тебя нет надо мной власти, — продолжила Сара. Голос дрожал, но она не остановилась. — Нейтан мне больше не муж, долг выплачен, а той напуганной девочки больше не существует. Так что засунь своё предложение себе в задницу, Маркус.

Она резко поднялась.

Пол сразу ушёл из-под ног.

Сара успела схватиться за край стола. Перед глазами потемнело, в ушах загудело.

Маркус оказался рядом прежде, чем она успела оттолкнуть его. Обхватил за талию, не позволив упасть.

— Не трогай меня.

— Прекрати. Ты сейчас рухнешь.

— Отпусти.

Официант поспешил к ним. Несколько посетителей повернули головы.

— Всё хорошо, — спокойно сказал Маркус. — Она перегрелась. Принесите ещё воды.

— Мне не нужна вода.

— Конечно нужна. На улице такая жара, а ты явно не ела и выпила пять чашек кофе.

Маркус усадил её обратно. Официант быстро собрал лёд — Сара опрокинула стакан холодного чая и только сейчас это заметила — протёр стол и через минуту вернулся с новым стаканом. В воде плавал тонкий кружок лайма.

— Сделайте несколько глотков, мэм.

Он остался возле стола, ожидая.

Сара ненавидела их обоих.

Она взяла стакан и выпила, только чтобы официант перестал смотреть на неё как на истеричку, устроившую сцену в приличном заведении.

— Нам больше не о чем разговаривать, — буркнула она.

— Напротив. Сейчас мы наконец добрались до сути.

— Суть в том, что я сказала нет.

Сара снова выпила воды. Во рту всё ещё было сухо, но цитрусовая горечь приятно перебивала привкус кофе, въевшийся ей в эмаль.

Маркус вернулся на своё место. Разгладил салфетку возле тарелки.

— Я не стану сегодня требовать ответа. Ты устала. Злишься. Испугалась.

Он говорил ещё что-то: о студии, безопасности, возможностях. Сара сначала слушала. Правда слушала. Но к концу каждого предложения уже не помнила, с чего оно началось. Отдельные слова всплывали и оставались висеть сами по себе.

Маркус продолжал говорить. Его голос был ровным, мягким и ужасно утомительным. Сара моргнула, посмотрела на часы и увидела, что прошло пятнадцать минут. Это показалось смешным. Не могло пройти пятнадцать минут: Маркус только что сел. Или он и не вставал?

Она закрыла глаза всего на секунду.

Джесси не звонил.

При мысли о нём внутри что-то дёрнулось, но Сара не сразу вспомнила, почему он должен был позвонить. Джесси. Харлан. Порт-Ричмонд. Двадцать минут на машине. Нужно было ехать к нему, потому что полиция…

Полиция.

Конни ждал ответа насчёт ужина.

Сара попыталась собрать мысли в правильном порядке, но они расползались, едва она переставала повторять их про себя.

Джесси. Конни. Полиция.

Джесси. Конни…

Она подняла стакан и обнаружила, что он пуст. На дне лежал кружок лайма. Сара не помнила, как допила воду, но во рту сохранилась горечь, значит, допила. Всё логично.

Боже, как же она устала. Стоило прикрыть глаза, и всё делалось мягким, лёгким, неважным. Даже страх потерял острые края. Сара позволила голове склониться набок — всего на секунду, просто дать шее отдохнуть.

Нужно было уйти — вот эта мысль была чистой и понятной.

Сара положила ладони на край стола и поднялась.

Точнее, собиралась подняться. Ноги выпрямились с опозданием, когда Сара уже успела решить, что ничего не происходит. Пол мягко качнулся ей навстречу. Стол поехал в одну сторону, тёмные деревянные панели — в другую, свет над головой распустился огромными золотыми кругами.

Маркус оказался рядом. Сара увидела, как шевельнулись его губы, а слова услышала лишь мгновение спустя, будто звук двигался медленнее изображения:

— Сара… осторожнее.

Язык тоже отставал. Между мыслью и словом тянулось вязкое, липкое расстояние.

— Так… си…

— Я отвезу тебя домой.

Сара хотела потребовать ёбаное такси. Ей показалось, что она произнесла всю фразу громко и отчётливо, но Маркус не ответил. Официант, вернувшийся с папкой и счётом, лишь сочувственно улыбнулся ему.

Сара мотнула головой.

Маркус поднял её со стула. Одна его рука легла под локоть, вторая — на талию. Сара попыталась отодвинуться, но тело приняло поддержку с предательской благодарностью: без неё пол сразу начинал уходить из-под ног.

— Телефон, — пробормотала она.

— У тебя в руке.

Сара посмотрела вниз. Телефон действительно был зажат в пальцах.

Посетители расступались. Кто-то придержал дверь. Администратор спросил, нужна ли скорая, и Сара с опозданием поняла, что вопрос был обращён к ней.

Она открыла рот.

— Нет, спасибо, — ответил Маркус. — Ей нужно отдохнуть.

Сара хотела сказать «да». Это было совсем короткое слово, короче «такси», но язык словно разбух и не помещался во рту. Пока она пыталась заставить его двигаться, администратор остался позади.

Сара попыталась остановиться, но ноги продолжали переступать, подчиняясь не ей, а сильной мужской руке на талии. Жара снаружи обрушилась на лицо. Мгновенно стало ещё хуже, желудок свело, а колени подогнулись — Сара почувствовала себя очень, очень пьяной.

Серый седан.

Дверь была открыта.

Сара упёрлась ладонью в раскалённую крышу и несколько секунд смотрела на собственную руку, не понимая, зачем остановилась. Потом вспомнила.

— Нет… Такси…

Маркус наклонился к её уху.

— Не устраивай сцену.

— Ты…

Она повернула голову, но его лицо распалось на два.

— Что ты мне дал?

Маркус посмотрел на неё без удивления.

Сара поняла.

Ужас вспыхнул внутри ослепительно ярко, но будто очень далеко — красная сигнальная лампа под толщей тёмной воды. Сара знала, что нужно кричать. Ударить его. Бежать. Тело получило все приказы сразу и не выполнило ни одного.

— Помогите…

Слабый шёпот утонул в шуме улицы. Мимо проехал автобус, загремели металлические ограждения, рабочие перекрикивались возле перекрытой полосы. Сара видела людей. Так много людей. Если бы хоть один посмотрел на них, он бы всё понял.

Никто не посмотрел.

Водитель взял Сару за вторую руку.

Они усадили её в машину бережно, словно помогали больной родственнице. Маркус сел следом. Дверь закрылась, отрезав жару и городской шум.

Телефон. Он всё ещё был у неё, верно? Нужно было позвонить Конни. Или Джесси. Джесси должен был позвонить ей. Почему он не звонил? Пальцы не слушались. Айфон выскользнул, ударился о край сиденья и упал на коврик.

Она нагнулась за ним, но салон перевернулся, и Сара завалилась плечом на Маркуса.

Он поддержал её за талию. Из горла вышел слабый, неразборчивый звук.

— Всё хорошо, пташка. Отдохни.

Его ладонь осталась на месте. Взгляд Маркуса задержался на её лице, медленно скользнул к губам и ниже. Он что-то проговорил и улыбнулся, но Сара уже не разобрала слов — голос Маркуса превратился в мурлыканье.

Он взял её за затылок и поцеловал.

Сара попыталась отвернуться. Попыталась стиснуть зубы, но не была уверена, что они вообще сжались. Голова лишь слабо дёрнулась в удерживающей ладони. От Маркуса пахло табачным парфюмом и мятой. Его язык коснулся её губ, и желудок снова свело.

Это происходило с ней.

Мысль появилась отчётливо и тут же стала непонятной. Конечно, с ней. А с кем ещё?

Сара попробовала вцепиться ногтями Маркусу в руку, но ладонь бессильно скользнула по гладкой дорогой ткани пиджака.

За окнами поплыли праздничные флаги. Красно-белые полосы растянулись и слились в одну длинную ленту.

Дверь снова хлопнула. Кто-то вошёл? Сел? Вышел?

Что происходит?

Нужно запомнить.

Не заснуть.

Не заснуть.

На мгновение Сара увидела чёрный глаз камеры. На ней были чьи-то руки. Футболка задралась. Кто-то сильно сжал её грудь, приятно. Нет, неприятно. Отвратительно.

— Да тихо…

Она протестующе захрипела, ощутив тиски на шее, выгнулась — прочь, прочь, — но Маркус снова поцеловал её. Он издал короткий и одобрительный звук, и Сара ощутила что-то у себя между немеющими бёдрами. Где-то далеко переговаривались несколько низких голосов — их звук напоминал жужжание пойманного в банку шершня.

Нужно сказать им. Нужно сказать.

Первое слово всплыло само.

Глупое слово.

— Барби…

Второе пришлось вытаскивать из темноты.

— Розовый, — успела прошептать кому-то в рот Сара.

Потом не осталось ничего.