Превзойти себя самого. Том 2

Глава 1. Даже боги не вмешиваются в чужую судьбу

Сострадание, с которым юноша в белых одеждах смотрел на неё, отзывалось в груди нечеловеческой ненавистью. Точно запертый в клетке раненый зверь она ждала смерти и давилась слезами от боли. Стоя по плечи в озерной воде, с прилипшими к лицу волосами и до невозможности жалкая, Гунъи предпочла бы умереть прямо сейчас, лишь бы не ощущать на себе этот полный сочувствия взгляд.

Гунъи… Это имя она получила сегодня в обмен на свою бесполезную жизнь. Вернее, — на призрачный шанс её сохранить.

— Озеро Правды, — сообщил взявший её в ученицы мужчина, когда они, немногим ранее, подошли к единственному незамёрзшему водоёму.

— Оно исцелит твою скрытую суть и очистит от тёмной энергии.

И только оказавшись по плечи в воде, вызвавшей в теле нестерпимое жжение, она услышала самое важное:

— Ты выживешь, если отпустишь всё, чем жила раньше. Сделаешь это — останешься в школе Чуньцзе. Если же тьма тебя победит, погибнешь от боли. Отныне твоё имя Гунъи. Надеюсь, ты выберешь правильный путь.

Просветлённый ушёл. Скрылся за снежной завесой, и створки водной клетки захлопнулись, оставив Гунъи один на один с разъедающей плоть адской болью.

Гунъи не кричала — не было сил. Надежда остаться в живых медленно таяла вместе со снегом, что неспешно опускался на воду. А потом пришёл юноша в белом, чтобы выжечь в её сердце дыру своим сочувственным взглядом. Так на неё смотрели всегда. Жители её поселения, а позже и странники, которых Гунъи встречала на пути к Лаошань.

— Что толку от жалости, лучше бы чем помогли, — с ненавистью шептала она, поддерживая едва идущую мать.

— Полно тебе. Им самим нужна помощь, — отвечала изнурённая женщина. — Мы доберёмся до просветлённых. Они нас спасут.

Однако просветлённые в белых одеждах — не боги. Спасти мать Гунъи, пострадавшую от тёмной энергии, они не смогли.

Точно стайка блуждающих душ, мимо прошла группа парней. Они двигались медленно, с трудом преодолевая сугробы. Но стоило им разглядеть в центре озера Правды дрожащую фигуру Гунъи, как они ускорили шаг. Выражения лиц не изменились. Маска смирения и безразличия к миру не пропускала наружу настоящие чувства. Лишь один из них в спешке споткнулся, выдав ход мыслей: столь предсказуемых, что Гунъи усмехнулась. Сквозь слёзы.

Юноша в белых одеждах сжал кулаки. Уголок тонких губ болезненно дёрнулся, глаза блеснули оттенком такой же серой досады.

«Вот только не надо», — мысленно рассмеялась Гунъи. — «Ты разве лучше? Сколько ещё будешь стоять? Уходи».

Он не внял просьбе. Даже если бы та сорвалась с губ Гунъи, нарушив покой заснеженных склонов, он бы её не услышал. Ученик школы Чуньцзе мог лишь следовать правилам клана и смотреть на неё, своим присутствием даруя надежду и одновременно лишая её.

Наконец, юноша в белом повернулся спиной. Серебристый узор хризантем на одеждах, в прядях волос — хрустальные капли талых снежинок. Покидая Гунъи, он не видел, как в её чёрных глазах разверзлась холодная бездна. Это был взгляд, каким погибающий зверь провожает убийцу. Слишком жестокого, чтобы подарить быструю смерть. Слишком трусливого, чтобы спасти, нарушив бесполезные правила.

Вечерело. Под тяжестью снега склонились ветви редких деревьев. Пасмурный день оставил на небе разводы, подобные тем, что выходят из-под влажной кисти художника. Смешавшись с тоской зимнего дня, эта унылая серость растеклась по душе кляксами недобрых предчувствий. Вместе с порывами ветра в лицо вдруг ударил запах неминуемой смерти.

Он вбежал в крошечный домик наставника неподобающе шумно. Грохот, с которым открылись тяжёлые двери, заставил Лао Боая [1] прервать медитацию и недовольно поморщиться. Пожалуй, впервые за долгие годы наставничества. Невозмутимо-холодный, подобный храмовой статуе, привыкшей смотреть на с равнодушием, обычно он не показывал чувства: ни словом, ни жестом. Его ученик не догадывался, но раньше у Лао Боая для этого не было повода. Теперь же сей взволнованный «повод» с раскрасневшимся от бега лицом стоял перед ним на коленях.

Боай устало вздохнул.

— Тяньшу.

— Наставник, та девушка, что недавно пришла в нашу школу, — осторожно начал юноша в белом. — За что она стоит в озере Правды?

— Неверный вопрос, — строго ответил Боай. — Не «за что», а «зачем». Она столь долго жила в окружении зла, что сама стала злом. В её духовных каналах течёт тёмная ци. От неё нужно избавиться.

Лао Тяньшу поднял голову. Откинув назад пряди угольно-чёрных волос, он заглянул мужчине в глаза. В этом океане бесстрастия юноша пытался найти хотя бы каплю сочувствия, однако наткнулся на непреклонность. Иглами льда она пронзила сознание, рождая в нём страшную мысль:

«Избавиться… От тёмной энергии или от девушки?»

— Но ведь есть другой способ! — решился возразить Лао Тяньшу.

— Чтобы очистить её меридианы [2] от тьмы, можно передать ей светлую ци. Вы же видите сами, она не выдержит пытку озером Правды!

В полумраке морозного вечера аура Лао Боая словно сделалась грозной. Внешне спокойный, сидящий в центре маленькой комнаты, стены которой бессильно противились стуже сезона Дахань [3], он посмотрел на Тяньшу с необычайной суровостью.

— Даже боги не вмешиваются в чужую судьбу! Жить ей или погибнуть — исход предначертан на Небесах.

Он знал, что его ученик слишком мягкий и нерешительный. Однако теперь, когда тот без стука ворвался к нему, чтобы взять под сомнение непреложные истины, в последнем мужчина больше не был уверен. А потому жёстко добавил, точно в попытке пригвоздить Лао Тяньшу этими словами к дощатому полу, лишив возможности двигаться и ошибаться:

— Тяньшу, послушай меня, и не доставляй лишних проблем. Можно сделать и так, как ты предложил. Но это бессмысленно. Суть этой девушки — тьма. До тех пор, пока в ней живёт злоба, её духовные каналы будут рождать тёмную ци. Очищай ты их хоть каждый день — ничего не изменится. Она должна стать другой, и озеро Правды в этом поможет. А если нет — такова её доля. Кто знает, какую беду эта девушка на нас навлечёт, если позволить ей жить…

Лао Тяньшу не успел как следует обдумать слова, как они сами сорвались с его губ:

— Наставник, вам не кажется, что вы отражение лука в стакане за змею принимаете? [4]

Повисла зловещая пауза. Казалось, воздух вот-вот затрещит от безмолвного гнева обычно бесстрастного Лао Боая.

Прежде чем мужчина встал с пола, в который собрался впечатать потерявшего страх Лао Тяньшу, тот поспешно склонился и пролепетал:

— Наставник, простите, ученик имел ввиду вовсе не это!

Юноша крепко зажмурился, ожидая удара наставника. Однако Боай, никогда прежде не бивший Тяньшу, и сейчас не поднял на него руку. Только взмахнул рукавами и отвернулся, бросив короткое:

— Вон.

Лао Тяньшу покинул обитель наставника в смешанных чувствах. Ему было стыдно, и одновременно, впервые за долгое время, он ощущал праведный гнев. Внутри всё горело, кричало о том, что юноша перешёл границы дозволенного. И вместе с тем, охваченный чем-то вроде азарта, он почти не жалел о содеянном. Тяньшу верил, что прав. И собирался проверить себя: сумеет ли он, прилежный ученик школы Чуньцзе, пойти против всех и выбрать свой, истинно правильный путь?

Что есть добро и где начинается грань, за которой скрывается тьма? Казалось, ответ лежит на поверхности. Демоны и эманации ци, тёмной и едкой, как копоть костра, где мёртвое тело обращается в пепел, — безусловное зло. С ним нужно бороться, вырывать с корнем даже намёки на его пробуждение. Так говорили старейшины школы Чуньцзе и наставник Боай. И Лао Тяньшу не сомневался в их правоте, пока не увидел в воде слабую девушку, пришедшую на Лаошань в надежде на помощь.

Ноги сами привели его к озеру Правды. У заметённой снегом тропинки горели фонарики, рассеивая тёплый трепещущий свет. В нём, слишком живом для холода безжизненной ночи, дрожащая фигура Гунъи казалась ещё более жалкой. Ей предстояло погибнуть в кольце этих огней от медленной пытки, так и не выяснив, что значит «отпустить всё, чем жила раньше» и как это сделать.

Гунъи не замечала его. С закрытыми глазами, едва держась на ногах и напоминая собой угасающее пламя свечи, она безуспешно хваталась за остатки сознания.

Лао Тяньшу подошёл к чёрной воде. Оттуда, затерявшись в блеске танцующих бликов, на него смотрел его главный страх. С издёвкой, ехидно шепча: «А смелости хватит?»

Тяньшу всегда слушался старших. Клан, живущий идеей борьбы с тёмной силой, заменил ему мать и отца. В надежде восполнить недостаток любви, он стремился стать лучшим: самым прилежным, усердным, выполняющим больше, чем просят. Но несмотря на усилия, наставник был холоден с ним. Теперь, когда Лао Тяньшу оборвёт своими руками их слабую связь, сможет ли он получить от Боая хоть немного тепла?

Впрочем, помочь этой девушке — намного важнее. На вопрос, что такое добро, Лао Тяньшу нашёл свой ответ.

Добро — это спасение. Защищать от жестокости мира и наставлять на истинный путь — вот, что должен уметь человек, идущий по дороге добра.

Он принял решение. Собрав волю в кулак и отбросив сомнения, парень зашёл в студёную воду.

Просветлённые школы Чуньцзе редко использовали озеро Правды по назначению. Но если такое случалось, угодивший в него ученик испытывал невообразимые муки. Только вырвав из сердца сорные травы злых помыслов, можно было выйти из водоёма. А до тех пор боль лишь росла, грозя отнять жизнь.

«Значит, я всё делаю правильно», — с облегчением подумал Тяньшу, когда, пройдя пару шагов, не ощутил ничего необычного.

Он вынес Гунъи из воды на руках. Она дышала так тихо, что юноша забеспокоился:

«Неужели я опоздал?»

Просветлённый склонился над её мертвенно-бледным лицом в попытке услышать дыхание, и в тот же миг девушка открыла глаза. Пугающе чёрные, они наградили Тяньшу пронзительным, почти демоническим взглядом. По спине юноши пробежали мурашки.

— Ты, — коротко прошептала Гунъи. Она узнала его.

— Я, — ответил Тяньшу. — Не бойся, всё будет хорошо.

Её губы растянулись в подобии слабой и отчего-то жуткой улыбки.

— Не будет, — возразила она. Вложив последние силы в эти слова, девушка провалилась в беспамятство.

Очнулась Гунъи в небольшом помещении. Таком же незнакомом, как и всё остальное на Лаошань. Разглядывая потолочные балки, она ощущала, как сбоку под мягкое потрескивание горящих углей к телу льнут волны тепла. Гунъи повернулась.

Рядом стояла жаровня. За ней сидел спасший её юноша в белом. Спокойный и собранный, он погрузился в себя так глубоко, что, казалось, не скоро вернётся в этот неприветливый мир. Но стоило ей приподняться, как он завершил медитацию.

Улыбка с оттенком неловкости, голова чуть опущена. Просветлённый не знает, как вести себя с ней и что делать дальше. Размышлять о добре было проще, чем претворять его в жизнь. Однако Тяньшу не пойдёт на попятную: он спас эту девушку, чтобы указать ей путь к свету. Столь важное дело он доведёт до конца.

— Меня зовут Лао Тяньшу. Я очистил твоё тело от тёмной энергии, — сообщил юноша в белом. — Теперь ты можешь начать всё сначала, стать просветлённой…

— Отведи меня к маме, — грубо перебила Гунъи.

И Лао Тяньшу понял её. Без лишних слов.

Они добрались до могилы к рассвету. Укрытые снежным саваном склоны утопали в сиянии. Ослепительный свет лился будто из самых Небесных чертогов, и горные пики искрились: до боли в глазах, порой исчезая за неспешно плывущей туманной завесой.

Свежая земельная насыпь припорошена снегом. У поминальной таблички стоят сосуд с ритуальным вином и чаша гу [5]. Тишина. В белизне раннего утра, в иссиня-чёрных тенях за могильным холмом и кустарником — всюду чудится смерть. Она хрипло дышит, тихо смеётся прямо над ухом и напоминает Гунъи: «Ты осталась одна».

Одна…

В мире, где потустороннее солнце оказалось во власти обезумевшей тьмы.

Гунъи наполняет чашу вином. Пальцы не слушаются, но она заставляет себя совершить возлияние, как полагается.

— Матушка, прости свою бесполезную дочь.

Чаша выпадает из рук. По спине проходит волна мелкой дрожи, и девушка, наконец, даёт волю слезам.

Просветлённые не спасли её маму. Тёмная ци стала причиной неизлечимой болезни, с которой не сумели бы справиться и лучшие лекари школы Чунгао.

— Ты ведь всё знала? Знала, что скоро умрёшь?

Они потеряли жильё и последние деньги. Идти было некуда, искать помощи — негде. Об учреждениях для просветлённых в народе ходили тревожные слухи: поговаривали, что их просто не существует. Иначе как объяснить воцарившийся в поселениях хаос, что приносил в людские дома утраты и боль? И хотя в существование школы Чуньцзе, ближайшей к их деревеньке, верилось слабо, выхода не было: не отправиться к горе Лаошань означало согласиться на смерть.

Они шли больше недели. Состояние мамы с каждым днём ухудшалось, и как бы Гунъи ни молила богов, тучи их будущего неизбежно сгущались. Словно предчувствуя бедствие, девушка старалась впитать каждый миг, проведённый с родным человеком.

Гунъи замечала, как мама слабеет. Силы покидали её вместе с воздухом, что она выдыхала: едва слышно и медленно. И как бы Гунъи ни противилась, в сердце разросся панический страх: «однажды мамы не станет».

Гунъи обнимала её. Пряча слёзы, умоляла держаться. И та продержалась. До момента, когда просветлённые в белых одеждах пообещали принять её дочь в школу Чуньцзе.

— Выходит, ты шла сюда ради меня? Но с чего ты взяла, что мне будет здесь лучше?

Без мамы залитые солнцем просторы кажутся неестественно серыми. Лезвие беспощадной судьбы опустилось на зимний пейзаж, чтобы отсечь от него самую ценную часть: ту, что оживляла его.

Потерять навсегда. Больше никогда не услышать ласковый голос. Не обнять, уткнувшись в плечо, не вдохнуть аромат её выпечки.

Смерть забирает родных, когда этого ждёшь меньше всего. Но правда в том, что подготовиться к смерти почти невозможно. Она приходит внезапно, позволяя кошмарам обосноваться в реальности и, забрав близких людей, оставляет в душе горький след безысходности.

— Матушка… Разве я смогу без тебя?

Её мать прожила непростую, лишённую радости жизнь. Оградить дочь от бед было её заветным желанием. Теперь Гунъи — часть школы Чуньцзе, однако… Став просветлённой, убежит ли она от страданий и несчастливой судьбы?

Девушка успела забыть о юноше в белых одеждах. Всё это время он стоял молча поодаль, слившись с безмолвием снежного утра. Точно наблюдающий с вершины горы за далёким пожаром, он не проявлял ни сочувствия, ни сожаления. Потому его слова утешения прозвучали как гром среди ясного неба [6].

— Мне жаль, что так получилось, — тихо сказал Лао Тяньшу. — Но тебе повезло. Ты хотя бы знала её.

Гунъи обернулась. Пристальный взгляд обжигал.

— Ты!

Закипая от гнева, она встала с колен и вплотную подошла к просветлённому.

— Да что ты вообще понимаешь?! — закричала она и, больше не сдерживаясь, ударила Лао Тяньшу по лицу.

Примечание автора:

[1] 博爱(Боай) — гуманный, человеколюбивый, всеобщая любовь. (Имена со смыслом — наше всё, конечно же). Также напоминаю, что имя Тяньшу (天数) переводится как предопределение, а еще: судьба, рок, воля неба; имя Гунъи (公义) переводится как правосудие.

[2] Меридианы — то же самое, что и духовные каналы, по которым циркулирует энергия ци.

[3] Сезон Дахань (大寒, пер.: большие холода) — один из 24 сезонов китайского календаря и последний сезон всего годового цикла. Это самое холодное время года. (Подробнее могу рассказать в Telegram-блоге, посвящённом книге — @spacelfart; если интересно, оставляйте комментарии!)

[4] 杯弓蛇影(bēigōng shéyǐng) — принять отражение лука в стакане за змею, то есть пугаться созданного собственным воображением. Данная идиома указывает на безосновательные подозрения, страхи и воображаемые опасности. В книге «Цзинь шу» («История династии Цзинь») можно найти связанную с этой идиомой историю. Если интересно, подробнее расскажу в блоге!

[5] Гу (кит. 觚) — чаша для вина, относящаяся к древнекитайской ритуальной утвари. Лить вино на землю перед поминальной табличкой с именем умершего при его поминовении — традиционный китайский обычай.

[6] 晴天霹雳 (qíngtiān pīlì) — гром среди ясного неба (и у китайцев есть такая идиома).

После того, что Автор пережил в этой главе вместе с героями, у него всего один вопрос: «Лао Тяньшу, ты… думаешь вообще, что говоришь???» Тоже мне, ромашка…

Казалось, я только недавно радовалась завершению первого тома. Но вот, спустя какое-то время, я снова приступаю к работе. Первая глава, первый шаг на огромном пути. Поддержите книгу лайками и комментариями, это для меня очень важно. Ваша отдача — моя мотивация. Надеюсь, буду часто вас радовать новыми главами. По срокам выхода обновлений пока не сориентирую, но рассчитывайте на одну главу раз в неделю (в крайнем случае, раз в полторы-две недели).

Очень жду от вас обратную связь! <3

Обновление:

К 1 тому "Превзойти себя самого" написана секретная экстра (ознакомительный фрагмент можно найти в 1 томе). Данная экстра не влияет на восприятие сюжета, но раскрывает глубину отношений между героями. Экстра высылалась читателям, сделавшим предзаказ печатной версии "Превзойти себя самого". Тем не менее, я хочу дать возможность прочитать экстру всем читателям, которые поддержат книгу покупкой.

Если вы хотите прочитать экстру, пришлите мне на почту 21elfa@mail.ru чек об оплате книги или фото самой книги :) В теме письма укажите: "Экстра". В ответ я пришлю вам файл с текстом. Приятного чтения!

Глава 2. Знание об источнике света само по себе не приближает к нему

Тяньшу не слушал учителя. Отчасти потому, что уже знал материал наизусть. Но в основном из-за занимавшей его мысли Гунъи. Она сидела недалеко от него, у окна, также, как и Тяньшу, пропуская мимо ушей бесцветную речь седовласого старца. Казалось, любой, кто посмотрит на эту девушку, сразу поймёт: она похоронила кого-то из близких. И дело было не в траурных белых одеждах, почти ничем не отличных от одеяний школы Чуньцзе. Опыт близкого контакта со смертью отпечатался у неё на лице, тенями залёг под глазами и опустил уголки обветренных губ.

Тяньшу беспокоился. Сегодня Гунъи впервые пришла на занятия. Сухо представилась и, поклонившись учителю, заняла свободное место. Она держалась уверенно, убеждая себя и других в полуправде: с той девушкой, потерявшей надежду в озере Правды, у неё больше нет общего. С новым именем Гунъи получила возможность стать просветлённой. Правда знание об источнике света само по себе не приближает к нему. И Тяньшу видел, как застрявшая в коконе прошлого она не двигалась с места, предпочитая знакомый кошмар сиянию новой реальности. Но разве можно её в этом винить?

Чем дольше Тяньшу наблюдал за Гунъи, тем сильнее давил груз ответственности, к которой он не был готов.

Гунъи не умела даже читать. С детства её волновал лишь вопрос выживания. Далёкая от размышлений о смыслах, разве могла она стать просветлённой по одному только желанию? Ей предстоял долгий путь изменений, а Лао Тяньшу как спасителю следовало её направлять.

Закрыв руками лицо, просветлённый тяжко вздохнул.

— Лао Тяньшу!

Голос старого мастера вырвал юношу из размышлений.

— Повтори, о чём я сейчас говорил.

Ничто не выдавало чувства учителя, однако Тяньшу не сомневался: тот недоволен. Ещё бы. Лучший ученик школы Чуньцзе пропустил весь урок, позволив сознанию ускользнуть далеко за пределы учебного зала.

Юноша выпрямил спину и, не задумываясь, ровно ответил:

— Знающий не говорит, говорящий не знает.

Строчка из «Книги о Пути жизни» [1]. Стих, который им предстояло пройти. Тяньшу не чувствовал себя виноватым, а потому решил использовать эти слова, чтобы уложить двух орлов одним выстрелом [2]. Избавив себя от извинений за невнимательность, он также дал понять мастеру, что знает больше положенного. И хотя фраза звучала как вызов, юноша верил: учитель не будет сердиться.

— Лао Тяньшу, ты когда научился дерзить? — спросил старый мастер и вдруг рассмеялся. По-доброму и чуть снисходительно. — Ты хорошо помнишь «Дао дэ цзин», но тебе ещё есть, чему поучиться. Впредь слушай меня на занятиях. В следующий раз я спрошу, в чём ты ошибся.

Завершая урок, он объявил о задании от главы школы.

Приближался Праздник весны, который просветлённые ежегодно встречали в городе Тай. Там, у подножия великой Тайшань, где золото храмовых крыш сияет ярче рассветного солнца, а воздух напоен божественной ци, торжество проходило особенно ярко.

Все пили вино и пробовали редкие лакомства. Владеющие боевыми искусствами участвовали в поединках. Победитель получал артефакт оппонента и славу, а проигравший — возможность узнать свои слабые стороны. Те же просветлённые, что не умели обращаться с оружием, наслаждались невероятными зрелищами и гуляли по рынку.

— Завтра вас отвезут в поселения близ Лаошань, — сообщил старый мастер. — Попадёте ли вы на Праздник весны в город Тай, зависит от ваших успехов. Покажите, чему научились, и уничтожьте всех демонов.

Тяньшу вышел из учебного зала последним. Шёпот молодых просветлённых, сбившихся в кучки, чтобы обсудить предстоящий поход, удручал. Шанс опробовать новые техники за пределами школы Чуньцзе выпадал крайне редко. Поэтому, независимо от уровня совершенствования, каждый ждал его с замиранием сердца. Но как бы Лао Тяньшу ни хотел разделить эту робкую радость со всеми, любые светлые чувства разбивались о стену тревоги. Отделив просветлённого от привычной размеренной жизни, она закрывала обзор и позволяла увидеть одну лишь Гунъи.

Девушка медленно шла по дороге, ведущей к ученическим домикам. Просветлённый собирался догнать её, рассказать о задании и убедить остаться на Лаошань, однако голос Лао Боая заставил его замереть.

— Тяньшу.

Наставник появился внезапно. Словно воплотившись из снега и льда прямо в воздухе, он излучал безжалостный холод. Скованный им по рукам и ногам Тяньшу наблюдал, как отдалялась фигура Гунъи. Почувствовав морозную ауру Лао Боая, пугавшую сильнее сезона Больших холодов, разошлись кто куда и остальные ребята. Юноша остался один. Под пристальным взором наставника, мучимый волнением и смутными страхами.

Догадаться, зачем пришёл Лао Боай, было несложно. Тяньшу упал на колени и, низко склонившись, сказал:

— Этот ученик виноват.

— Ты думал, я ни о чём не узнаю? — приподнял бровь наставник.

Тяньшу неуверенно качнул головой.

— Я ни о чём не думал. На самом деле…

— Заметно, — оборвал Лао Боай. — Только глупец может вмешаться в чужую судьбу. За такое наказывают даже богов! Ты хоть понимаешь, что натворил?

«Не понимаю…!»

Сердце обожгло горькой обидой. Тяньшу не успел взять себя в руки, как её жаркое пламя спалило дотла остатки здравого смысла. Прежде Тяньшу никогда не спорил с наставником. Сейчас же, упрямо подняв подбородок, он решил отстоять свою правоту.

Терять больше нечего.

— Я не испытывал боль, когда зашёл в озеро Правды. Разве это не указывает на мою невиновность? Мои помыслы чисты. Я не сделал ничего плохого.

— Ты… — бессильно вздохнул Лао Боай и потёр переносицу, точно в раздумьях, как поступить с подопечным.

Терять больше нечего.

— Есть одна вещь, о которой тебе следует знать.

С этими словами мужчина бросил на снег алую ленту. Убедившись, что ученик прочитал вышитый на ней девиз, он без колебаний добавил:

— Это тебе от отца. Можешь не слушать меня, но посмеешь ли ты пойти против него?

Парень застыл. Медленный выдох вобрал в себя звуки морозного дня. Оглушённый словами наставника он сжимал в руках ленту, в которой, сжавшись до размеров чёрных иероглифов, отныне пульсировал весь его мир.

— Ты слишком мягкий, Тяньшу. Если не сумеешь себя превзойти, это рано или поздно погубит тебя.

Чтобы вразумить ученика, Боай выбрал жестокий подход. Юноша ничего не знал о родителях. И как бы он ни молил сорвать покров неизвестности хотя бы с причины, что заставила их бросить сына, Лао Боай непреклонно молчал. Со временем Тяньшу перестал о них спрашивать. Он вёл себя так, будто незнание правды больше не беспокоит его, и края незаживающей раны срослись, обернувшись едва заметным рубцом. Однако Лао Боай был уверен: боль никогда не оставляла Тяньшу. И он погрузил ученика в эту боль с головой.

— Чрезмерная доброта — уже глупость. Порой цена этой глупости — жизнь.

«Не только твоя», — добавил про себя бессмертный наставник. — «Но и всей Лаошань».

— Мой отец… Он… Он жив? — севшим голосом спросил Лао Тяньшу.

— Подумай над моими словами, — ушёл от ответа мужчина.

Наставник исчез также бесшумно, как появился. Рассыпался снежными хлопьями и, подхваченный ветром, вернулся к неотложным делам.

Тяньшу ещё долго стоял на коленях. Иероглифы под его пальцами слабо подрагивали, будто живые, и впитывали одну за другой солёные капли непрошенных слёз. Второй конец алой ленты лежал на снегу. Преодолев видимый мир, он связал Лао Тяньшу с призрачным прошлым, где жили размытые тени его пропавших родителей.

«Превзойти себя самого».

Повторив фразу ещё несколько раз, юноша различил в ней печаль. Скрытая от глаз посторонних, она предназначалась ему одному, и только Тяньшу мог разгадать её тайный смысл.

— Отец, матушка, — бесцветно прошептал просветлённый, — что же с вами случилось?

***

Путь занял полдня. Повозки с учениками школы Чуньцзе остановились у ворот старого города. За ними, чуть приоткрытыми, вовсю кипела обычная, далёкая от совершенства, но оттого не менее манящая жизнь.

— Мы будем наблюдать со стены, — объявил один из наставников молодым просветлённым. — Нужна будет помощь — используйте сигнальный огонь.

— И позаботьтесь о младшей, — добавил другой, указав на Гунъи.

Лао Тяньшу улыбнулся.

— Обязательно.

Кивнув хмурой девушке, он первым прошёл через ворота.

Подобные бабочкам с белоснежными крыльями ученики разлетелись по всем улицам города. Им предстояла непростая задача. Не достигнув уровня земного бессмертия, обнаруживать демонов, занявших людские тела, было сложно. Особенно, когда узнав о появлении здесь просветлённых, те непременно постараются скрыться.

Тяньшу молча шёл рядом с Гунъи. Вопреки опасениям, недолго посетовав на его безрассудство, старейшины договорились оставить в покое спасённую девушку. Наставник взялся за её обучение, и Лао Тяньшу мог быть спокоен. Если бы не слова Лао Боая, что несмываемой краской въелись в сознание. Он пытался себя успокоить, поверить, что всё позади и Гунъи станет такой же, как все: бесстрастной, нацеленной на совершенствование и уничтожение демонов. Однако опасения становились лишь ярче, затмевая собой ещё не окрепшие личные убеждения юноши.

Может наставник и прав. Гунъи — вестник беды, а он, Лао Тяньшу, приложил все усилия, чтобы оставить её в школе Чуньцзе. Но разве может эта слабая девушка им навредить?

Просветлённый покачал головой. Не время думать об этом.

— Гунъи, давай покажу, как искать демонов.

Она не ответила. Тяньшу повернулся и только теперь обнаружил, что девушка куда-то исчезла. В безликой толпе горожан, снующих между лотками с товарами, не было даже намёка на белизну её одеяний.

Подавляя волнение, Тяньшу огляделся и побежал. Наугад, извиняясь перед прохожими, которых волей-неволей он задевал, и мысленно умоляя Гунъи избежать неприятностей. Когда она вообще успела уйти? И почему ничего не сказала?

В одном из полупустых переулков парень невольно замедлился. Ударивший в нос дурманящий запах не позволял дышать глубоко и размеренно. Ноги, уставшие от быстрого бега, сделались ватными. А когда до слуха донёсся обольстительный смех, созвучный с игривой мелодией пипы [3], Лао Тяньшу наконец осознал, где оказался.

Цветочная улица! [4]

Здесь, в полумраке потерянных жизней, главным источником света служили фонарики. В их алом сиянии искажённые смехом лица мужчин казались чудовищными. Одни выходили из зданий, едва держась на ногах, другим только предстояло познать вкус ложной любви. Вместе с ароматом вина воздух пронзала тёмная ци, и январское солнце, не в силах с ней справиться, касалось лишь крыш заведений. Таких же угольно-чёрных, как души увязших здесь завсегдатаев.

В дверях заведения, у которого остановился Тяньшу, показалась юная девушка. Слегка изогнувшись, она прислонилась к блестящей колонне и с интересом посмотрела на парня. Пурпурный шёлк одеяний бесстыдно подчёркивал красоту её тела, струясь по нему, как вода, и местами обнажал бледную кожу. Она улыбалась. Так, словно догадывалась о тайных желаниях Лао Тяньшу. О его надеждах и страхах. И даже о том, что было сокрыто от него самого на недоступных глубинах сознания.

Смущённый Тяньшу отвёл взгляд.

— Молодой господин, — позвала обольстительница.

Просветлённый обернулся в надежде, что та обратилась к кому-то ещё. Увы, кроме Тяньшу у этого здания никого больше не было.

— Ну что же ты, не стесняйся, — захихикала девушка. — Заходи скорее!

Она прикрыла половину лица рукавом и, кокетливо взмахнув густыми ресницами, пообещала:

— Здесь ты встретишь любовь всей своей жизни.

— Понятно, — ответил Тяньшу.

Его интересовало другое. Живи в теле девушки демон, вряд ли бы она здесь показалась. Лао Тяньшу — просветлённый. Это ясно по белым одеждам и исходящим от него эманациям светлой энергии. Правда в последнее время нечисть растеряла весь страх, а значит перед Тяньшу может стоять кто угодно.

Он собирался достать талисманы, как вдруг ощутил запах гари. Дым просачивался на цветочную улицу через щели между постройками, отчего свет фонариков стал ещё более призрачным.

— Пожар, — произнесла юная девушка мечтательным голосом. Она знала, что парень в белом, чистый, как лотос, её не услышит. Но прежде чем скрыться в дверях синего терема [5], тихо добавила:

— Похоже, тебя ждут дела поважнее.

Она угадала. Недолго раздумывая, Лао Тяньшу направился к источнику дыма.

Отыскать горящее здание не составило большого труда — оно находилось в соседнем квартале. Небрежно написанные над входом иероглифы указывали на назначение здания. Игорный дом был небольшим, и неукротимое пламя уже целиком заняло его верхний этаж. Вниз по ступенькам подобно потоку прорвавшей плотину воды сбегали кричащие люди. И Лао Тяньшу должен был выяснить, в ком из них поселились тёмные твари.

Очистив разум от мыслей, он выудил из рукава стопку особой бумаги. Следует действовать быстро.

Один за другим Тяньшу отправлял талисманы в полёт. Лавируя в бурной стихии толпы, не пропускал ни одного человека и даже успевал извиниться перед теми людьми, чьи души не были захвачены демонами. К счастью, жертв тьмы оказалось немного. Опутанные нитями светлой энергии они стояли как вкопанные. И лишь одна из них, оторвав от себя талисман, злобно оскалилась и пустилась бежать.

Сильный демон, понял Тяньшу. Только такие способны противостоять просветлённым и вытеснять души из человеческих тел.

«Упущу сейчас — потом не найду», — лихорадочно думал Тяньшу. — «Но если отсюда уйду, действие талисманов закончится, и остальные просто сбегут!»

Ругая себя за нерешительность, парень шумно вдохнул едкий воздух и со всех ног помчался за демоном.

«Надеюсь, я успею вернуться».

Ритм сердца отдаётся в кончиках пальцев. Ладони покрыты испариной, тело стрелой рассекает сизую мглу. Люди ругаются, носятся с вёдрами, разливая по пути половину воды, толкают Лао Тяньшу. Но он продолжает бежать. Даже когда горящие лёгкие взрываются болью, а слабые мышцы обращаются в камень, парень не упускает из виду нахального демона. В этой изнурительной гонке проиграть проще простого. Достаточно встретить препятствие и, не сумев его обойти, потерять бесценное время.

Демон ошибается первым. Врезается в женщину, несущую тяжёлый кувшин, и громко бранится.

Шанс! Первый и возможно последний. Тяньшу себя не простит, если упустит его.

Он прыгает прямо на демона. Тот валится с ног и, прижатый к земле весом Тяньшу, пытается вырваться. В тщетной попытке его удержать, юноша ищет взглядом верёвку. Впрочем, подойдёт что угодно, лишь бы связать разъярённую нечисть, выгнать из тела и уничтожить.

Нельзя терять ни мгновения.

Юноша вспоминает о ленте. Её алая ткань в три оборота обвивает запястье и придаёт ему сил. Но страх, что она оборвётся, не выдержит демонической мощи, останавливает Лао Тяньшу.

В хаосе воспалённого разума мелькает невыносимая мысль:

«Жаль, у меня нет меча. С ним я бы убил демона сразу».

Миг промедления, и враг вырывается. Просветлённый падает на бок, не успевая схватить того даже за полы одежд.

Лао Тяньшу проиграл. Упустил единственный шанс.

Внезапно хочется плакать. С чувством беспомощности он столкнулся впервые. Скользкими щупальцами оно проникает под кожу, чтобы ослабить Тяньшу. На поверхности твёрдой уверенности появляется трещина. Пока небольшая, но ощутимо болезненная.

В одиночку не справиться. Просветлённый поднялся и запустил сигнальный огонь. А затем, заперев горечь отчаяния в потаённом чулане души, вернулся к игорному дому. Слава богам, ци талисманов ещё не иссякла, и подчинённые демонам люди остались на месте.

Время пришло.

Он крепко зажмуривается и складывает пальцы в печать. Сосредоточившись на движении ци в духовных каналах, Тяньшу ощущает, как его тело начинает сиять. Ослепительный свет тянется к людям, чьи души давно оказались под воздействием тьмы. Обнимает их волнами спокойствия, согревает необъяснимой любовью, которая душит демонических тварей и заставляет бежать из захваченных тел.

Тяньшу улыбается и открывает глаза. Ци пронзает серую дымку, не оставляя врагам и шанса спастись. Пока их истошные вопли тонут в тепле духовной энергии, к просветлённому возвращается вера в себя. Пусть эта победа мала, у него впереди целая жизнь.

Лао Тяньшу пришёл в этот мир ради борьбы. Он обязательно станет сильнее и, преодолев все испытания, своими руками покончит со злом.

Парень возвращался на цветочную улицу, когда его взгляд зацепился за пятно перепачканных, некогда белых одежд. Облачённая в них хрупкая девушка сидела на грязной дороге и, обнимая колени, рыдала. Тяньшу практически сразу узнал в ней Гунъи.

Просветлённый с облегчением выдохнул. Что случилось — не важно. Главное — она жива и здорова.

— Гунъи.

Он присел рядом.

Не отрывая от лица измазанных сажей ладоней, она простонала:

— Почему они живы?

— Ты про кого?

— Про людей из игорного дома, — всхлипнула девушка. — Я же его подожгла! Так почему они всё ещё живы?!

Конечности будто погрузили в студёную воду. Не понимая, что его напугало сильнее: заключённый в словах Гунъи смысл или пропитавшая их безысходность, — Тяньшу потрясённо спросил:

— Что? Зачем ты сделала это?

— Ради возмездия. Мой отец проиграл все наши деньги и дом. Из-за него моя мама погибла. Из-за него мы страдали всю жизнь!

Она сделала паузу, чтобы до краёв заполнить лёгкие воздухом, а затем что есть сил прокричала:

— Такие, как он, должны умереть!

Воспоминания детства не отпускали. Ядовитыми змеями вползали в сознание и самозабвенно кусали, снова и снова, лишь бы вернуть её в чёрную топь обречённости.

Она никогда не забудет…

Ручьи слёз по болезненно бледным щекам. Слабое тело пестрит следами ежедневных побоев. Любое движение отдаёт пронзительной болью, но даже она не сравнится с муками матери.

— Гунъи, это не выход! — возвращает её в реальность Тяньшу. — Нельзя вредить простым людям! Мы просветлённые, наша задача их защищать и бороться со злом.

Гунъи отнимает дрожащие пальцы от глаз.

— Что, по-твоему, — зло? Демоны?

Она давится истерическим смехом.

— Никогда их не видела. Да, я не просветлённая. Но именно поэтому знаю, что право выбора остаётся за мной. За каждым из нас. Ни один демон не повлияет на наши решения. Главное зло — это люди, Лао Тяньшу. Вот с кем нужно бороться.

Парень не нашёлся с ответом. Он признавал, что Гунъи в чём-то права. Демонических тварей сформировала тёмная ци, которую рождали людские пороки. Тьму питали распутство и гнев, убийства и алчность. И чем глубже народ погружался в мир низменных плотских желаний, тем большую власть обретали коварные демоны. Люди собственноручно подписали себе приговор.

— Но нельзя же их убивать за ошибки! — наконец возразил просветлённый. — Да, они сами решают, как им поступать: идти по дороге добра или пачкать душу грехом. Но, пойми: смерть лишает их права выбора! В том числе и права исправиться!

— И что тогда делать?!

— Стать просветлённой, Гунъи.

Тяньшу крепко сжал плечи девушки. Он знал, что пожалеет о сказанном. Знал, что Гунъи будет страдать и, быть может, никогда его не простит. Ему самому было больно, однако молчать Тяньшу не хотел.

— Тело твоего отца мог захватить демон. Сильные демоны полностью вытесняют души из тел. Тогда причиной ваших с мамой страданий…

— Заткнись! — закричала Гунъи.

Она попыталась встать на ноги, но Лао Тяньшу, предвидев подобную реакцию, вынудил её остаться на месте.

— Гунъи, ты ведь жаждешь возмездия? Тогда становись просветлённой и помоги мне расправиться с каждой демонической тварью.

Примечание автора:

[1] 道德经 (Dào Dé Jīng) — «Дао дэ цзин» или «Книга о Пути жизни». Это один из выдающихся китайских философских трактатов, который оказал большое влияние на культуру Китая и всего мира. Трактат лёг в основу традиционного китайского учения о Дао (даосизм).

[2] 一箭双雕 (yī jiàn shuāng diāo) — уложить двух орлов одним выстрелом. Идиома означает выполнение двух важных дел одновременно, достижение двух целей сразу. Возможно, стоило адаптировать идиому под более знакомую русскоязычному читателю. Но мне захотелось использовать именно китайский вариант.

[3] 琵琶 (pípá) — пипа. Один из самых распространённых и известных китайских традиционных музыкальных инструментов.

[4] 花街柳巷(huājiēliǔxiàng) — цветочная улица и ивовый переулок, иначе говоря — улица/переулок публичных домов.

[5] 青楼(qīnglóu) — синий терем. Поэтическое название публичных домов в старом Китае.

Реакция автора на происходящее в этой главе:

1) Лао Боай, ты… Я понимаю, конечно, что школа Чуньцзе — не институт психологии, но так поступать с Лао Тяньшу — бесчеловечно.

2) 花姐 (huājiě, дословно: сестра-цветок; вы же понимаете, о чём я?) *угрожает Тяньшу вечной любовью*

Тяньшу: понятно.

Автор: ты только спасибо сказать не забудь…

3) Как я уже говорила, школа Чуньцзе — не институт психологии. Но, Лао Тяньшу, можно было с Гунъи и помягче тебе можно всё!

*пищит от любви к этому мальчику*

В следующей главе ждите появления юных Мао Шуая и Лунху Чжао! Признавайтесь, скучали по ним?

Дорогие читатели, если вам нравится читать «Превзойти себя самого», поддержите автора лайками и комментариями! Ваша обратная связь — источник моей мотивации.

Глава 3. Похоже, это судьба

По возвращении в школу Лао Тяньшу и Гунъи не общались. Оба с головой погрузились в учёбу, да и говорить было не о чем. Встречаясь по утрам на занятиях, они вели себя, как незнакомцы, словно всё было сном: их первая встреча у озера Правды, события у игорного дома и разговор, полный боли и смыслов. За пределами этого сна, в сдержанной реальности укутанной снегом горы, молодых людей волновал лишь их собственный внутренний мир.

Тяньшу беспокоился. Подобно реке, не способной выйти за рамки привычного русла, мысли юноши устремлялись к недавнему прошлому. Безысходность, что он тогда испытал, осела в сознании мыслью: «я на пределе возможностей».

Просветлённый ощущал себя слабым водным растением. Покинув илистый плен, он неустанно двигался вверх, пока не столкнулся с преградой — последней на пути к тёплому свету. Толстый слой льда стал его потолком. Пробиться наружу не удавалось, и Лао Тяньшу рисковал застрять в мутной воде на бесконечно долгое время.

Просветлённый владел всеми доступными техниками. К изучению более сложных он мог приступить лишь на уровне земного бессмертия. Тяньшу ждал перехода на новый этап совершенствования, пока вдруг не понял: он может двигаться дальше в других направлениях. Техники школы Чуньцзе ограниченны, и если он хочет спасти мир от демонов, меньшее, что ему следует сделать — это освоить боевые искусства.

Вечерами он листал руководство по управлению духовным оружием и вспоминал о Гунъи. Хотя страх, что она выберет неправильный путь, отступил, он по-прежнему считал своим долгом о ней позаботиться.

Лао Тяньшу заглянул к девушке перед отъездом. Она сидела в ученическом домике и старательно выводила иероглифы. Кистью по тонкой бумаге, изредка сравнивая результат своей каллиграфии с образцом. Льющийся из резного окна тусклый свет порой отражался в её чёрных глазах непониманием, с каким неграмотные сельские жители впервые смотрели на вывески в больших городах.

Гунъи тихонько чихнула. С кончика кисти сорвалась капля туши, и девушка раздражённо скомкала испорченный лист.

— Пей больше горячего, — посоветовал Лао Тяньшу. — Ты не скоро научишься согревающей технике, а часто болеть — вредно для совершенствования.

Она повернулась к нему. На белом, как бумага, лице обозначилось выражение скуки.

— Ты пришёл, чтобы сказать именно это?

Просветлённый и сам не до конца понимал, зачем навестил её. Изначально он хотел убедиться, что у Гунъи всё в порядке. Теперь же, увидев старания некогда озлобленной и потерянной девушки, Тяньшу вдруг захотел подарить ей немного тепла. Того самого, что он отчаялся ждать от Лао Боая.

— Как вернусь после праздника, отведу тебя в город развлечься, — ответил Тяньшу, с мягкой улыбкой, скрывающей грусть.

— Наставник не разрешит.

Лао Тяньшу улыбнулся чуть шире.

— А кто сказал, что мы будем спрашивать?

— Оу. И это говорит лучший ученик школы Чуньцзе?

Он промолчал. Слова девушки задели его за живое. Напомнили, что для других просветлённых он, Лао Тяньшу, — не больше, чем книга с красивой обложкой. Название «лучший» говорит само за себя, и уже не имеет значения, какие чувства и мысли содержат страницы его уникальной истории.

«Лучший ученик не обязан всегда следовать правилам», — подумал Тяньшу. Впрочем, соблюдает он их или нет, мало кого волновало. Все лишь оценивали результат его действий. И если тот нарушал границы привычного для окружающих образа, в лучшем случае парень оставался непонятым.

Опустив голову, он направился к выходу.

— Извини, что потревожил, — бросил Тяньшу напоследок. — Счастливого праздника.

В город Тай просветлённые прибыли вечером. Лучи закатного солнца окрасили улицы в золотисто-оранжевый, такой же торжественный, как сияние развешенных всюду фонариков. Стоило Тяньшу покинуть повозку, и его сердце заполнил восторг, сотканный из детского смеха, аромата изысканных блюд и безграничного счастья, искрящегося в глазах горожан. Одетые в красное они наслаждались каждым мгновением, готовясь впустить в свою жизнь энергию цветущей весны.

Тяньшу шёл по дороге, ведущей к главному храму. Иногда он останавливался у незнакомых поместий, чтобы оценить парные надписи по обеим сторонам от ворот и хэнпи [1]. Иногда он отвлекался на представления. Очарованный танцами льва и дракона [2], почти оглушённый звучанием тарелок и гонга, парень забывал даже о том, что за ним, куда бы он ни отправился, следовал Лао Боай.

Бессмертный наставник не отставал от Тяньшу ни на шаг. Словно боялся, что ученик растворится в праздничных сумерках. Сбежит навсегда, запятнав белизну одеяний простой человеческой радостью, и позабудет о Лаошань — священной горе, судьба которой всецело зависела от его силы.

— Наставник, не беспокойтесь, — рассмеялся Тяньшу, когда Лао Боай вновь попросил его не торопиться. — Я иду в храм Тай Чэнсяня. Если вдруг потеряемся, встретимся там.

Он заглянул мужчине в глаза. Приняв отражение света в них за мерцание подлинных чувств, просветлённый добавил:

— Со мной ничего не случится. Но я правда ценю вашу заботу.

Прежде, чем наставник наградил его растерянным взглядом, парень продолжил путь к пагоде. На её золочёном навершии задержался солнечный блик. Наблюдая, как тот медленно гаснет вместе с последним днём уходящего года, Тяньшу тосковал по неизвестному чувству, сопровождавшему его, казалось, с рождения.

Внимание Лао Тяньшу привлёк шум толпы. Окружив площадку для поединков, люди возбуждённо кричали имя стоящего на ней просветлённого. В алых одеждах, лениво вращающий меч, он ожидал появления очередного противника. Хотя парень был старше Тяньшу всего на несколько лет, на толпу он смотрел с нескрываемой скукой, обычно присущей умудрённым бытием старцам.

— Лунху Чжао невероятный! — послышалось у Тяньшу за спиной.

— Ещё бы, — ответила другая молодая особа. — Говорят, если он вступит в бой с главой школы Ли, то непременно одержит победу. На всей Лунхушань нет никого сильнее него!

Подобные люди вдохновляли Тяньшу. Доказывали, что нет ничего невозможного, и побуждали к новым свершениям. Вот и сейчас, ощутив прилив сил, юноша без раздумий направился к улице, где ранее видел оружейную лавку.

Сторожить пень в ожидании зайца [3] — бессмысленно, думал Лао Тяньшу. Мечта куда ближе, чем кажется. И чтобы исполнить её, судьбу следует взять в свои руки.

— Разве ты не хотел посмотреть поединок? — поинтересовался Лао Боай.

— Сначала хочу кое-куда заглянуть, — осторожно отозвался Тяньшу. — Думаю, мы успеем вернуться сюда.

Большинство просветлённых школы Чуньцзе не нуждались в оружии. Всю свою жизнь, в стремлении стать божествами, они посвящали накоплению ци. И меньше всего их заботило, что предназначенные для уничтожения нечисти техники несовершенны.

Чтобы убить тёмную тварь, захватившую тело, требовалось её обездвижить при помощи талисмана. Но если демон был слишком сильным, справиться с ним могло только оружие. Проткнуть оболочку, в которой не осталось души, изгнать уродливый сгусток и нанести ему смертельный удар — Лао Тяньшу изучил, как это делать, в деталях. Оставалось найти меч. И сегодня он сделает это.

В оружейной лавке было просторно. Вдоль стен, карминово-красных, тянулись ряды стеллажей с продолговатыми полками. На каждой лежали мечи. Холодная сталь их клинков излучала тяжёлую ауру. Отражая пламя свечей, горела огнями войны и несла в себе память о непоправимых трагедиях.

Не зная, с чего стоит начать, Лао Тяньшу неуверенно обратился к Боаю:

— Наставник, я давно хотел вам сказать… Мне нужен меч.

— Если так хочешь, могу попросить главу школы Чэнсянь тебе его выковать.

— Не нужно, — робко ответил Тяньшу.

Услышавший их разговор тучный мужчина, очевидно хозяин сего заведения, поспешил поддержать просветлённого:

— Правильно, молодой господин. Зачем ковать новое, когда можно использовать старое?

Он обвёл рукой помещение.

— Так много хороших духовных мечей, и все без хозяина. Выбирайте быстрее, лавка скоро закроется!

Парень подошёл к стеллажу. Сердце забилось быстрее — в этот момент вершилась судьба. Один из клинков станет его верным соратником в битве со злом. Доверив друг другу своё драгоценное будущее, они разделят его на двоих и пройдут через все испытания.

На плечи Тяньшу опустилась ответственность. Он будто искал спутницу жизни, на которой собирался жениться здесь и сейчас. От этой смущающей мысли парень растерял остатки уверенности и нерешительно замер у одного из мечей. Лёгкий, с простой рукоятью и изящным клинком, он приковал взгляд Тяньшу практически сразу.

— Он не отзовётся, — предупредил хозяин лавки. — Многие пытались пропустить через него свою ци — не получалось. Возможно, душа, что живёт в нём, устала и больше не хочет сражаться.

— Я всё же попробую.

Тяньшу коснулся меча.

Сосредоточившись на движении ци в духовных каналах, он ощущал, как та беспрепятственно входит в оружие. Клинок отозвался мягкой вибрацией, отчего неизвестное чувство усилилось, и юноша вдруг очутился в искрящемся светом пространстве. Такое случалось, когда он медитировал. Однако сейчас связь с окружающим миром Тяньшу потерял против воли. Слившись с потоками тёплой энергии, он подчинился неведомой силе, и та затянула его вглубь бессознательного.

— Нашла.

Девичий голос, подобный нежной мелодии эрху, заставил сердце Тяньшу болезненно сжаться.

— Я наконец-то нашла тебя, — произнесла девушка в алых одеждах: точь-в-точь таких же, какие носили ученики школы Ли несколько столетий назад.

Она парила в бесконечном пространстве золотистых огней. В стального оттенка глазах, влажных от слёз, мириадами звёзд сверкала любовь.

Время замедлилось. Незнакомое прошлое по капле вливалось в будущее Лао Тяньшу, образуя с ним новый сплав настоящего: более прочный и целостный.

Внезапно ему захотелось обнять эту девушку. Коснуться длинных волос, подвязанных лентой, и, растаяв в тепле её тела, забыть, как дышать.

На кончиках пальцев танцевало волнение.

Их разделял всего шаг.

Тяньшу не успел испугаться собственных мыслей, как наваждение бесследно рассеялось. По-прежнему сжимая в руке рукоять, просветлённый возвращался в сознание. Реальность осталась почти такой же, как прежде: рядом стояли Лао Боай и озадаченный тучный мужчина, тускло сияли острые лезвия, через приоткрытую дверь в помещение врывался вечерний мороз. И всё же, за пару мгновений, что просветлённый провёл в контакте с мечом, что-то здесь изменилось. Или, быть может, изменился сам Лао Тяньшу?

— Меч отозвался. Похоже, это судьба, — произнёс Лао Боай, доставая мешочек с деньгами.

***

Лунху Чжао уже собирался уйти, когда на площадку для поединков поднялся юноша в бирюзовых одеждах. Подобный весеннему ветру, гулявшему по вершинам деревьев, он двигался легко и изящно. В каждом исполненном мягкости жесте читалась уверенность, на чуть приоткрытых губах играла улыбка. Восторг, с которым публика встретила парня, не уступал ликованию, что ранее сопровождало победы просветлённого в алом. Появившись здесь в первый раз, он покорил окружающих одной своей аурой: мощной и притягательной, как аромат белой магнолии.

Распорядитель боёв забрал у юноши артефакт — заколку с цветком орхидеи. Те же цветы были вышиты на его одеяниях, указывая на принадлежность к известному клану.

— Эта заколка способна очищать ци владельца, — объяснил юноша по фамилии Мао. — Очень ценная вещь.

Лунху Чжао насмешливо хмыкнул. Ещё один выскочка.

Распорядитель тем временем обратился к нему:

— Господин, ваша ставка останется прежней?

Чжао склонил голову набок. Поймав взгляд оппонента, он вдруг заметил, что одолевавшая его скука развеялась. Словно отделённый от шума толпы водной стеной, он слышал лишь стук своего сердца и видел только глаза оттенка осенней травы. Спрятанное в их глубине напряжение не укрылось от Лунху Чжао, и тот, поддавшись азарту, ответил распорядителю:

— Ставлю свой меч.

Уже про себя он добавил: «Я не достоин носить его, если проиграю этому выскочке».

Люди жаждали зрелищ. Два молодых просветлённых встали друг против друга. Один, ученик школы Ли, одержавший с десяток побед, расслабленно постукивал пальцами по рукояти меча. Второй, незнакомец из школы Каймин, собирался сразиться за звание лучшего. Окружённый ореолом спокойствия, он казался достойным соперником. И, кроме просветлённого в алом, никто не догадывался о его напряжении.

Не удержавшись, Чжао подлил масла в огонь:

— Эй, Шуай-гэ, уверен, что победишь?

— Откуда ты знаешь, что моё имя — Шуай? — удивился ученик школы Каймин.

— Оу. Я не знал.

— ...

Щёки неизбежно краснеют.

«Вот же нахал!» — злится Мао Шуай и первым наносит удар.

Сосредоточенность ученика школы Каймин забавляет просветлённого в алом. Обычный праздничный бой. Пусть на кону и стоит артефакт, стоит ли так волноваться?

Чжао легко отбивает атаки, надеясь, что противник сумеет его удивить. Мао Шуай подобен природной стихии, таящей в себе неудержимую мощь. Играть с ней — опасно для жизни, но Лунху Чжао уверен: он сумеет её подчинить.

Легкомысленность ученика школы Ли возмущает Шуая, заставляет сражаться в полную силу. Он жаждет его проучить. Доказать, что просветлённые в бирюзовых одеждах не безобидны и зовутся одними из лучших по праву. Для этого парень использует технику скольжения звёзд, которой владеет на равных с бессмертными.

Мао Шуай делает медленный вдох. Впуская в себя стылый воздух, на миг замирает.

Подбородок приподнят. На кожу неуловимым теплом льётся свет алых фонариков. Выше них — только небо: глубокое и такое же синее, как глаза оппонента.

Заряжая Шуая энергией, грудь обжигает странное чувство. Откуда оно и зачем, парень никогда не узнает. Просто так нужно, говорит внутренний голос, и просветлённый верит ему.

Он уходит от атаки юноши в алом. Легко и бесшумно, будто скользит по поверхности замёрзшей воды. А затем, до боли в запястье, наносит сотни быстрых ударов. Оппонента не видно. В поле зрения одни серебристые вспышки — точно звёзды срываются с неба. Порывистым ветром он налетает на Лунху Чжао то слева, то справа. Исчезает под жалобный звон измождённых мечей, чтобы вновь появиться и провести очередную атаку.

Неожиданно Мао Шуай понимает: он бы провёл так целую вечность. Увы, для просветлённого в алом их бой — лишь игра. Позабавившись вдоволь, Чжао оказывается у него за спиной.

— Закончим на этом.

Шуай не успел осознать, что случилось, как совсем рядом просвистел смертоносный клинок. Острие замерло в чи от шеи, и если бы Чжао вложил в выпад чуть больше сил, кто знает, чем бы закончилась битва.

Просветлённый в бирюзовых одеждах моргнул. И в то же мгновение, точно зерно из прорехи в мешке, на него обрушились все звуки мира. Рёв толпы оглушал.

Распорядитель боёв подошёл к победителю.

— Ваш выигрыш.

Он протянул Лухну Чжао заколку, однако тот отказался:

— Не нужно. Что хотел, я уже получил.

И, повернувшись к Мао Шуаю, расплылся в довольной улыбке:

— Бой был занятным, спасибо.

— !!!

От возмущения ученик школы Каймин не нашёлся с ответом. Чжао будто смеялся над ним, и отчего-то это ужасно его задевало.

— Понимаю, тебе было легко, — произнёс Мао Шуай через силу. — Но вот так обесценивать наш поединок не стоит.

— Ладно, — легко согласился юноша в алом. — Я заберу твою ставку.

Артефакт пробыл в руках Чжао недолго. Вещь, хоть и ценная, была для него бесполезна, а потому просветлённый решил подыскать ей другого владельца. Выбор пал на незнакомого юношу в белых одеждах. Он был младше всего на несколько лет, однако взгляд его был, как у ребёнка: слишком открытый и чистый для этого грязного мира.

Покинув площадку для поединков, Чжао отдал ему артефакт.

— Денег не надо. Эта заколка очищает энергию.

Он не догадывался, что прямо сейчас, со жгучей обидой в глазах, за ним наблюдал Мао Шуай.

Примечание автора:

[1] 横批 (héngpī) — хэнпи; горизонтальная надпись между парными надписями Чуньлянь 春联 (chūnlián). Все надписи, выполненные на алой бумаге чёрной или золотистой тушью, относятся к элементам традиционного китайского декора на праздник Весны — Чуньцзе 春节(chūnjié), известный также как Китайский Новый год. Обычно, хэнпи содержит идиому, дополняющую по смыслу Чунлянь.

[2] «Танец льва» («у ши» — 舞狮) и «танец дракона» («у лун» — 舞龙) — традиционные китайские танцы, которые исполняются на различных праздниках и фестивалях.

«Танец льва» исполняют два человека: танцор, стоящий спереди, держит голову зверя, его ноги изображают передние лапы льва, а танцор, стоящий позади, изображает туловище и задние ноги льва. Во время танца «лев» часто запрыгивает на столы, лестницы, столбы, которые используются в представлении в качестве декорации. Танец исполняется под гром гонгов, барабанов и других ударных инструментов.

Самыми распространенными формами «танца дракона» являются «танец с тканевым драконом» («бу-лун у») и «танец с драконом-светильником» («лундэн у»). Представление заключается в том, что специально обученная команда людей, которая может достигать 50 человек, держит на шестах «дракона» и двигается так, что тот совершает волнообразные движения.

Источник: Вац А.Б. Танцевальное искусство Китая: история и современность.

[3] 守株待兔 (shǒuzhūdàitù) — досл. сторожить пень в ожидании зайца; аналог русской идиомы «ждать у моря погоды».

Также напоминаю, что эрху (二胡) — старинный китайский смычковый инструмент с двумя струнами.

В обращении «Шуай-гэ», рядом с именем Шуая используется иероглиф哥(gē). Китайцы нередко добавляют к именам своих старших друзей приставку 哥 (гэ, старший брат) или 姐 (цзе, старшая сестра). Таким образом, фраза «Шуай-гэ» может звучать как «старший брат Шуай». Само по себе обращение 帅哥 (Шуай-гэ) переводится как «красавчик», причём иероглиф имени Шуая точно такой же, как в данном обращении — 帅. Если не знать имени Мао Шуая, первым делом на ум придёт именно такое значение.

Друзья, спасибо вам большое за любовь к «Превзойти себя самого». С нетерпением буду ждать ваши комментарии! Очень интересно, что вы думаете о происходящем в этой главе!

Глава 4. У всего есть цена, и за всё в жизни нужно платить

В храме прохладно. Аромат благовоний расползается по помещению дымкой, отчего статуя бога кажется зыбким, сотканным из тумана видением. Выточенный из белого камня, Тай Чэнсянь смотрит на прихожан с сожалением, словно их просьбы отзываются в нём искренней болью. Внимая молитвам, Чэнсянь сжимает в руке увитый орхидеями меч. Сильнейший из просветлённых, величественный и всемогущий, он готов защитить своих подопечных и превратить в ад жизни всех, кто навредит его близким.

Лао Тяньшу стоит на коленях у постамента. Сложив вместе ладони, шепчет слова, что обжигают сильнее огня. Они достигнут Чэнсяня, верит ученик школы Чуньцзе. Поднимутся в Небесное царство со струйками ароматного дыма и мягким теплом фонарей — каждый из них горит в честь божества.

— Помоги мне увидеть отца, — просит Тяньшу. — Прежде чем стать небожителем, ты был человеком, а значит должен понять мои чувства. Никто не рассказывает мне об отце. Я даже не знаю, жив он или нет. Пожалуйста, если ты можешь, верни его мне.

Глубокий поклон. Тяньшу касается лбом холодного пола и, замерев в таком положении, плачет. Отражаясь от высоких колонн, эхо всхлипов неизбежно истаивает в жáре молитв посетителей храма. Страдания юноши им безразличны. Люди требуют от небожителя чуда, надеясь обменять подношения на разрешение своих бесконечных проблем. Сейчас, в канун праздника, это важнее всего.

Как странно, думает Лао Тяньшу, в столь людном месте чувствовать себя одиноким. Больно признать, но, похоже, так было всегда. Будто рождённого под несчастливой звездой, все предпочитали держать его на расстоянии. В какой-то степени парень привык к такой жизни, однако сейчас, ощущая на себе участливый взгляд храмовой статуи, он осознал, как сильно ему не хватает заботы: простой, человеческой. Чтобы хоть кто-то спросил: «Как ты в последнее время?» [1]

— Подобное не подвластно даже богам, — успокоившись, продолжает Лао Тяньшу. — И всё-таки было бы здорово восполнить упущенное. Начать всё сначала, прожить детство с отцом. В прошлое уже не вернуться, но я бы хотел, чтобы он меня воспитал…

Просветлённый встаёт. Оттянув край рукава, смотрит на ленту. С тех пор, как повязал её на запястье, Тяньшу чувствует связь с таинственным прошлым отца. Парящий в мареве бесплодных догадок, он наконец-то обрёл под ногами опору. Пусть Лао Боай молчит дальше — эта расшитая чёрными нитями ткань приведёт парня к желанным ответам. Ко всем ли? Предсказать невозможно.

Цвет ленты напоминает Тяньшу о душе, заключённой в приобретённом мече. Щёки краснеют. Он ведёт ладонью по ножнам, борясь с любопытством и страхами. Добравшись до рукояти меча, пальцы на миг останавливаются: уместно ли обнажать клинок в храме? Лучше выйти наружу, найти тихое место и уже там, отправившись в мир бессознательного, узнать, кем является эта прекрасная девушка в алых, как кровь, одеяниях.

Парень достаёт из рукава артефакт — шпильку с синим цветком. Лучший ученик школы Ли отдал её просто так, словно она была безделушкой, не стоящей и пары монет. Очевидно, в артефакте тот не нуждался, и всё же Тяньшу не мог принять дар. Объясниться не вышло — просветлённый из Ли не стал слушать. Сказав лишь: «Увидимся снова» [2], он затерялся в толпе.

Оставлять заколку нельзя. На собственном опыте Тяньшу убедился, что у всего есть цена, и за всё в жизни нужно платить. Чтобы угодившее в руки чужое стало твоим, следует отдать что-то взамен, иначе жди вскоре потерь — долг придётся выплачивать в трёхкратном размере.

— Великий бог, — обратился к изваянию парень. — Если отдам тебе артефакт, найдёшь ему место?

Тяньшу посмотрел на стол для подношений, ломившийся под тяжестью сосудов с вином, угощений и жертвенных безделушек. Повертел в руках шпильку, не зная, куда её положить, как вдруг снаружи раздался испуганный возглас:

— Беда!

Юноша вздрогнул. Тело сорвалось с места раньше, чем пришло осознание: случилось нечто ужасное.

— Скорее все в храм! — закричал кто-то из прихожан. — Бог Тай Чэнсянь нас защитит!

На ходу пряча заколку в одеждах, просветлённый пытался добраться до выхода. Паника захлестнула людей сбивающей с ног мощной волной. Не поддаться ей было сложно. Но куда больше усилий Тяньшу приложил, чтобы прорваться через обезумевшую от страха толпу.

Где же наставник?

Ученик школы Чуньцзе бежал вниз по ступеням. Грохот сердца отдавался в висках, лицо онемело от напряжения. Он не верил глазам, не хотел принимать новую реальность, в которой по украшенным к празднику улицам носятся демоны.

Горожане жили под защитой школы Чэнсянь с момента её основания. Безопасность стала привычной, и они неизбежно расслабились, открывшись радости и удовольствиям. Никто не ждал нападения демонов. И оттого, оглушённые подлым ударом судьбы, впервые столкнувшись с угрозой, люди не знали, что делать. Последний островок света тонул в океане взбесившейся тьмы.

На город опускались свинцовые тучи. Окружая Тайшань плотным кольцом, они подбирались всё ближе к священным горным вершинам. Простые люди видели лишь черноту, однако просветлённый легко различил в ней горящие злобой глаза и хищно раскрытые пасти. Уродливые бесплотные сгустки визжали от радости. Корчили рожи растерянному Лао Тяньшу, кидались на всех без разбора. Несколько тварей атаковали и юношу.

Он по привычке достал талисманы, вот только окутать их светлой ци не было времени. Миг, и демоны сбили бы просветлённого с ног.

Внезапно раздался металлический скрежет, и пространство озарилось сиянием. Изящное лезвие покинуло ножны, чтобы, описав в воздухе круг, пронзить злобных уродцев и бессильно упасть к ногам просветлённого. А после Тяньшу ощутил на плечах чьи-то сильные руки.

— Похвально, — произнёс Лао Боай. — Уже научился управляться с оружием.

— Но я же ничего не сделал…

Голос Тяньшу растворился в завываниях демонов. Опережая их очередную атаку, Боай заслонил собой подопечного и использовал секретную технику, освоить которую могли лишь бессмертные.

Глядя на спину наставника, Тяньшу ощущал, как в груди всё сжимается. Одеяния Лао Боая трепетали на холодном ветру, словно крылья. Они защищали Тяньшу, пряча от жадного взора врага, и напоминали о том, чего просветлённый всегда был лишён.

Не успей меч спасти Лао Тяньшу, это бы сделал наставник.

В носу защипало. Глаза покраснели от слёз. Неужели Лао Боай о нём и правда заботится?

Мужчина протягивал к чёрному небу ладони. Будто пытаясь его удержать, он не давал тьме обрушиться и погрести под собой надежду на полное любви и принятия будущее. Бессмертный сóздал барьер, укрывший его и Тяньшу сияющим куполом. На его поддержание уходили колоссальные объёмы энергии, поэтому технику применяли исключительно в экстренных случаях. Значит ли это, что Лао Боай готов пожертвовать ци ради спасения юноши, который всегда был ему безразличен?

«Я ошибался?»

Тяньшу поднял купленный наставником меч. Пропустил через потускневшую сталь потоки энергии, заставляя её вновь засиять.

— Наставник, я смогу за себя постоять. Не стоит расходовать силы.

— Стой рядом! — приказал Лао Боай. — Не время геройствовать. Даже сильнейшим бессмертным сейчас приходится туго.

Точно в подтверждение сказанного, где-то вдали послышался душераздирающий крик.

***

— Мама!

Выронив меч, девушка в расшитом зóлотом ханьфу [3] застыла.

«Что происходит?»

Тело не слушалось, горло сдавило пальцами ужаса. Не в силах сдвинуться с места, она наблюдала, как самого близкого её человека пронзают беспощадные лезвия.

«Моя мама, она...?»

Женщина в одеяниях школы Чэнсянь закашлялась кровью. Испачкав бледную кожу, багровые капли — предвестники смерти — упали на землю. Она в последний раз смотрела на дочь. В широко распахнутых карих глазах угасал свет беззаветной любви, той, что способна растапливать лёд и исцелять самые глубокие раны.

— Прости, — сорвалось с окровавленных губ. Она сожалела, что не успела поставить на ноги любимую дочь. Сожалела, что больше не сможет её уберечь от жестокости мира и крепко обнять, обещая: «Циньюэ, ты справишься».

«Уже слишком поздно?»

Время застыло, позволяя Циньюэ запомнить прощальный взгляд матери. Конечности обдало мертвенным холодом.

«Это конец».

Голова женщины безвольно повисла. Бездыханное тело подхватил её муж — управляющий школой Чэнсянь.

— Мама!

Циньюэ упала. Из горла вырвался крик, возвещающий о невосполнимой потере. В ушах стоял металлический звон, кто-то тряс Циньюэ за плечи, однако она продолжала смотреть на родителей.

Младшая сестра, Тай Минчжу, отбилась от демона.

— Циньюэ, вставай же!

И девушка встала. Затем, чтобы неровным медленным шагом, не обращая внимания на захвативших людские тела демонических тварей, направиться к матери.

Тай Хуэй встал на меч. С женой на руках, он окинул невидящим взором двух дочерей и других просветлённых. Хотя их энергия и подходила к концу, они понимали: права на поражение нет.

— Защитить обитель бессмертных! — отдал приказ глава школы Чэнсянь и взлетел.

Циньюэ поспешила за ним. Подняться удалось лишь на бу [4] — неведомой силой её потянуло назад.

— Циньюэ, да покарает тебя небожитель Чэнсянь! — закричала Минчжу. — Не время поддаваться эмоциям, мы должны спасти гору!

Она схватила старшую сестру за рукав, лишая возможности взмыть в чёрное небо. Глаза загорелись праведным гневом.

— Я не такая, как ты. Может тебе и плевать, но мне нет! Наша мама… Она… Тай Минчжу, как ты можешь быть такой равнодушной?

Циньюэ впервые повысила голос на младшую. Чувства, что долгие годы хранились в душе, приобрели терпкий вкус неприязни. И если раньше её удавалось скрывать, то теперь, когда Тай Минчжу во главу угла поставила долг, девушка тоже сделала выбор: больше не сдерживаться.

— Знала бы ты, как я тебя ненавижу, — сквозь зубы процедила Циньюэ. Вырвав рукав из пальцев сестры, просветлённая набрала высоту.

— Мне тоже больно, Циньюэ, — прошептала Минчжу.

«Но разве тебе это важно?»

Перед лицом смертельной опасности каждый думает лишь о себе. Одна Тай Минчжу заботится о людях, что в ней нуждаются. Сначала следует их защитить и уже после жалеть себя, как это делают отец и сестра.

Старшая дочь догнала Тай Хуэя у туманной завесы, отделявшей обитель бессмертных от горного леса. Спешившись, мужчина понёс тело жены в храм Вознесения. Туда, где пульсировал божественным светом энергетический шар — святыня школы Чэнсянь, которую надлежало беречь от замысливших злое.

Его душило отчаяние. Боль, страшнее пытки линчи́ [5], разрывала сердце на части. Он не знал, как быть дальше. Не понимал, почему мир всё ещё существует, в то время как его родной человек, единственный во всей Поднебесной, кому он доверил тело и душу, — погиб.

Тай Хуэй положил тело у источника ци.

— Прошу, исцели её, — взмолился мужчина. Он не знал, к кому обращается, однако этот энергетический шар был его последней надеждой.

— Я не хочу жить без неё.

Он разрыдался. Плакала и старшая дочь семьи Тай. Прижав к щеке руку матери, холодную, точно фарфор, она взывала к источнику светлой энергии вместе с отцом:

— Умоляю, спаси мою маму.

Циньюэ приложилась лбом к полу. А когда поднялась, вдруг заметила на нём следы крови. Уже потемневшие, подобные смеси двух видов туши — чёрной и красной — они въелись в камень кляксами неизвестного прошлого. Одной из них Тай Циньюэ случайно коснулась. И в то же мгновение зал затопил яркий свет.

Способность видеть вернулась не сразу. А когда это случилось, Циньюэ обнаружила перед собой фигуру мужчины с длинными жемчужно-белыми волосами. От древней, необъяснимо мощной энергии перехватило дыхание, как если бы девушка падала с запредельных высот Небесного царства.

— Н-небожитель Тай Чэнсянь! — догадалась Циньюэ.

Девушка согнулась в поклоне… и замерла, ошарашенная осознанием: «Мои руки! Почему они стали прозрачными? И куда исчезли родители?»

Внутренности обдало жаром, пленённое страхом сознание стало вязким и липким, как каша.

Циньюэ вскочила на ноги и только тогда поняла: просторная зала чуть изменилась. Словно в древней поэме заменили несколько знаков — общий смысл сохранился, но кое-какие детали приобрели необычную форму.

Постамент с сияющим шаром пропал. Вместо него источником света служили духовные сущности. Испуганные, они хаотично метались в пространстве, расчерчивая густой полумрак искрящимися духовной энергией линиями. В центре помещения стоял Тай Чэнсянь. Неколебимо, с руками, заведёнными за спину, бог ожидал, когда к нему спустится та, кого он не желал потерять.

— Юйчжоу, пока не покажешься, они отсюда не выйдут, — предупредил Тай Чэнсянь.

Бешеный вихрь продолжался. Духовные сущности кружили между колоннами подобно заблудшим снежинкам. Выхода не было — беспощадный Чэнсянь, загнав их сюда, возвёл по периметру залы барьер.

— Ты ведь узнала меня, — укорил небожитель. — Так сильно привязана к миру, что не можешь его отпустить. Юйчжоу, я правда не понимаю. Твоими стараниями был возведён этот храм. Ты сделала всё, чтобы проникнуть во сны к своим братьям-наставникам [6], но не решаешься выйти ко мне!

Он сделал паузу. Полупрозрачные звери и птицы, свободные от человеческих чувств, скользили по фигуре мужчины пустым, ничего не выражающим взглядом. Его боль понимала только она.

— Юйчжоу, я написал технику сплетения душ. Когда две души связаны, не важно, сколько раз будет умирать любой из этих двоих. Пока один из нас жив, второй будет всегда возвращаться. Позволь мне связать нас и подарить тебе новую жизнь. Я не уйду. Если придётся ждать вечность — я буду. Юйчжоу, дай мне спасти тебя.

«Значит жди вечность. Может тогда поймёшь, что я с тобой не согласна».

Сгустком светлой энергии она летала в кругу подобных себе. Освободившись от тела, Юйчжоу утратила всё, кроме памяти о близких людях и чувств. Отпустить их она не могла. Или, быть может, это они не отпускали её?..

Нестерпимо хотелось рыдать.

Беззаботная жизнь оборвалась так же внезапно, как сон. Казалось, только вчера они сидели с наставником на вершине Тайшань и размышляли о вечном. Прятали взгляды в чашках ароматного чая, словно боялись друг друга спугнуть. Юйчжоу смотрела в янтарного оттенка глаза и верила каждому слову Чэнсяня. Сердце трепетало от радости.

— Если вдруг стану богом, подожду тебя наверху, — обещал Тай Чэнсянь.

— А что если я вознесусь раньше? — улыбалась Юйчжоу.

— Тогда будешь ждать ты.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Позже их хрупкий мир осыпался пеплом, сгорев в пламени неизбежной войны. Демоны обрели безграничную мощь, Юйчжоу погибла, а Тай Чэнсянь стал божеством. Он должен был уничтожить демонических тварей, очистить от тьмы все уголки Поднебесной. Однако, ведомый жаждой возмездия, Чэнсянь пошёл по иному пути.

«Тай Чэнсянь, я тоже страдаю! Я хочу жить и быть рядом с тобой!» — мысленно кричала Юйчжоу. — «Но разве можно мучить невинных людей? К чему эта месть?! Так и знай, я к тебе не спущусь, пока не откажешься от своей безумной идеи!»

Она знала о планах Чэнсяня. О том, что тот поручил Лунху Ли, не брезгуя жестокими методами, отыскать самую тёмную душу. Юйчжоу не могла это принять, как и смириться с судьбой Лао Яна — ребёнка, ещё не познавшего жизнь.

— Прекрасно, — сказал Тай Чэнсянь. Хорошего голос мужчины не предвещал.

Резким движением бог достал из ножен оружие.

— Полагаю, ты не догадываешься, насколько мне больно. В таком случае, я помогу тебе ощутить всё, что у меня на душе.

Уголок рта приподнялся в горькой усмешке. Больше не медля, он проткнул клинком свой живот.

«Как долго ты сможешь на это смотреть?»

Окрасившись алым, губы пропустили предательский стон. Острое лезвие ненадолго покинуло плоть, чтобы вонзиться в неё с новой силой. Священная кровь божества пролилась на каменный пол.

«Тай Чэнсянь!»

Он вонзал в себя меч снова и снова, вынуждая Юйчжоу беззвучно кричать. Бог понимал, насколько ужасен этот поступок, однако другого способа не было. Пусть лучше он захлебнётся в собственной крови, чем позволит Юйчжоу застрять между жизнью и смертью.

«Тай Чэнсянь, прекрати!»

Перед глазами уже стелился туман, когда, отбившись от стайки блуждающих душ, к нему подлетел сияющий феникс.

Бог вымученно улыбнулся:

— Рад тебя видеть.

Опасаясь, что она передумает, мужчина отбросил меч в сторону. Сложил вместе пальцы — средний и указательный — и принялся чертить ими в воздухе.

Вспыхнули золотом незнакомые символы, в ослепительном свете растворились колонны. В движение пришла сама энергия космоса, заставляя звёзды над храмом сложиться в неповторимый узор новой судьбы.

Вернувшая человеческий облик Юйчжоу смотрела на мужчину с молчаливым страданием. Глубокое чувство, что долгое время скрывалось в душе, приняло материальную форму. Алая нить тянулась от мизинца призрачной девушки к богу. Образовав между ними нерушимую связь, она мерно пульсировала в унисон с их сердцами.

— Ты забудешь меня, — сказал Тай Чэнсянь. — Возможно, мы никогда не увидимся.

Мужчина едва стоял на ногах. Не выдерживая мучительной боли, он потянулся к Юйчжоу.

— Обещаю найти тебя и всегда защищать. Даже в другом измерении я найду способ быть рядом.

Она бесшумно расплакалась. Вместо слёз с призрачных щёк срывались искры духовной энергии.

«Нет».

Пальцы дрожали.

«Прости».

Юйчжоу схватила алую нить. И, крепко зажмурившись, — лишь бы не видеть отчаяния в его янтарных глазах, — порвала её.

— Юйчжоу!

«Я остаюсь, чтобы исправить твой грех. Вот увидишь, я найду человека, который поможет мне».

Звёзды погасли.

Закрыв руками лицо, она бросилась к выходу из темнеющей залы. Бежать! Как можно дальше от упавшего на колени Чэнсяня, от чувства вины и счастливого прошлого, к которому им не вернуться. С глухим стуком захлопнулась дверь и в желанное будущее. Закрыв её на замок, Юйчжоу собственноручно уничтожила ключ. Оставалось одно настоящее: одинокое и невыносимо тоскливое.

— Что ты наделала?! — закричал сломленный бог.

Она навсегда застряла между жизнью и смертью.

«Зато я тебя не забуду, Чэнсянь».

***

— Отец, ты это видел? — потрясённо спросила Циньюэ.

Тот сокрушённо покачал головой:

— Техника сплетения душ… Почему я не знал о ней раньше?

А сердце по-прежнему раздирало на части. Она ушла навсегда.

Примечание автора:

[1] 你最近怎么样? (nǐ zuìjìn zěnmeyàng?) — «Как ты в последнее время?» Можно было перевести и как «Как твои дела?», но первый вариант наиболее точный.

[2] 再见 (zàijiàn) — можно перевести и как «до свидания», но более точно будет именно «снова/вновь увидеться», т.е. «увидимся снова». Данный вариант прощания в современном Китае носит официальный оттенок. В Древнем же сказали бы скорее 告辞 (gàocí) — разрешите откланяться. Но подобное совершенно не в стиле Лунху Чжао.

[3] 汉服 (hànfú) — ханьфу, национальная одежда, появившаяся во времена династии Хань.

[4] 步 (bù) — бу, 1⅔ м.

[5] Линчи́ (凌迟, língchí) — буквально: «затяжная бесчеловечная смерть, медленная экзекуция»; особо мучительный способ смертной казни путём отрезания от тела жертвы небольших фрагментов в течение длительного периода времени.

[6] Имеется ввиду 师兄 (shīxiōng) — брат-наставник, старший соученик.

Также напомню, как переводятся имена героев:

昑月 (Циньюэ, qǐn yuè) — яркая луна.

明珠 (Минчжу, míngzhū) — чистая жемчужина; драгоценность, сокровище (также обр. о золотом, талантливом человеке, о дорогой вещи).

慧 (Хуэй, huì) — умный, сообразительный; будд. прозрение; мудрость (познающая истину и освобождающая от пут иллюзорного мира.

成仙 (Чэнсянь, chéng xiān) — стать бессмертным, стать небожителем. Имя Чэнсяня досталось созданной в его честь школе.

泰 (Тай, tài) — одно из значений: великий, пространный, огромный, необъятный. Фамилия Тай Чэнсяня. Его фамилия, согласно истории «Превзойти себя самого», стала названием горы Тай (泰山, Тайшань).

宇宙 (Юйчжоу, yǔzhòu) — космос, вселенная.

Друзья, в эту главу я вложила много чувств. Искренне надеюсь получить от вас отклик. Мне важно знать, что для вас значила эта глава и что вы почувствовали, когда читали её ♡

Оставлять комментарии можно не только на здесь, на АТ, но и у меня на канале, где живёт наш уютный фандом @spacelfart (Telegram) ♡

Глава 5. Каждый заслуживает шанс на спасение

Пострадавших было не счесть. Ради защиты Тайшань просветлённые отдавали последние капли энергии. Оружие едва не выпадало из рук, когда демоны с ненавистью наносили удары. Вопли жителей города Тай обжигали сознание, не пропуская в него даже тень мысли о поражении. Сдаваться нельзя: позади обитель бессмертных.

Подобно заразной болезни тьма ползла вверх по Тайшань. Поражала один за другим островки лесного спокойствия, сеяла в нетронутых землях раздор. Демоны, захватившие людские тела, без устали поднимались по склонам. Они легко восполняли энергию, черпая ту прямо из воздуха. Тёмная ци сопровождала их клубящимся шлейфом, и не было ей ни конца, ни начала. Словно она, являясь первозданной материей, из которой боги выткали мир, никогда не рождалась и не исчезала.

Даже никчёмная мелкая нечисть в ту ночь поверила в своё превосходство. Клыкастая пасть абсолютного зла неотвратимо захлопывалась, и человечество, беспомощное в своих бесконечных метаниях между светом и тьмой, рисковало сгинуть в ней навсегда.

Выбора не было. Просветлённые насмерть сражались с врагом. Белыми ирисами [1] в памяти расцветали дорогие сердцу моменты и образы. Они молились Чэнсяню, чтобы он защитил их близких людей, а затем, оглашая просторы священной горы отчаянным криком, кидались на нечисть. Ниточка жизни слабо пульсировала, грозя вот-вот оборваться. Но прежде чем это случалось, просветлённые убивали ещё нескольких демонов. Победа, столь незначительная, как они сами, приподнимала уголки их губ в прощальной улыбке. Погибель была не напрасной: когда когти врага добрались до сердца Тайшань, любой, пусть даже маленький вклад в общее дело увеличивал шанс на спасение.

Ценой множества жизней обитель бессмертных удалось отстоять. Подсвеченный утренним солнцем туман стелился по залитой кровью траве. Вбирал в себя мечты и надежды погибших и неотвратимо рассеивался порывами ветра. Аромат вечно цветущего персика перебивал резкий запах лекарств. Просветлённые из школы Чунгао тревожно сновали между собратьями, поднося им пиалы с целебным отваром, и причитали, обрабатывая их жуткие раны. Многие, усевшись прямо на камне садовых дорожек, уходили в себя: медитация в затопленном светлой энергией месте позволяла заполнить опустошённый даньтянь [2] намного быстрее, чем где-либо ещё.

Лао Тяньшу стоял у беседки, где собрались главы школ и их преемники. Прижимал к груди ножны и вслушивался в звенящую от волнения речь. Взгляд скользил по рассветному небу. Прежде чистое, яркое, теперь оно казалось Тяньшу неживым. В солнечном свете, разогнавшем кошмар затянувшейся ночи, взору открылись одни оболочки. Постройки, цветы, деревья и люди — все словно покрылись пеплом войны. Продолжая существовать, они не замечали разлившейся в них пустоты.

— Ну и каков дальнейший план действий? — нахмурился глава школы Ли — крепкий мужчина с грубыми чертами лица. Вившийся по краю его одеяний дракон глядел на собравшихся с немой укоризной.

— Мы спаслись... чудом, — осторожно начал старик Лофу Чжи — управляющий школой Чунгао. Пухлые пальцы разгладили складки потёртого ханьфу. Со временем ткань, некогда травяного оттенка, а ныне — невзрачно болотная, приобрела такой же тоскливый, как у хозяина, вид.

— О, так моего ученика ещё не называли, — съязвил Лунху Цзюй [3]. — Но каким бы чудом он ни являлся, это не значит, что силы его безграничны.

Мужчина по-прежнему злился. На просветлённых, отправивших его подопечного следить за обстановкой, и, прежде всего, на себя. Он снова не смог защитить Лунху Чжао. Не смог дать ему то, чего парень лишился, когда мать и отец — близкие друзья главы школы Ли — покинули гору. С тех пор юноша был равнодушен к своей дальнейшей судьбе. Не жалея себя, рисковал и бросался в огонь опасных событий, словно пытался проверить, как долго ещё сумеет остаться в живых. Вот и сегодня Чжао легко принял приказ облететь всю Тайшань и в случае чего сообщить об угрозе. Выбор пал на него неслучайно. Он был единственным, не получившим ранений и достаточно сильным, чтобы справиться с подобным заданием.

«Юноша Чжао в одиночку вырезал полчище демонов, — рассуждали бессмертные. — Если что-то случится, он легко даст отпор». Тёмные тени под глазами ученика школы Ли и нездоровая бледность лица мало кого волновали. Обладателей незаурядных способностей ждала одна участь: их выжимали, как ягоды годжи [4], пока остальные жили соразмерно возможностям. Если ты лучший — готовься. Власть имущие тебя будут использовать, невозмутимо выкачивая ценный ресурс. После же, когда лишишься энергии, став ни на что не годным полым сосудом, они просто забудут тебя. Впрочем, казалось, именно этого и добивался ученик главы школы Ли. И как бы Лунху Цзюй ни старался, совладать с нравом Чжао не удавалось.

Просветлённый в бирюзовых одеждах — глава школы Каймин — мягко напомнил:

— Мы справились вместе. Способности юноши Чжао необычайны, об этом нет речи. Но попрошу не забывать о заслугах Каймин и Чэнсянь.

Мао Фэн [5], точно поставив бескомпромиссную точку, опустил на чабань [6] недопитую чашку. Однако мужчина в алых одеждах не желал останавливаться:

— Полагаю, вы хотели сказать: не забывать о Каймин, а если точнее — о вашем драгоценном преемнике?

Слова главы школы Ли заставили Мао Шуая, молча сидевшего подле отца, поднять голову. Растерянный взгляд столкнулся с колючим, почти обжигающим. Продолжая смотреть на Шуая, мужчина с кривой ухмылкой продолжил:

— Спасибо на том, что вас не пришлось защищать, как людей из Чуньцзе и Чунгао.

Повисла тяжёлая пауза. Просветлённые с гор Мао, Лофу и Лао продолжали пить чай, неторопливо наполняя изящные чашки, словно размеренность действий могла успокоить поднявшийся в их сердцах ураган. Ждать, когда сгустившийся от напряжения воздух озарится пламенем гнева, Мао Шуай не хотел. Следовало как можно скорее обратить внимание старших на другую проблему — намного более важную, чем обсуждение сильных и слабых сторон школ просветлённых.

— Силы демонов не иссякали, — озвучил он очевидное. — Может, у них был источник тёмной энергии? Какой-нибудь артефакт? Тогда нам стоит выяснить, что...

— Школа Чуньцзе будет следующей. Демоны нападут на неё, — перебил Лао Боай с таким недовольством, будто Шуай произнёс несусветную глупость. Отчасти оно так и было. Собравшиеся в беседке мужчины считали, что найти и забрать у демонов источник энергии почти невозможно. Равно как и искать упавшую в море иглу [7]. Будь у них больше времени, просветлённые обсудили бы этот вопрос. Однако сейчас, когда враг собирался нанести смертельный удар, стоило действовать быстро и избегать неразумных решений.

— С чего вы это взя?.. — не успел спросить глава школы Чунгао, как под изогнутой крышей выросла фигура мужчины в траурных белых одеждах.

— Я согласен с Боаем, — не терпящим возражений тоном произнёс Тай Хуэй. Он смутно догадывался: если в школе Чэнсянь есть шар светлой энергии, то где-то ещё должен быть и второй, излучающий смертоносную ци. И раз Лаошань, по словам Лао Боая, станет новой целью врага, вполне вероятно, что источник тёмной энергии сокрыт в её недрах. Демоны сделают всё, чтобы его захватить. И, не дай небожители, у них это получится. Тогда на обитель бессмертных снова обрушится тьма: на этот раз бесконечная.

Хуэй направился к свободному столику. Шаг его был тяжёлым, тягучим, как в осознанном сне. Он больше не пытался бежать. Ни в зыбкое будущее, что ему предстояло сплести из взвешенных действий и смешанных чувств, ни от себя самого. Будь то кошмар или жестокая реальность, мужчина всё принимал. Сопротивляться было бессмысленно, поздно... Непреложная истина смерти победила людей и богов.

— Часть учеников школы Ли оставим в Чэнсянь, остальных отправим на Лаошань. Клан Мао о себе позаботится сам, — устало распорядился Хуэй.

— А как же Чунгао? — выпучил глаза старик Лофу Чжи.

— Вы обычные лекари. Вряд ли нечисть захочет тратить на вас силы и время.

Дальше Лао Тяньшу их не слушал. Слова старших осели в голове давящей тяжестью. В какой-то момент он ощутил себя жалкой горсткой песка. Бесформенной, лишённой границ, а потому без разбора пускавшей в себя чужие эмоции. Песчинки липли друг к другу и теряли подвижность. Вынуждали Тяньшу оставаться в тени цветущего персика и просветлённых, что были сильнее его.

Нет, так не пойдёт. Кто сказал, что он ничем не поможет? Тяньшу не привык сидеть сложа руки. Ждать нападения демонов, как и надеяться, что ученики школы Ли защитят Лаошань, он не мог: это шло вразрез с его принципами.

Из смеси тревог и неуверенности Тяньшу вылепил ещё недостаточно чёткий, но вполне разборчивый план. Фраза Мао Шуая, не нашедшая отклика у умудрённых опытом глав, стала его отправной точкой. Пусть бессмертные действуют, как сочтут нужным. У Лао Тяньшу же достаточно времени, чтобы отыскать артефакт. По крайней мере, он попытается.

Пальцы впивались в холодные ножны. Он колебался. Попасть во дворец Истины — библиотеку, которой во всём мире не было равных, было непросто: требовалось разрешение главы школы Чэнсянь. Получить его мог далеко не каждый бессмертный, что и говорить о простых просветлённых. А смельчаков, прокравшихся в библиотеку без дозволения, ждало наказание. Сумеет ли Лао Тяньшу его избежать?

Вдох. Выдох. Воздух покинул лёгкие парня вместе с остатками бесполезных сомнений. Горстка песка, наконец, стала сухой, обретя былую подвижность и лёгкость. Осталось дождаться весеннего ветра и смело отправиться в путь.

Парень решился. Сейчас или уже никогда. Пока главы школ заняты чаем и обсуждениями, он незаметно проникнет в обитель древних трактатов.

Ноги несли его вверх по галерее [8], тянущейся вдоль водопада к дворцу. Блестящие капли летели на низкие, выкрашенные алой краской перила, в шуме воды чудилась тоскливая мелодия циня. Возможно, та самая, что для своего дорогого учителя играла Юйчжоу. Память об этой смелой и преданной девушке хранили сюжеты, написанные неизвестным художником на перекладинах крыши.

Вниманием Лао Тяньшу завладела одна иллюстрация. На ней, особенно яркой, Юйчжоу застыла в чувственном танце. Не предназначенная для глаз посторонних картина заставила парня смутиться и отвести взгляд к водопаду.

Всего на мгновение Тяньшу показалось, что у потока воды он увидел её: полупрозрачную, сошедшую с расписанных красками досок, чтобы продолжить свой танец. Платье трепетало на холодном ветру так же отчаянно, как изгибалось очерченное сияющим контуром тело. Воздушная ткань рукавов поднималась крыльями к небу, где, оставшись навечно в плену облаков, по Юйчжоу тосковал Тай Чэнсянь.

Парень моргнул, и видение разбилось о скалы пенными брызгами. Тоскливую песню гуциня заглушил рокот воды.

Устройство библиотеки озадачило Лао Тяньшу. Бесконечно высокие стены, замыкая пространство шестиугольного зала, упирались в тень потолка. Ни окон, ни лестниц с балконами — одни стеллажи. Свет, проникающий сквозь фигурные прорези в стенах, ложился косыми лучами на полки с живущими на них вековыми историями. Среди них, заключённых на бумажных страницах и деревянных дощечках, парень должен был отыскать нужную опись. Но как это сделать?

Просветлённый с сомнением вытащил меч и положил его на пол. Соприкоснувшись с холодной поверхностью камня, лезвие издало жалобный стон. Чтобы найти книгу об артефактах, придётся научиться летать. Иных способов добраться до верхних полок дворец Истины не предлагал.

Тяньшу встал на меч, согнул ноги в коленях. И, повинуясь неясным предчувствиям, замер. Пыльный воздух застрял где-то на уровне горла, по позвоночнику пробежал холодок. Ему показалось, или за ним... прямо сейчас кто-то следит?

Он огляделся, но не заметив ничего подозрительного, на всякий случай сказал:

— Я пришёл найти книгу об артефактах и спасти мир.

Щёки окрасились стыдливым румянцем. Несколько неудачных попыток спустя, он сумел оторваться от пола.

Лопатки по-прежнему обжигал чей-то пристальный взгляд. Парень старался его игнорировать, однако ощущение слежки только усиливалось, вынуждая Тяньшу сыпать глупыми фразами.

— Вот и нашёл, — сообщил просветлённый, взяв в руки старую книгу с обтянутой шёлком обложкой. — Верну её, как изучу.

Он не знал, с кем и зачем объясняется. Понимал, что выглядит совершенно нелепо, и всё равно продолжал говорить, убеждая себя и неизвестного зрителя в том, что ничего плохого не делает.

Тяньшу убрал находку за пазуху. Плотнее запахнул полы верхних одежд и глянул вниз: не без опаски, но с интересом. Получится ли опуститься без происшествий?

— Лао Тяньшу!

От неожиданности парень вцепился пальцами в полку. Меч под ногами качнулся, и со стеллажа, будто испугавшись грозного голоса, соскользнули скреплённые бечёвкой дощечки. Глухой стук, с которым те упали на каменный пол, потонул в недовольстве Лао Боая.

— Будь добр в следующий раз сообщать, куда ты идёшь. Здесь тебе нельзя находиться.

Пару раз чуть не свалившись, ученик школы Чуньцзе спикировал вслед за упавшей бамбуковой книгой. Рассеянный свет выхватил из серости глаз Лао Тяньшу непонимание: дощечки не могли так просто упасть. Стеллаж не качнулся, когда парень за него ухватился.

Наставник по-своему истолковал эмоции юноши:

— Ты разве не знал, что без дозволения сюда не пускают? — Смягчив тон, он добавил. — Не беспокойся, Тай Хуэй не узнает об этом. Лишние проблемы нам не нужны. Надеюсь, ты ничего не успел натворить?

Тяньшу улыбнулся, натянуто, не смея поверить, что Лао Боай отпустит его так легко. А сердце предательски билось быстрее, разгоняя по телу раскалённую кровь. Щёки снова окрасились алым, и просветлённый поспешно поднял с пола книгу, чтобы вместе с лицом скрыть от наставника постыдную тайну. Взгляд лихорадочно скользил по дощечкам, задерживаясь на смыслах иероглифов. Тяньшу будто пытался найти в них подсказку, что делать дальше и как не выдать себя. Прежде он не лгал Лао Боаю.

— Тут... описана казнь человека, который в одиночку убил жителей целой деревни, — перевёл тему Тяньшу. — Просветлённые выяснили, что им управлял демон. Демона изгнали, а потом... — Голос юноши дрогнул. — Человека убили.

— Ты поступил бы иначе? — спросил Лао Боай. Его слова ворвались в душу Тяньшу стылым ветром, распаляя и без того бурные чувства вместо того, чтобы их усмирить.

— Да, — вскинул подбородок Тяньшу. Он не мог ошибаться. — Человек виноват только в том, что впустил в себя демона. Убивал же не он. И казнить его за чужой грех неправильно, — с жаром проговорил просветлённый. — Каждый заслуживает шанс на спасение, даже самая тёмная в мире душа.

***

Завеса тумана укрыла остров вечной весны. Защитила его от незваных гостей и мрачной, расползшейся по склонам Тайшань ауры смерти. Покинув обитель бессмертных, Мао Шуай ощущал, что оставил там, среди цветущих деревьев и напоенной ци изумрудной травы, нечто важное. Быть может, себя или ту часть души, не принадлежавшую ему изначально, но без которой парень не мог себя защитить.

Он летел над горой. Меч рассекал пропитанный зловонием воздух. Кровь просочилась в снега, местами растаявшие и обнажившие землю: грязную, мёртвую, как и разбросанные всюду тела. Бедность оттенков пейзажа отталкивала. Казалось, все краски раннего утра смешались в серо-бурую жижу, которой демоны, прежде чем отступить, щедро окатили Тайшань.

Мао Шуай стиснул зубы. Нещадно саднило предплечье, в нос бил запах мази. Хотелось бежать: от него и, больше всего, от непрошенных мыслей. Они настигали Шуая штормовыми волнами. С оглушительным рёвом обрушивались на без того гудящую голову и тянули назад, за собой, в пучину тревоги.

Перед мысленным взором стоял глава школы Ли, смотрел на него с той же колючей усмешкой, и всем своим видом показывал: он не уважал ни Шуая, ни всю школу Каймин. И юноша мог понять почему - клан Лунху ценил силу. Просветлённые в алых одеждах, живущие боевыми искусствами, скептично относились к любого рода занятиям, если их результат был бесполезен в бою. Выживешь ты или нет — вот что самое главное. Такова была истина жизни и главный постулат школы Ли.

Лунху Цзюй прав. Воинские навыки Мао Шуая и его соучеников несовершенны. Их вклад в защиту Тайшань был незначительным, что навредило репутации школы. Как будущий глава клана Мао парень не мог с этим мириться. Вопреки неуверенности в собственных силах он должен стать лучшим, должен заставить просветлённых в алых одеждах считаться со школой Каймин. Вот только как это сделать?

Занятый тревожными мыслями, Мао Шуай не сразу заметил лежащего в снегу просветлённого. Ученик школы Ли выбрал единственный в округе не залитый кровью сугроб и, расположившись в нём, как в постели, сиял довольной улыбкой.

Ощутив присутствие Мао Шуая, парень приоткрыл один глаз.

— Вот и увиделись, Шуай-гэ, — поздоровался Чжао. Не удержавшись, он приподнялся на локте и с озорным любопытством посмотрел на Шуая.

Юноша в бирюзовых одеждах шумно втянул носом воздух. Лунху Чжао почти удалось вывести его из себя, как и вчера, когда они встретились на площадке для боя. Трудно было понять, что Шуая раздражало сильнее: столь вызывающее обращение или тот факт, что Чжао способен нарушить его эмоциональный баланс.

— Меня зовут Мао Шуай, — отчеканил юноша в бирюзовых одеждах, спускаясь с меча. Недовольство, которому он попытался придать оттенок угрозы, разбилось о равнодушное:

— Ммм.

Пожалуй, на этом стоило прекратить разговор. И Шуай сделал бы это, однако по неизвестным причинам тело отказалось подчиняться ему. Точно вросшие в землю, ноги не позволили запрыгнуть обратно на меч и взлететь.

— Почему ты... лежишь здесь? — замялся Шуай. Называть отдыхом времяпровождение ученика школы Ли было бы странно. — Ты разве не должен выполнять задание старших?

— Да, и что с того? Не мысли поверхностно.

Объясняться с Шуаем просветлённый не стал. Демонстративно вздохнув, так же, как взрослые — в ответ на глупые, лишённые смысла расспросы детей, Чжао поднялся. Распустил чернильно-чёрные волосы, чтобы снова собрать их в низкий хвост лентой, поправил на поясе ножны.

Всё это время Шуай не сводил с него глаз. До конца не осознавая зачем, он жадно ловил каждое движение парня, впитывал кожей его обманчиво мягкую ауру. Непредсказуемость Чжао, встретившись со спокойной энергией Мао Шуая, зажгла в сердце последнего звёзды. Столкновение двух разных стихий породило новую силу. Безудержная, ни на что не похожая, она могла подчинить себе мир. И Мао Шуай в ней нуждался, как увядший цветок в каплях дождя.

— Научи меня техникам клана Лунху, — поддавшись порыву, попросил юноша в бирюзовых одеждах.

— Какая мне с этого выгода?

— Взамен я научу тебя техникам школы Каймин. — Он подошёл к собеседнику почти что вплотную, словно надеялся пересечь таким образом пропасть, которую ранее не знакомые люди, шагая навстречу друг другу, обычно преодолевали годами.

Не оценив его попытку стать ближе, — не важно, к тайнам клана Лунху или к нему самому, — Чжао насмешливо фыркнул:

— Зачем они мне? Как видишь, я и без них неплохо справляюсь. Не вижу в них ценности.

Мао Шуай растерянно замер. Слова Чжао задевали сильнее грубости главы школы Ли и пренебрежения Лао Боая. Он хотел было что-то ответить, но сжатые в тонкую линию губы не разомкнулись.

— Ты как мягколапый котёнок, — сделал вывод юноша в алых одеждах. — Даже когда обижают, не выпустишь когти.

— Не мысли поверхностно, — вернул обидную фразу Шуай.

— Мне незачем мыслить, когда речь о тебе. У тебя на лице всё написано. — Он улыбнулся. И Мао Шуай, очарованный этой искренней и неожиданно тёплой улыбкой, вдруг понял: он больше не может злиться на этого юношу.

Парень обдумывал, чем заполнить неловкую паузу, когда на грязной тропе, отмеченной следами борьбы, показались два просветлённых. Оба были знакомы Шуаю. Впереди шёл Лао Боай, следом за ним — юноша с нежными чертами лица, которому Чжао отдал артефакт школы Каймин.

Поравнявшись с просветлённым в алых одеждах, Лао Боай учтиво кивнул:

— Юноша Чжао. — Он указал на стоящего позади него парня. — Это Лао Тяньшу, мой ученик. Я собирался искать тебя вечером, но раз уж мы встретились... Сможешь обучить его техникам клана Лунху? Я поговорил с Лунху Цзюем и Тай Хуэем, они дали добро, так что вы оба можете оставаться в школе Чэнсянь. Если не затруднит, буду премного тебе благодарен.

— Хорошо, — не раздумывая согласился просветлённый в алых одеждах, будто просьба Боая была для него пустяком.

Лунху Чжао вновь улыбнулся. И с тем же озорным любопытством взглянул на потерянного Мао Шуая.

Примечание автора:

[1] Белый ирис — традиционный траурный цветок в Китае, из этих цветов собираются сложные замысловатые венки. Также сиволизирует чистоту, невинность и верность.

[2] Даньтянь (丹田, dāntián) — своеобразный энергетический резервуар в организме человека, в котором накапливается и откуда распространяется по всему телу ци. Существуют нижний, средний и верхний даньтянь.

[3] 剧 (Цзюй, jù) — острый, резкий; сильный; яростный, ожесточённый.

[4] Ягоды годжи — ягоды родом из Азии. Полезны для здоровья, так как являются источником антиоксидантов, витаминов и минералов. Употребляются чаще всего в сушёном виде, но также популярен и сок из них.

[5] 风 (Фэн, fēng) — ветер.

[6] Чабань (茶板, chábǎn) — столик или поднос, на который ставят чайную утварь и инструменты для заваривания напитка.

[7] 大海捞针 (dàhǎi lāozhēn) — искать иголку, упавшую в море, аналог русской идиомы «искать иголку в стоге сена».

[8] Галереи — типичные архитектурные сооружения в китайских садах и парках. Это длинная, словно пояс, беседка с крышей, низкими перилами и длинными скамьями. В ней можно укрыться от палящего солнца или дождя: то есть у галереи не только декоративные, но и практические функции.

Глава 6. Лучше ненадолго расстаться, чем потерять навсегда

Тяньшу сидел на кровати, неторопливо листая с трудом добытую опись. Вопреки ожиданиям, тёмных артефактов оказалось немного. Бо́льшую часть книги занимали подробности об их пугающих свойствах и лишь самую малость — выполненные в стиле гунби [1] иллюстрации. Страницы, тонкие, как крыло стрекозы, ещё хранили запах древней истории, запечатлевшейся, казалось, не только в сердцах, но и в крови просветлённых. Страх и бессилие передавались от отцов к детям, чтобы однажды в них пробудиться и заставить ответить на главный вопрос: «Я живу для себя или ради благополучия мира?»

Прежде ученики Тай Чэнсяня, первого небожителя среди земных бессмертных, сторонились друг друга. Основав свои школы, они стремились достичь совершенства в выбранных практиках. Слепые к страданиям мира, глухие к просьбам о помощи, Лао Чуньцзе, Мао Каймин, Лунху Ли и Лофу Чунгао стремились привлечь как можно больше последователей и доказать самим Небесам: на земле им нет равных в величии. Горные пики, очерченные ореолом таинственности, хранили в своих недосягаемых недрах секретные техники и артефакты — всё, что удавалось создать или отвоевать у соперников.

Всё изменилось, когда демоны вторглись в сильнейшую школу. Подобно муравьям, сбежавшимся к горке тростникового сахара, они захватили хранилище и разорили его. Порождённые тьмой артефакты вернулись к прежним владельцам, а крупицы бесценного знания, рассы́павшись по Поднебесной, были безвозвратно утеряны. Лишиться того, что возносит тебя к облакам, оказалось проще простого. Слишком поздно просветлённые поняли, что уберечь свою драгоценность можно лишь разделив её с окружающими.

Позже старейшины кланов, мучимые страхом перед карающей волей судьбы, пришли к соглашению: отправлять копии текстов, за исключением самых секретных, и найденные артефакты в обитель бессмертных. Поселившееся в стенах дворца Истины знание передавалось достойнейшим из просветлённых, тем, кто рискнул избрать сразу несколько сфер для своего совершенствования. Не люди, но знание, рождённое ими и ставшее общим, по-настоящему было бессмертным. И если одна из школ просветлённых однажды утонет в крови, наследие её не будет потеряно. Кто знает, быть может оно даже спасёт всех остальных.

Лао Тяньшу тихо вздохнул. Провёл пальцами по иероглифам, надеясь наполниться тем же спокойствием, с которым их в прошлом выводила кисть для письма. Каллиграфия, будь то процесс, обладающий властью над временем, или услаждающий взор результат, всегда его успокаивала. Но не сегодня, когда наставник впервые покинул Тяньшу, оставив его на незнакомой горе.

Минуло полдня, и низкое солнце окрасило небо тревожным багрянцем, а мысли всё продолжали его донимать. Что вдруг изменилось? Зачем Лао Боаю потребовалось, чтобы Тяньшу освоил боевые искусства? И почему нельзя этим заняться в стенах родной школы? Всего-то и нужно — пригласить старшего Чжао к себе. Это ведь проще, чем договариваться об их пребывании в школе Чэнсянь с её убитым горем главой. Однако Лао Боай снова всё усложнил, в очередной раз напомнив: можно знать человека в лицо, но не знать его душу [2].

И вот Тяньшу здесь. Ютится в крохотной хижине, едва защищающей от ветра и холода, — расходовать ци на поддержание в теле тепла он не хочет — и никак не привыкнет к новому положению дел.

— Боишься? — спросил Лунху Чжао. Тёмная бровь его изогнулась будто в насмешке, но в голосе, тёплом и мягком, Тяньшу различил понимание. Непринуждённость, с которой держался просветлённый в алых одеждах, озорной блеск в синих глазах, улыбка, что появлялась на тонких губах так же легко и естественно, как распускаются согретые солнцем цветы — всё это располагало Тяньшу к парню из школы Ли. Но было в его образе и что-то такое, что настораживало, не позволяло расслабиться полностью.

— Не боюсь, — тихо, не отрываясь от книги, ответил Тяньшу.

— Мм…

Чжао залил кипятком чайные листья, вернул на переносную жаровню [3] металлический чайник и, помедлив мгновение, задержал взгляд на чашках. Он знал: однажды обе потрескаются, течение времени смоет со стенок слой краски, явив миру их простоту и естественность. Такова была суть всех вещей, и Лунху Чжао её принимал. Чем окрашивать будни в недолговечный цвет ожиданий, стоит сразу от них отказаться. Более парень ни к чему не стремился и наслаждался лёгкостью жизни, в которой правил единственный и понятный закон: здесь и сейчас.

— И то верно. Лучше ненадолго расстаться, чем потерять навсегда. — Он вновь улыбнулся и разлил чай по чашкам, с наслаждением вдохнул аромат, напоминавший медовую сладость мечты о великом и таком же несбыточном, как и былое желание обняться с родными людьми.

— Но знаешь, мой мальчик, остаться одному — ничего. Самое страшное — это привязанность. Чем сильнее в ком-то нуждаешься, тем дольше будешь страдать, когда вы разойдётесь по разным дорогам.

Хотя Лунху Чжао и согласился преподавать боевые искусства, его возраст и статус не позволяли звать своим мальчиком юношу, что был немногим младше него самого. Однако Тяньшу пропустил обращение мимо ушей. Рассуждения Чжао, гнетуще тяжёлые в противовес его лёгкой поступи, заставили окунуться в раздумья.

Привязанность… Привязан ли он к Лао Боаю? Что без наставника, что рядом с ним — вкус одиночества, знакомый юноше с детства, был одинаково горек. Время, проведённое в доме Боая за тренировками, не избавило от ощущения брошенности. Боай присутствовал в жизни Тяньшу, но не участвовал в ней, выполняя не больше, чем был обязан. Он обучал подопечного, заботился о его безопасности, но никогда, даже на крохотный миг не задумывался, что чувствует этот тихий ребёнок, о чём размышляет, когда остаётся один среди голых стен ученической хижины.

А чувствовал себя Лао Тяньшу безвольной материей, из которой умелые, но равнодушные пальцы день ото дня формируют полезную вещь. Чуткое сердце подсказывало: он действительно нужен и важен, но только не Лао Боаю. Так почему же в итоге Тяньшу привязался к нему?

— На, согрейся. — Чжао протянул ему чашку. Несколько прядей, выбившись из незамысловатой причёски, придали облику парня очаровательную нотку ребячества.

Тяньшу едва удержался, чтобы не ответить на заботу вопросом: «Тело согреется, а как быть с душой?» Склонив низко голову, не то в знак благодарности, не то из безотчётного страха, что Лунху Чжао найдёт его слабое место, юноша сдержанно выдавил:

— Спасибо, старший.

— Учитель, — поправил парень в алых одеждах. Глаза цвета вечернего неба смеялись, открыто и беззастенчиво, как и всегда. — Учитель Чжао, если угодно.

Смутившись, Лао Тяньшу поспешил пригубить напиток и в то же мгновение пожалел о содеянном. Горько!..

Читать эмоции младшего было куда интереснее, чем нудные тексты о пути совершенствования. Всего один глоток чая, и на лице, прежде спокойном, точно водная гладь в ясный день, показались признаки жизни. Мелкая рябь удивления переросла в недовольство, которое, однако, не спешило пролиться наружу. Лунху Чжао вспомнилась встреча с учеником из школы Каймин: тот тоже не умел прятать чувства, и даже если они достигали предела, не позволял им обрушиться на собеседника.

Озадаченный, Лунху Чжао вернулся к жаровне. Обвёл внимательным взглядом пространство так, словно ждал, что из-под низких кроватей — единственной мебели, не считая стола, — выскочит вдруг ответ на вопрос, что не так с чаем. Вечерние тени сгущались, и слабое пламя свечей зябко дрожало в преддверии ночи. Ответа всё не было, а сердце отчего-то билось спокойно и радостно, словно знало заранее, что произойдёт дальше, когда пальцы потянутся к чашке.

Не успел он оценить вкус напитка, как в дверь постучали:

— Это я, Мао Шуай. Можно войти?

Заметив на лице Лао Тяньшу удивление, Чжао только сдавленно хмыкнул. Он допускал, что ученик из школы Каймин не смирится с отказом. Виной ли тому неодолимый порыв освоить техники клана Лунху или упрямство, присущее людям, на первый взгляд мягким, но не видящим дальше собственных целей — Чжао не хотел разбираться. И всё же огонёк любопытства, питаясь его ожиданиями, разгорался сильнее.

Он позволил Шуаю войти.

— Разве ты не должен вернуться на Маошань? — не упуская возможности поддеть ученика школы Каймин, Чжао скопировал форму вопроса, с которым тот сегодня вмешался в его заслуженный отдых.

— Мне разрешили остаться. Обменявшись приветствиями с Лао Тяньшу, парень по-кошачьи бесшумно прошёл вглубь помещения и с дозволения младшего сел рядом с ним.

— Но я не соглашался учить тебя. — От дыхания Чжао колыхнулось пламя свечей, от его обжигающих слов пошатнулось спокойствие Мао Шуая. Всего несколько фраз, и просветлённый снова растерян, брошен в пучину непрошенных чувств. Сопротивляться им или тому, кто их в нём разбудил, было бессмысленно, однако Шуай попытался:

— А я разве сказал, что ты будешь учить меня?

Чжао приподнял тонкую бровь:

— Но... ведь очевидно, что ты этого хочешь. Иначе зачем явился сюда?

Мао Шуай едва не закашлялся.

«Ну почему ты такой?!»

Борьба двух первозданных стихий не заканчивалась. И Мао Шуай, и Лунху Чжао — оба выросли в мире, где бытие определяли победы и поражения. А потому им не приходила в голову мысль, что ветру и пламени больше подходит иной вид отношений. Это понимал один Лао Тяньшу. Наблюдая за ними второй день подряд, он убедился, что ветер — источник жизни огня.

Чжао сиял, полный энергии и явно довольный собой. Оперевшись руками о потемневший от времени стол, он подался вперёд, чтобы рассмотреть лицо оппонента получше. Беспокойство, досада, смущение — сегодняшний вечер вберёт в себя эти эмоции, чтобы в будущем Чжао было о чём вспоминать.

— Младший, не против, если я выпью твой чай? — парень в бирюзовых одеждах наконец нарушил молчание. Тяньшу не успел и слова сказать, как Мао Шуай осушил его чашку и сделал глубокий медленный вдох.

— И как тебе? — осведомился ученик школы Ли.

— Пойдёт, — сдержанно ответил Шуай.

— Раз тебе нравится, я всегда буду заваривать чай именно так.

Тяньшу не выдержал первым. Слушать несносные речи старшего Чжао больше не было сил. Он осторожно забрал у Шуая чайную чашку и ненадолго погрузился в себя. Тело ещё не забыло той безрассудной уверенности, с которой Тяньшу искал в библиотеке бессмертных книгу об артефактах. Осталось ухватиться как следует за возможность всё изменить и привести свой план в действие. Когда до желаемого всего один шаг, самое сложное — это решиться и сделать его.

— Старший Шуай, — подал голос юноша. — Я слышал, о чём ты говорил на собрании. Думаю, у демонов и правда есть источник энергии, и я понимаю, почему наставники не хотят решать этот вопрос. Мы потеряем много сил только на поисках, а самое важное — защищать наши школы.

— Почувствовать ци артефакта нельзя, это всё усложняет, — согласился Шуай. — С другой стороны, вокруг него будет скопление демонов. Нужно просто найти их.

— Просто? — вмешался в разговор Лунху Чжао.

Он выдержал паузу. Неторопливо, глоток за глотком допил чай, словно выигрывал время: чтобы обрести вес и силу, слова должны хорошо настояться.

— Сражаться на территории демонов, когда наши силы ослаблены, а у них есть источник энергии — самоубийство. — Чжао снова наполнил глиняный чайничек. — Мы потеряем ещё больше людей, а отправлять на поиски всех — тоже нельзя. Кто будет защищать школы?

— Но мы можем хотя бы попробовать! — запротестовал Лао Тяньшу. — Вместе! Никто другой нам не нужен. Поищем места, где прячутся демоны. Вы со старшим Шуаем сильнейшие, а я уже выучил это, — он поднял опись перед собой, — и смогу узнать артефакт. Если надо, поделюсь с вами ци, у меня её много. Я не хочу ждать, пока демоны на нас нападут. Атакуем их первыми и лишим преимущества. Пока есть надежда, сдаваться нельзя!

Тяньшу не умел принимать решения быстро. Руководи он просветлёнными на поле боя, где промедление стоит человеческой жизни, они наверняка бы погибли. Воображая последствия того или иного поступка, юноша мог колебаться несколько дней, но если уж делал выбор, любые доводы против становились бессильны. По тропе своих убеждений Тяньшу шёл до конца, и звуки чужих голосов неизбежно терялись в гуле его торопливых, но очень твёрдых шагов.

Уловив настроение младшего, Лунху Чжао нахмурился:

— Ты хоть понимаешь, как это опасно?

— Да! И готов взять на себя всю ответственность.

— Вздор.

Всё произошло в мгновение ока. Клинок Лунху Чжао, покинув лежащие рядом с ним ножны, бесшумно рассёк полумрак. Тяньшу не успел уклониться, только почувствовал, как грудь и конечности ошпарило страхом. Тело застыло, серебро распахнутых глаз озарилось опасным сиянием лезвия, зависшего в цуне от шеи. А после раздался отчаянный звон: меч Лао Тяньшу снова отбил нападение. Сам.

— Лунху Чжао! — ошарашенный не менее младшего, Мао Шуай стремительно поднялся с кровати. — Ты сумасшедший!

— Он мой ученик. — Парень взмахнул рукавами, алыми, точно непролитая кровь. — И это его первый урок.

Он вышел из-за стола. Поднял с пола оружие Лао Тяньшу, провёл двумя пальцами по потускневшему лезвию.

— Как интересно… — Догадка оказалась верна. Меч не отзывался на энергию Чжао. Сколько бы он ни прислушивался, заточённая в холодной стали душа не выдавала себя: связанная древним, как само небо, обетом, она не могла и не хотела. — Узы верности значит?

Парень вернул меч подопечному.

— Что?.. — не понял Тяньшу. — Я не…

— Не доверяй им свою безопасность, мой мальчик, — прервал Лунху Чжао. Его не волновали причины, по которым Тяньшу связал душу с мечом. Прошлое пусть останется в прошлом — сосредоточиться следовало только на том, что ещё можно исправить. — Силы меча небезграничны. Думаешь, он бы успел тебя защитить? Ты должен был увернуться! Пока не научишься этому, чтобы ни шагу с горы! Впредь я не буду жалеть тебя.

Горло сдавило петлёй смертельной обиды. Ни вдохнуть, ни озвучить вопрос: «Какие ещё узы верности?!» Прижав к груди ножны, Лао Тяньшу поднял глаза к потолку — не плакать, не плакать, не плакать! Так с ним не обходился даже наставник Боай.

— Чай давно заварился, — попытался отвлечь внимание Чжао ученик школы Каймин. В Лао Тяньшу он угадал человека, привыкшего справляться с эмоциями самостоятельно. Быть может, младший и нуждался в поддержке, однако Шуай был уверен: Тяньшу не сумеет принять её. А посему лучше просто оставить его.

Юноша в белом привалился спиной к отсыревшей стене. Меч под дрожащими пальцами слабо пульсировал, убаюкивал прежде не ве́домым мягким теплом. Между старшими вновь завязался бессмысленный спор. Созвучие их голосов успокаивало подобно дуэту гуциня и эрху, и просветлённый понемногу расслабился.

«И не поспоришь», — зевая, подумал Тяньшу. — «Я не умею себя защищать, да и драться, в общем-то, тоже».

Колючие чувства размякли, сонной тяжестью осели в руках и ногах. Сознание вмиг опустело, осталось только дыхание и ощущение чьих-то любящих рук на плечах.

***

И снова она. Отблеском далёкой трагедии в серых глазах плещется горечь. Приподняв подбородок, девушка смотрит вперёд сквозь Лао Тяньшу, словно наблюдает события прошлого. Ошибки, что она натворила, решения, которые не успела принять, и поступки, так и не ставшие реальностью — она не смеет забыть их, ведь это всё, что осталось ей после смерти. Девушка смотрит вперед, ибо другого выбора нет. Позади — чернота.

— Прости, я снова тебя подвела.

Воздушная, точно цветок из садов небожителей, она плывёт по искрящемуся золотом воздуху и останавливается перед Лао Тяньшу на расстоянии выдоха.

Очарованный ею, парень с трудом берёт себя в руки. Он должен выяснить правду: хотя бы ради себя.

— Почему я связан с тобой узами верности?

— Ты сам захотел, а я согласилась.

— Но как? Я даже не знаю, что это такое.

Парень нечасто покидал Лаошань, из-за чего круг его знаний был ограничен трактатами школы Чуньцзе. О техниках других школ просветлённых Тяньшу слышал лишь то, что считал нужным поведать ему Лао Боай. Но узы верности в своих недолгих рассказах наставник не упоминал никогда.

Девушка тепло улыбается. В загадочном взгляде её Тяньшу видит больше, чем способен понять.

— О, я объясню.

Она берёт его за руку, крепко сплетая их пальцы, и не даёт Тяньшу отстраниться. Внезапная близость туманит сознание, от жара в груди трудно дышать.

— Узы верности — это особая связь. Меч получает свободу, а ты доверяешь ему свою жизнь.

— Что это значит?

Она тихо смеётся:

— Благодаря связи с хозяином меч может двигаться по своей воле.

— А если воля меча — уничтожить хозяина?

Свободной ладонью она касается груди просветлённого, но ему кажется, будто тонкие пальцы её легли прямо на сердце.

— Думаю, такое случалось, поэтому технику почти не используют. К тому же, пока меч не расколется, просветлённый не сможет использовать другое оружие. Теперь я покажу, как это делается. Запоминай.

Девушка прикрывает глаза и подаётся вперёд. Граница между телами стирается, рвётся последняя ниточка здравого смысла. Тяньшу теряет себя: в этой девушке, в потоках её кипящей энергии и незнакомых, пугающих чувствах. Ещё можно спастись, убежать, уберечь душу от предначертанной боли, но парень решает остаться. Он доверяет ей, а дальше будь что будет.

— Спроси меня о согласии.

— Хорошо… Ты согласна?

Девушка в алых одеждах обнимает его. Ци Лао Тяньшу откликается, устремляется к ней, чтобы окутать её эфемерное тело теплом.

— Если умру, отыщу способ вернуться. — решительно шепчет она. — Лао Тяньшу, я всегда буду тебя защищать.

Примечание автора к 6 главе:

[1] Гунби (工笔, gōngbǐ) — тщательная кисть; техника реалистической китайской живописи. Для картин, выполненных в стиле гунби, характерны тщательно выписанные контурные линии.

[2] 知人知面不知心(zhī rén zhī miàn bù zhī xīn) — знать человека в лицо, но не знать его душу; обр. чужая душа — потёмки.

[3] Переносная жаровня — маленький чайный очаг; начиная с эпохи Тан (618 – 907 гг.) стал неотъемлемой частью чайных церемоний. В настоящее время в Китае для кипячения воды также используют чайные очаги или (чаще) портативные электроплитки.

Глава 7. Если человек хочет уйти, его ничто не удержит

Облачённая в траур, она стояла на коленях у гроба. По левую сторону, как полагается. И продолжала сжигать бумажные деньги несмотря на бессмысленность действа. Душа, что переселилась в оружие, больше не нуждалась в вещах мира живых [1]. Не нуждалась она и в собственной дочери: как бы Циньюэ ни умоляла её отозваться, душа непреклонно молчала, и это молчание опустошало, раздирало и без того глубокую рану, не оставляя ей шанса однажды зажить. Оборвав все ведущие к ней алые нити, мама ушла, чтобы обрести долгожданный покой. Ушла… навсегда.

[1] В соответствии с одной из похоронных традиций Китая, при прощании с покойником (и после его погребения, особенно в День поминовения усопших — Цинмин) сжигаются бумажные (ритуальные) деньги и бумажные макеты самых разных вещей. Считается, что загробный мир является отражением нашего, и все вещи, отправленные усопшему посредством сжигания, пригодятся ему там.

— Матушка, ты ведь меня не забудешь?

Глядя на меч, лежащий на жертвеннике перед ритуальной табличкой [2], Циньюэ представила, что держит в руках не бумагу, а связанные с матерью воспоминания. Если их бросить в огонь, будет ли Тай Юнъи [3] помнить её, свою любимую старшую дочь?

— Тебе нельзя забывать.

«Я не позволю».

[2] 牌位 (páiwèi) — поминальная табличка предков с именем усопшего. Интересный факт: в период Шан (древнейший в истории Китая) знатные семьи стали использовать «храмовые имена», которые давались людям после их смерти.

[3] 永逸 (yǒngyì) — вечное отсутствие забот, спокойствие на вечные времена.

Горе душило, незримыми путами вреза́лось в слабое тело, чтобы сломить. Циньюэ почти не дышала. Только глотала бесполезные слёзы и подносила заледеневшие пальцы к жаровне [4]. Каждый бумажный кружок теперь заключал в себе память о днях, которые они с Тай Юнъи проводили вдвоём. Не имело значения, какие тогда их переполняли эмоции: радость ли, грусть — всё одно. Главное, мать и дочь были вместе.

Циньюэ не думала, что однажды это закончится. В её крошечном мире, ограниченном пиками священной горы, не было места несчастьям. Смерть существовала в других, далёких от Циньюэ реальностях. Она могла прийти за любым человеком, но не за мамой.

«Как ты могла от меня отказаться?»

[4] 烧纸炉 (shāozhǐlú) — специальный очаг, жаровня для сжигания ритуальных денег.

Бумага, такая же белая, как развешенные по траурной зале полотнища, сгорала быстрее, чем Циньюэ успевала забыться в очередном дорогом сердцу моменте из прошлого.

«Пойму, если ты просто устала… Но не могу, не хочу тебя отпускать. Поэтому, пожалуйста, помни».

Солоновато-горькое время подобно прибрежным волнам унесёт с берегов её памяти образ Юнъи. Она забудет черты её молодого лица и глаза, полные нежности и необъяснимой тоски, как песок забывает следы, размытые морем. Это пугало, но куда больше Циньюэ боялась, что сама исчезнет для матери. Поэтому она отправит в огонь всю бумагу, воображая, что сгорают дотла не ритуальные деньги, а разделённые с мамой мгновения. Так они смогут достигнуть души Тай Юнъи.

У входа в залу выросла тень. Пламя двух белых свечей затрещало, приветствуя опоздавшего — все просветлённые, способные стоять на ногах после битвы, простились с великой наставницей Тай ещё до заката. Юноша в бирюзовых одеждах двигался медленно, будто продирался сквозь заросли Вечнозелёного леса, и в тяжёлом дыхании его слышалась боль: не то от полученных травм, не то от всепоглощающей скорби. Единственный и последний луч света, что озарял его жизнь, безвозвратно угас. Мао Синдоу остался один.

Циньюэ сразу узнала его — старшего сына главы школы Каймин. Ничем не примечательный юноша, простой смертный [5], как его за глаза называли в кругах просветлённых, вот уже несколько лет обучался в Чэнсянь. Поговаривали, отец сослал его сюда от отчаяния. Синдоу не хватало способностей даже услышать ритм сердца природы, не говоря о владении более сложными техниками. Оставалось надеяться, что ему суждено преуспеть в другой области. Но разве мог оправдать отцовские чаяния тот, кому с детства внушали, что он безнадёжен?

[5] 凡夫俗子(fánfū súzǐ) — обр. обычный человек; простой смертный. Устаревшее значение: мирской; не познавший учения Будды.

— Здравствуй, старший Синдоу. — Циньюэ не шелохнулась. Не встала с колен и не сложила ладони в приветственном жесте. Теперь это всё ни к чему. Несчастье освободило её из плена обычаев и показало, как первобытные страхи пусты. Потерять лицо и себя, быть отверженной кланом и умереть во время скитаний — разве этого стоит бояться, когда главной ценностью являются жизни близких людей?

— Ты меня знаешь? — В голосе Мао Синдоу сквозила растерянность. Подобная реакция не удивила Циньюэ. Не прошло и нескольких месяцев после прибытия юноши в школу Чэнсянь, как соученики и наставники потеряли к нему интерес. Вскоре естественным образом забылось и его имя. Обращаться к Синдоу не было надобности, а сам он держался от окружающих на расстоянии, достаточном, чтобы обезопасить себя от неодобрительных взглядов и обжигающих слов.

— Отчего же не знать. Мы похожи.

«Ты — тень своего младшего брата. А я — младшей сестры».

Она кожей почувствовала его замешательство. Ненасытная тьма продолжала вбирать в себя искры, что поднимались вверх от огня, тихо зашуршала одежда Синдоу, и на пол пролилась очередная чаша вина. Наконец, когда просветлённый коснулся лбом пола, Циньюэ смогла отыскать нужную фразу. Любой, даже беззвучный вопрос нельзя оставлять без ответа. Так говорила ей мать.

— Ты тоже её потерял.

Мама видела суть человека. Не статус, не внешность, не маску, без которой опасно появляться на людях. Её не волновали способности и достижения. Цепкий взор Тай Юнъи выхватывал из всей шелухи лишь самое важное: качества личности.

— Из него выйдет достойный мужчина, — однажды сказала Юнъи. — Но не ради себя он будет меняться. Он станет сильнее только ради кого-то.

Среди всех просветлённых школы Чэнсянь она, пожалуй, единственная заботилась о Мао Синдоу. Пока он привыкал к жизни на новой горе, Юнъи ежедневно справлялась о его самочувствии, а после нередко приглашала на утренний чай. Рядом с ней молодой просветлённый узнал, каково это — быть просто собой. Впервые его не оценивали и принимали как равного. Бездарность по меркам общества, другой в глазах Тай Юнъи, благодаря новообретённой наставнице Мао Синдоу нашёл в себе силы поверить: однажды настанет и его черёд засиять. Важно лишь помнить, что всему своё время, и не сдаваться на полпути.

— Потерял… — эхом повторил просветлённый и потянулся к мечу. Дрожащие пальцы замерли над потускневшим клинком, словно кукольный мастер, натянув до предела незримые нити, вмиг обездвижил Синдоу. Сознание ужалила мысль: можно ли трогать вместилище погибшей наставницы, когда даже самый достойный последователь не смеет коснуться и края одежд своего божества.

— Не стоит пытаться, — горько прошептала Циньюэ, легко разгадав его замысел. — Я тоже пыталась связаться с ней. Она не ответит. Мы больше ей не нужны.

Прежде чем рука юноши снова повисла вдоль тела, взгляд просветлённой зацепился за тугие повязки: они второй кожей обтягивали предплечье Синдоу и не справлялись со своей главной задачей. Грязная ткань расцветала багровыми пятнами, напоминая Циньюэ о недавнем видении, которое она предпочла бы забыть.

Неумолимое лезвие обезображивало плоть божества.

Рукав просветлённого давно опустился, спрятав последствия тяжёлой борьбы, а перед глазами Циньюэ всё стоял образ залитого кровью мужчины.

Кровь…

Её затошнило.

Узкий клинок вышел из живота, и под ногами бессмертного бога цветами расставаний и смерти [6] рассыпались алые брызги.

Ради чего?

Он запер свою ученицу и подобных ей сущностей внутри барьера. Как она выглядит в новом обличье, небожитель не ведал, но был убеждён: Юйчжоу сама к нему выйдет.

Жестоко.

Холодная сталь неутомимо вгрызалась в нутро, чудовищной болью взрывался каждый цунь тела. Смотреть, как он страдает, было невыносимо, и она, сияющий феникс, спустилась к нему. Но спасти себя не позволила.

А потом всё залил ослепительный свет. Циньюэ не разглядела, что случилось с Юйчжоу, понять удалось лишь одно: небожитель Чэнсянь проиграл.

[6] В китайской культуре ликорисы часто символизируют смерть и расставание.

Внутри что-то сломалось. Оборвалось вместе с нитью судьбы, протянувшейся между богом и призраком на тот краткий миг, за который можно успеть попрощаться. Выронив ритуальные деньги, дочь Тай Юнъи разрыдалась, и сквозь её плач прорывался отчаянный крик.

Она наконец осознала, что мать не вернётся. Неважно, на что Циньюэ решится пойти: пронзит ли она себя сотней мечей или простоит в зале предков до последнего вдоха, — ничего не изменится. Если человек хочет уйти, его ничто не удержит. Даже техника сплетения душ.

***

Судорожный выдох перетёк в резкий вдох. Вынырнув из глубин бессознательного, он обнаружил себя на ином, незнакомом берегу реальности. Всё казалось неправильным. И тусклый утренний свет, несмело скользящий по полу, и скромное убранство ученической хижины, и даже воздух, бессильный охладить разгорячённое, как после бега, тело Тяньшу. Он должен был находиться не здесь и, что-то подсказывало, не в этом времени, в котором она, запертая в стали клинка, теперь принадлежала нематериальному миру.

Кто же она?

Раскинув в стороны руки, парень прислушался к своим ощущениям. Чужая и одновременно родная энергия разбегалась мурашками по спине и рукам. Мысли налетали одна на другую и сбивались в вопросы — напрасные, потому как сердце уже знало ответ. Связь, установившаяся между Тяньшу и незнакомой душой, не нуждалась в принятии и объяснениях. Она просто существовала: не для чего-то, а вопреки.

Тяньшу смежил веки, воссоздавая в памяти девичий образ. Хотелось думать о ней, хотелось вновь ощущать на себе её руки, способные избавить от той необъяснимой тоски, что поселилась в груди по пробуждении...

Устыдившись внезапных желаний — прежде ему не доводилось помышлять о чём-то подобном, — юноша спрятал в ладонях лицо и сдавленно пискнул. Да что же это такое?.. Нужно срочно отвлечься. Вернуться к насущным проблемам и, окунувшись в них с головой, сосредоточить внимание на самом важном. Однако он понимал: долго убегать от себя и нового чувства, насквозь пропитавшего его естество, не получится. Однажды девушка в алых одеждах снова придёт в его сны, и тогда — отчего-то он был уверен — ничто не останется прежним. Это пугало, и Лао Тяньшу, пожалуй, впервые захотел поделиться своими тревогами с кем-то надёжным и понимающим.

Он повернулся в сторону старшего Чжао и, подложив под голову локоть, окинул его испытующим взглядом. Вальяжно раскинувшийся на соседней кровати тот безмятежно посапывал, как сытый тигр в своём логове. Край одеяла сполз на пол, блестящие чёрные волосы в беспорядке рассы́пались по всей ширине спального места. Истинное воплощение хаоса, каким он, должно быть, являлся в глазах просветлённых, Чжао, в сущности, следовал естественному порядку вещей. Спящий ли, бодрствующий, он был свободен от людских предписаний, а потому Тяньшу надлежало готовиться к любым происшествиям — кто знает, что станется, когда тигр проснётся.

— Старший, — шёпотом позвал Лао Тяньшу.

Никто не ответил, лишь размеренный шелест дыхания нарушал тишину. Парень в алых одеждах не шевельнулся, ни один мускул не дрогнул на обманчиво спокойном лице. Оставалось только гадать, сумел ли тихий голос Тяньшу пробиться сквозь толщу сна, чтобы вернуть Чжао к яви, и если да, почему просветлённый молчит? Неужто обиделся?

— Учитель, — поспешно исправился юноша. — Ты спишь?

Чем дольше он смотрел на Лунху Чжао, словно незадачливый лекарь на тело, не обнаруживающее признаков жизни, тем больше укреплялось в уме убеждение: старший — не тот, кому можно показывать изнанку души. Идея, которой он по наивности вчера поделился со старшими, едва не стоила юноше жизни. Тогда Чжао остановил свой клинок, но неизвестно, сделает ли он это снова, если Тяньшу поведает о зародившемся в сердце гибельном чувстве. О чувстве, что ломало сильнейших и могло изменить судьбу всего мира.

Он поднялся с кровати, размялся в надежде выиграть время. Однако Чжао не просыпался, вынуждая Тяньшу сделать выбор.

Остаться или уйти. Послушаться старшего, более опытного просветлённого или, вняв зову сердца, избрать собственный путь. Перед Лао Тяньшу были открыты две двери, и он решился шагнуть ко второй.

— Прости, — прошептал просветлённый. Поколебавшись, он подошёл к Лунху Чжао, осторожно поправил на нём одеяло и поспешил к выходу. Дверь тихо скрипнула, предупреждая о грядущей опасности, но Тяньшу не услышал. Всей своей сутью он устремился к идее, ради которой, казалось, и жил. Он родился ради спасения мира, за него же, если придётся, юноша готов умереть.

Брызги рассветного солнца оживили склоны Тайшань. Туман, золотисто-оранжевый, мягко стелился по голой земле, согревая её и пробуждая. В порывы весеннего ветра вплетался запах талой воды, что ручейками, точно энергия по духовным каналам, бежала к озёрам. Юноша невольно прислушался — где-то поблизости, за ветвями спящих деревьев, притаилась тихая заводь. Она манила Тяньшу всякий раз, когда он прибывал на Тайшань, и обещала подарить тишину: не гнетущую, как в школе Чуньцзе, а избавляющую от беспокойства и мрачных дум. Сопротивляться зову воды просветлённый не мог и теперь, однако мелькнувшая в поле зрения тень отвлекла его.

Очертания призрачной девушки тускло мерцали, словно отблески звёзд на глади ручья. От неё веяло той же безутешной тоской, что и днём ранее. И если изначально Тяньшу посчитал, что она — не более, чем мимолётная грёза, то прямо сейчас, пронзённый её выразительным взглядом, он не сомневался: эта девушка реальна. Бестелесная, полупрозрачная, она хранила в себе память о непостижимом, великом, о том, чего нельзя забывать. Изящным взмахом ладони девушка-призрак поманила его, и Лао Тяньшу отправился следом, без колебаний, будто уже разгадал задумку Небес, по чьей воле переплелись нити их судеб.

Мягко, чтобы не спугнуть провожатую, юноша ступал по петляющей между вековыми корнями тропинке. Вверх и вперёд. Каждый шаг приближал к прошлому, в которое он невольно успел заглянуть, когда направлялся во дворец Истины. Девушка-призрак, она же — Юйчжоу, запечатлённая красками под сводами крыши одной из галерей, выбрала Лао Тяньшу, чтобы открыть ему правду. И он ощущал, как эта правда пульсирует, насыщая божественной ци влажный воздух, заполняя собой все уголки древней горы, и отзывается в нём, расслабляя, но не лишая сосредоточенности.

Лучи неумолимого солнца вскоре разъели туманную дымку. Однако вместо источника светлой энергии перед взором Тяньшу предстала тихая заводь. Вода едва слышно шуршала прибрежными камешками и ещё не истаявшими крупными льдинами. А в чи над ними, застывший в позе для медитации, парил Мао Шуай — лишь края бирюзовых одежд касались льдистой поверхности.

Тяньшу позабыл о призрачной девушке всего на мгновение, но его оказалось достаточно, чтобы потерять ту из виду. Солнечный свет поглотил воздушное тело Юйчжоу, и прежде чем юноша успел осмыслить произошедшее, слух резанул неожиданный оклик:

— Мой мальчик, изволь объясниться!

Тигр проснулся. Крайне не вовремя.

Подавив инстинктивный порыв унести ноги подальше, Лао Тяньшу обернулся. Разделявшее их расстояние сокращалось мучительно медленно: Чжао не торопился. Ждал ли он оправданий, давал ли возможность сбежать или, как хищник, загнавший жертву в тупик, наслаждался беззащитностью младшего — исход был один. Тяньшу не спастись, даже если вмешается старший Шуай.

— А чего объясняться. — Юноша обречённо вздохнул. — И так всё понятно. Я ушёл искать артефакт.

— Что ж, в таком случае, не вини меня за грубость. Я предупреждал.

Тяньшу успел только крепко ухватиться за меч, чтобы не позволить ему самовольно выйти из ножен. А в следующий миг твердь земли со всей заключённой в ней силою ударила в спину, выбила воздух из лёгких. Тело вспыхнуло болью: подобная синему пламени, что плясало в глазах Лунху Чжао, она выжигала Тяньшу изнутри. В ушах нестерпимо звенело, словно над головой исходил гулом гонг, из-за чего просветлённому едва удалось разобрать слова старшего: «Умирать будет больнее».

Сквозь пелену непрошенных слёз он разглядел одежды Мао Шуая. Оттенка штормовых волн, за которыми Тяньшу любил наблюдать с вершины родной Лаошань, они промелькнули рядом с его мокрым лицом. Обвинительная речь ученика школы Каймин перемежалась с резкими фразами Чжао, а Лао Тяньшу всё лежал на земле, пока, наконец, не нашёл в себе силы спросить:

— Почему?

— Вот и мне интересно, почему ты не усвоил урок с первого раза, — незамедлительно отреагировал Чжао. — Любые крайности — плохо. Неужели, чтобы это понять, обязательно проходить через боль? А, Тяньшу?

— Но я не сделал ничего плохого, — просипел юноша.

Попытка привстать на локтях не увенчалась успехом. Закашлявшись, он рухнул обратно в весеннюю грязь. Холодно, гадко… Ему вдруг подумалось, что результат его слабости, тёмными пятнами въевшийся в ткань одеяний, отстирать не получится. Как не удастся забыть и о нанесённой обиде. Его, Лао Тяньшу, лучшего ученика школы Чуньцзе, впервые ударили! А окончательно добили слова Мао Шуая:

— Думаю, Чжао хочет сказать, что безрассудство не доведёт до добра.

— Именно! — подхватил ученик школы Ли, явно довольный поддержкой со стороны оппонента. — Даже Шуай-гэ сознаёт это!

— В смысле «даже»...

— Мой мальчик, — невозмутимо продолжал Лунху Чжао. — Трудности тебя не пугают, и это похвально. Но не забывай: только ты отвечаешь за свою безопасность. Не наставник, не я, не кто-либо другой. Я не отпущу тебя с этой горы, пока не научишься себя защищать.

Точно пламя костра, трепетали на ветру его одеяния. Алые, живым ярким пятном выделяющиеся на фоне окружающей серости, они привлекали внимание. Но взгляд Мао Шуая был прикован вовсе не к ним, а к глазам Лунху Чжао. Станут ли они гореть ещё ярче, если он возразит:

— И, тем не менее, нам ничто не мешает пойти вместе с Тяньшу.

В груди что-то сжалось, стоило Чжао посмотреть на него. Должно быть, нечто подобное ощущали несчастные перед падением в пропасть. Потерял равновесие и Мао Шуай. С отчаянно бьющимся от волнения сердцем он стремительно нёсся туда, откуда никто не возвращался.

— Ты от чего-то бежишь?

— Что?..

— Ищешь повод не возвращаться в Каймин?

Шуай изумлённо вздохнул. Рот его непроизвольно открылся, искривившись в подобии горькой усмешки. Он покачал головой:

— Это кто ещё из нас двоих убегает?

Мао Шуай с детства обладал наблюдательностью, не раз выручавшей его в непростых ситуациях. Своими тёплыми отношениями с членами клана парень во многом был обязан именно этому качеству. Подмечая детали, на первый взгляд, незначительные, он находил путь к пониманию даже самых трудных людей. Ученик школы Ли не стал исключением: Шуай сразу заметил, что корни его буйного нрава питает скрытая боль. Поневоле став зеркалом для Лунху Чжао, Шуай догадался, в чём дело.

Чжао смотрел на него, но видел себя.

— Очевидно, ты взял младшего в ученики, потому что почтенный наставник Боай предложил вам остаться здесь, — с несвойственной его голосу жёсткостью отчеканил Шуай. — А согласись ты помочь мне, пришлось бы отправляться обратно на Лунхушань. Других причин, почему ты мне отказал, но взялся учить Лао Тяньшу, я не вижу. Он — твой повод не возвращаться домой. — Шуай сделал паузу, чтобы вернуть оппоненту колючий вопрос. — Так от чего ты бежишь, Лунху Чжао?

Тот не изменился в лице, разве что в синих, цвета вечернего неба глазах не осталось и тени былого веселья.

— Да что ты вообще знаешь? — бесцветным голосом бросил ученик школы Ли. И Мао Шуай со всей ясностью вдруг осознал, что победа не принесла ему радости. Противника, которому не было равных в бою на мечах, он ранил словом. Задел за живое и наблюдал, растерянный, как тот удаляется — медленно, теряя по дороге остатки былого себя.

Тихонько всхлипнув, Лао Тяньшу озвучил вопрос, не дающий покоя Шуаю:

— И что теперь делать?

— Я поговорю с ним. Обещаю, уже завтра мы будем у горы Лао.

Не без помощи старшего Тяньшу удалось подняться на ноги. Оглядев свои рукава, напоминавшие крылья попавшей в дождь бабочки — такие же сникшие и перепачканные, он прошептал:

— Но я всё равно опоздал. Боевым искусствам обучаются с детства, а я… — Голос юноши дрогнул, по щекам вновь заструились горячие слёзы.

В ноющие после падения кости въедалось чувство беспомощности. Юноша его не забыл: по-прежнему тошнотворное, оно подрывало основы его крошечной реальности. Большим миром правили другие законы. Испытав их на себе, Тяньшу убедился, что он — вовсе не лучший, а не способный за себя постоять обыкновенный слабак.

— Ну, не плачь, этим горе не развеешь, — похлопал его по плечу Мао Шуай. Вызволив из рукава несколько холщовых мешочков, он протянул их Тяньшу. — Выбирай.

Под ободряющим взглядом Шуая юноша несмело потянулся к одному из мешочков и заглянул в его содержимое.

— Семена?

— Они самые. А теперь, — с мягкой улыбкой старший обвёл рукой берег заводи, — посади их.

Младший послушно кивнул. Не задавая лишних вопросов, он распределял по земле зачатки маленькой жизни и свои слёзы — они продолжали срываться с кончика носа и подбородка. Тяньшу и не думал с ними бороться: в присутствии старшего он не боялся оставаться собой. Хотелось, чтобы его наставлял кто-то похожий. Тёплый и понимающий, не способный причинить боль или бросить, когда подопечный нуждается в нём.

Как только с первой задачей было покончено, по команде Шуая юноша приступил ко второй.

— Опусти ладони на почву. Представь, что ты с ней един, и надели её силой…

Потоки сознания устремились за голосом Мао Шуая. Он уводил его прочь от переживаний и мыслей, и те, отдаляясь, тускнели, как звёзды, чьё время прошло. Перед внутренним взором простиралась опустевшая тьма. Тяньшу касался её с почтительным страхом, и сердце, взволнованное невиданной доселе мощью, стучало быстрее. Казалось, что под ладонями дышит временем древний дракон — источник, дарующий всему сущему жизнь. Энергия Лао Тяньшу привела тьму в движение, преобразовала её, придав новую форму.

— Невероятно! — восхищённый возглас Шуая привёл Тяньшу в чувство.

Они утопали в цветочном ковре. Пробуждённые энергией Лао Тяньшу колокольчики обступали молодых просветлённых кольцом. Пурпурные соцветия безмятежно покачивались, не издавая ни звука, однако Тяньшу готов был поклясться, что слышит их перезвон. Так печально и нежно звучали голоса из далёкого прошлого и изредка его посещавших таинственных снов.

— Лучшее время, чтобы посадить дерево, было двадцать лет назад. Следующий подходящий момент — сегодня [7]. Понимаешь, о чём я? — старший бережно коснулся цветка и наклонился, чтобы вдохнуть аромат.

[7] “种树最好的时候是20年前，其次是现在” (zhòng shù zuì hǎo de shí hòu shì èrshí nián qián, qí cì shì xiàn zài) — китайская пословица: «Лучшее время, чтобы посадить дерево, было 20 лет назад. Следующий подходящий момент сегодня».

— Я должен был начать учиться боевым искусствам в детстве, но ничто не мешает мне сделать это сейчас?

Тяньшу последовал примеру Шуая. Нос пощекотал запах свежести с лёгким флёром знакомой тоски — в ней он увязал всегда, когда мысли возвращались к родителям.

— Именно так. Начинать новое никогда не поздно, Тяньшу. Если сделаешь это сейчас и постараешься, результат не заставит себя долго ждать. Если не сделаешь, останешься на том же месте. Но какой в этом смысл? — Шуай распрямился, шагнул к Лао Тяньшу. — Ты очень талантлив. На освоение пробуждающей техники у многих ушло несколько лет. У тебя же вышло с первого раза. Уверен, ты быстро наверстаешь упущенное и в других областях. Кем быть и что делать — решать только тебе.

Головки цветов закивали, соглашаясь со словами Шуая, слуха коснулся ласковый шёпот воды: «Не бойся и пробуй».

— Никто не говорил мне этого раньше. — Рёбра сдавило от переизбытка эмоций. Быть может, он пожалеет о столь непозволительной вольности, но ему так хотелось узнать, каково это… Юноша ткнулся носом в плечо Мао Шуая и, не сдержавшись, расплакался вновь.

— Старший, спасибо тебе за тепло.

Автор вещает: искренне благодарю всех за любовь к «Превзойти себя самого» и очень-очень надеюсь на обратную связь! Как всегда, пасхалочек море, очень интересно, найдёте ли вы их все. Также буду рада, если поделитесь, было ли вам удобно читать примечания прямо в тексте! <3