Приходи, или Баллада о вампирах

Глава 1. Смерть и сон, подобье смерти

— Этот ублюдок и так изуродовал моего мужа. Для чего ещё и вам?..

Виктор Николефиу мучительно и медленно подбирал подходящие слова.

— Мне самому очень жаль, что это часть моих обязанностей…

Как объяснить такое женщине, которая мёрзнет в своём вечернем платье — залитое кровью и пробитое одной из пуль пальто давно забрали на экспертизу — у входа в прозекторский зал?

— …но дело не в политике и не в господине Рикарде. У нас есть закон, который приняли задолго до его рождения и с тех пор не меняли, там обговариваются подобные случаи…

Как объяснить такое женщине, которая два дня сидела без сна и еды рядом с умирающим мужем, пока её не выпроводили с неожиданной грубостью и словами, что он не очнётся?

— …и всё равно я хотел бы попросить прощения. Если вас это утешит, то вынужден я это сделать ради всех нас — и вас в первую очередь.

Как объяснить такое женщине, которая за двадцать лет с прибытия в Эдафию впервые столкнулась со смертью — и в таком чудовищном её обличье?

Но Роми Мартинфиу заговорила снова — спокойнее, чем боялся Виктор.

— Это как-то поможет вам узнать, кто это сделал? Вы отошлёте… его голову куда-то, чтобы там…?

Виктор замолчал. Солгал ли он, когда намекнул, почему в любой другой стране коронер после экспертизы зашил бы тело обратно — а Виктору придётся не только шить, но и резать?

Он всё возвращался и возвращался к воспоминанию университетских лет.

Профессор — из памяти почему-то стёрлась фамилия, и осталось лишь юношеское удивление от того, какой тот был старый, — с покровительственной улыбкой держал в руках странный череп. «Гордость нашего университета», — подошёл он к студентам. — «Сейчас их сложно уже найти — а вам повезло, на настоящий сможете посмотреть. А то так и сидели бы с этими двумя картинками в учебнике». Картинки — два разворота с чёрно-белыми фотографиями — были ненамного отвратительнее, чем всё, что можно найти в любом другом пособии по патологоанатомии. Но ни в одной другой стране ни в одном пособии таких фотографий не бывает.

Студенты осторожно передавали череп из рук в руки. Когда он дошёл до Виктора, тот ради шутки сунул палец между скреплённых проволокой челюстей. И тут же почувствовал резкую боль. Дрожащими руками он протянул череп соседу, одновременно пытаясь остановить кровь и не забрызгать своей или чужих тетрадей. Рана оказалась неглубокой, но стало страшновато. Преподаватель, похоже, по выражению его лица догадался, о чём он думает, и невозмутимо сказал: «Каждый год хоть один такой умник да находится. От этого, конечно, никто не умирает, но вы же будущие врачи, зачем вы свои руки не бережёте?». Виктор успокоился, но неприятное воспоминание и шрам остались.

То, что тогда распороло ему руку, было слишком материальным, чтобы Виктор мог прямо обвинить себя во лжи. Но чтобы успокоить ему совесть, оно было слишком старым — этому черепу вампира, чуть ли не самому свежему из существующих, сейчас исполнилось бы семьдесят лет с того мгновения, когда он расстался с телом.

— Нет, никому ничего не отошлют. Понимаете, раньше в Эдафии нельзя было похоронить человека, если не выполнить несколько обрядов.

За мёртвыми было легче уследить, чем за живыми. Приходилось заранее делать так, чтобы ничего не могло откликнуться, как бы ни звали с этой стороны убитые горем.

— И после этого вы называете дикарями нас?

Виктор с удивлением заметил: презрительный выдох смешался со вздохом облегчения. Застывший взгляд, который вызывал у него в памяти страшные буддийские свитки из музеев, вдруг немного ожил.

— Значит, у вас в стране есть какие-то свои ритуалы? Которых больше нет нигде?

— Да.

— Тогда скажите мне: должна ли по вашим правилам жена сделать что-то для мужа? Или должна была бы что-то сделать, пока он ещё не умер?

— Что? Нет. Наверное, нет. Если честно, я в первый раз про такое слышу. Вам не нужно делать ничего особенного. Если хотите, можете помолиться.

Нужно ли было это говорить? Виктор не знал, верила ли во что-то Роми Мартинфиу, и вообще знал про неё неожиданно мало. Эдафийцы не любили чужаков (по крайней мере, тех, кто не с запада), но очень любили президента Мартинфиу. Поэтому про его жену плохо не думали — но старались и вообще про неё не думать.

Она молчала. А потом заплакала — и Виктор попытался её утешить: он понимал, что все его слова напрасны, но не мог и равнодушно смотреть. Позади он услышал — не без облегчения — шаги и голос:

— Всё готово, доктор, можете начинать

— Спасибо, Анета.

Виктор повернулся к ассистентке, и заметил под её глазами, обычно блёклыми и невыразительными, тёмные круги. Он всё понял без слов. Тяжело, наверное, потрошить человека, которым ты всегда восхищалась. Впрочем, он сейчас и сам узнает. Пусть романтические чувства женщин к красивому политику были Виктору чужды, он сам не раз ловил себя на том, что пытается подражать президенту, его манере держаться и говорить. Но всё же он знал, что смотреть на искажённое смертью лицо Рикарда Мартинфиу ему будет не так невыносимо, как на искажённое горем лицо Роми Мартинфиу: для него доктор мог что-то сделать, а для неё — нет. Он развернулся, ещё раз попросил прощения у вдовы, и пошёл прочь, мысленно благодаря Анету. Пусть он и не понимал, что заставило госпожу Кифер выбрать такую грязную и тяжёлую даже для мужчин работу, в редких случаях, когда их отделению приходилось общаться с родственниками, вид женщины-врача тех успокаивал.

***

Этажом выше Селеста Мартинфиу сказала: «Ну ладно, я очень рада. Если начну тебе названивать, типа возвращайся поскорее — ты внимания не обращай. На всех иногда чувства находят. Учись, мир смотри, а у нас тут по большому счёту и делать нечего», — и опустила трубку на столик у кровати. Ей было досадно, что дочь позвонила — и отняла несколько драгоценных минут. Не то что бы она боялась — всё уже сложилось как надо. Полчаса назад истёк срок, когда можно было изменить избирательные списки. Все нужные письма отосланы. Если не сработает сейчас, то сработает после выборов. Ничего почти не болело — кроме руки, но это как раз было хорошо. И всё же…

Мысли словно выцветали, истончались до прозрачной плёнки между глазами и светом лампы на потолке. А потом свет расплылся на много маленьких бликов.

Бликов на очках молодого доктора, который облегчённо вздохнул, когда она сказала: «Не надо объяснять. Я сама была медиком».

Бликов на листве под летним солнцем, когда она возвращалась домой, и перед её глазами всё обретало странную волнительную красоту — красоту мира, в котором только ей известен один необыкновенный секрет.

Бликов на зубах черепа много лет назад…

***

Роми Мартинфиу брела по гигантскому зданию главной столичной больницы, и не знала, к какому отделению сейчас вышла. Сейчас она словно утратила зрение — пятна цвета перед глазами не складывались ни в какой образ. Вокруг извивался коридорами и рябил лампами мир, частью которого она перестала быть. Сон постепенно завладевал телом и разумом — почти осязаемая, почти видимая тёмная бездна, где она ненадолго обо всём забудет. Но Роми не решалась сделать туда шаг — ведь потом она проснётся, и растает пелена бессильного непонимания, которая пока не давала боли просочиться в душу.

Холодный гладкий металл подлокотника под одной ладонью, и такой же холодный, но неровный и заусенчатый — дырявого сиденья под другой (у этой стены стояло несколько дешёвых кресел) ощущались удивительно ярко, и сознание из последних сил хваталось за этот сигнал извне — лишь бы не спать. Но Роми чувствовала, что с кресла, на которое села лишь перевести дыхание, подняться уже не может. Она запомнила, как боролась с темнотой, но не запомнила и не заметила, как темнота её проглотила.

***

Виктор Николефиу открыл дверь в прозекторский зал. И сразу понял, что что-то не на месте — словно перевернулась вся комната. Но пластиковый потолок и мутно-голубые стены были такими же, как и всегда, всё так же светили яркие лампы, так же буднично блестел металл, и на столе, как и положено, лежали внутренности, которые Анета достала из трупа. Не было только самого трупа.

Глава 2. Вынужденные меры

Флориан Мано щёлкнул выключателем и запер за собой дверь. Потом принюхался ещё раз, прошёл по коридору и открыл все окна в своей маленькой квартире. Он вздрогнул от порыва холодного и влажного вечернего ветра, и, придерживая шторы, которые колыхались и раздувались, стал стаскивать с себя одежду. Её он бросил не в большой мешок для стирки, а в новый, который завёл несколько дней назад. На всякий случай, чтобы успокоить нервы, очки он поставил на полку только после того, как протёр их антибактериальной салфеткой.

Хлопнула мутно-розовая дверца душевой кабины. Он включил воду, и ненадолго задержал дыхание. В тесном замкнутом пространстве запах ощущался сильнее.

Флориан подумал: «От меня теперь и правда пахнет смертью». Он не любил это выражение, и его раздражали суеверные знакомые и родственники, которые на всех семейных праздниках неосознанно садились от него подальше, словно боялись заразиться. Но сейчас одежда, волосы и городская пыль, осевшая на коже, насквозь пропитались зловонием уже начавшей гнить мертвечины. Онколог Мано по работе редко сталкивался с несвежими телами, поэтому запах больше напоминал ему о мясе, которое забыли в обесточенном холодильнике — но частью смутные воспоминания со студенческой практики, а частью какие-то древние инстинкты подсказывали ему, что мяса со всеми костями и потрохами было не меньше полусот кило, и по качествам оно мало отличалось от его собственного.

На пластике осели последние несколько капель, и Флориан вышел из кабины. Он успел слегка поскользнуться, поэтому перед сном взял телефон и стал листать страницы со специальными ковриками на маркетплейсах. Да, он считал себя молодым и осторожным, но с такими нервами, как в последнее время, не ровен час. И ему хотелось как-то себя подбодрить — взять и решить насущный вопрос, пусть даже и маленький.

На следующий день он завернул к своему старому кабинету — убедиться, что табличка «обращаться в кабинет 230» ещё висит на двери — а потом двинулся на второй этаж.

В палате рядом с двеститрёхсотым кабинетом его уже ждали. Он обронил «Здравствуйте, господин Александрефиу, здравствуйте, госпожа Кифер», и потянул носом. Нет. Кроме больничного запаха, который он замечал только, когда принюхивался, в воздухе ничего не витало.

Марк Александрефиу не дал ему надолго задуматься: «Может, посмотришь её снова?»

Флориан не очень-то хотел это делать — поэтому ответил: «По-моему, это уже глупость. Ещё до выборов она была в таком состоянии, что и десять раз умереть можно. И когда я прихожу домой, от меня пахнет трёхнедельным покойником. Дней семь назад пахло двухнедельным».

Марк Александрефиу что-то сказал о деньгах, но Флориан твёрдо решил хоть немного потянуть время. Ему до смерти не хотелось прикасаться — да даже на шаг приближаться к женщине, которая смотрела на него сразу с двух сторон: закрытыми глазами с койки за его спиной, и открытыми — с большого плаката за окном.

Он покосился в сторону плаката, и с некоторым облегчением увидел, что рабочий начал его снимать. Броская надпись «Второй срок для Мартинфиу!» разорвалась на две половины. Выборы были окончены, и госпожа Селеста Мартинфиу победила — благодаря своей лжи. Пусть формально она и состояла в той же партии, что и её двоюродный брат, было просто нелепо ожидать, что она продолжит его дело.

Но это — тем, кто всерьёз интересовался политикой. Госпожа Селеста была настолько непримечательной, что до этой осени даже те, кто про неё раньше что-то слышали, мало бы могли вспомнить. Обыкновенная говорящая голова. Кстати, о головах — от господина Александрефиу и госпожи Кифер Флориан знал, что она отдала всем распоряжения не проводить над её телом ритуала, что бы и когда с ней ни случилось. Говорила, что хочет, чтобы Эдафия выглядела цивилизованной страной. Странная. Её бы и так похоронили в открытом гробу — по таким, как она, редко убиваются даже родственники, а сейчас головы отрезали только по-настоящему знаменитым людям — вроде бедного господина Рикарда.

И ладно бы все её странные просьбы были настолько же невинными. Все трое врачей собирались в этой палате уже третью неделю, потому, что госпожа Селеста дала им инструкцию: что бы с ней ни произошло, «не оставлять надежды её спасти», пока не закончатся выборы — а к инструкции присовокупила неплохую сумму авансом, и ещё больше пообещала, если справятся. Онколог, патологоанатом и прозектор догадывались, для чего их хотят использовать. Ожесточённая грызня между полудюжиной эдафийских партий прекратилась, только когда «Землю Эдафии» возглавил Рикард Мартинфиу, и сейчас должна была начаться с новой силой. Госпожа Селеста, его двоюродная сестра, была для «землян» единственной надеждой. Раз она невовремя надумала умирать, то избирателям об этом знать незачем.

Все они согласились помочь с обманом. Госпожу Селесту побаивались: в Эдафии политические споры иной раз выигрывали (бедный, бедный господин Мартинфиу) не метким ответом, а метким выстрелом. А когда она назвала сумму вознаграждения, они подумали, что за такие деньги готовы терпеть постоянные уколы совести.

Но в каком-то смысле совесть их осталась чистой. В день, когда, по всем расчётам господина Мано, Селеста Мартинфиу должна была умереть, линии на её кардиограмме раздвоились. Одна из них была прямой, но другая, более чёткая, показывала, как бьётся обычное, здоровое сердце. Это странное явление не зависело от оборудования. Поэтому до конца решить, что она умерла, было нельзя, и докторам не пришлось так уж сильно поступаться своими принципами — но они жалели, что она попросила их держать всё в секрете и не приглашать других врачей, что бы ни происходило.

Что самое странное — хуже ей не становилось. Но всё же она лежала без сознания, и все способы установить, жива она или нет, не давали ясного результата. А неделю назад каждый из трёх, возвращаясь домой, начал ощущать на себе на тот момент ещё едва уловимый запах разлагающегося мяса. Марк мрачно пошутил — если бы она точно умерла, то можно было бы спрятать её в морозильник и не мучиться. Никто не засмеялся, и сам он признал, что шутка неудачная. Тем более, ни от госпожи Селесты, ни рядом с ней никогда не пахло — вонь настигала их только дома — Анета говорила, что пару раз чувствовала и здесь, но сама уточняла, что совсем чуть-чуть и ей могло показаться.

Но, пока Флориан готовился осматривать госпожу Селесту, он решил ненадолго выбросить всё это из головы, и подумать о том, как и на что потратит своё вознаграждение. Он стал протирать очки и полной грудью вдохнул больничный воздух. И тут, с пугающей скоростью — так узоры на стереограмме складываются в совсем не похожую на них картинку — едва уловимые запахи лекарств, моющих средств, двух людей рядом с ним, свежего воздуха из приоткрытого окна — вдруг сложились в невыносимый смрад от двухнедельного трупа.

Флориан вскочил и развернулся. Как только он обратил внимание на вонь, она снова утекла куда-то между слабых будничных запахов и пропала совсем. Но теперь в его поле зрения оказалась госпожа Селеста — и то, что Флориан увидел, не пропадало, как бы он ни смотрел.

Без очков всё стало нечётким — всё, кроме её лица. Оно казалось ему гораздо красивее и живее, чем обычно, но словно висело тонкой полупрозрачной плёнкой над чем-то размытым, грязного цвета, внутри.

Он шагнул назад и неуверенно произнёс: «Ребята, гляньте. У неё что-то на лице, или мне кажется»?

Его соучастники склонились над госпожой Мартинфиу. Марк ответил: «Вроде бы, ничего. А что именно ты увидел»? — и вернулся на своё место. Анета всё ещё пристально вглядывалась. Потом она ненадолго прищурилась, посмотрела поближе, подальше и слегка тронула застывшую щёку. Челюсть госпожи Мартинфиу безвольно распахнулась.

Анета резко наклонилась над открытым ртом Селесты Мартинфиу и внимательно туда посмотрела. Через несколько секунд она разогнулась — и по тому, как она это сделала, оба мужчины, не успев ещё ничего осознать, сердцем почувствовали, что что-то очень плохо.

Глухим, полузадушенным голосом она заговорила: «Ведьма… тварина… свинья гнойная!»

Две пары глаз напротив испуганно застыли. Она попыталась объяснить — но воздух выходил изо рта без звука, и Марка и и Флориана она подозвала жестом. Её ладонь указывала на рот госпожи Селесты. Между обычных зубов блестели — такие ни с чем не перепутаешь — четыре острых клыка. Флориан снова снял очки и поднял глаза — линия, показывавшая на кардиограмме бьющееся сердце, оставалась чёткой.

Трое людей стояли неподвижно и думали о том, во что ввязались. Никто не ожидал ничего опасного от махинации со сроками смерти. Для местной политики это было почти нормально — их знания никого не смогли бы всерьёз скомпроментировать. А даже если бы вдруг кто-то из остальных партий смог узнать об этой хитрости, «Земля Эдафии», как ожидали они, их бы защитила.

Как оказалось, Селеста Мартинфиу решила провернуть кое-что похуже. Такое, если вскроется, могло похоронить целую партию даже в Эдафии. Особенно в Эдафии, где люди ещё помнили, чего стоит остановить эпидемию.

Никому не хотелось осознавать, что дальше все их планы заканчиваются — и даже если они смогут получить деньги, они уже не успеют ими воспользоваться.

В голове Флориана мелькнула мысль — интересно, госпожа Селеста чувствовала то же самое, когда он озвучил ей диагноз?

Марк тихо спросил: «Но откуда она смогла заразиться?»

Флориан всё ещё думал о своём — но поэтому так быстро вспомнил: «Она говорила, что раньше была медиком. Может быть, узнала откуда-то или нашла способ сама?» Он с удивлением заметил, что его собеседники, судя по лицам, что-то поняли.

Марк надел перчатки и приподнял безвольно лежавшую кисть руки госпожи Селесты. Потом он так же внимательно посмотрел на вторую и пожал плечами. А потом закатал госпоже Селесте рукав. За пределами лица и кистей вампирский морок истончался и рябил от движения, но на запястье среди путаницы чёрных вен отчётливо светлело пятно здоровой плоти. В центре его находился старый, но глубокий шрам: след от двух пар клыков, так похожих на те, которые были теперь и у неё самой.

— Ребята, откуда у неё эта жесть… и вы откуда про это знаете?

— Ты не с нами работаешь, и с Виктором не знаком, наверное.

— Каким ещё Виктором?

— Значит, не знаешь. Виктор Николефиу, он здесь коронер. Ну, тот, у которого из-под носа увели покойника. Байку про то, как студенты совали пальцы в вампирский череп, все помнят, но никто никогда не верит, что люди на такую глупость способны. Так вот он рассказывал, как встретил свою жену — увидел в универе, как девочка с курса помладше зажимает рану и паникует, и проводил её в медпункт. Говорит, дорогу туда уже знал, потому что и сам так порезался. Даже шрам показывал. Значит, были такие отчаянные люди, и одного я знаю лично.

— Так вот почему ему ничего не было, — сказала Анета. — честно говоря, я боялась, что всю вину свалят на него.

— Ну да, — отстранённо сказал Флориан, — я бы не рискнул угрожать человеку, которого нельзя заткнуть навсегда.

— Но я не сказал бы, что госпожа Селеста ведёт себя особенно шумно. Всей разницы с нормальным покойником — воняет чуть меньше. Да и то воняет. Надо бы защитные костюмы надеть.

Наступила тишина. Выборы кончились, и госпожа Селеста точно умерла — но объявлять о смерти и устанавливать причину, похоже, было нельзя — по крайней мере, без разрешения её партии. В головах врачей пробежала неприятная мысль — не тогда они поняли, что привыкли к профессии, когда в студенчестве ели бутерброды неподалёку от вскрытых тел, а сейчас, когда не самая приятная обязанность — копаться во внутренностях разлагающегося тела — их бы успокоила. Хотя бы отвлеклись от мыслей о том, что будет после этого дня.

Анета стояла с совершенно серым лицом.

— Вот Виктор хорошо устроился, зараза. Он ведь со мной вместе господином Рикардом занимался. Ему ничего, а я и тут и там влипла.

Отчасти из-за профессии, отчасти из-за характера, у Марка было неприятное чувство юмора даже в спокойное время.

— Не вижу повода убиваться. В твоём распоряжении вампирские клыки, между прочим, тоже есть. И даже свежие.

Никто из тех, кто знал Марка Александрефиу, никогда не воспринимал подобные слова всерьёз. Он сам это знал, и поэтому совершенно не ожидал того, что случилось потом.

Никто из тех, кто знал Анету Кифер, никогда не думал, что в её работе нужна скорость, ведь прозектор — не хирург, которому есть почему следить за временем. Вряд ли и она сама представляла, как быстро она вышла, вернулась в защитном костюме и с бутылью хлоргексидина, как одной рукой поддерживала нижнюю челюсть госпожи Селесты, а другой трясла мёртвую женщину за плечо, и как потом сорвала с руки перчатку.

Никто из тех, кто знал Флориана Мано, не сомневался, что он был очень осторожным с людьми и вежливым — хотя бы потому, что его обязывала работа. Пожалуй, он и сам меньше всех ожидал, с какими грязными ругательствами он схватил за руку женщину — и с силой оттащил её от госпожи Селесты.

Он заметил, что опоздал — на его собственном белом халате виднелось несколько крохотных красных капель.

— За каким?.. Лучше меня же знаешь, что дочиста пасть ты ей не прополощешь. И вообще, ты… ты…

— Если и провонять как она, то лучше от заразы, чем от них.

Марк и Флориан замерли. Они сами ощущали себя на грани истерики — но то, что они видели, истерикой не было. Анета Кифер спокойно прижгла и перебинтовала рану, вытерла кровь с пола — в женщине не чувствовалось ни больше напряжения, чем естественно для пережитого за сегодня, ни неестественной отстранённости. Она выглядела так, будто спокойно взвесила все «за» и «против», и поступила самым логичным образом. Первым, что сказать, нашёлся Марк.

— Анета, прости. Я пошутил. Я не думал, что ты и правда так сделаешь. Но объясни, чего такого ты боишься сильнее того, что заразишься, возможно, не вампиризмом, а кое-чем совсем другим? Даже с господином Рикардом люди не сделали и половины того, что может с тобой сделать простое заражение крови.

— Говоришь так, будто сам его вскрывал. Я да. Когда меня после этого пригласили сюда, поняла — решили не искать ещё одного человека, который слишком много будет знать. Сначала я надеялась, что это знак доверия, но такие секреты, как у этой твари лично, кому-то живому вряд ли надолго доверят.

— Если так, дай нам напоследок узнать и другой секрет. Что сделали с господином Рикардом, что даже для тебя это слишком?

— А тут нет смысла делиться. Такое делают только для того, чтобы по горячим следам обнародовать — мне вспоминать противно, а вы услышать успеете. Боитесь не успеть — госпожа Селеста там. Шевелитесь, сама она вас не покусает.

У Флориана было не так много жизненного опыта, но чувство, которое он испытывал, было ему слишком хорошо знакомым. Это было невыносимое, волнительное желание прямо сейчас воспользоваться удобным решением и не думать о том, что будет потом — и с ним смешивался страх сделать что-то непоправимое. Страх был приобретённый: Флориан помнил, что каждый раз, когда он потакал такому желанию, он упускал что-то важное и становилось только хуже.

Несколько минут стояла тишина. Марк сказал: «Шло бы оно всё. У меня есть жена. Если её убьют заодно со мной, я себе не прощу», — и потянулся к хлоргексидину.

Флориан вдруг почувствовал, что всё стало легко. Страх никуда не делся, но другие мысли стало гораздо проще оправдать. Когда Марк закончил, он забрал бутыль из его рук со словами: «Не знаю, будет мне от этого лучше или хуже, но я не хочу оставаться один».

Время тянулось медленно. Они сидели и то ловили взгляды друг друга, чтобы ободрить себя и остальных, то старались не смотреть друг другу в глаза. Флориан несмело спросил: «Ребята. А у вас тоже ещё болит»? Анета ответила «да», Марк молча кивнул, а потом сказал: «Когда сдадим пост „землянам“, скажем, что немного поранились, пока пытались ей помочь. Поверят они или нет — дело их, но нас трогать уже не рискнут». И тишина воцарилась снова.

Вечер никак не приходил, за окном ещё стоял поздний день. Флориан отошёл к окну и наблюдал за солнцем, которое висело почти неподвижно и окрашивало в жирный оранжевый цвет улицу, автомобили и памятник Мартину Славному вдалеке на центральной площади.

За спиной раздался скрежет ногтей о металл и стук падающего тела. Кому-то всё-таки стало плохо — сжалось от страха сердце. Но в отражении на стекле Флориан увидел — Марк и Анета стояли невредимые, хоть и напуганные. А из промежутка между ними и койкой с пола поднималась госпожа Селеста. Открылись странные пересохшие глаза, с шипением застыла и сделалась неподвластной разложению плоть. Иллюзия, прятавшая зловещий облик вампирши, стала прочнее: когда она стояла спокойно, то почти казалась живым человеком, но с каждым движением за ней и сейчас тянулся размытый шлейф телесного цвета, не столь прозрачный и оттого ещё более заметный — всё-таки она была слабым вампиром.

Госпожа Селеста даже не взглянула на них, а они даже не попытались её остановить, когда она прошла к окну, распахнула его, и прыгнула вниз. Она приземлилась с неестественной для человека грацией, а они молча следили за тем, как тут же открылась дверь припаркованного рядом автомобиля, и она скользнула вовнутрь. Очевидно, в свои планы она посвятила не только троих врачей. Машина снялась с места и с рёвом унеслась в сторону главной площади.

Они стояли и ждали, пока пройдёт оторопь. Марк сказал: «Голодать будет, наверное».

Вампира делали вампиром или чужие слёзы, или собственная кровь — если туда попадала зараза. И на жертв вампирам тоже в каком-то роде указывали слёзы и кровь — охотились они только на тех, кто пробудил их безутешным плачем и мольбами вернуться, и на своих родственников. Возможно, только поэтому ни одна из эпидемий ещё не стёрла Эдафию с лица земли.

Но в Эдафии у госпожи Селесты не было близких — даже если бедная госпожа Роми ещё жива, со смертью господина Рикарда оборвалась единственная нить, которая связывала чужестранку с родом Мартинфиу. Все остальные родственники нового президента жили в своё удовольствие за границей. А в то, что о госпоже Селесте хоть кто-то плакал, врачи верили слабо.

Лишь когда она исчезла, стало заметно, насколько чудовищно грязной была койка, на которой она лежала. Запах тлена висел в палате и был теперь совсем не призрачным.

Вечером они сдали дежурство, выслушали удивлённую ругань санитарок, которые такого ужаса раньше в палате госпожи Селесты не видели, а затем потихоньку стали расходиться — никто из «Земли Эдафии» так и не пришёл и ничего не спросил.

Флориан шёл по коридору и наслаждался нормальными, знакомыми запахами. От пола — разнообразных средств для дезинфекции, из палат поблизости — лекарств, а из операционных, едва различимый и совсем далеко — крови. Запахи реального мира, в котором нет места странным поступкам и сбежавшим трупам твоих спонсоров.

Анета шла быстрее него, Марк шёл медленнее. И тут Флориан медленно понял, что действительно упустил что-то важное.

— Погодите! — он крикнул, но негромко, чтобы не привлечь чужое внимание. — но ведь после эпидемий всегда оставались люди, которых покусали, но не убили. И потом они умирали спокойно. Почему она, с её не совсем-то и укусом, сразу же стала вампиром?

***

Иоганн Окке собрал всю профессиональную выдержку и не швырнул книгу об стену. Он аккуратно положил её на стол и ответил:

— Да, да. Последние доказательства подшиваем.

— Рад услышать. Всё равно поторапливайтесь — дело государственной важности.

Он повесил трубку и вернулся к «Запискам о Шерлоке Холмсе».

Коллегам, расследующим (скажем так), кто сделал из господина Мартинфиу труп, легко — бери и читай с бумажки — а вот его отделу готового заключения, кто и куда этот труп дел потом, сверху так и не поступило.

Конечно, он и так всё знал. Раньше за самостоятельный курс выступал муж — теперь такой занозой могла стать жена. Он не верил всерьёз, что она полезет в политику — но ей хватило бы просто сказать на публику пару слов в его духе, о том, что нельзя терпеть на своей земле западные военные базы и лаборатории — и люди бы заволновались. Значит, от неё нужно избавиться — а не до конца знакомая со страной чужачка была лёгкой мишенью. И даже алиби ей не собирались оставить. Не просто так за секунды до похищения все камеры наблюдения в центральной столичной клинике одновременно вышли из строя.

Да и неспроста парализовала всю работу с дактилоскопией закупка из-за границы нового — и до сих пор не прибывшего — программного обеспечения. Де-факто старое работало, но драконовский контракт запрещал использовать любые другие системы с момента подписания. И начальство исполнения условий требовало.

Но с этого момента и начинались странности. Потому что наверху тут же приказали вручную сличить найденные на месте преступления отпечатки с отпечатками удобных подозреваемых по списку. Спасибо и на том, что, раз не подробную инструкцию, хоть список не зажали. Это было неделю назад — а последние несколько дней Окке приходил в кабинет только листать очередной томик в мягкой обложке из киоска по пути и ждать следующих распоряжений.

Потому что в списке не оказалось человека, чьи «пальчики» кто-то так старательно подделывал в прозекторском зале номер два.

Опытный глаз фальшивку видел — от стола, где лежали останки, до двери отпечатки словно выцветали — закончился жир, которым резиновый оттиск смазали только один раз. Места тоже неестественные — кто в здравом уме будет хвататься за стол с боков, будто труп утащишь вместе с этой махиной? Кто в здравом уме будет потом опираться на этот стол обеими ладонями? И кто в здравом уме пойдет на такое дело без перчаток?

А теперь его ещё и торопят. Хоть объясните сначала, что врать.

Не иначе, как подсознание с ним играло, когда выбирал, что взять на работу — в его любимом рассказе был фальшивый отпечаток — слишком удачно оставленный, чтобы быть настоящим.

Но у Дойля была очевидная (и ложная) улика, из которой следовал очевидный (и ложный) вывод. А из улики — улик — в прозекторском зале не следовало ничего. Кто так делает?

И тут его озарило. Распознавать отпечатки запрещено — но они есть. Что, если дело не в подозреваемых, а в самом отделе? Вероятно, принадлежат они случайному человеку. Если отдел на него выйдет — сверху тут же увидят: они ненадёжны. А если они ненадёжны…

Это плохо. А ещё хуже, что кто-то из его подчинённых уже мог сдаться перед любопытством. Новые версии придётся выслушивать осторожно — любая из них может оказаться предлогом проверить этого неизвестного.

Впрочем, почему неизвестного? Он ведь может — нет, должен, — сам тоже втихую пробить их по базе, чтобы никогда и ни в коем случае этого человека не трогать.

Он шагнул к компьютеру. Интерфейс старой, тоже импортной, программы, был таким привычным, что даже незнакомый с английским языком Окке делал всё автоматически. Теперь оставалось только ждать — уже не новая машина работала медленно.

Он прочитал на экране имя и подумал: «Какая-то ошибка». А потом в его душу стало закрадываться чувство, что это и есть единственный ключ ко всей странной истории. Его воображение медленно вырисовывало картинки: вот руки покойника сжимают края стола; вот покойник садится и встаёт, опираясь на металлическую поверхность. Вот он оставляет последние, слабые отпечатки — мёртвое тело не может выделить пот или жир сверх того, что было на руках перед смертью.

Ему стало не по себе. Он не был врачом, но каждый эдафиец, особенно если по работе ему приходилось иметь дело со смертью, знал одну простую вещь. Пока очередная эпидемия не заканчивалась, древняя и дикая сила, порождавшая вампиров, росла с каждой человеческой слезинкой, что потревожила покой мертвеца. Господин Рикард был бы идеальным вампиром.

А с его смерти и исчезновения прошло — страшно подумать — две недели. Сколько людей он успел перекусать, а сколько из них — свои семьи? Иоганн Окке попытался вспомнить: были ли среди его родственников те, кто поддерживал господина Рикарда и мог бы желать, чтобы тот вернулся. Потом вздохнул и махнул рукой на это дело: во время предыдущих эпидемий никому не удавалось просчитать, что грозит лично ему. Да и само слово «эпидемия» было отчаянной попыткой его соотечественников как-то рационально описать то, что не поддаётся научному объяснению.

Но подлинность отпечатков всё равно нельзя однозначно подтвердить. Вдруг сверху хотели узнать — предупредит он, что надвигается эпидемия — или выполнит приказ.

Господин Окке гораздо лучше представлял, каково умирать от настоящих пуль, чем каково — от гипотетических клыков.

Он вышел из системы.

— Алло, Юлиан. Надави там на косую посильнее. Уже подгоняют, а у нас признания нет.

***

Вечер и правда был поздний, но столичные гипермаркеты ещё не закрылись. В одном из них на эскалаторе стоял Виктор Николефиу. Он задумался о том, чтобы двинуться вверх шагом, но намного быстрее бы не вышло — а устал он как собака.

Из-за постоянных допросов он не успел заранее выбрать дочери подарок на день рождения — а жена внезапно так разболелась, что даже выйти на работу не могла. Оставался час до того, как всё закроется — и откроется не скоро. Угораздило же их с Дианой родить дочь под конец недели Мартина Славного. Подарки всегда приходилось выбирать заранее. Сам он застал время, когда этот праздник ещё не ввели, и поэтому воспринимал его с лёгким удивлением — даже если не спорил, что древний князь много сделал для страны. Впрочем, шёл бы ты лесом, Мартин Славный. Без тебя не пришлось бы делать больно красивой женщине. Вдове твоего дальнего родственника, между прочим.

Виктор шагнул в разноцветный мирок магазина игрушек и задумался о более насущном вопросе. Хорошо, что Марита любит кукол. Того, как дорого они стоят, он не одобрял. И, в конце концов, ей уже исполнилось четырнадцать. Но сейчас, когда приходится торопиться — из участка его отпустили час назад — он был рад знать, чем её точно можно порадовать.

Он ходил вдоль рядов вырвиглазных пластиковых фигурок, в которых он ничего не понимал. Пожалуй, кроме того, что на нижних полках стояли те, что были по скидке. Самая дешёвая — почему-то в самой большой, хотя немного выцветшей и запылившейся коробке. Глаз зацепило знакомое сочетание цветов.

Он наклонился посмотреть.

P³ | Pandora Portrait in Plastic | Una Dean

Виктор удивился. Куколок, которые изображали популярных девчачьих певичек и актрис, он видел — но «Ундину Уну», под песни которой прошла вся его юность, он в виде очередной «Пандоры» обнаружить не ожидал. Когда он был студентом, на пиратские кассеты с её голосом были грабительские (можно сказать — пиратские) цены — но их всё равно раскупали моментально. Потом появились и лицензионные, но они стоили и того дороже. Кукла похожа только условно, но зато будет повод дать Марите послушать настоящую музыку. Он потянулся за коробкой.

Пальцы сомкнулись — и тут же судорожно разомкнулись. Боль отдалась по всей кисти. Он перехватил «Пандору» поаккуратнее и двинулся к кассе.

На выходе в глаза ему бросился плакат над мусорными контейнерами:

ДАВАЙТЕ ПЕРЕРАБАТЫВАТЬ ВМЕСТЕ

Пластик может разлагаться 500 лет

Что же, значит, кукла будет подолговечнее своего прототипа. В Уну точно влили достаточно консервантов, чтобы попрощаться с ней успели все — но десять лет под землёй свою работу наверняка сделали.

Рука затекла, и он переложил пакет с коробкой в другую. Но даже такого веса оказалось достаточно. Палец снова глухо заболел, и Виктор вернул пакет в левую руку.

Дома его встретил запах чего-то съедобного, но не очень привычного. И, кажется, ещё не готового. Он разулся, вымыл руки и прошёл на кухню.

— Спасибо. Это очень мило. Но, может, не надо? С твоей рукой сейчас только готовить.

— Я просто сижу так дома, и чую, как у меня уже крыша от безделья едет. Да и, в конце концов, завтра праздник.

— Ты, главное, не перенапрягись перед настоящим праздником.

— Ну, так ещё и неделя. Выздороветь успею.

Диана Николефиу подцепила ножом прозрачную плёнку на очередной пачке свиной печени, поморщилась и подумала: пока работала — до смерти хотела посидеть дома мордой в стену и чтобы никто не трогал. А теперь дочь весь день в школе и на кружках, муж — на допросах, и пустой дом неожиданно начал действовать ей на нервы. И даже сильнее, чем она готова была признать.

— А что это будет?

— Ну, праздник традиционный, и блюдо тоже. Примерно настолько же, сколько и праздник, да. Ливерная колбаса.

— Ну, я бы не поверил, что посвятить целую неделю Мартину Славному придумали за границей. Кому он там вообще может нравиться? Скорее уж наши перегнули.

Она закатила глаза, но посмеялась — вроде, и не согласна, но и мужу не обидно. Виктор улыбнулся в ответ. А потом он пошёл в свою комнату. Диане ужасно хотелось попросить его остаться, поговорить с ней или хотя бы просто посидеть — но она знала, что он совсем выбился из сил, поэтому ничего не стала говорить. Его шаги затихли на другом конце коридора. А она вытащила из пластиковой подложки последний кусок печени и впилась в него зубами.

«Лопай. Ну что, убедилась, что это полная дрянь? Свинина от человечины почти не отличается — успокойся теперь».

Она вздрогнула. Со звуком, похожим одновременно на стук и на шорох, подложка упала на пол.

«Что за…? Если я и так знаю, что это полный бред, … то нафига я это себе доказываю?»

Глава 3. Yes, This Is the Future

У тех, кто каждую ночь видит кошмары, есть свои радости — например, всегда радоваться пробуждению, как бы мало ни проспал. Поэтому снотворными Эдафа Мартинфиу не пользовалась. Нет, неделю она их попила, но первые пару дней её вырубало так сильно, что она не слышала даже будильника, а потом сниться ей стало то же, что и раньше — только просыпалась она не с облегчением, а с тяжёлой головой.

А на новом месте было слишком много интересного, чтобы долго спать. Вроде, и развлечения те же, что и в Эдафии, но всего было как-то больше. И ещё ночные клубы назывались по-английски не потому, что хозяева хотели выпендриться, а потому, что здесь и правда говорили по-английски. Ещё не забывать — утром надо вставать на учёбу.

Вот учиться ей нравилось не особо. Но если ты возьмёшь и будешь прогуливать пары в самом пафосном университете страны, которые тебе оплатила мать — что ты ей ответишь, когда она в очередной раз позвонит и попросит вернуться в Эдафию?

Это продолжалось уже три дня — но кошмары начались задолго до этого. То ли Эдафа беспокоилась, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, то ли о чём-то ещё — но о чём, сама не знала.

После первого звонка она не на шутку разозлилась. Да, мама просила вернуться хотя бы ненадолго, на зимние каникулы — но это всё равно стоило бы Эдафе прекрасного времени в стране, где есть настоящая жизнь. И она, едва повесив трубку, бросилась окончательно разбирать чемоданы, которые до этого оставила лежать и что-то оттуда вытаскивала лишь по необходимости. Поэтому до скандала и не замечала, что мама положила в один из них записку.

«Дорогая Эдафа,

Желаю тебе добиться на новом месте всего, чего ты хотела. В Эдафии нет никаких возможностей, а мне хотелось бы знать, что ты счастлива. И, как бы я ни просила тебя, не возвращайся. Возможно, я буду это делать. Просто не обращай внимания и живи своей жизнью. Не возвращайся ни на минуту ни в коем случае.

Я всегда буду любить тебя,

Твоя мама»

А как насчёт того, чтобы просто взять и не просить приехать, мама? Не надо тогда будет писать записочки таким трагическим тоном.

Но Эдафа приняла слова матери к сведению. Следующие несколько раз она пыталась аккуратно сменить тему. Она говорила, что это время ей нужно, чтобы готовиться к экзаменам — ты ведь этого хочешь, мам? Она даже напомнила про записку. Всё это помогало — но, увы, только на время. В итоге мать только разозлилась и стала требовать, чтобы Эдафа приехала сейчас же — мол, ты наказана, никакой тебе заграницы.

К счастью, никаких рычагов, чтобы заставить Эдафу и правда это сделать, у неё не было. Университет мама оплатила не за семестр и не за год, а за всё время обучения, и деньги на карманные расходы выделяла не раз в неделю, а перевела ей огромную сумму, которой хватало на год, если не больше — а дальше Эдафа ожидала как-нибудь устроиться.

Она и так чувствовала себя бодрее некуда, но всё-таки ей казалось, что, когда почти не спишь столько времени, лучше себя как-то поддержать, и встала в очередь за кофе.

— Да, и ещё лавандовый сироп. О, здравствуй, Стефани.

То, что Стефани не нравилась Эдафе, а сама Эдафа, скорее всего, не нравилась Стефани, не мешало им вполне нормально общаться. У них, в общем-то, были вполне похожие взгляды на мир — но они самым мучительным образом не сошлись характерами. Стефани её раздражала, не столько тем, что она любила всё «интеллектуальное», а больше тем, что она это интеллектуальное видела только как удачный фон для себя самой. Эдафа на такие вещи не разменивалась, и предпочитала привлекать внимание непосредственно к себе. Они стояли и думали: «Ты носишь эту футболку с… э... писателем, наверное, чтобы все думали, какая умная ты, а не какой умный он», и «Мне кажется, что ты красишься хайлайтерами — не теми, которые блестят, а теми, которые текстовыделители», но не стали нарушать вооружённого нейтралитета — а потом пошли учиться.

Пара была по современной литературе. Эдафа честно читала всё, что задавали, и пришла к выводу, что большинство произведений мало друг от друга отличаются — неважно, какой именно физиологической жидкости уделялось больше всего внимания в каждой конкретной книге, больше всего в них всё равно выходило соплей. А ещё они все были довольно скучные — но она старалась не возражать. «Это же современная классика, а классика и должна быть скучной».

Стефани, как обычно, сидела на первой парте, хотя Эдафа всегда подозревала, что она занята вовсе не конспектом, а чем-нибудь более интересным, ведь преподавателю видно только обратную сторону экрана её ноутбука. Эдафа видела внутреннюю, но сидела так далеко, что разглядеть ничего не могла.

Но сегодня издалека было заметно другое — напряжённые взгляды, которые девушка бросала поверх крышки ноутбука куда-то в сторону преподавательского стола.

— Мисс Джонс, что я сделала? Я по выражению вашего лица вижу, что я вам что-то не нравлюсь.

Эдафа затаила дыхание. Пусть наезжала на преподавателя другая девушка, мисс Мартинфиу так привыкла беспокоиться за своё место в университете, что по инерции испугалась, как за себя. Но волнение тут же сменилось раздражением: Стефани опять хочет внимания.

И мисс Джонс его ей дала.

— Мисс Файн, возможно, я смотрела бы на вас по-другому, если бы вы не пришли на пару по современной литературе в футболке с портретом белого мужчины, который жил так давно, что к современной литературе он уже не имеет отношения.

Это было далеко не худшее, что мисс Джонс могла сказать — и Стефани, кажется, осознала свои силы, и больше её не провоцировала. Только буркнула себе под нос, что вообще-то Бернард Шоу (так вот, кто это такой) вообще-то был социалистом и выступал за права женщин. Дальше всё пошло как обычно.

Сосед по парте шепнул Эдафе: «Ну, у меня на футболке тоже мужчина. Белый. И даже старый. Ко мне мисс Джонс почему-то не цепляется».

Эдафа не опустила глаз на его футболку, а просто улыбнулась: «Ну, ты и ведёшь себя как нормальный человек». Тот ответил: «Не, я же видел, она реально на неё глядела вот так».

Тогда Эдафа всё же посмотрела. Под рисунком была подпись: «1972 Tour». Человек с гитарой был одет настолько по моде того времени, что она даже не поняла, кто это. Только потом заметила шрам, который тянулся по всему лицу через глаз, и в голове прозвучало имя: «Уилфрид Роум». Что-то из его песен она слышала, но сейчас бы не вспомнила.

Она ответила: «Наверное, он ещё не настолько старый, чтобы все его считали таким уж авторитетом. Бернард Шоу-то жил… ммм…», — она мило поглядела на него: подыгрывать людям претило её гордости, но тут она и правда не разбиралась.

«Сто лет назад. Чуть меньше».

Внезапно ей стало не по себе. А ведь, когда сама Эдафа ещё не так уж и состарится, песням, которые Роум пел во время этого тура, будет сто лет — как и многим другим вещам, которые существовали ещё до её рождения, но в её глазах всё равно были вполне современными. И костюм мужчины со шрамом будет выглядеть не просто старомодным — а взаправду вековым. А ей до жути хотелось, чтобы всё оставалось привычным.

Ну, что же. Yes, This is the Future, как гласил слоган на здании неподалёку. Кроме надписи на огромном экране всегда было фото какой-нибудь звезды той же эпохи — но не товара, на который должна была работать её слава. Эдафа всегда задумывалась, чем же торговала фирма — но не настолько всерьёз, чтобы загуглить по названию.

Дальше пара продолжалась как обычно. Только один раз, после того, как Эдафа ответила, мисс Джонс её похвалила и добавила: «Вы очень хорошо понимаете дискурс маргинализованных групп, от животных до женщин. Это и неудивительно, раз вы дочь женщины-президента страны, в которой, начиная с древнейших времён, в политике главные роли играли женщины», — при этом мисс Джонс опять покосилась на Стефани и её футболку. Эдафа подумала: «А этот раунд выиграла я. Комплимент мне прилетел сомнительный, но это лучше, чем несомненный нагоняй».

Когда пара закончилась, Эдафа замешкалась — никак не могла упихнуть в сумку учебники. Поэтому она заметила, что мисс Джонс подозвала жестом Стефани. Эдафа быстро вышла, и с некоторым злорадством встала под дверью и приготовилась слушать. Но услышала не совсем то, что ожидала.

— Мисс Файн, вы бы лучше переоделись. Я-то никому не скажу, но вы сами посудите. Ладно он белый и мужчина, но это же у него от фамилии и пошло слово «шовинизм», — мисс Джонс выговаривала его ка «шо-у-инизм». — «вам же всю жизнь припоминать будут, если заметят». Стефани её поблагодарила, но было слышно, как она изо всех сил пытается задавить в голосе удивление. Когда она прошла мимо, Эдафа притворилась, что читает объявления на стене.

Стефани, кажется, догадалась, что произошло, но только сказала: «Не университет, а сплошное кидалово. Надо бы отсюда сматываться». Эдафа кивнула, но подумала: «Ну, ты-то здесь с таким поведением долго не задержишься». Потом она остановилась, достала телефон и начала набирать в поисковике «bernard sh», чтобы посмотреть, как пишется фамилия, открыла словарь, и убедилась что помнит зубодробительное слово «chauvinism» правильно — и написала в заметках: «shawinism писать при мисс джонс чтобы не раздражать». Возможно, ценная информация.

Домой она пошла пешком. Если мама позвонит снова, можно сказать, что ты ещё не пришла, и выиграть немного времени перед разговором. Когда выбираешь освещённые улицы, почти безопасно, а шла она по главной. Может, всё-таки и опасно — но совершенно беспричинный страх перед лицом матери в окошке видеозвонка толкал Эдафу куда угодно — лишь бы не смотреть на него снова. Она подумала, что даже будет рада, если у неё украдут этот несчастный телефон.

Но пока ей встречались на удивление честные люди. Она спокойно дошла до знакомого здания и заметила, что картинка на экране снова поменялась. На город люминесцентными глазами глядела загорелая красавица. Эдафа удивилась — про других, кого она здесь видела, она знала только, что они знаменитости. А про эту ещё кое-что. Что та давно умерла.

В то время Эдафе было не очень-то много лет — но вполне достаточно для того, чтобы родители давали ей читать свои журналы и одной сидеть в интернете. Тогда ей казалось, что, наверное, женщина по имени Уна Дин погибла молодой. Ведь оплакивать настолько отчаянно, даже посреди переписки на посторонние темы, можно только совсем безвременную смерть. В одиннадцать Эдафу интересовали другие жанры музыки, и она не знала, что Уна успела дожить до семидесяти — а фотографии в профессиональных и импровизированных некрологах ставили обычно старые.

«Интересно, про что вообще можно сдизайнить картинку "покойница рекомендует"? Разве что про гробы».

Она стояла перед вывеской: оттягивала момент, когда придётся сделать очередной шаг, и расстояние до дома сократится. Но потом вдохнула поглубже и всё-таки пошла.

В комнате было тихо. Эдафа жила одна, и по-другому быть и не могло — но она уже так привыкла к тягостным бесконечным разговорам на повышенных тонах, что тишина показалась ей неожиданной.

Но скоро загудел телефон — мама задержалась со звонком, но это не значило, что разговор не состоится. Не отвечать у Эдафы духу не хватало. Всё началось по новой.

— Ну ты сама пойми. Какое у тебя имя? Ты Эдафа, так почему тебя так тянет за границу?

— Мама, я знаю нескольких Эдаф, и все они сейчас за границей. Так же и называют своих дочерей только политики, — ну, люди, которые готовы обеспечить им самую лучшую жизнь. Такие, как ты.

Эдафа смотрела не в глаза матери, а на её лицо, и напряжённо следила, как на нём играет свет. Мама красилась и раньше, но пользовалась только помадой и карандашом для глаз — и резкие тёмные линии делали её внешность ещё более суровой. Но последние несколько дней девушка не могла не заметить на знакомом лице тональник и очень яркий, тяжёлый контуринг — почти такой же, как любила делать она сама. Под макияжем мама выглядела очень усталой — но у Эдафы никак не получалось оценить, насколько всё плохо. Нарисованная светотень выглядела неестественно, но так перебивала настоящую, что ту было не разглядеть.

И тут Эдафе внезапно стало стыдно. Она никогда не задумывалась об этом — но, похоже, мать болеет. И не приехать к ней — просто позорно.

— Слушай. Извини меня, пожалуйста. Иногда я действительно тупая и не понимаю намёков. Только ты держись. Я верю, что всё обязательно будет хорошо.

— Чего?

Камень свалился с сердца. В удивлении не звучало никакого притворства — мама, похоже, даже не поняла, что Эдафа успела себе напридумывать.

И правда, чисто логически, теперь она — по-настоящему публичная персона. Почему бы человеку, который теперь представляет всю Эдафию, не краситься как эдафийки? К искреннему непониманию Эдафы, моду её родной страны иностранцы считали вульгарной — но культурный код есть культурный код.

Всё хорошо, но отпираться, видно, теперь придётся с новой силой.

Внезапно мать повесила трубку, и Эдафа обрадовалась долгожданной свободе. А за сотни километров от неё женская рука поднесла телефон поближе к густо накрашенному лицу. Из динамика зазвучала английская речь:

— Здравствуйте, уважаемая госпожа Мартинфиу. Поздравляю вас с избранием на должность президента Эдафии. Прошу извинить меня за вынужденный перерыв в нашем общении — но я думаю, Вам в это время тоже было неудобно разговаривать.

— Здравствуйте, мистер Хэдстоун. Я очень хотела вас услышать. Рада, что теперь всё хорошо как у меня, так и у вас. Искренне надеюсь, что мой подарок вам понравился.

— Спасибо. Вообще, знаете, люблю экзотические сувениры. А этот ещё и оказался полезным.

— Вы не представляете, как мне приятно это узнать. Но… могу ли я попросить вас об одолжении? Я приношу все возможные извинения и надеюсь, что больше этого не повторится.

***

Как бы Эдафа ни радовалась передышке, сидеть дома было скучновато. Сил куда-то пойти или взяться за гитару, которую после переезда она подзабросила, уже не оставалось, и она решила поругаться с кем-нибудь в интернете. Иностранных шутников проблемы её родины привлекали мало — по крайней мере, гораздо меньше, чем происшествия в соседних с ней странах — но иногда всё же привлекали, и тогда Эдафа чувствовала, что обязана препираться с ними в комментариях изо всех сил.

Она по очереди заходила во все свои соцсети и крутила ленту в поисках чего-нибудь скандалоопасного. Ага, вот оно.

***

— Вы поздравили меня с избранием. К сожалению, в моей стране есть политики, которые делают всё, чтобы эту должность я в итоге занять не смогла.

— Боюсь, это естественно. И эта госпожа Андрефиу — мне кажется, вы могли уладить с ней всё как-то поизящнее. Хотя бы не давать вашим конкурентам таких живописных фотографий того, что от неё осталось. Она не ваш двоюродный брат, который всем только мешал.

— Я понимаю. Но, увы, тут нельзя предугадать. Она знала слишком много, я хотела есть — а «аккуратнее» выйти ещё может. От того, насколько проклятие набрало силу, зависит больше, чем вы думаете.

— Главное, не поймите меня превратно. Я-то вам помочь не против. Но я ведь не один. Остальным, увы, не так интересно, из какой партии будет новая марионетка — а доказать, что деньги я трачу не на себя, а на дело, после стольких лет уже сложновато.

***

Видео называлось «Трэш в эдафийском парламенте», и для удобства зрителей его снабдили английскими субтитрами. Эдафа с огорчением признала, что субтитры вполне соответствовали звучащей речи.

Из краткого описания она поняла, что ролик записали дня три назад, и это только что подвели итоги выборов.

«...Кандидат от партии "Земля Эдафии"», Селеста Мартинфиу»

Сдержанные аплодисменты тут же потонули в гвалте неодобрения. Сначала отдельные слова было не разобрать — переводчик тоже не старался этого сделать, и только выхватил отдельный возглас: «Её третью неделю нигде не видно! Она вообще живая?»

Потом некоторые осмелились кричать погромче. В отличие от большинства зрителей, Эдафа знала, что за женщина встала с места на экране. Даже издалека по своеобразной причёске и перекошенным плечам можно было узнать госпожу Андрефиу, члена партии «Эдафийские патриоты» и одну из многих политических фриков Эдафии. Кроме прочего, она прославилась тем, что могла разрыдаться, когда только захочет — и часто пользовалась этим талантом, чтобы давить на оппонентов.

«Вы нас обманываете! Раз её избрали, то пусть явится хотя бы сейчас! Пусть явится!»

Всё это было отчётливо слышно даже через громкие всхлипывания. Клич «пусть явится» подхватили сначала представители «Эдафийских патриотов», а потом и остальные — только члены «Земли Эдафии» сидели и робко пытались призвать остальных к порядку. Поверх экрана появилась надпись: «Лучшие фрагменты. В реальном времени прошло где-то полчаса»

В кого-то полетела женская туфля, звучали грубейшие эдафийские ругательства, а когда запись перескочила с очередного отрывка на другой, одно из окон на заднем плане оказалось разбитым.

«Не думаю, что иностранцам стоит говорить, что это ещё лайт-вариант», — решила Эдафа. Если честно, ей уже не очень-то хотелось защищать честь своих соотечественников. Да, сама история вполне обычная, но оскорбляли они её мать. Как бы Эдафа с ней ни ссорилась, было в этом что-то неправильное.

И всё-таки одна фраза её беспокоила. «Третью неделю нигде не видно». В самом деле, она только поздравила Эдафу с переездом — а потом пропала. Даже онлайн, кажется, нигде не была. Только последние четыре дня она родную дочь внезапно начала третировать.

Видео перескочило ещё раз. Шум резко затих. Все с удивлением смотрели, как Селеста Мартинфиу входит и занимает своё место. В последнее время Эдафа видела только, как мать сидит неподвижно — но теперь увидела: беда у неё была не только с лицом.

Шла она вполне уверенно — вот только с каждым её шагом в ней что-то смещалось. И, хоть она весила совсем мало, под тяжестью тела суставы выгибались в неправильную сторону.

***

— О, мистер Хэдстоун, вы гораздо честнее, чем они думают. Я это знаю, скоро узнают и они. Со своей стороны я сделаю для этого всё, что только могу.

— Хорошо. Мы оба сделаем всё, что можем. А ещё мы будем благовоспитанными политиками и постараемся воздержаться от претензий, если у кого-то вдруг не выйдет.

***

Видео кончилось, но Эдафа молча смотрела в экран. Впервые в жизни она не знала, что ответить в комментариях. Даже на незатейливые реплики про то, что президент, похоже, хорошо отметила итоги выборов.

Глава 4. Последний праздничный день

О, да не скажет про твою державу Потомков наших память навсегда: "При нем мы свет увидели желанный, При нем нас гибели покрыла мгла".

"Царь Эдип", Софокл (пер. Ф.Ф. Зелинского)

— Римские поэты писали в своих стихах о женщинах с греческими именами, потому что родных женских имён у них не водилось. И нашему краю от Рима досталось греческое название — от слова «эдафос», земля. Эдафия по своей природе страна женского начала, не мужского. Древние римляне могли понять то, чего не понимает господин Гектор Темере, который хочет, чтобы кресло президента занял очередной мужчина. Но мы, народ Эдафии, заставим его понять.

— Снято!

— Можно переодеваться?

Винцент Эмилфиу быстро отсмотрел, что у него получилось, и ответил: «Да».

Она кивнула и сняла перчатки, бросила их на кресло, а потом потянулась рукой к затылку.

— Вы не поможете?

Он подошёл и развязал узел. Тогда она стащила платок с головы — на удивление небрежно, хотя он был плотно обёрнут вокруг горла. Просто потянула за один конец и даже не поморщилась. Платок полетел на то же кресло, и Винцент спиной почувствовал гневный взгляд Гладиолы Гишт.

Когда заказчица скрылась за ширмой, Гладиола сразу же подобрала и аккуратно расправила покрытую алым узором вышивки ткань. Госпожу Гишт считали лучшим мастером по народным костюмам — и любое неуважение к своей работе она, должно быть, воспринимала болезненно.

— Госпожа Мартинфиу, — заговорил Винцент, как только избранный президент показалась из-за ширмы, — вам удобно заплатить нам наличными?

— Да. Понимаю — я-то себя правой могу считать сколько угодно, но вам, наверное, не хочется страдать за принципы, которые не разделяете. Сколько и какая валюта?

— Мы договаривались раньше — если такая сумма вас устроит…

— Я так же, — вклинилась в разговор госпожа Гишт.

— Да, конечно. Я вам ещё чаевых накину.

Видеооператор и портниха ожидали увидеть чемоданы — или на худой конец конверты, как в кино. Но суммы, которые они назвали, в десятитысячных бумажках занимали очень скромный объём — и ещё не признанная президент отсчитала банкноты прямо из своего кошелька.

Винцент передал ей флэшку с записью, и они попрощались — и всё же он не смог избавиться от ощущения, что госпожа Селеста его презирает. А ещё ему показалось, что рука, в которой он сжимает деньги, слишком сильно вспотела. Он выложил их на компьютерный стол.

— Эх. Упыриха ты, Селеста.

— Не. Вампиры красивые. Их же даже раньше «звёздами» называли. Насколько я её разглядела, она не светилась.

— Я больше про другое. Ну, про них же говорили, что они дарят людям всякие штуки — но когда уходят, все подарки превращаются в… ну, во что-то неаппетитное.

— А. Да. Кости и листья.

Винцент слышал от бабушки гораздо менее поэтичный вариант — про навоз, поэтому был не уверен, поймёт ли его Гладиола. Но всё равно сказал: «Посмотрите, какие деньги она нам дала. Интересно, примут ли в банке».

Гладиола взглянула на стол, вскрикнула, и выронила те купюры, что держала. Подобрать их она не поспешила, и с отвращением дёрнула коленом, которое падающая бумажка едва-едва задела. Винцент почувствовал, что надо что-то сказать.

— Мне кажется, они меченые. Есть же всякие составы, которые не пахнут на улице, но пахнут в тепле — раньше ёлки такими мазали, чтобы на Новый Год из леса не воровали. Вот мы их подержали, они и нагрелись.

— Насчёт меченых я бы пошутила, но от кошек реально лучше пахнет. Но ладно, что они завоняли — склизкие-то они почему?

— Не знаю. Глупость сказал, наверное. Ей про нас всё и так известно, а «Патриоты» и остальные про меченые деньги бы не узнали — даже если она нас зачем-то подставить захотела. А если бы ей такое кто-то подбросил — ну, она бы почуяла раньше, мне кажется.

— А сама она как их до такого состояния довела?

— Не знаю. Но всё равно мегера какая. Водяного-недоноска дочь.

Гладиола тоже обругала госпожу Селесту — но портниха слишком уважала фольклорную нечисть, поэтому её длинная тирада была побледнее. Потом она продолжила: «А я ещё старалась, чтобы всё было не просто для картинки, а по всем правилам. Ты представляешь, сколько стоит эта долбаная козья шерсть, без которой вышивка совсем не то?».

Винцент не представлял, но на всякий случай кивнул. Она постепенно успокоилась.

«Ну ладно. Костюм кому-нибудь ещё загоню. Может, по частям. Никто сильно вглядываться и сравнивать с тем обращением не будет», — и она пошла к ширме. — «Слушай. Она реально больная. Гляди».

Рубашка, на вышивку которой Гладиола потратила столько нервов и денег, была испачкана — но как-то неравномерно. Воротник и всё вокруг него осталось девственно-белым, но там, где рубашку прикрывала безрукавка, ткань промокла насквозь, совсем так же, как купюры, и осталась с такими же мутно-красными разводами. Совсем плохо было у пояса, где рубашку вплотную прижимали к телу и юбка, и завязки передника. Воздухом за ширмой было невозможно дышать.

— То есть она специально, животное эдакое, ушла переодеваться и всё тайком испортила?

— Погоди секунду. Нет. Но это плохо, потому что кресло у меня тоже испорчено. Посмотри на перчатки. И лучше проверь, как у тебя в сумке её платок.

— Но как? Эти вещи я видела. И даже трогала. Они только что были нормальные.

Оператор подумал, что эти слова подошли бы и к самой госпоже Селесте. Пока они дожидались её и болтали, Гладиола показала, что шила для неё раньше. Эдафийские политики любили национальные костюмы — причём чем больше кто-нибудь выступал за сотрудничество с людьми, носившими английские имена и английские смокинги, тем чаще он появлялся на людях в «народном». Селеста долго оставалась на заднем плане — поэтому заказывала у портнихи только свадебный наряд — традиционного фасона, но в современном белом цвете — всё очень милое и изящное, только вот белая вместо разноцветной корона с лучиками из стекляруса напоминала Винценту о снежинках на детском утреннике. И никак не получалось осмыслить — как из в общем-то симпатичной, пусть и с нервным огоньком в глазах, девушки на фотографии получилось то, что он увидел сегодня. Он спросил у Гладиолы: «А ты что-то про неё знаешь»?

Гладиола знала многое о многих, правда редко болтала — иначе клиентов у неё бы не осталось. Но о госпоже Мартинфиу ей были известны лишь безвредные и малоинтересные мелочи.

— Ну, она странная. Вышла замуж и почти сразу развелась.

— Да чего странного? Не сошлись характерами, бывает.

— Будешь перебивать — ничего не узнаешь. Как раз наоборот. Никакой ссоры не было. Он мне рассказал: ничего не объяснила, сказала — делает это, потому, что его любит, пообещала, что не потребует с него алиментов и даст видеться с дочерью сколько угодно — главное, чтобы она ему была не женой.

— Наврал, наверное. Люди любят себя выгораживать.

— Не знаю. Дальше-то они мирно жили, прямо мимими. Только вот его фамилию она отовсюду убрала. Но может, потом ей стыдно стало — он же в итоге помер, а сколько лет уже прошло. Я ведь уже думала, что она на сегодня попросит девичий костюм, чтобы не платок, а корона.

Винцент опять вспомнил старую фотографию. Белая корона мимолётно напомнила ему не только о снежинках, но и о звёздах — и звёзды натолкнули его на новую мысль.

— Слушай, не совсем в тему, но, мы сейчас обсуждали гостинцы от вампиров. Я что подумал — может быть, про них неспроста говорили, что подарки превращаются во всякую гадость? Раньше же ни интернета не было, ни телефона. Когда девчонка начнёт по сгинувшему жениху убиваться, он уже того… попахивать будет. Пока он рядом — не заметишь, но вот он ушёл, а вещи, которые он облапал, остались.

— Фу. Как некрасиво. Или ты про… Нет. Ну так не бывает.

— Красной вонючей дряни, которая появляется из ниоткуда, тоже не бывает.

***

Лоредана сидела за столом и пыталась проснуться. «Вот живодёры», — думала она — «у всех ещё выходные, а меня на день раньше вытащили». Она разорвала обёртку и бросила в рот квадратик жвачки. Впервые в жизни она поняла секретарш из старых романов и фильмов. Обычно, когда нечем заняться, было проще уткнуться в телефон — но сейчас в интернете новости были какие-то неприятные. А посетителей было мало: на праздниках отдыхали и перевозчики, поэтому сейчас приходили только те, кто не успел забрать старые заказы. Поэтому она просто сидела — и ей оставались только жвачка и скука.

Внезапно пришло уведомление. Она надеялась, что кто-то лайкнул её фотографию или написал что-то приятное, но это было от новостного сервиса — давно бы отключила, если бы не было лень разбираться, как. «Лидер „Эдафийских патриотов“ Гектор Темере заявил, что парламент может не признать избранного президента».

«Какой же позор. „Земле Эдафии“ никто бы и слова не сказал, если б они просто признались — ну упс, умерла, давайте сейчас назначим кого-нибудь другого. Но ведь надо устраивать цирк, надо таскать везде другую женщину, которая даже в гриме на неё не похожа, и обижаться, когда вам не верят. Кто бы подумал, что эти клоуны из той же партии, что и господин Рикард».

В итоге она не выдержала и открыла новостную ленту — в тайной надежде прочитать, что самый большой эдафийский маркетплейс оштрафовали за негуманное отношение к сотрудникам.

От чтения её отвлекли сначала сирены неотложки где-то на улице, а потом шаги совсем рядом. Посетитель протянул ей телефон — она отсканировала код и ушла за товаром. Какой-то пластиковый рулон. Когда человек стал заталкивать покупку в сумку, Лоредана с подозрением его осмотрела.

Выглядел он неуловимо странно. Но ей-то что? Мало ли кто странно выглядит — многие даже не по своей инициативе. И всё же он её смущал. Она сказала первое, что пришло в голову — просто, чтобы задавить это непонятное чувство.

— Скорая мимо проехала, вы видели?

— Да, это ко мне. Потому что раньше мой заказ я забрать не успел. Ну, они уже уехали. Спасибо, до свидания.

Лоредана пожала плечами, сказала «До свидания», на секунду устыдилась того, что неприветливо с ним обошлась, и снова погрузилась в новости.

***

Диане Николефиу было хорошо. Хорошо так, когда знаешь, что впереди тяжёлое и неприятное дело — но не сейчас, а пока можно подождать. Она понимала: Виктору нужно рассказать, что у неё что-то происходит не только с рукой, но и, кажется, с головой. Но надо было пережить хотя бы ещё сутки. Ей больше всего на свете хотелось, чтобы Марита смогла отпраздновать ещё один нормальный, ничем не отравленный день рождения. Расскажет позже, когда будет уместно. Но когда, когда плохие новости могут быть уместными?

Каждый раз, когда она ходила между кухней и залом мимо большого зеркала в коридоре, она вздрагивала — ей казалось, что она видит привидение.

В другой комнате Виктор думал о том же самом. Несколько дней назад он проснулся и подумал: «Надо поблагодарить госпожу Кифер». Мысль не ощущалась как собственная — будто вспомнил чужой разговор. Он напряг память, и попытался вспомнить, кто это сказал, и за что благодарить — за то, что помогла поговорить с госпожой Роми и не стала на допросах подставлять его, он уже написал ей много тёплых (но не излишне тёплых, чтобы не смущать зря жену) сообщений.

Он сосредоточился, и воспоминания треснули — как тонкий лёд, который не выдержал давления. По крайней мере, ощущалось это так, и когда Виктора немного отпустило, его трясло, будто он и взаправду только что провалился в ледяную воду. Вплотную рядом с его собственным разумом в черепной коробке он почувствовал что-то чужое и недоброе. Словно скопление острых зубов, которые время от времени втыкались в сознание.

Виктор надеялся, что это просто невроз. При неврозе навязчивых состояний, например, тебе постоянно лезет в голову какая-то гадость, как бы она тебя ни возмущала. Более серьёзные проблемы с головой начинались с того, что гадость тебя не возмущает.

Поэтому он в очередной раз вздохнул и достал с полки коробку.

— Марита, с днём рождения, мой котик! Это тебе.

Марита улыбнулась. Она ещё не сняла блестящую обёртку, но по размеру коробки уже догадывалась, что, как бы родители ни отзывались про её хобби, почему-то они всё же решили его поддержать.

Она аккуратно подцепила кусочек скотча и развернула золотую фольгу. Виктор невольно вздрогнул — он не ожидал такого громкого «Вау!».

— Мама, папа! Как у вас получилось такое найти?

— Не знаю, дорогая. Я в них не разбираюсь, какая на меня посмотрела, такую и взял.

— Это же единственный прижизненный выпуск! Ну, когда она умерла, их продолжили делать, но кое-что поменяли. Первую партию, правда, просто ненадолго отозвали и вернули с наклейкой «Такая, какой вы хотите её запомнить!» на упаковке, но у следующих по-другому печатали лица. Но вся первая партия — большая коллекционная редкость, что я думаю, даже если я открою свою коробку, она всё ещё будет цениться дорого…

— Эй, она теперь твоя, так что решай сама.

Марита улыбнулась и побежала в зал, за праздничный стол. Но достаточно быстро она заскучала — пока ещё не выросла настолько, чтобы её интересовали несладкие блюда или беседы взрослых.

— Я буду в школе выступать со стихами. Хотите послушать?

Варианта «не послушать», конечно же, не было — Марита вышла на середину комнаты и вдохнула поглубже: «Песня о Мартине Славном».

Странно, конечно было ожидать, что в неделю, посвящённую первому эдафийскому князю, не будут читать стихи про него. Но краешком глаза Виктор заметил, как неуловимо поменялись лица взрослых.

Песню о Мартине Славном писал не самый выдающийся поэт — скорее всего, кто-то из поздних современников князя. Эдафийцы гордились своей историей и слагали десятки многословных поэм про любое важное событие — кроме самого важного. История человека, с которого началась вся Эдафия, не сохранилась даже в летописях — только в сухих строчках песни, которую за несколько столетий никто не захотел улучшить.

Кое-где устаревшие слова заменили на современные, подходившие по размеру, но не по стилю — но зато Марита читала без запинок: о том, как воевода Мартин поднял восстание против жестокого князя, правившего большой, и сейчас давно не существующей страной, Октавия Рыжеволосого. Лишь маленькая область под названием Эдафия поддержала его, но и этого Мартину хватило, чтобы разбить княжеское войско и поднять над собой за красные — отчасти сами по себе, отчасти от крови — волосы голову Октавия.

Бабушка Флорентина, мать Дианы, поморщилась и поставила стакан. Отец Виктора сказал своей жене: «Надо было попросить сначала предупредить, что будет читать». Диана сидела на дальнем краю стола — на достаточном расстоянии для того, чтобы Виктор подумал, что ему показалось, когда увидел, как жена втыкает вилку в мясо на тарелке так, что из него идёт красный сок, а потом вздрагивает и ручка выскакивает у неё из пальцев.

Возможно, Марита заметила эффект, который произвела — но предпочла не видеть разницы между благосклонным вниманием и таким, которое получала. «Часть вторая», — объявила она и продолжила рассказывать — теперь прошло пять лет, и отколовшуюся было Эдафию захотел снова покорить сын Юлиана, Генрих. Он сошёлся в бою с убийцей своего отца — а Мартин, который был сильнее и опытнее, не поверг его сразу. И всё же эдафийский князь, после раздумья — можно только представить, как сложно ему было размышлять во время поединка — поднял свой меч и пронзил Генриху сердце.

Виктор редко смотрел на дочь так внимательно, но сейчас, когда его пугали странные вещи в голове и за её пределами — он с любовью и тоской начал замечать всё, на что раньше не успевал обратить внимание.

Когда она была младше, она читала стихи с очень важным видом, ведь для малышей что-то выучить — уже достижение. Сейчас она стояла сосредоточенная и немного бледная: для её сверстников задачей-минимум стало не просто рассказывать длинные стихотворения, но и рассказывать их идеально. Поэтому с невероятной осторожностью он сказал: «Прости, ты, кажется, забыла про вторую часть? Между первой и третьей».

Марита посмотрела на него с удивлением.

— Почему? У «Песни о Мартине Славном» две части — первая и вторая.

— И у вас в учебнике не было ничего про ведьму?

— Какую ведьму? Нет, не помню. Можешь сам посмотреть.

Она убежала и вернулась с учебником. И правда — аккуратные циферки «I» и «II» — и больше ничего.

В университете на непрофильной литературе Виктор клевал носом и проснулся ровно один раз — когда услышал неожиданную фразу: «Любой народный эпос — это песнь о поражении». Зарубежного он читал мало, и не знал, можно ли проверить слова преподавателя. Но «Песня о Мартине Славном» и правда была о поражении — правда, не совсем обычном. Поколению Мариты эту горькую правду решили не рассказывать, но настоящую вторую часть — между первой и третьей, которые она рассказала, сам Виктор помнил со школьных лет.

А когда овдовел славный Мартин,

Мартин стал горевать больше меры.

«Кто мне, кто воротит мою Яну?»

Повторял день за днём, час за часом.

Час за часом слабел, и казалось,

Он увидится скоро с женою.

Что случится, в Эдафии ждали;

Волновались, крепились и ждали.

Только скоро послышались вести:

Собирает войска грозный Генрих.

При дворе начались пересуды.

Совещаются князевы братья,

Братья младшие Конрад и Вильхельм.

«Кто ему воротит его Яну?» —

Вильхельм молвил, ответил же Конрад,

Конрад вспомнил о ведьме проклятой.

Он рассказывал: знает по слухам,

Что колдунья живёт возле леса,

Что колдунья умеет немало.

Вильхельм вымолвил: «Дело дурное».

Конрад крикнул: «Быть может, дурное,

Но бояться — то хуже без меры!

Собирает войска грозный Генрих —

Что мы делать без Мартина будем?».

Скоро Мартин добрался до ведьмы:

Скоро к дому подъехал и крикнул:

«Отвечай, воротишь мою Яну?».

Ведьма то услыхала и вышла,

Вышла ведьма — а Мартин отпрянул.

Замолчал он, не знал, что ответит.

Косы рыжие Мартин увидел,

Косы рыжие в солнечном свете.

Князь не двинулся с места, хоть понял,

Понял он, что увидел Елену,

Дочь убитого князя Елену.

Просьбу он повторил, но подумал:

«Собирает войска грозный Генрих,

А чего от сестры его ждать мне»?

***

Роми Мартинфиу подумала, что в тюремной камере ей было бы не так плохо. Но её оставили под домашним арестом, и не забывали повторять, что когда к власти наконец придёт госпожа Селеста, ею займутся «по-настоящему». Знакомые стены напоминали Роми о том, что меньше месяца назад она была счастлива, и сама этого не замечала. Что сейчас человек, на пару с которым они обживали этот дом, убит, и она не знает даже, где его тело, что сейчас сама она смотрит на всё, что стало ей почти родным, в последний раз. Она старалась ни на что не глядеть — особенно на книжный шкаф. Шкаф был Рикарда — Роми больше любила читать с ноутбука. И слишком горько вспоминать, как она любила смеяться над тем, что на одну и ту же полку он принципиально ставил несколько толстых книг по медицине разных годов и даже веков выпуска, одну глянцевую (была новой, когда они только начали встречаться) с названием «Фольклор Эдафии без сокращений» и немного побитую жизнью «Рок-музыка Запада: вседозволенность или протест?» — эту явно печатали ещё при коммунистах. На всех других полках Рикард педантично расставлял книги по тематике — но Роми никак не могла взять в толк, почему он не только не ставил эти на место, да ещё и сверялся со всеми ними, когда писал тексты для выступлений. Госпожа Мартинфиу следила за тем, что говорит её муж, но ни разу он не говорил ни о медицинских фактах, ни о музыкантах. Народной культуры Эдафии избежать в политических прениях было невозможно, так что хотя бы одной из книг не приходилось удивляться.

Воспоминания прервал один из её надзирателей — судя по званию, главный. В этот раз он завёл разговор удивительно вежливо и сказал, что пока госпожу Селесту не признали, власть принадлежит премьер-министру, которого назначил Рикард. И премьер-министр разрешил Роми сделать один телефонный звонок по её выбору.

Надежда, которая еле успела зародиться, пропала — в Эдафии у неё не было знакомых. Знакомые были у Рикарда — а Роми не то что бы стремилась общаться с кем-то, кроме мужа — да и с ней эдафийцы тоже не очень-то хотели. А сейчас Рикард не мог ей ничего подсказать, и она чувствовала себя совершенно беспомощной.

Но что-то сделать можно всегда. Например, успокоить собственную совесть.

Когда Рикард заговорил, Роми успела подумать, что всё обошлось, что человек не сможет говорить, если пуля задела в голове что-то важное. Она ошибалась. Но страшно стало ещё до этого — когда она услышала его просьбу. Роми её не выполнила. Не смогла на такое решиться — и не стала сопротивляться, когда поняла, что ей и не дадут.

Когда доктор сказал ей про странные ритуалы чужой страны, она хотела его спросить, но не догадалась пересказать слова мужа. И теперь её грызло странное беспокойство: какими бы невероятными те ни были, она верила, что за ними что-то стояло.

— Хорошо. Могу ли я получить номер Виктора Николефиу, который проводил медицинскую экспертизу по делу моего мужа?

По лицу надзирателя она заметила, что вопрос его порадовал — он не ожидал, что два подозреваемых окажутся так тесно связаны.

***

— Давайте я попробую пересказать его слова так точно, как только смогу, — голос в трубке ненадолго замолк. — «Пожалуйста… если я умру не прямо сейчас, а в больнице, если меня будут отключать от аппарата… тебе надо настоять на том, чтобы это сделала лично ты. Своими руками, не кто-то другой. Прости, что я не сказал тебе раньше, но это очень важно.

Виктор замер. Он почувствовал, что больше ему в горло не полезет ни одна праздничная закуска, и даже расстроенные нервы отошли на второй план. Он же совсем недавно вспоминал вторую часть песни —

И ответила Мартину ведьма,

И ответила князю такое:

«Я тебе ворочу твою Яну,

Только сам ты ей голову срубишь —

Срубишь так же, как рыжему князю.

Не одну ворочу, а с избытком —

Все придут, о которых тоскуют.

Все придут — приходить будут дальше,

Если только одно не случится:

Не случится, что гордое сердце —

Хоть твоё, хоть наследника сердце

От руки чужестранца умолкло.

Собирает войска грозный Генрих —

Сможешь скоро развеять проклятье»

Мартин Славный отказался выполнять условие, которое поставила ему с садистской жестокостью дочь убитого им князя. Неужели Рикард — который и правда был его наследником — решил поступить по-другому?

Почему? Решил, что человек с ружьём — заграничный профессионал, а не расходный материал из местных? Виктор помнил ещё одну песню — про Мартина Второго, который всё-таки решил пожертвовать собой ради Эдафии и раненый сошёлся в бою с вражеским рыцарем — но успел снести забрало с его шлема и увидел, что это не чужеземец, а предавший Эдафию дворянин. Внук Мартина Славного пришёл в такую ярость, что смог выйти из неравной схватки победителем. А у его пра-пра…(сколько раз пра-, Виктор точно не знал)…внука — не было бы шансов это сделать.

Тяжелее всего думать было про его жену. Виктор никогда не понимал, что именно президент в ней нашёл. Эдафийцы не любили чужаков — и никаких качеств, которые могли бы заставить Рикарда Мартинфиу переступить через эту нелюбовь, Виктор не видел. Приятное лицо — но скорее потому, что в нём не не было ничего отталкивающего, нежели было что-то прекрасное. О том, что было у госпожи Роми кроме внешности, Виктор знать не мог, но с трудом мог поверить, что родственную душу ищут в человеке из-за тридевяти земель, когда вокруг столько женщин, которые ближе к тебе во всех смыслах.

«Это значит, что ваш муж — негодяй»? Или всё же «Я не знаю, что это значит»? Говорить ли женщине, что её муж, похоже, принял жуткие правила игры, в которую играла вся Эдафия — и ради победы был готов пожертвовать не только собой, но и её совестью и чувствами? Виктор сжал челюсти — одновременно злой от того, что его оторвали от семьи и праздничного стола с таким неприятным вопросом, и оцепеневший от мысли о том, сколько ужаса свернулось со всех сторон змеиными кольцами вокруг судьбы Роми Мартинфиу.

Зуб задел щёку. Вместе с солоноватым вкусом крови к Виктору пришло осознание: то, что поселилось в его разуме, не задумывалось над этим вопросом. Там затаилась уверенность, что Виктор должен рассказать Роми всё.

Виктор и сам задумался над этим вариантом. Может, так и правда будет честнее? И всё же он вспоминал благородного и смелого Рикарда Мартинфиу, который всегда желал блага для Эдафии — но заглянул слишком глубоко в её легенды, и, должно быть, так и погубил себя. Если с Роми подобное знание может сделать то же самое, то пусть не Виктор будет винить себя за это. И за то, что Рикард Мартинфиу будет оболган, если был на самом деле честным человеком, и лишь растерзанный мозг вытолкнул в его рот слова, о которых президент думал не потому, что хотел их сказать, а потому, что боялся их сказать.

— Госпожа Мартинфиу, к сожалению, мы не можем заглянуть в мозг другого человека. Особенно — простите меня за то, что я скажу — этот мозг уже так серьёзно повреждён. Но прошу вас, не терзайте себя из-за этих слов. Что бы они ни значили, вы за это не в ответе.

Она поблагодарила его — очень тихо — и дальше зазвучали гудки. А Виктор так и остался стоять — и снова чувствовал себя дураком и за то, что как-то невнятно сказал всё, что хотел, и за то, что так и не знает до конца, а то ли он захотел сказать, что нужно.

Он повесил трубку не скоро — и обратно в зал тоже шагал медленно. Ненадолго остановился у стеллажа с куклами Мариты — Уна стояла там, уже распакованная и переодетая в то, что настоящая леди Дин и в жизни не надела бы.

Виктору показалось, что от полки и кукол пахнет Маритой. Это было странно — после долгих лет работы он почти не различал нормальных запахов — тем более, что люди не узнают друг друга по запаху, даже родных. И уж точно не чувствуют… Виктор замер — нет, Марита всё ещё весело болтала с родными. А в его нос со стеллажа, к которому она прикасалась, сочился аромат — и по нему Виктор понимал, как должна пахнуть её кровь, её мясо и внутренности. Он чуть не закричал от ужаса. Когда он попытался пошевелиться, то палец взорвался болью.

Виктор вспомнил. Он читал мемуары врача, которого в начале двадцатого века укусил, но не убил вампир. Это была одна из худших эпидемий за всё время — умерла местная звезда немых фильмов (имя Виктор сейчас не вспомнил бы) — и доктор чувствовал, что укушенное плечо слегка болит — будто на него зараза тоже действует, хоть он и живой, а раньше на живых такое не влияло.

Но у того болело слегка — и уж точно он не чувствовал, что кроме его человеческой природы в нём есть и что-то ещё — врач не мог бы не предупредить о такой опасности. И это был настоящий («живым» назвать как-то сложно) вампир, а не череп убитого.

Весь вечер он прятал свои чувства, и когда ловил взгляд жены и понимал, что он такой не один, он не мог понять, легче ли ему становится или страшнее.

Ночью Диана сказала: «Я мыть посуду. Можешь укладываться». Виктор ответил: «Погоди. Скажи, пожалуйста, твоя рука болит там, где ты поцарапалась о клыки? И ты чувствуешь себя… странно?»

Сначала на лице Дианы вспыхнул страх — и тут же его сменило облегчение — такое, какого Виктор никогда не видел в своей жизни.

***

В малом зале для заседаний стоял полумрак. На неделю Мартина Славного здание обесточили — а никому из ведущих политиков Эдафии не хотелось привлекать внимание к неофициальному собранию.

Все «земляне» сидели от избранного президента на почтительном расстоянии — чувствовали, что на этой встрече они лишние.

Гектор Темере, председатель «Эдафийских патриотов», очень не хотел начинать разговор. Он боялся. Он с трудом заставил себя твёрдо посмотреть ей в глаза. В них отражалось больше света, чем могли дать две переносные лампы в зале.

На каждого из пришедших было по стакану минералки: все знали, что говорить — а скорее всего, кричать — сегодня будут много. Но президент потянулась к своему, не проронив ни слова. Господин Темере решился. Спокойнее ему так и не сделалось — просто он понял: сейчас или никогда.

— Госпожа Мартинфиу, не нужно пить через силу. Мы ведь знаем, что вы предпочитаете не воду.

Никто из собравшихся не отреагировал на его театральный выпад. Им было интереснее, что ответит госпожа Селеста.

— Хорошо. Что ещё вы знаете?

— Давайте обойдёмся без словоблудия. Если вас интересуют доказательства — то на купюрах, которыми вы сегодня расплатились с господином Эмилфиу, при экспертизе обнаружили продукты распада — распада человеческого трупа двухнедельной давности. Очень хорошо соотносится с вашим исчезновением на две недели.

Он перевёл дыхание. Теперь ему нужно было перейти к очень больной теме. Успокаивало лишь то, что сейчас он не выносил сор из избы — ведь говорил он не от лица своей партии, а от лица всех собравшихся.

— Кроме этого, мы знаем о вашей переписке с покойной госпожой Андрефиу.

— Насколько мне известно, госпожа Андрефиу удалила все письма, а политика компании не предусматривает их выдачу органам стран вроде нашей.

— Лорд Кастл, владелец«Tinmail», рассорился с вашим генералом Хэдстоуном, поэтому мы смогли их посмотреть. Это вы попросили её крикнуть «Пусть явится!» и заплакать — сколько вы ей за это перечислили, думаем, вы помните сами.

Нарисованные кости изгибались на лице госпожи Селесты под невозможными углами. Более издевательской улыбки господин Темере не видел в своей жизни. И тогда он выложил свой козырь — в отчаянной надежде, что тогда-то она переменит настроение.

— Вернёмся к купюрам. О составе того, что мы на них обнаружили, заключение сделал один из ведущих медиков нашей страны, Марк А., — господин Темере потянул паузу, чтобы показать, что приводит лишь инициал. — Откуда мы взяли эти деньги, ему известно не было. Однако, когда он узнал, что они от вас — он не удивился. И рассказал нам всё.

По рядам «землян» пронёсся шепоток. «Всё о чём?»

Президент всё ещё улыбалась. Рука со стаканом поднялась, как для тоста.

«Редко встретишь такой замечательный компромат на эдафийского политика. Но шантажировать здесь будете не вы».

Стакан перевернулся. По белому воротнику расползлись бежевые кляксы, но лицо над ним осталось неподвижным. Из проеденных в тональном креме дорожек сочился гнилушечный свет.

«Сбросите меня как вампира — сами дадите народу понять, что проклятие в силе. Когда люди начнут возвращать умерших направо и налево, точно не забудут про того, чью смерть вы недавно праздновали.

Сбросите меня как человека — и там, где толпе будет мало моего красноречия, генерал Хэдстоун добавит деньгами.

Убьёте меня — «Земля Эдафии» поднимет на своё знамя вторую сакральную жертву.

Выбирайте».

Глава 5. Same Day, Different Place

Девушка напротив него дёрнула вниз замок на платье. С таким Грегори Лоун сталкивался и раньше, хоть и нечасто — поэтому быстро нашёлся, что ответить.

— За деньги, которые я выброшу на попытки что-то из тебя сделать, можно снять хоть сто женщин. И посимпатичнее, чем ты.

Она отшатнулась и резко отвела глаза.

Когда она ушла, мистер Лоун спросил у себя, что это было, и не нашёл ответа. Было немного стыдно понимать, что на то, как она вздрогнула и из её глаза вытекла слезинка, он смотрел со злорадством. «Но у меня тоже есть свои причины», — подумал он. — «Вот первая, кто пришёл ко мне за все эти годы — и она полная бездарность».

Отчасти он ей наврал — он бы и правда потерял столько денег, но никогда бы не стал тратить то, что отложил на деловые расходы, на личные. Возможно, не самое разумное решение — первые было не на что тратить, а вторые уже неоткуда брать. Из не самых позорных вариантов он мог позволить себе только свою ровесницу, женщину с макияжем, который всегда выглядел грязно-серым и смазанным, даже когда (мистер Лоун приглядывался) был безупречно аккуратным.

Девушка, надо отдать ей должное, красилась интереснее. Но его поразило выражение её лица: бесстыдство, да — но холодное, как лёд. Без улыбки, без попытки изобразить чувственность. Если что-то он и прочитал на её лице, кроме этого, то, может быть, только страх. Ну, не лезь не в свою стихию, и бояться не будешь.

Мистеру Лоуну было интересно и другое — как вообще девчонка до него добралась? С другой стороны, фамилия у неё какая-то смутно знакомая, и даже больше по сплетням в интернете на политическую тему, не на музыкальную. Видимо, у неё были хорошие связи. Как только мистер Лон мысленно произнёс слова «хорошие связи», ему стало плохо. Когда-то они у него тоже были. Возможно, не воспользуйся он ими тогда, сейчас он был бы счастлив.

Когда умер старый Джеймс, множество музыкантов словно осиротело, а Грег, с его знакомствами и родственниками, узнал об этом первым. Нового продюсера искали сразу несколько звёзд равной величины, и до сих пор мистер Лоун не мог простить себе, что самым лакомым куском из них счёл Уну Дин (это же сама Уна Дин!), а Уне — что она и вправду согласилась с ним работать.

Сначала ему казалось, что всё будет хорошо. У него хватало знаний (и таланта, как бы нескромно это ни звучало), чтобы Уну устраивало то, что он делал — а раз с ней всё улажено, то разорение грозило ему не больше, чем владельцу ликёро-водочного завода. Он помнил, как тогда исправил «ликёро-водочный завод» в своих мыслях на «казино»: если он вдруг выскажет эту мысль вслух, напоминать Уне о некоторых вещах будет не по-джентльменски.

Всё и было хорошо.

Singing, singing, singing.

Уна записала новый альбом. Уна перезаписывала старые песни. Ему было не до безделья, но работа его радовала.

Signing, signing, signing.

Уна заключала контракты — один выгоднее другого. У неё всегда хватало денег, чтобы щедро платить мистеру Лоуну. Незначительный, но характерный штрих — не она доплачивала производителям кукол за рекламу, а они предлагали ей крупные суммы, умоляя её позволить им выпустить серию в её самых известных образах. Образах, разумеется, тридцатилетней давности, ведь сама Уна, бесспорно, «ещё красивая», просто «красивой» увы, уже едва ли могла называться.

И так два прекрасных года.

Обстоятельства были странными. Такие случаи обычно забываешь, потому что их одновременно сложно объяснить и скучно объяснять. Он уже частично забыл — и если бы не то, что произошло дальше, »частично» давно превратилось бы в «полностью».

Мистеру Лоуну позвонили. Человек на другой стороне провода назвал какую-то высокую, но, вроде бы, не военную должность.Сказал, что хочет предложить миссис Дин участие в благотворительном концерте в пользу голодающих детишек в какой-то далёкой стране. Мистер Лоун ответил: «Возможно, вы ошиблись. Я её продюсер, а не менеджер». Незнакомец сказал: «Поэтому мы вам и звоним — не хотим пока делать формальное предложение. Просто упомяните — может, она заинтересуется».

Она ответила «нет». Легко, без особого интереса. Он в целом понял — никому не хочется напрягаться за бесплатно. Но захотел польстить женщине и сказал:

— Я понимаю. Вся ваша жизнь — это протест против системы, и было бы странно сейчас вдруг доверять государству в том, на что пойдёт выручка.

— Почти. С любой другой страной я бы сказала, что мне нужно подумать, почитала бы подробнее про инициативу и организаторов — может, в итоге и решила бы. Но тут и думать не собираюсь. Того, что я услышала в семьдесят пятом году, мне хватит ещё на сто лет.

— Ну, мне сказали предложить, я предложил — вы отказались. Думаю, больше они с меня не спросят.

— Вот и славн…

Он услышал сначала громкий стук, а потом глухой. Как он догадался позже, это упал телефон, а за ним — тело. Последнее, что он услышал до того, как звонок сбросили — как её муж кричит: «Уна!»

Через два часа мистер Джонатан Глассгрейв позвонил ему. Сказал, что его жена умерла: инсульт. Экран со звонком закрылся и телефон выбросил Грега обратно на новостную ленту. На запись:

Бренд «Пандора Доллз» с гордостью представляет портретную куклу Уны Дин, одной из самых культовых музыкантов XX века!

Опубликовано три часа назад. «И вы тоже идите нахрен», — подумал Грег.

Грег боялся, что на похоронах расплачется и все догадаются, что слёзы он льёт из-за того лишился денег, из-за того, что лишился возможности работать с гениальной музыкой, ноне из-за чувств к умершей — а приходить без слёз тоже было как-то неприлично. Он надел тёмные очки.

Большую часть времени он всё равно простоял в стороне: в последний путь провожают не те люди, с которыми у покойника были чисто деловые отношения. Но один раз мистер Глассгрейв всё же подошёл к нему и сказал немного потерянным голосом: «Вот это и случилось. Позже, чем мы все всегда боялись, но раньше, чем мы все хотели».

Грег снова подумал о мрачной иронии жизни, когда сравнил тихий голос Джонатана Глассгрейва с блогами и комментариями в интернете. Как звучали голоса писавших, слышать он не мог, но представить было несложно.Его они раздражали. «Если перевести рассказ Эдгара По на испанский, выйдет „El coloquio de Monos y Una“, а то, что я вижу — это какой-то „El coloquio de los monos y Una“. „Los monos“ потому, что вы себя как обезьяны ведёте, а люди адекватнее реагируют», — что-то такое он говорил — но только себе, не вслух.

Когда мистер Лоун размышлял о том, что было дальше, то всегда вспоминал английские баллады, где умирающий завещал что-то хорошее всем — кроме одного человека.

— And what do you leave to your only son?

— Let him sell the clothes I used to put on.

— Что же наследует бедный сын?

— Мой шкаф с вещами — и не один.

Мистер Глассгрейв-младший крайне щепетильно обошёлся со своим наследством. Всё, что оказалось в его распоряжении из костюмов, инструментов реквизита — всё, что как-то было связано с историей, он продал или передал в дар музеям — сколько бы денег ни предлагали владельцы частных коллекций. Те поклонники Уны, что наблюдали со стороны, ещё больше убедились, что её память священна, а те, кто пытались что-то купить у мистера Глассгрейва-младшего уже явно хотели на ком-нибудь отыграться. Мистер же Лоун не делал ничего плохого и беспокоился только о том, сможет ли он договориться с кем-то сопоставимой величины. Таких на горизонте не было, но через несколько месяцев, когда, думал он, всё уже успокоилось, с ним связалась Холли Кью. Не совсем его жанр, но она была популярная, молодая (ведь, как оказалось, это важно) — и она доверяла ему и хотела сотрудничать. Всё было хорошо — пока в интернете не обратили внимание. Мистер Лоун не смог бы сказать, кому досталось больше — Холли была известнее, но «оскорбил память Уны сотрудничеством с попсовой певицей» скорее он сам. Что самое удивительное — возмущённые поклонники в основном были молодые (даже сейчас, когда всё улеглось, Грег видел, как те же самые люди бросают «окей, бумер», но готовы отдать всё, лишь бы можно было каким-то чудом встретиться с Уной и вылизать подошвы её блестящих сапог). Молодыми и энергичными — настолько, что Грегу пришлось менять отель каждую неделю, так как каждый раз его умудрялись выследить и слить в сеть его местоположение. Вряд ли его жизни что-то угрожало всерьёз, но он решил, что не собирается этого выяснять.

— And what do you leave to your best friend Ann?

— To her I leave my every fan.

— Что же тогда ты отпишешь Энн?

— Всех, кто зовёт себя «мой фэн».

Джонатан Глассгрейв призвал людей остановиться, но он был слишком непримечательным — сам он практически не занимался творчеством, Уна любила его за другое, но слова его имели мало веса для ценителей искусства. Ситуацию спасла Энн Вэлли, которая была Уне одной из ближайших друзей, не равной по красоте, но равной по гениальности.

Грег смотрел на усталое лицо в окошке видеообращения и представлял, как хозяйке лица, наверное, сложно поверить, что женщина, с которой она дружила полвека, вдруг умерла, и теперь нужно на пальцах объяснять тем, кто почему-то грустит больше самой Энн, чтобы они сохраняли хотя бы условно человеческий облик. И тут же вспомнил увиденную в интернете фотографию на двери орнитолога: «Приматывать к этой двери мёртвых птиц воспрещается (даже не верю, что это нужно объяснять)» — и истерически, без тени радости, рассмеялся. Поверили бы Уна Дин и Энн Вэлли, если бы сорок пять лет назад кто-то сказал им, что когда одна из них умрёт, другой придётся приводить в чувство окружающих, которые больше не видят смысла своей жизни и пытаются сломать чужие? Неожиданно для себя Грег это представил. Смех, от которого в воздухе запахло бы дешёвым бренди или какой-нибудь дрянью типа ванильного экстракта и слова — что-то воде «Хреноменально, Холмс! Как вы только догадались?». Никто из музыкантов её поколения на пике славы не ожидал долгой жизни. Если бы Уна просто не проснулась после очередной вечеринки в семьдесят каком-нибудь году, истерия такого невероятного масштаба вокруг её смерти была бы абсолютно естественной — но в начале двадцать первого века мир, вроде как, успел обзавестись другим поколением идолов. Грег однажды взял и посчитал: за десять лет до смерти Уны интервью с ней во всех крупных музыкальных журналов было меньше, чем интервью о ней — после. Время словно отмотали назад на полвека.

Должно быть, Уна успела запрыгнуть в последний вагон романтической безвременной смерти — а вот Энн, сейчас ещё живая, уже нет.

Выступил и мистер Уилфрид Роум — правда, в отличие от Энн, он только написал пост в какой-то соцсети. Примерно тогда замолкли и особо настойчивые Греговы мучители. «Удивительно», — сказал себе продюсер, — «о памяти Уны охотнее слушают не мужчину, который был женат на ней последние тридцать лет, а мужчину, который когда-то давно с ней спал».

— And what do you leave to your faithful Greg?

— A world so wide to go and beg.

— Что же получит верный Грег?

— Пусть просит на еду и ночлег.

На этом всё, в принципе, кончилось. Его больше не трогали. Но не только фанаты Уны — ни один новый музыкант не хотел заключать с ним контракт. Все обходили мистера Лоуна стороной, как будто один его вид пробуждал неприятные воспоминания, хоть и понимали, что он ни в чём не виноват. Так люди не винят жертву убийства, но всё равно отшатываются от трупной вони.

Деньги, которые принесло сотрудничество с Уной, постепенно кончались, как бы осторожно он их ни тратил. Ему снова пришлось менять отели, даже когда за ним не гнались — на этот раз от дорогих к дешёвым. Сейчас он уже привык, но слишком хорошо помнил, что было раньше.

Недавно он прочитал комментарий на одном форуме: мол, все плохие события в мире начались с того, как умерла Уна Дин. Как бы это ни раздражало Грега, он согласился, вероятно, с одним из своих преследователей: «Про мир не знаю, а вот у меня в жизни — так это точно».

Ему, конечно, было за что благодарить судьбу — в конце концов, на пике скандала он опасался, что последней строфой может оказаться:

Andwhat do you leave to Gregory Lone?

The tow and halter to hang him on.

А что получит Грегори Лоун?

Верёвку — на ней будет вздёрнут он.

Но радоваться, как он считал, всё-таки было нечему.

***

Эдафа Мартинфиу ожидала от себя, что запаникует. Или, может быть, заплачет. Но, хоть сердце у неё и колотилось, она чувствовала себя на удивление спокойно и пыталась обдумать, что делать дальше. Единственная сложность — постоянно приходилось напоминать себе, что подававший такие надежды вариант найти работу и оправдание, почему она не приезжает, только что провалился и надо думать дальше.

Онадвинулась мимо оркестра. Скрипка, кларнет, баян. «У нас на похоронах в таком же составе играют», — подумала она. Потом прислушалась — пели «Песню о Мартине Славном», но с каким-то акцентом. Логично — сегодня же, вроде, что-то отмечают в его честь — но слышать родную речь здесь было непривычно. Певица вдруг замолчала и, покачиваясь в ритм музыке, быстро подошла к Эдафе.

— Хочешь, погадаю тебе, красавица? — на эдафийском, не английском. Значит, цыганка — теперь понятно, что за акцент.

Вот сейчас Эдафе было не до этого — да и в другие дни в её распоряжении были однокурсницы, все, как одна увлекавшиеся тарологией.

— I, what, can’t do… I mean: as if I couldn’t do that myself!

Она ответила на английском — мол, отстаньте от меня, вы обознались; я такая же модная местная студентка, как и все остальные. И тут же задумалась — как же так, с детства тебя приучают гордиться родной культурой, но ты всегда стараешься казаться богатым иностранцем? Никто из уроженцев Эдафии не знает правильного ответа на этот вопрос. Насколько Эдафа знала, её тётя с маминой стороны, которая тоже живёт где-то неподалёку, вообще пользуется каким-то английским именем и в обычной жизни.

— Ну, давай, я же вижу, ты хочешь.

— Если вы так много видите, скажите мне, о чём я часто думаю.

Секунду цыганка молчала. Потом она выгнулась и с заранее рассчитанным драматическим эффектом заголосила: «Ты думаешь о звёздах! Звёздах! Звёздах!

Эдафа попробовала быстро смыться, пока речь ещё не зашла об оплате. «Конечно, о чём ещё часто думает девушка в этом районе и с таким макияжем? Или, как вариант, о чём ещё может думать эдафийка, которой вы только что орали в ухо про Мартина Славного? Удивительно удобный ответ, да». Когда она уходила, цыганка уже обрабатывала двух других эдафийцев (и откуда их здесь сегодня столько?) — мужчину и женщину с измождёнными лицами.

Эдафа свернула чуть в сторону от пафосных витрин широкой улицы. Кафе хватало даже в местах потише, и одно она нашла — достаточно большое и шумное — там будет можно спокойно позвонить и не действовать никому на нервы — ведь её просто никто не заметит.

«Традиционная кухня» — гласило меню за спиной у кассира. Большинство названий не говорили Эдафе ровным счётом ничего. Но вариант «Stargazy pie», «пирог, глядящий на звёзды», звучал симпатично. «Это у нас звёзды — это что-то мрачное. Да и то больше раньше, чем сейчас. У них, наверное, что-то красивое».

«Один кусочек», — и она с сожалением отметила, что свернула от туристического центра недостаточно далеко. «И латте с карамельным сиропом и топпингом „Имбирный пряник“», — и с не меньшим сожалением отметила, что напитки здесь стоят дороже, чем блюда.

Тарелка звякнула о стол. Эдафа подняла глаза и прикусила язык. Когда официант отошёл, она с облегчением выдохнула — ничего невежливого у неё не вырвалось. Прямо из теста торчали рыбьи головы.

«А мы действительно родственные народы. Что у наших, что у этих, когда речь заходит про звёзды — жди какой-нибудь пакости». Она решила начать с кофе — даже если сообразит, как культурно есть рыбу в тесте целиком, то приторно-сладкий латте явно не будет с ней сочетаться.

Свободной рукой она выудила из кармана телефон и стала листать контакты. «Флутура тётя». Она нажала «позвонить».

— Аллоо… Это Принцесс Мартини. Вы позвонили по правильному номеру…

— Простите, это Эдафа Мартинфиу. Вы не Флутура?

— А, прости. Давно с тобой не говорила. И видела тоже давно. Ты, наверное, сейчас уже выросла.

— Я сейчас с вами в одном городе. Хотите, как-нибудь встретимся?

— Да, конечно, только давай обсудим потом. Я сейчас занята. Перезвони мне вечером… ну, лучше даже ночью. Вы, студенты, по ночам и не спите.Если у меня не будет других дел, как раз поговорить успеем.

Пошли короткие гудки. Эдафа продолжила свой странный перекус без спешки — тётя всё же готова выйти на связь, и если не рвётся, так только потому, что не знает о новостях, которые есть у Эдафы. Хотя, наверное, и не рвалась бы, даже если бы знала: новости-то хорошими не назовёшь.

***

Не то что бы мистер Лоун теперь чувствовал себя счастливее. Потянулся к телефону — расплатиться. Он ждал, пока придёт сообщение от банка, а она смотрела на него и строила как можно более дружелюбную мину. Получалось так себе. Этого только не хватало, но чем-то выражение напоминало о девчонке, которой он отказал. Но она поймала его взгляд и сразу же улыбнулась — и показала ослепительные иссиня-белые виниры между губами слишком неподвижной, искусственной формы. Его кольнуло раздражение — а теперь она похожа на «Пандору», которых он с тех пор не любил — у них-то продажи выросли, да так, что дополнительные тиражи тоже моментально разошлись. И коробочки с нарядами, которые они выпустили постфактум, тоже.

— Можешь, пожалуйста, не улыбаться так? Ты не… — он задумался. «Кукла» для такой женщины скорее комплимент, чем оскорбление, да? — ты не вампир.

— Ну конечно. Они вымерли.

Грег удивился, но только слегка. Может, он просто чего-то не знает об иностранцах. Или о людях вообще. Но на всякий случай он решил уточнить.

— Ага. Как единороги.

— Да нет, их коммунисты всех перебили, которых нашли — а больше их у нас и не заводилось. Хоть на том спасибо.

Грег почувствовал, как по мышцам разбавленной кислотой сочится напряжение. Так-то ситуация житейская. Даже если его потаскушка зарабатывает больше, чем он сейчас (а в этом мистер Лоун не сомневался), цены на медицинские услуги такие, что ей, видно, приходится выходить на работу со поломанными и никак не закреплёнными мозгами — так же, как в некоторых странах людям победнее, кто не может заплатить за гипс, приходится выходить на работу со поломанными и никак не закреплёнными руками.

— А, ну ладно, понятно.

Принцесс Мартини тоже не ожидала того, что услышит. Она обычно не говорила о вампирах за границей, и поэтому не особо и задумывалась о том, что не-эдафийцы про них могут и не знать. К тому же, он должен бы был. Она что-то такое в детстве читала. Не про него лично, но всё равно. Шесть рукопожатий — да и того меньше. Он не мог не знать. Но не знал.

— Если хочешь, могу рассказать.

В ответ она услышала тихое и медленное «конечно». Не то что бы она не понимала, что это значит. Но что она, не человек? Ей нужно как-то почтить родную страну — псевдонима, который указывал на её родство с князем Мартином, ей перестало хватать уже давно — тем более, что никто не мог его расшифровать.

— Ну, если коротко, у нас нельзя оплакивать покойных — а то они резко становятся беспокойными, — она почувствовала, что он отводит взгляд, и продолжила говорить быстрее. — Это не выдумка, но почему-то встречается только у нас. Ещё говорят, что колдуны делают так, чтобы вампиры приносили им богатство, но это научно не доказано. А сами вампиры да. Хочешь, я щас даже медицинский учебник какой-нибудь найду и тебе покажу? Там про это будет, даже с картинками. Если тебе такое видеть сейчас не неприятно. Погоди, что-то у меня телефон тормозит, прямо будто за мной какие-то хакеры шпионят…

***

— Может быть, зря мы сюда приехали? Селеста далеко, но ведь генерал Хэдстоун теперь у нас под боком. Точнее, мы у него. А проклятие… мы даже не знаем, работает ли оно за пределами Эдафии.

— Прости меня, дорогая. Но давай посмотрим на всё с хорошей стороны: мы же хотели улететь прямо сейчас, сегодня. Мы это сделали.

Марк Андрефиу обнял жену. Он не понимал, откуда берётся это чувство стыда — ведь ничего из того, что он сделал, он не считал таким уж плохим. Да, он ошибся, когда согласился солгать о времени смерти госпожи Селесты…, но со всеми последствиями, как ему казалось, он справился настолько хорошо, насколько вообще мог.

Но, увы, жена была права. В Эдафии рука болела как сумасшедшая. Здесь же он ничего не чувствовал. Не будь он медиком, мог бы хвататься за мысль, что рана воспалилась, а потом прошла — но воспаления так не выглядят.

А знает ли об этом госпожа Селеста? Вообще, реакция нетипичная. Но она-то жила с такой штукой долго. Может быть, она научилась замечать и более тонкие ощущения, когда ездила из страны в страну. Должна же она была куда-то ездить? Он решил включить телефон и, если получится, проверить:

ваш запрос

Селеста Мартинфиу

edaphianews.com

Селеста Мартинфиу признана президентом

(читать больше)

pressedaphia.com

Гектор Темере снял претензии к Селесте Мартинфиу

(читать больше)

Края телефона вдавились в ладонь. Значит, шантаж не подействовал. Но, с другой стороны — раз господин Гектор выложил этот аргумент и ему не помогло — выходит, информация не такая уж и опасная?

Марк повернул экран к Фрине:

— В Эдафию мы уже не сможем вернуться.

— Но почему? Там нас побоятся убивать, ты же сам сказал.

— Потому, что теперь Эдафией правит чудовище. Понимаешь, просто вампир — это одно. Нас с ними учили справляться. Но вампир во главе страны, который заткнул всех, кто хотел его остановить — это другое. Даже если нас не тронут, там не произойдёт ничего хорошего.

— Но… как же генерал Хэдстоун?

— Мы улетим, как только у нас будут деньги. И генералу Хэдстоуну не подчиняется целая страна. К тому же, здесь, может, правят бал и уроды — но всё же люди.

— Наверное, ты прав. Но кое-что я бы тебе показала…

***

— Мама, пожалуйста, не мучай меня! Мне надо подумать, но так я быстрее не решу!

Эдафа сбросила звонок в слезах. Она боялась, что обижает мать, но и саму мать тоже боялась. В целом, ночь уже наступила, и можно было звонить тёте, но надо было дождаться, пока высохнут слёзы. Она ждала и ходила взад-вперёд по комнате — ей казалось, что прошёл, наверное, час, но на телефоне было видно — только пятнадцать минут. Тётин контакт теперь был в недавних, и она чуть не промахнулась и снова не нажала на мамин.

— Алло? Это Эдафа, ваша племянница.

— Да, да, я запомнила. Сорри. Так ты говоришь, хотела бы в гости? Я не знаю, когда буду свободна, но давай я тебе позвоню.

— Ладно, хорошо. А где вы живёте?

— А ты не знаешь? В заднице.

— Простите?

— Ой. Ты же недавно приехала. Дом на Коллвилл-стрит — у нас это уже мем. Искусство, конечно, но жить в нём никто не хочет. Дом хороший, а квартиры в нём сдают из-за этого дела дёшево.

— А, ясно. А можно с вами поговорить? Дело в том, что мама постоянно просит меня приехать. Я не жалуюсь, просто когда я уезжала, она положила мне в чемодан записку, типа, ни в коем случае не возвращайся.

— Слушай, а меня она тоже просила приехать, я объективно не могу, и так ей и сказала. Но ты сейчас говоришь, и я вспомнила — вроде, совсем недавно она мне тоже или звонила, или писала. Типа, у нас тут ужас-ужас, никогда не возвращайся.

— И что вы думаете? Просто, ну, на вас она повлиять не может, наверное, а мне ссориться не хочется. Но разобраться-то надо.

— Не знаю.

Флутура опустила телефон на стол. Она легко догадалась — когда девушка такого возраста говорит «Ссориться не хочется», это значит, что она уже начала. И… Флутура помнила, как она поссорилась с собственными родителями.

Ей было двенадцать. Она уже не помнила, что именно натворила — на фоне остального её незначительный проступок не имел особого значения. Сначала мать и отец по очереди отругали её, а потом посмотрели друг на друга.

— Собирайся, — сказала мать и подняла на Флутуру взгляд, мрачный и непроницаемый, как зачернённое стекло, — самое время тебе кое-что показать.

Это был не самый знакомый район города. И те разы, когда Флутура там всё-таки ходила, на невысокое и грязноватое здание, к которому они шли, внимания она не обращала. Наконец она смогла разобрать табличку. Несколько скучных официальных слов и «Морг». Отец обогнал Флутуру с матерью и вошёл. За прозрачной дверью было видно его силуэт в предбаннике: он говорил с кем-то то ли из персонала, то ли из начальства.

Флутура знала, что такое морг — она уже прочитала в эдафийском переводе «Голову профессора Доуэля». Но там сцена была совсем не страшная — злодей выбирал мёртвые тела, так же буднично как люди выбирают товары в магазине, и она пока не знала, чего в этом пугаться. А сейчас родители водили её по рядам, останавливаясь подольше, чтобы сложнее было отвести взгляд от зияющих ран, развороченных черепов и следов незнакомых ей болезней. Отец взял её за руку и заставил потрогать мёртвое тело. Человек, скорее всего погиб в автокатастрофе, и Флутура почувствовала, как смещаются под её ладонью сломанные кости.

«Те, кто не слушается родителей, умирают. А умирать — это вот так. Ты хочешь умереть?»

Флутура молчала. Она не верила, что сделала что-то серьёзное, и не сомневалась, что родители просто решили сорвать на ней злость неизвестно за что.

«Ты хочешь умереть?» Их голоса теперь были не очень злыми — они будто старались в чём-то её убедить. Но ответить так, как ожидали они, значило сдаться. Значило согласиться, что-то, как поступают с ней родители — нормально, правильно и заслуженно. Поэтому она подняла глаза, и не отводя взгляда, сказала самым твёрдым голосом, который могла изобразить: «Да. Да, я хочу умереть!»

Мать и отец побледнели и отшатнулись. Потом они взяли её за руки и потащили к выходу. Несколько дней она праздновала победу. А потом её родители погибли — тоже какая-то авария на дороге — и вся надежда на то, что они смогут обговорить всё и понять, что произошло, погибла вместе с ними. Флутура больше не могла гордиться своим ответом, потому что не могла гордиться тем, что поссорилась с родителями сразу перед тем, как их потерять.

Она поняла, что ещё раньше, когда ей было лет шесть, к ней подошла сестра, и спросила её: «Я очень не хочу умирать, а ты?». И, кажется, это было после того, как «у нас есть к тебе серьёзный разговор», сказали Селесте. Должно быть, она видела всё то же самое, но приняла это ближе к сердцу. А сейчас, судя по тому, что Флутура видела по телевизору, её сестра нездорова. Невозможно представить, что должен чувствовать человек, которого с детства пугали смертью, когда понимает, что она не так далеко.

— Слушай, если она тебя просит, у неё, наверное, есть причина. Ты же её видела — мне кажется, она чем-то болеет. И я бы на твоём месте её навестила. Чтобы потом лишний раз не жалеть.

— Я тоже так подумала. Несколько дней назад я сказала ей поправляться — но она так меня посмотрела. Не как будто она уже знала, что болеет чем-то страшным, а так, типа «что?». Ну, будто она об этом и не думала, пока я ей не сказала.

— О. Это странно.

Позже она узнала, что аварию, вероятно, подстроили: её родители занимали высокие должности в партии, которая к тому моменту постепенно переставала быть партией — и тем, кто заново делил власть, не терпелось присвоить себе и чужую долю.

Селеста и двоюродный брат Рикард продолжили династию — его убили, а с ней долго препирались, прежде чем пустить на президентское кресло. Может быть, Флутура с племянницей нужны в Эдафии, потому что господин Темере (или кто там ещё) не пустит Селесту ко власти, пока она не предоставит им заложников?

Флутура потянулась к ноутбуку и развернула новостную ленту. «Правительство Эдафии признало Селесту Мартинфиу президентом». Опубликовано два часа назад: значит, произошло ещё раньше.

— А скажи, когда она звонила в последний раз?

— Ну, мы закончили говорить за пятнадцать минут примерно, до того, как я вам позвонила. Когда мы начали, сейчас гляну, в телефоне сохраняется.

— Не, не надо, наверное. Слушай, а это могут быть мошенники? Ну, сейчас же есть всякие нейросети, может, уже в прямом эфире научились.

— Я тоже так думала одно время. Но для нейросети тоже нужна хоть какая-то картинка. Я специально пошла и погуглила — фотографии с мамой… с таким макияжем есть в интернете, но все они уже после того, как она позвонила впервые. До этого было только то видео, ну, вы помните — но там и лица как следует не видно.

— Тогда я вообще ничего больше придумать не могу, прости. Но, пожалуйста, постарайся с ней помириться. Просто иногда так бывает — думаешь, что ты прав, а потом понимаешь, что вообще нет.

— Ну, я пытаюсь. Но мне же тоже учиться надо, и искать работу, и…

— Да, я понимаю. Просто постарайся как-то прийти к пониманию. Я тут подсказать, как именно, не могу, но я буду очень счастлива, если у тебя всё будет хорошо.

— Ну ладно… Вы мне очень помогли. Нет, действительно, спасибо. До свидания.

Флутура Мартинфиу сидела за столом почти без движения. Она примерно знала, где учится Эдафа и чем занимается. Беда была в том, что сама Флутура в своё время занималась примерно тем же. История искусств в университете, бесконечные попытки вписаться в какую-нибудь гламурную профессию, пробы в кино. Она не хотела чувствовать злорадства, если вдруг придётся что-то узнать. Нет, то, чем она занимается, в Эдафии давно уже не считают плохим. Да и её собственное отношение напоминало ей больше про то, как она училась краситься, и комочек туши попал в глаз, не в уголок глаза, а на белок: вытащить было безумно страшно, но она дотронулась до глаза пальцем — она почувствовала влажную поверхность, но глаз не вытек, и больно не было вообще. Но всё же Флутура чувствовала, что не добилась того, чего хотела. Не стала ни певицей, ни актрисой, ни даже женой богатого бизнесмена. Что-то в её жизни не сложилось, и, сколько бы денег у неё не было, она не могла просто взять и забыть. И ей было жалко, что её племянница тоже может прожить с этим чувством в груди всю оставшуюся жизнь.

На фоне продолжал говорить большой плазменный телевизор — Флутура считала, что лучше заплатить продавцам, чтобы у тебя что-то было, чем платить налоги за то, что этого у тебя нет. Транслировали какое-то скучное официальное событие. Камера выхватила два незнакомых лица.

— Генерал Хэдстоун? В последнее время вы прекрасно выглядите, гораздо моложе, чем раньше. Вот так и начинаешь верить в чёрную магию.

Второй мужчина рассмеялся — но неестественно и неожиданно долго. «Старый придурок», — подумала Флутура.

Она опустила глаза. За время разговора с Эдафой у неё появилось три пропущенных звонка. Все от Селесты.

***

Марк Андрефиу досмотрел видео и сказал: «Нет. Он реально хорошо выглядит. Для своего возраста. Будь он вампиром, камера бы показала его по-другому, даже с гримом». Он надавил на свою совесть, попытался сказать себе, что он искажает факты, так как страшно не хочет возвращаться в Эдафию из-за того, что там происходило с его мозгами и о чём жене знать не надо. Но он хорошо (как минимум, лучше всех из ныне живущих эдафийцев) знал, как выглядят вампиры — даже тех, кто встал сразу после укуса, камеры показывают по-другому. В пересохшие глаза можно залить глицерина, бледное лицо можно подкрасить — но труп не сможет двигаться как живой человек. Морок скроет это от стоящих рядом, но беспристрастная техника всё покажет. Те, кого звали, обычно хоть немного, да успели разложиться. Те, кого укусили, обескровлены. Когда присматриваешься, всегда ясно: что бы их ни двигало, это не их собственные мышцы и венозные помпы. А мистера Хэдстоуна можно было назвать упырём только в переносном смысле.

Глава 6. The Buried Sun

…и уже почти добрались до омута за огромной корягой, где лежала похороненной Луна.

«The Buried Moon», английская народная сказка

Сорок восемь лет назад Джонатан Глассгрейв работал в университете. Его знаний в программировании хватало на то, чтобы работать с осветительной аппаратурой на концертах, поэтому в жизни у него было немного лишних денег и много лишнего веселья. И в придачу знакомства — пусть работал он не с самыми известными артистами, у каждого из них был интересный друг, а у того — ещё более интересный друг. Поэтому он не удивился, когда его позвали на очередную вечеринку, и единственное, что омрачало его мысли о том, сколько там будет спиртного — так то, что он, судя по прежнему опыту, не запомнит, как веселился.

Удивляться пришлось позже. Он увидел чьё-то лицо, но не разглядел: казалось, глаза требовали, чтобы им, как фотокамере, настроили выдержку, а у него, хоть убей, не получалось.

Сначала ему показалось, что у женщины не было ни радужек, ни зрачков. Когда она прошла мимо, он вспомнил, но не поверил. «Кожа такого цвета, что сначала и не подумаешь, что это белая, а глаза светлые. Нет. Не она же это. Автозагар ведь не вчера появился — видно, какая-то северная валькирия хочет подражать своему кумиру», — думал он, пытаясь успокоить внезапно затрепетавшее сердце. Женщина прошла мимо него и начала с кем-то громко разговаривать. «Вот это номер. Даже голос похож».

Но только когда он увидел чуть поодаль юношу, из-под солнечных очков которого вверх и вниз тянулся ярко-красный шрам — все уже успели поохать и поахать над тем, как Уилфрид Роум получил на последнем концерте в глаз гитарой и чуть его не лишился — сообразил: в проходе он действительно столкнулся с Уной Дин.

В искусственном неярком свете газировка за стенками стеклянного стакана казалась чёрной. Но в этот раз Джонатан не потянулся плеснуть в стакан из бутылки с водкой. Здесь была сама Уна. Если он выпьет ещё, то такое драгоценное воспоминание растает уже к завтрашнему рассвету. Он поднёс стакан к губам. Приторно-сладкий ароматизатор ощущался странно без горького спирта.

Сейчас он был в довольно неприятном состоянии: достаточно пьян для того, чтобы осознавать обстановку можно было лишь с усилием, но недостаточно пьян для того, чтобы и не хотеть её осознавать.

Он пытался ловить Уну взглядом — а она, казалось, распадалась на искры каждый раз, когда проектор со звёздочками касался её силуэта и Джонатану становилось нестерпимо ярко на неё смотреть.

Но то, что произошло дальше, было будничным, и потому таким страшным. Она просто упала. Не все, кажется, это заметили. Мало ли кто уже вырубился. Роума, например спасало от того, чтобы его кошелёк, права и ключи растащили на сувениры преданные поклонники, лишь то, что те были ненамного трезвее. Вот только она лежала как-то неестественно. Тяжёлая туфля на высоченном каблуке болезненно вывернула ногу — а Уна даже не пошевелилась.

Джонатан оттолкнул кого-то и с громким стуком упал рядом с ней на колени. Она не отреагировала. Серые глаза даже не двинулись за ним. Только зрачки сужались и расширялись в странном ритме. Он попытался нащупать пульс и за спиной услышал женский визг. Кто-то коротко и испуганно вскрикивал, снова и снова, никак не меняя интонацию, так, что возглас постепенно лишался смысла. Быстро мелькнуло в голове (он вспомнил недавнюю мысль про выдержку): человек так совершенен, что даже с самым прекрасным механизмом, вроде новейших компьютеров, сравнивать его едва ли придёт в голову. Но есть что-то до жути общее в том, как ведут себя механизм и человек, когда в них что-то идёт не так.

Джонатан лихорадочно вспоминал, где в незнакомой квартире он видел телефон. Побежал по коридору. Даже простенький номер неотложки удалось набрать не сразу. Но он заставил себя собраться, вспомнил улицу и номер дома и объяснил, что женщине плохо, она не двигается, но что точно произошло, он не знает. По крайней мере, он надеялся, что его поняли.

Когда утро даже через занавески осветило замусоренный пол и запачканные стены, Джонатану уже хотелось упасть без чувств, а Роум только-только очнулся. Тот окинул взглядом оставшихся и задумчиво спросил: «Уна же обещала без меня не уходить. Интересно, у неё какое-то важное дело?». Несколько человек открыли рты, чтобы объяснить, и тут, на счастье, зазвонил тот же самый телефон — с пола: Джонатан смахнул его с тумбочки, когда вешал трубку.

— Алло, Робби, — Уна обращалась к хозяину квартиры, — можешь позвать мне Уилфрида?

Остальное собравшимся рассказал Роум. Увезли Уну с острым алкогольным отравлением — первым в её жизни, хотя вчера она не выпила больше обычного. Сейчас уже всё в порядке, но в больнице ей придётся ещё потусоваться, чтобы исключили все неприятные последствия. И лодыжка у неё, кажется, успела треснуть.

Гости — в их числе и Джонатан — разошлись.

А через пару недель ему позвонила Уна. Попросила помочь с освещением на её концерте. Когда он работал, не мог как следует её рассмотреть, но заметил, что та не шатается. Позже она подошла к нему поговорить. Просто так — о погоде, о том, кто куда ходил в кино. И лишь в конце разговора собралась с силами: «Спасибо. Врачи сказали, я могла умереть тогда. Мне сложно подобрать подходящие слова, но спасибо».

Они встретились ещё пару раз: Уна старалась выбирать маленькие и невзрачные кафе где-нибудь на окраине города: не хотела, чтобы фанаты отвлекали её от разговора.

Она сидела напротив него. С её бронзовым лицом она казалась неродной этому краю, но через тёплые цвета всё же просачивалась англосаксонская бледность: в её прозрачно-серых глазах, в нескольких светлых — или просто рано поседевших?— прядях, неярких, но заметных среди каштановых волос. Этот удивительный контраст усиливал её красоту, но состояла она всё же в другом. Людей завораживали её черты — тяжёлые и величественные, напоминавшие с первого взгляда о римских статуях. Некоторые думали о зловещей Астарте на картине Россетти. В Уне Дин было что-то общее с изображениями языческих богинь — разными и не сразу похожими друг на друга лицами, в которые мастера вкладывали одну простую мысль: «Ей нужно поклоняться».

— Один из наших лучших писателей говорил, мол, мужчине нужна жена, чтобы напоминать ему о здравом смысле. Видно, не настолько уж я и женщина, раз мне самой нужен человек, который будет присматривать, чтобы я не натворила ничего глупого. Из всех, кого я знаю, может такое только один. Но, чтобы остаться с ним, мне придётся в последний раз… — она ласково накрыла его руку своей, — сделать глупость, невероятную глупость…

Он вздрогнул. Он знал, что сейчас жениться так же легко, как и развестись — да и между этими двумя поступками никто не требует ни от кого верности. И всё же его поразило, что она хочет, пусть и формально, но связать свою судьбу с ним, совсем неинтересным человеком — которого почти не знает.

Как только сказочная принцесса Голд-три проснулась от бесконечного сна, она вышла замуж за принца, который не разбудил её сам — но сделал всё, чтобы умная женщина смогла её спасти. Кто знает, может быть, древние шотландцы понимали любовь лучше, чем современные психологи?

В это едва верилось, но он правда обменялся кольцами с незнакомкой. Лишь в одних стенах они начали понемногу узнавать друг друга. Джонатан старался не обольщаться — и это ему пригодилось. Но даже когда Уна кричала, разбивая на каждой паузе по тарелке, что не знает, «зачем! вышла замуж! за эту! холодную бездушную скотину!», отменить своё решение она не пыталась. Он не ожидал этого от женщины, которую больше знал по скандальным глянцевым журналам, чем по словам, которыми успел перекинуться с ней до свадьбы. Раньше он уважал её за то, что она человек искусства — то есть, достигла той степени свободы от всех правил и предубеждений, которая недоступна простому смертному. Теперь он понял, что уважать в ней ему нужно прямо противоположное — железную трагическую волю, с которой она отказывалась отступать от того, что считала правильным.

Раньше он мало в чём себя упрекал, ведь вёл себя с ней он нормально — но сейчас начал внимательно оценивать свои поступки; захотел быть для неё не просто «нормальным» мужем, а самым лучшим: если Уна настолько ему благодарна, то страдать из-за этого она не должна.

Постепенно всё уладилось. Пусть раньше ни Уна, ни Джонатан не знали, любят ли они друг друга, с годами оба убедились, что да — или полюбили со временем. Но даже, когда он смотрел на живую и здоровую жену, по его телу панической дрожью проходило воспоминание о их первой встрече: как красивая смеющаяся девушка вдруг безвольно падает. А потом он её потерял — точно так же, как и встретил: только что она болтала по телефону, а через секунду лежала на полу и из-под головы её растекалась красная лужа. Джонатан не мог бы сказать, был ли он из-за своего старого страха больше готов к смерти жены, или, наоборот, оказался перед ней совсем беззащитен.

***

Глаза больше не различали маленькие буквы на маленьком экране. С ноутбука или даже планшета читать было бы гораздо приятнее — но мистер Лоун экономил. На кассе часть его души протестовала даже против телефона: «Если ты просто хочешь убедиться, что твоя, ммм, знакомая сошла с ума и тебе надо искать новую, то что бы тебе не погуглить с твоей старой техники? Она же всё равно не узнает». Но нетвёрдой, словно онемевшей рукой он всё же достал банковскую карту.

Мистер Лоун приехал домой, едва-едва переоделся и даже не стал ужинать. Он достал телефон, вставил в него сим-карту и стал искать.

И, что самое странное, он находил. Женщина с акриловыми ногтями и силиконовыми губами не соврала — на эдафийском языке можно найти гораздо больше, чем на английском. Беда только в том, что он его не знал. А сухие, лишённые всех оттенков фразы автопереводчика никак не могли развеять неуверенность в том, что это не какая-то странная, одним эдафийцам понятная шутка.

Но стоило ли сомневаться? В конце концов, он искал в интернете не вампиров: он сам загнал в переводчик фразы «учебник по судебной медицине» и «учебник по патологоанатомии», и нашёл таких много, на вполне уважаемых платформах. Хоть он не знал, как понять, какие из них — аутентичные, кровавые иллюстрации на его дилетантский взгляд выглядели вполне убедительно. И в каждом был раздел — чем ближе к двадцать первому веку, тем тоньше — с недвусмысленным названием «Вампиризм»

«Хотя случаи проявления крайне редки, потенциальную опасность предоставляет каждый труп на территории Эдафии, голова которого не была отделена от туловища»

«Как правило, проявления начинаются после того, как некое лицо выскажет либо прямое сожаление о том, что умершего нет с живыми, либо, что, более опасно, прямо попросит его вернуться».

Ещё он нашёл таблицу с рисунками. Карандашные портреты людей, а рядом фото их же, но уже ставших вампирами: кто-то просто бледнее и с мутными глазами, а кто-то уже со следами разложения. «Видно, от судьбы не уйдёшь», — подумал он, заметив у одного из мужчин на прижизненном портрете старый и заживший шрам на лбу, а на фотографии — свежую и чёрную рану от пули.

Были и другие фотографии — подписанные «вампир в огненном состоянии; объясняется фольклорное наименование “звезда”». Дешёвая печать не давала разглядеть подробностей, но у Грега пробегал мороз по коже от того, что не должны существа с такими чудовищными лицами, такими клыками, такими провалившимися от разложения носами стоять (или парить над землёй?) в таком красивом, иногда жёлтом, а иногда почти радужном ореоле огня в таких величественных позах.

Мрачные картинки начали давить на нервы, а светлый экран — на зрение. Отделять реальность от выдумки в этом похожем на дешёвый ужастик бреду становилось всё сложнее — да и удалось ли хоть на миг? Грег оставил телефон на столике и подошёл к окну. Там он постепенно пришёл в чувство.

Он поглядел в беззвёздное, в глухой опаловой дымке небо, и подумал, какими глупостями сейчас занимается. Впервые в жизни Грег чувствовал, что в унылом виде за окном есть какой-то смысл — смысл, который ему сейчас очень нужен. Может быть, в нашем веке всё просто вернулось на свои места — как бы ни была горька жизнь на земле, но свет, при котором люди работают, отдыхают, или пытаются продать то, над чем работали — ярче, чем призрачное сияние звёзд, отражающееся в нашем небе из далёкого прошлого.

Щёлк.

Зрение успело за слухом не сразу, и Грег вслепую развернулся в комнату. Но даже через несколько секунд он не смог ничего разглядеть: в квартире стояла кромешная темнота. Её прорезал включившийся экран нового телефона.

«Правительственное сообщение

В результате неблагоприятных погодных условий электроэнергия…»

Он развернулся обратно. До самого горизонта в центре города не было видно ни единого огонька. И над чёрными небоскрёбами совсем низко нависли неземные, настолько огромные, что казалось, их можно потрогать руками, ослепительные звёзды.

***

— Алло? Папа, привет! Я читал, в вашем районе тоже свет включили?

— Привет. Да.

— Жесть, конечно. У нас-то три дня назад уже дали.

—Ну, когда ты в соседнем районе и в отеле, то не так страшно. Единственное, что обидно — к местному вайфаю подключаться не хочется.

—Мне кажется, никто не подсматривает. Дело-то подсудное, наверное.

— Да, но несложное — что я, тебе не показывал? Честно, был бы я местным айтишником, и узнал бы вдруг, что тут муж «самой» — вряд ли удержался бы. Те, кто умеют, часто считают, что если только посмотреть, что пишут, и ничего не трогать — то ничего плохого в этом и нет.

— Понятно. Как дела?

В разговоре повисла пауза. Джонатан почувствовал, о чём Уилл хочет его спросить.

— Я понимаю. Тебе интересно, зачем я это сделал. И интересно уже давно.

— Ну, если честно, то да. Мне кажется, как-то неуважительно.

— Может быть. Но мне стало их жалко. Ну, её поклонников.

Уилл Глассгрейв никогда их не понимал. Он знал, что такое смерть матери для него — это когда половина родного дома стала немой и холодной, ощущение когда он с ужасом понял, что жизнь разделилась на до и после — но сам он не поменялся, не было какого-то опыта, от которого он внезапно стал бы мудрее, ни травмы, которая бы так его поломала, что он бы и думать не смог: он остался таким же, просто теперь ему было не хорошо, а плохо. Но всё это — смерть родственника. Что же потеряли люди, которые вряд ли его мать даже видели?

— А им-то что? Со многими звёздами так никогда не делали, а их фанаты ничего, не развалились.

— Мама была не совсем такая, как остальные звёзды. Там всё хуже. Вот ты и я — мы потеряли родного человека. Нам плохо — но нам самим понятно, почему плохо и как плохо. У нас есть века человеческого опыта, за которые было столько вдовцов и сирот, что мы примерно знаем, в каком направлении искать утешение. А вот они…

— Папа, папа! Если ты так боишься, что тебя подслушивают, то поосторожней с формулировками. Решат ещё, что ты её убил.

Джонатан дослушал, как сын смеётся, и продолжил:

—Да, ты прав, забыл я про «Гамлета» и «но и отец твой потерял отца». Но даже для Гамлета отец — это одно дело. А совсем другое, когда кто-то для тебя не мать, не жена, а Солнце… — Джонатан выдержал эффектную паузу. — Вот мы сейчас сидели без света. А представь, что электричество осталось, но погасло солнце. Это гораздо хуже. И надо быть совсем бессердечным, чтобы не дать тем, кто сидит вот так без него, электрическую лампочку. А уж кому поручить её сделать… Я почитал про всех, кто занимается… спецэффектами — и «Пенс и Стерлинг» себя ничем прямо плохим не запятнали. Ну, пока.

Мистер Питер Пенс был не самой известной фигурой — что само по себе понятно из слов Джонатана о том, что он почти ничем себя не запятнал — но среди местных бизнесменов про него всё равно ходила байка. Говорили, родился он в католической семье — и его мать, в надежде, что он совершит много дел веры, дала ему имя, созвучное с «Peter’s Pence», «Денарием святого Петра»: так называются пожертвования в папскую казну. Но сын вырос, взял для квот на разнообразие в партнёры женщину по имени Венди Стерлинг, и вместе они весьма прибыльно, пусть и малоэтично, пошли делать бизнес: бросать вызов старости и смерти. Они покупали права у родственников и приглашали почтенную публику на концерты, где выступали их любимые покойные певцы, молодые и красивые. Никто, конечно, никогда не скрывал, что это были просто голограммы, которые техники-осветители проецировали на незаметный лист стекла на сцене. С бодрым и циничным лозунгом »Yes, This is the Future« и рекламой на небоскрёбах их начали замечать — но, когда они договорились с Джонатаном, то стали зарабатывать настоящие деньги.

—Ну… Наверное, понятно.

—Может быть, дело в том, что я и сам был её фанатом — если бы мне не повезло её встретить, так бы им и остался. И, боюсь подумать, сейчас, может, тоже собирал бы свою личную голограмму — потому что не знал бы, что мама вообще-то была живым, настоящим человеком, а не наполовину божеством, наполовину картинкой в глянцевом журнале.

Они попрощались. Джонатан достал из чехла ноутбук и вернул его на стол после недели разъездов. Дома можно и почту проверить. Куча обычных деловых писем — и среди них выделялось одно. Сначала он чуть ли не решил, что от фильтра ускользнул какой-то спам про экологию и зелёную энергетику, однако глянул поближе. Это было какое-то из управлений графства по надзору за окружающей средой.

Писали, что выявили: кладбище, на котором лежит Уна, подтапливается грунтовыми водами и создаёт риск заражения питьевой воды. Управление уведомляло его, что часть захоронений — включая могилу Уны Дин — будут перенесены.

Глава 7. Остались сутки

Базил Темере. 1940-2010.

Агата Темере. 1946-2018.

Гектор положил на могилы по букету. Двигался он автоматически, словно во сне, а по его щекам текли слёзы. Не потому, что его родители теперь лежат под этой землёй: с этим он давно уже смирился. Из-за того, что цветы, которые он принёс, выглядят как суеверная попытка задобрить души матери и отца, выпросить у них прощения. Они, когда страну начало трясти, решились — и к земному злу не прибавилось ещё и неземное. Даже если для этого пришлось испачкать руки в красной и горячей человеческой крови. А он боится пролить даже каплю холодной и чёрной.

«После заседания стул из-под стола выдвинули. Мама дорогая, я бы подумал, что это из какого-то трукрайма кадры. Типа, её тело нашли только через месяц. Только обычно так выглядят кровати, ну, или диваны. На стуле-то покойник долго не просидит. Когда читал про вампиров, не думал, что они настолько мерзкие». «Ты не говори. Она меня убьёт, наверное, но поделиться надо. Мы перед инаугурацией репетируем. Там же будут видеокамеры. А она больше получаса в одной одежде стоять не может — так-то всё нормально, а на записи вся одежда уже в гнили вымокла. Да она и знает, наверное, просто помучить нас хочет». «И когда её снимаешь на видео, она даже как что-то настоящее не выглядит. Просто тварь из какого-нибудь старого немого фильма, типа тех, с Осирисом де Руле».

«Прости, мама. Прости, папа. Жаль всё-таки, что никто из вас не был иностранцем».

***

На паркет засочилась кровь. Роми почувствовала злорадство. «Господин Юлий» (так он сказал ей называть его) предупреждал своих подчинённых, чтобы не убили её ненароком: лучше будет, если во всём признается перед судом. Но только они отошли от неё — через несколько минут изо рта потекла тёмная, густая кровь: не прикушенный язык, не выбитые зубы. Просто кровь изнутри. Что-то серьёзное. Может, даже смертельное. Не рассчитали.

Наверное, сейчас она выглядела как та соседка по первой эдафийской квартире. Это было ещё до Рикарда, поэтому вспоминать было не так больно. Она захотела пить ночью и пошла на кухню, набрать воды. Там уже горел яркий свет, и темнота не подхлёстывала беспричинных страхов, как бывало обычно, когда Роми шла по ночному коридору. Но она вскрикнула и выронила кувшин.

Дора из дальней комнаты слизнула с губ кровь и положила ложку на стол.

— Извини. Заехала к маме, она хотела угостить на месте, а надо было срочно домой, позвонить по работе. Сейчас остыла уже, но иначе ещё больше остынет.

Как Роми в итоге удалось выяснить, родители Доры жили в одном из вплотную прибившихся к столице сельских домиков, и когда дочь выкроила время для визита, угостили её, по эдафийской традиции, кровью свежезарезанной свиньи.

— А ты что подумала? Ты не боись, вампиров у нас нет, даже если про них болтают. А жаль, говорят, раньше можно было вампира позвать умеючи — и он тебе будет настоящие деньги носить. Я бы уж куда поприличнее перебралась.

Тогда Роми решила, что не до конца понимает эдафийский. Но сейчас она говорила почти как местная, и связи между словом «вампир» и деньгами, которые те якобы должны приносить, всё равно в упор не видела.

Наверное, теперь и не увидит. Потому что сейчас умрёт, истечёт кровью на невыносимо знакомом полу. И подчинённые «господина Юлия» лишатся премий, сволочи.

Кровь пропитала одежду, но Роми это не смущало. Наоборот, стало легче. Легче вспоминать ту безумную радость, которая забилась у неё в груди, когда истерзанный Рикард у неё на руках вдруг заговорил — и отгородиться от ужаса, который был до и после. Если отрезать все причинно-следственные связи, забыть, не вспоминать — то как будет хорошо повторять: после таких ран не приходят в сознание, а он заговорил — значит, уже выкарабкался. Пальто и платье придётся выбросить, но это мелочи, если Рикард живой.

Просто расслабиться и не сопротивляться. В конце концов, всю жизнь она только это и делала. Двадцать лет назад в лабиринтах серых от промышленной копоти родных улиц точно нашлась бы дверь, в которой приняли бы свежевыданный, с отличием, диплом инженера. Но у кого-то не было сил оставаться, кто-то — не будем показывать пальцем — решил на свободные деньги свалить в Европу (край процветания, свободы слова и женщин, которые на генетическом уровне знают, как правильно одеваться, если верить глянцевым журналам). И так никуда не выполз из Эдафии — просто прятался от неприветливых взглядов местных под униформой восточного кафе, не искал приличную работу и ждал у моря погоды.

Нет, возможно, приличную работу она бы и не нашла. А так — всё стало налаживаться, когда в «Благородного дракона» стал захаживать Рикард, и когда понемногу он решился заговорить с самой симпатичной из официанток (казалось бы, мужчинам такое даётся легко, тем более, таким, как господин Мартинфиу — а, видите ли, он волновался). По течению Роми успела приплыть ко своему недавнему счастью — вот только теперь её выбросило на острые скалы. И да, снова не бороться — так же, как и всю жизнь — с подступающей к глазам темнотой было бы легче и спокойнее. Но какая-то непрошеная мысль — это неправильно, в этот раз так нельзя — всё же мелькала, слабо, но настойчиво. И именно тогда, когда сделать уже нечего. В этом Роми была уверена твёрдо. Больно не было, но она перестала видеть мир так, как видела раньше. Гаснущий закат за окном вновь разгорелся — гипнотическими, радужными красками, отсветы от которых пламенем дрожали на стенах.

«Как жаль, что такую красоту видишь только перед смертью. А у меня даже нет сил повернуться к окну и посмотреть, каким для меня оказался бы сам закат, а не эти квадратики света на обоях».

Один из них срезала косая тень от двери. Это зашёл господин Юлий. Недобрый взгляд опустился на Роми и стал напряжённым. А потом впился в окно.

Прошла секунда — долгая, какими секунды и бывают, когда их отмеряют по часам. И — даже не чувствуя, как болезненно кожа отклеивается от липкого красного пола — Роми не просто встала: она вскочила. Господин Юлий тоже смотрел на закат.

***

На столичном кладбище стояло много разных надгробий, старинных и новых, простых и с претензией. Но все они сливались в один пейзаж. И только на два из них посетители неизменно обращали внимание: «Смотри, какие стильные».

Они стояли рядом и ничем не отличались — кроме надписей и мелких деталей, которые скульптор намеренно оставил разными, чтобы не вызывать у зрителей мыслей о фабричном производстве.

Зана Мартинфиу. 1943-1993.

Памятник воздвигнут на средства Коммунистической партии республики Эдафия, членом которой З. М. являлась с 1970 года.

Индрит Мартинфиу. 1939-1993.

Памятник воздвигнут на средства Коммунистической партии республики Эдафия, членом которой И. М. являлся с 1967 года.

Камни с надписями напоминали формой гигантские сталактиты, которые кто-то наполовину вогнал в землю. Над каждым высоко вздымалась дуга, тоже каменная. Она сужалась к одной из сторон и выглядела от этого ещё более стремительной. Там, где она касалась земли, её украшали монументальные колосья.

На первый взгляд казалось: в памятниках смешались тот возвышенный материализм, что царил в прошлую эпоху, и тот низкий мистицизм, который ненадолго воцарился в современную им — потому-то при суровой и торжественной форме изображают они нечто глубокомысленное и малопонятное.

Но со стороны однопартийцев госпожи Заны и господина Индрита вложенный в проекты памятников жест был — ну, таким же, как отношение к ним при жизни, когда скандалы заминали, но не забывали. Кол в сердце и серп над шеей — в некоторых эдафийских краях «нехороших» покойников хоронили так.

***

Мимо уха пролетел осколок, и сильная рука схватила Роми за плечо. Та ещё не успела вспомнить, что за разбитым стеклом был двадцатый этаж.

Через мгновение она стояла асфальте под окнами небоскрёба. А рядом с ней в высоком, чуть ли не до десятого этажа, ореоле света стоял Рикард.