Приглашение на мазурку

Глава 1 Петербургская модница

1

Москва. Весна 1833 года.

- Готово, барышня. - Горничная Танюша застегивает последний крючок и с чувством выполненного долга отходит в сторону.

Катя Сушкова любуется своим отражением в овальным псише[1].

Рекомендованный кузиной куафер постарался на славу. Мягкие локоны обрамляют лицо, словно горячая пена взбитого темного шоколада. Два прямых, как стрела, пробора расходятся под острым углом. Золотая фероньерка опоясывает лоб, оттеняя блеск огромных черных глаз. Кремовое платье со сборчатым лифом, украшенным веткой сирени, довершает облик.

Катя улыбается и делает реверанс.

- Miss Black Eyes - представляется она своему отражению. Так называл ее один чудаковатый юноша три года назад во время ее предыдущего приезда в Москву.

Катя не раз слышала семейное предание о том, что род Сушковых берет начало от татарского мурзы. Дескать, знатный татарин во времена Золотой Орды женился на русской, принял православную веру и поселился где-то на землях нынешней Смоленской губернии. Когда Смоленск оказался под властью Литвы, Сушковы переселились в Московское государство, а при царе Алексее Михайловиче были внесены в книгу наиболее знатных боярских и дворянских родов России.

Никаких документальных подтверждений ордынского происхождения Сушковых не обнаружено. Возможно, это только легенда. Но откуда тогда у Кати эти черные очи и копна густых темных волос? Разве это не кровь чингизидов спустя века дала о себе знать?

- Miss Black Eyes, - повторяет она, наклоняя зеркало то так, то эдак.

Если бы она была англичанкой, то звалась бы «Кэт». Кэт, кошечка – как чудесно! Впрочем французские «Катри́н» или «Кати́ш» тоже ничего. А по-русски ее собственное имя ей нравится не слишком. «Катерина» звучит простонародно, а «Екатерина» больше подходит величественной и дородной императрице, а не двадцатилетней плутовке, любительнице танцев и гвардейских офицеров.

- Катиш, ты скоро? Мы тебя ждем! – кричит из соседней комнаты тетушка Мария Васильевна.

Катрин прощается со своим отражением. Она довольна. Она готова показать москвичам, что такое настоящий петербургский шик.

Катрин последней забирается в карету и садится рядом с сестрой.

Лизет Сушкова лишь недавно начала выезжать. Внешне она ничуть не похожа на старшую сестру. Ее фигура далека от совершенства, а мышиного цвета волос едва хватает на то, чтобы сделать пучок и прикрепить по бокам фальшивые локоны. Тем не менее во взгляде ее умных серых глаз проскальзывает чувство превосходства. Ведь она успешно закончила Смольный институт, в то время как Катрин получила лишь домашнее образование, к тому же весьма беспорядочное.

Мария Васильевна Беклешова восседает напротив вверенных ее попечению девиц. Ее волосы скрыты темно-вишневой чалмой, плечи - такого же цвета шалью. Ее сорокалетнее лицо можно было бы назвать симпатичным, если бы не массивная нижняя челюсть и ставший привычным взгляд тюремного надзирателя. Своими воспитанницами Мария Васильевна решительно недовольна.

Елизавета за весь свой первый сезон не подцепила ни единого кавалера, а у Катрин, напротив, слишком много поклонников. При этом до свадьбы дело никак не доходит. А ведь Мария Васильевна обещала покойному брату Александру достойно воспитать его дочерей и выгодно выдать замуж. Как женщина порядочная, она привыкла свои обещания выполнять.

В Москву Беклешова с воспитанницами приехала на свадьбу еще одной своей племянницы, дочери брата Петра, чье имя «Евдокия» произносится лишь в особых случаях. Все свои, и не только свои, называют ее «Додо».

Додо Сушкова составила весьма удачную партию. Вышла замуж за красивого и богатого графа Андрея Ростопчина. Венчание уже состоялось, а сегодня молодые супруги Ростопчины дают бал.

Карета выезжает на Большую Лубянку и останавливается у двухэтажного дома в стиле ампир с пышной белой пеной лепнины на небесно-голубом фасаде.

По преданию на этом самом месте в смутные времена был ранен поляками князь Пожарский. При Анне Иоанновне здесь размещался Монетный двор, при Елизавете Петровне - Камер-Коллегия, а в 1811 году в этом доме поселился генерал-губернатор Москвы граф Федор Васильевич Ростопчин.

Именно сюда было доставлено письмо с приказом Кутузова о сдаче города Наполеону. Отсюда, если верить слухам, граф Федор Ростопчин отдал распоряжение о поджоге Москвы. А в 1814 году в этом доме генерал-губернатор устроил пир в честь победы русского оружия над Наполеоном.

«Сумел же братец Пьер свою дочку пристроить, - вздыхает Мария Васильевна. - А ведь его Додо далеко не красавица. Зато умна. Соображает, что к чему. Не то что некоторые…»

Мария Васильевна с упреком смотрит на легкомысленную Катрин и вслед за племянницами выбирается из кареты.

2

В роскошном зале, отражаясь в зеркалах сидят, стоят и расхаживают нарядные гости. Новоприбывшие первым делом подходят к хозяевам бала.

Додо, несмотря на малый рост, необыкновенно эффектна в желтом платье с золотым шитьем и лентами на подоле. На ее голове – корона из перевитых золотом перьев, отдаленно напоминающая головной убор Чингачгука - героя модного романа американского писателя господина Купера.

Додо оживлена, ее глаза сверкают, она непрерывно щебечет и звонко смеется в ответ на шутки гостей. У тех, кто с ней не знаком, может сложиться впечатление, что молодая графиня Ростопчина - никчемная болтушка. Однако, это не так. За внешней легкостью скрываются острый ум, железный характер и недюжинный поэтический талант.

С раннего детства Додо сочиняла стихи. В семнадцать лет ей представилась возможность прочесть одно из своих стихотворений самому Пушкину. Она так разволновалась, что начала заикаться. Александр Сергеевич смотрел на нее с удивлением и вынес вердикт: «Говорит плохо, а стихи вполне сносные». Похвала гения окончательно убедила Додо в том, что поэзия – ее призвание и главный смысл ее жизни.

В прошлом году ее стихотворение, «Талисман» было напечатано в альманахе «Северные цветы». Разумеется, анонимно. Стихи родились под влиянием сильного чувства к одному мужчине. Этого мужчину она называла «своим талисманом». Но замуж вышла за другого.

Супруг Додо, граф Андрей Ростопчин, стоит рядом с ней и улыбается гостям. Высокий и статный, он непривычно чувствует себя в партикулярном платье. Еще недавно он носил мундир корнета лейб-гвардии кирасирского полка и брал приступом захваченную повстанцами Варшаву. После польской кампании Андрей решил отдохнуть. Подать в отставку и жениться. Ему двадцать лет. Он богат. Он может себе это позволить. Хотя бы на время. А там видно будет. Возможно, он еще послужит Отечеству.

Ростопчин громко говорит, много шутит и сам первый смеется над своими остротами. Катрин Сушкову новый родственник раздражает. Хотя, возможно, она к нему несправедлива. Дело в том, что накануне свадьбы Катрин немного пошепталась со своей кузиной.

- Скажи, Додо, - допытывалась Катрин, - откуда взялся этот Ростопчин? Ты же мне писала, что влюблена в Александра Голицына. И разве не Голицына ты назвала «талисманом» в своих стихах?

- Ах, милая кузина, - вздохнула Додо. - Если бы все в жизни исполнялось так, как нам хочется. С Александром у меня не сложилось. Не спрашивай, почему. А замуж выйти необходимо. Мне уже двадцать два года, тебе, кстати, двадцать один. Наши дядюшки и тетушки от нас не отстанут. Так и будут таскать по «ярмаркам невест» и одновременно следить, чтобы без их благословения ни с кем ни-ни. Все, хватит. Я больше так не могу.

- И ты решила выйти замуж за первого встречного?

- Почему же первого? Андрей – граф, и далеко не беден. Правда, мот и скандалист. Зато он меня понимает. У него тоже была любовь, которая закончилась ничем. Короче, став графиней Ростопчиной я буду иметь гораздо больше свободы, чем будучи мадемуазель Сушковой. И это мой выбор.

- Но тебе придется жить с нелюбимым человеком, иметь от него детей…

- Ну и что? Многие так живут. Выскочить замуж по любви, а после разочароваться – вот что страшно. Я же вхожу в мужнин дом без заблуждений, но с готовностью подарить супругу прямую и высокую дружбу.

Слова кузины ошеломили Катрин. Многих выдавали замуж по расчету. Ее тоже хотели выдать то за князя Друцкого-Соколинского, то за генерала Шкурина. Но она сопротивлялась проискам тетушки, как могла. А что б вот так, по собственному желанию, за нелюбимого и на всю жизнь…

Додо заметила, как вытянулось лицо кузины, и рассмеялась.

- А любовь у меня еще будет. И муж мне мешать не станет. В этом и заключается высокая дружба.

В отличие от Катрин старшее поколение Сушковых от брака Додо с графом Ростопчиным в полном восторге. Тетушки и дядюшки в один голос советуют Катрин брать пример с кузины. Искать жениха богатого и знатного, вместо того, чтобы маяться дурью, начитавшись французских романов.

Их поучения настолько достали Катрин, что она записала в своем дневнике:

«Они полагают, что я должна в этом году выйти замуж. Какая глупость! Смерть - вот мое будущее!»

Про «смерть» она вставила для эффекта. Знала, что тетушка время от времени заглядывает в ее дневник.

Мария Васильевна свои действия и не скрывает. Она считает своим долгом контролировать воспитанниц всегда и во всем. Порой она даже оставляет ехидные замечания на полях дневника. Когда Катрин перечислила желаемые качества будущего супруга, тетушка приписала рядом: «Горе ему». Каково? Так пусть теперь прочтет про смерть и поймет, до чего довела воспитанницу.

3

Вместе с четой молодых Ростопчиных прибывающих на бал гостей приветствует отец Додо, Петр Васильевич Сушков.

Пьеру пятьдесят. Он вдовец. Кроме дочери, имеет двух сыновей шестнадцати и семнадцати лет.

Во время войны с Наполеоном Пьер Сушков занимался заготовкой вещей для резервной армии, затем служил в министерстве финансов, был начальником Оренбургской таможни. Выйдя в отставку, вернулся в Москву и задумался о повторном браке.

Пьер отводит в сторону свою племянницу Катрин и задает чрезвычайно волнующий его вопрос:

- Что слышно о нашей милой мадемуазель Сандри́н? Когда я смогу ее увидеть?

Речь идет об Александре Верещагиной. Так зовут девушку, на которой мечтает жениться Пьер. То обстоятельство, что избранница -ровесница его дочери, Пьера не смущает нисколько. Главным препятствием является сопротивление матери Александры. Мадам Верещагина ни за что не желает отдавать единственную дочь замуж за человека солидных лет, но без солидного состояния.

Сам Пьер Сушков считает себя женихом достойным. Он не сомневается в своем обаянии, неоднократно подтвержденном успехами в светских гостиных. Кроме того, он пошел на хитрость. Три года назад, во время прошлого визита Катрин в Москву, он познакомил племянницу с Сандрин Верещагиной. Девушки подружились. Пьер в качестве заботливого дядюшки Катрин получил возможность проводить сколь угодно много времени с объектом своей страсти. Эту возможность он намерен использовать и сейчас.

- Так когда Александрин будет в Москве? – повторяет свой вопрос Пьер Сушков.

- Я ничем вас обрадовать не могу, - отвечает Катрин. - Я сама жду ее не дождусь, но точной даты приезда не знаю.

- Так узнай! Сегодня здесь будет ее кузен, Алексей Лопухин. Поговори с ним, cher ami[2]. Тебе он скажет.

- Побойтесь Бога, дядюшка! Разве я могу заговорить с незнакомым молодым человеком? Вы бы сами спросили. Вам это будет гораздо удобней.

- Я уже спрашивал, но ничего не добился. Мадам Верещагина настроила против меня всю родню.

- Даже так? Сочувствую, но ничем не могу помочь.

- Ты должна быть знакома с Лопухиным, - Петр Васильевич умоляюще заглядывает в глаза племянницы. - Вспомни, милая. Вы же встречались три года назад!

Катрин прекрасно помнит то веселое лето. Жаль, что оно закончилось эпидемией холеры, из-за которой отец спешно увез ее из Москвы. В то лето она сдружилась с Александрой Верещагиной и познакомилась с несметным количеством ее кузенов и кузин. Был ли среди них некий Алексей Лопухин? Возможно, что был.

- Я его не помню, - отвечает Катрин, желая прекратить разговор. Ведь начинаются танцы, а она стоит в углу и перепирается с дядюшкой.

Пьер явно разочарован. Он тяжело пыхтит. Но вскоре его унылая гримаса сменяется широкой улыбкой. Он торопиться навстречу новым гостям. Представить свою дочь как графиню Ростопчину - удовольствие не меньшее, чем долгожданное свидание с мадемуазель Сандрин.

Катрин Сушкова стоит у колонны и с интересом разглядывает публику. Ну и платья у московских дам! Из каких сундуков они достали наряды? Кто им сшил эти юбки длиною в пол? В каком цыганском таборе они нашли такие пестрые шали? А головы девиц – ну, точно клумбы. Цветов столько, что брюнетку не отличить от блондинки. Ни вкуса, ни стиля. Vulgaire[3]!

Разумеется, Катрин в укороченном платье, из-под которого видны тупоносые туфельки без каблуков, но с атласными лентами, обвитыми вокруг ее изящных щиколоток, выгодно выделяется на фоне московских красавиц. Но ее здесь никто не знает, и она не знает никого. А потому ее карнэ[4] до сих пор пусто.

Впрочем, московские мужчины не вызывают у столичной красавицы особого интереса. Военных мало, и возле каждого – как минимум одна цветочная клумба. Штатские или старые, или с дамами, или строят из себя Онегина в приступе сплина.

Неожиданно Катрин замечает знакомое лицо. Лицо принадлежит франту в яблочно-зеленом фраке. Он то и дело поглядывает на Катрин. И она где-то видела уже этот сверх меры взбитый кок и рыжие бакенбарды.

Порывшись в памяти, Катрин вспоминает, что танцевала с этим месье в Петербурге кадриль. Тогда он наступил ей на ногу и показался предельно глупым. Но здесь, в Москве, она радуется ему, как родному. Улыбается в ответ и делает реверанс. Франт немедленно подлетает к ней.

- О, мадемуазель! Нет ли у вас в Петербурге сестры, как две капли воды похожей на вас?

- Я уникальна, - отвечает Катрин. – Ни в Петербурге, ни в целом свете такой, как я, не сыщешь.

- Так это вы! О, боже! – рассыпается в извинениях франт. – Прошу прощения, напомните ваше имя.

- Мадемуазель Катиш. Именно так называли вы меня в Петербурге. А вы, кажется, Серж? Я не ошиблась?

- О, вы не забыли меня! Я польщен. Поверьте, прошу вас, поверьте! Я запамятовал ваше имя, но не ваши глаза. Они врезались в мою память, словно бриллианты. Позвольте мне иметь удовольствие пригласить Вас на кадриль.

Катрин позволяет. Ей безумно хочется танцевать.

Мария Васильевна и Лизет сидят на банкетке и, прикрывшись пышными веерами, обсуждают танцующих. В перерыве между танцами к ним подходит разгоряченная Катрин.

- Что это за молодой человек? – строго спрашивает Мария Васильевна. – Ты сегодня уже дважды с ним танцевала. Подумай, какое мнение составит о тебе московское общество.

Катрин хлопает глазами, изображая святую невинность.

- А с кем прикажите мне танцевать, тетушка? Серж, по крайней мере, мне знаком по Петербургу, а больше я здесь никого не знаю.

Из пестрой толпы выныривает дядя Пьер. Подходит вплотную к Катрин и шепчет, показывая глазами на группу молодежи:

- Вот он!

-Кто?

- Алексис Лопухин! Кузен Александры! Вот он, высокий, в галстуке, завязанном a la Byron[5].

Катрин стреляет глазами в нужную сторону и сразу отводит взгляд. Не дай Бог, молодые люди вообразят себе лишнего. За долю секунды она успевает разглядеть все, что необходимо.

Молодой человек лет двадцати в штатском сюртуке непонятно какого ведомства. На щеках румянец, светлые волосы откинуты назад. Он что-то увлеченно рассказывает. Его слушатели смеются. Верно, анекдот хорош.

Катрин вспоминает, что видела его, но с ним не общалась. Три года назад он еще ходил в студенческой тужурке, а потому не вызвал у нее ни малейшего интереса. Она тогда была увлечена одним конногвардейцем… Да и сейчас ее сердце непроизвольно бьется чаще при виде шпор и аксельбантов. Хотя, конечно, этот Лопухин для штатского весьма недурен. Тем более здесь, в Москве, где гвардейцы встречаются не чаще, чем павлины.

Катрин снова стреляет глазами в сторону кузена Александры. Алексис оборачивается. Их взгляды встречаются.

- Он узнал тебя, иди, - подталкивает племянницу дядя Пьер.

Катрин колеблется. Она уже готова сделать шаг. Но в это время к ней зеленым кузнечиком подскакивает петербургский Серж.

- Вы обещали мне мазурку! Уже поставили стулья!

Серж увлекает девушку в середину зала. Звучат первые звуки мазурки. Кавалеры выводят дам на променад.

Алексей Лопухин не сводит глаз с черноокой красавицы. Он точно знает, что встречал ее раньше. Но где?

4

Черные глаза Катрин возбужденно блестят. Она только что переоделась в домашнее после бала. Крепостная горничная Танюша, круглолицая и рябая, густым гребнем расчесывает ее волосы.

- Ну что ты возишься так долго! – поторапливает девку Катрин.

Ей не терпится броситься к своему дневнику. У нее так много впечатлений.

Но не франт, с которым она танцевала, занимает мысли Катрин. Яблочно-зеленый Серж снова наступил ей на ногу и по этой причине изгнан навечно из ее карнэ и из ее головы. О вот Алексис Лопухин заинтересовал серьезно…

- Ой! – взвизгивает Катрин. - Ты мне все волосы вырвешь!

- Тороплюся я, - оправдывается Танюша. – Вы ж сами велели…

Горничная заплетает барышне тугую косу, берет гасильник и одну за другой тушит свечи. Катрин перебирается от туалетного столика к бюро и достает из выдвижного ящичка свой дневник.

За спиной Катрин уже темнота и лишь на бюро горит свеча, бросая светлый круг на раскрытую тетрадь. Танюша желает барышни спокойной ночи и уходит в девичью.

Катрин макает в чернильницу перо.

«На балу я видела кузена Сандрин, - пишет она. - Он сдержанный, но вовсе не меланхоличный. В нем, безусловно, есть что-то такое…»

Катрин задумывается. Грызет кончик пера, припоминая свое впечатление от стройного блондина. Жаль, однако, что Алексис не военный! Как пошел бы ему гусарский доломан! А еще лучше колет кавалергарда…

Катрин вздыхает. Ах, мечты, мечты! Посыпает страницу песком, стряхивает песчинки на пол, прячет дневник, задувает свечу.

Лунный свет льется в комнату сквозь прозрачные гардины. Штор на окнах нет. Тетушка запретила. Она верит врачам, что твердят о пользе солнечных лучей для организма. А еще врачи рекомендуют спать при свежем воздухе. Вроде, это полезно для цвета лица. И Катрин послушно приоткрывает окно. Колышутся гардины. Из сада доносится пение соловья.

В белой батистовой сорочке, босая, Катрин словно призрак, проскальзывает за ширму. Там стоит узкая девичья кровать, под кроватью - ночной горшок, рядом - столик с тазом и кувшином для умывания.

Катрин залазит под пуховое одеяло и натягивает его до подбородка. В конце мая в Москве ночи еще холодны. Как ни странно, она засыпает мгновенно. Ей снится, что она танцует с Алексеем Лопухиным, и на плечах его сверкают золотые эполеты.

Всю ночь Алексис Лопухин пытался вспомнить, где видел поразившую его воображение брюнетку. Никаких догадок у него не появилось. Он решил, что обознался, что воображение сыграло с ним дурную шутку. Но черноглазая красотка прочно застряла у него в голове.

На службу ему сегодня не надо, и Алексис решает выполнить обещание, данное Сандрин: разыскать ее питерскую подругу.

Еще до обеда он входит в одноэтажный дом с колоннами у подъезда, где, по его сведениям, остановилась подруга кузины.

В просторной гостиной его встречает Петр Васильевич Сушков и представляет двум своим сестрам: Марии Васильевне и Прасковье Васильевне.

Одну из почтенных дам Алексис не раз встречал в Дворянском собрании, а другая, по-видимому, приехала из Петербурга. Впрочем, географические различия не мешают сестрам иметь одинаково тяжелые подбородки и прятать волосы под кружевными чепцами совершенно одинакового фасона.

Алексея подводят к сутулой девице с умным и насмешливым взглядом. Алексис огорчается, узнав, что девицу зовут Лизет, а значит, она не та, ради кого он сюда явился.

- Могу я увидеть мадемуазель Катрин Сушкову? – спрашивает Алексис. - У меня для нее известие от мадемуазель Верещагиной.

Пьер Сушков мгновенно оживляется.

- Как поживает мадемуазель Сандрин? Когда мы будем иметь счастье видеть ее в Москве?

Ответить Алексис не успевает. Он замечает женскую фигуру, приближающуюся по анфиладе комнат к гостиной, делает шаг навстречу и застывает с совершенно дурацким выражением лица.

Перед ним та самая брюнетка, что поразила его воображение на балу у Ростопчиных. В простом, но элегантном утреннем платье, с косой, безыскусно обвитой вокруг головы, она выглядит еще очаровательней, чем в бальном наряде.

- Вы? Так это были вы? – Никак не может прийти в себя Лопухин. - Простите, любезная Катерина Александровна. Я не узнал вас на балу. Сам удивляюсь, как такое могло случиться.

- А я вас сразу узнала, - Катрин с лукавой улыбкой протягивает руку для поцелуя. – Вы не представляете, до какой степени мне хотелось подойти к вам и расспросить о моей подруге.

- Зачем же вы этого не сделали?

- Вы не узнали меня. А подойти к незнакомому неприлично. Что бы вы тогда подумали обо мне?

- Поверьте, ничего дурного, - спешит заверить Алексис, и его румяные щеки становятся еще румянее.

Катрин, довольная произведенным эффектом, присаживается на кушетку и повторяет вопрос, заданный дядей Пьером.

- Так когда же приедет Сандрин?

Лопухин садится в кресло, закидывает ногу на ногу и отвечает:

- Кузина приедет из деревни на следующей неделе. Она остановится в нашем доме. Это совсем недалеко от вас. На пересечении Большой Молчановки и Серебряного переулка. Я тотчас извещу вас о ее приезде. А сегодня, - он обводит взглядом присутствующих, - позвольте пригласить вас всех в свою ложу. Дают «Ненависть к людям и раскаяние». В главной роли – Мочалов.

- Мочалов? - переспрашивает Катрин.

- Я столько слышала о нем! – восклицает Лизет.

Обе воспитанницы умоляюще смотрят на тетушек.

- Извините, Алексей Александрович, - говорит Мария Васильевна, - у нас на сегодня другие планы.

Никаких других планов нет, и все это знают. Просто Мария Васильевна лишний раз демонстрирует свою власть.

- В таком случае я жду вас в театре послезавтра, - любезно уступает Алексис, после чего откланивается и уходит.

- Какой приятный молодой человек, – умиляется Прасковья Васильевна.

- Лопухины, Лопухины… - бормочет Мария Васильевна. – Фамилия известная. Но из какой же ветви наш новый знакомый…

Прасковья радуется возможности просветить петербургских родственников.

- Его отец – Александр Николаевич Лопухин – много лет был вяземским уездным предводителем дворянства, а лет десять назад купил дом на Большой Молчановке и переселился в Москву. Алексей – единственный сын в семье. У него три сестры. Средняя замужем за князем Трубецким, а две в девицах. Мать их умерла, а отец очень плох. После смерти отца Алексею достанется немалое состояние.

- Да-да, - поддакивает дядя Пьер, - скоро этот парень будет очень богат. Неплохой жених для нашей Катрин…

Катрин краснеет. Дядюшка словно угадал ее мысли. Но тетушка Мария Васильевна другого мнения.

- Он слишком молод для Катрин, - безапелляционно заявляет она. - Вряд ли женится. Нечего на него время терять.

- Почему вы за меня все решаете?! – взвивается Катрин.

- Потому что своего ума у тебя маловато. Шкурин сватался – какой человек! Генерал, флигель-адъютант…

- Он старый и лысый! – оправдывается Катрин.

Тетушки осуждающе качают головами. Лизет ухмыляется. А дядя Пьер, вместо того, чтоб поддержать племянницу, сосредоточенно тасует карточную колоду.

- За что вы все так меня ненавидите?! – взвизгивает Катрин и убегает к себе.

Комната Катрин проходная. Напротив двери, в которую она вошла, - дверь в комнату Лизет. Катрин плотно закрывает обе двери и широко распахивает окно. Подходит к бюро, откидывает крышку и шарит в ящичке, набитом старыми письмами. Там, под бумагами, спрятан черепаховый портсигар.

К курению она пристрастилась пару лет назад. Как раз тогда, когда сватался лысый генерал Шкурин, умер отец, а тетушка обозлилась на нее ни за что. От тетушки свою привычку Катрин тщательно скрывает. Мария Васильевна не одобряет, когда девушки курят. Утверждает, что от этого портятся зубы. Сама Мария Васильевна предпочитает нюхать табак.

Катрин делает несколько затяжек. Ей становится легче. Она перекладывает тонкую пахитоску в левую руку, а правой берет перо и пишет в своем дневнике:

«Моя тетушка мучает меня для собственного удовольствия. Но мне ее мнение и ее советы глубоко безразличны».

«Пусть мучительница прочтет, - думает Катрин. - Пусть знает. Пусть поймет, что перед ней - не крепостная девка, чьей судьбой можно распоряжаться по собственной прихоти. А Алексис Лопухин всего на год моложе меня. И он мне нравится. И я видела, как он на меня смотрел. И он – кузен моей лучшей подруги. А значит, я непременно еще не раз встречусь с ним».

5

«Любопытно, где Лопухин его откопал», – думает Катрин, рассматривая черного, как вакса, лакея в малиновой чалме и такого же цвета сюртуке. Арап грациозно кланяется и передает ей записку.

Катрин читает и чуть не прыгает от радости. Александра Верещагина уже в Москве на Большой Молчановке в доме Лопухиных.

Катрин готова немедленно рвануть к подруге. Но вот досада! Тетушка одну ее не отпустит, а значит, надо ждать появления дяди Пьера.

Уже несколько часов прошло с тех пор, как чернокожий Ахилл вернулся и доложил, что передал записку в дом Сушковых. В добросовестности арапа нет никаких сомнений, но Катиш до сих пор не пришла, и Сандрин начинает волноваться. Вдруг подруга за что-то обиделась на нее? Или Алексис неправильно сообщил адрес?

Сандрин подходит к окну и смотрит на проезжающие по Большой Молчановке экипажи.

Пышные кареты с лакеями на запятках, быстрые коляски лихачей, трясучие крестьянские дрожки – все спешат мимо, все торопятся по своим делам. Никто не желает останавливаться у дома Лопухиных.

Подруги познакомились три года назад. Вернее, их познакомил Петр Васильевич, дядя Катиш, старый в прямом смысле слова и верный поклонник Александры Верещагиной.

Катиш Сушкова – яркая столичная модница, смелая и острая на язык – с первых дней знакомства очаровала робкую Санрин. Сама того не сознавая, Верещагина стала подражать новой подруге в манерах и в нарядах, использовать ее словечки, ее глазами смотреть на мужчин. Несмотря на то, что Катрин на два года младше Александры, она сразу стала главенствовать в их дуэте. Великодушно делилась с подругой секретами обольщения, учила, как одеваться и как флиртовать.

Эти уроки не пропали даром.

В то лето в Александру Верещагину влюбился, отставной штабс-капитан конно-егерского полка Александр Алексеев. Сандрин ответила молодому человеку взаимностью и строила далеко идущие планы, но когда капитан сделал предложение руки и сердца, маман категорично сказала «нет».

Причина была не в личных качествах Алексеева, а в его несчастной судьбе. Самым обидным было то, что пострадал капитан ни за что. У него в кармане были найдены стихи Пушкина:

Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,

Я слышал братский их обет,

Великодушную присягу

И самовластию бестрепетный ответ.

Власти посчитали стихи крамольными и затеяли процесс. Пушкин оправдал себя тем, что написал стихотворение до 14 декабря 1825 года и ничего связанного с событиями на Сенатской площади ввиду не имел. В результате Пушкина оправдали! А бедного Алексеева заключили в острог, потом разжаловали, а после выхода в отставку держали под полицейским надзором. И все это из-за того, что беспечный гуляка-офицер не мог вспомнить, откуда у него в кармане взялись эти стихи!

Разумеется, мадам Верещагина не могла позволить своей дочери выйти замуж за поднадзорного. Александра не осуждает мать. Она молча страдает от одиночества и принимает ухаживания престарелого Пьера Сушкова по той единственной причине, что никакого другого кавалера у нее не имеется.

- Петер Василевич Сусков и Катерин Сусков, - коверкая имена, докладывает Ахилл.

Сандрин вздрагивает. Она так задумалась, что пропустила остановившийся у дома экипаж. Она идет в прихожую навстречу долгожданной подруге и неожиданно явившемуся поклоннику.

Пьер галантно целует ей руку, произносит кучу витиеватых комплиментов. Говорит, что понимает, как девушки желают тет-а-тет обсудить свои маленькие секреты, и обещает заехать за племянницей часа через три.

Сандрин бросает на Пьера благодарный взгляд и тащит подругу в гостиную.

- Помнишь сестер Лопухиных? Пойдем, поздоровайся с ними.

Катрин быстрым взглядом охватывает гостиную дома, где живет завладевший ее мыслями молодой человек.

Просторное, светлое помещение с лепниной и хрустальными люстрами на потолке. Стены обиты светлым английским ситцем, на каминной полке - бронзовые часы с изображением какой-то аллегории, в простенках между окнами - фикусы и пальмы в кадках, на окнах – кисейные маркизы под парчовыми ламбрекенами.

Самого Алексиса в гостиной не видно. Вероятно, он сейчас на службе. Катрин уже знает, что он служит в Синодальной конторе. Что ж, поддержать знакомство с его сестрами будет не лишне. Кто знает, может быть, она, Катрин Сушкова, со временем станет членом этой семьи?

Девушки рассаживаются в венские кресла вокруг маленького круглого стола. На белоснежной скатерти как по мановению волшебной палочки, появляются фарфоровый чайник, бисквиты и чашки, золотые изнутри, а снаружи расписанные итальянскими пейзажами. Ахилл, исполнив свои обязанности, бесшумно исчезает.

Девушки говорят о погоде, вспоминают старое знакомство и обмениваются дежурными комплиментами. Катрин мелкими глотками отпивает чай и поверх чашки присматривается к сестрам Лопухиным.

Старшая, Мари, ей никогда не нравилась. Она и три года назад была похожа на суровую гувернантку. А сейчас, к тридцати годам, превратилась в типичную старую деву с жесткой линией рта и колючим взглядом. Такие любят всех поучать и осуждать. Катрин терпеть не может подобные личности.

Младшую, Варвару, которую все называют Барбе́, Катрин не помнит совсем. Три года назад эта беленькая кареглазая девочка была еще ребенком. А теперь она достигла возраста дебютантки и при желании может составить конкуренцию самой Катрин. Во всяком случае, многие посчитают ее «хорошенькой». И даже родинка на лбу не портит ее.

Разговор естественным образом переходит на обсуждение свадьбы графа Ростопчина.

- Мадемуазель Евдокси весьма удачно устроила свою судьбу, - замечает Мари Лопухина.

Катрин кривит презрительную гримасу.

- Как вы можете называть удачей брак без любви?

- Я не знаю, есть там любовь или нет, - парирует Мари. – Но ваша кузина очень ловко сумела получить титул и немалое состояние.

Каждое слово старшей Лопухиной для Катрин, как звук железа по стеклу. Властный взгляд Мари, ее уверенный тон – все взывает раздражение, желание возразить. При слове «состояние» Катрин вскидывает голову, словно птица, готовая взлететь.

- Вы не представляете, мадемуазель Мари, - заявляет Катрин, - сколько раз мужчины пытались прельстить меня состоянием. А мои родственники пытались склонить меня к выгодному замужеству. Но я каждый раз твердо говорила «нет». У меня есть принципы. Мне состояние безразлично. Я выйду замуж не затем, чтобы блистать в свете, но чтобы быть любимой и ценимой.

Катрин обводит взглядом аудиторию, словно танцовщица, с блеском исполнившая фуэте.

Сандрин смотрит на нее с восхищением, Мари – с презрением. Барбе, не поднимая глаз, нервно теребит оборку платья.

Катрин довольна произведенным эффектом. Она пьет чай и думает:

«Жаль, что Алексис сейчас не видит меня».

6

Отдав должное светским приличиям, сестры Лопухины покидают гостиную. Катрин откидывается на спинку кресла и выдыхает.

- Наконец-то мы можем говорить откровенно. У меня мурашки по коже от этой Мари.

- Она вообще-то не злая, - вступается за кузину Сандрин. – Не понимаю, за что она тебя так невзлюбила. Ну, Бог с ней, с Мари. Расскажи, Катиш, давно ты в Москве?

- Целую вечность. И если бы не твой кузен Алексис, то уже умерла бы от скуки.

- О! Да ты случаем в него не влюблена?

Катрин загадочно улыбается.

- В нем несомненно есть что-то особенное… Но говорили мы больше о тебе. Ты же, верно, задержалась в деревне из-за какого-то нового воздыхателя?

- Ах, если бы! Но нет. Всего лишь причуды маман. Она считает, что деревенский воздух полезен для цвета лица.

- Твоя маман права. Ты заметила, как смотрел на тебя Петр Васильевич?

- Ах, Пьер! Он, конечно, забавный. Вероятно, был неотразим… лет этак тридцать назад.

- А твой Алексеев? Что с ним?

Александра мрачнеет.

- В моей жизни ничего интересного не происходит, - после паузы говорит она. - Лучше скажи, Катиш, как твой роман с Головиным? Ты писала, что он предлагает бежать. Что было дальше? Я умираю от любопытства.

Катрин презрительно кривит губы.

- Головин? Не хочу о нем вспоминать. Он был всего лишь моим рабом, а теперь надоел и изгнан.

- А Хвостов?

- Хвостов сейчас в Персии.

- Какой ужас! А вдруг его убьют, как Грибоедова?

- Хвостова?! – В глазах Катрин мелькает испуг, но лишь на миг. - Нет-нет, не может быть. Хвостов такой… обыкновенный. С такими, как Хвостов, ничего экстраординарного не случается.

- А Шкурин? А Друцкой-Соколинский?

- А, эти… - Катрин пренебрежительно машет рукой. – Шкурин заболел, а Друцкой скончался. Они слишком переживали из-за моего отказа. Бог с ними, милая Сандрин. Знаешь, как мне в Петербурге тебя не хватало! Моя родня меня не понимает. Мои столичные подруги – сплошь хитрые интриганки. Только с тобой я могу говорить откровенно.

Слова подруги трогают Александру до слез.

- Ах, Катиш! – восклицает она. - Я все время вспоминаю то лето. Как мы с тобой веселились тогда! С тех пор я ни дня не чувствовала себя такой счастливой.

- Кстати, - улыбается Катрин, - где твой косолапый кузен, что забросал меня своими стихами?

- Лермантов?[6] О! Он теперь юнкер. Заканчивает школу прапорщиков в Петербурге.

Катрин заливается звонким смехом.

- Представляю бедного Мишеля в лосинах! С его-то малым ростом и кривыми ногами! А стихи сочинять он не бросил?

- Нет, конечно. Он пишет лучше и лучше. Одно стихотворение, из тех, что он прислал мне в письмах, я даже запомнила наизусть. Хочешь, расскажу?

- Давай! – соглашается Катрин и заранее улыбается, вспоминая посвященные ей стихи под заглавием «Черноокой». – И кто же теперь его предмет? Синеокая? Кареглазая?

- Это про другое, - говорит Сандрин. – Слушай:

Белеет парус одинокой

В тумане моря голубом!..

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?..

Сандрин читает, глядя в потолок, как будто бы там, наверху, видит парус и синее море.

Катрин смеется.

- Ну да, конечно! Все сразу: и туман, и буря и солнце. Узнаю нашего бедного Мишеля!

Мари Лопухина раздражена до предела. Она заметила, какое впечатление пафосная речь гостьи произвела на сестру. Да эта Сушкова понятия не имеет, что такое любовь! А бедная Барбе будет снова страдать…

Мари проходит в свой кабинет. На письменном столе лежит неотправленное письмо Лермантову. Мари берет перо и добавляет в конце письма:

«Сегодня нас посетила твоя знакомая, Катрин Сушкова. Никогда не встречала столь фальшивой и лицемерной натуры. Она лгунья до кончиков ногтей. И к тому же несносная кокетка».

Входит Барбе. Замечает на столе письмо и каким-то шестым чувством догадывается, кому оно предназначено.

- Передай ЕМУ от меня поклон, - просит она, краснея.

- Я напишу, что ты здорова и весела, - обещает сестра.

Барбе отвечает:

- Благодарю, - и уходит. Мари сокрушенно качает головой.

Два года назад любовь, вспыхнувшая между Мишелем и Барбе, нарушила покой семейства Лопухиных. Два года прошло, а Варвара все никак не успокоится.

Конечно, Лермантов – милый юноша, к тому же внук и единственный наследник Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, урожденной Столыпиной, дамы богатой и весьма уважаемой в обществе.

Мишель учился вместе с Алексисом в университете. Его всегда хорошо принимали в семье Лопухиных.

Но Барбе он совершенно не пара. Он слишком молод, и в голове у него сумбур. Ему еще предстоит дослужиться до чинов, завоевать положение в обществе, остепениться. Возможно, тогда он станет завидным женихом, но не сейчас. А Барбе сейчас нужно замуж. Пока ей восемнадцать, пока мужчины готовы падать к ее ногам. Потом уж все. Мари об этом знает не понаслышке.

В прошлом году она еще надеялась стать женой и матерью. Отец нашел ей жениха, но не сложилось. Теперь, в свои тридцать один, Мари твердой рукой поставила на себе крест. Отныне ее предназначение – заботиться о Барбе и Алексисе. Тем более, что матушка умерла, когда Барбе было всего лишь два годика, а отец недавно слег и, похоже, зиму не переживет.

Первый удар настиг Александра Николаевича Лопухина два года назад, когда Барбе заявила о том, что Мишель Лермантов предназначен ей судьбой. Взбешенный отец уже хотел отвезти дочь в деревню и держать там безвылазно до замужества. От участи затворницы Барбе спас счастливый случай.

Мишель за какие-то провинности был исключен из Московского университета. Елизавета Алексеевна увезла внука в Петербург. Барбе ручьями проливала слезы, зато старшие Лопухины вздохнули с облегчением.

Разумеется, Барбе было строго запрещено переписываться с Лермантовым. Желая сгладить ситуацию Мари стала писать Мишелю сама. Она посчитала своим долгом поддержать молодого человека, оказавшегося в чужом городе и в непривычном окружении, и до сих пор по возможности старается им руководить. Она не случайно поспешила сообщить Мишелю свое мнение о мадемуазель Сушковой. Ведь они, наверняка, еще встретятся в Петербурге.

7

Яркий луч июньского солнца легко проникает сквозь кружево гардин и скользит по лицу спящей девушки. Катрин морщится, потягивается, открывает глаза и в ужасе садится на кровати. Очень скоро Алексис пойдет на службу мимо ее дома, а она совершенно еще не готова. Где Танюша? Почему не разбудила? Катрин вскакивает и сталкивается с горничной в дверях. Танюша ойкает и прижимает к себе кувшин.

- Дура! – злится Катрин. – Ты облила меня. И что так поздно?

- Как велели, барышня, - невозмутимо говорит Танюша и ставит таз на прикроватный столик. Потом достает из комода чистое полотенце, перебрасывает через плечо и оборачивается к хозяйке.

Из гостиной доносится первый удар часов. Катрин подносит палец к губам.

- Тсс.

Горничная послушно застывает. Катрин считает удары:

- Один. Два… Семь!

Алексей Лопухин бодро шагает пешком по залитой солнцем Москве.

Этой ночью он почти не спал. Накануне он допоздна играл с друзьями в штосс, а вернувшись домой лежал в постели, сочиняя фразы, которыми покорит сердце мадемуазель Сушковой. Уже под утро он увидел прекрасную Катиш во сне и, надо сказать, в весьма пикантной обстановке, но в самый интересный момент его разбудил Ахилл и своим гортанным голосом объявил, что пора вставать.

Несмотря на столь краткий сон, настроение молодого человека отличное. По дороге на службу он делает крюк, чтобы пройти мимо дома, в окне которого надеется увидеть Miss Black Eyes.

Катрин в розовом капоте с розовым цветком шиповника в волосах, сама розовая после умывания холодной водой, распахивает настежь окно. В комнату врывается прохладный утренний воздух. Улица в этот час почти безлюдна, только дворник ритмично скребет метлой дощатый тротуар.

Проезжает экипаж. Спешит куда-то мастеровой. Наконец, из переулка выныривает высокая фигура в треуголке и зеленом мундире. По легкой стремительной походке Катрин мгновенно узнает Алексея Лопухина.

Она опирается ладонями о подоконник, подпрыгивает и садится боком, словно всадница в женское седло.

Алексис замечает девушку и ускоряет шаг. Задевая шпагой за растущие в палисаднике кусты, он подходит к окну.

- Отчего вы не были вчера в театре? Я так надеялся…

- Это все моя тетушка, - вздыхает Катрин. - Она из вредности не пустила меня в Нескучное.

- Без вас Нескучное превратилось в Скучное! – выдает Алексис, приготовленный во время ночного бдения каламбур.

Катрин смеется.

- Надеюсь, это грустное название продержится недолго.

- Все зависит от вас, - Алексей подходит ближе, встает на цыпочки и уже почти касается губами ручки, как бы случайно свесившейся из окна, но тут из глубины комнаты слышится голос Лизет.

- Катиш, с кем ты там говоришь? – сестра подходит к окну. - О! Господин Лопухин! Что же вы не зайдете поздороваться с тетушкой?

- Я опаздываю на службу, - говорит помрачневший Алексис и, откланявшись, продолжает путь в Синодальную контору.

Катрин спрыгивает с подоконника и набрасывается на сестру.

- Когда двое разговаривают – третий не лезь! Неужели вас в Смольном этому не учили?

- Я и подумать не могла, что у тебя секреты с Лопухиным. Теперь знаю, - ехидно говорит Лизет и покидает гостиную.

«Ябедничать пошла», - догадывается Катрин и с треском захлопывает окно. Прекрасное летнее утро испорчено. И действительно. Не успевает Катрин поправить раздвинутые гардины, как за ее спиной раздается грозный голос Марии Васильевны.

- Ты что позволяешь себе, Катрин?! Ты позоришь нашу семью.

Катрин оборачивается.

- Я ничего дурного не сделала. Просто поздоровалась с господином Лопухиным.

- А почему твои глаза так блестят? Признайся, ты строила ему глазки.

Внутри Катрин все кипит, но она чеканит с холодным презрением:

- Обязуюсь впредь смотреть только в пол. И глаз без вашего на то позволения не поднимать.

Лицо Марии Васильевны покрывается красными пятнами.

- Не дерзи! – прикрикивает она. - Я столько сил положила на твое воспитание. Но ты… Ты безнадежна.

Петр Васильевич Сушков стоит перед зеркалом. Жилет цвета слоновой кости подчеркивает сверкающую белизну его рубашки. Темно-синий фрак сидит безукоризненно. Напомаженные волосы с затылка спускаются кольцами на лоб, скрывая плешь. Сегодня он сделает официальное предложение Александре Верещагиной. Осталось добавить последний штрих.

- Кремовый давай, - велит Пьер камердинеру.

Тот достает из коробки, полной разноцветного шелка, кремовый лоскут и подает господину. Помощник камердинера разворачивает брошюру «40 способов завязывания галстука». Петр Васильевич выбирает узел с названием Trone d’Amour[7].

Катрин Сушкова, посаженная теткой под домашний арест, старательно выводит в дневнике:

«Мне все больше и больше нравится быть в обществе Лопухина. Иногда он начинает говорить о любви, но тотчас замолкает, как будто бы стыдясь иметь сердце».

Она втыкает перо в чернильницу и смотрит в окно, выходящее в запущенный сад, где в ветвях корявых яблонь трещат сороки.

«Алексис, конечно, прелесть, - думает она – Но люблю ли я его, вот в чем вопрос. Я так часто влюблялась, что уже совсем запуталась. Еще недавно я была готова бежать с Головиным, а теперь о нем вовсе не вспоминаю. А о Хвостове вспоминаю, хоть и не была так сильно в него влюблена…

Хвостов – хороший. С ним легко и спокойно. Но… Хочется большего! Бури страстей! Как там в стихах, что читала Александра? «А он, мятежный, просит бури…» Вот-вот. Лермантов меня бы понял. А Лопухин?

Хотя… Может, я чересчур начиталась романов? А замуж надо выйти по расчету. Все так говорят. Вот только знать бы, как не просчитаться…

И угораздило же меня родиться красивой! Был бы у меня один поклонник – давно пошла бы с ним к алтарю. Но если их не меньше дюжины и каждый по-своему хорош? Как выбрать и не пожалеть об этом?

Хвостов в Персии, Головин в Вильно, Пестель, кажется, сейчас на Кавказе… а еще есть Серж, Жорж, Эжен… это если не считать Шкурина и Ладыженского…

Тетка говорит, что я сама виновата, что я – кокетка. Но кокетка хочет нравиться всем без исключения — и старому, и молодому, и умному, и глупому, и женатому, и холостому. Я же, напротив, и танца не дам тому, кто мне ничем не понравился. А Лопухин мне нравится…

Но готова ли я ради него забыть остальных?»

Александра Верещагина из окна дома Лопухиных смотрит, как Петр Васильевич Сушков садится в экипаж. Даже со второго этажа видно, что он раздавлен. Он сказал, что уедет в деревню, что больше она его не увидит, и от этого невыносимо грустно.

Сзади подходит Мари Лопухина.

- Он сделал предложение? Что ты ответила?

- Маман сказала ему «нет». Я возражать не стала.

- Ну и правильно. Он стар. К тому же эксцентричен, как, впрочем, и все Сушковы.

Четверка запряженных цугом лошадей трогается с места, увозя утраченного жениха. Александра поворачивается к кузине.

- Да-да, я знаю, Пьер мне не подходит, - сквозь слезы говорит она. - Но никого другого нет! Я так одинока...

- Я тоже одинока, - отвечает Мари. – И ничего, как видишь, живу.

Сандрин обвивает руками шею кузины.

- Ну, почему, ну, почему, - рыдает она, - мы с тобой никому не нужны. Почему Сушкова перебирает поклонников, как перчатки. Чем, скажи мне, она лучше нас? Вот даже Алексис…

- Алексис? – Мари отталкивает кузину. Ее взгляд становится колючим, голос – строгим. – Что ты знаешь о моем брате и Сушковой? Говори!

- Да ничего особенного… - мнется Александра. – Возможно, мне показалось… Просто он так смотрел на нее… А она ведь кокетничает со всеми…

- Алексис имеет право развлекаться, как хочет, - чеканит Мари. - Но жениться на Сушковой я ему не позволю. А потому, кузина, у меня к тебе просьба. Следи за своей подругой и не поощряй ее общение с моим братом.

- Я никого не поощряю, - обижается Александра, - Я, вообще, завтра уезжаю в Федоровку. И не знаю, когда я вернусь в Москву.

Мари продолжает путь по анфиладе комнат большого родительского дома. День для нее выдался тяжелым. Все утро она провела с больным отцом.

Александр Николаевич прочел письмо управляющего тульским имением, разволновался и почувствовал себя хуже. Мари посылала за доктором. Семейный врач дал Александру Николаевичу морфий. Отец уснул. Он и теперь еще спит.

Мари шла к брату, чтобы обсудить здоровье отца и проблемы в имении, а по пути узнала, что у Алексиса, оказывается, роман с Сушковой. Этого еще не хватало. Хотя, Александра, скорее всего, преувеличивает. Эта Сушкова, действительно, кокетничает со всеми. А Алексис вряд ли серьезно увлечен…

Возвращаясь со службы, Алексис Лопухин напевает арию из «Фенеллы». После утреннего свидания он целый день словно на седьмом небе. В конторе глупо улыбался, не сразу откликался на обращения коллег. В результате схлопотал замечание от начальства, что его, впрочем, нисколько не огорчило.

Алексис передает в руки Ахиллу треуголку и шпагу, сбрасывает мундир, плюхается в кресло и с наслаждением выкуривает сигару. Потом садится к письменному столу, берет лист розовой гербовой бумаги, пишет записку, складывает, дважды перегнув лист, опрыскивает послание кельнской водой и, наконец, дергает за шнур звонка.

Перед ним моментально возникает Ахилл, в своей чалме похожий на джинна из «Тысячи и одной ночи».

- Что угодно моему господину?

- Отнеси эту записку мадемуазель Сушковой, - велит Лопухин.

Арап сияет, показывая ослепительно белые зубы.

- С много удовольствия! Я фан мадемуазель. У нее такие глаза!

Гвинеец таращит свои глаза и начинает усиленно ими вращать. Алексис хохочет.

- Иди, иди, - машет он руками. - И не забудь принести ответ. Я жду!

Мари подходит к кабинету брата. Видит выходящего из кабинета Ахилла. Замечает, как арап прячет сложенный вчетверо бумажный лист в карман своего жилета.

- Куда торопишься, Ахилл? – спрашивает она.

Арап бесхитростно улыбается.

- К мадемуазель Сусков. Мой господин ее так любит, так любит…

Мари обмирает. Значит, это правда.

- Как некстати, как это все некстати… - бормочет она.

Ахилл смотрит на нее с недоумением.

- Господину не мозно любить мадемуазель Сусков? Pourquoi[8]?

- Долго объяснять. Ты не поймешь, - отмахивается от него Мари и проходит мимо в кабинет брата.

Ахилл пожимает плечами и отправляется по знакомому уже адресу. Всю дорогу он напряженно размышляет над словами старшей сестры своего господина, а подойдя к заветному дому останавливается и хлопает себя ладонями по чалме.

- Сусков вовсе не мадемуазель. Она мадам! Горе моему господину!

8

Из окна гостиной Катрин Сушкова замечает спешащего к их дому Алексея Лопухина. Сегодня она как никогда тщательно готовилась к его визиту.

Рано утром к ней явился настоящий куафер-француз и сотворил с ее роскошными черными волосами нечто фантастическое. А модистка доставила парижское полотняное платье лимонно-желтого цвета с модными рукавами, напоминающими бараний окорок. Именно так с французского переводится обозначающее их фасон слово «жиго».

Катрин знает, что выглядит потрясающе, и жалеет лишь о том, что щеки ее румяны. Сегодня она должна выглядеть бледной и несчастной. Ведь это их последняя встреча перед разлукой. Завтра Лопухин вслед за Верещагиной уедет в деревню. А через пару дней Катрин с тетушкой отправятся в Петербург.

Алексис проходит мимо окна и скрывается за колонной парадного входа. Катрин замечает в его руке тетрадь в потертом кожаном переплете. Она узнает свой дневник, и от этого щеки ее пылают еще сильнее.

Свой дневник она дала Лопухину пару дней назад. Просила передать Сандрин в деревню. Естественно, Катрин рассчитывала, что он попросит позволения прочесть. Ведь должны же быть ему интересны ее сокровенные мысли. И он, разумеется, попросил. Катрин, изобразив смущение, милостиво разрешила. Она не сомневалась, что написанные ею строки произведут впечатление на молодого человека. Не зря же она столько сил и времени потратила на их сочинение.

В центре гостиной за ломберным столом Мария Васильевна раскладывает grand’patience[9]. У правой стены Лизет бренчит на фортепьяно. Катрин ведет гостя налево, туда, где стоит небольшой круглый стол. На столе- два девичьих альбома в сафьяновых переплетах. Альбом в вишневом переплете принадлежит Катрин, в синем – Лизет. Рядом с альбомами -письменные приборы, для того, чтобы все желающие могли сделать в них запись.

Катрин огибает стол и садится на диван, Алексис усаживается в венское кресло напротив. Дневник он кладет на середину стола. Оба смотрят на лежащую между ними тетрадь, не решаясь задать так и рвущиеся наружу вопросы.

Первой решается прервать молчание Катрин.

- Вы прочли?

- О, да! Три раза! И с каждым разом все больше поражался глубине ваших мыслей и тонкости замечаний.

- Мне это лестно, - Катрин скромно опускает глаза.

- Но позвольте вопрос. Я так понял, вы уже любили однажды?

- К сожалению, - Катрин испускает печальный вздох.

Алексис подается вперед.

- А возможно ли любивши однажды полюбить другого?

Катрин чувствует, как он взволнован, но не торопится с ответом. Она берет в руки дневник и, не глядя на собеседника, медленно переворачивает страницы.

- Два года я любила страстно, - говорит она. - И была жестоко разочарована. Теперь я готова любить более спокойно, но и с большей нежностью.

На последнем слове ее ресницы взлетают вверх. Она смотрит на Алексея тем особенным взглядом, против которого еще ни один мужчина не устоял. Лопухин кладет свою ладонь поверх ее ладони.

- Последний вопрос. Намерены ли вы выйти замуж по любви?

- Только по любви, - не сводя с него глаз отвечает Катрин. – Иначе замуж я вообще не выйду.

Лизет продолжает бренчать на фортепьяно, но, обладая абсолютным слухом, прекрасно слышит все слова, сказанные сестрой и Лопухиным. Ее раздражение нарастает вместе с бурным крещендо.

«Боже, какая ложь! – думает Лизет. – Какая к черту «глубина мыслей и тонкость замечаний» может быть в дневнике моей глупой сестрицы? Впрочем, чему удивляться. Мужчины так примитивны. Смотрят на девушку, как на куклу. И если внешне она не слишком красива, то и мысли ее никому не интересны!»

С досады Лизет что есть силы бьет по клавишам всеми десятью пальцами.

Мария Васильевна вздрагивает и поднимает голову от пасьянса. Алексис, словно очнувшись, отдергивает руку.

- В чем дело, Лизет? – спрашивает тетушка.

- Все в порядке, - отвечает Лизет. – Я учусь брать новый аккорд.

Катрин открывает альбом в вишневом переплете и разворачивает к Лопухину.

- Прошу, Алексис, напишите мне что-нибудь на память.

Лопухин задумчиво чешет за ухом. Потом решительно макает в чернильницу перо и, уже не прерываясь, старательно, по всем правилам каллиграфии, выводит одну строку за другой. Поставив точку под последним восклицательным знаком, он разворачивает альбом к Катрин.

На раскрытой странице блестят еще не высохшими чернилами стихотворные строки:

Свершилось! Полно ожидать

Последней встречи и прощанья!

Разлуки час и час страданья

Придут — зачем их отклонять!..

Катрин с удивлением смотрит на своего кавалера.

- Алексис, неужто это вы сейчас сочинили?

Лопухин смущается.

- Должен признаться, что нет. Это один мой знакомый, товарищ по университету...

- Лермантов?

- Да. Как вы угадали?

- Да так... Интуиция. А кому посвящены эти стихи, если не секрет?

Лопухин краснеет еще сильнее и сознается:

- Моей сестре Барбе. Я прочитал у нее в альбоме. И запомнил. На всякий случай.

9

Рано утром Катрин Сушкова в сером платье с глухим вырезом, призванном надежно защитить шею и плечи от дорожной пыли, прощается с Лизет и забирается в дорожную карету.

На запятках кареты один над другим закреплены сундуки с вещами. Под полом в погребце уложена необходимая в дороге провизия: хлеб, вареные яйца и жареная курица. Над каретой в плоских ящиках лежат платья Катрин и тетушки.

Лизу с собой не берут. Она поедет к дедушке в Пензу. А Катрин придется провести остаток лета в Федосино, имении Беклешовых. Имение само по себе живописное, но лежит оно в Псковской глуши, в четырех верстах от Острова, а из развлечений там только комары да сосед, Евграф Ладыженский, давний поклонник Катрин, скучный и надоедливый, как самый противный комар.

Мария Васильевна, покряхтывая, устраивается напротив племянницы. Она с трудом переносит жару и предусмотрительно взяла с собой свой самый большой веер из страусовых перьев. Усевшись, она стучит ручкой веера в стенку кареты. Кучер послушно щелкает кнутом. Четверка запряженных цугом лошадей пускается в дальний путь.

Карета выезжает на Большую Молчановку. Катрин невольно задерживает взгляд на доме Лопухиных.

Мари Лопухина еще в постели. Рядом с ней на прикроватном столике – письмо из Петербурга.

Вчера, сидя в любимом вольтеровском кресле, она распечатала это письмо и прочла:

«С тех пор как я писал вам, со мной случилось столько странного, что я сам не знаю, каким путем пойду — путем порока или глупости. Правда, оба пути приводят к одной и той же цели. Знаю, что вы станете увещевать меня, постараетесь утешить — это было бы излишним! Я счастливее, чем когда-либо, веселее любого пьяницы, распевающего на улице! Вас коробит от этих выражений! но увы! скажи, с кем ты водишься — и я скажу, кто ты! Я вам верю, что мадемуазель Сушкова лгунья, ибо я знаю, что вы никогда не скажете неправды, тем более если это что-нибудь дурное! Бог с ней! Что же касается других предметов, о которых я мог бы вам написать, то я храню молчание, полагая, что один поступок важнее тысячи слов, а так как вам известно, милый друг, что я от природы ленив, то и почию на лаврах, сразу положив трагический конец и поступкам и словам».

Письмо подписано: «М. Лерма».

«Какой чудак! – подумала Мари. - Изо всех сил пытается казаться циничным и приземленным, а подписывается титулом испанского герцога, потомком которого себя вообразил. И что за «другие предметы», о которых он предпочитает молчать? Неужели, он все еще вздыхает по Барбе?».

И в голову Мари пришла шальная мысль: «Ах, если бы Лермантов снова увлекся Сушковой, то и Барбе и Алексис оказались бы вне опасности».

Мари тут же отругала себя за эту глупую идею, а письмо положила на столик под пресс-папье, чтобы с утра еще раз перечитать на свежую голову разобраться во всех намеках и недомолвках, и только тогда дать ответ.

«Для меня этот дом теперь пуст, - думает Катрин, глядя на герб Лопухиных на фронтоне. - Ни Алексиса, ни Сандрин там больше нет. А без них опустела и вся Москва».

Карета проезжает по бульвару с липами, ясенями, мостиками и фонтанами, по Тверской с дворцами, магазинами и церквями и останавливается у заставы с кордегардией, шлагбаумом и недостроенными Триумфальными воротами.

- Строят, строят, никак не достроят, - ворчит Мария Васильевна, разглядывая арку высотой не меньше, чем в дюжину саженей. - Врут, что денег из казны не дают. Сами, небось, половину украли.

Первые, деревянные, Триумфальные ворота на площади возле заставы построили еще в 1814 году по распоряжению того самого Федора Ростопчина, за сына которого вышла замуж Додо.

По замыслу генерал-губернатора сквозь эти ворота в Москву должен был въехать император-победитель Александр I во главе возвращающихся после взятия Парижа русских войск. Император в Москву не поехал. Ростопчин, обвиненный в поджоге Москвы, попал в опалу. Но его идея оказалась хороша и получила развитие.

В 1826 году Николай I во время коронационных торжеств в Москве объявил о своем желании видеть у главного въезда из Петербурга в Москву каменные Триумфальные ворота. Осип Бове, назначенный после большого пожара главным архитектором «фасадной части» Москвы, разработал проект. В 1829 году состоялась торжественная закладка монумента. С тех пор миновало четыре года, а ворота еще даже не облицованы.

За заставой - тачки, кучи щебня, сотни рабочих с лопатами и чугунными болванками. Строительство государевой дороги, в отличие от Триумфальной арки, идет полным ходом. Дорога уже проложена от Петербурга до предместья Москвы. Осталось закончить последний участок.

Июльское солнце поднимается все выше и выше. Мария Васильевна раскрывает веер и усиленно обмахивает вспотевшее лицо.

Карета с горем пополам пробирается сквозь селенья с говорящими названиями Кобылья Лужа и Черная грязь. Наконец, недостроенный участок заканчивается. Кучер на радостях гикает на лошадей, и они несутся рысью по гладкой утоптанной щебенке, сухой даже после летних ливней, благодаря прорытым по обочинам кюветам.

- Могут же, когда хотят, - одобрительно произносит Мария Васильевна. – А то, помню, едешь – все грязь да колдобины. Да еще мужики-пройдохи специально воды подольют. Карета застрянет. А они тут как тут. «Вытащим, - говорят, - но сначала дай в руки копеечку».

Катрин закатывает глаза. Эту байку она уже слышала по дороге в Москву.

- Еще застрянем, когда повернем на Псков, - говорит она тетушке. - И заплатим, сколько скажут, лишь бы вытащили.

- А тебе бы только возразить! – мгновенно вскидывается Мария Васильевна. – Медом не корми – дай слово поперек старших сказать. И в кого ты только такая уродилась.

Не желая видеть неблагодарную племянницу, Мария Васильевна закрывается веером и трясет страусовыми перьями с удвоенной частотой. В районе Солнечной Горы она, наконец, успокаивается, и, уронив веер, начинает храпеть.

Катрин, радуясь, что ее больше не донимают дурацкими разговорами, смотрит в окно на бегущие мимо леса-перелески и вспоминает свое прощание с Алексеем Лопухиным. Как он порывисто поцеловал ей руку и вышел, как она из-за гардин смотрела ему вслед, а он так ни разу и не оглянулся. Как тетушка сказала:

- Ну что, посватался он к тебе? Зря только время с ним потеряла.

- Он обещал приехать в Петербург, - ответила Катрин, затылком чувствуя скептическую ухмылку на обрюзгшем тетушкином лице.

Потом явился арап из дома Лопухиных и бормотал какую-то ерунду. Говорил: «Мой хозяин плачет, оттого что вы – мадам, а не мадемуазель». Катрин ничего не поняла. Впрочем, Ахилл всегда изъясняется своеобразно.

Монотонный пейзаж за окном быстро надоедает. Катрин откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. В такт стуку колес в ее голове звучат стихи, записанные в альбом аккуратным почерком Алексея Лопухина:

Свершилось! Голосом бесценным

Мне больше сердца не питать,

Запрусь в углу уединенном

И буду плакать… вспоминать!

Внезапно Катрин чувствует укол ревности.

«И что Лермантов нашел в этой фарфоровой кукле Барбе? – думает она. – Впрочем, мне-то какое дело. Мне даром не нужен этот косолапый мальчик. Хотя, конечно, он уже не мальчик… Три года прошло. А в то лето ходил за мной, как тень, смотрел щенячьими глазами… До чего же славное было лето! Правда, потом наступила грустная осень. Эпидемия холеры, смерть отца… Никогда не забыть мне этот 1830 год».

[1] Зеркало на шарнирах, позволяющих менять угол наклона

[2] милый друг

[3] Вульгарно

[4] Миниатюрная книжка для записи номеров танцев и имен кавалеров

[5] В стиле Байрона

[6] Фамилия поэта официально писалась через «а»

[7] Трон любви.

[8] почему

[9] Гранд пасьянс

ГЛАВА 2. Незабываемое лето

1

Москва. Лето 1830 года.

С Молчановки карета выезжает на Арбат, сворачивает на Остоженку и останавливается перед лечебницей господина Лодера, бывшего лейб-медика императора, профессора Московского университета и изобретателя искусственных минеральных вод. Его заведение – одно из самых модных в Москве. С раннего утра сюда стекается изысканная публика.

Петр Васильевич Сушков первым выбирается из кареты. Он подает руку Александре Верещагиной и вздыхает. Как хороша эта девушка в синем капоре со страусовым пером! Он непременно сделает ей предложение нынешней осенью.

В дверце кареты появляется еще одна соломенная шляпка. Пьер помогает спуститься на землю своей племяннице. Катрин Сушкова недавно приехала из Петербурга, и Пьер специально познакомил ее со своей возлюбленной. Теперь он имеет полное право сопровождать на прогулку свою племянницу, а заодно и ее подругу.

Последним из кареты выпрыгивает Мишель Лермантов, пятнадцатилетний подросток, которого Сандрин называет своим кузеном, хотя на самом деле их родство несколько дальше. Покойный муж сестры матери Александры - Дмитрий Столыпин – родной брат бабушки Мишеля.

Лермантов только что закончил Благородный Университетский пансион и готовится к поступлению в Московский университет.

В заведении доктора Лодера все устроено на самом высоком уровне. В здании, оформленном в античном стиле, гостей ожидают целебные ванны. В саду бурлит источник минеральной воды для питья. И все это в центре Москвы!

После процедуры доктор Лодер рекомендует гулять не менее трех часов. Для того, чтобы длительная прогулка была приятной от корпуса лечебницы до самой Москвы-реки устроен парк с крытыми галереями на случай плохой погоды.

Еще далеко до полудня, но в парке людно. Из оркестровой беседки летят звуки бравурной мелодии.

Катрин быстрым взглядом окидывает водяное общество.

- Конногвардейца своего ищешь? – спрашивает Сандрин.

- Да, - отвечает подруге Катрин. - Жорж обещался быть непременно. Только он вовсе не мой.

- Вчера на балу у Хитровой ты только с ним и танцевала.

Катрин смеется.

- Исключительно потому, что на его плечах эполеты! Он не студент и не «архивец». В Москве это встречается так редко, что само по себе уже достоинство.

Мишель идет по пятам за девушками и слышит каждое слово. При слове «эполеты» он опускает глаза, а при слове «студент» краснеет. Предстоящее поступление в Московский университет начинает казаться ему не таким уж и привлекательным.

- Кружки, господа! Специальные кружки! – зазывают мальчишки в форменных курточках. Рядом с ними на вынесенном наружу столике ровными рядами стоят носатые фарфоровые кружки. На каждой кружке - вензель доктора Лодера.

Вооружившись фирменными кружками, компания подходит к павильону.

Ограда павильона опоясана плотным кольцом жаждущих поправить здоровье. В центре под стеклянным куполом плещется целебная вода, изготовленная по секретному рецепту предприимчивого доктора. Рядом с фонтаном суетятся миловидные работницы в белых чепцах и белых фартуках.

Жаждущие протягивают кружки за ограду. Работницы наполняют кружки минеральной водой.

Пьер Сушков протискивается к ограде, берет пустые кружки у своих спутниц и вскоре уже передает им наполненные. Катрин протягивает руку, чтобы взять кружку с водой, но в это время какой-то неуклюжий господин толкает Пьера. Вода из кружки плещется во все стороны.

- Ах! Мои перчатки совсем промокли! – восклицает Катрин, стаскивает с рук испорченные перчатки и оглядывается на Лермантова. – Мишель, - строгим тоном гувернантки приказывает она, - отнесите эти перчатки в карету, а мне принесите сухие. И не вздумайте снова потерять, если не хотите, чтобы я лишила вас должности моего чиновника по особым поручениям.

- Он не теряет, - хихикает Сандрин. – Он их крадет, чтобы над ними вздыхать об одной петербургской моднице.

Катрин с удивлением смотрит на своего пажа.

Невысокий и сутулый, с какими-то азиатскими чертами лица, со светлой прядью, затерявшейся среди темных волос он был бы совсем некрасив, если бы не глаза. Большие, темно-карие, необычайно выразительные, порой озорные, порой задумчиво-неподвижные, а иногда словно пронзающие насквозь.

Вот и сейчас Катрин не выдерживает его взгляда. Хотя с чего бы? Ведь он всего-навсего мальчишка! Он на два года младше и еще не получил допуск во взрослое общество. А она уже второй сезон выезжает и имеет с полдюжины более-менее постоянных поклонников, не считая случайных кавалеров вроде пресловутого конногвардейца.

- Я не вор, - говорит Мишель. - Я только хотел иметь что-то на память о вас. Ведь вы скоро уедете в Петербург и мы, возможно, больше никогда…

Он сбивается и краснеет.

- Я вас прощаю, - говорит Катрин с видом милостивой императрицы. - Испорченную пару можете оставить себе как сувенир. Но сухие перчатки прошу принести мне в целости и сохранности.

- Благодарю, - Лермантов шаркает ногой, разворачивается и чуть не бегом припускает к карете. Подруги смотрят ему вслед, переглядываются и прыскают со смеху. Петр Васильевич качает головой: «Эх, молодежь, молодежь».

С кружевными перчатками в руке Мишель возвращается к павильону. Не найдя своих, озирается по сторонам. Почти сразу замечает кузину с Петром Васильевичем. Они медленно прогуливаются, потягивая целебную воду. Катрин с ними нет. Спрашивать о ней Мишель не решается. Чего доброго опять поднимут на смех. Этого еще не хватало.

Мишель обходит со всех сторон павильон, а потом заглядывает в крытую галерею.

Она там. А рядом с ней - здоровенный офицер в зеленом вицмундире, ботфортах и треугольной шляпе с султаном. Конногвардеец что-то говорит, подкручивая усы. Катрин, запрокинув голову, смотрит в лицо верзиле. Мишель слышит ее звонкий кокетливый смех.

В этот миг он готов утопиться в ванне с фальшивой минеральной водой. Но он боится расстроить бабушку, а потому всего лишь отчаянно взмахивает рукой и разжимает пальцы. Кружевные перчатки летят по параболе и повисают на колючих ветвях шиповника. Мишель покидает парк, не дожидаясь остальных.

Он размашисто шагает по Остоженке, и в такт шагам в его голове слагаются стихи:

Много звезд у летней ночи:

Отчего же только две у вас,

Очи юга! черны очи!

Нашей встречи был недобрый час.

2

В старом русле реки Горетовки, притоке Сходни, по прихоти вельможи, что владел этой землей во времена Екатерины Великой, устроены каскадные пруды с островами, соединенными ажурными мостиками.

Широкая каменная лестница, где ступени чередуются с пандусами, а по обеим сторонам растут пушистые лиственницы, восходит от прудов к вершине холма и упирается в полукруглый балкон белого барского дома с колоннами и бельведером.

На балконе за карточным столом сидят три дамы: хозяйка усадьбы, Екатерина Аркадьевна Столыпина, ее сестра, Елизавета Аркадьевна Верещагина, и сестра покойного мужа хозяйки, Елизавета Алексеевна Арсеньева, самая старшая из трех дам.

Почтенные дамы лениво перебрасываются в карты, но больше болтают.

Подмосковная усадьба Столыпиных получила название Середниково от погоста, что в версте отсюда. Погост знаменит своей церковью, построенной еще в семнадцатом веке и освещенной во имя Святителя митрополита Алексия. По воскресеньям все родственники и друзья Екатерины Аркадьевны, живущие неподалеку, стекаются в этот храм, а после обедни до самого вечера остаются в ее усадьбе с прекрасным парком, живописными прудами, конюшнями, манежем и оранжереями.

Мимо дам на балконе проходят две девушки в белых, расшитых мелкими цветочками, платьях и соломенных шляпках с яркими лентами. Взявшись за руки, девушки спускаются по лестнице в парк.

- Как быстро наша Александра сдружилась с Сушковой, - замечает Елизавета Алексеевна. – А вы знаете, что отец этой самой девицы хотел стреляться с моим братом Афанасием?

- О! Да что вы говорите! – восклицает Елизавета Аркадьевна.

- Как любопытно! Расскажите, - просит ее сестра Екатерина.

Елизавета Алексеевна откладывает карты. Она с удовольствием готова поделиться забавной историей.

- Дело было в Пензе. Из-за чего возникла сора, не знаю. А известно только, что начал ее Сушков. Он стал задирать Афанасия и размахнулся, чтобы дать пощечину, да руки оказались коротки. Ведь брат мой, как вы знаете, мужчина громадный, а Сушков этот – так, коротышка. Когда же дело у них до драки дошло, Сушков вывернулся и меж ног брата моего проскочил. Да, да, мне сам Афанасий рассказывал…

Не подозревая о том, что дамы на балконе обсуждают ее родителя, Катрин Сушкова, приподняв руками подол, прыгает со ступеньки на ступеньку. Она наслаждается жизнью, как может наслаждаться красивая, уверенная в себе девушка в восемнадцать лет.

- Прекрасное лето! – говорит она. - Я боялась, что в деревне будет скучно, а у нас, что ни день, то parties de plaisir[1].

- О да! – соглашается Сандрин. - Нам повезло, что мы – соседки, и к тому же у меня такая гостеприимная тетушка.

Череда ступеней закончилась. На пандусе идущая впереди Сандрин останавливается и поворачивается к подруге.

- Алексеев просил моей руки, - доверительно сообщает она.

- А ты? Неужто откажешь? Или, может, мой дядюшка Пьер тебе нравится больше?

- Разумеется, мне нравится Алексеев. Но он все еще под надзором. И потому маман…

Сандрин сбивается и с досадой смотрит наверх. Оттуда доносится слоновий топот. Вниз по лестнице сбегает Мишель Лермантов. В руках у него книга. Глаза возбужденно блестят.

Мишель все лето живет в Середникове вместе с бабушкой, той самой Елизаветой Алексеевной, что играет на балконе в карты и рассказывает про своего брата Афанасия. Последнее время Мишель увлекается Байроном. Да так серьезно, что даже выучил английский язык.

Мишель останавливается перед девушками и открывает книгу. Между страницами с английским текстом вложен исписанный быстрым почерком тетрадный листок.

- Послушайте! Я перевел на русский «Еврейскую мелодию» Байрона.

Он нервно облизывает губы и начинает читать:

Я видал иногда, как ночная звезда

В зеркальном заливе блестит…

- Мишель, милый, - стонет Сандрин, - у нас свои разговоры, пожалуйста, не мешай.

- Идите прочь, - строго приказывает Катрин. – Возьмите мячик и поиграйте. В вашем возрасте это гораздо полезней, чем сочинять дурацкие стихи.

Взгляд Лермантова меркнет, губы дрожат. Он захлопывает томик Байрона и стремглав сбегает к прудам.

- Обиделся, - вздыхает Сандрин.

- А пусть не лезет, - говорит Катрин. - Пусть не мешает, когда старшие разговаривают. Тоже мне, местный Байрон нашелся. Представляешь, он даже стал называть меня по-английски: «Miss Black Eyes». Вот ведь чудак!

- Он такой же Байрон, как и гурман, - хихикает Сандрин. – Помнишь, давеча за обедом?

- Еще бы!

Во время обеда Елизавета Алексеевна сделала внуку замечание. Сказала, что он ест слишком быстро, не разбирая вкуса. Мишель стал бурно возражать и доказывать, что обладает утонченным гастрономическим вкусом. Сандрин спросила, что он ел: барашка или телятину? Мишель растерялся, несколько раз менял ответ, а потом заявил, что его специально запутали. Все смеялись, а потом заключили пари. Мишель утверждал, что всегда знает, что он ест. Сандрин и Катрин обещали уличить его в обратном.

- Я знаю, как его проучить, - говорит подруге Катрин. – Пойдем на кухню. Есть одна идея.

Конная прогулка по окрестностям Середникова удалась. Мишель уже не обижается на своих спутниц. Он весел и счастлив.

Прямо в беседку, откуда открывается прекрасный вид на пруды, подают чай с булочками. Катрин и Сандрин берут в руки по чашке чая, но не пьют. Они в четыре глаза смотрят на Лермантова.

Мишель проголодался. Он не замечает странного поведения девушек. Он хватает пышную румяную булочку и чуть не целиком запихивает себе в рот.

- Может, его остановить? – шепчет на ухо подруге Сандрин.

- Ну что ему сделается с опилок? – также тихо возражает Катрин. – Это же не мышьяк.

Тем временем Лермантов глотает вторую булочку и тянется за третьей.

- Хватит! – не выдерживает Сандрин. Она разламывает булочку и показывает юному кузену начинку. – Там опилки. Ты проиграл пари.

Лицо Мишеля зеленеет. Он зажимает руками рот и бежит в кусты. Стоит, согнувшись пополам, и слышит звонкий смех той самой девушки, чьи черные очи уже воспеты им в дюжине стихов.

Возвращаться к беседке или к дому нельзя. Его снова поднимут на смех. Лермантов бежит вглубь парка за конный двор, продирается сквозь колючие кусты, перебирается через ручей и бормочет себе под нос:

Никто, никто, никто не усладил

В изгнаньи сем тоски мятежной!

Любить? - три раза я любил,

Любил три раза безнадежно.

Он выходит к дому, когда уже стемнело. Его ноги промокли, на лбу царапина, шишки репейника прилипли к штанам и куртке.

- Где ты бродишь? Бабушка с ума сходит! – кричит ему с балкона рассерженная Екатерина Аркадьевна.

Спустя неделю неразлучные подруги снова сидят в той же беседке и пьют чай на этот раз со съедобными булочками. Обе не на шутку встревожены. Ведь этот мальчишка, Лермантов, не пришел к обедне. Сандрин спросила о нем у бабушки и получила ответ, что Мишеньке всю неделю нездоровится и он из своей комнаты не выходит.

- Что мы наделали! – сокрушается Сандрин.

- Он притворяется, - уверяет подругу Катрин. - Хочет быть в центре внимания, вот и все.

Но сама Катрин чувствует, что душа ее не на месте.

Этот мальчишка, Лермантов, вечно путается под ногами. Воображает о себе Бог знает что. Хвастается без меры, сочиняет глупые стихи. Да еще и крадет перчатки, как выяснилось. А сам, большеголовый, низкорослый, угрястый, кривоногий… Ну как над таким чудиком не подшутить!? Катрин готова признать, что испытывает удовольствие, подтрунивая над парнем. Но зла ему она не желает. Неужели он, и правда, заболел по ее вине?

Катрин смотрит в сторону дома, где в одной из комнат лежит несчастный Мишель, и вдруг замечает на верхних ступенях лестницы знакомую коренастую фигуру.

Катрин вскакивает и показывает рукой.

- Вот он, гляди, живой и невредимый!

Мишель подходит к ограде беседки и говорит официальным тоном, каким примерный ученик обращается к директору пансиона:

- Прошу прощения, медам. Я только хочу сообщить. Мои каникулы подходят к концу. Завтра я возвращаюсь в Москву. Мне предстоит держать экзамен в университет. Счастливо оставаться.

Не дожидаясь ответа, он что-то бросает в беседку, разворачивается и бежит со всех ног.

- Мишель! Куда ты? Не обижайся! – кричит Сандрин. Она вскакивает, подбирает юбку и бросается по лестнице вниз за пострадавшим по ее вине кузеном.

Катрин смотрит на них, опираясь на перила беседки. Лермантов по ажурному мостику перебегает с одного островка на другой. Александра еще на лестнице. Она кричит, зовет Мишеля. Он не реагирует. Сандрин поворачивает обратно.

Катрин замечает в углу беседки то, что бросил этот чудак перед побегом. Стараясь не запачкать юбки, она нагибается и поднимает загадочный предмет. Это всего лишь смятый тетрадный лист. Катрин разглаживает бумагу. Видит заглавие: «Черноокой». «Уже смешно», - хихикает Катрин.

- Что тебя так развеселило? – спрашивает запыхавшаяся Сандрин.

- Ты только послушай, - Катрин, заглядывая в бумажку, с завываниями декламирует:

«Твои пленительные очи

Яснее дня, чернее ночи».

- Так это же из Пушкина! «Бахчисарайский фонтан».

- Вот именно. Сдул и не поморщился. А дальше, похоже, сам сочинил:

«И пламень звездочных очей,

Который вечно может быть

Останется в груди моей,

Не мог меня воспламенить…»

Каково? - Катрин заливается звонким смехом. - Нет, он точно не Байрон.

3

На рассвете компания уже в сборе.

Елизавета Алексеевна в черном дорожном платье и в черном вдовьем чепце выходит из дома, что снимает в Москве на Поварской улице. Она опирается на трость, но держит спину абсолютно прямо. Карета, запряженная четверкой лошадей, ждет ее у парадного входа.

Мишель Лермантов помогает бабушке сесть в карету. Елизавета Алексеевна направляется в Троице-Сергиеву Лавру на богомолье. С собой она пригласила всю молодежь, с которой ее любимый внук проводит это лето.

- С Богом! – говорит Елизавета Алексеевна. – По хорошей погоде дня за четыре доберемся.

Карета трогается с места. За ней – веселая толпа. Рядом с Мишелем шагает Алексис Лопухин. Он уже закончил первый курс Московского университета и с видом бывалого студиозуса делится опытом с младшим товарищем, которому вскоре предстоит держать вступительный экзамен в университет.

Мари Лопухина с неудовольствием косится на кузину Александру Верещагину и ее спутника. Зачем Верещагина пригласила в поход поднадзорного? К тому же Александр Алексеев явился не один, а со своим братом Николаем.

Николя Алексеев имеет вид и манеры завзятого волокиты. Едва освоившись в компании, он стал подкатывать к старшей Сушковой.

А эта петербургская кокетка вместо того, чтобы поставить на место бесцеремонного франта, явно его поощряет. Звонко смеется в ответ на его остроты, хлопает ресницами в ответ на его комплименты, а перешагивая через лужицы на дороге, приподнимает юбки несколько выше необходимого.

«Кривляка», - морщится Мари Лопухина.

Младшая Сушкова нравится Мари гораздо больше. Девочке пятнадцать, как и Барбе. Кажется, они уже успели подружиться.

Самый юный участник похода, двенадцатилетний Аким Шан-Гирей, внучатый племянник Елизаветы Алексеевны, скачет, кривляется и дразнит девчонок.

- У Вареньки родинка, Варенька уродинка! – звонким голосом выкрикивает он.

Барбе обижено надувает губки, но ее карие глаза задорно поглядывают на насмешника.

Софи Бахметева, как старшая, считает своим долгом вмешаться.

- Прекрати сейчас же, - выговаривает она Акиму, но спустя минуту уже сама смеется и бегает вместе с подростками.

Четверка лошадей тащится еле-еле. Карета, в которой дремлет старушка Арсеньева, не едет, а ползет. Компания подолгу задерживается в придорожных трактирах. Обедают и отдыхают в свое удовольствие. И все же на четвертый день пешего пути веселья у всех поубавилось.

Аким больше не скачет, как молодой козлик. Лизет и Барбе не хихикают. Катрин почти висит на локте у Николя.

Мишель Лермантов шагает упрямо глядя в дорожную пыль. Он ничуть не устал. Он мог бы идти хоть до Ярославля. Но видеть даму своего сердца рядом с самоуверенным отставным офицером невыносимо. А ведь он возлагал на этот поход такие надежды… Представлял, как целыми днями будет рядом с Miss Black Eyes…

- Ура! – кричит Алексис.

Компания останавливается.

- Что такое?

Алексис показывает рукой. Там, впереди, блеснул золотом купол самой высокой колокольни России.

- Дошли! Ура! – подхватывает Акимка.

У всех тотчас открывается второе дыхание. Путешественники дружно прибавляют хода и вскоре уже шагают по Вознесенской улице Сергиева Посада, где у трактира Каптелиных остановилась карета Елизаветы Алексеевны.

Усталые и голодные, они вваливаются в трактир, но лишь за тем, чтобы переменить запыленные платья, умыться и набить карманы медными монетами, предназначенными для нищих. Они идут в Лавру.

Святые ворота Лавры с четырехъярусной башней наверху и фресками на тему Жития преподобного Сергия внутри открываются только для царя и высшего духовенства. Для остальных правее пробиты Успенские ворота, названные так по имени стоящего за ними главного собора Лавры. Этот собор с пятью тесно поставленными главами – одной золотой и четырьмя синими звездчатыми - был заложен по приказу Ивана Грозного, а освящен уже после смерти Ивана Васильевича в присутствии его сына Федора Иоанновича.

От восхода до заката в Успенские ворота нескончаемым потоком идут богомольцы. Вокруг протоптанной ими тропы плотно сидят нищие.

Лица просящих милостыню унылы, одежда – грязна и изорвана, протянутые руки худы, а в глазах – ни малейших остатков гордости.

У самого входа, привалившись спиной к высокой каменной стене, сидит слепой старик. Перед ним - деревянная кружка для подаяний.

Барбе Лопухина бросает ему копеечку. Услышав стук, слепец корявыми пальцами хватает монету, ощупывает со всех сторон и только потом шамкает беззубым ртом:

- Пошли вам Бог счастие, добрые господа. А вот намедни тоже были господа, тоже молодые, да шалуны. Насмеялись надо мной. Наложили полную кружку камушков. А я что? Я ничего. Пусть Бог их судит.

Барбе замечает, что Лермантов стоит рядом.

- Pauvre vieux[2], - по-французски говорит ему она.

Мишель роется в карманах, вытряхивает всю оставшуюся мелочь и бросает в кружку слепца. Старик ощупывает монеты и улыбается бескровными губами.

- Пошли вам Бог счастие, добрые господа! – повторяет он, благословляя крестным знамением Барбе и Мишеля.

- О! Чем здесь так вкусно пахнет?! – восклицает Аким Шан-Гирей, когда компания возвращается в трактир Каптелиных.

- Я заказал на обед ботвинью с осетриной и раковыми шейками, - объявляет Алексис Лопухин.

Все оживляются и рассаживаются вокруг стола. Галдят в ожидании обеда. Мишель Лермантов усаживает бабушку на почетное место, а сам уходит в дальний угол зала, где никто не может ему помешать. Выпрашивает у трактирщика клочок серой бумаги, опускается на колени перед одиноко стоящим табуретом, достает из кармана карандаш и быстро пишет.

Подол белого льняного платья прикасается к ножкам табурета.

- Что вы пишете? – спрашивает Барбе Лопухина.

- Стихи, - не отрываясь от своего занятия буркает Мишель.

- А можно почитать?

Мишель пожимает плечами.

- Пожалуйста. - Он встает и протягивает девушке листок.

Буквы прыгают вкривь и вкось, строчки загибаются кверху, крошки грифеля застряли в складках бумаги, несколько слов зачеркнуто, но все же Барбе, хоть и с трудом, разбирает написанное:

У врат обители святой

Стоял просящий подаянья,

Бессильный, бледный и худой,

От глада, жажды и страданья.

Куска лишь хлеба он просил

И взор являл живую муку,

И кто-то камень положил

В его протянутую руку.

- Как точно! - Барбе с восторгом смотрит на автора. - Это ведь про нищего, что мы сегодня повстречали? Да?

- Это про любовь, - говорит Мишель и отбирает у девчонки листок. Она еще маленькая и ничего не понимает.

После того, как ботвинья успешно уничтожена, Мишель проводит бабушку наверх почивать, а сам возвращается в залу, где Софи Бахметева уже играет на фортепьяно и все болтают на темы, далекие от богомолья.

Катрин Сушкова сидит рядом с Николя Алексеевым. Отставной гвардеец прилип к ней, словно банный лист. Лермантов с трудом дожидается минуты, когда Николя куда-то выходит, и Miss Black Eyes остается одна.

Катрин достает из ридикюля зеркальце, поправляет локоны и кусает губы, чтобы добавить им цвета. «Николя Алексеев гораздо интересней конногвардейца Жоржа, - думает она. - На ближайшем балу в Москве я буду танцевать мазурку с Николя. Надеюсь, мое новое платье уже готово…»

Совсем некстати рядом возникает мальчишка Лермантов. Делает загадочные глаза, говорит:

- Есть срочный разговор тет-а-тет, - и тащит ее во двор за трактиром.

Во дворе расхаживают рябые куры во главе с рыжим петухом. Под яблоней, усыпанной мелкими красными яблочками, приютилась весьма облезлая скамья. Катрин брезгливо проводит рукой по облупившейся краске, но все же садится, моля Бога, чтобы ее светлая юбка не пострадала.

- Зачем вы привели меня сюда? – спрашивает она. - Говорите быстрее.

- Это вам, - Мишель протягивает ей листок.

- «У врат обители святой… - читает Катрин. - Так я молил…» Здесь дальше неразборчиво.

Мишель, не сводя глаз с девушки, по памяти продолжает:

Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою.

Так чувства лучшие мои

Навек обмануты тобою!

Он замолкает. Он ждет приговора. И своим стихам и своим чувствам. Катрин прекрасно понимает это. Да и стихи на этот раз совсем недурны. Но, во-первых, он увел ее из зала совершенно не вовремя. Во-вторых, он еще мальчишка. Ему пристало бегать в догонялки с девочками вроде младшей Лопухиной, а не говорить о любви со взрослой светской дамой.

Катрин решает быть строгой, но снисходительной.

- Хотите совет, Мишель? - говорит она. - Пишите пока для себя одного. Ваши стихи еще в совершенном младенчестве. Как, впрочем, и вы сами. А, значит, у вас все еще впереди. Учитесь, старайтесь и со временем, возможно, добьетесь успеха.

- Благодарю за совет, - Мишель криво усмехается и убегает в открытые двери трактира.

Катрин возвращается в зал. Она зла на Мишеля. Он вытащил ее во двор и оставил наедине с курами. А если вдобавок ее юбка испачкалась о подозрительную скамейку, то мальчишке точно не сдобровать.

- Куда вы пропали? Без вас здесь тоска! – восклицает Николя, берет ее руку в свою и нежно пожимает пальцы в кружевной перчатке.

Отставной гвардеец смотрит на нее масляными глазами и усаживает на банкетку рядом с собой. Катрин тает, слушая его комплименты, весьма банальные и многократно проверенные на практике.

Лизет садится за фортепьяно. Софи и Алексис по очереди поют романсы. Зрители аплодируют.

Николя все ближе придвигается к Катрин. Его плотно обтянутое рейтузами колено касается ее юбки.

В центре зала возникает Лермантов с табуретом в руках.

- Будет стихи читать, - со смешком сообщает Катрин своему кавалеру. – Этот мальчишка готов всех уморить своими стихами.

Но Мишель объявляет, что будет показывать фокусы. Все оживляются и с любопытством смотрят на новоявленного факира.

Мишель стягивает со стола скатерть и влезает на табурет. Завернувшись в скатерть, как в мантию, и напустив на себя загадочный вид, он просит желающих задумывать числа, делать с ними несложные вычисления, после чего неизменно отгадывает результат, вызывая всеобщий восторг и бурные аплодисменты.

- Да вы, наверное, ясновидящий!? – удивляется Барбе Лопухина.

В карих глазах девушки сияет неподдельный восторг. В этот день Мишель Лермантов сумел поразить ее дважды: сначала трогательными стихами, а теперь – загадочной властью над числами.

Мишель в свою очередь смотрит на младшую Лопухину так, словно видит ее впервые. Взмахнув краем скатерти, он отвешивает старомодный поклон.

- Я - потомок испанского герцога Лерма. В нашем роду дар ясновидения не редкость.

- Врет, - шепчет на ухо подружке Лиза Сушкова.

- Сочиняет, - поправляет ее Барбе.

4

Первый день сентября радует солнечной и сухой погодой. Лес пропах грибами, луга – сеном, сады - яблоками. Комары и мошки исчезли вместе с летом, и лишь тонкие паутинки порой задевают лицо.

Катрин Сушкова раскраснелась, преодолев в седле версту, разделяющую их Большаково и верещагинскую Федоровку. Она приехала, чтобы позвать подругу на прогулку и обсудить совместные планы на ближайшие вечера. Может, даже удастся устроить танцы…

Катрин вбегает на веранду и натыкается на сундуки и корзины. Входит в гостиную и видит мебель в чехлах. Горничная укладывает платья в плоский дорожный ящик.

Мать и дочь Верещагины бок о бок сидят на диване, взявшись за руки, как дети, заблудившиеся в лесу.

- Вы уезжаете? Что случилось? – в недоумении останавливается перед ними Катрин.

Елизавета Аркадьевна в свою очередь удивляется.

– Разве ты не слышала о холере?

- Так это далеко, на юге, - беспечно отмахивается Катрин.

- Уже в Самаре случаи были. А тут еще такие ужасы… - Елизавета Аркадьевна прикладывает к глазам кружевной платочек.

Катрин начинает волноваться.

- Что за ужасы?

- Мы вчера были в Середниково, - поясняет Сандрин. - Елизавете Алексеевне сообщили о гибели ее брата, Николая Алексеевича Столыпина. Он был военным губернатором в Севастополе. А там давно холера. И карантин. Чернь взбунтовалась. Николай Алексеевич погиб. Это было еще в июне. Но родным сообщили только сейчас. Представляешь? Бедная старушка Арсеньева в Лавре ставила свечи за здравие своего брата, а его уже больше месяца не было в живых.

Генерал-лейтенант Николай Столыпин, герой Отечественной войны, был назначен на должность военного губернатора Севастополя в январе 1830 года.

К этому времени в приморском городе уже два года существовал карантин. Он был объявлен в 1828 году в связи со случаями чумы, имевшими место в ходе русско-турецкой войны.

С тех самых пор в тридцати верстах вокруг Севастополя стояли карантинные заслоны. Все въезжающие в город подвергались изоляции в течении двух-трех недель.

Торговля остановилась. Возникли трудности с продовольствием. Резко выросли цены. Пышным цветом расцвели контрабанда и спекуляция. Многие из карантинных чиновников стремительно богатели.

Несмотря на то, что с начала 1830 года новых случаев заболевания чумой или холерой не наблюдалось, доктора продолжали настаивать на поистине драконовских мерах профилактики.

Ухаживающие за «сомнительными» больными должны были мазать руки, ноги и лицо каким-либо маслом, а за неимением оного – дегтем или смолой. Всех, подозреваемых в болезни, включая женщин после родов, заставляли купаться в море даже в январе.

Страсти накалились, когда в марте жителям слободок запретили покидать дома, тогда как в богатых кварталах жизнь шла своим чередом. В слободках началось брожение. Матросы вооружались. Столыпин отправил к ним протоирея Гаврилова. Толпа опустилась перед протоиреем на колени. Клятвенно уверяли, что все здоровы. Просили прекратить мучения. Но Гаврилов не имел полномочий что-либо изменить и лишь просил потерпеть.

Третьего июня доведенная до отчаяния толпа ворвалась в дом губернатора, что на Екатерининской улице. Столыпина выволокли во двор и безжалостно растерзали. Полицейские разбежались от греха подальше, солдаты гарнизона стрелять по жителям отказались. К вечеру восставшие полностью контролировали Севастополь.

Спустя четыре дня боевые части 12-й дивизии генерала Тимофеева вошли в город и жестко подавили восстание.

Но слухи о случившемся уже ползли по стране. Народ боялся карантинов. Господа боялись бунтов. И все боялись холеры.

- Скоро и до нас холера дойдет, – оторвав белый платок от столь же бледного лица, говорит Елизавета Аркадьевна. – Надо срочно уезжать в Москву. Скажи это своей тете.

- Зачем в Москву? – удивленно хлопает глазами Катрин. - Там всякий сброд со всех концов империи. Если где и будет холера, то в Москве. А в деревне приезжих нет. Откуда здесь у нас холере взяться?

- Как ты не понимаешь! - восклицает Елизавета Аркадьевна и тут же, оглянувшись на горничную, переходит на шепот. – В Москве жандармы и войска. А в деревне мы совсем без защиты. Мне доложили, о чем наши мужики шепчутся. Говорят, холера господами придумана, чтобы русский народ извести. Того и гляди крестьяне бунтовать начнут. И если мы с ними в карантине окажемся, то неизвестно, что страшней: холера или народ с топорами и вилами.

Третьего сентября высочайшим повелением создается «Центральная комиссия для пресечения эпидемической болезни холеры» во главе с министром внутренних дел Закревским. Как только известие о ее создании доходит до Москвы и других регионов империи, паника многократно усиливается.

Воздух первопрестольной пропитался смесью запахов чеснока, хлорки, камфары и мускуса. На Ордынке и Басманной разворачиваются холерные госпиталя. Доктора советуют соблюдать умеренность и трезвость, есть меньше зелени и вовсе не есть плодов.

Елизавета Алексеевна Арсеньева в глубоком трауре. Она и так ходит в черном с тех пор, как овдовела, но теперь, после гибели брата – никаких кружев, только креп и черные атласные ленты на чепце.

Она причитает и крестится:

- Упокой Господи душу невинно убиенного раба твоего Николая. И ведь какая ужасная смерть… Упаси, Господь.

Она всегда боялась стать жертвой обезумевшей толпы. Была с крепостными строга, но не от природной жестокости, а из страха.

Лиза Столыпина появилась на свет в годы Пугачевского бунта. Ее родителям и ей самой невероятно повезло. Они были в Москве, когда пугачевцы ворвались в Тарханы. Не застав хозяев, схватили управляющего Злынина, накинули ему веревку на шею и собирались вздернуть. Злынин взмолился. Обещал в обмен на жизнь выдать господский хлеб. Пугачевцы опустошили амбары, а Злынина оставили в покое. Все же он человек наемный, а не барин.

Судьба дворян, не успевших или не пожелавших скрыться от бунтовщиков, была гораздо печальней. Елизавета всю жизнь с содроганием вспоминает историю Киреевых, что жили в имении Родники.

Когда пугачевцы вошли в Пензенскую губернию, глава семьи, Михаил Михайлович Киреев, отправил жену с дочерьми и малолетними сыновьями в безопасное место, а сам остался в своем имении вместе со старшим сыном.

Вскоре в Родники явился казак и велел хозяину поместья поклониться царю Петру III. Так он называл главаря бунтовщиков.

Михаил Михайлович на это дал ответ: «Петра III я видел мертвого. Был на его погребении. Присягал императрице Екатерине. Знаю, что называющий себя царем Емелька Пугачев – вор и разбойник».

Ответ гордого дворянина разозлил Пугачева. Не прошло и часа, как бунтовщики ворвались в Родники. Сына Михаила Михайловича повесили на глазах у отца, а самого хозяина поместья раздели донага, привязали за руки к пушке, а за ноги – к пушечному лафету и били нагайкой, пока не забили до смерти.

Одну из осиротевших дочерей Киреева, Варвару, одногодку Лизы, Столыпины взяли в свой дом и воспитывали в Тарханах вместе со своими детьми.

Потом Варвару выдали замуж. Сейчас она тоже бабушка. Ее внук, Святослав Раевский, уже закончил Московский университет. Он - свой человек в доме Елизаветы Арсеньевой.

- Занятия отменили! – радостным криком прерывает размышления бабушки вернувшийся из университета Мишель.

- Почему? Что случилось? – тревожится Елизавета Алексеевна.

Внук проходит в гостиную, расстегивает верхнюю пуговицу студенческого мундира и плюхается в кресло. Его глаза горят от возбуждения:

- Так ведь холера, бабушка! Разве не знаешь? Вчера какой-то студент патологического отделения прямо на лекции посинел. Ему свои же сокурсники пустили кровь и поставили пиявки. После сунули в теплую ванну. Там он и помер.

- От холеры?

- Да кто его знает! Но университет на всякий случай закрыли.

- Господи, спаси-сохрани! – крестится Елизавета Алексеевна.

На душе ее и так было тревожно, а теперь стало совсем нехорошо.

И ведь как будто нечисть какая против Миши колдует. В три года бедный мальчик остался без матери, и с отцом его не очень ладно вышло, и болел много в детстве и характером непрост.

И как же радовалась Елизавета Алексеевна, когда внук поступил в Московский университет! Ей казалось, что жизнь Мишеньки вошла в нужное русло. Что теперь можно быть спокойной за него. Он закончит университет, поступит на статскую службу, достигнет чинов и уважения в обществе, женится в конце концов...

Но не успел Миша и месяца проучиться, как все пошло кувырком. В Москве холера, а университет закрыли.

В отличие от бабушки, Мишель по поводу отмены занятий не печалится.

За пару недель учебы он уже сделал вывод, что лекции в большинстве своем скучны, а профессора отстали от жизни. Он сам, свободно читая на трех иностранных языках и имея возможность выписывать свежие издания из-за границы, порой знал больше, чем не имевшие тех же возможностей преподаватели. Не говоря уж об откровенных тупицах вроде профессора Малова.

Возможно, ему следовало ехать в Европу, как предлагал отец. Продолжить учебу в Сорбонне или Геттингене… Но бабушка так слаба, к тому же смерть ее брата… Бросить бабушку в таком состоянии Мишель не смог.

Радуясь тому, что не надо часами просиживать в аудитории, он валяется на кровати в своей комнате в мезонине.

Берет в руки гитару и начинает подбирать мелодию той самой песни, что обычно орут во все горло студенты старших курсов, когда напьются. Мелодия песни задорна, содержание - абсолютно непристойно. Мишель надеется, что бабушка глуховата и не услышит, а если услышит, то слов не разберет.

Впрочем, бренчать на гитаре ему быстро надоедает. Он подходит к книжной полке и достает еще неразрезанный том. Это роман американского писателя Фенимора Купера с загадочным названием «Последний из могикан».

Книга, естественно, на английском. Лермантов изучил этот язык самостоятельно по произведениям Байрона и Вальтера Скотта. Говорить с англичанином он вряд ли бы смог, но читает вполне бегло. Достаточно для того, чтобы понять историю, изложенную господином Купером. А история захватывающая. Она затягивает, как водоворот.

Время от времени московский студент отрывается от книги и закрывает глаза. Он представляет себя на просторах Нового Света. В его воображении родина Чингачгука удивительно похожа на Кавказ, а индейцы - на черкесских джигитов.

Мише было десять лет, когда он впервые приехал в Пятигорск. Бабушке сказали, что воды помогают от золотухи. Ему, и правда, стало лучше. Может, от воды, а может, оттого, что он очутился в этом удивительном месте, где горы, воздух и люди - все созвучно его душе.

И еще там была одна девочка. Как-то раз она вбежала в комнату и сердце Миши затрепетало, ноги подкосились. Это было так ново, так рано…

Отбросив в сторону Купера, он пытается вспомнить имя той девочки, но ничего не приходит на ум. Лица ее он тоже не помнит. Только ощущение сильной, истинной любви.

Мишель встает с кровати, идет к секретеру, что стоит у противоположной стены, садится и пишет:

Хотя я судьбой, на заре моих дней,

О, южные горы, отторгнут от вас!

Чтоб вечно их помнить, там надо быть раз.

Как сладкую песню отчизны моей,

Люблю я Кавказ.

В то время, как своекоштный студент Михаил Лермантов наслаждается чтением, музицированием и сочинением стихов, участь его не столь богатых однокашников гораздо печальней.

Все обучающиеся и содержащиеся за казенный счет студенты заперты на время карантина в здании университета. Выходить можно только на помощь медикам в холерные больницы. Там на входе поставлены бочки с красным вином. Студенты черпают его ковшами и пьют, сколько влезет. Для них это единственная радость во время карантина. Правда, потом, по возвращении в университет, их окуривают такой вонючей гадостью, что держись. От нее долго щиплет в носу, а к горлу подступает тошнота.

5

На почтовых из Петербурга в Москву мчится Александр Васильевич Сушков. Он намерен спасти своих дочерей от ужасов холерного карантина.

И как человек, и как отец Александр Сушков весьма своеобразен. Внешне – красавец брюнет. Невысокий, но складный. С горящим взором и буйными кудрями. Его яркую внешность унаследовала Катрин. А Лизет пошла в мать, урожденную княжну Долгорукову.

По натуре Александр Сушков – игрок и скандалист. Любит жить на широкую ногу, но часто оказывается без гроша. То купается в ванне с шампанским, то тащит из дома в ломбард столовое серебро.

Жена, хоть и вышла замуж за него по любви, долго такой жизни не выдержала. После ряда скандалов супруги разъехались. Доверять детей жене, которую успел возненавидеть, Александр категорически не пожелал.

В это время замужняя сестра его, Мария Беклешова, похоронила маленького сына и проливала слезы оттого, что больше не сможет иметь детей. Александр предложил ей взять на воспитание одну из племянниц. Мария согласилась. Так восьмилетняя Катиш оказалась у тетки Марии Васильевны в ее Псковском имении Федосино.

Младшую дочку, Лизу, непутевый отец сначала оставил у бабушки, а когда Лизет подросла, устроил в Смольный институт. На том и успокоился.

Прошли годы. Александр Васильевич овдовел. Он ведет разгульную холостую жизнь, играет много и крупно. Но периодически в нем просыпаются отцовские чувства.

В этот раз чувства проснулись за карточным столом. Один из игроков, член «Холерной комиссии», под большим секретом сообщил своим партнерам, что во дворец поступило донесение московского генерал-губернатора Голицына о холере в Москве. Император, не желая допустить волнений, собирается лично посетить первопрестольную. Со дня прибытия государя и до особого распоряжения Москва будет закрыта на карантин.

«Боже! - спохватился Александр Васильевич. - Катиш и Лизет сейчас в Москве!»

Он совершенно глупо проигрался, ушел домой еще до полуночи, а на следующий день полетел спасать дочерей.

Морщась от запаха хлорки и уксуса, Катрин Сушкова через силу дожевывает миндальное печенье. Ничего больше она впихнуть в себя не в состоянии, и только удивляется тому, как ее тетя Прасковья Васильевна, двоюродная бабушка Прасковья Михайловна и даже пятнадцатилетняя сестричка Лизет едят и не морщатся в такой мерзопакостной атмосфере.

Бабушка, прихлебывая капустные щи, рассказывает последние московские новости.

- Слыхали? У графа Ростопчина давеча камердинер помер. По всем приметам - холера. Но он сам виноват. Не дал доктору себе кровь отворить. И начались у него конвульсии страшные…

- Господи помилуй! – крестится тетушка. – А все же надобно признать, что холера в основном губит людей низкого сословия. Мы же как-никак, а советы докторов соблюдаем. Я, еще пока цены не взлетели, закупила мешок хлорки и два мешка чесноку.

- Не переусердствуй! – беззубо смеется бабушка. – Девица Сабурова. Знаете?

- Еще бы, - презрительно фыркает Катрин. Она терпеть не может Сабурову, оттого что та терпеть не может ее. А все из-за конногвардейца Жоржа.

- Так вот, - продолжает бабушка, отламывая кусочек от кулебяки с чесночной начинкой. - Сабурова эта так забоялась холеры, что велела голову хлорной водой себе мыть. И что же вы думаете? Облысела!

- Совсем? – удивляется Лизет.

Бабушка, продолжая жевать кулебяку, кивает.

Все смеются, а Катрин звонче всех. Разве можно придумать лучшее наказание для соперницы?

Смех прерывается, когда на пороге столовой возникает Александр Васильевич Сушков.

- Что случилось, папа́? – спрашивает Катрин.

Сушков подходит к столу и трагическим голосом объявляет:

- Собирайтесь, дочери мои. Я увезу вас из зачумленного города.

Выехать из Москвы не так-то просто. Слухи о скором объявлении карантина уже дошли до первопрестольной. Москвичи разбегаются, как перед сдачей города Наполеону. Почтовые лошади все в разгоне. Вольные ямщики запрашивают немыслимые деньги. Дорога на выезде из Москвы разбита, как поле после сражения под Бородино.

Сушков швыряет деньгами и отчаянно ругается. К вечеру он с дочерьми добирается до Завидова. На следующее утро дело доходит до драки. Катрин и Лизет всерьез пугаются, что папеньку арестуют и они, две беззащитные девушки, останутся в этой глуши одни.

Но вместо урядника на станции появляется фельдъегерь.

- Государь едет! – громогласно провозглашает он.

Пассажиры мгновенно затихают. Станционный смотритель застегивает верхнюю пуговицу мундира и вытягивается в струнку.

- Значит так, - говорит ему фельдъегерь. – Снаряди шестерку свежих лошадей с готовым ямщиком и выведи на дорогу. И людей посноровистей приставь для перепряжки. Государь задерживаться не любит!

Снаряженные лошади бьют копытами на дороге. Ямщики занимают свои места. Переговариваются, матерятся, посмеиваются. Глаза их блестят. Они желают удивить государя скоростью перепряжки и переплюнуть своих менее расторопных коллег с других ямов.

Вдоль дороги выстраивается любопытный народ: застрявшие на станции пассажиры, завидовские крестьяне во главе с управляющим имением и местным попом. Станционный смотритель держит в руках портрет царя, церковный староста – хоругвь с изображением Николая Чудотворца.

Первыми на дороге появляются егеря в зеленых киверах с белыми этишкетами. Цепкими взглядами они прощупывают толпу. Напряжение нарастает. И вот, наконец, под нестройные крики «Ура-а!» шестерка лошадей подвозит к станции открытую коляску. «Ура!» усиливается.

В коляске - двое в треуголках. Сушков с видом приближенного ко двору объясняет окружающим:

- Тот, что помоложе, с загнутыми усами – царь, а постарше и без усов – шеф жандармов Бенкендорф.

Но толком разглядеть царя никто не успевает. Всего минута – и ямщики уже сменили лошадей. Коляска трогается с места и исчезает за завесой из дорожной пыли. Где-то там, под Петербургом, дорога уже покрыта щебенкой, но до Завидова рабочие еще не дошли.

Станционный смотритель, довольный тем, что все закончилось без происшествий, возвращает портрет императора на вбитый в стену гвоздь и отдает распоряжение:

- Водки - ямщикам, шампанского – пассажирам!

Все пьют за здоровье государя императора.

После ужина Сушков усаживается за карточный стол и сразу проигрывает. Лизет в ужасе закрывает лицо ладонями.

- Я не могу на это смотреть, - лепечет она. Катрин берет ее под руку и выводит из здания станции.

Сестры обходят пруд с лягушками и кувшинками, заходят в храм Успения Пресвятой Богородицы, выходят и снова огибают пруд. Обе со страхом думают об одном и том же: отец проиграет все взятые в дорогу деньги и они навсегда останутся в этой дыре с почтовой станцией, захудалым трактиром, пятиглавой церковью и голосистыми лягушками.

С наступлением сумерек сестры вынуждены вернуться на станцию. Александр Васильевич, широко раскинув руки, идет навстречу дочерям. Он пьян и счастлив. Ему сказочно повезло. Он не только вернул проигранные деньги. Он поставил на кон первоочередное право на свежих лошадей и карта легла, как надо! Завтра на рассвете они продолжат путь.

Император прибывает в Москву и объявляет карантин. Сушковы в это время уже проехали Тверь и продолжают двигаться к Петербургу.

А знаменитый литератор Пушкин натыкается на заставы и возвращается в Болдино.

«Я совершенно пал духом, - пишет он своей невесте Наталье Гончаровой, - и право не знаю, что предпринять. Ясно, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Но не прав­да ли, вы уехали из Москвы? Добровольно подвергать себя опасности заразы было бы непростительно».

[1] Веселые вечеринки

[2] Бедный старик

ГЛАВА 3. Персидская шаль

1

Петербург. Осень 1830 года.

Напольные часы в гостиной дома Беклешовых мелодичным боем отмечают каждые четверть часа. Николай Сергеевич в домашнем халате и шлепанцах не спеша раскладывает grand’patience. Мария Васильевна, опустив на колени пяльцы, с умилением смотрит на супруга. Она так долго не видела его, что никак не может наглядеться.

Они обвенчались двенадцать лет назад. Псковский дворянин Николай Беклешов уже тогда был полковником, героем Отечественной войны, участником сражений под Кульмом, Лейпцигом, Парижем. После женитьбы он перешел на гражданскую службу в министерство юстиции.

Единственный ребенок Марии и Николая умер в младенчестве. Мария Васильевна надеялась найти утешение, воспитывая племянницу. Но Катрин, подрастая, стала проявлять характер упрямый и независимый. А в семнадцать лет возомнила себя la femme fatale[1] и совершенно отбилась от рук.

Воевать с воспитанницей Марии Васильевне приходится в одиночку. Николай Сергеевич последние два года почти безвылазно находится в городе Велиже Витебской губернии. Он послан туда по велению императора с очень важным заданием: расследовать дело об убийстве иудеями христианского ребенка.

Велижское дело – одно их тех, от которых волосы встают дыбом.

Тело трехлетнего мальчика нашли пронзенным во многих местах чем-то вроде гвоздя. Невероятно, но эту смерть накануне пасхи предсказала гадалка. Другая гадалка указала на дом одного богатого еврея и прилюдно объявила, что в этом доме скоро свершится убийство. Потом, уже в ходе следствия, она стала утверждать, что сама привела мальчика в этот дом и видела, как его истязали иудеи. На вопрос «зачем им это надо?» женщина отвечала как о чем-то само собой разумеющемся: «Жиды добавляют христианскую кровь в свою мацу».

Евреи, естественно, все обвинения отрицают. Православные Велижа готовы вершить самосуд. Власти проводят аресты. Более сорока евреев, мужчин и женщин, старых и молодых схвачены, закованы в кандалы и брошены в одиночные камеры до выяснения обстоятельств[2].

Среди них - тринадцатилетний Янкель Аронсон. Подросток не вынес заключения и скончался. Представители еврейской общины отправились в Петербург. Обратились к председателю департамента гражданских и духовных дел Государственного совета Николаю Мордвинову. Тот представил копию жалобы государю. Николай Павлович наложил резолюцию: «послать флигель-адъютанта для смотрения за порядком следствия и донесть, что откроет».

В результате флигель-адъютант генерал-майор Павел Сергеевич Шкурин и статский советник Николай Сергеевич Беклешов, наделенные особыми полномочиями, отправились в Велиж. Два года они допрашивают свидетелей и подозреваемых. Дело запутывается все сильнее. Сорок евреев по-прежнему сидят в остроге. Их надежда на освобождение падает с каждым днем.

Беклешов за время следствия только дважды вырвался домой, на именины жены. А Мария Васильевна дважды ездила к нему в Велиж. В одну из поездок она брала с собой племянницу. Так Катрин Сушкова оказалась в Витебской губернии и была представлена Павлу Шкурину.

Сорокалетний холостой генерал с первого взгляда пленился черноокой красавицей. Мария Васильевна смекнула, что лучшего жениха для племянницы не найти.

Карьера Павла Шкурина пошла в гору во время Отечественной войны. На Бородинском поле он, двадцатидвухлетний поручик, оказался старшим по званию среди кавалергардов разных эскадронов проскакавших в пылу боя до ручья Семеновки. За ручьем стояла французская кавалерия, намного превосходящая по численности сбившихся в кучку русских кавалергардов. Понимая, что другого пути к спасению нет, Шкурин дал команду атаковать. От неожиданности неприятель отступил. Кавалергарды с небольшими потерями вернулись в полк. Поручик Шкурин принял командование эскадроном.

Во время европейского похода Шкурин состоял при графе Беннигсене, затем был адъютантом Барклая де Толли, а с 1818 года он - флигель-адъютант в свите Николая I.

Расследование еврейского дела оказалось для Шкурина задачей посложнее кавалерийской атаки. Чем больше он выслушивал показаний, тем запутывался сильнее.

Да еще, как назло, в самый разгар следствия он повстречал юную красавицу Катиш. А после ее отъезда из Велижа совсем потерял покой. Просматривает бумаги по делу – а видит ее черные глаза. Допрашивает евреев – а слышит ее чарующий голос.

Шкурин еле-еле дождался вызова в Петербург. Раньше он считал себя человеком не созданным для женитьбы, но теперь его решение просить руки мадемуазель Сушковой так же твердо, как и желание отправить евреев в Сибирь.

В столице Шкурин первым делом идет во дворец, а вечером того же дня - к Беклешовым.

Генерал сидит в кресле рядом с хозяином дома, курит предложенную ему сигару, говорит о политике, а сам то и дело поглядывает на притаившуюся в другом конце гостиной Катрин.

Она делает вид, что читает, но, разумеется, видит страдания генерала и про себя посмеивается над ним.

Беклешов этой игры не замечает. Его гораздо больше интересуют польские дела. Он хочет узнать последние новости от человека, только что вернувшегося из дворца.

- Что слышно о Константине? Неужели Великий князь погиб?

- Константин бежал из Варшавы, - отвечает Шкурин. – Его местонахождение до сих пор не известно. Слаб оказался Константин. Не зря он в свое время отказался от престола.

- И что теперь?

- Ничего хорошего. По всей Польше убивают русских. Но скоро паны пожалеют, что на свет родились. Николай, в отличие от брата, умеет быть беспощадным. По его приказу Дибич уже стягивает войска для решительного броска на Варшаву.

- Моя кухарка слыхала, - встревает в беседу Мария Васильевна, - поляки в Неву холеру подсыпали. Неужто правда?

Шкурин сердито хмурит брови.

- Руки коротки. Да и новый губернатор не допустит.

При упоминании о губернаторе Мария Васильевна мгновенно забывает о холере.

- Ах, да, - улыбается она, - наш губернатор, Петр Кириллович Эссен, милейший человек. Послезавтра он дает бал в своем доме на Большой Морской. Вы будете?

Вертикальные морщины на высоком лбу Шкурина разглаживаются. Он всем корпусом поворачивается к Катрин и игриво улыбается, подергивая косматыми бровями.

- Если мадемуазель пообещает мне мазурку, непременно буду.

Катрин делает вид, что увлечена чтением.

- Вы что-то мне сказали, Павел Сергеевич? – удивленно хлопает глазами она.

Генерал встает, подходит к дивану и с легким поклоном щелкает каблуками.

- Позвольте мне иметь удовольствие танцевать с вами мазурку, мадемуазель Катиш.

«Боже! – думает Катрин. – Этого еще не хватало».

Она не раз танцевала со Шкуриным в Велиже. Но лишь потому, что там не было других кавалеров. Она имела возможность убедится, что генерал танцует, как медведь. Но отказать по бальному этикету можно только в том случае, если уже принято приглашение другого мужчины. Или тогда уж вовсе не танцевать.

Но так не хочется пропускать мазурку! И она еще не ангажирована. Что делать? Может, соврать, что все танцы расписаны, а потом на балу подцепить кого-нибудь помоложе? Но тетушка смотрит так, словно читает ее мысли. И Катрин покорно вписывает имя генерала в свое карнэ.

Сорокалетний Шкурин старым себя не считает. Несмотря на лысину и лишний вес, он пользуется успехом у женщин. Его римский профиль и дерзкий взгляд в сочетании с генеральскими эполетами привлекают немало дам. Было время, он менял любовниц, как перчатки. Но теперь ему не нужен никто, кроме восемнадцатилетней Катиш Сушковой.

На балу у губернатора Шкурин гордо задирает подбородок и выпячивает грудь, когда ведет свою избранницу на променад, открывающий тур мазурки.

С юношеской прытью он подскакивает в такт музыке и стучит каблуком о каблук. Но его лысина предательски лоснится от пота, а исполняя pas de pigeon[3] он трясет эполетами так, что Катрин становится за него неловко.

Волей-неволей вспоминает она, как в первый месяц весны в этом же зале танцевала мазурку с Александром Хвостовым. Какой замечательной они были парой! Безо всяких усилий они чувствовали каждое движение друг друга. А как весело им было болтать в перерывах между фигурами!

Сейчас Александр служит в Российской миссии в Персии. Перед отъездом он признался Катрин в любви. Сказал, что надеется по возвращении получить повышение в чине и тогда осмелится просить ее руки. Она в ответ уклончиво промолчала. Ей нравится Хвостов. Но скорее, как друг. С ним легко и спокойно, но и только…

А ей хочется страстей, как во французских романах. Она мечтает встретить своего властелина. Того, кто заставит удивляться ему, унижаться перед ним, смотреть его глазами, жить его умом, слепо верить ему во всем. Вот какой мужчина ей нужен!

Разумеется, это не Шкурин.

На стульях между фигурами Шкурин протирает платочком потное лицо, прячет платочек в карман и говорит Катрин:

- А ведь все считают, что я на вас женюсь.

- Какая глупость! – смеется она. – Как могу я выйти за вас, если вы для меня как… дедушка.

- Да как вы смеете! Какой я вам дедушка!

Шкурин багровеет. Взгляд Катрин выражает святую невинность.

- Не понимаю, отчего вы так разволновались, - говорит она. - Мой дедушка – почтенный человек. Сравнение с ним вовсе не обидно. Я очень уважаю дедушку, и с таким же уважением отношусь к вам.

Шкурин отводит Катрин к тетушке и покидает бал.

- В чем дело? – пытает воспитанницу Мария Васильевна.

Катрин не отвечает. Смотрит в пол, а сама еле сдерживается от смеха.

С тех пор Шкурин больше не танцует с Катрин, но к Беклешовым ездит регулярно. Доказать строптивой девице, что он никакой ей не «дедушка» стало для него делом чести. Он вел кавалергардов в атаку на Бородинском поле, он был одним из тех, кто покорил Париж. Так неужели он не добьется расположения капризной красотки? Тем более, что вся родня Катиш на его стороне.

В один из вечеров после ухода Шкурина Мария Васильевна сажает Катрин перед собой и строго говорит:

- Такие женихи, как Шкурин на дороге не валяются. Будь с ним поприветливей, и он тут же сделает официальное предложение. Станешь женой флигель-адъютанта. Будешь танцевать в Аничковом дворце.

Катрин делает страдальческое лицо.

- Не хочу я за него замуж. А вы… Если я вам надоела, если хотите меня за первого встречного, лишь бы из дому вон… То так и скажите… А не врите, что я буду счастлива со стариком!

Катрин плачет. Мария Васильевна морщится. Слезы племянницы кажутся ей фальшивыми. Она уверена, что все это – блажь, что взбалмошной девице нравится мучить влюбленного генерала, а заодно и родственников, желающих обеспечить ей безбедную жизнь и положение в свете.

Катрин в ярости. Она со стуком закрывает дверь своей комнаты и достает из тайника украденную у дядюшки сигару.

Подражая дядюшке, обрезает кончик сигары перочинным ножом и раскуривает от пламени свечи. Потом, набравшись смелости, подносит сигару ко рту, сжимает губами, вдыхает дым. Она кашляет, но не сдается. Она никогда не курила раньше, но теперь ей это необходимо. Иначе она сорвется, наговорит лишнего и тогда тетушка запрет ее в доме до конца сезона. Хуже этого не может быть ничего. Она согласна даже танцевать со Шкуриным, но не сидеть в четырех стенах без музыки, танцев, нарядов и мазурочной болтовни.

До Катрин доносится странный шум. Чужой грубый бас. Всхлипы тетушки. Быстрые шаги лакея. Очевидно, в доме что-то не так. Катрин тушит сигару и выходит в гостиную.

Она видит незнакомого человека в черной шинели с оранжевыми полицейскими шнурами, плачущую Марию Васильевну, растерянного Николая Сергеевича и лакея с нюхательной солью и стаканом воды.

Глаза Катрин расширяются до размеров вселенной.

- Что происходит? – спрашивает она.

- Это его дочь… - Николай Сергеевич показывает на нее городовому.

Полицейский переводит на девушку профессионально бесстрастный взгляд и говорит то, что, по всей видимости, уже успел сообщить Беклешовым:

- Я уполномочен сказать, что дворянин Александр Васильевич Сушков был арестован за буйство в церкви, доставлен в острог и там скончался. Тело можете забрать, когда пожелаете. Примите соболезнования, мадемуазель.

Катрин в черном траурном платье сидит в своей комнате за письменным столом и курит привычную уже сигару.

Сегодня ее отец, Александр Васильевич Сушков, предан земле. Любила ли она его? Сказать сложно. В ее памяти отец всплывает то орущим, то пьяным. Она видит, как он замахивается на мать, как выгребает из шкатулки ее фамильные драгоценности, чтобы расплатиться с карточными долгами.

Катрин открывает дневник и пишет:

«Неожиданная, одинокая, несчастная кончина моего отца вероятно искупит перед милосердным господом много того, в чем он был виноват перед моей матерью; по крайней мере я на это надеюсь и об этом молюсь».

А еще Катрин злилась на отца за то, что отдал ее тетке при живых родителях. Злилась раньше, но не теперь. Она больше не имеет права на него злиться. Ведь он сделал ей бесценный прощальный подарок. Своей смертью избавил от брака со Шкуриным. Пока длится траур, свадьба немыслима. А что будет дальше, загадывать рано…

Катрин пугается: вдруг после скандала с отцом никто не возьмет ее замуж? Буйство в церкви, смерть в тюрьме – светские сплетники об этом не скоро забудут.

Катрин смотрит в зеркало и сама успокаивает себя: «Хвостов возьмет. Он от своего слова не откажется».

Впрочем, Хвостов - это запасной вариант. Катрин верит, что еще встретит настоящего Героя своего романа. Ведь ей всего восемнадцать лет и она красавица. Не зря же ей дали прозвище «Miss Black Eyes».

2

Петербург. Зима 1833 года.

Три года прошло со дня смерти Александра Васильевича Сушкова. Эпидемия холеры закончилась. Шкурин больше не появлялся. До Катрин доходили слухи, что он заболел.

Некоторое время Катрин казалось, что Герой ее романа - поручик лейб-гвардии конного полка Николай Головин. Она встретила его на одном из столичных балов и без особого труда покорила. Влюбленный Головин ангажировал ее на все танцы и каждый вечер ездил в дом Беклешовых.

Катрин решила нового поклонника испытать. Создать препятствия, которых не было, и посмотреть, на что он готов во имя любви. Она уверила Николя, что ее тетушка – сущий монстр и никогда не даст согласия на их брак.

Головин старательно подлизывался к Марии Васильевне. Интересовался ее деятельностью в попечительском совете псковского детского приюта. Играл с ней в вист и специально проигрывал.

Катрин очень скоро надоело смотреть, как ее поклонник играет с тетушкой в карты. Как будто Николя приходит к тетушке, а не к ней. Она сказала Головину, что его усилия бесполезны, что они должны расстаться, и что разлука с ним для нее равносильна смерти. Николя поспешил ее успокоить. Предложил венчаться тайно и подготовил побег.

Катрин добилась, чего хотела. Но Головин испытания не прошел. Он стал ее рабом, а она мечтает о властелине. И потому в день планируемого побега несчастный Головин получил записку следующего содержания:

«Забудьте меня, разлюбите меня, но только не презирайте и не считайте меня кокеткой. Будьте счастливы, а я надеюсь, что мне не долго остается жить».

Последняя фраза, как и было задумано, напугала несчастного Николя. Он сломя голову помчался к Беклешовым. Катрин сказалась больной. Головин проявил настойчивость. Он добился встречи с возлюбленной. Сказал, что вынужден по службе уехать в Вильно, и умолял ее подождать всего один год. Через год он что-нибудь придумает, и они навеки будут вместе.

Катрин обещала. Почему не обещать? А потом она поехала в Москву на свадьбу кузины. И там, в Москве, встретила Лопухина. Стройный и галантный, то робкий, то настойчивый, Алексис совершенно вытеснил из головы Катрин последние воспоминания о Головине. Алексис, конечно, штатский и не тянет на роль «властелина», но вполне подходит для того, чтобы связать с ним свою судьбу.

Проблема в том, что Алексис в Москве, а она теперь в Петербурге. Летом он, несомненно, был страстно влюблен. Осенью Александра Верещагина в своих письмах передавала от него поклоны. А сейчас зима. Сандрин прислала письмо, а в нем ни строчки про Лопухина. Катрин сломала голову, пытаясь понять, что это означает.

Декабрь. За окнами темно и снежно. Мария Васильевна ждет свою обычную компанию для игры в вист. Гости запаздывают, по-видимому, из-за метели. Николай Сергеевич сотый раз кряду раскладывает гранд пасьянс. Лизет, как обычно, перебирает клавиши. Катрин устроилась у камина с томиком Констана в руках. Читает про бессердечного Адольфа, а думает об Алексее Лопухине.

В передней звякает колокольчик. Должно быть, гости. Но нет. Лакей подает на серебряном подносе письмо.

Мария Васильевна раскрывает лорнет и вслух зачитывает:

- Из Москвы. От сестры моей Прасковьи.

Лиза, прекратив бренчать, поворачивается на банкетке.

- Какие новости?

Мария Васильевна распечатывает письмо и водит стеклами по бумаге. Оглашает передаваемые приветы, сообщает последние московские сплетни. Потом затихает и глаза ее лезут на лоб.

- Боже правый! – охает она. - Пять тысяч душ!

- Что за души? - Николай Сергеевич впервые за вечер отрывается от пасьянса.

- Помните Алексея Лопухина? Того, что к нам в Москве ездил. С Катрин cher amour[4] крутил. Его отец скончался. Алексей получил наследство.

- Ого! Завидный жених!- ехидно восклицает Лизет.

Все смотрят на Катрин. Она роняет книгу.

- Ты знала, что он так богат? – строго спрашивает Мария Васильевна.

- Я ничего не знала, - оправдывается Катрин. - Ни про отца его, ни про наследство. Сандрин мне об этом не писала. Она вообще давно не писала о Лопухине. И не надо на меня так смотреть. Алексис уже давно про меня забыл. Наверное…

- А ты напомни, - требует Мария Васильевна. – Передай через подругу поклон. Напиши, что вспоминаешь о нем, что видела во сне. Приплети что-нибудь сентиментальное. Впрочем, кого я учу? Ты получше меня умеешь дурить головы мужчинам.

Катрин в кои-то веки согласна со своей опекуншей. Но все же делает большие глаза.

- Как же так, тетушка? Вы же были против Лопухина. Говорили, что он слишком молод для меня. Разве теперь он стал меня старше?

Мария Васильевна смотрит на нее с укоризной.

- Я говорила, что ты глупа. И, похоже, все еще не поумнела. Когда речь идет о пяти тысячах душ, чин и возраст их обладателя значения не имеет. Грех не попытаться, даже если шансы невелики. И не затягивай. Пиши письмо. Там, в Москве, барышни тоже, небось, не дремлют.

Катрин отправляет письмо Верещагиной. Пишет о том, что не может забыть Лопухина. Спрашивает о нем так, будто о наследстве ей ничего не известно. И с замиранием сердца ждет ответа.

В это время, как нарочно, в Петербурге появляется подзабытый Николай Головин. Год прошел. Он верен своему слову и готов жениться.

Катрин в полном смятении. Она навзничь лежит на постели и смотрит в темноту. Кровь в ее голове пульсирует, разрывая виски.

«Алексис или Николя? Кого из них предпочесть? Оба милые, умные, симпатичные. Николя – военный, Алексис – штатский. Николя служит в Вильно, Алексис – в Москве. Николя хоть сейчас под венец… А про Алексиса вообще ничего не известно… Но Николя – тряпка. Даже предложение он сделал как-то вяло… А у Алексиса пять тысяч душ… Но, возможно, он давно меня разлюбил… Вот Хвостов меня не разлюбит. И он мне нравится больше, чем Николя… Но он в Персии… Да тут с ума сойти можно!»

На следующий день за завтраком Катрин бледна до синевы и не может проглотить ни крошки. Тетушка сердится, но, приглядевшись, замечает темные круги под глазами воспитанницы и гонит ее в постель.

В это время с визитом является Головин. Мария Васильевна объявляет ему, что Катрин больна и видеть ее невозможно.

Головин не слишком расстраивается. Его влюбленность уже перегорела. Год назад он дал обещание и, как честный человек, готов жениться. Но раз его отказываются принять, это меняет дело.

Он просит передать Катиш пожелание скорейшего выздоровления, сообщает, что завтра отбывает к месту службы и со спокойной душой навсегда покидает дом Беклешовых.

- Головин уехал в Вильно. Забудь о нем, - говорит Мария Васильевна лежащей пластом на кровати воспитаннице.

- Мне все равно, - чуть слышно произносит Катрин и закрывает глаза.

Мария Васильевна начинает волноваться. Она посылает за домашним врачом.

Доктор Шишкин пьян, как всегда. У него мясистый нос, жесткие усы и бородка клинышком. Но носу – пенсне, в глазах – выработанное годами сострадательное выражение. С пациенткой он сюсюкает, как с младенцем.

- Ну-ка, ну-ка, деточка, покажи мне язычок. А теперь посмотрим, какие у нас глазки.

Доктор оттягивает пальцами нижние веки Катрин и качает головой:

- Ой-ей-ей!

- Что? Что такое? – тревожится Мария Васильевна.

Доктор Шишкин рассматривает белки глаз пациентки и загадочно молчит. Затем правой рукой берет больную за запястье, а левой достает из кармана жилета брегет. Считает пульс, сбивается, начинает сначала.

- Что там? Что? – снова спрашивает Мария Васильевна.

Доктор прячет часы в нагрудный карман, поворачивается к тетушке и объявляет:

- У больной сердцебиение. Давать рвотное три раза в день. Пусть все лишнее выйдет из организма. И, разумеется, постельный режим.

Закончив с пациенткой, доктор Шишкин проходит в гостиную. Выкуривает предложенную Николаем Сергеевичем сигару, распивает с ним бутылочку коньяку, потом долго разыскивает свой саквояж с медицинскими инструментами и, пошатываясь, покидает дом Беклешовых.

Катрин под строгим контролем Марии Васильевны выполняет все назначения врача. Но ей становится только хуже. Она уже не может встать без помощи горничной. И ее без рвотного тошнит от одного вида пищи.

Тетушка зовет другого лекаря. Немца по фамилии Миллер. Новый доктор трезв, сухощав и вместо пенсне пользуется моноклем.

- Тяжелый случай, - выносит приговор Миллер, едва взглянув на больную.

Уверенным движением он берет ее руку в свою, прокалывает указательный палец иглой и сжимает до тех пор, пока не выдавливает капельку крови. Потом долго рассматривает эту капельку сквозь монокль, промокает хлопчатой бумагой и выносит заключение:

- У больной малокровие. Рвотного ни в коем случае не давать. Поить зельтерской водой. Кормить микстурой. Рецепт микстуры я сейчас выпишу.

Весна 1834 года.

Микстура доктора Миллера весьма противная. Тягучая, темно-коричневого цвета, одновременно и сладкая и горькая на вкус.

Катрин лежит пластом, смотрит в потолок и сама себя жалеет.

Восемнадцатого марта ей исполнилось 22 года, а она, мнившая себя роковой красавицей, не только не вышла замуж, но и жениха не имеет. Головин уехал. От Лопухина нет вестей. Самое ужасное то, что она даже не влюблена. Она ждет Алексея, но без трепета. Ее сердце бьется ровно, как метроном.

Может, это действие микстуры немецкого доктора? А может, она стала стара для любви, и ей, как пушкинской кокетке, пора уже злословить?

Входит Лизет, здоровая и веселая. Впервые она выглядит лучше старшей сестры.

- Хвостов приехал, – говорит Лизет, прихорашиваясь перед зеркалом. - Загорелый, как настоящий перс.

- А мне почему не сказали?! - Катрин садится в кровати.

- Ты больна, - пожимает плечами Лизет. – У тебя постельный режим.

- Ничего подобного! – Катрин сбрасывает с себя одеяло и неожиданно окрепшим голосом зовет горничную. - Танька!

3

Александр Хвостов навсегда запомнил первый день 1829 года. В этот день его отец, Василий Семенович Хвостов, гдовский помещик, тайный советник и сенатор, давал новогодний бал. В этот день Александр встретил Катиш Сушкову и влюбился раз и навсегда.

Он тогда еще чувствовал слабость после тяжелой болезни, но не это его угнетало.

С детства Александр Хвостов мечтал о военной славе. Пятнадцатилетним поступил на службу в лейб-гвардии Московский полк. Затем служил в пехотных полках в Выборге и в Старой Русе. За четыре армейских года привык к военной дисциплине и военному мундиру. Привык исполнять приказы и жить по уставу. Другой жизни для себя Александр не представлял.

И вдруг из-за болезни он был вынужден в девятнадцать лет просить об отставке. Ему казалось, что жизнь загублена. Что он – несчастный неудачник, недостойный носить гордую фамилию Хвостовых.

Разумеется, вести праздную жизнь недоросля Александр не собирался. Едва поправившись, он поступил на службу в Санкт-Петербургский почтамт. Служба, как служба, не хуже других. Здесь тоже получают чины и делают карьеру. Но Александр сразу понял, что почта не для него. Изо дня в день сидеть в одной и той же комнате, выполнять одни и те же действия ему было невообразимо скучно. А может, им овладел тот самый сплин, о котором господин Пушкин упоминал в первых главах тогда еще незаконченного романа в стихах?

Так или иначе, Александр будучи по натуре человеком общительным и прекрасным танцором, в ту зиму не появлялся на балах, предпочитая одиночество - компании, а чтение - танцам.

Но первого января ему поневоле пришлось выбраться из своей берлоги. Бал давали его родители. Отец и мать желали, чтобы вся семья была в сборе. Александр их желанию уступил.

В зеленом с черным мундире чиновника почтового ведомства Александр вместе с родителями приветствовал гостей. Он был со всеми вежлив, но и только. На заинтересованные взгляды хорошеньких барышень внимания не обращал. Никого из них не пригласил на танец. Стоял, скрестив по-наполеоновски руки, и терпеливо ждал, когда бал закончится, и он сможет с чистой совестью удалиться в свой кабинет.

Какая-то барышня, проходя мимо, шепнула своей подруге, но так, чтоб он тоже услышал:

- Александр Хвостов строит из себя Чайльд Гарольда.

«Глупые, - подумал Александр. – Ничего они в жизни не понимают».

Хозяйка бала, Дарья Николаевна Хвостова, внимательно следила за происходящем в зале. Ей очень хотелось, чтобы бал удался и никому не показался скучным.

- Саша́, - сказала она сыну, - начинается мазурка, а юная Катиш Сушкова одна. Это ее первый бал. Он для всякой девушки очень важен. Будь любезен, пригласи ее танцевать.

Александр послушно взглянул, куда показывала мать. Увидел тоненькую, почти прозрачную девушку в белом кисейном платье с огромным бантом на груди. Вытягивая шею, она со страхом и надеждой озиралась вокруг. Ее черные глаза казались бездонными.

Потом они не раз встречались на балах. Танцевали кадриль и мазурку. На глазах Александра робкая девочка превращалась в светскую даму. Вокруг нее всегда крутились кавалеры. Лощеные франты, сановники и, самое ужасное, гвардейские офицеры. Хвостов не мог не заметить, как оживляется Катрин при виде золотых шнуров и эполетов. В эти минуты он особенно страдал оттого, что офицер из него не вышел, и ему до самой смерти придется перебирать бумаги на Почтамте.

В конце зимы весь Петербург обсуждал ужасную гибель Грибоедова в Тебризе. Персидский принц Хозрев-Мирза прибыл в столицу Российской империи улаживать дипломатический скандал. По слухам, он от имени своего деда, персидского шаха, преподнес Николаю I огромный, желтый, чистой воды алмаз с гравировкой, выполненной арабской вязью.

Внутри Александра Хвостова словно вспыхнул свет: вот оно! Вот то поприще, что ничем не хуже военного. Даже лучше. Ведь на дипломатической службе он сможет в полной мере проявить и свой природный дар красноречия и совершенное знание английского языка.

Александр оставил Почтамт и перешел на службу в Коллегию иностранных дел. Спустя год он был направлен переводчиком и вторым секретарем в российскую миссию в Персии.

Перед отъездом он признался Катиш Сушковой в любви. Сказал, что как только вернется, будет просить ее руки. Разумеется, если она все еще будет свободна. Она промолчала. Она не обещала ждать, но и не сказала, что его надежды напрасны.

Спустя три года Хвостов вернулся в Петербург. Но только для того, чтобы получить новое назначение. Если Катиш согласна, они быстро обвенчаются и вместе уедут в ту страну, куда направит его начальство. Скорее всего, это будут Соединенные Штаты Америки.

Горничная Танюша со шпильками, зажатыми в губах, укладывает густые черные волосы Катрин Сушковой.

«Надо же, Хвостов приехал, а я так ужасно выгляжу, - думает Катрин. – Ни за что бы не хотела в таком виде показаться Лопухину. А Хвостов мне любой будет рад. Его Бог послал, чтобы вернуть меня к жизни».

Танюша чихает. Шпильки падают на пол.

- Корова криворукая! – сердится на нее Катрин.

- Щас-щас, барышня, - лепечет девка, подбирая шпильки. – Я все быстро сделаю. Даже лучше сделаю, чем мусье.

Танюша пыхтит, укладывает на затылке косу и старательно закрепляет шпильками. Впервые за время болезни Катрин смотрит на себя в зеркало без отвращения.

- Вот ведь можешь, когда захочешь, - говорит она горничной, встает и подходит к дверям, ведущим в гостиную.

Из-за дверей доносится голос Николая Сергеевича.

- Вот скажи мне, Александр Васильевич, будет новая война с Персией или нет?

Другой голос, знакомый до дрожи, отвечает:

- Маловероятно. Николай не стал мстить за убийство Грибоедова. Фетх-Али-Шах его решение оценил. Однако, действия Великобритании…

Катрин распахивает двери. Хвостов замолкает на полуслове. Он оборачивается, вскакивает, идет навстречу Катрин.

- Мадемуазель Катиш, мне сказали, вы не здоровы…

Катрин протягивает руку для поцелуя.

- Я была больна. Теперь мне намного лучше.

- Обычная девичья истерика, - высказывает свое мнение Мария Васильевна. – Замуж ей надо, вот что.

Бледные щеки Катрин розовеют. Хвостов тоже смущен. Он мгновенно меняет тему:

- А ведь я привез вам подарки!

Он вытаскивает в центр гостиной объемный баул и с ловкостью фокусника начинает извлекать из него яркие ткани.

- Боже! – ахает Мария Васильевна. – Настоящий кашемир!

- Даже лучше, - заверяет Хвостов. - Это персидские шали из Кермана.

Алую шаль он преподносит Катрин, желтую – Лизе, зеленую – Марии Васильевне, а для Николая Сергеевича достает из баула пестрые туфли с загнутыми носами.

- Это что? Огурцы? – удивляется Лизет, рассматривая узор на шали.

- Это не огурцы, - поясняет Хвостов. – Это глаза. Персы верят, что этот древний узор защищает от дурного глаза.

- Чего-чего, а дурных глаз у нас в столице хватает, – замечает Мария Васильевна. – На меня тут недавно старуха Голицына так смотрела…

Николай Сергеевич меняет свои штиблеты на восточные туфли и вытягивает вперед ноги.

- Я теперь, как султан.

Катрин наворачивает один конец шали на правую руку и, пропустив полотно за спиной, берет свободный конец левой рукой.

- Ну, как я вам? – крутится она перед Хвостовым.

Белое платье, черные волосы, алая шаль… У Александра перехватывает дыхание. Вдруг Катрин теряет равновесие. Хвостов бросается к ней, подхватывает, ведет к кушетке, помогает сесть.

- Голова закружилась. Я все же слишком слаба, - виновато улыбается Катрин.

- Я, верно, вас утомил. Я пойду, - говорит Хвостов.

- Не уходите, - просит Катрин. – Посидите с нами. Расскажите про Персию. Вы, наверное, видели много интересного.

Хвостов садится в кресло и рассказывает о восточных базарах, экзотических кушаньях, замках, построенных в те времена, когда га земле еще не было не только Петербурга, но и Москвы.

- А, правда, там женщины ходят накрывшись тканью с головой? Так, что даже лица не видно? – спрашивает Лизет.

- Лицо видно, и кисти рук. Все остальное скрывает чадор. Так пророком Мухаммедом предписано.

- И что, - поражается Катрин, - никто не видит их прически? А талию? А декольте?

- Муж видит, - улыбается Хвостов.

Катрин в ужасе закатывает глаза.

- Зачем жить, если тебя никто не видит? Я бы такой жизни не перенесла.

4

Хвостов отмеряет прописанную доктором Миллером порцию лекарства и подает серебряную стопку Катрин. Она пьет, морщится, промокает салфеткой губы.

- Как надоело мне пить эту гадость.

- Но, похоже, она идет вам на пользу, - говорит Александр. – С каждым днем цвет вашего лица все свежее.

- Вы мне льстите, - смеется Катрин.

- Вы стали чаще смеяться. Верно, благодаря микстуре.

- Благодаря вам, Александр. Вы так много возитесь со мной.

Хвостов смущенно улыбается, но вдруг мрачнеет:

- Это правда, что у вас есть жених с пятью тысячами душ? – спрашивает он.

Катрин в растерянности.

- Кто вам сказал?

- Лизет.

- Я ее убью!

- Так это правда?

- То, что мой знакомый получил наследство – правда, то, что он мой жених – наглая ложь!

Катрин и Александр смотрят в глаза друг другу. Внутри Катрин что-то екает. Она думает: «Если Хвостов сейчас сделает мне предложение – скажу «Да».

Он молчит. Отводит глаза. Встает и берет с полки толстую книгу, на обложке которой написано: «James Fenimore Cooper, The Pioneers, or The sources of the Susquehanna[5]».

- Вам почитать?

Катрин кивает.

- По-русски или по-французски?

Книга на английском языке. Катрин его не знает. Хвостов умеет бегло переводить.

- По-французски, - просит Катрин. По праву больной она ложится на кушетку.

Александр садится в кресло у окна и раскрывает книгу на странице, заложенной закладкой.

Он читает старательно, но без особого выражения. Его мягкий, приятный голос звучит успокаивающе. Катрин закрывает глаза. Она почти дремлет. В полусне ей мерещатся вигвамы среди синих озер.

«Если люди его племени праздновали и веселились и считали скальпы врагов, скальпы эти висели на шесте Чингачгука».

Катрин открывает глаза, подпирает голову рукой и смотрит на Хвостова.

- Когда вы уезжаете в эту дикую страну?

- Фрегат из Петербурга отправится через месяц. Но почему же дикую? Америка уже не та, что во времена Чингачгука. Там даже есть железные дороги на паровой тяге, каких мы еще не имеем. В задачи нашей миссии, кроме всего прочего, входит изучение состояния науки, ремесел и промышленности этой быстро развивающейся страны. Простите, я увлекся. Вам наверное, не интересно.

- И как долго вы пробудете в Америке? – спрашивает Катрин.

- Как прикажут. Продолжим читать?

- Да, пожалуйста.

Катрин снова ложится на кушетку. Хвостов тихим, монотонным голосом переводит с английского на французский роман о далекой заокеанской земле.

«Какой он милый, - думает Катрин. – Как жаль, что он для меня – только друг».

Трехмачтовый фрегат, груженный пенькой, железом и свечами, огибает стрелку Васильевского острова и проходит под разведенным Исаакиевским мостом. Александр Хвостов стоит на палубе и мысленно прощается с еще не проснувшимся Петербургом.

Где-то там, за Адмиралтейством, в доме своей тетушки спит Катиш Сушкова и видит во сне своего богатого жениха.

Сделать ей предложение Хвостов не решился. Ведь даже, если свершится чудо и она скажет «да»… Даже в этом случае он не сможет взять ее с собой. Она, действительно, больна и два месяца в океане не вынесет. А сколько он пробудет в Новом Свете, знает только Бог и начальство. В любом случае это годы…

Когда он вернется, Катрин, наверняка, будет замужем. Возможно, даже родит ребенка. Она по-прежнему будет блистать в Петербурге, или переедет в Москву, или поселится в сельской глуши. Он, конечно, заедет ее навестить и поздравить…

Парусник уже миновал Кронштадт и по водам Финского залива рвется в открытое море. Александр спускается в каюту и достает документы, которые взял с собой. Впереди у него два месяца в океане. За это время он должен изучить все аспекты экономики и политики Соединенных Штатов Америки. А о Катиш Сушковой он думать себе запретил.

Катрин просыпается, потягивается, садится на кровати. Вспоминает, какое сегодня число, и ахает. Хвостов уже за пределами Российской империи. Она знает, что стоило ей сказать одно слово… Даже не сказать, а бросить взгляд, дать любой знак… И была б она сейчас женой второго секретаря Российской миссии в Соединенных Штатах Америки и плыла бы вместе с мужем через океан. Она этого не сделала. Почему? Кого она ждет? Алексея Лопухина с его пятью тысячами душ? Или того, кто превратит ее жизнь в подобие французского романа, поразит воображение, подчинит своей воле, закружит голову, заставит страдать?

5

В конце мая Беклешовы отправились из Петербурга в свое Федосино. Такого скучного лета в жизни Катрин Сушковой еще не бывало. Во всем Островском уезде не оказалось ни одного приличного молодого человека. Даже Евграф Ладыженский, сосед по имению, давно успевший надоесть своими неуклюжими ухаживаниями, и тот укатил в Германию.

Его маменька играет с Беклешовыми в карты «по копеечке» и взахлеб рассказывает:

- Мой Евграф теперь живет с такой культурной стране, что вы не поверите. Там даже простые мужики и бабы умеют говорить по-немецки.

- Быть такого не может! – дразнит глупую соседку Лизет.

- Мой Евграф врать не станет, – настаивает мадам Ладыженская, не подозревая, что над ней смеются. – Ах! Я выиграла! – радуется она.

Николай Сергеевич тасует колоду и по новой раздает карты.

Катрин сидит поодаль на кушетке. В руках у нее все еще недочитанный Купер, а рядом англо-французский словарь. Английский язык ей дается с трудом. К тому же в голову лезут всякие мысли.

«Доплыл ли Хвостов до своей Америки? Он говорил, что при хорошей погоде фрегат дойдет до Филадельфии за шесть недель. А какая там погода в океане? Ураган или штиль? Кто знает? Вот в деревне Федосино этим летом каждый день идут дожди.

Год назад в Москве в это время светило яркое солнце и я гуляла по Нескучному саду с Лопухиным. А теперь? С кем гуляет Алексис в Нескучном? Он забыл меня, в этом нет сомнения. Хвостов уехал. Жизнь беспросветна, как погода в Федосино. Лето пропало. Будет ли зима веселей?»

Входит лакей с письмом на подносе. По заведенному порядку подает Марии Васильевне. Тетушка берет лорнет, читает адрес и объявляет:

- Тебе, Катиш. От Верещагиной.

Катрин откладывает Купера, встает и подходит к тетушке. Немного поколебавшись – не прочитать ли сначала самой – Мария Васильевна отдает письмо племяннице.

Катрин возвращается на кушетку и с сильно бьющемся сердцем распечатывает конверт.

Лизет садится рядом с сестрой и только что не сует нос в конверт.

- Ну, что там? Есть про Лопухина?

Катрин отворачивается, заслоняя собой листы. Лизет заглядывает ей через плечо.

«То, что я должна тебе открыть, не удивит тебя, - пишет Александра. - Ты привыкла покорять сердца. Ты бы удивилась, если бы тот молодой человек, которого я имею ввиду, остался равнодушен после короткого знакомства с тобой».

Глаза Катрин расширяются. Ее сердце готово выпрыгнуть из груди.

- Читай вслух! – требует Лизет.

- Уйди! – отмахивается Катрин и продолжает читать:

«Итак, скажу тебе с его согласия, что он любит тебя, что от тебя одной зависит его счастие! Я не называю его. Напиши мне, что сердце твое его узнало. Он примет такой ответ за согласие и в декабре приедет в Петербург, чтобыобъясниться с твоими родными».

- Неужели, судьба моя решена? – шепчет Катрин.

Лизет выхватывает у нее письмо. Быстро находит нужные строки и объявляет на всю гостиную:

- Лопухин приедет в декабре!

- Что за Лопухин? – любопытствует мадам Ладыженская.

Мария Васильевна победно улыбается.

- Жених нашей Катрин. Между прочим, пять тысяч душ имеет.

- Так вот почему вы отказали моему Евграфу! - Ладыженская в гневе швыряет карты на стол и, не закончив партию, покидает дом Беклешовых.

Катрин в своей комнате сочиняет ответное письмо Верещагиной. Скомканные листы один за другим летят в мусорную корзину.

Главные строки никак не даются. Получается то слишком откровенно, то чересчур сдержанно, то бумага рвется под нажимом пера, то растекается жирная клякса.

Наконец, Катрин перечитывает письмо, которое решается отправить:

«Мое сердце узнало его, - написано в письме. – Да и как ошибиться, когда я только с одним молодым человеком была коротка в Москве».

Письмо уже мчится на почтовой тройке в Москву. Оно равносильно согласию. Отныне Катерина Сушкова – невеста Алексея Лопухина. От этой мысли, как от микстуры доктора Миллера, ей становится и сладко и горько.

Еще вчера она могла мечтать о чем угодно. Представлять свою встречу с загадочным властелином, его страстные признания, свои слезы, роковую любовь, бегство, тайное венчание, ужас родных…

Теперь ее будущее определилось.

Она выйдет замуж за прекрасного, доброго, богатого, но – увы – обыкновенного человека, переедет в Москву, поселится в большом доме на Большой Молчановке, будет ждать мужа со службы, рожать детей, блистать в свете…

Ее жизнь расписана, как содержание оперы в театральных программках. Она – невеста Алексея Лопухина. И от этого ей и сладко, и горько.

Москва. Осень 1834 года.

Мать и дочь Верещагины приезжают из деревни в Москву и, как всегда, останавливаются в доме Лопухиных. Их связывает близкое родство: покойная мать семейства Лопухиных - урожденная Верещагина, родная сестра покойного отца Александры.

Едва завидев кузину, Алексис Лопухин отводит ее в сторону и задает вопрос:

- Есть ли ответ от Сушковой?

- Она узнала тебя. - Сандрин достает из ридикюля письмо подруги и протягивает кузену.

«Я беспрестанно думаю о нем и с нетерпением буду ждать его», -читает Алексис, целует строки, написанные милой рукой, и чмокает кузину в щеку. – Благодарю! Я счастлив! Минует год со дня смерти отца - и сразу в Петербург!

Сменив дорожное платье на домашний капот, Сандрин подходит к окну.

У этого окна она стояла прошлым летом. Смотрела, как Пьер Сушков садится в экипаж, чтобы покинуть ее навсегда.

«Любопытно, где он сейчас, - думает Сандрин. – Женился или все еще холост? Будет ли этой зимой в Москве? А Алексеев умер. Так печально. Ко мне дважды сватались. Маман оба раза отказала. А теперь мне двадцать четыре и ни единого поклонника нет. Может, я зря не вышла за Сушкова? Хотя, конечно, он годится только в компаньоны. Он прекрасно рассказывает анекдоты, но представить себя в его объятьях… как-то это все… ну, не знаю…»

Сандрин слышит быстрые шаги, опускает гардину и отходит от окна так поспешно, словно боится быть застуканной на месте преступления.

В комнату, как фурия, врывается Мари Лопухина. Лицо перекошено, глаза, как щелки.

- Я просила тебя не сводничать, - набрасывается она на кузину.

- Не понимаю, о чем ты, - пятится Александра.

- Не прикидывайся! Мне известно, что Алексис списался с Сушковой через тебя. И теперь он собирается к ней!

- Я написала подруге ровно то, о чем просил меня Алексис. Ни слова больше. Почему я должна была отказать ему в такой пустячной просьбе?

- Как ты не понимаешь! – Мари заламывает руки и расхаживает по комнате. - Мой брат молод и наивен, а Сушкова – прожженная кокетка. Она готова когтями вцепиться в богатого жениха. Ее отец умер в тюрьме, куда попал за дебош в церкви. И она такая же. Для нее нет ничего святого!

- Катиш не отвечает за отца, - вступается за подругу Сандрин. – И она не из тех, кто гонится за богатством. Возможно, она легкомысленна. Но не корыстна.

- Она лгунья! А ты ей веришь. Ее высокопарные речи о любви – сплошное вранье. Я не против брака по расчету. Самые крепкие браки свершаются именно так. Но я против лжи. И против Сушковой. Я не хочу ее видеть в нашем доме, вот и все!

- Но Алексис…

- Алексис не понимает, что делает. Он совершенно потерял голову… И раз уж ты взяла на себя роль посредника – ты и придумай, как нам избавиться от Сушковой.

Высказав все, что хотела, Мари выходит из комнаты так же стремительно, как и вошла. Спустя минуту слышно, как она где-то уже в другом конце анфилады комнат распекает прислугу.

Сандрин в растерянности. Предавать подругу – подло, но…

Что все эти мужчины находят в Сушковой?! Разве она умеет любить? Она же своих поклонников в грош не ценит!

Год назад сидела здесь на диване и хвасталась: «Хвостов в Персии. Ну, что ему сделается! Шкурин заболел. Какой-то там с двойной фамилией скончался». А как четыре года назад она издевалась над бедными Мишелем Лермантовым!

«Кстати, - вдруг осеняет Сандрин. - Мишель сейчас в Петербурге и скоро станет офицером. И он уже далеко не наивный мальчик. Я напишу ему. Расскажу все, как есть. И про Алексиса, и про Мари. Мишель умный. Гораздо умней меня. Он непременно что-нибудь придумает».

[1] Роковой женщиной

[2] Обвинение с задержанных 40 евреев, основанное исключительно на наговорах, было снято в 1835 году. К тому времени они провели в тюрьме 9 лет, двое из них скончались.

[3] Шаг голубя – один из элементов мазурки

[4] Дорогая любовь

[5] Джеймс Фе́нимор Ку́пер, Пионеры, или У истоков Сасквеганны

ГЛАВА 4. Как во французском романе

1

Петербург. 4-е декабря 1834 года.

Из швейцарской, где остались запорошенные снегом шубы, в танцевальный зал ведет широкая мраморная лестница, украшенная цветами и зеркалами. По лестнице, подобрав пышные юбки, поднимаются Екатерина и Елизавета Сушковы. Обе девушки в белых платьях, расшитых звездами. У Лизет – синими, у Катрин – пунцовыми. В волосах Катрин – гвоздики, у Лизет – васильки. На ногах – бальные туфельки без каблуков.

Следом за воспитанницами Николай Сергеевич Беклешов ведет под руку свою супругу. На плечах Марии Васильевны красуется зеленая персидская шаль с узором из огурцов, оберегающих от дурного глаза.

На ступенях широкой лестницы слоняются кавалеры. Они, кто сквозь лорнет, кто невооруженным глазом, разглядывают прибывающих дам. При появлении известных красавиц оживляются. Стараются опередить соперников и ангажировать завидную партнершу на танец.

Среди этой бравой молодежи - корнет лейб-гвардии Гусарского полка Михаил Лермантов.

На нем – красный гусарский доломан, расшитый золотыми шнурами. Две недели назад он окончил школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и стал офицером. Он принимает картинные позы и бросает томные взгляды на поднимающихся по лестнице дам. Ему не терпится с головой окунуться в новую, взрослую, настоящую жизнь и непременно стать замеченным в свете. Бабушка дает ему для этого достаточно денег. Вот только фамилия его - «Лермантов» - никому ни о чем не говорит.

Катрин Сушкова поднимается с гордо поднятой головой. На ищущие взгляды франтов не отвечает. В былое время она щедро дарила им улыбки и уже на нижних ступенях лестницы расписывала все танцы. Теперь все иначе. Она – без пяти минут невеста Алексея Лопухина. Для прочих ее больше не существует.

- Гляди, Лермантов, - удивленно шепчет Лизет.

- Где? – Катрин поворачивает голову и буквально натыкается на взгляд своего бывшего чиновника по особым поручениям.

Он стоит, облокотившись локтем о перила, и смотрит на нее в упор.

За четыре года он мало изменился. Разумеется, возмужал, ведь теперь ему уже двадцать. Но не стал выше ростом и не похорошел. И лишь гусарский мундир более-менее скрашивает его невзрачную наружность.

«Вот тот, кто мне нужен, - думает Катрин. – Он спасет меня от скуки до приезда Лопухина».

Лермантов узнал Miss Black Eyes, как только она перешагнула порог вестибюля. Те же широко распахнутые черные глаза, роскошные волосы, осиная талия. Его сердце екнуло, но лишь на миг.

Она приближалась, поднимаясь по лестнице, и с каждым шагом меркла в его глазах. Ее лицо показалось ему слишком бледным, движения – резкими, плечи – худощавыми, взгляд черных глаз – холодным и пустым.

Неужели из-за этой девушки он так страдал четыре года назад? Или она настолько изменилась, или он стал другим.

И все же Мишель решает возобновить знакомство. Он в петербургском свете новичок, а она – звезда. Рядом с ней его скорее заметят. Она станет для него пьедесталом, пропуском в большой свет. И тогда все эти многочисленные Столыпины перестанут смотреть на него свысока…

Лермантов делает шаг навстречу сестрам Сушковым. Кланяется. Говорит комплименты. Они в свою очередь поздравляют его с производством в офицеры. Все трое продолжают путь по лестнице в танцевальный зал.

Мария Васильевна направляет лорнет в затылок невысокому гусару.

- Не пойму, кто это рядом с Катиш.

- Первый раз вижу, - пожимает плечами Николай Сергеевич. - И как только такого кривоногого в гвардию взяли.

Просторный зал освещают сотни свечей. Тяжелые люстры свисают с обрамленного изящным карнизом потолка так низко, что самый высокий гость мог бы коснуться их вытянутой рукой, если бы пожелал. Блестящий паркет с узором из перетекающих друг в друга кругов словно зовет закружиться в вихре танца. В многочисленных зеркалах отражается пестрая публика. В гул голосов вливаются звуки еще не настроенных флейт и скрипок.

- Надеюсь, - обращается Лермантов к Катрин, - мой мундир дает мне право танцевать с вами мазурку? Я помню, вы предпочитаете военных. И не забыл, как вы были жестоки ко мне, когда я носил всего лишь студенческую тужурку.

Катрин берет в руки прикрепленную шнурком к поясу карнэ, откидывает крышку и достает вложенный карандашик.

- А вы злопамятны Мишель, - говорит она. - Но знайте. Теперь я и без ваших эполет пошла бы с вами танцевать.

- Оттого, что теперь я старше?

- Оттого, что теперь мне безразличны эполеты.

- И причина этому - любовь? Хотите угадаю? Вы влюблены в статского.

Щеки Катрин заливаются краской, но она не желает обсуждать свои отношения с Лопухиным. Она настроена на легкий флирт, а не на исповедь.

- Ни в кого я не влюблена, - возражает она.

Мишель впивается в нее взглядом.

- Ни в кого в этом зале? Возможно. А если вспомнить тех, кого здесь нет?

- Ни в кого я не влюблена, - раздраженно повторяет Катрин.

- Позвольте не поверить вам.

- Как вам угодно.

Катрин записывает имя Лермантова в карнэ, прячет карандаш и отпускает шнурок.

- Я заметила, Мишель, вы хромаете. Что у вас с ногой?

- Ерунда. Упал с лошади еще на первом курсе.

- Боже, какое несчастье! А эта травма не помешает вам танцевать?

На губах Лермантова проступает загадочная улыбка.

Он хорошо помнит свои первые месяцы в казарме. Неказистый внешне и чрезмерно опекаемый заботливой бабушкой, он словно создан был для насмешек со стороны юнкеров. Но терпеть унижение Мишель не собирался. Он использовал каждый удобный случай, чтобы показать свою ловкость, силу и смелость.

Он знал, что та лошадь не выезжена, но когда услышал от «стариков», что ему слабо́ удержаться на ней, взял и вскочил в седло.

Лошадь под ним взвилась на дыбы, а потом закрутилась волчком и понеслась по манежу, пугая других лошадей. Задетый ею жеребец взбрыкнул и со всей дури ударил копытом в ногу Лермонтова. Кость хрустнула, разрывая мышцы. Кровь брызнула фонтаном. Мишель потерял сознание и выпал из седла. Его без чувств унесли с манежа.

Следующие полгода он провел в квартире бабушки. Он много лежал и много думал. Он вернулся в казарму совсем другим человеком.

Он больше не тот книжный мальчик, что мечтал стать новым русским Байроном. Не бабушкин внучок, сочиняющий кисейным барышням мадригалы. Он - месье Mayeux. Уродец-горбун из шутовского французского романа. По-русски – Маёшка. Весельчак и похабник с острым и злым языком. Под этой маской он спрятал свою душу, как черепаха под панцирем.

А сейчас, рядом с мадемуазель Сушковой, он примеряет на себя другую личину.

- Я предоставлю вам, сударыня, возможность судить о том, могу ли я танцевать, - с легким поклоном произносит он, после чего исчезает из поля зрения Катрин до самого начала мазурки.

В ожидании танцев сестры Сушковы садятся на банкетку рядом с Марией Васильевной.

- Катиш, - спрашивает тетушка. - Что за гусар разговаривал с тобой?

- Это Лермантов, друг Лопухина, - поясняет Катрин.

- Ну, если друг… - размышляет Мария Васильевна и приходит к выводу, что маленький гусар не опасен.

- К нам идет Ладыженский, - замечает Лизет.

Катрин дуется.

-Его еще не хватало.

Она уверена, что вернувшийся из Германии Евграф снова начнет приставать к ней со своей любовью. Но ко всеобщему удивлению Ладыженский подходит к Лизет и приглашает ее на кадриль. Лизет улыбается счастливой улыбкой. Мария Васильевна незаметно крестится под шалью. Даст Бог, обе ее воспитанницы выйдут замуж в следующем году. А до Нового года осталось уже меньше месяца.

Раздаются первые аккорды мазурки. Лермантов подходит к Катрин и ведет ее на стулья, предусмотрительно расставленные кавалерами в центре зала.

Катрин и Мишель сидят рядом и обсуждают общих знакомых. Замечания Мишеля точны и остроумны. Катрин смеется. Впервые не над ним, а вместе с ним.

- А ведь я сохранила все ваши стихи, - с лукавой улыбкой говорит она.

- Зачем, если они вам не нравятся?

- На память. А сейчас вы пишите стихи?

Тонкие усики Лермантова кривятся в усмешке.

- Сейчас я на деле заготовляю материалы для будущих сочинений.

- Вот как? И что же это будет? Роман?

- Возможно.

Лермантов встает и подает партнерше руку. Участники мазурки выходят на променад.

Пары, одна за другой, двигаются вокруг стульев, на которых остались те, кто никак не может наговориться друг с другом. После легкого променада движения становятся все стремительней. Кавалеры взлетают, пристукивая каблуками. Дамы послушно скользят за ними, почти не касаясь пола. Музыканты на балконе входят в раж и не жалеют смычков.

- Вы уморили меня, Мишель, - смеясь говорит Катрин, опускаясь на стул после очередной фигуры. – В танце вы словно на поле битвы.

Лермантов тоже смеется.

- Благодарю за комплимент. Вы заметили, как удается мне «хромое» па?

- Вам удается все и даже больше. Я давно с таким удовольствием не танцевала.

Катрин быстрыми движениями обмахивается маленьким костяным веером. Ее лицо раскраснелось. Глаза возбужденно блестят. «А ведь сейчас она действительно хороша», - замечает Мишель и уходит, чтобы принести ей лимонад.

Катрин благодарно берет у него из рук прохладный напиток. Пьет жадно, большими глотками.

- На днях сюда приедет Лопухин, - как-бы между прочим произносит Лермантов и поворачивается к партнерше. - Вы знаете об этом?

Катрин о неожиданности чуть не захлебывается лимонадом. Мишель внимательно наблюдает за ней.

- Как хорошо звучит: «Мадам Лопухина», - продолжает он. - Вы согласны принять это имя?

Катрин в смятении. Она медленно тянет напиток. «Откуда он знает? Кто разболтал? Верещагина? Или сам Лопухин? Вот глупец…»

Стакан пуст. Лермантов ждет ответа. Катрин передает ему стакан и, взмахнув ресницами, загадочно улыбается.

- Есть много разных имен.

Она дарит ему долгий взгляд, игривый и туманный. Он рассматривает ее с любопытством хироптеролога[1], препарирующего летучую мышь.

Не тени смущения! Ни грамма замешательства! С какой легкостью эта девушка готова предать того, кому обещала свою любовь! И ради чего? Не ради новой любви, а всего лишь из желания пополнить обширную коллекцию своих поклонников. Как скучно! Он бы встал и ушел. Но у него в этой игре свой интерес.

Мишель не отрывает от своей жертвы потемневших глаз. Его голос звучит по-иезуитски вкрадчиво.

- У Лопухина нет тайн от меня. Он очень добрый, но совершенно не разбирается в людях. К тому же он чрезмерно богат. Такого жениха упускать нельзя. Не так ли, мадемуазель Катиш?

Катрин ежится. Ей кажется, что Мишель видит ее насквозь, со всеми мыслями и потрохами. Она не может понять, зачем он затеял этот разговор. Ревнует? Все еще любит? Все эти годы любил?

Мишель встает, отдает пустой стакан проходящему мимо официанту, а затем поворачивается к Катрин. С силой хватает ее за руку, сдергивает со стула и увлекает на середину зала.

Под бравурные звуки мазурки он опускается на одно колено и она, не касаясь пятками пола, трижды обегает вокруг него. Потом они вихрем носятся по кругу. Танцуют так, словно вышли на поле битвы. А на последних аккордах мазурки она падает ему на руки почти в полном изнеможении.

Перед тем, как уйти на ужин, Катрин успевает шепнуть Мишелю:

- Послезавтра, шестого, у нас танцуют. Приходите.

2

Шестого декабря Лермантов приходит к Беклешовым. И седьмого тоже приходит, хотя в этот день танцев не предполагается.

Мария Васильевна терпит навязчивого гостя по двум причинам. Во-первых, он - друг Алексея Лопухина. Во-вторых, как выяснилось, он учился в университетском пансионе вместе с ее племянником Дмитрием, сыном Петра Васильевича Сушкова. Дмитрий отзывается о бывшем однокашнике самыми добрыми словами. А раз так, то никакой причины отказать гусару от дома нет. И хотя Мария Васильевна замечает, что новый знакомый трется возле Катрин, она не слишком волнуется. Маленький гусар - не тот мужчина, что может смутить сердце заносчивой красавицы, имеющей жениха с пятью тысячами душ.

Лакей зажигает свечи в гостиной. В дом Беклешовых собираются гости. Первым появляется брат хозяйки, Николай Васильевич Сушков.

Николаю под сорок. Он человек увлекающийся и весьма разносторонний. С ранней молодости Николай Сушков пишет стихи и публикует в различных журналах. Он известен также как автор критических заметок и водевилей. Близко знаком с Державиным, Карамзиным, Крыловым. При этом не уклоняется от государственной службы. В бытность свою в департаменте горных и соляных дел написал исследование о производстве каменной соли. А теперь служит правителем канцелярии виленского генерал-губернатора.

Хозяин дома спешно сгребает карты разложенного пасьянса, чтобы расчистить место для игры. Сушков садится за ломберный стол и первым делом спрашивает:

- Не приехал еще Лопухин?

Получив отрицательный ответ, Николай Васильевич недовольно качает головой. Он уже навел справки о Лопухине и загорелся идеей с ним породниться.

Лизет и Катрин сидят на диване в другом углу гостиной. Лизет уткнулась в роман госпожи Деборд-Вальмор «L’atelier d’un peintre[2]». Катрин листает модный журнал.

Дочитав до конца главы, Лизет отрывает голову от книги и смотрит на сестру:

- Тебе нравится Лермантов?

- Он меня заинтриговал, - отвечает Катрин. – Мне казалось, что я знаю мужчин. Что все они, в сущности, одинаковы. Различны лишь лица и мундиры. Но Мишель… Он совершенно непредсказуем. При каждой встрече ему удается меня удивить.

Из прихожей доносился железный лязг сабли. Катрин ахает:

- Это он!

Все нормальные кавалеристы пристегивают ножны сабли на крючок, чтобы оружие не гремело и не задевало попадающиеся на пути предметы. Но Лермантов, наоборот, изо всех сил старается произвести своей саблей как можно больше шума.

- Это он, – соглашается Лизет, захлопывает книгу и кладет на столик рядом с диваном. У нее такое чувство, что она в первом ряду партера и театральный занавес вот-вот взлетит вверх.

Задевая саблей о косяк, в гостиную вваливается Мишель. Обходит ломберный стол, раскланивается с хозяевами и гостями, отпускает несколько шуток, поминая общих знакомых, а потом направляется к девушкам и уже не отходит от них.

Вслед за Лермантовым в дом Беклешовых приходит Евграф Ладыженский. Хвастается своим назначением на должность судьи Островского уездного суда. Принимает поздравления. Садится возле Лизет, но задерживается в молодежной компании ненадолго. Он не в силах соперничать с Лермантовым в остроумии, более того, скоро сам становится объектом его насмешек. Красный, как вареный рак, Ладыженский вскакивает под хохот сестер Сушковых и поспешно ретируется за ломберный стол.

Лермантов замечает на столике роман госпожи Деборд-Вальмор. Берет в руки книгу, встает и объявляет:

- Я – чернокнижник. Дон Мигель де Лерма. Буду вам гадать. Кто первый? Вы, мадемуазель Лизет?

Он подходит к младшей из сестер, просит ее назвать номер страницы, открывает книгу и делает вид, что читает.

- В следующем году вы выйдете замуж, - замогильным голосом произносит он.

Лицо, шея и уши Лизет смущенно краснеют. Она бросает быстрый взгляд на Евграфа Ладыженского. Евграф в это время сдает карты, но затылком почувствовав внимание девушки, оборачивается. Лизет краснеет еще сильнее.

Лермантов возвращает книгу на стол и подходит к Катрин.

- Теперь ваша очередь, сударыня. Дайте мне вашу руку. По руке я еще лучше гадаю.

Катрин протягивает руку. Мишель берет ее в свою. С серьезным видом рассматривает линии на ладони. Водит по ним пальцем.

- Я боюсь щекотки, - смеется Катрин, но замолкает, заметив, как меняется взгляд Мишеля.

- Сначала о прошлом. – Он пристально смотрит в глаза Катрин. Его сильные пальцы сжимают ее запястье. - Когда-то в Москве вы очень благоволили к одному человеку. А он совсем растаял. Помните ли вы Нескучное, превратившееся без вас в Скучное, букет незабудок, страстные стихи в альбоме?

Катрин становится не по себе. Лермантов все знает? Как? Откуда?

- Я и тогда все знал, - иезуитским тоном продолжает Мишель. - И теперь знаю, с какими надеждами он едет к вам.

Сердце Катрин мечется, как птица в клетке. Она понимает, стоит сказать: «Я люблю Лопухина» и Лермантов отстанет. Перестанет мучить ее. Но желает ли она, чтобы он от нее отстал? Или ей хочется снова и снова переживать эту сладкую муку?

- Вы обещали сказать мне о будущем, - напоминает Катрин.

Лермантов подносит ее ладонь к своим губам.

- Эта рука принесет много счастья тому, кто будет обладать ею и целовать ее. Так позвольте, я первый воспользуюсь.

Он целует ее ладонь, потом синюю жилку на запястье, потом выше и выше до самого локтя. Катрин не отнимает руки.

Лизет с открытым ртом наблюдает неприличную сцену. Она опасливо бросает взгляд на тетушку. Но Мария Васильевна подсчитывает очки, а потому ничего не замечает.

Лермантов выпрямляется, отпускает руку Катрин, ссылается на какие-то неотложные дела и уходит, стукнув саблей о дверной косяк.

- Во дает! – шепчет потрясенная Лизет и с любопытством смотрит на сестру.

Катрин пребывает в прострации. Ей кажется, что вселенная покачнулась. Атмосфера Земли улетела в открытый космос. Трудно дышать, и невозможно понять, где низ, где верх и на каком она свете.

Она прижимает зацелованную руку к груди и вздыхает:

- Сколько страсти! Как во французском романе!

- Что ты скажешь Лопухину? – возвращает ее с небес на землю Лизет.

Катрин сердится.

- Да где этот Лопухин? Обещал приехать в декабре. Уже полмесяца прошло. А его все нет. Так-то он держит слово.

3

По зимней дороге в возке, обитом изнутри медвежьим мехом, сквозь сугробы и метель Алексис Лопухин добирается до Петербурга. Вслед за ним в кибитке попроще едет верный слуга Ахилл.

Лопухин останавливается у своих родственников, а на следующее утро отправляется в Коломну на Торговую улицу и разыскивает дом Арсеньева.

Дом – двухэтажный, с щедро украшенным лепниной ризалитом. Его владелец - статский советник Никита Васильевич Арсеньев - приходится Мишелю Лермантову двоюродным дедом.

Мишель писал, что зимой почти безвылазно живет в доме Арсеньева, где ему выделены комнаты на нижнем этаже. Но к большому сожалению Лопухина встретивший его в прихожей лакей сообщает, что Михаила Юрьевича дома нет.

- Его благородие в полку, - говорит лакей. – Полк евоный стоит в Софии. Это возле Царского Села. А фатеру в Царском Селе Михаил Юрьевич изволил снять на углу Большого проспекта и Манежной улицы.

Лопухин пишет записку и посылает в Царское Село Ахилла.

Арап по указанному в записке адресу Лермантова не находит. Покрутившись во дворе и не обнаружив не единой живой души, он идет в дворницкую.

Ахилл долго и настойчиво стучит в облезлую дверь и, наконец, слышит:

- Не заперто!

Арап толкает створку и делает шаг в полуподвал, слабо освещенный светом из окошка под потолком.

- Свят! Свят! Свят! – орет с кровати полуприкрытый одеялом дворник. Правой рукой он крестится, а левой тянется за ломом.

Он все утро разгребал снег, умаялся, чуть вздремнул, а теперь не поймет спросонья: то за черт стоит у него в дверях. Высоченный, в тулупе, в чудной красной шапке, а вместо лица – лишь темное пятно и на нем глаза.

Ахилл не обижается. Он привык. В Гвинее так же реагируют на белого человека.

- Добрый день, господин дворник, – кланяется Ахилл. - Мне надо корнет Лермантов. Где он?

Услышав русскую речь, дворник приходит в себя. Натягивает кафтан, застегивает все пуговицы, приглаживает пятерней бороду и даже интересуется у арапа, не родственник ли он господину Пушкину, что снимал этим летом дачу неподалеку.

- Не знаю Пускин, мне Лермантов надо, - настойчиво повторяет Ахилл.

Дворник сообщает, что гусар Лермантов – большой шалун, в своей квартире бывает редко, печь топить не желает, а потому ночует у кого-нибудь из сослуживцев, скорее всего, у Тирана.

- Тирана? – удивляется Ахилл.

- Ну да, фамилие такое. А квартирует этот Тиран с Лермантовым по соседству.

Ахилл стучит в квартиру Тирана и спрашивает Лермантова.

Из глубины квартиры слышатся взволнованные голоса. Даже в прихожей дым стоит коромыслом. Господа офицеры играют по-крупному.

Мишель неохотно выбирается из-за карточного стола. Но при виде черной физиономии гвинейца мгновенно забывает об игре.

- Ахилл?! Ты?! И Алексис здесь?!

Ахилл подает Лермантову записку. Мишель читает, хохочет, всовывает руки в рукава ментика, и устремляется по лестнице вниз. Ахилл с трудом успевает за другом своего господина.

Арап слышит, как тот говорит сам с собой, а потом начинает петь. Веселая мелодия Ахиллу нравится, но смысл песни остается недоступен его пониманию. Песня почти сплошь состоит из тех непереводимых русских слов, что он слышал по дороге от ямщика всякий раз, когда кибитка застревала в сугробах.

С этой разухабистой песней корнет Лермантов идет к полковнику Соломирскому.

Павлу Дмитриевичу Соломирскому, командиру лейб-гвардии гусарского Его Величества полка тридцать шесть лет. Его полная фигура пышет здоровьем. Круглое, пышноусое лицо можно назвать красивым, несмотря на шрам от польской пули на подбородке.

Ходят слухи, что Павел Дмитриевич – незаконный сын императора Павла I, хотя, более вероятно, что его отец – известный дипломат Дмитрий Татищев.

Во всяком случае рос будущий полковник в доме своей матери, как «воспитанник», а фамилия «Соломирский» ему определена искусственно. Вроде, среди предков Татищевых были какие-то Соломирские.

Мать полковника, Наталья Алексеевна, в девичестве носила фамилию Турчанинова. Ее отец, Алексей Федорович Турчанинов, - крупный уральский солепромышленник и горнозаводчик, обладатель колоссального состояния. От матери и от деда Павел Дмитриевич унаследовал значительную долю в Сысертских металлургических заводах. Но бросать службу ради предпринимательства полковник не желает. Во всяком случае, пока не дослужился до генерала.

Подходя к кабинету полковника, Лермантов прекращает петь и придает своему лицу скорбное выражение. Со слезами на глазах он смотрит на командира. Плетет байку о болезни бабушки и просит отпустить его в Петербург.

Соломирский слушает и посмеивается. Он не верит ни единому слову. Он успел хорошо изучить корнета Лермантова. Парень умен и ловок. Будет хорошим офицером. Если, конечно, за какую-нибудь очередную шалость не угодит в солдаты.

Дежурство корнета Лермантова еще не скоро, а других задач зимой в полку нет. Полковник не видит причины не подписать увольнительную. Мишель благодарит и рысью летит на встречу с другом.

- Да ты, смотрю я, раздобрел в своей Синодальной конторе! – смеется Лермантов, обнимая Лопухина. – С твоим ростом сколько же в тебе веса? Я как узнал, что ты приехал, чуть с ума от радости не сошел. Двух ужасных лет как не бывало.

- Ужасных?

- Ты не жил в казарме, тебе не понять.

- Но ты же сам настоял на юнкерском училище! Бабушка была против и все наши тебя осуждали …

- Зато теперь я офицер! А то бегал бы еще два года в студенческой курточке. Жить надо быстро! Впрочем, к тебе это не относится. Ты проживешь долгую и правильную жизнь. Станешь прокурором, родишь десяток детей… Давай за это выпьем! Андюха, шампанского!

- Сей же час, барин, - откликается мужик лет сорока с окладистой бородой и лукавым взглядом.

Мужик - Андрей Иванович Соколов - крепостной из тарханских. Один из четырех, приставленных к Мишелю бабушкой.

Андрей - расторопный, грамотный, рассудительный. В Тарханах у него остались взрослые сыновья. Елизавета Алексеевна велела Андрею «присматривать» за молодым барином.

Андрей добросовестно выполняет обязанности камердинера, а также ведет финансовые дела своего господина. Имеет с этого копеечку, но меру соблюдает. Ведь он знает Михаила Юрьевича с детских лет, по-своему любит его и понимает, что для крепостного устроился очень даже неплохо.

Андрей приносит шампанское и стаканы. Откупоривает бутылку и сообщает, что уже дал распоряжение повару насчет закусок. Повар у Лермантова тоже из крепостных. Готовит просто, но сытно.

- Бери скорей стакан и расскажи мне о Москве, - просит друга Лермантов. - Что там у вас нового? Выкладывай.

- Барбе передает тебе поклон, - говорит Лопухин.

Лермонтов делает вид, что этой фразы не слышал. Молча до дна допивает стакан. Потом хватает бутылку и хлещет из горла, не замечая, что пена стекает по подбородку и льется за расстегнутый ворот рубашки.

Лопухин больше не говорит о Барбе. Он пьет за встречу, а потом, осмелев, решается спросить:

- Ты видел Сушкову? Как она? Что говорит обо мне?

Лермантов смотрит на друга с сочувствием.

- Мне очень жаль, Алексис, но я должен сказать. Она тебя не любит.

- Но Катиш писала в письме…

- Не верь. Эта девушка - летучая мышь, крылья которой цепляются за все встречное. Мой тебе совет – держись от нее подальше.

- Неправда! – вопит захмелевший Алексис. - Я ее лучше знаю! В ней все прекрасно! Ее душа также хороша, как ее лицо и.. все остальное. А ты… Ты мне завидуешь! В этом все дело. Может, ты сам все еще влюблен в нее?

- Ха-ха-ха! – хохочет Мишель. – Ты меня теперешнего не знаешь. Если я и ухаживаю за женщинами, то вслед за объяснением в любви говорю дерзости. И, представляешь, меня вовсе не гонят прочь! Я всегда настойчив и горяч, но сердце мое холодно. Оно способно забиться лишь в исключительных случаях, но не от созерцания увядающих прелестей мадемуазель Сушковой.

- Как ты смеешь?! Она моя невеста! – взрывается Алексис. Мишель кладет руку ему на плечо.

- Прости, прости меня, cher ami! Я так рад нашей встрече, что говорю глупости. А ты помнишь, как мы с тобой тогда?..

Андрей приносит очередную бутылку шампанского и закуски. Друзья пьют, смеются, вспоминают Москву, университет и свои подростковые шалости.

Тем же вечером Лермантов появляется у Беклешовых. Находит Катрин на диване в дальнем углу гостиной. Она читает роман госпожи Деборд-Вальмор. Лермантов садится рядом и делает страшные глаза.

- Лопухин приехал. Он обо всем догадывается. Он знает, что я вас люблю. Он не остановится перед вызовом.

Катрин ошеломлена. Внезапное признание в любви! Неистовые соперники! Дуэль! Все, как во французском романе, и она сама – главная героиня!

Голова Катрин идет кругом.

- Что же мне делать? – спрашивает она.

- Любить меня, - отвечает Лермантов без запинки.

- Но мое письмо к Лопухину… Оно равносильно согласию…

- В таком случае дуэль неизбежна.

Лермантов встает и делает шаг к выходу.

- Постойте! – останавливает его Катрин. – Неужели нет другого выхода? Вы скажите, что мне делать. Я на все согласна. Если надо - я уеду в Пензу к дедушке. Схороню себя в глуши. Вы только не стреляйтесь из-за меня. Пожалуйста!

- Что делать? Завтра к вам придет Лопухин. Объясните ему честно, что не любите его и не собираетесь выходить за него замуж.

- Но как же… - лепечет побледневшая Катрин.

Лермантов наклоняется и шепчет ей на ухо: «Две жизни в ваших руках», после чего, не оборачиваясь, уходит.

4

Лопухин уже побывал у Беклешовых с утренним визитом, а теперь его ждут к обеду. Все уверены, что после обеда он сделает официальное предложение.

Катрин мечется в своей комнате и курит одну пахитоску за другой. Она не знает, как быть.

Если она объяснится с Алексисом, как того требует Мишель, то потеряет очень выгодного жениха. А что получит взамен? Бурный роман? Скандал? Ссору с всеми родными? А если не объяснится? Дуэль? Это хорошо а романе и в театре, где все мертвые встают и выходят на поклон. А в жизни быть причиной чьей-то гибели? Уж увольте!

Танюша приносит белое платье с пунцовыми звездами. То самое, в котором она встретила на балу Мишеля. Но Лопухин его еще не видел, а платье великолепно.

Катрин с удовольствием рассматривает себя в зеркале. В любом случае, она желает нравиться Лопухину.

На обед прибывает Николай Васильевич Сушков. Он, как никогда, в приподнятом настроении.

- Катиш! Милая! – говорит он, обнимая племянницу. - Поздравляю! Не зря ты у нас красавицей уродилась. Такого жениха, как Алексей Лопухин, поискать. Пять тысяч душ! Да и по службе двигается исправно. Я наводил справки и могу сказать: со временем станет не меньше, чем прокурором.

Катрин слушает дядю и понимает, что он абсолютно прав. Отказать Лопухину – сумасшествие. Но, может, она, и правда, немного сошла с ума?

За обеденным столом Катрин и Алексис сидят рядом. Родственники смотрят на них с умилением, как на жениха и невесту. Только что не требуют целоваться.

Катрин напряжена. Алексис это чувствует. Она любезна с ним, она улыбается ему, но во взгляде ее черных глаз пустота. Он пытается понять, в чем дело. Он ее разочаровал? Обидел? Она стесняется своих чувств? Или с ней случилось что-то, чего он не знает?

Николай Васильевич провозглашает тост за любовь. Катрин смотрит на него с ужасом. Она внезапно вспоминает, что ее добрый дядюшка тоже стрелялся с соперником и убил. Отсидел пару месяцев в Тираспольской крепости, вот и все. А тот, другой, в сырой земле, в могиле, и тело его, должно быть, уже превратилось в скелет...

«Две жизни в ваших руках», - стучит в голове Катрин. Она чувствует себя бабочкой, что запуталась в паутине. И выбраться хочется, и крылышки страшно обломать.

Обед закончен. В гостиной Лопухин подходит к Катрин.

- Нам надо объясниться.

- Вы о чем? – притворяется непонимающей Катрин.

Она подходит к окну, берет с подоконника веер и начинает обмахиваться, хотя в комнате достаточно прохладно.

Лопухин решает быть предельно откровенным.

- Вы согласны выйти за меня замуж? – спрашивает он. - Если да, я тотчас буду просить вашей руки.

Катрин стоит, спиной облокотившись о подоконник. Крутит веер в руках. То складывает, то раскрывает. Вспоминает, как мучила Головина. Пожалуй, и сейчас этот прием сгодится.

- Ради Бога, подождите, - просит она. – Мои дядюшки на вашей стороне, но вот Мария Васильевна… Уж не знаю, за что она вас так невзлюбила. Играйте с ней в вист и постарайтесь ей понравиться, а потом…

- Мне не важно, нравлюсь я вашей тетушке или нет. Я вас люблю. А вы? Вы любите меня?

Катрин чувствует себя загнанной в угол. Не придумав ничего лучшего, она восклицает:

- Ах! – закрывает лицо руками и делает вид, что плачет.

- Что с вами? – спрашивает Алексис.

- Любовь… приносит столько страданий… - лепечет Катрин.

От дальнейших объяснений ее спасает Николай Сергеевич. Он зовет Лопухина в свой кабинет, чтобы выкурить сигару. Пока мужчины курят, Катрин убегает в свою комнату и плотно закрывает за собой двери.

Выкурив сигары, мужчины возвращаются в гостиную. Алексис оглядывается вокруг. Катрин в гостиную так и не вернулась. Безо всякого желания он садится за карточный стол и без азарта играет с единственной целью – поддержать знакомство с родственникам Катрин.

Поздним вечеров Лопухин покидает дом Беклешовых совсем не в том настроении, с каким шел сюда несколько часов назад.

Он останавливается под тусклым масляным фонарем и в поисках извозчика озирается по сторонам.

Снег мягко падает на Петербург. Редкие прохожие втягивают головы в меховые воротники. Украшенные гербами кареты мчат своих владельцев навстречу удовольствиям ночной жизни.

Одна коляска останавливается рядом с Лопухиным. Из нее выпрыгивает невысокий гусар. Алексис с удивлением узнает Лермантова.

- Мишель! Откуда ты здесь?

Лермантов отвечает вопросом на вопрос:

- Был у Сушковой? Что она сказала?

- Ничего не понимаю… - вздыхает Алексис. - Катиш мне писала, что ждет, а теперь… Ни «да», ни «нет». Вроде тетушка ее возражает…

- Я же говорил! Она играет с тобой, как кошка с мышью!

- Тебе какое дело!? – злится Лопухин.

- Никакого. Езжай домой, Алексис. Мой кучер отвезет тебя.

- А ты?

- Немного прогуляюсь.

Лермантов чуть не силой запихивает Лопухина в коляску и велит трогать. Смотрит вслед удаляющемуся экипажу, пока тот не скрывается в темноте. Затем поднимается по ступеням и входит в парадное дома Беклешовых.

Катрин после ухода Лопухина возвращается в гостиную. Родные не должны заподозрить, что между ней и московским женихом не все гладко. Ведь она еще ничего не решила и, возможно, при следующей встрече скажет ему «Да». Вызывать на себя заранее гнев родных ни к чему.

Дядюшки и тетушки зовут ее играть в вист. Обычно, Катрин избегает игры. Карты напоминают ей об азартном отце, о его ссорах с матерью, о его бесславной кончине. Но сегодня она садится за карточный стол. Если вдруг появится Лермантов, она сделает вид, что занята игрой, и не станет с ним говорить. На сегодня с нее достаточно объяснений.

Игроки разыгрывают первую взятку, когда в гостиную, гремя шпорами и саблей, врывается Лермантов.

С порога он бросается в угол, где обычно проводит вечера Катрин, но там на диване сидит одинокая Лизет с романом в руках.

Лермантов, словно хищник, озирается по сторонам, замечает свою жертву за ломберным столом и идет туда, по пути задев саблей напольную вазу.

Он встает за спиной Катрин, наклоняется к ней и шепчет:

- Нам надо поговорить.

Катрин не оборачивается.

- Не мешайте, сейчас мой ход.

- Это важно, - не отстает Лермантов.

- Молодой человек, - обращается к нему Николай Васильевич, - Девушка ясно дала понять, что говорить с вами не желает.

Лермантов не спорит. Он разворачивается и подходит к Лизет.

- Вы читаете французские романы? – громко на всю комнату говорит он. - А ведь в нашем Отечестве случаются не менее забавные истории. Вот пример: девушка любит одного мужчину, а выходит замуж за другого. Потому что он богаче. Потому что у него пять тысяч душ. Как у господина Лопухина. Нет-нет! Я не на что не намекаю, это чистое совпадение.

Дядюшки и тетушки вопросительно смотрят на Катрин. Николай Васильевич швыряет карты на стол.

- Я потребую ответа у этого наглеца, - заявляет он и, опираясь руками о столешницу, начинает вставать.

Катрин в ужасе. Дядюшка – опытный дуэлянт. Он запросто прикончит Мишеля. Ему не впервой.

Пока Николай Васильевич выбирается из-за стола, Катрин успевает подбежать к Лермантову.

- Сейчас же уходите, - шипит она. - Не нарывайтесь на скандал. Вы добьетесь, что вам откажут от дома…

Мишель берет ее руку в свою и галантно целует запястье.

- Завтра на балу... Обещайте мне мазурку, и я уеду.

- Обещаю, - сдается Катрин.

Лермантов с довольной ухмылкой покидает дом Беклешовых. По пути он то ли случайно, то ли нарочно снова задевает саблей напольную вазу. Ваза шатается, падает и разлетается на осколки. Мария Васильевна издает протяжный стон. Николай Васильевич громко ругается по-французски.

Лермантов уже в прихожей. Он засовывает руки в рукава ментика, сбегает с крыльца и полной грудью вдыхает морозный воздух.

Пусть ему пока не удалось написать роман. Зато он делает его в жизни.

Он дал главной героине возможность поступить честно. Порвать с женихом, которого она не любит. Она не воспользовалась. А значит, пора переходить к следующей главе. И он, как автор, обещает захватывающий сюжет и неожиданную развязку.

5

- Как? – Катрин Сушкова делает большие глаза. - У вас нет приглашения на бал к губернатору, Алексис?

Она уже готова к выходу. На ней – белое платье с вырезом, открывающим плечи, и воздушными, как шары, рукавами. У пояса - зелено-красные цветы чертополоха. И такие же цветы в черных волосах, уложенных в замысловатую прическу. Она оживлена, глаза ее блестят, ноги готовы закружиться в танце.

- Вы сегодня такая… - Алексис целует ей руку и не находит слов. – От вас исходит сияние…

- Жаль, что вас не будет на балу, - говорит Катрин, но в ее голосе не слышится ни малейшего сожаления.

Лопухин досадует на себя за то, что не побеспокоился о приглашении. Он, конечно, чужой в Петербурге и с губернатором не знаком, но ведь можно было через родных…

Входит Мария Васильевна, принарядившаяся в темно-вишневый бархат, говорит:

- Извините Алексей Александрович, нам пора.

Лопухин чувствует, что если сейчас Катрин уйдет без него, то он навсегда ее потеряет. Ему хочется схватить ее, обнять, прижать к себе и ни за что не отпускать на этот проклятый бал. Но Алексис привык вести себя благородно.

Он желает всем приятного вечера и откланивается.

Выйдя на улицу, ловит извозчика и велит ехать в Коломну. Еще с утра он получил записку от Лермантова. Мишель пишет, что болен, и просит зайти.

- Что с Мишелем? – спрашивает Лопухин открывшего ему дверь лакея.

Андрей молча ведет гостя в комнату своего хозяина.

В комнате полумрак. Свет от свечей на письменном столе не доходит до угла, где стоит кровать. На кровати, натянув до подбородка одеяло, лежит Лермантов с полотенцем на голове.

- Что с тобой? – спрашивает друга Лопухин.

- Посиди со мной, - стонет Мишель. – Расскажи мне, как твои дела.

Алексис придвигает стул поближе к кровати, садится и вздыхает.

- Плохи мои дела. Уж и не знаю, зачем я сюда приехал. Родственники Сушковой принимают меня, как жениха. А сама Катиш… Она мила со мной, и только… Не гонит, но и не отвечает взаимностью. Совсем иначе она была со мной в Москве.

- Возможно, у нее есть кто-то другой, - подсказывает Мишель.

- Не знаю, что и думать… - вздыхает Алексис. - Я только что проводил Катиш на бал к губернатору. Она сейчас танцует там, и я не даже знаю с кем…

- А ты не пытался заглянуть в ее карне?

- За кого ты меня принимаешь? – обижается Лопухин. Но слова друга взбудоражили уже проснувшуюся в нем ревность. Он встает и ходит по комнате. Теперь он убежден, что Катрин не просто едет на бал. Там у нее назначено свидание. Как же он сразу не догадался? Он же видел ее волнение, ее возбужденный взгляд. Ее сияние. Сомнений быть не может…

Лопухин подходит к письменному столу и без сил опускается на стул. Он старается не думать о Катрин. Завтра он поговорит с ней, а на сегодня – хватит.

В круге света рядом с часами и канделябром лежит толстая тетрадь. На заглавной странице крупными буквами написано: «Маскарад, драма».

- О, ты сочиняешь? Можно прочесть?

- Нет! – Лермантов рывком привскакивает на локтях, полотенце падает у него со лба, слабость в голосе чудесным образом исчезает. – Положи на место. Если хочешь почитать, открой верхний ящик. Там другая тетрадь, синяя.

Мишель опускает голову на подушку и натягивает на себя одеяло. Алексис достает из ящика тетрадь с заголовком «Хаджи Абрек».

- Это про горцев что ли? И чего тебя на них потянуло?

- Ты читать будешь или меня расспрашивать? - сердится Лермантов. - У меня, между прочим, жар. Говорить трудно.

Он возвращает на лоб полотенце и закрывает глаза.

Алексис открывает тетрадь. Может быть, сочинение Мишеля отвлечет его от мыслей о Катиш. Хотя бы на время. Хотя бы на четверть часа.

Заря бледнеет. Поздно, поздно,

Сырая ночь недалека!

С вершин Кавказа тихо, грозно

Ползут, как змеи, облака, - читает Лопухин.

- Здорово! - восклицает он, прочтя поэму до конца. – Мишель, ты гений! Ты должен это напечатать.

Ответа нет. Алексис подходит к кровати. Лермантов лежит без движения. Дышит глубоко и ровно. Похоже, уснул. Что ж, пусть выздоравливает. Алексис уходит на цыпочках, стараясь не потревожить больного.

Как только за гостем захлопывается входная дверь, Лермантов сбрасывает полотенце с одеялом и свешивает ноги с кровати. На нем – красный доломан и чакчиры.

- Андрюха! – кричит он. – Одежду мне! Живо!

Камердинер тащит барину сапоги, ментик и кивер. Повязывает черный шелковый галстук, смахивает с доломана перо от подушки.

- Быстрей, быстрей, - торопит его Лермантов. – Мне непременно надо быть к мазурке.

В доме генерал-губернатора Эссена на Большой Морской собрался весь цвет Петербурга.

Катрин Сушкова расхаживает взад-вперед по бальному залу. Она нервно обмахивается маленьким костяным веером и не сводит глаз с входных дверей. Уже начали ставить стулья для мазурки, а Лермантова все нет.

Наконец, его красный гусарский мундир показывается в дверях.

- Я уж думала, вы не придете, - упрекает его Катрин.

- Людям свойственно не выполнять обещания, - отвечает Мишель. - Но для меня слово данное вам священно.

Он целует ей руку. Катрин благодарно улыбается. Он заставил ее ждать и волноваться, но она не сердится на него.

В прежние времена она сама заставляла ждать и волноваться своих поклонников. Ее многочисленные романы, похожие как две капли воды, со временем стали навевать на нее скуку. Ее ухажеры, старые и молодые, военные и статские, ловили каждое ее слово и непременно старались ей угодить.

С Мишелем иначе. Он - особенный. Он все делает по-своему, он подавляет, он требует, и Катрин готова ему уступать. Как ни странно, она получает от этого удовольствие. Еще в юности, начитавшись романов, она мечтала встретить своего властелина. Мужчину, чьей рабой стать, - истинное наслаждение. Неужели сейчас ее грезы осуществляются наяву?

Катрин с упоением танцует мазурку. Она порхает, она летит, она кружится. Она тает, чувствуя тепло руки Мишеля, ловя его взгляд…

Он резко поворачивает ее к себе и задает вопрос:

- Вы отказали Лопухину?

Катрин мрачнеет, отводит глаза и, не дав ответа, перебегает во внутренний круг, образованный дамами.

Дамы движутся в одну сторону, мужчины по внешнему кругу – в другую. Поравнявшись с Катрин, Мишель выдергивает ее из круга, уводит на стулья и продолжает допрос.

- Почему вы до сих пор не сделали то, о чем я просил?

- Я не смогла, Алексис так уверен во мне…

- Так выходите за него. Он богат, а я беден. На что вам моя любовь?

- Я не гонюсь за богатством, - Катрин обиженно надувает губки.

- Возможно, - соглашается Мишель. – Вами движет иное. Вам нужен лишний пленник – вот в чем дело. Я прав?

Он снова смотрит на Катрин тем взглядом, от которого ей делается не по себе.

- Вы несправедливы! – возмущается она. - Я согласилась на предложение Лопухина до встречи с вами. А когда вы так внезапно ворвались в мою жизнь, я совершенно растерялась…

- В таком случае мы будем стреляться.

- Нет! Только не это! Он убьет вас, а я не переживу. Я боюсь за вас, и только за вас. Вот мой ответ. Надеюсь, вы понимаете, что он значит?

Звучат последние аккорды мазурки. Танцующие отправляются в большой тур по всем комнатам генерал-губернаторского дома.

Мишель и Катрин - в конце процессии. Они не торопятся догонять предыдущую пару. В бильярдной они оказываются одни. Он целует ее и шепчет:

- Я понял ваш ответ. Я счастлив.

Катрин ахает и млеет. Но Лермантов внезапно разжимает объятья.

- Вы должны немедленно порвать с Лопухиным. Иначе - дуэль!

6

Ждать до вечера Алексей Лопухин не в состоянии. Уже с утра он появляется в доме Беклешовых. На правах почти что жениха ведет Катрин в примыкающий к гостиной кабинет Николая Сергеевича. Разумеется, из соображений приличия двери в кабинет остаются открытыми.

Как только Катрин и Алексис скрываются в кабинете, Лизет бесшумно подбегает к дверям и замирает, навострив уши.

Вчера на балу она внимательно наблюдала за сестрой и Лермантовым. Во время мазурки уговорила Ладыженского поставить стулья так, чтобы сидеть с сестрой спина к спине. А потом использовала свой абсолютный слух. Ее усилия того стоили! Она услышала весьма любопытный диалог и тогда же сказала Ладыженскому, что ее сестра и Лермантов морочат друг другу головы. В этом смысле они – два сапога пара. А если кому и стоит посочувствовать, то простодушному Лопухину.

Катрин послушно заходит в кабинет лишь потому, что не желает скандала в гостиной, где тетушка смотрит на нее во все глаза. Но она не в состоянии говорить с Лопухиным, и вообще ни с кем, кроме Лермантова. Она еще под впечатлением вчерашнего бала. Ее кожа еще горит от поцелуев Мишеля. Она еще слышит его голос: «Я понял ваш ответ. Я счастлив». Она не может думать ни о чем другом.

Катрин садится в дядюшкино вольтеровское кресло и говорит:

- Я вас слушаю, Алексис.

Лопухин стоит перед ней и смотрит сверху вниз.

- Вам известно, зачем я приехал в Петербург. Я объяснился с вами и требую ответа.

- Умоляю, не сегодня. - Катрин демонстративно дотрагивается пальцами до виска. – У меня раскалывается голова. Мне надо лечь в постель.

- В таком случае ответьте лишь на один совсем простой вопрос: с кем вы вчера танцевали мазурку?

- С Лермантовым, - честно отвечает Катрин. - Вы ведь знаете его? Он ваш друг или даже родственник…

- Неправда! Мишель болен. Я вчера почти до полуночи просидел у него. А когда я уходил, он крепко спал в своей постели. Так скажите же мне честно, с кем вы танцевали?

Катрин недоуменно хлопает глазами. Она прекрасно умеет врать, когда ей это необходимо. Но сейчас она говорит чистую правду, а ее обвиняют во лжи. Она обиженно поджимает губы.

- Я вам не вру.

Лицо Алексиса, обычно круглое и румяное, вытягивается и бледнеет.

- Я вам не верю, - убитым голосом произносит он. - Моя сестра говорила мне, что вы – лгунья. Я спорил с ней, как оказалось, зря. Вы лжете мне сейчас, вы лгали мне и прежде. Вы лгали мне, когда писали, что мои признания нашли отклик в вашем сердце, что вы ждете меня с нетерпением…

- Я вас ждала! – оправдывается Катрин. – А вы все не ехали и не ехали…

Из горла Алексиса вырывается истерический смешок.

- И тогда вы нашли мне замену! Что ж. Мне все ясно. Будьте счастливы с ним.

Лопухин стремительно выходит из кабинета, не замечая прижавшуюся к стене Лизет. Наскоро простившись с Беклешовыми, он покидает их дом, оставив Марию Васильевну и Николая Сергеевича в полном недоумении.

- Ну, Лермантов! Ну, дает! – сквозь смех восклицает Лизет, входя в кабинет, где все еще сидит в кресле ее растерявшаяся сестра. – Я уверена, это его проделки. Он притворно сказался больным, а потом побежал на бал. Всех запутал и всех поссорил. Тебе не страшно связываться с таким человеком?

- Лучше принять страдание от любимого, чем богатство от того, кто безразличен, - отвечает Катрин.

Лизет садится на подлокотник ее кресла и снова смеется.

- В каком романе ты вычитала сию высокопарную фразу? И, кстати, Лермантов не так уж и беден. Он - единственный наследник старушки Арсеньевой. Ты еще не выяснила, сколько у нее душ?

- Мне состояние безразлично, - упрямо твердит Катрин.

- Кого ты хочешь в этом убедить? Себя?

Катрин обиженно смотрит на сестру.

- Ты тоже мне не веришь?

- Верю-не верю – какая разница! Но этот Лермантов… такой чудак. Я бы на твоем месте помирилась с Лопухиным.

Катрин вздыхает.

- Это невозможно. Вчера на балу… мы с Мишелем оказались в бильярдной… наедине…

- И что? – Глаза Лизет вспыхивают от любопытства. – Вы целовались? По-настоящему?

- Мишель объяснился мне в любви. И я призналась ему в своих чувствах. Мы дали друг другу клятву. Обещай, что не выдашь меня, Лизет!

В кабинет врывается разъяренная Мария Васильевна.

- Что происходит, Катиш? Почему Лопухин убежал из нашего дома, как черт от ладана?

- Сама не понимаю, - лепечет Катрин. – Алексей Александрович сегодня какой-то странный. Я говорю ему правду – он не верит. Лизет – свидетель. Она подтвердит.

Лизет молча кивает. Ее не покидает ощущение, что она наблюдает сцену из водевиля.

Мария Васильевна со стоном хватается за сердце. Появившийся в дверях Николай Сергеевич смотрит на старшую племянницу и укоризненно качает головой. Катрин старательно прячет счастливые глаза. Она мечтает о новой встрече с Мишелем.

Алексис Лопухин шагает по истоптанному снегу петербургских улиц, не зная куда и зачем он идет.

Ноги сами приносят его на Большую Морскую. Вот дом губернатора. Сегодня здесь тихо и только дворник скребет лопатой ступени парадного. Вчера сюда съезжались кареты, гремела музыка, все окна были освещены и та, кого он считал своим идеалом, танцевала с тем, кого не решилась назвать. Почему? Почему она скрывает его имя?

Внезапно в мозгу Алексиса вспыхивает догадка, от которой его на морозе бросает в жар.

«Мне врет не она! – во всей очевидностью понимает Алексис. - Мне врет Мишель. У них роман. А он все время водил меня за нос!»

Лопухин спешно покидает Петербург. Лермантов узнает о его отъезде от бабушки. То, что друг не простился с ним, Мишеля нисколько не печалит. Наоборот. Он радуется, как ребенок, и очень гордится собой.

Все получилось, как он задумал. Алексис спасен от женитьбы не на той девушке. Мари избавлена от необходимости жить под одной крышей с Сушковой. А легкомысленная Катрин наказана за кокетство.

Но главное то, что он сам себе доказал: он способен сочинить роман идаже претворить его в жизнь. Понять людей, подчинить, заставить действовать по придуманному им сценарию. Да он, действительно, маг и волшебник, Дон Мигель де Лерма!

Осталось немного: подготовить эффектную развязку. Просто взять и порвать с Сушковой ему не интересно.

[1] Ученый, изучающий рукокрылых

[2] «Мастерская художника»

ГЛАВА 5. Неожиданные повороты сюжета

1

Москва. 31 декабря 1834 года.

Часы в гостиной бьют десять раз. В прихожей лакей подает хозяину бобровую шубу. Николай Федорович Бахметев просовывает руки в рукава, надевает на голову цилиндр, берет в руку трость и сходит с крыльца собственного дома на Арбате.

У крыльца его ждет карета, украшенная родовым гербом. На гербе – из облака высовывается рука с крепко зажатой в кулаке саблей.

Николай Федорович гордится своей принадлежностью к одному из древнейших дворянских родов России. Родоначальником Бахметевых считается ордынский мурза Аслан Бахмет, прибывший в Москву во времена Ивана Великого.

Бахметев стучит тростью по стенке кареты, приказывая трогать. Он направляется в Благородное собрание на новогодний бал.

Здесь, на Арбате тридцать семь лет назад Николя Бахметев появился на свет. Но московского детства он почти не помнит. В три года он потерял отца, в четыре – мать. Его вместе с младшей сестрой, Анной, забрала к себе незамужняя тетка, Авдотья Ивановна Нарышкина, и увезла в свое имение Лопатино под Тарусой.

Восемнадцати лет от роду Николя окончил Московское училище колонновожатых и был выпущен прапорщиком в свиту императора. Служил квартирмейстером и дослужился до начальника отделения Канцелярии.

В двадцать пять лет он вышел в отставку в чине штабс-капитана. Примерно в то же время он, как и большинство его друзей, стал членом одной из масонских лож, в те времена еще не запрещенных в России.

От своих родителей Николя и его сестра Анна, в замужестве княгиня Голицына, унаследовали поместья в Тамбовской и Симбирской губернии. От дальней родни Николя получил село Федоровку в Симбирской губернии, которую особенно любил и выделял среди своих владений.

Николя провел бурную молодость. Был известным кутилой, игроком, ловеласом.

Но теперь это все позади. Его возраст приближается к сорока. Он владеет двумя с половиной тысячами душ крепостных и является единственным наследником богатой помещицы Авдотьи Нарышкиной. Он имеет обширные связи и положение в обществе, во многом благодаря поддержке братьев -масонов, ушедших в подполье, но не забывших о своем братстве. Почему же ему теперь не жениться?

С этой целью Николя в начале сезона прибыл в Москву.

Уже три месяца он ходит по балам и московским гостиным в поисках невесты. Он повстречал немало девушек, подходящих во всех отношениях. Но каждый раз что-то внутри него сопротивлялось. Кто-то невидимый шептал ему: «Это не Она».

Николя – религиозен и мистик по натуре. Он верит, что браки свершаются на небесах. Он ждет, что Господь укажет ему ту, что свыше назначена ему в супруги. Возможно, это случится сегодня ночью. Ведь ночь не простая, а новогодняя… С завтрашнего дня наступит 1835 год.

Карета выворачивает на площадь, проезжает мимо Манежа, катится по Охотному ряду и останавливается у парадного подъезда с высокой аркой над входом. Слева и справа от арки - две пары тосканских колонн.

Николя оставляет шубу, цилиндр и трость в карете. Несколько быстрых шагов по морозцу – и он у дверей, уже распахнутых перед ним услужливым швейцаром.

Мраморная лестница ведет в Колонный зал. Бахметев поднимается не спеша и с достоинством. Перед ним на несколько ступеней выше пожилой генерал ведет под руку даму в синей шали.

Барбе Лопухина всего на пару минут задержалась внизу у зеркала. Поправив цветы на поясе, она бежит вверх по лестнице, стараясь догнать сестру. Она осторожно огибает высокого господина в штатском, но вдруг какая-то неведомая сила стаскивает газовый шарф с ее плеча. Барбе пытается поправить шарф рукой. Бесполезно. Она оборачивается и цепенеет от ужаса. Конец шарфа зацепился за пуговицу фрака незнакомого господина.

- Ради Бога, простите меня, - лепечет Барбе и спускается на пару ступеней, чтобы высвободить тонкую газовую ткань из ловушки.

Бахметев во все глаза смотрит на прекрасную незнакомку.

Кареглазая блондинка в платье цвета шампанского, с лилиями в волосах. Искрящаяся, как шампанское, и нежная, словно лилия. Ее тонкие пальцы в белых кружевных перчатках легкими движениями касаются его фрака. Николая охватывает священный трепет: «Я ждал знака, и Господь мне его послал».

Щеки незнакомки розовеют от смущения. Она резко дергает запутавшуюся ткань. Пуговица с фрака Николая звякает о мрамор. Девушка быстро приседает. Ее пышная юбка, словно шампанское, разливается по ступеням. Николя смотрит сверху на ее светлую головку с аккуратным пробором и туго закрученными локонами. Он понимает, что пропал. Что все свое состояние, свое положение в обществе и многочисленные связи он готов отдать за эту шейку и этот пробор.

Блондинка протягивает Николаю пуговицу на раскрытой ладони.

- Простите, месье, - с виноватой улыбкой говорит она.

Николя берет с ее ладони пуговицу, как священный талисман. Прячет в нагрудный карман и чувствует, как там, в глубине, под нагрудным карманом, часто и гулко забилось его сердце.

- Я прощу вас, мадемуазель, - говорит Бахметев. - Но только в том случае, если вы позволите мне танцевать с вами мазурку.

И не имеет значения, что они не представлены друг другу. И не важно, что он уже лет десять не танцевал. И даже колени, распухшие от ревматизма, внезапно перестали болеть. Вот что значит знак свыше! Вот что значит судьба!

Незнакомка смущается все сильнее.

- Извините, месье, - говорит она. - Но я не помню, чтобы мы с вами были знакомы…

К сожалению, она права. Но Бахметев отступать не намерен. Словно утопающий, он в поисках спасения оглядывается по сторонам.

Мимо по лестнице группами и по одному проходят нарядные гости. Как назло ни одного знакомого. И это при том, что Москва – большая деревня!

На верхней площадке Николай замечает давешнюю даму в синей шали и ее спутника. Они явно ждут эту девушку. Дама ей сестра или тетка. Те же карие глаза. Только дама в синей шали старше и вовсе не красива. А лицо генерала Николаю знакомо. Они вместе служили в Петербурге.

Радуясь своей удаче, Бахметев взлетает по ступеням и здоровается с генералом. Генерал рекомендует бывшего сослуживца дамам:

- Николай Федорович Бахметев, штабс-капитан в отставке.

Николя отвешивает поклон. Генерал представляет даму в синем:

- Мария Александровна Лопухина, - а затем улыбается подоспевшей блондинке в газовом шарфе и называет ее имя:

- Варвара Александровна Лопухина.

2

Дворник уже закончил свою работу, забросил лопату в чулан и с чистой совестью отправился на боковую. Всю ночь летевший на первопрестольную снег уложен в сверкающие сугробы. Погода, как в стихах поэта Пушкина: «Мороз и солнце; день чудесный!».

Николай Бахметев закладывать карету не велит. В бобровой шубе и цилиндре, с тростью в руке, он выходит из дома. Его цель недалеко, а душа жаждет свежего воздуха и свежих впечатлений.

В новогоднюю ночь с ним свершилось чудо. Он словно сбросил два десятка лет. Да что там говорить! Даже в пору первой молодости он никогда ничего подобного не испытывал.

Бахметев замедляет шаг у церкви Николы Явленного. На фоне синего неба – белый шатер колокольни, пронизанный сорока слуховыми окошками со стрельчатыми козырьками. Бахметев обнажает голову и осеняет себя крестом. Он – прихожанин этой церкви, чудом уцелевшей во время пожара 1812 года. Он часто бывает здесь и жертвует немалые суммы. А вскоре – он уверен – под сводами этого храма он обвенчается с Варварой Лопухиной. Варенькой, Барбе́, как называют ее домашние… С той самой девушкой, что зацепила не только его пуговицу, но и душу… Бахметев намерен сегодня же просить ее руки. Он уверен, отказа не будет. Если сам Господь назначил эту девушку ему в жены, если дал знак ему – даст и ей.

Позабыв о ревматизме, Николя бодро шагает по Серебряному переулку. Спустя четверть часа он уже поворачивает на Большую Молчановку и входит в дом с гербом Лопухиных на фронтоне.

Сестры приветливо встречают гостя. Барбе в скромном утреннем платье очаровательна. После недолгого обмена приветствиями и комплиментами Бахметев просит ее руки.

Обе сестры в шоке. Барбе готова провалиться сквозь землю. На балу Бахметев показался ей старым и чопорным. Она чувствовала себя скованной рядом с ним, боялась лишний раз засмеяться или сказать что-нибудь не то…

- Мы с вами так мало знакомы… - лепечет Барбе, но старшая сестра ее перебивает.

- Ваше предложение большая честь для нас, - говорит Мари. - Я была бы рада видеть Варвару замужем за таким достойным человеком. Но просить ее руки вы должны у нашего брата. После смерти отца он – глава нашей семьи. Сейчас Алексей Александрович в Петербурге. Как только он вернется, я с большим удовольствием вас познакомлю.

Бахметев, как ни огорчен, вынужден согласиться.

- Разумеется, все важные решения в семье должен принимать мужчина.

- К тому же, - продолжает Мари, - Барбе совершенно права. Вам стоит лучше узнать друг друга. Я вас оставлю тет-а-тет, а сама сяду в уголке. Я уверена, вы найдете много общих тем для разговоров.

Мари переходит в другой конец гостиной и берет в руки пяльцы. Делает вид, что вышивает, но то и дело поглядывает на сестру и ее жениха. Ей хочется выдать замуж Барбе и как можно скорее. На это у нее достаточно причин.

Бахметев забрасывает ногу на ногу и молча любуется сидящей напротив избранницей, словно картиной, представленной в галерее.

Под его пристальным взглядом Барбе чувствует себя неловко. Она не знает, что сказать, и лихорадочно думает, чем занять гостя. Словно палочку-выручалочку она протягивает Бахметеву свой альбом.

- Можете посмотреть. А если будет желание - сделать запись.

Николя без особого интереса кладет фолиант на колени. Ох, уж эти наивные девичьи рисунки и стишки! Он механически переворачивает листы и быстро доходит до последней страницы. По традиции право писать на последней странице предоставляется самому дорогому из всех знакомых владелицы альбома.

Николя читает. Брови его хмурятся. Губы кривятся и дрожат.

- Какое бесстыдство!

- Где? - Барбе непонимающе хлопает глазами. В ее альбоме ничего предосудительного быть не может.

Николя гневно стучит по странице альбома крючковатым пальцем. Барбе встает, обходит кресло и, заглянув ему через плечо, видит строки, написанные неровным почерком Лермантова.

Мы случайно сведены судьбою,

Мы себя нашли один в другом,

И душа сдружилася с душою;

Хоть пути не кончить им вдвоём!

Так поток весенний отражает

Свод небес далекий голубой

И в волне спокойной он сияет

И трепещет с бурною волной.

Будь, о будь моими небесами,

Будь товарищ грозных бурь моих;

Пусть тогда гремят они меж нами,

Я рожден, чтобы не жить без них.

Барбе недоуменно пожимает плечами.

- Хорошее стихотворение. Чем оно вам не угодило?

- Как чем? – возмущается Николя. - Что значит «мы себя нашли один в другом»? Неужели вы думаете, что я буду терпеть, когда какой-то негодник пишет такие слова моей невесте?

Барбе дрожащими руками забирает у гостя альбом и возвращает на место. Затем решительно поворачивается к Бахметеву.

- Когда было написано это стихотворение, вы и не подозревали о моем существовании, а я ничего не знала о вас.

Ее глаза пылают холодным огнем. Голос звенит. На щеках проступил румянец. Она прекрасна, как никогда. И у нее, оказывается, есть тайны.

Николя совершенно теряет голову.

- Я должен знать, кто автор этих виршей!

- Один мой друг.

- У него есть имя?

- Михаил Лермантов.

- Как?! Лермантов?! Тот самый?! Чьи похабные куплеты распространяет развратная молодежь? – Бахметев с перекошенным от негодования лицом поворачивается к старшей сестре. - И вы принимаете у себя столь безнравственного человека?!

- Лермантов приходится нам очень дальней родней, - поясняет Мари, выходя из своего угла. – Мы его уже несколько лет как не видели.

Николя смущен. Кажется, он зря погорячился. С виноватым видом он встает и подходит к Барбе.

- Простите, я наговорил лишнего.

Барбе молчит. Николя целует ей руку.

- Умоляю вас забыть об этом инциденте. Но надеюсь, что к тому времени, когда я с полным основанием смогу назвать вас своей невестой, все так называемые стихи этого Лермантова будут вырваны из вашего альбома и уничтожены.

Барбе по-прежнему молчит. За нее отвечает Мари.

- Это старый альбом. Его место давно в чулане. А вы, Николай Федорович, не музицируете? Нет? Я предлагаю вам послушать, как чудесно поет Барбе, а я ей, в меру своих способностей, подыграю на фортепьяно.

С трудом дождавшись ухода Бахметева, Барбе решительно заявляет:

- Я замуж за него не пойду.

- Не горячись, ma chérie[1], - Мари кладет руки на плечи сестре. – Пойми, Бахметев для тебя – отличная партия. Солидный, богатый, со связями в обществе. Лучше мужа, чем Николай Федорович не найти.

- Так сама и выходи за него.

- Вышла бы, если б он ко мне посватался. Но он хочет жениться на тебе.

- А я вообще замуж не хочу. Мне и так хорошо.

- Ну, как ты не понимаешь! Алексис скоро женится. Не на Сушковой, так на другой. Его жена станет в нашем доме хозяйкой. А мы? Кем будем мы? Приживалками в родном доме? Пока тебе девятнадцать, ты можешь устроить свою жизнь гораздо лучше. А будет, как мне, за тридцать… Что тогда? Подумай, прежде чем отказывать Бахметеву.

- Но разве ты не видела, как он набросился на меня?

- Ревнует, значит - любит. И это прекрасно! Любящий муж будет баловать тебя. С радостью исполнит все твои капризы. А возможности у Бахметева огромные. Мне сказали, что он сам достаточно богат и к тому же фактически распоряжается состоянием своей тетки Нарышкиной. Он осыплет тебя бриллиантами. Ты только поводов для ревности больше ему не давай.

- Но я же не могу…

- Можешь. А твой альбом я сохраню у себя. И подарю тебе новый на именины.

[1] Моя милая

3

Петербург. 5-е января 1835 года.

Крещенским вечером запоздалый письмоносец идет по заснеженной улице Петербурга. Он ходит по городу уже больше десяти часов, ноги и спина его ноют, в животе урчит от голода.

В свете масляных фонарей можно разглядеть его форменную шинель с желтыми пуговицами, бляху с имперским гербом на груди и саблю, на левом бедре. На правом плече письмоносца - объемная сумка. С утра эта сумка раздувалась от писем и приглашений, а теперь скукожилась и трепыхается на ветру. На дне сумки лежит единственное письмо. Его следует доставить в дом Беклешовых. Когда это будет сделано, письмоносец сможет пойти к себе домой, где его заждались жена, дети и горячий ужин.

Часы в гостиной Беклешовых бьют десять раз. Большинство гостей уже разъехались, а для новых поздно.

За ломберным столом хозяева дома лениво перебрасываются в карты с Николаем Васильевичем Сушковым и его невестой, Дарьей или, как ее чаще называют, Долли Тютчевой, весьма симпатичной дамой лет тридцати.

В другом конце гостиной на диване скучают барышни.

Лизет листает «Мастерскую художника». Сам роман госпожи Деборд-Вальмор она давно прочла от корки до корки, а теперь разглядывает комментарии на полях книги. Большинство комментариев сделано рукой Лермантова. Многие из них забавны, большинство – точны, некоторые заставляют задуматься. Лизет несколько раз перечитывает:

«Любить более, чем быть любимым — несчастье! Любить менее, чем быть любимым - отвратительно! Нужно выбрать!» - и думает о своих отношениях с Ладыженским.

Катрин, вооружившись крючком, вяжет кошелек из белого и голубого шелка. Белый и голубой - любимые цвета Лермантова. Она шевелит губами, считая столбики, но постоянно сбивается со счета. Распускает и начинает сначала. Внезапный отъезд Лопухина вызвал сумятицу в ее голове. К такому развитию событий она оказалась не готова.

- Ваш брат Федор Иванович все еще в Мюнхене? – интересуется у невесты шурина Беклешов.

Брат Долли, Федор Иванович Тютчев, - атташе Российской дипломатической миссии в Мюнхене. Он не только дипломат, но и талантливый поэт, правда, пока неизвестный широкой публике.

- Ах, - вздыхает Долли. – Федор опять влюбился и опять в немку.

- Так он же женат! – охает Мария Васильевна.

- В этом-то все и дело… - Долли не терпится поведать будущей родне пикантную историю, но ее перебивает настойчивый звон дверного колокольчика.

Мария Васильевна бросает взгляд на часы и недовольно морщится.

- Кого там черт на ночь глядя принес?

- Наверняка, ко мне. - Николай Сергеевич с печальным вздохом кладет свои карты на стол. – Курьер из департамента.

- А может, и за мной, - предполагает Николай Васильевич. – Я же теперь в Министерстве путей сообщения. У нас ночные вызовы не редкость.

У Лизет свое мнение. Она шепчет сестре:

- Это твой Лермантов. Вот увидишь.

Катрин согласно кивает и прячет вязанье под подушку. Кто еще ходит в гости в столь поздний час?

Но вошедший в гостиную лакей не сообщает о прибытии гостя. Вместо этого он вносит на серебряном подносе письмо и объявляет:

– Для девицы Катерины Сушковой.

Мария Васильевна хмурит брови.

- От кого?

- Не могу знать, - отвечает лакей. - Доставлено по городской почте.

Мария Васильевна брезгливо, двумя пальцами берет с подноса подозрительное письмо. Убедившись, что имени и адреса отправителя на конверте не значится, она качает головой.

- О, времена, о нравы!

Уже два года городская почта работает в Петербурге. Большинство жителей города довольны нововведением и поддерживают идею его распространения на всю Российскую Империю. Но Марии Васильевне эта затея решительно не по душе.

В старые добрые времена почта использовалась только для пересылки корреспонденции между городами и странами. А от одного дома к другому письма носили лакеи. И всегда было ясно, чей явился лакей и от кого письмо. А если корреспонденту отказано от дома, то и лакея с письмом можно отправить обратно, передав на словах его хозяину, чтобы больше писать не смел.

Теперь же каждый может зайти в один из сорока пяти пунктов приема корреспонденции, оставить письмо, заплатить 20 копеек и бесследно исчезнуть. А его любовные признания, или клеветнические измышления, или (не дай Бог!) вольнодумные суждения письмоносец добросовестно доставит адресату. И даже, если письмо удастся перехватить, попробуй, разыщи отправителя.

Мария Васильевна не раз говорила, что такой порядок подрывает основы не только нравственности, но и государства. А теперь получила лишнее тому доказательство.

Со словами: «Куда катится этот мир!» Мария Васильевна ломает печать и достает четыре листа, плотно исписанных корявым почерком.

Катрин смотрит на тетушку, затаив дыхание. Она не протестует, хотя письмо предназначено ей и на конверте написано «лично в руки». Она знает, что тетушка не отдаст ей письмо от неизвестного, не убедившись, что его содержание невинно, как слеза младенца. Но невинно ли оно? Катрин вовсе не уверена в этом, а оттого ее сердце стучит, как телячий хвост.

Тетушка сквозь лорнет читает загадочное послание. По мере чтения ее лицо постепенно вытягивается, рот приоткрывается, глаза лезут на лоб.

- Что? Что в письме? – окружают Марию Васильевну домочадцы.

- Позор, - отвечает Мария Васильевна и роняет бумаги на стол. Ее супруг хватает письмо и подносит к глазам.

- Вслух! Вслух читайте! – требует Долли.

Николай Сергеевич читает:

«Милостивая Государыня! Вы меня не знаете, а я вас знаю. Мне известно, что вам нравится некий М.Л., что вы надеетесь снова разжечь в нем те чувства, которые ему и не снились. Открою вам глаза: он недостоин вас. Для него нет ничего святого, он никого не любит. Ваши старания послужат только к вашей гибели. Свет и так указывает на вас пальцами, а скоро он совсем отвернется от вас».

Николай Сергеевич сердито смотрит поверх очков на племянницу.

- Что это значит, Катрин? Кто такой «М.Л.»?

Катрин сидит красная, как вареный рак, но отвечает:

- Понятия не имею.

Дядюшка свирепеет.

- Тогда я вслух дочитаю это письмо до конца.

Катрин молчит, глядя в пол. Николай Сергеевич читает:

«Год назад этот негодяй уже погубил одну девушку в Курской губернии. Он увез ее от семейства, натешился ею и бросил».

- Кошмар! - Мария Васильевна хватается за сердце. У всех такой вид, словно в дом ударила молния.

- Я вызову негодяя на дуэль! – заявляет Николай Васильевич и в подтверждение своих слов стучит по столу кулаком.

- И кто же он, этот негодник? – спрашивает Долли. - И кто написал письмо?

Николай Сергеевич заглядывает на последнюю страницу.

- Вместо подписи какая-то каракуля.

- Ну, конечно! – ехидно замечает Мария Васильевна. - Концов теперь не найти. И кто только эту городскую почту придумал? Я напишу губернатору! Потребую запретить!

- Городская почта учреждена по повелению государя, - поясняет Николай Васильевич. – А анонима я найду. У меня есть связи на Почтамте.

Мария Васильевна хватает брата за руку.

- Не делай этого, Николя. А то весь город узнает про нашу анонимку. Какой позор! И все из-за тебя, Катрин!

- Но кто же этот коварный соблазнитель? – повторяет вопрос любопытная Долли.

- А вот мы сейчас узнаем. - Мария Васильевна, тяжело пыхтя, вылезает из-за стола и, грозно прищурившись, идет в наступление на племянницу. - Ну что, Катиш, доигралась? Кому на этот раз глазки строила? Имей смелость признаться! Или язык проглотила? А раз так, велю твою спальню обыскать. И тебя, Лизет, кстати, тоже касается.

- Причем здесь я? – возмущается Лизет.

- Притом, что ты сестру покрываешь.

- Неправда! Я ее не покрываю. Я молчала оттого, что меня не спрашивали. А если спросите – скажу: «М.Л» - это Михаил Лермантов.

Глаза Марии Васильевны грозят выскочить из орбит.

- Этот уродец?! Гусар-коротышка!? Тот, что саблей разбил мою любимую вазу?!

Лизет кивает. Мария Васильевна без сил опускается на диван.

- Тоже мне, Ловелас. Ну ты и дура, Катиш. Нашла, в кого влюбиться.

Катрин закрывает лицо руками и убегает к себе.

- Боже, какие страсти! – восклицает Долли. – Я будто попала в роман Констана! Но мы по-прежнему не знаем, кто написал письмо. А это ведь самое интересное…

Николай Васильевич берет невесту под руку.

- Позволь, дорогая, проводить тебя домой.

Пока Долли одевается в прихожей, Сушков в шубе и шапке возвращается к сестре.

- Умоляю, Мари, не паникуй раньше времени. Ничего непоправимого еще не случилось. От Лермантова мы отделаемся. Это я беру на себя.

- А Лопухин?

- Я подумаю, как его вернуть.

- Боже мой, Николя! На тебя вся надежда. Ты же знаешь, пять тысяч душ…

- Я сделаю все, что смогу, - обещает Николай Васильевич и уводит не в меру любопытную невесту из дома Беклешовых.

В экипаже Долли говорит своему жениху:

- А ведь я не хотела ехать к твоей родне. Боялась, что вечер будет скучным. А тут такое! Роман с загадками! Ты мне как-нибудь Лермантова покажи. Очень уж любопытно взглянуть на этого Ловеласа.

4

Лизет с самого начала заподозрила какой-то подвох. Что-то в этих откровениях бедной Дашеньки из Курска звучало фальшиво. А когда Долли сказала, что происходящее напоминает роман Констана, Лизет в своих подозрениях утвердилась.

Она решает во что бы то ни стало вывести анонима на чистую воду, а потому, пока Беклешовы прощаются с дядей Николаем и его невестой, тихонько крадет один из листов загадочного письма.

Катрин, нервно затягиваясь пахитоской, мечется из угла в угол своей крошечной комнаты. Она не желает верить проклятому письму, и в то же время многое в поведение Лермантова ей начинает казаться странным.

Почему он никогда не появлялся в их доме одновременно с Лопухиным? Зачем притворился больным, позвал к себе Лопухина, а потом пришел на бал перед самым началом мазурки?

А теперь еще какая-то несчастная Дашенька из Курска. Не мог Лермантов крутить романы в Курске год назад! Он тогда был юнкером, его не выпускали из школы. А от Петербурга до Курска больше тысячи верст.

Но если все в письме - ложь, кому она нужна? Лопухину? Нет-нет, он не такой. Он обиделся и уехал – в этом его натура.

Кто-то из завистливых подруг? Вряд ли. Они не способны выдумать такую душещипательную историю, да еще изложить ее на четырех страницах.

Затушив окурок, Катрин бросается ничком на кровать. Вот сейчас бы провалиться на месте и оказаться в другом мире, где не лгут, не предают и не пишут анонимных писем.

Скрипит дверь, ведущая в комнату Лизет. Катрин отрывает лицо от подушки.

- Уходи! - шипит она на сестру. - Предательница.

Лизет на это лишь загадочно улыбается. Под мышкой она держит «Мастерскую художника», в руке – исписанный бумажный лист.

- Стащила из анонимного письма, - поясняет Лизет.

Катрин рывком садится на кровати.

- В письме ложь от начала и до конца! Год назад Лермантов не был в Курске. Это легко проверить. Бред какой-то.

Лизет смеется.

- Конечно, бред! Тем более, что он сам его сочинил.

- Кто? - хлопает ресницами Катрин.

- Лермантов, конечно. Я всегда подозревала, что он affairiste[2]. Но не думала, что до такой степени.

- Ты о чем?

- Вот, смотри, - Лизет кладет на столешницу бюро лист из письма, а рядом книгу, раскрытую на странице с комментариями Лермантова. – Одна рука писала. Убедись.

- Не может быть! – Катрин встает и подходит к бюро. – Нет! Здесь совсем другой наклон, и хвостик буквы «д» смотрит вниз, а не вверх.

- Разумеется, он постарался изменить почерк. Кстати, у тебя сохранились его стихи?

Окончательно сбитая с толку Катрин вытаскивает из-под кровати сундук и начинает разбирать его слежавшееся содержимое. Вынимает когда-то собранный в Большаково гербарий, перевязанную розовой лентой связку писем и, наконец, старый потертый альбом.

Пять лет назад она между страницами альбома засунула листки со стихами своего юного обожателя. Зачем? Она сама не знает. Хотела выбросить – рука не поднялась. Неужто она тогда уже предчувствовала, что пройдет время и этот «косолапый мальчик» заставит ее потерять голову?

Катрин берет в руки один из пожелтевших листков. С трудом разбирая поблекшие буквы, читает:

Зови надежду - сновиденьем,

Неправду - истиной зови,

Не верь хвалам и увереньям,

Но верь, о, верь моей любви!

Катрин чувствует, что сейчас заплачет. Эти строки, когда-то вызывавшие у нее лишь снисходительную улыбку, теперь трогают ее до слез.

Пока Катрин страдает над пожелтевшим клочком бумаги, Лизет успевает сбегать в кабинет Николая Сергеевича и принести лупу.

- Убедилась сама! - восклицает Лизет, наводя лупу по очереди на стихи и на анонимку. – Те же завитушки и нажим, и строчки точно так же загибаются кверху! Удивляюсь, как ты сразу не распознала почерк своего обожаемого Мишеля.

- Я и подумать не могла, - бормочет Катрин. Лупа дрожит в ее руке, голова идет кругом. – Он сам себя оклеветал? Зачем?

- У Лермантова странное чувство юмора, - хихикает Лизет.

- Это не юмор. Это что-то другое.

Катрин садится на кровать и трет ладонью лоб. Должно же быть всему этому объяснение. Наконец, ее осеняет.

- Он хочет испытать меня. Проверить, стану ли я сомневаться в нем. Что ж, - Катрин улыбается, - он убедится, что я прошла испытание.

- Но в наш дом его больше не пустят, - предупреждает Лизет.

Катрин это не пугает. Теперь, когда она нашла объяснение, ей все нипочем. Она снова чувствует себя героиней захватывающего романа. А способ объясниться с Мишелем она найдет. Ведь они непременно еще встретятся на балу и в гостиных общих знакомых.

- Надо стереть все записи в книге, - беспокоится Катрин. - Вдруг тетушка догадается, как и мы.

Катрин дергает за шнурок колокольчика.

- Танька! Соня! Вечно ее приходится ждать.

Наконец, горничная появляется на пороге. Заплетая кончик растрепанной косы, она громко зевает.

- Что прикажете, барышня?

- Беги рысью на кухню, тащи сюда краюху хлеба.

- Проголодались, барышня? Так я пирога спрошу.

- Хлеба! Черного! Живо! – прикрикивает на горничную Катрин, и Танюша, шлепая босыми ногами, мчится на кухню.

Танюша приносит хлеб. Лизет и Катрин выдирают кусочки мякиша и усердно трут поля романа госпожи Деборд-Вальмор. Крошки горстями сыплются на пол. Танюша что-то бормочет про мышей и бежит за метлой. Зато записи, оставленные Лермантовым, постепенно исчезают со страниц зачитанной до дыр книги. Хорошо, что они сделаны карандашом.

- Интересно, - говорит Лизет, стряхивая со страниц романа последние крошки, - почему сейчас он не пишет тебе стихов?

Катрин пожимает плечами. Она не задумывалась об этом.

На следующий день Лермантов подъезжает к дому Беклешовых и велит извозчику подождать.

Ровно через три минуты он спускается с крыльца, насвистывая арию из «Фенеллы». Его с треском выперли из дома, объявив, что видеть больше не желают и потребовали, чтобы он других способов встречаться с Катериной Александровной не искал.

Сидя в коляске, Лермантов смеется, потирает руки и сам с собой разговаривает. Извозчик оборачивается и с опаской смотрит на странного пассажира.

- Все получилось! – бормочет себе под нос Мишель. – Как по нотам! Роман окончен, и я – пострадавшая сторона. Я – несчастный влюбленный, изгнанный из рая, а она – бездушная кокетка, не оценившая истинную любовь. Именно так это воспримут в свете. Какой превосходный сюжет для водевиля! Вот закончу драму «Маскарад» и займусь.

5

Первым в Москву возвращается Ахилл с вещами хозяина. На вопрос Мари, собирается ли его господин жениться, Ахилл отрицательно мотает головой и бормочет что-то насчет «мадемуазель» и «мадам». Ничего вразумительного от него Мари добиться не может.

Наконец, в прихожую вваливается Алексис. Его щеки, хоть и разрумянилось от мороза, но осунулись, а глаза опухли. От него сильно пахнет спиртным и табаком.

На вопросительный взгляд Мари он бросает:

- Зря проездил, - а камердинеру велит:

- Сделай мне ванну, Ахилл. Я устал, как собака.

Барбе слышит от слуг, что господин вернулся. Она спешит увидеть брата. Она о многом хочет его расспросить. И в первую очередь о Мишеле. Ведь они, наверняка, встречались в Петербурге.

По анфиладе комнат Барбе подходит к кабинету брата. Голос Алексиса доносится из-за неплотно прикрытых дверей. Барбе слышит фразу:

- Лермантов мне больше не друг! – и замирает, не в силах двинуться с места.

Теперь в кабинете говорит Мари.

- Я предупреждала тебя, Алексис, что Сушкова – лгунья. Ты мне не верил. Теперь убедился, что я права?

- Убедился… - обреченно соглашается Алексис. Похоже, он пьян. Его язык заплетается, он почти рыдает.

- Не представляешь, Мари, как мне больно… Я так любил Катиш… Всем сердцем любил… А она меня обманула… Такое страшное разочарование… Но я ее прощаю… А вот Лермантов! – Алексис издает звук похожий на рык. – Лермантов… Я считал его своим другом… всю душу ему открыл… а он…

Пустая бутылка ударяется об пол и катится под ноги Барбе.

- У меня под носом! С моей невестой! – хрипло орет Алексис. - Представляю, как они вдвоем смеялись надо мной…

Алексис пьяно хохочет. Барбе чувствует, что сердце ее остановилось. Она прислоняется к стене, чтобы не упасть.

«Боже, - думает она, - какая я дура».

Она смирилась с тем, что им с Мишелем не суждено быть вместе. Что у него в Петербурге рано или поздно появится другая. Что поделаешь. Такова жизнь.

Но Сушкова – это совершенно иное. Если он с ней сейчас – значит, все эти годы любил только ее. Ради нее уехал в Петербург. Ради нее надел военный мундир. Это ведь она предпочитает офицеров. А мы тут гадали, отчего Мишель передумал учиться в университете! Теперь загадка разрешилась. Теперь все стало на свои места.

«Мишель никогда меня не любил, - заключает Барбе. – Все его клятвы – лишь пустой звук. Перепевы из Гете и Байрона, как и его стихи. Все, что мне было дорого – ложь. Все притворство. А раз так, не все ли равно? Бахметев, так Бахметев. Он, по крайней мере, богат. И он меня любит по-настоящему. Я для него – живая женщина, а не повод написать пару рифмованных строк. К тому же Мари будет довольна».

Барбе глотает ком, подступивший к горлу, и, стараясь не разрыдаться, заходит в кабинет.

- С возращением, Алексис! - звенящим голосом говорит она. – Можешь меня поздравить. Я выхожу замуж.

Алексис моргает осоловелыми глазами.

- За кого?

- За господина Бахметева. Он хочет встретиться с тобой, чтобы официально просить моей руки.

Алексис удивляется еще больше.

- Что за Бахметев?

- Весьма достойный человек, - с готовностью поясняет Мари. - Три тысячи душ и безупречная репутация. Лучше жениха для Барбе не найти. Но я сказала ему, что в нашем доме решения принимаешь ты.

Алексис хохочет во все горло и вытирает пьяные слезы.

- Я убедился, что совершенно не разбираюсь в людях! А потому, целиком полагаюсь на твое мнение, Мари.

- Ну и чудесно. Завтра Бахметев будет у нас к обеду.

- Ванна для господина готова, - объявляет Ахилл.

Сестры встают и выходят из кабинета. Барбе чуть не бегом бросается в свою спальню. Ей осталось одно - уткнуться в подушку и наплакаться вволю. Мари с состраданием смотрит ей вслед, но догонять не спешит. Убедившись, что сестра далеко, она возвращается к брату и говорит:

- Ты зря обижаешься на Лермантова, Алексис. Он - твой настоящий друг. Зайди ко мне, когда придешь в норму. Я покажу тебе кое-что интересное.

Ахилл растирает докрасна тело своего господина. После прохладной ванны Алексис вполне трезв. Рана на душе его еще болит, но в голове уже полный порядок. Слова сестры о Лермантове его заинтриговали. Ему не терпится узнать, в чем дело. В шелковом халате и с влажными волосами он направляется в кабинет Мари.

Алексис садится в вольтеровское кресло, закидывает ногу на ногу и с вызовом смотрит на сестру.

- И что ты хочешь сказать мне о Лермантове, чего я не знаю?

Мари улыбается. У нее сегодня счастливый день. У нее гора свалилась с плеч, после того, как Барбе неожиданно изменила свое отношение к браку с Бахметевым. Мари без труда догадалась о причине такого поступка, но утешать сестру не бросилась. Пусть поплачет, потом «спасибо» скажет.

Мари берет со стола письмо, которое она заранее достала из ящика бюро, чтобы показать брату.

- Это письмо написал мне Мишель на следующий день после твоего приезда в Петербург, - поясняет она и зачитывает:

«Я был в Царском Селе, когда приехал Алексис; узнав о том, я едва не сошел с ума от радости».

- Да, да! – восклицает Алексис. – Мы так хорошо встретились. Я и подумать не мог, что уеду, считая его врагом…

- Ты слушай дальше, - перебивает брата Мари и снова читает:

«мне показалось, будто Алексис чувствует нежность к m-lle Катерине Сушковой... известно ли вам это? Дядюшки этой девицы хотели бы их повенчать!.. Сохрани боже!.. Было время, когда она мне нравилась; теперь она почти принуждает меня ухаживать за ней... но, не знаю, есть что-то в ее манерах, в ее голосе жесткое, отрывистое, надломанное, что отталкивает».

Мари передает брату письмо.

- Сам почитай и убедись. Мишель, как и я, давно раскусил Сушкову. Он, как и я, желает спасти тебя от нее. Он сделал все, чтобы показать тебе ее истинное лицо. Она легко изменила тебе, потому что никогда не любила. Она – бесчувственная кокетка. Она не стоит твоих страданий. Забудь Сушкову. Не обижайся на Лермантова. Но дай мне слово, что не скажешь об этом письме Барбе. Пусть она будет уверена, что Мишель любит другую. Тогда она спокойно выйдет замуж за Бахметева. Поверь, так будет лучше для всех и, в первую очередь, для нее.

6

В день Христова Воскресения в Петербурге падает снег. Катрин Сушкова подходит к окну.

- Какое грустное предзнаменование!

- Неправда ваша, барышня, - откликается Танюша, натирая зеркало над туалетным столиком. Она дышит на стекло и, орудуя тряпкой, поясняет:

- Снег на Пасху - к обильному урожаю. Примета верная. Я от бабки своей слыхала.

- Причем здесь твоя бабка! - вспыхивает Катрин. - Не понимаешь – помалкивай. Лучше три как следует. Вечно у тебя разводы остаются.

Танюша обиженно сопит. Катрин сменяет гнев на милость.

- Чисто уже. Иди, отдохни. Позову, если мне понадобишься.

Девка вместе с ведром и тряпкой уходит прочь. Катрин снова смотрит на снег и вздыхает.

После изгнания Лермантова из дома Беклешовых она лишь несколько раз виделась с ним на балах и в гостиных общих знакомых, да и то мельком.

При первой же встрече она сказала ему:

- Я не верю ни единому слову из анонимного письма. Вас оклеветали.

- Разумеется, - ответил Мишель. – Это происки моих врагов.

- И что же нам теперь делать?

- Бежать!

- Я не могу… Моя тетя строго следит за мной…

Лермантов посмотрел на нее с презрением.

- Значит, вы меня не любите, - сказал он и с обиженным видом удалился.

С тех пор он стал сторониться ее. А если она подходила к нему - был сух и язвителен. Потом наступил великий пост. Балы не проводились. Катрин сидела дома и страдала от одиночества.

На первый бал после великого поста у Катрин большие планы. Несмотря на строгий запрет тетушки, она намерена танцевать с Лермантовым мазурку и во время танца потребовать объяснений.

Катрин стоит перед зеркалом в том самом пунцовом платье с золотой отделкой, в каком чаще всего танцевала с Лермантовым. За ее спиной пыхтит Танюша, застегивая многочисленные крючки.

В комнату входит Мария Васильевна и застывает в недоумении.

- Ты зачем это старье нацепила? У тебя есть новое прекрасное платье. Палевое с бантами. Или ты специально хочешь меня позорить? Прикидываешься бедной сироткой, которую злая тетка обижает?

- Я оделась так, как мне нравится, - огрызается Катрин. - Вы и так много за меня решаете. Кого мне принимать. С кем мне танцевать. Так неужели я не могу хотя бы одеться по своему вкусу?!

- Вот досталось горе на мою голову, - вздыхает тетушка и уходит. Она догадывается, что несмотря на принятые меры история с гусаром-коротышкой еще не закончилась. За своевольной племянницей нужен глаз да глаз.

- Что за шум? - В комнату заглядывает Лизет, видит платье сестры и сразу понимает, что к чему. - Все по Лермантову сохнешь? Хочешь ему понравиться?

В разгар их романа Мишель требовал, чтобы Катрин являлась на бал непременно в этом пунцовом платье. Мария Васильевна и тогда уже ворчала. Да и сама Катрин желала менять наряды. Но Лермантов настаивал, и она уступала ему. Тогда ей доставляло удовольствие изображать покорную рабыню.

Танюша, наконец, справляется с последним крючком. Катрин поворачивается к сестре.

- Я хочу своим видом показать Мишелю, что я все та же. Я хочу говорить с ним откровенно и расставить все точки над i. Потому что я так больше не могу. Я не понимаю, что происходит. Танюша! – велит она горничной. – Неси мой венок с желудями!

Этот зеленый венок с золотыми желудями прилагается к пунцовому платью. Катрин уже смотреть не может на эти желуди, но Лермантов говорил, что в них она ему нравится больше всего.

- Щас, барышня! - отзывается из гардеробной Танюша. – Один желудь отвалился. Я его скорехонько присобачу, как только найду. Он куда-то под шкап закатился… Я сбегаю, метлу принесу…

Катрин издает протяжный стон. Лизет хохочет. Танюша со всех ног бросается за метлой.

Сестры Сушковы в сопровождении тетушки входят в бальную залу. На Катрин – пунцовое платье и венок с желудями.

- Что-то я твоего Лермантова не вижу, - говорит сестре Лизет.

Катрин жадно всматривается в лица. Мишеля, действительно, нигде нет. К Лизет подходит Ладыженский, к Катрин – Семен Юрьевич.

Мария Васильевна удовлетворенно улыбается.

Семен Алексеевич Юрьевич – завидный жених. Ему тридцать семь, он имеет звание полковника и состоит при дворе в качестве одного из воспитателей великого князя Александра Николаевича.

Наконец-то у обеих ее воспитанниц достойные кавалеры. Со спокойной душой Мария Васильевна уходит в соседнюю комнату, где ее обычная компания уже заняла места за карточным столом.

Катрин танцует с Юрьевичем, когда в зал входит Лермантов. Она сбивается с шага и выворачивает шею, стараясь встретиться взглядом с Мишелем. Но он проходит мимо. Не замечает ее. Или не желает замечать?

После танца Катрин садится на самое видное место и не сводит с Лермантова глаз. Она видит, как Мишель беззаботно расхаживает по залу, разговаривает, шутит, смеется.

Семен Юрьевич сидит рядом и что-то говорит Катрин. Она не слушает и лишь кивает невпопад. Она пожирает глазами Лермантова и ждет, что он посмотрит в ее сторону. Наконец, их взгляды встречаются. Катрин улыбается. Мишель – отворачивается. Подходит к графине Воротынской и ведет ее танцевать.

Катрин в бешенстве. Она решает идти до конца. Вызвать Лермантова на откровенный разговор и спросить, в чем дело.

Во время мазурки она подговаривает двух своих бальных подружек подойти к Лермантову в фигуре выбора, но так, чтобы при любом его ответе танцевать с ним пошла она.

Три девушки подходят к стоящему у колонны гусару.

- «Прощение», «преданность», «смирение» - выбирайте, - говорит Катрин.

- «Смирение», - отвечает Лермантов с какой-то новой кривой усмешкой.

Катрин подает ему левую руку. Ее сердце бьется чаще. Сейчас она выяснит все.

Катрин чувствует тепло его руки и скользит за ним по кругу. Но прежнего упоения нет. Наоборот. С каждым шагом напряжение нарастает.

Катрин останавливается и смотрит ему в лицо.

- Мишель, не мучьте меня. Скажите прямо, за что вы сердитесь?

Он улыбается, но в глазах его холод и темнота.

- Имею ли я право сердиться на вас? Я доволен всем и всеми и даже благодарен вам. За все благодарен.

- Вы несправедливы и жестоки.

- Я такой же, как был всегда.

- И все же… - Катрин умоляюще заглядывает ему в глаза. - Я готова просить у вас прощения, но выносить эту пытку и не знать за что, - это слишком. Ответьте, успокойте меня!

Лермантов подводит ее к стульям. Она садится, он остается стоять.

- Я ничего не имею против вас, - ровным голосом произносит он. - Что прошло, того уж не воротишь, да я и не требую ничего. Просто я вас больше не люблю, да, кажется, и никогда не любил.

- И даже тогда, пять лет назад? Не верю.

- Ваше право, - он безразлично пожимает плечами и уходит в другой конец зала.

Катрин смотрит ему в затылок, задыхаясь от ярости.

«Да кто он такой? Гусар-коротышка, всего пару месяцев назад выпущенный из училища. Обладатель жалких трехсот душ и никому не известной фамилии. Как я, та, к ногам которой падали генералы, светские львы, сановники, богачи могла влюбиться в такое ничтожество?»

Катрин вскакивает и чуть не бегом проходит в дамскую комнату. Слава Богу, там никого. Катрин срывает с головы венок и со всей силы шмякает об пол. Золотые желуди гулко ударяются о паркет. Катрин подходит к зеркалу и поправляет локоны. Все равно домой без тетушки не уйти, а впереди – обед и котильон.

7

- Ладыженский сделал мне предложение! – задыхающимся от волнения голосом сообщает Лизет Сушкова. В нежно-розовом платье, причесанная волосок к волоску, сама - розовая, свежая, сияющая, она вихрем врывается в комнату старшей сестры.

Катрин – в домашнем капоте, худая и бледная, растрепанная от долгого лежания на кровати, приподнимает голову и ошарашенно смотрит на младшую сестру, что кружится перед ней в вальсе с невидимым партнером.

Лизет почти падает на кровать у ног сестры.

- Ах, голова закружилась! – блаженно вздыхает она. Ее грудь под газовым фишю вздымается порывисто, как после долгого бега. - Евграф сейчас там, в гостиной, - показывает она рукой. - Он объясняется с тетушкой. До сих пор не верится, что это не сон!

- Ха-ха-ха! - натужно смеется Катрин. – Он столько раз уже объяснялся с тетушкой. Только раньше просил моей руки. А вдруг возьмет и перепутает имя?

- Ты что, ревнуешь? – удивляется Лизет.

- Ничуть. Мне твой Ладыженский совершенно неинтересен. Вы уже назначили день свадьбы?

- Осенью сыграем.

- Еще целое лето впереди. Мало ли что…

- Всего пару месяцев! А нам так много надо успеть. Наряды, визиты. Комнаты для меня подготовить в Тягущах. Евграф хочет обставить свой дом по моему вкусу. Он так старается мне угодить!

Лизет мечтательно закатывает глаза.

- Он – зануда, каких поискать, - кривит губы Катрин. - Скоро ты с ним заскучаешь.

- Да уж, конечно, с Лермантовым веселее! – вставляет ответную шпильку Лизет и, махнув розовым подолом убегает, не удосужившись прикрыть за собой дверей.

В душе Катрин бушует ураган. Она встает и с силой захлопывает двери. Крошки побелки сыплются на пол. Ну и пусть. Катрин готова разнести этот дом. Она зла на сестру, тетку, Лермантова, Лопухина и весь мир. И, конечно, на Евграфа Ладыженского.

Ведь, как ни странно это кажется сейчас, Евграф Ладыженский был ее первой любовью.

Псковское имение Ладыженских, Тягущи, всего в семи верстах от Федосина, принадлежащего Беклешовым.

Сколько Катрин себя помнит Мария Васильевна ездила к старушке Ладыженской играть в вист. Пока старшие сидели за карточным столом, Катиш, тогда еще совсем девочка, слонялась по усадьбе, умирая от скуки.

И вдруг в Тягущах объявился молодой человек лет двадцати четырех. Отставной поручик лейб-гвардии артиллерийского полка. Он звался неблагозвучным именем «Евграф», был некрасив, неловок в разговоре и одевался безо всякого вкуса. Но он первым обратил внимание на четырнадцатилетнюю Катиш.

Он гулял с ней по парку, танцевал на сельских балах, а однажды преподнес листок с четверостишьем собственного сочинения.

Целое лето Катиш была в него влюблена. Она часами сидела у распахнутого окна, смотрела на звезды и рисовала в своем воображении идиллические картины совместной жизни с Евграфом Ладыженским.

Потом настала осень. Беклешовы отправились в Петербург. Евграф сопровождал их до первой станции. Там, с бокалом шампанского в руке и слезами на глазах, он предложил Катиш свою руку и сердце.

Разумеется, Катиш была согласна. Ей казалось, что она попала в сказку. Что перед ней – прекрасный принц, готовый увезти ее в волшебную страну.

Но вмешалась Мария Васильевна. Объяснила молодому человеку, что ее воспитанница слишком юна для замужества. Сказала, что если его чувства не остынут, он может повторить свое предложение года через два, а лучше через три.

Евграф расстроился, но возражать не стал и вернулся в свои Тягущи. Катрин разревелась и с тех пор возненавидела тетушку.

Впоследствии Ладыженский несколько раз повторял свое предложение. Но Катрин Сушкова была уже не та.

В петербургских бальных залах она осознала, что природа наделила ее яркой и несомненной красотой. Она быстро овладела искусством покорять сердца. Она наслаждалась властью над самыми блестящими кавалерами двух столиц. А на простоватого Ладыженского смотрела с презрением.

И вот теперь он женится на ее младшей сестре.

Катрин подходит к бюро и выдвигает потайной ящик. Там спрятано ее недавнее приобретение - курительная трубка из морской пенки[3] с янтарным мундштуком. Рядом с трубкой - табакерка и особая гордость Катрин - упаковка спичек. Их недавно стали выпускать в России где-то в Курляндской губернии.

Катрин берет щепотку табака, заполняет чашу трубки до верхнего края и аккуратно прижимает пальцем. Потом добавляет еще совсем чуть-чуть табака и опять прижимает. Решив, что она достаточно набила трубку, Катрин чиркает спичкой по столешнице и – о, чудо! - вспыхивает огонь.

Катрин надеется, что трубка поможет ей успокоиться. А не то она, и правда, разнесет этот дом.

А ведь в начале сезона,когда Ладыженский стал ухаживать за Лизет, Катрин лишь посмеивалась. Она была уверена, что старый поклонник ищет способ быть поближе к ней.

Сама же Катрин в это время флиртовала одновременно с Лермантовым и Лопухиным. Она поощряла обоих и не торопилась сделать выбор. Зачем? Пусть они страдают, надеются, стреляются из-за нее на дуэли. А она потом, быть может, отдаст победителю руку и сердце. А может, и не отдаст…

Таковы правила игры в совершенстве усвоенные Катрин. Вот только Лермантов играл не по правилам. Он все перевернул вверх дном. Выставил Катрин полной дурой. И теперь ее младшая сестра, дурнушка Лизет, выходит замуж, а она, признанная красавица, «Miss Black Eyes», сидит в одиночестве и курит трубку.

Катрин переодевается и выходит в гостиную только для того, чтобы избежать новых упреков своих родных.

За ломберным столом вовсю идет игра в вист. В укромном уголке устроились Лизет и Евграф. Склонив головы друг к другу, пишут что-то в столбик на листах бумаги. Верно, составляют список гостей на предстоящую свадьбу.

Катрин садится на диван и гипнотизирует взглядом затылок Евграфа. Он на секунду оборачивается и сразу смущенно отводит глаза.

«То-то же, - думает Катрин. – Насчет Евграфа я права. Он по-прежнему влюблен в меня, хоть и женится на Лизет. Это, конечно, мелочь, но приятно».

Завершена очередная партия в вист. Мария Васильевна, игравшая в паре с братом Николаем, бурно переживает поражение. Николай Васильевич объявляет:

- Кому не везет в картах – повезет в любви! – и многозначительно смотрит на Долли Тютчеву.

Беклешов сгребает карты со стола. Лакей подает напитки. Николай Сушков приносит бокал шампанского одиноко сидящей Катрин.

- Я понимаю твое состояние, - говорит Николай Васильевич, вручая бокал племяннице. Сам он садится рядом и потягивает коньяк. - Но ты, ma chère, можешь не волноваться. Лермантов больше тебя беспокоить не станет.

Катрин с недоумением смотрит на дядю. Сушков самодовольно улыбается.

- Я дал понять этому гусару, что не остановлюсь перед вызовом. И он мгновенно испарился. Он трус. Его уровень – беззащитные барышни из Курска.

«Боже, - думает Катрин про своих родных. – Они так ничего и не поняли. Уверены, что Лермантов преследует меня. А на самом деле он меня избегает».

Но разубеждать дядюшку Катрин не собирается.

- Я вовсе не думаю о Лермантове, – говорит она. – Я страдаю оттого, что Лопухин уехал. И я до сих пор не понимаю, почему.

- Все поправимо! – торжественно провозглашает Николай Васильевич. – У меня есть план. Поедем вместе в Большаково. Ты окажешься по соседству с Верещагиной и, разумеется, встретишься с ней. Она не может не общаться со своим кузеном. Рано или поздно вы окажитесь в одной компании. А стоит Лопухину снова увидеть тебя… Неужели ты, Катиш, с твоей красотой и обаянием не сможешь раздуть огонь, уже зажженный тобой в его сердце?

- Это было бы чудесно! – восклицает Катрин, а в голове ее уже мелькают картины: она пеняет Лопухину на то, что покинул ее; он умоляет простить; она прощает и в результате выходит замуж раньше сестры, спасая тем самым свою репутацию светской красавицы.

Катрин улыбается. Николай Сушков возвращается к карточному столу. Мария Васильевна вопросительно смотрит на брата.

- Она поедет в Большаково, - отвечает на ее немой вопрос Николай.

- Дай-то Бог, - крестится Мария Васильевна. – Что ни говори, а пять тысяч душ – не шутка.

[1] Моя милая

[2] Аферист

[3] Минерал сепиолит

ГЛАВА 6. Неистовая любовь

1

Петербург. Коломна. 25-е мая 1835 года.

Печальный Демон, дух изгнанья,

Блуждал под сводом голубым,

И лучших дней воспоминанья

Чредой теснились перед ним,

- читает Лермантов, держа перед собой потрепанную тетрадь.

Кроме Мишеля в его комнате двое. Обоих Лермантов знает с детства и называет кузенами, хотя на самом деле один приходится ему троюродным братом, а другой – вообще пятиюродным.

Старший из двух кузенов – Николай Юрьев, ровесник Мишеля. В детстве Юрьев вместе с Лермантовым воспитывался в Тарханах, а совсем недавно они вместе учились в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. После окончания учебы их пути разошлись. Мишель стал гусаром, а Николя - драгуном.

Третий участник вечеринки - Аким Шан-Гирей – лет на пять младше своих товарищей. Ему только предстоит закончить Артиллерийское училище и стать офицером.

Оба кузена - завсегдатаи дома на Торговой улице. Появляются, когда хотят, и живут, сколько душе угодно. Их с удовольствием принимают как Мишель, так и его бабушка, занимающая соседние комнаты.

Николя и Аким сидят, развалившись в креслах, и не спеша потягивают рейнское, но поэму своего кузена слушают с живейшим интересом.

Скала угрюмого Казбека

Добычу жадно сторожит,

И вечный ропот человека

Их вечный мир не возмутит.

- Все, - Лермантов захлопывает тетрадь. Его взгляд, во время чтения казавшийся потусторонним, обретает обычную живость.

Аким поднимает большой палец вверх.

- Демон у тебя, что надо!

Николя наполняет стаканы.

- Выпьем за то, чтобы увидеть эти стихи напечатанными в журнале!

Мишель отчаянно мотает головой.

- Ни за что.

- Ты не хочешь, чтобы поэма увидела свет? – удивляется Николя.

- Хочу. Но не сейчас. Рано…

- Да я сколько себя помню ты про этого демона пишешь, - усмехается Аким. – Это ведь какой вариант? Четвертый? Пятый?

- И все не то, я чувствую, что не то…

Лермантов прячет тетрадь с «Демоном» в ящик стола, садится, берет стакан и залпом выпивает рейнское.

Николя хлопает его по плечу.

- Ладно. Правь своего «Демона», сколько влезет. Но у тебя же есть «Хаджи Абрек». Его сам Плаксин хвалил.

- Плаксин? Кто такой? – спрашивает Аким.

- Преподаватель словесности в нашем училище, - поясняет Юрьев. – Послушай моего совета, Мишель. Тащи «Абрека» к Сенковскому.

- Ну ты скажешь!

- А что? Осип Иванович с удовольствием напечатает твою поэмку в «Библиотеке для чтения»

- Как бы не так! Сенковский - друг Николая Сушкова. А Сушков этот меня чуть на дуэль не вызвал.

- Из-за Miss Black Eyes?

- Ну да. Вы бы видели, как он вращал глазами. Всерьез испугался, что его племянницу ждет судьба несчастной Дашеньки из Курска.

Лермантов хохочет и его кузены вместе с ним. Они в курсе истории с анонимным письмом.

- Ну что, в шахматишки? – потирая руки, предлагает Лермантов.

Тянут жребий. Акиму выпадает играть белыми. Мишелю – черными.

- Ну, раз я вне игры… - говорит Николя. - Позволь мне списать «Абрека» для товарищей по полку. А то они твою «Уланшу» уже до дыр зачитали.

Мишель вручает другу синюю тетрадь.

- Пиши, чернил не жалко! – а сам садится к шахматной доске.

- Шах королю! – объявляет Лермантов, опуская на нужную клетку ладью. – Берегись, Акимка!

Шан-Гирей чешет голову, прикидывая, куда лучше увести короля.

- Прошу прощения, - прерывает игроков лакей. - Михаил Юрьевич, вам письмо.

- Ну так давай его сюда. А нам еще рейнского принеси.

Андрей протягивает барину письмо и выходит.

- О! – восклицает Мишель, ломая печать. - От нашей, Аким, с тобой тетушки, Марии Александровны Углицкой.

- Что пишет тетушка? – спрашивает Аким, уводя в безопасное место своего короля.

- Как всегда, притворяется несчастной и ждет сочувствия, - смеется Мишель. - В тридцать два года у нее совершенно детский характер. Так… Дальше идут всякие сплетни…

Лермантов водит глазами по строкам. Улыбка сползает с его лица. Глаза меркнут, щеки бледнеют, словно жизнь внезапно уходит из него.

- Кто-то умер? – испуганно спрашивает Аким.

- Сам прочти, - Мишель швыряет письмо на шахматную доску и опрометью бросается в свою спальню.

Аким в полном недоумении берет в руки письмо. Юрьев отрывается от переписки и поворачивает голову.

- Что с ним такое?

Аким читает письмо. Обычные светские сплетни. И вдруг - новость о предстоящей свадьбе Варвары Лопухиной с каким-то симбирским помещиком. Так вот в чем дело!

- Барбе Лопухина выходит замуж, - говорит Аким.

- И что? – удивляется Юрьев. – Мишель уже сто лет не был в Москве и не встречался с Лопухиной. Или я чего-то не знаю?

- Я вообще ничего не понимаю. - Аким косится на дверь, за которой скрылся Мишель, и торопливо шепчет. – В прошлом году я привез Мишелю от нее поклон. Он только хмыкнул. А теперь – сам видишь, как распсиховался. Вот и пойми.

Николя крутит пальцем у виска.

- Поэт! Они все немного того. Я вот недавно про Пушкина слышал…

Николя рассказывает анекдот про Пушкина, весьма забавный, несколько неприличный и очень похожий на правду. В другое время было бы смешно, но сейчас не до смеха.

Аким кивает на закрытую дверь.

- Может, зайдем, узнаем?

- Он пошлет нас подальше, - уверенно говорит Николя, и Аким вынужден с ним согласиться.

Николя берет чистый лист и принимается за очередную копию «Абрека».

Аким расставляет в начальную позицию шахматные фигуры. Но мысли его далеки от шахмат. Он пытается понять Лермантова и не может.

Аким хорошо помнит свой визит к Лопухиным перед отъездом в Петербург. Он уже держал в руках все письма, что обещал передать, и отвесил все прощальные поклоны, когда к нему подошла Барбе.

- Ты увидишься с Лермантовым в Петербурге? – краснея от смущения, спросила она.

- Непременно, - ответил Аким. – До поступления в Артиллерийское училище я полагаю жить у бабушки. В смысле, у Елизаветы Алексеевны.

Барбе улыбнулась и быстро проговорила:

- Передай Мишелю от меня поклон. Скажи, что я покойна, довольна и даже счастлива.

На последнем слове голос ее дрогнул, глаза увлажнились. Аким был тронут и обещал непременно передать ее слова при первой же встрече с Лермантовым.

Он так и сделал. Передал поклон и ждал дальнейших расспросов.

Лермантов сухо буркнул: «Благодарю» и перевел разговор на другую тему.

- Мишель, – поразился Аким, – неужели ты не хочешь узнать, как она? Как выглядит, чем живет? Что вокруг нее происходит? Неужели тебе ее жизнь совершенно не интересна?

Лермантов снисходительно потрепал пятнадцатилетнего кузена по плечу.

- Ты еще ребенок, Акишка, и ничего не понимаешь.

- А ты хоть и много понимаешь, да не стоишь ее мизинца! – взорвался Аким.

Тогда они единственный раз в жизни не на шутку поругались.

Аким снова смотрит на дверь спальни Мишеля, потом на часы и говорит Николаю Юрьеву:

- Мне пора в казарму. Завтра рано вставать. Я пойду, а ты тут посмотри, чтобы Мишель не очень…

- Я сегодня здесь ночую, так что все будет в порядке, - отвечает Николя. – А его «Абрека» я все-таки отнесу Сенковскому.

- Мишель тебя за это убьет.

- Не дамся! Он мне потом благодарен будет. Но ты, Акимка, раньше времени не болтай. А то ведь я твой длинный язычок знаю.

Проходит несколько дней, а Мишель все никак не может дописать письмо своей кузине Александре Верещагиной. Он уже исписал семь страниц, а до главного так и не дошел.

Он садится к столу и кладет перед собой чистый лист. Это будет восьмая, последняя, страница письма.

«если посмотреть на меня, - пишет Лермантов, - то покажется, что я помолодел года на три, такой у меня счастливый и беспечный вид человека, довольного собою и всем миром; не кажется ли вам странным этот контраст между душой и наружностью?

Не могу выразить, как огорчает меня отъезд бабушки, - перспектива остаться в полном одиночестве в первый раз в жизни меня пугает; во всем этом большом городе не останется ни единого существа, которое бы действительно мною интересовалось...

Госпожа Углицкая мне сообщила, что m-lle Барбе выходит замуж за г. Бахметева; не знаю, верить ли ей, но во всяком случае я желаю m-lle Барбе жить в супружескомсогласии до празднования ее серебряной свадьбы - и даже долее, если до тех пор она не пресытится!..

ваш покорнейший М. Лермантов.

Р. S. Засвидетельствуйте, пожалуйста, мое почтение тетенькам, кузинам, кузенам и знакомым...»

2

Подмосковье. Весна 1835 года.

Версту, разделяющую Большаково и Федоровку Катрин Сушкова преодолела верхом, как в старые добрые времена.

В имении Верещагиных ничто не изменилось. Тот же синий с белыми наличниками деревянный дом с мезонином и заросший колючим кустарником сад. Тот же конюх берет в руки поводья ее лошадки.

На мгновенье у Катрин возникает иллюзия, что время повернуло вспять. Лермантов – все еще глупый мальчишка. Она - уверенная в себе столичная красавица. И очень скоро она покорит сердце Алексея Лопухина.

С этим ощущением она взбегает на веранду господского дома.

И здесь все, как прежде. На столе самовар, блюдо с булочками и вазочка с вареньем. Елизавета Аркадьевна не спеша завершает утреннее чаепитие. При виде гостьи хозяйка поместья ставит чашку с чаем на блюдце и улыбается заученной светской улыбкой.

- Рада видеть тебя, Катиш. Как ты похудела! Правду говорят, что петербургский климат не хорош для цвета лица. Но это поправимо. Здесь, в деревне, на свежем воздухе ты быстро нагуляешь аппетит. А уж мы сумеем подкормить тебя вкусненьким. Глядишь, к следующему сезону твои плечи приобретут приятную округлость. А там и щечки порозовеют.

Катрин открывает рот, чтобы дать едкий ответ на шпильки мадам Верещагиной, но в эту минуту к ней подбегает Сандрин. Подруги обнимаются, радостно восклицают и чмокают друг друга в щеки.

- Ты не можешь представить, как я рада тебе, Катиш! – восклицает Сандрин.

Наконец-то она не чувствует себя ущербной рядом со столичной подругой. Наконец-то ей не надо давить в себе постыдную зависть. Теперь, когда они обе – несчастны, обе – одиноки, им так хорошо будет вместе! Теперь они смогут понять друг друга, вместе поплакать и вместе повеселиться.

- Обедать рано. Может, чаю? – Елизавета Аркадьевна показывает холеной рукой на еще не остывший самовар.

- Благодарю, – отвечает Катрин. – Но я предпочла бы пройтись по вашему саду. Погода чудесная. Шиповник в цвету. В воздухе такие волшебные ароматы!

- А после прогулки ты останешься у нас обедать, - подхватывает Александра. – Я только переоденусь. Глашка! – кричит она горничной. - Платье малиновое мне и шляпку с тюльпанами! Катиш, милая, подожди меня к кабинете. Там на столе свежий номер «World of Fashion[1]». Я быстро.

Катрин проходит в кабинет. Останавливается у письменного стола. Переворачивает несколько страниц модного журнала. «Это ж надо! – удивляется она. - В Европе теперь носят платья в пол и непременно с широкими поясами. Вот закажу себе такое и Лопухин не устоит».

Модный журнал просмотрен до конца, фасон платья выбран, а Сандрин все нет. Скучающий взгляд Катрин падает на стоящую рядом шкатулку.

Шкатулка доверху набита бумагами. Из-под полуоткрытой крышки высовывается край письма без конверта. Катрин мгновенно узнает почерк. Эти неровные крючки и хвостики они с сестрой так долго рассматривали под лупой! Катрин прищуривается, пытаясь разобрать слова. И вдруг ее прошибает холодный пот. Она ясно видит написанным свое имя.

Сердце Катрин учащенно стучит. Она берет в руки шкатулку. Поворачивает, наклоняет голову, читает:

«Алексис мог рассказать вам о начале моих приключений с m-lle Сушковой, конец которых несравненно интереснее и забавнее».

- За-бав-нее?!

К черту правила хорошего тона! Катрин выхватывает письмо из шкатулки и впивается в текст.

Каждая фраза бьет ее наотмашь, как батоги по спине солдата, пропущенного сквозь строй.

«Если я начал ухаживать за нею, - пишет Лермантов, - то это не было отблеском прошлого - вначале это было для меня просто развлечение, а затем, когда мы поняли друг друга, стало расчетом…

Я понял, что m-lle С., желая изловить меня (техническое выражение), легко скомпрометирует себя ради меня; потому я ее и скомпрометировал…

Но вот смешная сторона истории: когда я увидал, что в глазах света надо порвать с нею, а с глазу на глаз все-таки еще казаться ей верным, я живо нашел чудесный способ - я написал анонимное письмо…

Я искусно направил это письмо так, что оно попало в руки тетки; в доме гром и молния…

Так шло это трогательное приключение, которое, конечно, даст вам обо мне весьма лестное мнение. Впрочем, женщина всегда прощает зло, которое мы причиняем другой женщине (афоризмы Ларошфуко). Теперь я не пишу романов — я их делаю…

Итак, вы видите, я хорошо отомстил за слезы, которые меня заставило пролить 5 лет тому назад кокетство m-lle С. О! мы еще не расквитались: она заставляла страдать сердце ребенка, а я всего только подверг пытке самолюбие старой кокетки, которая, может быть, еще более... но, во всяком случае, я в выигрыше, она мне сослужила службу!»

- «Старая кокетка»? Это я – старая?! – Катрин задыхается, письмо дрожит в ее руке.

Она с трудом удерживается от желания разорвать ядовитое письмо в клочья, или сжечь, или каким-то другим способом уничтожить. А если бы ей сейчас попался сам автор… У-ух… Она бы без жалости расправилась с ним. Украла бы у дядюшки пистолет и застрелила в упор… А для начала расцарапала бы его вечно ухмыляющуюся физиономию…

- Я готова. – Сандрин входит в кабинет в малиновом платье и шляпке с тюльпанами. Катрин смотрит на подругу безумными глазами.

- Что с тобой, Катиш? Тебе плохо?

Катрин сует в нос подруге злополучное письмо.

- Ты все знала и молчала! Ты с ним заодно!

Сандрин не сразу понимает, в чем дело. Наконец, до нее доходит.

- Как тебе не стыдно читать чужие письма, – говорит она, вырывает у подруги листы, убирает в шкатулку и, приложив усилие, плотно закрывает крышку. Щелкает замок. Верещагина поворачивается к Сушковой.

- Ты сама виновата. Ты позвала к себе Алексиса, а потом закрутила роман с Мишелем. Ты не любила Алексиса! Никогда! Ты хотела получить его состояние. Мари права. Она раньше всех тебя раскусила.

- Так вот какого ты мнения обо мне! - Внезапно, словно молния, в мозгу Катрин сверкает догадка. – Это ты! Ты научила Мишеля! Только тебе я говорила, что мечтаю встретить властелина. Он знал все мои тайные желания, все мои слабости. Откуда? От тебя!

- Чушь какая, - фыркает Сандрин, но Катрин уже выходит из кабинета.

Она покидает дом Верещагиных не прощаясь. Елизавета Аркадьевна удивленно смотрит ей вслед.

Глотая слезы, Катрин садится на свою лошадку и несется галопом вдоль реки Баньки. Она знает, что может сломать себе шею. Ну и пусть. Не жалко. Хуже уже не будет.

Катрин готова понять Лермантова. Не простить, но понять. Она сама не раз играла в эти игры. Завлекала лишь затем, чтобы потом сказать «нет», и получала от этого изысканное удовольствие. В этом смысле они с Мишелем одинаковы. Просто он ее переиграл. Это надо признать.

Но Сандрин! Подруга называется. Даже если она не давала Лермантову советов, то все равно постоянно переписывалась с ним, знала о всех его кознях и ни гу-гу. Какое фантастическое вероломство!

«А все же… - Катрин переводит коня на шаг. – Ведь он соврал, что никогда меня не любил. Откуда тогда эти «слезы ребенка»? Эти страдания, что и через пять лет не забыты? Это желание во что бы то ни стало отомстить? Вы попались, Мишель! –Катрин хохочет сквозь слезы. - Вы любили меня. И разве не вы учили меня, что ненависть ближе к любви, чем безразличие? Так вот знайте: я вас ни капельки не люблю и ненавидеть тоже не собираюсь. Вы мне совершенно и абсолютно безразличны».

От этой мысли Катрин чувствует прилив сил, и пришпоривает коня. Поворот тропинки – и она уже в Большаково.

Дядюшка Николай помогает ей выбраться из седла.

- Что-то ты быстро вернулась. Подруги нет дома?

- Она мне больше не подруга, - сердито говорит Катрин. – И здесь мне делать нечего. Увези меня в Федосино. Пожалуйста!

- А Лопухин?

- К черту Лопухина! Вся его родня против меня! Вся Москва против меня! И Сандрин! Она тоже! А Алексис при первом препятствии отступил. Он меня недостоин. Есть мужчины получше.

- И кто же? – с издевкой спрашивает Николай Васильевич. – Уж не Лермантов ли?

Катрин молча мотает головой и лишь потом, пройдя мимо дядюшки, очень тихо, только для себя, называет имя:

- Александр Хвостов.

3

Псковская губерния. Островской уезд. Имение Федосино. Осень 1835 года.

Лизет в блондовом платье на атласном чехле заходит в комнату Катрин и крутится перед сестрой, сидящей за письменным столом.

- Ну, как я? Хороша буду перед алтарем?

Катрин поворачивается на скрипучем стуле и критически смотрит на ноги сестры. Лизет торопливо поясняет:

- Разумеется, туфли будут другие.

- Слишком коротко, - выносит приговор Катрин. – В Европе все давно уже ходят в юбках до пола. Неужели мадам Фике не в курсе? Или она тебя за сельскую простушку считает?

Лизет задумчиво смотрит на свои лодыжки.

- А если снизу еще оборку пустить?

- Попробуй. - Катрин равнодушно пожимает плечами.

Лизет убегает. До Катрин доносится взволнованный голос сестры и ответное щебетание мадам Фике. Наконец, они замолкают. Вероятно, пришпиливают оборку.

Глядя на эти предсвадебные хлопоты, Катрин хочется выть. Невозможно жить, когда все вокруг, и господа и слуги, только и делают, что готовятся к предстоящему бракосочетанию.

В Тягущах красят стены барского дома, сгружают новую мебель и меняют шторы на окнах. В Федосино прибыла мадам Фике с целым возом якобы парижских платьев, кружев и шляпок.

Лизет ходит именинницей. Тетушка с гордостью смотрит на Лизет. Евграф Ладыженский ежедневно является с букетом цветов из собственного сада, как будто в Федосино не растут такие же цветы.

Катрин возвращается к своему занятию. Она твердо решила дочитать со словарем «The Pioneers» господина Купера.

Не потому, что ее так уж заинтересовала судьба жителей далекого американского поселка, а потому что эту книгу ей подарил Хвостов.

Катрин смотрит в книгу, а вспоминает свой первый бал. Как она, растерявшаяся дебютантка, осталась стоять у стены. Как при первых звуках мазурки свершилось чудо. К ней подошел Александр Хвостов и подал руку, приглашая на танец. Он фактически вывел ее на свет, сделал звездой. Благодаря ему ее заметили, ей стали восхищаться.

Он объяснился ей в любви, но безропотно отошел в сторону, когда она увлеклась другими. А потом, когда ей было плохо, он читал ей вслух Купера и кормил из ложечки микстурой.

Милый, милый Александр Хвостов Вот уж кто не обманет и не предаст! Он не бросит ее, как Лопухин. Не посмеется над ней, как Лермантов. Он – именно тот, кто ей нужен. Как она раньше этого не поняла? Ждала страстей, как во французском романе? Ну вот ей Лермантов и устроил. Как он там хвастался Верещагиной? «Теперь я не пишу романов — я их делаю». Лучше бы писал…

К черту Лермантова. Надо было ехать с Хвостовым в Америку. А теперь? Когда Александр вернется? Пройдут годы. Она, и правда, старухой станет…

Катрин переворачивает страницу томика Купера. Это все, что у нее осталось.

В дверях появляется сияющая Лизет.

- Ну как? С оборкой лучше? – спрашивает она.

- Лучше, - не поднимая глаз от книги отвечает Катрин. Лизет, довольная, убегает.

4

Москва. Декабрь 1835 года.

Фартук кибитки отстегнут, кожаный верх откинут. От мороза иней оседает на усах и румянятся щеки. По снегу, искрящемуся до рези в глазах, сани подлетают к Москве. Корнет Лермантов озирается по сторонам, узнавая и удивляясь.

«Москва, Москва!.. люблю тебя, как сын,

Как русский, - сильно, пламенно и нежно!» –

бормочет он, подъезжая к Тверской заставе. Вот они, Триумфальные ворота с шестеркой лошадей наверху. Чугунные кони везут на колеснице Славы крылатую богиню Победы.

Мишель еще бегал в курточке воспитанника Благородного пансиона, когда закладывали фундамент ворот. А торжественное открытие монумента состоялось лишь в прошлом году. Об этом тогда писали все гвзеты.

Четыре года Лермантов не был в Москве, да и теперь он здесь только проездом. Он едет в Тарханы, где ждет его бабушка. С большим трудом он выбил у начальства отпуск на шесть недель.

Мелькают пушистые от снега деревья Бульварного кольца – и вот уже сани поворачивают на Поварскую. Прямо перед глазами на синей подложке неба - пять маленьких зеленых луковок с золотыми крестами, а рядом – белый шатер колокольни.

Это церковь Симеона Столпника. Когда-то бабушка водила Мишу сюда молиться. И всякий раз, подходя к церкви, он пересчитывал многочисленные кокошники, как будто их количество могло изменится с прошлого воскресенья.

Число кокошников по-прежнему неизменно. Но как изменился он сам! В нем трудно узнать того мечтательного мальчика, что молился с бабушкой под этими куполами.

В то время он мнил себя русским Байроном, верил в свое высокое предназначение и не сомневался в том, что его ждет блистательное будущее…

Теперь собственное будущее видится ему пустым и заурядным. Ему уже двадцать один год, а он ничего не достиг. Недостает то удачи, то смелости…

Правда, «Абрека» напечатали в «Библиотеке для чтения». И вроде сам Пушкин читал и хвалил…

Но про Пушкина известно только со слов графа Васильева. А этот граф соврет – не дорого возьмет.

Васильев служит с Лермантовым в одном полку, а квартирует вместе с поручиком Гончаровым, братом Натальи Николаевны, жены Пушкина.

Через этого Гончарова Васильев и познакомился с поэтом. Летом, когда Пушкин снимал дачу в Царском Селе, Васильев не раз бывал у него в гостях. Этот факт сомнений не вызывает. Но остальная часть рассказа графа Васильева больше похожа на анекдот.

Будто зашел он в один из жарких дней к Александру Сергеевичу, а тот расхаживает по комнате нагишом. Васильев смутился, а Пушкин хохочет: «Я же африканец! У нас в Африке все так ходят!». А сам обмахивается номером «Библиотеки для чтения». Васильев разглядел, что за номер, и говорит:

- В этом журнале напечатана поэма моего однополчанина, Михаила Лермантова.

- О! - восклицает Пушкин. – Замечательная поэма! Попомни мое слово, этот мальчик далеко пойдет.

Ну как в такое можно поверить? Голый Пушкин… Африка... Бред какой-то!

Мишель и верит и не верит. Он страшно боится быть обманутым. Его прекрасные мечты уже столько раз разбивались вдребезги, что создавать новые он не решается. Уж лучше довольствоваться чувственными наслаждениями. Тем счастьем, что покупается за деньги и обманывает чувства, не затрагивая душу. В Петербурге ему это удавалось. А в Москве?..

С Малой Молчановки сани выезжают на Большую и останавливаются у двухэтажного каменного здания с фронтоном.

«Ее здесь нет. А мне нет до Нее никакого дела», - сам себе говорит Мишель, прежде чем войти в парадный подъезд дома Лопухиных.

Алексис и Мишель встречаются как старые друзья: с объятьями, восклицаниями и пробкой шампанского в потолок.

- А ведь был момент, когда я хотел тебя убить, - признается захмелевший Алексис. – Но по зрелом размышлении… Ты был прав. Катиш никогда меня не любила. Да и способна ли она любить кого-то кроме самой себя? Я так и не смог ее разгадать… Ясно одно: мы не созданы друг для друга.

- Я тебе об этом сразу сказал, - ухмыляется Мишель. – Эта девушка – летучая мышь. Так выпьем же за то, что тебе удалось вырваться из ее цепких лапок!

Друзья пьют шампанское. Лермантов в красках расписывает завершение своего романа с Сушковой.

- Вечером на балу она сообщает мне ужасную новость: в их дом пришло анонимное письмо! Мы делаем разные предположения. Я говорю: это происки тайных врагов, которых у меня на самом деле нет. Она говорит: мои родные не позволят нам встречаться. Я старательно изображаю отчаяние. Она видит, что запуталась в собственных сетях. Занавес!

Друзья хохочут. Ахилл приносит еще одну бутылку шампанского.

- А ты знаешь, Мишель, что твой секрет раскрыт? - сквозь смех говорит Алексис. - Сушкова зашла в гости к Верещагиной, случайно увидела твое письмо и, разумеется, прочла.

- Что-о-о? – Лермантов чуть не задыхается от хохота. Он навзничь падает на диван и дрыгает ногами. – Представляю себе ее лицо, когда она узнала! Представляю, какими словами она ругала меня! Все таки жизнь – великая штука, что ни говори! Даже я не придумал бы лучшего эпилога для этого маленького романа!

В диванную, где веселятся друзья заходит Мари. Лермантов принимает сидячее положение и застегивает верхнюю пуговицу мундира. Мари садится на свободный диван. Алексис предлагает сестре шампанского. Мари поднимает бокал.

- За ваши успехи, Мишель. Каково видеть свою поэму напечатанной?

Лермантов улыбается.

- Это все Николашка Юрьев. Он выкрал моего «Абрека» и отнес Сенковскому. Сам бы я никогда не решился.

- В журналах поэму хвалят, - говорит Мари. – И наши общие знакомые в восторге. Все вас поздравляют.

- А когда поставят в театре твой «Маскарад», ты проснешься знаменитым! – хлопает друга по плечу Алексис.

Лермантов мрачнеет.

- «Маскарад» мне из драматической цензуры завернули. Такие замечания накатали, что хоть стой, хоть падай. Оказывается, нельзя критиковать костюмированные балы, что проводятся в доме Энгельгардта.

- Кто такой Энгельгардт? – спрашивает Мари.

Мишель улыбается.

- Сразу видно, мадемуазель, что в Петербурге вы не бывали. Большое упущение. Надо как-нибудь исправить. Так вот. В доме помещика Энгельгардта на Невском проходят публичные маскарады. Попасть может всякий, кто заплатил за билет. Но – о ужас! - эти маскарады иногда посещают члены царской фамилии! А значит, по мнению цензора, ничего непристойного там происходить не может. Какая глупость! Но это еще не все. Шеф жандармов Бенкендорф лично прочел пьесу и потребовал изменить финал.

- С какой стати? – удивляется Алексис. – Финал у тебя – est magnifique[2]!

Алексис поднимает вверх большой палец. Мишель вздыхает.

- Бенкендорф требует, чтобы все остались живы. Недоразумения разъяснились, супруги Арбенины помирились, добродетель восторжествовала. Как говорят англичане, «happy end». Вот что ему нужно.

- Соглашайся! – смеется Алексис. – Публика - дура!

- А мне нравятся спектакли со счастливым финалом, - говорит Мари. – Неприятно выходить из театра с заплаканными глазами.

- Издеваетесь?! – орет Мишель.

Друзья смеются. В дверях диванной появляется Ахилл.

- К нам гости? – спрашивает Мари. – Я вроде слышала звонок.

- Мадемуазель Барбе, - отвечает гвинеец, но спохватывается и торжественно провозглашает:

- Месье Бахметев и мадам Бахметев.

5

Барбе, теперь уже Бахметева, под руку с супругом входит в диванную родительского дома и обмирает, не веря глазам своим.

Перед ней - Лермантов собственной персоной. В красном гусарском мундире, с какой-то новой ухмылочкой на лице. Безумно близкий и совершенно чужой. Забытый и незабвенный.

Барбе не знала, что Мишель в Москве. И тем более не знала, что он остановился в доме брата. Иначе она ни за что бы на свете сегодня сюда не пришла. Но она научилась скрывать свои чувства. Она уверена, что супруг ее замешательства не заметил. Тем более, что в это время Мари представляет Михаила Лермантова и Николая Бахметева друг другу.

Бахметев смотрит на нового знакомого с неприязнью. Он догадался, что перед ним тот самый стихоплет, чьи вирши он видел в альбоме своей тогда еще будущей супруги. Старый альбом, слава Богу, уничтожен. Но теперь нахал явился во плоти. И без зазрения совести уставился на Барбе своими наглыми глазами.

Супруги Бахметевы присаживаются на диван. Мишель передвигает стул, садится напротив Барбе и смотрит на нее каким-то странным гипнотическим взглядом. Она в свою очередь старательно НЕ смотрит на Мишеля.

Бахметев нервно стучит пальцами по колену. Он бы немедленно встал и увел отсюда жену, но это будет невежливо по отношению к Лопухиным…

- Мороз усиливается, не правда ли? – пытается завязать разговор Мари.

- Да, холодно, - сквозь зубы отвечает Бахметев.

- А мы тут поздравляли Лермантова с публикацией, - совсем некстати сообщает Алексис.

Барбе решается поднять глаза на Мишеля.

- Поздравляю, - с чуть заметной улыбкой говорит она.

Лермантов мгновенно подается вперед.

- Ты прочла? Понравилось?

- Не смейте тыкать моей жене! – рявкает Бахметев.

Лермантов, сделав над собой усилие, переиначивает вопрос:

- ВАМ понравилось?

Барбе чуть заметно кивает и хочет что-то сказать, но ее прерывает резкий голос супруга.

- Моя жена не читает подобную ерунду!

Лермантов дергается, как от пощечины. Он и Бахметев смотрят друг на друга так, словно в их руки уже вложены пистолеты…

Ситуацию спасает Ахилл, появившийся в дверях с сервировочным столиком на колесах. На столике позвякивают чашки с блюдцами, а рядом с ними - горячий чайник и вазочка с бисквитами.

Барбе хватается за чашку с чаем, как за спасательный круг. Мишель подвигает к себе вазочку с бисквитами и, не замечая вкуса, запихивает в рот одно печенье за другим. Николя с презрением смотрит на невоспитанного гусара. Сам он к угощению не притрагивается. Один Алексис ест с удовольствием как ни в чем не бывало.

Мари лихорадочно думает, как разрядить обстановку. Она замечаетновый фермуар на шее сестры.

- Какая прелестная вещица! Я раньше не видела ее у тебя.

Барбе прикасается пальцами к бриллиантовой звезде, скрепляющей жемчужное ожерелье.

- Николя мне сделал подарок на именины.

- О да! – мгновенно оживляется Бахметев. – Ювелир заверил меня, что это последний парижский шик. И как вы думаете, сколько я за него заплатил? Отгадайте!

Бахметев явно желает поразить всех широтой размаха. Лермантов легко прикидывает стоимость фермуара, но называет сумму вдвое большую. Пусть хвастливый богач смутится. Пусть почувствует себя недостаточно щедрым.

Но Бахметев не так-то прост. Он отвечает сопернику презрительным смешком:

- Вы совсем не разбираетесь в ценах, молодой человек. Верно оттого, что вам некому дарить ожерелья. А вот я для моей драгоценной жены ни в чем не скуплюсь.

Бахметев заводит длинный рассказ о том, как после женитьбы он обустроил свой московский дом и как собирается к лету обустроить загородную усадьбу. Он перечисляет огромные суммы расходов и неизменно подчеркивает, что пошел на эти траты исключительно в угоду своей драгоценной жене.

Барбе сидит ни жива, ни мертва. Ее щеки то краснеют, то бледнеют. Глаза то тускнеют, то начинают блестеть, соперничая в яркости с сиянием навешанных на нее бриллиантов.

Лермантов в бешенстве. Симбирский помещик, ничем не выдающийся, кроме полученного по наследству богатства, сидит перед ним и все время повторяет «моя супруга», «моя жена», даже ни разу не назвав Ее по имени. Как будто Она уже не отдельная личность, а часть его имущества. Его огромного состояния.

А Барбе, умная, своенравная, решительная Барбе, та девушка, что всегда имела свое мнение и умела настоять на своем, покорно молчит, соглашаясь с этим идиотом. А ее бриллианты? На шее, на запястье, в ушах. Их слишком много для будничного визита к близкой родне. Неужели Барбе утратила свой изысканный вкус? Или она всецело во власти тщеславного супруга?

Лермантов чувствует непреодолимое желание сказать какую-нибудь гадость. Так, чтобы все вздрогнули, смутились, сбросили маски. И он это делает.

- Варвара Александровна, - говорит он, пристально глядя на женщину в бриллиантах, - я надеюсь, кузина Александрин передала вам мои поздравления с бракосочетанием. Но пользуясь случаем, хочу поздравить вас лично. Лишним не будет. Я бы сделал это сразу, как только увидел вас, но произошедшая в вас перемена так поразила меня, что признаюсь, я забыл долг вежливости.

Барбе удивленно смотрит ему в лицо.

- Вы находите, что я постарела?

- О! Вы шутите! Разве счастливые стареют… напротив…

- Конечно, я счастлива, - с вызовом отвечает Барбе.

- Вы не можете быть несчастны, - продолжает Мишель. - Ваш супруг только что поведал нам, как дорого ценит он вашу любовь. За каждую вашу ласку он готов дать тысяч десять, не меньше. А значит, он человек пречестный и предобрый, как и всякий, кто имеет три тысячи душ. Но есть ли у него своя душа в придачу? Вот в чем вопрос. Или это вам безразлично, когда есть наряды, подарки, вся утонченность роскоши?..

- Прекратите! – перебивает его Барбе. Она бледна, как снег за окном, но в голосе ее слышна ледяная твердость. - Вы верно заметили: я изменилась. Но изменились и вы, Мишель. Точнее, вы стали совсем другим. И, я должна признаться: раньше вы мне нравились гораздо больше.

- Да, - соглашается Мишель, - мой характер несколько изменился. Но сердце осталось тем же.

Бахметев резко встает с дивана.

- Прошу прощения. У нас с супругой сегодня еще один визит. Мы вынуждены откланяться. Мое почтение, Алексей Александрович. Мое почтение, Мария Александровна.

Николя подает руку своей супруге и поспешно уводит ее подальше от наглого гусара.

- Зачем ты так? – спрашивает Лермантова Мари. – Мы же договорились, что ты оставишь ее в покое.

Карета супругов Бахметевых отъезжает от дома Лопухиных.

- Куда мы едем? – спрашивает Барбе.

- Домой, - отвечает Николя. – Или тебе угодно продолжить милую беседу с гусаром?

Барбе не отвечает. Ежится и зябко кутается в соболью шубу. Ее трясет, как в лихорадке. За что Мишель так унизил ее? Разве она заслужила? Разве не он первый отказался от тех клятв, что они когда-то, в другой жизни, дали друг другу?

Карета поворачивает с Молчановки в Серебряный переулок.

- Я запрещаю тебе общаться с Лермантовым, - нарушает молчание Бахметев.

Барбе резко вскидывает голову.

- Ты не доверяешь мне, Николя? Но ты же был рядом и сам все видел. Ты считаешь, я чем-то скомпрометировала себя?

- Нет, но…

- В таком случае позволь мне самой решать, с кем и как мне общаться.

Николя смотрит на жену и не узнает. Он впервые видит такой яростный блеск в ее глазах. Впервые слышит столько страсти в ее голосе.

«Она меня не любит, - с ужасом понимает Николя. - Я делаю для нее все, что могу. Я готов душу за нее отдать. А ей мерзкий гусар дороже».

6

«О, Москва, Москва, столица наших предков, златоглавая царица России великой, малой, белой, черной, красной всех цветов. Как подло ты, Москва, со мной поступила!» - под вой метели бормочет Лермантов покидая первопрестольную.

Почтовые лошади с трудом тащат сани по рыхлому снегу. В полусне, в полумраке кибитки Лермантову является Барбе. Она говорит: «Вы стали другим». Она права. Но лишь отчасти. Теперь их двое. Два брата. Один - пламенный романтик. Другой - отъявленный мерзавец. Оба любят одну женщину. Три года разлуки. Она вышла замуж. Муж старше ее. Он глуп и богат.

Лермантов открывает глаза. Сон, как рукой сняло. Словно мощная волна подхватывает его и увлекает за собой. Он видит лица героев новой пьесы, сцены и декорации. И ту самую женщину, вокруг которой вертится его придуманный мир. Она похожа на Барбе и именем и лицом. Ее зовут Вера, княгиня Лиговская. Скорей, скорей бы добраться до станции. Сесть за стол и писать, писать, писать…

- Наконец-то, Мишенька! – со слезами на глазах обнимает внука Елизавета Алексеевна. - Я ведь с сентября всякий час тебя жду, а уже декабрь на дворе. Как добрался? Дороги-то замело. Ко мне по таким снегам даже соседи в гости не приезжают.

- Я хорошо доехал, бабушка, - отвечает Мишель. – По твоему совету – через Рязань и Тамбов. А снега, действительно, в сажень глубиной. Лошади вязли, но, как видишь, дотащили.

Елизавета Алексеевна велит нести на кухню все, что найдется в погребах, и накрыть стол, как на праздник. Мишель, оголодавший в дороге, ест за десятерых. Елизавета Алексеевна, напротив, к еде почти не притрагивается. Она не может наглядеться на внука и наговориться с ним.

- Тебе денег, что я прислала, на дорогу хватило? Хорошо, что хватило, а то я все волновалась. Доход получим, больше дать смогу. Но надо подождать, пока цена поднимется. Не даром же хлеб продавать. И знаешь, что я тебе, милый друг, скажу? Хоть и не хотелось мне тебя в Петербурге одного оставлять, но приехала я сюда не зря. Степан прилежно смотрит, а хозяйский глаз все одно лучше. Я только приехала, сразу вижу – девки замуж не идут, а беспутничают. Степану до этого дела нет, а я забеспокоилась. Одну уговорила, другую подкупила, третью на черную работу поставила. И что ты думаешь? Повыходили девки замуж! Из шестнадцати лишь четыре незамужних осталось. И для них у меня женихи намечены. Ты же знаешь про царский манифест, по которому после двадцати годов из солдатчины отпускают? Вот и к нам шесть мужиков возвратились. Из них как раз четверо не женаты.

- Мы должны, - с набитым ртом говорит Мишель, - дать отставным солдатам пахотной земли и леса для постройки изб.

Елизавета Алексеевна с упреком смотрит на внука.

- Больно добрый ты, Мишенька. С такими замашками разоришься.

Мишель откладывает в сторону нож и вилку.

- Эти люди двадцать лет служили государю, - твердо говорит он. - Были в походах и передрягах. Кровь за Отечество проливали. Ты не представляешь, что такое солдатчина. А я знаю.

- Ладно, - скрепя сердце соглашается Елизавета Алексеевна. – По половине десятины в каждом поле солдатам отрежу.

Мишель улыбается.

- Я не сомневался в твоей щедрости, бабушка! А ты журнал с моими стихами получила?

- Ах, конечно! – Елизавета Алексеевна рада, что разговор перешел на другую тему и мягкосердечный внук не попросит еще какой милости для мужиков. - Наконец-то твои бесподобные стихи увидели свет! Я прочла твою поэму не меньше дюжины раз. Всем соседям показала, и все хвалили. И знаешь, что мне больше всего понравилось? То, что нет в твоих стихах этой модной нынче неистовой любви.

С любовью у Елизаветы Арсеньевой отношения сложные.

Она вышла замуж по любви и пятнадцать лет считала свой брак счастливым. А потом в их дом пришла беда.

По случаю нового 1810 года в Тарханах затеяли вечер с маскарадом, танцами и театральным представлением шекспировского Гамлета. Ее супруг, Михаил Васильевич, собирался играть могильщика.

Уже с утра он был в радостном возбуждении. Примерял маскарадный костюм и мурлыкал себе под нос. А вечером, когда стали съезжаться гости, Михаил при каждом звуке колокольчика выбегал на крыльцо и разочаровано возвращался, встретив очередного соседа с его многочисленным семейством.

Нетрудно было догадаться, что Михаил ждет кого-то особенного. До Елизаветы уже доходили слухи об интрижке между ее супругом и живущей неподалеку княгиней Мансыревой. А теперь появилась уверенность, что это правда.

Делить своего мужа с соперницей Елизавета не собиралась. Она всегда отличалась умением действовать быстро и решительно. Она собрала своих самых крепких мужиков и велела им княгиню Мансыреву ни в коем случае в Тарханы не пускать.

Мужики обрадовались неожиданному развлечению. Они любили кулачные бои. Полные решимости как следует надавать мансыревским, тархановские сжали увесистые кулаки и перегородили дорогу.

Прорываться силой княгиня не стала. Вместо этого подозвала одного из тархановских. Дала монетку и записку для барина. После чего велела кучеру поворачивать назад.

Елизавета, окруженная гостями, сидела перед сценой, на которой господа вместе с крепостными разыгрывали Гамлета. Но речей принца Датского она не слышала. Она думала о себе и о Михаиле. Как заставить супруга вспомнить о тех клятвах, что они дали перед алтарем? О прожитых вместе счастливых годах, о дочери, что скоро станет невестой? Как доказать ему, что она, венчаная жена, любит его гораздо больше, чем взбалмошная и ветреная соседка?

На сцену Елизавета стала смотреть только в пятом действии, когда там появился Михаил. Его роль могильщика была небольшой, но он справился с ней великолепно и заслужил бурные аплодисменты.

Спектакль окончился. Исполнители вышли на сцену. Михаила Арсеньева среди них не было.

Елизавета забеспокоилась. На сцене еще кланялись, а в зале аплодировали, когда она встала и прошла в гардеробную.

Там ей открылась страшная картина. Михаил, скорчившись, лежал на полу. Елизавета бросилась к нему и опустилась на колени. Теребила мужа, звала – он не шевелился. Она заметила бумажку у него в кулаке. С трудом разжала сведенные пальцы и прочла записку. Это было послание от княгини Мансыревой.

Елизавета взвыла каким-то диким, не своим голосом. В гардеробную набились гости и слуги. Вперед пробрался уездный врач и склонился над хозяином дома. Спустя пару минут врач выпрямился и объявил, что Михаил Васильевич скончался.

По официальной версии причиной его смерти стал апоплексический удар. Но Елизавета подозревала, что Михаил выпил яд. Вот такая она, эта неистовая любовь.

Из-за этой проклятой любви Елизавета Арсеньева в тридцать семь лет осталась вдовой. Будучи богатой помещицей, она при желании могла бы повторно выйти замуж. Но такого желания у нее никогда не возникало. Она добровольно записала себя в старухи. Одевается и ведет себя соответственно. Первые годы после смерти мужа она жила ради дочери, а теперь живет ради внука, которого в честь покойного супруга назвала Михаилом. Кроме Мишеньки ей никто не дорог, и кроме его счастья ничего ей в жизни не надо. Она даже грех на душу взяла: разлучила Мишу с отцом… Но надеется, что Бог ей простит. Ведь все это ради Миши.

Елизавета Алексеевна умильно смотрит на внука, что сидит перед ней и с аппетитом опустошает вазочку с вареньем.

- А стихи твои, милый друг, - говорит она, - даже брат мой Афанасий хвалил. А уж он-то на лесть не падкий и в стихах получше многих разбирается.

[1] Лондонский журнал мод

[2] великолепен

ГЛАВА 7. Дело о непозволительных стихах

1

Весной 1836 года Лермантов возвращается из Тархан в Петербург. Он с нетерпением ждет приезда бабушки и первым делом подыскивает для нее квартиру.

Мишель останавливается перед доходным домом княгини Шаховской, что на Садовой улице.

Добротное трехэтажное строение, с красивым эркером над парадным подъездом. А главное – в центре города.

Мишель поднимается на второй этаж и осматривает квартиру. Управляющий называет цену: две тысячи рублей. Мишель соглашается. По количеству комнат это не дорого. А комнат ему нужно немало.

Ведь в квартире будет жить не только бабушка. Он и сам поселится здесь, как только закончатся летние учениях в полку. Будет ездить в Царское лишь на дежурства. По выходным и праздникам сюда, наверняка, наведается Аким Шан-Гирей. А еще есть Святослав Раевский. Он считается своим в доме Арсеньевой.

Раевский старше Лермантова на шесть лет.

Мишелю исполнилось двенадцать, когда в их московском доме на Малой Молчановке появился этот студент выпускного курса Московского университета.

Бабушка пояснила, что Святослав – внук той самой Варвары Киреевой, дочери казненного пугачевцами соседа, что воспитывалась в доме Столыпиных и стала ей названной сестрой.

Мишель не раз слышал жуткую историю Михаила Киреева и даже пытался писать роман на тему пугачевского бунта, но получалось как-то не очень.

Дочь Варвары Киреевой, Дарья, вышла замуж за саратовского дворянина Афанасия Гавриловича Раевского и поселилась в Пензе, где Афанасий служит смотрителем городского училища.

Елизавета Алексеевна, бывая в Пензе, непременно останавливалась у Раевских. Святослав с детства привязался к ней и, хотя она не крестила его, называет своей крестной.

В отличие от Лермантова, Раевский учился в университете много и старательно. Он прослушал лекции, как словесного, так и нравственно-политического отделения. Стал профессиональным юристом, но при этом не утратил интерес к литературе.

В 1831 году Раевский перебрался в Петербург. Он поступил на службу в Департамент государственного имущества. Прошел путь от секретаря до столоначальника. А в мае 1836 года перешел на службу в Департамент военных поселений Военного министерства Российской империи.

В Петербурге Святослав возобновил знакомство со своим университетским товарищем Андреем Краевским.

Краевский - заметная фигура в литературной жизни столицы. Уже два года он - помощник редактора «Журнала Министерства Народного Просвещения». Пишет рецензии на новые книги, а кроме того, помогает Пушкину в редактировании «Современника».

По пятницам у Краевского собираются литераторы, печатающиеся или желающие печататься в редактируемых им журналах. В его гостиной бывают Василий Жуковский, Петр Вяземский, Владимир Одоевский.

Через Раевского Лермантов знакомится с Краевским.

Для Мишеля это событие огромной важности. До сих пор он варился в собственном соку. Его круг общения ограничивался казармой и мазуркой. Он выдавал гусарам сальные куплеты, а дамам – рифмованные комплименты, прекрасно зная, что ни те, ни другие всерьез его поэзию не воспринимают. Кружок Краевского – совсем другое дело.

Прекрасные мечты, давно растоптанные и выброшенные на свалку, захватывают Лермантова с новой силой. Он бросает неоконченный роман о пугачевцах и начинает новый на современную тему. Главной героиней романа будет женщина, уже описанная им в драме о двух братьях. Ее именем он назовет роман - «Княгиня Лиговская».

27-го января 1837 года трое молодых людей – Лермантов, Раевский и Аким Шан-Гирей - собрались в квартире на Садовой. Работа над «Княгиней…» идет полным ходом.

Мишель расхаживает по комнате и диктует. Святослав записывает. Аким перебирает исписанные страницы, поминутно забрасывая автора вопросами:

- Вера Лиговская – это Варя Лопухина? Негурова – это Сушкова? А Печорин – ты сам?

- Отстань, Акишка, - отмахивается Мишель и обращается к Раевскому. – Мне нужна твоя консультация, Святослав.

Раевский втыкает перо в чернильницу.

- Я весь внимание.

Лермантов садится на стул.

- Хочу вывести в романе чиновника Департамента имущества, - объясняет он. - Бедного, но гордого. Он не дворянин. Он не может стреляться, но хочет мстить. И Печорину, и князю Лиговскому. У князя Лиговского тяжба за земельный участок. Князь уверен в своих правах. Подскажи, может этот мелкий чиновник из мести сделать так, чтобы князь проиграл?

- Запросто, - отвечает Святослав и достает портсигар. Закуривает сам и угощает товарищей.

- Опытный бюрократ, - поясняет Раевский, - закон повернет, что дышло. В Департаменте имущества я на таких насмотрелся. Хищения, подлоги, превратное толкование законов – все это там в порядке вещей. Разумеется, с согласия и благословения начальства. Я убедился, что начальник департамента Дубенский продвигает только тех, от кого получает свою долю. Представляешь, каково мне, с моими принципами, было с ним работать?

- Но ты же ушел…

- Как оказалось, вовремя. Сам государь обеспокоился злоупотреблениями в сфере государственного имущества. Вероятно, с подачи Бенкендорфа. Прислал в департамент ревизоров. Копают под Дубенского. Надеюсь, закопают.

- А на новом месте? В Департаменте военных поселений? Лучше?

Раевский морщится.

- Не особенно. У нашего шефа, Клейнмихеля, свои причуды. Он тоже любимчиков выделяет, хотя и по другим критериям. Всем чиновникам платит только часть жалования. А остальное – распределяет по своему усмотрению. Угодного сверх меры наградит, а неугодному - шиш. Я пробовал возмущаться, так и вовсе в черный список попал. Хочу уволиться, но все решимости не хватает.

- Однако! – удивляется Аким. - Хорошо что мы с тобой, Мишель, не на статской службе!

- У нас тоже всякое бывает… - машет рукой Лермантов, гасит пахитоску и встает. – Мне в голову пришла идея. Бери, Святослав перо.

«Бедный, невинный чиновник! – диктует Лермантов. - Он не знал, что для этого общества, кроме кучи золота, нужно имя, украшенное историческими воспоминаниями…»

За дверью шум. Мишель сбивается.

- Я же просил! Меня ни для кого нет дома.

- Так я что? – оправдывается из прихожей Андрей. - Они не слушаются!

Оттеснив лакея, в комнату вваливается издатель Краевский. Стаскивает с головы картуз и тяжело приваливается к стене.

Мишель, Аким и Святослав бросаются к нему.

- Что случилось?

- Пушкин, - выдыхает Краевский. – Сегодня на Черной речке стрелялся с Дантесом. Александр Сергеевич серьезно ранен. Доктора говорят, смертельно.

2

Николай Федорович Арендт, румяный и кудрявый, имеет именно тот цветущий вид, что подобает известному врачу, а тем более состоящему при особе его величества. С саквояжем в руке он деловито поднимается на второй этаж доходного дома княгини Шаховской. Учтиво здоровается с хозяйкой и профессиональным тоном задает вопрос:

- На что жалуетесь?

Елизавета Алексеевна печально вздыхает.

- Внук у меня хворает. Как узнал, что Пушкина подстрелили, так в нервном расстройстве и слег. Да еще я давеча неосторожно сказала, что Пушкин сам виноват. Дескать сел не в свои сани и, севши в них, не умел управлять конями, помчавшими его на тот сугроб, с которого вел один лишь путь - в пропасть. Ты ведь понимаешь, что так оно и есть. А Миша мой с тех пор со мной не разговаривает. То из дома бежит, куда глаза глядят. То лежит носом к стенке, весь сам не свой. Я уж и так к нему, и эдак, а вижу, что без медицины здесь не обойтись.

Доктор принимает озабоченный вид.

- Интересный случай. Имя, возраст вашего внука?

- Михаил Лермантов, двадцати двух лет.

- Я где-то слышал это имя совсем недавно и как раз в связи с Пушкиным. - Арендт морщит лоб, припоминая. – Ах, да, стихи… «Погиб поэт, невольник чести…» Это ваш внук написал?

- Вот видишь. - Елизавета Алексеевна сокрушенно качает головой. – И до тебя уже сочинение Мишеньки докатилось. Вроде хвалят его стихи, и должна бы я радоваться, только предчувствие у меня, что слава эта громкая не к добру.

Арендт профессиональным взглядом смотрит на пожилую женщину, сидящую перед ним.

- Вам бы тоже, Елизавета Алексеевна, нервишки подлечить не мешало. Сделаем так. Я поэта вашего посмотрю, а потом снова к вам загляну. Пропишу такую микстуру, от которой все дурные предчувствия как рукой снимет.

Доктор Арендт входит в комнату пациента, кашляет и машет свободной рукой, разгоняя едкий табачный дым.

В глубине комнаты на кровати, сгорбившись, сидит молодой человек в белой рубахе и смолит трабукос[1]. Рядом с ним на прикроватной тумбочке - пепельница с горой окурков.

Арендт подвигает стул к кровати и садится рядом с пациентом.

- Добрый день.

- Не добрый, - буркает Мишель. – А вы кто?

- Я – доктор. Николай Федорович Арендт.

- Вы бы лучше Пушкина спасли! А мне врач не нужен.

- Александру Сергеевичу ничем нельзя было помочь, - печально вздыхает Арендт.

Лермантов мгновенно оживает.

- А вы были у него? Видели? Расскажите!

Мишель впивается взглядом в лицо врача. Арендт профессионально отмечает воспаленные белки и темные круги вокруг глаз пациента. «Тяжелый случай, - заключает врач. - Здесь валерьянкой не обойдешься. Придется выписать лауданум».

- Неужели Пушкина нельзя было спасти? – допытывается Мишель.

- Медицина не всесильна, - разводит руками доктор.

- Он сильно страдал? Скажите! Вы же были там?

- Да, я был у него, - признается Арендт. Он и сам чувствует острое желание выговориться. Убедить, в первую очередь себя самого, что вины его нет, что он все правильно сделал.

- Когда я приехал на Мойку, - после паузы продолжает Арендт, - там уже был доктор Задлер. Но Данзас пожелал, чтобы я тоже осмотрел поэта. Я увидел пулевое ранение живота с множественными повреждениями костей таза, сосудов… Что с вами? Может, дать нашатырь?

- Рассказывайте, - настаивает Мишель.

- Ради Бога, простите за медицинские подробности. Я только хотел дать понять, что пытаться извлечь пулю было бесполезно. Я это сразу понял, как только его осмотрел. Александр Сергеевич спросил: «Есть ли надежда?». И я не смог ему солгать. Я только добавил слово «почти». Сказал, что надежды на выздоровление почти нет. Пушкин мужественно выслушал приговор. Я уехал.

- Оставив Пушкина умирать?! – Лермантов готов вскочить и броситься на врача.

«Лауданум, непременно лауданум», - думает Арендт и торопливо объясняет больному:

- С Пушкиным остался Владимир Иванович Даль. Он хороший врач и друг поэта. Он был там до самого конца. Он подтвердит, что я был прав. Что с таким ранением не выживают. Спустя два дня, как я и полагал, Александр Сергеевич скончался…

Арендт вздыхает и смотрит на часы. У него сегодня еще несколько визитов.

- Вам надо поспать, - говорит он больному, отмеряя порцию лауданума, после чего, как и обещал, возвращается в апартаменты Елизаветы Алексеевны.

Оставшись один, Мишель закуривает очередной трабукос. Он пытается представить, как это – знать, что завтра умрешь. Чувствовать дикую боль и знать, что избавление от нее – только смерть. Ощущать в своей голове тысячи грандиозных замыслов и знать, что они никогда не будут реализованы. В последний раз смотреть на женщину, из-за которой все и случилось…

- Ты что сидишь, повесив нос? – Бодрый голос заставляет Мишеля вздрогнуть.

На тот самый стул, где совсем недавно доктор Арендт рассказывал о предсмертных мучениях Пушкина, садится Николай Аркадьевич Столыпин. Одетый по последней моде, сияющий, бодрый, благоухающий кельнской водой.

Николя приходится Мишелю двоюродным дядей, но в силу того, что молодые люди - ровесники, они называют друг друга «кузенами». Николя имеет чин камер-юнкера, служит в министерстве иностранных дел и блистает в тех самых высших кругах петербургского общества, куда так настойчиво пытается пробиться Мишель.

Гибель Пушкина взволновала Столыпина не меньше, чем Лермантова, но совершенно по иной причине.

Столыпину плевать на то, что «солнце русской поэзии закатилось». Он страстно влюблен в жену Пушкина, прекрасную Натали. Еще недавно он был готов смирится с тем, что его любовь останется тайной и безнадежной. Но гибель поэта все переменила. Страсть камер-юнкера вспыхнула с новой силой. Он с нетерпением ждет окончания траура, чтобы начать открыто ухаживать за первой красавицей Петербурга.

Николя добросовестно старается подбодрить кузена.

- Твои стихи «На смерть поэта» произвели фурор! Сам великий князь Михаил Павлович сказал: «Этот, чего доброго, заменит России Пушкина». Это он про тебя. Вот так-то! Вставай, воспользуйся неожиданной славой! Наши дамы готовы тебе рукоплескать. Они находят в твоих стихах лишь один недостаток: ты слишком нападаешь на Дантеса.

- Слишком?! – Мишель поднимает воспаленные глаза на собеседника. – Ничто не слишком для того, кто Пушкина убил!

- Убил на честном поединке, - парирует Столыпин. - Да этот Пушкин сам во всем виноват! Поставил Дантеса в такое положение, что тот не мог не стреляться. А как Пушкин мучил ревностью свою жену?! Бедняжка Натали! Теперь она наконец-то свободна! Надеюсь, она не долго будет носить траур. Черный цвет ей вовсе не к лицу…

- О чем ты говоришь?! – перебывает кузена Лермантов. - Жена, ревность… Как это мелко по сравнению с гением. Пушкин – честь и слава России! Только это и имеет значение! Любую обиду можно стерпеть, если перед тобой - Пушкин!

- Иностранцам нет дела до русской поэзии.

- Вот именно! – Лермантов бросает в пепельницу окурок, встает и ходит по комнате. - Француз стреляет в русского гения, а наш офранцузившийся свет защищает убийцу. Дамы ахают: как красив и благороден Дантес! И ты туда же. Но я верю: государь по всей строгости накажет виновных. И убийцу, и тех, кто его подстрекал.

- Ах, Мишель, - смеется Столыпин. - Ты плохо знаешь законы. Дантес и Геккерн – знатные иностранцы, а Геккерн к тому же и дипломат. В России они неподсудны. А потому…

- Но есть и Божий суд! – орет Лермантов в лицо кузену. Столыпин испуганно отшатывается.

- Да ты и правда болен, Мишель. Ляг, отдохни.

- Я в твоих советах не нуждаюсь, - огрызается Лермантов, и тут же, забыв о госте, бросается к письменному столу. Хватает карандаш и чистый лист бумаги. Садится и начинает писать.

Николя подходит к нему со спины. Наводит лорнет, на стремительно выбегающие из-под грифеля строки:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов!

- Чушь какая, – морщится Столыпин.

Мишель оборачивается с перекошенным лицом.

- Да что ты понимаешь? Думаешь, раз твоя фамилия «Столыпин», то имеешь право смотреть на Пушкина свысока? Вон отсюда! Или я за себя не ручаюсь!

- Совсем спятил, - бормочет Николя, выходя из комнаты кузена. Придется сказать Елизавете Алексеевне, что визит доктора Арендта мало помог ее внуку, что нервы Мишеля расшатаны до предела, что он бросается на людей и пишет какой-то бред.

Лермантов ухода гостя не замечает. Отбросив сломанный карандаш, он дергает ящики стола, высыпает целый ворох смятых бумажных листов, перьев и карандашных огрызков, наконец, находит заточенный карандаш и крошащимся грифелем выводит заключительные строки:

«И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь».

Когда Святослав Раевский возвращается со службы, он обнаруживает Лермантова лежащим на кровати ничком, а на столе – лист бумаги с шестнадцатью стихотворными строками.

Раевский читает. Он в полном восторге.

- Как сильно! Как верно! – восклицает он. -

«Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда - всё молчи!....»

Вот именно! Наши законы давно пора менять. Я как юрист то же самое говорю.

Перекусив на скорую руку, Раевский садится к столу и распечатывает новую пачку бумаги. Он торопится изготовить как можно больше экземпляров стихотворения «Смерть поэта» с этим потрясающим дополнением.

[1] Толстые пахитосы в маисовой соломе, сорт коротких сигар

3

У Зеленого моста через Мойку напротив Голландской церкви стоит огромный четырехэтажный дом, похожий на дворец.

Фасад дома на сорок саженей тянется вдоль Невского проспекта. По бокам устроены лоджии с колоннами в два нижних этажа. Вверху, под крышей, - карниз с лепными розеттами, горгонами, рогами изобилия и жезлом Меркурия.

Домом владеет купец Котомин. Человек во многих отношениях примечательный.

Конон Котомин родился в Ярославской губернии в семье крепостных, принадлежавших князю Куракину.

Мальчик рос шустрым и весьма сообразительным. Еще в детском возрасте он стал торговать всем, чем придется.

Подростком возил в Петербург яблоки, зерно и мед. Торговля шла успешно. К совершеннолетию Конон уже сколотил небольшой капитал.

Котомин выкупил себя и свою семью из крепостной неволи, создал артель и стал купцом. Когда ему приглянулся шикарный дом в центре Петербурга, он приобрел этот дом и перестроил по своему вкусу.

Сам Котомин с семьей живет на третьем этаже, а остальную часть дома на Невском сдает, имея с этого немалую прибыль.

Первый этаж арендуют торговцы. Чего только не продают они с утра до вечера в своих лавках! Купец Петр Елисеев предлагает покупателям иностранные вина и колониальные товары. А на углу, обращенном к Мойке, мальчишки зазывают посетителей в кондитерскую Вольфа и Беранже.

Кондитерская существовала на этом месте еще до Котомина. Но владельцы постоянно меняют ее облик вслед за вкусами изысканной публики. Три года назад они переделали заведение на китайский манер. Над входом приколотили вывеску «Cafe chinois», в зале повесили китайские фонарики, а на втором этаже оборудовали особую курительную комнату.

В витрине кондитерской красуются шоколадные зайцы и рыцари, сахарные замки и бюсты знаменитых людей. На прилавке лежат самые свежие газеты и журналы, как российские, так и иностранные. Ходят слухи, что в кондитерскую Вольфа новые номера газет поступают даже раньше, чем в Зимний дворец.

За одним из столиков, выдержанных, как и вся мебель в китайском стиле, сидит полная пожилая дама, одетая богато, но старомодно. Она лакомится безе, запивает пирожное кофием из фарфоровой чашки с изображением дракона и цепким взглядом рассматривает окружающих.

Имя дамы - Анна Михайловна Хитрово.

Дочь генерал-фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, она в двадцатилетнем возрасте вышла замуж за калужского помещика Николая Хитрово. У Анны с мужем было много общего. Он, как и она, любил сплетни и все французское. Николя на этом и погорел. Накануне войны с Наполеоном рассказал что-то лишнее французскому послу. За это был сослан под надзор полиции в Вятку.

К началу войны с Наполеоном он, все еще находясь под надзором, вернулся в свое имение и снова отличился. Вывесил на всеобщее обозрение флаг французского императора. Разумеется, последовал скандал, который косвенно ударил по генерал-фельдмаршалу.

Не желая новых неприятностей, Кутузов отправил дочь и зятя в Нижегородскую губернию, подальше от театра военных действий, а после победы над Наполеоном добился того, что Николай Хитрово был прощен.

Впрочем, супруг Анны Михайловны скончался лет десять тому назад, и вспоминает вдова о нем не часто.

После смерти мужа Анна Хитрово безвыездно живет в Петербурге. Она любит роскошь и светскую жизнь, но средств на это ей покойный супруг не оставил. Анна Михайловна нашла выход.

Ежедневно она совершает множество визитов. Выпрашивает деньги у родных и знакомых, в том числе у послов иностранных держав. А для того, чтобы не было отказа, сует нос во все щели, наблюдает и делает выводы. Одним продает информацию, другим – свое молчание и в результате продолжает жить на широкую ногу.

В свете Анну Хитрово презирают и называют «проказой общества». Но не гонят. Она – неотъемлемая часть великосветского Петербурга. Ее происхождение и родственные связи открывают ей двери в лучшие дома столицы.

В кондитерской Вольфа и Беранже Анна Михайловна сидит, как паук в засаде. Ее поросячьи глазки так и шныряют по соседним столикам, а уши, хоть и прикрыты плотным зимним капором, ловят каждое сказанное окружающими слово.

В кафе вваливается стайка молодых людей, судя по одежде - студентов.

- Именно отсюда Пушкин с Данзасом отправились к Черной речке, - сообщает своим товарищем один из них.

Хитрово мгновенно напрягает уши. Ей хорошо известно дело Пушкина. Разумеется, она целиком на стороне Дантеса и до сих пор жалеет, что сама не догадалась написать письмо, объявляющее Пушкина рогоносцем.

- У меня в кармане, - продолжает всезнающий студент, - замечательные стихи. Их только вчера написал один гусар.

- Стихи Лермонтова на смерть Пушкина? – усмехается его товарищ. – Да кто ж их не знает!

- То, что вы знаете, кончается строкой «и на устах его печать». А есть еще шестнадцать строк. Хотите, покажу? Это бомба!

- Да! Конечно! Покажи непременно! – с энтузиазмом кричит вся компания.

К большому сожалению Анны Михайловны молодые люди проходят мимо нее в заднюю комнату.

Но когда они спустя некоторое время покидают заведение, один из студентов роняет сложенный вчетверо бумажный лист.

С прыткостью, удивительной для ее возраста и телосложения, Хитрово хватает бумагу с пола, расправляет у себя на коленях и читает:

«Вы, жадною толпой стоящие у трона

Свободы, Гения и Славы палачи!»

- Ага! – восклицает Анна Михайловна и подзывает официанта, чтобы расплатиться. Она чувствует себя гончей, взявшей верный след.

4

Анна Михайловна просит кучера остановить экипаж на Дворцовой набережной рядом с памятником Суворову.

Здесь австрийское посольство арендует у князя Салтыкова четырехэтажный особняк. Сегодня вечером на раут в посольство съезжается весь цвет Петербурга.

Анна Михайловна приглашения на раут не имеет, но это ее не смущает. Ведь австрийский посол со сложным именем Карл Людвиг Габриэль Бонавентура фон Фикельмон женат на ее родной племяннице Дарье.

Дарья или, как ее обычно называют, Долли Фикельмон живет в этом доме вместе со своей матерью, Елизаветой Михайловной, родной сестрой Анны Хитрово. А уж родная сестра прогнать ее не посмеет.

Анна Михайловна уверенно проходит в гостиную с зелеными штофными обоями и по-восточному пестрым сводчатым потолком. Подходит к племяннице, перекидывается парой фраз и начинает оглядываться по сторонам. Вскоре она замечает того, кто ей нужен.

В гостиную входит статный мужчина лет пятидесяти с острым арийским носом, пробивающейся на макушке лысиной и голубой орденской лентой поверх генеральского мундира. Это не кто иной, как Главноуправляющий Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александр Христофорович Бенкендорф.

С лисьей улыбкой Анна Михайловна семенит навстречу Бенкендорфу.

- Ах, Александр Христофорович. До чего ж опасна и трудна ваша служба. Вы столько сил кладете на благо империи. И все же революционные воззвания прямо таки наводнили столицу.

Бенкендорф прекрасно знает, что Хитрово никакого доверия не заслуживает. И все же он останавливается и задает вопрос:

- Что вы имеете ввиду?

Анна Михайловна делает большие глаза.

- А вы, граф, разве не читали стихи гусара Лермантова? Те, в которых все сливки общества отделаны на чем свет стоит?

- Какие стихи? На смерть Пушкина? Там все нормально. Сам государь читал и одобрил.

Бенкендорф с легким поклоном делает шаг, давая понять даме, что разговор окончен. Но Хитрово уже успела достать из ридикюля украденный листок.

- И это тоже государь читал? «А вы, надменные потомки!» Разве не ясно, кто имеется ввиду? Это же мы, вся русская аристократия!

Бенкендорф берет у старой сплетницы листок, читает и про себя усмехается:

«Эх, как мальчишка расходился! Будто сам он не принадлежит к высшим дворянским родам».

- Ерунда все это. Молодежь развлекается, - говорит Бенкендорф и хочет спрятать стихи в карман. Но Анна Михайловна протягивает руку и он вынужден вернуть ей листок.

- А как вам строка «Но есть и Божий суд, наперсники разврата»? – зачитывает Анна Михайловна. - Что это, как не воззвание к революции?

- Я доложу государю императору, - обещает Бенкендорф.

- Если не доложите вы, это сделаю я, - говорит Хитрово, прячет листок в ридикюль и угрожающе щелкает застежкой.

В эту минуту она чуть не лопается от собственной значимости. Отныне она - особа, раскрывшая заговор, спасительница империи! Очень скоро государь оценит ее рвение и приблизит к себе. И тогда заткнут рты те, кто упрекал ее в любви ко всему французскому и презирал за то, что она получает деньги от иностранных послов. А те, кто отказывался ее принимать, станут уговаривать почтить их визитом.

Отделавшись от Хитрово, Бенкендорф берет с подноса официанта рюмку коньяка и выпивает залпом. Хорошее настроение, с каким он пришел на раут, безнадежно испорчено. Он попал в ситуацию, когда придется поступать вразрез с собственными убеждениями. Что может быть хуже?

Сам-то он считает стихи молодого гусара легкомысленной выходкой, не более. Он убежден: на такие выходки внимания обращать не следует. Преследование и запрещение только раздует пламя страстей, сформируют определенное общественное мнение. А общественное мнение, как известно, в тюрьму не засадишь. С ним придется считаться, если не хочешь довести страну до катастрофы.

Но убеждения убеждениями, а карьера дороже. Если государь узнает об инциденте от этой стервы, шефу жандармов не сдобровать.

Бенкендорф выпивает вторую рюмку коньяка и принимает решение. Завтра он положит конец распространению непозволительных стихов.

В другом конце гостиной на пате, что возле мраморной скульптуры, изображающей какое-то древнегреческое божество, сидят и беседуют две дамы. Елизавета Алексеевна Арсеньева, как всегда, в черном. Рядом с ней в синем бархате с жемчугами – ее дальняя родственница Дарья Николаевна Хвостова, в девичестве Арсеньева. Отец Дарьи и муж Елизаветы Алексеевны, оба уже покойные, приходились друг другу двоюродными братьями.

- Третий год мой сын Александр в Америке, - рассказывает Дарья Николаевна. – Это, конечно, неплохо для карьеры, но больно уж далеко. Письмо через океан идет месяца два, а то и три. И ответ обратно столько же, а бывает и дольше. Я жду письмо, жду, а получу – и снова расстроюсь. Он пишет, что все хорошо, а я чувствую, как ему одиноко. Он там, бедняжка, ничего, кроме службы, не видит. Вот жениться бы ему... детишек… Все бы в чужой стране не так тоскливо.

- Может, он там себе американку завел? – усмехается Елизавета Алексеевна.

- Ах, если бы, - вздыхает Дарья Николаевна. – Я, ma chérie, даже на американку согласна. Но Александр мой, к сожалению, однолюб. Десятый год по Катерине Сушковой сохнет. В каждом письме спрашивает: «Как она?». А что я ему отвечу? Эта вертихвостка ведет себя так, что лучше сыну моему об этом не знать.

До Елизаветы Алексеевны доходили слухи, что пару лет назад ее внук крутил роман с этой «вертихвосткой» и что там у них все как-то плохо закончилось. Арсеньева в подробности не вникала. Она уверена, что это ерунда. Жениться Мише пока еще рано, а когда придет срок, она сама подыщет ему невесту.

- Хочешь моего совета? - говорит она племяннице. – Ты сыну о девице этой не пиши. Нечего ему душу травить. А вернется, мы тогда… - Елизавета Алексеевна сбивается, увидев, что к ним идет Хитрово. – Пойдем отсюда, - говорит она Хвостовой, - «проказу общества» к нам черти несут.

Елизавета Алексеевна налегает на трость, чтобы встать. Но Анна Михайловна уже здесь. Приходится здороваться, и уйти сразу нельзя, чтобы не показаться невежливой.

Хитрово садится рядом с Арсеньевой и шумно вздыхает.

- Как я вам сочувствую, Елизавета Алексеевна. Скоро вашего внука в тюрьму посадят.

- Не болтай ерунды! – прикрикивает на нее Арсеньева. - Мой внук, Михаил Лермантов, - человек благородный!

- Благородные революционных воззваний не сочиняют, - парирует Анна Михайловна. - Мне не верите – спросите у Бенкендорфа.

Елизавета Алексеевна стучит тростью об пол.

- Вон отсюда, «проказа общества»!

Хитрово, словно кобра, расправляющая капюшон, поднимается с пате.

- Я-то пойду, - говорит она. - А ваш внук непременно сядет. В тюрьму. И надолго.

С торжествующим видом Анна Михайловна удаляется. Подходит к своей сестре, окруженной другими дамами, что-то шепчет, показывая веером на Арсеньеву. Дамы ахают и сокрушенно качают головами.

Елизавету Алексеевну охватывает тревога.

- Не обращайте внимания, - успокаивает ее Хвостова. - Хитрово врет, как дышит.

Но Елизавета Алексеевна уже встает, опираясь на трость.

- Нет дыма без огня, - говорит она и идет разыскивать того, кто должен быть в курсе обвинений против ее внука, если таковые действительно существуют.

Бенкендорф допивает третью рюмку коньяка, когда к нему подходит Арсеньева.

- Ради всего святого, - просит она, - объясни мне, Александр Христофорович, что происходит. Михаила Лермантова в чем-то обвиняют? Я могу поклясться, мой внук ни в чем не виноват.

Бенкендорф ставит пустую рюмку на поднос и жестом просит официанта удалиться.

- По городу ходят стихи, подписанные именем Лермантова, - объясняет он. – При желании их можно истолковать, как революционные.

- Надеюсь, у тебя такого желания нет? - Елизавета Алексеевна впивается глазами в шефа жандармов. – Я же сказала, что за внука ручаюсь. И брат мой, Афанасий, опекун его, непременно поручится. И муж племянницы моей, адъютант Великого князя, слово замолвит. Мы, Столыпины, поддерживаем друг друга и умеем быть благодарными к тем, кто поддерживает нас.

Бенкендорф показывает взглядом на Хитрово.

- И без меня нашлись толкователи.

- А ты изыми те стихи, - не отступает Елизавета Алексеевна. – Как изымают фальшивые ассигнации. Сожги все списки, и дело с концом. Хитрово не докажет, что они были. А с Мишей я сама поговорю. Он меня послушается.

Бенкендорф с сочувствием смотрит на пожилую женщину. Елизавета Алексеевна понимает, что просит о невозможном. Она сникает, ее плечи опускаются. Она всем телом наваливается на трость. Ее обрамленное черным кружевом лицо становится безжизненно бледным.

Бенкендорф берет ее под руку, усаживает на пате и старается говорить как можно мягче:

- Я не могу не доложить о проступке Лермантова государю императору. Из уважения к вам, сударыня, обещаю преподнести информацию как не слишком значительную. Надеюсь, небольшое наказание, которое неминуемо последует, научит вашего внука впредь думать о последствиях своих действий. За сим честь имею.

5

Два огромных сводчатых окна смотрят на Адмиралтейство. В простенке между ними отмеряют время большие малахитовые часы. Вдоль стен – низкие шкафы из карельской березы, на шкафах книги, над ними – картины. Стены и стулья обиты зеленым сафьяном. Чистота и порядок удивительны. В том числе на трех больших столах.

Один стол – с планами и моделями для военных занятий. Второй – для чтения книг и личных писем. Император сидит за третьим столом. Перед ним стоит Главноуправляющий Третьего отделения Александр Христофорович Бенкендорф.

Лицо царя искажено от ярости. В руках он держит бумажный листок. На листке - стихи, под стихами - имя автора: Михаил Лермантов, а сверху наискось округлым женским почерком приписано: «Воззвание к революции!!!» С тремя жирными восклицательными знаками на конце.

- Что на это скажите, Александр Христофорович? - орет государь. - Мы доверили вам спокойствие империи. А в результате узнаем о готовящемся бунте. И каким образом? Не от вас, а по городской почте!

Бенкендорф спокоен. Он уже видел этот листок с припиской, сделанной рукой мадам Хитрово.

По твердому убеждению Бенкендорфа вскрытие корреспонденции составляет одно из средств тайной полиции и при том самое лучшее. Большинство почтовых служащих являются его агентами. А потому письмо, отправленное старой сплетницей на имя государя императора, в тот же день оказалось у шефа жандармов на столе.

«Вот ведь стерва, - подумал тогда Бенкендорф. – я же сказал ей, что доложу государю. Но нет. Сама подсуетилась. Одно слово, «проказа общества».

Но к тому времени жандармы по всему городу уже изымали списки крамольных стихов и задерживали распространителей. А потому Бенкендорф не стал препятствовать доносу, а лишь попридержал письмо, после чего велел доставить в Зимний дворец. Пусть будет лишний повод доложить о принятых мерах.

- Распространение стихов пресечено, - докладывает Бенкендорф. - Генерал Веймарн проводит обыск в квартире корнета Лермонтова.

- Этого мало, – рычит император, сминая в кулаке бумагу с крамольными виршами. - Отправьте медика. Пусть освидетельствует корнета Лермантова. Мы полагаем, что имеем дело с сумасшедшим. А сумасшедших надо от общества изолировать.

«Бедная Елизавета Алексеевна!» - думает Бенкендорф, но отвечает кратко:

- Будет сделано, Ваше величество.

Николай Павлович расправляет смятый листок и кладет в папку с бумагами особой важности. Он уже взял себя в руки. Его бледное лицо обрело обычную бесстрастность. Голос звучит холодно и твердо.

- Необходимо провести тщательное расследование. Выявить и наказать всех, кто участвовал в распространении непозволительных стихов. Следствие возглавит Петр Андреевич Клейнмихель. В отличие от вас, Александр Христофорович, Клейнмихель умеет действовать быстро и беспощадно.

Командир лейб-гвардии гусарского полка полковник Соломирский садится обедать.

- Как ты себя сегодня чувствуешь, моя голубушка? – спрашивает он жену.

Павел Дмитриевич женился в позапрошлом году на фрейлине двора Екатерине Булгаковой, которую с легкой руки князя Вяземского прозвали «ушком». Дескать, при смущении у нее краснеет не лицо, а одно из ушей, отличающееся особой прелестью. Соломирский считает, что это полная чушь. Уши у его жены вполне симметричны, и прелестны у нее не только уши. Особенно теперь, когда она ожидает первенца.

Семейную идиллию полковника прерывает вестовой.

Он сообщает, что в Царское Село прибыл начальник штаба гвардии генерал Петр Федорович Веймарн с жандармами.

- Что ему надо? – спрашивает Соломирский.

- Хотят видеть корнета Лермантова и его квартиру.

- С какой целью?

- Не могу знать.

- Черт побери! – ругается полковник, облачаясь в мундир. – Наверняка, этот Лермантов сочинил что-нибудь не то. Я его тысячу раз предупреждал: не гусарское это дело. А хуже всего то, что этот шалопай, наверняка, в Петербурге, а отпуск я ему не оформлял. Тут ведь и самому на гауптвахту загреметь можно.

- Боже! – охает Екатерина и испуганно смотрит на супруга.

Полковник велит вестовому как можно быстрее скакать в Петербург на Садовую и доставить корнета Лермантова в Царское Село, а сам идет на встречу с генералом Веймарном.

Настоящее имя Петра Федоровича Веймарна - Вильгельм Петер Йост фон Веймарн. Он происходит из эстляндских немцев. За героизм, проявленный под Бородино, Веймарн получил «Золотое оружие», а после подавления польского мятежа произведен в генерал-майоры с зачислением в Свиту императора и назначен начальником штаба гвардейского корпуса.

На предложение Соломирского отобедать генерал отвечает отказом и требует немедленно отвести его на квартиру корнета Лермантова.

Со старшим по званию Соломирский спорить не решается. Молясь про себя о том, чтобы злополучный корнет каким-то чудом оказался в своей квартире, он ведет генерала к дому на углу Большого проспекта и Манежной улицы.

Дворник при виде генерала с жандармами втыкает лопату в сугроб, вытягивается в струнку и докладывает, что корнета Лермантова давненько уже не встречал, в квартире его не топлено, а если его превосходительство желает убедиться сам, то в дворницкой имеются ключи от всех квартир.

Захватив ключи, дворник идет на второй этаж. Вслед за ним поднимаются генерал, полковник и пара жандармов.

Веймарн первым входит в открытую дворником дверь и останавливается в полном недоумении. В помещении стоит собачий холод. Дров не видно. На дне таза для умывания замерзла вода.

Не снимая шубы, генерал, обходит квартиру. Жандармы следуют за ним. Открывают створки шкафов, выдвигают ящики стола и комодов. Никаких следов пребывания корнета не обнаруживается.

Генерал поворачивается к полковнику.

- Где корнет Лермантов?

Соломирский делает попытку оправдаться.

- Поехал в Петербург навестить престарелую бабушку и сам захворал.

- Что значит «захворал»? Чем захворал?

- Что-то нервное.

- Шутить изволите?! Откуда у гусара нервы?! Ишь, развели пансион благородных девиц! Я объявляю вам выговор! Строжайший! За допущение послабления, влекущего уклонение офицеров от службы. Сегодня же будет готов приказ. А если подобное повториться, то в таком случае вы уже выговором не отделаетесь.

- Корнет Лермантов! Вам приказано немедленно явиться в полк, - объявляет вестовой, посланный полковником Соломирским в Петербург на розыски пропавшего корнета.

При его появлении в квартире на Садовой двое молодых людей отрываются от своих занятий. Лермантов, рисовавший по памяти горы Кавказа, откладывает в сторону карандаш. Шан-Гирей втыкает в чернильницу перо. Он переписывал «Смерть поэта» для своих сокурсников. Юнкера артиллерийской школы одолели его просьбами принести стихи, взбудоражившие столицу.

- Да ты сядь, отдышись, - добродушно говорит вестовому Мишель. - У тебя после скачки на морозе лицо сделалось похожим на свеклу. Андрей! Воды человеку подай. А мне - форму.

Солдат присаживается на краешек стула, смахивает ладонью растаявший иней с усов, делает глоток из поданной лакеем кружки.

Лермантов натягивает чакчиры и не перестает удивляться.

- Что за срочность? Великий князь задумал нас посетить? Или у толстяка полковника сын родился?

- Никак нет, ваше благородие. Генерал требует.

- Генерал? – Лермантов замирает. - Что за генерал?

- Начальник штаба гвардии. С жандармами, - поясняет вестовой. - Ищут какие-то бумаги. Стихи, что ли. Простите, ваше благородие, не разбираюсь я.

Глаза Лермантова расширяются. Он лихорадочно соображает:

«Бумаги? Зачем им мои бумаги? Вряд ли жандармов заинтересовала барковщина. А что еще крамольного они могут найти? Ах, те шестнадцать строк, добавленных к стихам на смерть поэта… Скорее всего, дело в них. Что еще?»

Мишель выдергивает ящик стола и начинает торопливо перебирать свои записи. Некоторые листы тут же комкает и бросает в камин, остальное запихивает в портфель. Этот портфель он собирается взять с собой и предъявить жандармам. Если им нужны бумаги – вот они.

Листы со стихами, только что переписанными Акимом, Лермантов также сгребает и отправляет в камин.

- Мишель, ты что? Я битый час потратил! – возмущается Шан-Гирей.

- Мои стихи кого-то сильно задели. Забудь о них, - объясняет Мишель.

Аким с сожалением смотрит, как сгорают в камине сделанные им копии, но у него остался оригинал. Он многократно складывает исписанный рукой Лермантова листок и засовывает в карман. Он уверен, что очень скоро все разъяснится, и он заново перепишет стихи для своих товарищей. Ведь стихи замечательные. И ничего непристойного в них нет.

Мишель уже в полной гусарской форме обнимает кузена.

- Держись, Акимка. Скажи бабушке, меня срочно вызвали в полк. А про жандармов не говори, не надо.

6

Дежурный генерал Генерального штаба Петр Андреевич Клейнмихель в своем кабинете на Дворцовой площади слушает доклад столоначальника вверенного ему Департамента военных поселений.

Генерал давно приметил этого столоначальника. Недалекий, но деятельный. Готов из кожи лезть, чтоб угодить начальству. Таких Клейнмихель всячески поощряет. Платит премии из сэкономленного за счет других жалованья и приближает к себе.

- К сожалению, - докладывает чиновник, - не все служащие департамента отличаются рвением-с.

- Например?

- Губернский секретарь Раевский. Молодой, но слишком много о себе возомнил-с. С начальством спорит-с. Убеждения имеет-с. А сегодня в департамент вот это принес.

Чиновник протягивает генералу бумагу. Петр Андреевич читает и не верит своей удаче. Как говорится, на ловца и зверь бежит. Ему только сегодня государь поручил найти распространителя крамольных стихов – и вот пожалуйста: сами по себе нашлись и стихи и распространитель.

Клейнмихель радостно потирает руки. Чиновник продолжает гнусить:

- Раевский – человек не надежный-с. Я бы на его место своего зятя рекомендовал-с. Мой зять…

- О зяте твоем подумаю, - перебивает доносчика генерал. – Вон отсюда!

- Благодарствую-с, - кланяется чиновник и задом пятится к дверям.

Клейнмихель вызывает своего ближайшего помощника, полковника Кривошипина, и отдает приказ: Раевского арестовать.

В Департаменте военных поселений переполох. Полковник Кривошипин с жандармами обыскивают рабочий стол губернского секретаря Раевского.

Крамольные стихи корнета Лермантова обнаруживаются мгновенно. С десяток экземпляров лежит на столе, придавленные пресс-папье. Раевский и не собирался их прятать. Он хотел раздать их в обеденный перерыв в соседнем отделе. Разве мог он предполагать, что его действия посчитают преступными?

Впрочем, если честно, он с самого начала подозревал, что строки, в которых не лучшим образом упоминаются «стоящие у трона», могут не понравиться властям. И все же дерзкие стихи Лермантова так зацепили его, что он не мог не поделиться ими со всеми своими друзьями и знакомыми. Возможно, не следовало этого делать у себя на службе. В Департаменте слишком много желающих выслужиться перед начальством.

Полковник Кривошипин прячет в портфель конфискованные стихи и с презрением смотрит на Раевского.

- Как вы, дворянин, опустились до того, чтобы стать революционером?

- Никаких революционных мыслей в стихах Лермантова нет и быть не может, - объясняет Святослав. – А вера в Божий суд естественна для всякого христианина.

- Там, наверху, - Кривошипин показывает пальцем в потолок, - считают иначе.

Жандармы вытряхивают все бумаги из ящиков рабочего стола Раевского, но больше ничего крамольного не находят. Полковник велит жандармам сопроводить арестованного на гауптвахту, что на Сенной.

Раевского уводят. Некоторые коллеги смотрят на него с сочувствием. Но большинство злорадно усмехается в спину.

Вход в гауптвахту на Сенной в точности повторяет вход в храм, стоящий напротив. Такой же нарядный портик с колоннами. Только барельеф над дверью изображает не ангелов, а знамена и трубы. А рядом на площадке, меж храмом, рынком и гауптвахтой раздаются стоны и удары хлыста. Порют крепостного крестьянина за какую-то мелкую провинность.

Сквозь помещения, где день и ночь скучает караул, Раевского проводят в камеру и запирают.

С минуту он оглядывается по сторонам. Решетки на окнах. Голые беленые стены. Стол со стульями. Две железные кровати. На одной храпит в стельку пьяный офицер.

Раевский подходит к столу, садится. Он должен написать объяснительную. Такую, чтобы оправдать и себя и Лермантова. Он старше. Он опытней. Надо только сосредоточится. Не обращать внимание на храп соседа. Думать над каждым словом. И тогда все закончится наилучшим образом.

Раевский трет ладонью лоб, напрягая память. Голова его раскалывается, кровь часто пульсирует у висков. В мозгу всплывает рассказ Лермантова о споре с родственником. Вот за это и следует зацепиться.

Камер-юнкер Столыпин, несомненно, принадлежит к высшей знати. Он вполне подходит под определение «стоящие у трона». А «палачи гения», разумеется, Дантес и Геккерн. Они, вообще, иностранцы. Следовательно, никакой революционной агитацией в стихах Лермантова даже не пахнет. Гнев поэта направлен на иноземных убийц Пушкина и на знатного родственника, вздумавшего их защищать. Все шестнадцать заключительных строк – реакция эмоционально неуравновешенного поэта на частный разговор. Не более того.

Сформулировав для себя основную идею, Раевский находит в кармане карандашный огрызок и начинает набрасывать черновик.

«Столыпин настаивал, - пишет Раевский, - что Дантес и Геккерн, будучи знатные иностранцы, не подлежат ни законам, ни суду русскому. Разговор принял было поли…»

- Черт! – Святослав хватается за голову. Он чуть не угодил в ловушку. Он уже хотел написать «политическое», но вовремя спохватился. Он исправляет: «…юридическое направление».

Да, так будет правильно. Он переводит дыхание и продолжает писать:

«Лермонтов прервал Столыпина словами, которые после почти вполне поместил в стихах: «Если над ними нет закона и суда земного, если они палачи гения, так есть Божий суд.

…

Политических мыслей, а тем более противных порядку, установленному вековыми законами, у нас не было и быть не могло».

Все. Объяснение получилось складным и исчерпывающим. Можно переписать набело и отдать.

«Вот только, - думает Раевский, - что скажет на допросе Мишель? Ведь он на нервах может брякнуть что-нибудь резкое. Тогда конец. Нас запишут в политические преступники. Но если он покажет то же самое, что и я, обвинение рассыплется, как карточный домик. Знать бы, где сейчас Лермантов. Под арестом или на свободе? В любом случае его надо предупредить».

Святослав берет чистый лист бумаги и пишет записку, обращаясь к лермантовскому лакею:

«Андрей Иванович! Передай тихонько эту записку и бумаги Мишелю. Я подал записку министру. Надобно, чтобы он отвечал согласно с ней, и тогда дело кончится ничем. А если он станет говорить иначе, то может быть хуже. Если сам не сможешь завтра же по утру передать, то через Афанасия Алексеевича. И потом непременно сжечь ее».

Афанасий Алексеевич Столыпин – брат бабушки Мишеля и его опекун, саратовский губернский предводитель дворянства, человек известный и влиятельный. Если Лермантов уже арестован, без помощи Афанасия Алексеевича не обойтись.

Раевский прикладывает к записке черновик своей объяснительной, все сворачивает чистой стороной наружу, а сверху пишет адрес:

«Против 3 Адмиралтейской части, в доме княгини Шаховской. Андрею Иванову».

С пакетом в руке Святослав подходит к двери и стучит. Лязгает тяжелый засов. Дверь на четверть приоткрывается. В проем просовывается курносая физиономия караульного.

- Чего надо?

- Сможешь передать? – шепотом просит Раевский. - Адрес написан.

- Рупь дадите?

Раевский роется в карманах.

- Держи.

Солдат берет пакет и захлопывает дверь. Он доволен. На рубль можно четыре литра водки купить, или сорок яиц или живую курицу. А пакет по адресу отнести – дело плевое. Садовая – вот она. И до Адмиралтейской части можно за полчаса обернуться.

- Руки покажи! – раздается над самым ухом размечтавшегося солдата.

Это черт принес полковника Кривошипина. Врезав кулаком караульному в челюсть, полковник отбирает и рубль и пакет.

- Что, шпицрутенов захотел?!

- Никак нет, ваше высокоблагородие. Я взял, чтобы вам отдать. Я свою службу знаю.

Кривошипин разворачивает бумагу, читает и довольно ухмыляется. А солдату грозит:

- Впредь у меня – смотри! Если арестанты что передадут – сразу ко мне! А то я тебе и этот рубль припомню.

Полковник покидает гауптвахту, садится в служебную коляску и приказывает сидящему на козлах жандарму:

- Гони!

По Садовой, по Невскому, по Большой Морской он мчится к Главному штабу.

Клейнмихель берет пример с государя императора. На его рабочем столе ничего лишнего нет. Лишь канделябр, часы и письменные принадлежности.

Вдоль стен кабинета – шкафы, перед ними – стулья. На одном из стульев сидит генерал Веймарн.

- Арестованный мною корнет Лермантов, - докладывает Веймарн, - авторство стихов признает, но утверждает, что не распространял свое сочинение. Божится, что был болен и по этой причине из дома не выходил, а стихи показывал лишь одному своему знакомому, назвать которого отказался.

Адъютант впускает полковника Кривошипина.

- Раевский арестован, - докладывает полковник. - Доказательства его вины налицо. И еще. – Полковник кладет на стол перехваченные бумаги. - Полюбуйтесь, ваше превосходительство. Имеет место попытка сговора с целью искажения фактов.

Клейнмихель читает записку Раевского и улыбается в усы.

- Хотели нас одурачить, и сами попались. Теперь им обоим не отвертеться. Но мы должны установить и задержать всех, кто так или иначе причастен к распространению непозволительных стихов. А потому… Кривошипин! Бери жандармов и оправляйся по адресу, указанному в записке. Произведи тщательный обыск. А ты, Петр Федорович, вези корнета Лермантова ко мне. Я сам допрошу этого стихоплета.

7

Аким Шан-Гирей понуро сидит рядом с бабушкой. Он хотел бы ее утешить, но не находит слов. Он и сам еще не понял до конца, что происходит. Лермантов уехал в расположение полка, а Раевский так и не вернулся со службы. И теперь в их квартире жандармы все переворачивают вверх дном. А полковник Кривошипин расхаживает туда-сюда и покрикивает на подчиненных.

- Тщательней ищите! В книгах может быть спрятано.

- Больно много книг. За год не пролистаешь, - ворчит один из жандармов, но замолкает под строгим взглядом начальства.

- Что ты хочешь отыскать? – спрашивает полковника Елизавета Алексеевна. – Христом Богом клянусь: ворованного у нас нет.

- Крамола хуже воровства, - заявляет Кривошипин. – Ваш внук такие стихи сочинил, что сам царь обеспокоился. Плохо вы, сударыня, его воспитали.

- Господи, мой Боже, - причитает Елизавета Алексеевна. – И зачем я только профессора нанимала, чтобы Мишу литературе учил? Вот до чего его эта литература довела… Все из-за Пушкина этого, будь он неладен… Ах, Мишенька, Миша… И как же ты теперь…

Елизавета Алексеевна комкает платок уже мокрый от слез. Аким, желая предложить бабушке свежий платок, сует руку в карман и в ужасе замирает. Его пальцы наткнулись на бумажный листок. Тот самый, с крамольными стихами. Он уже и забыл, что сунул его в карман. Это было, когда уводили Мишеля… потом столько всего… он забыл, а теперь… Боже! Что будет, если найдут?

- Ваше высокоблагородие, пусто, - докладывает жандарм. – А с этими, что делать?

Полковник смотрит на пожилую даму и мальчишку в форме юнкера артиллерийского училища. Сидят на диване, жмутся друг к другу. Ну какие из них революционеры?

Кривошипин подходит к Елизавете Алексеевне и с легким поклоном щелкает каблуками.

- Извините за беспорядок, сударыня. Честь имею. – После чего уходит вместе со своими ищейками, оставив в квартире беспорядок и запах дегтя от начищенных жандармских сапог.

- Ничего, - успокаивает сама себя Елизавета Алексеевна. – Я помилования добьюсь. Все же в этом государстве мы, Столыпины, что-нибудь да значим.

Аким вынимает руку из кармана. На его вспотевшей ладони – сложенный вчетверо тетрадный листок. Сжечь? Ни за что. Но спрятать надо так, чтоб ни одна собака не нашла.

Лермантов поднимается по мраморной лестнице Генерального штаба. Он не может понять, зачем его сюда привезли. Ведь он не отрицает, что написал предъявленные ему стихи на смерть Пушкина и объяснил, что их неверно истолковали.

Он вовсе не хотел оскорбить царя. Наоборот. Он дал своим стихам эпиграф из французской трагедии:

Отмщенье, государь, отмщенье!

Паду к ногам твоим:

Он ждал от царя справедливости, а дождался ареста. Он до сих пор не может поверить, что это не ночной кошмар. Что его действительно привезли на Дворцовую площадь под конвоем как государственного преступника. Может быть, через минуту Андрей разбудит его, и они вместе посмеются над абсурдностью сновидения?

Но пробуждения не происходит. Кошмар продолжается. Лермантова заводят в комнату на верхнем этаже, велят сидеть за столом и ждать.

Стол красного дерева, но весьма обшарпанный. На широкой столешнице - письменные принадлежности и пачка чистой бумаги. Справа, за мутным от пыли окном - Дворцовая площадь. За площадью - Зимний Дворец. Где-то там по анфиладе комнат бродит царь в ожидании доклада по делу о непозволительных стихах. Или у него есть занятия поважнее?

Между Главным штабом и дворцом – ангел на вершине Александровской колонны. В левой руке ангел держит латинский крест, а правую возносит к небесам. Говорят, лицом ангел похож на покойного императора Александра…

Мишель вспоминает, что бабушка никогда не проезжает рядом с гранитным столпом. И ему строго-настрого ездить рядом с колонной запретила. Все боится, что на голову упадет. А ему свалилось на голову совсем другое…

«Бедная бабушка! Она, наверное, с ума сходит. Нужно непременно увидеться с ней. Объяснить. Утешить».

Дверь открывается. В комнату входит генерал. Лермантов встает и приветствует его по всей форме.

Мишель с первого взгляда узнал вошедшего. Это - Петр Андреевич Клейнмихель. Бывший адъютант и верный последователь небезызвестного Военного министра Аракчеева. Того самого, про кого Пушкин писал:

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель.

А про Клейнмихеля говорят, что, дескать, Аракчеев умер, но зубы его остались. Что ж, сейчас станет ясно, насколько остры эти зубы.

- Итак, корнет Лермантов, кому вы показывали свои стихи? – спрашивает Клейнмихель.

- Я уже говорил генералу Веймарну и вам скажу, - отвечает Мишель. – Я написал эти стихи и только я за них в ответе.

- Зря запираетесь, корнет, - настаивает Клейнмихель. – Ваш приятель не сильно пострадает. Мы побеседуем с ним, и отпустим. А вот вы, если продолжите молчать, будете разжалованы в солдаты.

- В солдаты? - Приступ паники охватывает Мишеля. - «Меня в солдаты! Бабушка не переживет…»

- Так кому вы показывали стихи? – напирает на него Клейнмихель. – Назовете имя – останетесь офицером.

Мишель чувствует, как предательский пот стекает за воротник.

«Да кому я только не показывал, - думает он. – Все были в восторге, все переписывали. И Юрьев, и Шан-Гирей, и Раевский… Но Николя и Аким – шалопаи. Могут повести себя неправильно, а значит, серьезно влипнуть. Другое дело Святослав. Он – взрослый, он - опытный чиновник, юрист в конце концов. Он знает законы, он непременно выкрутится…»

Лермантов глотает ком, подступивший к горлу.

- А его точно отпустят? – с робкой надеждой спрашивает он.

Клейнмихель выходит из себя.

- Говорите! Я жду ответа. Иначе – в солдаты без права отставки. Ну?!

Мишель опускает голову и чуть слышно выдавливает из себя:

- Раевский.

Он не поднимает глаз и потому не видит гримасы разочарования на лице Клейнмихеля.

А генерал с трудом удерживается от того, чтобы не выругаться вслух при арестанте. Он столько времени потратил на допрос, а в результате услышал фамилию того, кто и так уже сидит под арестом.

На следующий день Клейнмихель докладывает императору о результатах расследования дела о непозволительных стихах.

Государь выносит высочайшее повеление:

«Лейб-гвардии гусарского полка, корнета Лермантова, за сочинение известных стихов перевести тем же чином в Нижегородский Драгунский полк; а губернского секретаря Раевского, за распространение сих стихов, и в особенности, за намерение тайно доставить сведение корнету Лермантову о сделанном им показании, выдержать под арестом в течение одного месяца, а потом отправить в Олонецкую губернию, для употребления на службу по усмотрению тамошнего гражданского губернатора».

8

На квартиру к Лермантову приходит издатель Андрей Краевский. Сухо здоровается и без предисловий излагает цель своего визита.

- Хочу выпустить специальный номер «Современника» в пользу семейства Пушкина. Можешь что-нибудь предложить для печати? Помню, ты обещал стихи к 25-летию Бородинской битвы…

- Они готовы, - Лермантов достает из ящика стола рукопись стихотворения «Бородино».

Краевский пробегает глазами строки:

Скажи-ка, дядя, ведь не даром

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана

- Пойдет, - кивает Краевский и прячет рукопись в портфель. На автора он даже не смотрит.

- Отчего ты так со мной? – спрашивает Мишель.

- Ты на свободе, а Раевский в Петропавловской крепости. И пострадал он по твоей вине.

- Но меня отпустили только для того, чтобы я мог пошить себе форму драгунского полка. Я фактически под домашним арестом. Со дня на день я отправлюсь на Кавказ.

- Ты на Кавказ, а Святослав - в Олонецкую губернию. Ты хоть знаешь, где это? Ты понимаешь, что такое север? Это тебе не на солнышке под черешней загорать.

- Моя бабушка будет просить за Раевского. И Афанасий Алексеевич тоже…

- Ну да, - презрительно кривится Краевский, – куда ж мы без бабушки.

Краевский щелкает замком портфеля и с портфелем под мышкой не прощаясь уходит.

«Весь мир ополчился против меня», - думает Мишель.

Словно в горячке он бросается к столу, вырывает из тетради чистый лист и пишет:

«Милый мой друг Раевский… Я сначала не говорил про тебя, но потом меня допрашивали от государя: сказали, что тебе ничего не будет и что если я запрусь, то меня в солдаты... Я вспомнил бабушку... и не смог. Я тебя принес в жертву ей... Что во мне происходило в эту минуту, не могу сказать, - но я уверен, что ты меня понимаешь и прощаешь и находишь еще достойным своей дружбы... Кто б мог ожидать!.. Я к тебе заеду непременно. Сожги эту записку. Твой М. L.»

Лермантов вручает записку Андрею, дает денег на извозчика и велит как можно быстрей мчаться в крепость.

Потом ходит по комнате, не в силах найти себе места. Как жить и что делать, если Раевский его не простит? Тогда уж, действительно, лучше в солдаты. Убьют – не жалко. Ведь это тоже не жизнь.

В прихожей – шаги и покашливание Андрея. Мишель бросается ему навстречу:

- Есть ответ? Скажи, не томи.

Андрей протягивает хозяину записку из Петропавловской крепости. Мишель торопливо разворачивает. Читает. Один раз, второй. Прижимает записку к губам, целует. Неужели это правда, и жизнь еще не кончена? Святослав по-прежнему считает его другом и в своих несчастьях не обвиняет.

Как ни упрашивал Лермантов портного не торопиться, новая форма готова. В шароварах, в куртке, подпоясанной кушаком, и в барашковом кивере с козырьком Мишель едет в Царское село, чтобы проститься с бывшими однополчанами.

Гусары смеются, глядя на его новое обмундирование. Лермантов ставит товарищам ящик шампанского и объявляет:

- Еду за лаврами!

Но сначала, еще до попойки, он идет к полковнику Соломирскому.

- И какого лешего вы вздумали писать стихи? – налетает на бывшего подчиненного Соломирский. – Пусть стихи поэты пишут, а вы, корнет Лермантов, должны были заниматься своим взводом и строевой подготовкой. Я вам тысячу раз это говорил. Да что теперь…

Полковник машет рукой, выражая жестом полную безнадежность. Мишель улыбается.

- Все в порядке, ваше высокоблагородие. Я давно хотел поехать на Кавказ. На восток. В стану чудес. «Великие имена делаются на востоке». Так говорил Наполеон. А он кое-что понимал в величии.

- Шутить изволите, - ворчит Соломирский. – А ведь мне из-за вас выговор объявили. Что ж, желаю удачи на новом месте. Надеюсь, глядя на вас, нижегородцы составят не самое худшее мнение о наших гусарах.

- Я тоже надеюсь, - браво отвечает Мишель и подмигивает бывшему командиру. – Еду за лаврами!

Мишель изо всех сил хорохорится перед однополчанами, но в его словах не только бахвальство Он, действительно, полюбил Кавказ с детства. Он, действительно, хочет отличиться в бою. Заслужить прощение царя, а главное, доказать себе, Краевскому и всему миру, что он – не трус и вовсе своей жизнью не дорожит.

9

Целый месяц Святослав Раевский отсидел в Петропавловской крепости, а пятого апреля расписался в получении подорожной и прогонных на три лошади с обязательством в тот же день выехать в Петрозаводск.

- По Неве поедем, - говорит ямщик.

Раевский с сомнением смотрит на рыхлый потемневший лед

– Я слышал, у Шлиссельбурга Нева пошла…

Ямщик отмахивается рукавицей.

- Брехня! Глянь, сколько саней перед нами едут. А мы что, хуже других?

Ямщики упорно гонят лошадей по вздувшемуся льду Невы. Торопятся успеть, пока река не вскрылась. Надеются на Бога и на русский авось. По дорогам, где снег перемешался с грязью, тащиться придется гораздо дольше.

- Ты – ямщик, тебе и вожжи в руки, - говорит Раевский, залезает в кибитку и закрывает кожаный фартук, отделяющий его от возницы.

Полозья саней шуршат по вздувшейся Неве. Святослав лежит во тьме кибитки, пытаясь вздремнуть. Но горькие мысли настойчиво лезут в голову.

Как же так получилось, что он, честный государственный служащий, радеющий о благе Отечества, отсидел в Петропавловке и отправляется в ссылку, а казнокрады тем временем благоденствуют? Клейнмихель посадит на его место очередного послушного исполнителя. Будет давать подряды на строительство дорог своим родственникам. Заключать договора на выгодных лично ему, Клейнмихелю, условиях. Морить рабочих непосильным трудом…

А царь Клейнмихеля за это наградит. Будет считать его своей правой рукой, а Раевского и Лермантова – бунтовщиками…

«К черту, к черту мысли, - ругает себя Раевский. – Надо меньше думать. А сейчас, в дороге, хотя бы немного поспать, чтобы в более-менее приличном виде предстать перед Олонецким губернатором».

Раевский просыпается от криков. Снаружи – матерная брань, ржание коней и плеск воды. Раевский приоткрывает фартук и отшатывается назад. Ледяная вода устремляется внутрь кибитки.

Святослав бросается навстречу потоку. Он по горло в воде, его ноги не касаются дна. За его спиной кибитка со всеми пожитками уходит под воду. А впереди ошалелые лошади барахтаются в полынье. На краю льда суетятся извозчики, пытаются спасти лошадей.

Раевский кричит, зовет на помощь. Ямщики на него внимания не обращают. Оно и понятно. За лошадей отвечать придется. Лошади денег стоят. А на тонущего барина лучше не смотреть, чтобы совесть потом не мучила.

Святослав пытается нащупать ногами хоть что-то твердое – дно, или лед, или край затонувшей кибитки - но его ноги беспомощно сучат в толще воды, а намокшая шуба становится непосильно тяжелой.

Отчаянным движением Раевский изворачивается и сбрасывает с себя шубу. Проплывает сажени три и всей грудью наваливается на край большого льда. Ползет вперед, сдирая пальцы в кровь, и уже ложится на лед животом, но подтаявшая льдина трещит под ним, и Святослав с головой уходит под воду.

Ему удается вынырнуть и снова схватиться за льдину. Но сил забраться на лед уже не осталось. На помощь звать бесполезно. Да и всякий, кто протянет ему руку, скорее всего уйдет на дно вместе с ним.

«Мне конец. Как глупо! Как нелепо!», - со всей ясностью понимает Раевский.

И вдруг слышит:

- Держись, барин! Я за вожжами! Щас принесу!

Шагах в пяти от полыньи стоит и смотрит на него незнакомый крестьянин, похоже, из местных.

- Поздно, - посиневшими губами выдыхает Святослав и уходит с головой под воду. От его дыхания на поверхность поднимаются пузыри. И лишь сведенные пальцы его все еще цепляются за край льдины.

Олочанин осеняет себя крестом.

- Эх! Была не была! - скидывает тулуп, ложится на пузо, ползет к воде и крепко хватает утопающего барина за запястья.

Раевский приходит в себя в трактире у горячей печи. Он не сразу вспоминает, что с ним случилось.

Постепенно в его сознании всплывают вздувшаяся Нева, тонущая кибитка, обжигающе холодная вода, треск льда и отчаянное лицо мужика, ползущего к краю льдины.

- Где крестьянин, что спас меня? – спрашивает Раевский.

Трактирщик пожимает плечами.

- Уехал.

- Кто он? Откуда?

- А бес его знает.

- Да что ж он так, - досадует Раевский. – Я бы ему заплатил. Сейчас у меня ничего нет, но пришлют… Да вот хотя бы кольцо у меня на пальце…

- Кольцо можешь мне отдать за стол и кров, - говорит трактирщик. – А за спасение свое Бога благодари.

«Я разыщу его, - дает себе клятву Раевский. – Он ради незнакомца жизнью рисковал. И ничего за это не попросил. А у самого, небось, семья, дети. Простой мужик, а какое благородство! Я непременно должен его найти».

Поздним вечером Раевский подъезжает к Петрозаводску. Верх кибитки откинут. Ссыльный вглядывается в темноту. В этом краю предстоит ему жить в ближайшие годы.

Слева – стеной стоит мрачный еловый лес. Справа – плещутся черные воды Онежского озера. И небо - огромное, темное - над головой. И вдруг небо над озером начинает играть всеми оттенками зеленого: от таинственного изумруда до светлого хризолита. Святослав, как в детстве, открывает от изумления рот. Ему кажется, что он попал в заколдованный мир, в заповедное потустороннее царство.

- Красота-то какая! – вырывается у него вслух.

Карел-извозчик оборачивается и поясняет:

- Это зеленая лисица трется шерстью о скалы.

«Какой образ, - поражается Раевский. - Невероятный край и невероятный народ».

Он плотнее кутается в подаренный трактирщиком тулуп. Его еще немного лихорадит после купания в полынье.

Сонный городок ступенями поднимается от озера в гору. Фонарей на улицах нет. Кое-где сквозь оконные занавески пробивается свет свечей, но он ничто по сравнению с пронзительно-зелеными сполохами на небе.

Кибитка останавливается на круглой площади.

- Тута губернатор и живет и принимает, - поясняет извозчик. – Вон те окна - его фатера. Так что барин выгружайся, приехали.

Раевский разглядывает полукруглые двухэтажные строения, образующие площадь. В отличие от остального деревянного города, они каменные и с претензией на классический стиль: перед каждым входом колоннада с треугольным фронтоном. В одном здании окна темные – там, очевидно, государственные службы. Рабочий день давно закончился, все разошлись. В другом – сквозь гардины видны хрустальные люстры со множеством горящих свечей. Здесь резиденция губернатора. Раевский идет к нему.

Олонецкий губернатор Андрей Васильевич Дашков начинал службу в конной артиллерии. Сражался и со шведами, и с Наполеоном. Под Лейпцигом был контужен в грудь осколком гранаты. Из-за полученных ран вышел в отставку в чине полковника, а затем поступил на статскую службу чиновником особых поручений при Министерстве финансов. Занимал должность вице-губернатора Херсонской, а затем своей родной, Рязанской губернии.

Весной 1836 года в возрасте сорока шести лет Дашков получил чин статского советника и пост губернатора Олонецкой губернии.

Раевского Андрей Васильевич встречает с искренней радостью. Проводит в личный кабинет. Угощает коньяком и сигарой. Еще бы! За год своего пребывания в Петрозаводске Дашков успел почувствовать острую нехватку кадров.

- Наш город невелик, - объясняет ссыльному губернатор. - Жителей всего пять тысяч человек, и треть из них – рабочие оружейного завода. Местных дворян, представьте себе, в принципе не существует. Чиновники – те еще грамотеи. Так что вы, Святослав Афанасьевич, с вашим университетским образованием и послужным списком – для меня настоящий клад. Будете моим чиновником по особым поручениям.

- Благодарю за доверие, - отвечает Святослав. – Но мне надо где-то остановится. Я не знаю города. К тому же по дороге со мной случилась некоторая неприятность… Я написал домой, чтобы прислали денег, но все мои вещи…

- Мне об этом доложили, - говорит Дашков. – Происшествие скверное. А все из-за разгильдяйства наших ямщиков. К ним будут приняты меры.

- Я хотел бы разыскать крестьянина, что меня спас, - говорит Раевский.

- Отыщем, - обещает губернатор. – А вам велю я выдать жалованье вперед и определю на квартиру. Завтра, так и быть, отдохните и осмотритесь. А послезавтра приступайте к работе.

[1] Толстые пахитосы в маисовой соломе, сорт коротких сигар

ГЛАВА 8. Живем, как Бог послал

1

Петербург. Весна 1837 года.

Солнце светит совершенно по-летнему. Катрин Сушкова раскрывает над головой кружевной зонтик. В открытой коляске она едет по Дворцовой набережной. Рядом с ней ее кузен Дмитрий.

Дмитрию Сушкову двадцать и с местом службы он еще не определился. В жизни у него две страсти – поэзия и лошади. Он болтает без умолку, размахивает руками и декламирует свои стихи.

- Редактор обещал напечатать мой «Новгород» в следующем номере, - с гордостью объявляет Дмитрий и поворачивается к кузине, но видит лишь страусовые перья, свисающие с ее модной шляпки.

- Да ты совсем не слушаешь меня! – обижается Дмитрий.

- Прекрасные стихи. Ты молодец, - не поворачивая головы отвечает Катрин

Ее взгляд прикован к стрелке Васильевского острова. Там причаливает трехмачтовый океанский фрегат. У Биржи суетятся люди. Может быть, Александр Хвостов среди них? Когда же он вернется из своей проклятой Америки? А вдруг вернется не один? Вдруг привезет молодую жену?

В последнее время Катрин все чаще думает о Хвостове.

Конечно, Александр далеко не красавец. Причем некрасив он не так, как Лермантов, чья внешность отдает какой-то чертовщиной. Наружность Хвостова, напротив, самая заурядная. В театре такими изображают лакеев и деревенских простаков.

И все же еще тогда, в восемнадцать лет, когда кавалеры буквально проходу ей не давали, Катрин больше всего нравилось танцевать с Хвостовым. И болтать обо всем на свете в перерывах между фигурами. Она была уже готова сказать ему «Да», но появился красавец Пестель с блестящими эполетами… А потом Хвостов уехал в Персию, потом в Америку… Не могла же она все эти годы ждать его, сидя в одиночестве у окна. И что в результате она имеет в свои двадцать пять лет?

Ее глаза не потускнели, волосы не поредели, а в одежде она нашла свой стиль. И сегодня в новой шляпке, приобретенной за бешенные деньги в магазине мадам Сиклер, она выглядит безупречно.

Любой, кто может судить объективно, а не так, как несносный Лермантов, признает, что сейчас она гораздо интересней, чем в пору первой юности. Стыдно вспомнить, как она краснела, глупо хихикала и терялась, не зная, что сказать в ответ. Теперь же она может поддержать беседу на любую тему. По своему желанию быть романтичной или ироничной, привлечь или оттолкнуть, уязвить или подать надежду.

И все же в прошедшем сезоне она танцевала не часто, а бывало, что и весь вечер просиживала у стены. Желающие жениться приглашали дебютанток, желающие развлечься – замужних. Она – ни то, ни другое. И в этом ее беда.

Коляска останавливается у парадного подъезда, над которым каменные атланты держат огражденный чугунным кружевом балкон.

Дверь открывает величественный лакей в ливрее, почти сплошь расшитой золотыми галунами. Дмитрий сдает кузину с рук на руки лакею и обещает заехать за ней через пару часов, а извозчику велит мчаться в манеж, где его ждет недавно купленная и еще не объезженная лошадь.

Лакей принимает у гостьи кружевной зонтик.

- Графиня ждет вас в своем кабинете, мадемуазель.

- Спасибо. Я найду дорогу сама, - говорит Катрин и идет в будуар своей кузины, графини Евдокии Ростопчиной.

Проходя по анфиладе комнат, Катрин не перестает восхищаться богатством и изысканностью обстановки дома Ростопчиных.

Мебель красного дерева изготовлена лучшими мастерами Европы и Петербурга. На столиках и в шкафчиках – старинный фарфор. В простенках - мраморные статуи. Не копии, а самые настоящие, дошедшие до нас с античных времен. Самая большая из них – девушка, удящая рыбу – ростом с Катрин.

На фоне штофных обоев мерцают пятна живописных полотен: пышные обнаженные тела, средиземноморские руины, рыбы с мертвыми глазами, столь же мертвые фазаны в красно-зелено-золотых перьях, прозрачный виноград и ярко-желтые наполовину очищенные лимоны.

Над мраморным камином – зеркало до потолка. По обе стороны от зеркала - портреты пышно разодетых дам в полный рост. Их неестественно бледные лица обрамлены огромными кружевными воротниками. Надписи внизу на рамах гласят, что это Анна Австрийская и Мария Медичи.

Катрин останавливается перед зеркалом и поправляет локоны, свисающие до плеч из-под украшенной перьями шляпки. Анна и Мария критически смотрят на нее с портретов.

«Может, Додо права? - думает Катрин. – И замуж, действительно, надо было выходить по расчету?»

Вопреки разработанной теории, первые годы замужества принесли Додо сплошное разочарование. Она вышла замуж за человека, которого не любила, чтобы избавиться от родительской опеки и жить так, как она того желает. А желала она общаться с интересными людьми, заниматься литературой и стать вровень с лучшими писателями и поэтами России.

Вместо этого она очутилась в селе под Воронежем. Все потому, что ее сумасбродный муж спускал деньги направо и налево. Свекровь свихнулась на католичестве. Сына и невестку называла еретиками. Вот и пришлось молодым супругам бежать из Москвы.

В сельской глуши Додо кусала локти с досады. Ей казалось, что она похоронена заживо, что долго она здесь не протянет.

Ее супруг страданий жены не замечал. Он был всецело поглощен конным заводом, а серого жеребца по кличке Анубис обожал так, как ни одну женщину на свете. Жеребец, и правда, выигрывал одну скачку за другой, принося хозяину немалые деньги. Но что с того, если приходится жить в глуши вдали от балов и просвещенного общества?

Второй страстью Андрея после лошадей были книги. Возвращаясь с конезавода, он запирался в библиотеке. Обнаружил архив покойного отца и потихоньку его разбирал.

Отец Андрея, Федор Васильевич Ростопчин, начинал карьеру еще во времена Екатерины Великой. Под началом Суворова участвовал в штурме Очакова и битве при Рымнике.

Императрица считала камер-юнкера Ростопчина человеком непредсказуемым, называла не иначе, как «сумасшедшим Федькой» и отправила к «малому двору», чтобы только не видеть подле себя.

К «малому двору» Федор Васильевич пришелся как нельзя кстати. Он стал близким сподвижником Павла Петровича, когда тот был еще великим князем, а во времена царствования Павла, взлетел до небес. Руководил коллегией иностранных дел, был награжден высшими орденами империи и получил графский титул, передаваемый по наследству.

После переворота и убийства Павла пришедший к власти Александр отправил Ростопчина в отставку.

Федор Васильевич удалился в свое подмосковное имение и от нечего делать занялся литературой. Писал, главным образом, сатирические комедии. Ругал вошедшие в моду французские нравы и противопоставлял им исконные русские добродетели.

Возможно, именно его антифранцузские памфлеты стали причиной того, что в 1812 году император Александр неожиданно вытащил опального графа из деревни и назначил его военным губернатором Москвы. Ростопчин получил хорошую должность, но в плохое время. На его плечи легла вся тяжесть подготовки первопрестольной к сдаче Наполеону.

Москва сгорела. Обвинили Ростопчина. Федор Васильевич то отрицал свое участие в поджоге, то представлял себя героем, готовым идти на жертвы назло врагу. Истина так и осталась загадкой. Ростопчин снова попал в опалу. Ушел в отставку и уехал за границу.

Всю жизнь Федор Васильевич собирал картины, скульптуры и книги. Покидая Москву перед сдачей города Наполеону, он сознательно ничего ценного с собой не взял. Подмосковную усадьбу спалил, а крестьян распустил, чтобы французам ничего не досталось.

Тем не менее, Федор Ростопчин ухитрился оставить своему сыну Андрею без малого триста картин западноевропейских и русских мастеров, скульптуру, мозаику, богатейшую библиотеку и немалый архив, в котором наряду с черновиками сатирических комедий попадались важные исторические документы.

Андрей Ростопчин не сразу понял, что держит в руках. Среди бумаг отца он обнаружил рескрипт о заточении императрицы Марии Федоровны в Соловецкий монастырь и о признании незаконными ее сыновей Михаила и Николая. Разумеется, исполнен документ не был. Это всего лишь проект. Но вряд ли император Николай Павлович обрадуется, если об этом рескрипте станет известно широкой публике. Андрей показал документ жене. Додо сразу сообразила, что делать.

- Это наш пропуск в Петербург, - сказала она. – Отдай рескрипт государю и воспользуйся его ответной благодарностью.

Евдокия и Андрей Ростопчины переехали в Петербург и поселились в доме на Дворцовой набережной. Император им благоволил. Столичный свет, заметив это, принял благосклонно.

Додо наконец-то жила той жизнью, о которой всегда мечтала. В ее салоне собиралось высшее интеллектуальное общество столицы, а сама она была принята в салоне Карамзиных и даже в салоне Соллогуба, куда прежде дамы не допускались. Для Ростопчиной сделали исключение. Ее посчитали особенной. Ведь она не просто дама, а еще и признанный поэт. Ее стихи публикуются в журналах и вызывают восхищение не только рядовых любителей поэзии, но и самых строгих и именитых критиков.

Графине Ростопчиной не хватает лишь одного – любви. Она еще не встретила мужчину, способного стать ее новым талисманом.

- Рада видеть тебя, Катиш! – сидящая на кушетке Додо откладывает в одну сторону – лорнет, в другую - свежий номер «Современника», чтением которого развлекала себя до прихода кузины. - Ты приехала одна?

- Меня привез твой брат. Он всю дорогу читал мне свои стихи.

- Дмитрий – не худшая компания, - улыбается Додо. - И стихи его про Новгород не так уж плохи.

- Да, - Катрин садится в кресло напротив кузины. - Иногда мне кажется, что все Сушковы – поэты, одна я – бездарность.

- Не наговаривай! У тебя другие таланты. Ты – красавица. Это уже немало.

- Что толку? – надувает губки Катрин. - Я до сих пор не замужем.

- А я замужем, и что? – вскидывается задетая за живое графиня Ростопчина. – Мой муж проиграл кучу денег, а я по его милости скоро стану толстой, как колобок, и не смогу танцевать.

- Ты ждешь ребенка? – догадывается Катрин.

- Да, - обреченно подтверждает Додо. – Наконец-то моя свекровь перестанет меня упрекать.

Не желая обсуждать свою беременность, Додо встает, идет к изящному, как и вся мебель в доме, бюро и откидывает крышку, украшенную итальянским пейзажем.

Катрин внимательно разглядывает наряд кузины. Сразу видно, что платье из Парижа и очень дорогое. Она себе такое позволить не может.

- Какие странные у тебя рукава, - замечает Катрин. – Как будто съехали с плеч на локти.

Додо смеется.

- В Париже нынче с пышными плечами не ходят. Во всяком случае, днем. Вместе с платьем мне привезли последний модный журнал. На всех картинках рукава узкие в плечах и широкие ниже локтей, а на запястьях собираются на манжетки. Я дам тебе журнал, покажешь своей модистке. Она сошьет тебе платье не хуже, чем у меня. Но сначала посмотри вот это.

Додо достает из ящичка бюро толстую тетрадь.

- Взгляни, Катиш. Это гораздо ценнее, чем новое платье.

- Тетрадь? – удивляется Катрин.

- Тетрадь Пушкина! – Додо благоговейно проводит ладонью по кожаному переплету. – Поэт приготовил эту тетрадь для своих стихов, но заполнить так и не успел. И Жуковский прислал его тетрадь мне! Понимаешь, мне! Женщине, слабой, неопытной. Он считает, что я достойна заменить безвременно погибшего поэта. Представляешь, какая это честь?

- Я рада за тебя, - говорит Катрин, хотя парижское платье произвело на нее гораздо большее впечатление.

- А ты знаешь, - говорит Додо, - ведь Пушкин обедал у нас накануне дуэли. Он несколько раз вставал и выходил из-за стола. Я тогда не придала этому значения. Уже потом мой муж мне рассказал, что Александр Сергеевич ходил на кухню и мочил голову холодной водой. Так голова у него горела. А я, глупая, ничего не заметила. Ах, если бы можно было заранее знать…

- И что бы ты сделала?

- Не знаю. Заперла Пушкина у себя в доме и не выпустила. Не знаю… Но что-нибудь бы придумала непременно!

Графиня со слезами на глазах целует обложку заветной тетради, прячет ее в ящик и запирает на ключ. Заполнять страницы тетради Пушкина своими стихами она пока еще не готова.

Додо опускает крышку бюро и поворачивается к кузине.

- А ты читала, что написал на смерть Пушкина твой Лермантов?

Катрин снова дуется.

- Ничуть он не мой.

- А те шестнадцать строк из-за которых его сослали? Читала? Могу тебе показать. И вот мое мнение: Лермантов пострадал ни за что.

- А я считаю, так ему и надо.

- О-о-о! – понимающе тянет Додо. - До сих пор по нему страдаешь?

- Вот еще! Да кто такой этот Лермантов?

- Он интересный человек.

- Ты его не знаешь.

- А вот знаю! – Додо с загадочной улыбкой возвращается на козетку и в ответ на вопросительный взгляд кузины поясняет:

- Детьми мы с Лермантовым вместе учились танцам у Йогеля. Я, конечно, на него ноль внимания, фунт презрения. Ведь пятнадцатилетние девушки не заглядываются на двенадцатилетних мальчиков. Но запомнила. Он как-то выделялся из толпы воспитанников Благородного пансиона.

- Косолапостью?- хихикает Катрин.

Додо отвечает серьезно.

- Взглядом. У него совершенно необыкновенные глаза. Да кому я говорю? Ты лучше меня знаешь. Так вот. Когда мой «Талисман» появился в печати, Мишель подарил мне стихи:

Умеешь ты сердца тревожить,

Толпу очей остановить,

Улыбкой гордой уничтожить,

Улыбкой нежной оживить…

Катрин морщится.

- Дурацкий стишок. У меня в сундуке таких дюжина. Давно хочу сказать горничной, чтобы сожгла, да все забываю.

- Он был молод и лишь пробовал перо, - соглашается Додо. – Но теперь… – Графиня берет в руки номер «Современника». – Ты читала его «Бородино»?

- Хватит о Лермантове, - обрывает кузину Катрин. – Ты обещала мне модный журнал. Кстати… Ты ничего не сказала. Как тебе моя новая шляпка?

2

Лермантов, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами переводит дух после крутого подъема. Что за воздух в горах! Хандра – к черту! Мишель полной грудью вдыхает разреженный горный воздух и садится на камень, но только затем, чтобы зарисовать увиденное и отдохнуть перед новым подъемом.

Его рука быстрыми движениями наносит на бумагу контуры нерукотворных каменных изваяний. Он зарисовывает башню времен царицы Тамары и базилику, в десятом веке воздвигнутую христианами на отроге горы Сиони, и Терек, что внизу, в ущелье, львицей прыгает по камням.

Закончив рисунок, Лермантов продолжает путь к вершине. И вот он уже среди вечных снегов и чуть не половина Грузии, как на блюдечке, лежит под его ногами.

«Ничего не надо в эту минуту, - думает Мишель, - так сидел бы да смотрел целую жизнь».

В военной экспедиции ему пока участвовать не довелось. Зато он изъездил, то на перекладных, то верхом, всю линию от Кизляра до Тамани. Ночевал в чистом поле, засыпал под крики шакалов, ел чурек, пил кахетинское, отстреливался от банды лезгин, начал учить татарский язык и подумывает о том, не посетить ли Мекку.

Царь с Бенкендорфом не догадываются о том, что ссылка обернулась для Лермантова подарком. Он оказался в том самом месте, что с детства притягивало его, как магнит. Он чувствует себя свободней, чем в Петербурге. Впечатления переполняют его до краев, выливаются на бумагу и рисунками и стихами.

Он был бы счастлив, если бы не осознание вины перед бабушкой и Святославом Раевским.

Поздно вечером Раевский возвращается из Повенецкого уезда. Он выполнял поручение губернатора: выявлял староверов.

На этой северной окраине империи, лесистой и малолюдной, сразу после раскола стали возникать скиты приверженцев старого обряда. К девятнадцатому столетию скиты разогнали, но тайных раскольников в Олонецкой губернии немало. Особенно, среди богатых купцов. Правительство на них смотрит сквозь пальцы, но тех, кто открыто соблазняет других в раскол, преследует беспощадно.

Несмотря на поздний час, рабочий день Раевского еще не закончен.

Святослав снимает сюртук и садится за письменный стол у окна. Белые ночи в Петрозаводске длиннее, чем в Петербурге, и при свете зависшего над горизонтом солнца его перо почти без остановок летит по бумаге.

«Изучение и описание каждой страны, - пишет Раевский, - составляет непременную обязанность образованных ее туземцев, и как благородно участвовать в этом подвиге!»

Раевский перечитывает написанное, вносит несколько исправлений и остается доволен. Завтра эта статья будет опубликована в приложении к газете «Олонецкие губернские ведомости».

По счастливой случайности именно в год появления Раевского в Петрозаводске власти приняли решение иметь свой печатный орган. Губернатор Дашков, недолго думая, назначил редактором газеты своего чиновника по особым поручениям. Раевский с энтузиазмом взялся за дело.

Впрочем, скоро Святослав заскучал, публикуя из номера в номер распоряжения губернатора, сведения о пойманных беглых крепостных и о продаже сочинений Пушкина со скидкой. Но он быстро нашел способ вдохнуть жизнь в официальное издание. Он испросил у губернатора позволения прибавить к газете приложение, содержащее познавательные и развлекательные материалы. Дашков пожал плечами: «Почему бы и нет». А поскольку других писателей в Петрозаводске не наблюдается, все материалы для приложения Раевский сочиняет сам.

Он уже опубликовал статьи о Петре I и серебряной чаше, о простонародной литературе, о русских народных песнях и еще много всякой всячины, интересной в первую очередь ему самому.

«Как уединенна и дика жизнь здешнего крестьянина, - пишет Раевский, - и как он любит, ищет этого уединения и соединенных с ним раздолья и беспечности!»

Святослав откладывает перо и трет ладонью плечо. Боль в суставах часто становится невыносимой. А еще этот кашель, что мучает, особенно по ночам. Месячное пребывание в Петропавловской крепости и купание в невской ледяной воде не прошли бесследно.

«Надо снова поехать в Дворцы на марциальные воды, - думает Раевский. - Завтра попрошусь у губернатора. Дашков понимает мое состояние, отпустит».

Село Дворцы расположено в пятидесяти верстах к северо-западу от Петрозаводска. Там среди болот бьет незамерзающий родник. Лечебные свойства его воды обнаружили еще при Петре I.

По приказу Петра возле источника построили церковь, гостиницу и конный манеж. Поселку дали звучное имя «Дворцы». Сам Петр четыре раза приезжал сюда поправлять здоровье.

Но с тех пор, как командующий Кавказской линией генерал Морков открыл кисловодский нарзан, олонецкая водолечебница пришла в запустение. Коронованные особы и прочая аристократия здесь больше не появляются. Хотя источник не иссяк, и свойства его нисколько не изменились.

Раевский уже не раз ездил во Дворцы. Но минеральные ванны дают лишь временное улучшение. Врачи в один голос советуют ему сменить климат. Да он и сам чувствует, что его организму катастрофически не хватает солнца. Вот только права покидать Олонецкую губернию без высочайшего позволения он не имеет.

Наступив на горло собственной гордости, Раевский берет чистый лист бумаги и пишет прошение на имя Клейнмихеля. Просит отпуск для лечения на Кавказе. И надеется, что не сляжет совсем, прежде чем получит ответ.

3

Евдокия Ростопчина входит в красную гостиную дома Карамзиных. Наконец-то беременность и роды позади. Ее дочка в руках заботливых кормилиц и нянек. А сама графиня возвращается к жизни. К той жизни, что требует ее душа. С балами, роскошью, интересными людьми и разговорами о предметах возвышенных и утонченных.

Салон Карамзиных выделяется среди петербургских салонов. Его правила заложены еще при жизни Николая Михайловича Карамзина, известного историка и писателя.

Приходить можно в любой вечер без приглашения. Держаться следует просто. Говорить только по-русски. Пьют в салоне Карамзиных только чай и никогда не играют в карты. Эти условия привлекают людей с умом и талантом. Большинство из них имеет то или иное отношение к русской литературе.

После смерти историка в 1826 году хозяйкой салона стала его вдова, Екатерина Андреевна.

Екатерина - вторая жена Николая Михайловича. Она прожила с ним в браке двадцать два года, родила девятерых детей и воспитала дочь мужа от первого брака. При жизни супруга Екатерина по мере сил помогала ему в работе, а после его кончины участвовала в завершении и издании последнего, двенадцатого, тома «Истории государства Российского».

Додо садится в одно из соломенных кресел, расставленных для гостей.

Софи, старшая дочь Карамзина, разливает чай из пузатого самовара. Рядом с самоваром на блюде - тонкие тартинки из хлеба с маслом. Другого угощения не предлагается. В этом доме гости собираются не для застолья.

Близорукая Додо сквозь лорнет оглядывает присутствующих. Улыбается знакомым. Как приятно встретить их после долгого перерыва! Но вот новое лицо. Додо задерживает на нем свой лорнет. Молодой светло-русый офицер с ясными серо-зелеными глазами. Симпатичный. И явно не глуп.

Он в свою очередь замечает внимание графини, встает и подходит к ней. Софи представляет его как своего брата Андрея Николаевича Карамзина.

Андрэ галантно целует руку графини.

- Как странно, - говорит Додо, - я часто бывала в этом доме, но раньше вас не встречала.

- Я учился в Дерптском университете, а потом некоторое время провел за границей, - поясняет Андрэ.

- Поправлял здоровье после учебы, - вставляет Софи.

- Да, - усмехается Андре. – Так обычно говорят все, кто развлекается в Баден-Бадене.

Андрэ подвигает свое кресло поближе к Додо. Разговор в гостиной естественным образом заходит о Пушкине. Слишком свежа еще рана, нанесенная его гибелью русскому обществу. А большинство присутствующих были лично знакомы с поэтом.

- До сих пор, как закрою глаза, вижу его лицо, - вздыхает Екатерина Андреевна. – Бледное, уже тронутое смертью, и такая тоска во взгляде… Я не ожидала, но он позвал меня перед кончиной. Я пришла, а он лежит и этот взгляд… Я села у его постели, перекрестила его, приложила руку к его щеке… а он взял мою руку и поцеловал. Тихонько так, едва коснувшись губами… Потом махнул, чтобы я уходила. И я ушла, чтоб только не разрыдаться при нем…

- Милый, светлый Пушкин! - восклицает Андрэ Карамзин. - До сих пор не могу представить, что он не с нами. А ведь два года назад Пушкин тоже хотел стреляться. И тоже из-за своей жены. В тот раз - с Соллогубом.

- Вот как? – удивляется Додо. – Я слышала, что у Пушкина было немало дуэлей, но Владимир Соллогуб и Натали? Аbsurde!

- Владимир всего лишь перекинулся парой слов с Натали, - объясняет Андрэ. – Все было совершенно невинно, но Пушкин посчитал фривольностью. Последовал вызов. Владимир обратился ко мне. Мы с ним неплохо знакомы, вместе учились в Дерпте. Вот он и попросил меня быть посредником, а сам по службе уехал в Тверь. Я передал Пушкину, что Соллогуб в Твери и там готов стреляться. Разумеется, Пушкин в Тверь ехать не захотел. На то и был расчет. Дело закончилось.

- Пушкин вел себя непростительно глупо, – с чувством произносит Софи. -Он, словно тигр, всякий раз скрежетал зубами, когда говорил о своих семейных делах. А говорил он, смею заметить, весьма охотно. И при этом несомненно присочинял. Фантазия писателя брала верх над его рассудком. В то же время Дантес вел себя с совершеннейшим тактом. И, что хотите думайте, но мне Дантеса жаль.

Софи откидывается на спинку плетеного кресла и с вызовом смотрит на окружающих.

«Слава Богу, мой Ростопчин, хоть и полный идиот, из ревности стреляться не станет», - думает Додо, искоса поглядывая на выразительный профиль сидящего рядом офицера.

- А я ведь встречал Дантеса в Баден-Бадене, - неожиданно сообщает Андрэ.

- Надо же! – восклицает Софи. - И как он? Страдает?

- Мы встретились вечером на гулянии. Дантес шел под руку со своей женой. Они узнали меня, но поклониться не решились. Тогда я первый к ним подошел. Вы бы видели, как обрадовался Дантес! Он буквально бросился ко мне и протянул мне руку.

- И вы пожали руку убийце Пушкина?! – восклицает Додо, и ее расширенные от удивления карие глаза встречаются с серо-зелеными глазами Андрея.

- Тем же вечером - продолжает Андрэ, не отрывая взгляда от своей новой знакомой, - Дантес уже один, без жены, подкараулил меня в аллее. Он изложил мне свою версию событий. Клялся в совершенной невиновности. И я не знал, что делать. Русское чувство боролось у меня с жалостью и каким-то внутренним голосом, говорящим в пользу Дантеса…

Додо смотрит в глаза рассказчика ловит каждое его слово, но мысли ее далеки от Пушкина и Дантеса. Отныне ее мысли, ее чувства, все ее существо принадлежит Андрею Карамзину. «Как умен и благороден этот человек, - думает она, - как упоителен его взгляд, как волнующе звучит его голос».

Андрэ, как бы случайно, касается ее руки. Голова графини идет кругом…

Поздним вечером, вернувшись в свой будуар, она подходит к бюро, достает из ящика тетрадь Пушкина и открывает на чистой странице. Она пишет:

И больно, и сладко,

Когда, при начале любви,

То сердце забьется украдкой,

То в жилах течет лихорадка,

То жар запылает в крови…

И больно, и сладко!..

4

Июнь 1838 года.

После остановки на почтовой станции Ижоры супруги Бахметевы продолжают путь из Москвы в Петербург.

Барбе неотрывно смотрит в окно кареты, но созерцание сельских пейзажей не слишком занимает ее. Просто ей хочется побыть одной, подумать о своем, а не выслушивать докучливые рассуждения супруга о российских дорогах и придорожных трактирах.

Замужество не принесло Барбе ни счастья, ни горя. Она ни в чем не нуждается, и мужа ей не в чем упрекнуть. Как и предсказывала Мари, он рад исполнить все ее капризы.

Через год после венчания Барбе родила дочку. Оленька растет здоровой и веселой. А вот следующий ребенок Бахметевых не выжил. И с тех пор силы покинули Барбе.

Домашний врач прописывал припарки и микстуры, но толку от них было мало. Барбе таяла день ото дня. Николя бросился искать других докторов. В доме Бахметевых один за другим перебывали все московские светила от медицины. А потом больную осмотрел профессор Дерптского университета.

- Грязи, грязи и еще раз грязи, - сказал профессор. – Вам нужно срочно отправиться на курорт.

- За границу? – спросил Бахметев.

- Зачем? – удивился профессор. - В России достаточно своей грязи. Я рекомендую Гапсаль. Это в ста верстах от Ревеля на побережье Балтийского моря. Естественная прибрежная грязь. Что может быть лучше! Воздействие просто фантастическое! Я сам лично провел десятки опытов на добровольцах. Результаты опубликованы в медицинских журналах. Если сомневаетесь в моих словах - прошу ознакомиться.

Профессор с ловкостью фокусника извлек из саквояжа потрепанный журнал на немецком и сунул под нос Бахметеву. Николя листал журнал, но в содержание не вникал. Все равно он не знает немецкого и ничего не понимает в медицине. Он всего лишь хочет видеть свою жену здоровой и готов для этого сделать все возможное и даже больше.

Барбе предложенный профессором метод понравился не слишком. Она брезгливо поморщилась.

- Вы предлагаете мне валяться в грязи? Прямо на берегу? Как свинья?

Профессор снисходительно улыбнулся.

- Ну что вы, мадам. К вашим услугам прекрасная грязелечебница с ваннами. А также морской променад, рестораны и танцевальные вечера. У петербургской публики Гапсаль в большой моде. Общество собирается самое изысканное.

Барбе слушала профессора с недоверием. Она колебалась. Лежать в грязи, даже в ванне, не слишком приятно. Но Николя вернул профессору журнал со словами:

- Решено! Мы едем в Гапсаль. Оленьку оставим в Москве у Базилевских. А по дороге на пару дней заглянем в Петербург.

При слове «Петербург» Барбе вздрогнула. Она сразу подумала о Лермантове.

От брата она знала, что Мишель стараниями бабушки получил прощение и теперь снова служит в лейб-гвардии гусарским полку, а значит, часто бывает в столице. Нужно встретиться с ним. В последний раз. Чтобы проститься по-хорошему, а не так, как тогда, в Москве.

Конечно, в прошлую их встречу Мишель был непозволительно груб, но и сама она виновата. Она боялась разгневать мужа, а потому была подчеркнуто холодна. Позже, бессонными ночами, она тысячу раз перебирала в уме подробности той встречи. И пришла к выводу, что им с Мишелем надо помириться. Во что бы то ни стало. Иначе ее душа не будет спокойна. А когда душа не спокойна, то и тело даже с помощью чудесной грязи не излечить.

Сельский пейзаж за окном сменяется видом петербургских окраин. Сквозь чугунные триумфальные ворота карета въезжает в столицу. За окнами кареты - черные, ребристые колонны в сажень шириной.

- Какое мрачное сооружение, – поражается Барбе.

Бахметев, довольный тем, что жена прервала молчание, поясняет:

- Эти ворота покрасят в бронзовый цвет. Я читал в газете. Сам царь утвердил оттенок.

Идея обустройства Московской заставы и строительства здесь триумфальных ворот возникла еще при Екатерине Великой. Но дело сдвинулось с мертвой точки лишь в 1834 году. Архитектор Стасов предложил отлить арку из чугуна с двенадцатью попарно расположенными колоннами. Несмотря на то, что колонны полые внутри, на их изготовление пошло около тысячи тонн чугуна.

Николай I не только выбрал цвет окраски ворот, но и составил текст надписи, что будет сделана золотыми буквами наверху: «Победоносным российским войскам в память подвигов в Персии, Турции и при усмирении Польши».

Миновав заставу, карета катится по набережной Лиговского канала и поворачивает на Невский проспект. Останавливается на углу Невского и Новомихайловской улицы перед зданием с вывеской «Гостиница «Россия».

Дверь кареты открывает швейцар, облаченный в красную ливрею и напудренный парик с перевязанной черной лентой косицей.

- Мне сказали, это лучшая гостиница в Петербурге, - говорит Бахметев, подавая руку жене, спускающейся вслед за ним из кареты.

- О, да, – подхватывает швейцар. – Совершенно верно. Все знатные иностранцы, прибывающие в столицу империи останавливаются только у нас.

Шустрый коридорный встречает чету Бахметевых любезной улыбкой и по широкой лестнице, покрытой потертым ковром, ведет на второй этаж. Повозившись с ключами, он широко распахивает дверь одного из номеров.

Барбе обходит все три комнаты, внимательно оглядываясь по сторонам. По сравнению с постоялым двором, где она провела предыдущую ночь, апартаменты выглядят вполне достойно. Есть даже некоторая претензия на роскошь: лепнина на потолке, бронзовые канделябры, мебель красного дерева, мягкие диваны и камин. Но Барбе замечает на ножках кресел царапины, на обивке – потертости и пятна, в камине, несмотря на июнь, - остатки золы.

- Тебя что-то смущает, дорогая? – спрашивает Николя.

- Все нормально, - отвечает Барбе. – Мы же здесь остановимся не на долго.

После ужина во французском ресторане при гостинице, который, надо отдать должное, был великолепен, супруги Бахметевы расходятся по своим спальням.

Барбе ворочается в кровати. Она никак не может уснуть. Она просила горничную задернуть шторы, но линялые полотнища так и не сошлись, а за окном светло, как днем. К тому же она до сих пор не придумала способ увидеться с Мишелем.

«Лето - разгар учений, - рассуждает Барбе. – Его полк стоит недалеко отсюда… и не может же Мишель не бывать у бабушки? А если он узнает про меня, то точно приедет. Скажу мужу, что мне надо навестить Елизавету Алексеевну. Что у меня для нее письма. Но Бахметев меня одну не отпустит. А ехать с ним к Арсеньевой глупо. Если Николя увидит Лермантова или хотя бы услышит о нем, непременно закатит скандал… Боже, ну почему все так сложно, почему мы не можем быть просто друзьями? Открыто встречаться и разговаривать хотя бы иногда. Но, конечно, Мишель начнет дерзить, а Николя ревновать. И почему они оба такие глупые?»

Барбе решает, что утро вечера мудренее. Надо выспаться, чтобы хотя бы не выглядеть страшной. Она и так за время болезни похудела и подурнела. Да еще эта дорога и постоялые дворы… А теперь эти шторы и белая ночь за окном…

Утром Барбе просыпается и чувствует странный зуд. Замечает цепочку красных пятнышек на бедре. Пугается настолько, что решается показать свою воспаленную ногу супругу.

- Клопы! – восклицает Николя и резко дергает за шнурок колокольчика. Оборванный шнурок остается в руках у Бахметева, а он сам, как был, в халате, бросается разыскивать коридорного. Его громкий командный голос гулко разносится по этажу.

После скандала, устроенного Бахметевым, начинается суета. В номере появляются горничные. Сворачивают и уносят матрасы.

Незадолго до полудня приходит низенький француз с яйцеобразной головой и закрученными вверх усами.

- Я - Жан-Луи Кулон, - представляется француз, – директор этого отеля. Досадная случайность. Мне очень жаль. От всего сердца mille pardons[1]! Тысячу извинений!

- Mille diables[2]! – орет ему в ответ Бахметев. – В вашем заведении – клопы! И это называется лучшая гостиница в Петербурге!

- Самая лучшая, - заверяет Кулон. – Вы бы видели, что делается у других! У них крысы размером с кошку! А еда такая, что я даже говорить не хочу!

- К еде у нас претензий нет,- соглашается Бахметев.

Кулон мгновенно расплывается в улыбке.

- Вы же поймите, месье, я – шеф. Мое детище – ресторан, а за комнаты гостей отвечает мой компаньон. Он сейчас в отъезде, вот и недоглядели. Но я уже распорядился. Насекомых выведут, а постели заменят.

Горничные приносят новые матрасы. Под ножки кроватей запихивают тазы с водой, а под обивку кресел - саше с лавандой.

Снова появляется Кулон. На этот раз с бутылкой вина в руке.

- Маленький презент, - он ставит вино на столик. - Шато-лафит 1787 года. Рекомендую. И, разумеется, бесплатный обед в моем ресторане.

- Merci, - сердито отвечает Николя.

Жан-Луи Кулон в последний раз бормочет: «Excusez-moi[3]» и уходит.

Горничные натягивают хрустящие наволочки на новые подушки. Запах лаванды пропитал весь номер.

Голова Барбе готова расколоться. Она просит открыть окно. Горничная залазит на подоконник, долго дергает заевший шпингалет и, наконец, распахивает створку.

Барбе подходит к окну. Она чуть не плачет. День испорчен. Николя злой, как черт. Шансов увидеться с Мишелем не осталось.

Бахметев достает из кармана брегет.

- Дорогая, - говорит он, взглянув на часы, - у меня назначена встреча. Я должен идти.

Барбе не верит своему счастью. Неужели у нее есть несколько часов свободы?

- Здесь чудовищно пахнет, - говорит она. - У меня разболелась голова. Разреши мне прогуляться по Невскому, пока тебя не будет.

Николя с подозрением смотрит на жену, но вынужден согласиться. В номере, действительно, сейчас неуютно, а она так слаба…

- Возьми извозчика, - великодушно разрешает он. – Пусть отвезет тебя в кондитерскую Вольфа и Беранже. Там готовят вкусные пирожные, как ты любишь. Часа через два, надеюсь, запах выветрится и ты сможешь вернуться в номер. А пообедаем вместе, когда я приду.

Бахметев надевает цилиндр, берет в руки трость и выходит за дверь. Барбе сразу чувствует себя лучше. Боль в голове чудесным образом проходит, а с ней и привычная уже слабость. Словно юная девочка, она подбегает к столу, пишет записку и отправляет с мальчишкой-посыльным в дом Хвостовой, что на Сергиевской улице. Она знает, в этом доме Лермантов снимает квартиру. Свидание она назначила в кондитерской Вольфа и Беранже.

5

Бахметев останавливает пролетку с ярко-красными спицами на колесах. Эта окраска означает наличие рессор, то есть – высший класс.

- На Ланскую дорогу! – велит Бахметев извозчику.

Питерский лихач снисходительно смотрит на приезжего барина.

- Теперя уж не дорога. Велено прошпектом звать.

- Больно умный, смотрю, - ворчит Николя. – Что застыл. Гони на Ланской проспект!

Проспект, идущий от Черной речки на восток получил название Ланского по имени владельца окрестных земель.

Некогда Екатерина Великая подарила эти земли своему фавориту Александру Ланскому. Теперь ими владеет Сергей Степанович Ланской, сын двоюродного брата безвременно скончавшегося фаворита.

Сергей Степанович начинал службу в Коллегии иностранных дел в последний год правления Павла I. Был членом «Союза благоденствия», но вышел из него задолго до событий декабря 1825 года. При императоре Николае губернаторствовал в Костроме и Владимире, а три года назад вернулся в Петербург сенатором.

Бахметев познакомился с Ланским в годы своей службы в Канцелярии квартирмейстерской части. Они тогда встречались на собраниях масонской ложи «Соединенные друзья» и, будучи ровесниками, сдружились.

В те годы ложа «Соединенные друзья» была шумной и вольнодумной. Язык ее и устав - французские, девиз — «Солнце, наука, разум», символический знак - масонский треугольник с изображением внутри него рук, сплетённых в рукопожатии, а цель самая что ни на есть благая - «стереть между человеками отличия рас, сословий, верований, истребить фанатизм, суеверия, уничтожить национальную ненависть, войну и объединить все человечество узами любви и знания».

Собирались «Соединенные друзья» в подземелье Мальтийской капеллы Воронцовского дворца, что на Садовой. Облачившись в черные накидки с капюшонами, при свете факелов распевали гимны в сопровождении собственного оркестра деревянных инструментов. А завершался ритуал братской трапезой, обильной и продолжительной.

Но, к большому сожалению членов ложи, в 1822 году император Александр запретил масонство, а после поражения декабрьского восстания на Сенатской площади уже новый император, Николай, повторил запрет.

Николай Бахметев входит в гостиную Сергея Ланского. Первым делом протягивает руку хозяину. Большой палец и мизинец Ланского крепко обхватывают ладонь Бахметева. Николя с удовлетворением чувствует львиную хватку мастера. С другими гостями он также обменивается рукопожатиями, соответствующими степени посвящения каждого из них.

Вольные каменщики по-прежнему узнают друг друга и собираются вместе, но тайно.

Лучшего места, чем мыза Ланского для этого не найти. Вроде и в Петербурге, и одновременно за городом. За крепкой оградой – парк почти пятьдесят десятин и в глубине - хозяйский дом, недоступный для постороннего глаза.

Барбе в новом платье из легкой бумажной ткани с рукавами, собранными в шары на локтях, и гирляндами вышитых цветов на подоле, спускается на первый этаж гостиницы «Россия» и замирает у входных дверей.

Может, ей прогуляться по Невскому пешком? Уж очень хочется посмотреть на этот проспект, воспетый господином Гоголем в одноименной повести. Но ей никогда еще не приходилось ходить по улице одной. Тем более, в незнакомом городе.

- Что вам будет угодно, мадам? – спрашивает швейцар.

- Будьте добры, извозчика, - отвечает Барбе.

Швейцар окликает дремлющего у гостиницы лихача и помогает знатной даме сесть в коляску с красными спицами и откинутым верхом.

Барбе дает вознаграждение швейцару, а извозчика просит ехать к кондитерской Вольфа и Беранже, но не торопиться. До назначенного времени встречи остается еще полчаса а ей все же хочется посмотреть на знаменитый проспект.

Коляска плавно плывет по сосновым брускам, уложенным поверх булыжной мостовой подобно паркету. Барбе раскрывает кружевной зонтик над головой. Поля соломенной шляпки, конечно, прикрывают лицо от солнца, но полагаться только на них было бы легкомысленно.

По широким тротуарам Невского гуляет столичная публика. Многочисленные магазины пестрят вывесками, в основном, на французском и немецком. Изредка, над лавками попроще, попадаются надписи на русском языке. Сквозь стекла витрин можно разглядеть шляпки и детские платьица, гравюры и хрустальные скляночки, винные бутылки и искусственные цветы. Одна из шляпок приглянулась Барбе, но заходить в магазин она не стала. Это можно сделать после, вместе с Николя. Сейчас для нее важнее другое.

Запомнив, на всякий случай, расположение магазина, Барбе отрывает взгляд от соблазнительной шляпки и поворачивает голову налево.

- C'est magnifique![4] – восклицает она при виде собора с широко раскинувшейся по обе стороны колоннадой.

- Что-то сказали, мадам? – оборачивается к ней лихач. Молодой, румяный, с кудрявым чубом, выбивающимся из-под картуза.

- Я восторгаюсь храмом.

- Так это церква Казанской Божьей матери, - с готовностью поясняет парень. Он лишь недавно приехал из деревни и радуется возможности блеснуть познаниями перед знатной дамой. – Там внутри Кутузов похоронен. А памятник его – вона стоит. Кутузов – тот, который с палкой вверх. А тот, другой, - Барклай. В прошлом годе обоих поставили.

- Надо будет как-нибудь зайти. Может, завтра, - сама себе говорит Барбе, а болтливый парень продолжает:

- Только сердца Кутузова в той могиле нет. Его на поле боя схоронили. А кофейня ваша - тама. За Полицейским мостом.

Лихач проезжает по мосту через Мойку и останавливается у четырех колонн, над которыми во всю ширину красуется вывеска «Cafe chinois».

У входа в кафе – две странные фигуры: мужчина и женщина. Оба узкоглазые, в ярких шелковых халатах и остроконечных шапочках.

- Китаезы, - поясняет лихач.

Барбе охватывает страх. Ну и глупость она задумала! Может быть, еще не поздно вернуться в гостиницу?

Но она расплачивается с извозчиком и идет ко входу в кафе. Китайцы кланяются, отставив локти и сложив перед грудью ладони. Швейцар распахивает двери, приглашая войти.

Барбе решительным движением складывает кружевной зонтик и переступает порог.

Почти все столики в кафе заняты посетителями. В воздухе витает запах кофе и еще чего-то сладкого, восточного. Барбе в нерешительности оглядывается по сторонам. Неужели ей придется сидеть здесь одной, привлекая нескромные мужские взгляды?

- Добрый день, Варвара Александровна. – обращается к ней молодой артиллерийский офицер. Барбе сияет. Теперь она спокойна. Несмотря на усы и эполеты, нет никаких сомнений, что перед ней Аким Шан-Гирей.

Они садятся за столик напротив друг друга.

- Как вы здесь живете? – спрашивает Барбе.

- Мы теперь на «вы»? – Аким смотрит на нее с удивлением.

- Что ты, конечно нет. Я спрашиваю о вас обоих.

Аким улыбается.

- Живем, как Бог послал. А думаем и чувствуем, как прежде. Впрочем, другой ответ будет из Царского часа через два.

- Два часа? – Барбе в ужасе смотрит на циферблат стоящих у стены часов. – Впрочем, время у меня пока есть. И я слышала, здесь безумно вкусные пирожные.

Аким заказывает для Барбе кофе и пирожные, а себе - коньяку. Они вспоминают Москву, свои детские забавы, поездки в Середниково и пеший поход в Лавру. Смеются и говорят наперебой, но Барбе то и дело поглядывает на часы. Она рада встрече с Акимом. Но неужели ей придется уйти, так и не дождавшись Мишеля?

6

Летние учения в лейб-гвардии гусарском полку в разгаре. В палатке, размером три на три аршина, набилась куча офицеров. Гусары сидят на топчанах вокруг исписанного мелом стола. На столе – загнутые карты и ассигнации. Глаза горят, нервы на пределе. Лермонтов достает из бокового кармана вицмундира тысячу рублей и начинает метать.

- Михаил Юрьевич! – слышит он за спиной, оборачивается и видит в просвете полога палатки бородатое лицо кучера своей бабушки.

Забыв про карты, он бросается к кучеру.

- Что с Елизаветой Алексеевной? Она больна?

- Барыня здорова, - отвечает кучер. – Аким Павлович послал меня к вам с запиской.

Мишель читает и не верит своим глазам. Барбе в Петербурге! Она сама зовет его к себе! И это после того, что он наговорил ей тогда в Москве…

Он уже смирился с тем, что никогда ее больше не увидит. Он научился жить, почти не думая о ней. И вот теперь она пишет, что хочет проститься, что это будет один-единственный раз… Как мало… и как много!

В эту минуту он ясно понимает, что Барбе… что Варенька Лопухина, для него она всегда будет только Лопухина… что эта женщина ему дороже всего на свете – дороже жизни, чести, счастья!

Он сгребает в охапку кивер, ментик и саблю. На вопросительные взгляды товарищей отвевает:

- Я - в Петербург. Скажите полковнику, бабушка заболела.

- Толстяк тебя на гауптвахту посадит, – усмехается поручик Тиран.

- Плевать, - Лермантов выбегает из палатки, вскакивает в коляску и орет кучеру:

- Гони!

Четверка запряженных цугом лошадей бежит во весь опор, коляска бренчит, угрожая развалиться на полдороге. Мишель ругает себя за то, что не поехал верхом, и постоянно поторапливает кучера.

«Я должен, я обязан успеть. В последний раз увидеть Ее, проститься с Ней, пожать Ей руку…»

На мызе Ланского вольные каменщики пьют херес и ведут беседы о судьбах России и мира.

- Необходимость отмены крепостного права давно назрела, - говорит Ланской. – Наши устаревшие порядки не дают экономике России вырваться вперед.

- А земля? – спрашивает один из «братьев». – По вашему ее следует раздать крестьянам?

- Нет, конечно. Свободные землепашцы получат право выкупить надел или заключить договор аренды.

- У них нет на это денег.

- Возьмут кредит.

- Кто им даст?

- Банки. А для развития банковской системы необходимо отменить черту оседлости. Уравнять иудеев в правах с остальным населением…

Ланской еще много и вдохновенно говорит. Возможно, его идеи разумны, но Бахметев не в состоянии сейчас их воспринимать. Мысли об оставленной в гостинице жене неотступно преследуют его, гложут изнутри, жгут огнем грозящий взорваться череп.

Еще на подъезде к Петербургу он заметил, как изменилась Варвара. Она стала необычайно задумчива и отводила глаза. Николя сначала не мог понять, что с женой. Относил на счет ее болезни и усталости в дороге...

А потом до него дошло: Лермантов вернулся из ссылки. Вот в чем дело! Вот что занимает ее!

Ланской все говорит и говорит о реформах, а перед внутренним взором Николя мелькают ужасные картины: мерзкий гусар берет под руку его жену, ведет в свою квартиру, она льнет к нему, целует, а потом…

- Вы нездоровы, брат Николай? – спрашивает Ланской.

- А? Что? – Бахметев возвращается к реальности и виновато поясняет:

- Мигрень.

Барбе допивает вторую чашку кофе и обреченно смотрит на часы.

- Еще десять минут и я должна идти, - говорит она Акиму.

- Что ж, - сочувственно произносит Шан-Гирей. – Я провожу тебя до гостиницы.

Маятник стенного шкафа раскачивается из стороны в сторону. Стрелки, чуть заметно дергаясь, подползают по кругу к той самой черте, пересекать которую недопустимо. Посетители входят и выходят. Мишеля среди них нет. Барбе протягивает руку, чтобы взять зонтик.

Едва не столкнувшись с каким-то почтенного вида господином, Лермантов врывается в кондитерскую Вольфа и Беранже. Он наскоро извиняется и обезумевшими глазами оглядывает посетителей. За одним из столиков видит Акима, а перед ним сидящую спиной ко входу даму в шляпке из рисовой соломки.

Ее шею и плечи скрывает тюлевый канзу, но Мишелю достаточно лишь наклона ее головы, чтобы без сомнения узнать ту, кого он изобразил почти в сотне рисунков.

Задевая за столики как всегда не пристегнутой саблей, Лермантов идет через зал. Барбе оборачивается. Он ускоряет шаг.

Барбе смотрит на него во все глаза, улыбается и протягивает руку для поцелуя. Мишель берет ее руку в свою и чувствует, как сжимается его сердце.

За два года она сильно изменилась. Без слов ясно, что она больна. Ее лицо похудело и побледнело. Но глаза ее такие же лучистые, такие же ласковые, как прежде.

- Прости, - чуть слышно произносит Мишель и припадает к ее руке.

Шан-Гирей понимает, что он здесь лишний, прощается и уходит.

[1] Тысяча извинений

[2] Тысяча чертей

[3] Прошу прощения

[4] Это великолепно.

ГЛАВА 9. Пасьянс сошелся

1

Петербург. Осень 1838 года.

- Моя Александрин теперь - баронесса Хюгель, - с гордостью сообщает Елизавета Аркадьевна Верещагина за чашкой чая в гостиной Беклешовых.

Вернувшись из-за границы, Елизавета Аркадьевна гостит в Петербурге у своей сестры Екатерины Столыпиной и целыми днями совершает визиты. Она торопится поведать всем родным и знакомым историю удачного замужества своей единственной дочери.

У Беклешовых она делает это с особенным удовольствием. Ведь рядом с ней сидит заклятая подруга ее дочери – Катрин Сушкова.

Верещагина помнит, как эта воображала снисходительно обращалась с ее дочерью. Как хвасталась своими победами, как поучала, как всячески подчеркивала свою красоту и столичное превосходство.

А как ловко она вытащила из шкатулки не предназначенное ей письмо? Де еще закатила скандал в доме, где ее всегда принимали, как родную!

Пришла пора поставить Катрин Сушкову на место. Пусть поймет, кто из двух подруг – баронесса, а кто – жалкая неудачница.

- В то время моя Сандрин ужасно страдала от сплина, - рассказывает Верещагина. - Я ночей не спала, все думала, как ей помочь. С большим трудом уговорила поехать в Париж. Господин Пален, наш посланник во Франции, был так любезен. Пригласил нас на прием в посольство. Познакомил с иностранными дипломатами. О! Моя Сандрин имела успех! В Европе так мало красивых женщин. Все эти немцы, французы, англичане, словно осы над сиропом, кружили вокруг Сандрин. А Вюртембергский посол Карл фон Хюгель совершенно потерял голову. И очень скоро сделал моей дочери официальное предложение.

Елизавета Аркадьевна выдерживает паузу. Пьет чай и поверх чашки смотрит на слушателей. Разумеется, и Катрин и ее тетушка еле сдерживаются, чтобы не взвыть от зависти. И только Николай Сергеевич зевает, тактично прикрывая ладонью рот. Ему история замужества незнакомой девицы совершенно неинтересна.

- Передайте Александре мои поздравления, - говорит Катрин. - Надеюсь, она будет счастлива с этим… как его… Гюгелем… Мюгелем…

- Фон Хюгелем! – поправляет Елизавета Аркадьевна. – Бароном Вюртембергского королевства!

- И где же это Вютем… тьфу ты, язык сломаешь… королевство такое? – интересуется Мария Васильевна. – Да и королевство-то, небось, с гулькин нос. Не больше Островского уезда.

Верещагина на колкости не обижается. Она понимает, что это от зависти, и с удовольствием поясняет:

- Вюртемберг - древнее немецкое королевство. Столица королевства – Штутгарт - очень чистый и уютный город. А рядом, среди холмов и виноградников, у моего зятя фамильный замок.

Елизавета Аркадьевна делает ударение на слове «замок» и наслаждается произведенным эффектом.

Катрин удивленно поднимает брови. Мария Васильевна беззвучно открывает рот. И даже Николай Сергеевич перестает зевать.

Верещагина допивает чай, промокает салфеткой губы и добивает притихших слушателей:

- Замок называется «Хохберг». Хюгели владеют им уже несколько веков. После моего отъезда из Парижа Карл взял отпуск и привез супругу в свое родовое гнездо. Скажу по секрету: Сандрин в интересном в положении. Ну, вы понимаете, что я имею ввиду. Карл считает, что в Штутгарте врачи лучше, чем в Париже. И желает, чтобы его наследник родился в замке Хохберг. Или наследница, это как повезет. Карл большой умница. С жены пылинки сдувает.

- В его замке так много пыли? – притворно удивляется Катрин.

Елизавета Аркадьевна всем корпусом разворачивается к девушке и улыбается самой широкой из всех своих улыбок.

- Ах, да! Я совсем забыла еще одну важную новость. Алексей Лопухин – ты же с ним знакома, Катиш? - женился на княжне Варваре Оболенской. Она, конечно, не такая красавица, как ты. И приданного за ней практически не дали. Одно название, что княжна. Но Алексис свою жену обожает. Мари пишет, что новая мадам Лопухина тоже на сносях.

- Я очень рада за господина Лопухина, - отвечает Катрин. - Он так страдал из-за моего отказа. Я даже испугалась: мало ли что… Благодарю вас, вы меня успокоили.

Едва дождавшись ухода гостьи, Мария Васильевна набрасывается на Катрин.

- Довыпендривалась, красавица. Все подруги и младшая сестра уже замужем, а ты в девицах сидишь.

- Подумаешь, «баронесса», - дует губы Катрин. - Наверняка, этот ее фон барон старый, толстый и дурак дураком.

Но тетушка ее не слушает и продолжает:

- Красоту Бог дал, а ума не добавил. И меня ты слушаться не желала. А ведь какие люди сватались! Генерал Шкурин, князь Друцкой-Соколинский, Лопухин этот с пятью тысячами душ… Все тебе плохи оказались. Все ждала неизвестно чего. Все с гусарами мазурку плясала. Вот и сиди теперь, доплясалась…

2

На рассвете трехмачтовый океанский фрегат входит в устье Невы. На высокой палубе у самого бушприта стоит один из пассажиров. Это Александр Хвостов, второй секретарь миссии Российской империи в Соединенных Штатах Америки. Схватившись обеими руками за поручни, он весь подался вперед. С щемящей радостью вглядывается он в знакомые с детства крыши и шпили Петербурга.

Слева у пристани перед Академией художеств задумчиво смотрят друг на друга сфинксы. Их установили четыре года назад, перед самым отъездом Александра из России. У затеи нашлось немало противников. Одни кричали, что языческие сфинксы недопустимы в православной столице, другие выражали опасение, что артефакты, три тысячи лет простоявшие под знойным солнцем Египта, не выдержат сырого климата Петербурга.

«Неужели, правда, эти львы видели фараона Аменхотепа и пророка Моисея?» - в очередной раз поражается Хвостов, а потом поворачивает голову направо и сразу замечает: там что-то не так.

За спиной воспетого Пушкиным медного всадника, над пожелтевшими от осени кронами деревьев поднимается широкий купол, которого раньше, он точно помнит, не было.

«Исаакиевский собор, - догадывается Хвостов. - Неужели Монферран, наконец, достроил свое творение?»

Александр мальчишкой гулял с гувернером, когда закладывали фундамент. Так что, достроил? Похоже, не совсем. Собор еще в лесах. Что ж, великий замысел требует немалого времени.

Фрегат делает маневр, подходя к разведенному пролету Исаакиевского наплывного моста. Деревянный мост держится на пятнадцати плашкоутах и каменными устоями цепляется за берега Невы. Сейчас один из плашкоутов отошел в сторону, а пролеты, что он держал, подняты на дыбы.

Александр не успевает как следует рассмотреть конструкции моста, а по левому траверсу уже Кунсткамера поднимает ввысь армиллярную сферу и впереди на стрелке показалась одна из ростральных колонн.

«Спустить паруса! – орет капитан. - Концы и кранцы слеваизготовить!»

Матросы бегают по палубе, лезут на мачты. Шелестят паруса, взмывая к реям. Борт фрегата ударяется о причал.

«Отдать швартовы!», - надрывается капитан.

Судно послушно замирает у причала. С борта на берег перебрасывают сходни.

Хвостову не терпится сойти на берег, но он не спешит. Надо дождаться, когда сведут мосты, а в свой кабинет в восточном крыле здания Главного штаба войдет министр иностранных дел граф Карл Васильевич Нессельроде.

Ведь Хвостов и сейчас на службе. Он – курьер. Он прибыл в Петербург по поручению своего шефа, чрезвычайного и полномочного посланника России в США Александра Андреевича Бодиско. Задача Хвостова - доставить документы министру иностранных дел графу Нессельроде и привезти новые инструкции за океан.

Вернувшись в каюту, Хвостов перекладывает документы из сейфа в саквояж. Личные вещи заберет с корабля и доставит домой лакей. А дипломатическую почту нельзя доверять никому.

С саквояжем в руке Хвостов ступает на твердую землю и сразу теряет равновесие. После двух месяцев в океане брусчатка под его ногами качается, как палуба корабля. Он хватается свободной рукой за гранитный шар и слышит смех бывалых матросов.

Преодолев неловкость первых шагов, Хвостов поднимается по пандусу к зданию Биржи. Берет извозчика и велит ехать на Дворцовую площадь.

Исаакиевский мост усилиями зубчатых колес и обслуживающей команды уже сведен в одну линию, соединяющую Васильевский остров с центральной частью Петербурга. Перебравшись на другой берег Невы, извозчик поворачивает налево.

Хвостов вздрагивает. Зимний дворец в лесах. А в просветах видны почерневшие стены. О прошлогоднем пожаре Хвостов уже знал из газет. О том, что дворец русского императора выгорел дотла, писали даже американцы. Но одно дело читать, другое дело - видеть своими глазами.

В газетах тиражировалось мнение, что дворец придется снести. Но, похоже, он будет восстановлен. Не меньше тысячи рабочих суетятся на мостках и на крыше.

А посреди открытого пространства между Зимним дворцом и Главным штабом – крылатый ангел утверждает крест на вершине столпа из розового гранита. Четыре года назад Александровская колонна была закрыта от публики и никакого ангела на ней не было.

Вот еще одно доказательство того, что за время отсутствия Хвостова в Петербурге многое изменилось. Четыре года, конечно, не тридцать веков, но тоже немало.

Изменился Петербург, изменился и сам Александр. К тридцати годам он стал опытным дипломатом, получил чин камер-юнкера, его походка потяжелела, а волосы начинают редеть.

И лишь одно неизменно: его чувство к Катерине Сушковой. В двадцать лет он с первого взгляда влюбился в черноокую Катиш, и точно также любит ее теперь. Не было ни дня, чтобы он не думал о ней. Он непременно разыщет ее, где бы она ни была: в Петербурге, в Москве, в деревне…

Но она? Чем она жила эти годы? Изменилась или осталась прежней? В кого она теперь влюблена?

Хвостов мотает головой и трет виски, отгоняя пришедшие не вовремя мысли. Он расплачивается с извозчиком и, сжимая в руке саквояж, входит в здание министерства.

Теперь лицо его непроницаемо, походка – тверда, личные переживания забыты. Он полностью сосредоточен на предстоящей встрече с графом Нессельроде.

Министр недовольно морщится, переворачивая страницы служебной записки, привезенной Хвостовым.

- Что там еще выдумал Бодиско? Вечно ему неймется.

Карлу Васильевичу Нессельроде под шестьдесят. Из них последние двадцать лет он руководит иностранной коллегией Российской империи, преобразованной в апреле 1832 года в Министерство иностранных дел. И все же, по-русски министр говорит с заметным акцентом. Сказывается и то, что отец Карла был перешедшим на русскую службу саксонцем, и то что образование Карл получил в Берлине.

Для Хвостова не секрет то, что взгляды его шефа и министра во многом не совпадают. В частности, они совершенно по разному видят будущее Верхней Калифорнии и залива Сан-Франциско. Нессельроде считает эти дальние земли ненужной обузой, а Бодиско настаивает на необходимости сохранения американских территорий за Российской империей. Среди привезенных Хвостовым документов - новое предложение посла по данному вопросу. Его и читает сейчас министр иностранных дел.

- Бодиско что, с ума сошел? – ворчит Нессельроде. - Ему было четко сказано: никаких контактов с Мексикой и Соединенными провинциями Центральной Америки. А он предлагает соглашение с Мексикой за их признание права России на Бодегу и Росс. Зачем нам эти далекие земли? Мне Кусков еще в семнадцатом году докладывал, что этих… как их… морской бобр… там больше нет. Российско-Американская компания терпит сплошные убытки.

- Эти земли интересны для нас не только пушным зверем, - осторожно замечает Хвостов.

Нессельроде отрывается от служебной записки. Сквозь очки, нанизанные на тонкий, с аристократической горбинкой, нос, он с любопытством смотрит на Хвостова.

- Что вы, Александр Васильевич, имеете ввиду? Поясните.

- Мы должны думать не только о получении сиюминутной прибыли от торговли мехами, но и о долгосрочных перспективах, - высказывает свое мнение Хвостов. – Для Российской империи важно установление политического и религиозного господства в этом регионе, пока еще диком. Одновременно мы должны плотнее сотрудничать с Соединенными Штатами Америки по всем направлениям. Я изложил письменно некоторые свои соображения по этому вопросу. Возможно, они вас заинтересуют…

3

- Красное платье не клади, не надо, - дает указания горничной Катрин Сушкова.

В комнате Катрин беспорядок. Всюду – на кровати, кушетке, кресле –разложены платья, чулки и шляпки. Посреди комнаты - открытые сундуки и шляпные картонки. Танюша пакует вещи для отъезда в деревню. Красное муаровое платье, только что уложенное в сундук, горничная вынимает и несет на кушетку.

- Осторожней, тетеха! Кружево не порви! – прикрикивает на девку Катрин.

Она сидит на единственном свободном стуле, с грустью смотрит, как на кушетке растет гора ненужных в сельской глуши нарядов и срывает досаду на беззащитной Татьяне.

Решение уехать в деревню было принято после визита мадам Верещагиной.

Катрин поняла: эта дама права. Если хочешь изменить свою жизнь, надо сменить обстановку. Например, поехать на модный европейский курорт. Туда, где никто ее еще не видел, куда не доходят сплетни из петербургских салонов, где никто не смеялся над ней, когда она, как дура, увлеклась Лермантовым.

Хотя почему «как дура»? Это тогда, четыре года назад, Мишель был никто. А нынче он – модная знаменитость. Все словно помешались на его поэме про Демона, особенно дамы. Сходят с ума по Демону и бросают томные взгляды на автора. Вот уж, действительно, дуры! Глядя на них, Катрин чувствует свое превосходство. Она-то знает, что из себя представляет этот модный поэт.

Но на курорт лучше ехать весной, когда там появляется публика. А зиму придется провести в Федосино. Читать книги, вышивать гладью, играть с соседями в карты, кататься на санях и ждать весны.

Боже мой, какая тоска! Но это лучше, чем, явившись на бал, сидеть в одиночестве и смотреть, как другие танцуют мазурку.

Снаружи к дверям подходит Мария Васильевна и упирается в тяжелый сундук.

- Дай пройти! – велит она горничной.

Девка, пыхтя, оттаскивает сундук. Мария Васильевна проходит в комнату племянницы. Вид у тетушки растерянный и загадочный.

- Катиш, - неожиданно ласково говорит она, - Хвостов приехал. С корзиной цветов. Тебя видеть хочет.

- Хвостов! – Катрин мгновенно оживает. Вскакивает и подбегает к псише. Из зеркала на нее смотрит растрепанная девица в старом затасканном капоте.

- Танька! – в ужасе орет Катрин.

- Тута я, – откликается горничная.

- Красное муаровое платье подай.

- А шубы?

- Какие шубы?! Мы никуда не едем! Ты мне платье помоги надеть. И прическу сделай, как на бал, с локонами до плеч.

- Долго будет, барышня, - ноет Танюша.

- Ну и что, - задирает нос Катрин. - Раз Хвостов за четыре года меня не забыл, то уж полчаса как-нибудь перетерпит. Ты только постарайся. Щипцами меня, как прошлый раз, не сожги.

Катрин уже битый час сидит перед зеркалом. Танюша все еще возится с ее прической. Укладывает узел на макушке, пристраивает жемчужные нити, завивает локоны на висках.

«Как странно! – думает Катрин. - Второй раз, когда я на грани отчаяния, неожиданно является Хвостов. Как будто он послан мне свыше…»

Катрин вспоминает, как десять лет назад они с Александром впервые встретились на балу у Хвостовых. Тогда она была молоденькой дурочкой. Теряла голову при виде статных мужчин с римским профилем и эполетами на плечах. Хвостов ни профилем, ни эполетами похвастаться не мог. И еще ей хотелось драмы. Властелина, сумасшедших страстей. Как смешно об этом сейчас вспоминать! Слава Богу, она поумнела.

Теперь она понимает: Хвостов – тот мужчина, который ей нужен. С ним она готова прожить жизнь, иметь детей, встретить старость…

А может, она подсознательно ждала его все эти годы? И именно по этой причине до сих пор не вышла замуж. Все другие кавалеры годились лишь для танцев и светской болтовни. А потому очень быстро надоедали. И даже Лермантов не исключение. Она бы бросила его, если бы он еще раньше ее не бросил.

Хвостов – совершенно другой. Она готова сказать ему «Да». Если он, конечно, сделает предложение.

Катрин начинает волноваться. Ее уверенность в Хвостове сменяется сомнением. Вдруг он приехал просто так, а то, что с цветами ничего не значит? А она уже вообразила себе Бог знает что… Боже!

Катрин хватается за щеки. Они горят так, что не нужны румяна. А сердце ее готово выпрыгнуть из груди. Еще чуть-чуть и ей станет дурно.

«Ну и копуша эта Катиш, - думает Мария Васильевна. – В кои то веки приехал жених – так беги к нему, а ей лишь бы перед зеркалом повертеться».

Мария Васильевна велит прислуге наполнить вазы водой. Сама вынимает из корзины крупные белые хризантемы и расставляет в вазах, чтоб не завяли.

Николай Сергеевич увлеченно беседует с гостем. Не каждый день удается встретить человека, только что вернувшегося из Америки.

- В Соединенных Штатах сейчас кризис, - рассказывает Хвостов.

- Отчего же кризис? Неурожай?

- Наоборот. Хлопка много, да никто его не покупает. Вдобавок правительство решило государственные земли продавать только за золото и серебро.

- И много у них государственной земли на продажу?

- Достаточно. Колонисты постоянно теснят индейцев. Отсюда и земли. А для покупки земли нужно золото. Бумажные деньги обесценились. И хлопок нынче дешев. В результате банки лопаются один за другим.

- Интересно… - тянет Беклешов. - А российским подданным можно там землю купить? Я бы вложился…

- Не все так просто… - начинает объяснять Хвостов, но замолкает на полуслове.

В гостиную, шурша муаровым платьем, входит раскрасневшаяся от волнения Катрин.

Хвостов встает и подходит к ней. Николай Сергеевич тактично удаляется. Мария Васильевна склоняет голову над гранд пасьянсом.

Четыре года Александр не видел Катрин. Там, за океаном, он вспоминал ее то стоящей у стены испуганной дебютанткой, то веселой кокеткой, окруженной восторженными поклонниками, то больной и слабой, как в их последнюю встречу.

Но никогда он не видел ее такой прекрасной, как сейчас. Никогда ее черные глаза не смотрели на него с такой любовью.

Катрин замечает, что Александр стал солидней. На щеках его появились бакенбарды, на лбу – залысины. Но от всей его мешковатой фигуры, от каждой черты его некрасивого лица, от того, как он поднес к губам ее руку веет такой надежностью, что если бы не привитые с детства хорошие манеры, Катрин бросилась бы ему на шею, да так и осталась висеть, не разжимая объятий.

- Я счастлив вас видеть, дорогая Катиш, - говорит Хвостов и теряется, не решаясь продолжить. Как же много слов он придумал, пока шел сюда, а теперь они все внезапно вылетели из головы.

Катрин делает глубокий вдох и решительно произносит:

- Александр, вы еще не передумали на мне жениться? Если не передумали, то знайте: я согласна.

Умное лицо Хвостова совершенно глупеет. Он растерянно хлопает глазами. Неужто не сон? Потом – улыбается, чуть не задыхаясь от счастья. Потом мрачнеет. Снова становится умным и рассудительным.

- Мои намерения неизменны, - говорит он, глядя в глаза Катрин. – Я люблю вас и мечтаю видеть своей женой. Но мне не позволят долго оставаться в Петербурге. Если только… Если вы согласны обвенчаться со мной уже на следующей неделе, а потом отправиться за океан… То я конечно… Я был бы счастлив…

Катрин кладет руки ему на плечи.

- С вами, Александр, я согласна хоть на край света.

Хвостов улыбается и притягивает девушку к себе.

Пасьянс сошелся. Мария Васильевна сгребает карты. Оставив колоду на краю стола, она на цыпочках удаляется из гостиной.

4

Следующим утром Александр Хвостов покидает Петербург. Ночует в Ямбурге, а на рассвете продолжает путь. Он мчится в свое родовое имение Кежово, что в Гдовском уезде Псковской губернии, там где лесная речка Крапивенка впадает в извилистую Плюссу, а в двадцати верстах – Чудское озеро. В водах этого озера крепостные Хвостовых промышляют рыбу, зарабатывая тем самым на жизнь и себе и своим господам.

По преданию род Хвостовых происходит от того самого Алексея Хвоста, что в 1347 году вместе с Андреем Кобылой, предком Романовых, сосватал дочь казненного в Орде Тверского князя Александра в жены Московскому князю Семену Гордому.

В шестнадцатом веке Хвостовы появились на Псковщине. В 1581 году один из предков Александра, Никита Степанович Хвостов, стоял во главе стрельцов во время осады Пскова войсками Стефана Батория. А в год восшествия Романовых на престол, Никита Хвостов был назначен осадным головой и полковым воеводой в Гдове.

Шли годы, сменялись поколения. В 1754 году в селе Кежово появился на свет отец Александра, Василий Семенович Хвостов.

Учился Василий Хвостов в Петербургской гимназии при Академии наук. На службу поступил артиллерийским сержантом. В девятнадцать лет в поисках приключений добровольцем записался в ряды Колыванского батальона и отправился охранять горные заводы в Сибирь.

В Барнауле Василий Хвостов получил звание капитана и должность адъютанта полковника Бориса Ивановича Меллера, командира 2-го канонирского полка.

Вскоре Меллер пошел на повышение. Был назначен правителем Колыванского наместничества и начальником всех Алтайских заводов. А Василий Хвостов женился на дочери Меллера, вышел в отставку и стал одним из советников гражданской палаты.

Новая статская должность Василию быстро наскучила. Он вернулся в Кежово и обнаружил имение совершенно разоренным ближайшими родственниками. Даже господский дом был продан, разобран и увезен.

Хвостов взялся за восстановление родового гнезда. Денег на это ему не хватало. Тогда он передал Академии наук свою обширную коллекцию минералов, собранную в Западной Сибири, за что получил 4 тысячи рублей, а сам устроился на службу в Иностранную коллегию и отправился в Константинополь.

Три года Василий служил «кавалером» при чрезвычайном посланнике России в Османской империи. Смерть жены заставила Василия вернуться на родину. Он вышел в отставку и поселился в Кежово.

А потом, уже дважды овдовев, пятидесятилетний Василий Хвостов снова оказался в Сибири.

Дело в том, что территория Колыванского наместничества в 1796 году высочайшим указом была разделена на Иркутскую и Тобольскую губернии, а в 1804 году из Тобольской губернии была выделена Томская, состоящая из восьми уездов.

Тут-то и вспомнили, что есть такой Василий Хвостов. Он хорошо знает специфику этих мест, а сейчас не у дел.

Так Василий Семенович стал первым Томским губернатором.

В короткий срок он создал в Томске губернское правительство, прокуратуру и уголовный суд. При нем были открыты первая городская больница и общественные бани. Под его опекой развернула деятельность государственная благотворительная организация, ведавшая устройством школ, больниц и прочих богоугодных заведений. На ничтожные средства Хвостов сумел поселить в губернии более трех тысяч вновь прибывших семей.

Но его деятельность не понравилась вышестоящему Сибирскому генерал-губернатору Ивану Борисовичу Пестелю. Хвостов был обвинен в медленном исполнении приказов. Соответствующий донос полетел в Петербург. В результате Хвостов был смещен с должности и отдан под суд.

Будущее Василия Семеновича висело на волоске, и неизвестно, где бы он оказался, если бы не вмешательство Михаила Михайловича Сперанского, члена Государственного совета и ближайшего сподвижника императора Александра.

Ходили слухи, что Сперанский вступился за Хвостова как за брата по масонской ложе. Но скорее всего, Сперанский исходил из своего убеждения в том, что Пестель - взяточник и казнокрад, окруживший себя мошенниками. А Хвостов, возможно, не очень расторопный, зато честный человек.

Оправданный по всем статьям, Василий Семенович обосновался в своем имени и женился в третий раз на молодой девице Дарье Николаевне Арсеньевой. Через два года у них родился сын Александр.

Тем временем карьера Василия Хвостова снова пошла в гору. Он стал сенатором и тайным советником. А после подавления восстания декабристов был назначен в Верховный уголовный суд по делу мятежников.

Одновременно Василий Хостов пробовал себя в литературе. По итогам своего губернаторства он издал книгу «О Томской губернии и о населении большой Сибирской дороги до Иркутской границы», а на досуге сочинил повесть под названием «Сарафан, или Происшествие к чести купца русского, случившееся в начале XVIII столетия» .

Дожил Василий Хвостов до семидесяти семи лет. Своим детям он оставил не только имение, приведенное им в совершенный порядок, но и записки, на первом листе которых вывел заглавие: «Описание жизни тайного советника, сенатора и кавалера Василия Хвостова; писано в 1832 году, им самим для детей своих».

За шесть лет, прошедших со дня кончины Василия Семеновича, в его кабинете ничто не изменилось. Горничная ежедневно протирает пыль и заводит настольные часы с бронзовым всадником над циферблатом. Дарья Николаевна периодически начинает разбирать бумаги, но в результате оставляет все, как было.

Она сидит за рабочим столом покойного супруга и листает «Описание жизни…». Содержание записок ей хорошо знакомо. Некоторые главы написаны ее рукой. Василий стремился во что бы то ни стало довести описание своей жизни до конца и, когда из-за болезни не мог держать перо в руке, диктовал ей ослабевшим, но все еще властным голосом.

Возможно, он хотел увидеть свои воспоминания напечатанными. Возможно, его записки вызовут у читающей публики интерес. Вдова не первый раз задумывается о том, не отправить ли «Описание жизни…» издателю, но все же кладет толстую тетрадь в тот ящик секретера, где она хранилась при жизни Василия, и запирает на ключ. Василий предназначил свои записки детям, им и решать.

Дарья Николаевна подходит к окну и смотрит во двор. Ее младший сын Дмитрий – он управляет имением – еще вчера уехал в Псков по делам. За окном промозглый осенний дождь. В большом старом доме тихо и пусто.

Из кабинета Дарья Николаевна проходит в гостиную. Останавливается у двух портретов, что рядом висят на стене.

В прямоугольных рамах - ее супруг и она, какими они были двадцать лет назад. «Двадцать три», - поправляет себя Дарья, взглянув на дату рядом с подписью художника.

В тот давний год Василий Семенович в Петербурге познакомился с модным портретистом Орестом Кипренским, недавно получившим звание академика. Хвостов заказал Кипренскому два портрета – свой и жены. Портретом жены Василий остался недоволен. «Почему у нее такие печальные глаза? – выговаривал он Кипренскому. – Разве супруга камергера и мать троих детей может быть несчастной? Перерисуй, как надо!»

Кипренский исправлять портрет отказался. Хвостов поворчал и нехотя расплатился. Дарья свое мнение не высказывала. Ей понравился портрет. Но ей не хотелось, чтобы это полотно висело в гостиной. Художник слишком хорошо разгадал ее душу и безжалостно выставил напоказ.

Впрочем, тогда ее мнения никто не спрашивал, а сейчас ей уже все равно.

Счастлива ли Дарья? Она сама не знает. В двадцать три года ее, девушку утонченную и мечтательную, сосватали за человека пятидесяти семи лет от роду. Тучного, неуклюжего, с неизменно багровым лицом.

Бедная Даша поплакала, но сопротивляться не стала. Слишком хорошо она понимала, в каком положении находится ее семья.

Ее отец, Николай Дмитриевич Арсеньев, героически сражался во время русско-турецкой войны.

В 1790 году при осаде крепости Измаил колонна под командованием Николая Арсеньева первой переправилась через Дунай и под шквальным огнем противника закрепилась на берегу. За этот подвиг генералиссимус Суворов представил Арсеньева к ордену св. Георгия III степени.

Но когда спустя шесть лет генерал-майор Арсеньев скончался от ран, его семья оказалась в бедственном положении.

Его небольшое имение под Порховым с 25 душами крепостных, уже заложенное и перезаложенное унаследовал сын, а дочери остались бесприданницами.

Вдова дважды обращалась к императору Павлу с просьбой о материальной помощи, а к императору Александру она обращаться не решилась.

Всеми силами она старалась пристроить замуж своих несчастных дочерей, но не имела возможности вывезти их дальше Пскова.

А потому, когда из Сибири вернулся дважды овдовевший Василий Хвостов, человек немолодой, однако, не бедный и с хорошими связями в Петербурге, судьба Даши Арсеньевой была решена.

Супруг оказался не таким уж и страшным. Да, он был старый, но добрый и любил молодую жену той трепетной любовью, какая бывает только на склоне лет.

Дарья родила ему двух сыновей и дочь. В каком-то смысле ее замужество было удачным. Но разве об этом она мечтала в девичестве, когда читала романы о Ловеласе и Грандисоне?

Теперь уже нет в живых ни Василия Семеновича, ни Кипренского. Волосы Дарьи поседели, а в огромных темных глазах застыла та же печаль. И персидская шаль на плечах Хвостовой та же – оранжевая с каймой. И в хмурый день при задернутых шторах она кажется сошедшей с портрета.

Дарья Николаевна отрывает взгляд от картин. Звон колокольчика? Или показалось? Верно, Дмитрий вернулся раньше, чем обещал.

Она плотнее кутается в теплый кашемир, идет в сени и не верит своим глазам. Старший сын Александр снимает с себя промокшую под осенним дождем крылатку.

- Саша́! Боже! Радость-то какая!

Поцелуи, объятья. Дом оживает. Дарья Николаевна дает указания прислуге. На кухне готовят праздничный обед, а в пустовавшую много лет комнату Александра тащат свечи, кувшин с водой и чистое белье.

В гостиной мать и сын садятся напротив друг друга. Дарья Николаевна с умилением смотрит на Александра. Какой он стал импозантный, а манерами ни дать ни взять - иностранец.

- Я уж и не надеялась увидеть тебя в этом году, - говорит она.

Александр улыбается.

- Я сам не ожидал. Возникла срочная необходимость по службе. И вот я здесь! И у меня есть радостная новость: я женюсь.

- Давно пора! – восклицает Дарья Николаевна и тут же пугается. – Твоя невеста - американка? Надеюсь, не из этих… краснокожих?

Александр смеется.

- Она петербужанка и ты ее знаешь. Это Катерина Сушкова.

- Сушкова? – Глаза Дарьи Николаевны распахиваются от удивления. – Ты уже виделся с ней?

- Да. Мы объяснились и поняли друг друга.

- Но ведь пока ты был в Америке, это Сушкова… Мне про нее такое рассказывали…

- И что такое могли тебе рассказать?

Александр вскидывает подбородок и по-американски забрасывает ноги на стоящий между креслами столик. Его поза шокирует Дарью Николаевну, но не больше, чем предстоящая женитьба на Сушковой.

- Я десять лет знаком с Катиш, - говорит матери Александр. – Я знаю ее лучше, чем светские сплетники. И люблю такой, какая она есть. Яркой, кокетливой, обожающей танцы и книги про неистовую любовь...

«Бедный мальчик, - думает Дарья Николаевна. – Он так влюблен и столько лет страдает».

- А ты помнишь, Саша, - говорит она, - ведь это я заставила тебя подойти к Сушковой. А ты еще сопротивлялся…

- Как можно забыть? – улыбается Александр. - Для Катиш это был первый бал. А для меня - последний, когда я не знал, с кем хочу танцевать. Да что там танцевать! Быть рядом всегда и везде, в печали и радости… Ну, ты понимаешь, маман…

Александр смеется, стесняясь выглядеть сентиментальным. У Дарьи Николаевны от умиления наворачиваются слезы. Она окончательно смиряется с выбором сына.

- И когда вы собираетесь венчаться? – спрашивает она.

- На следующей неделе.

- Так скоро?!

- У меня нет времени. До конца навигации я должен вернуться в Америку. И хочу взять с собой жену. Так что спешно готовь, маман, себе новое платье. Ты должна стать самой красивой матерью жениха. И еще. Я хочу посоветоваться с тобой. Как ты считаешь, кого нам следует пригласить на свадьбу?

Вопрос заставляет Дарью Николаевну задуматься.

- Список гостей я составлю, - говорит она. - Но уже сейчас могу сказать одно. Твоей посаженной матерью я хочу видеть Елизавету Алексеевну Арсеньеву. Она – весьма почтенная дама и нам по мужу родня. Надеюсь, Елизавета Алексеевна не откажет.

5

Черный полуцилиндр мчит по высокой насыпи. Над цилиндром возвышается труба. Из трубы валит черный дым. Огромные колеса железной хваткой цепляются за рельсы. Внутри цилиндра что-то ворочается и гремит. А время от времени оттуда вырываются пронзительные звуки, распугивающие людей, зверей и птиц.

За паровозом змейкой тянется вереница экипажей. Есть экипажи крытые со всех сторон, как возок. Другие - с крышей и невысокими бортами. А есть и вовсе открытые, где пассажиры, не сидят, а стоят. За экипажами следуют платформы с разным грузом, в том числе мычащим, блеющим и кудахтающим.

Преодолев за семь с половиной минут расстояние от Павловска до Царского Села, паровоз с металлическим лязгом и зловещим шипением приближается к станции. Кондуктор дает один гудок за другим. Скотина на платформах мечется и орет. Ожидающая прибытия поезда публика затыкает уши и открывает рты, боясь за сохранность барабанных перепонок.

Все началось в 1835 году, когда австрийский инженер, чех по национальности, Франц Антон Герстнер, один из участников создания конной железной дороги в Богемии, добился аудиенции у императора Николая I.

В том же году с царем встретился Сергей Иванович Мальцов.

Сын знаменитого владельца стекольных заводов, Мальцов в то время еще состоял на военной службе, но в нем уже жила любовь к прогрессу и билась жилка будущего промышленника. С присущим ему размахом Мальцов предложил императору построить железные дороги не куда-нибудь, а в Китай и Индию, но потом согласился для начала проложить колею из Петербурга в Москву.

Мальцов и Герстнер каждый по-своему обрабатывали императора. Их противники во главе с министром финансов графом Канкрином отстаивали интересы извозного промысла и водного сплава.

Вскоре Герстнеру удалось проявить себя – при строительстве Исаакиевского собора по его проекту была проложена временная узкоколейка.

В результате император принял соломоново решение. Дозволил построить железную дорогу, но лишь «опытную»: из Петербурга в Царское Село. Граф Канкрин по этому поводу съязвил: «Ну, это можно; вот в Павловске кабак, к нему дорога».

16 апреля 1836 года Николай I подписал Указ об утверждении «Положения об учреждении Общества акционеров для сооружения железной дороги от Санкт-Петербурга до Царского Села с продолжением до Павловска». Мальцову удалось привлечь акционеров. Герстнер получил финансирование и взялся за дело.

11 ноября того же года состоялся торжественный пуск поезда с императорской семьей на коротком отрезке железной дороги.

А через год, 30 октября 1837 года, состоялось ее торжественное открытие. Паровоз под именем «Проворный» вел сам Герстнер. Поезд выехал из Петербурга и прибыл в Павловск через 30 с небольшим минут. За это время он преодолел 27 километров пути, развивая на перегонах скорость до 65 километров в час.

На станцию «Царское Село» прибывает паровоз по имени «Слон». Он, и правда, пыхтит, как слон, выпуская приехавших из Павловска пассажиров.

Проводники приглашают обладателей билетов на посадку. Пассажиры проходят в отделения карет, указанные на купленных в кассе медных жетонах.

Билет в карету I класса, так называемый «берлин», стоит два рубля с полтиной. Зато здесь есть не только стены и крыша, но и шикарные мягкие диваны. На деревянных лавках в открытых «шарабанах» можно проехаться за 80 копеек.

Места на жетонах не указаны, поэтому все стараются поторопиться. У одного из «шарабанов» возникает давка. Проводник свистит и наводит порядок.

В отделение берлина заходит красивая дама лет тридцати пяти в пелерине цвета кофе с молоком и такого же оттенка шляпке. Ее сопровождают два молодых невысоких офицера лейб-гвардии гусарского полка.

Дама – Софи Карамзина, один из офицеров – корнет Лермантов, другой – с ярко выраженными кавказскими чертами лица – князь Семен Абамелек.

Софи занимает место по ходу поезда у окна. Абамелек садится рядом с ней, Лермантов – напротив. Вслед за ними занимают свои места другие пассажиры. Всего в отделении первого класса восемь мест, разделенных удобными подлокотниками.

Проводник закрывает двери. Кондуктор душераздирающе трубит. Колеса под вагоном утрачивают неподвижность. Поезд трогается, набирая скорость. Вагон слегка раскачивается из стороны в сторону. Колеса мерно стучат. За окном все быстрее мелькают дома и деревья.

- И все же я обижена на вас, Мишель, - говорит Софи. – Вам были доверены главные роли в обеих пьесах. А вы нас так подвели.

- Мне очень жаль, дорогая Софи, - улыбается Мишель. - Но что я мог поделать, если сам великий князь вмешался.

- Можно думать, вы ему повода не дали.

Софи обиженно надувает губы. Абамелек смеется.

- Вы бы видели лицо Михаила Павловича! Он глазам своим поверить не мог, когда увидел игрушечную саблю у корнета лейб-гвардии полка! Это была сцена почище, чем в водевиле.

Изначально забава казалась Лермантову совершенно невинной. Он гордо вышагивал с маленькой саблей на боку, развлекая замученных однообразными построениями гусар.

Но, как назло, именно в этот день великий князь Михаил Павлович задумал показать построение гусар своим детям. В результате великий князь у Лермантова саблю отобрал и отдал поиграться маленьким сыновьям, а нарушителя велел выдержать на гауптвахте.

Выйдя из-под ареста, Мишель нарочно завел себе саблю побольше. При его малом росте новая сабля на каждом шагу стучала о мостовую. Как и следовало ожидать, проходил он в таком виде недолго. Полковник наорал на него и снова засадил на гауптвахту.

В общей сложности Лермантов просидел на цугундере двадцать шесть дней и по этой причине не смог принять участие в домашних спектаклях у Карамзиных.

С Карамзиными он познакомился пару месяцев назад. Они в это время снимали дачу в Царском Селе. Лермантов быстро освоился в их салоне. Танцевал с приятными и умными дамами, читал свои стихи, а чаще вел тихие беседы на самые разнообразные темы. В этом доме, как нигде, он мог быть самим собой.

- Ну зачем вы все это делали, Мишель? – недоумевает Софи, в очередной раз поражаясь, как человек, недавно читавший в их салоне своего «Демона» мог совершать такие детские выходки.

- А зачем вы разыгрываете у себя дома водевили? – в свою очередь спрашивает Лермантов. - Мне Семен все уши прожужжал о том, как публика хохотала и кричала «Еще!»

- О, да! – смеется Софи. – Семен был очарователен в роли доктора. Вы бы слышали, как он распевал комические куплеты! Зрители умирали со смеху. – Софи поворачивает голову к сидящему рядом Абемелеку. - Я не устаю восхищаться вашими талантами, князь. Вы не только воин и художник, но еще и прирожденный комический актер.

Абамелек смущенно краснеет и отвечает комплиментом на комплимент.

- Но спектакль не состоялся бы без вас, Софи. В кружевной фате невесты и с белой розой в волосах вы были неотразимы. Я слышал, как во время длинной сцены, разыгранной вами и вашим братом Андрэ, зрители то и дело повторяли: «Хорошо, очень хорошо, очаровательно».

- Да, - соглашается Софи, - Андрэ на сцене был великолепен. А пел так, что, право, не будь я его сестрой, я бы просто влюбилась.

– Надеюсь, в следующий раз и я смогу… - начинает Лермантов, но паровозный гудок заглушает его слова.

Поезд прибывает на конечную станцию. Проводник открывает двери и собирает жетоны. Они пригодятся для следующих пассажиров.

Абамелек берется проводить Софи, а Лермантов велит извозчику ехать на Сергиевскую улицу, где уже заждалась его бабушка. Она писала ему, что больна, просила приехать, но он почти месяц просидел на гауптвахте и только сейчас смог вырваться в Петербург.

В гостиной бабушка не одна. Рядом с ней за чашкой чая сидит незнакомый Мишелю штатский в мундирном фраке темно-зеленого сукна с отложным вишневым бархатным воротником и золочеными гербовыми пуговицами.

- Александр Васильевич Хвостов, - называет он себя.

- Сын Дарьи Николаевны, - поясняет бабушка, - троюродной сестры твоей матери. Александр только что вернулся из Америки. Он мне столько всего интересного понарассказывал. Садись, Мишенька. Попей с нами чайку. Как добрался? Надеюсь, не по железной дороге?

- Я по старинке, на рысаках, - врет не краснея Мишель.

- И правильно, что по старинке, - одобрительно кивает Елизавета Алексеевна. - Лошадь – она ведь тварь божья. А паровоз совсем иное. Видала я его. Страшный, черный, дым валит, колеса лязгают. Словно черти в аду котел разогревают.

- И все же паровоз – транспорт будущего, - замечает Хвостов. - А строительство железной дороги из Петербурга в Москву – дело ближайшего времени. По поручению императора наша миссия изучает опыт строительства железных дорог в США. Я сам проехал по железной дороге из Балтимора в Огайо и имел беседу с одним из инженеров, участвовавших в ее проектировании, неким Джоржем Уистлером. Этот Уистлер с энтузиазмом воспринял возможное предложение работы в России.

Елизавета Алексеевна с вежливым вниманием выслушивает разглагольствования Хвостова, но, как только он замолкает, говорит:

- Тьфу на этот паровоз. Мы тут, Миша, до тебя о другом речь вели. Александр Васильевич на следующей неделе намерен жениться. Он просит меня быть его посаженной матерью. Разумеется, я с радостью согласилась.

На губах Лермантова мелькает усмешка.

- Примите поздравление, - говорит он Хвостову. - Или сочувствие. Как вам угодно. Надеюсь, ваша невеста по крайней мере хороша собой?

- Разумеется, - отвечает Хвостов. – Моя невеста - Катерина Александровна Сушкова.

После секундного замешательства Мишель восклицает:

- Прекрасный выбор! У вас уже есть шафер?

- Я еще не думал об этом. Возможно, мой брат…

Но у Мишеля уже загорелись глаза.

- Дозвольте мне быть вашим шафером, - просит он, а сам впивается взглядом в Хвостова. Знает или не знает?

- Благодарю, - отвечает Хвостов, - но я предпочел бы другую кандидатуру.

Знает! Дьявольские огоньки в глазах Лермантова вспыхивают сильнее.

- А чем вас не устраивает моя кандидатура? – с вызовом спрашивает он.

- Я не обязан объяснять, - говорит Хвостов, берет из вазочки конфетку и отправляет в рот.

Елизавета Алексеевна начинает волноваться.

- Ради Бога, Миша, помолчи, - просит она.

- Не волнуйтесь, бабушка, - отмахивается Мишель и, сверля Хвостова взглядом потемневших глаз, продолжает по-иезуитски вкрадчивым тоном:

- Я должен сказать вам, Александр Васильевич… Я не ошибся? Вас ведь так зовут? Так вот, я должен вам сказать, что я знаком с Сушковой. И, надо быть честным, очень близко знаком. Возможно вы не знаете, но ваша невеста, пока вы были за океаном, дала обещание другому. И вышла бы замуж, если бы не я. Выходит, мне вы обязаны своим счастьем. Если, конечно, жениться на Сушковой счастье для вас. Я мог бы поспорить, но не стану. Я только объясняю, что моя, как вы изволили выразиться, «кандидатура» как нельзя лучше подходит на роль вашего шафера.

Хвостов смеется.

- А вы ужасный человек, Михаил Юрьевич. Но ваши аргументы убедительны. Желаете быть моим шафером – не возражаю. Надеюсь, вы не заставите меня об этом пожалеть.

Лермантов смеется в ответ.

- Ну, что вы. Я лучший шафер на свете. Я вам устрою такую свадьбу! Долго будете вспоминать.

Елизавета Алексеевна смотрит то на внука, то на гостя. Она чувствует какой-то подвох, какой-то подводный камень под их с виду вежливыми словами. Вспоминает доходившие до нее слухи о романе Мишеньки с Сушковой. Но это было давно. И, вроде, Миша сам бросил эту девицу. Так не станет же он из-за нее расстраивать свадьбу своего кузена?

6

В день венчания экипажи съезжаются к углу Симеоновской и Моховой. Здесь, в двух шагах от Фонтанки, стоит церковь святых и праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, построенная еще во времена Анны Иоановны.

Внутри храма нереально светло и пахнет свежей побелкой. Совсем недавно здесь закончился ремонт. В лучах осеннего солнца таинственно переливается позолота. На мраморном в шахматную клетку полу отражаются прямоугольники больших окон.

Катерина и Александр стоят в притворе храма, ожидая когда священник епитрахилью соединит их руки.

Катрин – в нежно-кремовом платье со сборчатым лифом, пышными ниже локтей рукавами и скромным вырезом лодочкой вокруг шеи. В декольте и без рукавов в церкви появляться недопустимо. Из украшений на невесте лишь маленькие сережки с жемчужинками. Зато на голове венок из живых хризантем и длиннющая блондовая фата.

Александр – в парадном мундире с вышитыми золотом оливковыми ветвями и жезлами Меркурия на воротнике и обшлагах.

За спинами молодых перешептываются многочисленные гости. В первом ряду - Мишель Лермантов, шафер жениха.

Катрин затылком чувствует его присутствие. Зачем он явился? Зачем напросился в шаферы? Что это – знак примирения или очередной виток его глупой мести?

Краем глаза Катрин замечает, как Мишель прикладывает руку ко лбу, закатывает глаза и что-то говорит Шан-Гирею. То ли рыдает, то ли кривляется. Скорее кривляется, потому что Аким еле сдерживается от смеха.

Лермантов явно что-то задумал. Он всегда рассудительный и загадочный. Он доиграется когда-нибудь, это точно.

Священник, помахивая кадилом, вводит венчающихся в храм. У Катерины и Александра в руках зажженные свечи. С хор звучат прославляющие супружество песнопения. Но вдруг Лермантов проходит вперед, и Катрин в ужасе замирает. Она уверена: он хочет ей помешать. Сорвать венчание из ревности, из мести, из каких-то одному ему ведомых причин…

Но Лермантов всего лишь выполняет обязанности шафера: расстилает белый плат, украшенный вышивкой. Жених и невеста одновременно ступают на этот плат в знак того, что они отныне у них одна жизнь на двоих.

Второй раз Катрин напрягается в тот момент, когда Лермантов берет в руки венец и заносит над головой жениха. Но, как ни странно, церемония заканчивается без происшествий.

В доме Хвостовых к приезду молодоженов и их гостей накрыт длинный богато сервированный стол. На белой скатерти среди серебра и хрусталя столовых приборов возвышаются алые букеты роз, с ваз свисают зеленые гроздья винограда, а рядом сложены золотистые горки из ломтиков ананасов с непременным зеленым хвостиком наверху.

Лакей подает посаженной матери румяный каравай с солонкой посередине. По традиции она должна поднести хлеб и соль новобрачным.

Елизавета Алексеевна уже протягивает руки, чтобы взять каравай, но не тут-то было. Лермантов опережает свою бабушку, хватает солонку и начинает рассыпать по полу соль.

- Ай-ай-ай! – приговаривает он. - Какой ужас! Теперь новобрачные будут ссориться всю свою жизнь!

Елизавета Алексеевна готова провалиться на месте от стыда за поведение внука. Гости замирают в предчувствии большого скандала. Катрин лихорадочно переводит глаза то на Александра, то на Мишеля. В ее расширенных зрачках неподдельный испуг. Как бы дело не дошло до дуэли.

Но Александр Хвостов не зря считается блестящим дипломатом. Ни один мускул не дрогнул на его счастливом лице. Не глядя на Лермантова, он объявляет гостям:

- Кто рассыпал соль, тот и будет ссориться со всеми. Ни ко мне, ни к моей супруге сей казус отношения не имеет.

Гости выдыхают. Скандала не будет. Катрин с восхищением смотрит на своего теперь уже супруга. Лакей заново наполняет солонку. Молодожены разламывают хлеб. Александр ведет свою жену вдоль длинного стола.

Внезапно Катрин чувствует, как кто-то наступил на ее длинную фату. Она оборачивается. Ну, конечно. Лермантов отдергивает ногу и громко хохочет. Катрин фыркает, подтягивает фату и продолжает путь к местам во главе стола. Слава Богу, Хвостов ничего не заметил. Или не счел нужным замечать.

Александр отодвигает стул для своей невесты. И сам садится слева от нее. Катрин под столом благодарно пожимает ему руку.

«Какой же он все-таки молодец, - думает она. - Какая выдержка, какое чувство собственного достоинства! А как умно он выразился: «Сей казус». Все сразу поняли, что ученей его и на свете нет. Что я не просто так до двадцати шести лет не выходила замуж. Я выбирала самого достойного. И теперь он сидит рядом со мной».

И все же Катрин, принимая поздравления, нет-нет да и поглядывает на Лермантова. Что означают его выходки? Может, он страдает оттого, что навеки потерял ее? Ей очень хочется, чтобы он страдал. Но он смеется. Что-то рассказывает соседям по столу. Размахивает руками так, что чуть не опрокидывает бокал. А ведь на самом деле он очень ловкий и точный в движениях, когда захочет… Так почему же он себя ведет, как слон в посудной лавке?

Справа от Лермантова сидит посаженный отец невесты Осип Сенковский, член-корреспондент Императорской Академии наук и редактор журнала «Библиотека для чтения».

- Позвольте, Михаил Юрьевич, - говорит Осип с заметным польским акцентом. - несколько слов на серьезную тему. Я, как вы помните, первым опубликовал в своем журнале ваше сочинение «Хаджи Абрек» и просил вашего товарища, господина Юрьева, впредь приносить ваши произведения ко мне. Но вы опубликовали «Бородино» и «Песню про купца Калашникова» в других журналах. Может, пришла пора исправить эту ошибку?

Лермантов слушает невнимательно. Его зоркие глаза бегают по лицам гостей. Его мысли заняты тем, что бы еще учудить для увеселения почтенной публики.

- Я подумаю, - отвечает он редактору, чтобы только отвязаться от него.

- Но ведь я плачу твердую цену за каждый лист, - настаивает Сенковский. – Прочие вам заплатят меньше, если вообще заплатят.

- Как говорил Гете, - Лермантов переходит на немецкий. – «Песня, что льется из горла, - сама по себе уже щедрая награда».

- Однако, ваши лошадки недешево стоят, – с усмешкой замечает редактор. – К тому же скажу вам по секрету: я гарантирую самые благоприятные рецензии на произведения «своих» авторов, а «чужих» мои критики не пощадят.

- А вы, Осип Иванович, жулик! – Мишель смеется и грозит редактору пальцем.

- Я с вами откровенен, - говорит Сенковский и встает с бокалом в руке. Его очередь произнести здравицу в честь молодых.

После застолья, когда уже зазвучала музыка и начинаются танцы к Лермантову подходит князь Одоевский.

- Скажите, Михаил Юрьевич, с кого вы писали вашего Демона? Мы тут поспорили… Мнения разделились…

- С самого себя, князь. - Мишель задирает курносый нос и выпячивает грудь колесом. - Неужто вы не узнали?

Одоевский сверху вниз смотрит на низкорослого гусара и не может удержаться от улыбки.

- Ну что вы, Михаил Юрьевич. Вы совсем не похожи на злого духа и мрачного соблазнителя.

Мишель приближается к самому уху князя.

- Я гораздо хуже, чем Демон, - произносит он зловещим шепотом, после чего, посмеиваясь, удаляется. А когда оборачивается, видит озадаченную физиономию Одоевского и громко хохочет.

Лермантов уже привык, что почти все знакомые и малознакомые, встречаясь с ним, начинают говорить о «Демоне». Хотя поэма все еще не допущена к печати, а только в списках распространяется из рук в руки, но во всех слоях просвещенного общества она успела произвести фурор.

Ее читали даже при дворе, а великий князь Михаил Павлович, тот самый, что отправил Лермантова на гауптвахту, сказал:

- Были у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился русский Демон, значит, нечистой силы прибыло. Я только никак не пойму, кто кого создал: Лермонтов — духа зла или же дух зла - Лермонтова…

Свадебный бал в разгаре. Мишель расхаживает между гостями. Обменивается фразами, шутит, отпускает замечания, как всегда едкие и точные. Проходя мимо новобрачной, начинает напевать:

Катерина, Катерина!

Удалая голова!

Слышит, как Катрин сквозь зубы цедит: «Шут гороховый» и довольно ухмыляется.

На вальс Лермантов приглашает совсем молоденькую барышню в розовых бантиках и оборках.

- Ах, Михаил Юрьевич, - вздыхает юное создание, кладя по-детски пухлую ручку ему на плечо. - Я читала вашего «Демона». Это что-то с чем-то! Ни один французский роман не вызывал во мне такой бури чувств. Маман у меня список отобрала. Сказала: это чтение не для девушек. Но я очень много запомнила наизусть:

«Я враг небес, я зло природы, -

И, видишь, я у ног твоих»… Est magnifique!

Они кружатся в вальсе, а юное создание лепечет, не умолкая:

- Ваш Демон обаятелен до восторга… Он такой могучий, властный, гордый, просто жуть! Ах, если б я была на месте Тамары… Я бы не колебалась! Я верю каждому его слову. Верю, что он неизменен и велик как в злобе, так и в любви!

Ее бархатные глазки с обожанием смотрят на поэта. Мишель мог бы подумать, что она в него влюблена, если бы еще раньше не уверил себя, что подобное в принципе невозможно.

Он рано понял, что уродился некрасивым. Его внешность не способна вызвать истинную любовь. Приняв это как данность, он научился интриговать, очаровывать, манипулировать чувствами и таким образом добиваться расположения женщин. Они влюбляются и будут влюбляться в созданных его воображением персонажей. Они хотят быть обманутыми и он готов им в этом помочь. К двадцати четырем годам он научился это делать виртуозно.

Но сам он, такой, как есть, дорог только бабушке. А еще, может быть, небезразличен Барбе… Во всяком случае когда-то Барбе его понимала…

Мишель сдает свою барышню ее строгой маман.

Ему внезапно становится невыносимо грустно. Шумные гости кажутся пустыми и глупыми, собственные шутки – плоскими, свечи – холодными, а весь мир – черно-белым. Он находит пустую комнату. Садится на диван и закуривает пахитоску.

«Прочла ли Она мою поэму? – думает Мишель. - Та, единственная, для кого, собственно, поэма и предназначена. Поняла ли, что я хотел ей сказать? Прочувствовала?»

Уже почти два месяца прошло с тех пор, как он послал Ей «Демона» по почте. На первом листе того экземпляра переписчик поставил ее инициалы: «В.Б.».

Лермантов перед тем, как отправить, смотрел-смотрел и не выдержал. Несколько раз перечеркнул букву «Б» и написал «Л». Видеть рядом с заглавной буквой ее имени даже одну букву фамилии ее мужа невыносимо. Для него она была и останется Варенькой Лопухиной.

А на последнем листе после текста поэмы он добавил строки, обращенные только к Ней:

Я кончил — и в груди невольное сомненье!

Займет ли вновь тебя давно знакомый звук,

Стихов неведомых задумчивое пенье,

Тебя, забывчивый, но незабвенный друг?

Пробудится ль в тебе о прошлом сожаленье?

Иль, быстро пробежав докучную тетрадь,

Ты только мертвого, пустого одобренья

Наложишь на нее холодную печать;

И не узнаешь здесь простого выраженья

Тоски, мой бедный ум томившей столько лет;

И примешь за игру иль сон воображенья

Больной души тяжелый бред...

Одиночество поэта нарушает Елизавета Аркадьевна Верещагина.

- Как хорошо здесь, - говорит она, усаживается в кресло напротив Лермантова и раскрывает веер из страусовых перьев. – Мне необходимо отдышаться. Свадьба – это прекрасно, но очень душно. Народа не меньше, чем в Дворянском собрании, а зал у Хвостовых все же не так велик.

Мишель закапывает окурок в кадку с фикусом и спрашивает свою, как он привык называть ее, тетушку:

- Вы собираетесь к Александрин?

- Да, и очень скоро, - Елизавета Аркадьевна улыбается. – Мне так не терпится посмотреть на внучку…

- Передайте Александрин мои поздравления. И подарок. – Мишель вспоминает о картине, что написал на гауптвахте, пока сидел после истории с саблей. – Я хочу подарить кузине небольшой пейзаж. Горы Кавказа. Надеюсь, она найдет в своем замке место для моего скромного творения.

- Моя дочь будет в восторге! Ты же знаешь, как она тебя любит. Хранит все твои письма, все рисунки. И меня в каждом письме расспрашивает о тебе.

- Надеюсь, вы не слишком дурно обо мне отзываетесь?

- Стараюсь быть честной. А ты бы взял – и сам написал.

- Каюсь, ленив. Но обещаю исправиться.

- Ты же понимаешь, что значит жить за границей. Каждая весточка от родных – уже праздник, - Елизавета Аркадьевна вздыхает и обмахивается веером. - А как тебе свадьба?

- Много смешного и странностей много.

- Да, согласна. А Катиш хороша. Она как будто помолодела. Ты не находишь, Мишель?

- Еще бы! Из престарелой девицы она превратилась в интересную молодую даму. Лакомый кусочек для светских волокит.

- Ты к ней жесток.

- Ничуть. Кокетка всегда остается кокеткой. Вы бы сами вскоре в этом убедились, если бы она не уезжала за океан.

- Да, ее ждет дальний путь в Америку, потому и свадьба так скоро. Говорят, Хвостов получил новую должность в посольстве. И жалование - то ли сорок, то ли пятьдесят тысяч рублей. В общем, очень много. И вдобавок что-то на дорогу. Он большой умница, этот Хвостов. Нет сомнений, далеко пойдет. А еще я слышала – ты не поверишь - он уже шесть лет в Сушкову влюблен.

- Десять, - поправляет Мишель. - Он десять лет безответно любил Сушкову и за все это время не расхотел жениться. В наш век, когда все чувства лишь на срок, факт уникальный и удивительный. Не правда ли?

ГЛАВА 10. Синие горы Кавказа

1

Катрин Хвостова наслаждается свободой. Наконец-то она сама себе хозяйка! Кузина Додо совершенно права. Быть замужней дамой гораздо приятней, чем бесправной воспитанницей деспотичной тетушки. А мужем управлять не так уж и сложно, особенно, если он души в тебе не чает.

Катрин примеряет один за другим чепцы, доставленные от мадам Сиклер. Ей, как замужней женщине, теперь положено прикрывать голову кружевами. Катрин смотрит в зеркало и с ужасом замечает, что в чепце становится похожа на свою тетушку.

- Танюша! - Катрин срывает с головы чепец. - Верни их все мадам Сиклер. Впрочем, тот, блондовый, так и быть, оставь для официальных визитов. А сейчас мне сделай локоны до плеч. Постарайся успеть до возвращения Александра Васильевича.

Катрин еще спала, когда Хвостов ушел в Министерство. Он должен получить инструкции перед отплытием в США.

Катрин заранее тошнит от мысли, что придется два месяца мучиться в океане. А потом неизвестно сколько жить в дикой стране с ее индейцами, чернокожими рабами и нуворишами без рода и племени.

Но она обещала идти за супругом хоть на край света, а потому, дождавшись возвращения Александра, подходит к нему с улыбкой и смело задает вопрос:

- Когда мы отплываем?

- Мы не едем в Америку, - говорит Хвостов.

Катрин с минуту хлопает глазами, а потом радостно бросается ему на шею.

- Ну и чудесно! Я так боялась, что у меня случится морская болезнь. Скажи, куда тебя назначили. Париж? Лондон?

- Тифлис, - отвечает Александр.

- Как? - Катрин отстраняется от мужа. Ее радость сменяется недоумением. – Почему Тифлис? Это же не заграница?

Александр опускается в кресло и раскуривает трубку.

Катрин садится напротив. Она ждет объяснений. Хвостов молчит. Она задает вопрос.

- Ты все еще служишь в министерстве иностранных дел?

- Служу.

- Так почему?

- Потому что интересы России и интересы иностранных держав в наибольшей степени сейчас столкнулись именно на Кавказе.

Александр и сам до сих пор не понял, что означает его новое назначение. То ли Нессельроде им недоволен и решил отстранить от американских дел, то ли, наоборот, впечатлен его аналитическими способностями, а потому направил на самый сложный участок, туда, где решаются первостепенные задачи империи.

Россия пришла на Кавказ в 1800 году, когда правитель Картли-Кахетии Георгий XII, опасаясь междоусобиц, заключил договор о покровительстве с императором Павлом I.

Уже после смерти и Георгия, и Павла, в сентябре 1801 года император Александр I подписал манифест о присоединении Грузии к России.

Эти действия вызвали недовольство Персидского шаха. Между Россией и Персией вспыхнула война. Россия одержала победу. 12 октября 1813 года в селении Гюлистан был подписан мирный договор. По этому договору Грузия, Дагестан, ханство Карабахское, Ганджинское, Шекинское, Дербентское, Кубинское и часть Талышинского признавались российскими.

Одновременно войну с Россией развязала подстрекаемая Францией Османская Порта. Но русские войска под командованием Михаила Илларионовича Кутузова сумели дать туркам отпор и перейти в наступление. В результате, султан, как и шах, вынужден был пойти на территориальные уступки.

20 мая 1812 г. в Бухаресте был подписан договор, по которому Порта признавала за Россией Имеретию, Мингрелию, Гурию, Абхазию, Анаклию, Редут-кале и Сухум-кале.

Но султан не успокоился. Он снова начал войну и снова потерпел поражение. В сентябре 1829 года, в Адрианополе между Россией и Турцией был подписан новый мирный договор. Согласно ему Россия получала восточное побережье Черного моря от устья Кубани до пристани св. Николая. Турция признавала за Россией Грузию, Имеретию, Мингрелию, Гурию.

Горные народы Кавказа неожиданно для себя оказались под властью Российской Империи. До сих пор они жили по законам гор, считая особенной доблестью набеги, грабеж, захват и продажу заложников. Теперь пришедшие с севера чужаки требовали соблюдения иных законов. Горцы сопротивлялись.

В Петербурге понимали, что пока это сопротивление не сломлено, горные районы Кавказа лишь формально являются частью России и потерять их проще, чем удержать. Ситуация с самого начала была сложной, а с тех пор, как в 1834 году некий Шамиль был провозглашен имамом Дагестана, обстановка на Кавказе накалилась до предела.

Шамиль фактически создал исламское государство внутри Российской Империи. Под его началом ранее разрозненные и враждующие друг с другом горские племена объединялись для борьбы с русскими.

Царь был вынужден реагировать. Он сменил руководство гражданской частью в Грузии, Армении и Кавказской области. Новым главным управляющим был назначен Евгений Александрович Головин, пятидесяти пятилетний генерал от инфантерии с университетским образованием, успевший отличиться и в обеих русско-турецких войнах, и в борьбе с Наполеоном, и в подавлении польского мятежа.

После назначения на Кавказ Головин три месяца провел в петербургских архивах, изучая положение в регионе. Весной 1838 года он прибыл в Тифлис и, ознакомившись с ситуацией на месте, представил царю и правительству свой план покорения Северо-Восточного Кавказа.

В приемной министра иностранных дел Александр Хвостов читал план Головина и замечания царя к этому плану, а сам думал зачем ему, сотруднику миссии России в США, дали на изучение эти документы.

Объяснение не заставило себя ждать. Хвостова пригласили в кабинет министра.

- Александр Васильевич, - сказал Нессельроде, - из тех документов, что у вас в руках, вы, я надеюсь, поняли, какова сейчас ситуация на Кавказе. Повторяться не буду. Мы должны любыми средствами заставить горцев признать власть Российской Империи. Задача Головина – уничтожить боевиков и по возможности склонить на свою сторону мирное население. Наша с вами задача – не допустить вмешательства в кавказский конфликт извне. В первую очередь – противостоять действиям Великобритании. Вам известно, что британцы не признают четвертую статью Адрианопольского договора?

- И рисуют на своих картах «Независимую Черкесию». Да, я видел такие карты. И убежден, что англичанам безразличны черкесы. Им важно связать Россию войной на Кавказе, чтобы не допустить нашего дальнейшего продвижения на восток к границам Индии, которую они считают своей жемчужиной в короне.

Министр удовлетворенно кивнул и, сцепив пальцы в замок, откинулся на спинку кресла.

- Я так и думал, что вы, господин Хвостов, в курсе британской политики. К тому же имеете опыт работы на востоке. Предлагаю вам возглавить дипломатическую канцелярию при главноуправляющем Кавказа.

Над главным Кавказским хребтом повисли снежные тучи.

Катрин Хвостова, завернувшись в алую персидскую шаль – давний подарок Александра – сидит на кровати, сколоченной из досок, прикрытых простыней весьма подозрительного цвета. Третий день их караван из-за сильного снегопада торчит на станции Коби.

Когда на выезде из Ставрополя Катрин впервые увидела настоящие горы, она была в полном восторге. В ее голову лезли стихи несносного поэта, чьего имени она поклялась никогда не вспоминать:

Из-за туманов

На небосклоне голубом

Главы гранитных великанов

Встают, увенчанные льдом.

Но после нескольких дней подъема по зимней Военно-Грузинской дороге Катрин пришла к выводу, что красотами гор и ущелий Кавказа хорошо любоваться парящим в небе орлам, а не путникам, чья карета ползет вверх со скоростью пешехода.

Казалось, хуже уже не будет, но началась метель, и они застряли на горном склоне в казенном доме, холодном и грязном, где на убогой кровати нет тюфяка и даже кофе не подают.

- Буря улеглась. Завтра пройдем Крестовый перевал, - бодро объявляет вернувшийся снаружи Хвостов.

Он выглядит нисколько не усталым, а его галстук повязан так, что хоть сейчас на прием к британскому послу. Он улыбается жене, а она чуть не плачет.

- Зря я радовалась, что мы не плывем в Америку. Лучше лежать пластом и страдать от морской болезни, чем мерзнуть в этих диких горах. В каюте хотя бы тепло и чисто.

Катрин ежится и плотнее кутается в персидскую шаль. Александр садится рядом и обнимает жену.

- Потерпи еще немного, дорогая. Уже завтра мы перейдем перевал и сразу – ты увидишь – станет веселее. На южном склоне больше солнца. Снег в долинах уже растаял. Дорога пойдет под уклон, и не заметишь, как мы окажемся в Тифлисе.

Катрин обвивает руками шею мужа и стонет:

- Ну почему, ну почему, других дипломатов посылают в Европу, а тебя во всякие дыры! Ты же у меня такой умный!

- Вот поэтому и посылают, - смеется Хвостов, чмокает жену в лоб и выходит, чтобы распорядиться насчет обеда.

На следующее утро караван готовится в переходу через горный хребет. Охраняющие путников казаки седлают коней. В брички с грузом осетины впрягают волов. Проводникам и слугам придется идти пешком.

Катрин видит свою венскую коляску, запряженную волами, и еле сдерживается, чтобы не завыть. Такое путешествие ей даже в страшном сне не снилось. Горничная Танюша хнычет:

- Режьте меня барыня, пешком в гору не полезу.

Хвостов уступает девке место в коляске. Сам идет пешком. Волы то и дело отстают от пешеходов. Под бичами погонщиков они, нагибая рогатые головы и упираясь копытами в рыхлый снег, из последних сил тащат груженую повозку все выше и выше. С одной стороны дороги – отвесная скала, с другой – пропасть. Хорошо хоть ветер стих и небо разъяснилось.

Достигнув верхней точки, караван останавливается. Перед спуском надо дать отдохнуть и людям и животным.

Хвостов открывает дверцу кареты. Катрин неохотно вылезает на снег. Александр объясняет приунывшей жене, что они на высоте тысяча сто саженей над уровнем моря и что каменный крест на перевале установлен генералом Ермоловым на месте деревянного креста, поставленного при строительстве дороги, а первый крест на этом месте установил грузинский царь Давид семь веков назад. Оттого перевал и называется «Крестовым».

Катрин слушает мужа, смотрит вдаль, туда, где под горой раскинулись грузинские селенья, и печальные мысли лезут в ее давно не мытую голову: «Неужели мы так и будем скитаться до самой смерти? Неужели я никогда не вернусь в Петербург?»

2

Москва. Февраль 1839 года.

- Ты только послушай, Мари, - говорит сестре Алексей Лопухин, - какие трогательные стихи посвятил моему сыну Мишель:

Ребенка милого рожденье

Приветствует мой запоздалый стих.

Да будет с ним благословенье

Всех ангелов небесных и земных!..

Пускай не знает он до срока

Ни мук любви, ни славы жадных дум;

Пускай глядит он без упрека

На ложный блеск и ложный мира шум…

Алексис читает с умилением. Его глаза блестят от восторга. Если бы художник задумал изобразить на холсте счастливого человека, он мог бы писать его с Алексея Лопухина, счастливого супруга и, с недавних пор, счастливого отца.

Мари, напротив, в последнее время всегда не в духе. Чтобы чем-то занять голову и руки, она задумала связать чепчик новорожденному племяннику. Но никак не может сосредоточиться на работе. Замечает спущенную петлю, с силой дергает нить и распускает работу, чтобы потом, когда брат уйдет, в очередной раз начать все сначала.

- Что еще пишет Лермантов? – спрашивает Мари, сматывая пряжу в клубок. – Он не собирается в гости к нам? Вроде обещал…

- Не пускают. – Алексис садится напротив сестры и находит нужное место в письме. – Вот, что он пишет:

«Я три раза зимой просился в отпуск в Москву к вам, хоть на 14 дней, - не пустили! Что, брат, делать! Вышел бы в отставку, да бабушка не хочет - надо же ей чем-нибудь пожертвовать. Признаюсь тебе, я с некоторого времени ужасно упал духом…»

- Что-то мне не нравится настроение Мишеля, - замечает Мари.

- Может, ты напишешь Елизавете Алексеевне? - Алексис с надеждой смотрит на сестру. – Объясни старушке, что Мишелю пора вплотную заняться литературой, что армейская служба не для него…

Мари опускает клубок в корзинку и отрицательно мотает головой.

- Я не стану этого делать. Елизавета Алексеевна права. Занятие литературой для дворянина пристойно лишь как украшение досуга. Даже Пушкин до последнего дня состоял на государевой службе. А Мишель пока еще далеко не Пушкин.

- Ты сегодня какая-то злая, ma soeur[1]. - Алексис встает и направляется к дверям.

- Но ты же служишь, - приводит последний аргумент Мари.

Алексис оборачивается.

- Мое призвание – стать прокурором. А у Мишеля призвание иное. Жаль, что ты этого не понимаешь.

Он уходит. Мари чувствует, как начинает раскалываться голова. Она трет виски и думает:

«Я, действительно, последнее время злая».

Женитьба брата совершенно выбила ее из колеи. Мари знала, что когда-нибудь это случится. Долгое время она пыталась отсрочить неприятный момент. Когда Алексис задумал посвататься к Сушковой, она сделала все возможное, чтобы подтолкнуть Лермантова к интрижке с этой петербургской кокеткой. Мари надеялась, что измена Сушковой надолго отобьет у Алексея желание связать себя узами брака. Она просчиталась.

Алексис учел свои ошибки. Он не стал посвящать в свои планы родню. Его сватовство к дочери князя Оболенского стало неожиданностью для всех.

На взгляд Мари новая избранница брата ничем не лучше Сушковой. Пустая, глупая, дурно воспитанная девица. К тому же далеко не красавица и большого приданного за ней не дали. Одно достоинство, что княжна.

Но Алексис как будто околдован. Он недостатков жены не замечает. Он сиял, когда вел ее к алтарю, и до сих пор смотрит на жену влюбленными глазами.

По странному стечению обстоятельств супругу Алексея зовут точно также, как и его младшую сестру. Теперь она - Варвара Александровна Лопухина и по праву является хозяйкой в доме Лопухиных.

Собственно, в этом и кроется главная причина неприязни Мари к невестке. В доме, где Мари родилась и выросла, где после смерти матери долгие годы была старшей из женщин, где привыкла брать на себя ответственность и распоряжаться, она в одночасье оказалась на положении скромной родственницы, почти приживалки. Неудивительно, что она стала злой.

Намедни заходила Елизавета Аркадьевна Верещагина. Тетушка прекрасно поняла состояние Мари и предложила вместе поехать за границу. Погостить в замке у Александры, а потом отдохнуть на каком-нибудь немецком курорте.

Все это очень соблазнительно, но Мари отказалась. Не в ее характере спасаться бегством.

«Чем я прогневила Господа? – думает Мари. – Не дал он мне ни красоты, ни мужа… Хотя… Вот младшая моя сестра, Барбе. Красавица и замужем. Но счастлива ли она?»

Мари вспоминает, как пару лет назад получила с оказией посылку от Лермантова. Он тогда был в ссылке на Кавказе. Мари открыла посылку и удивилась.

В коробке лежали кожаные чувяки, целых шесть пар, а еще какие-то странные приспособления вроде скамеечек из двух параллельно скрепленных дощечек с кожаной петелькой на одной из них.

В письме, что прилагалось к посылке, Мишель писал:

«В точности держу свое слово и посылаю вам, мой милый и дорогой друг, а также сестре вашей черкесские башмаки, которые обещал вам: их шесть пар, так что поделить их вы легко можете без ссоры; купил их, как только отыскал. Я теперь на водах, пью и купаюсь, словом, веду жизнь настоящей утки».

Мари вспомнила: в одном из предыдущих писем Мишель упоминал, что черкесские женщины надевают по праздникам своеобразные ходули. Называются «пхавако» или вроде того. В такой обуви черкешенки словно поднимаются над суетой. Передвигаются медленно и величаво. В ответном письме Мари в шутку попросила прислать ей такую обувь. Дескать, ей тоже хочется время от времени отрываться от грешной земли. И вот, пожалуйста, она получила целых шесть пар. Похоже, Лермантов подстраховался, боясь ошибиться с размером.

Когда Барбе зашла в гости, Мари показала ей письмо и подарок. От кавказских башмаков Барбе пришла в полный восторг. Тут же подобрала себе по размеру. Нацепила на ноги и чувяки и «ходульки». Прошлась по комнате мелкими шажками, словно проплыла. Давно Мари не видела сестру такой счастливой.

Переобувшись обратно в свои туфельки, Барбе вернула подарок в коробку.

- Я велю завернуть, возьми с собой, - сказала Мари.

- Нет, что ты, - испуганно запротестовала Барбе. - Муж не позволит мне принять подарок от постороннего мужчины.

- Но это общий подарок всем нам от друга семьи. В нем нет ничего зазорного.

- Николя не поймет. Он сразу увидит, что башмаки с Кавказа. Он знает, что Лермантов сейчас там. Он вмиг догадается. Он будет в бешенстве. Я не знаю, что он себе возомнил… Но после той встречи с Мишелем у вас в доме… Любое упоминание о нем…

Голос Барбе сорвался. Мари, не зная, что сказать, молча обняла сестру.

- Николя, - прошептала, уткнувшись в ее плечо, Барбе, - увидел в журнале стихи Лермантова и разорвал журнал. С тех пор он не покупает «Современник». Он так ревнив… Ты не можешь себе представить…

«И правда, не могу, - подумала Мари. – Я бы, пожалуй, такие выходки не стерпела. Мне при моем характере, чем так, лучше быть одной…»

С тех пор Мари другими глазами стала смотреть на жизнь замужних сестер и пришла к убеждению, что быть старой девой не так уж и плохо. Проблема только одна, но большая, – деньги. Все состояние отец оставил брату. Выйдя замуж, она получила бы приданное, а так… Приходится делать над собой усилие и, стиснув зубы, уживаться с невесткой.

3

Петербург. Весна 1839 года.

- Приехал! Он приехал! – кричит юная Анна, вбегая в гостиную, где ее мать беседует с Елизаветой Алексеевной, которую Анна, как и ее брат Святослав, привыкла называть «бабушкой».

Два года Дарья Ивановна Раевская вместе с Елизаветой Алексеевной Арсеньевой писали одно прошение за другим. Умоляли власти помиловать Святослава Раевского, осужденного по делу о непозволительных стихах. Наконец, их мольба услышана. Высочайшим повелением Святослав Афанасьевич Раевский прощен и получил разрешение продолжить гражданскую службу на общих основаниях. Чтобы встретить сына, Дарья Ивановна вместе с младшей дочерью Анной приехала из Пензы в Петербург.

- Я из окна увидела коляску и сразу его узнала! – поясняет Анна под радостный звон дверного колокольчика.

Дарья Ивановна благодарно крестится.

- Я как чувствовала, что сегодня... Сон мне был…

Вскоре она уже обнимает сына со слезами и восклицаниями.

Елизавета Алексеевна подзывает лакея.

- Гони в Царское за Михаилом Юрьевичем. Да не мешкай.

Святослав, похудевший и повзрослевший, однако живой и веселый, после сытного обеда сидит в окружении матери, сестры и названной бабушки, готовых ловить каждое его слово.

- Не такой уж там и дикий край, - рассказывает Святослав. - Живут уединенно, это правда. Однако, побогаче, чем в нашей Саратовской губернии. Дома у крестьян просторные, чай и кофе на столе.

- Да ты что! И чай, и кофе? Не может быть! – наперебой удивляются слушательницы.

- А жены их и дочери, - продолжает Святослав, - шелковые платья имеют.

- Скажешь тоже, - не верит Елизавета Алексеевна. – Прям так в шелках за скотиной ходят.

- Нет, конечно, - смеется Раевский. – Шелковую одежду берегут для праздников. А вот песни поют все больше печальные, с воплями и причетами. Все потому, как…

В прихожей раздаются шаги и лязг сабли, не прицепленной на крючок. Лермантов врывается в гостиную и бросается на колени перед Святославом. Плачет, целует Раевскому руки и повторяет:

- Прости, друг, прости!

Анна с недоумением смотрит на странного гусара.

- Кто это? Что с ним? Отчего он плачет? – шепотом спрашивает она у матери.

- Пойдем отсюда, - говорит своим гостьям Елизавета Алексеевна. - Им с глазу на глаз надо о многом поговорить.

- Прости меня, прости меня, милый друг, - повторяет Мишель, сквозь слезы вглядываясь в глаза Раевского. Конечно, Святослав писал ему о том, что не сердится. Все два года они переписывались, но все же… Раевский человек благородный. Он мог и соврать, чтоб успокоить друга… На бумаге это сделать легко. И только по глазам можно распознать истину.

- Прости, - в десятый раз повторяет Мишель. – Если б я только знал, чем обернутся для тебя мои слова… Я бы ни за что… Никогда… Клейнмихель меня обманул… Я повелся… Конечно, я виноват… Прости…

- Да ладно, - Раевский хлопает Лермантова по плечу. – Не переживай ты так. Не стоит. Садись. Выпьем. Поговорим.

Они сидят друг против друга за шахматным столом, как в старые добрые времена. Пьют рейнское и курят сигары. Но фигуры двигают не раздумывая. Их мысли заняты гораздо более серьезными вещами.

- Ты, Мишель, казнишь себя совершенно напрасно, - говорит Раевский, передвигая слона. – Во-первых, меня взяли с поличным еще до твоего ареста. Во-вторых, я имел глупость отправить тебе записку. Разумеется, в глазах суда этот факт усугубил мою вину. А окончательно меня угробила характеристика с места службы. Помнишь, я тебе рассказывал о своих трениях с начальством? Я со своими понятиями выпускника Московского университета оказался белой вороной среди столичных чиновников. Начальство давно хотело избавиться от меня. Вот и дали мне такую аттестацию, что не только в Олонецкую губернию, а хоть в Сибирь отправляй. И если бы ты промолчал про меня, ничего бы не изменилось. Ты бы сам пропал, а меня не спас.

Мишель делает ход конем.

- А теперь что? Хочешь остаться в Петербурге?

- Мне здесь житья не будет, - печально усмехается Раевский. – Уже в двух департаментах я ухитрился нажить врагов. И почему? Только потому, что пытался честно исполнять обязанности на государственной службе.

- В Москву поедешь?

- Доктора советуют южные губернии. Проблема в том, что устроиться без связей и с моей биографией... сам понимаешь…

- Не беспокойся об этом! – Мишель оживляется, радуясь возможности помочь другу. - Мы с бабушкой уже все продумали. В Ставрополе живет муж тетки Акима, Павел Иванович Петров. Он - начальник штаба войск на Кавказской линии.

- И что? Я же не военный.

- Павел Иванович в хороших отношениях с губернатором Кавказской области, Семеновым. А Семенов этот, по словам Петрова, - человек порядочный, из декабристов. Сам в свое время в Петропавловке отсидел. Его твоя судимость не отпугнет.

- Что же… Ставрополь – это вариант, - соглашается Раевский.

- Так я скажу бабушке? Она напишет Петрову. Климат в тех краях для тебя самый что ни на есть подходящий. И с губернатором, я уверен, вы общий язык найдете. Тем более, если Павел Иванович посодействует…

Все получилось как нельзя лучше. Благодаря протекции Петрова Раевский получил вызов в Ставрополь и был определен в штат чиновников общего управления Кавказской области с откомандированием в канцелярию гражданского губернатора.

Губернатор Семенов, как и предсказывал Лермантов, отнесся к Раевскому с пониманием. Сделал своим чиновником по особым поручениям. А когда Раевский заикнулся о проблемах со здоровьем, сказал:

- Совместим приятное с полезным. Давно пора разработать проект «Положения о доходах и расходах города Пятигорска». Вот ты и займись. Поезжай в Пятигорск. Составляй проект. А за одно и здоровье поправишь.

4

Карлсбад. Лето 1839 года.

В Карлсбаде на набережной реки Теплы с раннего утра фланирует водяная публика. В воздухе витает легкий запах тухлых яиц, над павильонами повисли белые клубы пара. Горячая вода гейзера с труднопроизносимым названием «Вржидло» с шумом вырывается из глубин земли на двенадцатиметровую высоту. Уже после открытия курорта гейзер дважды взрывался, разрушая окрестные постройки.

От павильона гейзера вдоль реки тянется застекленная колоннада. Там, за стеклом бурлят другие, менее буйные источники, а под колоннами сидят врачи, готовые за умеренную плату выдать курортникам медицинские предписания.

Рядом с колоннадой на скамье, под тенью каштанов, сидят две дамы.

Одна - в весьма оригинальном наряде, сочетающем светлую полосатую юбку с темно-зеленым лифом. С ее шляпы свисает страусовое перо такого же изумрудного цвета. Другая – в сиреневом платье с белым тюлевым воротником и соломенной шляпке, украшенной пышным сиреневым бантом. На коленях она держит шляпную картонку.

Дама с пером взволнованно смотрит на свою визави.

- Я получила твое письмо, Барбе, и ничего не поняла. Только то, что ты в ужасном состоянии и хочешь меня видеть.

Варвара Бахметева протягивает баронессе Хюгель картонку.

- Прошу тебя, Сандрин, возьми и сохрани.

- Что это? – удивляется баронесса. – Шляпка?

- Нет. - отвечает Барбе и тяжело вздыхает.

Перед отъездом на курорт она была у Лопухиных. Поболтала с сестрой, братом и его женой. Подержала на руках маленького племянника – он только что научился поднимать головку - и в отличном настроении вернулась домой.

Переступив порог, Барбе сразу поняла что в доме неладно. Слуги ходят, как пришибленные, и на хозяйку смотрят с сочувствием. Барбе распахнула двери в свой будуар и застыла на месте.

Все ящики бюро и комодов вывернуты. На полу разбросаны бумаги. Она чуть не наступила на свой портрет. Тот, где Лермантов нарисовал ее в синей шали. Впрочем, этот рисунок ей никогда не нравился. На нем она получилась слишком надменной. Неужели, Мишель видит ее такой? Самой Барбе больше нравится другая его работа. Та, где он изобразил ее испанской монахиней.

- Что это значит, Николя? – Барбе удивленно посмотрела на мужа.

Взлохмаченный, с красными от бешенства глазами, он стоял посреди будуара, сжимая пачку бумажных листов.

- Это ты мне объясни! – рявкнул Николя и бросил свою добычу в лицо жене. Листы разлетелись веером и опустились на пол. Это были рисунки и стихи Лермантова. Среди них – та самая акварель с испанской монахиней. Теперь она лежала у ног Барбе.

- Что это? Что? Скажи мне на милость! – истошно кричал Николя.

- Стихи и рисунки, - ответила Барбе.

- Это послания твоего любовника!

- Неправда.

- Как же «неправда»?! – Николя дрожащей рукой поднял один из листов. – Вот, что он тебе пишет:

«Я опущусь на дно морское,

Я полечу за облака,

Я дам тебе все, все земное —

Люби меня!.»

Что ты на это скажешь?

- Скажу, что ты с ума сошел, - ответила Барбе, собирая рассыпанные по полу листы. – Те слова, что ты прочел, Демон говорит Тамаре.

- Видел я этого демона в гусарском мундире, - прохрипел Николя. – И вот, что я тебе скажу, дорогая. Хочешь убедить меня в своей верности – сожги все это. Сегодня же. Своей рукой. А иначе я сам сожгу и тогда уж … тогда…

Бахметев закрыл лицо руками и зарыдал. Барбе стало его нестерпимо жалко. Она подошла к мужу и свободной ладонью тронула его за плечо. В другой руке она сжимала пачку бумажных листов со стихами и рисунками Мишеля.

- Николя, я сделаю все, как ты хочешь, - пообещала она. – Только умоляю, успокойся. И скажи Кузьме, чтобы растопил камин.

Кузьма немало удивился приказу барина. Ведь на дворе – жаркий летний день. Но разумеется, его дело маленькое, а у богатых свои причуды. Потому он взял вязанку дров и пошел в комнату барыни.

Едва увидев Варвару Александровну, Кузьма понял, что был не прав. Никакие это не причуды. Барыня больна, вот в чем дело. Бледна, как смерть, и дрожит, кутаясь в шаль.

«От ведь, как Господь распоряжается, - думал Кузьма, раздувая огонь. – И красива барыня, и богата, и муж ее любит, а счастья-то нет. Хворает часто и детки ее не выживают. Уж не одного младенчика схоронила. А моя Акулька десятерых здоровых родила и ничо ей, дуре, не доспевается».

Закончив работу, Кузьма поклонился барыне.

- Скоро согреетесь, Варвара Александровна.

- Благодарю, Кузьма, иди, - чуть слышно ответила Барбе.

Усилием воли она заставила себя встать с кушетки. Прижимая к груди стихи и рисунки, подошла к камину. Так еретик, приговоренный к аутодафе, подходит к разведенному на площади костру.

Барбе отодвинула каминную решетку и опустилась на колени. Языки пламени плясали перед ее глазами. Жаром пахнуло в лицо. Осталось сделать немного. Взять и бросить листы в огонь. Одно движение – бумага вспыхнет - и все будет кончено.

- Не-нет, не могу, - простонала Барбе. – Это святотатство. Все равно, что поджечь храм. Не могу…

Она встала с колен и повторила уже твердо:

- Не могу.

Дрожь пропала, мысли стали четкими, движения – проворными. Она положила спасенные листы на кушетку и подошла к стопке шляпных картонок, приготовленных к отъезду на курорт. Заглянула в одну, вторую, третью. Вынула шляпку-кибитку с искусственными фиалками, покрутила в руках и безжалостно швырнула в огонь. А в освободившуюся коробку бережно уложила листы со стихами и рисунками. Секретную картонку она запрятала в самую середину стопки. А потом написала письмо в Штутгарт на имя Александры Хюгель.

Струя горячего источника «Вржидло» взлетает выше обычного. Гейзер шипит, угрожая в очередной раз взорваться. Водяная публика бросается врассыпную, дамы визжат, воздух наполняется запахом серы.

Но в результате ничего страшного не происходит. Врачи и курортники возвращаются в галерею. Среди них – Николай Бахметев. В его руке - бутылочка из зеленого стекла. В бутылочке – настойка трав на спирту и местной воде, приобретенная в аптеке, принадлежащей Йозефу Витусу Бехеру. Николя маленькими глотками отхлебывает пахнущую гвоздикой и анисом настойку и сквозь мутное стекло галереи наблюдает за своей женой. Умом Николя понимает, что Лермантова в Карлсбаде быть не может, но на душе у него неспокойно. Варвара как-то уж слишком взволнована и настояла на том, чтобы встретиться с кузиной тет-а-тет…

Александра Хюгель удивленно смотрит на шляпную картонку, что стоит на скамье между ней и Барбе.

- Внутри, стихи и рисунки Лермантова? Разумеется, я их сохраню. Но почему я? Зачем ты везла все это через границу? Неужели ты не могла никому довериться в Москве?

- Так будет лучше, - отвечает Барбе. - Ты – кузина не только мне, но и Лермантову. Я долго думала и решила, что его стихи и рисунки должны храниться в твоей семье.

- Что же, воля твоя, - соглашается баронесса. – Жалеть не станешь?

- О чем? О том, что не сожгла? Не стану. О том, что отдала тебе? Это лучшее, что я могла сделать. Может быть, когда-нибудь я приеду в замок Хохберг и мы вместе все это посмотрим и почитаем. А нет – ну так что же. Значит, не судьба.

5

Ставрополь. 10 июня 1840 года

Лермантов в заляпанной грязью и расшатанной разбитыми дорогами повозке въезжает в столицу Кавказской области.

Вместо красного расшитого золотом гусарского доломана на нем - темный двубортный сюртук, единственным украшением которого служат красные отвороты воротника. Мишель снова разжалован и снова сослан на Кавказ. На этот раз – за дуэль.

В дуэли Лермантова с сыном французского посланника Эрнестом де Барантом все было нелепо до безумия.

Девятнадцатилетнюю блондинку княгиню Щербатову Мишель встретил в салоне Карамзиных. Хлопая синими, как небо ее родной Украины, глазами, она сказала поэту: «Мне ваш Демон нравится: я бы хотела с ним опуститься на дно морское и полететь за облака».

Лермантов не на шутку увлекся веселой вдовой, но серьезных намерений не имел. Он легко раскусил Щербатову. Он видел, как она одновременно флиртовала с французом. Он предупреждал ее:

Мне грустно, потому что я тебя люблю,

И знаю: молодость цветущую твою

Не пощадит молвы коварное гоненье.

За каждый светлый день иль сладкое мгновенье

Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.

Мне грустно... потому что весело тебе.

Она смеялась и советовала поэту, чтобы не было грустно, молиться.

В это время третий участник любовного треугольника, Барант, искал повод расправиться с соперником.

Сначала он пытался подкопаться к стихам Лермантова «На смерть Пушкина». Просил знакомых сделать точный перевод на французский язык. Выискивал строки, оскорбляющие всех французов как нацию. Не нашел. И тогда предъявил Лермантову обвинение в якобы сказанных им оскорбительных словах.

Мишель удивился. Похоже, его репутация как человека склонного к язвительным остротам, сыграла дурную шутку. Ему стали приписывать все оскорбительные фразы, ходящие в свете. Он ответил, что ничего подобного не говорил, но задиристый француз не отставал. Лермантов ответил колкостью на колкость. Слово за слово, соперники распалялись, оба не желали уступать.

- Жаль, что я не во Франции, - заявил Барант. – У себя на родине я бы знал, как кончить это дело. А в этой стране…

Француз презрительно махнул рукой. Тут уж Лермантов не выдержал.

- В России следуют правилам чести не менее строго, - сказал он французу. – Хотите драться? Будем драться. Выбор оружия за вами.

Сначала скрестили шпаги. Лермантов получил легкую рану, конец его шпаги переломился. Тогда достали пистолеты. Барант промахнулся. Лермантов выстрелил в сторону. Если б он знал, какой шум поднимется из-за этого неприцельного выстрела! Пожалуй, убей он соперника, и то объясняться было бы гораздо проще.

Барант чувствовал себя оскорбленным. Бенкендорф не верил, что Лермантов стрелял в воздух, и требовал признаться во лжи. Мать француза считала, что коварный русский специально сберег свой выстрел, чтобы выбрать момент и насмерть застрелить ее несчастного сына. Она отправилась к командиру гвардейского корпуса и сообщила о своих опасениях.

Лермантов пытался оправдаться. Писал на высочайшее имя. Объяснял, что принял вызов не по личным причинам, а желая защитить честь Русского офицера. Что стрелял в воздух, оттого, что не хотел убивать. Ему не верили. Людям свойственно во всяком поступке выискивать дурные намерения.

Желая развеять нелепые слухи, Лермантов решил встретиться с Барантом. Француз, в отличие от Мишеля, не был арестован. Его даже не вызвали на допрос.

Встреча состоялась в коридоре гауптвахты. Соперники объяснились и посчитали дело улаженным. Но свидание втайне от караульного офицера вызвало недовольство властей. Высочайшим приказом поручик Лермантов в очередной раз был изгнан из лейб-гвардии Гусарского полка и переведен тем же чином в Тенгинский пехотный полк.

В начале мая Лермантов покинул Петербург, почти месяц развлекался в Москве и вот теперь добрался до Ставрополя.

Его повозка подпрыгивает на булыжниках единственной в городе мостовой. Во время предыдущей ссылки он видел, как укладывали эти камни. Местные власти торопились подготовить главную улицу к визиту царя. Опасались, что Николай утонет в ставропольской грязи, удивительно жирной и черной, особенно, после летних дождей.

Мостовая заканчивается у колоннады парадного подъезда самого большого и представительного здания в городе. Это – дом командующего на Кавказской линии и в Черномории. Рядом с домом командующего два строения в том же имперском стиле, но поменьше. В одном из них располагается штаб войск Кавказской линии, в другом - дежурный штаб-офицер.

За штабом – роща. Между деревьями расхаживает нарядная публика. Мишель слышит звуки полкового оркестра. Он приятно удивлен. Похоже, в Ставрополе появилось место для гуляний. В прошлый его приезд за штабом были лишь заросли, где летом ошивались бродяги, а зимой, по рассказам местных жителей, оглашали окрестности воем стаи волков.

- Поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Лермантов прибыл для дальнейшего прохождения службы, - докладывает Мишель генералу Граббе.

Пятидесятилетний генерал с пышными седыми бакенбардами выходит из-за заваленного картами и донесениями стола и пожимает ссыльному поручику руку.

- Я читал ваше стихотворение о Бородинском сражении, - говорит генерал. – И «На смерть поэта» я тоже читал. Разумеется, не в печатном издании. Недурно. Очень недурно. Одобряю. Мне известно, сколько швали толпится у трона, пока мы здесь проливаем кровь.

Павел Христофорович Граббе с юных лет отличался импозантностью и красноречием. Эти качества в свое время заметил и оценил военный министр Барклай де Толли. В 1810 году он отправил двадцатилетнего Павла Граббе в Баварское королевство для сбора разведывательной информации. Павел выполнил задание на отлично.

Также отлично он сражался с французами при Смоленске, Тарутине, Малоярославце. Но в боях красноречия не утратил.

В 1816 году, уже в звании полковника, Граббе вступил в «Союз благоденствия». В кругу жаждущих справедливости и свободы он в полной мере проявил свои ораторские способности.

Но в начале 1825 года Павел влюбился, женился и перестал появляться как на офицерских попойках, так и на собраниях единомышленников. А потому в декабре на Сенатскую площадь не вышел. В результате отделался четырьмя месяцами заключения в крепости Динамюнде.

С апреля 1838 года генерал-адъютант Павел Христофорович Граббе занимает должность командующего войсками на Кавказской линии и Черномории. Ему подчинены все правительственные войска на северной стороне Кавказских гор.

Граббе возвращается за свой рабочий стол и разрешает Лермантову садиться.

- Тенгинский полк, значит. Это Черноморская береговая линия. Тенгинцы сейчас заняты восстановлением укреплений.

- Я бы хотел в экспедицию… - говорит Мишель.

- А вы думаете на береговой линии спокойно? Каждую крепость приходится отстаивать в неравных боях. С начала года тенгинцы несут катастрофические потери. При обороне Михайловского укрепления защитники гарнизона взорвали пороховой погреб вместе с собой. Более четырехсот погибших с нашей стороны одним махом! На моем рапорте царь написал резолюцию: «Ужасно!» и добавил: «Крайне опасаюсь, что это не последнее еще несчастье».

- Но сейчас, насколько мне известно, наиболее острая ситуация на левом фланге, - продолжает настаивать Мишель. – Там Шамиль…

Граббе усмехается.

- И вы, поручик, решили собственноручно изловить пророка?

- А почему нет? Он ведь такой каналья, этот пророк.

- У вас нет боевого опыта.

- Будет.

Граббе импонирует наглая самоуверенность поэта. Он понимает: парню не терпится отличиться, заслужить прощение и вырваться на волю. Что ж, пусть попробует. Препятствовать не стоит.

– Так и быть, - принимает решение командующий. – Поезжайте в Грозную. Там генерал Галафеев формирует отряд для экспедиции в Чечню. С сегодняшнего дня вы прикомандированы к штабу генерала Галафеева.

- К штабу?

- Не беспокойтесь. Когда идет экспедиция, штаб в центре событий. Кстати, вы ведь знакомы с поручиком кавалергардского полка графом Ламбертом? Он выезжает в Грозную через неделю. Вам стоит присоединиться к нему.

Жара в Ставрополе стоит невыносимая. Считается, что в поселке Воробьевка, что чуть не на версту протянулся вдоль балки Ташлы, летом прохладней, чем в центре города, и климат здоровее. Курортники, следующие в Пятигорск, останавливаются именно здесь, а местные получают немалый доход от сдачи жилья в наем.

Лермантов снимает в Воробьевке полдома вместе с графом Ламбертом. Он уже разузнал, что совсем недалеко живет Святослав Раевский, и пару раз стучался в его дом. Но Раевского дома не оказалось. Губернатор то и дело посылает своего чиновника по особым поручениям в разные концы обширной Кавказской области.

- Повезло, что ты застал меня на месте, - говорит Святослав, обнимая Мишеля. – Я только вчера вернулся из Кизляра, а завтра – в Моздок. Ты же знаешь, денежная реформа. И если не проследить за правильностью обмена казначейских денег, то наши деятели так наменяют… А ты?

- Нормально, - бодрится Мишель. – Завтра еду в горы брать пророка Шамиля. Надеюсь, не возьму. А если возьму – вот будет потеха! До чего же жарко у вас, в Ставрополе. Я так раскис, что ноги еле держат. - Лермантов расстегивает сюртук и плюхается на стул. - Выпить есть?

Святослав ставит на стол четвертную бутыль в оплетке.

- Домашнее вино из Кизляра. Подарок от уездных чиновников. Они мамой клялись, что их вино лучше кахетинского.

- Сойдет, - соглашается Мишель и наполняет стаканы. - Ну что, в шахматишки?

- Непременно! – Раевский ставит на стол шахматную доску, а рядом - коробку с сигарами. - Без тебя я разучился играть. Соперники слабые.

- Посмотрим, как ты плохо играешь! – смеется Мишель, расставляя фигуры.

Раевский ходит пешкой «е2 – е4» и объявляет:

- Хочу уволиться с государственной службы.

- Почему? Устал?

- Получил предложение поинтересней. - Святослав с загадочным видом затягивается сигарой, выпускает кольцо дыма в потолок и поясняет:

- Некий Джангер Букеев, хан Букеевской орды, предложил мне стать его секретарем.

- Хан? – глаза Лермантова лезут на лоб. - Настоящий? Где ты его откопал?

- Самый что ни на есть настоящий. Прямой потомок Чингисхана. Но ты ни думай, он не дикарь. Наоборот. Человек весьма образованный и, я даже сказал бы, светский. Живет со своими то ли казахами, то ли киргизами в Астраханской губернии. Желает приучить их к оседлости и прогрессу. Я случайно встретился с ним, разговорился, и он сумел увлечь меня своими идеями. Да и содержание пообещал назначить заманчивое. Ты же знаешь, мать имение заложила, когда меня вызволяла из Петрозаводска…

Мишель кивает, повинно опустив голову. Он снова чувствует вину, о которой, казалось, уже забыл. И ведь он без страха смотрел в дуло пистолета Баранта… Отчего же тогда, у Клейнмихеля, не смог?..

Раевский делает рокировку и продолжает:

- Как только выкуплю имение из залога, женюсь.

- Есть на ком? – живо откликается Мишель.

- Тут проезжала одна барышня с маменькой на воды… И если она не выйдет замуж, пока я мотаюсь по астраханским степям…

- Удачи тебе, милый друг! – Лермантов снова наполняет стаканы. Друзья чокаются и пьют за новое поприще Раевского.

- А вот я человек подневольный, - пускается в откровения Мишель, когда бутыль с кизлярским уже наполовину опустела. - Рад бы в отставку, да не пускают… И ведь, знаешь, мы с Краевским почти договорились об основании нового журнала, где не будет никакой иностранщины, никаких переводов, а только свое собственное, русское, родное… У нас с ним такие планы… Но царь… - Мишель хохочет. – Царь считает, что без меня Шамиля не взять!

[1] Моя сестра

ГЛАВА 11. Синие горы Кавказа (продолжение)

1

Тифлис. Июль 1840 года.

Катрин Хвостова велит задернуть шторы и смочить водой пол. В середине лета в Тифлисе солнце палит нещадно. Танюша ходит по комнате с метелкой, словно поп, окропляющий углы святой водой. Шторы колышутся, обтирая пыльные подоконники. Можно только удивляться, сколько пыли горячий ветер носит по улицам города, протянувшегося узкой, окруженной с трех сторон горами, полосой в долине реки Куры. Говорят, по-грузински город называется «Тбилиси», что переводится как «теплый источник». Какой там теплый? Горячий!

Измученная жарой Катрин полулежит на кушетке и обмахивается самым большим из своих вееров. Рядом с ней на низеньком столике стоит серебряное блюдо, украшенное витиеватой чеканкой.

Это блюдо приглянулось Катрин на тифлисском базаре и было куплено после долгого и шумного торга.

Александр спорил с торговцем на местном гортанном наречии. Катрин стояла рядом и ничего не понимала. Александр ей перевел, что торговец готов снизить цену ради ее прекрасных черных глаз. Катрин благодарно улыбнулась носатому туземцу.

- Какой красавиц! – сказал тот по-русски и, поднеся ко рту щепоть, чмокнул губами. - Пэрсик!

Теперь на этом восточном блюде горой возвышаются сочные персики. Сбоку пристроилась кисть черного винограда.

Второй год Хвостовы живут в Тифлисе. Восточная экзотика уже порядком приелась Катрин, а на фрукты даже глаза не глядят. Она лениво отщипывает виноградины и отправляет в рот лишь затем, чтобы чем-то занять себя до прихода мужа. Время тянется так, словно стрелки часов раскисли от жары и приклеились к циферблату. Когда же, наконец, Александр вернется со службы, станет прохладней, и они отправятся в гости к одному из его сослуживцев? Других развлечений в ближайшее время не предвидится. Да и зимой здесь немногим веселее. За неимением театра приходится довольствоваться домашними постановками, а более-менее приличные балы проходят только во дворце главноуправляющего.

Дворец главноуправляющего - самое большое и величественное здание в Тифлисе возведен на том самом месте, где веками цвели сады грузинских царей. И это не случайно. Всем свои видом этот построенный в классическом стиле дворец призван демонстрировать жителям Закавказья, что их благословенный край отныне – неотъемлемая часть Российской Империи.

На балу по случаю окончания великого поста Катрин танцевала мазурку с сыном главноуправляющего, Полем Головиным, черноусым красавцем двадцати двух лет, чьи широкие плечи украшали эполеты подпоручика Кавказского саперного батальона.

Катрин Хвостова и Поль Головин были, бесспорно, самой красивой парой на паркете. То кружась, то пробегая по залу, Катрин купалась в восторженных взглядах мужчин и завистливых – женщин. Но когда в перерыве между фигурами красавец-подпоручик позволил себе прозрачные и весьма непристойные намеки, Катрин Хвостова глянула на него так, что он покраснел до корней волос и, пробормотав путанные извинения, ретировался. Этот момент ей доставил особое удовольствие. Приятно быть желанной многими мужчинами и при этом оставаться верной женой.

В перерыве между танцами под руку с законным супругом Катрин вышла подышать свежим воздухом во внутренний двор, окруженного многочисленными портиками и пристройками дворца.

Апрельский вечер выдался по южному теплым. Пышный сад казался декорацией к восточной сказке. Яблони, вишни, миндаль – все было в цвету. Длинные сиреневые кисти свисали с ползучих ветвей глицинии. Луна освещала местность, как волшебный фонарь. Если поднять голову, можно было различить вдали очертания Святой горы – самой высокой точки Тифлиса.

- А ты знаешь, - сказал жене Александр, - лет десять назад именно здесь, во дворце, проходил бал в честь венчания Грибоедова с Нино Чавчавадзе. И Грибоедов, также как мы, вышел во двор со своей Нино, показал на Святую гору и сказал, что на этой вершине он желал бы обрести вечный покой. Бедняга не подозревал, что его желание исполнится уже через год.

- И его, правда, там похоронили? – спросила Катрин, вглядываясь в силуэт вершины.

- Да.

- Надо же. Странное место и странное желание.

- Почему?

- Разве ты хотел бы, чтоб тебя похоронили в таком месте? Нет-нет, не отвечай, забудь. Не думай о смерти. Вернемся в залу.

Катрин взяла мужа за руку и потащила туда, где музыка и свет, но Александр не двинулся с места и ответил совершенно серьезно:

- Я хочу, чтобы меня похоронили там, где я буду служить. Здесь – так здесь. А если служба заведет меня на другую сторону земного шара – значит, в той земле мне и лежать.

- Не говори глупости, - перебила мужа Катрин. - Ты доживешь до старости и уйдешь в отставку.

Александр засмеялся.

- Засяду в имении и буду писать, как мой отец, записки для детей своих.

Заслышав шум в прихожей, Катрин выплевывает на блюдце косточки винограда и свешивает ноги с кушетки. Наконец-то Хвостов явился со службы. Катрин бросает взгляд на часы. Может быть, они еще успеют на званый обед.

Она легко вскакивает с кушетки, подходит к псише, поправляет смявшиеся от лежания локоны и выходит навстречу супругу.

- Милый, почему так поздно?

- Головин из Петербурга вернулся, - отвечает Александр. - Сначала я ждал своей очереди для доклада. Потом докладывал. Потом выслушивал недовольство генерала… Короче, измотался так, будто черти на мне воду возили…

На лице Катрин проступает разочарование.

- Значит, мы не пойдем сегодня в гости?

Александр прекрасно понимает настроение жены. Неудивительно, что после блистательного Петербурга она скучает в Тифлисе. К тому же жара… Хвостов и сам весь взмок под мундиром.

- Я бы сегодня пообедал дома, - извиняющимся тоном произносит он. - Но могу тебя обрадовать, дорогая. Послезавтра прием у британского консула. Там мы с тобой должны обязательно быть.

- Правда!? – Катрин мгновенно расцветает. Подходит к мужу, кладет руки ему на плечи. - Я буду танцевать с консулом и вызнаю все его тайны, - обещает она.

Хвостов обнимает ее за талию и смеется.

- Кстати, - вспоминает он, - у меня для тебя посылка.

Он велит лакею принести из прихожей пакет. Глаза Катрин радостно загораются.

- Из Петербурга? Головин привез?

- Нет, - отвечает Александр. - Из Грозной.

Катрин удивленно хлопает глазами.

- У меня нет знакомых в Грозной. Это какая-то ошибка.

Но лакей уже принес продолговатый перевязанный шпагатом сверток. На нем после адреса главного управления Кавказом четкими печатными буквами выведено: Екатерине Александровне Хвостовой лично в руки. Обратный адрес: крепость Грозная. Имени отправителя не значится.

- Ничего не понимаю. – Катрин с опасением берет пакет и вертит в руках. Может, вернуть нераспечатанным? Но любопытство сильнее.

В пакетом под мышкой она проходит в свой будуар и велит горничной:

- Танюша! Ножницы неси.

Танюша разрезает шпагат и оберточную бумагу. Внутри – свернутый трубочкой прямоугольный кусок холста. Катрин разворачивает холст и не может удержаться от хохота. Мишель Лермантов смотрит на нее с портрета, очевидно, написанного им самим.

«Ну да, конечно, - сквозь смех вспоминает Катрин. – Он же снова в ссылке».

Додо писала, что Мишель стрелялся с каким-то французом из-за княгини Щербатовой. «Нашел из-за кого стреляться», - подумала при чтении письма Катрин.

Она пару раз встречала в петербургских салонах эту круглолицую блондиночку и запомнила только потому, что в свете обсуждали ее брак с князем Щербатовым. Говорили, что она ради титула и тысячи душ выскочила замуж за человека с весьма сомнительной репутацией. Ничего особенного Катрин в блондиночке на заметила. Но у мужчин, по-видимому, свой вкус.

«А Мишель, выходит, сейчас в Грозной, - думает Катрин, рассматривая портрет. - И отчего-то решил напомнить о себе. Скорее всего, от скуки. И все же, он меня не забыл. Каким-то образом узнал, что я в Тифлисе. И не поленился отправить посылку. На что рассчитывал? Смутить? Расстроить? Всколыхнуть давно забытые чувства? Не дождется!»

Катрин мстительно улыбается и с портретом в руках идет в кабинет к своему супругу.

Хвостов уже сменил мундир на домашний халат. Закинув по американской привычке ноги на шахматный столик, он развалился в кресле с бокалом кахетинского вина в руке.

- Саша, смотри! – говорит Катрин. - Полюбуйся, каков нахал!?

Александр бросает взгляд на портрет и закашливается, поперхнувшись вином. Четвероюродный брат в очередной раз сумел его удивить.

- Неплохой рисунок, -замечает Александр. – Но на мой взгляд сей шедевр не подходит к обоям в нашей гостиной. Если не возражаешь, я отправлю посылку по обратному адресу.

Катрин лукаво улыбается и кладет портрет на шахматный стол. Александр в недоумении убирает ноги.

- Танюша! Ножницы! – звонко кричит Катрин.

Рябая девка с ножницами в руках появляется в кабинете.

- Чо еще резать прикажете?

- Я сама. – Катрин берет у горничной ножницы и начинает разрезать портрет на части. Особое удовольствие она испытывает, когда ножницы проходят по ухмыляющейся физиономии ее бывшего «властелина».

Катрин сгребает обрезки в кучу и говорит супругу:

- Теперь - отправляй! И не смотри на меня так. Он глупо пошутил. Я ответила ему тем же. И более ничего.

Катрин уходит. Хвостов велит лакею убрать обрезки злосчастного портрета и тут же забывает о них. Он возвращает ноги на стол и, потягивая кахетинское, анализирует свой сегодняшний разговор с главноуправляющим Кавказа.

Головин вернулся из Петербурга злой, как черт. И оснований для недовольства у него более, чем достаточно.

Год назад в соответствии со своим планом усмирения Кавказа Головин поставил перед командующим войсками на Кавказской линии и Черномории генералом Граббе задачу: загнать Шамиля в крепость и там уничтожить, используя преимущества артиллерии. И Граббе это почти удалось. Под натиском правительственных войск Шамиль ушел с открытых мест и засел в крепости Ахульго. После осады, длительной и кровопролитной, Граббе со своим отрядом вошел в крепость. Но ни единого живого горца там не обнаружил. Убитых было немало, но Шамиля среди них не оказалось. Мятежный имам со своей семьей невероятным образом испарился.

Граббе доложил в Петербург, что одержанные им победы заставили горцев смириться. Вскоре выяснилось, что он жестоко ошибся. Бежавший из осажденной крепости Шамиль объявился в Чечне. И Чечня, до тех пор считавшаяся относительно спокойной, восстала!

Император пришел в негодование. Его гнев обрушился на находящегося в это время в Петербурге генерала Головина. Головин срочно выехал на Кавказ. Задержался в Ставрополе, где дал нахлобучку Граббе. Обвинил в обмане и потребовал действий: немедленных и решительных. Добравшись до Тифлиса, главноуправляющий вызвал к себе одного за другим начальников подчиненных ему канцелярий.

Едва Хвостов начал свой доклад, генерал его перебил.

- Шамиль действует при поддержке иностранных держав. В этом нет сомнений. Что насчет Персии? Она может вступить в войну?

- Персидский шах выразил моральную поддержку Шамилю, - ответил Хвостов. - Но не более. И Шамиль встретил этот жест без энтузиазма. Ведь дагестанцы и чеченцы – сунниты, а персы – шииты. Между ними - вечная вражда.

- Сунниты, шииты… - поморщился Головин. – Все магометане – одного поля ягода. А турки?

- Турки - сунниты. Но султану сейчас не выгодно ссориться с Россией. У него большие проблемы с египетским пашой Мехметом Али. В прошлом году египетское войско разбило османов при Незибе и дошло до Стамбула. Мехмет почувствовал свою силу. Из всех восточных правителей египетский паша представляет для нас наибольшую опасность.

- Египтянин? – засомневался Головин. – Да кто он такой, чтоб угрожать России? Его Египет, вообще, в Африке…

- И тем не менее, - продолжил Хвостов, - от имени Мехмета на Кавказе распространяются послания. Мы перехватили некоторые из них. Пытаемся выяснить, действительно ли они исходят от паши или кто-то иной использует его имя. Вот одно из таких посланий.

Хвостов порылся в папке принесенных с собой документов и достал лист, украшенный полумесяцем с тремя звездами. Под гербом египетского паши - арабская вязь.

Хвостов перевел:

«Ныне мои силы обращены против России, а потому, назначив Шамиля-эфенди вашим шахом, предписываю вам оказывать ему полное повиновение, а мне помощь в моем предприятии, причем обещаю в скором времени отправить к вам часть моего войска. Не исполнившего моего требования голова будет отрублена с головами неверных».

Головин слушал дипломата, и лицо его багровело. Ему и так было ясно, что дело плохо, а оказывается, все обстоит еще хуже.

- Да как он смеет! Какой-то паша… - Генерал с силой ударил ладонями по столу и, подавшись вперед, заорал на Хвостова. - Он угрожают нам отрезать головы, а вы сидите здесь сложа руки!

- Вверенная мне канцелярия, - ответил Хвостов, - выполняет свою работу. Мы наряду с другими сотрудниками министерства иностранных дел участвуем в подготовке договора с Великобританией, Австрией и Пруссией об оказании турецкому султану поддержки против египетского паши Мехмета Али.

- С Британией?! – завопил Головин. - Вы что, рехнулись!? Да англичане первые поддерживают черкесов!

- Вы совершенно правы, Евгений Александрович, - согласился Хвостов. - Британия до сих пор не признала Черкессию российской. Не надо быть пророком, чтобы понять: рано или поздно она объединится с Турцией против нас.

- Так какого лешего нам с британцами подписывать договор?!

- Решение принято на самом верху. Есть мнение, что это единственный способ сдержать Мехмета Али и взять под свой контроль ситуацию на Кавказе.

Генерал скептически усмехнулся. Ох, уж эти дипломаты. Извиваются ужом там, где надо бить врага в лоб.

- Чтобы взять под контроль ситуацию на Кавказе, - высказал свое кредо Головин, - надо нещадно истреблять повстанцев и не церемониться с их пособниками. Как явными, так и тайными. Я уже отдал Граббе приказ готовить новую экспедицию. И задачу поставил четко: Шамиля - изловить, а дома, имущество и посевы его сторонников - уничтожить.

2

Крепость Грозная построена в 1818 году по приказу тогдашнего главноуправляющего Кавказом генерала Ермолова.

Место для нового форпоста российских войск выбрано на берегу реки Сунжи в шести верстах от главного входа в ущелье Хан-Кале таким образом, чтобы контролировать передвижение по древней Черкасской дороге, связывающей Черное море с Каспийским, а Крым – с Дагестаном и Персией.

Выстроена крепость по всем правилам военного искусства. С высоты птичьего полета можно увидеть, что ее стены образуют правильный шестиугольник, дополненный на каждом из шести углов бастионами на два орудия. Вокруг мощных стен, стоящих на земляном валу, – глубокий ров шириной почти в десять саженей. От основных ворот через ров перекинут мост.

Внутри крепости – пороховые склады, оборонительные казармы, гауптвахта, церковь. Рядом – военный лагерь с казармами из сырцового кирпича, кухней, музыкантской, баней, цейхгаузами и конюшнями.

В лагере многолюдно. Донские и моздокские казаки, пехотинцы, артиллеристы и какой-то странного вида и происхождения сброд – все перемешались здесь, все готовятся к походу на мятежных горцев.

Командует этим разношерстным отрядом генерал-лейтенант Галафеев.

По воле своего отца, тамбовского помещика, увлеченного греческой мифологией, будущий генерал получил имя Аполлон.

В семнадцать лет Аполлон Галафеев закончил в Петербурге первый кадетский корпус и был выпущен подпоручиком в Тульский пехотный полк.На следующий год в Россию вторглась армия Наполеона.

Аполлон Галафеев сражался с французами при Свольне, Полоцке и Смолянах. Вместе с русской армией дошел до Парижа.

Затем, получая все новые звания и награды, участвовал в русско-турецкой войне, польской кампании и, наконец, оказался на Кавказе.

Под началом Граббе он штурмовал ту самую крепость Ахульго, где укрылся неуловимый Шамиль, за что получил орден Святого Владимира 2-й степени и чин генерал-лейтенанта с утверждением в должности начальника дивизии.

Оторвавшись от карты, на которой карандашом проложен маршрут предстоящей экспедиции, Галафеев смотрит на вновь прибывших офицеров.

- Поручик Карл Ламберт, - представляется высокий и стройный офицер с тонкими аристократическими чертами лица, унаследованными от предков - французских рыцарей.

- Поручик Лермантов, – называет себя другой. Невысокий, коренастый, со вздернутым носом и живыми карими глазами.

- Лермантов-Лермонтов, - Галафеев пытается припомнить, где он слышал эту фамилию. – Ну, конечно. Писатель. Сам не читал, не до того сейчас. Дочка все уши прожужжала. Там у вас в книге какой-то Печорин уж больно ее впечатлил… Ну, так вот. Раз писатель – пишите. Будете вести «Журнал военных действий». А то, бывает, мы целыми днями с черкесами сражаемся, а посмотрю в журнал - там два слова: «Дошли туда-то. Была перестрелка». Обидно.

- Я не писать сюда приехал… - упрямо говорит Мишель.

- Желаете отличиться? – понимающе усмехается генерал. - Извольте. Мне как раз нужны два офицера по особым поручениям. Во время стычек с горцами будете доводить мои приказы до передовой. На такой должности показать свою храбрость проще простого, а вот в живых остаться, надо еще суметь.

На рассвете шестого июля отряд генерала Галафеева покидает лагерь при крепости Грозной, переправляется по мосту через Сунжу и по ущелью Хан-Кале подходит к деревне Большой Чечень.

Лермантов, желая скрыть волнение, острит и дурачится. Ламберт волнуется не меньше, но изображает перед необстрелянным приятелем опытного «кавказца». Ведь он здесь уже с начала года и успел поучаствовать в десантных операциях на Черноморской линии.

Отряд Галафеева вступает в Большой Чечень. В селении пусто. Женщины, дети и старики ушли вслед за боевиками. А раз так, то их сакли и сады должны быть уничтожены. Таков приказ главноуправляющего генерала Головина. И Галафеев дает команду: «Зажигай!».

Величественный горный пейзаж, один из тех, что так и просится на акварель, зловещим образом преображается. Цвета зелено-голубой гаммы сменяются на тревожно-оранжевый и черный. Сладкий фруктовый аромат вытесняется запахом гари. А по окрестным полям с гиканьем скачут казаки, уничтожая посевы.

Все повторяется в других покинутых жителями селениях. За спиной отряда уже пылают Дуду-Юрт, Чах-Гери, Урус-Мартан, Гехи…

Жалкий человек,

Чего он хочет!... небо ясно,

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он – зачем?

- думает Лермантов, оглядываясь на пожарище.

Но отвлекаться на лирику некогда. Отряд наступает на пятки боевикам, перестрелки случаются все чаще. Каждый куст, каждое дерево грозит смертью. Тут не до философствования и не до стихов.

Одиннадцатого июля отряд покидает селение Гехи и, растянувшись цепочкой по лесной дороге, движется в направлении на Ачхой.

Гехинский лес встречает русских ружейными выстрелами. В ответ в чащу летят гранаты и картечь. Ружейные выстрелы замолкают. Кажется, горцы ушли.

Отряд Галафеева продолжает путь и вскоре выходит на поляну, поросшую редким кустарником. Здесь дорогу преграждает горная речка, протекающая в глубоких, совершенно отвесных берегах. За рекой вдоль дороги предусмотрительно сделана вырубка на ружейный выстрел. А дальше в гору тянется лес, густой и опасный.

- Что за речка? – спрашивает Лермантов проводника из мирных чеченцев, которого за время экспедиции стал считать своим кунаком.

- Валерик, - отвечает чеченец. – «Река смерти» по-русски.

- Жуткое название. – Мишель с опаской смотрит на темный поток. - А почему так назвали?

Чеченец пожимает плечами и загадочно улыбается.

Не дождавшись ответа, Лермантов подъезжает к генералу Галафееву.

- Какие будут указания, ваше превосходительство?

Генерал кивает на противоположный берег.

- Не нравится мне это. Пни торчат, а срубленных стволов не видно. Может, конечно, наши увезли…

- Думаете, завалы?

- Надо проверить. Передайте конной артиллерии Евреинова: пусть пальнут через реку.

С завалами отряд впервые столкнулся на подходе к Урус-Мартану в лесу около селения Гойты. Мюриды использовали стволы деревьев, оставленные при вырубке леса, для строительства укрытий. Бревна диаметром в аршин и более не пробивались даже картечью. Боевики стреляли из-за завалов, оставаясь неуязвимыми для встречного огня. Из Гойтинского леса их удалось выбить только штыками.

Артиллеристы дают залп картечью по левому берегу реки Валерик. В ответ – ни выстрела, ни движения. И только Речка Смерти шумит, перекатываясь по камням.

- Похоже, чеченцы, и правда, ушли, - решает генерал и отдает приказ: пехоте выдвигаться вперед, а артиллерии – дать путь пехоте. Орудия снимаются с места. И в этот момент лес на левом берегу оживает.

Стреляют отовсюду. И слева и справа. Ружейные залпы следуют один за другим. Пули роем накрывают русских артиллеристов и пехотинцев. Падают раненые и убитые. Их товарищи отстреливаются наугад. Но укрывшиеся за завалами чеченцы неуязвимы. А русские на правом безлесном берегу видны им, как на ладони.

- Стрелять бесполезно. В штыки! – приказывает генерал. Поручик Лермантов пришпоривает коня и мчится на передовую.

Пули свистят со всех сторон. Они летят не только из-за завалов, но и откуда-то сверху. Лермантов замечает вспышки в ветвях вековых деревьев. Там, похоже, засели самые меткие мюриды.

Для них поручик в белой с красным околышем фуражке на светло-сером коне – живая мишень, в какую не пальнул только ленивый. Но удивительнейшим образом Лермантов, проскакав туда и обратно вдоль берега реки, остается цел и докладывает генералу:

- Ваше превосходительство! Как мы и предполагали, чечнцы соорудили завалы. Полковник Фрейтаг повел на них Куринский полк. Саперы, не дожидаясь приказа, бросились на помощь егерям. Им удалось по грудь в воде перебраться на левый берег.

Обдумав ситуацию, Галафеев принимает решение:

- Артиллерии - по лесу не бить, но из леса чеченцев не выпускать. Я сам поскачу к донским казакам и поведу их в атаку.

Лермантов возвращается к реке. Передает приказ генерала поручику Евреинову, а потом пускает коня вброд через уже покрасневшую от крови речку.

Пули больше не свистят в лесу. Стрельба бесполезна. Только брань, вопли, и хрипы слышны со всех сторон. Это русские солдаты сошлись с мюридами лицом к лицу. В ход пошли шашка, штык и кинжал.

Лермантов поплотнее натягивает фуражку. Была не была!

- Идиот! Куда верхом на завалы! – орет ему подполковник Россильон.

Но конь Лермантова уже перемахнул через барьер, его сабля уже успела отразить удар, и с его клинка уже капает чья-то кровь.

Бой закончился. Подсчитывают потери.

Мишель устало привалился к стволу чинары. Покусывая сладкую былинку, он вспоминает, как пули свистели над его головой и испытывает от этого странное наслаждение.

Он был на самом переднем краю и не кланялся пулям. Но все они, как одна, пролетели мимо. Он безрассудно направил коня на завал. Но верный конь не сломал себе ног и не сбросил седока. Он первый раз в жизни сражался в настоящем бою, но кинжал, занесенный привычной к убийству рукой мюрида, не добрался до его горла.

А в это время другие, гораздо более опытные воины, падали ранеными и убитыми.

Так что же, правы мусульмане, и судьба человека заранее написана на небесах? И весь фокус в том, что эти письмена прочесть мы не умеем. Хотя… Зачем читать? Что такого важного мы узнаем? Ведь хуже смерти ничего не случится, а смерти не минуешь. Это факт.

Так что к черту метафизику, тем более, что усталость навалилась нечеловеческая и сил больше нет ни рассуждать, ни шевелиться.

3

Симбирская губерния. Июль 1840 года.

Николай Бахметев распахивает окно своего кабинета, впуская свежий воздух и солнечный свет.

Под окном – тщательно выкошенная лужайка, за ней - ухоженный сад. В саду крестьянки собирают вишни. Садовник подставляет опоры под ветви яблонь, отяжелевшие от плодов. Жужжат пчелы. Истошно орут черноголовые чайки. Вдали, за Волгой, синеют пологие склоны Жигулей. Красота! Здесь есть все, что нужно для здоровья. И нет никакой необходимости вновь отправляться в пропахший серой Карлсбад.

Имение Федоровка в Самарском уезде Симбирской губернии досталось Николаю Бахметеву от дальних родственников Самариных и очень скоро стало любимым местом летнего отдыха.

Николаю, вообще, везет с наследством. Богатые родственники умирают один за другим, оставляя завещания в его пользу. И в делах Николаю везет, и в картах. А, как известно, кому везет в картах, у того другие проблемы… Такие, от которых сердце ноет и сон нейдет по ночам.

Взгляд Николя сосредоточен на белой ажурной беседке, что стоит в конце зеленой лужайки. Час назад его супруга вошла в эту беседку с книгой в руке. Сквозь прорези беседки видна ее светлая головка. Она увлеченно читает. Что именно? Николя уверен, что книга не из его библиотеки. И от этого жар приливает к его голове, и он не может сложить двух чисел из представленных управляющим накладных.

Барбе переворачивает страницу. Эту книгу, недавно приобретенную втайне от мужа, она успела прочитать уже несколько раз.

На титульном листе книги значится: «Герой нашего времени», сочинение М. Лермонтова. Фамилия автора написана через «о».

Это «о» заставило Барбе улыбнуться и вспомнить те юные беспечные дни, когда они с Мишелем запросто болтали друг с другом и по наивности думали, что так будет всегда.

Мишель тогда ужасно переживал, что его фамилия не известна в свете. Кто-то из родни, может, даже бабушка, сказал при нем, что Лермантовы Столыпиным не чета. С тех пор Мишель старательно выискивал себе знаменитых и титулованных предков. Сначала объявил себя потомком испанского герцога де Лерма, а потом где-то вычитал про шотландского барда Лермонта по прозвищу «Рифмач».

Боже, с каким вдохновением Мишель пересказывал поэму своего мифического предка о неких Тристане и Изольде!

Подробности той истории Барбе уже забыла. Она помнит только, что Тристан и Изольда по ошибке выпили любовный напиток. Они безумно полюбили друг друга, но все закончилось очень печально. Как, наверное, и всякая большая любовь.

«За что она меня так любит, право, не знаю! – читает Барбе. - Тем более, что это одна женщина, которая меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями…»

Барбе вздыхает и поворачивает голову куда-то на юго-запад. Там, за горизонтом, среди горных вершин и оврагов затерялся знакомый ей с детства поручик. Тот, о ком она хочет и никак не может забыть.

Что он делает сейчас? Воюет с черкесами? Пишет стихи или прозу? Пьет шампанское? Дурачится в компании офицеров? А может, волочиться за молоденькой капитаншей? Господи, спаси его и сохрани…

- Мама! – звонкий голосок заставляет Барбе очнуться. Няня вывела Оленьку поиграть на лужок.

Катиш Базилевская, московская подруга Барбе, рассказывала ей, что Лермантов случайно видел Оленьку у них в доме. Бахметевы тогда были на курорте, а Мишель проезжал через Москву на Кавказ и в компании общих знакомых оказался у Базилевских.

Катиш утверждает, что Мишель в лице переменился, когда узнал, чей это ребенок. И так смотрел на девочку, так смотрел. И подходил, и разговаривал с ней…

Барбе захлопывает книгу и, раскинув руки, выходит из беседки. «Герой нашего времени» в одиночестве остается на скамье.

- Мама! – Оленька подбегает и повисает на ней. Барбе кружится, слушая детский смех, и сама в этот миг чувствует себя юной.

Вместе с дочкой они собирают цветы и плетут венок, гоняются за бабочками и запускают с ладошки в небо божию коровку.

На следующий день Бахметев выходит к завтраку мрачнее тучи. Барбе гадает, что на этот раз вывело мужа из себя. Очень скоро все становится ясно. Николя брезгливо бросает на стол «Героя нашего времени» и испытующе смотрит на жену.

- Я нашел эту гадость в саду.

Барбе делает усилие, чтобы казаться спокойной.

- Почему ты называешь эту книгу «гадостью»? – спрашивает она.

- А как еще можно назвать писанину этого… твоего…? – визгливо выкрикивает Бахметев. – Я всю ночь не сомкнул глаз. Читал и возмущался. Да как он посмел?! Выставить меня на посмешище перед всем миром!

- О чем ты, Николя? Какое посмешище? Причем здесь ты?

- А кого ты думаешь он описал под видом мужа Веры? Кого изобразил старым дураком и рогоносцем?

Барбе с трудом справляется с нервным смехом.

- Подумай сам, что говоришь, Николя! Ты вовсе не стар и не глуп. А я никогда тебе не изменяла.

- Физически, возможно, нет. А в мыслях?

- Мои мысли чисты.

- Ты думаешь о нем!

- Он - друг моей юности.

- Друг! Ха-ха-ха! Теперь это так называется? Или ты полагаешь, что я читать не умею? Не понимаю, чего этот писака хочет? Очевидно, что он воображает себя Печориным. Представляет, как лезет к тебе в спальню. И имеет наглость издавать публично свои больные фантазии.

Барбе, с трудом справляясь с нервной дрожью, встает из-за стола. Она старается говорить спокойно и убедительно.

- У тебя, мой дорогой, чересчур разыгралось воображение. Вероятно, это от вишневой наливки. Я заметила, ты вчера немного перебрал. Вот и не смог отличить художественный вымысел от действительности.

- Хорош вымысел! Да теперь все, кто прочтет эту гадость, будут потешаться надо мной!

- С чего ты взял? В романе о муже Веры сказано только то, что он много старше жены, богат и страдает ревматизмом. Неужели во всей Российской империи ты один подходишь под это описание? Одумайся, Николя!

- Может, подхожу не я один. Но все покажут пальцами на меня! – Бахметев с силой втыкает нож и вилку в бифштекс. Посуда подпрыгивает, из мяса летят кровавые брызги. – Соседи уже позволяют себе грязные намеки. Буянов давеча имел наглость спросить: «Вы с супругой отдыхали в Пятигорске?» И смотрит так пристально, с улыбочкой. Каков нахал? Я-то тогда еще пасквиль этот не читал, а потому не понял, куда он клонит. А теперь велю Буянова в наш дом не пускать. А если кто еще подобное себе позволит – вызову и застрелю!

- Я так понимаю, книгу ты мне не отдашь, - говорит Барбе и делает шаг, чтобы уйти.

- Погоди! – окликает ее Николя.

Он тычет пальцем в злополучную книгу.

- Я отдам эту гадость в кухню на растопку. Там ей самое место. И я требую, чтобы сочинения этого писаки больше в моем доме не появлялись. И чтобы никто в моем присутствии не смел даже упоминать о нем. Ты слышишь меня, Варвара?

- Да, - односложно отвечает Барбе и уходит.

Николя в одиночестве пытается закончить завтрак. Но еда ему кажется горькой на вкус. Он оставляет недоеденный бифштекс на тарелке, а ни в чем не повинного повара-француза увольняет без рекомендации и выходного пособия.

4

Генерал-адъютант Клейнмихель идет по анфиладе комнат Зимнего дворца и в очередной раз испытывает прилив гордости, оглядывая окружающее великолепие.

А ведь три года назад здесь стоял густой едкий дым, рушились перекрытия, с треском лопались зеркала, огонь вырывался из-за фальшивых стен и охватывал все новые и новые залы.

Тогда дежурный генерал Клейнмихель одним из первых прибыл на пожар и стал действовать быстро и хладнокровно. Велел егерям возводить кирпичную стену от пола до потолка. Эта стена преградила путь огню в Малый Эрмитаж.

А основное здание Зимнего Дворца спасти не удалось. Из него вынесли все, что можно, и ждали три дня и три ночи, пока угомонится пламя.

От дворца остались только почерневшие каменные стены и своды первого этажа. Многие считали, что восстановление невозможно. Другие говорили, что оно займет с десяток лет. И только Клейнмихель пообещал царю восстановить дворец за три года.

Конечно, пришлось действовать жестко. Жарко топить помещения, чтобы скорее высохли стены, и заставлять рабочих по многу часов работать в этой жаре. Кое-кто из них, вспотев после смены, выходил на мороз и уже не возвращался на работу. А в это время родственники Клейнмихеля получали выгодные подряды…

Но стоит ли вспоминать о таких мелочах, если в результате Клейнмихель не только выполнил, но и перевыполнил данное царю обещание. Не прошло и двух лет, как императорская семья вернулась во дворец.

Николай Павлович щедро отблагодарил усердного генерала. Кроме денежного поощрения Клейнмихель получил золотую медаль с алмазами и надписью «Усердие все превозмогает», а также графский титул и право изображать Зимний дворец на своем гербе.

Кабинет царя почти такой же, как был до пожара, и даже, кажется, стал светлее. Николай Павлович сидит за рабочим столом, как всегда находящимся в идеальном порядке. Он занят изучением недавно подписанной в Лондоне конвенции о выходе из египетского кризиса. По мере чтения документа царя все больше и больше охватывают нехорошие предчувствия. Неужели правы те, кто считал, что лондонская конференция будет способствовать сближению Великобритании с Турцией и созданию союза, направленного против России? Неужели надо уже сейчас, не закончив военные действия на Кавказе, готовиться к новой русско-турецкой войне?

Николай озабоченно трет ладонью затылок. Он ждет Клейнмихеля с докладом о ситуации на Кавказе.

- Чем порадуешь, Петр Андреевич? – спрашивает царь своего самого исполнительного и расторопного генерала.

- Получена реляция генерала Головина о летней экспедиции против горцев, - докладывает Клейнмихель и кладет документы на стол.

- Скажи кратко, - просит император. - Каковы результаты? Шамиль арестован?

- Никак нет, ваше величество. Результаты экспедиции весьма сомнительны. Селения мятежников сожжены, но сами они в большинстве своем уцелели и не сложили оружия.

- Готовь приказ Головину. Пусть отправляет новую экспедицию.

- Будет сделано, ваше величество. И еще. В ходе летней экспедиции произошло серьезное столкновение с многочисленными жертвами с обеих сторон. К реляции приложено ходатайство о награждении особо отличившихся офицеров.

Николай Павлович находит нужный лист и просматривает список представленных к наградам.

- Мы не имеем возражений, - говорит он Клейнмихелю, - за исключением единственного случая. Поручик Лермантов… Ты знаешь, кто это?

- Полагаю, тот нервный молодой человек, которого я допрашивал по делу о непозволительных стихах.

- Он самый, - с гримасой отвращения на лице подтверждает царь.

Генерал Галафеев, испрашивая о наградах для участников сражения 11 июля 1840 года писал:

«Тенгинского пехотного полка поручик Лермантов во время штурма неприятельских завалов на реке Валерике имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника об ее успехах, что было сопряжено с величайшею для него опасностью от неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и кустами, но офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отличным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы».

Ознакомившись с этим документом, командующий на Кавказской линии и в Черномории генерал Граббе улыбнулся и разгладил бакенбарды.

«Молодец, поэт. Не только стихи писать умеет», - подумал он и ходатайствовал о награждении поручика Лермантова орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом.

Ходатайство легло на стол главноуправляющего Кавказом генерала Головина

«Не годится, - недовольно пробурчал Головин. - Этот Лермантов - ссыльный и совсем недавно на Кавказе. Станислава 3-й степени ему будет более, чем достаточно».

Царь собственноручно вычеркивает имя Лермантова из наградного списка и говорит Клейнмихелю:

- Ты, Петр Андреевич, роман этого Лермантова читал? Знаешь, кого он выставил героем нашего времени?

- Простите, ваше величество, но служба превыше всего. Она мне времени на беллетристику не оставляет.

- А я прочел. И вот что скажу. Сие жалкое сочинение – клевета на русского офицера. Оно способно вызвать лишь презрение к человечеству и указывает на извращенный ум автора. Вот характер капитана набросан удачно… Но, к сожалению, не Максима Максимыча Лермантов делает своим героем…

- Простите, Ваше величество, - говорит Клейнмихель. - Не припоминаю, чтобы видел в наградном списке капитана Максимыча…

- Ах, да, ты ж не читал… - спохватывается царь. - Ну и не стоит. А награды Лермантов недостоин уже потому, что не явился в Тенгинский полк, куда был отправлен нами для прохождения службы. Так что отпишите Головину, чтобы впредь ни под каким предлогом поручика Лермантова из Тенгинского полка не отпускал. Пусть служба в полку, где спуску ему никто не даст, прочистит Лермантову голову. Возможно, тогда он напишет что-нибудь не столь отвратительное. Если, конечно, он в принципе на это способен.

5

В расстегнутом кителе, наброшенном поверх красной канаусовой рубахи, уже с неделю небритый и немытый, Лермантов сидит в палатке на железной складной кровати и на складном походном столе, пишет письмо Алексею Лопухину:

«Милый Алеша! Не знаю, что будет дальше, а пока судьба меня не очень обижает…»

Двадцать шестого сентября отряд генерала Галафеева снова вышел из крепости Грозной и через Ханкальское ущелье двинулся к реке Аргун.

В составе отряда – «летучая сотня», набранная из добровольцев, готовых действовать партизанскими методами, рискнуть и отличиться. Командует сотней юнкер Руфин Дорохов, известный на всем Кавказе буйным характером и отчаянной храбростью.

Руфину под сорок. Он сын генерал-лейтенанта Ивана Семеновича Дорохова, героя войны 1812 года, прославленного командира партизанского отряда, наводившего страх на французов, отступающих по Можайской дороге.

Руфин получил воспитание в Пажеском корпусе, но из-за несдержанного нрава его карьера не задалась.

Будучи еще очень молодым, он в театре избил статского советника за то, что тот в антракте занял его место на балконе. Затем на дуэли убил какого-то офицера. В результате был разжалован в солдаты, участвовал в персидской и турецкой войнах, был ранен. За проявленную храбрость снова произведен в офицеры и получил золотую саблю в награду.

В тридцать два года Руфин вышел в отставку и женился. Но буйный нрав его по-прежнему давал о себе знать, особенно под действием алкоголя. А пил Дорохов практически ежедневно. Напившись бил жену, бил собутыльников, бил партнеров по карточной игре, а однажды в пылу жаркого спора выхватил кинжал и несколько раз ударил им своего оппонента.

За этот проступок Дорохов снова был разжалован в солдаты и отправлен на Кавказ.

Впрочем, на войне он чувствовал себя в своей стихии. Здесь у него была возможность проявить свой буйный характер и получить за это не наказание, а награду. Странно другое: в перерывах между драками и боями Руфин Дорохов сочинял любовные стихи.

Произведений Лермантова, однако, Дорохов не читал. Заметив, что Лермантов пользуется особым расположением начальства, посчитал его столичным выскочкой. А познакомились и сблизились они во время одной из попоек.

Дорохову показалось, что этот недавно появившийся в крепости офицер трезвее остальных и смотрит насмешливо. У Руфина тут же зачесались кулаки, и он решительно направился к Лермантову.

- Скажите, поручик, отчего вы не пьете?! Выше других себя считать вздумали?! – рявкнул Дорохов, вращая налитыми кровью глазами.

- Вовсе нет, - ответил Лермантов, - Я пью, как все. А не пьянею оттого, что такова особенность моего организма.

- А вот давай проверим!

- Извольте!

Они выпили по бутылке рейнского, потом еще… Вино, и правда, не произвело на Лермантова никакого действия. Дорохов уважительно хлопнул нового знакомого по плечу.

- А ведь раньше мне твоя рожа сильно была не по вкусу...

- Мне самому,- рассмеялся Лермантов, - моя физиономия не слишком нравится. Уж больно она имеет какой-то общеармейский вид. Но поделать ничего не могу. Такой уж наружностью наградила меня судьба.

В экспедиции Лермантов и Дорохов еще больше сдружились. Здесь они оба стали совсем другими людьми. В суровых походных условиях Лермантову стало не до насмешек, а буйная энергия Дорохова находила выход в стычках с мюридами.

Десятого октября Руфин Дорохов был ранен в ногу и контужен так, что один глаз заплыл и на некоторое время ослеп. Начальство над оставшейся без командира «летучей сотней» принял Лермантов.

Уже через день, двенадцатого октября, в то время, когда отряд был занят заготовкой фуража в районе Шали, Лермантов с горсткой людей из дороховской команды бросился на превосходящих числом горцев и, действуя исключительно холодным оружием, заставил их обратиться в бегство.

С гордостью вспоминая о своем успехе, Лермантов продолжает письмо Алексею Лопухину:

«Я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую изо ста казаков, - разный сброд, волонтеры, татары и проч., это нечто вроде партизанского отряда, и если мне случится с ним удачно действовать, то авось что-нибудь дадут; я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю еще хорошенько, до какой степени они надежны; но так как, вероятно, мы будем еще воевать целую зиму, то я успею их раскусить. Вот тебе обо мне самое интересное.

------

жизнь наша здесь вне войны однообразна, а описывать экспедиции не велят. Ты видишь, как я покорен законам. Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем. Варвара Александровна[1] будет зевать за пяльцами и, наконец, уснет от моего рассказа, а тебя вызовет в другую комнату управитель, и я останусь один и буду доканчивать свою историю твоему сыну, который сделает мне кака на колена…»

Мишель аккуратно сворачивает письмо в четверть листа текстом внутрь, а на обороте пишет адрес:

«Его высокоблагородию, милостивому государю, Алексею Александровичу Лопухину. В Москве на Молчановке, в собственном доме, в приходе Николы Явленного».

«Ах, - думает Мишель, закидывая руки за голову и вытягиваясь на складной походной кровати, - оказаться бы сейчас в Москве. В приходе Николы Явленного. Встретиться с друзьями, с Лопухиными, с Гоголем, что живет неподалеку…»

И тоска, та самая, с которой он тщетно боролся в Петербурге и которая, казалось, отступила на войне, накатывает на него с новой силой.

- Сердюк! – окликает он своего денщика.

Под полог палатки просовывается заспанная физиономия с мохнатыми бровями и носом-картошкой.

- Що завгодно, ваше благородие?

Мишель поворачивается на бок и подпирает голову кулаком.

- А вот скажи мне, Сердюк, - с растяжкой начинает он, - что ты больше всего на свете любишь?

На лице денщика проступает страдальческое выражение.

- Ну, що вы, ваш бродь… залыште, ваш бродь, ничого я не люблю…

- Не запирайся, Сердюк, – иезуитским тоном продолжает Мишель. - Отчего ты не хочешь мне сказать?

- Та нэ помъятаю, ваш бродь.

- Ну, скажи, скажи, что тебе стоит?

Сердюк видит, что на барина «нашло», и он уже не отстанет.

- Ну, мабуть, мэд, ваш бродь, - обреченно произносит денщик.

Лермантов оживляется.

- Отчего же мед? А, может, сало? Ты, Сердюк, хорошенько подумай. Сразу не отвечай. Пораскинь мозгами. А как насчет горилки? Или все-таки мед?

Через четверть часа непрерывного допроса красный, как свекла, Сердюк выбегает из палатки с воплем:

- Та провалыся пропадом этот мэд! Тэрпиты його не можу! Звильныты, ваше благородие!

Лермантов хохочет и кричит из палатки:

- Сердюк! Сердюк! Письмо отправить возьми!

Денщик, чертыхнувшись про себя, возвращается назад, хватает письмо и опрометью бросается из палатки, пока божевильный барин еще какую-нибудь бяку не выдумал.

Досмеявшись до икоты, Лермантов в одно мгновение становится серьезным. Садится и достает из походного чемоданчика другое письмо.

Оно начинается так:

Я к вам пишу: случайно! право

Не знаю как и для чего.

Я потерял уж это право.

И что скажу вам? - ничего!

Письмо осталось неотправленным. И не потому, что в нем стихами описаны те самые подробности сражения, о каких говорить не велят.

А потому, что Мишель уже получил письмо от кузины из Штутгарта. Александрин уже сообщила ему о своей встрече с Варварой Бахметевой на немецком курорте. И о том, что было в шляпной картонке.

Известие обрушилось на Мишеля, как ушат ледяной воды. От этого холода его до сих пор пробивает дрожь. Он извелся, не в силах понять, за что Барбе так поступила с ним. Это так не похоже на нее. Жестоко и несправедливо.

Она вычеркнула его из своей жизни. За что? Не оставила себе ни писем, ни рисунков, ни стихов. Ни одного материального подтверждения его существования на земле. Как будто и нет его, и не было, и не будет.

Он давно смирился с тем, что больше никогда не увидит Ее. А теперь, вдобавок, он потерял право Ей писать.

Но все же Мишель берет в руки перо и добавляет к своему стихотворному рассказу о битве на реке Валерик заключительные строки:

Теперь прощайте: если вас

Мой безыскусственный рассказ

Развеселит, займет хоть малость,

Я буду счастлив. А не так? -

Простите мне его как шалость

И тихо молвите: чудак!..

[1] Супруга Алексея

ЭПИЛОГ

1

Марсель. 1856 год.

В тихом районе шумного портового города, на утопающей в зелени вилле заканчивает завтрак статский советник Александр Васильевич Хвостов, генеральный консул Российской Империи в Марселе и во всех французских портах Средиземного моря.

Напротив Александра за столом - его супруга Катрин. Они женаты уже больше семнадцати лет. Справа – их сын, слева – две дочери.

После Тифлиса Хвостов успел послужить в российских миссиях в Константинополе, Неаполе и Венеции, а теперь оказался в Марселе. И всюду было неспокойно.

Когда осенью 1849 года Хвостовы прибыли в Венецию, этот знаменитый своими карнавалами город выглядел так, словно он доживает последние дни.

Устои Австрийской империи шатались под напором революций. Бунтовали венгры, чехи, миланцы. Жители Венеции тоже подняли головы и провозгласили свою независимость от Австрийской короны. Они надеялись, что море и скалы не позволят австрийцам захватить их город.

Но вскоре над Венецией появились аэростаты с бомбами, оснащенными часовым механизмом. Летящий с неба огонь вызвал панику среди горожан. Венеция прекратила сопротивление и погрузилась в глубокий траур.

С первых дней пребывания в городе Хвостов почувствовал, что к русским венецианцы относятся хуже некуда. Причина понятна. Им известно, что русские войска по просьбе императора Франца Иосифа уже вошли в Венгрию и нещадно громят повстанцев.

Кто бы мог подумать тогда, что всего через четыре года неблагодарный австрийский монарх встанет на сторону англичан и французов в Крымской войне.

Эта страшная для России война началась в 1853 году.

Подстрекаемый англичанами и французами турецкий султан отказался подтвердить протекторат России над православными Османской империи и дал разрешение на вход британо-французской эскадры в пролив Дарданеллы. В ответ Россия ввела войска в Дунайские княжества, Молдавию и Валахию, над которыми имела протекторат по Адрианопольскому мирному договору. Султан потребовал вывода российских войск из Дунайских княжеств, а получив отказ, объявил войну.

В следующем, 1854 году против России уже воевала почти вся Европа. Военные действия шли и на Дунае, и на Дальнем Востоке. А на Кавказе, опираясь на поддержку султана, активизировался Шамиль.

Но не зря война получила название «Крымской». Наиболее тяжелая ситуация складывалась в Крыму.

Каждое донесение из осажденного Севастополя заставляло Николая I вздрогнуть. А когда царь узнал о поражении русских войск при попытке штурма Евпатории, он почувствовал себя плохо.

В феврале 1855 года правивший Россией 30 лет император скончался. На престол взошел его старший сын Александр.

В марте 1856 года Александр II подписал Парижский мирный договор. Этот договор положил конец кровопролитной войне, но на условиях неутешительных для России.

Севастополь и Балаклаву удалось вернуть, но только в обмен на захваченные османские крепости. Протекторат над Молдавией и Валахией был утрачен. К тому же Россия лишилась права иметь на Черном море военный флот.

Нессельроде ушел в отставку. Новым министром иностранных дел стал князь Александр Михайлович Горчаков.

Перед российскими дипломатами Горчаков поставил задачу: вывести Россию из международной изоляции, и в первую очередь, добиться отмены ограничительных статей, касающихся суверенных прав России на Черном море. Основным средством достижения этой цели министр назвал сближение с Францией.

Спустя три месяца после подписания Парижского мирного договора Александр Хвостов прибыл в Марсель.

Оглядевшись, он понял, что русских в Марселе мало. С выдачей документов членам экипажей российских и иностранных торговых судов легко справятся подчиненные. Александр сосредоточился на изучении политической обстановки и налаживании контактов с местными властями. В русском посольстве в Париже и в Петербурге с нетерпением ждут его донесений.

Лакей приносит утреннюю почту. Среди газет и корреспонденции на имя генерального консула – письмо из Петербурга для Екатерины Александровны Хвостовой от некоего Семевского.

Катрин хватает письмо и уходит к себе. Александр с досады резко сдергивает с груди салфетку.

- В чем дело, папа́? – спрашивает Алина, младшая, десятилетняя, дочь Хвостовых.

- А ты знаешь, милая, - вместо ответа говорит Александр, - сегодня вечером у нас будет маэстро Рубини. Ты уже решила, что споешь ему на этот раз?

Алина обладает ангельским голосом и мечтает об оперной сцене. Джованни Рубини – известный тенор, прославившийся исполнением главных партий в операх Россини и Беллини. Он уже слушал Алину в Венеции и удостоил похвалы. При упоминании его имени Алина заливается краской.

- Ах, даже не знаю! – восклицает она. – Может, это?

Она начинает напевать мелодию. Александр одобрительно кивает. Алина убегает в гостиную. Вслед за ней уходят старшие дети. Из гостиной доносятся звуки рояля.

Александр тоже встает из-за стола и проходит в свой кабинет. На душе у него неспокойно. Он догадывается, чего добивается от его жены этот самый Семевский.

Тогда, в 41-м году, узнав о гибели Лермантова на дуэли, Катрин отреагировала спокойно. Так, как обычно реагируют на преждевременную смерть не слишком близких знакомых. «Жаль, что так рано, - сказала она. – Но я всегда говорила, что он когда-нибудь доиграется».

Александр был согласен с женой. При недолгом знакомстве четвероюродный брат произвел на него странное впечатление.

Было очевидно, что Лермантов - весьма умный и интересный человек. Александр был бы рад сойтись с ним поближе. Но Лермантов его к себе не подпускал. Хуже того, специально раздражал, старался вывести из состояния равновесия. Возможно, таким образом он изучал человеческую натуру, чтобы вернее отразить в своих произведениях. Но разве от этого легче?

Общение с Лермантовым потребовало от Хвостова выдержки не меньшей, чем переговоры с турецким султаном и британским посланником. Не удивительно, что кто-то не выдержал и спустил курок.

Разумеется, Хвостову жаль четвероюродного брата, как любого человека, погибшего совсем молодым. Жаль, что пострадала русская литература. Но больше всего Хвостову жалко Елизавету Алексеевну.

Мать писала Александру, что после гибели внука у старушки Арсеньевой отнялись ноги, что она ослепла от пролитых слез, что день и ночь Елизавета Алексеевна оплакивала своего любимого Мишеньку и лишь спустя четыре беспросветных года обрела вечный покой.

Спустя некоторое время талант Михаила Лермонтова, чью фамилию стали писать исключительно через «о», получил всеобщее признание. Некоторые критики стали называть его «великим». И Катрин Хвостова внезапно поняла: тот, кого она считала «шутом» и «нахалом», оказывается - гений! А она, Катрин, была рядом с ним, вдохновляла и наставляла. Благодаря ей рождались гениальные стихи! От такого открытия голова почтенной матери семейства пошла кругом. Она уже жалела о том, что разрезала полученный по почте портрет.

Хвостов видел, как жена роется в старых альбомах, выискивает пожелтевшие клочки бумаги, разбирает полустершиеся неровные строчки и думал: «Боже, она сошла с ума».

- Ты что, не понимаешь, как это важно для русской литературы? – отвечала мужу Катрин, раскладывая на столе двенадцать исписанных листов. – Я не имею права скрывать эти стихи. Они должны быть напечатаны в журнале.

Александр взял первый попавшийся листок, прочитал:

Вблизи тебя до этих пор

Я не слыхал в груди огня.

Встречал ли твой прелестный взор -

Не билось сердце у меня.

- Да я сам лучше сочинял в молодые годы! – воскликнул Хвостов. - Ты помнишь, Катиш? Тогда, после нашей первой мазурки? Я ведь всю ночь не спал, писал, зачеркивал, снова писал... Ты сохранила те мои стихи?

- Не помню. Возможно, где-нибудь в Федосино на чердаке… Но ты, Саша, не обижайся. Твои стихи интересны лишь нам двоим. А публика жаждет Лермонтова!

- Не спорю. Лермонтов – прекрасный поэт. У него есть очень сильные стихи, но это… - Хвостов потряс листком, что держал в руке. - Будь поэт жив, он убил бы того, кто посмел опубликовать такой примитив и подписать его честным именем.

- Ты ничего не понимаешь, - обиделась Катрин, забрала у мужа свое сокровище и в тот же день отправила все двенадцать стихотворений в журнал.

Как ни странно, публикация имела успех. Во-первых, теперь любое стихотворение за подписью «М. Лермонтов» воспринималось на «Ура». Во-вторых, возникла интрига: кому поэт посвятил эти строки?

Публика строила предположения. Назывались разные имена. Самозванки не заставили себя ждать.

Катрин смеялась над этими глупыми дамами и светилась от чувства собственного превосходства. Она ощущала себя музой на вершине Геликона. И в голове ее все больше укреплялась мысль: «Я должна поведать публике историю моей жизни и моих отношений с великим поэтом».

Александр не мог не заметить, что Катиш стала отдаляться от него. Она с головой ушла в свои, не связанные с ним, воспоминания. Часами сидела в своей комнате и что-то писала в толстой тетради.

Однажды, еще в Венеции, Александр нарушил ее уединение и спросил:

- Чем ты так занята, дорогая?

Катрин обернулась, не выпуская пера из рук.

- Пишу записки. О себе и о Лермонтове. Это нужно для истории русской литературы.

- Можешь писать все, что желаешь, но, ради Бога, не отсылай в журнал. Не выставляй нашу личную жизнь на всеобщее обозрение.

- Ни в моей жизни, ни в моих записках ничего непристойного нет.

Катрин воткнула перо в чернильницу и с вызовом глянула на супруга. Александр постарался ее вразумить.

- Я-то знаю, что тебя не в чем упрекнуть, - сказал он жене. - Но другие могут подумать иначе. Супруге дипломата скандальная слава ни к чему.

- Ты беспокоишься только о своей карьере. - Катрин обижено надула губы, все еще пухлые и не потерявшие цвет. – Ладно, - поразмыслив, сказала она. - Пока ты служишь, не буду публиковать. Дождусь, когда ты выйдешь в отставку.

После того разговора жизнь Хвостовых вернулась в привычное русло. Катрин больше не заговаривала о Лермантове, не сидела часами за письменным столом, а занималась обычными делами: приемами, нарядами, мужем и детьми.

Но на беду нашелся этот Семевский, историк и литератор. Он стал посылать госпоже Хвостовой одно письмо за другим. Уверял, что просвещенная публика требует как можно больше информации о Лермонтове, и предлагал очень выгодные условия публикации ее записок.

Стараясь не думать о полученном с утренней почтой письме, Александр раскуривает трубку, раскрывает свежий номер «The Times» и погружается в чтение статьи об англо-персидской войне.

Катрин бесшумно входит в кабинет и садится в кресло напротив супруга. Он чувствует ее присутствие, но не опускает газету. Он догадывается, о чем пойдет разговор.

Катрин ерзает в кресле и в конце концов говорит:

- Семевский просит опубликовать хотя бы часть записок.

Александр вынимает изо рта трубку и опускает «The Times».

- Этот проходимец, надеется сорвать жирный куш с публикации жаренного материала. Он получит прибыль, а нам достанутся косые взгляды.

- Публикация будет анонимной, - спешит заверить Катрин. – И в тексте ни одно имя не будет названо. Я всех, кого упоминаю, обозначила инициалами или дала придуманные имена. Всем, кроме Лермонтова, разумеется.

Александр скептически усмехается.

- Это все равно, что надеть полумаску и явиться на маскарад. Глядя в лицо, тебя не узнают, а за спиной назовут и имя, и фамилию.

Хвостов загораживается «The Times» и делает вид, что читает. Он не желает продолжать бессмысленный с его точки зрения разговор.

- Нет, уж ты выслушай меня до конца! – взрывается Катрин, подходит к мужу, вырывает у него газету и швыряет на пол. - У меня в кои то веки появилась возможность сделать что-то значительное. Заявить о себе миру. Оставить память в веках. Возможность единственная. Другой не будет. Если я сейчас откажусь, моя жизнь окажется прожитой зря.

Александр с недоумением поднимает глаза.

- Как это «зря»? А наша семья? Наши дети?

- Этого мало! – Катрин заламывает руки. - Много лет я следую за тобой, как тень. Тифлис, Константинополь, Венеция, Марсель… Я живу там, где служишь ты. Общаюсь с твоими коллегами и их женами. Я больше так не могу!

- Чего же ты хочешь, дорогая?

- Вернуться в Петербург. Иметь свой салон. Принимать литераторов и музыкантов. Кстати, и для развития таланта Алины это будет полезно.

- Алины? С какой это стати? Из России едут учиться пению в Европу, а не наоборот.

- Не понимаешь или притворяешься? Итальянца- учителя можно нанять и в Петербурге. Круг общения – вот что важно! Я хочу окружить наших детей литераторами и музыкантами. Хочу, чтобы они с ранних лет окунулись в мир искусства… Русского искусства…

Хвостов скептически усмехается.

- Думаешь, литераторы и музыканты толпой повалят в твой салон?

- Не повалят, если я останусь всего лишь женой обыкновенного дипломата. А вот если я стану известна как муза Лермантова и автор записок о нем… О-о-о! Тогда от желающих посетить мой салон отбоя не будет!

Катрин возвращается в кресло с таким видом, словно она уже – хозяйка модного салона в окружении знаменитостей.

«До чего же она хороша, - думает Хвостов. – Особенно сейчас, когда так гордо вскинула голову, и глаза ее блестят и щеки раскраснелись, и седая прядь у виска только подчеркивает пышность ее черных волос».

Сам Александр к сорока семи годам уже приобрел обширную плешь, ходит с одышкой, а багровым носом и кустистыми бровями стал похож на своего покойного отца. Но под этой неказистой оболочкой он ощущает себя все тем же молодым человеком, что когда-то пригласил на мазурку черноокую дебютантку, а спустя десять лет повел ее под венец.

Александр поднимает газету с пола и криво усмехается.

- А какую роль ты отводишь мне? Подавать чай твоим высокохудожественным гостям?

- Если тебе так будет угодно, - пожимает плечами Катрин. - А нет – оставайся здесь. Или уходи в отставку, езжай в имение, займись хозяйством. Можешь делать все, что пожелаешь. Но и мне предоставь возможность жить так, как я хочу.

Хвостов сворачивает газету и кладет на стол. Он смотрит в глаза жене и произносит тихо, но твердо:

- Я желаю достойно защищать интересы Российской Империи в иностранных державах. И еще желаю, иметь супругу, готовую меня в этом поддержать. Совсем недавно мне казалось, что мои желания исполнены. Неужели я ошибался?

Повисает пауза. Супруги смотрят в глаза друг другу. Душа Катрин готова разорваться на части.

«Александр такой милый, - думает она. - Я никогда не смогу причинить ему боль… Но мои мечты… От них я не могу отказаться… В конце концов я должна это сделать ради Мишеля… Ведь другие уже наговорили столько гадостей о нем… А Мишель, в сущности, добрый, когда не разыгрывает из себя Печорина… Да и записки мои почти готовы…»

- Я не брошу тебя, - отвечает мужу Катрин. – Я дождусь, когда ты уйдешь в отставку. Но, когда мы вместе вернемся в Петербург, сделаю так, как я сказала. Хорошо?

- Но я пока не собираюсь в отставку.

- Я подожду. И все же позволь мне кое-что сделать уже сейчас. Опубликовать одну-единственную главу из моих записок. О моей первой встрече с юным Мишелем. О том, как рождались те двенадцать стихотворений, что с моей помощью опубликованы в «Библиотеке для чтения». Не беспокойся, свое имя я указывать не стану. А если кто догадается – ты можешь все отрицать. Надеюсь, против этого ты возражать не станешь?

Взгляд Катрин становится мягким, как черный бархат. У Александра перехватывает дыхание. Его жена умеет добиваться своего. А он за время дипломатической службы вполне освоил искусство компромисса.

- Я хочу прочесть твою рукопись прежде, чем ты отправишь ее Семевскому, - говорит Александр.

- Разумеется! – Катрин расцветает. Выпорхнув из кресла, она садится к мужу на колени, обвивает руками его шею и целует в лоб.

«К черту предрассудки, - думает Александр. - Пусть болтают. Пусть сплетничают. Лишь бы она не уехала от меня. Лишь бы всегда была рядом. Лишь бы была так ласкова, как сейчас...»

2

Петербург, 1857 год.

- Рада видеть тебя, дорогая! – восклицает Елизавета Ладыженская и чмокает кузину щеку.

В последнее время Евдокия Ростопчина живет то за границей, то в Москве, то в имении, а в Петербурге не была уже лет десять. Николай I, недовольный высказываниями графини Ростопчиной по польскому вопросу, запретил ей появляться в столице.

Как всегда, одета Додо шикарно. Ее зеленое муаровое платье с кринолином, и рукавами в форме пагоды способно вызвать зависть самой искушенной модницы. Но Лизет замечает, что кузина располнела какой-то нездоровой полнотой. У нее появился второй подбородок и мешки под глазами, заметные даже под очками в тонкой золотой оправе. Сама Лизет, напротив, в свои «слегка за сорок» выглядит даже стройнее, чем в молодости.

Лизет догадывается, что кузина тяжело больна и спрашивает с сочувствием:

- Ты, верно, устала с дороги, дорогая?

- Ничуть! – отвечает Додо.

Она проходит мимо кресла и усаживается на кушетку. В кресло ее пышная юбка, отделанная руло, просто бы не поместилась.

- Я ведь ехала из Москвы поездом, - рассказывает Додо. - Это совсем не то, что на перекладных. Вагон качается, как люлька, колеса стучат успокоительно: «чух-чух-чух». Я спала, как младенец. А когда не спала, то читала «Русский вестник». Узнала много интересного. Оказывается, у нас появились свои российские Петрарка и Лаура. А может, Данте и Беатриче? Слитые в жизни, в потомстве и в вечности.

Лизет удивленно поднимает брови. Графина Ростопчина смеется. Несмотря на опалу, возраст и болезнь, ее смех звучит также звонко, как и двадцать лет назад.

- Я говорю о Лермонтове и твоей сестре Екатерине, - поясняет Додо. - Ты читала ее признания в «Русском вестнике»?

Лизет хмурит брови.

- Конечно, читала. И моему возмущению нет предела. Надо ж быть такого высокого мнения о себе! Мало того, что она объявила себя роковой красавицей и музой Лермонтова, так она еще и хвастается тем, что дразнила его. Конечно, публикация анонимна, но все же… Мы с тобой догадались, значит, и другие поймут. Какой позор для всего нашего семейства!

- Да ладно, все не так страшно! – машет рукой Додо. Гневная вспышка кузины ее забавляет. У сестер, похоже, старые счеты. Еще с тех пор, когда они соревновались в гонке за женихами.

А Лизет уже завелась и не может остановиться.

- Ты думаешь это последняя ее публикация? Нет! Она вообразила, что раз Лермонтов посвятил ей пару строк, то вся ее биография интересна широкой публике. Она продолжает писать свои кошмарные мемуары. Просила меня прислать ее старые дневники. Я нашла кое-что. Почитала и пришла в ужас. Все ее дневники – сплошная повесть о том, что мужчины от нее без ума, а родня ее – сущие монстры. Я ответила ей, что ничего не нашла. И я собираюсь доказать всему свету, что госпожа Хвостова - лгунья.

Лизет подходит к секретеру и достает из ящика номер «Русского вестника», того самого, где опубликована глава из записок Катрин. Вид журнала говорит о том, что он многократно читан и перечитан. Из середины свешиваются длинные полоски бумажных закладок.

- Вот! – Лизет раскрывает журнал на закладке и торжествующе тычет пальцем в абзац, исчерканный карандашом. - Я точно помню, что отец, опасаясь карантина, вывозил нас из Москвы в жаркий солнечный день. Это был конец августа. В крайнем случае, первые числа сентября. Почему же тогда господин Лермонтов, известный любитель экспромтов, воскликнул «Свершилось!» и затянул свою унылую песню только первого октября? Или моя сестрица врет, и эти стихи посвящены вовсе не ей? Может, у него была совсем другая муза?

- Да кому он в юности не писал стихов! – смеется Додо. – Мне тоже писал. И не вспомнил ни меня, ни эти свои стихи, когда через много лет мы снова встретились в Петербурге. Вот тогда мы буквально в течение двух дней по-настоящему стали друзьями. Но это был уже последний год его жизни…

Графиня вздыхает. Достает из рукава кружевной платочек и, приподняв очки, промокает глаза. Она не может без слез вспоминать тот вечер в ее доме на Дворцовой набережной. Последний вечер Лермонтова в Петербурге перед его последней поездкой на Кавказ.

Они сидели втроем за маленьким изящно сервированным столиком. Она, Лермантов и Андрей Карамзин.

Андрей Карамзин в то время был любовником Додо. Муж все знал. Она сама ему сказала и предложила жить на разных этажах. Ростопчин не возражал. Только потребовал соблюдения приличий.

И в тот вечер было слышно, как он бьет посуду и орет на слуг на своем этаже. Неконтролируемые вспышки гнева случались с ним все чаще.

Лермантов был непривычно тих. И даже шутил печально. Говорил о смерти и о предчувствиях. Додо, как могла, старалась его подбодрить.

Некоторое время назад Мишель преподнес ей стихи:

Я верю: под одной звездою

Мы с вами были рождены;

Мы шли дорогою одною,

Нас обманули те же сны.

- Я хочу сделать вам ответный подарок, - сказала Додо. – я написала вам стихи «На дорогу». Я вам сейчас их прочту.

Она взяла в руку исписанный лист, но, не желая доставать лорнет, читала по памяти, нараспев, взмахивая бумажным листом, как дирижерской палочкой.

Есть длинный, скучный, трудный путь...

К горам ведет он, в край далекий;

Там сердцу в скорби одинокой

Нет где пристать, где отдохнуть!

Там к жизни дикой, к жизни странной

Поэт наш должен привыкать,

И песнь и думу забывать

Под шум войны, в тревоге бранной!

Но заняты радушно им

Сердец приязненных желанья,—

И минет срок его изгнанья,

И он вернется невредим!

Лермантов благодарно улыбнулся и даже зааплодировал, взял листок со стихами и положил в карман.

Но оптимистичное предсказание Додо не сбылось. Через два месяца жизнь поэта оборвалась, причем так нелепо, что можно только удивляться. Или поверить в предначертанную свыше судьбу.

А Андрэ… При воспоминании о Карамзине сердце графини сжимается, а слезы прорываются сквозь ресницы и начинают стекать по щекам.

Она ждала от него ребенка и уехала в имение, чтобы там родить, а когда вернулась, Андрей был уже женат.

Супругой Андрея Карамзина стала самая завидная невеста России, Аврора Карловна Демидова. Дочь шведского барона и вдова владельца уральских железоделательных заводов, она была вдобавок хороша собой, хоть и старше Андрея на шесть лет. Додо хотелось думать, что ее бывший любовник женился по расчету, но скорее всего это было не так.

Додо по-прежнему жила с мужем на разных этажах. У нее появился новый любовник. Но забыть Андрея Карамзина она так и не смогла.

Андрэ уехал на Урал. Управлял Тагильскими демидовскими заводами. Говорят, был хорошим управляющим. Но, когда в 1853 году началась Крымская война, он вернулся в армию и отправился на фронт. Многие отставные офицеры поступали также. Например, супруг Додо. Но Ростопчин вернулся с войны без единой царапины, и не о нем сейчас вздыхает графиня.

Возвращение Андрея Карамзина на военную службу уже тогда вызвало толки. Говорили, что прекрасной Авроре, захотелось танцевать в Аничковом дворце, и он ради жены решил выслужить себе генерала.

Слушать эти россказни Додо было больно. Ей хотелось верить в другое. В то, что ее любимый Андрэ спустя годы вспомнил о ней. Понял, что совершил роковую ошибку. И потому бежал от опостылевшей заводчицы и ее заводов. Потому искал смерти на передовой.

Так или иначе, на фронте полковник Карамзин действовал безрассудно. Не дожидаясь приказа начальства, повел свой полк на врага. Говорят, он рассчитывал на поддержку артиллерии, а пушки неожиданно замолчали. Тогда Андрей с одними лишь гусарами бросился в атаку, попал в окружение и дрался до последнего, не желая сдаваться в плен.

На его теле, изрубленном турецкими саблями и исколотом турецкими пиками, насчитали восемнадцать смертельных ран.

- Что с тобой, милая? Тебе нехорошо? – беспокоится Лизет, глядя на смертельно побледневшую кузину.

Додо вытирает слезы и убирает платочек в рукав.

- Я, все же, немного устала с дороги, - говорит она. – Покажи мне мою комнату, дорогая. Полежу и что-нибудь почитаю.

- Да-да, конечно, - оживляется Ладыженская и достает из секретера тетрадь в кожаном переплете. – Вот моя новая повесть. Прочти.

Сочинительство в семье Сушковых - фамильная страсть. Дядя Николай Васильевич, кузина Додо и ее брат Дмитрий - признанные поэты. Даже легкомысленная Катрин ухитрилась накропать мемуары. Что же удивительного в том, что весьма неглупая и образованная Лизет взяла в руки перо?

Ее рассказ «Лето в Гапсале», посвященный ее любимому писателю Ивану Сергеевичу Тургеневу, был опубликован в прошлом году в «Русском вестнике» под псевдонимом «С.Вахновская».

Героиня рассказа колеблется между обеспеченной, но простой жизнью, и блеском большого света и, в конце концов, делает выбор в пользу последнего.

Публика приняла рассказ благосклонно. Во всяком случае, явной критики и насмешек Лизет не слыхала, а потому поверила в свой талант.

Пусть она не так красива, как старшая сестра, пусть Евграф, когда выпьет, до сих пор вздыхает о навсегда потерянной для него Катрин. Лизет это больше не волнует. Она ловко управляет и мужем, и имением, а после первого успеха считает себя настоящим писателем.

- Я назвала новую повесть «Неудавшаяся жизнь», - поясняет Лизет, вручая рукопись кузине. – Это мой ответ на лермонтовского Печорина. У Лермонтова Печорин презирает женщин. У меня все с точностью до наоборот. Моя героиня – сильная женщина. Мужчины для нее – моральные лилипуты. Игрушки, которыми она забавляется, как пожелает.

- Смело! – усмехается Додо и берет в руки тетрадь.

Когда-то она тоже считала себя сильной женщиной и презирала мужчин. А потом она встретила Андрея Карамзина…

3

Москва, 1857 год

Когда-то давно здесь было чистое поле.

В июне 1591 года царь Федор Иоанович, узнав о приближении к Москве армии крымского хана Казы-Гирея, вышел в это поле со своим войском, разбил лагерь и приготовился к сражению не на жизнь, а на смерть.

По приказу царя к нему в шатер доставили икону Донской Божьей Матери. Ту самую, что по преданию была подарена донскими казаками Великому князю Московскому Дмитрию Ивановичу и принесла ему победу в битве на Куликовом поле.

Всю ночь царь Федор Иоанович молился перед чудотворной иконой. И чудо свершилось. Войско хана Казы-Гирея ушло прочь от Москвы. Царь встал с колен и велел заложить на месте ночного бдения монастырь.

Строительство обители началось с каменного собора в честь Донской иконы Пресвятой Богородицы. После возведения в 1684 году большого собора тот, первый, стал именоваться «Малым».

В 1812 году пламя большого пожара не коснулось стен Донского монастыря, но внутреннее убранство соборов пострадало. Слава Богу, икона Донской Божьей Матери осталась на месте. Мародеры вырвали из ее оклада все драгоценные камни, но тронуть святыню не решились.

Спустя сорок пять лет ничто в убранстве Малого собора уже не напоминает о войне. Все здесь исполнено возвышенного покоя.

Низкие беленые своды, зажженные свечи, лики святых, запах ладана и чугунные плиты с именами усопших. Тяжелые и неподвижные, как вечность.

Неподалеку от входа в левом углу собора застыли двое – брат и сестра. Это Алексей и Мария Лопухины. У их ног могильная плита. На плите - витиеватая чугунная надпись:

«Варвара Александровна Бахметева (урожденная Лопухина). Год рождения – 1815, год кончины – 1851».

Алексей Александрович по-прежнему статен, хоть голова его и поседела. Зато теперь он - прокурор Московской синодальной конторы, статский советник и камергер, а также счастливый супруг и отец восьмерых детей. Он достиг всего, о чем мечтал в юности, и достаточно бодр, чтобы достичь большего.

Мария Александровна живет во флигеле принадлежащего брату дома на Большой Молчановке. Она по-прежнему терпеть не может свою невестку и периодически ругается с ней. Но племянников любит и старается внести свою лепту в их воспитание.

Долгое время ее дни тянулись скучно и однообразно, и ей казалось, что так будет до самой гробовой доски. Но однажды, когда возраст Мари уже перевалил за пятьдесят, с ней свершилось немыслимое: она влюбилась. Впервые в жизни. Безумно и страстно.

Подросшие племянницы говорили ей, что она выглядит смешно. Но Мари чужое мнение внезапно стало безразлично. Это в молодости она изо всех сил старалась соблюдать приличия. В тридцать лет перестала танцевать и надела чепец. А теперь пусть сплетники болтают, что угодно. Ведь впереди осталось не так уж много, а она еще толком и не жила.

Мари стала ярче одеваться и чаще появляться в обществе. Едва завидев своего избранника, она без стеснения подходит к нему, уводит в сторону и старается увлечь разговором. Она еще не потеряла надежду на взаимность. Но даже если он не ответит на ее чувство, не страшно. Страшно другое – больше никогда не увидеть его. А быть рядом с ним, смотреть на него, слышать речи его - уже счастье…

Алексис тихонько трогает сестру за рукав. Пора. После церковного полумрака солнце и золотые купола кажутся ослепительными. Вокруг храма теснятся мраморные колонны, урны, кресты. Печальные ангелы охраняют покой богатых захоронений.

- Когда я умру, пусть меня похоронят здесь, - говорит Алексис.

Бурный рост монастырского кладбища берет начало в «чумном» 1771 году. В те времена граница Москвы не доходила до Донского монастыря и, когда, боясь распространения заразы, запретили захоронения в черте города, знатные москвичи повезли своих усопших сюда. Год за годом некрополь Донского монастыря разрастался, превратившись в главное кладбище московской аристократии.

- И меня пусть положат подле тебя, - говорит Мари. – Даст Бог, это будет не скоро. А вот бедная Варенька… Так рано… Так мучительно…

Мари всхлипывает и промокает слезы платочком. Алексис поддерживает сестру под руку. По липовой аллее они не спеша направляются к выходу, заметному издали благодаря высокой надвратной колокольне.

- Что ни говори, - вздыхает Мари, - а смерть Лермантова ее окончательно сломала. Помнишь, в июне того года Барбе была в Москве? Выглядела совершенно здоровой, всюду разъезжала, веселилась. И позже писала мне из Федоровки такие бодрые письма. Строила большие планы. Собиралась года через три переселиться за границу. А к осени вдруг все оборвалось. Болезнь вернулась, и к тому же нервы… Муж предложил ей ехать в Москву - отказалась, за границу – отказалась. Заявила, что больше не хочет лечиться. Разумеется, ни единого слова про Лермантова промеж нами сказано не было, но слишком уж сходится по времени…

- И все же она пережила его на десять лет, - замечает Алексис.

- Спасибо Бахметеву. Он очень заботился о ней. И врачей самых лучших привозил. И даже церковь святой великомученицы Варвары в своей Федоровке построил. Каждый день ходил туда молиться. Вот ведь какой человек. Господи, дай рабе Твоей Варваре покоя на небесах!

- Возможно, - говорит Алексис, - Барбе нужно было совсем другое. То, что Бахметев при всем желании не мог ей дать.

Мари отвечает не сразу. Не то что бы ее мучили угрызения совести, но слова брата всколыхнули старую муть со дна ее души.

Она прекрасно помнит, как они с отцом всеми способами старались разлучить Барбе с Лермантовым. Как потом она уламывала сестру согласиться на брак с Бахметевым. Как доказывала, что если жених богат и любит ее, то все остальное приложится. И ведь она не кривила душой. Верила во все, что говорила. Теперь, после того, как Мари сама потеряла голову от любви, она на многие вещи стала смотреть иначе. Но все же…

- Барбе не была бы счастлива с Мишелем, - убежденно говорит Мари. - Но и без него она счастлива быть не могла.

Выйдя из-под арки проездных ворот, брат и сестра оказываются на пыльной улочке. После великолепия соборов и захоронений Донского монастыря она кажется особенно неказистой.

Дома на ней - сплошь богадельни, обшарпанные и грязные. Между ними вклинился по-деревенски зеленый лужок. На нем пасутся три тощие коровенки. А рядом за дырявым плетнем - грядки с луком и капустой.

Кучер Лопухиных, заметив господ, подгоняет экипаж.

Карета, переваливаясь на ухабах, выбирается на Большую Калужскую. Кучер щелкает кнутом. Лошади прибавляют хода. Слева за невысокой решеткой мелькают деревья Нескучного сада.

«Без вас Нескучное превратилось в Скучное», - вспоминает Алексис свой давний каламбур. Четверть века прошло с тех пор. Боже правый! Как влюблен он был тогда в черноокую красавицу Катиш! Как смешно об этом сейчас вспоминать! Смешно и в то же время грустно…

- А ты читала, - Алексис поворачивается к сестре, - в «Русском вестнике» откровения мадам Хвостовой? Эта дама пытается уверить публику, что главная любовь в жизни Лермонтова - она.

В ответ Мари презрительно фыркает:

- Я всегда говорила, что Сушкова – лгунья.

4

Петербург, 1861 год

Александр Хвостов так и не вышел в отставку. В возрасте пятидесяти двух лет он скоропостижно скончался в Генуе, где находился в качестве генерального консула Российской империи и был похоронен на местном русском кладбище рядом с двумя своими предшественниками.

Овдовевшая Екатерина Александровна вместе с детьми вернулась в Петербург.

Россия уже не та, что раньше. Страна бурлит. Император Александр II подписал манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» и «Общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости».

Управляющий в Федосино в полной растерянности. Крестьяне утверждают, что царь им дал «настоящую волю», требуют раздать им землю безо всякого выкупа и угрожают расправой.

Седая и толстая Танюша падает перед барыней на колени.

- Не гоните меня со двора, Катерина Лександровна!

- С чего ты взяла? – удивляется Катрин. – Я и не думала тебя гнать.

- А как же? Я ж теперь не ваша, а ничейная. Вы себе наймете другую горничную. Молодую да расторопную. А у меня ведь, старой, ни кола ни двора… Всю жизнь я с вами… Христа ради прошу, не гоните…

Танюша растирает слезы по щекам и целует подол хозяйского платья.

- Ну что ты, глупая, - говорит, поднимая ее с пола, Катрин. – Немедленно вставай, умойся и приготовь мне одежду для прогулки. Никуда я тебя не выгоню. Мы же всю жизнь с тобой вместе. И через горы Кавказские перебирались, и по Средиземному морю плавали. Кто же мне тебя, дуру, заменить сможет?

С Татьяной проще. А вот с крестьянами в деревне сложнее. Денег на выкуп земли у них нет, гонор появился и немалый, а управляющий вести дела по-новому не умеет и неизвестно, сможет ли научиться. Впрочем, за это ему деньги платят. Сама Катрин сельским хозяйством заниматься не собирается. У нее свои мечты и свои планы. Она твердо намерена опубликовать свои воспоминания и завести свой собственный литературно- музыкальный салон.

Катрин в задумчивости сидит за письменным столом. Перед ней - раскрытая тетрадь. Справа на столе - маленький портрет, литография с акварели.

С литографии Лермонтов совсем юный, в штатском сюртуке, курносый и сутулый, смотрит на постаревшую Катрин своим пронзительным взглядом. Именно таким она запомнила его. А в собраниях сочинений на портрете в военной форме и с шашкой он кажется ей совершенно чужим и неестественным.

За стеной, в гостиной, под звуки фортепьяно распевается Алина.

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть:

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть,

- старательно выводит она на музыку господина Глинки.

Катрин перечитывает только что написанный абзац. В нем она вспоминает, как совсем недавно произведенный в офицеры Лермантов в гостиной тетушки гадал ей по руке. А потом взял и поцеловал эту самую руку.

Катрин смотрит на свое запястье и не может удержаться от вздоха. Куда девалась та нежная белая ручка? В Италии ее научили смазывать руки и лицо оливковым маслом. Но все равно кожа с годами стала похожей на пергамент. Время безжалостно. Оно не в лучшую сторону меняет внешность живых. И только мертвые не стареют.

Бросив взгляд на портрет молодого поэта, Катрин макает в чернильницу перо. Голос Алины за стеной звучит все уверенней:

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

Под звуки музыки перо в руке Катрин стремительно бежит по бумаге:

«Что это был за поцелуй! – пишет она. - Если я проживу и сто лет, то и тогда я не позабуду его; лишь только я теперь подумаю о нем, то кажется, так и чувствую прикосновение его жарких губ; это воспоминание и теперь еще волнует меня, но в ту самую минуту со мной сделался мгновенный, непостижимый переворот; сердце забилось, кровь так и переливалась с быстротой, я чувствовала трепетание всякой жилки, душа ликовала».

Катрин Хвостова втыкает перо в чернильницу, промокает написанное пресс-бюваром, перечитывает и остается довольна.

И уже не важно, что именно она чувствовала тогда. Любила или играла в любовь, кокетничала или страдала…

Прошлое смешалось с настоящим, реальность с фантазиями, слова, сказанные Лермантовым, со строками его произведений… К тому же вредная сестра куда-то дела ее старые дневники… Но если сама Катрин верит во все, что пишет сейчас, значит, это и есть самая настоящая правда.

Катрин улыбается. Как замечательно поет Алина! Из-за стены доносится последний куплет романса:

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко -

И верится, и плачется,

И так легко, легко...