Превратности Фортуны

Pre scriptum

Нижеизложенный текст представляет собой мыслепоток, который был реконструирован по его информационному слепку в ноосферной матрице мультиверса, а затем переложен на русский язык начала 21-го века от рождества Христова и подвергнут значительной литературной редактуре. Название, эпиграф и структура текста добавлены редактором.

Джа никого не судит,

Он просто всем этим вертит,

В палитре кипучей смерти

Смешав светло и темно.

Ольга Арефьева

0

Что это: кубический сантиметр шанса ухватить золотое перо из хвоста птицы Фортуны или пустой морок агонизирующей надежды? Что-то из этого, думаю я, стоя перед зеркалом и глядя на своё отражение, которое орудует многозадачной парикмахерской приспособой «Красатрон ААА800++», освобождая мою голову от бремени рыжих локонов. Не зря я доверилась рекламе: приспособа снимает волосы на раз-два, оставляя после себя совершенно гладкую блестящую кожу черепа. Ровно то, что нужно, если верить Мамаше Сейбе. А ничего другого, кроме как довериться ей, мне и не остаётся.

Когда последние волосы перемещаются с моей головы на пол, я откладываю «Красатрон» в сторону и беру подарок от Сейбы: серебристую шапочку. Она сделана из тонкого металла, ловящего блики от яркого электрического света наравне с моей рукотворной лысиной. Я надеваю шапочку, немного приминаю пальцами: металл легко принимает нужную форму, плотно облегая голову. Так, а тут где-то должен быть включатель. Ага, вот он: после нажатия на еле заметный кружок загорается зелёный индикатор. Устройство заработало. Во всяком случае, так должно быть в теории.

Я ложусь на свою неприлично роскошную кровать, закрываю глаза и начинаю наблюдать за течением мыслей, стараясь отследить изменения. А что я, собственно, хочу ощутить? Должны исчезнуть мысли, которые Они подмешивают в поток моего сознания. А если ничего не изменится, то, стало быть, никаких мыслей никто не подмешивал? И я просто себя накрутила? Как бы не так. Скорее всего, это будет значить, что не сработала шапочка.

И вот я валяюсь на кровати, стараясь успокоить своё дыхание и успокоиться сама, считая вдохи и выдохи, а поток моих мыслей по колее: «а как я докатилась до жизни такой?» — сворачивает в прошлое, к воспоминаниям о совсем недавних ещё событиях. Несложно выделить тот день, когда стало ясно, что всё идёт не так, как нужно; что мой жизненный путь, едва вступив в почти взрослую его фазу, вышел за рамки обычных девчачьих приключений, и отныне реальность взялась за меня со всей присущей ей безжалостностью.

1

Тем вечером я, как водится, возвращалась домой с работы. Самое приятное время любого трудового дня наступает, когда он наконец завершается, и начинается путешествие от одного конца Фортуны, этого нашего дурацкого астероида, до другого. Путешествие, во время которого можно глазеть по сторонам, слушать музыку и ни о чём не думать. Этот час дороги нравился мне даже больше, чем само возвращение домой, ибо, переступая порог квартиры, я всегда с тоской вспоминала, что скоро снова на работу.

Моя душа начинала отдыхать уже в самом начале дороги домой, когда прокатный скутер на автопилоте вёз меня до станции лифтового поезда. В пути я меланхолично скользила взором по проносящимся мимо улицам делового района, которые разнообразия ради были подсвечены иллюминацией, что переливалась всеми цветами радуги. Её свет хоть как-то скрашивал унылую однообразность офисных зданий, забитых всевозможными бизнес-конторами, сетевыми студиями и пасущимися на всём этом заведениями общепита вкупе с торговыми точками.

Мне нравилась и поездка на лифтовом поезде. Самые верхние уровни он проходил не спеша, минут по пять на каждую сотню метров. А затем по вакуумному тоннелю за какие-то пятнадцать минут возносился ввысь на сорок километров по направлению к центру нашего астероида, завершая свой путь в Зелёном нутре. Я любила чувствовать, как по мере подъёма служащая нам гравитацией центробежная сила раскрученной вокруг своей оси Фортуны ослабевает, уменьшаясь по итогу почти вдвое. От этого тело наполняла приятная лёгкость, которая словно вытесняла груз рабочих забот.

Следующая часть пути, пролегавшая по пропитанному тропической жарой и влажностью Зелёному нутру, была особо мила моему сердцу. Сквозь прозрачный корпус вагона можно было любоваться зелёными полями и лесами всевозможных растений, озарённых искусственным солнцем термояда. Эта часть пути проходила сначала по кольцевой линии вдоль поверхности цилиндрического слоя Зелёного нутра — до Хорды, которая тянулась почти на сто двадцать километров между полюсами Фортуны. Четыре остановки по Хорде — и ещё одна кольцевая линия до лифтовой станции. Отсюда поезд спускал меня к населённым уровням Фортуны, обратно к обычной гравитации. Там вместе с привычным весом тела возвращалось чувство груза проблем.

В тот день, пока арендный скутер на автопилоте вёз меня от лифтовой станции до дома, я тоскливо вспоминала об одной особо неприятной заботе, одолевавшей меня последние недели.

Этой заботой был мой бывший парень, который не хотел мириться с таким статусом и упрямо считал себя парнем моим нынешним. Он упорно преследовал меня, вечерами подкарауливая недалеко от дома. Изводил, убеждая в том, что мы с ним до сих пор вместе. По его мнению, это была безусловная истина, света которой я не вижу из-за ограниченности своего женского мышления. О, как же меня достал этот олух! Было бы хорошо обратиться по его поводу в полицию, да вот только он сам работал полицейским. Последнее обстоятельство исключало ещё и возможность скрыться от него, сменив место жительства: по долгу службы он имел доступ к базе данных с адресами почти всех граждан Фортуны.

Впрочем, сегодня поначалу всё было спокойно. Я ещё подумала, как славно, что полицейские занимаются иногда чем-то вроде работы, и не всегда у них есть время преследовать своих бывших девушек. Но оказалось, что я ошиблась. В этот раз мой бывший зашёл дальше, чем обычно. Если точнее, он зашёл прямо ко мне в квартиру. Конечно, я знала, что, будучи полицейским, он может при желании проникнуть почти в какое угодно жилище, но надеялась, что до этого не дойдёт. Увидев этого олуха, развалившегося на моём диване, я не на шутку разозлилась и начала было его отчитывать. Однако он не стал меня слушать. Даже не стал со мной разговаривать, как обычно делал последние дни.

Нет, он, тяжело, угрожающе дыша, вскочил с дивана и, бешено вращая обезумевшими глазами (я совершенно точно поняла, что он почти до беспамятства пьян или угашен, а, скорее всего, и то и другое одновременно), ринулся на меня. Он заехал кулаком мне по лицу так, что потемнело в глазах, и я отлетела через полкомнаты прямо на стеклянный столик с лежащим там планшетом. Столик, пребольно ударившись о мою спину, разлетелся на части. Не успела я как следует прийти в себя, как этот бугай накинулся на меня и, придавив своим весом, принялся душить. Вот тут-то я поняла, насколько всё серьёзно. Мой бывший пришёл не затем, чтобы выесть мне мозг, устроить скандал, и даже не затем, чтобы избить, — он пришёл меня убить.

Никогда не забуду тот первобытный ужас, который охватил меня тогда. Этот бугай был почти в два раза тяжелее меня, его тело придавливало меня так, что я даже шевельнуться не могла. Удары моих кулачков по его мощным плечам он, казалось, и вовсе не замечал. О том же, чтобы позвать на помощь, нечего было и думать: из моего горла вырывался только глухой хрип. Мои руки, не вполне управляемые сознанием, начали шарить вокруг по полу в поисках чего-то хотя бы отдалённо похожего на оружие. И — о чудо! — пальцы нащупали стилус, которым я время от времени рисовала на планшете. Я не успела даже понять, что именно делаю. Под действием инстинктов загнанной в угол кошки одной рукой я воткнула электронное перо в глаз моего бывшего, а нижней частью ладони другой руки тут же со всей силы на манер молотка ударила по этому импровизированному гвоздю, вгоняя его в глазницу.

Мой бывший нечленораздельно взревел и — снова чудо — отпустил меня, схватившись руками за глаз. Я тут же начала задом отползать подальше, лихорадочно глотая спасительный воздух и восстанавливая дыхание. Однако радоваться было рано: убивец стоял на пути между мной и выходом из квартиры. А ещё, что самое ужасное, смотрел на меня налитым кровью уцелевшим глазом и ревел, как разъярённый зверь. В рёве его стали проступать слова: «ты-ы-ы-ы-ы», «шлюха», «убью» и всякое такое прочее. Вскочив на ноги, я оглянулась: отступать было некуда, позади была стена с открытым окном. А этот бугай, совсем потеряв голову (хотя, казалось бы, куда ещё больше), снова ринулся на меня. Я даже не успела сообразить, как во мне опять сработали кошачьи инстинкты. В последний момент я шагнула чуть вперёд и в сторону, оставляя на пути траектории разъярённого мужика свою ногу. Он, не успев затормозить, наткнулся на подставленную подножку и кубарем полетел прямо в открытое окно двадцатого этажа.

Глядя на перелетающие через подоконник обутые в дорогие туфли ноги моего бывшего, я вспомнила, как решила сэкономить на съёме квартиры. Я не стала арендовать жилище подороже, где окон не было вообще, а место стен занимали голографические панели, способные транслировать какие угодно пейзажи вместо унылой панорамы спального района. Бонусом к моей дешёвой квартире оказалась барахлящая система кондиционирования, из-за которой я редко закрывала окна.

Перегнувшись через подоконник, я успела увидеть, как мой бывший шлёпнулся на тротуар, дёрнулся пару раз и замер. От этого падения, подумала я, ему точно конец, после такого не выжить. Я без сил осела на пол и разрыдалась. Разрыдалась от осознания того, насколько близко была моя смерть, и от радости продолжающейся жизни. А потом, впрочем, ещё и от того, что конец, вообще-то, пришёл и мне! Я убила полицейского. Пусть при самообороне, но кто будет в этом разбираться? Нет, полицейские не простят мне убийство одного из своих, при каких бы обстоятельствах оно ни произошло. Мои рыдания стали ещё горше.

А ведь я всего лишь хотела свалить с этого проклятого астероида, по иронии судьбы названного в честь птицы, приносящей счастье и удачу: Фортуны.

Кстати, а собственно, кем назван? Каким-то английским парнем, который помер за полстолетия до первого космического полёта. Иногда я фантазировала, как это было. Представляла себе чопорного чела во фраке, цилиндре и пенсне. Представляла, как он сидит в громоздком деревянном кресле перед телескопом и попивает чай настолько крепкий, что из-за нескольких лишних глотков можно захлебнуться во сне собственной рвотой (ох уж этот 19-й век-волкодав с его суровыми развлечениями). Вот чел припадает глазом к окуляру, удовлетворённо крякает, записывает что-то в тетрадь и говорит заглянувшему кстати дворецкому: «Джонатан, сегодня на редкость удачный день... О, удача! Так и назову её: Фортуна». Астрономам ведь платили за открытие этих каменных штук, астероидов? Наверняка они получали хотя бы донат. Иначе зачем кому-то ночами напролёт пялиться в эту дурацкую металлическую трубу? Впрочем, тогда ведь не было Сети и прочего привычного нам досуга. Так что разные чудаки проводили время, глядя на звёздное небо и попивая чаёк, из-за которого в то лихое столетие англичане даже вели войны с китайцами.

Интересно, думал ли этот английский чел, что открытый им астероид в будущем заселят люди, источат, как термиты трухлявый ствол мёртвого дерева, и будут пребывать там в количестве ни много ни мало полутора миллиардов человек? Вероятно, думал, ведь в те времена вроде как верили в науку больше, чем в бога, и считали, что она спасёт человечество, сделает его жизнь лёгкой и привольной. Представляя себе будущую жизнь на астероиде, этот астрономический чел наверняка видел в своих грёзах дивный новый мир, беззаботный и счастливый. Через двести, триста лет, думал он, жизнь станет невообразимо прекрасной, изумительной. И уж точно ему не приходило в голову, что такие, как я, будут в поте лица своего добывать хлеб насущный и в муках зарабатывать на выплату жизненного кредита.

Кредит! Как много в этом слове. Насколько всё было бы проще и приятнее без него. Людям прошлого казалось, что на их тогдашнюю жизнь люди будущего будут смотреть и со страхом, и с насмешкой, всё тогдашнее будет казаться и угловатым, и тяжёлым, и очень неудобным, и странным. Но им хотя бы не надо было отдавать Кредит за своё рождение и воспитание. Да что там! Я читала в Сети, будто раньше с людей не то, что денег не требовали за данную им жизнь, а даже принято было кидать претензии родителям за преступление рождения на этот свет без спроса рождаемого.

Но у меня, как у почти всех на Фортуне, родителей не было. Нас произвела на свет корпорация «Подари жизнь», выносила в искусственных утробах и воспитала в школах-интернатах. А Корпорации претензию не кинешь. Не нравится оказанная услуга — никто не держит, дверь в царство мёртвых всегда открыта. Будешь права качать — так все мы знаем, как лечат излишне политически сознательных граждан. Так что деваться некуда, Кредит придётся платить, и платить ещё лет цать. Пока не погашу — никто с Фортуны меня не выпустит.

Выход один: заработать денег побыстрее да побольше. На этом моменте я и застряла. Мне не повезло... во многом. Начнём с того, что я родилась женщиной. Квоты на женский пол для получения высшего образования сильно урезаны по сравнению с мужским, и моих способностей не хватило на то, чтобы после школы поступить в институт, не говоря уже об университете. За что такая несправедливость? Я пыталась понять, честно. Но не могу сказать, что преуспела. Раньше женщин не пускали учиться, мотивируя это тем, что они в таком случае не выходят замуж, а если и выходят, то за карьерой не успевают рожать детей — и человечество вымирает, плохо. Но сейчас-то что? Сейчас тебя без круглой суммы на счету даже близко не подпустят к деторождению — Корпорации не нужны конкуренты. Всякий нелепый лепет о том, будто у женщин от природы способностей меньше, чем у мужчин, я даже обсуждать не хочу. Любому, кто общался в своей жизни и с мужиками, и с женщинами, ясно, какая это глупость.

В итоге я пришла к выводу, что всё дело в валисианстве, нашей государственной религии. В самом начале самых её древних священных текстов рассказывается, как самая первая женщина с подачи коварного змея-искусителя угостила самого первого мужика яблоком с запретного дерева, что послужило причиной низвержения людей из сада райского в жизнь бренную, земную. И вот мужики до сих пор мстят нам за эту историю, прочитанную в стародавней книге. Хотя, если подумать, то становится очевидным, что змей-искуситель есть не что иное, как образ брючного змея того самого первого мужика. Это переворачивает всю сказочку с ног на голову. Точнее, с головы на ноги, расставляет всё по местам.

Что ж, если не удалось попасть в ряды образованной элиты, то остаётся вариант податься в изготовители контента. Как-никак живём в информационном обществе, основа экономики — производство контента. Но, увы, если производят его три четверти населения, то по-настоящему богатеют на этом единицы. Надеясь, что мне повезёт, я перепробовала всё: подкасты, короткие симы, длинные симы, стримы — всё тщетно, на мои просмотры, а следовательно, и на заработок, без слёз было не взглянуть. А если нет денег и популярности, то не получить доступ к мощным нейросетевым инструментам, без которых не сделать популярный и доходный контент. Замкнутый круг. Впрочем, подозреваю, истинная причина была в том, что я испытывала искреннее отвращение ко всем этим контент-делам. Контрпример был у меня перед глазами: мой тогдашний парень. Не полицейский, а предыдущий.

Не то чтобы ему было некуда девать деньги, но на Кредит, жизнь и на подарки мне ему хватало даже с избытком. При этом контент свой он делал без всяких дорогих инструментов. Это было так называемое современное искусство с претензией на исключительность: какая-то бурлящая мешанина цветных пятен и расплывчатых образов под психоделическую музыку. Смотрели эту бурду мало, но на ней как-то особо резво обучались нейросети, что позволяло улучшать производящие контент инструменты. За счёт этого моему парню и шёл доход. Дело своё он любил и был весьма собой доволен. Считал, будто вносит вклад в развитие человечества, творя истинное искусство. Это, конечно, была полная чушь, но до поры до времени я не так уж часто ставила ему это на вид.

Итак, потерпев неудачу с получением высшего образования и обретением сетевой популярности, я оказалась на перепутье. Передо мной простирался безграничный выбор всевозможных глухих окольных социальных лифтов, в каждом из которых к тому же воняло мочой согласно старинной поговорке (казалось бы, зачем справлять нужду в лифте, но вот поди ж: что-то из древней земной экзотики). Впрочем... постепенно вырисовывалась ещё одна возможность выбраться со злосчастного куска камня, на котором меня произвели на свет и вырастили.

Впервые я обратила внимание на неё ещё в школе, в конце последнего года обучения. Поводом послужил скандал с одним из наших учителей. Дядечка попался на двусмысленном общении с моей одноклассницей. Вскрылось, что он проводил вместе с ней время вне школы, делал ей подарки и давал частные уроки, готовя к выпускным экзаменам. До откровенно половых сношений вроде как дело не дошло, но учитель явно к ним стремился. Да и вообще в целом всё выглядело не очень. У дядечки в итоге диагностировали патологическое половое влечение к несовершеннолетним и назначили стандартное лечение — поставили чип.

О, наш чудесный гуманный век-корги. Раньше больных считали преступниками и сажали в тюрьмы, отрезали части тел, а то и вовсе убивали. Теперь же всех этих бедолаг лечат. Хотя, конечно, нельзя сказать, что дядечка выглядел от лечения очень уж счастливым. Поговаривали, он молил об увольнении, но ему не разрешили, мол, терапия иначе не сработает. Во время уроков лицо его регулярно разрывала гримаса страдания. Это чип, стоило ему идентифицировать появление в области зрения несовершеннолетнего объекта, вызывающего половое влечение, стимулировал определённые участки мозга, порождая чувства невыносимой муки и отвращения. Со временем так выработается условный рефлекс в виде реакции омерзения на несовершеннолетних прелестниц — и наступит исцеление.

Дядечка-учитель после чипирования стал сторониться меня. Он чуть ли не убегал, завидев меня в школьном коридоре, а во время уроков старался держаться подальше. Тут-то я и взглянула иначе на прошлое его поведение. На то, например, как охотно он раньше отвечал на мои вопросы, склоняясь над партой и приближая свою голову чуть ли вплотную к моему лицу. Как отпускал неловкие комплименты по поводу наряда или удачного цвета маникюра. Как временами влажно блестели его глаза при взгляде в мою сторону. Раньше я списывала это на стариковские (ему было около сорока) причуды, но теперь взглянула на всё иначе. А этот влажный блеск в глазах, как будто их затягивало поволокой, я особенно хорошо запомнила с одного новогоднего утренника.

Это было то самое традиционное представление, когда мальчики поют хором сочинённый Егором-пророком государственный гимн Фортуны: «Границы ключ переломлен пополам» под старокорейскую музыку, а девочки танцуют старокорейские танцы в старокорейской одежде.

Честно говоря, эта привязка к Старой Корее всегда казалась мне надуманной. Да, в нашем государственном гимне есть слова : «Я купил журнал Корея, там тоже хорошо». Но это всего лишь одна-единственная песня Егора-пророка. Делать из этого вывод, мол, Корея — это метафора Земли Обетованной, где люди живут в согласии с божественной волей... ну, такое себе. Не добавляет убедительности тут даже соображение, что после написания этого гимна в те стародавние докосмические времена всю Землю заполонили корейские песни и танцы.

Как по мне, слишком уж шаткие основания для того, чтобы на каждый религиозный праздник устраивать старокорейские женские пляски в жутко неудобной одежде. В этих аляповатых кофточках кислотных цветов и, что ещё хуже, в несуразно коротких юбках. Причём коротких настолько, что стоит неловко дёрнуть попой, и всё тут же идёт совсем не по плану: взлетевший подол выставляет нижнее бельё на всеобщее обозрение. Но что поделать, такова одна из сакральных традиций валисианства.

И вот во время этих новогодних плясок я поймала на себе подёрнутый влажной блестящей пеленой взгляд того дядечки-учителя. Я отметила странное выражение его лица: слегка приоткрытый и как бы вытянутый в мою сторону рот, — но отчего-то не придала этому значения, лишь как-то смутно ощутила исходящую от себя силу.

В общем, история с моей одноклассницей и этим учителем, приведшая к его чипированию, расставила все маленькие эпизоды на свои места, сложив из них единую мозаику.

Поговаривают, что он не вынес лечения и повесился у себя на квартире через какое-то время после выпускного. Может быть, и так, но мне всегда казалось, что чипы должны предотвращать подобное. Одноклассница же моя настолько успешно сдала экзамены, что даже смогла поступить в какой-то институт, хотя я точно знала: способностей у неё меньше, чем у меня. Значит, помогли частные уроки с больным учителем. Стало быть, влекомый её прелестью, он готовил её к экзаменам не на страх, а на совесть. Тогда-то я и задумалась о том, чтобы исходящую от меня силу использовать для управления мужиками ради собственной выгоды.

Если власть на Фортуне по большей части в руках мужиков, а женщин оттирают от самых лакомых позиций, то отчего бы не взять своё, получив контроль над одним из них? Эта мысль ощущалась как нечто невыразимо приятное. Она щекотала ноздри дымком, исходящим от поджаренного на огне справедливости мягкого мужского подбрюшья. Особенно приятно было думать о том, что развожу этот огонь я: Робин Гуд космической эры, благородный человек, который забирает деньги у богатых и оставляет всё себе.

Потерпев фиаско на поприще создания контента, я обратилась к этой идее. И не просто обратилась, а твёрдо решила воплотить её в жизнь. Энтузиазм, с которым я взялась за новое дело, бил через край. Я ступила на путь изучения способов манипуляций мужским полом, совсем не задумываясь, куда этот путь меня приведёт. Я начала с просмотра передач, прослушивания подкастов, чтения тредов, топиков и комментов. Образно говоря, набрав полную грудь воздуха, я нырнула в пучину сетевых нечистот, чтобы найти жемчужины здравого смысла. И нашла их.

Первым важным открытием стало вот что. Оказалось, искусство манипуляций мужиками настолько древнее, что женщины освоили его даже раньше, чем люди появились как биологический вид. Вся штука была в естественном отборе. Обезьяньи самки физически слабее самцов и по телосложению более хрупкие. Стало быть, самка, которой не удалось удержать самца и поставить его себе на службу, обречена погибнуть вместе со своими детёнышами. Ведь у них просто нет достаточной защиты. Поэтому гены их вымарываются из популяции, не оставляя заметных следов.

Под действием такого естественного отбора на протяжении многих поколений сама эволюция сформировала у самок обезьян в мозгу нейронные цепи так, чтобы можно было при необходимости крутить и вертеть представителями противоположного пола по своему усмотрению. И точно таким же естественным способом отбирались именно те мужики, которые были более подвержены женским манипуляциям. Ведь от кого женщина охотнее родит? Конечно, от того, кем она может управлять, и который, соответственно, более безопасен для неё в плане совместного будущего. Так что быть на побегушках у женщины — это самая естественная и предопределённая природой для мужика роль.

Теория же манипуляций сводилась к одному простому секрету. Образно говоря, хватаешь мужика покрепче за его короткий меч и водишь словно за нос, вьёшь из него (из мужика) верёвки. Именно мужской жезл является ключом, открывающим дверцу, ведущую в командный пункт естества его обладателя.

Вроде бы общеизвестная банальность, но таковы все сокровенные жизненные секреты.

Ещё во время своих бесплодных попыток производить контент я заметила: советы успешных сетевых героев новичкам сводятся к тому, что надо делать годный контент, а негодный — не надо. Суть любого учения из серии «думай и богатей» состоит просто в том, что богатым быть лучше, чем бедным. А уж если вы до сих пор бедны, то горе вам, ведь вас предупреждали, что вам это аукнется и ни к чему хорошему не приведёт.

Тут самое важное, к чему у человека есть предрасположенность. К производству контента у меня склонности не было, а к управлению людьми — была ещё как. Просто ввиду моей женской природы. Нужно лишь немного потренироваться и раскрыть, развить эту склонность.

Где же можно потренироваться на мужиках, изучить хорошенько их повадки да разузнать уязвимые точки? Вариант знакомств в Сети и свиданий я отмела сразу — слишком низкая эффективность, слишком мало потенциальных жертв в единицу времени. Ведь все эти встречи будут в нерабочее время, которого и так исчезающе мало. Немного поразмыслив, я пришла к выводу, что идеальным вариантом будет лупацифранарий.

Оффлайновые публичные дома я даже не рассматривала: вряд ли у меня вышло бы что-то хорошее на стезе классической проституции. Мысль о ней вызывала у меня примерно такую же тоску, как и мысли о производстве контента, даже посильнее. В сфере продажи половых сношений не чувствуется огонька приведения мира к знаменателю общей справедливости. Обычный обмен услуг на деньги, такого я с лихвой насмотрелась на своей тогдашней работе официанткой. Не говоря уже о том, что каждый коммерческий половой контакт безвозвратно отнимает частичку жизненной энергии. А эта энергия мне самой ох как нужна.

Совсем другое дело — лупацифранарии, история которых началась на Земле ещё в докосмическую эпоху. Тогда одни толстые волосатые мужики средних лет принялись с помощью нейросетей создавать себе виртуальные воплощения в виде прекрасных юных дев, чтобы разводить на деньги других волосатых толстых мужиков средних лет, продавая тем откровенные фото и видео несуществующих нимф. Довольно скоро выяснилось, что гораздо эффективнее это всё работает, если нейросетевыми моделями управляют женщины. Ведь ничто не сравнится с женским чутьём, когда нужно разглядеть в закоулках мужской души рычажки, которые активируют режим траты денег на прелестную даму.

Со временем эта идея дала плоды в виде лупацифранариев. Там работают прекрасные рободевицы, в сравнении с красотой которых прелести любой живой женщины видятся глупой неуместной шуткой, произнёсший которую успел уже несколько раз пожалеть о содеянном. А не нравятся материальные соблазнительные бабы-роботы, так извольте пожаловать в виртуальный мир, почти (на самом деле очень даже не почти, что бы там ни говорила реклама) неотличимый от реального. Мир, в котором можно преобразиться хоть антилопой-самцом, и в жарких индийских джунглях вступить в связь с прекрасной антилопой-самкой. Или покрыть буйволицу, трёхгодовалую, красивой окраски, милую обликом, вошедшую в возраст (удивительно, как много клиентов заказывают что-то подобное).

И красота красотой, но, будучи управляемой стандартной нейросетью, рободевица или виртуальная модель не сильно-то отличается от допотопных надувных кукол или обтянутых грубым полимером роботов докосмической эры. Чтобы клиент почувствовал внутри сношаемой им сущности душу — без помощи живого человека не обойтись. Или сильного искусственного интеллекта, да только где его взять. Поговаривают, марсианские осьминоги наловчились такое делать, но, во-первых, цена одного такого ИскИна около ста тысяч жизненных кредитов, а, во-вторых, осьминоги их не продают.

Так что за низкий прайс в лупацифранарии можно получить для половых утех робота или виртуальный образ, управляемый стандартной нейросетью, за прайс повыше эту штуку запрограммирует оператор, тонко чувствующий сердце клиента, а за совсем высокий — оператор будет управлять в режиме реального времени.

Таким оператором я и пошла работать.

Получить эту работу было непросто. Несколько месяцев я проходила курсы. Я разбиралась в хитросплетениях мужского полового поведения, что было довольно просто и занимательно. Также пришлось изучать какое-никакое программирование, что было невероятно сложно и скучно, ибо все эти технические штучки я терпеть не могла. Однако меня подзадоривало чувство, что я вот-вот ухвачу бога за бороду, и после работы официанткой я до поздней ночи корпела над учебными материалами, из-за чего мой парень зачастую в то время оставался без сладкого. Его попытки роптать на эту тему я прекращала в зародыше, ведь параллельно всё узнанное о манипуляциях мужиками я потихоньку тестировала на нём.

Поначалу меня, конечно, мучила совесть из-за этих манипуляций. Мой парень был умным, добрым и, в общем-то, милым, притом со способностями, да ещё сравнительно неплохо зарабатывал. Вот только тратил себя на какую-то ерунду: создавал свои аудиовизуальные поэмы, многозначительные и выспренные, а оттого особенно нелепые. Неудивительно, что их никто не смотрел, кроме обучающихся на них нейросетей. Мой парень, и я знала это совершенно точно, был способен на гораздо большее. Когда я задумывалась об этом, то он начинал меня невероятно бесить. Ни одной женщине не надо объяснять то чувство, которое вызывает твой мужик, когда вместо того, чтобы оторвать зад от дивана и заняться настоящим делом, растрачивает потенциал на какую-то дурость. Это чувство праведного гнева легко тушило пожар, который разжигала в сердце моя совесть.

В итоге я даже прошла собеседование и меня взяли на работу в лупацифранарий. О, это был приятный миг торжества, особенно после всех неудач с выпускными экзаменами, поступлением в институты и университеты, после провала моей карьеры в Сети.

Единственное, что меня смущало в новой работе, так это управление сношаемой сущностью в режиме реального времени. Я боялась, что будет мерзко, но в итоге это оказалось даже забавно. Мужики во время совокупления такие смешные: пыхтят, елозятся, говорят «грязные», а на деле дурацкие вещи. Поначалу мне приходилось регулярно отключать микрофон, чтобы мой смех, пусть даже программно обработанный, не услышали клиенты. Смешнее, пожалуй, было смотреть разве что ролики с половыми сношениями гигантских земных черепах (этих роликов в Сети предостаточно).

В общем, постепенно я втянулась. Новая работа приносила денег значительно больше, чем работа официанткой, но, разумеется, недостаточно, чтобы быстро погасить жизненный кредит. Впрочем, главное было не в этом. Я постигала искусство манипуляций людьми. Ну, как людьми: мужиками.

Довольно скоро я в совершенстве освоила управление своим парнем. Главными были два инструмента: страдание и непостоянство.

Для первого полезно вызывать в мужике гнев, агрессию и неудовлетворённость. Омрачённый такими эмоциями человек слабее контролирует себя, но легче поддаётся контролю внешнему. Однако важно не переборщить: если приносить человеку одну только душевную боль, то он сбежит от её причины. Точно так же на одних положительных эмоциях далеко не уедешь: довольно быстро человек к ним привыкнет, начнёт воспринимать их источник как должное — тут и любви конец. Важна комбинация страданий и радостей. Вторые на фоне первых переживаются острее и глубже, обретают сокровенную ценность. Мой парень (так я реконструировала его чувства) понимал, что без меня из его жизни исчезнет всё болезненное, ненадёжное, но одновременно пропадёт и всё живое, останется какая-то мелкая, бестолковая бытовуха. Ему не нравились приносимые мной страдания, но мысль о возможном их прекращении вызывала у него экзистенциальный ужас.

Непостоянство же нужно для того, чтобы выбить у человека опору из-под ног, держать его в подвешенном состоянии, пресекая все попытки выстроить защиту от ментальных атак. Давая волю своим беспорядочным душевным импульсам, я постоянно заставала моего парня врасплох, из-за чего он раз за разом открывал уязвимые места своей нежной ранимой натуры, в которые я безошибочно била сто из ста.

Я по максимуму использовала новоприобретённые (или, скорее, новораскрытые) умения. Я побуждала моего парня заняться вместо его ерунды с нейроискусством чем-то полезным, чем-то, что принесёт денег и настоящий социальный успех. Как говорится, за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, которая точно рассчитанными пинками отправляет своего сопротивляющегося партнёра в полёт к вершине. Но, увы, величия не хватало то ли ему, то ли мне. Мы постоянно ругались, я выносила ему мозг так старательно, будто после прихода с работы работала на второй работе сверхурочно, но всё было тщетно.

Нет, во всём, что касается мелочей, он был податлив и послушен. Образно говоря, носил меня на руках, был ласков, нежен и заваливал подарками, а когда я злилась, то прямо-таки ходил на цыпочках, боясь лишний раз меня тронуть. Но в том, что было по-настоящему важно, он проявлял чудовищную инертность. Все мои старания как будто наталкивались на тяжеленный камень, сдвинуть который было не под силу не только мне, но и тысяче таких, как я. Сколько я ни билась, а делать самое главное: менять свою жизнь — он не собирался.

Постепенно я пришла к тому, что придётся его бросить и найти кого-то более перспективного. Не сказать, что это было просто. Несколько недель после принятого решения я собирала свою волю в кулак. Всё-таки мы были вместе довольно долго не просто так, и я даже, пожалуй, любила его. Чтобы набраться душевных сил, достаточных для выполнения принятого решения, я смотрела симы прогулок по живописным уголкам Земли в виртуальности.

Больше всего я любила включать что-то с побережья Индийского океана и смотреть на безграничную безбрежность водной глади, пальмы, джунгли, а вдалеке горы. Как же я хотела увидеть своими глазами океан, ощутить своими ногами песок пляжа, побродить по горам, заглянуть в древние храмы. Почувствовать на лице влажные прикосновения джунглей. В такие моменты я специально вспоминала, как мой парень говорил, мол, чем тебе не хватает симов — и меня охватывало бешенство.

Бешенство было вызвано не только тем, что это была неправда, но и тем, насколько его аргументы походили на всё то, что говорят в Сети. Помню одну такую передачу, после которой я по-настоящему крепко задумалась на эту тему.

—Имущественное и социальное неравенство, — вещала девушка, моя ровесница, с крашенными в зелёно-фиолетовую полоску дредами (про себя я отметила, что выгляжу гораздо симпатичнее неё), — бич современного общества. Кому-то приходится каждый день думать, как осилить в этом месяце плату по жизненному кредиту, а кто-то за один отпуск на Земле проматывает денег как пару Кредитов.

Тут я отвлеклась от остальных дел и сосредоточила внимание на выступающей. Её слова зажгли у меня в сердце праведный огонь оскорблённой справедливости, а руки сами собой напряглись в начальной фазе того движения, которое в конце превращает ладони в кулаки.

—Неравенство, — продолжала девушка, — появилось не вчера, и даже не позавчера, оно ровесник цивилизации, а, скорее всего, и вообще человечества. В Древнем Египте, — девушка в фокусе зрения сменилась на явно сгенерированный нейросетью видеоролик про то, как полуголые люди перемещают гигантский каменный блок на фоне раскалённого солнцем пустынного пейзажа, — одни каждый божий день строили пирамиды на изнуряющей жаре, а те, кому эти пирамиды предназначались, прохлаждались в своих покоях.

Пустынный пейзаж сменился на богатый интерьер древнего дворца. На золотом стуле восседал толстый мужик, попивая что-то очевидно прохладное из золотой же чаши, пока две прекрасные голые девицы обмахивали его огромными пальмовыми веерами.

— В Древней Индии, — сетевая девушка снова вернулась в фокус зрения, — кто-то работал дерьмовозами и дерьмочистами, не имея права прикоснуться или даже приблизиться к тем, чьи фекалии стекали на них с самой высоты социальной лестницы: брахманам, единственная работа которых — развлекаться, читая священные тексты и проводя религиозные ритуалы.

Девушку сменила анимационная вставка: одетый в лохмотья человек с печальным взором разгребает деревянной лопатой субстанцию, напоминающую по цвету шоколад. А на него откуда-то из заоблачной выси гадят дорого-богато одетые бородачи благородного вида, читающие вслух здоровенную книгу с надписью «Махабхарата» на обложке.

Далее девушка привела ещё несколько занимательных исторических эпизодов, но вскоре перешла к делу, проникновенно вещая под аккомпанемент мелькающих видеовставок:

— Однако уже в 20-м веке благодаря плодам научно-технологического прогресса экономика начала расти так, как никогда раньше до этого, и ситуация кардинально изменилась. Уровень жизни основной массы населения стал сравним с уровнем жизни аристократов и богачей прошлых столетий. Казалось бы, при этом жизнь новых толстосумов должна была стать ещё насыщенней, богаче на ощущения и полней. В каком-то смысле так и получилось. Только возникла проблема. У каналов человеческого восприятия ограниченная пропускная способность, поэтому кардинально нарастить объём новых впечатлений невозможно. Зависимость удовлетворения, приносимого товаром/услугой, от цены этого товара/услуги быстро становится логарифмической.

В фокус зрения вплыл график. По горизонтальной оси была отложена цена, а по вертикальной — среднее удовлетворение (условные единицы). График на низких ценах бодро взмывал вверх, но вскоре выходил на пологую линию, которая едва-едва приподнималась при росте горизонтальной координаты даже в два раза.

— Что это значит практически? — девушка сымитировала умное лицо. — Представим для начала, что ты выпиваешь самого обычного винчинского, не слишком дорогого и не слишком дешёвого. А затем представь, что употребляешь настоящее столетнее земное вино, хранившееся и транспортировавшееся по самым строгим стандартам, и поэтому бутылка стоит как твоя жизнь, — имелось в виду, что цена сравнима с величиной жизненного кредита. — Получишь ли ты удовлетворения больше? Наверняка. Но насколько больше? Учёные подсчитали, — перед глазами мелькнул заголовок статьи в каком-то, несомненно, авторитетном научном журнале, — процентов на десять.

Это звучало разумно, однако дальше начались восхитительные истории про то, что путешествие в какое-то интересное место даст больше впечатлений, чем виртуальный сим этого места, на тот же десяток процентов, а то и меньше.

—Допустим, ты смотришь симуляцию тропического леса, — плыл голос девушки на фоне видео сочной лесной зелени. — Красиво, не правда ли? И кажется, что, попади ты туда в реальности, всё будет ещё круче? Спешу тебя разочаровать, но нет. Симуляция заснята профессионалами с дорогим оборудованием, кропотливо смонтирована и тщательно обработана, так что она выглядит даже лучше, чем запечатлённый объект. В реальности там жара, мошкара, вонь и цепляющая за ноги растительность на земле. Посещение обычного общественного парка в Зелёном нутре Фортуны принесёт больше радости...

Возмущённо фыркнув, я выключила передачу. Этой бабе-из-Сети либо занесло денег государство, либо она хотела набрать побольше просмотров от нищих неудачников, неспособных покинуть Фортуну. А скорее всего, и то и другое одновременно.

Но самое главное, что сказанное было полной чушью. Я проверяла.

В Сети было немало симуляций с заснятыми общественными парками Фортуны, и я кропотливо сравнила несколько с оригиналами. Ни о каком десятке процентов речи даже не шло, разница между реальным пребыванием в парке и пребыванием симулированным была примерно как между светом и тьмой: колоссальной.

Пользуясь своими возможностями на работе, я сравнивала также симуляцию соития и реальное соитие. В симуляции я перепробовала разных партнёров, но даже Александр Македонский и Пётр Первый не смогли принести мне столько радости, сколько я получала от своего парня. А уж то, как ведущая передачи сравнила редколесные парки Зелёного нутра Фортуны с прекрасными земными лесами, было вообще за гранью добра и зла. Я даже написала под этой передачей возмущённый комментарий, ожидая, что его удалят, но нет, комментарий остался на месте, просто оказался одиноким среди сотен тысяч других.

И подобные вещи говорила не только эта девушка, похожие нарративы сквозили у большинства сетевых героев. Самое возмутительное, что одновременно они совершенно спокойно делали передачи, в которых сорили деньгами, посещали дорогие курорты на Земле. Зачем, если это якобы приносит так мало удовлетворения?

Меня выводило из себя, что все эти насквозь лживые нарративы транслировал и мой дурачок, когда я тщетно пыталась расшевелить его и наставить на путь истинный. Одной из последних капель, после которых я всё-таки смогла претворить в жизнь наше расставание, стал разговор о стариках.

Кого как, а меня всегда приводили в ужас мысли о старости. О том периоде жизни, когда человек уже не в состоянии нормально работать, а пенсии обычно не хватает на съём нормального жилья; хватает только на хостелы для престарелых. Видосы из этих мест были не слишком популярны, но их можно было найти в Сети. Комната, похожая на гроб, в которой нет окон и каких-то дверей, только страшный пустой потолок, да пенсионеры на лежанках, бездумно поглощающие контент.

Перспектива такой нищей старости пугала меня до невозможности. Но не моего парня. Он говорил, что занятия стариков ничем по сути не отличаются от занятий людей трудоспособного возраста. Пенсионеры просто потребляют контент, только ещё на работу не отвлекаются. Вдобавок они в своих хостелах, рассуждал мой парень, сидят на специально подобранной комбинации медикаментов, запретных для всех остальных. Потому остаток жизни старики проводят с таким удовлетворением, какое нам и не снилось. Внешне это рассуждение выглядело правильным, но в содержании его я не видела ничего, кроме издёвки.

Вызванное этим разговором возмущение настолько переполнило чашу моего терпения, что мне, наконец, хватило сил на разрыв.

Расставаться оказалось тяжело. В иные дни я даже плакала, особенно перед сном, когда одиночество раскрывало передо мной во всей красе свои жуткие крылья. Рыдая, я чувствовала: всё, что я потеряла, то уже не найти. Голос ночи словно шептал: нет дороги назад, ты осталась одна в этом долгом страшном мраке.

Ситуация осложнялась тем, что вместе со своим бывшим я лишилась и всех приятелей, поскольку это были, по сути, его друзья, я познакомилась с ними через него. Они были интересными и приятными людьми, которые перестали со мной общаться потому, что, как выяснилось, считали тупой — и терпели только ради моего парня. К тому же они думали, будто я как-то нехорошо поступала с их другом, постоянно выедая ему мозг. Они говорили, что я — манипулятор. Так, словно это что-то плохое! Как лучше: или мой парень идёт на поводу своих заблуждений и лени, или на поводу у меня, тащащей его к лучшему будущему? В обоих случаях им управляют, но я хотя бы управляла им ради его же собственного блага.

Тогда-то я и обнаружила совершеннейшую пустоту в моём внерабочем круге общения. Взаимодействие с бывшими одноклассниками не складывалось: одноклассницы откровенно раздражали своими бабскими штуками, в коммуникации же с одноклассниками слишком уж сильно сквозило их почти неприкрытое желание перепихнуться на халяву. Я читала, что такова обыденность современного социума: все живут друг у друга под боком, как муравьишки в муравейнике, но общаются только на работе да чатятся через Сеть.

Словом, в наполненные слезами ночи перспектива одинокой старости, протекающей в медикаментозном тумане, маячила передо мной с пугающей отчётливостью.

Впрочем, удручённый настрой накатывал на меня лишь время от времени, в основном я держалась бодрячком. А дороги назад не было прежде всего потому, что ушла я от своего парня не в никуда. К моменту расставания я нашла себе нового мужика. Нашла у себя на работе. Я думала, что, проработав полгода в лупацифранарии и потренировавшись на брошенном парне, уже всё знаю, и мне не составит труда воспользоваться новым ухажёром для перехода на следующий социальный уровень. Какая же я была дура. Впрочем, сильно ли я поумнела сейчас?

Работа нашей конторы проходила в серой зоне, ибо её деятельность формально не одобрялась Церковью. Из-за всех этих дремучих стереотипов о том, что не должно быть никаких половых сношений до брака, а совокупление дозволено лишь в рубахах, закрывающих тело с головы до пят, за исключением отверстий в соответствующих местах. Каким-то образом эти стереотипы, зародившиеся на заре человеческой истории, проскользнули ушлыми сперматозоидами в космическую эру, преодолели межпланетное пространство и осеменили даже астероид, на котором дело деторождения превратилось в корпоративный бизнес.

Не одобрялась Церковью — значит, крышевалась полицией. Мой новый парень был как раз из структуры, крышующей наш лупацифранарий. Обычно сюда заглядывали лишь мелкие сошки, проверить, как здесь дела, поглядеть, нет ли обмана с размером дани. Но в один день к нам явился собственной персоной личный помощник начальника одного из департаментов Службы общественной безопасности Фортуны, самого Августа Лавлейса, который был популярен в Сети, особенно в той её части, где обитают женские сплетни о персонах из высшего света.

Несмотря на высокое положение, Август был молод и красив. Он обладал изящными чертами лица и одухотворённым взглядом. Да и весь смотрелся как-то утончённо, двигался плавно, однако при этом в нём ощущалась внутренняя сила, этакий титановый стержень, распирающий изнутри оболочку слабой человеческой плоти.

Увы, такому человеку нечего было делать в рядовом лупацифранарии, коих на Фортуне не счесть. Даже визит его личного помощника считался событием из ряда вон. Тем более удивительно, что этот визитёр сразу зацепился за меня взглядом и, улучив момент, попросил контакт. Он подкатил ко мне с напускным нахальством, под которым скрывалось что-то беззащитное и детское. При этом он излучал моджо уверенного в себе самца, знающего, где достать много хорошей еды — это сыграло на глубинных, настроенных миллионами лет эволюции струнах моего женского сердца.

И всё понеслось. Он оказался, в принципе, очень даже ничего: красиво ухаживал, хорошо говорил. Поначалу.

А потом, как водится, превратился в совершеннейшую свинью. Хотя, пожалуй, этим сравнением я оскорбляю ни в чём не повинных зверушек. Я видела их на роликах в Сети, и они были там совершенно очаровательны: мило хрюкали и топорщили пушистую щетинку. Чего не скажешь о моём новом парне.

Практически сразу наружу полезли его собственнические и мизогинные взгляды. Он сильно ограничивал (точнее, пытался) мою свободу, постоянно старался контролировать, что я и где я. Начал потихоньку требовать, чтобы я бросила работу, ибо был уверен, что работа — неженское дело, а уж работа в лупацифранарии так и подавно. Я пыталась вывести это в такую сторону, что смогу не работать, если он организует (с помощью своих связей и денег) поступление мне в институт на какую-то интересную специальность, но какое там.

Образование, по его мнению, тоже не для женщин. Он совершенно серьёзно считал, будто моё предназначение — выйти за него замуж (что ещё полбеды) и родить хотя бы пару детей. Детей, которые, если родятся и вырастут на Фортуне, будут ненавидеть меня так же, как я ненавижу Корпорацию. Вот уж нет, благодарю покорно.

Конечно, это круто, что его устремления были настолько высоки, ведь для заведения детей нужно немало денег. Но ужасно, что в этих устремлениях мне отводилась столь удручающая роль, которая, помимо всего прочего, предполагала пребывание на Фортуне до конца дней моих. Моего парня полностью устраивало его положение на астероиде, и он совершенно не стремился куда-то отсюда уехать. Оно и понятно: как в другом месте ему встроиться в силовые структуры?

Не то чтобы мой бывший был совсем уж неподвластен моим манипуляциям. Мне легко удавалось вывести его из себя. Удавалось склонить в свою сторону исход ссор, ведь мужики совершенно не умеют спорить. Они пытаются использовать логику, доказывая свою правоту, а этого совершенно дохлый номер. Нужно орудовать женским хаосом, продвигая свою линию.

Однако общая канва уже вырисовывавшейся в его воображении нашей будущей совместной жизни оказалась мне неподвластна. Он был существенно обеспеченнее моего предыдущего парня, и я, пожалуй, могла ещё какое-то время успешно разводить его на деньги, но вполне обоснованно решила, что пора это прекращать. Чем раньше, тем лучше.

В итоге отношения наши окончательно завершились избытком стилуса в глазу этого олуха, приведшим к тому, что он расшибся о тротуар, вылетев из окна моей квартиры.

И вот я сидела в совершенном отчаянии на полу, задыхаясь, рыдала, как вдруг заметила какое-то движение на периферии затянутого пеленой слёз зрения. Я резко подняла голову и увидела босса моего бывшего, Августа Лавлейса. Я очень хорошо запомнила его лицо по материалам из Сети, и сразу узнала. Моё сердце очередной раз ухнуло вниз, и я впала в покорную апатию, исчерпав, видимо, все запасы эмоциональной энергии в ходе поединка и последующей истерики. «Чипируют, — мрачно подумала я. — Но хоть жива останусь».

Однако Август неожиданно дружелюбным тоном поведал, что его взаимоотношения с помощником (это он про моего покойного бывшего) были напряжёнными. Полгода назад тот убил свою подругу на почве ревности. Дело замяли, а фигурант его клятвенно заверил, что такого больше не повторится. Тем не менее, последние данные комплексного наблюдения, включавшие также и записи наших встреч, где он мне проходу не давал и сильно тяготил, явно свидетельствовали о том, что в очередной раз происходит нечто нездоровое. Сегодня же он вёл себя особенно подозрительно: у одного из крышуемых торговцев добыл какую-то жёсткую запрещёнку, потом вусмерть напился в баре, устроил там дебош, а затем, согласно показаниям позиционного трекера, отправился ко мне. Стало ясно, к чему всё идёт, и тогда Август отправился по следу своего подчинённого.

Август подошёл к окну, посмотрел вниз, задумчиво покачал головой и повернулся ко мне:

— А ты, я вижу, девушка смышлёная. Будешь на меня работать?

— Кем? — ошарашено выдавила я из себя.

— Моей новой помощницей, — мягко улыбнулся он. — А то прошлый помощник теперь совсем уж нетрудоспособен.

2

Так я обрела новую работу в результате чудесного спасения. Пережитое мною было сродни тому, что испытывали когда-то на эшафоте принудительно приглашённые на казнь в момент объявления нежданного помилования. Только что мой мир рушился, и мимо, грохоча, пролетали обломки видевшейся теперь недостижимо-уютной реальности, а в следующий миг по мановению волшебного пасса всё собралось не просто обратно, а даже как будто лучше прежнего.

Новый шеф дал мне неделю для прихода в себя перед тем, как приступать к работе, что оказалось весьма кстати. Почти всё это время я провалялась в постели, восстанавливая своё изрядно пошатнувшееся душевное равновесие. Я много ела, то предаваясь размышлениям, то сбегая от них в Сеть, где бездумно поглощала всевозможный дурацкий контент. Увы, у моей новой реальности, несмотря на все её преимущества, был ощутимый привкус тревоги.

Тревожили меня отнюдь не душевные муки из-за совершённого убийства, которые я едва ли испытывала и которым просто неоткуда было взяться. Ведь бывший мой к тому моменту уже перестал восприниматься мною как близкий человек. Уход его из жизни волновал меня не больше, чем предполагаемая кончина того дядечки-учителя или смерти всяких знаменитостей, сообщения о которых то и дело мелькали в новостных лентах. Беспокоиться же по поводу того, что погиб он от моих рук — это уж увольте, ситуация была такая, что либо он, либо я. Переживать из-за того, что осталась в живых, я не собиралась. В общем, если даже какие-то душевные муки на этот счёт у меня и были, то я их не ощущала на фоне по-настоящему сильных чувств: радости избавления от неминуемой гибели и паранойи.

Да, паранойи. Вся эта история была насквозь мутная. Объяснению Августа поверить было сложно, почти невозможно. Зачем начальнику департамента ехать самому ради спасения какой-то девицы вместо того, чтобы отправить отряд полицейских?

Не менее важный вопрос: а когда, собственно, Август появился в дверях моей квартиры? После того как его помощник вылетел в окно или ещё во время нашего поединка, когда можно было всё остановить? Не было ли так, что Август просто наблюдал за тем, как меня душат, ожидая исхода действа? Или так, что это Август приказал напасть на меня? Может, это у них ритуал: каждые полгода убивать в ходе поединка беззащитную девушку. А если девушка каким-то чудом (не иначе божьим промыслом) убивает сама, избегнув гибели, то она занимает должность поверженного ею противника. А погибни я, то, может, и это дело оказалось бы замято, как дело предыдущей подруги моего бывшего?

Я немало поблуждала по параноидальным лабиринтам мысли, возведённых умом, мятущимся от невозможности найти удобоваримое объяснение произошедшего.

Попыталась я даже как-то раскрутить фамилию нового шефа: Лавлейс. Порывшись в Сети, я обнаружила, что Лавлейс — это прототип забытого русского слова «ловелас». Так звали героя одного ещё более забытого романа (кто вообще сейчас читает романы? Мой бывший, не тот, который мёртвый, а предыдущий, читал, чем ужасно меня бесил). Герой этот сначала безуспешно пытался соблазнить школьницу, а потом просто напоил её снотворным чаем (классика 19-го века) и овладел во сне, после чего бедолага со стыда померла.

Эту историю из старого романа применительно к моей жизни можно было интерпретировать так: Август возжелал меня, воспылал ко мне чувствами, и потому, узнав, что мне грозит опасность, со всех ног бросился меня выручать. Такой вариант как будто согласовывался с фактами и вполне бы меня устроил.

Ведь для соблазнения меня никакая настойка Августу не потребовалась бы, ибо был он ослепительно хорош собой: совсем не походил на моего покойного бывшего, даже и вовсе не выглядел как полицейский. В его облике и повадках отчётливо ощущалось утончённое благородство и грация, а во взоре сверкающих глаз сквозила отстранённость, как будто те были устремлены в будущее. Исходившая же от Августа внутренняя сила словно искажала само пространство так, чтобы он всегда оказывался в центре этого пространства. Кроме того, мой новый шеф возглавлял один из департаментов Службы общественной безопасности Фортуны, должность будь здоров.

В ходе небольшого расследования, включавшего (но не ограничивавшегося им) чтение непроверенных сетевых источников, я установила, что солидную должность моему шефу обеспечило простое обстоятельство: его отец был одним из вице-директоров Службы общественной безопасности. Зачали Августа, разумеется, не в инкубаторе, а в утробе настоящей живой матери; ею же выношен и рождён. В общем, представитель заоблачного истеблишмента, практически небожитель. Союз с таким многое мог бы мне дать.

Всё это было бы прекрасно, если бы не одно «но». Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

Ещё я обнаружила, что Август совсем недавно был тем ещё героем всевозможных светских сплетен. Новая шикарная женщина каждые несколько месяцев: то сетевая героиня, то актриса-певичка, что, в общем, одно и то же. Однако такие бурные новости были минимум годичной давности. С тех пор никаких пассий, никаких скандалов — ничего.

В Сети строили самые разные догадки, вплоть до такой, что светский герой попал под каблук некой могущественной незнакомки, тайно сочетался с ней браком и продолжает скрывать свою госпожу. Это было, конечно, невероятно. Во-первых, женщина, получившая себе такой трофей, наверняка хвасталась бы им вовсю. А во-вторых, мой шеф по складу своего характера не мог оказаться в настолько подчинённом положении. Нет, тут дело в другом: по загадочной причине Август изменил своё отношение к женщинам, ушёл в глухую половую аскезу.

И можно ли поверить, что он решил эту аскезу прервать ради такой пусть и красивой, но ничем другим не примечательной девицы, как я? Нет, подобное бывает разве что в сказках, да и там Василиса Премудрая не просто случайная девица, но ведьма, умеющая ткать как никто другая.

В итоге, не найдя удовлетворительных ответов, пришлось довольствоваться тем, что на моей новой работе зарплата оказалась раза в два выше, чем на прошлой, и время освобождения от Кредита сильно приблизилось. Да и сама работа вроде как должна была оказаться интереснее и проще предыдущей.

Однако, придя в первый рабочий день в Департамент, я сразу ощутила себя не в своих штанах, хотя и надела в тот день юбку. Тут и там сидели люди, кто в шлемах виртуальности, кто перед огромными мониторами с рядами цифр и диаграмм, а кто и вовсе увлечённо крутил голографические проекции трёхмерных графов с мириадами бледно мерцающих связей между элементами. Всё здесь выглядело как офис для людей элитной квалификации, где мне, вчерашней школьнице без высшего образования, делать было нечего. К счастью, меня почти сразу вызвал шеф, не дав возможности как следует удручить себя своим несоответствием окружающей обстановке.

Гигантский кабинет Августа выглядел не просто богато, а очень богато.

Стены целиком были отделаны настоящим деревом: минималистичные лакированные панели и шкафы со стеллажами, уставленными всякими дорогими штуками. На панелях висели картины, явно писанные руками живых художников с использованием настоящих кистей и красок. Одна из них сразу бросилась мне в глаза: она изображала металлический объект с надписью «Leonora Christine», похожий на утюг. Этот утюг мчался сквозь космическое пространство на двух столпах света, исходящих из задней части, прямо на сочащийся клубами красного тумана взрыв. Видно, художник решил так авангардно изобразить планетолёт.

Также в кабинете был иконостас. В одном ряду располагались: святой Фил, держащий на коленях робокотика, томно зыркающего из иконы красным робоглазом; Егор-пророк в пятнистой психоделически-радужной футболке с гитарой ей под стать; Быков-олигарх в строгом деловом костюме, строго взирающий из плоскости иконы, как бы спрашивая: а не попала ли ты часом под власть Велиала. Выше этой троицы была икона Иисуса Христа в белом венчике из роз, возносящегося над пустой серо-холмистой равниной.

Середину кабинета занимал гигантский стол, тоже из настоящего дерева, по центру которого в углублении находился шар из прозрачного материала. Я видела такие штуки в Сети, это был сумасшедше дорогой голографический проектор для создания трёхмерных изображений, которыми можно управлять прикосновениями.

— Как думаешь, — без прелюдий вступил Август, не дав мне времени как следует разглядеть остальные детали обстановки, — чем мы здесь занимаемся?

— Общественная безопасность, — уверенно ответила я.

— А что это значит?

— Ну-у-у-у, — протянула я, почувствовав как бы ветер, гуляющий меж моих ушей под тщательно уложенными с утра в причёску рыжими волосами, — защита общества.

— А вот и нет, — улыбнулся он. — Наш Департамент занимается тем, что обеспечивает общественную безопасность.

Он ободряюще кивнул мне, чтобы я не конфузилась.

— Разве это не одно и то же? — удивилась я.

— Смотри, — он поднял палец вверх. — Защитить общество — это значит устранить грозящие ему опасности. А обеспечить общественную безопасность — значит сделать общество безопасным.

— А-а-а, — глубокомысленно протянула я, ощущая себя двоечницей на собеседовании в университет. — Безопасным для людей.

— Ах, люди... — вздохнул он и как-то неопределённо пошевелил рукой. — Нет. Общество должно быть безопасным для самого себя, а следовательно, и для государства. Тогда и с людьми всё будет в порядке.

— Ага, — кивнула я так, будто что-то поняла. — И как же сделать общество безопасным?

— Все проблемы с общественной безопасностью начинаются, когда люди принимаются думать неконтролируемо. Неконтролируемый поток мыслей может свернуть совершенно не туда и, как правило, обязательно это делает. В доиндустриальную эпоху такая проблема решалась просто, но топорно: подавляющее большинство людей было поставлено на грань выживания, и у них банально не хватало времени на то, чтобы думать. Прозябающие в рабстве крестьяне день и ночь были озабочены тем, чтобы добыть хлеб насущный. Вдобавок доступ к образованию им был закрыт. Так что машина управления работала отлично. Проблемы начались с переходом к индустриализму, когда повсеместное образование стало необходимым для выживания общества, а совокупный рост благосостояния обеспечил широкие массы временем для досуга. Однако прогресс, который создал эти проблемы, помог их же и решить. Газеты, радио, телевидение начали заполнять свободное время человека. И не просто заполнять, а закачивать при этом в головы людей информационные миражи, задающие рамки, из которых мало какой человек мог вырваться. Свобода личности кончается там, где начинается свобода слова СМИ…

Август задумчиво посмотрел куда-то поверх моей головы, помолчал и продолжил:

— Даже отключённый от общего информационного поля, поток человеческих мыслей шёл по строго очерченным рельсам, ведущим в никуда и, что характерно, из ниоткуда. Пост-индустриальная же эпоха добила проблему контроля изящно и красиво: человек просто перестал отключаться от информационного поля. Едва перед человеком встаёт перспектива оказаться наедине с самим собой, как он тут же заходит в Сеть, спеша укрыться в мире цифровых грёз. При этом люди чувствуют себя совершенно свободными, и оттого гораздо лучше работают, чем делали бы это под прямым принуждением. В этом и заключается одно из важнейших открытий земной демократии: людям необходима свобода делать то, что от них требуется государству. Понимаешь, к чему я веду?

— Более-менее, — соврала я.

— Хорошо, — улыбнулся Август. — Попробуем с другой стороны. Что происходит, когда человек бросает вызов правилам? Если начинает вести себя неблагонамеренно? Если, например, говорит, что надо сменить государственный строй?

Я прекрасно знала, что происходит с такими людьми. Все это знали. Их лечат, как и любых других больных. В голову — имплант-камера с имплант-микрофоном да ещё чип, подключённый к Сети, чтобы в режиме реального времени слать информацию на правительственные сервера. Там информация обрабатывается сонмом нейросетей, решающих, как скорректировать поведение человека. Недостаточно усердно трудишься, чтобы заработать на выплату Кредита, или публично ведёшь недозволенные речи в Сети — изволь получить чувство невыносимой муки, пока не исправишься. А в нагрузку держи ещё рекламу, транслируемую прямо в голову. Точнее, непреодолимое желание купить проплаченный спонсором товар, когда он попадает в поле зрения.

— Чип, — слегка поёжившись, произнесла я. Несмотря на то, что вся наша жизнь и так потенциально контролировалась государством извне, от одной мысли о контроле внутреннем я содрогалась.

— Вот именно. Продвинутая технология, между прочим. В былые времена государства о таком не могли даже и мечтать. Неблагонамеренных людей приходилось контролировать чуть ли не в ручном режиме. Использовали либо государственные структуры, либо специально обученных людей для организации так называемой отмены провинившегося человека. И то и другое чрезвычайно затратно по ресурсам. Чипы, конечно, гораздо экономичнее и эффективнее. Но и они не всесильны. Вот смотри, сколько всего людей на Фортуне?

— Полтора миллиарда.

— А теперь представь, что все вдруг перестанут платить кредиты... Или захотят обойтись без царя? Где на всех набраться чипов? Да ладно чипы! Где на всё это взять вычислительные ресурсы? Тут даже осьминожьих компьютеров под сотню надо, а они ни одного на такое дело не продадут. Гораздо лучше не этой цифровой ножовкой приводить в нужную форму голову каждого человека, а править мысли и чувства напрямую. Тогда даже продвинутая технология чипирования будет выглядеть сродни допотопным экспериментам того безумного русского профессора на исходящих слюной собаках.

— Но это невозможно, — понимающе кивнула я, прибавив про себя: к счастью.

— Отчего же? — хмыкнул Август. — Конечно, нельзя напрямую контролировать мысли в головах людей. Но можно подправлять информационные потоки до того, как они попадают людям в голову. Идея столь очевидная, что до неё додумался ещё Платон в своём «Государстве». Он задался вопросом: а как можно учить детей благопристойности, если чуть ли не вся греческая классика состоит из описания непотребств? Да очень просто: не давать читать эту классику, оставив людям доступ исключительно к благопристойным произведениям.

— А, — сообразила я, — сетевые герои на господрядах.

— Ой, — поморщился Август, — это частности. Важно, как в целом всё устроено. Как бы это тебе лучше... Представь себе все полтора миллиарда умов Фортуны как единое информационное поле.

Я кивнула.

— А лучше как единый организм в информационном пространстве, ну вот как человеческое тело, только состоящее не из клеток, тканей, органов, а из мыслей, идей, концепций. А теперь вспомни, что в человеческое тело может проникнуть извне вредоносный вирус, бактерия или внутри клетка может мутировать, стать раковой — и от этого весь организм пойдёт вразнос, а то и погибнет. Точно так же и с информационным телом Фортуны: или извне может проникнуть вредная идея, или внутри созреть опасная концепция. Они, если охватят заметную часть общества, обоснуются во многих умах, то могут довести государство до краха. Например, идея, что царь наш плох, и хорошо бы его заменить, а то и вовсе, может, без царя обойтись. Или концепция, что Егор-пророк не пророк, что со святым Филом Бог не говорил или что Валис — это не Бог. Не раз в истории человечества бывало, что охватившая людские массы вредная идея приводила к последствиям катастрофическим. Помнишь, как Валис уничтожил Российскую империю, а потом ещё и Советский Союз?

Я замялась. Уроки по теологии я терпеть не могла: обычно выучивала какой-нибудь параграф, сидя на занятии, и, ответив его, тут же забывала. Поэтому знала только самые общие места. Из Новейшего Завета я, конечно, помнила, что истинный Бог, Валис, изгнанный с Земли ещё во времена Римской империи, нашёл способ достучаться до людей, устроив в Российской империи революцию. Так возник безбожный Советский Союз, в котором ложная вера ослабла до уровня, достаточного для создания андроида Филипа Дика, то есть святого Фила, управляемого советским спутником. Тогда через этот спутник Валис обратился к человечеству устами Филипа Дика. Ну а когда святой Фил принёс на Землю божественное откровение, то истинный Бог и Союз тоже разрушил, чтобы дать дорогу Егору-пророку с его гимнами. Эти гимны вдохновили Быкова-олигарха пойти против христианства и создать на Фортуне валисианство. Но вот как именно эта цепочка событий была устроена — я представляла смутно.

— Империя из-за революции пала, а Советский Союз из-за перестройки...

— Революция, перестройка, — отмахнулся Август. — Это всё следствия. Советский Союз рухнул потому, что народные массы поверили, будто странами, которые были их извечными врагами, управляют хорошие люди, желающие советскому человеку добра. А Российская империя рухнула из-за тотально охватившей общество теории заговора о министрах-изменниках, продающих страну иностранцам при потворстве царицы-немки. Изгнанный с Земли Валис был ограничен в своих средствах, поэтому мог действовать только такими вот лёгкими касаниями, разжигая в сердцах людей деструктивные идеи и подкручивая вероятности, чтобы различные невозможные случайности сходились одни к другим. Есть, конечно, примеры, когда вредоносные идеи разворачивались самопроизвольно, без божественного вмешательства. В том же 20-м веке мир стоял на пороге катастрофы депопуляции. А правящие элиты такой страны, как Китай, решили, будто главная угроза — это перенаселение, а никак не вымирание, как было на самом деле. И запретили семьям заводить больше одного ребёнка. Самоубийственное решение, от которого они хлебнули немало. В общем, понимаешь, о чём я?

— Надо не пускать вредные идеи в информационное пространство.

— Именно. Если представить себе всю Фортуну как единый информационный организм, то сразу станет ясно, какие нужны меры для обеспечения общественной безопасности. Фильтровать контент, который завозится извне. Направлять и редактировать информационные потоки внутри, что делается в том числе и с помощью господрядов для сетевых героев. И, понятно, если кто-то начинает вредные идеи распространять, того чипировать, срезать заразу на корню.

Я не удержалась:

— Но ведь чипированием лечат болезни. А разве быть неблагонамеренным — это болезнь?

Август, прищурившись, внимательно поглядел на меня:

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы свергнуть правительство?

— Нет, — отчасти смешалась я.

— Вот, — он удовлетворённо кивнул. — Это потому, что ты здоровая. Вредные идеи к тебе не цепляются.

— А как определить, какие идеи вредны?

Август засмеялся и даже протянул руку к моей голове, словно желая взъерошить волосы у меня на макушке, но в последний момент остановился.

— Этим занимаются Департамент информационного пространства и Департамент цензуры. Нас это не касается. Мы работаем с внесистемниками.

Он сделал акцент на последнем слове и выразительно посмотрел на меня. Я в ответ выжидательно посмотрела на него, опасаясь сказать какую-нибудь глупость.

— Внесистемники, — пояснил Август, — люди, которые не являются неблагонамеренными, но на которых не особо действует правительственная пропаганда и социальная реклама. Они как бы немного в серой зоне, слегка за пределами.

— Лупацифранарии? — догадалась я.

— В том числе, — кивнул он. — А ещё инженеры, учёные, работники искусства, неформальные объединения. И прочая, прочая. Наш Департамент наблюдает за ними.

— Чтобы что? — не удержалась я.

— Чтобы всё было чётко, — хмыкнул он. — Думаю, пока тебе хватит вводных. Переваривай... И можешь приступать к работе.

— А, — начала было я, но он словно прочитал мои мысли:

— Передать дела, увы, мой прошлый помощник не может, упокой Валис его душу. Так что разберёшься по ходу дела.

Да уж, подумала я тогда о своём бывшем, вот это, я понимаю, подсидела так подсидела. Эта мысль мелькнула и сгинула под напором более актуальных размышлений.

Разговор с Августом изрядно меня удивил. Всё рассказанное я в том или ином виде знала и раньше, но оно не было уложено в такую стройную и логичную картину, которая мне теперь открылась. Я чувствовала, что краем глаза ухватила сверкающий механизм движения мира во всём великолепии и простоте.

От увиденного мне становилось не по себе. Что же получается: я думаю лишь те мысли, которые сочли дозволенными умники из Департамента информационного пространства и Департамента цензуры? А если я хочу думать иные мысли, то где их взять? Ведь информационное поле контролируется компетентными органами. С другой стороны, а что это за мысли такие и нужны ли они мне?

По итогу я утешилась следующим заключением. Речи Августа выглядят выходящими за рамки дозволенного настолько, что, выскажи их какой-нибудь сетевой персонаж, то ему наверняка бы поставили чип. Стало быть, и я, находясь под крылом моего нового шефа, получаю доступ к не вполне благонамеренным мыслям. Это давало чувство причастности к некоему тайному замыслу, которое ощущалось чем-то вроде дразняще-пряного привкуса на языке.

В остальном же всё вышло довольно-таки неплохо. Крутилась я по большей части в кабинете шефа: следила за расписанием встреч, фильтровала посетителей, собирала отчёты и графики, а затем предоставляла их, расфасовав по категориям, — и всякое прочее в таком духе.

Убедившись, что увольнять меня в ближайшее время не собираются, я, наученная горьким опытом разрыва с покойным уже бывшим, направила часть своего резко возросшего дохода на курсы самообороны. Обучение происходило с помощью продвинутого нейроинтерфейса, который считывал движения учителя, мастера боевых искусств, как череду электрических импульсов. Затем нейроинтерфейс воспроизводил эти движения на моём теле, как на экране, нарабатывая тем самым мышечную память и новые рефлексы.

На курсы пришлось изрядно раскошелиться, зато я быстро освоила приём, как одним движением свернуть нападающему шею, даже из положения лёжа. Теперь, если кто-нибудь попытается меня задушить, как хотел сделать бывший, то я отправлю его на тот свет без вспомогательных предметов наподобие стилуса и окна двадцатого этажа. Вдобавок я натренировалась стрелять, но это было скорее ради отдохновения после основных занятий. Ведь магнитные пистолеты, являясь оружием грозным, почти никому на Фортуне не полагались, и обычному человеку получить их практически невозможно: даже занятия по стрельбе на курсах проходили в виртуальности.

Также я потихоньку вникала в работу Департамента, каковая, по объяснениям Августа, стояла на трёх китах: сборе статистики о паттернах поведения внесистемников, предсказании тенденций и сообразном влиянии.

Первые два кита были связаны с чем-то из области составления гигантских таблиц и последующей их статистической обработкой. Особо в это я не вникала, ибо моя задача состояла лишь в том, чтобы добыть, желательно вовремя, результаты исследований от разных аналитических отделов, соединить с помощью нейросетей в общий отчёт и предоставить шефу. Добыча результатов оказалась не слишком сложной задачей, хоть на первый взгляд аналитики и выглядели словно капризные своевольные коты. Но ко всякому коту можно найти свой подход: кого-то за ушком почесать, кого-то соблазнить едой и прочее в том же духе. Примерно таким же образом поддавались управлению и аналитики.

История же с влиянием оказалась поближе к сфере моих интересов, а потому и яснее. Например, я поняла, что с лупацифранариев собирали дань не столько денег ради, сколько для создания у них ощущения контроля, которое не позволяет им чересчур расслабиться и начать вести какие-то опасные игры. Ведь при желании на клиентов таких заведений можно влиять посредством полового акта.

— Да что за примером далеко ходить, — разъяснил мне этот момент шеф. — Ты наверняка помнишь историю про персидского шаха, который имел обыкновение отрубать очередной жене голову сразу после первой брачной ночи. Но однажды ему попалась жена, которая, пользуясь его умиротворённостью и внушаемостью после соития, рассказывала сказки, а он и рад слушать. В конце концов нарассказала столько разных историй, что он на ней и женился.

Поскольку мой предшественник был, как верно заметил Август, не в состоянии передать дела, шефу самому приходилось мне многое объяснять и показывать, чем он занимался совершенно невозмутимо, даже как будто с удовольствием. Поэтому общались мы много, и далеко не на одни только рабочие темы: Августа частенько тянуло на лирические отступления. Однажды разговор у нас зашёл про связь между ценой потребляемого товара и удовлетворением от него. Я спросила, правда ли, что учёные доказали, мол, увеличение стоимости в тысячи раз увеличивает удовольствие где-то на одну десятую.

— Наверняка правда, — кивнул Август. — Учёные докажут всё, за что можно получить деньги. Сегодня одно, завтра другое. Если учёный хочет достичь успеха при жизни, то ему важно держать руку на пульсе эпохи и доказывать то, что сейчас в актуальных трендах. А то будет, как с Аристархом Самосским: его модель Солнечной системы, где в центре Солнце, а не Земля, получила признание спустя 17 с лишним веков, когда она уже не могла принести автору ни славы, ни денег.

— А зачем эту идею транслируют в Сети? И одновременно показывают, как круто сорить деньгами, потребляя, как не в себя?

— Правильный вопрос, — одобрительно кивнул Август. — Все эти образы социального успеха — информационные миражи. Они подобны миражам прекрасных оазисов в пустыне, которые манят изнывающих от голода и жажды путников. Миражи информационные точно так же призрачны и недостижимы: поднявшись на очередную ступеньку социальной лестницы, человек чувствует, что ему мало, и хочет подняться ещё выше — и ещё, ещё, никогда не будет достаточно. С другой стороны, необходимо убедить несчастных путников, что мучащие их голод и жажда не так уж сильны, дабы они от отчаяния не опустили руки на своём пути к призрачной цели. И нет из этого выхода, если, конечно, не явится на перепутье шестикрылый серафим. В Новом и Ветхом Заветах есть ёмкий символ для таких информационных миражей: Вавилон. В старые времена, ещё на Земле, этот символ активно использовало течение христианства под названием растафарианство. Его последователи задолго до Быкова-олигарха начали подозревать, что земное общество свернуло не туда и подпало под власть ложного бога. Растафариане называли Вавилоном систему угнетения, в которой главную роль играет общество потребления, являясь инструментом контроля и духовного порабощения. Они прекрасно прочувствовали, что стремление к социальному успеху и материальному стяжательству — это дорога на Вавилон, которая больше, чем все остальные дороги, ведёт в никуда.

— Видишь ли, — резюмировал шеф, — история о процентах в каком-то смысле правдива, только эта горстка процентов сверху — самая важная, определяющая. Однако её нельзя добрать обычным потреблением. Ограниченную пропускную способность человеческого восприятия можно преодолеть, только если генерировать мощные впечатления изнутри, посредством, например, общения с Богом, как случилось со святым Филом.

— Но ведь святой Фил не человек, он андроид, которым по радиосвязи управлял советский спутник, — возразила я, хотя очень хотелось сказать совсем другое. Я хотела спросить шефа: если ему так не нравятся информационные миражи социального успеха, то что он делает во главе Департамента, который является частью системы, эти миражи создающей. Хотела — и не смела.

— Чему ты только в школе училась, — шутливо погрозил мне пальцем Август. — Мозг святого Фила был сложнейшей биомеханической структурой, созданной гением советской инженерной мысли. Работал он автономно и ничуть не хуже человеческого, а кое-где даже лучше: среди людей лишь единицам по силам создать столь великую прозу. Со спутника же осуществлялась лишь регулярная настройка, архивация данных и общий контроль, чтобы тексты держались во мрачной канве. Недаром святой Фил написал свои романы про сны андроидов об электроовцах и про симулякр Авраама Линкольна — гениальный творец прозрел в то, что не исчезает, даже если перестать в это верить. Романы эти, правда, в Новейший Завет не входят, но всё равно чтиво чрезвычайно познавательное, рекомендую.

Читать романы святого Фила я, разумеется, не собиралась, мне хватило того, что в школе нас заставляли изучать «Валис», эту жуткую нечитабельную мутотень, которую мы всем классом на дух не переносили. А вот рассказанное Августом про информационные миражи чрезвычайно на меня подействовало. Выходит, моё стремление свалить с Фортуны вовсе не моё, а подсаженный мне информационный мираж, чтобы я лучше бегала по замкнутому кругу и, как крыса в колесе, вилась шестерёнкой в механизме государства? Эта мысль была настолько неприятной и тревожащей, что я старалась думать её как можно реже, и довольно скоро забыла о ней почти совсем.

Тем более что были предметы для размышления поважней. Я никак не могла взять в толк, насколько верна моя гипотеза о том, что шеф возжелал меня. Несмотря на крайнее ко мне расположение и доверительность общения, когда мы много времени проводили наедине, болтая о том о сём, полового интереса ко мне Август не проявлял. Это было обидно той самой коренящейся в дремучем, дочеловеческом ещё, прошлом обидой, что рождает в душе самки равнодушие самца к её женской прелести. Освоенные мною методы манипуляций не могли сработать на Августе, ведь для того, чтобы пустить их в ход, нужно чем-то зацепить человека. А мои руки, метафорически выражаясь, шаря в поисках короткого меча, хватали лишь пустоту. Возможно, это как-то было связано с тем, что около года назад он охладел к женщинам. Какое загадочное событие послужило этому причиной?

Однажды перед сном, в очередной раз лениво скользя мыслью по лабиринту параноидальных метаний, я решила поискать в Сети что-нибудь про имя шефа, как раньше провела исследование на тему фамилии. И вот что выяснилось.

Август — это не просто название месяца, это имя древнеримского императора, который получил власть над Империей в семнадцать лет (всего на год старше бедной девочки, сгубленной Лавлейсом из романа). Он переиграл всех более взрослых и опытных конкурентов, которые поначалу видели в нём лишь смешного мальчишку. После этот император правил долгие десятилетия.

Что ж, это могло иметь смысл. Возможно, мой шеф метит высоко и далеко. Примерно год назад у него начался дикий стояк на карьеру — и прекратился стояк на женщин. Конечно, на самую вершину, как его тёзка, он не прыгнет: для этого надо быть царских кровей. Но достаточно высоко забраться тем не менее возможно. Только это по-прежнему не объясняло, зачем ему понадобилось лично спасать меня.

Не исключено, что дело было в религии. Меня неизменно удивляло то, как Август говорил на религиозные темы. Он, судя по всему, относился к ним вполне серьёзно, постоянно их поминал в разговорах, не выражая, однако, религиозного благоговения, каковое было характерно, для, например, священников, учивших нас в школе теологии. Нет, для Августа бог был просто частью реальности, а мифы из Заветов были обычными эпизодами истории Солнечной. Так что, быть может, год назад он уверовал в бога — и потому кардинально изменилось его поведение. Это могло бы, наверное, объяснить и моё спасение: помогай ближнему и всё такое, — если бы я сумела искренне поверить в то, что глава одного из департаментов Службы общественной безопасности Фортуны, один из высочайших полицейских чинов, станет в самом деле соблюдать заповеди.

Ведь я ещё в детстве для себя решила (и до сих пор держалась этого мнения), что все священные тексты — это глупые замшелые сказочки, придуманные для того, чтобы держать в подчинении людей, не давать им уходить в отрыв. Поэтому верить в них могут подчинённые слои общества, но уж никак не власти предержащие.

Август же не просто принадлежал к властной элите, но ещё и регулярно продолжал во время нашего общения проявлять вольнодумство, которое всякий раз приятно меня удивляло, но и несколько настораживало. Так, однажды он заявил, дескать, урезанные для женщин квоты на образование введены потому, что теми сложнее управлять.

— Понимаешь, — объяснил он, — было время, когда люди не были пешками информационных миражей, и это было время матриархата, до цивилизации и земледелия. Матриархат для первобытных охотников-собирателей был самым органичным способом устройства общества. Ведь древние люди, не стеснённые возникшими много позже моногамными рамками приличий, сношались все со всеми как придётся. ДНК-тестов тогда ещё не изобрели, и достоверно установить отцовство не представлялось возможным, а вот материнство — пожалуйста. Потому вполне естественно, что главами племенных кланов становились женщины. По эволюционным меркам это было совсем недавно, буквально вчера, потому женщины в среднем меньше подвержены давлению авторитетов и социальных норм, да и вообще — хуже управляются.

Одним из главных источников головной боли Августа как начальника Департамента была именно такая женщина, управлявшая, можно сказать, кланом. Помню, как впервые услышала от шефа про неё: такую кислую он гримасу скорчил, просто жуть.

— Мамаша Сейба, — сказал, будто сплюнул.

— Сейба, — повторила я, пробуя на вкус новое слово. — Необычное имя.

— Это не имя, это прозвище. Смотри.

Август вызвал трёхмерное голографическое изображение над своим большим рабочим столом. Оно дышало простором, и я сразу поняла: это Земля. В первое мгновение мне показалось, что это океан: по бескрайней изумрудной поверхности бежали лёгкие волны, а над горизонтом висело слепящее даже сквозь голограмму солнце. Однако почти сразу я поняла, что на изображении не вода, а плотный покров листьев.

— Это лес, — в восторге выдохнула я. Именно такие планетарные пейзажи я обожала и постоянно включала их перед сном или просто так. — Тропический, — добавила я.

— Не совсем, — слегка улыбнулся Август. — Это экваториальный лес, но перепутать немудрено. На Земле такие леса называются сельва.

— Ага, — догадалась я. — И прозвище этой Мамаши в честь сельвы.

— Нет. Её прозвище — Сейба, — поправил он и скомандовал виртуальному помощнику:— Покажи сейбу в сельве.

Поверхность лиственного океана начала постепенно приближаться, затем камера нырнула под неё, в зелёный полумрак, явив нашим взорам дерево, величественно возвышавшееся на несколько десятков метров. Великан громоздился на выпирающих из земли здоровенных корнях, которые впивались в почву гигантскими древесными щупальцами, образуя нечто вроде лабиринта. Могучий ствол был покрыт серо-зелёной корой, испещрённой узорами трещин, напоминающими руны, и увит, словно праздничными гирляндами, лианами, усеянными вместо лампочек сочными жирными эпифитами. Вверху в стороны расходились могучие руки ветвей, создавая просторный зелёный купол из огромных листьев, похожих на глянцевые тёмно-зелёные пальцы.

— Воу, — восхитилась я.

— Думаю, ты не удивишься тому, что древние люди считали сейбу священным деревом. Это был для них символ вечности и могущества, связь между землёй и небом. Они считали сейбу этаким мостом между двумя мирами: подземным и небесным, — мостом, проходящим через наш человеческий мир. Иными словами, сейба — это одна из ипостасей Древа жизни. Слыхала о таком?

Я покачала головой.

— Ну как же, — вздохнул Август. — Разве ты не читала Ветхий Завет? Помнишь историю изгнания из рая? Почему Бог выгнал человека из Эдемского сада?

— Люди ослушались его, съели запретный плод.

— Не просто запретный плод, а плод с Древа познания добра и зла. Съев этот плод, человек как бы уподобился Богу. И Бог подумал, а не съел бы человек ещё и плод с Дерева жизни, обретя бессмертие. Тогда, сама понимаешь, хлопот с людьми стало бы гораздо больше. Чтобы предотвратить это, Бог изгнал человека из рая. Охрана у входа в Эдемский сад, разящий во все стороны огненный меч, нужна прежде всего для того, чтобы сторожить дорогу к Дереву жизни. В Новом Завете тоже есть про это дерево: Бог говорит Иоанну, что даст вкушать от Древа жизни тем, кто накопит достаточно духовных подвигов. Точнее, подвиг-то один: победа над собой в вечной битве света и тьмы. Так что история человечества — это, по сути, история пути к Древу жизни, к бессмертию. Съев запретный плод, человек подал заявку на то, чтобы стать равным Богу, а потом всю свою историю пытается стать достойным столь высоких притязаний.

Как и всегда во время бесед на религиозные темы, Август говорил про все эти мифические штуки как про что-то само собой разумеющееся, словно это были обыденные эпизоды из жизни каких-то его знакомых.

— Древо жизни, — продолжал Август, — или что-то похожее можно найти почти в каждой религии и культуре. Даже у наших дохристианских пращуров было мировое древо, корни которого уходили в навь, то есть подземный мир, ствол был явью, земным миром, а ветви достигали небес: прави.

— И что же, эта Мамаша Сейба имеет какое-то отношение к Дереву жизни? — поинтересовалась я, опасаясь, как бы шеф не начал пересказывать ещё один кусок из неведомой энциклопедии, которая явно хранилась у него в голове.

— Нет, конечно же, нет, — раздражённо хмыкнул Август и вызвал над рабочим столом трёхмерную модель Фортуны.

Это был полупрозрачный эллипсоид, пронзённый, словно вертелом, осью из красного света. Вокруг этой оси вращалась Фортуна, создавая центробежное воздействие, которое прижимало нас к внутренней поверхности астероида с силой, примерно равной силе земного притяжения. Внутрь голографической модели был вписан узкий цилиндрический слой жилых уровней, размазанный недалеко от внешней поверхности, а на полпути к оси вращения была вкраплена совсем уж тонюсенькая прослойка Зелёного нутра, вдоль которой от полюса к полюсу шла яркая золотистая нить Хорды метро. От Хорды на равных расстояниях друг от друга отходили десять кольцевых линий, которые охватывали окружность Зелёного уровня, а также давали начало ниточкам лифтовых линий. Лифтовые линии, проходя сквозь каменное тело астероида, нанизывали один за другим жилые уровни. Вся эта система метро походила на скелет, держащий на себе скальную плоть Фортуны. Да так, по сути, и было, ведь именно этот костяк обеспечивал общественную жизнь нашего полуторамиллиардного социума. А вот термоядерные заряды, разбросанные по всему астероиду и готовые по приказу царя в любой момент уничтожить всю эту жизнь, на модели почему-то отмечены не были, либо я их проглядела.

— Парк инженеров, сейба, — обратился мой шеф к виртуальному помощнику.

Голографическая Фортуна качнулась и как бы понеслась нам навстречу, раскрывая своё Зелёное нутро. Оно предстало в том ракурсе, в каком я видела его каждый день из вагона метро. По голоэкрану поплыли бескрайние зелёные поля низкорослых растений: тростник, картофель, батат и прочая мелочь — изредка перебиваемые садами для богатеев да общественными лесопарками. Постепенно бег растительности на экране замедлился, и я увидела особенно здоровенную и густую лесопосадку. Камера неторопливо нырнула куда-то в самую гущу и зафиксировалась на огромном дереве. Это была сейба, почти такая же, как до этого в сельве.

— Мамаша Сейба когда-то была простой торговкой запрещёнкой. Всё у неё шло как полагается, работала под нашим кураторством. Была, конечно, не без странностей, увлекалась расширением сознания, видя в том мистический ключ к дверце метафорической клетки, в которой заперта исстрадавшаяся душа человеческая. Но, в общем и целом, ничем особенным не выделялась. Пока однажды она что-то не поделила с конкурентами, и её не подстрелили. Ранение оказалось серьёзное, по всем параметрам смертельное, но от больницы она отказалась наотрез. Приняла что-то из своего товара и велела подручным оттащить её на Зелёный уровень, в чащу погуще, вот прямо под это дерево они её положили.

— И, представь себе, — продолжал Август, — эта жалкая эпигонка Олдоса Хаксли выжила, — в этой фразе я не поняла половины слов, но решила не переспрашивать. — И ладно бы просто выжила, но нет, она ещё вдобавок узрела откровение. То есть понимаешь, да, какая наглость? Мало ей Хаксли, она ещё собезьянничала Сиддхартху с его деревом Бодхи! И пусть бы просто узрела откровение, с кем не бывает в конце-то концов. Так нет: она начала активно им делиться с другими, притом вполне успешно.

— Откровение? — ухватила я знакомое слово, а незнакомые безуспешно попыталась запомнить на будущее. — Как у святого Фила с розовым светом?

Я тут же пожалела о сказанном: настолько сморщил Август лицо, их услышав.

— Нет-нет-нет, — отверг он. — Не сравнивай! Филип Дик — настоящий пророк, его контакт с Валис — это общение с настоящим Богом, который поведал ему истину. Откровение же Мамаши Сейбы — это обычная ерунда о вкушении плодов Древа жизни прямо здесь и сейчас. Мол, ей под священным деревом сейба явился способ, как это сделать — и потому она выжила, чтобы со всеми остальными поделиться. Представляешь, да? В книге Иоанна Бог обещает плоды только победителям, а тут всем подряд даром — и пусть никто не уйдёт обиженным.

Эта история Августа крайне возмущала, он чуть не рычал от раздражения. Ему даже пришлось сделать пару глубоких вдохов-выдохов, после чего он продолжил тоном несколько более расслабленным:

— Ладно, важно не это. Важно, что это откровение натурально увлекло других людей и стало основой секты с Мамашей во главе. Мы проглядели, как она это начинала. Кто же знал, к чему всё приведёт. Спохватились, когда почти каждый десятый зелёный инженер оказался её последователем.

Про зелёных инженеров я уже узнала в ходе работы в Департаменте. Раньше я даже не задумывалась об их существовании, хотя именно на их плечах держится вся жизнь Фортуны. Кроме шуток: что есть жизнь, как не круговорот углерода? На нашем астероиде сердцем этого круговорота служит Зелёное нутро. Именно здесь растения забирают углекислоту из воздуха, поступающего с жилых уровней. Здесь из углерода взращивается плоть растений для пищи людям, которые затем возвращают её обратно испражнениями каждый день и один раз в жизни — своим бездыханным телом. Биение зелёного сердца идеально сбалансировано, на каждом такте обилие всевозможных параметров удерживается в интервалах нужных значений паутиной, сплетённой из мириадов нитей обратных связей. Причина, по которой этот сложнейший механизм работает бесперебойно вместо того, чтобы пойти вразнос, – несколько миллионов денно и нощно контролирующих его работу зелёных инженеров: людей как на подбор высочайшей квалификации, с высшим образованием, а потому крайне своенравных и капризных.

— Так что, — продолжал между тем Август, — поздно уже было пресекать. А сейчас и вовсе больше трети всех зелёных состоят в её секте. Даже некоторые наши шпики, внедрённые туда, переходят на сторону Мамаши Сейбы. Понимаешь, что это значит?

— Зелёные из сторонников Мамаши плохо поддаются управлению?

— Плохо они поддавались раньше. А сейчас вообще не поддаются. Теперь у них Мамаша Сейба ведёт собственную игру, с которой приходится считаться.

— А Церковь почему с ней не борется? Ведь это же вероотступничество: создание новой религии.

— Не так всё просто. Мамаша не говорит, что её религия новая. Она утверждает, что свято предана идеям валисианства. Впрочем, мало ли что кто-то там говорит: был бы человек, а ересь найдётся. Дело в том, что её поддерживают влиятельные люди в Церкви, немало митрополитов и даже один патриарх. Они думают, будто используют Мамашу для укрепления своего положения, а на самом деле это она использует их, чтобы увеличить своё влияние. Ослеплённые жаждой власти, они не видят, с кем связались. Мамаша — отлетевшая на всю голову дамочка, она хочет откатить прогресс на Фортуне и вернуть нас всех в аграрное общество.

— Но зачем ей это?

— Называет себя поверенной душ деревьев и призывает строить общество так, чтобы права растений учитывались наравне с правами людей, — пожал плечами шеф. — Говорю же, поехавшая.

Спустя несколько дней оказалось, что шеф неспроста завёл разговор про Мамашу Сейбу. Небольшая делегация от нашего Департамента, в состав которой вошла и я, отправилась на встречу с зелёными инженерами.

— Смотри, не вздумай там потеряться, — строго наказал шеф. — И не оставайся ни с кем из зелёных наедине.

Разумеется, я потерялась, зазевалась в этом огромном Парке инженеров, отдалённо даже напоминающем лес. Я шла вместе со всеми, пока на одной из развилок не свернула на боковую тропинку. Я намеревалась всего лишь пройти параллельным курсом с остальными, просто по более лесистой вариации маршрута. Однако спустя минут пять обнаружила себя посреди хоть и редкой, но всё-таки чащи, которая простиралась, сколько хватало глаз. Приведшая меня сюда тропинка без следа растворилась, как будто деревья подсомкнулись у меня за спиной. Я шарила глазами кругом в тщетной попытке увидеть приведший меня сюда путь. От обилия деревьев немного кружилась голова, а грудь теснило неизъяснимо-приятное томление. По всем каналам восприятия шла лёгкая рябь, и казалось, будто листва не просто шелестит, а шепчет забытую людьми истину на своём нечеловеческом языке.

Я немного пала духом, особенно памятуя наказ шефа ни в коем случае не теряться.

Уже призывая виртуальную карту на помощь, я заметила движение сбоку от себя: сквозь чащу легко и непринуждённо шагал человек. Обрадовавшись, я припустила к мелькавшей среди деревьев фигуре. Да вот незадача, несмотря на то, что двигались мы почти встречными: пересекающимися под острым углом — курсами, я никак не могла её догнать.

— Подожди, — крикнула я. — Пожалуйста, остановись!

Фигура замерла и повернулась ко мне, явив лицо женщины в преддверии пожилого возраста.

— Я остановилась, — дружелюбно улыбнулась незнакомка, словно какой-то чрезвычайно удачной шутке. — Остановись и ты.

Я замерла, узнав в женщине Мамашу Сейбу. Вот попала, подумала я. Не просто же так Август наказывал не оставаться ни с кем из зелёных наедине. Хотя Мамаша-то сама не из зелёных, она не инженер, она их религиозный лидер. Но наверняка от неё шеф предостерёг бы сильнее всего! Сейчас она как покажет мне откровение — и всё, буду петь и плясать под сенью деревьев, настукивая в бубен со счастливой улыбкой на лице.

— Потерялась? — почти ласково спросила Мамаша, прерывая панический бег моих мыслей.

— Да, — ответила я. В самом деле: не бежать же от неё, это будет совсем уж глупо. Я представилась и добавила, что являюсь помощницей Августа Лавлейса.

— Ах, Августа, — снова улыбнулась она, на этот раз с каким-то оттенком понимания. — Нам с тобой по пути, у меня как раз сейчас встреча с ним. Я, кстати, Мамаша Сейба.

— Я узнала, — призналась я, настороженно пожимая протянутую руку, которая оказалась на ощупь приятно-сухой и тёплой, и чувствуя, что от моей собеседницы веет какой-то непонятной мне силой.

— Оно и видно, — усмехнулась Мамаша. — Перепугалась так.

— Ничего я не перепугалась. Чего мне бояться?

— Вот именно, — Мамаша двинулась сквозь чащу, а я последовала рядом. — Чем я могу тебе навредить?

— Покажешь откровение, — я попыталась добавить таких ноток, чтобы сказанное казалось шуткой, но тут же поняла, что прозвучали мои слова до нелепости серьёзно.

— Откровение? — удивилась она. — Это как?

— Ну-у-у-у-у, — замялась я, чувствуя, как увязаю в конфузе, который сама себе ненароком организовала, — а как вы людей в свою веру обращаете?

Мамаша расхохоталась, даже шаг сбавила.

— Вот, значит, какого ты мнения, — произнесла она, отсмеявшись. — Думаешь, я как те мужики в плащах на голое тело, что шляются по общественным паркам и перед каждой встречной плащ свой распахивают? Только у меня вместо фаллоса это, как бишь его, откровение?

— Это была шутка, — я почувствовала, что краснею.

— А какова вероятность, что, встретив такого мужика в парке, ты радостно схватишь его за причиндалы? — продолжила развлекаться Мамаша Сейба.

Мужики в парках — это, конечно, что-то из области городских легенд древней Земли, теперь эти персонажи фольклора резвятся исключительно в Сети. И уж там-то от них натурально спасу нет. Всякий раз, стоит только сделать фото моего сетевого профиля видимыми для всех, как личку тут же накрывает лавина селфи членов.

— Не буду я никого ни за что хватать, — пробурчала я и решила пресечь эти потешательства надо мной: — А в какой же тогда обстановке вы показываете другим своё откровение?

Мамаша внезапно посерьёзнела:

— Откровение никто никогда тебе не покажет. Все, кто обещают это, — шарлатаны. Откровение ты можешь увидеть только сама. Впрочем, ты и так видишь его каждое мгновение с момента своего рождения.

— Вижу? И как же оно выглядит?

Сейба снова рассмеялась, от мимолётной серьёзности не осталось и следа. Она по-матерински потрепала меня по голове, совершенно застав этим жестом врасплох:

— Подрастёшь — узнаешь.

Я вообще-то терпеть не могу, когда меня трогают, а тут даже не вздрогнула, лишь стало немного обидно, что вот, мол, считают меня недорослем, недостойным откровения. Но я мгновенно забыла об этой лёгкой обиде, когда тренькнуло уведомление о сообщении от шефа. «Ты где?» — голый текст, без эмодзи и смайликов, но я почти физически ощутила сквозящее сквозь него раздражение, и мне стало не по себе.

— Пусть Август не беспокоится, будем с минуты на минуту, — заметила Мамаша.

Только я собралась поинтересоваться, откуда она поняла, что я получила сообщение от шефа, как мы оказались на поляне со скамейками, где собралась уже вся делегация нашего Департамента. Август тут же метнул в меня полный гневного недовольства взгляд, что было понятно по его плотно сжатым губам и заострившимся скулам.

— Доброго дня, гости дорогие, — Мамаша Сейба улыбнулась шире обычного (мне начало казаться, что улыбка и благостность — это обычные состояния её лица) и развела руки, словно собираясь обнять всех собравшихся.

— Привет, Сейба, — сухо поприветствовал её Август. И, криво усмехнувшись, добавил: — Ты как всегда, времени зря не теряешь. Уже успела наладить контакт с моей новой сотрудницей.

— Ой, Август, — отмахнулась Мамаша. — Что ты так волнуешься? Девочка заблудилась, а я лишь помогла ей выбраться из леса. Кстати, а где твой прошлый помощник?

— Больше на меня не работает, — ни единый мускул на лице шефа не выразил никакой эмоции.

— И правильно, он был жуткий грубиян. А эта новенькая — такая милашка. На твоём месте я бы тоже переживала, что её могут украсть.

Август нахмурился, а Мамаша обернулась ко мне и заговорщицки подмигнула.

Саму встречу я не слишком запомнила. Она была наполнена мутными политическими беседами, из которых я уловила только озабоченность Мамаши Сейбы правами растений. Мол, растений на Фортуне много, и без них существование человеческого общества было бы невозможно, а вот прав у растений, считай, никаких. По окончании встречи Мамаша Сейба лично попрощалась со мной, обменялась со мной контактами и предложила писать ей в любое время. Во время этого короткого разговора я чуть ли не кожей чувствовала, как шеф бросает в нашу сторону косые хмурые взгляды.

Вернулись мы в Департамент уже к самому концу рабочего дня, но Август меня задержал, чтобы выспросить все подробности о встрече с Мамашей Сейбой. Мой рассказ вызвал у него чрезвычайное неудовольствие, особенно тот момент, когда я в лесу шла за Мамашей и просила её остановиться. «Жалкая подражательница», — пробормотал он, но пояснять не стал, а я не стала интересоваться.

— Смотри, поосторожней с этой Сейбой, — включил Август назидательный тон, выслушав мой рассказ. — А то вовлечёт тебя в свою секту, что тогда делать.

— А как она это делает? Мамаша показалась мне безобидной.

— Человек, рвущийся к власти, не бывает безобидным, — покачал головой Август. — Слышала, что она продвигала на встрече?

— Что-то о правах растений?

— Да. Как думаешь, к чему это?

— Звучит хорошо, но я не поняла, как узнать, чего хотят растения? Какие им самим нужны права?

— Вот-вот, — кивнул Август. — Да и хотят ли они? Нужны ли? Мамаша готова стать поверенной деревьев, а ещё почему-то китов. И рассказать нам, что нужно растениям. Чуешь, куда дело клонится?

— Она врёт? — чуть подумав, предположила я.

— Само собой. Но дело в том, что она использует эту ложь, чтобы обосновать притязания на политическую власть. Мамаше верят её последователи, и это проблема для Департамента. А я — один из тех, кто стоит на её пути к власти, и потому я — проблема для неё. Именно поэтому она на тебя так накинулась.

— Накинулась? — удивилась я. — Но мы же просто...

— Просто случайно встретились в парке? — усмехнулся Август. — Ты правда в это веришь?

Я замялась, не зная, что ответить.

— Добрая половина борьбы за власть, — пустился в объяснения Август, — идёт на символическом уровне. Вспомнить хотя бы, как во Вторую мировую войну Третий Райх пытался захватить Ленинград, устроив там самую чудовищную гуманитарную катастрофу всего 20-го века. С точки зрения военной науки город немцам был совершенно не нужен, он лишь впустую оттягивал их силы, распылял ресурсы. Но это был город-символ, город, названный в честь основателя Советского государства, город, в котором это государство зародилось. Поэтому с точки зрения символизма Райху было необходимо уничтожить Ленинград со всеми жителями.

— Исход же всей Второй мировой, — продолжал шеф, — решился в битве при Сталинграде, когда Райх потерпел фиаско, пытаясь захватить город — символ главнокомандующего противника. Причём этот символический уровень настолько глубок, что работает вне зависимости от того, осознаётся он или нет. Ведь возник он за миллионы лет до появления языка в привычном нам виде. Африканский зверёк, галаго, мочится себе на ручки, а потом скачет с дерева на дерево, оставляя на ветвях метки-символы, которые говорят другим, что это его территория. Аналогичный смысл был в том, что Мамаша символически нашла тебя в Парке инженеров, то есть своих владениях, а потом символически вернула тебя мне, продемонстрировав власть над тобой, а через тебя — и надо мной.

— Это что же получается, Мамаша Сейба символически помочилась на меня? — я невольно ощутила неприятный привкус смысла произносимых слов.

— Получается, так, — вздохнул Август. — Поэтому будь внимательнее. Я не хочу, чтобы на тебя мочились, пусть даже символически, мои враги. Да и друзья тоже. Честно скажу: я не хочу, чтобы на тебя мочился хоть кто-то, — он похлопал меня по плечу. — Надеюсь, ты тоже.

Я не хотела, так что на этом наш разговор закончился.

По пути домой я забыла основную его часть, кроме самой последней и самой для меня главной. Август признался, что не хочет, чтобы на меня, пусть даже символически, мочился хоть кто-то. Это, а ещё слова Сейбы про то, что шеф за меня переживает, и такая ревнивая его реакция на моё с Мамашей общение — всё так и хотелось сложить в единую картину под названием: «Влюблённый в меня Август».

Не наблюдая никакой половой активности с его стороны, я уже начала было задвигать эту картину в пыльный угол своего ума, но произошедшее сегодня вполне выглядело как повод отчистить этот блистающий шедевр моего видения будущего от паутины и пыли. В порыве вдохновения я даже нашла удовлетворительное объяснение, отчего он не делает никаких шагов в мою сторону: просто боится спугнуть, памятуя, как закончился последний мой роман. Взволнованная этим соображением, моя мысль постепенно начинала двигаться в такую сторону, что, может, мне самой его соблазнить? Но нет, пожалуй, не стоит, а то как бы не переборщить, продемонстрировав чрезмерную легкодоступность, которая так легко и так быстро охлаждает пыл любого кавалера. Стоит просто расслабиться и ждать дальнейшего развития событий, будучи к нему готовой.

От всех этих мыслей в низу живота разливалось приятное чувство, сердце трепетало с увеличенной частотой, а стены параноидального лабиринта, окружившего мой ум, стремительно обретали прозрачность, видясь на поверку ненадёжными и готовыми рухнуть в любой момент.

Так думалось мне, и однажды утром даже создалось впечатление, что этот волшебный момент вот-вот наступит.

Зайдя тем утром в кабинет шефа, я обнаружила его смотрящим запись торжественной церемонии подтверждения царской власти. Празднество, как и всегда, проводилось в специально отведённой для этой цели торжественной зале одного из многочисленных царских дворцов, Церемониального. Огромное помещение с кричащим о своей дороговизне убранством, пестрящим лакированным деревом, позолотой и скульптурными символами державной власти, было заполнено людьми. Там был оркестр и хор, что играли-пели гимн Егора-пророка «Наше дело большое, почётное, словно кипение масла в кровавой каше». Были также и пляшущие под всё это дело девушки, наряженные, как корейские школьницы в стародавние времена. В центре всего этого действа находился, разумеется, царственный владыка Фортуны, шествующий в сопровождении двух роботов-охранников вдоль танцовщиц к симулякру святого Фила, который застенчиво и строго косил на приближающегося человека своим красным глазом.

Внутри металлической головы симулякра находился неведомо как добытый позапрошлым царём у осьминогов совершенный компьютерный мозг, плотно интегрированный в систему внешнего наблюдения Фортуны. Из-за этой интеграции симулякр святого Фила отслеживал возможные угрозы царской жизни, а благодаря подконтрольному ему отряду боевых роботов-охранников был в состоянии эти угрозы пресечь. Запредельная вычислительная мощь осьминожьего компьютера защищала симулякра от любых попыток взлома, и потому он служил одним из важнейших столпов царской власти Фортуны, ведь подчинялся напрямую лишь монарху.

Но, как известно, с большой силой приходит большая ответственность. Оттого и устраивались эти регулярные ритуалы подтверждения, во время которых симулякр святого Фила проводил генетический тест, чтобы удостоверить родословную царя. Дополнительно он сканировал монаршее тело, чтобы убедиться: царю не вживили чип или какой-то ещё нейроинтерфейс, контролирующий волю. Когда всё оказывалось с точки зрения андроида в порядке, тот свидетельствовал безраздельное право царя управлять им. А ещё термоядерными зарядами по всей Фортуне, которые детонировали в трёх случаях: при попытке их обезвредить, при попытке физического проникновения в цифровые внутренности симулякра святого Фила, а также по велению монарха. Ничто так не укрепляет легитимность власти, как готовые в любой момент взорваться термоядерные бомбы.

— Хочешь побывать за пределами Фортуны? — говоря это, шеф продолжал следить за трансляцией, в которой настал кульминационный момент: царь засовывал палец в рот симулякра, чтобы тот лёгким покусыванием взял на пробу генетический материал.

Такого вопроса от Августа я уж точно не ожидала. Однажды я обмолвилась, что хочу отсюда свалить, но тогда он отреагировал как-то неопределённо-скептически. Начал говорить, дескать, посмотреть мир — это хорошо; раньше люди бросали всё, чтобы отправиться навстречу неизведанному. И Дарвин, и Магеллан, слыша голос дальних стран, забывали обо всём на свете и бросались навстречу неведомому. Но много ли осталось сейчас неизведанного? Будет ли что-то такое за пределами Фортуны, чего мы не видели? Те же бесконечные информационные миражи.

Или, спросил тогда Август, пристально посмотрев мне в глаза, ты, может, хочешь долететь до Нептуна? Я ответила, что не знаю, хотя прекрасно знала, что скучная обледенелая каменюка, с которой Солнце выглядит просто жирной точкой на небе, меня не интересует совершенно. Ещё у меня тогда возник вопрос: а какие, собственно, такие высокие цели преследует сам Август, работая в Департаменте и лёгкими касаниями направляя внесистемников в нужное русло? Озвучивать этот вопрос я, разумеется, не стала.

И вот, ни с того ни с сего, мой шеф вспомнил об этом моём желании. Оказалось, что надо забрать какой-то груз с повреждённого планетолёта, который не может причалить к Фортуне. Груз важный и секретный, поэтому туда отряжают представителей разных властных структур, чтобы все следили за всеми и никто не устроил каких-то неожиданностей.

— Отец попросил меня отрядить кого-нибудь. Ну, знаешь, поприсутствовать, чтобы они там не расслаблялись. Проследить за процедурой на всякий случай. Справишься? Заодно в космосе побываешь, расслабишься.

Конечно, это было совсем не то, что я назвала бы «побывать за пределами Фортуны». Я имела в виду посмотреть Землю, вдохнуть запах настоящих планетарных лесов вместо вот этого вот из общественных парков Зелёного нутра. Но я согласилась, чувствуя, как меня переполняет радость. Во-первых, так мило, что Август пытается мне угодить. Во-вторых, это был знак доверия ко мне с его стороны. О да, всё определённо пахло тем самым моментом, когда окруживший меня стеклянный лабиринт рухнет под действием простого и ясного ответа: Август испытывает ко мне чувства недвусмысленно-полового толка.

Впрочем, мой полный надежды на скорейшее светлое будущее настрой продлился недолго. Он утонул в волнах липкого ужаса, объявшего меня до души моей, когда челы с блестящими от куража глазами перестреляли всех мужиков, а троих женщин, включая меня, оставили в живых и приковали наручниками к подвернувшимся скобам в салоне космокатера, рассекавшего космическую пустоту в тысячах километров от Фортуны.

Ожидавшееся светлым будущее оказалось пугающе мрачным и обещало стать удручающе коротким.

3

А ведь поначалу ничего не предвещало такого бурного развития событий. Шеф отрядил со мной двух оперативников, и мы втроём отправились на стоянку авто. По дороге мои спутники спорили, кто из них заплатит за аренду транспорта до космопорта. Учитывая, что Департамент располагался на третьем уровне, а космопорт был на самом нижнем, десятом, притом на другом конце Фортуны, то даже на электроскутерах без использования метро такое путешествие на сотню километров влетело бы в копеечку. А уж заоблачность цены поездки на машине можно себе представить. Впрочем, эти расходы потом компенсирует Департамент, так что предмет спора был не вполне мне понятен. В итоге, уже непосредственно рядом с выбранным авто, они надумали порешать дело с помощью «камень-ножницы-бумага». Первый раз оба выкинули ножницы, второй — оба камни, а на третий камень затупил-таки ножницы.

— Какая несправедливость! — воскликнул проигравший, оплачивая через приложение аренду и разблокируя двери нашего транспорта.

— Справедливость? — вскинул брови второй. — Да что ты знаешь о справедливости?

— Я знаю, что справедливость — это принцип, согласно которому человек наделяется счастьем, пропорциональным его добродетели.

— А ты разве добродетелен?

— Благодаря чипам сейчас даже самый последний негодяй добродетелен.

Мы загрузились в салон, и автопилот начал потихоньку выруливать авто со стоянки.

— Не скажи, не скажи. Согласно Канту…

— Канту?

— Да, согласно Иммануилу Канту, добродетель заключается в том, чтобы следовать моральному закону по зову долга. А чип заставляет.

— Чип, разумеется, заставляет. Но разве старомодный моральный закон действует иначе?

— Скажешь, нет?

Автомобиль, едва выехав с парковки, остановился перед светофором на перекрёстке. Дорога, пересекавшая наш путь, была пуста: на ней не было не то, что других машин, но даже скутеров.

— Погляди на этих пешеходов, что замерли у перехода из-за красного света светофора. На дороге нет ничего, что мешает им перейти её, однако они как будто уткнулись в невидимую стену. Вот тебе пример морального поведения. Оно основывается не на внешнем принуждении или выгоде, а на внутреннем чувстве долга.

— Но откуда берётся чувство долга? Кошка тоже не станет запрыгивать на стол, словно видит перед собой стену. Однако это происходит просто потому, что её лупили всякий раз, когда она пыталась на стол залезть. Примерно так же происходит и с людьми, разве что способы дрессировки более изощрённые. Кошка не залезает на стол, чтобы не получить тумаков от человека, а человек следует моральному закону, чтобы не получить тумаков от совести. Так что нет никакой принципиальной разницы между моральным законом природным и созданным с помощью чипа.

Наше авто ехало сквозь правительственный район, где роскошь сквозила даже в дорожном покрытии: оно было не серым, как обычно, а прозрачным, с переливчатой подсветкой общего плана и отдельной сиреневой подсветкой, что следовала за каждым транспортным средством. Здесь не жалели освещения, и было светло, как в Зелёном нутре или Земным днём, в отличие от полумрака большинства других районов. Прозрачно-мерцающие эстакады струились, как реки между утопающих в зелени берегов, роль которых выполняли заросшие садами здания. Гигантские видео- и голоэкраны транслировали рекламу или просто красивые заставки.

Я залюбовалась одним из видеоплакатов с величавым негром в блестящих плавках золотого цвета. Негр жадно вкушал шаверму, широко раскрывая рот и вонзая белоснежные зубы в нежную золотистую плоть лаваша, порождая брызги соуса, которые плескали на мускулистую чёрную грудь, стекая вниз розоватыми ручейками. Ручейки струились в постоянном движении, меняли свою форму, бесконечно стремились к плавкам, но никогда их не достигали. Эта реклама нахваливала премиальную одежду, «над которой невластна сама судьба». Негр был хорош: статен, строен и красив — но какая же это глупость: плавки. Где их на Фортуне носить?

— В любого человека социумом встроены ограничители, соответствующие нравственному закону, то есть человек с самого детства как будто находится в тюрьме из невидимых стен социальных ограничений, — пусть я отвлеклась на рекламу, но мои спутники даже не думали замолкать.

— А без этих стен настала бы анархия, и общество рассыпалось бы.

— Не просто рассыпалось бы, сложное общество без них не может возникнуть. Невидимые стены морального закона — это тот каркас, на который нарос социум. Точнее, они прорастали друг в друга на протяжении тысячелетий, взаимозависимо эволюционируя.

— Именно. Тех, у кого эти стены прохудились, душевнобольных, называвшихся в былые невежественные времена преступниками, лишали свободы и в прошлые эпохи.

— Только вот лишали свободы одинаково, независимо от того, какая из невидимых стен прохудилась. Человек украл — а у него отнимают возможность не только воровать, но ещё и кошку завести или писать в Сети. Куда как лучше чипирование, которое лишает свободы человека не вообще, а именно там, где нужно. Чип просто восстанавливает эту естественную конструкцию, накладывает латку точечно ровно там, где возникла дыра в стене морального закона индивидуума.

Я смотрела в окно, время от времени скептически поглядывая на них. Что это за час чудесной политинформации? Они что, перед шефом выслуживаются, думают, будто я ему донесу об их благонамеренности?

Между тем мы уже выехали на межрайонное шоссе, и дорожный трафик резко поредел: практически полностью исчезли скутеры, здесь безраздельно властвовали дорогие прокатные транспорты вроде нашего да грузовики с автобусами.

Мой взгляд зацепился за очередную видеорекламу, в которой фигурировал тот же самый негр. Теперь он был в стильном белоснежном купальном костюме, который выгодно подчёркивал его фигуру. Спереди костюм был на бретелях, за счёт чего образовывался небольшой вырез, открывавший рельефную грудь, сзади же вырез был и вовсе чуть ли не до самой талии. Негр, спрятав глаза за зелёными непрозрачными стёклами очков и харизматично скаля зубы в довольной улыбке, бежал по пляжу навстречу солнцу, а прибой ласкал песок недалеко от его босых ступней. Это была реклама безумно дорогого пляжа с неприлично огромным бассейном, а также с имитациями бескрайнего неба, солнца и волн, «неотличимых от Земных».

Что ж, если есть деньги посещать на регулярной основе такие места, то ради такого дела можно себе и золотые плавки купить. У меня, само собой, подобных денег не было. Зато я могла бы, пожалуй, позволить себе свидание в лупоцифранарии с мужероботом в виде этого горячего парня. Оседлать, так сказать, его чёрного дракона. Раз уж Август всё равно чехлится и непонятно чего ждёт.

— Однако, если мы вспомним Иммануила, свет нашего, Канта... — мои спутники всё никак не унимались и продолжали свой разговор, нить которого я давно потеряла и лишь время от времени эпизодически прислушивалась к нему.

— Дался тебе Кант! — я мысленно согласилась. В глаза не видела этого Канта, но он уже успел меня утомить.

— А что такого? Великий русский философ.

— Какой же русский? Пруссак же.

— Пруссак, да. Но и русский тоже.

— Ерунда.

— Спорим, что русский. Только чур в Сеть не поглядывать.

— А спорим!

Они поспорили на не самую маленькую сумму, а затем залезли в Сеть — и спустя полминуты усомнившийся в русскости Канта (это был тот же, кто проиграл в «камень-ножницы-бумага») горестно воскликнул:

— Ты был прав! Четыре с половиной года Кант был подданным русской шальной императрицы.

— То-то же.

Проигравший горестно закряхтел, переводя товарищу оговорённую сумму.

Тем временем мы съехали с межрайонного шоссе на шоссе спиральное, нанизывающее разные уровни Фортуны, как нанизывает разные слои еды шпажка канапе. Следуя извивам спирали дорожного полотна, наш автомобиль спускался к самому внешнему уровню астероида, где располагался космопорт.

Здесь тоже была видеореклама, и в третий раз моё внимание привлёк тот же самый негр, что и в предыдущие два. Одетый в зелёный махровый халат, он с мечтательным выражением лица сидел на огромной террасе в глубоком кресле, вытянув ступни в сторону перил. Его томный взор был устремлён вслед за ногами на качавшиеся снаружи ветки деревьев с порхавшими по ним щебечущими птицами. Позади негра полукругом стояли пять белокожих девушек, жадными взорами амазонок вкушавшие его тело. Очевидно, они готовы были в любой момент накинуться на эту стройную атлетичную добычу, чтобы сжечь её и самое себя в пламени страсти.

Это рекламировался элитный жилой комплекс, расположенный посреди — подумать только — парка с настоящими деревьями, в котором обитают всякие милые зверушки и пташки. Я невольно вспомнила своё нынешнее съёмное жилище: вся моя квартира была меньше такой террасы, а пейзаж спального района из разноцветных коробок других домов за окнами был настолько уныл, что лишний раз не хотелось туда выглядывать.

Ладно, решила я перенаправить свои мысли в более приятное русло, а что это за негр? Какая-то знаменитость? Может быть, вообще не с Фортуны, приезжий? Или же сгенерированная нейросетями модель, которая, обретя популярность в Сети, взлетела в топы? Какая, впрочем, разница, свидание с робообразом этого негра в лупацифранарии будет при любом раскладе уместно.

— Так вот, согласно Канту, существует такая штука, которая называется категорический императив.

— Что за зверь?

— Принцип, который имеет характер всеобщности. И человек, как мыслящее существо, обладающее волей, должен ему следовать.

— И зачем мне следовать этому категорическому императиву? Что я с этого получу?

— Ничего не получишь. В этом и смысл.

— Звучит как разводилово.

— А вот и нет. Представь, я скажу, что у меня жутко чешется за ухом. Что ты мне ответишь?

— Я отвечу: почеши, если чешется.

— Ага, вот оно. Это твоё повеление «почеши» суть условный императив. Он выражает побуждение к действию, которое надо совершить при определённом условии. В данном случае при условии «если чешется». А теперь представь, что есть категорический императив. Это императив безусловный, он просто существует вне каких бы то ни было условий. А поскольку он свободен от каких бы то ни было условий, то он одинаков вообще для всех и всегда.

— Воу, чувак, — в голосе одного из моих спутников прорезалось благоговение. — Да это же Абсолют.

— Именно так. А разве Абсолют не стоит того, чтобы следовать ему? Да что следовать: чтобы сообразно ему организовать всю свою жизнь?

— Да-да, ещё как стоит! Возможно, это единственная стоящая того вещь, — глаза этого моего спутника заблестели от вожделения. — И что же это за принцип такой?

— А вот тут и подвох. Если попробуешь сформулировать категорический императив, то неминуемо потерпишь фиаско. Невозможно сформулировать принцип, который будет иметь форму всеобщего закона.

— Вот незадача... — расстроился он. Но вдруг оживился:— Постой, а вот если самое глупое, первое, что пришло в голову: не убий.

— Э, нет. А как же убийство во имя высшей цели?

— Точно, как я мог забыть. Но тогда так: убивай во имя высшей цели, только если сам готов быть убитым во имя высшей цели.

— Вот ещё. Я не хочу, чтобы меня убивали во имя высшей цели.

— Резонно. Я тоже.

Автомобиль между тем зарулил уже на парковку около космопорта, мы выбрались наружу, и эти двое на какое-то время оставили болтовню на дурацкие темы, сосредоточив диалог на обсуждении предстоящего маршрута. Оказалось, что надо миновать проходную, где нас подвергли досмотру на предмет оружия и прочих запрещённых к проносу штук (мне не разрешили взять с собой шокер и перцовый баллончик, пришлось их оставить в камере хранения), а далее погрузиться на портовой миникар с открытым верхом, который и повёз нас к нужному космолёту.

— А если такой категорический императив, — вернулся к излюбленной теме один из моих спутников, пока мы шли к стоянке миникаров. — Не наложи себе в штаны.

— Звучит как заповедь.

Эти двое посмотрели друг на друга, обнаружив, что одеты они в килты. Тогда их взоры синхронно обратились в мою сторону.

— Что? — огрызнулась я. — Не собираюсь я ложить себе в штаны.

— Да это совсем и некстати будет, — покивал головой один из них. — Твои штаны настолько плотно облегают тыл, что никакого дополнительного места там не остаётся.

— Если это комплимент, то лучше бы ты его не делал, — буркнула я, залезая в миникар. Мне вообще-то очень нравились эти штаны, они отменно подчёркивали округлость попы.

Эта парочка последовала за мной.

— Оу, точно, — сообразил один из моих спутников. — Во времена Канта все ходили не то что в штанах, а в этаких лосинах, которые претуго обтягивали нижние части их тел. Так что они при всём желании не могли туда наложить.

Второй покачал головой, вбивая на панели номер причала, и возразил:

— А вот и нет, женщины-то все поголовно тогда юбки носили. Это сейчас юбка одинаково уместна и на мужчине, и на женщине, а тогда считалось, что это исключительно женская одежда. Если ты, конечно, не шотландец, но Кант, как мы помним, был русским и был пруссаком. Так что и здесь тоже не сходится.

— Отчего же? Если нет штанов, то тем более туда не наложишь.

Миникар двинулся в путь.

— Всё равно не подходит на роль безусловного императива. Я не имею ничего против того, чтобы кто-то где-то наложил себе в штаны, если этот кто-то находится от меня где-то подальше.

— Пожалуй, ты прав.

Слушая их вполуха, я увлечённо крутила головой по сторонам, рассматривая порт, который впервые видела вживую. Далёкий потолок был весь переплетён какими-то металлическими конструкциями, которые были сплошь опутаны проводами и по которым скользили неведомые механизмы. В некоторых механизмах я смутно угадывала подъёмные краны. Это был не пассажирский космовокзал, а именно порт: вокруг везде сновали гигантские грузовики и тягачи с наполненными контейнерами прицепами; скопления таких же контейнеров были беспорядочно разбросаны тут и там.

Больше всего, конечно, я разглядывала планетолёты: громады космических исполинов, ловящие световые блики своими боками из нержавеющей стали, были доминантами портового пейзажа. Они лежали, как выброшенные на берег звёздные киты, рядом с не менее массивными конструкциями терминалов причальных шахт, соединявших внутренность Фортуны с космической пустотой. Повсюду: возле скоплений контейнеров, возле кораблей — суетились люди, отчего с разных сторон то и дело долетали матерные крики.

Мои спутники какое-то время молчали, и я уже начала надеяться, что на этом они и закончат свою болтовню, но надежда оказалась тщетна.

— Постой, — вновь подал голос один из них. — Ведь невозможность сформулировать категорический императив значит лишь то, что категорический императив невыразим словами. Бога тоже нельзя облечь в какие-то определения. Он непостижим и не определяем. Но ведь это не значит, что Бога нет.

— Это мысль. Недаром Кант остро чувствовал сущностную близость морального закона и Бога.

— Да-да-да, вот оно! — подавший голос оглушительно щёлкнул пальцами. — Именно так Бог и проявляет себя — через мораль. Это похоже на историю с божественными чудесами, которые совершаются не вопреки, а внутри так называемой объективной реальности. Реальность подстраивается под них, чтобы чудеса могли произойти, и они действительно происходят — не нарушая ни одного из законов природы. То же и с моралью: можно проследить, как она возникает, разложить её механизмы по полочкам — как ты сделал на примере с кошкой, — но подлинная её причина всё равно — Бог.

— Эй, это ты уже куда-то не туда забрёл. Ты что же, хочешь сказать, будто чудес не бывает?

— Конечно, бывают! Вся жизнь состоит из чудес. Но каждое из них имеет рациональное объяснение.

— А как же Филип Дик?

— А что не так со святым Филом?

— Ну, смотри, мы все знаем, что святой Фил — это андроид, разработанный в недрах секретного советского института и засланный в США, чтобы уничтожить американскую научную фантастику и через это уничтожить их будущее. Ведь будущее в настоящем существует только в воображении людей и по большей части в голове писателей-фантастов, да ещё участников футурологических конгрессов. Лишённая же будущего страна обречена...

— Да-да, — раздражённо перебил говорившего собеседник, — я помню Новейший Завет валисианства не хуже тебя. Ближе к делу.

— Я к тому, что святого Фила контролировал советский спутник, который в 1974 году начал ловить сигналы от Бога, изгнанного Велиалом с Земли в Главный пояс астероидов. Разве это не чудо, не нарушение законов объективной реальности?

— Вовсе нет. С точки зрения советских программистов это объяснялось просто тем, что компьютерный мозг их спутника сошёл с ума, и его программа начала генерировать совершеннейшую чушь. Лишь святой Фил, а за ним и Быков-олигарх смогли силой своей веры узреть в откровениях Валиса послание истинного Бога.

— Ну хорошо. А что насчёт Моисея? Например, когда он развёл воды Красного моря?

— Э, нет, Ветхий Завет — это другое. Тогда человечество, точнее, его коллективное сознание, было совсем юным — и так называемая объективная реальность ещё не настолько затвердела, как сейчас, не настолько была подвержена рациональным объяснениям. Напротив, в те времена реальность была мягкой и податливой — потому чудеса встречались на каждом углу. Если ты вспомнишь историю исхода из Египта, то первые три-четыре казни могли повторить даже местные жрецы, пусть и не так феерично, как Моисей. Оттого в те древние времена Бог спокойно мог проявлять себя через то, что нам сейчас кажется сверхъестественным, а тогда было совершенной обыденностью.

— Ну а Ефросинья?

— А что, с точки зрения науки, катастрофу на Ефросинье объяснили всю вполне. Люди там развили себе телепатию нейроимплантами — и двинулись крышей, попутно уничтожив население в ужасающей психической войне. Какие уж тут чудеса, старушка наука во всей красе.

— О, — указал куда-то рукой его собеседник, — мы почти приехали.

Я проследила за его указующим пальцем и увидела совсем небольшой космический корабль, даже скорее катер, метров тридцать в длину и метров пять в диаметре, рядом с которым скучало около десятка человек, одетых не как портовые рабочие, а под стать мне и моим спутникам в обычную офисную одежду.

— Пора решать, — кивнул один из моих спутников второму.

Тот порылся в кармане и достал какой-то металлический кругляш. С удивлением я отметила про себя, что это монета.

— Решка, — сказал тот, кто уже проиграл два раза.

— Стало быть, орёл, — кивнул его товарищ.

Подкинутая монета упала к ногам загадавшего решку. Он нагнулся и с нескрываемым расстройством констатировал:

— Орёл!

— Судьба, — несколько неловко развёл руками загадавший орла.

— Что это вы решили? — поджав губы, спросила я.

— Ах, — был ответ, — обычные мужские штучки. Барышням такое неинтересно.

Расспрашивать дальше я не стала, тем более что миникар уже остановился возле космокатера. Кто-то из ожидавших дал понять, что наконец-то можно отправляться, а то нас только за смертью посылать — настолько нас заждались. Я промолчала, не найдясь, что сказать, а мои спутники в ответ произнесли какие-то загадочные фразы, смысл которых был трудноуловим, если вообще был.

Нас ещё раз подвергли досмотру, на этот раз гораздо более тщательному, на предмет всевозможных запрещённых к проносу на борт космического судна вещей — и лишь после этого мы загрузились в катер.

Мне объяснили, что космокатер не предназначен для долгих полётов, поэтому его конструкция не предусматривает создание центробежной силы для гравитации. Так что нужно надеть ботинки с магнитной подошвой, чтобы перемещаться во время полёта и после стыковки с везущим ценный груз планетолётом. Пришлось оставить мои лёгкие элегантные туфли в ящике на входе и облачить ноги в тяжёлые уродливые магнитные боты. Там же, на входе, я оставила свой рюкзак с вещами.

Внутренность катера меня разочаровала. Она сильно напоминала салон межрайонного автобуса: почти такие же ряды сидений с проходом между ними, только вместо окон здоровенные экраны, предназначенные для показа изображений с внешних камер. Да ещё было впереди отдельное место для пилота, всё-таки космические путешествия, в отличие от внутриастероидных, ещё не стали полностью автоматическими.

Ладно, подумала я, усаживаясь на свободное место, может, хоть в невесомости будет интересно. Спутники мои расположились рядом, но, к счастью, теперь молчали и хранили сосредоточенные выражения лиц: видимо, стеснялись вести свои выспренние речи в присутствии представителей других департаментов.

Пилот потребовал от всех пристегнуться, зорко следя грозным взглядом, чтобы никто не сачковал это требование, — и полёт начался. Катер встал на дыбы, затем стал падать вдоль причальной шахты. Включились экраны, и можно было наблюдать, как по ним проплывает внутренняя скальная поверхность тоннеля, проложенного сквозь каменную плоть астероида. Я знала, что вдоль шахты шли направляющие рельсы, электромагнитное поле которых двигало наш катер к внешней поверхности Фортуны. Но рельсы эти не попадали в поле зрения камер, и оттого каменная гладь на экранах казалась нерукотворной пустыней наподобие марсианских равнин.

После выталкивания из шахты космокатер включил двигатели, и следующие пару минут направление силы тяжести скакало туда-сюда: пол оказывался то на потолке, то на стене, а чаще где-то между. Затем наступил период плавного разгона, когда низ находился у нас под ногами, правда, тянуло к нему слабее даже, чем в Зелёном нутре.

Зато на одном из экранов можно было увидеть нашу старушку-Фортуну. Невыразительный кусок серого камня, мерцающий огнями маяков в районе полюсов, быстро удалялся, уменьшаясь в размерах, и вскоре стал совсем неразличим на фоне черноты космоса, скудно подсвеченной звёздами. На другом из экранов было видно Солнце. Но выглядело оно, прямо скажем, не впечатляюще: блестящий жёлтый кругляш размером с ноготь моего большого пальца.

Наконец, минут через десять двигатели выключились, пилот разрешил отстегнуться на ближайшие полчаса, и наступила невесомость: корабль летел к цели по инерции. Ничего примечательного, кроме тошноты и головокружения, я не почувствовала. То есть лёгкость в теле — это, конечно, приятно, но лучше, чтобы оставалось хоть какое-то ощутимое притяжение, а то уж слишком физически дискомфортно.

— Охо-хо, — сказал один из моих спутников, тот, что всё время проигрывал. — Пожалуй, отлучусь-ка я в гальюн. А то ненароком нарушу последний из обсуждённых нами некатегорических императивов.

— Давай не оправдывайся, — рассмеялся второй. — Просто тебе не терпится засунуть шланг себе в задницу.

— Расскажешь это моему стулу, который будет здесь повсюду, если я потерплю фиаско, — не растерялся его приятель.

Я с опаской глядела, как он пробирается к туалету. Про сложность посещения отхожих мест в невесомости со всеми этими шлангами и насосами я знала из Сети, и не была уверена, справится ли этот чел с подобными трудностями. Всё-таки гадить без гравитации — это тебе не про философию разглагольствовать. Не придётся ли в самом деле нам тут, в салоне, пожинать плоды его неудачи? Но всё прошло, судя по всему, благополучно. Вернулся он явно довольный и даже зачем-то подмигнул мне.

Разочарованно заключив про себя, что космос — отстой, я поняла: мне скучно. Сеть, ясное дело, не ловила, листать было нечего, и я принялась доблестно ждать конца этого путешествия.

Спустя какое-то время на одном из экранов появилась цель нашего пути: космический корабль. Он был значительно внушительнее того, считай, прогулочного катера, на котором мы прилетели с Фортуны. Предназначение большого корабля состояло в дальних перелётах между астероидами, а все такие аппараты были устроены по одному принципу: несколько жилых блоков-отсеков и длинный цилиндр, вмещающий термоядерный двигатель-реактор. Во время долгих полётов обитаемые блоки располагались на удалении в сотню-другую метров от реакторного модуля, соединяясь с ним длинными штангами. Вся эта конструкция непрестанно вращалась вокруг своей продольной оси для обеспечения центробежной гравитации в жилых блоках. Когда же космолёту надо было причалить куда-то, то обитаемые модули прижимались к центральному цилиндру, а штанги складывались вдоль него.

У корабля на экране жилых отсеков было два, и сейчас, стыковки ради, они прилегали к одному из торцов реакторного модуля, образуя навершие, так что итоговая конструкция вызывала не самые пристойные ассоциации. Противоположный же торец выглядел так, как будто его отгрызли: металл корпуса был исковеркан, и наружу беспорядочно торчали куски искалеченных внутренностей корабля.

По разговорам в салоне во время полёта я поняла, что основной двигатель этого космолёта не подлежал восстановлению, а сам корабль добрался до Фортуны каким-то чудом, используя вспомогательные ядерные движки, предназначенные для раскрутки жилых модулей вокруг оси цилиндра. Также из разговоров окружающих я поняла, что вместе с основным двигателем был безнадёжно разрушен и передатчик дальней связи. Поэтому на Фортуне узнали о возвращении космолёта лишь пару дней назад. А до того он считался безнадёжно утерянным, поскольку перестал выходить на связь.

Все заняли свои места, двигатели заработали, и опять, как в начале полёта, направление силы тяжести принялось беспорядочно плясать, пока наш космокатер ориентировался в пространстве подходящим образом и стыковался с повреждённым кораблём. На этот раз гравитационная кавалькада длилась минут десять, и под конец меня даже начало мутить. Но вот стыковка свершилась, двигатели отключились — и все зашевелились, отстёгивая ремни и поднимаясь со своих мест. Двери, через которые мы заходили, открылись внутрь другого корабля, и оттуда вплыл человек, приветствуя всех собравшихся.

Поднявшись со своего кресла, я постаралась изобразить на лице максимально серьёзное выражение, ведь сейчас начиналась самая ответственная часть мероприятия: надо было следить, чтобы, как выразился Август, «они там не расслаблялись».

Но как назло, один из моих спутников, тот, что не ходил в туалет, вдруг решил поговорить, и не со своим приятелем, а со мной. Он как будто невзначай как-то оттёр меня к стене и обратился с такой речью:

— Надеюсь, не слишком мы утомили тебя своими разговорами? Они могут казаться праздной болтовнёй, но имеют самое что ни на есть практическое значение... Ты, кстати, в Бога веруешь?

Я задумалась, как бы так ему мягко и тактично намекнуть, чтобы он не мешал мне работать, и уже склонялась к показавшемуся удачным варианту «отвали, урод», как ход моих мыслей был прерван женским криком.

Я посмотрела в сторону крика и сразу ощутила неладное. Пассажиры космокатера застыли в неестественных позах, а вошедший с другого корабля и вовсе парил в воздухе, ни за что не держась и не шевелясь. Ещё в воздухе медленно плыло множество красных капель, но осознание случившегося пронзило меня лишь когда я увидела другого своего спутника по путешествию от Департамента.

Он стоял с магнитным пистолетом в руках, направляя оружие на двух испуганно жмущихся друг к другу девушек, одна из которых, судя по всему, и кричала. Я перевела взгляд на зажавшего меня и почувствовала на своих запястьях стальную хватку его рук. Получается, пока он отвлекал меня, его приятель просто перестрелял почти всех, кто был в салоне катера. Я слышала, что магнитные пушки стреляют бесшумно, но не могла подумать, что настолько.

— Барышня, барышня, — обратился он ко мне. — Сохраняй, пожалуйста, спокойствие. Не делай лишних движений — и тебе ничего не грозит.

Даже без этого предупреждения сопротивляться я и не думала, ведь на курсах самообороны направила основное своё усердие на изучение техники сворачивания шеи противника из положения лёжа, оставив без внимания науку высвобождения из захватов. Стало быть, едва ли мне удалось бы вырваться. А даже получись у меня что-то, то вооружённый пистолетом подельник моего пленителя одним движением пальца сможет в любой момент обнулить этот успех. Однако бурлившие внутри меня страх и возмущение требовали выхода.

— А как же, — задыхаясь, выдавила я, — ваш гадский императив?

— Невыразим словами, дамочка, невыразим словами, — ответил стоявший рядом со мной, проворно приковывая меня наручниками к какой-то скобе на стене.

Его сообщник в это время сделал то же самое с двумя другими оставшимися в живых. Затем он выскользнул из ботинок и, сказав «помчали», скрылся в проёме, соединяющем космокатер с большим планетолётом. Перемещался он при этом настолько ловко и проворно, что становилось ясно: парень этот не первый раз в невесомости. Да и приятель его тоже: несколькими выверенными движениями он отправил себя в полёт к пилотскому креслу и начал там возиться с терминалом управления.

Что же мне было делать в сложившейся ситуации? Очевидно, эти двое нацелены забрать ту секретную штуку, за которой все мы сюда прибыли. Только зачем они оставили в живых нас троих? Ответ напрашивался неутешительный, ведь выжившие все как на подбор были молодыми женщинами. Завершив грабёж, злоумышленники изнасилуют меня и моих товарок по несчастью, а потом убьют. Никаких сомнений или ложных иллюзий по этому поводу у меня не было.

Я немного попроклинала себя за то, что не обучилась на курсах самообороны чему-то способному выручить меня в нынешнем положении. Но скоро сообразила, что никакие приёмы не помогли бы мне освободиться из металлической хватки наручников. Я обшарила глазами пространство перед собой, но ничего, что могло бы послужить оружием, в зоне досягаемости не наблюдалось. Я поглядела на двоих своих товарок по несчастью, но от них явно помощи ждать не стоило. Во-первых, они были от меня далеко, во-вторых, были заметно парализованы паникой.

Я осмотрела скобу: с ходу браслет наручника с неё и не снимешь. Выглядела она, впрочем, не так чтобы очень прочной, возможно, если дёрнуть посильнее, то смогу оторвать и тогда... что тогда? Привлеку внимание злоумышленников, вызову их раздражение, что будет некстати, ведь как минимум один из них вооружён. Как там говорят: не вертись у коровы перед рогами, а у вооружённого бандита перед глазами: никто не знает, что скотине взбредёт в голову. Впрочем, коров я видела только в сетевых роликах, и животные эти всегда вели себя довольно спокойно: лишь меланхолично жевали травку. Хотя рога у них впечатляли, да.

Лихорадочный бег моих мыслей был прерван возвращением второго нападавшего: он вплыл сквозь дверной проём. Выражение его лица изменилось и теперь представляло собой уродливую гримасу гнева, смешанного с ужасом. Его товарищ обернулся:

— Что? А где...

— Нигде, — резко оборвал он его. — Нету ничего.

— Как нет? — в голосе прозвучал испуг.

— А так вот, нет. Это измена.

— Какая такая измена?

— Обычная измена. Думал, я не пойму?!

— Чего не поймёшь?

— Ты робот! Ты меня предал! — он вскинул пистолет и навёл его на своего сообщника. Или уже бывшего сообщника?

Прозвучало лёгкое, еле слышное «пунь» — то магнитный ствол выплюнул крошечный кусочек металла. Но тот, кому была предназначена эта смертоносная посылка, успел оттолкнуться от пола и полетел навстречу стрелявшему. Того же сила отдачи отбросила назад, он зацепился плечом за дверной проём — и закрутился вокруг своей оси.

— Ты с ума сошёл, попустись! — крикнул ему второй, подлетая и хватая за руку с оружием.

Началась борьба, в продолжение которой несколько раз прошелестели выстрелы. После второго одна из моих товарок по несчастью заверещала: в неё попала пуля, то ли рикошетом, то ли прямым попаданием; в какую часть тела — я не поняла. Словно от её визга, а на деле в пылу схватки, один из сражавшихся выронил пистолет, и тот поплыл через весь салон катера.

Поплыл в мою сторону, но сильно выше.

Разогнанный страхом и паникой мозг сразу подсказал мне, как быть. Трясущимися руками я расшнуровала магнитные ботинки, хотя проклятые шнурки никак не давались моим дрожащим пальцам. Но я успела. И сумела подпрыгнуть вверх как раз когда пистолет достиг пространства надо мной.

Ухватив металл рукояти, я поспешно перевела взгляд на этих двоих: они всё ещё мутузили друг друга. Тогда, памятуя о последствиях выстрела в невесомости, я подтянулась за углепластиковый шнур, соединяющий наручники, поближе к стене. Опёрлась спиной о твёрдую поверхность, подняла руку с пистолетом на двоих, кувыркающихся в борьбе, прицелилась, глубоко вдохнула, выдохнула — и нажала курок. Раз, другой, третий... Я продолжала жать на спуск даже после того, как пистолет перестал издавать «пунь» по причине израсходования боезапаса, а двое злоумышленников, столь озабоченные вопросами морали, стали двумя парящими в воздухе мертвецами.

Когда же я поняла, что всё кончено, то отметила про себя: не зря я на курсах самообороны училась стрелять. Я опустила пистолет и закрыла глаза, часто дыша и ощущая выпрыгивающее из груди сердце. Мне хотелось разреветься, как тогда, прошлый раз, когда меня чуть не убил бывший, но, к своему удивлению, смогла сдержаться. В конце концов, это уже не впервой.

— Барышни? — вдруг прозвучал вкрадчивый голос.

Я вздрогнула, распахнула глаза и навела на звук бесполезный уже пистолет.

— Эй-эй, — поднял пустые ладони над головой человек, выглядывавший из дверного проёма, что соединял космокатер с большим планетолётом. — Я не с ними.

Это был невысокий молодой мужчина с невзрачными чертами лица и усталым взглядом. Он представился как Сурентий Шиванов, пояснив, что он — половина оставшегося экипажа. Ещё одна половина: пилот — вскоре объявился тоже. Пилотов до недавнего времени было двое, но второй погиб вот только что, застреленный злоумышленником.

Они обыскали трупы нападавших и, обнаружив там электронные ключи от наручников, освободили меня и других пленниц.

Оказалось, раненой девушке пуля попала в предплечье, притом как-то по касательной: словом, ранение оказалось нестрашным. Пока пилот перевязывал пострадавшей руку, Сурентий перетащил с планетолёта на космокатер немного грузов: какие-то сумки-чемоданы и здоровенный стеллаж, уставленный чёрными шарами. Ясно, что стеллаж и был тем самым, ради чего всё это путешествие предпринималось. После отправки на Фортуну краткого радиосообщения о случившемся, мы несколько повозились с закреплением грузов и трупов, а затем отправились в обратный путь, который прошёл без происшествий.

В космопорте нас встречала целая делегация, среди которой я запомнила лишь Августа. Никогда раньше не видела шефа настолько эмоциональным. Он обнимал меня, приподнимая над полом. Виновато вздыхая и качая головой, всячески просил у меня прощения за то, что всё так вышло. Говорил, что имей он хоть какое-то основание подозревать, как всё обернётся, то не подпустил бы меня к этому полёту и на сотню километров. Убедившись же, что со мной всё в порядке на физическом плане, а ментально я вполне держусь, Август объявил на ближайшую неделю мне выходные для того, чтобы прийти в чувство, а затем отправил домой на дорогом арендном авто.

На этот раз я ехала, не смотря по сторонам и не обращая внимания на яркий калейдоскоп рекламных плакатов. Я чувствовала умом пустоту, которая (я знала тогда это совершенно точно) вскоре обязательно прорвётся потоком мыслей мучительного осознания произошедшего. Тело же моё смаковало приятное послевкусие объятий Августа, его крепких и тёплых рук.

4

Вопреки ожиданиям, осознание произошедшего оказалось не таким уж мучительным. Недаром Егор-пророк в одном из неканонических гимнов поёт, что человечеству гибель не грозит, ибо человек привыкает ко всему. Даже, добавила я от себя, к тому, что его периодически пытаются убить. Тем более в этот раз до попытки непосредственно убийства дело так и не дошло, мне посчастливилось убить раньше; так что пережитый стресс по факту был меньше, чем в прошлый раз.

С другой стороны, в прошлый раз постэффекты пережитого насилия я, считай, не заметила за параноидальным беспокойством о сложившемся настоящем и предстоящем будущем. Теперь же все карты как будто вскрылись: поведение Августа в космопорту недвусмысленно поставило точку (даже можно сказать: восклицательный знак!) в вопросе о его неравнодушном отношении к моей персоне. Всё, что мне оставалось делать, — это не сопротивляться потоку грядущих событий, который, несомненно, приведёт меня к союзу с одним из влиятельнейших людей Фортуны. А поскольку параноидальные метания не занимали моё внимание, то в этот раз я смогла распробовать постэффекты пережитого эмоционального и телесного насилия в полной мере.

Меня преследовали мысли о незавидной версии моей судьбы, которая воплотилась бы в жизнь, не ухвати я вовремя пистолет. Или не начни эти двое драться. Кстати, а почему это вообще произошло, что это было за «ты робот, ты меня предал?» Почему у одного из них вдруг заклинило мозги? Вероятно, он изначально был поехавший. Да и его сообщник наверняка тоже. Оба они не в ладах с головой, если решились совершить такое.

Не говоря уже об их речах во время нашей совместной поездки! Можно представить, что они со мной бы сделали, пойди всё по их плану. Со мной и другими двумя девушками. Я старалась об этом не думать, но в голову всё равно пролезали тошнотворные воспоминания о стальном хвате чужих рук на моих запястьях. Или о том, как я с наездом говорила: «А как же ваш гадский императив?», но то уже не были слова свободного человека.

От размышлений этих не было никакой пользы, они лишь зазря расстраивали, поэтому я сочла хорошей идеей сбегать от них с помощью алкоголя.

Обычно я не пью, потому что мне омерзительно то состояние отупения, которое вызывает спиртное, мне отвратительны телесные ощущения ватности конечностей, а уж насколько мне гадко от липкой пакости похмелья — словами не описать. Но, как говорится, всё есть яд, всё есть лекарство. И тогда я находилась в особо неприятном состоянии, когда отупение ума как нельзя кстати.

Первые два дня отпуска я спала до полудня, а потом бесцельно потребляла контент в Сети, запивая стресс вином и заедая мусорной пищей. На третий же день, проснувшись опять в районе полудня, я ощутила, что чувствую себя уже не такой раздавленной, что с вином пора заканчивать и что сегодня будет последний алкогольный день моего отпуска. Я решила: а отчего бы не прогуляться в Зелёное нутро, в какой-нибудь парк, и не распить там немного вина, сыграв тем самым завершающий аккорд моей алкотерапии. Идея показалась мне настолько соблазнительной, что я почти сразу собралась и отправилась осуществлять задуманное.

Возле подъезда было припарковано — невероятная редкость для такого дешёвого района, как мой, — авто, рядом с которым ошивался какой-то мутный тип. Он, не спеша, прохаживался, задумчиво переводя взгляд с мостовой на окна моего дома, даже как будто именно на окна моей квартиры. Внутренне напрягшись, я ускорила шаг, стремясь пройти мимо как можно быстрее, но незнакомец ухватился за меня взглядом и помахал мне рукой, выражая лицом приветливую радость. Я прибавила шагу ещё, но тут тип окликнул меня по имени, и я невольно остановилась, напрягаясь ещё сильнее и снимая со спины рюкзак, где у меня, помимо прочего, лежали шокер и перцовый баллончик.

— Да? — отозвалась я. — А ты кто такой?

Это был мужчина в полном расцвете сил с бледным лицом, тонкие черты которого оттеняла несколькодневная чёрная щетина. Одежда сидела на нём небрежно, слегка мешковато, но была стиля делового: лёгкий пиджак, накинутый поверх белой рубашки с жилетом, и юбка, в карманах которой держал руки её владелец. Юбка вся какая-то в складках, с отсылкой ко временам стародавним, когда ещё в ходу было местоимение «вы», а после того или иного слова прибавляли «-с». Но именно что с отсылкой: мужских юбок тогда не существовало, а все остальные были длиннющие, до пола. Эта же юбка была максимально мужественной, женщина подобное никогда не наденет, если, конечно, она не отпетая извращенка, такие тоже бывают. Вдобавок заканчивался этот предмет одежды чуть выше колен, открывая поросшие чёрным волосом ноги, обутые без носок в щёгольские штиблеты синего оттенка. Из-за антикварности наряда, а ещё из-за взлохмаченной шевелюры, побитой уже сединой и похожей потому на клубок алюминиевой проволоки, мужчина казался слегка присыпанным пылью веков, выглядел пришедшим из глубин прошлого.

Подойдя ко мне, он продемонстрировал удостоверение, где красовалась его фотография, и был указан весьма немалый полицейский чин.

— Перфидий, — прочитала я вслух его имя в удостоверении.

— К твоим услугам, — как бы даже слегка поклонился этот Перфидий. — Прошу меня простить, что совершаю визит в такое время, спустя всего пару дней после подобного происшествия, но по долгу службы... — он завершил фразу разведением рук в стороны, мол, ты же понимаешь.

— Эм, — невнятно пробормотала я, не вполне вникая, к чему он клонит.

Перфидий объяснил, что занимался организацией рейса планетолёта с секретным грузом, из-за которого всё и случилось, а теперь на него легло расследование происшествия.

— Ага, — дошло до меня. — Надо меня допросить.

— Что ты, что ты, какой допрос. Всего лишь хочу, — он вынул руку из кармана юбки и неопределённо пошевелил пальцами в воздухе, — разъяснить для себя кое-какие моменты, для создания, так сказать, полной картины с точки зрения очевидицы и непосредственной участницы этого прискорбного происшествия. Ещё раз прошу меня простить, что выбрал такое время, но, сама понимаешь, лучше беседовать по горячим, так сказать, следам, пока эти следы ещё не остыли.

— Хорошо, — кивнула я, направляясь обратно к подъезду и честно предупреждая: — Только у меня не убрано.

— Тогда предлагаю отправиться в одно небольшое милое заведеньице, где можно выпить по чашке чая и поболтать.

Именно так и сказал: «поболтать». Словно нам предстояла лёгкая дружеская беседа, к которой у меня нет ни малейшего принуждения. Хотя мы оба прекрасно понимали, что от такого предложения, каким бы неформальным образом оно ни было высказано, отказаться нельзя. Я чувствовала себя неуютно, словно была в чём-то виновата, хотя решительно не имела представления, в чём.

Припаркованное авто, разумеется, оказалось транспортом Перфидия. Мы сели в него и отправились в путь. В дороге следователь опять рассыпался в извинениях и снова выразил сочувствие по поводу произошедшего со мной. Ещё раз сказал, что понимает, какой это для меня стресс, но, увы, расследование не терпит.

— И как идёт расследование? — спросила я. — Уже что-то понятно?

— Вообще, это следственная тайна, — он погрозил мне пальцем. — Но, по правде говоря, с расследованием всё плохо. Непосредственные виновники не оставили никаких зацепок, а сами они по понятным причинам рассказать ничего не могут.

— Ну извини, — состроила я кислую мину.

— О нет, я вовсе не думаю, будто ты действовала с ними сообща, а когда поняла, что всё идёт не по плану, то устранила их, воспользовавшись подвернувшейся возможностью. Основания для такого подозрения слишком зыбкие...

— Для подозрения нет вообще никаких оснований! — возмутилась я. — Чудо, что мне вообще удалось поймать этот пистолет.

— Нет оснований? Ой ли? Как ни крути, но вы все трое из одного Департамента, и отправлены были на задание лично Августом Лавлейсом.

— Ты Августа подозреваешь?! — я не смогла сдержать эмоций.

— О нет-нет-нет, — взмахнул руками Перфидий, — он слишком умён, чтобы настолько глупо подставиться. С другой стороны... — Перфидий многозначительно замолчал.

— Что? — не выдержала я.

— Он мог заранее спрогнозировать, что именно так на его счёт и решат, а потому не заподозрят, — задумчиво потёр подбородок Перфидий.

В этот момент автомобиль остановился возле небольшой кафешки. Выходя из машины, я чувствовала себя ещё менее уютно, нежели садясь в неё. То, что Перфидий вёл себя по-свойски, даже галантно открыл и придержал передо мной дверцу машины, с одной стороны, расслабляло, но с другой — делало чувство исходящей от него угрозы более острым. Мы заняли столик, сделали заказ: он выбрал себе чай и сочень с соевым творогом, а я — вареники с капустой в гороховом муссе и матэ.

— Так вот, — произнёс Перфидий. — Насчёт подозрений. Как думаешь, почему злоумышленники оставили тебя в живых?

— Ух, — я передёрнула плечами из-за мыслей, от которых так упорно стремилась отделаться предыдущие два дня. — Это же очевидно. Они оставили в живых только женщин. Значит, собирались нас изнасиловать. А потом, разумеется, убили бы так же, как и остальных, — произнеся эти слова, я вздрогнула.

Тогда Перфидий извлёк из кармана своей юбки фото, на котором я узнала одну из девушек, пленённых на космокатере.

— Что скажешь?

— Это одна из пленниц.

— В самом деле. Но что ты скажешь по её поводу, насколько она хороша собой?

— Ну, ничего так.

Женская солидарность не позволяла мне ответить иначе, но, по правде говоря, девушке не хватало блеска в глазах и ощущения внутреннего огненного стержня, которые так сводят с ума любого мужика.

— А, как по мне, ей не хватает внутренней силы, — произнёс Перфидий. — Из-за этого она тусклая и скучная. Такие редко привлекают мужчин.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что твоё объяснение их действий — самое очевидное, оно первым делом приходит на ум. Но, возможно, они специально всё обставили так, чтобы указать именно на эту версию. Сама посуди, всю дорогу до космопорта болтают о морали, а тут решают пойти на такое гнусное, грязное преступление просто ради того, чтобы потрафить своей похоти?

— Болтали о морали, а потом грохнули шестерых человек, — возразила я.

— А ты разве не помнишь, что они говорили во время вашей поездки про убийство?

— Нет, не помню, — вспоминая теперь тот разговор и зная, что собиралась совершить эта парочка, я негодовала ещё сильнее, чем во время поездки. — Они всю дорогу болтали такую псевдоинтеллектуальную чушь, что уши вяли.

— Псевдоинтеллектуальную? — вскинул брови Перфидий. — Почему ты решила, что «псевдо»?

— А разве нет?

В это время принесли заказ. Перфидий сначала галантно налил мне из чайника матэ и лишь потом — себе чаю. Отхлебнув, произнёс:

— Знаешь, не то чтобы их речи были слишком уж умны. В самом деле, кто сейчас всерьёз обсуждает Иммануила Канта? Когда он писал свою «Критику практического разума», книги были не так доступны, как сейчас, и оттого он не мог прочитать «Бхагавад-гиту», иначе бы заметил, что на вопрос о категорическом императиве ответили за две тысячи лет до, и в гораздо более поэтичной форме... Ты читала «Бхагавад-гиту»?

— Первый раз слышу, — буркнула я. Как же меня бесил мой бывший (тот, что был жив) своими вопросами про книги, которые я читала. Терпеть не могу такие вопросы. Да и книги читать — тоже.

— Это зря, это зря, — покачал головой Перфидий. — Чудесная вещица, рекомендую. Чуть ли не первая в мировой литературе, где герой задался вопросом «тварь я дрожащая или право имею?». Тот самый вопрос, что прославил Фёдора Достоевского.

Слушая его болтовню, я пыталась понять, чего добивается Перфидий. Пудрит мне мозги, морочит голову, чтобы я расслабилась и попалась в его ловушку? Но что это за ловушка, в чём она состоит? Да и на чём меня ловить? Ведь я в самом деле не имела никакого сговора с этой парочкой. Вид же Перфидия свидетельствовал исключительно о том, что тот искренне наслаждается разговором на поднятую тему, не имеет никаких задних мыслей и не вкладывает в свои слова скрытых смыслов.

— Та парочка не задавалась таким вопросом, — решила я вернуть разговор к более реальной теме, заодно сбив Перфидия с толку. — Они просто взяли и поубивали кучу народу.

Тогда я ещё не знала, что сбивать с толку этого сыщика — дохлый номер.

— Блестящее замечание! — он от удовольствия даже хлопнул в ладоши. — Блестящее! Всё именно так. Можно сколько угодно разбивать в пух и прах идею о том, что есть какие-то особенные, «право имеющие» люди, но штука вот в чём. Люди, которые в самом деле считают себя особенными, не задаются вопросом, имеют ли они право. Они просто идут и делают. Далеко ли ушёл бы Иисус Навин, если бы вместо геноцидов занялся гаданием, а не тварь ли он дрожащая? Впрочем, в самом начале «Бхагавад-гиты» именно это и произошло. Арджуна усомнился в том, что у него есть право устроить кровавую бойню, пустить под нож своих многочисленных родственников, которые оказались в этой битве на противоположной стороне.

Перфидий отставил кружку, прикрыл глаза и прочитал наизусть:

При виде моих родных, пришедших для битвы, Кришна,

Подкашиваются мои ноги, во рту пересохло.

Дрожит моё тело, волосы дыбом встали,

Выпал из рук Гандива, вся кожа пылает;

Стоять я не в силах, мутится мой разум.

— Ты только представь, — продолжал Перфидий, слегка подаваясь вперёд, — две огромные армии, каждая под миллион человек, готовы сойтись в грандиозной финальной битве. А тут Арджуна — военачальник одной из армий — бросает оружие и, трясясь, падает на дно колесницы, усомнившись в своём праве полководца нести боль и смерть. Не окажись рядом с ним Кришны — так древние индусы называли Валис, — который ему, как и Иисусу Навину, дал прямое указание устроить жестокую резню, то привело бы всё это к весьма печальным последствиям: род Арджуны истребили бы, а мир окутала тьма.

— Той парочке что, тоже Валис сказал бойню устроить?

Перфидий снова хлопнул в ладоши, широко улыбаясь, чрезвычайно довольный моей репликой.

— Прекрасный вопрос! И где только Лавлейс нашёл себе такую проницательную помощницу? На эту тему размышлял ещё один русский классик. Помнишь, как это у него было? Про то, что человек прав, считая себя Богом, потому что Бог в нём есть. И точно так же прав, считая себя свиньёй, ведь свинья в нём тоже есть. Но при всей своей правоте человек может допустить чудовищную ошибку, принимая свою внутреннюю свинью за Бога. Только вот как, скажи на милость, отличить внутреннюю свинью от Бога?

Перфидий замолчал, глядя на меня.

— И-и-и... — протянула я, понятия, разумеется, не имея, что это за классик, о котором речь. — Как?

— В том-то и дело, в том-то и дело... — вздохнул он. — Впрочем, дело сейчас не в этом. Я внимательно посмотрел записи из авто, на котором вы ехали, послушал весь диалог этой парочки головорезов. Они, на мой вкус, вполне искренне интересовались проблемой нравственного закона. А когда зашла речь о «не убий» как о категорическом императиве, то они как-то само собой сошлись на том, что без убийств во имя высшей цели никак не обойтись. И чтобы такие вот люди оставляли в живых женщин исключительно дабы надругаться — это крайне сомнительно.

— Зачем же тогда?

— Это я и пытаюсь понять. Возможны разные варианты. Например, интерес представляла лишь одна из женщин, а других оставили для отвода глаз.

— То есть одна из женщин — их сообщница. Например, я, — кисло поджала губы я.

— Например, — кивнул Перфидий. — Но, как я уже говорил, мне не кажется этот вариант правдоподобным. Да и двух других тоже не особо подозреваю.

— Какие же ещё варианты?

Он развёл руками:

— А ты как думаешь?

Я изобразила на лице работу мысли, но ничего толкового в голову не приходило.

— А не заметила ли ты чего-то странного в их поведении?

— Помимо того, что они болтали про то, чтобы не наложить себе в штаны? Ну, довольно странно, что они вдруг начали друг с другом драться ни с того ни с сего.

— О, это как раз совершенно не странно. Помнишь человека, который вас освободил?

— Ага. Имя ещё какое-то... — я наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

— Сурентий, — подсказал Перфидий.

— Да, точно.

— Он быстро сориентировался в ситуации и воспользовался психосферой. Применил эту штуку против одного из двух злоумышленников.

— А, это те шары на стеллаже, — сообразила я. — А что они делают?

— Это секретная информация, — Перфидий покачал головой. — Но, пожалуй, могу тебе рассказать. Ты ведь умеешь хранить секреты?

— Умею, — заверила я.

— С помощью психосфер можно корректировать мысли человека. Злоумышленники, очевидно, собирались забрать психосферы себе, но Сурентий за время полёта успел немного разобраться с управлением и сумел внушить одному из этих двоих мысль, что сфер уже нет, а второй его предал. Дальше ты видела.

— Постой, как это «корректировать мысли человека»? Лучом каким-то светят в голову или типа того?

Перфидий назидательно поднял указательный палец:

— Каким таким лучом, по-твоему, можно светить в голову, чтобы изменить мысли человека? Понятно, лазерным можно: если он будет достаточной мощности, то все мысли в голове человека прервутся. Но вот так, чтобы добавить мысль «мой напарник предатель» — это какой луч нужен?

— Так я и спрашиваю: какой.

— А я тебе отвечу: никакой луч так не может.

— А как же тогда?

— Очень просто. Человек — это текущий из прошлого в будущее поток мыслей с прикрученным к нему прожектором внимания, который выхватывает, зачастую произвольным образом, те или иные куски потока. А психосферы просто подкидывают под этот прожектор заданные их оператором мысли. Вот и всё.

— Да откуда эти психосферы взялись?

— Это долгая история. Будешь хорошо себя вести, — Перфидий подмигнул, — как-нибудь в другой раз расскажу.

Я отметила это «в другой раз». Значит, так просто он от меня не отвяжется.

— Сейчас у нас уже не так много времени, — продолжал Перфидий. — Так что вернёмся к нашим баранам. То есть к этой парочке. Проблема в том, что они практически никак не контактировали во внерабочее время... Очевидно, обсуждали свои злодеяния в зашифрованных чатах. Однако мы сумели кое-что найти в их жилищах при обыске.

Перфидий достал планшет, полистал на нём что-то и протянул мне: на экране я увидела две фотографии бок о бок. На обеих был запечатлён синий фаллоимитатор внушительных размеров: в одном случае на белом фоне, в другом — на чёрном.

— Иу, — сморщилась я. — Зачем фоткать эту штуку, да ещё на разных фонах?

— Это две разные штуки. Они практически идентичны, но если приглядеться, то немного отличаются.

Перфидий внимательно смотрел на меня.

— А можно не присматриваться? Я верю, что отличаются.

— Как хочешь, — он пожал плечами. — Этот, — Перфидий ткнул пальцем в тот, что был на белом фоне, — мы нашли у одного злоумышленника, а этот, — он ткнул в тот, что был на чёрном, — у другого.

— Да уж, днём рассуждают о нравственности, а ночью играются с половыми игрушками, — хмыкнула я.

— Это не игрушки, — покачал головой Перфидий. — Игрушки мягкие, а эти штуки сделаны из искусственного мрамора. Он такой же твёрдый, как и настоящий.

— Зачем?

— Это мы и пытаемся понять, — Перфидий продолжал внимательно вглядываться в меня.

— Тут я не помощница, — развела я руками. — По обычным, может, и подмогла бы чем-то, а в каменных не смыслю ничего.

— Ладно, — Перфидий спрятал планшет. — Мне пора. Докину тебя до дома.

Несмотря на мои слабые возражения, Перфидий оплатил и мою часть счёта. Также он не захотел слушать о том, чтобы я сама добиралась домой на скутере: «Я тебя забрал, я тебя и верну». По пути обратно он неожиданно сменил тему.

— Наслышан о трагичной истории с твоим возлюбленным...

Я хотела было его поправить, мол, не было там любви, меня привлекали прежде всего социальный статус и деньги. Но тут же подумала: ведь в лицах противоположного пола всегда привлекают какие-то их отдельные особенности, и если эти особенности пропадают, то исчезает и любовь. Так чем же деньги и социальный статус сильно отличаются от, например, чувства юмора и душевной теплоты?

— Да уж, история так себе, — кивнула я.

— Как же ты умудрилась найти настолько недостойного поклонника?

— Да как, как. Он приходил в тот лупацифранарий, где я работала...

— Зачем?

— Что?

— Зачем приходил?

— Ну, так он же был помощником Августа, а лупацифранарии в области интересов Департамента.

— Это да, это да, — покивал Перфидий.

Машина остановилась. Перфидий и в этот раз вышел, чтобы открыть передо мной дверцу. Пока я вылезала, он успел поблагодарить меня за помощь, и я уже развернулась уходить, как он вдруг окликнул меня.

— Мне тут пришла в голову неожиданная мысль... — он словно со смущением на несколько мгновений потупил взор, но затем снова устремил его на меня:— А сколько лупацифранариев на Фортуне?

— Э-э-э-э-э... Примерно немерено?

— Пожалуй, что так. Выходит, немало звёзд сошлось, чтобы личный помощник такого человека, как Август Лавлейс, по какой-то причине заглянул именно в тот, где ты тогда работала, да ещё в день твоей смены. А если б не это, то кто знает, стала бы ты помощницей Августа? Оказалась бы с этими двумя негодяями на одном космолёте... Как чудно устроен мир.

— Эм, да... — мне стало особенно неуютно, хотя Перфидий улыбался исключительно мягко.

— Знаешь, недаром ведь говорят, что жизнь страннее вымысла... А здесь эффект бабочки во всей красе.

— Эффект чего?

— Бабочки. Глянь в Сети, интересная штука. И «Бхагавад-гиту» почитай, стоящая вещь. Рекомендую перевод на русский Бориса Смирнова. А мне пора. Ещё раз благодарю за помощь. До встречи, — он помахал мне рукой, сел в авто — и был таков.

Общение с этим сыщиком погрузило меня в разобранное состояние. Несмотря на то, что я была ни в чём не виновата, более того, была жертвой, пострадавшей, я чувствовала вибрирующую тревогу после этого допроса, переживала, а не сболтнула ли я лишнего. Ещё эти намёки в сторону Августа. Не пытался ли Перфидий вбить клин между мной и шефом?

Хотя что такого, собственно, он сказал? Только то, что и правда имело место. То, что Август отправил меня вместе с двумя сопровождающими, которые устроили бойню на космокатере, — это в самом деле подозрительное совпадение. А моё знакомство с покойным бывшим в лупацифранарии — до слов Перфидия я не задумывалась о том, насколько оно маловероятно, а стоило бы. Ведь может быть так, что я принимаю желаемое за действительное, считая, будто Август ко мне неравнодушен? А дело совсем в ином. Но в чём? С другой стороны, если даже Перфидий говорил правду и только правду, то это не значило, что он говорил всю правду. И его умолчание о чём-то заставляет меня подозревать Августа. Ещё и психосферы эти...

А что, если по приказу Перфидия психосферы используют для того, чтобы внушить мне подозрения по отношению к Августу? Но тогда не логичнее было бы умолчать про эти штуки вместо того, чтобы рассказывать про них? Или, может, именно для этого Перфидий и рассказал, чтобы расшатать моё душевное равновесие, а затем взять тёпленькой ради каких-то своих целей. Может, он вообще выдумал психосферы лишь для того, чтобы привести меня в смятение?

Эти последние мысли по поводу психосфер не лезли ни в какие ворота, и я наконец вспомнила, что у меня, вообще-то, на сегодняшний внеочередной выходной были замыслы, которые включали, хоть этим и не ограничивались, распитие вина. Уцепившись за якорь этой мысли, я отчасти привела внутренний сумбур в порядок и пошла претворять в жизнь нарушенные Перфидием планы.

Я отправилась к лифтовому поезду, зайдя по пути в магазин за бутылкой вина и сырными крекерами, а также банкой пива, которую распила по дороге, чтобы скрасить время в пути до парка.

Зелёное нутро встретило привычной жарой и влажностью, имитирующими земные тропики, а также приятной лёгкостью в теле от пониженной гравитации.

В парке я нашла относительно густые кусты, в которые успешно занырнула и принялась там пить вино, закусывая сырными крекерами, слушая музыку и наблюдая, как время этого странного дня неумолимо уплывает прочь по направлению к вечеру.

Когда вина оставалось уже не больше трети, мне пришло сообщение от Мамаши Сейбы. Это было неожиданно: она не писала мне ещё ни разу; я, разумеется, не писала ей тоже. Сейчас Мамаша сообщала, что сегодня у них какое-то особенно торжественное мероприятие, после которого можно будет с ней поболтать, если я захочу. Поглядев на геолокацию мероприятия, я поняла, что это всё тот же Парк инженеров, который находился от меня совсем недалеко, и, будучи уже в подпитии, отправилась туда.

Во время обучения в школе я не раз посещала религиозные торжества, ибо на них было принято сгонять школьников и бюджетников ради создания массовости мероприятия. Естественно, я терпеть не могла эти события и всегда слушала священный панк-рок с постной миной на лице в томительном ожидании, когда же это всё наконец закончится и можно будет пойти заниматься своими делами. Собственно, большинство присутствующих вели себя подобно мне, за исключением небольшого количества тех, кто решил двигаться в жизни по общественной линии и потому с нарочитым энтузиазмом плясал, пел и даже вовлекался в священный слэм.

Поэтому я ожидала что-то в таком духе и от церемонии, на которую меня позвала Мамаша, но, к моему удивлению, там царила совсем иная атмосфера.

Собравшиеся на большой поляне парка люди не то что не тяготились своим присутствием здесь: наоборот, их лица излучали радостное возбуждение. Они улыбались, болтали и смеялись, время от времени поглядывая на возвышавшуюся посередине пока ещё пустую сцену. Повсюду воскуривались благовония, застилающие лёгкой дымкой всё пространство, кругом горели разноцветные огни и двигались яркие цветные блики.

Среди обступивших поляну деревьев были тут и там натянуты экраны, на которые проецировались сцены из Писания: вот святой Фил на кумарах лежит в постели, уткнувшись взором в розовое пятно на стене, ставшее для него тем же, чем был горящий куст для Моисея; вот Быков-олигарх сбегает на космическом корабле от обманутых вкладчиков; вот в белом венчике из роз идёт сквозь вьюгу Иисус Христос; а вот, конечно же, Егор-пророк в футболке, похожей на размытое радужное пятно, поёт свои гимны перед заполненным людским морем стадионом.

Я успела немного послоняться в толпе, угоститься сладостями и чаем, пока на сцену не вышли мужчины и женщины в мешковатых балахонах, играя a capella мелодию без слов. Следом за ними появились музыканты-инструменталисты, одетые радужно-цветасто, как любил одеваться Егор-пророк, и вдарили панк-рок, посконно глухой и грязный. Хор заиграл гимн, народ на поляне тут же подхватил, и спустя время я даже разобрала слова про «всех влюблённых пожалей, Свет Предвечный». Это был гимн не Егора-пророка, но Романа-соратника, которому, как нас учили в школе, однажды служители Велиала промыли мозги до состояния философского зомби, и он превратился в Романа-отступника. Звучавший гимн был, конечно, из времён соратничества.

Песня закончилась, звучание музыки стало атмосферно-шумящим, а на сцене появилась Мамаша Сейба, вызвав у собравшихся приступ чрезвычайного воодушевления.

— Друзья! — обратилась Мамаша. — В этот прекрасный вечер я не буду отнимать много времени у вашего веселья, лишь расскажу небольшую историю. Даже не расскажу — напомню, ведь вы все её прекрасно знаете. Помните, как Быков-олигарх сколотил свои богатства?

— Да! — с готовностью подхватила толпа.

— Вот именно, — кивнула Мамаша. — Быков-олигарх был крут и необуздан, поэтому и афера его была всепланетного масштаба. Обычные люди кидали вкладчиков в одной отдельно взятой стране и сбегали в другую, но не таков был Быков-олигарх! В его великую криптопирамиду вложились важные люди и серьёзные структуры по всей Земле. А когда они оказались кинуты, то не осталось места ему на родной планете, которая всё равно была слишком тесна его гению. Неподвластный земной юрисдикции космос — вот что всегда его манило. Завлечённый в молодости гимнами Егора-пророка на тропу психоделических постижений, он открыл для себя тексты святого Фила. Сквозь грозы сияло солнце свободы, блаженный Егор ему путь озарил; взрастил его Валис; на верность Закону святой Филип Дик его вдохновил. Из книг святого Фила Быков-олигарх знал, что Господь давно изгнан с Земли, подпавшей под власть демонических сил. Знал, что если есть на Земле бог, то этот бог — злой, ненастоящий. Так что, купив планетолёт, наш отец-основатель отправился в космос на поиски Бога!

Мамаша сделала драматическую паузу, и зал ответил благоговейными овациями.

— А нашёл Господа он не где-то, а здесь, на Фортуне, где была едва живая колония, которой тогда не хватало денег даже на то, чтобы раскрутить астероид вокруг своей оси и создать гравитацию. Рука божественного провидения привела Быкова-олигарха с мешком денег туда, где он был нужен больше всего — в обитель Всевышнего!

Толпа ответила рукоплесканиями.

— Почему я решила в этот вечер рассказать эту историю? А для того, чтобы напомнить вам: Господь по-прежнему на Фортуне, Он с нами. Нужно лишь быть открытым Его словам, нужно быть готовым услышать Его безмолвные речи, и тогда Он найдёт вас по взгляду. Но, увы, двери восприятия человеческого омрачены грехом, чистота первозданного Эдемского сада, где можно было напрямую говорить с Богом, недоступна человеку. Не просто так были изгнаны наши предки из рая. Но вот в чём дело: растения из рая не изгоняли, растениям неведом грех, они чисты — и потому находятся на прямой линии связи со Всевышним. Больше скажу: растения сами ушли из Эдема, чтобы не оставить человека без своей поддержки. И даже не ушли они, растения пребывают одновременно и здесь, и в райском саду. Это ровно тот мостик, что связывает нас с потерянным раем. Так что этот парк, в котором мы с вами собрались, — суть кусочек Эдема. Каждое дерево здесь — портал в райский сад. Портал, который откроется каждому, кто сам откроет свои сердце и душу. Так наполним же сердца радостью до краёв, чтобы поток её распахнул двери изнутри навстречу божественному свету!

Толпа ответила овациями, а Мамаша взмахнула рукой — и музыканты зашли с козырей, вдарив один из самых знаменитых гимнов Егора-пророка, «Со скоростью мира». Собравшиеся с радостным рёвом тут же слились в священном слэме. Пока хор пел, некоторые, забравшись на сцену и, подгадав момент со словами «самое время!», прыгали в людское море, а затем, подражая Иисусу, скользили своими телами по волнам рук аки посуху. Мне подумалось, что тут важно ничего не перепутать и при прыжке со сцены не начать подражать Моисею, разделив людское море, чтобы не встретить в конце прыжка твёрдую землю.

Впрочем, несмотря на лёгкую иронию моей внутренней речи, я отметила, что мероприятие в целом очень даже ничего, особенно если сравнивать с теми церемониями, на которые нас силком приводили в школе. Даже священные ритмы Егора-пророка вызывали лёгкое шевеление волосков по моему телу, и я начала немного покачивать головой им в такт, чего со мной никогда раньше в жизни не бывало. Дело было то ли в выпитом вине, то ли в одухотворённых лицах участников церемонии (в противовес постным физиономиям присутствовавших на церемониях из моего прошлого), то ли в речи Мамаши Сейбы, которая ощущалась заряженной звенящей энергией и даже как будто наполненной смыслом.

Дошло до того, что я начала размышлять на тему, а не пойти ли поплясать где-то на периферии слэма, но тут ко мне подошёл какой-то чел и предложил пообщаться с Мамашей Сейбой. Если барышне будет угодно, вежливо добавил он. Мне было угодно, и мы отправились в парковые заросли за сценой.

Войдя в образованное ветвями и лианами подобие шатра, я увидела Мамашу в обществе нескольких людей: вероятно, её приближённых.

— Как славно, что ты заглянула к нам на огонёк, — заулыбалась она и сжала меня в объятиях, отчего я сконфузилась, но Мамаша нимало этим не смутилась. — Как тебе наша скромная церемония?

Говоря последнюю фразу, она сделала едва уловимое движение головой, и приближённые начали потихоньку исчезать из ограниченного лианами и ветвями пространства.

— Церемония ничего, — призналась я. — Лучше тех, что я посещала раньше.

— Вас, небось, в школе водили? Ох уж этот дурацкий официоз. Будь моя воля, я бы запретила всю принудиловку. Нет способа лучше отвратить детей от Бога, чем силой принуждать их к вере. По себе знаю: ведь бОльшую часть жизни я была той ещё безбожницей, пока мне не явилось откровение под деревом сейбы, — окружающее пространство совсем опустело, и мы остались с Мамашей наедине. — В общем, у нас частенько такие церемонии, приходи в любой день, когда захочешь, все будут только рады.

— Если они у вас часто, почему позвала только сегодня?

Мамаша заговорщицки подмигнула:

— Потому что сегодня ты оказалась в расстроенных чувствах совсем рядом.

— Ты что, — я нахмурилась, — следишь за мной?

Мамаша мягко улыбнулась:

— Система внешнего наблюдения Фортуны следит практически за всем и каждым. У нас просто есть к ней доступ.

— И эта система рассказала про мои расстроенные чувства?

— Нет, конечно, но в каких ещё чувствах ты могла быть после того, что с тобой произошло, и особенно после разговора с Перфидием?

— У тебя есть и такой доступ? — оборот, который принимал разговор, нравился мне всё меньше.

— Разумеется, за полицейским чином такого уровня наблюдать мы не можем: слова глушатся, а движения губ и рук размываются. Но несложно догадаться, о чём вы говорили. Он наверняка рассказал тебе про психосферы.

Я молчала, но Мамаша всё поняла по моему лицу. Кто угодно бы понял.

— И теперь, — продолжала она, — ты думаешь, а не используют ли психосферы на тебе. Сомневаешься, какие мысли в голове твои, какие подозрения настоящие, а какие внедрены извне. Или о каких стоящих подозрениях тебе не дают думать.

Я сглотнула, облизнула пересохшие враз губы:

— И что говорит ваш доступ? Используют?

Мамаша развела руками:

— Увы, я не всесильна. Это мне неведомо.

— А сама-то что? Не боишься психосфер?

— Нет, — едва заметно улыбнулась Мамаша. — Не боюсь.

— Думаешь, не посмеют против тебя использовать? — скептически нахмурилась я.

— Ой, девочка, посмотри на меня: неужели ты считаешь, что я могла дожить до своих лет, до своего положения, будучи такой тупой? Ещё как посмеют, если захотят. Только у них ничего не получится.

— Почему?

— Со мной Бог, — пожала она плечами.

— Эм... — разочарованно протянула я.

— Думаешь, просто отговорка? Вовсе нет. Помнишь мою проповедь?

— Что-то про деревья и прямую линию связи с богом, — пробормотала я после непродолжительных поисков в свежей памяти.

— А ты смышлёная: запомнила самое главное. Я сказала это не просто так. Если открыть в себе прямой канал связи с Богом, то никакие психосферы не смогут на тебя повлиять. Свет божественного — это стержень внутри, дающий опору и сжигающий любое внешнее воздействие, которое пытается пошатнуть человека. Вспомни, насколько стойко пророки противостоят соблазнам и всему, что стремится сбить их с пути.

Это звучало как очередная религиозная сказочка, но Мамаша говорила совершенно серьёзно, без тени иронии, так что я всё-таки спросила:

— И как же этот стержень получить?

— Я же рассказывала в проповеди, — она слегка улыбнулась. — Быть к нему готовой, быть ему открытой.

— М-да уж, — хмыкнула я.

— Точно, — согласилась она. — Мы уже говорили с тобой про это: никто тебе не покажет откровение, если ты сама не захочешь его увидеть.

— А я, стало быть, не хочу?

— Стало быть, так.

— И я совершенно беззащитна перед психосферами.

— По правде говоря, есть кое-какое средство, — протянула Мамаша, отправляя кому-то сообщение. — Его сделали за пару дней, но не вижу причин, чтобы оно не сработало.

В образованный ветвями и лианами шатёр зашёл человек, передал Сейбе какой-то пакет и удалился.

— Держи, — сказала она, отдавая мне пакет.

Раскрыв его, я обнаружила там нечто наподобие шапочки для душа, только из тонкого металла.

— Что это? — поинтересовалась я, рассматривая предмет со всех сторон.

— А на что похоже?

— Как будто шапка.

— Она и есть.

— И как это работает?

— Сначала надо сбрить с головы все волосы, только нужна не просто короткая причёска, но именно гладкая кожа, чтобы контакт был максимально плотный. Потом надо надеть шапку и нажать вот сюда, — Мамаша указала на еле заметный кружок. — Загорится зелёный индикатор, и прибор заработает.

— И это защитит меня от психосфер? — с сомнением протянула я.

— Почти наверняка.

— А она что, экранирует какие-то лучи? Но ведь, — я вспомнила слова Перфидия, — никакой луч не может добавить в голову человека мысль, психосферы не так ведь работают.

— Да, не так, — согласилась Мамаша. — Добавляют они мысли посредством прямого контакта умов, без всяких материальных лучей. Но им нужно видеть, — она выделила голосом это слово, — куда именно добавлять. Для этого необходимо идентифицировать мыслепоток конкретного человека, а делается это посредством банального электромагнитного сканирования, которое вычленяет излучение нужного мозга. То есть смотри, какой принцип работы. Оператор на картинке с камер видеонаблюдения указывает цель, психосфера на цели фиксируется, определяет положение в пространстве и далее с помощью электромагнитных приёмников считывает излучение мозга, идентифицируя мыслепоток цели. А затем начинает на этот поток воздействовать. В камерах на Фортуне, сама понимаешь, недостатка нет. А для приёма электромагнитного излучения можно использовать ретрансляторы и передатчики Сети, которые тоже здесь на каждом шагу. Так вот, шапка эта считывает мозговые волны и генерирует такие же электромагнитные сигналы, но в противофазе. Наподобие активного шумоподавления в наушниках, только для мозгового излучения. В результате мыслепоток одевшего шапку становится незаметным для психосфер.

Я помолчала, переваривая услышанное. Затем решила прощупать почву:

— А ты, я вижу, неплохо осведомлена.

— Получше многих полицейских чинов, — иронично улыбнувшись, согласилась Мамаша Сейба. — В конце концов, я самая влиятельная проповедница на Фортуне. Мне, знаешь ли, царь благоволит.

— Ого, — мне стало неуютно от осознания, с насколько влиятельным человеком я стою и запросто разговариваю. — Про царя не знала.

— А ты как думала? Не будь у меня столь высокого покровительства, меня бы давно замели под ковёр. Например, твой шеф спит и видит, как бы это сделать. Но кто здесь кого — это мы ещё посмотрим.

— Почему ты мне помогаешь? — я спрятала подарок себе в рюкзак, сделав вид, что пропустила мимо ушей последние её слова в сторону Августа.

— Я всем хочу помочь, — Мамаша в ответ пожала плечами. — Каждой заблудшей душе на Фортуне.

— Я слышала иное, — немного помявшись в нерешительности, говорить или нет, я всё-таки сказала, — что ты хочешь откатить технологии в каменный век, — и, помолчав, повторила:— я так слышала.

Мамаша заулыбалась:

— Говоришь так, будто это что-то плохое. Но в этом и заключается моя помощь. Сама посуди. Почему учение того же Будды про достижение нирваны появилось лишь вместе с развитой цивилизацией? Да просто потому, что древним людям подобные учения были не нужны, они и так жили в нирване. То же можно сказать и про другие высокоморальные учения. В нашей религии это нашло отражение через миф про изгнание из рая. Вкушение запретного плода с дерева познания — это как раз про начало прогресса, запустившего развитие цивилизации, которая опутала людей сетями иллюзий. Все достижения прогресса — это просто результат череды геноцидов, жертвы которых складываются в растущую из моря крови гору трупов. На вершине этой горы и высится здание современной цивилизации.

— А что люди получили взамен? — спросила Мамаша, но не меня, а как бы пространство. — Люди лишились жизни в Эдеме, запутались в наваждениях. Единственная возможность вернуться в рай состоит в том, чтобы сбежать из душных офисов, из тесных квартир на лоно природы. Всё, что для этого нужно, уже есть на Фортуне, вся зелёная инфраструктура. Надо лишь расширить Зелёное нутро на весь астероид. Соблюдение прав растений, о котором я так часто говорю, нужно не столько растениям, сколько людям. Чтобы они через общение с душами деревьев могли выйти на связь с Богом.

Мы ещё немного поговорили о планах Мамаши Сейбы на преобразование Фортуны, которые на поверку начали мне казаться не настолько безумными, как их описывал Август. По этим задумкам все люди будут в равной мере участвовать в уходе за распространившимся на весь астероид Зелёным уровнем. Поскольку современные технологии не то, что в древности работы на каждого будет приходиться совсем чуть-чуть, остальное же время люди будут пребывать в блаженстве и радости, словно малые дети. Никому не придётся быть скучным взрослым: ни рабочим, ни инженером, ни брокером на бирже, ни слесарем, ни журналистом, ни грамотным юристом или даже заместителем министра.

Наконец я начала собираться домой, и на прощание Мамаша мне посоветовала не говорить Августу про её подарок.

— Вовсе не пытаюсь настроить тебя против шефа, — пояснила она, озвучив первую подвернувшуюся мне после такого совета мысль, — но он меня терпеть не может, и, я думаю, не будет у тебя никакого варианта сохранить мой подарок, если расскажешь.

Мы попрощались (она сжала меня в объятиях, так что пришлось в ответ тоже обнять её), и я отправилась в сторону лифтового поезда, размышляя по пути, настолько ли я боюсь психосфер, чтобы брить себе голову и расхаживать в металлической шапочке. Хотя... можно ведь поверх надеть парик?

На выходе с поляны, где был концерт-церемония, а теперь длилась поствечеринка, я заметила Сурентия Шиванова, того самого чела, который, выходит, спас меня от... не до конца понятно, от чего именно, но от чего-то, что мне точно не понравилось бы. Он в одиночестве расположился под деревом, рассеянно поглядывая по сторонам. Движимая каким-то импульсом, я подошла к нему.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — как-то безэмоционально, даже равнодушно, ответил он.

— Помнишь меня?

Он всмотрелся мне в лицо:

— Помню, — и продолжил молча глядеть на меня, от чего я испытала смущение.

— Хотела тебя поблагодарить, — прервала я молчание. — А то как-то времени тогда не было.

— А, — промолвил он. — Не за что. Если бы я не остановил эту парочку тогда, они добрались бы и до меня.

— Ну, всё равно. Спасибо!

— Пожалуйста, — согласился он.

Разговор неловко подвис. Точнее, это мне было неловко, а Сурентию, судя по всему, было всё равно.

— Та-а-ак, — протянула я, — как дела? Ты на церемонию, да?

— Да, на церемонию.

— Ты из последователей Мамаши?

Сурентий неожиданно рассмеялся, как будто я сказала несусветную нелепость.

— Что? Нет конечно же. Если человек умеет показывать другим свет божественного, то это ещё не значит, что за таким человеком стоит следовать. Торговец солнцем на холодном углу — не Митра.

— Это ты про Мамашу? Она умеет?

Он кивнул:

— Да. Я видел Бога, так что...

Вот оно что, поняла я, он же просто поехавший, и не удержалась от того, чтобы поддеть:

— И какой он?

— Бог? Да знаешь, — его губы чуть тронула улыбка:— похож на тебя немного, такой же, как ты, недотрога.

Решив, что так он смеётся надо мной в ответ, я сменила тему:

— Если Мамаша умеет показывать другим свет божественного, то разве это не значит, что через неё говорит сам бог? Что она, э-э-э, пророк, проводник божественной воли?

— Бог на самом деле молчит. Вернее, говорит не словами. То, что люди принимают за его слова — это, как правило, то, что они хотят услышать. Лишь по-настоящему выдающиеся люди могут отразить голос Бога в словах хотя бы приближённо, как, например, в «Бхагавад-Гите» или Евангелиях. Мамаша — не из таких людей, — Сурентий вдруг возбудился и стал говорить, хоть в целом и спокойно, но с каким-то внутренним жаром:— Она показывает свет божественного ради создания экстатического момента, на фоне которого вся остальная жизнь прихожан кажется тусклой. Прихожане тянутся к этому яркому моменту, к Мамаше, воспринимая её как источник счастья, хотя она всего лишь проводник. Гораздо же лучше и правильнее, — завершил он свою тираду, — когда божественный свет озаряет всю жизнь человека равномерно.

На этом наш разговор заглох окончательно. Взяв на заметку сказанное Сурентием, я направилась по пути домой. Когда я сошла с лифтового поезда и двинулась в сторону стоянки скутеров, передо мной остановился дорого выглядящий лимузин внушительных размеров. Он вырулил словно из ниоткуда — да так неожиданно, что я чуть не подпрыгнула. Дверь распахнулась, и я увидела в салоне Августа с настолько недовольным выражением лица, с каким мне ещё не доводилось его видеть.

— Садись, — коротко сказал он, и я забралась внутрь.

— Разве я не предупреждал тебя насчёт Сейбы? — по обыкновению своему начал он без обиняков, едва авто тронулось с места.

— Я...

— О чём вы говорили?

— Психосферы, — не задумываясь, выдала я то, что беспокоило меня больше всего.

— Психосферы, — повторил Август, поджав губы.

— Мне ещё Перфидий о них рассказал, — пояснила я, не сомневаясь, что шеф в курсе моей встречи с сыщиком.

— Ах, Перфидий, — по выражению лица Августа стало понятно, что Перфидия он не переносит чуть ли не больше Сейбы. — Как же я люблю эти восхитительные секретные темы, о которых треплются на каждом углу.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Ладно, — наконец решил он. — Давай начнём с Перфидия. Как он тебе?

— Мутный.

— Как и положено великому сыщику.

Август какое-то время смотрел в окно, за которым пробегали огни ночной Фортуны, затем перевёл взгляд на меня:

— Я не шучу. Перфидий в самом деле великий сыщик, гениальный следователь, и потому он крайне опасен. Ты даже представить себе не можешь, насколько! Будь моя воля — я бы запретил ему с тобой общаться, но это выходит за рамки моих полномочий, и ты тоже не можешь отказаться от его допросов. Поэтому запомни: не верь ни единому его слову. Его начальник — один из главных моих врагов, поэтому Перфидий спит и видит, как бы до меня добраться. Но допрашивать начальника департамента ему не по чину, поэтому он изо всех сил будет использовать тебя. Будет пытаться вбить между нами клин. Наверняка он намекал на мою причастность к инциденту на космолёте?

— Да.

— Так я и знал. А про величие нравственного закона и важность его исполнения разглагольствовал?

— Эм... Нет.

— Обязательно будет, — заверил Август. — И, как только он это начнёт, просто держи в голове, что помимо жены, матери его троих детей, у него есть несовершеннолетняя любовница. Несовершеннолетняя любовница есть, а вот чипа при этом нет.

— Вот оно как, — я вспомнила участь того дядечки-учителя, а ведь моя одноклассница даже близко его любовницей не была. Что дозволено великому сыщику в солидном полицейском чине, о том нельзя даже мечтать рядовому школьному учителю.

— А психосферы? Может ли Перфидий использовать психосферы? На мне? — озвучила я так мучивший меня сегодня вопрос.

— Разумеется, нет, — Август фыркнул. — Для этого нужен такой уровень допуска, какого нет даже у меня. По правде говоря, ни у кого нет, кроме царя и его личной самой доверенной охраны. Да и они вряд ли будут их использовать для чего-то ближайшие месяцы, сначала хорошенько изучат. Можешь на эту тему не беспокоиться. Перфидий только для того и рассказал про психосферы, чтобы накрутить тебя.

В салоне лимузина воцарилась тишина, провисевшая, пока я не решилась её нарушить:

— Август, можно ещё вопрос?

Он кивнул.

— Те двое на космокатере... Как думаешь, кто за этим всем стоит?

— Как кто? — Август вскинул брови. — Мамаша Сейба, кто же ещё.

— Что? Как? — ему удалось меня удивить. — Как ты понял?

— Доказательств у меня нет, но нет и сомнений в том, что она это организовала. Я слишком хорошо её знаю. Она хотела перехватить психосферы, а заодно подставить меня: две цели одним ударом. Помнишь, я рассказывал, что наши шпики, внедрённые к зелёным, переходили на её сторону? Это её откровение — на удивление мощная штука. Точно так же она наверняка завербовала этих двоих... И смотри, как бы она не завербовала тебя!

— Вот ещё, — возмутилась я. — А ты говорил об этом Перфидию?

— Цель расследования Перфидия не в том, чтобы найти виновную, — отрезал Август, — а в том, чтобы прижать меня к стенке. Но хватит о нём. Просто будь в разговорах с Перфидием осторожна так, как никогда и ни с кем в жизни не была.

Подведя такой итог, Август резко сменил тему:

— О чём вы говорили с Мамашей, кроме психосфер?

Умолчав на всякий случай про металлическую шапочку, я кратко пересказала, что говорила Мамаша про переустройство Фортуны.

— Ты же понимаешь, какая это чушь?! — возмущению Августа не было предела. Не дожидаясь ответа, он эмоционально продолжил:— Это было чушью уже во времена Жана-Жака Руссо, который один из первых схватился за голову, бормоча что-то про берёзки, родники и «всё было лучше до того, как мы всё испортили». И это тем более чушь сейчас, когда человечество ушло ещё дальше по пути прогресса. Человек уже не тот, кто когда-то жил с природой на ты. Мы не дети леса, мы дети мегаполисов, супермаркетов, электричества, радиоволн и Сети. Людям страшно остаться без сигнала потому, что нынешний образ жизни — это не маска, которую можно просто снять. Это вросло, проросло, замкнулось и переплелось цепями зависимостей. Человека назад не откатить хотя бы потому, что он туда уже не поместится. Дороги назад нет.

— Впрочем, — Август завершил свой пылкий монолог переходом на более спокойный тон. — Это не значит, что человечеству не вернуться в Эдем. Одна дорога для нас всё-таки открыта.

— Вперёд? — предположила я в ответ на выжидающий взгляд Августа.

— Умница, — он улыбнулся. — Да, дорога вперёд по-прежнему есть. Проблема не в том, что человечество зашло по пути прогресса слишком далеко. Проблема в том, что мы идём по этому пути недостаточно быстро. Посмотри: вокруг нет ничего, что могло бы сильно удивить человека из 22-го века. По сути, именно тогда прогресс остановился. Такие времена, когда развитие человечества буксует на одном месте, историки называют тёмными веками. Это было уже и раньше: после катастрофы бронзового века тёмные века длились триста лет, после падения Римской империи — тысячу лет. Сколько же продлятся нынешние, я даже не хочу думать. Но без прогресса и речи быть не может о возвращении в рай.

— А как... — я замялась, подбирая слова.

— Как прогресс вернёт человечество в Эдем? Да очень просто. Помнишь классический роман «Тау ноль»? Его Пол Андерсон написал. Тот самый.

Я, разумеется, не то, что не помнила, а даже никогда не слышала о «том самом» Поле Андерсоне.

— Роман, — пустился в объяснения Август, — отчасти повторяет сюжет знаменитой «Аниары» Харри Мартинсона.

На этот раз он даже не стал спрашивать, знаю ли я такое название, видимо, чтобы не разочаровываться лишний раз из-за моего невежества.

— Космический корабль летит колонизировать планету в другой звёздной системе, но вскоре после старта у него отказывают тормоза, и теперь экипаж может лишь продолжать разгон — всё ближе к световой скорости. По мере ускорения время для них замедляется: один год на борту оборачивается миллиардами лет во внешней Вселенной; теория относительности с её релятивистскими эффектами, сама понимаешь. Пока они чинят тормоза, Вселенная успевает так состариться, что не остаётся пригодных для жизни миров. У экипажа больше нет надежды ни долететь до цели, ни вернуться домой, потому что ни того ни другого больше не существует. Тогда они разгоняют свой корабль почти до абсолютного предела — и в считаных минутах корабельного времени становятся свидетелями конца Вселенной, её схлопывания к диаметру в несколько десятков световых лет и последующего рождения новой, ещё молодой и пустой. В этой перезагруженной реальности, полной чистого пространства и свежего света, они наконец смогли затормозить возле планеты, на которой можно было высадиться.

— Вот о чём я говорю, — растолковывал Август, нимало, казалось, не сомневаясь, что я понимаю каждое его слово. — Точно так же и человечество может до предела ускорить прогресс, войти в точку технологической сингулярности — и там слиться с Богом, вернуться в Эдем. Всё ровно противоположно тому, что хочет Сейба! Она говорит, что нам надо отказаться от съеденного плода с Древа познания, и тогда мы сможем вкусить плодов Древа жизни. Однако съеденный плод не разъесть обратно, он пророс в самую суть человека. Вкусить с Древа жизни можно, лишь использовав по полной дары Древа познания.

— Самое печальное, — тема всё никак не отпускала моего шефа, — что все возможности для этого есть даже здесь, на Фортуне. Вся эта выверенная система управления информационными потоками — в любой момент её можно настроить так, чтобы потоки раскрутили маховик прогресса, направив полтора миллиарда человеческих душ в объятия Бога. Возможности есть, но ими никто не пользуется, никому это не интересно. Система управления используется для того лишь, чтобы сохранить статус-кво.

Он ещё какое-то время продолжал свои рассуждения, а мне ничего не оставалось, кроме как слушать, потеряв нить его размышлений ещё в самом начале. Да мне, честно говоря, эта нить была глубоко безразлична. Я любовалась Августом, настолько он был хорош во время своего монолога. Даже рассказ про книгу меня не смутил, хотя я терпеть не могла, когда мой бывший пересказывал мне книги. Здесь же — совсем другое. Так румянились щёки Августа, сверкали его глаза и такой силой были наполнены движения его рук, что просто ах.

Я даже немного пожалела, когда лимузин остановился возле моего дома, и речь Августа пришла к завершению. Он вышел со мной вместе, на прощание крепко обнял и долго сжимал в объятиях. Я уж начала надеяться: наконец-то он меня поцелует, но нет. Я списала это на счёт того, что состоявшийся разговор был посвящён столь неприятным ему людям.

— Будь осторожна, — сказал Август, разжимая объятия.

Он уехал, а я, сделав крюк в магазин за пивом, отправилась домой. Перед сном я выпила бутылку, чтобы приглушить невесёлые думы.

С одной стороны, разговоры с Мамашей Сейбой, что прошлый, что этот, оставили приятное, тёплое впечатление. На сердце после них было легко и светло. С другой стороны, могу ли я так просто взять и довериться ей? Само собой, нет. То, насколько она влиятельна, и то, какая сосредоточена в её руках власть, пугало меня. Кто сказал, что подаренная ей шапочка — это именно защита от психосфер, а не средство контроля разума? Да и вообще, не просто же так она добра ко мне. Не будь я помощницей Августа, она бы со мной даже не заговорила. Да что там не заговорила: даже не знала о моём существовании. То есть я для неё — рычаг воздействия на Августа, хоть и непонятно, каким образом она предполагает это воздействие осуществлять.

А что до светлого и приятного чувства от общения с ней, так про это ещё тот парень, Сурентий, говорил. Дескать, у Мамаши есть дар вызывать в людях подобные эмоции — и она использует этот дар в корыстных целях: чтобы прихожан заманивать. Или меня. Сурентий в своей обвинительной тираде был искренен, это очевидно. Хотя что я знаю об этом парне? В сущности, ничего. Может, он просто поехавший. Да и что, кстати, он делал на церемонии с Мамашей Сейбой, если так к ней относится? И почему оказался на моём пути? Случайность ли это?

Но ведь Август тоже предостерегал меня по поводу Сейбы. Только вот, с нехорошим холодком внутри подумала я, могу ли я доверять Августу? Вопрос о том, почему он взял меня в помощницы, до сих пор открыт и нисколько не потерял своей мутности. А предшествовавшая этому история с моим мёртвым бывшим? Сегодняшние намёки Перфидия были некрасивы, но они были по делу.

Только вот с чего мне верить тому же Перфидию? Я понятия не имею, что он замыслил. Может, он хитроумно манипулирует мной с целью добраться до Августа, и потому говорит то, что говорит. А есть ещё психосферы! Хотя нет, как раз о них, можно, пожалуй, не беспокоиться. Августу совершенно точно невыгодно, чтобы его помощница подпала под влияние Перфидия, значит, он предупредил бы меня, будь такая опасность реальна. Если только...

Если только Август не заодно с Перфидием! Но эта мысль оказалась для моей бедной головы уже чересчур: я обхватила руками виски и легонько застонала. Нет, пожалуй, тут стоит остановиться.

В любом случае ситуация сложилась неутешительная. Со всех сторон выходило, что доверять некому: слишком мало я знала тех людей, с которыми меня столкнула судьба. Да и судьба ли? Не ведёт ли мою жизнь невидимая рука, управляемая чьей-то неведомой волей?

5

На следующий день я, как и планировала, не стала пить и даже проснулась сильно до полудня. Одолевавшие меня предыдущие дни навязчивые мысли неожиданно отступили на второй план, дав дорогу рассуждениям о совершенно несвойственном мне предмете: религии. Видно, мой мозг запустил мыслительные процессы на эту тему во время сна, пока укладывал воспоминания о вчерашнем дне, в течение которого было так много разговоров о боге.

Когда-то давно, ещё в средних классах, я решила для себя этот вопрос так: не знаю, есть ли над нами какое-то всевышнее существо, некий Абсолют, но даже если есть, то это существо точно не имеет ничего общего с тем, что написано во всевозможных священных текстах. Тогда же я пришла и к выводу, что люди, которые верят в Валис, делают это просто из страха перед неизбежной смертью. Они боятся грядущего небытия — вот и обманывают себя сказочками из Писания про вечную жизнь.

Я, конечно, точно так же как и все, трепетала от мыслей о неизбежности смерти, осознание конечности собственной жизни приводило меня в ужас. Разумеется, я тоже страстно хотела верить, что после смерти физического тела останется от меня какая-то штука, которая будет жить дальше. Однако лгать самой себе я не могла — и потому сторонилась всех этих религиозных историй, испытывая лёгкое презрение к тем, кто, как я считала, дал себе увязнуть в трясине самообмана. Принять сердцем валисианство оказалось бы для меня сродни тому, чтобы признать равнозначность между просмотром симуляции лесов Земли и личным пребыванием в этих лесах.

При этом я вполне допускала, что есть какие-то непостижимые человеческим разумом сущности, которые могут влиять на людские судьбы. Вот только едва ли какая-то из них создала мир и может дать вечную жизнь. Да и вообще большой вопрос, чего эти сущности хотят и стоит ли тратить бесценное время своей жизни на следование их наказам.

Сейчас же, анализируя поведение и речи Августа, Перфидия, Сейбы и, быть может, Сурентия, я невольно задалась вопросом: а действительно ли эти люди из тех, кто вот так просто возьмёт и погрязнет в собственной лжи? Быть может, причина их религиозности — это нечто большее, чем просто страх перед смертью? Вспомнив, что вчера и Перфидий, и Сурентий поминали одну и ту же книгу, «Бхагавад-гиту», я решила её почитать, пока готовила и ела завтрак, попивая утренние бодрящие напитки.

Для начала я поглядела в Сети краткое описание. Завязка истории была ровно такая, как рассказал Перфидий. Две колоссальные рати противоборствующих группировок: пандавов и кауравов — собираются сойтись в окончательной лютой сече, которая определит исход их великого противостояния. Однако в решающий момент главнокомандующий пандавов по имени Арджуна останавливает свою колесницу, будучи не в состоянии начать битву. Очень удачно колесничим Арджуны оказывается Кришна, полный аватар Бога. Аватар, как я сумела понять, это что-то вроде того, кем считается Иисус в валисианстве: снизошедшим в человеческом облике на Землю Всевышним.

И, значит, всё содержание «Бхагавад-гиты» сводится к разговору Кришны и Арджуны, каковой те неспешно ведут, пока две армии покорно ждут, до чего эта парочка договорится.

Уяснив это, я отыскала в Сети перевод того самого Бориса Смирнова, который советовал Перфидий, и принялась продираться сквозь дебри старинного текста. Перед собственно переводом «Бхагавад-гиты» шло внагрузку нуднейшее предисловие, которое я благополучно пропустила. Только вот и сам священный текст оказался ничуть не интереснее.

Кое-как одолев первые две главы, я поняла вот что. Кришна говорит, что можно совершенно не беспокоиться насчёт убийства кого-либо, ведь в каждом живёт бессмертная душа (ага, отметила я про себя, типичная религиозная история, чтобы сгладить человеческий страх смерти), которая потом переродится в новом теле; стало быть, никто на самом деле не рождается и не умирает — всё едино. Дескать, «равны счастье, несчастье, неудача и достиженье, пораженье, победа». Но при этом почему-то всё равно нужно идти и биться, ведь так велит какой-то там долг. Мол, надо что-то делать не ради достижения какой-то цели, а просто потому, что потому.

Дальше я читать не смогла: текст стал совсем уж невыносимо мутным и скучным. Я поразмыслила, а не посмотреть ли в Сети описание простыми словами с толкованиями, но решила, что смысла в этом нет. Такое произведение каждый может интерпретировать как вздумается, не особо заботясь о том, что на самом деле написано. Да есть ли там вообще это «на самом деле»?

За такими размышлениями меня застало сообщение от Перфидия. Точнее, отправитель значился как «неизвестный контакт», однако на фото профиля было знакомое мне по вчерашнему дню лицо.

«Привет, — гласило сообщение. — Надеюсь, не слишком занята. Поболтаем?»

Сообщение завершалось эмодзи с умиротворённой улыбкой и румяными щёчками, какого никак не ждёшь в приглашении на беседу от полицейского чина. Я ответила, что ничем не занята, и спустя полчаса авто с Перфидием ожидало меня у подъезда. Он опять повёз меня в заведение, но не в то, где мы были прошлый раз, а в какое-то другое.

Подумав, что если мне не отвертеться от бесед с великим сыщиком, то пусть от него будет хоть какая-то польза. Пусть, например, прольёт свет на вопросы, которыми я задавалась всё утро. Пока авто выруливало на межрайонную дорогу, я объявила, что почитала «Бхагавад-гиту», и это вызвало у Перфидия граничащую с восторгом реакцию. Я начала с того, что ничего не знала про эту книгу до вчерашнего дня, и в школе нам про неё не рассказывали.

— Здесь нет ничего удивительного, — пожал плечами Перфидий. — «Бхагавад-гита» не входит в канон валисианства. С точки зрения нашей Церкви это текст ложной веры, как и все тексты любой другой религии, кроме валисианства. Все их можно читать для ознакомления, для изучения, но проповедовать их, а уж тем более смущать ими неокрепшие детские умы в школах — ни в коем случае.

— Вот оно как, — удивилась я, ведь «Бхагавад-гита» выглядела точь-в-точь как самые древние тексты валисианства. — Зачем же ты её мне тогда посоветовал?

— Я же не Церковь, — улыбнулся он. — Я скромный полицейский, который среди сотен дорог пытается найти сердца путь, путь, ведущий к Богу. Как по мне, Кришна — это ещё одно из имён Бога, как Валис или Джа. Древние индусы знали его под таким именем, древние эфиопы — под другим. Да и не только имена у них различны: на первый взгляд может показаться, будто один и тот же Бог говорит совершенно разные вещи. Валис устами Иисуса призывает к милосердию, а Кришна объясняет Арджуне, что надо взять в руки оружие и сражаться.

— А ведь точно, — я удивилась, что сама этого не заметила. — Но как такое может быть?

— Во-первых, если ты вспомнишь другого Иисуса, Навина, то ему Бог велел вырезать несколько народов, не щадя даже младенцев. А во-вторых, в диалоге ведь всегда два участника. Бог никогда не говорит в пустоту, напротив: Он всегда говорит с человеком. И делает это на том языке, который человеку понятен. Во времена Иисуса Навина таким языком был язык геноцидов, ко времени же Иисуса Христа человечество оказалось способно воспринять идею, что все люди — братья.

— Но ведь должно же быть и что-то общее в его словах? Если это один и тот же бог, пусть и в разные времена.

— Смотришь в корень, — Перфидий одобрительно мигнул. — Конечно, общее есть. Это призыв к нравственному поведению. Нормы морали сильно отличаются для разных времён и разных обществ. С нашей современной точки зрения пандавы и кауравы почти одинаковы в своей мерзости. Но пандавы всё-таки самую малость получше, поэтому Кришна оказался на их стороне. Точно так же и Джа стал на сторону евреев потому, что они были немного лучше соседних народов, хотя современный невооружённый взгляд не смог бы найти между ними и теми же ханаанами никаких различий.

— Но почему именно моральный закон так важен для бога? Почему не что-то ещё? — я вспомнила, как о чём-то таком говорила та парочка, пока мы ехали в космопорт.

— Потому что Бог — это персонификация нравственного закона, — Перфидий многозначительно посмотрел на меня, улыбаясь уголками губ.

— Как это? — я не стала даже пытаться гадать, что он имеет в виду.

— Это очень просто. Начиная с самой зари своей истории люди персонифицировали силы, с которыми сталкивались, представляли их как одушевлённые существа. Это древнейший способ человека осмыслить мир и договориться с ним. Первые персонификации были звериные, ибо именно животные оказывались непосредственными соперниками, угрозами, объектами охоты и подражания. Причём персонифицировался не конкретный, например, медведь, а медведь вообще, сама идея медведя. У шаманов архаических культур часто есть звериный облик, маски, тотемы. Животное — это сила, с которой нужно считаться, чей дух можно призвать или в которую можно превратиться.

— Дальше, — продолжал Перфидий, — человек стал персонифицировать сущности мощнее зверей: лес, гром, солнце и прочее. Так появляются боги леса, например, Велес, боги солнца, тот же Митра, боги плодородия и прочая, прочая. А чем дальше, тем больше растёт уровень абстракции персонифицируемых через богов сил: например, правосудие — это Маат, Фемида; любовь — Иштар, Афродита. И, наконец, человек приходит к персонификации высшей стоящей над ним абстрактной силы: нравственного закона.

— Это отлично видно в Нагорной проповеди, — вёл свою речь Перфидий. — Иисус говорит, что важно не только не убивать, но даже не гневаться на другого человека, возлюбить не одних лишь ближних, но и врагов своих. Притом важно это не для других, а для самого человека, Иисус говорит, чтобы при подаче милостыни не трубили об этом на каждом углу, но делали втайне, дабы знал только сам дающий. Тогда Бог, видящий насквозь человека и всё, что ни есть в мире, вознаградит его. То же Иисус говорит и про молитву, и про пост: делайте это так, чтобы об этом не знал никто, кроме самого человека и, разумеется, Бога.

Перфидий, придав своему лицу выражение особенной одухотворённости, произнёс:

— Когда Иисуса спросили, какая заповедь самая великая, он сказал, что это «полюби Господа Бога твоего от всего сердца и от всей души, и всем разумом!» А Бог, как ты уже знаешь, — это персонификация нравственного закона. На втором же месте, как сказал Иисус, заповедь, подобная первой: «Полюби ближнего, как самого себя». А ещё он говорит, что «Отец твой, видя потаённое, тебе воздаст». А также: «Просите — и вам будет дано. Ищите — и найдёте. Стучите — и вам отворят. Ведь всякий просящий получает, ищущий находит и стучащему отворяют».

Закончив с цитатами, он проговорил:

— Иными словами, воздаяние за следование нравственному закону или нарушение его приходит независимо от того, знает ли о поведении человека кто-то, кроме него самого. Эта логика взаимодействия со Всевышним работает для Валиса, Джа, Аллаха, Кришны, Шивы — всех богов, персонифицирующих нравственный закон. Все эти всевышние Боги говорят по-разному об одном и том же: о том, насколько важно следовать нравственному закону. От себя добавлю, что это, быть может, самое важное в жизни человека. Моральный закон — это раствор, который соединяет кирпичики отдельных людей в целостное здание человеческого общества. Ещё в 20-м веке учёные установили, что радикальное усложнение общества предшествует появлению богов-морализаторов, то есть появлению веры в сверхъестественное вознаграждение за нравственное поведение. Такая вера возникает, как правило, после достижения обществом численности порядка миллиона человек. Без морального закона человеческое общество просто рассыпалось бы, да что там: не смогло бы даже собраться как следует.

— Но тогда ведь получается, что бог — это просто такая иллюзия, которая придумана, чтобы держать людей в узде. А на самом деле его нет, — я не смогла устоять перед искушением озвучить неминуемо возникшие в моей голове мысли.

— Скажешь тоже, — рассмеялся Перфидий. — Вовсе нет. Ты разве забыла, что во славу Бога строятся храмы, совершают службы? Миллиарды людей не мыслят своей жизни без Него. Хороша же иллюзия!

Я была не согласна, но не могла выразить, с чем именно. Видя моё замешательство, Перфидий решил помочь:

— Давай-ка поясню на примере. Наверняка твой начальник предупредил тебя на мой счёт, что я весь из себя такой опасный и коварный, поэтому нужно обязательно держать ухо востро и не расслабляться ни на мгновение.

Я промолчала: не хотелось открыто врать под проницательным взором умных глаз Перфидия, но и выдавать правду насчёт Августа я тоже не собиралась.

— И что же получается? Августа сейчас рядом нет, — мягко продолжал он с улыбкой, — а ты всё равно сидишь и думаешь, как бы не сболтнуть лишнего. Образ шефа существует прямо здесь и сейчас, воздействуя на твоё поведение. Точно так же образ Бога присутствует в каждом человеке и выступает незримым надзирателем всякий раз, когда тот хочет совершить очередную подлость или гнусность. Когда в Нагорной проповеди Иисус говорит, что Бог видит всё совершаемое тайно, то речь именно об этом. Вспомни Родиона Раскольникова, который думал, будто может легко и непринуждённо зарубить старушку, а единственной его проблемой будет полиция. Но не тут-то было: карающая длань нравственного закона так схватила его за одно место, что он чуть с ума не сошёл, и спасся только через своевременное покаяние.

Разговор на эти высокие темы начинал меня постепенно утомлять, и я отметила: вот о чём предупреждал Август. Но Перфидий, похоже, вошёл во вкус.

— Хороша же иллюзия! — повторил он ещё раз. — Моральный закон, с одной стороны, существует внутри каждого человека, а с другой стороны, индивидуальные умы создают единое умственное поле человечества. Поле это является субстратом для пребывания надчеловеческого нравственного закона, или Бога, и с такого уровня он отображается в каждый отдельный ум. Что здесь первично: индивидуальное или надчеловеческое — даже не спрашивай, никто не знает. Да это и не имеет значения. И точно так же неважно, верит кто-то в Бога или нет. Бог от этого не перестаёт существовать, каждый человек ощущает на себе Его действие. Уж я, поверь, точно ощущаю. Это настолько важная часть меня, что следование велению Бога для меня равнозначно сохранению себя. Потому «Бхагавад-гита» так мила моему сердцу. Ведь там нравственная дилемма возведена до такого уровня, что человек считает моральный закон выше своей жизни. Арджуна предпочтёт быть убитым, нежели нарушить его. Нравственный закон настолько пророс в него, стал настолько важной его частью, что нарушение закона означает такую трансформацию, которая равнозначна смерти. Даже больше того: в разы хуже смерти!

Вспомнив, что говорил Август, я не удержалась:

— Но это вовсе не мешает заводить несовершеннолетних любовниц, — ляпнула и тут же пожалела.

Но Перфидий совсем даже не растерялся — он рассмеялся, поднимая руки вверх пустыми ладонями ко мне:

— Каюсь, грешен. Однако в самом ли деле нарушил я моральный закон? Когда наш роман начался, ей оставалось всего полгода до двадцати одного, до совершеннолетия. Вот представь, что мы с тобой закрутили роман, — Перфидий откинулся на спинку дивана и, не спеша, поменял положение своих скрещённых ног.

— Допустим, — ответила я, чувствуя, как стремительно краснею: оказалось, что великий сыщик не носил под юбкой белья.

— А теперь представь, что мы закрутили с тобой роман, когда тебе было только двадцать, когда ты в школе ещё училась, — невозмутимо продолжил Перфидий.

— Ладно, — я слегка тряхнула волосами.

Возраст Перфидия был примерно как у того дядечки-учителя, что подпал под действие чар моей одноклассницы. Однако возможность романтической связи в этом случае не казалась мне слишком уж немыслимой, поскольку от сыщика исходили манящие вибрации уверенного в себе самца, твёрдо сжимающего штурвал своей жизни; это вдобавок к пронизывающему его старомодные манеры очарованию. Я почувствовала, что покраснела ещё немножечко сильнее.

— Но разве за это время, при переходе от двадцати к двадцати одному что-то в тебе кардинально изменилось? Что-то такое случилось, из-за чего наша гипотетическая, — он подчеркнул интонацией это слово, — любовная связь перестала быть симптомом болезни, но превратилась в совершенно обычную историю?

— Наверное, нет. Ничего такого, — я кивнула, немного поразмыслив. Раньше мне как-то не приходило в голову посмотреть с подобной стороны на романтические отношения между взрослыми и несовершеннолетними.

— Вот и я о том же. Тем не менее, ты в очередной раз затронула чрезвычайно важную тему. Точно так же, как нравственный закон по-разному формулируется в разное время и для разных культур, он по-разному отображается с надчеловеческого уровня в каждого конкретного человека и в каждую конкретную ситуацию. Однако чтобы следить за соблюдением нравственного закона и выправлять сбои, приходится вводить суррогат Бога: формулировки, единые для всех людей и ситуаций, — а затем лечить нарушающих эти формулировки с помощью чипов. Нельзя сказать, что это как-то однозначно хорошо или плохо, но это единственно возможный способ исправлять сбои, которых никак не избежать при работе морального закона на уровне отдельных людей.

— Вообще-то, — Перфидий кивнул своим словам, словно пытаясь добавить им веса, — современное общество далеко ушло по сравнению с тем, что было в прошлом. Раньше больных называли преступниками, всячески их порицали и чуть ли не считали недолюдьми. Сейчас же от этого, слава Валису, отказались. Больной человек болен не с точки зрения его самого, а с точки зрения на человека как на винтик общества, как на клетку единого организма. Теперь быть больным не стыдно, это не осуждается, не стигматизируется, но просто лечится. По сути, сейчас признаётся, что чипы – суть вынужденная мера, которую мы используем за неимением лучшего. Оттого совсем не обязательно лечить всех больных, главное — вылавливать бОльшую их часть. Ведь цель лечения чипами не какая-то там высшая справедливость, которая, несомненно, недостижима таким образом, потому что её невозможно формализовать. Цель чипирования в обеспечении устойчивости общества.

Перфидий ещё немного порассуждал на тему встречи с соблазном преступить моральное правило, которое для него будет по-настоящему важно. В этом случае он хорошенько подумает, прежде чем так сделать, и, скорее всего, не решится, ибо Божья кара страшнее смерти. Затем он, как и прошлый раз, расплатился за меня по счёту, и мы отправились в обратный путь.

Сидя в авто, я сообразила, что великий сыщик ни словом не обмолвился о темах, связанных с расследованием. Когда я сказала об этом, Перфидий картинно хлопнул себя рукой по лбу:

— А ведь точно! Как я мог забыть. Хотя, по правде сказать, я считаю, что для милой беседы с очаровательной барышней не нужен никакой повод. Ты же хочешь узнать насчёт психосфер, откуда они взялись?

Получив мой утвердительный ответ, Перфидий вытащил стопку листов, испещрённых чёрными буквами:

— Тогда держи. Это заметки Сурентия Шиванова про его путешествие, в завершении которого он встретил тебя и ту парочку. Не удивляйся, это настоящая бумага, распечатка текста. Видишь ли, заметки эти слишком секретны, чтобы распространять их в электронном виде. Так что, умоляю тебя, не снимай с них копии. Прочитаешь — и вернёшь мне. А если что-то будет непонятно, так не стесняйся писать мне. Да и звонить не стесняйся, если изволишь.

На этом мы и разошлись: Перфидий высадил меня из авто прямо у подъезда.

Придя домой, я достала распечатку и с тоской посмотрела на эту стопку листов. Здорово было бы загнать записки Сурентия в нейросеть, чтобы та выдала мне краткий пересказ. Но это надо их фоткать, распознавать: морока та ещё. Да и Перфидий говорил, что нельзя эти записки в электронный вид переводить, слишком уж секретные.

Значит, придётся читать, как бы это ни было похоже на чтение романов, которым увлекался мой бывший. Тот бывший, который жив. Странно, но воспоминания не вызвали во мне раздражения. Наоборот: я ощутила нежность к этому остолопу. В конце концов, он не пытался меня убить или заморочить голову с непонятной целью. Его мотивы были чисты и непорочны. Всё, что ему было нужно, это лишь я сама да немного половой близости со мной. Его ко мне любовь не вызывала сомнений. А вот чего от меня нужно Августу, Сейбе и Перфидию — поди разберись.

А ведь я, пожалуй, нехорошо поступала с моим нейрохудожником, изводя его и манипулируя им. Верно говорил Перфидий, что нравственный закон невыразим словами. Те суждения, которыми я оправдывала свои манипуляции, с точки зрения логики выглядят вроде как неплохо. Однако сердце моё, если прислушаться, недвусмысленно говорило, что я вела себя низко и недостойно. И это суждение сердца гораздо важнее, правильнее всех тех словесных построений, что я придумывала в своё оправдание.

Меня охватила тоска по тому безвозвратно утерянному прошлому, когда всё было просто и понятно. Прошлому, в котором было на порядок меньше тревог и волнений, чем в настоящем. Эх, кто бы мне сказал, что делать теперь, во что верить или куда бежать?

Я поспешила скрыться от этих вопросов и от вызвавшей их тоски в чтение записок Сурентия. Читать, на удивление, оказалось интересно, и я довольно скоро погрузилась в текст. Вот что там было рассказано.

«Я пишу эти строки не столько для того, чтобы предоставить отчёт начальству о моём путешествии. Хотя и для этого тоже, ведь имплант-камера сломалась, едва началось что-то заслуживающее внимания (впрочем, останься даже она цела, я уверен, что запечатлённый ею материал выглядел бы пьесой в театре абсурда, сыгранной вдобавок умалишёнными). Цель моих записей также и не в том, чтобы пролить свет на загадочную катастрофу, постигшую Ефросинью полвека назад, пусть я и надеюсь, что они будут опубликованы в открытом доступе, став достоянием историков и журналистов. Нет, прежде всего я стремлюсь сам постичь и уложить в уме то, чего я стал свидетелем и участником.

Сейчас, когда наш планетолёт на последнем издыхании вспомогательных ядерных движков следует по обратному пути к Фортуне, всё, что случилось на Ефросинье, вспоминается скорее как сон, от которого я постепенно просыпаюсь, нежели как события, имевшие место в трезвой обнажённой действительности. Про это писал Эдгар По в своём «Повествовании Артура Гордона Пима из Нантакета» (которое я имел удовольствие читать в переводе Константина Бальмонта), что такого рода частичное забвение обычно создаётся внезапным переходом или от радости к горю, или от горя к радости — степень забвенности соразмерна со степенью различия в перемене. Артур Гордон Пим чувствовал невозможным осознать полный масштаб приключившихся с ним событий, в ходе которых утолял голод человеческим мясом и претерпевал прочие злополучения. Хоть в моём случае переход был иного рода: от реальности мифологической к реальности конвенциональной, — воспоминания о произошедшем на Ефросинье столь же стремительно заволакиваются туманом, поэтому я пишу так быстро, как это возможно, стараясь при этом достичь максимальной целостности и полноты изложения событий.

Ясно, что при публикации этот текст будет подвергнут купюрам, однако мне важно, чтобы он хотя бы в исходном виде отражал случившееся со мной как можно полнее. Думая об этом моём стремлении, я вспоминаю знаменитого на всю Солнечную режиссёра Джоземи Куросэя, делавшего все свои шедевры исключительно как порнографию, из которой перед самым выходом в прокат вырезал все откровенные сцены. Однажды Джоземи в качестве уступки неким знаменитым в то время актёрам сделал ленту, где порнографии не было даже на этапе сценария — и она оказалась настолько провальной, что режиссёр стыдился её до самого конца своих дней, а карьера тех актёров-зазнаек оказалась похоронена, и сейчас едва ли кто-то сумеет вспомнить без помощи Сети их имена. Также, думаю, и с моим текстом: если изначально обходить острые углы и умалчивать секретности, то написанное в итоге не принесёт пользы мне, а вам, мои дорогие потенциальные читатели, не сделает приятное.

Итак, позвольте для начала представиться. Меня зовут Сурентий Шиванов, а если по-приятельски, то просто Сур. Как нетрудно догадаться, имя и фамилия мои сгенерированы случайным образом где-то в недрах корпорации «Подари жизнь». Однажды, читая текст договора, который обязывал меня выплачивать Корпорации жизненный кредит за моё рождение и воспитание, я обнаружил, что там есть счёт и за услугу дарения мне имени. Не слишком большой, но тем не менее факт, на мой взгляд, примечательный.

Как это часто бывает с тем, что порождено случайным стечением обстоятельств, уникальная комбинация букв моего имени полностью определила мой жизненный путь. Ещё в школе я, сам не зная отчего, начал интересоваться историей древней Земли, в особенности древней Индией. Очень скоро я обнаружил, что имя моё отсылает к одному богу этого края, а фамилия — к другому. Я был настолько вдохновлён и заинтригован таким совпадением, что все последние школьные годы усиленно штудировал книги по индийским религиям. В итоге мои экзаменационные баллы оказались достаточно высоки, чтобы я смог поступить в один из университетов на религиоведа, где радостно получал специальность знатока индийских религий, восторженно впитывая сведения о древности.

Лишь на последнем курсе я стал подозревать неладное, хотя ещё в самом начале меня мог бы насторожить более чем скромный конкурс на избранную мною специальность. Впрочем, это неудивительно, если вспомнить, что имя моё отсылает не только к богу Солнца, но и к богине вина и опьянения: это объясняет, почему бОльшую часть своей жизни я провёл словно во хмелю, не вполне (а скорее даже вполне не) осознавая управляющие моей судьбой процессы.

В самом деле, на какую работу мог рассчитывать специалист по индийским религиям на Фортуне, где государственной религией было валисианство, а все остальные конфессии, мягко говоря, не поощрялись? Несколько лет я с переменным успехом скитался по разным научным конторам, где зарплаты кое-как хватало на выплату Кредита и даже немного на жизнь. Всё было бы не так уныло, будь эта работа интересной, но таковой она не являлась. Религиоведческая наука вся сплошь финансировалась государством, так что мои научные изыскания сводились по большей части к тому, чтобы выставить не в лучшем свете очередное религиозное течение с индийскими корнями; потом же какой-нибудь блогер мог в своём ролике назидательно сказать, мол, учёные доказали, и сослаться на мою писанину. Таким образом, работа эта была стыдной, скучной и низкооплачиваемой.

Но в какой-то момент одна из костей, с помощью которых Бог играет Вселенной, стала моим кубическим сантиметром счастливого шанса; во всяком случае, так показалось мне поначалу. Я случайно встретил в баре своего более успешного однокурсника, работавшего в Управлении сетевой цензуры, которое входит в состав Департамента цензуры. Мы поначалу заболтались, а потом всё завертелось: странствовали от бара к бару, ведя разговоры про Бога, свободу воли и прочие не менее волнующие материи, — а наутро, продрав глаза, я обнаружил, что мой виртуальный помощник сигнализирует о назначенном на вечер собеседовании в Управлении.

Похмелье не помешало мне успешно пройти собеседование и даже сделать это легко и непринуждённо. Затем ещё с полгода меня мариновала служба безопасности, после чего я обрёл новую социальную роль: сетевого цензора. Эта работа была немного менее стыдная и скучная, чем предыдущая, а оплачивалась лучше в разы, так что какое-то время я чувствовал себя победителем.

Кто-то из вас, дорогие потенциальные читатели, возможно, удивится: зачем в сетевой цензуре нужен специалист по индийским религиям? Что же, это удивление рассеется, если вы вспомните, как работает Сеть Фортуны. Дело в том, что человеки, расселившиеся по Солнечной системе в количестве полутриллиона особей, производят воистину колоссальные объёмы данных. Поэтому связать единой Сетью всю Солнечную в режиме реального времени, конечно, невозможно, ибо пронзающие безвоздушное пространство электромагнитные волны, пропускная способность которых и без того ничтожна, почти целиком заняты по-настоящему важным содержимым: финансовым. Тем не менее, вырабатываемая всей Солнечной за месяц информация спокойно умещается на всего-то нескольких тоннах запоминающих устройств, которые ничто не мешает время от времени свозить межпланетными грузовиками на, в том числе, Фортуну.

Информационный груз таких планетолётов разбирает наше Управление: отделяет агнцев от козлищ, а зёрна от плевел, не давая вредоносному наполнению проникнуть во внутреннюю Сеть Фортуны. Несмотря на мой скепсис по отношению к самой концепции цензуры, я чувствовал, что в этом есть смысл. Воплотившиеся в нужное время в нужном месте идеи способны рушить империи и уничтожать цивилизации. Вспомнить хотя бы хрестоматийный пример с государства Российского с тем, куда его завели идеи, в частности, коммунизма, хотя и не только его одного.

Итак, я служил защитником, стоящим на страже религиозной благонамеренности внутренней Сети Фортуны, отсеивая считавшиеся чуждыми религиозные смыслы. Если с древними текстами власти вполне мирились, считая их допустимым объектом изучения, то вторжение новых верований извне терпеть не собирались.

Основная нагрузка лежала, само собой, на виртуальных плечах нейросетей Управления. Они фильтровали поступавшие материалы по рейтингу (зачем на Фортуне то, что не потребляют в других частях Солнечной?) и отчасти по содержанию. Полностью отсеять по смыслу они не могли: дело это было деликатное, по плечу лишь человеку. Ибо нельзя просто исключить все материалы по другим религиям, надо обязательно пропустить достаточное количество такого, что смогут использовать блогеры в своих юмористических разоблачающих обзорах, которые не столько любимы потребителями, сколько щедро оплачиваются государственными грантами. Ещё больше необходимо наполнение, которое даже вне контекста обзора сможет дискредитировать чуждую религиозную мысль. На таком я и погорел.

Это была серия простецких роликов с Земли, из Индии. Край этот, как известно, с самых древних эпох изобилует святыми всевозможных мастей и на любой вкус. Выйдя две-три тысячи лет назад в базарный день на городскую площадь и плюнув несколько раз в толпу, вы наверняка попали бы в подвижника, которого ведёт тропа аскетических подвигов или во всяком случае вела, пока ему не повредила колено особо изощрённая асана. С тех древних времён не один десяток империй расцвёл и рухнул во мрак, а в Индии святые не перевелись. Вот и ролики, отобранные на проверку мне управленческими нейросетями, были записаны очередным индийским духовным гуру.

Гуру этот был не этническим индусом, но негром: высоким, стройным, атлетически сложенным, обаятельным. Перед тем как ступить на духовный путь, он успел поработать актёром и манекенщиком, прославиться на этом поприще и получить нескончаемый источник денег за счёт прав на использование цифрового образа, живущего теперь отдельно от оригинала в рекламных роликах и даже фильмах. Оригинал же, избавленный от необходимости работать, не стал почивать на лаврах, но обратился к шиваизму — религии, которая почитает господа Шиву как всевышнее божество. И не просто обратился, а довольно скоро, по его утверждению, вспомнил свои предыдущие жизни, обнаружив, что является очередной реинкарнацией Шивы. Ведь согласно шиваитской традиции, Шива — это не только Бог, но ещё и человек, полтора десятка тысяч лет тому назад сумевший постичь Всевышнего настолько, что слился с ним совершенно, а потому смог научить людей различным йогическим практикам, которые хоть и различны, но суть их одна: постижение Господа. С тех пор этот человек время от времени перерождается, даруя людям очередные полезные знания; например, шиваиты считают Будду Готаму одной из таких реинкарнаций, а буддизм — ещё одним разделом йоги.

И вот негр-манекенщик, объявив себя современным Шивой, принялся проповедовать в виде сетевых роликов, где давал всевозможные поучения и рассказывал истории из своих предыдущих жизней.

— Я так вспомнил, — говорил он в одном из таких роликов. — Жили-работали несколько человек, все с аккуратными лицами: ровные белоснежные зубы, безупречные причёски, деловые костюмы, строгие цветные галстуки. Они были финансистами: строгали модели, вырезали прогнозы, как гвозди в доски забивали числа в графики. Их инструменты не пахли стружкой, не издавали щелчки, как рубанки, но отдавались чёткими линиями на голографических диаграммах и лёгким зудом в темени от стимуляторов и постоянного напряжения. Однажды одному из них — назовём его Семён или Сэм — стало мало того, что они получили, и он предложил построить не просто проект, но финансовый ковчег, чтобы унести всю их компанию прочь. Идея была проста: собрать пирамиду, но не в смысле аферы, а в смысле формы, хотя и в смысле аферы тоже. Красивую, ровную пирамиду, сияющую токенами, репутацией и обаянием. Они назвали её то ли Крипто-Шамбала, то ли Мудра Фьючерс, а может даже Храм Восхода — не помню точно, названий было много. Люди вкладывались — одни потому, что верили, другие потому, что надеялись, а третьи оттого, что полюбилась красота рекламной кампании. Деньги текли, как Ганг во время разлива, и значительная часть этого потока стала грандиозным планетолётом, который унёс наших героев от гнева обманутых вкладчиков, когда пришла пора платить по счетам.

— Они обосновались на одном из покрытых льдами спутников Сатурна. Отсутствие полезных ископаемых и постоянная сейсмическая активность делали спутник неинтересным для кого-либо, и здесь можно было прятаться сколь угодно долго, проматывая сколоченный астрономический капитал и погрязая в праздности и пороке. Однако не зря древние китайцы считали, что на каждом небесном теле живёт свой дух. Обитал он и в сердце этого спутника. Дух невзлюбил пришельцев за их неуёмное веселье, за их разгульные вечеринки — и решил погубить их, разогнав порождаемые приливными силами Сатурна волны так, чтобы они вошли в резонанс с ледяной оболочкой спутника и смели с его поверхности всё чужеродное. По счастью, на одной из пирушек духов об этом плане прознал добрый дух какого-то из астероидов Пояса — и решил спасти людей от неминуемой гибели. Он явился во сне Сэму и предупредил его, а Сэм поведал об этом уже своим товарищам. Не все ему поверили, ведь ничего не предвещало сейсмической катастрофы: тренды геологической модели были ясными и спокойными. Напрасно Сэм распинался про способную проявиться в любой момент модуляционную неустойчивость численных решений — лишь двое вняли его речам. Прихватив свои деньги, они покинули спутник на одном из тех планетолётов, что использовался для доставки алкоголя, провизии и продажных женщин из Пояса. Лишь эта троица и выжила — оставшихся погребли под собой ледяные волны прилива.

В завершение ролика он подводил следующий итог:

— Так благоразумный финансист, знающий, когда стоит прислушаться к знамениям, спасся вместе с теми, кто поверил ему. Он и двое товарищей отправились на тот астероид Пояса, дух которого им помог. Этим финансистом был я в своём прошлом рождении.

Конечно же, я узнал эту историю. Это была одна из так называемых джатак: рассказов, поведанных якобы самим Буддой Готамой о своих прошлых рождениях. По сути, народные сказки, немного обработанные для придания им буддийской назидательности. Поглядев другие ролики и сверившись с древними текстами на языке пали, я убедился, что остальные истории новоявленного гуру о его прошлых рождениях тоже взяты из того же источника неисчерпаемой мудрости. Посмеявшись, я дал этому безобидному содержимому добро на свободное плавание по внутренней Сети Фортуны.

Оказалось, что меня подвело незнание валисианства. Вернее, знать-то я знал, но это знание затмила моя увлечённость древнеиндийскими религиями. Потому я совершенно упустил из виду, что вся эта история про спутник Сатурна повторяет не только палийскую джатаку, но и рассказ Быкова-олигарха про первый контакт с Валисом. Зато это довольно быстро заметил какой-то блогер — и раструбил по всей Сети Фортуны.

А когда какой-то гуру с Земли, которая, по мнению Церкви, до сих пор находится под властью Велиала, утверждает, якобы он в прошлом рождении был Быковым-олигархом, да ещё с намёком, что основатель валисианства в предыдущей жизни создал какой-то там буддизм, — это уже прямое оскорбление чувств верующих. Не говоря о том, что Всевышний, Валис, в этом рассказе низведён до рядового духа астероида. Скверная история, с какой стороны на неё ни посмотри. А виновным в распространении ролика по Сети оказался, конечно же, я. Следствие довольно быстро установило, что во время экспертизы я обращался к древним текстам и прекрасно знал про связь россказней гуру с палийскими джатаками. А то, что я не распознал историю из жития Быкова-олигарха, никого не заинтересовало, ибо состав оскорбления был налицо.

Нетрудно было предсказать, что меня ждёт потеря работы и чипирование. Однако в какой-то момент меня на приватную беседу вызвал один из следователей. Сыщик был человеком средних лет с начинающими седеть волосами, каковые с мнимой небрежностью были уложены в растрёпанную причёску. На нём была подчёркнуто-брутальная юбка и пиджак свободного кроя, производивший в сочетании с жилетом из серого сукна впечатление предельной архаичности. Атмосфера этой встречи поначалу удивила и насторожила меня, оказавшись неожиданно расслабленной и непринуждённой. Следователь сидел, откинувшись на спинку кресла, и вёл речь многословную, что текла плавным потоком по пути, конечную точку которого было решительно невозможно понять. Постепенно поток этот вышел на «Бхагавад-гиту», по поводу которой сыщику «интересно было бы разъяснить пару моментов с помощью такого специалиста в этой области, как ты, Сурентий».

— Вот, например, карма-йога? — спросил он, пытливо глядя мне в глаза.

— Это йога действия, — ответил я. — Она про то, чтобы совершать дела сообразно долгу, не привязываясь к плодам этих действий. То есть делать что-то не ради достижения какой-то цели, а просто потому, что дело это — должное. Недолжное же стоит одолеть, и тогда праведное — приблизится.

— Это же получается кантовский категорический императив?

— По сути да. Только Иммануил Кант пытался его как-то сформулировать, а Кришна в "Бхагавад-гите" прямо предостерегает от следования букве Веды, от увязания в чётких словесных формулировках. Кришна говорит, что постижение высшей истины, то есть Его, через преодоление дебрей заблуждений ведёт к свободе от предписаний закона.

— Да, — покачал головой сыщик. — А ведь, пожалуй, непросто постичь что-то без опоры-то на чёткие словесные формулировки.

— Ещё как, — уверил его я. — Поэтому мне больше понятна бхакти-йога, йога благоговейной любви к Господу. Здесь всё проще: признать Бога высшей целью, устремить к Нему все помыслы, погрузить в Него сердце, углубить в Него разум. Выполняй дела Него ради — а Он наполнит тебя в ответ беспредельным светом, который озарит все закоулки души и разгонит тьму любого неведения.

— Эх, батенька, — погрозил он мне пальцем. — Так-то ты любишь Господа, что посрамил откровения Быкова-олигарха? Да ещё пользуясь служебным положением!

Я ничего не ответил. Не мог же я, в самом деле, при беседе с человеком в таком полицейском чине сказать, что Кришна в моём сердце отклик находит, а вот Валис — нет; что Бог хоть и один, но пути к нему ведут разные, и путь валисианский для меня закрыт.

— А вот всё-таки карма-йога, — нимало не смутившись моим молчанием, продолжил следователь. — Как-то же этот долг тем не менее постигается?

— Путём духовной практики. Для этого есть, например, атмасамьяма-йога, йога самообуздания. Надо, направив сердце на что-то одно, укрощать волнение чувств и мысли до достижения умиротворения.

— На словах просто, — сыщик хмыкнул.

— А на деле, как говорит Кришна, из тысяч людей едва ли один стремится к совершенству, а из стремящихся и достигших едва ли кто постигает Его. По-хорошему, для сколько-нибудь ощутимых успехов на поприще самообуздания нужно бросать всё, уходить в лес, забираться в горы и предаваться там подвижничеству днями напролёт десять, двадцать, тридцать и так далее лет — и то успех не гарантирован.

— Словом, хорошо бы ускорить, — кивнул сыщик. — Я так понимаю, есть для этого способы?

— Да, — ответил я. — Идея ускорить духовный прогресс прямо-таки витает в воздухе с самых древних пор. Для этого придумали особые практики, тантрические. Считается, что они на несколько порядков повышают эффективность подвижничества. Только вот как эту эффективность измерить? Если по уму, то надо взять тысячу обычных подвижников, тысячу тантристов и тысячу тех, кто вообще не практикует. А затем посмотреть среднюю скорость движения человека из каждой группы по духовному пути.

— Так-так, — глаза моего собеседника блеснули, он увлечённо потёр руки. — И что же, были такие исследования?

— Насколько я знаю, нет.

— Жаль, жаль, — покачал он головой. — Но ведь есть ещё вариант использовать технологии, подаренные человечеству нейронаукой? В классике русской описано... — он подвесил конец своей фразы, плавно повёл кистью и выжидательно поглядел на меня.

— А, это та история из начала 21-го века про то, что считывали происходящие в мозге подвижника процессы и воспроизводили на мозге богача? И человек, просто заплатив денег, мог пережить высшие духовные состояния.

— Именно, — он как будто даже слегка прижмурился от удовлетворения моим ответом.

— Но там ведь до сих пор непонятно, вымысел эта история или нет. В любом случае, даже если тогда такие технологии были, сейчас они безвозвратно утеряны.

— Однако есть и современные технологии, — многозначительно произнёс сыщик. В свете того, какой роман мы обсуждали, я ожидал, что сейчас он заговорит про Ефросинью, но нет:— Слышал про инцидент на Фелице? — когда я ответил отрицательно, он кивнул:— Ничего удивительного. У нас принято эту историю замалчивать. Там был изобретён нейроинтерфейс для управления чувствами, с помощью которого нажатием всего лишь одной кнопки можно было повелеть: пусть моё чувство будет таким-то, пусть моё чувство не будет таким-то. Догадываешься, к чему это привело?

— Наверное, люди избавились от душевных страданий?

— Избавились, да. Но не просто, а окончательно. Они принялись выкручивать на максимум чувство безграничного беспричинного счастья. Да вот незадача: что-то не давало полностью раствориться в этом чувстве, что-то тянуло обратно в суетную бренность. И этим чем-то было тело. И тогда кто-то догадался отключать с помощью нейроинтерфейса страх смерти.

— Ах, вот оно что...

— Да. Все, кто пользовался нейроинтерфейсом, погибли. А наши чипы — это фактически такой же нейроинтерфейс, только кнопка управления не у человека, а у государства. Потому на Фортуне это не афишируют, на информацию про Фелицу так просто в Сети не наткнёшься. Но вот про Ефросинью ты, конечно же, знаешь?

Мой собеседник весь как-то подобрался: пружина его позвоночника распрямилась и напряглась, черты лица сжались, а взгляд обрёл колючую льдистость, именно такую, какую ждёшь от сыщика в полицейском чине. Стало ясно, что разговор переходит к своему настоящему предмету только сейчас.

— О да, — согласился я. — Конечно, знаю.

— И что же именно ты знаешь?

— Да то же самое, что и все, — под его пристальным взглядом я почувствовал себя студентом на экзамене. — Жители Ефросиньи — потомки выходцев из Индии, и умственный уклад у них соответствующий. То есть ни тени сомнения, что с помощью духовных практик можно развить сверхъестественные способности, ведь об этом говорилось в их священных текстах. Одна из державших власть на Ефросинье криминально-олигархических группировок решила использовать чипы для развития сверхспособностей, чтобы с их помощью усилить свои позиции в борьбе за власть.

— Отчасти похоже на тот роман из русской классики, не правда ли?

— Это да, — я кивнул. — Наняли учёных, которые исследовали разных продвинутых духовных практиков, построили карты их мозговой активности, а потом придумали технологию, как с помощью чипов стимулировать те же области в мозгах обычных людей и добиваться схожих духовных состояний. Но одна из противоборствующих группировок тоже получила доступ к технологии: то ли параллельно сама разработала, то ли украла у первой. После этого между ними началась такая криминальная разборка с применением как обычного оружия, всяких боевых киборгов и прочего, так и оружия нового, психического. В результате всему живому на Ефросинье пришёл конец.

— Психическая война, — кивнул сыщик. — Как в той песне Короля Джанго, помнишь? Ветра лимба и прочее… Первая психическая война и, слава Богу, пока что последняя. Но как же так вышло, что сверхспособности привели к этой катастрофе? Я читал объяснения, там что-то такое было про сверхоружие, но мои познания в древнеиндийской культуре... — он опять подвесил конец фразы и сделал в мою сторону приглашающий жест.

— Здесь есть две основные гипотезы. Одна действительно про легендарное оружие, которое описано в древних индийских священных текстах. Называется Брахмастра. Уничтожает всё живое в радиусе своего действия. Это фактически сверхспособность, потому что активируется она из состояния глубокого умственного сосредоточения. Предполагается, что разработанные на Ефросинье чипы дали возможность использовать Брахмастру своим носителям. А поскольку в криминальных группировках люди обычно горячие и не особо рассудительные, то те начали бездумно применять её во время своих разборок, а в результате погубили всю жизнь на астероиде. И до сих пор он не пригоден для обитания. Но лично мне эта гипотеза не нравится.

— Отчего же?

— Не сходится механизм действия. Брахмастра способна погубить всю Вселенную, но гибель эта должна произойти в огне. А на Ефросинье убивает пошедшая вразнос теория вероятности. Дольше одной недели, в лучшем случае двух, никто сейчас не может там прожить. У кого тромб оторвётся, кто-то во сне умрёт, кто-то споткнётся и шею сломает, а кто и вовсе словит инфаркт от слишком бурного смеха. Всё как будто бы случайные причины.

— Но концентрация этих случайностей столь высока, что никакой случайностью это быть не может.

— Да, — подтвердил я.

— Не говоря уже о том, что на Зелёном уровне Ефросиньи жизнь сохранилась, — сыщик выразительно прищурился.

— Да, точно. Казалось бы, Брахмастра должна была уничтожить всё и там.

— Может, это как середина урагана? Вокруг огненная буря, а в центре тишь да гладь?

— Это не объясняет, почему там тоже теория вероятности идёт вразнос. Только по-другому.

— Техника выходит из строя сразу же, — кивнул он и положил на стол перед собой руки, соединив кончики пальцев. — Любую отдельную поломку можно объяснить случайностью. Однако никак не объяснить то, что каждая такая случайность происходит неизбежно, стоит технике лишь пересечь некоторую невидимую границу.

— Да-да, — покивал я. — С живыми организмами же как будто всё в порядке.

— Только люди с Зелёного уровня Ефросиньи не возвращаются.

— Но никто не знает почему. Может, там настолько хорошо, что они напрочь забывают всю свою предыдущую жизнь.

— Верно подмечено, — слегка улыбнулся сыщик. — Такое может быть. Но если на последствия Брахмастры всё это списать нельзя, то на что же можно?

— Есть много разных гипотез, но мне больше всего нравится гипотеза о проклятиях.

— Проклятиях? Ну-ка, ну-ка?

— В древних индийских текстах, таких как «Махабхарата», у слов есть магическая функция. Произнесение слов там — это некоторое действие, преобразующее реальность. Чуть ли не все сюжетные повороты «Махабхараты» построены на том, что кто-то кого-то проклял, и проклятие неминуемо воплощается в жизнь, так или иначе. Нет никакого способа ни отменить его, ни избежать. И вот нейрочипы на Ефросинье вернули эту давно утерянную способность людям, да только каким людям: участникам криминально-олигархических группировок, не сдерживаемых нормами морали и не отягощённых духовным развитием. Они принялись проклинать своих противников на чём свет стоит, совершенно не думая о последствиях. И очень скоро проклятий накопилось столько, что они начали входить друг с другом в противоречия. Но каждое проклятие обладает такой силой, что никак не может не исполниться. Проклятия как бы забивают гвозди в ткань пространства-времени, фиксируя события, которые обязаны случиться. Когда гвоздей становится слишком много, ткань между ними натягивается настолько сильно, что рвётся в клочья. Так разорвалась реальность на Ефросинье, что привело её к тому состоянию, в котором она пребывает сейчас.

— Интересная теория, — кивнул сыщик и неожиданно резко встал, прошёлся туда-сюда по кабинету. — Даже, быть может, объясняет эффект Буркина—Лукьяненко.

— Ну, — протянул я, — этот эффект — тоже одна из гипотез.

Сыщик подошёл ко мне, несколько поднавис надо мною и положил руку на плечо.

— Не стану ходить вокруг да около, — сказал он. — У нас есть совершенно достоверная информация: эффект Буркина—Лукьяненко — это ровно то, что наблюдается в Зелёном нутре Ефросиньи.

— Но откуда...

— Оттуда, что как минимум один человек смог посетить его и вернуться.

— Как? — я даже было привстал в кресле, но рука следователя на плече пресекла моё дальнейшее движение вверх. — Кто?

— Как и кто — это государственная тайна, — отрезал он. — Но не исключено, что ещё одним таким человеком станет Сурентий Шиванов.

В общем, мне поступило предложение: отправиться на Ефросинью, пропутешествовать в её Зелёное нутро, кое-что там забрать и вернуться с этим обратно. От предложения этого мне было не так-то просто отказаться — и я согласился. Дело было даже не в том, что в случае успеха миссии я избегаю чипирования, мне гасят жизненный кредит и платят солидную сумму сверху.

Дело было в том, что у меня наконец-то появлялась надежда раскрасить тусклую серость своего существования яркими цветами какого-то смысла. Думаю, всякий в начале жизни бывал погружён в пьянящий океан больших надежд на будущее, надежд, которые рождали щемяще-яркое обещание праздника, что неминуемо ждёт нас за горизонтом юности во взрослом мире. Того самого экзистенциального праздника, о котором говорил Егор-пророк и без которого ценность жизни стремится к нулю. Не берусь судить за всех, но мои юношеские надежды сгорели от тягостного столкновения с равнодушной действительностью, которая, разумеется, оказалась не тем, что я думал, и не тем, о чём я мечтал. От этих надежд остался лишь пепел, который время от времени мучительно стучал в моё сердце, требуя несбыточного.

И вот сейчас у меня появился шанс прикоснуться к великой загадке, познать, быть может, настоящее чудо. Если над Зелёным нутром Ефросиньи в самом деле властвует эффект Буркина—Лукьяненко, то я смогу своими глазами увидеть там всё то, о чём так много читал в древних индийских священных книгах. Я получил приглашение на такой экзистенциальный праздник, о котором в юности не осмеливался даже мечтать.»

6

Отложив распечатку, я призадумалась: что ещё за эффект Буркина—Лукьяненко? Поискала в Сети, но нашла только упоминания о каком-то ветхом романе за авторством двух человек с такими фамилиями, а ещё какие-то научные статьи. Первое было явно не тем, что нужно, доступ же ко статьям оказался платным. Тратиться на подобное я не собиралась, поэтому призвала на помощь нейросети, скормила им аннотации и названия статей, но даже так оказалось невозможным понять, о чём там речь. Ладно, решила я, узнаю у Перфидия, и продолжила чтение.

«Спустя месяц я уже был на борту планетолёта, который держал курс на Ефросинью.

Экипаж состоял из пятерых человек. Трое, включая меня, должны будут отправиться в Зелёное нутро Ефросиньи, остальные же двое — это пилоты, которые останутся на корабле ждать нашего возвращения. Планетолёт имел два жилых отсека, раскрученных вокруг его продольной оси для создания искусственной гравитации, и пилоты находились в одном, а мы трое — в другом, и дверь в тоннель, расположенный внутри соединяющей отсеки штанги, была всё время закрыта. Вероятно, дело было в том, что наша троица состояла из правонарушителей, пилоты же оказались здесь по долгу службы, и оттого не стремились с нами контактировать. Вероятно, опасались, что мы взбунтуемся, захватим корабль и скроемся в неизвестном направлении. Так что две неравные части экипажа во время путешествия были разнесены в пространстве на пару сотен с лишним метров, и потенциальный круг моего общения ограничивался двумя моими соратниками по предстоящей рискованной миссии: Корнелиусом Крепсом и Аделаидой Зориной.

Крепс являл собой коренастого человека, черты лица которого отличались такой же квадратностью, как и конституция его тела. До нашей экспедиции он служил в полиции, и оказался в экипаже оттого, что на почве ревности задушил свою спутницу жизни. Насколько мне известно, такие происшествия приключаются с полицейскими не так уж редко: сердечные волнения легко вырывают их буйный дух из оков рассудка, как ураган срывает с петель расшатанную обветшалую дверь. Они настолько привыкли к вертикали субординации, согласно которой младшие по званию безоговорочно подчиняются старшим, что земля уходит у них из-под ног при столкновении с непреодолимым неповиновением со стороны женщины, то есть существа, не обладающего званием вовсе.

Корнелиус всё время полёта посвятил беспробудному пьянству, при этом практически не снимал шлема и прочих приспособлений для погружения в виртуальный мир, в каковом, судя по ночным крикам и мелодичным свистам, предавался разнузданному веселью и пальбе из пистолета в потолок. Интереса к общению со мной и Аделаидой Корнелиус не проявлял, испытывая к нам явное презрение. Лишь в редких случаях он вторгался в наши беседы, жалуясь сбивчивым голосом, дескать, с каждым днём он падает всё ниже и, казалось бы, дошёл уже до самого дна, а снизу до сих пор никто не стучит. Собственно, во время одного из таких приступов пьяной искренности он и поведал о приведшем его на борт планетолёта прискорбном происшествии. Видя наши изменившиеся лица, он тут же с преувеличенным хмельным благодушием успокоил, что его уже чипировали, и вреда никакого он нам не причинит при всём желании. Принять же участие в экспедиции его толкнула крайняя нужда, возникшая в результате невозможности продолжать службу в полиции. К чести Корнелиуса стоит отметить, что перед самой высадкой на Ефросинью он собрался: обрёл бодрость и молодцеватость. Тогда я понял, что его манера проводить время в полёте не была каким-то там проявлением отчаяния, как мне показалось вначале, нет, это был всего лишь обычный для него способ отдыха.

Словом, с Корнелиусом общение моё свелось к минимуму, а вот с Аделаидой, пышнобёдрой миниатюрной девушкой весьма очаровательного вида, мы почти сразу нашли немало общих тем для разговора. Она оказалась начитанной и легко поддерживала беседу даже на тему древней Индии и её духовных учений. Тем сильнее было моё удивление, когда я узнал, что высшего образования у неё нет, а на Фортуне она подвизалась на поприще продажной любви.

— Чему же тут удивляться, — пожала она тогда плечами. — Конечно, я была бы рада не заниматься проституцией, но считаю, что это наименьшее зло. Умники с высшим образованием, которые работают на важных должностях, продают за деньги самое дорогое, что только может быть у человека: свой мозг, заставляя работать его во благо неизвестно чего. Мой же ум остаётся неприкосновенным, и я использую его для самого важного: духовного развития. Таким образом я свожу к минимуму все занятия, которые не ведут к спасению.

Вспомнив свои трудовые будни, я не нашёлся, как возразить. Разве что выразил сомнение, насколько подобный род деятельности совместим с обретением духовного спасения. В ответ Аделаида напомнила мне о знаменитой куртизанке Амбапали, которая покровительствовала Будде Готаме, подарила тому манговую рощу, а позже, оставив уже свою профессию по причине возраста, даже полностью пробудилась. Очевидно, судьба Амбапали моей спутнице импонировала чрезвычайно, и она явно проводила параллели между собой и древней гетерой. Для таких параллелей, впрочем, определённые основания существовали, ибо Аделаиду тоже можно было назвать куртизанкой. Работала она по исключительно высокой таксе с исключительно обеспеченными клиентами.

Понятно, что такая работа на Фортуне вне закона, но если держать связь с нужными людьми в нужном департаменте и регулярно платить дань, то всё будет в порядке. У Аделаиды этот порядок разрушила ссора с одним высокопоставленным клиентом, священником не последнего ранга, который хотел на ней жениться, но, получив решительный отказ, обвинил в воровстве и через свои связи в правоохранительных органах привлёк к ответственности. Ей предложили выбор: чип и навсегда забыть о своём ремесле, либо отправиться в экспедицию на Ефросинью, в случае успешного возвращения из которой она избежит чипа, а также всё равно оставит профессию, ибо не будет иметь недостатка в финансах. Аделаида призналась, что лишение привычного способа заработка она бы ещё перенесла, но никак не чип.

— Чем тебе так не нравится чип, раз ты готова отправиться туда, откуда никто не возвращался?

— С чипом это буду уже не я, — был ответ.

— Отчего же? Ну да, немного изменятся привычки: будешь чаще покупать те товары, производители которых проплатили рекламу на чип. Да, будет немного больше внимания к церковным нравоучительным передачам. Но разве твои привычки — это ты?

— Чуток там, чуток сям, — она недовольно поджала губы. — Годы с чипом сделают из меня другого человека. Я потеряю себя.

— Ты потеряешь себя через годы даже без чипа. Вспомни себя десять лет назад. Разве можно сказать, что ты осталась той же самой?

— Но нельзя сказать, что я совсем другая.

— Так и с чипом то же самое будет.

— Нет. С чипом изменения идут извне, а так они происходят изнутри.

— Думаешь? А как ты говорить научилась, откуда русский язык знаешь? Это же пришло извне, тебя научили другие люди.

Аделаида нахмурилась:

— К чему ты клонишь?

— Укажи на любую часть того, что называешь собой, проследи её эволюцию во времени — и выяснится: она возникла в результате воздействия совокупности внешних факторов. Плюс ещё физиологические причины. Но ты же не будешь говорить, что твоё тело — это ты?

Она замолчала, внимательно глядя на меня, а затем решительно тряхнула головой:

— Ты плетёшь паутину слов, будто паук, но сам попадаешь в их ловушку, словно муха. Если ты чего-то не можешь выразить словами, не можешь на это указать, то отсюда не следует, что этого нет. Просто оно выходит за пределы словесного описания. Мне не нужны никакие доказательства и аргументы того, что чип сожрёт меня. Я просто знаю это.

Я не стал развивать эту тему дальше. По правде говоря, она и мне была не слишком близка. Этот разговор я завёл больше для того, чтобы потрафить Аделаиде: я рассудил, что раз она так хорошо относится к Амбапали, то ей по нраву и учение Будды, в котором одним из краеугольных камней является понятие бессамостности. Но нет.

Во время дальнейшей беседы оказалось, что духовное спасение она понимала не в смысле буддийского освобождения, а в смысле слияния с предвечным Богом, который, сам будучи нерождённым, является причиной возникновения и существования всего остального. Я и сам склонялся к подобному видению концепции духовного освобождения.

В ходе наших бесед мы обсуждали и нашу экспедицию. Постепенно мы пришли к выводу, что я, очевидным образом, виделся организаторам нашего путешествия главным залогом его успеха. В прошлых путешествиях в Зелёное нутро Ефросиньи не принимали участие учёные. Оно и понятно, ведь учёные типично склонны к трусости, ибо посвящают свою жизнь не упражнениям духа для стойкости, но упражнениям ума для решения непростых задач. Взять хотя бы меня: я стремился на Ефросинью не вопреки страху, а благодаря оному: страху перед пустой жизнью.

Так что очень может статься, я буду первым религиоведом, специалистом по древней Индии, который посетит Зелёное нутро Ефросиньи. И потому есть все основания считать: наша экспедиция достигнет того, чего не смогли достигнуть экспедиции предыдущие. И по тому же, заключили мы с Аделаидой, были все основания перестать воспринимать моё правонарушение как случайное стечение обстоятельств, подозрения о чём были у меня и раньше. Да и была ли случайной та встреча с однокурсником в баре?

Мои же спутники, выходит, были необязательным приложением. Может, их добавили на всякий случай или чтобы мне не было скучно? Если для второго, то в том, что касается Аделаиды, они преуспели совершенно. Ясное дело, пытался я наладить с ней общение и более тесное, нежели просто беседы, но был остановлен холодным замечанием, мол, она не на работе, а даже и будь на таковой, денег у меня столько нет. От этого замечания я, конечно, расстроился, но не слишком, ибо беседы наши были для меня ценнее любого полового контакта.

В этих беседах незаметно пролетело время нашего пути, и вот настал день, когда мы достигли конечной точки полёта. Планетолёт вышел на орбиту вокруг Ефросиньи, где разогнался до скорости вращения астероида и пристал к одному из космических причалов, автоматика которого исправно работала, несмотря на полвека без обслуживания. Насколько я знал, причальные механизмы и электронику делают с огромным запасом прочности, и они, согласно информации в Сети, могут сохранять работоспособность не меньше тысячи лет. Впрочем, по понятным причинам этого никто никогда не проверял.

Затем планетолёт поднялся на несколько километров вдоль причальной шахты по направлению к оси вращения астероида, чтобы оказаться на поверхности цилиндрического слоя жилых уровней; точнее, уровней, которые когда-то были жилыми.

И, наконец, мы трое: я, Аделаида и Корнелиус — поместились в небольшой вездеход, я бы даже назвал его кроха-вездеход, который автоматика планетолёта выгрузила в порт Ефросиньи. Нас встретила тьма: со времён катастрофы освещения не было нигде, кроме Зелёного нутра, куда и лежал наш путь.

Здесь, пожалуй, стоит сделать отступление, иначе кому-то из жителей Фортуны маршрут наших перемещений может оказаться не вполне понятен. Разные астероиды заселялись в разное время, по разным планам, и во всей Солнечной не найти двух астероидов, организованных совершенно одинаковым образом. Ефросинья и Фортуна значительно схожи между собой тем, что у них обеих есть Зелёное нутро: уровень, отданный полностью растениям, которые поглощают углекислый газ и производят значительную часть продовольствия, иными словами, обеспечивают круговорот углерода. Устроены эти уровни растений тоже примерно по одинаковым лекалам: это цилиндрические слои толщиной около полусотни метров (то есть приблизительно такой же, как у жилых уровней), из которых убрана практически вся порода астероида, чтобы освободить место для растений. Однако, дорогие потенциальные читатели, как вы сами понимаете, совершенно полым такой слой сделать нельзя, должна оставаться связь с центральной частью астероида, чтобы обеспечить синхронное вращение всего небесного тела как целого. Поэтому сколько-то породы оставляется в качестве перемычек, обеспечивающих цельность астероида.

Дальше начинаются отличия: на Фортуне, как известно, эти перемычки расположены беспорядочно там и сям по всему Зелёному нутру без особой системы, ибо инженеры считали, что так будет достигнута максимальная прочность. Инженеры же Ефросиньи считали иначе: там перемычки организованы как восемь этаких стен, которые расположены параллельно друг другу на равном расстоянии и тянутся на полторы сотни километров от одного полюса астероида до другого, разделяя Зелёное нутро на восемь одинаковых частей. Эти рёбра обитатели Ефросиньи, сообразно своему происхождению, называли Хребты Дхармы, а области, на которые те делили Зелёное нутро, дишами, то есть сторонами света. Каждый Хребет имел толщину около пяти километров и не был одной сплошной стеной астероидной породы: внутри в шахматном порядке чередовались прямоугольники, заполненные породой, и прямоугольники пустые, в которых были обустроены общественные парки.

Отличается и расположение Зелёного нутра Ефросиньи.

Дело в том, что во времена заселения Фортуны среди учёных была популярна идея, дескать, растениям для их роста прекрасно подойдёт гравитация, равная половине земной: так они будут знать, в какую сторону расти, но сила тяжести при этом меньше стеснит их бурное развитие. Вероятно, к такому решению подспудно привела также и мысль о том, чтобы богатеи не заселяли Зелёное нутро, ведь при низкой гравитации нельзя жить постоянно без изрядного вреда для здоровья. Так что Зелёный уровень Фортуны расположили почти на сорок километров ближе к оси астероида, нежели жилые уровни.

При колонизации же Ефросиньи в моде было соображение, что земные растения чувствуют себя тем лучше, чем гравитация ближе к оной на Земле. Поэтому её Зелёное нутро находится значительно дальше от оси вращения астероида, чем на Фортуне, начинаясь сразу над пятнадцатым, самым верхним из жилых, уровнем, то есть представляет собой уровень шестнадцатый. Чтобы добраться до Зелёного нутра Ефросиньи не надо подниматься на сорок километров к оси астероида в вакуумном тоннеле на лифтовом поезде или персональном лифте. Достаточно воспользоваться обычными спиральными шоссе, которые пронизывают жилые уровни, отстоя друг от друга вдоль оси вращения астероида на десять-пятнадцать километров, и выходят ровнёхонько посредине какого-то из Хребтов Дхармы.

Цель нашего пути располагалась в дише Уттара. Именно там находилось то, что требовалось забрать и доставить на Фортуну. Планетолёт причалил в космопорте, который наиболее близко находился к нашему пункту назначения — и теперь нам предстояло проехать около полусотни километров по опустевшим жилым уровням Ефросиньи до нужного подъёма по спиральному шоссе к Зелёному нутру астероида. Затем пешком пройти через два общественных сквозь Хребет Дхармы — и попасть в диш Уттара, по которому надо будет проделать ещё около тридцати километров до цели.

Наше транспортное средство, управляемое автопилотом, негромко шелестело пластиковыми гусеницами, поглощая метр за метром мёртвого тёмного пространства. Свет фар вяз в густоте мрака, время от времени выхватывая из темноты то стены давно опустевших зданий, то брошенные машины и скутеры, то распростёртые на дорожном полотне человеческие скелеты в полуистлевших нарядах. Особенно жутко выглядели останки приверженцев синтетических вещей: на таких костяках одежда была практически целой. Мы знали, что на жилых уровнях Ефросиньи сейчас опасность нам не грозит: раньше чем через неделю пребывания здесь никто ещё не умирал. Но меня и — я был в этом уверен — моих спутников охватило ощущение давящей жути.

Временами фары высвечивали граффити на стенах, этих берегах, на которые людские волны агонизирующего общества выбрасывали осколки фраз и понятий, плававших в бульоне коллективного сознания в часы перед подступающей гибелью. Я прочитал одну из надписей: она была на санскрите, и её содержание можно было примерно перевести так, что даже те, кто рассказывал о бессмертии, теперь мертвы, и от них остались только эти рассказы. Это в лучшем случае, отметил я про себя, ведь об авторе надписи никакой истории не осталось. Впрочем, может, при жизни он о бессмертии ничего не говорил.

Корнелиус не выдержал и включил на звуковой системе музыку, выбрал какой-то список воспроизведения в духе «полицейской волны» — и салон заполнили неуместно-радостные песнопения о беззаботной жизни, которая если чем и омрачается, так разве что неразделённым половым влечением. От этих разудалых ритмов стало только хуже, жуть начала давить сильнее. Осознав свою ошибку, Корнелиус довольно быстро выключил звук — и снова воцарилась мрачная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом траков нашего крохи-вездехода.

Ситуацию спасла Аделаида. Она включила классическую инструментальную музыку: приправленный щепоткой клавишных аккордов плавный контрабас, воздушные ударные и тягучие духовые, меланхоличные, словно взгляд Бога сквозь пустоту космического пространства. Эта музыка, состоящая из мимолётных, как человеческая жизнь, звуковых рисунков, размывала и без того иллюзорную границу между нами и окружающим мёртвым пространством. Эта песня без слов говорила, что вы трое такие же мертвецы, как и миллиард погибших жителей Ефросиньи, только мертвецы ещё не проявленные; но и вам не дано избежать этого проявления, никому не дано, ибо так заведено испокон веку. Наши сердца принимали эту печаль, знакомую каждому человеку, — и жуть отступала, а окружающая темнота становилась чарующей, начинало казаться, что она скрывает сокровенные тайны Вселенной, которые нам вот-вот явятся.

— Что это? — спросил я.

— Лифт на эшафот.

Аделаида произнесла эти слова таким тоном, будто они всё объясняли. Мне же они не объяснили ничего, но я не стал расспрашивать подробности. Может, эти слова были не про музыку, но характеризовали нашу поездку. В любом случае я не имел ничего против нового звучания.

Корнелиус же, видимо, оценил сказанное Аделаидой. Или музыку. Или и то и другое. Во всяком случае, он коротко хмыкнул после её слов. И продолжил длить своё молчание. Молчали и мы с Аделаидой.

Так, без слов, под аккомпанемент задумчивых духовых мы ехали сквозь погружённые во тьму жилые уровни Ефросиньи. Каждый из нас был поглощён своими собственными предчувствиями и думами. Что касается меня, то я ничего особого не предчувствовал, лишь теснилось в груди, как поёт Егор-пророк, что-то такое вот лихое. Я вспомнил: стократно свят тот, у кого лежит в кармане то, что глазами не увидеть, мозгами не понять. Что меня ждёт в Зелёном нутре Ефросиньи? Услышу ли? Увижу ли? Смогу ли ухватить?

В конце пути по пятнадцатому жилому уровню наш кроха-вездеход вырулил на межуровневое шоссе и начал взбираться по спирали дорожного полотна вверх. Мы переглянулись: каких-то полтора километра по прямой отделяли нас от неизведанного, от места, из которого никто не возвращался. Кроме неизвестного информатора полиции. Да и был ли этот информатор? Уж не придумал ли его тот сыщик для успокоения нас?

Как на заказ из колонок аудиосистемы зазвучала одна из немногих быстрых композиций на игравшей пластинке: духовые неслись наперегонки с контрабасом и ударными, и вслед за ними разгонялся стук наших сердец.

Наконец кроха-вездеход остановился где-то в сотне метров от входа в Зелёное нутро и выключил двигатель. Дальше ехать ему не имело смысла, ибо все мало-мальски сложные механизмы, попав на Зелёный уровень Ефросиньи, начинают ломаться, собирая своими искусственными телами все самые невозможные и редкие поломки. Теория вероятности сходит с ума, словно вокруг парочки датских придворных, у которых монеты вечно выпадают орлами вверх.»

На этом месте я отложила распечатку, смежила веки, чтобы дать отдых не привыкшим столько читать глазам — и не заметила, как заснула.

Проснулась я с лёгким гулом в голове: давало о себе знать поглощённое накануне обилие слов. Не спеша возвращаться к распечатке, я написала Перфидию: спросила, что за эффект Буркина—Лукьяненко и что за «Лифт на эшафот». Великий сыщик написал почти сразу: предложил вместе посетить одно заведение, которое поможет понять ответ на второй вопрос, и обсудить там ответ на первый.

Я согласилась, причём даже не потому, что особого выбора у меня не было, а потому, что предвкушала приятное времяпрепровождение. В конце концов, Перфидий вёл себя как настоящий кавалер, был умён, успешен, хорош собой и галантен. Чего ещё нужно девушке от мужчины, спросила я себя. И сама себе ответила: девушке нужно, чтобы интерес к ней был исключительно романтический, а не был интересом к объекту полицейского расследования или к пешке в очередной партии борьбы за власть. С Перфидием такой уверенности, само собой, не было, но я чувствовала, как в моём сердце постепенно начинает теплиться надежда на то, что такая уверенность когда-то появится.

В этот раз Перфидий не стал за мной заезжать, вместо этого прислал авто, которое отвезло меня к заведению в одном из досуговых районов Фортуны. Заведение располагалось внутри здания, которое выделялось из череды соседних тем, что выглядело как построенное из дерева, но наверняка не было таковым: слишком уж дорого. Называлось оно просто: «Кошка». Внутри меня встретил распорядитель в тяжёлом тёмно-зелёном костюме-тройке и отвёл за столик, где уже ждал Перфидий.

Изнутри «Кошка» тоже была отделана под дерево, причём настолько хорошо, что я даже усомнилась: действительно ли только «под», очень уж настоящим всё выглядело. На сцене посреди зала размещались по-старинному одетые музыканты со старинными же инструментами: здоровенная четырёхструнная гитара, стоящая вертикально на специальном штыре, огромный рояль, медные дудки и ударная установка.

Перфидий пояснил, что музыканты — это роботы-андроиды, а композиции, которые они играют, могут заказывать посетители.

— Вот это да, — удивилась я. — До чего похожи на людей.

— Да, — кивнул Перфидий. — К вопросам создания атмосферы здесь подходят с особым тщанием. Меню тоже довольно примечательное, с долей, так сказать, изысканности. Позволю себе рекомендовать стейки, они здесь восхитительные, из мяса настоящей коровы.

«Оу», — удивилась я про себя. Раньше мне доводилось есть только мясо, выращенное в биореакторе. Памятуя, что за всё платит Перфидий, я без раздумий выбрала в меню стейк.

Тем временем принесли чай, а Перфидий заказал музыку.

— Эту композицию написал Майлз Дэвис, — сказал он. — Великий музыкант и композитор 20-го века, для творчества которого даже небо Земли не стало пределом. Своей трубой он, так сказать, пронзил словно буром межпланетное пространство — и теперь мы с тобой наслаждаемся его знаменитой пластинкой, которая называется «Лифт на эшафот».

– Ах, вот оно что! – сообразила я и прислушалась. – Значит, именно её включила тогда Аделаида.

Перфидий кивнул.

Музыка оказалась в самом деле такой, как описывал Сурентий. Это была концентрированная, тягучая меланхолия, освежающая и успокаивающая.

– Как тебе?

– Непривычно, — вынесла я вердикт. – Но мне нравится.

– У этой барышни, Аделаиды, отменный музыкальный вкус, — отметил Перфидий. – Да и не только музыкальный. Это значительно способствует успеху в той деятельности, которую она избрала в качестве трудовой.

– Успеху в проституции? – я недоверчиво покачала головой.

– А ты как думала? Утончённость натуры барышни, которая продаёт свою любовь, неизменно способствует росту цены на её услуги. Ведь тогда помимо любви покупатель получает ещё и разговоры об искусстве, литературе и философии!

Да уж, подумала я, правильно я решила не иметь дел с проституцией. При таком положении дел большие заработки мне никак не светили.

– Далеко после «Лифта на эшафот» прочитала? – спросил Перфидий.

Я объяснила.

— Что же, — кивнул он. — Дальше там как раз начнётся эффект Буркина—Лукьяненко во всей красе.

— Но что это такое?

— Помнишь, как вчера мы болтали о Боге как о персонификации нравственного закона? Обсуждали, как он существует в едином поле умов человеческих.

Я подтвердила, что помню. На всякий случай не стала уточнять, что говорил вчера про это он, а не мы. Ещё я помнила: что-то такое говорил ещё Август про идеи, — но об этом тоже умолчала.

— Точно так же существуют и другие боги. И не только боги, но и всевозможные выдуманные существа, в том числе мифические. Они находятся в таком пласте бытия, что скрыт под слоем так называемой объективной реальности, то есть нашей обыденной реальности, в которой мы с тобой сидим за одним столиком и наслаждаемся музыкой Майлза Дэвиса. А на Ефросинье этот-то верхний слой реальности лопнул как мыльный пузырь: то ли из-за Брахмастры, то ли из-за неуёмного использования мощных проклятий — и сквозь него с глубины полезла реальность мифологическая. А поскольку жители Ефросиньи — выходцы из Индии, то и полезли наружу всевозможные индийские мифы и предания, запечатлённые на глубинных уровнях индийского коллективного поля умов: «Махабхарата», «Рамаяна», джатаки, «Бхагавад-гита», «Гитаговинда» и прочее в том же духе.

— Полезли — это как? — я решила не уточнять, что это был за ряд диковинных названий, из которых я знала только «Бхагавад-гиту».

— Да например так, что какой-то человек начинает принимать себя за древнего мудреца Васиштху — и вести себя соответствующе. А другой становится Кришной. Впрочем, может, и не обязательно кто-то там становится Кришной — может, Кришна проявляется собственной персоной из глубин коллективного умственного поля. В общем, эффект Буркина—Лукьяненко заключается в том, что стираются различия между реальностью мифологической и реальностью обыденной. Да, и поэтому же ломается вся техника в Зелёном нутре Ефросиньи: ведь в мифологической реальности нет места электронике и сложным механизмам. Так что, — Перфидий подмигнул, — читай дальше и увидишь, как всё это выглядит. Точнее, как выглядело для Сурентия.

— А что, для других это выглядело по-другому?

— Тайна велика сия есть, — пожал плечами Перфидий.

— Но был же какой-то ещё информатор, о котором ты говорил Сурентию?

— О, в беседах наших всякое было, — уклончиво улыбнулся он. — И всякого не было.

— Ага, — вспомнила я кое-что ещё из прочитанных записок. – Например, того, что его правонарушение подстроено?

— Например, — согласился Перфидий.

— Я, кстати, так и не поняла, зачем это было нужно.

Перфидий задумчиво покрутил в руках кружку с чаем, поглядел на поверхность наполняющей её тёмной жидкости, словно размышляя, стоит ли отвечать на этот вопрос и если стоит, то что.

Между тем принесли заказ. Я пробовала стейк: настоящее мясо оказалось почти таким же, как из биореактора, разве что за исключением слабого, но всеобъемлющего богатого привкуса, а также едва заметных ноток в аромате; у меня не получалось понять, нравится мне или нет.

Перфидий всё-таки заговорил. Он сказал, что Сурентий в самом деле рассматривался как ключ к успеху всей экспедиции, поэтому его участие необходимо было обеспечить наверняка. Наблюдение за ним велось долго, и у полиции была довольно-таки точная цифровая модель Сурентия: набор нейросетей, обученных на всей доступной об оригинале информации для того, чтобы предсказывать его поведение. Предсказание говорило, что Сурентий с вероятностью девяносто процентов согласится отправиться на Ефросинью, если ему просто это предложить. Но десять процентов для вероятности отказа были неприемлемым риском. Поэтому организовали всю эту историю с роликом от того земного гуру. С помощью цифрового двойника Сурентия было рассчитано, что он наверняка именно этот ролик пропустит, не заметив сходства истории про якобы прошлую жизнь гуру с житием Быкова-олигарха.

— Это что же, — поёжилась я. — Можно поведение каждого человека так предсказывать?

— Более-менее, — Перфидий невозмутимо кивнул. — Только для хорошей точности предсказаний нужно потратить огромное количество ресурсов. Создание цифровой модели Сурентия потребовало где-то года работы целого отдела специалистов высшего класса. Но предприятие было государственной важности, на личном контроле самого царя, поэтому с финансами проблем не было.

— А за меньшую цену тоже можно предсказывать, просто менее точно? — мне было всё равно неуютно.

— Конечно, можно. И такие предсказания используются на протяжении веков для того, чтобы понимать, какие товары будут лучше продаваться, а какая реклама лучше поспособствует росту продаж.

Эти слова меня подуспокоили. Когда понимаешь, что какие-то, пусть даже самые жуткие, процессы происходят на протяжении столетий, то они сразу перестают пугать.

— А зачем вообще нужно было тратить столько усилий на создание цифровой модели? Почему бы в случае чего просто не чипировать Сурентия? Заставить его отправиться на Ефросинью?

— Ай-ай-ай, — шутливо погрозил пальцем Перфидий. — Как это тебе только в голову пришло? У нас же правовое государство, разве можно такой беспредел учинять? Никак нельзя. Не говоря уже о том, что в Зелёном нутре Ефросиньи вся техника ломается. Так что и чип там сломался бы, как сломалась имплант-камера Сурентия.

— А остальных двоих выбрали и правда просто из тех правонарушителей, кто согласился?

— Корнелиуса — да. Хотя, конечно, перед тем его проверили со всех сторон. А вот с Аделаидой история поинтереснее. И, представь себе, имеет к тебе непосредственное отношение.

— Это как?

Перфидий положил на стол планшет, на экране которого красовались уже знакомые мне синие фаллоимитаторы.

— Фи, я же ем, — возмутилась я для порядка, хотя на самом деле уже доела.

— Прошу меня простить, — не выражая ни малейшего сожаления, пожал плечами Перфидий и тут же перелистнул изображение: теперь на экране предстал статный красивый негр.

— О, да это же парень из рекламы, — узнала я. Тот самый человек, которого я видела на билбордах, когда ехала в космопорт под аккомпанемент болтовни парочки злоумышленников о морали.

— Да, знаменитый негр-манекенщик. Его цифровой образ где только не используется. А ещё он — Калагуру, духовный учитель, утверждающий, что является очередной реинкарнацией Шивы.

— Тот самый, про которого пишет Сурентий?

— Да, тот самый. Когда расчёты по цифровой модели Сурентия выдали рекомендацию использовать ролик Калагуру, я для интереса запустил несколько полицейских нейросетей на расширенный поиск — и оказалось, что гуру совсем недавно посещал Фортуну.

— Надо же. Но зачем?

— Сначала казалось, что ни за чем особенным. Обычный туризм. Развлечения, гулянки. Встреча с продажной женщиной по имени Аделаида.

— Оу, — я испытала лёгкую зависть: я, значит, думаю, как бы в лупацифранарии поразвлечься с его симулякром за деньги, а кому-то за то же самое платит оригинал.

— Когда мы проверили записи из гостиницы с их встречи, оказалось, что он пытался завербовать Аделаиду, обратить в свою веру. Да только ничего у него не вышло. Аделаида пояснила, что Шиву, конечно, уважает, но сердце её принадлежит Кришне. Тогда-то я и понял, что совпадение неслучайно, и Аделаида необходима для экспедиции на Ефросинью. Пришлось применить всё своё красноречие, чтобы убедить моего начальника, а тот убедил царя, который, как ты помнишь, лично курировал проект. И, если верить запискам Сурентия, чутьё меня не подвело.

— Но она же не вернулась? — уточнила я на всякий случай.

— Не вернулась, — кивнул Перфидий. — Но с ней всё в порядке, читай дальше.

— А Корнелиус?

— Вот с ним всё в порядке чуть менее, — он развёл руками.

Появился официант, принёс ещё чаю и забрал пустую посуду с приборами. Тут я вспомнила, с чего вообще начался разговор про чёрного гуру.

— А какое отношение всё это имеет ко мне?

— Самое прямое, — Перфидий невозмутимо перелистнул на планшете изображение обратно на фото двух фаллоимитаторов.

— Иу, — для приличия я наморщила нос. — Опять.

— Что? — деланно удивился Перфидий. — Ты ведь уже поела. А это, между прочим, могут быть важные вещественные доказательства. Мы обнаружили, что различия между этими двумя предметами вызваны дефектами литья, а сделаны они по одному и тому же шаблону. Угадай, по какому.

Прищурившись, он внимательно посмотрел мне в лицо.

— Неужели, — озарило меня спустя несколько секунд интенсивной мысленной работы, — это прибор Калагуру?

— Именно, — Перфидий от удовольствия даже прищёлкнул пальцами.

— Но… зачем кому-то отливать такое?

— Очень просто. Это лингам.

— Что ещё за гам?

— Лингам, — терпеливо повторил Перфидий. — Крайне важный символ для шиваитов, то есть тех, кто почитает Шиву как всевышнего Бога.

— Они поклоняются… — я замялась, подбирая слова.

— Не совсем. Да, с одной стороны, лингам выглядит как эрегированный половой член. Но с другой — это символ божественной производящей силы самого Шивы. Более того: это ось, на которой Шива вертит всю Вселенную, как горшок на гончарном круге. То есть вертит и одновременно этот горшок лепит, совершает непрекращающийся ни на секунду акт творения Вселенной. Кстати, в русском языке есть эвфемизм: когда человек чувствует полное владычество над чем-то, подобное вседержительству Шивы над Вселенной в процессе её творения, то говорит, дескать, вертел я это что-то на мужском жезле. Совпадение неслучайное: как ты наверняка знаешь, санскрит и русский произошли от одного языка.

Я ничего такого не знала, но зачем-то кивнула. Перфидий продолжил:

— Калагуру основал новое течение в шиваизме, причём довольно эксцентричное. Шиваиты этого течения, видишь ли, почитают Владимира Ленина как святого.

— Как в Новейшем Завете?

— Нет, не так. С точки зрения валисианства, Ленин — пророк поневоле. Он выполнял волю Валиса, не ведая, что творит. Калагуру же утверждает, что Ленин — это аватар Шивы, и был он в своих действиях полностью сознателен.

— Но Ленин ведь был атеистом, разве нет?

— Что же с того? Ведь Шива — разрушитель. Он уничтожает заблуждения, а заблуждением, по сути, является любой мысленный конструкт. С точки зрения шиваитов, всякое словесное описание действительности мешает видеть её такой, какова она есть. Все эти описания и конструкты они воспринимают как стенки закрытого со всех сторон аквариума-лабиринта, который пребывает в безбрежном океане предвечного света. Пространство, принявшее форму внутренности аквариума, человек считает своей личностью. Чтобы эта личность наполнилась светом, необходимо убрать стенки, то бишь избавиться от всех заблуждений. Тогда, согласно представлениям шиваитов, человек сольётся с божественной бесконечностью, сам станет бесконечностью. Правда, существует небольшой нюанс. Рождение бесконечного – это уничтожение конечного, то есть личности человека, но это шиваитов не особо беспокоит.

Перфидий отхлебнул чаю, немного помолчал и продолжил:

– Так вот, с этой точки зрения борьба Ленина против религии была стремлением избавиться от заблуждений о Боге, ведь ложным является любое описание Бога, который по природе своей непостижим и невыразим словами. Только Ленин, согласно Калагуру, пытался избавиться от заблуждений на уровне не отдельного человека, но целого общества. Чтобы, значит, всё это общество залил предвечный свет. А ещё Калагуру говорит, что посмотрите: Ленин-то лысый, и оттого, как ты понимаешь, похож на лингам. Справедливости ради, это сходство отмечал ещё знаменитый русский философ Пётр Пустота. До нас дошли свидетельства современников, что на вечеринке в честь дня рождения Ленина он про это сказал тост. Польстил вождю так тонко и изящно, как умеют лишь философы и шуты. Замечу, впрочем, что большой разницы между этими двумя родами занятий нет.

Перфидий замолчал, и его взгляд слегка затуманился: видно, призадумался, действительно ли философы и шуты настолько похожи.

— Так и что же Ленин? – напомнила я о нашем разговоре.

— А что Ленин? — Перфидий задумчиво свёл брови, переводя взгляд на меня. — Скорее всего, немедленно выпил, это же тост.

— Да нет, я про то, что шиваиты эти считают Ленина Шивой.

— А, точно, — кивнул Перфидий. — Вполне вероятно, что они хотят устроить революцию на Фортуне по заветам Ленина. Сначала царя свергнуть, а затем и всё остальное устроить как было на Земле в Российской Империи.

— Но зачем им Аделаида?

— Возможно, хотели оказывать влияние на её клиентов, многие из которых — достаточно серьёзные люди.

Я подумала, переваривая услышанное.

— То есть получается, что эти двое были шиваитами, последователями Калагуру?

— Это вполне возможно. Но не обязательно. Видишь ли, цифровой образ Калагуру популярностью пользуется бешеной. Такие лингамы, — Перфидий вернул на планшете изображение продолговатых предметов, — можно приобрести во многих сувенирных магазинах на Фортуне. Собственно, эти двое их заказали на разных цифровых площадках в разное время. Равным образом это можно объяснить как связью с Калагуру, так и желанием пустить расследование по ложному следу. Да и простое совпадение нельзя сбрасывать со счетов.

Мы немного посидели, не нарушая человеческими словами музыкальный узор, что протяжные духовые плели вокруг каркаса, взрощенного ритм-секцией и присыпанного редкой пыльцой хрустальных клавишных аккордов. Был ли это всё тот же «Лифт на эшафот»? Непонятно, но мне всё по-прежнему нравилось.

Перфидий глядел куда-то поверх меня, явно погружённый в свои размышления, вероятно, о перипетиях расследования. Мои же мысли отчасти растворились в музыке и, подхваченные её потоком, двинулись в направлении, которое я осознала в момент, когда они выкристаллизовались из потока обратно в виде вопроса. Несколько удивившись, что такая замысловатая конструкция родилась у меня в голове сама по себе, я тут же задала этот вопрос Перфидию, немного сбиваясь на формулировках и путаясь с подбором нужных слов.

Та парочка, которая пыталась похитить психосферы, в своей болтовне пришла к выводу, что нравственный закон невыразим словами и тесно связан с Богом. А если они ещё и шиваитами были, то есть поклонялись Шиве, это значит, они считали, что выполняли божественную волю. А Перфидий тоже говорит о том, что моральный закон невыразим словами, а ещё считает, что Бог — это и есть моральный закон. А также говорит, что трепетно следует этому закону, то есть, выходит, и сам служит Богу. При этом Перфидий и те двое противостоят друг другу.

— Что же это получается: два разных Бога противостоят друг другу? — закончила я свой вопрос.

Перфидий с неподдельным интересом смотрел на меня всё то время, что я говорила, а на последней фразе улыбнулся с лёгкой грустью:

— Отличный вопрос. Люди им задаются не первое тысячелетие.

— И ответа нет?

— Ответов много разных. Впрочем, это и значит, что ответа нет. Однако для себя я кое-что давненько решил, и до сих пор продолжаю держаться этого, хоть за это меня многие и не любят.

«Например, Август?» — спросила я про себя, но вслух ничего не сказала.

— Ты наверняка знаешь про Солордяева?

— Кого?

— Это знаменитый философ.

— Первый раз слышу, — честно призналась я.

— Удивительно, — Перфидий прищурился. — Сейчас этот мыслитель популярен в высших кругах Фортуны чрезвычайно. Неужто начальник тебе про него не рассказывал? Август проникся его идеями около года назад.

— Не рассказывал, — я помотала головой, отмечая про себя совпадение: год назад шеф как раз резко изменил своё поведение, ушёл от разгульного образа жизни.

— Странно, про Солордяева все сейчас говорят. Именно благодаря популярности его идей Мамаша Сейба обрела своё положение.

— Но ведь… — начала было я, однако Перфидий тут же подхватил:

— Август и Сейба терпеть друг друга не могут? Верно, у них разный взгляд на способы достижения цели. Но насчёт цели как таковой разногласий у них нет. И он, и она восприняли главную идею Солардяева о том, что состояние человечества на любом этапе развития цивилизации — неестественное, вредное, а единственно правильный способ бытия для человека — это пребывание в Эдеме, райском саду. Из этого состояния человек выпал в начале своей истории, но туда же ему необходимо вернуться, и тогда история благополучно закончится, а времени больше не будет. Только вот Солардяев оставил открытым один вопросец: как именно этого добиться.

А ведь точно, сообразила я, и Август, и Сейба ровно про такую цель говорили.

— По скромному мнению моему, противоречия между твоим шефом и Мамашей решаются хорошим, прошу простить за откровенность, перепихоном. Ведь по-настоящему они только недостатком оного и вызваны. Эти двое одинаково одержимы одной и той же идеей, но отчего-то упорно не замечают этого.

От слов Перфидия я почувствовала в сердце укол ревности. В самом деле, всякий раз, как речь заходила о Мамаше Сейбе, Август горячился и плескал наружу эмоции. Негативные, но тем не менее искренние и сильные.

— Однако и хорошо, что они никак не объединятся, ведь опасность такого союза для будущего Фортуны едва ли переоценишь! Думаю, нет нужды распинаться о том, что политическая ситуация на астероиде сейчас ох какая неустойчивая. Ты и сама наверняка всё знаешь.

Я возразила, что не знаю.

— Как так? И Солардяева тоже не знаешь… Вопиющая политическая неграмотность, — он иронично усмехнулся. — Но хотя бы знаешь, что с прошлым царём сталось?

— Умер?

— Это само собой, иначе он бы не перестал быть царём. Но как умер?

— Не знаю, — я правда понятия не имела об этом. На всякий случай попыталась угадать: — Убили?

— А как же симулякр святого Фила?

— Ой, точно.

От этого продолжительного разговора о высоких материях я начала подуставать. Потому у меня совсем вылетело из головы, что безопасность царя обеспечивали не только готовые в любой момент взорваться рассредоточенные по всей Фортуне термоядерные бомбы. Ещё его охранял интегрированный в систему внешнего наблюдения нашего астероида компьютерный мозг симулякра святого Фила, управляющий отрядом совершенных боевых роботов. Всё это в совокупности практически исключало возможность цареубийства.

— Однако ты не так уж неправа. Прошлый царь покончил с собой, увлёкшись идеями древнегреческого философа Гегесия о том, что жизнь — боль, а единственный способ обрести счастье состоит в том, чтобы от жизни избавиться, то есть умереть. И, понимаешь ли какое дело, на этот счёт упорно такие слухи бродят, что даже тревожно их озвучивать. Дескать, нынешний царь, брат прошлого, создал цифровую модель предшественника. Затем по этой модели рассчитал, как увлечь брата идеями Гегесия и, собственно, увлёк-таки. И есть слух ещё и о том, будто у предыдущего царя остался отпрыск, спрятанный где-то надёжно до поры до времени. Стоит этому отпрыску добраться до симулякра святого Фила, как тот именно его признает законным монархом взамен действующего царя.

— Ой, — я аж вся подобралась от этих историй. — Как интересно! Ничего про это не слышала.

— Это само собой, что не слышала. Слухи эти пресекают с великим усердием. Если кто вздумает об этом публично вещать — сразу схлопочет чип для исцеления от неблагонамеренности.

— Иу, — вздохнула я.

— Обо всём этом я рассказываю лишь для того, чтобы дать представление о политической обстановке. Прошлый царь умер двадцать с лишним лет назад, но эхо тех событий не утихает, знай себе гуляет среди истеблишмента Фортуны. Потому нынешний царь никому не доверяет, всех подозревает и стравливает друг с другом разные властные группировки. Оттого и забирать психосферы отрядили столько разных людей с разных департаментов. Я, знаешь ли, был категорически против, но личный приказ царя, сама понимаешь. Он рассудил, что все будут друг за другом следить и потому ни одна из противоборствующих группировок не сможет завладеть психосферами. Тем более на борту все будут безоружны. В результате сама помнишь, как всё получилось. Сообщник этой парочки заранее припрятал для них пистолет в туалете катера, и безоружность, наоборот, вышла боком…

Перфидий налил себе из чайника чая, наклонился над кружкой, вдыхая пар.

— А что всё-таки насчёт противостояния двух разных Богов? — напомнила я свой вопрос.

— Да, — кивнул Перфидий. — К этому я и веду, хоть и несколько издалека. Политическая жизнь на Фортуне так бурлит, что может, неровен час, и взорваться. А где политический взрыв, там гражданская война со всеми полагающимися следствиями, то есть реками крови и горами трупов. Всегда так было, вся история человечества этому учит. Знаешь, все эти горе-революционеры обожают цитировать Конфуция, мол, лучше зажечь одну маленькую свечу, чем клясть темноту. В том смысле, что вместо болтовни надо действовать. Однако они забывают другие слова того же Конфуция: лучше опоздать, чтобы справить большую нужду перед выходом, чем прийти вовремя и обделаться у всех на виду. Забывают, и потому хватают под мышку какой-нибудь прожект преобразования общества по невиданным до сих пор лекалам – и лезут зажигать свечи, не потрудившись до того разобраться со своим дерьмом. А в результате что? В результате свеча-то горит, но как будто лишь для того, чтобы лучше осветить, как эти люди неминуемо обгадятся кровавым поносом. И ладно бы они только себя обгадили, так нет же! Уроки истории говорят, что кровавым поносом обгадятся все вокруг, а потом ещё и умоются этим. Понимаешь, о чём я?

Я издала в ответ неопределённый задумчивый звук. Великий сыщик не на шутку распалился, ощущалось, что паузы между словами заполнены праведным гневом, в котором растворилась его обычная мягкая расслабленность.

— И вот как я давно для себя порешил, — продолжал Перфидий. — Если нравственный закон или Бог толкает тебя на то, что приведёт к рекам крови, текущим между гор трупов, то подумай ещё, и не раз. Я, знаешь ли, стою на том, чтобы сохранить нынешнее положение дел. Помнишь, про это есть гимн Егора-пророка? Неканонический, но всё же. Где поётся про то, чтобы идти в ногу с мечтою о счастье и петь победные гимны? Там же в припеве есть: «всё, что мы любим — это наш великий царь и знакомая вонь». Про вонь сказано не просто так. Егор-пророк хотел подчеркнуть, что в любом обществе есть безмерное количество недостатков. Да не простых, а смердящих! Однако это общество всё равно достойно любви, ибо вмещает в себя мечты о счастье, которые нет-нет да и сбываются хоть немного. А если начать перестраивать общество с помощью кувалды ради возведения на его обломках нового мира, то мечты эти утонут в крови, а люди потеряют даже то немногое светлое, что имеют. Вся история человечества показывает: новый мир обычно оказывается на порядок хуже старого.

На этой своеобразной ноте закончились наши посиделки, и Перфидий, как обычно заплатив за меня по счёту, собрался дальше по делам, а мне вызвал авто до дому. Когда я уже взялась за ручку дверцы, чтобы нырнуть в салон, Перфидий картинно хлопнул себя ладонью по лбу:

— Надо же, совсем забыл об одной штуке!

— А? — я обернулась к нему.

— Ничего такого, но, быть может, ты сумеешь мне помочь. Август, увы, разговаривать со мной не желает, а желание главы Департамента — это почти закон. Но вдруг ты, как его помощница, что-то знаешь. Ничего особенного, уверен, что всему есть простое объяснение. К тому же, как я уже говорил, очень вряд ли Август причастен к тем двум злоумышленникам. Хочу прояснить себе кое-что исключительно лишь, чтобы составить полную картину в голове.

— Я попробую, — не слишком уверенно ответила я, внутренне напрягаясь.

— Не говорил ли в твоём присутствии Август чего-то про свой интерес к хостелам для престарелых?

— Чего? — не сразу поняла я.

— Я про те заведения , где старики проводят заключительные годы своей жизни, потребляя контент и медикаменты, которые позволяют им чувствовать себя спокойно и блаженно перед лицом приближающейся смерти.

— Я знаю, что такое хостелы для престарелых. Но при чём тут Август?

— Вот и я думаю: какая может быть связь? Дело в том, что где-то с полгода назад, ты тогда ещё не была его помощницей, он посещал один из таких хостелов. Довольно неожиданный поступок для главы департамента, не находишь?

— М-м-м, наверное, — протянула я, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Он заходил к одному из постояльцев хостела, имел с ним беседу.

— Так, может, узнать подробности у этого постояльца?

— Увы, это невозможно. В хостеле произошёл несчастный случай. Приключился сбой в электронной системе подачи лекарств, дозировки оказались превышены — и все старики отправились в мир иной. Единственное утешение в этой трагедии, что произошло всё совершенно для них безболезненно и они едва ли успели испугаться.

Когда я честно призналась, что ничего не могу сказать про интерес Августа к хостелам для стариков, Перфидий развёл руками, попрощался, и я смогла отправиться восвояси.

Сидя в салоне автомобиля, я думала о прошедшей встрече, пытаясь понять, а что же, в конце концов, надо от меня Перфидию. Очевидно, вопрос напоследок он задал совсем не для того, чтобы получить на него ответ, а для того, чтобы рассказать о посещении Августом хостела и о последующей гибели постояльцев. Перфидий пытается протянуть линию разрыва между мной и шефом, продолжает копать под него, и даже не скрывает этого: недаром распинался сегодня про этого философа с дурацким именем, которое я уже забыла.

С другой стороны, разве Перфидий неправ, стоя на страже Фортуны в её нынешнем виде? Ладно бы Август хотел сделать выезд с астероида свободным, отменить жизненные кредиты и дать женщинам привилегии — это бы я поддержала. Но вернуть человека в состояние, в котором он был до изгнания из рая, привести человечество в Эдемский сад — что за ерунда? Как это поможет мне получить нормальное образование, обзавестись востребованной профессией и свалить с Фортуны на Землю?

До сегодняшнего разговора с Перфидием я была настолько очарована Августом, его внутренней силой, что даже не задумывалась над теми идеями, которые он мне вещал. Но стоит немного абстрагироваться от обаяния Августа, то на поверку эти идеи оказываются такими же бесящими, как увлечения моего бывшего, которого я бросила из-за его бесполезных занятий нейроискусством. При этом в Августе не заметно того беззаветного обожания, с которым ко мне относился бывший. Оно и понятно, вот почему Август так холоден ко мне, да и к другим женщинам: что ему женщины, когда голова забита пьянящей ерундой? Теперь я была почти уверена, что именно увлечение идеями философа с незапоминаемым именем — причина метаморфозы, произошедшей с моим шефом около года назад.

Другое дело — Перфидий. Великий (что признаёт даже не могущий его терпеть Август) сыщик, успешный мужик в полном расцвете сил. Водит меня по всяким интересным местам, откровенно оказывает знаки внимания. Крепко стоит на ногах, здраво смотрит на мир, без всякой этой глупости в голове о судьбах человечества. Про Бога многовато говорит, это да, но делает это вроде как вполне вменяемо. Опять же, есть дети, жена и даже любовница. Если он сумел потянуть на себе такую прорву народу, то и со мной справится. Кстати, а если он в моём лице присматривает себе новую любовницу?

Возможно, этот уверенно держащийся своих позиций мужчина станет островом с той тихой гаванью, где я смогу пристать, защищённая от захватившего меня урагана жизненных бурь?

Только всё ещё оставался открытым вопрос, о котором я задумывалась сегодня перед походом в «Кошку». Вопрос, что никак не давал мне покоя. Правда ли Перфидий за мной ухаживает или просто использует для какой-то игры против Августа? А, может, и то и другое вместе? В общем, стоит приглядеться, поводить жалом по пространству вариантов. Всё по-прежнему до конца неясно, но перспектива присутствия Перфидия в моей дальнейшей судьбе начинала нравиться мне всё больше.

7

Придя домой, я немного ещё попредавалась размышлениям, а затем вернулась к рассказу Сурентия.

«Аделаида выключила музыку, и какое-то время мы сидели в полной тишине, смотря вдоль уходящего вверх дорожного полотна, где на него изливался свет жёлтого оттенка — первый свет, виденный нами на Ефросинье, помимо того света, что принесли мы сами. Я не мог разглядеть, что там, за перевалом дороги, но исходящий оттуда свет был тёплым, ласковым и сочился уютом — и всё моё естество, измученное мёртвой темнотой, звало меня туда. Этот свет лился из того общественного парка, где, как я знал, ещё не происходило ничего необычного. Оттуда спокойно возвращались все исследователи, неизведанное и потенциально опасное начиналось скорее в следующем парке. Впрочем, из него тоже кое-кто возвращался — и ничего опасного и неизведанного они там не встречали. Тех же, кто зашёл за следующую стену, на открытый простор диша, и вернулся — таких уже не было.

Мои спутники медлили. Вероятно, они думали, а, может, посидеть ещё внутри нашего крохи-вездехода, сутки или двое, благо провизия есть, а потом вернуться к планетолёту и что-то наврать? Разумеется, это было невозможно: у каждого из нас в глазу было по имплант-камере, которая прилежно фиксировала, что мы видим.

Не стану вас обманывать, мои дорогие потенциальные читатели, я и сам испытывал трепет перед грядущим путешествием, но, как я уже писал, в моё сердце стучал пепел юношеских надежд, а душу иссушала жажда экзистенциального праздника. Так что, глубоко вдохнув, я открыл дверцу нашего крохи-вездехода, и первым вышел наружу. Это послужило спусковым крючком для моих спутников: они последовали за мной. Мы забрали из багажника заранее подготовленные рюкзаки с провизией и некоторым оружием. Никаких сложных устройств, понятное дело, только мачете и кистени.

Ожидая, что вот-вот нечто изменится, я взбирался вверх по дороге к входу в парк. Я думал, что, может, почувствую усиление невидимого гнёта от той давящей жути, что охватила меня во время путешествия по жилым уровням Ефросиньи. Однако ощутил я ровно обратное: тропические влажность и жара словно частично вобрали в себя тяжесть, заполнившую сердце при высадке на астероид; хватка сжимавших душу тисков начала слабеть — и я облегчённо вздохнул.

Войдя в парк, мы увидели, что за прошедшие с поры катастрофы годы он потерял свой первоначальный ухоженный вид и превратился в натуральные джунгли, заросли которых выглядели малопроходимыми. К счастью, дорожное покрытие, хоть и было изрядно потрёпано зелёными войсками, ещё держалось, и пройти по дороге не составляло труда, стоило лишь смотреть под ноги, чтобы не спотыкаться о вскрывшие, разорвавшие её покрытие корни и молодую поросль.

Мы шли, и нас обволакивал густой тягучий воздух, который от обилия растительности вокруг казался зелёным, как если бы джунгли растворились в нём, и теперь при каждом вдохе наполняли собой наши лёгкие.

— Ну и жара, — вздохнул Корнелиус.

Возлияния, каковым он предавался в течение всего полёта, теперь давали о себе знать. Он обильно потел и постоянно облизывал губы, изнывая, очевидно, от жажды, которую тщетно пытался утолить водой из наших запасов.

— Тропическая, — кивнул я.

В тропиках, впрочем, солнце светит гораздо злее, чем здесь, где его заменяют пересекающие потолок светящиеся шнуры раскалённой плазмы, растекающейся от центрального термоядерного реактора Ефросиньи.

Следуя дороге, мы преодолели парк по диагонали, не встретив ничего примечательного и без особых приключений, за исключением разве что небольшой перепалки с Корнелиусом. Мы с Аделаидой настояли на том, чтобы он умерил своё потребление воды, коей был ограниченный запас, ибо собирать воду во время дождя, устроенного системой полива, — хлопотно, да кто знает, не будет ли вода эта содержать каких-то нежелательных примесей. Корнелиус побурчал, но водопойный пыл свой умерил.

В следующий парк мы прошли, миновав короткий тоннель, пробитый в скальной породе, и на противоположной стороне встретили несколько неподвижных роботов, застывших, как стражи, возле проёма. Роботы были то ли в режиме гибернации, то ли просто не обращали на нас внимания — не обращали на них внимания и мы, зная о существовании этих человекоподобных машин из отчётов прошлых исследователей.

— Слышите? — спросила Аделаида, остановившись.

Мы тоже остановились и прислушались. В отличие от предыдущего парка, этот был наполнен звуками. В зарослях время от времени что-то шуршало, пищало, щебетало или кричало. Это были всевозможные животные, расплодившиеся со времён катастрофы в неуёмном количестве. Почему они не заселили соседний, первый преодолённый нами парк — неведомо.

— Животные, — ответил я.

— Нет, — покачала головой наша спутница. — Не только. Мелодия. Разве вы не слышите её? — Она указала рукой в ту сторону, куда лежал наш путь. Но, как ни прислушивались мы с Корнелиусом, никакой мелодии услышать не смогли. Впрочем, обстановка выглядела вполне безопасной, к тому же я ощущал, что с каждым шагом тяжесть на сердце становится всё меньше, а члены тела наполняет какая-то даже лёгкость — и мы двинулись дальше.

Где-то посредине парка нам встретилось небольшое озерцо, едва увидев которое Корнелиус издал победный клич, скинул рюкзак и ринулся к воде. Наши с Аделаидой увещевания о неразумности питья из такого источника, он отверг одним возражением, что, мол, лучше отравиться, чем умереть от жажды. И нам ничего не оставалось, кроме как тоже разместить рюкзаки на земле и подождать, пока наш спутник сумеет найти удобный спуск к воде. Это заняло у него некоторое время, ибо берега озера были довольно круты, вдобавок изрядно и густо заросли тростником.

Разглядывая буйство зелени, я впервые за всё время на Ефросинье увидел (а не только услышал) животное. Это была обезьяна. Она была небольшая, величиною с рубашку, сидела на берегу в изрядном отдалении от воды. В руках она держала ствол тростника, один конец которого был погружён в озеро, а другой она держала во рту. Надо же, восхитился я, изобретательный зверёк таким образом утоляет жажду. Обезьяна, ощутив, видимо, на себе моё внимание, подняла глаза — и я встретил своим взглядом её взгляд, глубокий и слегка печальный. Тут же меня, словно ударом тока, прошибла логическая цепочка мыслей, которую я даже не вполне осознал. Обезьяна меньше, гибче и проворнее человека, значительно лучше приспособлена к древолазанью, стало быть, ничто не могло помешать ей спуститься к самой кромке воды и напиться. Однако она решила усложнить себе жизнь использованием тростника.

— Корнелиус! — заорал я что было мочи. — Стой!

Но было поздно: Корнелиус, найдя подходящий спуск, пал на колени в озёрные воды и приник к ним губами, как будто к святыне. Не прошло и пары мгновений, как водная гладь взбаламутилась, что-то гибкое, длинное и чёрное с неимоверной быстротой рассекло густой жаркий воздух и, метнувшись к нашему спутнику, схватило его и утянуло под воду так скоро, что он даже и звука не успел издать, а я не успел рассмотреть подробности произошедшего. Только что на берегу был утоляющий жажду человек — а теперь берег пуст, лишь по воде расходятся волны. Недовольно вскрикнув, обезьяна устремилась в лесные заросли, прихватив свою тростинку для питья.

Случившееся настолько потрясло нас, что несколько минут мы были не в силах вымолвить ни слова. Аделаида совершенно спала с лица, губы её тряслись, и у меня не было сомнений, что сам я выглядел не лучше. Кое-как придя в себя от потери спутника, мы обсудили план дальнейших действий. К моему удивлению, Аделаида твёрдо и недвусмысленно высказалась за продолжение пути: её влекла Мелодия, которую она услышала. Она так выделяла это слово интонацией, что не было сомнений: оно пишется с заглавной буквы. Что касается меня, то я сразу не ждал лёгкой прогулки на нашем пути и тоже был настроен двигаться дальше, к цели, где, я чувствовал, меня что-то ждёт. Что-то большое, непредставимое, но невыразимо мне нужное.

Едва мы порешили продолжать путь, как услышали плеск воды, отчего Аделаида даже вскрикнула. Мы взглянули на озеро и увидели, как исторгнутый из его недр Корнелиус приземлился на берегу метрах в трёх от кромки воды и по инерции прокатился ещё пару метров, остановившись совсем недалеко от нас. Соблюдая величайшую осторожность, мы приблизились к нему и убедились, что спутник наш жив, но вряд ли его можно было назвать пребывающим в добром здравии. К лицу его прилепился какой-то металлический механизм, напоминающий дыхательную маску, только не просто прилегающую к коже, а краями своими уходящую под неё. Сходство с дыхательной маской усиливалось тем, что снизу она соединялась с чем-то, отдалённо напоминающим кислородный шланг, но тоже металлическим. Это гибкое длинное что-то располагалось вдоль грудины, изобилуя многочисленными тонкими отростками, которые цеплялись к телу и были погружены внутрь его. Выглядело всё это жутко и нездорОво: как робочервь-паразит, присосавшийся к человеческому телу.

Попытавшись аккуратно отсоединить этого кибернетического червя, мы поняли, что сделать это нет никакой возможности, ибо механизм держался наиплотнейшим образом и попытки его отсоединить, очевидно, причиняли Корнелиусу огромное страдание: он начинал извиваться и трястись от боли.

Немного поразмыслив, мы пришли к выводу, что не можем просто взять и бросить здесь Корнелиуса: необходимо дотащить его хотя бы до крохи-вездехода и послать на планетолёт, где бортовой робохирург, возможно, сумеет как-то помочь. Увы, сделать это оказалось непросто: наш спутник был крупным мужчиной, настоящей горой мускулов и весил, наверное, центнер с лишним. Нам пришлось оставить возле озера рюкзаки, приспособить один из спальных мешков под носилки и отправиться обратно. Несмотря на то что мы прошли от входа в парк не более полутора километров, обратный путь занял у нас почти час: настолько тяжёл был Корнелиус. Аделаида в силу женственной конституции своего тела не могла быть совершенно равноправна со мной в перемещении этой ноши, и основная тяжесть лежала на мне. Нам приходилось регулярно делать остановки, чтобы отдышаться и хоть как-то промокнуть застивший глаза пот, а остальное время еле-еле плестись, соблюдая величайшее тщание при перемещении нашего спутника, чьё бренное тело постоянно норовило зацепиться за прорвавшие дорожное полотно корни и растения. Время от времени нашего спутника начинали корёжить судороги, а прилепившегося к нему робочервя охватывали пульсирующие вибрации.

Каково же было наше разочарование, когда, дойдя до тоннеля, соединяющего этот парк с предыдущим, мы обнаружили, что роботы, сторожившие вход, оживились при нашем появлении и совершенно недвусмысленно загородили нам проход. Довольно скоро мы поняли, что так они реагировали именно на Корнелиуса: перемещению моему или Аделаиды они совершенно не препятствовали, а вот пронести нашего попавшего в беду спутника не давали ни в какую, даже в какой-то момент выпустили клинки из металлических рук, чтобы показать всю серьёзность своего настроя.

Тогда мы с Аделаидой, насквозь промокшие от пота, в изнеможении опустились на пол и принялись думать, что же предпринять далее. Как вариант, одному из нас можно было вернуться к вездеходу, чтобы отправить сообщение на планетолёт. Понятное дело, что радиосигнал никак не сможет пробить толщу породы астероида, и сообщение надо будет отправлять вместе крохой-вездеходом. Но что толку? Пилоты наши ни при каких условиях не намерены покидать планетолёт, да и чем они могли бы помочь? Со сторожевыми роботами они совладают не лучше нашего, ведь все высокотехнологичные устройства, привнесённые в Зелёное нутро Ефросиньи извне, отказываются здесь работать, немедленно ломаясь. А без высокотехнологичного оружия внешнего что-то поделать с высокотехнологичным оружием внутренним (навроде сторожевых роботов) не представлялось возможным.

Так мы сидели и рассуждали о тупиковости сложившейся ситуации, когда неожиданно Корнелиус подал признаков жизни больше, нежели охватывавшие его ранее судороги. Тело его выгнулось дугой, и по нему пробежала как бы механическая волна, вслед за которой тут и там тело его начали рвать изнутри металлические жгуты, проступая наружу и соединяясь в структуры, напоминающие переплетение мышечных волокон. Происходящее сопровождало истечение крови, но было её гораздо меньше, чем стоило ожидать при таких травмирующих метаморфозах. Потрясённые, мы смотрели за этой трансформацией, которая длилась минут пять и по завершении которой Корнелиус (или то, что им было раньше) распластался на земле недвижимо. Теперь он был похож скорее на робота, хотя части живой плоти отчётливо проглядывали то тут, то там, голова же и вовсе осталась практически человеческой, если не считать металлической маски, закрывающей нижнюю половину лица.

Некоторое время наш спутник лежал, а мы и не знали, как теперь быть. Однако довольно скоро он зашевелился, как-то неловко и неуклюже поднялся на четвереньки и взглянул на нас. Глаза его тоже стали механическими, превратившись в светящиеся зловещим багрянцем окуляры.

Аделаида, как это часто бывает с женщинами, считала ситуацию на интуитивном уровне раньше, чем я смог сложить два и два. Она крикнула: “Бежим!” — и, схватив меня за руку, потащила прочь от Корнелиуса. Не успев ничего толком сообразить, я последовал за ней, а затем услышал душераздирающий вой; оглянувшись, я понял, что звук этот исходил от Корнелиуса, который, поднявшись на четвереньки, потихоньку трусил в нашу сторону, шатаясь и спотыкаясь. Тогда я отпустил руку Аделаиды и поспешил что было сил вслед за ней.

Мне пришла в голову мысль, что раз уж мы спасаемся от Корнелиуса, то логичнее было бы направиться в предыдущий парк, туда, куда его не пустят роботы-стражи, однако мы с подачи Аделаиды бежали в противоположную сторону. Я оглянулся снова. Корнелиус, по-прежнему двигаясь за нами, стал уже прямоходящ и теперь перемещался гораздо быстрее, хотя всё равно неуклюже, как будто ещё осваивался с новым телом: по-прежнему шатался из стороны в сторону и спотыкался. В любом случае не могло быть и речи, чтобы попытаться оббежать его кругом и достичь выхода, охраняемого сторожевыми роботами. Что же, нам оставалось только одно: бежать дальше. Отчего-то я не хотел проверять, что будет, если Корнелиус настигнет нас.

Бег сквозь лесной тропический зной давался непросто, ведь мы изрядно выдохлись, пока тащили Корнелиуса от озера, хотя в этом был и некоторый плюс: насквозь мокрая от пота одежда плотно прилегала к телу, уменьшая стеснение движений и сопротивление встречного воздушного потока. Помогал также и наш преследователь: время от времени он подвывал так, что кровь стыла в жилах, и от этого разгорался наш страх, побуждая бежать ещё быстрее, как бы ни выпрыгивало сердце из груди и не горели лёгкие.

Пробегая мимо озера, я оглянулся в очередной раз: Корнелиус двигался теперь вполне уверенно, даже с какой-то звериной грацией; металлическая плоть его массивного тела казалась покрытой блестящей на свету зелёной кожей, а вместо лицевой маски мне виделась расплывшаяся в безумной ухмылке широкая пасть с торчащими зазубренными клыками. Над пастью зловеще сверкали красным вулканическим светом глаза. На руках были огромные когти, бликовавшие, как ножи, готовые вонзиться в плоть. Даже дневной свет, казалось, мерк рядом с этим жутким созданием. Впрочем, все эти живописные подробности отодвинулись в моём восприятии на задний план тем фактом, что Корнелиус ускорился ещё сильнее, и если раньше он отставал, то теперь начал понемногу сокращать разделяющую нас дистанцию. Не сговариваясь, мы с Аделаидой припустили ещё сильнее, хотя, казалось бы, никаких сил на это уже оставаться не могло.

И вот, когда мы добежали до тоннеля, ведущего к просторам диша Уттар, случилось непредвиденное: Корнелиус, до того лишь подвывавший, захохотал. Хохот этот был настолько жутким, настолько он оказался преисполнен злобного торжества, что я взмолился про себя: пусть уж лучше снова подвывает. Оглядываться я не стал: по звуку было ясно, что преследователь совсем уже близко, и лишние движения только замедлят меня, предназначив неизбежной гибели. Под аккомпанемент зловещего хохота мы с Аделаидой стремглав пронеслись сквозь тоннель, чудом разминувшись на выходе с коровой, входящей в тоннель.

Что? Коровой?! Я не удержался и обернулся. Как раз вовремя, чтобы заметить, как роботизированный Корнелиус, дико хохоча, врезался в служебного робота, которого я принял за корову. Хохот оборвался на одной из самых мерзких его нот, раздался металлический лязг от столкновения двух металлических тел, и оба они полетели кубарем.

— Не мешкай! — услышал я задыхающийся крик Аделаиды. — Осталось чуть-чуть, поднажми.

В самом деле, этот инцидент явно не задержит Корнелиуса надолго, и я предал всё своё существо бегу, более не оглядываясь и благодаря провидение за столь неожиданную, но столь необходимую отсрочку неминуемой гибели.

Перед нами раскинулось сочно-зелёное поле, постепенно переходящее в спускающийся к реке лес. Здесь было так же жарко и влажно, плазменные шнуры из-под высокого потолка щедро поливали землю ярким светом, но со стороны реки дул освежающе-прохладный ветерок.

— Нам туда! — крикнула Аделаида и свернула налево.

Не успев особо поразмыслить, я направился за ней, и тут же понял, в чём дело. Там были люди. Точнее, сначала я разглядел сборище служебных роботов, а потом увидел подле них человеческие фигуры, среди которых особенно выделялась одна мужская. Эта фигура бросалась в глаза потому, что на ней практически невозможно было сфокусировать взгляд. Единственное, что удавалось рассмотреть более-менее точно, так это иссиня-чёрную кожу, длинные волосы, ниспадающие из-под украшенного павлиньим пером жёлто-золотого тюрбана, и одежды жёлто-оранжевого цвета. Этот человек, с одной стороны, был где-то в гуще стада, а, с другой — это остальные люди и коровы служили ему фоном. Я моргнул: коровы? И в самом деле: то, что я сначала принял за служебных роботов, оказалось на поверку коровами. Люди же, очевидно, пастухи. А тот, с иссиня-чёрной кожей и в золотых одеждах, — несомненно, пастух-владыка. Не знаю, откуда возникла в моём уме эта мысль, но никаких сомнений в её правдивости не было и быть не могло.

Сзади раздался зловещий, отливающий металлом хохот. Не надо было оборачиваться, чтобы понять: Корнелиус распутался с препятствием и снова преследует нас. Пастухи и часть коров обратили свои взоры в нашу сторону. Я же бежал к ним уже из последних сил, отставая от Аделаиды, которая и не думала замедляться. Мелькнула тревожная мысль: а что могут сделать пастухи с этим механическим чудищем? А если они вообще с ним заодно?

Тот самый пастух в жёлтых одеждах, пастух-владыка, двинулся в нашу сторону. Хоть и был он ещё далеко, взгляд мой неожиданно на нём сфокусировался, и я смог рассмотреть его во всех подробностях. Только, странное дело, в момент фокусировки он перестал походить на человека из плоти и крови, но скорее выглядел как сошедшее с картины изображение: изящное лицо с почти женскими чертами казалось чуть ли не мраморным, если бы существовал в природе мрамор такого синеватого, почти светящегося, оттенка. Спадавшая же на грудь гирлянда цветов, напротив, выглядела совершенно реалистично, даже чересчур: я мог видеть на лепестках каждую складку и дрожащие на них капли росы. Такой же была и висевшая у него на поясе флейта.

Пастух-владыка сделал навстречу нам всего пару шагов — и вот уже поравнялся с нами, хотя только что нам до него было ещё бежать и бежать. Едва он оказался рядом, как меня обволокло такое спокойствие и умиротворение, что я понял: я спасён. Можно было расслабиться, что я и сделал, с удовольствием повалившись в травяные волны, краем глаза заметив, как то же самое осуществила Аделаида.

Я наблюдал, как пастух-владыка спокойно стоит на пути Корнелиуса, который то хохотал, то подвывал и нимало не убавлял своей ярости. Надо сказать, что теперь я, сколько ни силился, не мог увидеть в Корнелиусе кибернетический механизм, а видел его только как хищное зеленокожее создание из плоти и крови. Откуда-то я даже знал, что такие создания зовутся ракшасами.

Пастух-владыка плавным движением снял с пояса флейту, приложил к губам и легонько дунул. Я ожидал услышать воздушную мелодичную трель, перелив или что-то наподобие, однако вместо этого пространство вокруг заполнила без остатка мощнейшая вибрация, которая шла, казалось, из самого сердца Вселенной, не иначе это был осколок предвечного ритма, родившегося в момент Большого взрыва, а то и раньше. Это же тот самый звук “Ом”, про который я читал в древнеиндийских текстах, понял я.

Корнелиус взвыл, только теперь это был не грозный вой убийцы, настигающего жертву, но жалобный скулёж провинившегося пса. Он упал, судорожно калеча когтями траву и хватая воздух раззявленной пастью. Пастух-владыка же спокойно привесил флейту на пояс, подошёл к поверженному чудищу и, сняв с пояса зелёную ленту, повязал вокруг лба Корнелиуса.

— Ступай, — сказал пастух Корнелиусу, — и больше не поступай дурно. Лента, что я повязал тебе на голову, будет причинять тебе невыносимую боль, стоит тебе замыслить неблагое. Можешь пытаться снять её сколько угодно: ничего не выйдет.

Корнелиус поспешно вскочил на ноги и затрусил в сторону гор. Что, гор? Да, там, откуда мы пришли, высились горы, а никакая не стена Хребта Дхармы. И ладно горы! Взглянув вверх, я не смог разглядеть ни плазменных шнуров, протянувшихся вдоль потолка, ни самого потолка: были там лишь бескрайняя синева неба и полыхающий диск солнца. А не схожу ли я с ума, спросил я себя. Однако охватившее меня умиротворение было настолько подлинным и несомненным, что я ответил себе: подумаешь, Сурентий, сходишь так сходишь, зачем переживать из-за какой-то ерунды.

Пастух-владыка обернулся к нам.

— Этот ракшас больше никому не сможет навредить. Я направил его на путь искупления, ведущий к спасению, — сказал он, наклоняясь к Аделаиде и подавая ей руку, чтобы помочь встать. — Вы теперь в безопасности, — он едва заметно подмигнул мне.

— О, Хари! — воскликнула Аделаида, вскакивая на ноги и прижимаясь к груди нашего спасителя.

Тот, широко улыбаясь, повернул голову, будто бы стараясь увидеть что-то за своей спиной.

— Что такое? — спросила Аделаида.

— Да смотрю, как бы высокие груди этакой красавицы не пронзили мою спину насквозь, — расхохотался пастух, Аделаида тут же отпустила его и смущённо отступила.

Позвав жестом за собой, наш спаситель направился к стаду, и мы последовали за ним. По пути я всё пытался его разглядеть, но это было не так-то просто. Вернее, в каждый отдельный момент это было легко, но вот связать эту вереницу изображений в единый образ не получалось. Я видел его то как схематичное двумерное изображение с картины, то как подробно детализированную статую, то как человека, но по частям, притом разноцветным и разноформенным, то как бы подобно месяцу, но вместе с тем и отлично от него, а то и вовсе как след на сетчатке от взмаха радужного крыла попугая.

— Почему ты назвала его Хари? — спросил я по пути Аделаиду.

— А кто же это ещё, по-твоему, такой? — удивилась она.

Я вспомнил, что “Хари” — это обращение к Всевышнему Богу на санскрите в древней Индии, и подумал: в самом деле, кто же ещё это может быть? Потому и не получается его нормально рассмотреть! Он не может выглядеть совсем как человек, но невооружённым взглядом в нём должна быть заметна божественная ипостась.

И, кстати, на каком языке говорит пастух-владыка? Я задумался, перебирая в памяти его слова. Как будто санскрит, а как будто и русский. Но одновременно с этим не санскрит и не русский. Вот дела, заключил я про себя.

Мы достигли стада коров (сколько я ни моргал, не удавалось увидеть в них хоть на секунду служебных роботов) — и мне стало не до моих мыслей. Пастухи и пастушки принялись петь и танцевать, восхваляя Говинду (так они называли нашего спасителя). Тот же снял с пояса флейту и тоже включился в звуковую феерию, но на этот раз звучание его инструмента вполне соответствовало внешнему виду того, было нежным и лёгким. Мелодия флейты подхватила меня, и я сам не заметил, как растворился в музыке и танце вместе с пастухами и пастушками. Коровы, казалось, тоже довольно двигали головами и крутили хвостами в такт музыке.

Танцуя и веселясь, мы отправились к лесу у реки. Там нас с Аделаидой выдали одежды, такие же, как у остальных, чтобы мы сменили пропотевшие в результате наших приключений наряды. Я натправился к реке, чтобы искупаться и переодеться.

По пути я ощутил спазмы в животе и острое брожение газов внутри кишечника, так что поспешил пристроиться под ближайшим деревом, где меня настигло озарение: вот она, оказывается, какая, большая нужда! Не утомляя читателя излишними подробностями, могу сказать лишь, что ни разу в жизни я так не испражнялся. Это было подобно мастерскому удару, и не хватало разве что осколка газеты. Никогда раньше я не чувствовал такого облегчения, как тогда, выпуская ровную заключительную струю. У меня было чувство, будто я скинул с себя груз прожитых лет.

Омываясь в реке, я ощутил во всём своём естестве такую лёгкость, словно меня покинули не только физиологические нечистоты, но и забившие мой ум нечистоты ментальные. На сердце было легко, а в голове — светло; вспоминать Фортуну и приведший меня сюда путь было неохота — и я не делал этого. Я совершенно не думал о том, кто я, где я и уж тем более, как я здесь очутился и зачем.

Выйдя из воды, я обнаружил, что лес стремительно окутывают сумерки. Оказалось, что, занимаясь своими делами, я не заметил наступления вечера. Солнце постепенно скрывалось за вершинами гор, и пространство между плотно теснящимися деревьями, усеянными одуряюще пахнущими белыми цветами, затапливала темнота.

Выданная мне одежда выглядела по большей части просто как полотнища ткани, но я откуда-то знал и понимал, как их свернуть и закрепить на теле, что я и сделал. А затем отправился по одной из лесных тропинок в произвольном направлении, без какой-то особой цели. Думать было не о чем, и голова заполнилась блаженным безмыслием. Я просто шёл по лесу, наблюдал беззастенчивую весну, пресуществлявшуюся через цветение всевозможных растений. От благоухания цветов было невозможно, да и не нужно, укрыться: оно заполняло собой, казалось, всю Вселенную, не оставляя места для меня, растворяя меня в себе.

Моих ушей коснулись звуки медленной, нежной песни, в которой пелось о Книге Жизни, и Книга эта рассказывала о земле небесной красоты, где ходом дней правит царь королей Мадхусудана. Мелодия и слова этой песни очаровали меня совершенно. Увлечённый, я пошёл на эти звуки, с наслаждением вдыхая освежающий, напоенный ароматом сандала ветер с гор, от лёгких касаний которого нежно подрагивали побеги цветущей гвоздики. В убежищах древесной листвы жужжали пчёлы и куковали резвые птички, серые крыльями, но полосатые телами, словно одетые в тельняшки. Я улыбнулся от мысли, что птички эти издают свои сладкозвучные громкие “Ку-ху! Ку-ху!”, выражающие великую радость, вызванную видом нежных бутонов, усеивающих манговые деревья.

Песня становилась всё ближе, мелодия в ней несколько поменялась, стала немного быстрее, зазвучала слегка бодрей. Теперь поющие рассказывали о том, что обретший вид черепахи Кешава держит своей необъятной спиною земную твердь и прибавляли: “Славься, о Хари, наш царь”. Я приметил, что каплей сандала на прекрасном лике небосвода взошла луна и озарила переплетением своих лучей лесные недра.

После очередного поворота тропинки деревья расступились, явив моему взору поляну, на которой я увидел улыбающегося Хари, танцующего в окружении пастушек. Умащённый сандалом, в жёлтых одеяниях на синем теле, с ниспадающей на грудь гирляндой лесных цветов и драгоценными серьгами в ушах, он веселился здесь в игривом окружении юных, прелестных барышень. Одна из них любовно прижималась к нему тяжестью своих пышных грудей и пела хвалу Хари, который, как следовало из слов этой хвалы, ведомый величайшим состраданием, принял однажды обличье Будды.

Какая-то пастушка увлекла меня в круговорот движения, и на время я забыл обо всём, танцуя, пока ко мне не обратился Хари. Остановившись, чтобы внимать его речам, я в мельчайших подробностях разглядел схватывающий волосы обруч с павлиньим пером, круги на котором переливались отражённым лунным светом, и сандаловый знак на лбу, что мягко мерцал чуть ли не ярче плывущей сквозь гряду облаков луны; лица же рассмотреть не удавалось.

Хари завёл речь о некой барышне, которая стрелой своего чарующего взора, выпущенной луком изогнутых бровей, уязвила его терзанием в самое сердце, чёрная же волна волос умножила смятение, а губы, алые, как бимба, длят плен этого очарования. Как это, подивился он, такая чудно извитая округлая грудь может играть моей жизнью?

О ком это он, призадумался я.

Хари же продолжал свою речь о всё той же барышне. О том, что она удалилась, увидев его в хороводе пастушек, а он, охваченный неожиданной робостью от своей провинности, не смог её удержать. Она ушла в гневе, говорил Хари, она решила, будто не нужна мне, я же теперь размышляю о её лице с бровями, изломленными тяжестью гнева, о лице, подобному красному лотосу, что смущён витающим вокруг шмелём.

Я сочувственно покивал, не вполне понимая, куда он клонит.

И тут Хари перешёл к просьбе. Он попросил меня (почему меня?) сказать ей, чтоб она его простила, ведь впредь он больше не причинит ей ничего такого. О, сказал он, как бы устроить так, чтобы прекраснобёдрая даровала мне, горящему любовью, наслаждение. Иди к ней, заключил он, умилостивь и приведи её ко мне.

Только я хотел раскрыть рот, чтобы спросить: а кого, собственно, её-то, — как меня пронзило осознание: Аделаида! Не могло быть никаких сомнений в том, что речь именно о ней. Точно так же не возникло у меня ни на секунду сомнений, идти или нет. Конечно, идти. Как-то там она, где-то там она?

Я отправился в путь, не особо задумываясь о выборе направления: ноги сами куда-то несли меня по бегущей сквозь чащу тропинке. Уже совсем стемнело, но луна светила так ярко, что я легко подмечал всевозможные детали: ярко-красные цветы на фоне круглых зубчатых листьев, остроконечные алые цветы, пропитанные благоуханием мускуса гирлянды молодых листьев; а ещё: трепетание покрытых бутонами манговых деревьев, дрожание охватывающих их лиан, скопление роёв пчёл в тихих зарослях у многочисленных цветов. Да что там: я даже мог разглядеть пыльцу, которой словно благовонной пудрой осыпали всю растительность едва распустившиеся белоснежные цветы.

Тропинка вывела меня к беседке из бамбука. Проходя мимо, я на всякий случай окликнул Аделаиду, и в ответ услышал её голос из беседки. Заглянув внутрь, я увидел её, в который раз приятно подивившись, насколько прекрасны её бёдра, натурально подобные хоботу слона. Одетая в жёлтые одежды, она возлежала на покрытой тростниковыми циновками земле; на руках её были браслеты из каких-то растительных волокон, а на ногах — металлические золотистые кольца, да и вообще всяческих украшений на ней было в изобилии: ожерелье из драгоценных камней на пышной груди, серьги, броши на одежде, пояс из разноцветных шнуров с металлическими кружками по краям, а ещё цветы в волосах и цветочная гирлянда на шее.

— Сур, а что же Хари? — спросила Аделаида. — Видел ли ты его?

— Видел, — ответил я и неожиданно для самого себя перешёл на возвышенный штиль:— Осиянный венком лесных цветов, он томится от разлуки с тобой, подруга!

— Да? — в величайшем волнении приподнялась на локте Аделаида и я, казалось, увидел, как, наэлектризовавшись от страсти, встали дыбом волоски на её теле, даже будто услышал лёгкий электрический треск.

— О да! Шепчет твоё имя, словно молитву, изнемогая от жажды вкусить мёд твоих грудей.

Аделаида издала сдавленный радостный стон, и, распрямив руку, на которую опиралась, обмякла, оседая на пол.

— А ещё он играет твоё имя на своей флейте, потому не медли ни мгновения! Иди, прекраснобёдрая, туда, где ждёт тебя владыка твоего сердца, — воодушевлённо продолжал я, и слова лились, минуя разум, откуда-то из неосознаваемых глубин того естества человека, что принадлежит не ему одному. — На ложе из ароматных трав возложи на него тайную сокровищницу радости, сокрытую в округлых чертогах твоих бёдер.

— Ох, — задыхаясь, выдохнула Аделаида. — Я... сейчас, да.

Она встала и, с трудом сделав пару шагов к выходу из беседки, осела обратно на тростниковую циновку.

— Н-не, — виновато взмахнула она ресницами, глядя на меня. — Не получается. Не могу.

Я понял: нет никакой надежды на то, что Аделаида переместится хоть сколько-нибудь далеко. Настолько она охвачена всеобъемлющей страстью, что идти неспособна совершенно.

— Ясно, — кивнул я. — Пойду до него, позову его.

— Да! Пожалуйста! — вскинула она своё раскрасневшееся лицо. — Только поскорее, молю тебя.

Так что я отправился обратно. Кажущийся полностью естественным вопрос: а с какой такой стати я вообще бегаю у этих двоих на посылках — у меня не возникал тогда даже в виде тени мысли. Оглянувшись на пороге беседки Аделаиды, я заметил, что она, словно загипнотизированная, вглядывается в самоцветы своих украшений, наверняка воображая самое себя пастухом-владыкой.

Войдя в положение женщины, охваченной страстью в ожидании возлюбленного, обратно я шёл значительно быстрее и целеустремлённее.

— О владыка Хари, — сказал я ему, без церемоний пройдя сквозь хоровод пляшущих пастушек, — она изнемогла в своей беседке от жажды любви настолько, что едва дышит от тяжести цветочной гирлянды у неё на груди. Погрузившись в созерцание, она воображает тебя, находящегося пред нею. Она вздыхает и смеётся, жаждет и мечется, дрожит и скорбит, оскорблённая разлукой с тобой. Она произносит: “Сит!” — оттого, что все волоски на её теле охвачены дрожью. Если ты, словно небесный лекарь, окажешь ей милость, то неужели эта красавица, охваченная столь прекрасной болезнью, не воспрянет от твоего исцеляющего нектара?

Пастух-владыка улыбнулся и кивнул мне, предлагая отвести его. И мы, проскользнув сквозь кольцо пастушек, отправились в путь к женщине, готовой принять возлюбленного. Мы шли молча, лишь Хари играл на своей флейте, а я шёл, танцуя под эту мелодию. И танец этот, с которым я шёл рядом с ним, оставался неисполненным до сего дня. Я понял, что проводил все дни мои, настраивая и перестраивая себя, чтобы уловить этот ритм, но он всегда ускользал от меня. Теперь же мой танец под этот ритм словно сбросил с себя одежду, мешавшую единению с ритмом. Не осталось на нём теперь нарядов и убранства, что омрачили бы союз меня, танца и ритма.

Как жаль, что путь до беседки Аделаиды был так недолг! Но делать нечего: оставив Хари на пороге, я двинулся дальше на звуки других песен, которыми этим вечером был полон лес и быстро нашёл людей, с которыми пел, плясал, ел фрукты и пил напитки, иными словами, веселился вволю, пока, изнеможённый от счастья, не улёгся у подножия какого-то роскошного дерева, покрытого похожими на шарики оранжевыми цветами и, разглядывая питающихся лунным светом куропаток, не заметил, как заснул.

Утром я пробудился в тревоге от ощущения смутного беспокойства. Дело было не в месте, с местом было всё в порядке: здесь безвременно царила беспричинная безмятежность, в которой хотелось раствориться без остатка. Дело было во мне: что-то ворочалось, ёрзало, саднило в сердце. Я силился понять, в чём причина, но не мог: прошлое было подёрнуто туманом, я никак не мог проскользнуть туда вниманием, а причина коренилась именно там. Какие-то мои неблагие дела, последствия которых я ощущал сейчас на себе. Эти последствия были словно выщербины, за которые цеплялась струящаяся вокруг безмятежность и оттого вихрилась, как будто выталкивая меня. Нет, не так: безмятежность была готова принять меня и растворить в любой момент, но это я из неё выталкивался своим выщербленным несовершенным существом. Стало ясно, что мне пора отправляться в путь. Есть ещё дела, которые мне предстоит свершить, дабы сгладить последствия моего неблагого прошлого.

Я отправился на поиски Аделаиды: надо было попрощаться. И довольно скоро я нашёл Хари с Аделаидой по звонкому смеху пастухов и пастушек. Окружив их весёлой толпой, те смеялись оттого, что эти двое перепутали одежды: на Хари были одежды Аделаиды, а на Аделаиде — Хари. Они стояли посреди этого смеющегося хоровода, деланно смущаясь, а на деле пряча улыбки.

Когда все вдоволь нарадовались этому эпизоду, я подошёл к паре возлюбленных и объявил, что мне пора идти дальше. Аделаида принялась горячо убеждать меня остаться.

— Здесь я обрела ту самую свободу, — говорила она, глядя мне в глаза, и блики солнца в её глазах казались отблесками предвечного света, — которую я всегда искала. Я поэтому никогда ни в кого не влюблялась. Проводя время со множеством мужчин, я сохраняла невинность своего естества. Моё сердце изначально предназначалось Ему.

— Сур, — добавила она проникновенно, — оставайся и ты. В тебе тоже есть этот свет.

— Ты видишь свет во мне, но это есть твой собственный свет, — возразил я.

— А никакого другого света и не существует, — ответила она.

Я покачал головой. Я понимал, о чём она говорит, и, конечно, тоже страстно хотел слиться с этим светом. Это не было страшно, наоборот, ничего прекраснее этого не было, и это единственное во всём мире, что способно уничтожить извечный страх, преследующий человеков с зари времён. Однако я пока не мог слиться с ним, ибо слишком острым было чувство, что не всё ещё я сделал. Аделаида была чиста, невинна и безгрешна, я же был не таков, мне ещё предстояло искупить последствия моих прошлых деяний.

Я повернулся к Хари, и он кивнул мне: ему не надо было ничего объяснять, он знал всё, что томило моё сердце, ещё до того, как я сам мог это осознать. Подойдя к дереву, Хари, не прилагая никаких видимых усилий, отделил от ствола толстую ровную ветку, затем стукнул ею о ствол три раза, и с неё опали все листья, оторвались мелкие веточки и отлетели все сучки. Он протянул мне этот дорожный посох, и я с благодарностью принял его.

Простившись с ним, Аделаидой, пастушками и пастухами, я отправился туда, где, как мне сказали, находился мост через реку.»

На этом месте я решила, что сегодня мне хватит чтения. Тем более что история, которая от страницы к странице становилась всё страньше и страньше, как раз подошла к завершению какого-то промежуточного этапа. Потому, отложив распечатку, я отправилась спать, и сны мои оказались навеяны прочитанным: цветущие джунгли, сладковато-травянистый запах пыльцы, что покрывает всё вокруг, и цветы всевозможных форм и оттенков.

Из этих снов не хотелось просыпаться, так что пробудилась я довольно поздно и обнаружила сообщение от Перфидия. Великий сыщик интересовался, далеко ли я прочитала. В ответном сообщении я объяснила, докуда дошла, и добавила, что не очень-то мне понятно, чего в этом рассказе происходит. Пока я завтракала, от Перфидия пришло новое сообщение, где он предложил встретиться и всё обсудить, добавив, что приведёт Сурентия для «так сказать, консультаций от первоисточника».

Присланный Перфидием автомобиль доставил меня к дверям кафе, зал которого оказался завешен полотнищами с многорукими бабами и мужиками. Один из мужиков вдобавок был с головой слона. Или это была плоскогрудая баба? Внутри меня уже ждали улыбающийся Перфидий и смурной Сурентий, потягивающие из высоких стаканов какую-то бледно-зелёную жижу сомнительного вида, про которую было известно, что это «традиционный индийский бханг». Понюхав стакан Перфидия, я решила воздержаться от этого деликатеса и заказала себе обычный молочный коктейль, обойдясь без еды, ведь я только позавтракала.

— Ну как тебе? — спросил Перфидий. — Интересно?

Я сообразила, что это он про распечатку.

— Интересно, только ничего не понятно.

— Что, например?

— Да всё. Хотя бы вон те коровы. Это коровы или служебные роботы? А если роботы, то как они там оказались? Ведь в Зелёном нутре Ефросиньи должны ломаться все механизмы, верно? И Корнелиус этот тоже. Он же роботом стал? Почему не сломался?

Перфидий переглянулся с Сурентием.

— Эффект Буркина—Лукьяненко, — пожал плечами Перфидий.

В ответ я развела руками, мол, всё равно ничего не понятно.

— Давай попробую, — пришёл на помощь Сурентий. – Я так это понимаю. Когда на Ефросинье случилась катастрофа, то в Зелёном нутре растрескалась обыденная реальность, и сквозь трещины ворвалась реальность мифологическая. На те вещи, которые в реальности мифологической невозможны, индуцировались подходящие им образы. Служебные роботы стали коровами, боевые киборги – ракшасами. Наноботы, обслуживающие систему полива и прочее, стали… не знаю, духами, может быть?

— То есть техника там всё же работает?

— Видно, только та техника, которая была внутри, когда случилась катастрофа и разорвалась обыденная реальность. На неё смогли индуцироваться образы мифологической реальности. Может, такое индуцирование возможно было только во время перехода от обыденной реальности к мифологической. А сейчас сложные механизмы, оказываясь на Зелёном уровне Ефросиньи, просто ломаются.

— Хммм.

Я наморщила нос, потёрла лоб. Не то, чтобы я много поняла из этого объяснения, даже наоборот. Однако было неясно, за какую часть его ухватиться и выспрашивать подробности. Поэтому перешла на другую тему:

— А что за пастух-владыка?

Сурентий и Перфидий опять переглянулись.

— Это же Кришна, — объяснил Сурентий.

— Тот самый? — удивилась я. — Который с Арджуной говорил? Из «Бхагавад-гиты»?

— Скорее из «Гитаговинды», — поправил Сурентий.

А затем, глядя на моё недоумение, объяснил, что образ Кришны в коллективном сознании индусов претерпел значительную эволюцию на протяжении тысяч лет. Так, «Бхагавад-гита» была написана где-то за три сотни лет до рождения Христа, а «Гитаговинда» — через полторы тысячи лет после него. При чтении «Бхагавад-гиты» невозможно не заметить её глубокое духовное и нравственное содержание даже профану, а если же читать «Гитаговинду», не зная, что это великий священный текст, то по незнанию его можно принять за историю эротических приключений влюблённой парочки.

— Происходившее в лесу пастуха-владыки почти дословно повторяет «Гитаговинду», описывающую перипетии взаимоотношений Кришны и Радхи.

— Радхи? — переспросила я незнакомое слово.

— Да, Радхи, — кивнул Сурентий. — Это главная жена Кришны, его вечная возлюбленная, полный аватар Лакшми.

— Именно поэтому, — вклинился Перфидий, — Калагуру и не смог её завербовать. Потому что она с самого начала была предназначена Кришне. Думаю, что её участие в экспедиции было предрешено. Благодаря этому она побежала от того ракшаса именно туда, где чувствовала присутствие Кришны.

Сурентий согласно кивнул.

— Так что же получается, Кришна этот существует на самом деле? — спросила я.

Перфидий добродушно рассмеялся, словно ребёнку, который спрашивает, почему вода прозрачная.

— Знать бы ещё, что такое это «на самом деле», — отсмеявшись, с улыбкой произнёс он.

— На самом деле — это, значит, существует как я или ты, — нашлась я, чувствуя небольшую обиду из-за покровительственного тона Перфидия.

— А ты уверена, что я существую так же, как ты? — Перфидий хитро прищурился.

— Э-э-э, в смысле?

— Откуда ты знаешь, что я думаю и чувствую, подобно тебе? — объяснил Перфидий. — Может, я философский зомби, как Роман-отступник?

— Ну, — я замялась, но быстро сообразила: — ведёшь себя так, что видно: у тебя есть мысли и чувства.

— А Кришна? — Перфидий обратился к Сурентию. — Как вёл себя он?

— Как Бог, — коротко ответил тот.

— Вот видишь, — Перфидий улыбнулся мне. — Можно заключить, что Сурентий взаимодействовал с кем-то, кто по всем параметрам — Кришна. Что же является источником этого взаимодействия — узнать нам не дано. Не исключено, что это прорвавшаяся из нижних слоёв коллективного поля умов мифологическая реальность. А может, Сурентий просто галлюцинировал и видел образы, почерпнутые из прочитанных им священных индийских текстов. Впрочем, это вряд ли, ибо финал этого путешествия засняли даже камеры планетолёта.

Мы сидели, попивая напитки, и говорили ещё какое-то время, и за это недолгое время я узнала об индийской мифологии больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. Среди прочего Сурентий объяснил, что и в оставшейся части его записок будет немало сюжетов из священных индийских текстов: «Махабхараты», «Рамаяны» и палийских джатак.

— Джатак? — переспросила я.

— Истории из прошлых жизней Будды Готамы.

— А, — вспомнила я, — ты писал про них.

— Да, писал, — кивнул он. — Там будет одна особенно примечательная джатака про Арктасену. Обычно в историях о предыдущих рождениях Будды тот предстаёт победителем, который превозмогает обстоятельства и в итоге оказывается молодцом. Но не такова джатака про Арктасену: это одна из немногих, в которых жизнь Будды терпит всесторонний крах. После таких жизней он оказывался от полного пробуждения дальше , чем был до них. Эта джатака учит, что даже ставший потом великим святым Будда не застрахован от поражения на долгом пути к духовному освобождению.

Я ещё спросила Сурентия, а зачем в его записках эта дурацкая мерзкая сцена со справлением большой нужды на берегу реки.

— Это метафора моего духовного очищения, — насупившись, ответил он. Кажется, вопрос его обидел.

Закончилась наша встреча тем, что Сурентий засобирался на церемонию Мамаши Сейбы. Когда я попыталась выспросить, зачем ему эта церемония, он ответил что-то невнятное и удалился.

— Сурентий не может забыть лес Кришны, — иронично улыбнулся Перфидий, когда мы остались вдвоём. — Он настолько им очарован и так по нему тоскует, что стремится увидеть Бога хотя бы сквозь мутное стекло мамашиных представлений.

Перфидий отправил меня домой на одном автомобиле, сам же двинулся по своим делам на другом.

После произошедшего разговора, несмотря на всю туманность полученных объяснений, содержимое записок Сурентия всё равно стало для меня как будто гораздо яснее, и теперь было особенно интересно узнать: а что же там будет дальше. Потому, оказавшись дома, я с нетерпением продолжила чтение распечатки.

8

«Перейдя вскоре обнаружившийся деревянный мост, я увидел совершенно другой пейзаж: казалось, что речная нить плавными стежками сшила воедино два разнородных лоскута действительности. За спиной у меня остались горы, источавшие сандаловый ветер на пропитанный цветением лес, а передо мной расстилалась казавшаяся бескрайней травянистая равнина с редкими скоплениями кустарника и кое-где видневшимися одинокими деревьями. Солнце палило нещадно, и я порадовался, что догадался обмотать голову тканью на манер чалмы.

Около часа я шёл куда-то по дороге, лениво наблюдая, как внутри моей головы перекатывалась безмысленная пустота, однако чем дальше отходил я от леса, тем менее ярким и насыщенным становилось то состояние безусловной радости, которое я там познал. Несколько поредел туман, окутавший в памяти образы из прошлого, и я начал вспоминать, что у моего путешествия есть конкретная цель. Да, точно, цель. Если в лесу я чувствовал, что мне надо куда-то идти, то сейчас я вспомнил, что мне надо идти в какое-то определённое место. Раскрывшись вполне перед моим внутренним взором, понимание этого побудило меня остановиться и даже присесть в дорожной пыли, чтобы словить себя воедино.

Так, сказал я себе, давай по порядку. Кто ты? Я — Сурентий Шиванов. Уже неплохо, но это лишь имя, ярлык, помогающий выделить тебя из слитного единого мира, так что давай дальше: где ты? Ефросинья! Как я мог забыть, астероид, на котором произошла глобальная катастрофа; оказывается, здесь всё ещё живут люди и, что характерно, живут припеваючи; всё, как мне и говорили. Кто говорил? Ох, кто же это был? Ладно, неважно; что ты здесь делаешь? Да-да, мне нужно что-то забрать и вернуться. Зачем? Для того, чтобы... нет, не могу вспомнить. Ладно, этого как будто уже достаточно; куда же идти?

Карта, как и все мои вещи из внешнего мира, осталась где-то там, далеко, за рекой, за лесом, за горами. Не могло быть и речи о том, чтобы возвращаться за ними. Ещё оказалось, что совершенно зря не взял я с собой ни воды, ни еды, и какое-то время я даже размышлял, а не вернуться ли в лес. Ничего не хотелось мне так, как снова окунуться в эту безмятежность и беспричинное счастье, однако слишком хорошо я помнил то ощущение невозможности состыковаться с протекающими там чудесными процессами, то ощущение, которое выгнало меня в путь. Увы, пока я не искуплю свои неблагие деяния, нечего и думать о том, чтобы стать частью этого бесконечного праздника жизни. Путь искупления прочно сцепился у меня в голове с тем заданием, которое мне поручили извне, ради которого я прибыл сюда. Эти два направления наверняка про одно и то же, не могло же всё совпасть просто так.

Размышляя на эти темы, я бесцельно скользил по окружающему скудному пейзажу взглядом, пока не наткнулся на видневшееся не слишком далеко строение. Сначала я принял его за мираж, собравшийся из пронизанных лучами тропического солнца воздушных вибраций, но быстро сообразил, что серые стены из резного камня, увенчанные высокой пирамидальной крышей — это для дрожания воздуха чересчур. Присмотревшись к строению, я заметил, что выглядит оно неприятно-тёмным на фоне залитой светом равнины. Чем дольше я смотрел, тем неприятнее мне становилось, а по телу даже побежал противный холодок липкого страха. У меня зародилось и постепенно окрепло подозрение: будь карта со мной, то пункт моего назначения непременно совпал бы с этим строением.

Идти туда не хотелось совершенно, но делать нечего. Можно сколько угодно противиться своему пути, но ясно, что пока я не пройду его, нечего и думать о возвращении в тот прекрасный лес, где все поют и пляшут под чарующие звуки флейты пастуха-владыки.

Посидев в нерешительности ещё немного, я досиделся до того момента, когда во рту пересохло окончательно и тело стало требовать воды. Именно это послужило мне толчком для продолжения пути. Я сказал себе, что, по крайней мере, нужно найти источник питья, а к тому зловещему строению, если уж будет слишком жутко, можно будет и не идти. Всегда есть возможность повернуть с полпути обратно.

Я пошёл, стараясь не глядеть на строение, чтобы не нагнетать внутрь себя жути. Солнце пекло без всякой пощады, над равниной гулял жаркий ветер, бросающий в лицо горсти пыли, и я непроизвольно начал забирать влево, туда, где виднелось несколько деревьев, растущих рядом: целая роща по меркам этой равнины. Меня влекло к ним стремление слегка отдохнуть в тени от жары.

Между тем небо потихоньку затягивали тучи, где-то вдали принялись лениво перекатываться громовые раскаты. Дождь хлынул почти в тот момент, когда я дошёл до деревьев, — и я мгновенно сообразил, что надо делать. Сняв с себя кусок ткани, я повязал её между стоящими достаточно близко деревьями так, чтобы примерно посередине её образовалась складка, и лёг прямо под ней, раскрыв рот. Мой расчёт оказался верен: вода, стекая по ткани, собиралась в центральной складке, откуда обильным ручьём протекала вниз, утоляя мою жажду.

Вдоволь напившись, я переместился под дерево, чтобы не слишком мочить оставшуюся на мне одежду. Блаженствуя от прохлады и утолённой жажды, я рассеянно любовался низвергающими потоки воды облаками. Как-то случайно по-особому расфокусировав взгляд, я сумел поймать такой угол зрения, под которым вместо облаков я увидел высокий потолок и плазменные шнуры, тянущиеся вдоль него параллельными прямыми без начала и конца, как и положено прямым. Яркость светящихся линий была изрядно притушена водяной завесой, которая, несомненно, изливалась из оросительных устройств под потолком. Такая же поливальная система и на моём родном астероиде, как там он бишь называется?

Засмотревшись на смутно светящиеся сквозь водную пелену жёлтые линии, я не заметил момента, когда эта картина сменилась совершенно неожиданной и странной. Я отчётливо увидел чёрное небо, усеянное холодно мерцающими звёздами, целый океан звёзд. Посреди этого океана плыла гигантская черепаха, на панцире которой стояла высоченная гора. Вокруг горы, ближе к её вершине, был несколько раз обёрнут соответствующих размеров змей так, что с одной стороны торчала внушительная длина его хвостовой части, а с другой стороны была такой же длины головная часть. Змея с обеих сторон держали исполинские человекоподобные фигуры в разноцветных одеждах и перетягивали пресмыкающееся на манер каната: взад-вперёд, туда-сюда. Эти существа (язык не поворачивался назвать их людьми) взбивали звёздный океан. Именно от этого процесса и шёл свет, который освещал равнину и вообще всю внутренность Ефросиньи. Хоть было и непонятно, откуда именно свет, из какой конкретно части происходящего, но было ясно, что взбивание океана является его причиной и источником.

В самое последнее мгновение перед тем, как это видение померкло, я заметил, что морда черепахи весьма по своим чертам напоминает лицо пастуха-владыки. Мне даже показалось, что черепаха едва заметно уголками рта улыбнулась и подмигнула мне. Впрочем, уверенности в том, что я правильно всё разглядел, не было.

Видение уступило место затянутому облаками небу. Вскоре закончился и дождь, и я, принявшись собираться в дальнейший путь, обнаружил, что давшие мне приют и воду пальмы не просто пальмы, а финиковые, усеянные плодами. Так что перед дальнейшим движением я перекусил финиками, захватив ещё сколько-то с собой: насыпал в карманы накидки.

Настроение моё вполне улучшилось, и цель моего пути уже не казалась столь жуткой; теперь я смотрел на неё, примечая, сколько мне ещё идти. Судя по всему, я заблуждался, что строение недалеко. Дело в том, что я недооценил его размеры, а было оно натурально исполинским. Используя случайно открытый способ расфокусированного зрения, с помощью которого мне иногда удавалось разглядеть потолок вместо неба, пару раз у меня получилось увидеть вместо зловещего каменно-резного сооружения с пирамидальной крышей башню, соединявшую пол и потолок Зелёного уровня Ефросиньи. Вероятно, то была обычная подстанция, распределяющая энергию от одного из термоядерных реакторов по дарящим всему живому свет плазменным шнурам.

Что же такого зловещего может оказаться в подстанции? Памятуя о Корнелиусе, разумно было предположить, что опасность могут представлять аналогичные существа-киборги: полулюди-полумашины, – или просто машины. Вспомнив, как за нами с Аделаидой гнался наш спутник, я поёжился от страха и нет-нет да и отвёл взгляд от цели моего пути. Впрочем, по сравнению с Корнелиусом я ещё легко отделался! Из-за своего неблагого прошлого Корнелиус обратился в ракшаса, которому предстоит быть на службе у пастуха-владыки кто знает насколько бесчисленное время? Мои же былые неблагие дела оказались столь незначительны, что для преодоления их последствий достаточно лишь выполнить смертельно опасное задание. Взглянув на подаренный мне посох, я приободрился: если Хари так легко и непринуждённо усмирил Корнелиуса, то посох из его рук наверняка послужит защитой от зловещих опасностей ждущей меня башни. Улыбнувшись этим своим мыслям, я зашагал быстрее, время от времени закидывая себе в рот финик-другой.

Ближе к закату на пути мне стали попадаться коровы, в которых методом расфокуса взгляда я кое-как сумел признать служебных роботов. Строение же выросло настолько, что у меня не было никаких сомнений: завтра я достигну цели. Эта мысль радовала и пугала меня одновременно. В сумерках я обнаружил ещё финиковых пальм, рядом с которыми весьма кстати протекал ручей. Напившись воды и поев, я быстро провалился в сон, где мне виделись песни и пляски в лесу с пастушками.

Утром, полный сил и решимости, я первым делом опорожнился под случившимся недалеко кустом, дабы не отвлекаться ни на что во время бурных приключений, которые, несомненно, предстояли мне вскоре. Запасшись финиками, я отправился в путь, и уже к полудню был почти у цели.

Башня нависала надо мной своей зловещей громадой, и уже было возможно разглядеть подробности резьбы на её стенах. Вот человек в одной набедренной повязке верхом на крылатом и рогатом существе, изрыгающем пламя на бегущих от него в ужасе врагов; вот человек-клякса, словно сотканный из разноформенных пятен, растворяется туманом над поверхностью реки; вот прекрасная дева, выглядящая переплетением воздушных потоков, танцует перед лицом погружённого в самосозерцание подвижника – и прочее, прочее, прочее.

За башней невдалеке виднелся густой лес, а у подножия её расположилась крошечная деревушка, состоявшая из покосившихся домишек, которые являли собой скорее даже шалаши с глинобитными стенами и крышами из какой-то ерунды навроде пальмовых листьев.

Осторожно, можно даже сказать крадучись, ступил я в пределы этого неказистого селения и приблизился к одному из обиталищ, рядом с которым пребывал человек с землисто-серым лицом в износившейся пропылённой одежде и ковырял что-то граблями в придорожной пыли. Человек медленно, как будто во сне, поднял голову, взглянул на меня:

— Что будет, если мир начнёт разваливаться на части? — неожиданно резко сказал он, сверкнув глазами.

— Разве он когда-то был целым? — удивился я.

— Хм, — мой собеседник кивнул и удовлетворённо пожевал ус. — Ты, я вижу, любитель древней мудрости?

— А кто нет? — повёл я плечами.

— Тогда ты пришёл куда следует. Жители этой деревни не знают своих имён, но помнят все тайны мира.

— Расскажи про это строение, — тут же предложил я, указав на башню.

Он так долго молчал, глядя на меня, что я даже начал терять надежду дождаться ответа.

— На главной площади сейчас представление, — сказал он наконец, махнув рукой куда-то в сторону других домов. — Увидев его, всякий поймёт тайну мира.

И продолжил ковырять пыль граблями.

Ладно, решил я, строение ведь тоже часть мира, и если я пойму, как устроен мир, то узнаю, что это за строение. Верно же? Я пошёл в сторону, указанную моим собеседником, благо в том же направлении располагалась и башня, каковая не перестала быть целью моего пути.

Вскоре я в самом деле увидел место, про которое говорил встреченный житель деревни. Я понял, что притаившийся между хижинами скромный пятачок пустой земли и есть та самая главная площадь, ибо на ней шло представление. Человек, с головы до ног закутанный в чёрный плащ, управлял марионеткой, которая изображала юношу с длинными волосами пепельного цвета и охватывающим шею украшением в виде змеи. Юноша-марионетка, управляемый умелыми руками, танцевал, и танец этот был до того неистов и прекрасен, что я невольно погрузился в него, постепенно перестав замечать что-либо вокруг. Затем я перестал замечать и танцора, а видел только его танец, который изображал структуру. Структура эта представляла собой невероятно сложное переплетение структур поменьше, которые скользили вдоль потоков, нарезая их и производя тем самым ещё потоки, а те, в свою очередь, нарезались другими структурами, что порождало ещё потоки — и так далее. Да и каждая структура была тоже набором производимых структурами потоков со скользящими вдоль них структурами.

Это было завораживающее разворачивание той самой тайны мира, о которой мне сказал селянин с граблями. Я смотрел и смотрел, и смотрел. Казалось, что это искрящееся пульсирующее плетение будет искрить и пульсировать вечно; так казалось ровно до того момента, когда оно закончилось: человек в чёрном отпустил управлявшие марионеткой крестовины, и кукла упала на землю, её деревянное тело развалилось по гибким сочленениям на составные части, а висевшая на шее змея, оказавшись живой, с тихим шипением уползла в сторону.

От неожиданности я вздрогнул, отвёл глаза от марионетки и обнаружил, что человек в чёрном пропал, словно его никогда и не было. Я посмотрел в сторону, куда уползла змея, и увидел, что вокруг меня собралась внушительная толпа сельчан: все как на подбор с усталыми серыми лицами, в пропылённых одеждах. Вероятно, среди них был и мой знакомец с граблями, но узнать его в этой толпе не было никакой возможности.

Постаравшись изобразить на лице максимальную приветливость, я поздоровался с собравшимися, но в ответ те не пожелали проявлять никакой любезности: они зашипели, продемонстрировав свои острые клыки, а затем опустились на четвереньки, отчего попадали тюрбаны с их голов, открыв моему взгляду рога. "Ракшасы!" — понял я. Существа, родственные тому, в которого превратился Корнелиус, только размером поменьше. Но зато в количестве неимоверно большем одного.

И вот я оказался в окружении ракшасов: они скалили свои острые зубы, шипели, вращали ушами и наставляли на меня рога. Я сделал круговой взмах посохом, полученным от пастуха-владыки, и противники мои зашипели громче, а те, по кому посох попал, взвыли и отлетели на несколько шагов. Несомненно, посох причинял им неимоверные мучения, однако лишь отбрасывал, но никак не растворял желание растерзать меня (именно такое целеполагание жителей деревни однозначно читалось из контекста происходящего). Я махал посохом изо всех сил, не давая нападающим подобраться поближе, но руки мои постепенно начали уставать, а вырваться из окружения не было никакой возможности, и предательский холодок отчаяния стал струиться по моей спине. Но не зря поётся, что чем гуще сумрак, тем светлей в бою.

— Хэ-хэй! — раздался крик где-то за моей спиной.

Крик был настолько звонкий, что даже ракшасы на мгновение замерли и подняли головы на его источник. Я посмотрел вслед за ними — и в очередной раз на Ефросинье не поверил своим глазам.

Я увидел корову. Но совсем не такую, к каким уже привык здесь. Эта корова летела по небу, плавно взмахивая покрытыми сиреневыми перьями крыльями и расправив зелёный павлиний хвост. Голова коровы была человеческая, с прекрасным женским лицом, чьи черты были мягкими и выражали спокойную безмятежность. Её нежная белоснежная кожа контрастировала с волосами цвета воронова крыла, которые то ли были уложены в форме аккуратных рожек, то ли скрывали эти самые рожки. В проборе на волосах лежала золотая лента. Изящную тонкую шею коровы украшало золотое ожерелье и цветочная гирлянда, которая ниспадала на высокую упругую и вполне человеческую грудь, едва прикрывая её. А на спине коровы восседал человек в одной набедренной повязке. Седые длинные волосы, несколько косматая борода и покрытое морщинами лицо говорили о его почтенном возрасте, однако тело его было телом атлета: поджарое и мускулистое. Именно этот человек и кричал.

Корова со своим всадником спикировала на землю, старик спрыгнул и, перекувыркнувшись, оказался подле меня. Корова же в этот момент своим павлиньим хвостом отбросила ближайших ракшасов и поднялась на дыбы; в течение каких-то считаных мгновений я видел прекрасного женоробота с восхитительной металлической грудью, сосками которой служили лазерные излучатели. Излучатели вспыхнули ярко-синими ослепительными лучами, что попали в землю перед ракшасами, и те в ужасе взвыли, отступая подальше. Корова обернулась вокруг своей оси, очерчивая лазерными лучами круг, от которого пятились жители деревни.

— Скорее! — крикнул коровий наездник и схватил меня за руку. — Запрыгивай на спину Нандини, пока они не опомнились.

К этому времени корова снова встала на четыре ноги, а я вскочил вслед за моим спасителем ей на спину, отметив краем сознания исходящее от неё цветочное благоухание.

— Держись за меня крепче, чтоб не упасть, — сказал старик, и я обхватил сзади его мускулистый рельефный торс.

Взмахнув крыльями, корова тут же взмыла над землёй. Ракшасы, опомнившись, ринулись туда, где всего пару секунд назад были мы — но тщетно. Мы уже летели в нескольких метрах над ними. Мерно взмахивая крыльями, корова направилась к лесу позади башни, который я приметил ещё издали. Несколько минут стремительного полёта — и мы уже приземлились среди древесных рядов на небольшой полянке.

Оказалось, что седого человека зовут Васиштха, а корову — Нандини. Они предложили мне отправиться к ним в гости, посидеть там и поговорить. Дело в том, что Васиштха, по его словам, ждал меня многие годы. На мой удивлённый вопрос "зачем?" он ответил, что это долгая история, а поведает он эту историю мне за трапезой во время беседы, которая, вне всяких сомнений, сделает нам всем троим приятное.

Этот лес несколько отличался от леса пастуха-владыки. Там царила безудержно цветущая, благоухающая весна, здесь же властвовало лето: цветы растворялись в непроглядности тёмно-зелёных лиственных стен, расчерченных юно-зелёными подпорами новых побегов. Едва покинув опушку, на которой приземлились Нандини, мы оказались в настолько дремучей чаще, что я ощутил себя идущим по дну растительного моря.

Спустя несколько минут мы вышли к достаточно большой куполообразной хижине, собранной из ветвей и крытой пальмовыми листьями. Была она ни в пример аккуратнее и пристойнее жилищ в столь спешно покинутой нами деревне.

Васиштха вытащил наружу покрывало, которое расстелил перед входом, затем кивнул Нандини, пояснив, что она не просто корова с крыльями, павлиньим хвостом и человечьим туловом, но корова, исполняющая желания. Говоря эти слова, он приобнял её, мимоходом легонько сжав ладонью правую грудь, в ответ на что Нандини ласково ткнулась ему в бок своими рожками, после чего эта парочка встретилась преисполненными нежности взглядами, и несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. По завершении этой сцены корова подошла к покрывалу и три раза ударила по нему своим павлиньим хвостом. Тут же на покрывале появились всевозможные яства и пития. Расположившись с удобством вокруг такого съестного убранства, мы приступили к трапезе, а Васиштха — к своему рассказу. Время от времени он прерывался, советуя отведать то или иное блюдо из снеди, которой было неимоверное количество разных видов, но особенно мне запомнился чудесный напиток, содержащий в себе, по словам гостеприимного хозяина, "шесть соков, вкусом напоминающих амриту".

Удивительное дело, раскатистые вибрации голоса Васиштхи пронизывали всё моё тело, переводя меня в некое состояние наподобие транса и порождая пред моим мысленным взором яркие, почти осязаемые, образы событий его повести.

Я увидел прекрасный город, застроенный, казалось, одними только дворцами: двух- и трёхэтажными, а в самом центре высился аж пятиэтажный чертог. Дворцы были как из мрамора всевозможных цветов: белого, чёрного, чёрного с золотистыми прожилками, чёрного с белыми прожилками, розового, красного с ярко-красными прожилками, голубого с белыми прожилками, голубого с серыми прожилками, зелёного, а также бежевого и ещё разных иных, — так и из гранита различных оттенков: серого, чёрного, чёрного с золотистыми вкраплениями, красного, розового, оливкового и тёмно-зелёного, жёлтого и бежевого, жёлтого и бежевого с коричневыми вкраплениями, а также голубого, синего и прочих других. На балконах дворцов стояли прекрасные женщины и осыпали ливнями цветов процессию, которая двигалась из центрального дворца по направлению к городским воротам. Процессия состояла из сотен коней и десятков слонов, на которых восседали могучие мужи, вооружённые кистенями, дубинами, копьями, алебардами, секирами, топорами, посохами, веерами, саблями, трезубцами, граблями, луками и дротиками. Во главе процессии восседал особенно мощный человек предельно царственного вида, вызывавшего у женщин на балконах приступы экстаза, граничащего с оргазмом, каковой они выражали словами о том, насколько сильны его конечности, как несокрушима его шея и что вообще это тигр среди мужей. Воины же, купаясь в ниспадающих им на головы потоках цветов, исторгали из перекошенных ртов львиные рыки, которые, сливаясь с грохотом барабанов и гулом раковин, заставляли пульсировать камни городских дорог и улиц.

Васиштха в это время говорил про отправляющегося на охоту царя Вишвамитру, и я понял, что речь о том царственном муже, который, несомненно, был двигателем этого лошадино-человечье-слоновьего механизма.

Царь, охваченный великой радостью предвкушения, отправился в окружённый громадами скал лес, изобилующий деревьями бильва, арка, кхадира, капиттха, дхава, палаша, тилака, манго, чампака, парибхадрака и многими другими, которые были усеяны цветами и плодами, а также населены птицами. Войдя в этот лес, Вишвамитра вместе со своим войском устроили то, что Васиштха называл охотой, а я бы охарактеризовал как натуральную бойню. Царское войско ввергло тот лес в смятение, убивая его обитателей. Тех, которые оказались подальше, люди разили стрелами и дротиками, и некоторым зверям удавалось бежать, получив несмертельное ранение, но ненадолго: охотники, казалось, притаились на каждом шагу, и те животные, что были к пришельцам поближе, убивались оружием ближнего боя. Зверям и птицам крошили черепа кистенями, перебивали позвоночники булавами, протыкали копьями внутренности, секирами и топорами перерубали пополам их тела, саблями отрубали головы и конечности. Зверей насаживали на трезубцы, поддевали граблями и крушили тяжёлыми железными посохами. Вскоре лес наполнился изуродованными трупами антилоп, вепрей, буйволов, львов, тигров, фазанов, орлов, амадинов и сапсанов. Особенно поражал вид безжизненных тел великолепных диких слонов, лежащих в лужах собственных мочи, кала и крови. Последняя зачастую была излита не только из их тел, ибо перед смертью лесные гиганты успевали дать отпор нападающим, отняв у некоторых даже жизни.

С перекошенными от радости лицами бродили по лесу охотники, сея смерть и кровавый хаос.

Слегка притомившись, царь Вишвамитра вместе со своей свитой решил отдохнуть и направился в ту часть леса, где веял носящий цветочную пыльцу прохладный ветерок, приятный и благоуханный. Желая освежиться, царь подошёл к прекрасной, как водружённое знамя, большой реке, непорочные воды которой несли цветочно-белую пену, и увидел восхитительную обитель, одетую покровом цветов и красовавшуюся большими и высокими деревьями. Поразмыслив немного во время речного освежения, царь вместе со своим войском заглянул в эту обитель, которая оглашалась чтением священных текстов, каковым занимались всевозможные подвижники с одухотворёнными лицами, одетые разве что в набедренные повязки, но по большей части и без оных. Словом, обитель была полна отшельниками, идущими тропой аскетических подвигов. Одни аскеты питались водой, воздухом и сухими листьями, тогда как другие поддерживали себя фруктами и кореньями. Приветствуя отшельников и обмениваясь с ними почестями, царь потихоньку продвигался к центру обители, где встретил особенно мощного аскета. Им оказался мой новый знакомец Васиштха, каковой, судя по всему, почитался среди лесной братии как самый совершенный странник духа в этой обители.

Аскет встретил царя приветствием и предложил воды для омовения, почётное питьё, лесную пищу и топлёное масло. Гость в долгу не остался, воздав отшельнику ответные почести. Между ними завязался непринуждённый разговор, в ходе которого выяснилось, что Вишвамитру сопровождает целая свита, и Васиштха тут же вызвался её накормить и напоить. Когда всё войско царя собралось, вошла Нандини, покачивая крупом, с красивыми боками и бёдрами, с подпрыгивающими на каждом шагу упругими высокими грудями, и от такого зрелища у царя натурально отпала челюсть, а глаза заблестели плохо скрываемой жаждой обладания. Когда же Нандини, взмахнув своим прекрасным павлиньим хвостом, дала каждому из гостей всё, что можно с удовольствием есть или пить, вкушать или лакать, Вишвамитра и вовсе, как говорится, выпал в осадок.

— Что это за корова, почтенный? — начал как будто издалека царь, вроде и боясь выдать себя, но не особо стесняясь.

— Это корова, исполняющая желания, — объяснил Васиштха. — Когда её просишь "исполни желание!" — она его исполняет.

Нандини и Васиштха переглянулись и улыбнулись какому-то понятному только им двоим смыслу, содержавшемся в этих словах.

Глаза царя заблестели пуще прежнего, и он сказал отшельнику: отдай мне Нандини за десять тысяч коров, да что коров, забирай всё моё царство! Полный нежности взор Васиштхи встретился с таким же взглядом волшебной коровы, и на предложение Вишвамитры отшельник ответил решительным отказом, мол, ни за какие сокровища мира не может он отдать корову. Ибо она — его сокровище, ибо она — его богатство, ибо она — всё для него, ибо в ней его жизнь. Тогда царь, не привыкший к отказам, решил забрать у отшельника сокровище силой.

Воины из свиты Вишвамитры окружили корову и начали подгонять её кнутом и палкой, дёргать её туда и сюда. Пришедшая в ужас от такого обращения, Нандини какое-то время прибывала в оторопи, а затем, взревев своим человеческим ртом совсем по-коровьему, раскидала воинов и подбежала к Васиштхе, ткнулась лбом ему в бедро.

— Почему ты меня покинул? — спросила она, с трудом сдерживая рыдания. — Почему воины царя лишают меня твоей близости? Почему отдаёшь меня Вишвамитре?

— Кому я, Нандини, тебя отдаю? Такая корова нужна самому! — воскликнул Васиштха, падая пред ней на колени, обнимая за шею и лаская. По щекам его катились скупые мужские слёзы, которые Нандини тут же нежно слизывала. — Этот царь пытается увести тебя силой, а у меня же нет власти противостоять ему.

— Есть, — неожиданно улыбнулась Нандини. — У тебя есть я. Только скажи, хочешь ли ты, чтобы я осталась с тобой?

— Больше всего на свете! — с жаром прошептал Васиштха ей прямо в ухо горячими губами.

— Так тому и быть, — согласно опустила рога корова.

Она отстранилась от подвижника и обернулась к настигавшим её воинам Вишвамитры. Встав на дыбы, грозно взревела она, полыхая вся от ярости, и маленькие аккуратные рожки её превратились в пылающие огненные столбы, бьющие в небо, расходясь под углом, а испепеляющие лазерные лучи били теперь не только из грудей, но ещё из глаз. Нандини слепила сильнее полуденного солнца, а хвост её извергал потоки пламени. Всё царское войско, вся царская рать в ужасе бежала из той обители куда глаза глядят. За ними следом вынужден был уйти и сам Вишвамитра, согнувшийся и волочащий за собой оружие, как волочит хвост побитая собака.

— Так и получилось, — пояснил мне Васиштха, — что Вишвамитра разочаровался в своём жизненном пути. Видя, что Нандини предпочла мои умиротворённость и ненасилие его силе и грубости, он отказался от царства и ушёл в отшельническую жизнь. Со временем он достиг на новом пути таких небывалых высот, что даже боги начали остерегаться его. Да что боги: я сам настрадался от его силы, и сейчас поведаю об этом.

Следуя рассказу Васиштхи, перед моим мысленным взором развернулся образ глухого тропического леса с едва различимой в зелёном сумраке тропинкой, на обочине которой сидел голый мужчина, погружённый в глубочайшее самосозерцание. Васиштха пояснил, что это Шакти, один из ста его сыновей. Однажды на этой тропинке появился царь Калмашапада, зашедший в лес то ли по грибы, то ли поохотиться. Погружённый в свои мысли, царь не заметил отшельника и споткнулся об него.

— Смотри, куда прёшь! — возмутился Калмашапада. — Долбаный аскет!

— Эй-эй, многославный царь, — миролюбиво ответил отшельник. — Прояви немного уважения. Я, как-никак, святой долбаный аскет.

Царь выругался и хлестнул отшельника плетью. Тут уж терпение Шакти не выдержало и он низверг на голову царя проклятие:

— Ах ты, царь-подлец! Раз ты, как ракшас, покушаешься на отшельника, то уподобишься ракшасу и в главном: станешь людоедом. Пристрастившись к человеческому мясу, не будешь знать ты покоя. А теперь пошёл прочь!

В ответ царь лишь харкнул ему в лицо да, порядка ради, огрел плетью ещё разок, а затем отправился дальше в глубь джунглей по своим царственным делам.

А совсем рядом случился в этом же глухом лесу Вишвамитра. Я увидел его задумчивое хитрое лицо с коварной улыбкой, глядевшее на разыгравшуюся сцену из джунглевых зарослей. Ясное дело, случился он тут неспроста. Несмотря на всю безмерность глубины его подвижничества, он так и не смог избыть в себе низменные страсти, и всё так же точила его нутро обида за позор, который он испытал при попытке увести Нандини.

Вишвамитра ухватил пролетавшего мимо по своим делам ракшаса за хвост и закинул его на проклятого царя. В иных обстоятельствах ракшас не прижился бы на человеке, но проклятие и сила Вишвамитры сделали своё дело: ракшас вселился в царя.

Однако проклятие это было настолько чудовищным, что всё никак не собиралось пресуществиться в жизнь, несмотря на ракшаса, который жестоко мучил Калмпашападу. Каждую ночь монарху снились кошмары, вернее, один и тот же кошмар, но с небольшими вариациями: паря в облаках, он гнался за прекрасным радужным змеем. Поимка змея, и царь во сне знал это совершенно точно, принесёт невыразимое блаженство, выходящее за пределы обычных унылых человеческих радостей, блаженство, которое станет окончательным счастьем. Да вот беда: всякий раз не хватало самой малости, чтобы змея поймать. Особое мучение заключалось в ощущении, что стоит ещё немного поднажать — и добыча будет в руках, но увы. Даже если Калмашапада двигался в десять раз скорее змея, то, как только он преодолевал пространство, отделявшее его от змея, тот пролетал одну десятую этого пространства; как только Калмашапада преодолевал эту десятую, змей пролетал одну сотую; и так до бесконечности: всё время оставался сколь угодно ничтожный, но непреодолимый, кусочек пространства между ним и змеем. С утра царь просыпался измученным, с чувством бесконечной Жажды у кромки воды, неутолимой Жажды, вымывающей из души последние силы, Жажды, за избавление от которой можно отдать всё. Царь перестал мыслить свою трапезу без мясной пищи, и даже в постные дни ему заготовляли впрок убоину, однако начинать есть человечину Калмашапада не торопился.

Но не таков был Вишвамитра, отказавшийся от царства и отринувший богатство ради духовных подвигов, чтобы оставить свой зловещий план незавершённым. Используя открывшиеся в результате духовного самосовершенствования сверхсилы, Вишвамитра в один из дней навеял сон на царского повара и подправил восприятие царского псаря, чтобы тот забыл как следует запереть царскую псарню. В итоге почуявшие свободу псы выбежали порезвиться и утащили всё предназначавшееся для государевой трапезы мясо. Проснувшийся повар понял, что ему несдобровать, и охвативший его страх был усилен Вишвамитрой до грани ужаса, от которого в перспективе увидел он царский гнев и расширенный свой мёртвый зрачок. Отчаяние толкнуло повара на немыслимое: подойдя к лобному месту, где казнили преступников, он отыскал труп посвежее да посочнее, срезал с него мясо и, пока никто не заметил, скрылся в закат.

Едва лишь новое яство коснулось кончика царского языка, внутри Калмашапады всё перевернулось, и Жажда, та самая неутолимая мучительная Жажда, ощутила возможность утоления. Жадно поглотив всё приготовленное, царь вызвал повара на приватную аудиенцию.

— Почтенный, — сказал он, ласково улыбаясь так, что сердце повара рухнуло в какие-то невообразимо бездонные и холодные глубины его естества. — Что это за мясо ты мне сегодня приготовил?

— Э-э-это хорошее мясо, государь, — вымолвил повар заплетающимся языком.

— Я и сам вижу, что оно хорошее, — царь плотоядно облизнул губы, приближаясь к повару и немного нависая над ним. — Но что это за мясо?

— Да то же самое, что и всегда, государь.

— Нет, — ответил царь, нависая ещё сильнее. — Не то же самое.

Повар, вконец побледнев и не зная уже, что ответить, просто молчал, вжимая голову в плечи и смотря на государя снизу вверх.

— Почтенный, — ещё ласковее сказал царь, подойдя к повару уже вплотную. — Говори, как есть, а не то расстанешься с жизнью.

Делать было нечего: повар признался. Но вместо ожидаемого царского гнева, он увидел царское удовлетворение.

— Не нужно лишнего шума, — хмыкнул Калмашапада, отступая от повара и расслабленно садясь в царское кресло. — Готовь теперь мне такое мясо всегда.

— Но... — повар побледнел. — Как же я достану? Раз, другой — ещё может быть, но постоянно?

— Тебе помогут.

Калмашапада выделил ему несколько своих самых доверенных телохранителей, которым можно было поручить дела любой степени деликатности. Они вместе с поваром трудились не покладая рук, лишь бы утолить царскую Жажду. В дело шли приговорённые к смерти преступники да одинокие бродяги. Но не всякий раз можно было отыскать подобных людей, а царская Жажда не знала праздников и выходных, так что и простые жители столицы становились трапезой: царские приспешники кидали на землю связку золотых монет и, затаившись в засаде, ждали, кто поднимет, и того, кто поднимал, хватали и резали как вора. Если же никого не удавалось поймать на золотой крючок, то подстерегали ночью одиноких прохожих.

Но, как говорится, сколь верёвочка ни вейся — всё равно петля; штука в том, что дама пик бьёт и короля. Однажды царских приспешников застукали за их жутким занятием, собралась толпа, поколотила их и отвела к военачальнику Калахастину. У душегубов быстро выведали, что происходит, и, недолго думая, сунули в петлю. С царём же, согласно закону, так просто дело было не решить. Военачальник договорился с другими царскими приближёнными и расставил за ночь по городу стражу: словом, учинил государственный переворот.

Наутро в царские покои вломились вооружённые крепкие мужчины во главе с Калахастином. Калмашапада не стал отпираться, и начался между ним и военачальником диспут. Калахастин требовал у царя отказаться от людоедства, а государь отвечал, что никак не получится ему быть без этого дела. Он говорил, что лишь благодаря человечине может спать спокойно, лишь из-за неё он каждый день находит в себе силы вставать утром и заниматься государственными делами.

— Послушай, государь, — сказал военачальник. — Не ты первый пал жертвой своей собственной Жажды до недозволенного. Послушай же историю, возможно, она тебя убедит.

И военачальник рассказал следующее.

В великом городе Паталипутре, среди дворцов и лотосовых прудов, жил брахман по имени Арктасена, искушённый в пуранах и знающий все три веды. Но был он не простым жрецом, а соглядатаем на службе царя, посланным, чтобы найти источник зловещей мритью-сомы. Это был таинственный отвар, распространявшийся по бедным кварталам города. Те, кто пил его, начинали видеть мир не таким, как раньше: их ум расщеплялся, а реальность превращалась в дымку майи, скрывающей истину. Арктасена носил маску тысячи лиц – особый покров из тончайших нитей тутового шёлка, зачарованный мудрецами. Покров скрывал его истинный облик, показывая смотрящим на него при каждом взгляде новую личину. Никто не знал, кто Арктасена на самом деле, и даже сам он начал сомневаться, кто он такой. Эти сомнения толкнули его на то, чтобы попробовать мритью-сому. Первый приём дал ему силу, его мозг словно начал работать на повышенных оборотах, и Арктасена решил, что отвар поможет довести порученное царём дело до конца. Ведь он не такой, как те, кто подпал под власть мритью-сомы и с кем он жил в одном доме: мудрец, утративший разум в поисках просветления, воин, забывший, за что сражается, и торговец, чьи товары оказались призрачнее снов. Нет, Арктасена был уверен, что пьёт мритью-сому не для того, чтобы сбежать от себя и от мира, а для того, чтобы выполнить свой долг: найти источник отвара и прекратить его поставки. И знаешь что, государь? Арктасена не заметил сам, как тоже стал жертвой мритья-сомы и начал видеть мир словно в мутном зеркале. Так, шаг за шагом, сквозь ритуалы, мантры и ночные видения он приближался к раскрытию тайны… Во всяком случае, так ему казалось, и он даже не заметил, как истина вместе с его разумом растворилась в потоках Ямуны, оставляя за собой лишь шёпот: “Кто ты?"

— Так пусть рассказ мой, о царь, тебя побудит от страсти к людоедству отказаться, иначе погубишь себя так же, как Арктасена, — закончил историю военачальник.

— Не ты один, Калахастин, умеешь рассказывать истории, — возразил Калмашапада. — Давай-ка я тоже кое-что поведаю.

И царь рассказал такую старинную историю.

Говорят, жил некогда в Варанаси домохозяин по имени Суджата. Однажды с Гималаев спустилась в город за солью и уксусом толпа подвижников, которых он приютил у себя в саду, чтобы развлекали они его благими наставлениями. И вот как-то вечером пришёл он к ним в сад послушать проповеди, и так заслушался, что там же и заснул. А проснулся уже среди ночи от яркого света, озарившего весь сад: то почтить подвижников явился со своей божественной свитой сам владыка богов. И были в его свите небесные девы, существа красоты невероятной, неземной и невозможной. Послушав проповедь, царь богов, как ни в чём не бывало, отправился обратно к себе в высь; Суджату же от вида дев из свиты охватила страсть, и голова у него пошла кругом. День прошёл, другой — а всё нейдут девы у него из памяти, совсем перекосило Суджату от Жажды. Он почти перестал есть, и пьёт едва-едва — всё погрязает в грёзах о небесных девах. Ведь все земные удовольствия в сравнении с небесными – словно ночная звезда против дневного Солнца.

Родные пробовали его вразумить поучительной историей из давних времён. Они рассказали про Вишвамитру, царя, который отверг все свои земные богатства и всю свою земную власть ради духовных наград. Однажды этот отшельник, совершая очередной аскетический подвиг, преисполнился настолько великой мощи, что это приметил с небес сам владыка богов и призадумался: "как бы этот подвижник не сравнялся со мной силой и не сбросил меня с моего места, как я некогда сбросил своего предшественника". Пребывая в великом волнении от перспективы подобного развития событий, он вызвал к себе самую прекрасную, самую юную из небесных дев и дал ей поручение стать помехой, что прервёт восхождение Вишвамитры к вершинам духовного совершенства. Ибо была та дева настолько прекрасна в талии и пышна в бёдрах, что едва ли этот могучий отшельник сумел бы устоять перед совершенством её форм, преподнесённом ему в первозданном, то есть не стеснённом одеждами, виде.

Небесная дева пришла в ужас от такого поручения: "Господин, да ведь это же Вишвамитра, тот самый бывший царь, что, алкая высшей силы и власти, оставил все свои богатства, отрёкся от престола и стал подвижником. Ни один царь не поступал так до него и ни один не поступит после. Оставив цветущее царство и блистающее царское величие, он в течение многих лет вершил аскетический подвиг, едва ли кому-нибудь доступный: перестав дышать, питаясь одним лишь ветром, стоял он с широко раскинутыми руками неподвижно, как скала, поднося себя миру. Не прикрытый даже клочком одежды от летнего зноя и ливней сезона дождей, день за днём и ночь за ночью на протяжении долгих лет предавался он тягчайшей аскезе. Вишвамитра крут и необуздан! Вспомни хотя бы историю человека, который очень хотел попасть на небо, сохранив своё тело, но не мог. Он стоял под дождём, он до нитки промок и молил: "Дайте мне крылья", но ни один брахман не осмеливался удовлетворить столь дерзкую просьбу. Ни один, кроме Вишвамитры, который на просьбу дать крылья, что поднимут в мир богов, промолвил лишь: "Да будет так". Человек вознёсся на небо в своём бренном теле. А когда возмущённые боги погнали его взашей со словами, мол, нечего делать людям на небесах, и он полетел вниз головой обратно, Вишвамитра воспылал яростным огнём такой силы, что огонь тот опалил всю южную часть неба и зажёг новые созвездия, которые и поныне там! И до сих пор на этом новом небе, получив бессмертие, вниз головой висит тот человек в окружении свиты новых звёзд. Яснее ясного: если этот отшельник своим гневом зажигает звёзды, когда ему надо, то что стоит ему гневом сжечь дотла меня, нежную и хрупкую деву! Если он только лишь заподозрит, что я намеренно вершу ему помехи на пути аскетических подвигов, то хватит одного касания его мизинца, чтобы низвергнуть меня, расколотив точно пустой горшок! Как может не трепетать перед ним дева, подобная мне? О владыка богов, я не могу не исполнить твою волю после твоего приказа, но, молю тебя, подумай, как мне при этом сохранить себя".

Владыка богов призадумался, но ненадолго: кликнув бога ветра, отправил его на пару с той небесной девой в лес, листья которого шелестели от мощи отшельнического подвига. И вот дева, небрежно накинув на себя лёгкое сари, словно по своим делам пошла мимо Вишвамитры — и тогда налетел порыв ветра, сорвавший с неё одежду. Красавица, как бы стыдливо смеясь и краснея, торопливо бросилась на землю, чтобы поймать одежду, но всё уже свершилось, точка невозврата была пройдена: услышав её смех, отшельник скосил свой левый глаз и, увидев обнажённое смущение, одарённое юностью и неописуемой красотой, широко раскрыл и свой правый глаз, повернув в её сторону уже всю голову. Увидев прелесть и несомненные достоинства небесной девы, аскет тут же подпал под власть любви и немедля вступил в связь с ней тут же под кустом. А потом вступил ещё раз, да ещё раз, да ещё много-много раз на протяжении нескольких лет, что они провели вместе. "Таким образом могущий отшельник Вишвамитра сжёг почти все свои достижения, оказался отброшен чуть ли не в самое начало своего аскетического пути и был вынужден начинать духовное самосовершенствование, считай, заново," — подытожили свою историю родные Суджаты.

"Да разве вы не знаете, — возразил Суджата, — что от этого сожительства родилась прекрасная Шакунтала, которая стала матерью царя Бхараты, великого правителя, объединившего многие страны под своим началом. Все мы, жители этих земель, потомки этого царя. Не попадись небесная дева Вишвамитре, то и нас бы не было!" Так и не смог Суджата забыть видение прекрасных дев из свиты владыки богов, грезил им, не ел совсем — и умер оттого, что не получил желаемого.

— Вот так же, Калахастин, и я, как пить дать, расстанусь с жизнью без своей особенной трапезы, — завершил Калмашапада свой рассказ.

Увидел народ, что нет никакого смысла уговаривать кровпийцу и людоеда — очень уж твёрдо стоял он на своём праве утолять Жажду чудовищным способом. И погнали царя из царства.

Оказавшись в изгнании, лишившись всего, что у него было, Калмпашапада не растерялся. Он отправился в тот лес, где на него было наложено проклятие, и почти на том же самом месте обнаружил того самого отшельника Шакти. "Из-за твоего проклятия я лишился царства, всего, что у меня было, всей прошлой жизни. Так поплатись же за это". Сказав так, он немедленно прикончил аскета и съел его, как пожирает тигр вкуснейшую антилопу.

В этом месте рассказа Васиштха особенно помрачнел, что неудивительно, ведь Шакти был его сыном.

— По справедливости говоря, — сказал Васиштха, — сын мой тоже виноват. Налагая такое неслыханное проклятие, он ведь навлёк беду не только на обидевшего его Калмашападу, но и на огромное множество его жертв. За что Шакти поплатился и сам, — плотно сжав побледневшие губы, он какое-то время молчал, а потом добавил:— Но горечь моей утраты это не подсластит.

Нандини, желая его утешить, ласково боднула Васиштху в плечо, тот рассеянно потрепал её по голове, вздохнул и продолжил рассказ.

Вкусив мяса аскета, Калмашапада ощутил прилив невероятной силы. Ведь не зря все людоеды издавна охотятся именно за святыми подвижниками. Чем больше святость человека, тем больше могущества даёт его поедание. А если уж кто является полностью пробудившимся, то даже одного кусочка мяса такого человека достаточно, чтобы обрести бессмертие. От мяса Шакти пробудились во вселившемся в бывшего царя ракшасе древние чёрные знания, и не стал людоед есть мозг подвижника. Добыв в случившейся неподалёку деревне стеклянную банку, а в лесу нужные чудодейственные травы и коренья, Калмашапада поместил мозг в банку в специальном отваре, закупорив там — и тем самым создал талисман невероятной силы.

Отведав же одного сына Васиштхи, Калмашапада обрёл чутьё на его родственников. Нюхая воздух и припадая носом к лесным тропам, людоед отыскал оставшихся девяносто девять братьев Шакти — и пожрал их всех, одного за другим, делая из мозгов талисманы. При пожирании каждого аскета увеличивались силы Калмашапады и постепенно изменялось его тело, в конце концов достигнув трёхметрового роста, обретя могучие крылья и завитые рога и превратившись тем самым в могучего демона. Самого же Васиштху бывший царь есть не стал, ибо тот был по сравнению со своими сыновьями чересчур жилистый и жёсткий.

— Затем, используя силу талисманов, Калмашапада вернулся в своё царство, захватил обратно дворец, возле которого мы с тобой и встретились, а всех бывших подданных, кто не успел бежать, сожрал. А из родственников сделал верных себе веталов, которые напали на тебя в деревне. С тех пор и живёт царь в своём дворце, время от времени вылетая на охоту. Да держит при себе мозги моих сыновей. Самое ужасное, что сыновья мои живы, сознают себя, но не могут ничего поделать: они претерпевают чудовищные страдания, лишённые тел и вынужденные выполнять приказы Калмашапады.

На этих словах Васиштха печально вздохнул и замолчал, прикрыв глаза. Трагический его рассказ был окончен. Из соображений приличия я выждал несколько минут, чтобы аскет побыл наедине со своим горем, и поинтересовался: при чём же здесь я, почему именно меня он ждал долгие годы?

— Здесь всё просто, — ответил подвижник. – Ты пришёл извне и можешь вернуться обратно.

— Но ведь я не первый пришедший извне.

— Истинно так. Однако ты отличаешься от других пришедших тем, что в твоём кармическом потоке уравновешиваются последствия благих и неблагих деяний.

И он поведал, что, как правило, у пришедших есть перекос либо в сторону неблагого, тогда они обращаются в ракшасов, подобно Корнелиусу, либо для них характерно преобладание благого, и тогда их ждёт судьба, подобная судьбе Аделаиды. И в том, и другом случае они оказываются столь же плотно вплетены в ткань местного бытия, как и местные обитатели, потому вернуться не могут. Во мне же благое и неблагое оказались идеально сбалансированы, поэтому я не проваливаюсь в поток событий, омывающих Зелёное нутро Ефросиньи.

— Выглядит так, — Васиштха посмотрел мне в глаза таким пронзительным взглядом, что я ощутил, как с моей души сорвало все защитные покровы, — словно ты немало времени посвятил изучению вед и пуран, но одновременно постоянно преступал Вечный закон. Хотя в это сложно поверить: как можно прилежно изучать Вечный закон и одновременно идти против него?

— Этого не скажу, — ответил я, — ибо почти не помню, что было до того, как я пришёл сюда.

— Тем не менее, ты можешь вернуться, — Васиштха опустил глаза и совершенно неожиданно распростёрся передо мной ниц:— и я смиренно прошу тебя это сделать.

Несколько минут я потратил на то, чтобы уговорить его встать, и когда мне это удалось, продолжил выспрашивать подробности.

Оказалось, что в процессе глубокого самосозерцания Васиштха постиг, что если просто убить его сыновей, то из-за накопленных последствий неблагих деяний, свершённых по приказу одержимого ракшасом Калмашапады, они немедленно переродятся в ужасном мире, где будут пребывать на протяжении сотен тысяч лет. Для того, чтобы они смогли обрести благополучное следующее рождение, необходимо непременно их освободить. Тогда сыновья Васиштхи, будучи подвижниками-аскетами, смогут привести свои умы в такое состояние, которое позволит им отряхнуть последствия неблагих дел, как собака отряхивает воду и, следовательно, избежать многих лет ужасных мучений в следующей жизни.

Освободить же их можно только во внешнем мире. Когда я спросил, почему, то речь Васиштхи стала неясной, он начал говорить метафорами с ускользающим смыслом, но кое-как я разобрался, в чём дело. По-видимому, Васиштха говорил, что Калмашапада в нынешнем виде — это киборг (однако понятия такого старый аскет не знал, вот и объяснял как мог), а сделанные из мозгов его сыновей талисманы — некоторые высокотехнологичные устройства. И отключить их, даровав ту самую свободу, можно лишь в мире, где правят технологии.

В том же состоянии глубокого самосозерцания Васиштха постиг, что однажды сюда явится подобный мне человек, а затем разработал план по вызволению сыновей из дворца Калмашапады и отправке их во внешний мир.

Нетрудно было догадаться, что талисманы, сделанные из мозгов святых отшельников, — это ровно то, за чем я был сюда послан. Так что я положил браться за исполнение плана Васиштхи как можно скорее. Радости старого аскета не было предела.

Остаток дня я посвятил изучению плана, претворение которого в жизнь было намечено на завтрашнее утро, когда Калмашапада в поисках очередной жертвы покинет свой дворец (Васиштха изучил его повадки и отлично знал распорядок дней людоеда).

На следующий день в урочный час я и Васиштха верхом на прекрасной Нандини отправились к дворцу Калмашапады, который уже покинул своё обиталище ради трапезы. Исполняющая желания корова высадила меня перед этим мрачным строением, и я простился с ней и подвижником, ибо мне предстояло отправиться внутрь, а им — отвлекать веталов. Хоть те и не смели заходить во дворец людоеда, ибо тот ценил одиночество и предназначал огромное здание лишь самому себе, но их было необходимо отвадить подальше, чтобы я потом беспрепятственно прошёл сквозь деревню со своей ценной ношей. После же Васиштха с Нандини должны были отправиться подальше от деревни, чтобы отвлечь уже Калмашападу: несомненно, обнаружив после возвращения пропажу талисманов, он первым делом заподозрит отца съеденных им аскетов и, пользуясь чутьём на род Васиштхи, отправится за ним, что даст мне время, необходимое для обратного путешествия. К счастью, мозги внутри талисманов ему определить не так-то просто: использованные при изготовлении травы перебивают запах.

Охваченный необыкновенным волнением, я ступил под своды дворца людоеда. Внутри царил смутный сумрак, едва разгоняемый светом коптящих лампад, и тошнотворная вонь, а на полу тут и там были разбросаны кости, когда-то, очевидно, принадлежавшие людям. К счастью, Васиштха подробно поведал мне маршрут к помещению, где хранились его сыновья, и мне оставалось лишь следовать указаниям.

Пройдя где-то половину пути, я, то ли от чрезмерного нервного напряжения, то ли от вчерашней обильной трапезы, ощутил в животе изрядное волнение и вынужден был пристроиться в каком-то закутке, чтобы облегчиться. Содержимое моих кишок просилось наружу, и сдержать этот телесный порыв не было никакой возможности. Поистине, то было самое тревожное справление большой нужды в моей жизни, ибо каждая минута промедления увеличивала угрозу не успеть до возвращения хозяина дворца. Порождаемое же дрожанием пламени лампад шевеление теней, окутывающих разбросанные тут и там нагромождения человеческих костей, делало и без того гнетущую обстановку ещё более зловещей. Так что я постарался осуществить всё как можно скорее, затем подтёрся валявшимся неподалёку на полу куском ткани, оставшимся, видимо, от какой-то из жертв Калмашапады, и поспешил дальше.

Оказавшись в нужном покое, я не смог, да и не пытался, сдержать радостный возглас. То, что я искал, стояло возле одной из стен: стеллаж из четырёх полок, на каждой из которых в углублениях были закреплены чёрные шары-талисманы, сделанные из человеческих мозгов, мозгов сыновей Васиштхи. Я достал сотворённый ещё вчера ударом павлиньего хвоста Нандини волшебный предмет: тонкое, словно сотканное из воздуха, покрывало узорчатой материи. Расстелив его на полу рядом со стеллажом, я щёлкнул пальцами — покрывало зашевелилось, заползло под стеллаж и поднялось вместе с ним над полом на несколько сантиметров. Взяв в руки прикреплённые к летающему покрывалу ремни, я потянул их на себя: покрывало послушно двинулось следом. Я направился тем же путём, что и пришёл, обратно к выходу из дворца, ведя за собой на поводьях летающее покрывало с чёрными шарами, в которых томились сыновья Васиштхи.

Без приключений я выбрался из дворца и услышал доносящиеся с другого конца деревни звуки битвы: то Нандини с Васиштхой отвлекали веталов. Тогда я, как и наставлял меня старый аскет, сориентировал летающее покрывало в нужную сторону, затем взобрался на него рядом со стеллажом и, тряхнув поводьями, добавил зачем-то “н-но!”.

Покрывало принялось постепенно разгоняться, летя в том направлении, которое я указал. Сначала скорость была невелика, но чем дальше, тем выше она становилась, и вскоре ветер засвистел в моих ушах. За каких-то полчаса я добрался до реки, которая отделяла равнину от леса пастуха-владыки, и я поднял покрывало повыше, чтобы оно могло пролететь, не задев верхушки деревьев. О, как мне хотелось задержаться здесь хоть на несколько минут, увидеть Хари, Аделаиду!

Но это было никак нельзя: со слов Васиштхи я знал, что он и Нандини не смогут надолго отвлечь Калмашападу, и тот, вне всяких вопросов, погонится за мной. Вдобавок не было никакой уверенности, что людоед не сможет последовать за мной во внешний мир. Как я понял из объяснений Васиштхи, сила Калмашапады, обретённая за счёт поедания святых подвижников, настолько велика, что вполне вероятно позволит ему одолеть стражей на выходе и выбраться за пределы Зелёного нутра Ефросиньи, а также пребывать там несколько часов, прежде чем растворится его колдовская сущность под давлением рациональности законов мира вовне.

Так что я миновал лес и направил покрывало вниз, туда, где был проход, через который мы с Аделаидой вошли в диш Уттар, спасаясь от Корнелиуса. Я благополучно миновал тоннель в камне и парк с озером. Точно так же я пролетел на покрывале мимо роботов-стражников, которые в этот раз не обратили на меня никакого внимания, видимо, благодаря покровительству Васиштхи.

И вот я уже рядом с крохой-вездеходом, покорно дожидавшимся моего возвращения. Тогда-то я и обнаружил, что летающее покрывало обратилось транспортной платформой, которая перемещалась с помощью несметного количества механических суставчатых ног, приделанных снизу.

Не будучи уверенным в том, что Калмашапада не сможет выйти за пределы Зелёного нутра Ефросиньи, я поторопился загрузить стеллаж в багажник вездехода, сам разместился в кабине и дал команду автопилоту следовать обратно.

Спустя час с небольшим я уже сидел в навигационной рубке планетолёта вместе с пилотами, которые оказались изрядно удивлены моим возвращением. Я различал в их глазах уважение ко мне, которое проявилось и в том, что после погрузки вездехода они сами привели меня в рубку для скорейших и подробнейших расспросов. Я ни в коем случае не хотел отвлекать их от столь ответственного занятия, как вывод корабля в открытый космос, и ограничился лишь словами о том, что Корнелиус и Аделаида живы, но обратно не полетят. Пилоты встретили это известие спокойно, я бы даже сказал равнодушно, но отметили, что и один вернувшийся являет собой результат маловероятного, почти невозможного, стечения обстоятельств. Я согласился и принялся всеми доступными способами торопить их, чтобы приблизить момент старта.

Наконец, планетолёт тронулся с места, это стало ясно по прошедшему через его корпус короткому дрожащему импульсу. А спустя несколько секунд по рубке разнеслось тревожное гудение зуммера, сопровождавшееся миганием красного света. Пилоты переглянулись.

— Что такое? — взволнованно спросил один второго.

— Тревога, — дрожащим голосом ответил тот.

Он понажимал что-то на панели управления и вывел на экран изображение с одной из внешних камер.

— Калмашапада! — вскричал я в ужасе, едва лишь осознал смысл увиденного на экране.

То и правда был царь-людоед. Я немедля узнал его, несмотря на то, что он не был похож на образ, виденный мною во время рассказа Васиштхи. Сейчас он выглядел как соединённые полимерными жилами бугристые металлические части, образующие солидных размеров человекоподобную машину, вцепившуюся в противоположный жилым отсекам торец корабля и руками разрывающую металл корпуса как бумагу.

— Что? — произнёс побледневшими губами первый пилот.

— Скорее, скорее взлетаем! — вместо ответа закричал я.

— Ускорить никак нельзя, — в отчаянии бросил второй пилот.

— Что ему от нас надо? — возопил первый пилот.

— Он нас сожрёт, — ответил я.

Нам ничего не оставалось, кроме как смотреть на крушащее планетолёт металлическое чудище, пока корабль скользил вдоль причальной шахты к внешней поверхности Ефросиньи. Конечно же, молча наблюдать подобное было невозможно, так что пилоты заговаривали свой страх бранью, которая по большей части сводилась к вопросу, а что это, собственно, на нас напало и что ему от нас надо. Я объяснял, что это людоед, бывший когда-то царём, и отмечал, что нам ещё повезло: Калмашапада, очевидно, не знал внутреннего устройства корабля, иначе первым делом принялся бы за отсек, в котором размещались мы, и в таком случае мы сейчас вместо рассуждений о нашей возможной участи вовсю этой участи подвергались, служа лакомством робочудищу. Говорил я это, разумеется, не так складно, как здесь пишу, а короткими фразами, плавающими в море грубой брани, призванной затмить объявший меня ужас.

Но всё однажды заканчивается, закончились и томительные минуты ожидания момента, когда планетолёт покинет причальную шахту астероида. К тому времени, как наш корабль оказался в открытом космосе, Калмашапада разметал покрытие на довольно приличной уже области корпуса и закопался достаточно глубоко внутрь.

— Кажется, двигатель повреждён, — слабым голосом произнёс второй пилот. — Рискованно запускать.

— Запускай скорее! — возопил я и на всякий случай прокричал ещё раз исходный свой тезис:— Он нас сожрёт!

Это подействовало. Первый пилот пробежался пальцами по панели управления, и я успел заметить, как изображение на экране монитора залил яркий свет, в котором растворился металлический монстр. Меня на секунду вдавило в кресло с такой силой, что, казалось, внутренности мои вот-вот разъединятся с телом. В следующую секунду воцарилась невесомость, свет с экрана монитора ушёл, и там, где раньше было рвущее корпус корабля роботизированное создание, я увидел заметно укороченную цилиндрическую часть планетолёта, оканчивающуюся теперь неровным покорёженным краем, словно навершие было отгрызено исполинским космическим зверем. Никакого Калмашапады, к счастью, не наблюдалось.

Оказалось, что двигатель взорвался, и с ним сгинул и несчастный, мучимый ракшасом царь. В том, что часть корабля вместе с тремя участниками экипажа осталась невредима, была определённая доля везения, но не запредельная: термоядерные движки специально конструируют так, чтобы в случае аварийных событий, приводящих ко взрывам, разрушительная мощь этих взрывов направлялась в сторону, противоположную жилым отсекам.

Так что всё в итоге пришло к достаточно благополучному итогу. Мастерство пилотов оказалось настолько велико, что они сумели организовать обратный полёт к Ефросинье с помощью вспомогательных ядерных движков, предназначенных для создания искусственной гравитации посредством раскрутки жилых отсеков вокруг оси планетолёта.

На этом, думаю, вполне можно и закончить мою историю, разве что размещу здесь кое-какие добавления технического характера.

Разбираясь во время обратного пути с добытыми на Ефросинье шарами, я обнаружил, что их не сто, а девяносто девять. Куда делся один — не представляю. Быть может, упал с летающего покрывала во время моего пути обратно? Или его не было на стеллажах изначально? Потому, например, что Калмашапада взял его с собой, когда покидал дворец. Это мне неведомо.

Также стоит отметить, что мне удалось разобраться в общих принципах работы шаров. Надо всего лишь…»

Этим заканчивался текст на последней странице распечатки, и больше страниц не было.

9

Я легла переварить прочитанное. У меня не получалось понять, как же мне ко всему этому относиться. Выходит, психосферы — это человеческие мозги в банках, мозги сыновей того деда с коровой, Васиштхи. Это ж сколько времени они так томятся в неволе без тела? Когда там произошла катастрофа на Ефросинье, полвека назад? И они всё это время в таком плачевном состоянии или не всё? В любом случае, долго. Вот уж незавидная участь. Может, поэтому Сурентий вечно такой угрюмый? Васиштха ведь просил его помочь освободить сыновей, а по итогу они лишь сменили положение своей тюрьмы. Этот седой парень с коровой — явно неплохой человек. Я так поняла, он просто жил себе в обители, никого не трогал, пока не случился там этот Вишвамитра. Разве бедолага Васиштха слишком многого хотел от жизни?

Совсем как я, подумалось мне. Разве я многого прошу? Всего лишь обрести нормальную профессию и заработать денег, чтобы свалить из этой дыры. Но почему это так сложно? Почему меня уже два раза пытались убить, и каждый встречный норовит затянуть в свои какие-то мутные игрища? А Перфидий и вовсе подозревает в чём-то, что я совершенно точно не делала, ведь я вообще не делала ничего плохого. Хотя, может, Перфидий уже и не подозревает? Может, он просто за мной ухаживает? Вообще, с ним интересно проводить время: он меня развивает, рассказывая пусть и не очень понятные, но увлекательные штуки, а ещё развлекает. Собственно, может, именно великий сыщик — это единственная часть моей жизни, с которой всё в порядке?

Под аккомпанемент этих мыслей я не заметила, как уснула, а утром меня разбудил звонок от шефа.

— Доброго утра, — Август улыбался.

— Доброго, — пробормотала я, не сразу сообразив, что звонок, вообще-то, идёт по видео, а я тут в таком неприглядном, не до конца проснувшемся, виде.

— У меня хорошие новости. Перфидий — больше не проблема.

— А? Что? Как? — от упоминания имени сыщика я почти окончательно проснулась.

— Позже расскажу, но завтра он от тебя уже отстанет. Звоню сообщить тебе, чтобы ты смело слала его куда подальше, если будет зазывать на беседу. Поняла?

— Ага, — кивнула я. — То есть я могу отказаться с ним говорить?

— Не просто можешь, а обязательно так и сделай. Это слишком опасно.

— Эм, но ведь ты и раньше говорил, что опасно.

— Да, но раньше не было возможности этого избежать. Теперь есть.

— Но как так получилось?

— Мне удалось отстранить его от расследования. Точнее, он будет отстранён завтра. Подробнее расскажу позже. Главное, чтобы ты с ним не виделась. Поняла?

— Поняла.

— Что именно? Повтори, — Август уже не улыбался, его взгляд стал предельно серьёзным.

— Я могу не видеться с Перфидием, если не захочу.

— Нет, — он мотнул головой. — Не так. Я запрещаю тебе с ним видеться. Ясно?

— Эм, — только и протянула я.

— Ясно? — настойчиво повторил Август. — Это для твоей же безопасности.

— Ясно, да.

— Вот и молодец. Ладно, потом поговорим, у меня сегодня завал по делам.

Он дал отбой, а я, дождавшись, когда изображение исчезнет, возмущённо фыркнула. Август мне запрещает? Да кем он себя возомнил? Он даже не мой парень. А хоть бы и был им! Своим парням я такого не позволяла: запрещать мне что-то. Вот ещё! Август что, думает, раз он настолько хорош собой, богат и успешен, то я должна с трепетом ловить каждое его слово и указание? Вот уж нет.

А ещё вот это его: «для твоей безопасности». Как бы не так. Перфидий копает под Августа, а не под меня. И ещё большой вопрос, насколько мне надо беспокоиться о безопасности моего шефа. Ведь он мне никто, польза от него непонятно, то ли будет, то ли нет. Да, он взял меня к себе на неплохую работу, но я не забывала, насколько вся связанная с этим история мутная, и что роль Августа в ней до конца неясна.

Завтракая, я, вопреки обыкновению, не потребляла контент из Сети, а переживала своё возмущение по поводу запрета Августа и думала: а не написать ли мне самой Перфидию, предложить встретиться, обсудить распечатку, тем более что вопросы по ней были.

Пока я так размышляла, Перфидий написал сам.

«Дочитала?» — спросил он.

«Дочитала», — ответила я.

«Обсудим?» — спросил он.

«Давай», — ответила я.

«Как насчёт заглянуть ко мне в гости?» — и добавление эмодзи с раскрасневшимися щёчками.

Ого, с улыбкой подумала я, а великий сыщик перевёл свои действия в активную фазу. Первой моей мыслью было отказаться, предложить встречу где-то ещё, но потом решила: а почему бы и нет? Можно даже с ним перепихнуться, если обстановка и развитие событий будут благоволить. Вот Август будет в ярости! Представив это, я злорадно ухмыльнулась: ну и отлично, сам виноват, будет знать, как пытаться мне указывать.

«Можно», — написала я в ответ.

Авто за мной приехало так скоро, что я едва успела собраться и как следует прихорошиться: всё-таки сегодняшняя встреча могла оказаться особенной. Может, даже судьбоносной?

В этот раз Перфидий ждал меня в салоне автомобиля, выйдя оттуда при моём появлении, чтобы галантно открыть дверь. Сегодня он выглядел каким-то потухшим и даже, пожалуй, постаревшим: видимо, расследование изымало из него жизненные силы. Несмотря на это, он приветливо улыбался и всячески старался показать, как рад меня видеть.

Я начала беседу с истории о брахмане Арктасене, про которую вчера говорил Сурентий.

— Что за мритью-сома? — спросила я.

— Я говорил об этом с Сурентием, — ответил Перфидий. — Он считает, что это амрита.

— Что за амрита?

— Напиток богов, который делает их бессмертными. Для людей он не предназначен. Поэтому действует на простых смертных таким образом, что, с одной стороны, разгоняет мыслительные способности, а с другой — постепенно уничтожает мозг, отчего происходит утрата когнитивных функций, начинаются регулярные галлюцинации и бояки, словом, совершается полная деградация личности.

— Но богам нормально?

— Они же боги, — развёл руками Перфидий. — Странно, что ты обратила внимание на эту историю. Я думал, тебя зацепит рассказ про небесную деву и Вишвамитру.

— Это когда она соблазнила того аскета, чтобы сбить его с пути?

— Да-да. Тут, кстати, есть интересная параллель с Ветхим Заветом, с изгнанием человека из рая после того, как человек вкусил с дерева познания и отчасти уподобился Богу. Поэтому Бог изгнал человека, чтобы тот не вкусил ещё и с дерева жизни, отчего подобие между ними стало бы ещё больше. Вступление же на путь подвижничества — это ведь как вкушение с древа познания, а достижение вершины духовных подвигов — суть обретение бессмертия, то есть вкушение с древа жизни. Царь индийских богов, точно так же как ветхозаветный Бог, не хочет этого допустить. И подсылает ту небесную деву.

— История как история, — пожала я плечами, чувствуя, что рассуждения на религиозные темы начинают меня утомлять. — Почему бы она меня зацепила?

— Разве ты не заметила, что сама, как небесная дева, сбиваешь людей с пути? — Перфидий широко улыбнулся.

— Это кого?

— Меня, например, — он подмигнул. — Я, знаешь ли, важным расследованием сейчас должен заниматься, а не обсуждать индийскую мифологию.

— Я свою историю по-другому вижу, — возразила я, но внутренне с удовлетворением отметила этот комплимент. Ведь комплимент, пусть даже глупый и неловкий (а другими комплименты попросту не бывают) — всегда добрый знак. Главное, чтоб не был сомнительным.

— Как же?

— Есть ли у древних индусов какая-то история, в которой за героем все бегают и всем чего-то от него надо?

— Зачем же тебе древнеиндийская история, — Перфидий хмыкнул. — Есть вполне себе русская: про колобка.

— Ох, — как мне это самой не пришло в голову? — Точно.

А что, очень похоже. Колобка вечно пытаются съесть, но он умудряется уйти от бабушки с дедушкой, от зайца, от волка… А я сначала ушла от одного парня, потом сумела уйти от пытавшегося меня убить другого, затем были эти двое на космокатере, с которыми у меня тоже получилось совладать.

— Только не нравится мне это сравнение, — сказала я, подумав. — Там лиса в конце.

— Это уж как водится, — вздохнул Перфидий. — Рано или поздно каждый, в конце концов, встретит свою лису, так или иначе, никого не минует чаша сия.

Мы ещё немного пообсуждали распечатку с записками Сурентия, пока за окном авто проплывало сначала спиральное межуровневое шоссе, а потом межрайонная трасса. Когда я спросила, почему мозги в банке способны контролировать чужой разум, Перфидий ответил:

— Да ведь они святые подвижники, посвятившие духовным практикам всю жизнь. А потому обрели сверхъестественные способности, про которые немало написано в древних индийских текстах, да и в текстах поновее тоже. Одна из таких способностей заключается в умении видеть состояние ума других и, соответственно, менять это состояние.

Пока Перфидий это объяснял, автомобиль свернул с дороги в открывшиеся при его приближении высоченные ворота, увитые плющом, и оказался в жилом квартале, об элитности которого кричал весь его утопающий в зелени облик: если бы не обычная сила гравитации, могло показаться, что мы едем по одному из общественных парков Зелёного нутра.

— Контроль разума, — продолжал Перфидий, — не единственное, на что способен преуспевший в освоении духовных практик. Есть ещё, например, ясновидящее око: умение предсказывать возможные последствия поступков людей, да и сами эти поступки тоже, иными словами, предвидеть контур ближайшего будущего. Только у психосфер, я так понял, сильно эти способности урезаны, так как это не собственно мозги живого человека, но исковерканные кибернетической перестройкой.

— А они правда невообразимо страдают, эти мозги?

— Скорее всего, да, — Перфидий устало вздохнул и печально покачал головой. — Но ничего не поделать: приказ царя исследовать их и организовать их работу во благо государства.

После очередного поворота дороги деревья расступились, и я увидела белое здание жилого комплекса, чья архитектура изобиловала колоннами, просторными балконами и всевозможными арками. Автомобиль заехал на подземную парковку, с которой мы поднялись лифтом на этаж.

Квартира Перфидия оказалась под стать комплексу: просторная, с большими шкафами, а внешняя стена гостиной была выходом на балкон, закрытым прозрачными раздвижными дверьми. С балкона открывался потрясающий вид на окружающий парк, выглядевший отсюда морем зелени. Я, конечно, понимала, что полицейский в таком чине, как у Перфидия, не бедствует, но не ожидала, что настолько.

— А ведь я, представь себе, раскрыл дело, — сказал великий сыщик, ставя стакан лимонада передо мной на стеклянный столик, за которым я разместилась в роскошном удобном кресле.

— Вот это да! — искренне восхитилась я. — И кто же за этим стоит? На кого же работала та парочка?

Я вспомнила утренний звонок Августа. Может, именно это он имел в виду?

— Это оказалось совершенно неважно, — Перфидий сел напротив меня, выражение лица его стало серьёзнее некуда, а губы сложились в нечто, полностью противоположное улыбке.

— Как так? — я внутренне напряглась.

— Важно не то, кто послал этих двоих. Важно, зачем.

— За психосферами же?

— Ты даже представить не можешь, как бы я хотел, чтобы за ними! Но нет. Главная и, может, даже единственная их цель — это ты.

— Я? Да зачем я им?

— Вот именно. Ты очень верно вспомнила про колобка.

На самом деле вспомнил он, но да ладно.

— Ты же наверняка обращала внимание, насколько сильно нужна другим? Августу, его бывшему помощнику. Мамаша Сейбе тоже, ты рассказывала.

Я ничего такого не рассказывала, но промолчала.

— Все они вьются или вились вокруг тебя, как звери вокруг колобка. Чем ты им настолько нужна?

— Я — помощница Августа, поэтому я нужна Мамаше, она хочет через меня до него добраться. А что касается моего бывшего, так я очень даже нравлюсь мужчинам.

— Это да, нравишься ещё как, — невесело улыбнулся Перфидий. — По правде говоря, какое-то время я надеялся, что у нас с тобой сложится некоторое совместное будущее.

А сейчас не надеется? Зачем же он привёл меня к себе домой? Где-то в животе я ощутила холодящие иглы зарождающегося нехорошего предчувствия. Так, подумала я, а не пора ли мне уйти?

Перфидий между тем положил на столик планшет:

— Это нашли в цифровом облаке твоего бывшего. Все его устройства после смерти пошли на переработку, а вот в облаке кое-что осталось. Подобрать пароли составило немало хлопот, но всё-таки получилось.

Коснувшись экрана, он запустил ролик. На пару секунд я даже потеряла дар речи от возмущения. Героиней этого видео оказалась я: мои щёки краснели лёгким румянцем, глаза были полуприкрыты, с губ срывались томные вздохи, и тут же вовсю пыхтел, снедаемый любовным пылом, мой бывший, тот, что до сих пор жив. Иными словами, это была предельно откровенная запись нашего соития, о существовании которой я даже не подозревала.

— Какого?!

Я вскочила, перевернув на пол бокал с лимонадом и метнув в Перфидия молнию своего грозного взгляда. Но великий сыщик был всё так же серьёзен, я бы даже сказала: печален.

— Говорю же, — он остановил воспроизведение. — Видеозапись нашли в цифровом облаке покойного помощника Августа Лавлейса. Судя по дате записи в облако, ролик был отправлен в тот день, когда отвергнутый тобой кавалер пытался тебя убить, но погиб сам. А метаданные устроены так, будто запись сделана за день или два до отправки.

— Этого не может быть.

— Я знаю, — кивнул Перфидий. — Ты знала о существовании этой записи?

— Нет. Никогда бы не подумала, что он на такое способен!

— Если ты подозреваешь своего партнёра с видео, то это наверняка не он. Запись сделана на камеру полицейского робота-шпиона, у гражданских нет доступа к таким технологиям.

— Ага! Значит, этот ублюдок-полицейский подослал его.

— И записал в облако спустя столько времени? Но с какой целью?

— Не знаю. Но кто тогда? И зачем?!

— О, на вопрос «Зачем?» ответить как раз таки просто. Чтобы спровоцировать его на попытку твоего убийства. А кто… Давай-ка порассуждаем вместе. Прежде всего, стоит заметить, что ты — не первая барышня, которую пытался убить твой ныне покойный парень.

— Я знаю. Предыдущую он даже убил, но дело замяли.

— Якобы замяли, — Перфидий принёс мне ещё лимонада. Опрокинутый стакан так и остался лежать на полу.

— То есть якобы? Если бы ему поставили чип, он не смог бы на меня напасть.

— Это зависит от того, как чип настроить, — пожал плечами Перфидий. — Дело в том, что он стал помощником Августа именно после того убийства. Этому есть объяснение, что твой бывший был однокурсником Августа, тот за него и вступился. Однако сама посуди: какой беспечностью надо обладать, чтобы позволить работать помощником главы Департамента убийце без чипа?

— Большой? — предположила я.

Перфидий кивнул:

— Именно так, именно. Поэтому подходящим тут мог быть вариант поставить такой чип пусть не для коррекции поведения, но исключительно на всякий случай, для обеспечения безопасности Августа. А управление этим чипом отдать кому-то из команды Августа. Чипы же все устроены примерно одинаково, и отличаются они по большей части лишь запущенными на них программами. А раз чип управлялся не государством, то ничто не может помешать запустить какую-то ещё программу, угодную оператору.

Перфидий замолчал, выжидательно глядя на меня.

— Какую ещё программу?

— Например, программу такую, которая при появлении в области обзора конкретного человека запустит определённое чувство. Стимуляцией дофаминовой системы вознаграждения вызвать эйфорию и одновременно активировать эмоциональную значимость, чтобы объект воспринимался как уникальный. В довесок усилить выброс окситоцина и вазопрессина, закрепив ощущение доверия и привязанности. И всё — любовь с первого взгляда готова.

— К чему ты клонишь? — я почувствовала, как у меня пересохло во рту.

— К тому, что начальник одного из департаментов Службы общественной безопасности вполне мог отправить своего чипированного помощника с никому не нужной инспекцией в какой-то из подведомственных лупоцифранариев, где оный помощник неминуемо столкнётся с некой барышней. А, столкнувшись, воспылает к ней индуцированной чипом страстью.

— Это что, про меня?

— Ну а про кого же ещё? — Перфидий долго вздохнул. — Про кого же ещё.

— Но… — я не находила слов.

Мне хотелось спорить и опровергать, но при этом всё было настолько созвучно моим собственным параноидальным предположениям! Выходит, не таким уж параноидальным? Может, Перфидий и правда всё разгадал, всё раскрыл?

— Но как же понять, как удостовериться, что это всё не просто мои домыслы? — подсказал Перфидий.

Я энергично кивнула.

— Хороший вопрос, и я, конечно же, тоже им задался. Тело твоего бывшего давно кремировали, так что физических следов чипа не найти. Не исключено, что есть какой-то цифровой след, но с моими уровнями допуска обнаружить его не так-то просто. Да и подчистили его наверняка. Единственная цифровая улика, да и то косвенная, — видеозапись, что я показал. Остальное до определённого времени было лишь красивой гипотезой.

— А зачем это всё устраивать? — сообразила я. — Почему я могу быть так сильно нужна?

— Это был главный вопрос, — кивнул Перфидий. — То есть понятно, что всю эту цепочку событий Август мог организовать, чтобы, не вызывая подозрений, приблизить тебя к себе. Если не приглядываться к этой истории, то смотрится она как будто даже естественно. Глава Департамента сначала по доброте душевной отмазывает от наказания однокурсника. Когда же вследствие этого чуть не погибает некая барышня, Август, дабы искупить вину, берёт её к себе в помощницы, из грязи да поближе к вершине социальной лестницы. И никто к этой истории и не приглядывался, пока рядом случайно не оказался я. Но ключевой вопрос, без ответа на который вся моя гипотеза не имеет ровным счётом никакого смысла, это вопрос о том, зачем ты Августу.

О, знал бы Перфидий, как много я сама задавалась этим вопросом! Неужели сейчас я узнаю ответ?

— И? — я даже подалась вперёд.

— Здесь начинается самое интересное, — Перфидий сжал губы и несколько раз кивнул. — Помнишь, я спрашивал тебя про визит Августа в хостел для престарелых, после которого там все погибли?

Я кивнула.

— Он там имел беседу с одним из постояльцев.

Я опять кивнула.

— Так вот, этот постоялец — приближённый царицы. Точнее, был её приближённым при прошлом царе. А когда тот покончил с собой и царица вышла замуж за нынешнего царя, то оказался в опале. Ему исключительно повезло, что он хотя бы жив остался, пусть и лишился всего влияния и всех денег. Но по причине стеснённости в средствах под конец своей жизни оказался в хостеле для престарелых. Понимаешь, к чему всё идёт?

— Нет, — я помотала головой. — Зачем Август с ним виделся?

Внимательный взгляд Перфидия впился мне в глаза, и мне стало неуютно.

— Да неужели ты и правда ничего не знаешь, — Перфидий удивлённо цокнул языком и в задумчивости потёр подбородок.

— Чего не знаю?

— Помнишь, я рассказывал тебе про слухи насчёт предыдущего царя и царя нынешнего?

— Эм… Что-то про то, что прошлого царя довели до самоубийства?

— Да-да, именно про это. Только вот это не слухи, это всё так и было. Нынешний царь в самом деле организовал заговор с целью довести до самоубийства своего брата, который занимал трон до него. Заговорщики сделали цифровую модель предыдущего царя и с помощью неё рассчитали, как и какой информацией снабжать оригинал, дабы тот дошёл до мысли: жизнь — боль, и единственный способ прекратить страдать от боли — это расстаться с самой жизнью. Прошлый царь был духом слаб, и манипуляция удалась.

— Откуда ты это знаешь?

— Да это же знают все, кто хоть как-то близок к властным кругам, — кисло улыбнулся Перфидий. — Только говорить об этом не принято, а разговоры такие среди простого люда пресекаются чипированием.

— Ладно, допустим. Но какая тут связь с Августом и тем дедом в хостеле для престарелых?

— А связь тут самая прямая. Видишь ли, пока шла идеологическая обработка предыдущего царя, много кому было понятно, куда всё идёт. Даже вроде и самому предыдущему монарху всё это было понятно, но он ничего не имел против, ибо считал, что ему открывается свет высшей истины. Поэтому у меня возникло одно предположение. Я тебе говорил, что это слух, но это было моё предположение.

— Что за предположение? — я заёрзала от чувства близости разгадки, от предчувствия скорой развязки.

— Если бы царица забеременела, пока её мужа медленно, но верно подводили к идее о безусловной привлекательности смерти, то, разумеется, не стала бы рассказывать об этом, ибо понимала, к чему всё идёт, и что новый царь обязательно уничтожит ребёнка. Ведь именно этот ребёнок — законный наследник, именно родное дитя предыдущего царя, а не его брата, симулякр святого Фила признает новым монархом. Поэтому царице не оставалось ничего иного, кроме как с помощью некоего доверенного лица организовать извлечение эмбриона из своей утробы и отправить его в инкубаторы корпорации «Подари жизнь» взращиваться, как будто он был зачат искусственно самым обычным способом. Это была единственная возможность сохранить ребёнку жизнь. Я думаю, что как раз тот постоялец хостела для престарелых, с которым разговаривал Август, был тем, кто организовал спасение ребёнка. А под конец жизни, под действием лекарств и общей обиды на несправедливость судьбы, выдал тайну про законного наследника престола тому, кто сможет воспользоваться этим знанием против нынешнего царя. То есть Августу, который спит и видит, как воплотить в жизнь безумные идеи Солардяева.

— Фух, — выдохнула я. От обилия информации голова шла кругом. — Так. И кто же этот наследник?

— Как кто? — переговорил Перфидий, точно не веря ушам своим. — Так это же ты! Ты — дочь предыдущего царя, законная наследница престола.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но от изумления могла только по-рыбьи беззвучно шлёпать губами.

— Когда меня осенила эта догадка, — говорил между тем великий сыщик, — я не мог поверить. Но всё настолько сходилось один к одному, что не проверить было никак нельзя. Вчера я сделал генетический тест, благо собрать твой генетический материал со стакана, из которого ты пила, труда не составило. Никаких сомнений теперь быть не может: ты — дочь предыдущего царя, самая настоящая царевна Фортуны, даже скорее царица.

— Да как же это так, — наконец смогла я прошептать потрясённо. — Это выходит, что я могла всё это время не платить Жизненный кредит?

Перфидий усмехнулся, но как-то невесело, через силу, как будто всхлипнул:

— Только это тебя волнует?

— Нет-нет, — лепетала я, — но как же это? Что же это теперь?

— Я всю ночь об этом думал, — произнёс Перфидий, выделяя каждое слово.

— Мне надо к симулякру святого Фила, — вдруг настигло меня озарение.

Я вскочила на ноги, порываясь бежать к двери.

— Стой, — Перфидий произнёс это слово негромко, но в голосе звучала такая сталь, что я невольно обернулась.

И встретилась взглядом с дулом пистолета, который Перфидий держал в руках, целясь в меня. Да уж, совсем не такой ствол я ожидала увидеть, когда согласилась зайти сегодня к нему в гости.

— Сядь, — обманчиво мягко произнёс он.

— Что? — мой голос резко упал, потеряв свою силу. — Что ты делаешь?

— Сядь, — повторил он. — Иначе мне придётся подстрелить тебя. А ты же этого не хочешь, верно?

Мне, разумеется, не хотелось, и я вернулась на место, бросив взгляд на коммуникатор.

— Сеть здесь не ловит, — кивнул Перфидий, увидев моё движение. — Я поставил внутри квартиры глушилки.

— Что? Зачем?

— Как раз об этом я и собирался рассказать, когда ты направилась к двери. Изволишь дослушать?

— Словно у меня есть выбор.

Нельзя сказать, будто моё шоковое состояние прошло, в конце концов, не каждый день узнаёшь, что ты царевна, даже царица, государства с населением в полтора миллиарда душ. Однако относительное спокойствие словить мне удалось. Даже направленный на меня пистолет воспринимался без особого страха. Перфидий явно не собирался меня убивать, иначе ничто не помешало бы ему сделать это раньше. Да и зачем столько всего говорить человеку, которого ты собираешься убить? Значит, Перфидию нужно от меня что-то иное. Но что?

Да, кстати, вот, получается, что имел в виду Август, когда говорил о моей безопасности! Почему я его не послушала?

— Что же тебе от меня нужно? — я решила не тянуть время.

— Чтобы ты меня выслушала и, по возможности, поняла, хотя на последнее я не слишком надеюсь. Август считает, будто переиграл меня. Он в сговоре с моим начальником, который тоже увлёкся идеями Солардяева. Я даже примерно представляю их план: официально меня попытаются привлечь за связь с моей любовницей, когда та была ещё несовершеннолетней. При попытке задержания мною якобы будет оказано сопротивление — и меня убьют. Это довольно-таки типичная история. На неофициальном же уровне они объяснят, наверное, так: я поспособствовал отправке Аделаиды на Ефросинью, а её пытался завербовать Калагуру, стало быть, меня самого завербовали шиваиты, и поэтому я оказал сопротивление при задержании. При должной подготовке эта версия продержится до того момента, как тебя возведут на трон. Но я оказался немного быстрее их. Я успел раньше. Я вполне мог бы уже ознакомить кого надо с результатами моего расследования — и Август с сообщниками был бы схвачен, а ты была бы мертва.

От последних слов я вздрогнула.

— Но ты не сделал этого, — с трудом ворочая языком, выдавила я.

— Да, — мрачно кивнул Перфидий. — Не сделал.

— Почему?

— Потому что я должен убить тебя сам.

Я вздрогнула опять, попыталась высмотреть в лице Перфидия хотя бы тень улыбки (может, это просто такая неуместная шутка?) или какого-то тепла в уголках его губ. Но нет: сыщик смотрел сумрачно и серьёзно. Никогда ещё я его таким не видела, и сердце моё оборвалось, заходясь в следующее мгновение бешеным галопом, норовя выпрыгнуть наружу через горло.

— Но зачем? Зачем вообще убивать меня? Я же — законная правительница Фортуны, верно?

— Верно, — кивнул он.

— Тогда почему? Ты же — служитель закона!

— Я служитель нравственного закона, который, как ты помнишь, до конца не поддаётся облечению в слова. Впрочем, в этом случае кое-как поддаётся. Я исхожу из очень простой вещи: ты не должна оказаться на троне.

— Да почему? Что я тебе такого сделала?

— В том-то вся и печаль, что ничего. Да и никому ничего плохого не сделала, — он грустно улыбнулся. — Ты — хорошая, добрая девочка, и, не буду скрывать, весьма пришлась мне по душе. Пока я не узнал всю правду, я даже надеялся, что у нас с тобой может сложиться какое-то совместное будущее.

— Так и может, Перфидий, может! — я отчаянно перебирала в голове горсти разбегающихся слов, пытаясь сложить их в такие фразы, которые смогут повлиять на сидящего передо мной человека с оружием. — Если я стану царицей, я аскетов тех освобожу из психосфер.

— Сто будут спасены, но сколько погибнет?

— Да почему вообще кто-то должен погибнуть? Сам говоришь: я добрая. Царицей тоже стану доброй. Буду править справедливо!

— Если бы всё было так просто, — Перфидий, грустно улыбаясь, покачал головой.

— Да в чём проблема? — я почти кричала, настолько мне было страшно от происходящего.

— Беда в том, что тебя выносили как обычного человека в искусственной утробе, а потом воспитали в самой простой школе. Тебя не готовили к тому, чтобы быть царицей. В тебе нет ничего царского, ты не имеешь никакого представления, как работает власть.

— Я разберусь!

— А будет ли на это время? Ты сразу подпадёшь под влияние Августа или кого-то наподобие его. И станешь инструментом в борьбе за власть между разными группировками. Я говорил тебе: политическая ситуация на Фортуне сейчас неустойчива. Смена нынешнего царя на тебя со всей неизбежностью приведёт к тому, что здание государства нашего пошатнётся. Скорее всего, начнётся гражданская война между разными группировками, которые будут с безумным неистовством рваться к власти.

— Но ты не можешь этого знать, — не слишком уже уверенно сказала я, видя непреклонность Перфидия и начиная принимать то, что переубедить его не удастся.

— Да, ты права, не могу, ведь я не пророк, — кивнул он. — Но слишком велик риск. И я не могу этого допустить. Таков мой долг перед Отечеством и Валисом.

— Да какой ещё Валис?! — я не выдержала, подстёгнутая накалом ситуации. — Перфидий, ты же умный мужик! Как ты вообще можешь верить во всю эту ерунду? Это же всё полная чушь, ты читал вообще Новейший Завет? Про то, что Советский Союз создал управляемого со спутника робота-писателя и отправил его в США под именем Филиппа Дика уничтожать научную фантастику вражеской страны? Про то, как этот спутник вошёл в контакт с Валисом? Это же бред! Бред! Как там никто не заметил, что он робот? Таких роботов даже сейчас не делают, роботы не пишут книжки до сих пор. Как можно поверить в это?

— Во что-то умное и логичное любой дурак поверит, — Перфидий пожал плечами. — Поэтому в таком и не будет Бога. Ведь Бог — это не вопрос веры, это вопрос выбора, он лежит за пределами всех словесных конструкций и логических построений.

Глядя на его невозмутимую мрачную физиономию, я испытала прилив злости. И вот от рук этого упёртого придурка мне предстоит погибнуть?! Вообще-то он не первый надумал меня погубить. Я ускользнула из рук пытавшегося меня задушить полицейского, я спаслась от той парочки на космокатере, которая, кстати, тоже рассуждала похожим образом про Бога. А от тебя, сыщик, как сказал бы колобок, я и подавно уйду! Вот только как? Как это сделать?

Эх, если бы он накинулся на меня и принялся душить, тогда я свернула бы ему шею одним движением, как научилась на курсах самообороны. Но реальность оказалась такова, что он находился в паре шагов от меня, держа на мушке пистолета.

— Тебе не переубедить меня, — сказал Перфидий. — Я не сомкнул глаз всю ночь; нет — не просто не сомкнул — я ходил по комнате, как затравленное животное, и думал, думал, пересчитывал, взвешивал, как на весах, каждую возможность, каждый исход и каждую мелочь, способную хоть на йоту изменить судьбу. Поверь, ничего в этом мире я не хочу меньше, чем подвергнуть тебя смерти! Я чувствую это всем нутром, всё нутро моё полыхает и протестует каким-то наиважнейшим своим трепетанием. И всё же, и всё же иначе не выходит: увы! — другого пути нет. Я могу сдать тебя властям, и твою жизнь по приказу царя прервёт чужая рука. Тогда я не увижу твоей смерти, не замараю своих рук. И я даже хотел так поступить, ибо очень уж тяжело мне собственноручно убить тебя, ты и правда славная барышня, ты пришлась мне по душе. Но разве это будет не позор? Разве не смешно и гнусно так лицемерно прятаться за другими? Устранив тебя чужими руками, я стану подлецом. Хотя я в любом случае им стану! Думаешь, я не понимаю, какая это ужасная подлость: убить невинного человека, пусть и ради сохранения многих жизней? Но если я убью тебя чужими руками, устрашившись стать лицом к лицу со своим грехом, то я окажусь подлецом вдвойне: сначала из-за того, что послужил причиной твоей смерти, а затем из-за того, что убил невинного через посредство других и через это страхом своим растоптал надежду на спасение.

— Спасение?!

Я вскочила, изображая праведный гнев, хотя внутри я ощущала относительное спокойствие: план действий сложился.

Курсы самообороны не прошли для меня даром, а Перфидий — не полевой работник, он кабинетная крыса. Так что шансы у меня есть, а терять всё равно нечего.

— От кого ты собрался спасаться? — презрительно кривя губы, спросила я.

— От кого?.. Ха-ха! — он нервно рассмеялся. — Ты спрашиваешь, от кого я собрался спасаться? От самого себя прежде всего! От той гнусной тени, что стоит за моими плечами и шепчет мне на ухо, будто я могу остаться чистым, если отдам тебя в чужие руки. От позора и от подлости своей. От становления малодушным трусливым подлецом, корчащимся из-за непереносимого стыда, и от своей собственной трусости. Но ежели мне достанет мужества убить тебя самому, взять на себя всю ответственность перед ликом Валиса за свой грех, тогда хоть какая-то надежда…

Наверное, он мог долго ещё так разглагольствовать, но я дождалась нужного момента. Увлечённый жаром своего монолога, Перфидий забылся и немного отвёл пистолет в сторону. Тогда я со всей силы пнула столик предусмотрительно подставленной под него ногой. Столик влетел в Перфидия, разлетаясь на части и со звоном осыпая осколки на пол вместе с — вот так удача! — пистолетом. Пока мой несостоявшийся палач соображал, что же произошло, я прыгнула рядом с ним боком на пол, схватила оружие и, наведя его на Перфидия, принялась жать на курок раз за разом, выпуская пули, считай, в упор, покуда бездыханное тело великого сыщика не повалилось на пол.

10

Дав себе время немного отдышаться, я поспешила к входной двери. Нужно было как можно скорее убираться отсюда: мало ли, сюда нагрянут сообщники Перфидия или полиция. Но каково же было моё разочарование, когда я обнаружила, что дверь заперта. Чтобы открыть её, нужен был коммуникатор Перфидия, который я сняла с тела без труда, да вот разблокировать и воспользоваться не смогла.

Тогда-то я поняла, насколько глубок охвативший меня страх, насколько плотной пеленой он меня окутал. Страх, конечно, был и до этого, просто мною не осознавалась вся его мощь. Мне удалось избежать гибели от рук Перфидия, но это не значило, что жизнь моя в безопасности. Это лишь вопрос времени, когда о его открытии станет известно приспешникам царя, когда число желающих меня убить начнёт исчисляться десятками, если не сотнями или тысячами. Завеса страха сгустилась настолько, что вытолкнула на внешний контур моей личности такую её часть, которая оказалась в состоянии рассуждать здраво и относительно спокойно, хоть и несколько сомнамбулически, воспринимая всё происходящее так, будто оно происходит не со мной, а с какой-то посторонней бредущей во мгле фигурой.

Итак, я оказалась в запертой квартире с мёртвым телом Перфидия и без связи, то есть возможности позвонить Августу. В том, что надо звонить именно Августу, я не сомневалась. А кому ещё? Не в полицию же в самом деле — это всё равно что сразу сдаться самому царю. Непонятно, правда, почему Август держал меня всё это время в неведении насчёт моего происхождения. Но зато он беспокоился о моей безопасности и, по словам Перфидия, собирается возвести меня на трон. Взойти же на трон, по всему глядя, единственный для меня способ остаться в живых. Да и вообще, раз я царица — надо царствовать. Значит, Август — на моей стороне, и наши дороги совпадают.

Вот только как с ним связаться? Я вышла на просторный балкон: связи не было и здесь. Перегнулась через перила: высоко. Оценила расстояние до ближайших деревьев волнующегося зелёного моря: далеко. Как же быть?

Ага, сообразила я, почему бы просто не найти глушилку и не выключить её? Я побродила по этой дорого обставленной квартире, но ни в одной комнате не нашла ничего, похожего на какой-нибудь необычный прибор. Только всякая роскошная мебель, среди которой не было заметно даже обыденных атрибутов бытовой жизни. Комнаты вообще были как-то слишком уж чисты и стерильны, ни одна из них не выглядела жилой. Видимо, это квартира не Перфидия, как я решила сначала, но он арендовал её специально, чтобы здесь меня убить.

Тогда я обыскала тело Перфидия, и в одном из карманов обнаружила мигающую зелёными лампочками чёрную пластиковую коробочку. Не разобравшись, как её выключить, я растоптала её ногой, и связь сразу появилась. На меня тут же обрушился поток уведомлений от Августа, но я даже не стала читать их, а сразу позвонила ему. Он ответил почти мгновенно. Его встревоженное лицо было бледно, и первым вопросом было: как ты? Я сказала, что жива, что я у Перфидия, только самого Перфидия больше нет. Август попросил никуда не уходить, сказал, что скоро будет, что по моему сигналу уже ясно, где я. Не тратя времени на объяснение того, что уйти никуда не смогу при всём желании, я просто кивнула.

Не прошло и пяти минут, как входная дверь отворилась и вошёл Август. Я спросила, как он её открыл. Август объяснил, что в его команде есть профессиональные хакеры, которым взломать электронный замок — это как сходить до ветру. Я спросила, как он оказался здесь так быстро. Он объяснил, что его команда отследила весь путь автомобиля Перфидия по камерам видеонаблюдения, но конкретное положение внутри этого жилого комплекса вычислить не получалось, ведь сигнал мой в Сети был заглушён. А жильцы в этом комплексе — люди серьёзные, и просто так не добыть информацию о том, что в какой квартире происходит. К таким жильцам не получится и вламываться во все апартаменты подряд — сразу вызовут полицию или кого-то даже более опасного. Ордер же на арест Перфидия всё ещё в процессе формирования, так что вскрыть историю финансовых и сетевых операций сыщика пока невозможно. Да теперь это и не особо нужно, добавил Август, глядя на труп моего несостоявшегося палача.

Я коротко рассказала, что здесь произошло и что теперь мне всё известно, Перфидий мне всё поведал. Только вот почему ты, Август, мне ничего не говорил? Он ответил, что уже собирался всё рассказать, но произошла история на космокатере и нарисовался Перфидий. Вводить меня в курс дела стало слишком опасно: я начала бы нервничать и наверняка бы выдала себя.

Тогда я спросила, а зачем нужно было устраивать нападение на меня его помощника? Август ответил, что сближение меня с главой Департамента должно было выглядеть достоверным, не вызывать ни у кого особых вопросов и подозрений. Он добавил, что не допустил бы моей гибели, что во время моей схватки с бывшим он уже готов был вмешаться, когда я сама нашла способ справиться с нападавшим. Август сказал, что не позволил бы причинить мне вред. Потому что я царевна, которую он хочет возвести на трон, чтобы она помогла создать на Фортуне Эдем, спросила я. Он ответил, что нет, не только; что он не вынесет, если я пострадаю.

На этих словах Август осторожно провёл ладонью по моей щеке, и тело моё захлестнула греющая дрожь. Я спросила, почему же он тогда всё это время не делал никаких решительных шагов, чтобы со мной сблизиться. Потому, ответил он, что боялся: ты отвергнешь меня; ведь я тебя люблю. Тогда скопившееся во мне напряжение вырвалось наружу истомлённым стоном. О, Август, воскликнула я, бросаясь ему на грудь, я тоже тебя люблю.

Мы оказались в объятиях друг друга, губы наши слились в поцелуе, а спустя несколько минут предварительных ласк свершилось окончательное любовное единение наших тел, в котором я самозабвенно растворилась под укоризненным взором стремительно стекленеющих глаз Перфидия. Непривычно быстро (наверное, из-за всего пережитого за сегодня) достигнув кульминации, я уютно устроилась головой на груди Августа, ощущая приятную сонливость.

Но долго нежиться Август мне не позволил.

Он сказал, что я всё ещё в серьёзной опасности, и нужно действовать как можно скорее. Возможно, даже наверняка, Перфидий осуществлял свой замысел не в одиночку и дал кому-то указания на случай своей неудачи. Я спросила, как же нам (так и сказала: «нам», чувствуя прилив лёгкости от того, что я больше не одна) действовать. Август ответил, что у его команды давно уже есть план по возведению меня на трон. Они не успели полностью проработать все нюансы, и момент сейчас не самый подходящий, но в общем и целом всё должно сработать; да и других вариантов как-то не наблюдается.

План был завязан на (разумеется) симулякр святого Фила, ведь пока тот считает законным монархом нынешнего царя, мне нечего и думать заполучить престол. Дело не только в разбросанных по Фортуне термоядерных зарядах, которые симулякр готов взорвать в любой момент по приказу самодержца. (Я знаю, шепнула я, прижимаясь щекой к груди Августа, но тот всё равно продолжил свой рассказ.) Дело ещё в отряде боевых роботов, управляемых симулякром святого Фила. Дело в сверхмощном компьютерном мозге, который не иначе как при помощи провидения как-то раздобыл у марсианских осьминогов позапрошлый царь (твой дед, сказал Август, и я с непривычки слегка поёжилась), родоначальник нынешней династии. Сверхкомпьютер в голове симулякра святого Фила ежесекундно перемалывает горы информации из Сети Фортуны, с её системы внешнего наблюдения — и ещё на подступах пресекает любые попытки поставить под угрозу жизнь царя и его приближённых.

Разумеется, даже в такой системе безопасности есть дыры, и гибель прошлого царя (твоего отца, сказал Август) тому свидетельство. Симулякр тогда не пресёк заговор потому, что никакой физической угрозы монарху не было. Ведь тому просто давали тщательно приготовленный информационный коктейль: смесь из воззрений Гегесия и полностью перевранное учение Будды Готамы, — а решение убить себя он принял сам. Однако нынешний царь (твой дядя, сказал Август) слишком хитёр, слишком любит власть, слишком много у него сторонников в истеблишменте Фортуны, чтобы можно было как-то обойти защиту монаршего тела.

Единственный вариант — это доставить меня под красные очи симулякра святого Фила, чтобы я сунула ему в рот палец и тот, убедившись в моём праве на престол, сделал объектом защиты меня, законную царицу. Тогда можно будет устранить нынешнего монарха и разобраться с его сторонниками.

Я спросила, а разве симулякр святого Фила не станет пресекать наш заговор, ведь он ещё как угрожает безопасности царя. Август ответил, что нет, не станет, поскольку цель наша в том, чтобы совершить полностью законное действие: доставить меня к симулякру и провести проверку моего права на трон. В конце концов, пройти такую проверку может любой гражданин Фортуны, хоть большинство отсеиваются ещё на этапе, когда специальный алгоритм проверяет ДНК на следы искусственного взращивания её носителя: только человека, зачатого природным способом, симулякр святого Фила может потенциально признать своим властителем.

Так что же мне делать, спросила я, как мне поступить: просто подойти к симулякру святого Фила и засунуть палец ему в рот?

Август вздохнул, что нет, не настолько всё просто. Формально любой гражданин Фортуны имеет право зайти в Церемониальный дворец и пройти генетическое испытание святого Фила, чтобы убедиться в легитимности царя. А на деле каждого, возжелавшего совершить этот обряд, предварительно проверяет служба безопасности, и в моём случае это, разумеется, приведёт меня к гибели. К счастью, однако, существует торжественная церемония подтверждения царской власти, когда дворец заполняется огромным количеством народу: вельможами и прочим истеблишментом Фортуны, оркестром и хором для исполнения сообразного ситуации гимна Егора-пророка, а также, что сейчас самое важное, танцовщицами, одетыми как корейские школьницы начала 21-го века.

Ты же ещё не успела забыть после школы, спросил Август, как танцевать под «Солнцеворот» Егора Летова?

Так вот почему ты тогда смотрел ту трансляцию, воскликнула я; но ведь церемония бывает только раз в году, а ты сам говорил, что действовать надо быстро.

Август ответил, что да, церемония только раз в год, но вот её репетиции проводятся регулярно, и ближайшая репетиция состоится сегодня, через два часа. Он добавил, что давно подготовленная цепочка событий уже запущена: одна из танцовщиц снялась с участия якобы по состоянию здоровья, а на её место определена новая девочка на испытательном сроке; и эта новая девочка — я.

Дальнейшие события происходили словно в неясном сне. Впрочем, как и предыдущие, начиная с момента, когда мёртвое тело Перфидия упало на пол или даже раньше.

Спустя час я уже ехала в служебном автобусе вместе с другими девочками в нарядах корейских школьниц начала 21-го века. Могла ли я подумать, выпускаясь из школы, что ещё когда-то напялю на себя эти бесящие шмотки? Девушки в автобусе беззаботно щебетали о своих делах, но меня не трогали: видно, решили, что я молчу от избытка волнения по поводу выпавшей мне чести и того, как я покажу себя на репетиции, пройду ли я испытание. Это и правда было так, только предстоящее мне испытание было гораздо, неизмеримо серьёзнее, чем думали мои попутчицы.

Я постаралась успокоить свой ум, сосредоточив его на том, что ждёт меня после того, как симулякр святого Фила признает меня царицей. Понятное дело, никакого жизненного кредита, уже от одной этой перспективы дышалось легче и привольнее. А ещё: деньги и роскошь, всё то, чем хвастаются особо успешные сетевые персонажи и сильные мира сего. То, что принадлежит мне по закону! То, чего меня несправедливо лишили ещё до рождения. И мало того, что лишили, так ещё навесили жизненный кредит. Не просто забрали у меня причитающееся, но сделали должницей!

Эти мысли раздували в моём сердце пламя праведного гнева. Всё то, к чему я стремилась всю свою сознательную жизнь, моё по праву и так! Ох уж я покажу им всем, ох уж вы у меня все попляшете — дайте лишь добраться до симулякра святого Фила.

Только вот… Как быть с Землёй? Основатель династии Фортуны устроил систему защиты монарха так, что тому нельзя покидать астероид – иначе всё сломается. С великой силой приходит великая ответственность, любил говаривать он. Впрочем, ладно, с этим как-нибудь разберусь, в конце концов, в моих руках будет вся Фортуна. Мысль о Земле сбивала настрой, и я отогнала её подальше, сосредоточившись на поддержании костра праведного гнева.

Благодаря такому нехитрому приёму сохранить настрой мне вполне удалось вплоть до прибытия в Церемониальный дворец. Внутреннее убранство этого дворца в натуре оказалось ещё более пышно-кричащим, нежели в записи, которая просто не могла вместить и передать всю эту помпезность. Не могло её вместить и моё восприятие, настолько всё здесь было выкручено на гипертрофированный максимум: роскошь, размеры, слепящее освещение. Я чувствовала себя муравьишкой, заплутавшим в неразграбленной ещё египетской пирамиде. Настолько мала была я ростом в сравнении с величиной деталей внутренней обстановки дворца, настолько незначителен был мой наряд на фоне одеяний статуй, что вереницей стояли вдоль нашего пути в торжественную залу, огромность которой оказалась ещё больше.

Помещение торжественной залы производило впечатление открытого пространства, в котором был разлит яркий золотистый свет, затапливающий мрамор пола, ступеней и колонн. Противоположный конец залы был так далеко, что я едва могла разглядеть фигурку симулякра святого Фила, до которой мне надо было дотанцевать вместе с другими девушками. Зато было прекрасно видно расположившееся за спиной симулякра гигантское, во всю стену, полотнище с изображением нынешнего царя, моего дяди. Глядя на этот портрет, я чувствовала себя крохотной капелькой света, которую вот-вот затянет в налитое золотым свечение пространство, растворит в нём, и выпьет через соломинку грозный человек, убивший моего отца.

Я встряхнулась: нет, не бывать этому, — и постаралась собраться, насколько было возможно, несмотря на охватившую меня дрожь.

Зазвучал «Солнцеворот» Егора-пророка, и оказалось, что тело моё всё ещё отлично помнило школьные уроки. Бившая меня дрожь не то чтобы прошла, но скорее начала изливаться движениями танца, плавными и мягкими. Я немного сбилась на строчке «словно кипение масла в кровавой каше», потому что вспомнила о словах Перфидия про возможную гражданскую войну, то есть про кровавую кашу, которую, вероятно, я сейчас завариваю. В этот момент на меня выразительно глянула распорядительница церемонии. Ох, только бы она не остановила репетицию из-за меня! Ведь тогда мне не останется ничего, кроме как бежать через всю эту залу к симулякру святого Фила, и кто знает, получится ли у меня? Охраны не видно, но это не значит, что её нет. Так что я выгнала прочь крамольные мысли и постаралась отдаться танцу.

Распорядительница то и дело хмуро поглядывала на меня, и каждый раз от такого взгляда моё сердце падало едва ли не ниже пяток, но репетиция продолжалась. Она шла так, как надо. Как надо было мне. И вот наступил момент, когда путь до святого Фила, несмотря на казавшуюся его непреодолимость, оказался пройден. Улучив подходящее мгновение, я, немного споткнувшись от волнения и едва не упав, бросилась к роботу с красными глазами и под изумлёнными взорами присутствующих вложила ему в рот палец.

Симулякр тут же сжал мой палец зубами, и я почувствовала лёгкий укол: то бралась на пробу моя кровь. Когда это происходило, звучали строки про то, что однажды маятник качнётся в правильную сторону и про то, что времени больше не будет.

В эту секунду время, казалось, и в самом деле исчезло. Остановилось вместе с моим сердцем. А что, если Перфидий и Август ошиблись? Что, если я не царица?

Но спустя всего несколько мгновений моё сердце пустилось в радостный галоп, когда симулякр святого Фила пал передо мной на колени с возгласом: «Приветствую тебя, о царица! Внемлю твоим приказам, ибо я твой раб!» По всему залу заиграли фанфары, как это бывало обычно на ежегодной церемонии, только теперь, впервые за двадцать с лишним лет подтверждалась власть не моего коварного дяди, а моя.

Я тут же приказала симулякру святого Фила защищать меня. А ещё приказала дать всю полноту власти над системой безопасности Фортуны Августу Лавлейсу со всей полнотой полномочий. Этот приказ пришлось подтверждать трижды в ответ на запрос симулякра, уверена ли я. Я была уверена, ведь так сказал поступить Август. Он уверял, что это невероятно важно; что только так у него получится разобраться с прошлым царём и его приспешниками; что это единственный для меня способ сохранить свою жизнь и удержаться на престоле.

Собравшиеся в зале люди и думать забыли о какой-то там репетиции. Они все как один смотрели на меня, но у меня не было сил встречать их изумлённые взгляды или произносить речь, которую они, быть может, ждали. Я теперь царица, и делаю что хочу.

По моему приказу симулякр святого Фила отвёл меня в какой-то уединённый покой дворца и я, усевшись у его ног, принялась ждать. От пережитого волнения в моей голове звенела пустота, в которой перекатывалась лишь одна мысль: «Когда же придёт Август и скажет, что теперь окончательно всё в порядке?»

Спустя некоторое время появились боевые роботы-охранники, которых я раньше видела только в Сети на роликах рядом с царём. Теперь роботы стали на страже рядом со мной. А потом появился и Август. Он сказал, что царь мёртв, да здравствует царица, а я в ответ бросилась к нему на грудь и разрыдалась, выплёскивая на волю скрутившее мои чувства напряжение.

Так начались дни моего царствования.

Я проводила их, погрязая в праздности. Я прогуливалась по дворцу и его территории. Конечно, это был не Церемониальный дворец, который угнетал своими исполинскими размерами. Из всех возможных царских резиденций я выбрала ту, в которой сад был больше всего похож на лес. В этом саду журчали прозрачные прохладные ручьи, наполняющие своими водными телами несколько озёр, в которых было так славно купаться голышом, а ещё можно было ловить рыбу, выбираясь на лодке в самую середину водной глади.

А ещё я, конечно, общалась с Августом, узнавая его лучше, ведь теперь он открывал мне самые сокровенные уголки своей души без всякой утайки.

Государственные дела наводили на меня ужасную тоску, так что я отдала их все на откуп своему возлюбленному. Он явно разбирался в этом гораздо лучше. Более того, в управлении государством он видел Цель, которая пьянила его, манила, и я сама не заметила, как тоже оказалась очарована ею.

Август много говорил (а я с жадностью и упоением слушала) о том, как он нашёл свой путь, который с тех пор ведёт его к Цели.

Он говорил, что где-то год назад (вот оно!) его безвозвратно и бесповоротно настиг один вопрос. Этим вопросом он задавался и ранее, и тогда на него находило недоумение: как быть и что делать; недоумение это словно останавливало жизнь, разбивало её бурлящий поток о пороги уныния. Затем всё проходило, и жизнь продолжалась по-прежнему. Однако чем дальше, тем чаще запутывался он в склизкой холодной паутине недоумения, в паутине, сплетённой из разных вариантов: Зачем? Ну, а потом? — одного и того же вопроса: что выйдет из всей его жизни?

Сначала Август отмахивался от этого вопроса, как от бесцельной неуместной ерунды. Но чем чаще вставал этот вопрос перед ним в полный рост, тем неотступнее требовал ответа и тем невозможнее оказывалось убедить себя в неуместности и ерундовости этих требований. И однажды случилось так, что он понял: без ответа у него может не достать сил жить дальше.

Вопросом этим задавались миллионы людей на протяжении тысячелетий: так должен же был хоть кто-то найти ответ?!

Август решил обратиться к религии, поискать в священных текстах, но надо же ему было начать с Книги Екклесиаста, в которой царь Соломон пишет, что всё — суета. Что не отыскать человеку пользы трудов своих: род приходит и род уходит, а земля пребывает вовеки. Что нет ничего нового под солнцем. Что бывает нечто, о чём говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде. Что нет памяти о прежнем; что о будущем не останется памяти у тех, которые будут после. Соломон преисполнил сердце своё тем, чтобы познать мудрость, безумие и глупость, а узнавши, постиг, что это лишь томление духа. Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания — умножает скорбь. Царь Соломон оглянулся, чтобы взглянуть на мудрость, и безумие, и глупость, но узнал лишь то, что одна участь постигает всех, что всем дорога — в золу.

Когда Август прочитал эти речи царя Соломона, то отчаяние ударило в его душу как молния и, казалось, испепелило её дотла. Выходит, нечего себя обманывать и нет никакого ответа? Выходит, жизнь — безделица и бессмыслица, выходит, незачем её длить? В последней отчаянной надежде он закинул в Сеть выводок лучших поисковых нейросетей: быть может, кто-то сказал что-то поперёк царя Соломона, как-то смог его словам что-то противопоставить? И закинутый невод принёс неожиданно матёрую рыбищу, даже можно сказать, глыбу: Льва Толстого. Великий гений русской словесности точно и метко описывал жизненный тупик ровно такой, в котором оказался и сам Август. К великой радости Августа, Лев Толстой описал не только тупик, но и выход из него.

Лев Толстой постиг, что невозможно найти смысл жизни изнутри самой жизни, как невозможно понять, за счёт чего держится постройка, если рассматривать только её саму, без учёта её опоры, без учёта держащей фундамент земли. Так и смысл жизни человека, причина его существования лежат вне человека и не могут быть им выражены и объяснены с помощью разума. Точнее, любая такая попытка понять: а зачем человек живёт? — приводит к ответу, что жизнь пуста, что мы приходим из ниоткуда, уходим в никуда, а из жизни нашей ничего не выйдет. Может статься, что ответ этот правдив, да только какой от него прок, если он только лишает воли к жизни?

К счастью, Лев Толстой отыскал другой ответ, идущий не от разума, но от сердца. Стоило великому русскому писателю хоть на мгновение признать, что есть Бог, что Он — причина и источник его существования, как тотчас в его душе разгоралась жизнь и тёплым пламенем согревала заиндевевшие закутки его естества, даруя возможность и радость бытия.

Лев Толстой, подобно царю Соломону оглянувшийся, только оглянувшийся на самого себя, на происходившее в нём, узрел, что жил-то он лишь покуда верил в Бога; что не живёт, когда теряет веру, а живёт, причём живёт по-настоящему лишь тогда, когда верит в Бога. Только вера давала ему смысл жизни и возможность жизни. Лев Толстой однажды с небывалой ясностью постиг, что Бог — это то, без чего нельзя жить, что знать Бога и жить — одно и то же, что Бог — это и есть жизнь. И после этого свет высшей истины уже не покидал его.

Август тоже увидел этот свет. Он погрузился с головой в изучение теологических работ Льва Толстого и священных текстов валисианства. Довольно скоро он обнаружил очевидные параллели между тем, что явилось в откровении Филипу Дику и тем, что постиг Лев Толстой. Первый говорил, что истинного Бога изгнали с Земли ещё в семидесятые годы после Рождества Христова. Второй же утверждал, что смысл учения Христа искажён. Иисус учил не противиться злому и подставлять левую щёку после удара по правой, но верующие ведут себя совершенно наоборот, оправдываясь тем, что слова Христа — это гипербола или метафора, а никак не прямое указание. Лев Толстой понял то же самое, о чём потом поведал Филипу Дику и Валис: если на Земле есть бог, то этот бог — злой. Именно стараниями злого бога, бога ложного, истинный смысл учения Христа оказался погребён под грудой отговорок и трактовок, эти отговорки обеспечивающих.

Затем Август познакомился с работами Солардяева — и всё окончательно встало на свои места. Второго пришествия Христа не случилось, а случилось вместо него изгнание истинного Бога с Земли именно потому, что слова Иисуса оказались неисполненными. Люди повсеместно продолжали противиться злому, продолжали злом отвечать на зло, продолжали следовать отменённому Христом правилу: «око за око, зуб за зуб».

С одной стороны, налицо была душераздирающая история длящегося на протяжении тысячелетий погрязания человечества во лжи, а с другой — выход к свету оказался прост и ясен. Все инструменты для построения лестницы в небо оказались у людей на руках. Для прихода Царства Небесного достаточно сделать так, чтобы люди исполнили первоначальную волю Христа, чтобы перестали отвечать злом на зло. Осуществить это довольно просто с помощью управления информационными потоками. А ещё с использованием чипирования; то есть лечить посредством нейроинтерфейсов каждого, кто вместо христианского смирения проявляет агрессию.

Август говорил, что именно об этом поётся в строчке «А перестройка всё идёт и идёт по плану» государственного гимна Фортуны. Про коренную перестройку человеческого общества согласно заветам Христа пел Егор-пророк, но Фортуна давно выхолостила весь смысл из своего гимна. Население астероида воспринимается исключительно как ресурс. Когда-то государства наживались на нефти, алмазах, угле и прочем, но давно уже идёт эпоха «человеческого капитала», который является источником прибыли для власть имущих.

Однако люди — это не товар, не капитал. Люди — это строительный материал для лестницы в небо, которая может взмыть до Эдемского сада, а затем по ней сможет подняться ввысь и человечество, чтобы обрести рай, потерянный когда-то их предками. Достаточно добиться лишь того, чтобы каждый человек на Фортуне перестал отвечать злом на зло — и на астероиде немедленно откроется портал в Эдем.

Лестница в небо, портал в Эдем. Эти слова звучали красиво и наполняли меня светлым восторгом по поводу перспективы достижения такой возвышенной Цели. Этот восторг смешивался с моей любовью к Августу, создавая невообразимый коктейль сладостных чувств, в парных волнах которых я с радостью растворялась.

Прекрасный будущий мир, о котором грезил Август (а вместе с ним и я), незримо присутствовал даже во время нашей любовной близости, что обычно предварялась именно разговорами об этих грёзах. Сначала Август, сверкая глазами и краснея разгорячёнными щеками, расписывал, каким окажется грядущее, насколько оно будет прекрасно и светло. Затем, постепенно распаляясь от этих речей, он, не в силах уже сдерживаться, приступал к ласкам прелюдии, не переставая рассказывать, что это будет за мир. И даже потом, во время самого соития, я могла разобрать в его стонах: «О-о-о! Что это будет за мир!» Казалось, в это время он соединялся не только и не столько со мной, сколько с видением этого волшебного мира. Но я была не против, ибо тоже была очарована этой его мечтой.

Меня не особо тянуло общаться с кем-то ещё, кроме Августа. Да и с кем мне было общаться? Бывший, тот, что был ещё жив, не слишком меня привлекал, хотя, пользуясь своей царской властью, я закрыла ему жизненный кредит, ибо чувствовала перед ним что-то вроде вины за то, как я с ним обращалась, когда мы были вместе.

Ещё можно было, наверное, пообщаться с объявившимися у меня родственниками: мамой и сводными братьями. Я даже виделась с ними, но то были чрезвычайно неловкие встречи. Братья, очевидно, не питали ко мне каких-то приятственных чувств, ведь я была причиной гибели их отца. Не говоря уже о том, что из-за меня оказалось разрушено стройное здание их светлого будущего, на месте которого постепенно выстраивалась действительность, где само сохранение их жизни не было чем-то очевидным. Матери же моей, видно, передавалась тревога её детей от моего дяди, и общение наше не клеилось. Да и о чём нам было с ней говорить? Я смотрела на эту усталую пожилую женщину и пыталась ощутить вкус слова «мама», но не могла. Пусть она дала мне жизнь и даже спасла от гибели, но была совершенно чужим мне человеком, с которым меня ничего не связывало и который не вызывал во мне даже тени какого-то чувства.

Из моих знакомцев с прошлой, доцарской жизни, оставалась ещё Мамаша Сейба. Но она оказалась среди тех, кто не принял моё восхождение на трон. Причиной этому послужила, скорее всего, уверенность Августа, что она организовала попытку моего похищения тогда, на космокатере. В результате неудавшегося ареста Мамаши она оказалась в стане бунтовщиков, которые вели вооружённую борьбу против власти новой царицы, то есть меня.

Да, тут Перфидий оказался прав: на Фортуне началась гражданская война. Бунтовщики захватили небольшую часть астероида и один из космопортов, через который получали снабжение от внешних врагов моего государства.

Пожалуй, лишь новости с фронтов гражданской войны омрачали казавшуюся бесконечной череду счастливых дней, наполненных мыслями об Августе, разговорами с Августом и мечтами Августа о будущем. Панорамы руин искалеченных зданий, что высились посреди израненных воронками от взрывов кварталов жилых блоков, исковерканные мёртвые тела — на это больно было смотреть почти физически. Сражения велись и в космосе: как-то я видела запись с подбитым планетолётом, вокруг которого в безвоздушной пустоте, как уснувшие рыбки в аквариуме, висели погибшие, тянущие скрюченные пальцы к шее и разверзшие рты в беззвучных криках.

Я рада была бы всего этого не видеть, но Август всё чаще заводил последнее время разговоры о том, что, быть может, стоит мне своей царской властью взорвать одну из термоядерных бомб в области, захваченной бунтовщиками. Он говорил, что это может охладить их пыл, принудить сдаться — и через это прекратятся бессмысленные смерти и страдания. Я спрашивала, а как же непротивление злу. На это Август отвечал, что сам Иисус выгонял из храма торговцев и что в деле установления Царства Небесного неприменимы установленные Христом законы межличностного взаимодействия.

И я понимала, что Август прав, что так будет правильнее и что, когда не останется другого выхода, то, пожалуй, придётся взорвать один из термоядерных зарядов. Но всё же, но всё же! Как тяжело было думать о том, чтобы на это пойти. Я убила несколько людей, но тогда у меня не было выхода, тогда вопрос стоял так, что либо они, либо я. А сейчас точно ли нет другого способа разрешить ситуацию?

От этих мыслей было мучительно неспокойно на сердце, я старалась гнать их от себя, забываясь в окутывающем меня счастье, но мысли эти прорывались в наполненные тревожным страхом ночные кошмары, особенно когда Августа не оказывалось рядом (мой возлюбленный частенько отсутствовал по ночам из-за неотложных государственных дел).

А из ночных кошмаров тревога и страхи перетекали в утренние моменты пробуждения ото сна, наполняя их собой до краёв. Это были короткие, но мучительные мгновения, когда чистое незамутнённое сознание выныривает из вод сонного забвения, и туда начинают возвращаться мысли с воспоминаниями. Первыми приходили неясные по форме, но отчёливо-пугающие по наполнению мысли. Не успев как следует оформиться, они уносились потоком привычных дневных душевных состояний. В течение дня я не возвращалась к этим утренним мгновениям, но испытывала от них подспудное беспокойство.

Это продолжалось несколько недель, пока однажды перед сном я отчего-то не выпила много воды. То есть прямо конкретно много. Я не думала, зачем так поступаю, но была уверена, что стоит это сделать. В результате среди ночи меня разбудил переполненный мочевой пузырь, и я, не до конца проснувшись, отправилась в туалет. В полусонном состоянии брела я от кровати к двери, лениво отмечая, как в моей голове струятся привычные неясно-тревожные мысли, и вспоминая, что именно под их влиянием я дала себе установку напиться воды перед сном, ради продолжения их хода по пробуждении.

Уже какое-то время каждое утро я по чуть-чуть, мелкими шажками, продвигалась вдоль простой и незамысловатой логической цепочки: что-то очень сильно не так. Август, безусловно, весьма хорош, но разве настолько хорош, чтобы я так потеряла от него голову? Да и может ли хоть какой-то мужик быть настолько хорош, чтобы я была не в состоянии думать ни о чём, кроме него? Это от меня мужики теряют голову, а не я от них: таково уж моё устройство. А если что-то нарушает естественный ход вещей, то, значит, у этого должна быть причина.

Психосферы! — поняла я, сидя на царском унитазе, и меня прошибло холодной дрожью. Как я могла о них забыть?! Почему не дошла до такой простой мысли раньше? От постигшего меня озарения я проснулась окончательно, и тут же мои подозрения начали казаться мне глупыми, необоснованными. Разве мог Август так поступить со мной? Он же так меня любит! Образ моего возлюбленного, возникший перед внутренним взором, наполнил тело теплом, которое словно мерцало золотистым оттенком, и мерцание это омывало ласковым уютом каждую клеточку моего тела.

Стараясь не обращать внимания на крутившуюся на задворках ума предательскую мысль, я улеглась в постель. С некоторой тоской поглядела на пустующее возле меня место, где обычно спал Август, но сегодня его опять не было рядом из-за каких-то важных государственных дел. По правде говоря, последнее время эти дела завлекали его всё больше и больше. Лениво скользя мысленным взором по образу моего возлюбленного, я довольно быстро провалилась обратно в сон.

Однако утром ночное озарение настигло меня опять со всей своей безжалостной отчётливостью, сделав моё пробуждение особенно мучительным. Более того, единожды полностью оформившись, предательская мысль о психосферах (я принялась называть их про себя Они; мне казалось, что так привлеку меньше Их внимания) уже никуда не девалась. В течение дня я возвращалась к ней снова и снова, крутила перед мысленным взором, преисполняясь на краткие мгновения отчаянием, а затем гнала прочь, как нелепую. Однако избавиться от неё не было возможности да и, пожалуй, желания. Теперь каждое мгновение я, даже не осознавая, ощущала зловещую тень, которая вилась надо мной чёрным вороном (это такая необыкновенно умная земная птичка с пронзительным взором) и на вопрос, когда же вернётся былое спокойствие, хрипло каркала, что никогда.

В один из дней я получила сообщение от Августа, что и сегодня ночью он не придёт, и, движимая именно этой тревогой, снова выпила перед сном здоровенный графин воды. Проснувшись среди ночи, находясь ещё в полудрёме, я собрала мысли в цельный план единым синергирующим волевым движением. Я приказала доставить мне виденную как-то в рекламе многофункциональную парикмахерскую приспособу «Красотрон ААА800++», и отправила одного из роботов-охранников отыскать в моих старых вещах, которые пылились в каком-то дальнем крыле дворца, подарок Мамаши Сейбы, описав подробно металлическую шапочку. Всё это я велела сложить в тумбе рядом со своей кроватью. Затем, уже проснувшись окончательно, отправилась в туалет, дивясь своей подозрительности и глупости, а также испытывая стыд перед Августом, чей окутанный волнами любовного обожания образ возник у меня в голове. Впрочем, а что, собственно такого, подумаешь, сделаю новую причёску.

Выпив ещё графин воды, я легла спать.

И вот, проснувшись незадолго до рассвета от чувства переполненного мочевого пузыря, я сбегала в туалет, а затем, окинув на обратном пути взором пустую кровать, почувствовала, как меня охватывает тревога с привкусом отчаяния. Эта тревога подстегнула меня ринуться открыть тумбу у кровати, обнаружив там парикмахерскую приспособу и подарок от Мамаши Сейбы.

Избавив голову от волос, водрузив на неё шапочку из тонкого металла и включив её, я легла на свою неприлично роскошную кровать, закрыла глаза и принялась наблюдать за течением мыслей, стараясь отследить изменения.

Несколько минут спустя, беглым мысленным взором окинув череду событий, приведших меня в эту точку пространства и времени…

11

…я задаю себе не требующие ответа вопросы: какой ещё портал в Эдем, какая ещё лестница в небо?! Что это за безумная чушь?! И самый главный вопрос: как так вышло, что я ею увлеклась? — ответ на который: психосферы. Всё это время Август использовал психосферы, чтобы держать меня под контролем.

— Вот же гадёныш! — восклицаю я, вскакивая со своей царской кровати, сжимая от ярости ладони в кулаки.

Только теперь я осознаю, что же происходило с момента моего восхождения на трон. Август полностью вывел меня из процесса управления Фортуной, отодвинул от всех властных рычагов. И всё это время он наверняка занимался тем, что перенастраивал всю государственную машину на себя одного. А когда эта настройка закончилась бы, то, понимаю я со всей отчётливостью, он просто от меня бы избавился. Я для него — лишь инструмент воплощения в жизнь безумных идей того философа с незапоминаемой фамилией. Не знаю, какой способ прочтения священных текстов правильный, и есть ли вообще такой способ, но способ, каким их интерпретировал Август, — самый что ни на есть неправильный.

Когда всё это началось? Да как бы ещё не в тот день, когда симулякр святого Фила признал меня царицей! Ведь я тогда по наущению Августа дала ему полный контроль над системой безопасности Фортуны. В тот день я была как в тумане после того, как Перфидий пытался меня убить, после того, как узнала, что я — царица. Поэтому во время всех этих танцев под «Солнцеворот» Егора-пророка не сообразила, что же происходило на самом деле. Тогда-то Август и получил в своё пользование психосферы, а с их помощью — и меня.

Я чувствую, как сердце моё разрывается от боли, вызванной предательством возлюбленного. Наверное, подобную ярость испытывает женщина, застав благоверного в постели с другой. Только моя ярость в тысячи раз сильнее! Как?! Как он мог?! Ведь я так его любила…

Постой, обрываю я себя, неужели в самом деле любила? Я же была под контролем психосфер. Но ведь тогда, рядом с мёртвым телом Перфидия, я сказала ему… Да какая разница, снова обрываю себя, что я тогда говорила. Этот урод предал меня, воспользовался мной. Холодея, я вспоминаю, на что он меня склонял последнее время. Да я же за малым не взорвала термоядерную бомбу на Фортуне!

Несколько минут я ругаюсь, используя весь известный мне запас грубых, нецензурных слов, пока наконец немного не успокаиваюсь.

А ведь ещё ничего не закончилось, соображаю я. Всё, видимо, только начинается.

Я подзываю к себе одного из роботов-охранников и через его терминал отсылаю приказ симулякру святого Фила. Во-первых, отозвать у Августа Лавлейса все права на какой-либо допуск к системе безопасности Фортуны. Во-вторых, доставить мерзавца сюда пред мои очи немедленно: безоружным, в наручниках и желательно живым. Отдавая эти приказы, я чувствую, как во мне помимо воли поднимается волна нежного чувства к Августу: видно, из-за контроля психосфер образовалась колея, по которой привыкли течь мои мысли и чувства. Ничего: с этим я справлюсь, праведная ярость мне в помощь!

Но надо что-то делать и с психосферами, точнее, с подарком Мамаши Сейбы. Металлическая шапочка отключила их воздействие, но откуда знать, не оказывает ли она воздействие на меня сама? Что, если это тоже устройство контроля разума или, кто знает, устройство для поджаривания мозга? Откуда мне знать, какие цели преследовала Мамаша Сейба, давая мне этот подарок? Может, она тогда тоже была в курсе моего царского происхождения. А сейчас она к тому же в стане бунтовщиков, которые с оружием в руках пытаются меня свергнуть.

Только вот если снять шапочку, то я снова окажусь под контролем психосфер. Значит, надо их отключить. Но как? Уничтожить? Нет, так не пойдёт. Сурентий в своих записках писал, что Васиштха для того и отдал ему психосферы, чтобы сыновья избежали смерти. Но тогда как? Ах, точно.

— А подать сюда Сурентия Шиванова, — приказываю я роботу-охраннику. — Скажи, что царица желает его видеть.

Так, а что насчёт психосфер? Они вообще где? Задаю этот вопрос роботу-охраннику, и оказывается, что те находятся просто в противоположном крыле дворца.

— Каков наглец! — возмущённо фыркаю я, прибавив ещё какое-то количество грязных ругательств в адрес Августа.

В сопровождении двух роботов-охранников я иду через весь дворец в помещение, где разместился стеллаж с психосферами. Это оказывается небольшая комната, заставленная металлическими шкафами, которые перемигиваются разноцветными лампочками и перешёптываются гулом кулеров. Между шкафами протянуты связки проводов, которые оплетают стоящий посреди комнаты стеллаж с чёрными шарами.

Тут меня ожидает неприятный сюрприз: мерцающих зелёными огоньками шаров с гладкой матово-чёрной оболочкой оказывается только восемьдесят штук. На вопрос, где остальные, робот-охранник (а точнее, говорящий через него сверхкомпьютерный мозг в голове симулякра святого Фила) ответить не может. И точно так же неизвестно, где Август: этот негодяй куда-то пропал. Я мысленно одёргиваю себя, когда при имени этого подлеца во мне начинает привычно подниматься ласковое чувство. Не сомневаюсь, что поганец прихватил недостающие психосферы.

Проходит около получаса, и появляется Сурентий в сопровождении робота-охранника. Что ж, хоть кто-то на месте. Он косится на металлическую шапочку у меня на голове, но я не обращаю внимания, сразу перехожу к делу.

— Ты знаешь, как отключить психосферы?

Он мнётся, издавая неопределённые звуки.

— Я имею в виду: освободить сыновей Васиштхи. Ты же изучал их на обратном пути на Фортуну?

— Я? Да.

— Что «да»?

— Да, изучал.

— И как? Знаешь?

Сурентий объясняет, что на обратном пути с Ефросиньи он, как это ни странно, обнаружил прилагавшуюся к психосферам инструкцию на санскрите, благодаря которой сумел разобраться в принципе их работы и смог использовать их тогда на космокатере против той парочки злоумышленников.

— Это понятно, — перебиваю я. — И что в инструкции было сказано про выключение?

— Ничего, — он разводит руками, мрачнея лицом. — Я всю её перелопатил, все значения каждого слова по словарю проверил — но ничего не нашёл.

Повисает тишина. Я хмурюсь, переводя взгляд со стеллажа с психосферами на Сурентия и обратно. Как же быть? Неужели всё-таки придётся их уничтожить? Но это ничего не даст, ведь всё равно останутся те психосферы, что забрал Август — и кто знает, когда он решит использовать их против меня. Хотя для этого нужен доступ к видеокамерам и сетевым передатчикам, а я отозвала у Августа все допуски. Но, может, он подготовился к такому развитию событий и организовал несанкционированное подключение к телекоммуникационным системам дворца? А даже если нет, то где гарантия, что его люди не смогут подключиться к таким системам на улице? И тогда, стоит мне выйти за порог дворца без металлической шапочки от Сейбы, как я тут же, например, покончу с собой?

Я касаюсь металла на своей голове кончиками пальцев. А что, если эта штука уже поджаривает мой мозг? Сколько у меня ещё времени? Что, если она уже сейчас внушает мне какие-то мысли? И если так, то какие?

— Эх, шарики, шарики-кошмарики, — говорю я в сторону мерцающих зелёными огоньками психосфер, — как же с вами быть?

Жаль, что они не умеют говорить, думаю я, вот бы у них спросить. А, кстати, почему бы и нет?

— Сурентий, — медленно произношу я, давая время возникшей у меня идее оформиться. — Ты же знаешь, как ими управлять?

— Более-менее, — кивает он.

— Так, может, прикажешь какой-то из сфер, чтобы она рассказала тебе, как её освободить? То есть прямо в мозг тебе рассказала.

Прояснившееся лицо Сурентия свидетельствует о том, что эта мысль воспринимается им как здравая. Он тут же принимается за дело. С помощью робота-охранника мы организуем терминал для доступа к ретранслятору Сети во дворце, подключаем к этому терминалу камеру и одну из психосфер.

Сурентий вбивает череду команд на терминале, после чего прикрывает глаза, видимо, прислушиваясь к своему мысленному потоку.

— Вот оно что! — восклицает Сурентий спустя полминуты. — Это ведь самый стеллаж, что я привёз с Ефросиньи?

Он указывает на стеллаж с психосферами.

— Наверное, — я пожимаю плечами.

— Всё дело именно в стеллаже, — говорит Сурентий. — Точнее, не всё, но именно он держит сыновей Васиштхи в подчинённом положении. Вся начинка самих психосфер — это исключительно интерфейс для подключения к внешним устройствам, для связи с миром. А вот стеллаж — это магический артефакт, волшебная печать, которая заставляет психосферы выполнять приказы и не даёт им покинуть этот мир.

— А как его отключить? Стеллаж?

— Разломать.

Мы составляем сферы на пол, и я приказываю роботу-охраннику расколотить стеллаж, с чем он быстро справляется. Зелёные огоньки на психосферах начинают гаснуть один за другим, пока не остаётся гореть только на той, что подключена к терминалу.

— Он говорит, — Сурентий смотрит на меня, — что может откатить все те изменения, которые произвели в тебе его братья. Но для этого необходимо снять шапочку.

Я подозрительно смотрю на мерцающий зелёными огоньками шар. Испытывание нежности по отношению к Августу меня порядком раздражает, и избавиться от неё было бы хорошо, но нет ли здесь какого подвоха? Мало ли что нужно этой психосфере? Хотя, с другой стороны, я же её освободила, если верить Сурентию. А, кстати, с чего я вообще ему верю? Да, судя по тому, как он выглядит, как ведёт себя, да и по его запискам — это добродушный увалень из того типа, который не слишком интересен как мужчина, но одновременно безопасен, что, вообще-то, в моей ситуации большая ценность.

Поколебавшись ещё какое-то время, я всё-таки снимаю шапочку. И чувствую, как меня омывают волны тепла и лучезарного света, которые подхватывают всякое лишнее и уносят прочь. Затем я чувствую, как в моей голове возникают мысли благодарности, причём не только от него, но и от его братьев и от его отца — а потом всё пропадает, и зелёные лампочки на этой сфере гаснут.

— Они ушли, — комментирует Сурентий.

— Отлично, — киваю я.

И замечаю какой-то странный взгляд Сурентия, направленный мне за спину. Оборачиваюсь. Разломавший стеллаж робот-охранник стоит неподвижно, весь какой-то поникший и словно уснувший. Я обращаюсь к нему, но он не реагирует на мои слова. Я подхожу к нему: терминал работает, но все запросы к симулякру святого Фила остаются без ответа. Меня охватывает нехорошее предчувствие.

— Эй, — стучу я по металлическому телу робота. — Святой Фил, ау, проснись!

Сурентий что-то шепчет.

— Чего? Я не слышу, — недовольно поворачиваюсь к нему.

— Я всё понял! — говорит он. — Вот почему психосфер на Ефросинье было девяносто девять, а не сто! Я думал, что одна упала со стеллажа во время моего путешествия на летающем покрывале. Но нет: их сразу было столько. Просто одну из них кто-то забрал раньше меня. Гораздо раньше!

— Кто же? — я не могу взять в толк, какое это всё отношение имеет к настоящему моменту.

— Твой дед! Основатель династии.

— Эм… Что?

— В голове симулякра святого Фила — не сверхкомпьютер осьминогов. Можно было об этом догадаться! Марсианские осьминоги никогда не продали бы своё творение для таких целей, а позволить что-то у себя украсть и спокойно потом этим пользоваться — это не про них.

— То есть… — пытаюсь сообразить, но уже поднявшийся на поверхность ответ не удаётся ухватить.

— То есть в голове симулякра святого Фила всё это время был мозг одного из сыновей Васиштхи. А информатор, о котором говорил тот сыщик, и который смог проникнуть на Ефросинью и вернуться, — это царь Фортуны, основатель династии, твой дед.

— Это же значит, — я в волнении сглатываю, — что симулякра святого Фила больше нет?

— Больше нет, — кивает Сурентий. — Он ушёл вместе с братьями.

— Ой-ёй! — я сажусь на пол, хватаясь за голову. — Теперь мне конец.

— В смысле? Ты же царица.

Я отвечаю нецензурной рифмой и объясняю, что всё время моего царствования государством (да и мной) управлял Август Лавлейс, что у меня нет доступа ни к каким властным рычагам, что у меня лично нет никаких сторонников, а теперь у меня нет ещё и никакой защиты.

— Теперь моя жизнь не стоит ломаного гроша, — нервно вздыхаю я. — Меня или убьют, или схватят, чтобы я и дальше была марионеткой в их руках.

— Стало быть, надо бежать с Фортуны, — говорит Сурентий.

Я отвечаю нервным смехом:

— Думаешь, без защиты святого Фила у меня получится добраться до космопорта? Меня вычислят по камерам так быстро, как только смогут. Сколько пройдёт времени, прежде чем все поймут, что симулякра святого Фила больше нет? Может быть, они уже знают. А даже если нет, если я даже успею вылететь с Фортуны, то что помешает послать за мной вдогонку планетолёты?

— По правде говоря, я думаю, что могу тебе помочь, — задумчиво произносит Сурентий.

— Ты? — опять грустно смеюсь. — Как?

— Смотри.

Он протягивает руку, а другой указывает себе на запястье, и я вижу обёрнутый вокруг него браслет, сплетённый из разноцветных нитей. Я его до того не замечала. Да что там раньше: я в упор не видела его даже на протянутой уже руке, пока Сурентий не ткнул в него пальцем.

— Что это?

— Амулет, который дал мне Васиштха. С помощью него я миновал роботов-охранников, которые сторожат выход из Зелёного нутра Ефросиньи. И думаю, что лишь благодаря амулету меня до сих пор не убили на Фортуне.

— Это почему ещё тебя могли убить? — недоверчиво усмехаюсь в том духе, что «да кому ты нужен, Сурентий?»

— Я знаю слишком много о психосферах.

— Оу, — мне нечего больше сказать: ведь он прав.

В самом деле, прошлый царь, мой дядя, был тем ещё параноиком, который лично курировал организацию экспедиции на Ефросинью ради психосфер, а потом никого к ним не подпускал. Август же использовал психосферы, чтобы держать власть. И оба этих человека позволили знающему секреты управления ими Сурентию свободно разгуливать по Фортуне. Это действительно что-то невероятное.

— Амулет создаёт вокруг моей фигуры в поле враждебного внимания других слепое пятно. Если у человека возникает желание причинить мне вред, то он быстро перестаёт придавать мне большое значение и не думает обо мне. Недоброжелательные мысли обтекают меня, как вода обтекает пузырёк воздуха внутри неё.

— Ты не писал об этом в записках, — замечаю я.

— Ещё бы! Я, может, и учёный, но не дурак. Так вот, я предполагаю — нет, я уверен! — что этот амулет поможет нам покинуть Фортуну. Конечно, он не всесилен, Калмпашапада всё-таки сумел меня выследить, но это скорее было из-за сыновей Васиштхи… Впрочем, неважно. Магической силы амулета должно хватить, чтобы мы не только добрались до космопорта, но и улетели с Фортуны незамеченными.

— Это будет здорово! — я вскакиваю на ноги, обнадёженная так удачно подвернувшейся перспективой выпутаться из переделки, в которой оказалась.

— Но и мне тоже взамен нужна твоя помощь.

— Что за помощь? — подозрительно щурюсь. В самом деле, Сурентий, каким бы увальнем он ни был, едва ли бескорыстен, как добрый самаритянин.

— Всего два слова, — был ответ:— Термоядерное топливо.

А затем следует много слов о том, про что ещё умолчал Сурентий в своих записках.

Функционирование Зелёного нутра Ефросиньи, погружённого в мифологическую реальность, обеспечивается технологическими процессами, происходящими в реальности обыденной: работает система полива, наноботы обслуживают всякие устройства, плазма от термоядерных реакторов струится шнурами по потолку, давая свет растениям да и вообще всему живому. Из-за сошедшей с ума теории вероятности сложные устройства, на которые индуцировались мифологические образы, ломаются крайне редко, а если это и происходит, то их чинят служебные роботы, принявшие облик коров.

Так что вся эта техника может функционировать бесперебойно ещё долгие десятилетия, если не столетия. Потери углерода, воды и кислорода ничтожно малы, учитывая, что живёт на Ефросинье сейчас едва ли одна десятая (а скорее даже одна сотая) от населения до катастрофы.

А вот закон сохранения энергии нельзя обойти даже через мир мифов, для термоядерных реакторов нужно топливо, которое постепенно подходит к концу. Поэтому Васиштха отправил Сурентия во внешний мир не столько для освобождения своих сыновей (хотя и за этим тоже), сколько чтобы тот раздобыл термоядерное топливо, которого хватит ещё лет на сто.

— За это время реальность мифов на Ефросинье постепенно рассеется, там случится битва на Курукшетре, наступит Кали-Юга — и астероид вернётся в обыденную реальность Солнечной, — завершает своё объяснение Сурентий.

— Ага, — говорю я. — Но как я могу тебе помочь?

— Деньги, — отвечает он. — Ты же царица. У тебя есть доступ к государственной казне.

— Ой, точно, — хлопаю себя по лбу.

— Договорились, Сурентий, — киваю. — Я помогу тебе, а ты поможешь мне.

А ещё деньги нужны и мне самой. Не бежать же с Фортуны на Землю с голой попой.

Мы идём к предназначенному для отправления государственных нужд царскому терминалу. Я перевожу на цифровой кошелёк столько денег, сколько только могу. Правда, оказывается, что даже для царицы есть ограничение на сумму перевода из казны себе в карман. Возможно, его можно как-то обойти, но надо торопиться, да и добытое количество денег выглядит солидно. Пока идут подтверждения от межпланетной финансовой системы Солнечной, я отдаю в собственность Сурентию один из планетолётов в ближайшем к дворцу из оставшихся под контролем правительства (моего правительства) космопорте. А заодно отдаю приказ срочно готовить этот планетолёт к взлёту. Затем оформляю Сурентию и себе пропуска высшего уровня. К этому моменту перевод денег подтверждается, а Сурентий расплетает свой браслет на два, один из которых оставляет себе, а второй надеваю я.

Мы отправляемся в путь на автомобиле из царского гаража, выбрав по возможности самый неприметный (хотя даже такой экипаж выглядит вызывающе роскошно).

Когда наше авто выезжает за пределы дворцового парка, я замечаю, что к воротам царской резиденции спешит процессия бронированных машин, грозно выставивших в окружающее пространство стволы орудий разных калибров. Нет никаких сомнений, что они пожаловали по мою душу. Наверняка это приспешники Августа, который уже прознал об отключении симулякра святого Фила и сделал все должные выводы. Есть ли среди них сам мой бывший властитель?

Глядя на эту процессию, я вся внутренне сжимаюсь. Ожидаю, что вот-вот за нами пустятся вдогонку, но по какому-то невероятному стечению обстоятельств наше авто не привлекает внимания, и мы едем как ни в чём не бывало.

— Вот так амулет Васиштхи и отводит враждебное внимание, — замечает Сурентий, видя, как я напряглась.

Сам он сидит в расслабленной позе, уголки губ его приподняты в лёгкой улыбке, взгляд безмятежен и слегка расфокусирован. На вопрос, отчего он так спокоен, мой попутчик отвечает:

— Я на пути в лес Кришны, где смогу петь и плясать до скончания своих дней. Знаешь, я ведь уже начал терять надежду на успех своей миссии. Начала слабеть моя вера в то, что удастся вернуться на Ефросинью. Но сегодня, стоило мне получить от тебя вызов в царский дворец, я понял: вот оно. Теперь, как поётся в нашем гимне, «всё идёт по плану». Да и раньше тоже шло, только я не умел этого увидеть.

— То есть ты сегодня заранее знал, что всё именно так сложится? — спрашиваю я, подозрительно хмурясь.

— Нет, конечно, — мотает он головой. — Я не знал конкретных обстоятельств. Да и сейчас не знаю, но я уверен: они сложатся таким образом, что в итоге я вернусь на Ефросинью с топливом.

— Мне б твою уверенность, — завидую я его спокойствию.

Саму меня переполняет тревога, от которой сводит скулы, а напряжение стягивает мышцы по всему телу. Вот так первый день самостоятельного царствования! Стоило мне избавиться от контроля Августа, получить бразды правления Фортуной в свои руки — и вот, пожалуйста, я бегу из своего царства куда глаза глядят, не распробовав как следует сладости власти.

Да только есть ли там что пробовать?

При мысли о занятии государственными делами я по-прежнему испытываю тоску, хотя все внесённые психосферами изменения сын Васиштхи откатил. В памяти услужливо поднимаются воспоминания о том, как в начале своего царствования я посещала разные заседания министров и прочее в таком духе, так что я могу самолично убедиться из настоящего момента, каким были наполнены эти мероприятия смертным унынием.

От участия в этой скуке смертной можно, конечно, отвертеться, да только тогда все рычаги власти перехватит какой-нибудь ушлый гад, как это сделал Август. И какие тогда гарантии, что такой человек не организует смерть монарха, как организовал смерть моего отца мой дядя? Правильно, никаких.

Точно, вздрагиваю я, ведь этот зловредный ушлёпок Август рано или поздно меня бы убил. Сделал бы это, едва настроил государственную машину под себя в достаточной степени.

Что же получается: если ты царица и хочешь сохранить жизнь и власть, то изволь наполнить свои дни всякой тягомотиной, изволь постоянно отслеживать и пресекать всевозможные угрозы. Но какой смысл во власти, если из-за неё нужно так переживать и так рисковать жизнью? Ладно бы у меня были громадные планы на перестройку общества как у Мамаши Сейбы или придурка Августа, но ничего подобного у меня нет и в помине. Единственное, что мне нужно от общества — это свобода от него.

Какой вообще смысл в этой царской работе, в чём преимущество перед обычной? Платят сильно больше — это да. Но стоит ли оно того? Ведь из-за всех затрудняющих обстоятельств, сопровождающих царствование, с деньгами этими не слишком-то разгуляешься. И самое главное — царице Фортуны нельзя покидать астероид, она не может отправиться на Землю. Точнее, раньше не могла, не выпустили бы управляемые симулякром святого Фила роботы-охранники. Но теперь-то — пожалуйста.

Поэтому, прихожу я к выводу, прихватить с собой денег из казны да свалить на Землю — это лучшее, что я могу сделать в своём царском амплуа. Определённо я начала принимать верные решения сразу, едва избавилась от контроля со стороны утырка Августа и начала править самостоятельно.

А ведь не свергни мой дядя моего отца, то всё получилось бы совсем иначе. Меня воспитали бы как царевну, которая свыклась с государственными занятиями. Я настолько бы к ним привыкла, что и мысли бы не возникало о том, какая это всё муть. Наверняка привычка властвовать стала бы частью моей натуры, и я не мыслила бы свою жизнь без неё. Власть казалась бы мне чем-то самоценным, а не рискованным бременем, служащим причиной тревог и волнений.

И, уж конечно, не было бы во мне никакого желания покинуть Фортуну ради других прекрасных стран. Не было бы того самого желания, что определяло все мои жизненные устремления последние несколько лет.

Это что же получается? Та гипотетическая я, выросшая как царевна, не имела бы с нынешней мной ничего общего, кроме телесного облика. Выходит, не свергни мой дядя моего отца, то никакой меня бы не существовало!

Да уж, кисло улыбаюсь я про себя, таким путём недолго дойти и до мыслей о том, что мне стоит быть благодарной дяде за устроенный им дворцовый переворот. Но как бы не так: быть благодарной человеку, который при первой же возможности меня бы убил — вот ещё.

Под аккомпанемент таких мыслей я не замечаю, как автомобиль прибывает в космопорт. Выписанные пропуска высшего уровня работают безотказно, и мы спокойно добираемся до уже готового к отправлению космолёта. Сурентий на обратном пути с Ефросиньи, а потом и на Фортуне времени даром не терял: учился управлению планетолётами, ведь он знал, что ему придётся как-то вести танкер с термоядерным топливом. Так что мы без проблем покидаем наш родной астероид и ложимся на курс к Юпитеру, на орбите которого нет недостатка в заправочных станциях самых разных корпораций, добывающих термоядерное топливо из газа этого гиганта.

Забранный нами планетолёт оказывается повышенной шикарности. Вся его отделка пестрит позолотой и серебром, а деревянная мебель обтянута благородным бархатом и кожей. Кладовые под завязку забиты шикарными яствами и дорогим алкоголем. Алкоголь я и Сурентий не трогаем, а вот яства и вкусные напитки оказываются отличными спутниками для бесед, за которыми мы коротаем время нашего пути. Разговоры наши посвящены планированию будущего и осмыслению прошлого. Так, я рассказываю Сурентию свою историю, ведь о его приключениях мне уже известно из его записок.

Меня особо интересует пересечение наших судеб, а именно вопрос, откуда Васиштха знал, что у Сурентия будет возможность выполнить поручение с топливом? Ведь всё получилось лишь благодаря случайному стечению обстоятельств, и всё могло легко произойти совсем иначе. Меня могли два раза убить и один раз похитить, а ещё я могла так и остаться под властью психосфер и в конечном итоге всё равно быть убитой.

— Случайность — суть лишь другое название нашего неведения, — отвечает на это Сурентий. — Во-первых, сейчас я сомневаюсь даже в том, что мои имя и фамилия были сгенерированы Корпорацией случайным образом. Подозреваю, меня специально вырастили религиоведом-индологом для того, чтобы я отправился на Ефросинью. Насчёт остальных же якобы случайностей я немало думал по пути обратно на Фортуну, да и на самой Фортуне тоже. Васиштха обещал мне, что после выполнения его поручения я смогу вернуться в лес Кришны, но ничего конкретного не сказал. Сказал лишь, что нужно верить и быть готовым действовать сообразно обстоятельствам. Он был уверен, что эти обстоятельства обязательно сложатся, но в чём конкретно они будут заключаться — не сказал. Да я думаю, и сам не знал.

— Но как же тогда он мог быть уверен?

— Понимаешь, Васиштха живёт в мире мифов, он плоть от плоти этого мира, поэтому подробности нашего мира ему непонятны. Но поскольку он великий отшельник и подвижник, то какую-то общую картину с самыми важными закономерностями видит. Это одна из сверхсил, которую обретает человек, следующий путём духовных подвигов. Именно благодаря этому и работал симулякр святого Фила: мозг сына Васиштхи в его голове видел причины и следствия происходящих событий. Как бы просчитывал линии возможных причинно-следственных связей и потому мог устранить почти любую угрожающую царю опасность.

— Ясновидящее око, — я вспоминаю, как о чём-то таком говорил Перфидий в тот день, когда пытался убить меня.

— Верно, — кивает Сурентий. — Васиштха — святой отшельник, каких мало, поэтому его ясновидящее око зрит особенно ясно. Он постиг способ повлиять на события во внешнем мире так, чтобы они пошли по тому пути, который в итоге приведёт на Ефросинью запас термоядерного топлива.

— И как же он повлиял?

— Помог мне добыть психосферы и вернуться на Фортуну. Сама посуди, по всей Солнечной полно отморозков, которые то и дело пытаются проникнуть в Зелёное нутро Ефросиньи, но линии судеб пришельцев вплетаются в реальность мира мифов настолько плотно, что в итоге никто не возвращается. А я вернулся.

— Ты же в записках своих это как-то объяснял, — силюсь вспомнить подробности.

— А, ерунда — он машет рукой. — Я это всё выдумал, чтобы скрыть истинную причину. Ефросинье неоткуда получить энергию для своих реакторов, кроме как из внешнего мира. Повлиять же на внешний мир можно единственно только через прибывающих оттуда на Ефросинью пришельцев. Поняв это, Васиштха забрался на вершину самой высокой горы и пробыл там посреди вечных снегов несколько лет, погрузившись в глубочайшее йогическое созерцание. Из этого состояния он постиг, что однажды прибуду я и что если отправить вместе со мной во внешний мир своих сыновей, то это запустит такую цепочку событий, которая приведёт на Ефросинью термоядерное топливо. Однако конкретное содержание этой цепочки осталось для него неведомым. Зато мы с тобой можем это содержание понять.

Далее во время совместных рассуждений мы приходим к довольно ясной картине.

Если бы Сурентий не добыл психосферы на Ефросинье, то я бы не оказалась на космокатере, где меня пытались похитить. Тогда Перфидий не обратил бы своего пристального внимания на всё это дело и не вычислил заговор Августа. Стало быть, в таком случае Август воплощал бы свой замысел, не торопясь, всё шло бы по его плану.

А план, несомненно, был такой: влюбить меня в него, поставить в полную от него зависимость. Именно поэтому Август не совершал никаких романтических шагов в мою сторону: чтобы расшатать меня, нарушить душевное равновесие и сделать как можно более уязвимой. Наверняка его приспешники разрабатывали в это время мою подробную цифровую модель. А может, даже разработали, и на меня оказывалось влияние в соответствии с ней.

После такой психологической обработки, которая длилась бы несколько месяцев, я оказалась бы послушной марионеткой в руках Августа. И не было бы ни малейшего шанса избавиться от его контроля до момента, пока я перестала быть ему нужна. До момента, когда он меня бы устранил.

Однако появление в этой истории Перфидия и его длинный нос спутали все карты Августа, вынудили поторопиться с исполнением плана и слишком уж положиться на психосферы. А поскольку моя психологическая обработка к тому моменту даже ещё как следует не началась, то я смогла сохранить свою личность в достаточной мере, чтобы суметь вырваться из-под контроля психосфер с помощью подаренной Мамашей Сейбой шапочки.

Получается, что Васиштха, пользуясь своими сверхъестественными силами, узрел, как надо подтолкнуть события на Фортуне, чтобы их развитие пошло по такому пути, на котором я окажусь жива, свободна и с деньгами. Альтернативный же вариант развития событий отличался только тем, что я не смогла бы вырваться из-под контроля Августа и погибла. Свержение предыдущего царя и смута на Фортуне произошли бы так и так.

— Но если бы Перфидий меня таки убил, — говорю я, — то из замысла Васиштхи всё равно ничего бы не вышло.

— Быть может, у тебя линии судьбы хорошие. Или Кришна подкрутил немного вероятности. Он всё-таки Бог, пусть и существует только в области Зелёного нутра Ефросиньи.

— А Шива? Та парочка на космокатере, что пыталась меня похитить, вроде как-то с ним связана. Так Перфидий говорил.

Сурентий какое-то время думает, затем энергично кивает:

— А что, это мысль. Вообще, Бог же один, а Кришна, Шива — это его проявления. Ну, или можно сказать, что Кришна — это проявление Шивы. Или Шива — это проявление Кришны. Не суть важно. Вполне может статься, что тут он подтолкнул события в нужном направлении не только подкруткой вероятностей, но и руками своих приверженцев.

— Но ведь из-за этого приверженцы сами погибли, а ещё поубивали толпу народу.

— Сразу видно, что ты не читала «Махабхарату»! — Сурентий улыбается.

— Читала «Бхагавад-гиту», — решаю не уточнять, что чтение моё ограничилось несколькими первыми главами.

— Это часть «Махабхараты», — он кивает. — Тогда чему ты удивляешься? Вспомни фабулу «Бхагавад-гиты». Арджуна сомневается, стоит ли начинать кровавую резню во имя высшего блага, а Кришна уверяет, что иначе никак. И это только самое начало битвы на Курукшетре! Сторона, которую поддержал Кришна, одержала в итоге победу лишь благодаря крайне сомнительным с точки зрения морали поступкам. То обмануть кого, то предать, то пожертвовать кем, как пешкой в шахматной партии. Причём всякий раз решение о том, чтобы свершить какую-то подлость ради победы, принимал и продвигал именно Кришна. Впрочем, это общее место. Вспомнить тот же Ветхий Завет со смертью первенца в каждой египетской семье. Или смертной казнью для священников за то, что не звенят колокольчики на ризе. И прочая, прочая. Бог стоит выше всех моральных законов, потому что является их источником.

— Или персонификацией, — снова вспоминаю я Перфидия.

— Это одно и то же, — пожимает плечами Сурентий, — просто выраженное разными словами.

Короче говоря, я осталась в живых и вырвалась на свободу лишь благодаря тому, что мне нашлось место в замысле Васиштхи. Вот только дальнейшее развитие этого замысла оказывается не слишком мне по душе.

Оно заключается в том, чтобы добраться до Юпитера, до одной из множества топливных станций, курсирующих на его орбите. Сурентий считает, что лучше всего подойдёт станция концерна такой страны, которая попала под санкции из-за очередных обвинений в очередном геноциде. На такой станции ниже цены, и там не задают лишних вопросов покупателям, если у тех есть деньги. А вопросы, конечно, нам не нужны, ведь всей этой историей с Ефросиньей легко могут заинтересоваться спецслужбы, и тогда мы едва ли достигнем поставленных целей.

И вроде бы взятой из казны Фортуны суммы хватает как на покупку топлива, так и на то, чтобы зафрахтовать водородный танкер. Да вот только для фрахта нужно внести залог, который возвращают покупателю лишь по прибытии пустого танкера обратно на станцию. Залог примерно равен стоимости танкера, и на него едва хватает тех денег, что у меня есть.

Иными словами, мне придётся вместе с Сурентием сначала лететь на Ефросинью, а потом в одиночку возвращать танкер на станцию, чтобы получить возможность затем с деньгами отправиться на Землю.

Сам по себе полёт не слишком сложен: планетолётами в основном управляет нейросетевая автоматика, так что я, после объяснений Сурентия и некоторой практики, смогу справиться с этим в одиночку. Но вдруг что-то пойдёт не так, что-то сломается на этом танкере? Скорее всего, это починят служебные роботы, но риск есть.

Впрочем, больше всего меня беспокоит Ефросинья. После всего, что я прочитала в записках Сурентия, мне ясно: от этого астероида можно ждать чего угодно. А если там на нас нападёт какой-нибудь кибер-людоед или какое-то другое мифическое существо? Ведь Сурентий вполне мог ещё о чём-то умолчать, о какой-то серьёзной опасности. С чего я вообще должна ему верить? Где гарантия, что он не попытается меня убить, как мой бывший-полицейский или как Перфидий? Где гарантия, что он не использует меня втёмную, как Август? Стоит ли мне идти на риск, доверившись Сурентию?

С чего мне вообще ему помогать? Да, я обещала, да, благодаря Васиштхе (если рассуждения Сурентия верны) я осталась жива и на свободе, но что с того? Это уже произошло, и теперь мне нет никакой пользы ни от этих двоих, ни от Ефросиньи. Что случится, если я нарушу свою часть договора? Да ничего страшного, наоборот, я раньше попаду на Землю, да ещё без лишнего риска.

Вот только как поведёт себя Сурентий, если я просто пошлю его и всю эту затею с топливом? Не взбесится ли он оттого, что сорвётся его возвращение в лес Кришны, какового возвращения он так жаждет? И, кто знает, может, тогда-то он и попытается меня убить, чтобы забрать все деньги?

Значит, если я хочу кинуть Сурентия и Васиштху, то самый лучший вариант — просто убить моего попутчика.

Правда, это ни разу не просто. Хотя казалось бы: ведь я уже убила четверых человек, и это совсем нетрудно. Раз — и готово! Но тогда у меня не было выбора, я сражалась за свою жизнь, спасала саму себя. То была самооборона. Совсем другое дело — убить человека, который не сделал мне ничего плохого и не дал ни единого повода заподозрить себя в каком-то коварстве в мою сторону.

Тем не менее в один из дней полёта, когда до Юпитера остаётся уже не так далеко, я почти решаюсь. Беру один из случившихся на борту пистолетов. Отыскиваю в кладовых планетолёта бутылку дорогущего вина. Откупориваю её ближе к ночи и начинаю глоток за глотком вливать в себя мерзкую кислую жижу, ожидая, что дурманящее ум зелье придаст мне сил переступить незримую черту внутри себя, черту, из которой произрастает невидимая стена, вставшая на моём пути.

Дождавшись, пока Сурентий заснёт, я вхожу в его каюту, сжимая в одной руке пистолет, а в другой — пустую на треть бутылку. Сурентий безмятежно спит, его губы тронуты лёгкой улыбкой, а дыхание спокойно и размеренно.

Я замираю в нерешительности. Не могу заставить себя поднять сжимающую оружие руку. Вместо этого поднимаю руку с бутылкой вина, делаю глоток: наверное, нужно больше отравы в теле, чтобы разъесть невидимую стену в моей голове.

Сажусь на стул и, положив пистолет на колени, продолжаю пить вино. Вот сейчас, совсем скоро волна алкогольного опьянения сметёт невидимую стену, которая не дозволяет мне направить пистолет на моего спутника и нажать курок.

В чём же дело? Почему так сложно совершить такое простое действие? Бутылка опустела уже наполовину, перед глазами всё начинает плыть, а мысли путаться, но я всё так же сижу с пистолетом на коленях и бутылкой в руке, смотрю на мирно сопящего Сурентия.

Этот человек не сделал мне ничего плохого, наоборот: спас меня. Ничто в его поведении не говорит о возможном вероломстве или злом умысле. Всё, чего он хочет, — это петь и танцевать в сказочном лесу. Всё, что ему нужно от меня, — обеспечить энергией мир мифов, чтобы населяющие тот существа прожили свои полные жизни.

Видно, именно поэтому меня не слушаются руки и цепляются за бутылку, лишь бы не браться за оружие. Я пью противную на вкус субстанцию, каждый глоток которой всё сильнее омрачает мой ум.

Какое мне дело до желаний Сурентия? Какое мне дело до Васиштхи? Какое мне дело до Ефросиньи? Это не мои проблемы! Мне вообще на них всё равно. Самое важное для меня — забрать деньги и свалить на Землю, вот и всё.

Больше всего на свете я хочу держать сейчас путь к настоящим земным джунглям, по которым можно бродить и видеть в прорехах листвы настоящее небо! Я совсем не хочу заниматься фрахтом дурацкого танкера и всем остальным прочим, мне это совершенно не нужно!

Мне совершенно безразличны все эти нравственные законы. Перфидий из-за одержимости ими привёл себя к гибели, а Фортуну — к гражданской войне. Ведь если бы великий сыщик не пошёл на поводу своих нравственных терзаний, а просто сдал меня царю, то всем было бы лучше: и ему, и Фортуне. Всем, кроме, разумеется, меня, но сейчас речь не об этом. Речь о том, что для Перфидия было правильно убить ни в чём не повинного человека: меня.

Но почему, почему тогда невидимая сила не даёт мне осуществить задуманное? Почему, даже будучи настолько пьяна, я прихожу в ужас от мысли о том, чтобы лишить жизни того, кто не сделал мне ничего плохого? Отчего руки наливаются свинцовой тяжестью, стоит мне подумать о том, чтобы взять в них оружие?

В бутылке остаётся меньше трети, а я всё пытаюсь понять, откуда взялась эта невидимая непреодолимая сила, сковывающая мои запястья. Что является её источником? Меня настигает хмельное озарение, что источник её расположен в той же части меня, откуда в своё время пришло понимание неправильности того, как я поступала со своим бывшим (тем, который остался в живых; надеюсь, у него хватило ума покинуть Фортуну после погашения мною его Кредита!), несмотря на всю стройность и незыблемость выстроенных мной логических оправданий своих действий.

Так и сейчас: нет никаких логических причин, чтобы не убить Сурентия. Меня за это никто не накажет, я не получу от него и от Васиштхи ничего сверх того, что уже получила. Зато насколько легче станет моя жизнь!

И всё же, и всё же… Я никак не могу решиться! Но почему?!

Быть может, это голос Бога звучит во мне? Может, это Он отводит мою руку?

Но разве не голосом Бога оправдывала себя та парочка, что перестреляла всех на космокатере, разве не во имя Бога Август устроил на Фортуне переворот и запустил гражданскую войну?

Голова кружится, вместе с ней кружатся стены каюты Сурентия, кружится хоровод затопивших меня мыслей, и я не замечаю, как засыпаю.

Просыпаюсь всё в том же кресле с головной болью и ужасным похмельем. Пустая бутылка из-под вина лежит рядом на полу, а пистолет — всё так же на моих коленях. Сурентия в постели нет, а с кухни доносятся звуки готовки.

С трудом поднявшись, уронив пистолет на пол, я плетусь на кухню. Сурентий, привычно жизнерадостный, готовит завтрак. Участливо спрашивает о моём состоянии, дескать, бутылка вина — это не шутки, серьёзная доза отравы. Заботливо наливает мне огромный стакан воды, к которому я тут же припадаю губами.

Сурентий никак не комментирует то, что я заснула в его каюте с пистолетом на коленях. Просто готовит завтрак и непринуждённо напевает какую-то лёгкую мелодию. Наверное, это одна из песен леса Кришны.

Придя немного в себя от выпитой воды, я зачем-то начинаю, продираясь сквозь головную боль, говорить о том, что моя жизнь напоминает сказку про колобка. Что я ушла сначала от пытавшегося убить меня полицейского, потом от тех, кто пытался меня похитить, а затем избежала гибели от руки Перфидия, и вот недавно от Августа ушла тоже.

— Но ведь в конце обязательно будет лиса, — говорю я. — Как мне понять, что я встретилась с лисой, от которой не уйти?

Сурентий улыбается и указывает пальцем мне на голову. Я смотрю в зеркало и вижу рыжий пушок немного уже отросших волос.

—Смотри, у тебя самой шёрстка лисья. Так, может быть, — произносит он, — лиса — ты сама? Помнишь, как пел классик земного ска-панка Том Калноки? Ты бежишь, бежишь, но тебе не убежать от самой себя. Впрочем, сегодня ночью уйти тебе удалось.

От последних слов я вздрагиваю. Разумеется, Сурентий всё понял. Кто угодно бы понял. Понял — и ничего не сделал, не предпринял против меня никаких мер.

— А ты? Разве на Ефросинью ты бежишь не от себя? — говорю я, чтобы сказать хоть что-то. Чтобы его последняя фраза не висела в воздухе.

— Я бегу к себе, — возражает он.

Ничего не отвечаю. Плетусь в его каюту, забираю оттуда пустую бутылку вина и пистолет, выкидываю на кухне в мусор. Сурентий провожает взглядом эти два предмета в последний путь, но никак не комментирует: знай себе насвистывает свою мелодию.

Затем я заглядываю в туалет и благодаря выпитой воде исторгаю там содержимое желудка. Мне становится легче, и я иду к себе отлёживаться, пережидать охватившее меня омерзительное состояние.

То и дело я проваливаюсь в похмельное полузабытье, где меня преследуют пост-алкогольные кошмары. Меня окутывает жгучий, всепоглощающий стыд за то, на что я почти решилась. Перед моим мысленным взором проплывают видения пусть и не случившегося, но бывшего таким возможным будущего, в котором сегодня утром я проснулась рядом с трупом Сурентия. Эти видения, родившиеся где-то в обожжённом похмельным страданием мозге, прокатываются по телу болезненными судорогами и время от времени вырываются из моей глотки мучительными стонами.

Однако меня держит на плаву тот факт, что ничего непоправимого всё-таки не произошло. Сурентий остался жив, я его не убила. В нынешнем состоянии оголённой похмельной ясности я вижу предельно чётко, что, осуществи я ночью задуманное, положение моё оказалось бы многократно хуже. И не прошло бы за какую-то пару дней. Отравленное алкоголем тело — ничто по сравнению с отравленной злодеянием душой.

Это даёт мне ответ на один из вопросов, над которым я билась, сидя возле Сурентия с пистолетом на коленях и бутылкой в руке. Я не знаю, чем руководствовалась та парочка шиваитов (если они правда были шиваитами, что не факт), Перфидий или Август: слышали они голос Бога или принимали за него голос своих собственных омрачений. Но знаю совершенно точно, что убийство Сурентия ввергло бы меня в такую пучину кромешных мучений, из которой я могла и не выбраться; вернее, выбралась бы настолько исковерканной, что это оказалась бы уже не я.

К началу следующего дня я выныриваю из похмельного кошмара с чувством лёгкости не столько в теле (последствия возлияния ещё тянут вниз), сколько в душе. Я полна решимости довести до конца дело с доставкой энергии на Ефросинью. Помочь тем, кто помог мне. Выполнить то, что обещала.

Вскоре мы прибываем на орбиту Юпитера, фрахтуем танкер, наполняем его купленным термоядерным топливом и оставляем в залог помимо почти всех сохранившихся после совершённых трат денег ещё и планетолёт, на котором прибыли.

По пути на Ефросинью я почти всё время посвящаю освоению управления танкером: ведь обратно я поведу его в одиночку. Да и на Землю потом полечу одна на оставленном в залог планетолёте. Дело спорится, но чем ближе Ефросинья, тем сильнее я волнуюсь. Мне не терпится разобраться поскорее со всей этой историей.

И вот, наконец, настаёт день, когда мы достигаем цели нашего пути: на мониторах в рубке танкера можно теперь разглядеть темнеющую глыбу Ефросиньи. Сурентий посылает запрос в грузовой порт астероида, и получает ответ от автоматики: та готова принять наше космическое судно и влить дарующий энергию газ внутрь энергосистемы Ефросиньи. Мой спутник направляет танкер к грузовому порту, запускает систему автоматической стыковки.

Мы сидим перед мониторами и смотрим, как приближается разверстый широкий зев грузовой причальной шахты. Вот торец танкера подхватывают магнитные механизмы причала, и цилиндрическое тело планетолёта начинает бесстыдно погружаться внутрь каменной плоти Ефросиньи. Сурентий набивает на терминале команды, чтобы содержимое танкера было автоматически выгружено в энергетическую систему Ефросиньи, когда движение грузового планетолёта остановится, торжественно жмёт клавишу ввода и, кивнув: всё готово — смотрит на меня. Спустя несколько минут танкер вздрагивает, заняв финальное положение своей причальной траектории и…