Превосходство

Глава 1

Целый час шел ливень. Дверь стремительно распахнулась и порывистый ветер, сорвавший с собой леденящие капли моросящего дождя, заставил всех, кто был в трактире на мгновение забыть об уютном тепле и пустяковых разговорах. Все внимание теперь было обращено на человека, быстро оказавшегося на пороге: его черный плащ был настолько мокрым, что под ним уже успела образоваться нехилая лужа. Закрыв дверь, он одернул капюшон и его большие черные глаза встретили взгляды дюжины любопытных северян. Он быстро пробежался по ним своим пронизывающим взором, у всех мужчин были кинжалы, которые они неумело попрятали у себя за одеждой – “значит пронесло, не разбойники” — подумал он про себя. Уверившись что тут безопасно, незнакомец, не обращая внимания ни на кого, двинулся к лысому угрюмому трактирщику, с редкой рыжой бородой. Прямо перед стойкой он будто резко о чем-то вспомнил и повернувшись к смотревшим на него с опаской людей обратился с торжественным, но хрипловатым от холода голосом:

— Мир вам! Я – Идан, еду на север в крепость Боркапа, последнюю крепость туров, с поручением. Сам я родом из юга. Вам незачем бояться меня. Я не разбойник. Ваша защита — моя обязанность.

Те будто этого и ждали: одни кивнули с облегчением, другие приветствовали и вернулись к своим веселым разговорчикам о своих похождениях, а третьи, что постарше, к невеселым сплетням о мародерствах, учиненных в соседних селениях.

— Меня то ты не проведешь, сосунок! – прошипел хозяин бородач, и выхватив саблю, едва успел сделать подобие взмаха. Незнакомца, это не застало врасплох, левой рукой он скрутил вниз запястье, державшее то, что более походило на нож чем саблю, другой рукой он схватил за горло трактирщика и так надавил пальцами что тот потеряв сознание рухнул на стол. Все вскочили. А молодая девушка, стоявшая рядом, бросилась к бедняге с жалобными криками: “Отец!”. Выставив вперед саблю, незнакомец поднял левую руку и призвал всех к спокойствию. Все молчали. Все кроме девушки. Десять секунд она пыталась привести в чувства своего отца. Наконец трактирщик кашлянул, жадно впитал воздух, появилась тяжелая одышка со свистом. Из зала наконец кто-то, набравшись духу, воскликнул:

— Кто ты черт побери, такой?

— А кто вы такие? Почему же вы нападете на беззащитного мирного путника, при том, что я - ваш? Я такой же жуан, как и вы.

— Это ты беззащитный? Ты меня чуть не убил! – старик начал подыматься.

— Я не хотел причинять вреда. Повторю: моя обязанность вас защищать.

— Ага! Взяли и отправили такого искусного воина из юга, где течет молоко и мед в нашу дыру. Там говорят достопочтенный Кахар скоро третью сотню лет перескочит. И еда, и природа там словами не описать – нам в детстве о ней вместо сказок мамы рассказывали. Этих простофиль ты надуешь, меня нет. Ты что тут мне лепишь, черный плащ?

— Я вас понимаю. Я уже неделю в пути и осознал, что здесь происходит. Но…

— Ни черта ты не осознал, сопляк. Чем дальше на север – тем больше дерьма ты увидишь. Уж прости меня за мой язык – стар я – говорю, как есть, а не как надо. А что это я перед тобой извиняюсь, разбойник? Услышав это черный плащ тяжело вздохнул и достал из нагрудного кармана кожаный сверток. Доставая оттуда бумагу, он произнес:

— Во-первых мне не нравится, когда перебивают, и я не из черных плащей, — его глаза на мгновение засверкали гневом. — Во-вторых, этот указ подписан военным ведомством столицы империи, прочтите. В-третьих, если бы я действительно был разбойником и при этом желал вашей смерти, то увидев меня вас бы даже не успела посетить такая мысль, как все уже было сделано. Ну и наконец, если имеете какие-то вопросы, помимо того, что приняли меня как разбойника или недовольны чем-то еще, милости прошу — решим либо судом военного ведомства или по-мужицки на кулаках. Ваша численность меня не волнует. Согласны?

У бородача пока все это слушал открылся рот, глаза застыли. По спине прошел холодок. Мужики начали перешептываться: «неужто теперь и с армией будут проблемы?», «гляди, и бумажка есть…», а женщины недоумевающе смотрели то на путника, то на старика. Придя в себя, трактирщик взял протянутую к нему бумагу и дрожащими губами начал читать.

Рыжий налил себе что-то пахучее и жадно выпил. Помахал другим рукой — те мгновенно поняв в чем дело, отвернулись, расселись и загудели будто бы ничего и не было.

— Прошу извинить меня, господин! Стар я ныне и нервы ни к черту. Эти душегубы—разбойники недавно сожгли соседнюю деревню, многих увели в плен, а стариков вырезали. Ну что им сделали эти несчастные? — Идан понимающе кивнул. — Там был мой сослуживец-старик старше меня на десятку. И его не пожалели. Мы ведь с ним эту землю отстояли, когда эти выродки еще не родились. — Старик еще налил себе той жижи. — Когда был мал отец промышлял воровством в столице. Так нас за него с матушкой на этой клятый север и отправили. Зачем его нам осваивать? Переселили сюда всякий сброд: пьяниц, злодеев, преступников, шарлатанов, прелюбодеев, одним словом, хуже нечисти. А народу кто поможет?

Идан отказался от протянутой ему чашки. Старик продолжил.

— Проклятые разбойники — ничего не сеют, но жнут с нас, кровь нашу пьют. Дань им подавай, девок им подавай. А взбесятся — хохмы ради деревню сожгут. И карательные отряды их полностью не могут перебить.

— Почему же? Бандитов слишком много?

— Эта земля в размерах больше Юга, Востока и Запада Жуана вместе взятых. Тут легион может раствориться без проблем. Не так уж и много народа тут живет. Денег мало. Чем тут промышлять кроме скота? В этом холоде разве что путное вырастить возможно? На что содержать армию то?

— Идан помолчал, почесал правый висок. — Но все же почему вы посчитали меня злодеем?

— Собаки не лаяли. Думал коль не разбойник, значит черт какой-то. Весь в черном. Ты глаза то свои видел? Злоба в них таится. Уж это я вижу. Ой, извините, что это я на “ты” обращаюсь!

— Нет. Пусть будет “ты”. Вы старше, и я тут не как солдат, а как гость. Насчет запаха, в такой ливень им мой запах не учуять. Что по звуку — значит не зря прошли все эти годы обучения. Хватит печальных разговоров, отец. Я все вижу. Скажите на милость, у вас есть чай?

Старик, услышав слово “отец” прям раздобрел, засиял довольной гримасой. Его дочь наконец, успокоившись, отошла в сторону и принялась за работу.

— Чай есть. А ты сынок, ответь, как ты до такой жизни докатился? Чем ты провинился что тебя с твоими умениями в эту глушь отправили?

— Отвечу только если отыщется вкусный чай и рыба по душе.

***

Джал’най нельзя было назвать красавицей, но и уродиной она не считалась. И хоть в малые моменты сосредоточенности, ее задумчивое лицо принимало наиболее милый вид, притягивая мальчишек, сама она никогда не стремилась нравится парням. Парням больше нравилась Сая, которая умела подбирать слова к месту и не выделяться сверх меры. Она носила красивые женские платья, сшитые своей матерью, ее украшения хоть и не были изысканными, но были подобранными тщательно аккурат ко всей одежде. Ее прямая осанка, складно, красиво выстроенная речь и самое главное уважительное отношение делало ее в глазах ровесников принцессой больше чем саму Джал’най. А Джал’най напротив любила мальчиковую одежду: брюки, бордовая бандана, легкая овчинная куртка черного цвета с грубым вырезом, поверх которого она носила скрепленный крепким ремнем бордовый камзол. Во всем этом наряде она и сама походила на мальчика. Характер же «пламенной девочки»— так ее прозвал отец Сулу — был неподатлив, прямолинеен, она не умела подстраиваться под людей. Она высказывала в лицо человеку то, о чем думает без малейшего намека на снисходительность и такт. Ее специфическое чувство юмора принимала только Сая, а ее патриотичный настрой «во славу Туры» не находил откликов у детей обычных сословий. В отместку за это она их разыгрывала, иной раз ее шалости оказывались чересчур жестокими по отношению к жертве. Но до недавнего времени все ей сходило с рук — она все-таки принцесса. Только ее мать Алана могла внушить ей страх. И то не всегда.

Девочки направлялись в сторону долины домой, успев до этого набить корзину и свои животы лесными ягодами. Путь был недалеким, но благо всегда было что обсудить. Джал’най все говорила о грядущем обряде посвящении.

— Джал’най, от того ли что я становлюсь женщиной и мое тело перестраивается, возможно у меня появились временные проблемы со слухом. Повтори: как ты начнешь свою речь перед собранием?

— Я — Джалынай Огун-тур. Дочь Сулу Огун-тура. Моя цель — стать достойным правителем Туры, вернуть былую славу моему народу и объединить весь мир под своим началом. Я клянусь…

— Постой, постой… Ты серьезно?

— А что такого?

— Эмм… Это не смешно.

— Я абсолютно серьезна.

— Про достойного правителя звучало отлично, фраза вернуть былую славу — скорее всего не понравится жуаньцам. А про третье — ты серьезно или быть может ягод объелась?

Сая знала, что это была штука, по крайней мере надеялась на это. Но все-таки от скуки решила подискутировать со своей подругой:

— Понимаешь тут надо себя вести весьма скромно. Ты сказала про то что хочешь стать достойным вождем — это похвально, но само это признание уже достаточно и может на нем и остановишься? Тебе, скажем так, и это не гарантировано.

— Почему же?

— Ну тебе двенадцать лет. Только-только исполниться тринадцать — ты еще не полноправный член общины, никак себя не проявила и… — Сая оборвала речь и просто уставилась вперед.

— Продолжай. — Сая лишь покачала головой, увела голову в сторону и незаметно улыбнулась. Сая хоть и старше Джал’най всего лишь на год, всегда чувствовала себя рядом с ней намного взрослее и мудрее. Но это не мешало ей оставаться верной и искренней подругой. К тому же она была единственным человеком в общине, кто мог вытерпеть все шутки и уловки Джал’най, мало того, она принимала в них активное участие.

— Сая, я не так глупа. В том-то ведь и суть. Мне исполнится тринадцать, пройду обряд инициации и наконец начну свой путь как взрослая.

— Но ты женщина! Еще никогда женщина не правила турами. Женщина может взять бразды правления в семье. У меня так. Но племя ей не доверят!

— А у меня такой довод — кроме моего отца и меня не осталось ни одного из династии Огунов. Так что кто как ни я? Рафа что ли? Он из Бер-Саада. К тому же почему бы не стать первой женщиной—правителем на востоке? Хорошая ведь идея? — подмигнув, Джал’най залилась беззаботным смехом. Сая посчитала тот вздор что несла Жалынай еще одной большой неудавшейся шуткой.

— Ты думаешь, что только слепой уверенностью можно добиться успеха?

— А чем же еще?

— Имею ввиду как планируешь одолеть парней?

— Не знаю. Ты же вроде год назад проиграла им в бою. И при этом прошла.

— У меня все попроще. Ты же — царская особа. К тебе будет приковано все внимание и следовательно, требования и условия будут намного сложнее. Так или иначе легко не отделаться.

— Ну тогда я их одолею. В чем проблема?

— Мне бы твой настрой. С годами… — Сая наклонилась и подобрала ягоду, у нее из карманов выпал маленький листочек бумаги. Она осмотрела ягоду и положила ее в свою корзину, упавший листочек она так и не заметила. Наконец нащупав подходящую мысль, она встала и повернулась к Джал’най, а та уже была в двадцати шагах от нее, махая в руках заветной находкой и стремительно скрылась за холмом. Сая спохватившись залезла в карманы, все ее лицо стало красным от злости, и она крикнула своей подруге в след те слова, которые другие из племени не услышали бы от нее никогда.

Хоть Сая и была сильнее Джал’най, но по скорости она уступала. Погоня длилась до самой долины, и как бы она не старалась, Джал’най все-таки удалось оторваться и исчезнуть из виду.

***

Из кузницы доносились звуки ударов деревянных копий и толпы. Даже стражники что находились снаружи примкнули к этому зрелищу. Спарринг двух этих особ казался поистине интригующим событием для многих, но те, кто поопытнее давно заметили, что один из них, тот, что посветлее поддавался и в основном прибегал к защите. Второй выглядел моложе, но по мускулатуре существенно превосходил своего соперника и цвет его кожи очень сильно выделялся на фоне всех туров и жуаньцев, что выдавало в нем саада. Его лицо сильно вспотело, дыхание потихоньку сбивалось, а движения становились вялыми. Старший же буквально парил над ним и казалось вот-вот — очередной выпад и победа. Его мраморное лицо с острыми будто лезвие скулами излучало свежесть. Но он растягивал бой, подстраивался под удары соперника, давая тому возможности для маневрирования. И наконец стремительный взмах от молодого, который он остановил на половине оборота и направил в обратном направлении, едва ли не коснулся груди соперника. Но четкого удара не получилось — Огун-тур со скоростью пантеры сначала увернулся от линии атаки, заставив соперника чуть ли не растянуться на одной ноге и пошатнуться. Затем оформил выпад сам и вместо того, чтобы ударить по голове скручившегося и неуспевающего отразить удар парня, сделал еще один полуоборот, быстрым взмахом выбил из руки окончательно замешкавшегося юноши его палку и пнув того в грудь впечатал спиною к земле. Находиться долго на земле и корчиться от боли юнец не планировал. К тому же развеселившись рабочие, требовали больше зрелища и начали выкрикивать его имя: «Давай Рафа! Покажи ему! Вставай!»

Рафа взлетел, глаза пылали, ноздри расширились. Как разъяренный бык, он поставив правую ногу назад, пнул землю в сторону и зарядив кулаки негодованием и гневом, полез бодаться не на жизнь.

Сулу слабо улыбнулся, бросил свою палку в сторону, отвел глаза и моргнул. Открыв глаза, он захватил кулак Рафы, стремившийся к его морде, вторую руку постигла та же участь. Рафа пытался вытолкнуть его и по габаритам казалось это ему скорее удастся, но нет. Сулу стоял как вкопанный. От досады Рафа, начал раскачиваться, толкаться, вытягивать свою руку, чтобы освободиться. Не помогало. Силы быстро иссякли. В ход пошли ноги и тут Сулу его отпустил. Но ненадолго — Огун-тур сам перешел в атаку. И тут Рафе стало действительно страшно — но благо это чувство продлилось не слишком долго. Удар был смягченный, но смягченный по меркам Огун-тура. Рафа сам не понял как снова оказался на земле, единственное что он мог почувствовать — это как все тело ныло от боли. Но на сей раз вставать ему не хотелось. Хотелось просто отдохнуть и забыться.

Но и этого ему не дали. «А ну живо работать! Перерыв окончен! Вставай Рафа. Подойди» — прозвучал недовольный низкий голос. Этот голос принадлежал человеку, которого он уважал и боялся более всего на свете — Сулу Огун-туру, мужчине, только что без особого труда, отправившего его в полет. Хоть тело и ныло, Рафа нашел силы встать, отряхнулся подошел к названному отцу, который стоял рядом уже с опустевшей скамьей. Рафа поклонился.

— У тебя была целая неделя и ты не готовился так ведь?

— Я работал здесь в кузнице. Вы же знаете.

— Не держал же я тебя здесь прикованным все время, у тебя был вечер и раннее утро в распоряжении.

— Я укреплял силу мышц работой молотом и доставкой грузов.

— Что было в прошлый раз? Что я тебе говорил? Рафа молчал.

— Ты тучен и неподвижен. Важна скорость. В битве всегда побеждает быстрейший. Твои увесистые удары, куда вкладываются столько сил утомительны в первую очередь для тебя. В конце концов, ты с кем решил мериться силами? Со мной, Огун-туром? Будь ты трижды силен, меня тебе не одолеть. Так устроены наши тела. Единственный вариант для тебя — ловкость и хитрость. Простые прямые рубящие удары не помогут. Почему упрямиться и работать только над силой? Это бессмысленно.

— Я обязательно учту ваш урок и в следующий раз покажу себя достойнее.

— Хорошо. Сегодня же отправляйся в долину, неделю потренируйся там, отдохни. Ты хорошо посодействовал своим трудом здесь, но заметил они — Сулу указал на рабочих, медленно волочившихся в мастерскую, — вконец обнаглели и начали скидывать на тебя всю черную работу. Нужно привести их в чувство. К тому же понадобиться помощь и Джал’най. У нее скоро обряд инициации. Потренируй ее.

— А вы?

— Потом. Сулу хлопнул Рафу по плечу и направился в сторону кузни.

***

Джал’най остановилась на опушке, уставшая от беготни, но довольная своей шалостью. Письмо она не собиралась читать, просто хотела вывести подругу из себя. Так она думала минуту назад. Постепенно любопытство внутри нее начало разрастаться — так что же там внутри все-таки? Не осилив сие испытание, поддавшись искушению она начала читать:

«Сая пожалуйста помоги. Ты же лучшая подруга Джал’най. Устрой нам с ней встречу. Буду весьма благодарен если скажешь, что ей нравится и о чем завести разговор. (Тапал).

Зря она это прочитала. Ее лицо покраснело, она перечитала это сообщение еще раз, и еще, и еще. С каждым чтением мысли не прояснились, а наоборот: становилось сложнее дышать, сердце заколотилось в бешеном темпе. Она резко встала с пня. В голове со скоростью благородных турских скакунов бежали мысли одна за другой: «этот тот здоровяк Тапал, отец которого работает в кузне отца?», «мой ровесник, который настолько силен, что побеждает ребят постарше и о котором говорят, как о молодой гордости Туры?», «тот самый силач, который будет бороться с ней в предстоящем состязании?». Но сильнее всех этих тревожных мыслей было чувство негодования и злости. Как он посмел? А если он ее победит, то по праву победителя может потребовать ее себе в жены? — Старейшины уговорят отца и вот Жалынай придется распрощаться с ее вожделенной мечтой познать мир, вместо легендарной воительной царицы, ей придется стать послушной женой, рожающей кучу детей и быть всю жизнь занятой скучными домашними делами: кухарить, стирать, мыть, возиться с детьми, всячески заботиться о муже. Неужели для нее взрослая жизнь так и закончится, не успев толком и начаться? Даже статус принцессы и единственного наследника не даст ей возможности избежать участи обычной женской судьбы, заурядной, унылой, жертвенной, смиренной? Значит Алана была права и ей придется принять свою ношу — быть просто женщиной, жить для кого-то без права выбора. Отринуть себя во благо других?

«Этому не бывать!» — яростно выкрикнула Жалынай и пнула пень на котором ранее сидела так сильно, что из глаз чуть не полезли искры от боли. Она сняла левый сапог – пальцы на ногах начали опухать. «Плевать!» — стиснув зубы Джал’най нацепила обувь обратно и чуть прихрамывая побежала в сторону долины.

***

Сая нашла Тапала там же где и ожидала. Он с парой ребят рубил прогнившие сухие деревья на левом берегу долины, прямо за мостом. Она окликнула его, и тот мощным ударом вонзив свой топор в ствол дерева подбежал к ней. Его лицо излучало радость и Сая почувствовала, что он предвкушает приятную новость.

— Тапал, извини, я облажалась.

— Не понял. Ты проговорилась?

— Нет. Я все думала и действительно искала варианты как тебе помочь. Но... ну я случайно выронила твое письмо и Джал’най скорее всего ее прочла. Вот что произошло.

— Ну ничего страшного. Значит на то судьба. Пусть знает. Я своих чувств не стесняюсь.

— Не дури! Ты же знаешь ее характер. Она будет всячески противится. Все это нужно было продумать по-хитрому, не привлекая ее подозрений. И ты молодец что сначала обратился ко мне. Но боюсь, она теперь твою мудрость не оценит. Она же теперь не остановиться пока тебя не уничтожит.

— Не стоит все драматизировать. Она же тоже человек. В конце концов, ни ты ни я ничего плохого не сделали. И я как мужчина буду добиваться ее расположения. Не смотря ни на что.

— Это похвально. Но я знаю Джал’най с самого детства. Ее буйный характер невозможно обуздать. Мало ли что она выкинет.

Как бы подтверждая слова Саи, Тапал заметил, как внизу с правой стороны берега к ним со стремительной скоростью приближалась Джал’най. Он кивнул в ее сторону, Сая тоже обернулась. Огненная девочка прихрамывала, но бежало уверенно, угрожающе, будто шла на войну — подумала Сая. Ее силуэт потихоньку приближался — вот она уже подходит к мосту, и начали проявляться другие детали, кроме бордовой одежды и банданы. Вдруг глаза обоих остановились на одной заметной внушительной линии, выступавшей за спиной. Сая пристально следила пару секунд осмысливая что происходит, она посмотрела на Тапала: мало ли, вдруг ей показалось? Похоже, что нет, так как у него тоже был тревожный вид. Они переглянулись друг на друга — их глаза застыли в ужасе. Сая почти выкрикнула: “У нее лук! Беги Тапал, а то она тебя прикончит!”

Тапал стоял как вкопанный, от смущения. Он не знал, что ему делать. Бежать он не хотел — гордость не позволяла перед друзьями убегать от девченки с луком. Те ребята в свою очередь, услышав крики Саи про лук знатно встревожились.

— Тапал, ты не понимаешь! Она сначала делает, потом думает. Беги говорю. Она сейчас очень зла. Я с ней поговорю, попробую успокоить. Не обрекай себя на…

— Может она меня испытывает. Я не струшу. Покажу что достоин ее.

— Ой дурак! Вы стоите друг-друга, два идиота!

Тут к ним подошли остальные трое ребят, заготавливающие дрова. Один из них, Шик, лучший друг Тапала говорит:

— Брат, мы с тобой. Эта девка стреляет хреново, нечего бояться.

— Как раз-таки этого и стоит.

Сая не договорила, Джал’най наконец взобралась на холм: лук со стрелой у нее уже был в руке. Шик отошел чуть назад. Наследница осуждающим ненавистным взором линейно осмотрела всех ребят справа налево: Сая, мелкий ростом хорошо поющий и знавший наизусть много былых сказаний, Ахан, задиристый и драчливый, вечно злой Шигай, затем чуть поодаль от всех хитрый Шик. Шику показалось что Джал’най смотрела на него подольше и с особым презрением: он подумал не от того ли что она услышала его. В облегчение для Шика лучница переключила свой взор на Тапала, и тут практически все ребята узнали, что такое действительно яростный взгляд.

— Джал’най, зачем тебе лук?

— Ты знаешь зачем, Сая. Надеюсь ты тоже, Тапал! Я хочу закончить все побыстрее. Оставьте меня и этого здоровяка. Остальные идите прочь!

— Ты как с нами разговариваешь? И что тут происходит? — огрызнулся Шигай.

Джал’най нацелилась на него. Шик испуганно отпрыгнул.

— Ребята, оставьте нас, — Тапал сохранял спокойствие.

— Тапал, ты серьезно? Эта дура не в себе. Отберем у нее лук и дело с концом. На худой раз, наваляем ей чтобы больше не смела так выеживаться. — Шигай был тем еще отморозком, но даже у него душа ушла в пятки, когда в полуметрах над ним со свистом сотрясая воздух пролетела стрела. Шик дергался чтобы быть готовым на всякий случай драпануть. Придя в себя Шигай начал браво топать в сторону Джал’най. Та достала еще одну стрелу — больше у нее не было. Путь Шигаю преградил Тапал:

— Извините его, принцесса Джал’най. Позвольте узнать, чем я провинился? Остальные тут ни при чем. Оставьте их.

— Откажись.

— От чего?

— От меня!

— Не могу.

Джал’най сменила цель с Шигая на него:

— Что ты будешь делать если, если… — у Джал’най задрожали губы, - выиграешь в состязании?

— Вы сами уже должны догадаться. Попрошу вас в жены.

Тут даже у Шигая выражение лица приняло скукоженный недоумевающий вид, смущенный он повернулся и выдал:

— Брат, чего? Она?

Все остальные тоже устремили свои взгляды на Тапала. А у того ни один мускул на лице не дрогнул.

— Молчите все и говорю же вам идите прочь. Не вмешивайтесь.

Джал’най натянула тетиву сильнее. Ее бледное лицо покраснело, глаза стали мокрыми. Зная, чем все пахнет Сая, вынырнула в сторону Джал’най.

— Сая, стой где стоишь. Иначе я выстрелю. Та остановилась.

— Хочешь сказать готов даже умереть за меня?

— Да.

— Глупец! И ты никак не откажешься? Ты не будешь считаться с моим мнением, моей свободой?

— У меня сила. У вас власть. Ваша судьба быть моей женой. Моя судьба править с вами. Мы сделаем Туру великой снова. Вместе. Все мы.

— Ты ошибаешься! У меня самой будет и власть, и сила. Мне не нужно чье-то покровительство. Я сама буду вершить свою судьбу. Это я сделаю Туру великой. Ведь я — Огун-тур.

— Если ты настолько сильна, госпожа, зачем притащила сюда лук как последняя трусиха, а? — Шигай сделал еще один шаг к ней, Джал’най снова переключилась на него. — Или кишка тонка, как наши славные предки, вызвать противника на справедливый кулачный бой на кулаках и доказать свое превосходство на деле? Ведь знаешь же, что тебя даже, Ахан, брат, без обид, но поёшь ты намного лучше чем дерешься. Тебя даже Ахан, погоди, погоди… Какой Ахан? Ты других девчушек победить не можешь. То же мне Огун-тур.

— Шигай, полегче со словами! — Тапал будто взглядом готов был разорвать Шигая.

— Браток, не знаю, как она тебя охмурила. Но чую я это она от своей мамы ведьминых чар набралась.

“Закрой свой поганый рот” — почти одновременно рявкнули Тапал и Джал’най. Огненная девочка не остановилась на словах, натянула лук со всей силы и шмальнула прямо в Шигая.

Все произошло молниеносно. Сая в ужасе взревела. Ахан, и Шик подбежали к лежавшему Тапалу, раненому в левое плечо. Джал’най не сразу поняла, что попала не в того, в кого целилась. Вообще ее тело уже некоторое время не находилась под ее контролем. Весь ее разум был затуманен густой дымкой гнева и раздражительности.

Шигай рассвирепел и бросился на Джал’най. Та неумело отмахивалась кулаками, но Шигай разобрался с ее защитой в два счета. Повалив ее на землю, он избивал ее, торжествующе произнося:

— Пусть госпожа ответит за свои слова. Слишком много “Я”, смотришь на нас все время надменно. Весь мир вокруг нее кружится. Меня это жутко бесит.

Он успел нанести ей дюжину ударов кулаком и ногами прежде чем Сая пришла в себя, и вместе с Шиком оттащили его от Джал’най. Та уже была без сознания, но Шигай весь в слюнях от злости продолжал кричать в пустоту:

— И маманя твоя чужеземка меня раздражает. Всю такую вселенскую доброту из себя строит. Не зря значит издавна запрещали смешивать кровь: вот такие уродки на свет появляются, когда Огун-тур берет жену из Данаиыров.

Во всей этой суматохе только Ахан, сидел молчаливо прижимая рану Тапала правой рукой, левой же вытирая предательски выступившие слезы на глазах.

В тот вечер в долине было шумно.

Глава 2

*2*

Юный стрелок тяжело вздохнув, натягивает тетиву. Дыхание задержано, стойка ровная, плечи выпрямлены, ноги расставлены. И все-таки рука предательски подрагивает, но он силится, напрягает предплечье, тянет еще сильнее и выпускает стрелу. Мимо. Пробует еще раз. В этот раз раз целится в два раза дольше. Выстреливает — снова мимо. Покачивая головой от возмущения, стремительно достает из колчана еще одну стрелу — выстреливает сразу же, без лишних раздумий и приготовлений. Мишень все также девственно пуста. Последняя же выпущенная стрела даже не долетела до стены, как другие.

“Вот криворукий! Чтоб тебя!” — мальчик от досады лупит себя кулаком по голове.

“Ну же, ну же! Ты чего? Зачем же себя бить, Идан?”

Идан обернулся и увидел на крыльце свою маму и засмущался.

— Ты сама видела, матушка. Я никудышный в стрельбе. Не стать мне воином как Мерген Огун-тур. Даже до отца мне очень далеко. Все время руки дрожат...

— Никто не становился великим в одночасье, сынок. — Лицо матери отсвечивало яркое солнце, ее белоснежное платье тоже. Не в силах глядеть мальчик зажмурился и прикрыл глаза руками. Она спускалась к нему по ступеням медленно величаво. — Ты еще юн, нечего зазря переживать. Всему свое время под этим небом. И ты станешь тем кем тебе суждено.

Она остановилась и внимательно смотрела на своего сына. Нет, не просто смотрела. Она им любовалась. Ее глаза отражали душу, поглощенную материнской любовью, самой сокровенным чувством на земле. Мальчик это чувствовал. На мгновение ему удалось забыть о своей досаде. Она нежно улыбнулась, широко раскрыла свои руки, взмахнула бровями и произнесла: “иди ко мне”.

Мальчик подбежал и кинулся в ее объятия. Она покачивая плечами прижимала его к себе крепко-крепко.

— “Знай одно, Идан. Говори о себе только хорошее. Ты не слабак, не бездарный. Ты сильный. Ты талантливый. У тебя все получится. Если что-то не срослось, не бросай это, продолжай идти вперед. Когда учишься — промахи и ошибки случаются. Но ты должен верить в лучшее. И работать дальше.”

— Хорошо, мама.

— А теперь бери свой лук и попробуй еще раз.

Мальчик послушно принялся за дело. Но тут к ней пристроилась мама, поддержав его правое предплечье.

— Давай попробуем вместе. Закрой глаза. Представь, как ты целишься, твоя рука не дергается, дыхание ровное, медленное. Выстреливаешь и наблюдаешь как стрела достигает цели. Представил?

— Да.

— Стреляй!

Стрела почти поразила центр мишени, опустившись чуть ниже в ширину одной ладони.

— Получилось! Получилось!

— Запомни: величайшее твое оружие не меч, не лук, и даже не кулак — а слово. Пользуйся им только во благо себе и другим, — она прижала сына к себе и обняла еще крепче чем раньше.

— Я запомню. Я запомню. Я запомню…

— Молодой господин, что с вами? У вас жар? Вы бредите!

Мир, который Идан так не хотел отпускать, безжалостно и бесследно растворился под натиском голоса дочери трактирщика.

Это был лишь сон: отголосок прошлого, который врезался глубоко в память и выныривал в дни немощи и тоски, оставляя за собой лишь пустоту.

У Идана действительно был жар, едва открыв глаза, он протянуто вопил в пустоту: “Боже, почему чай на севере настолько отвратительный? Кто нибудь может ответить?”

***

Вчера показавшиеся слишком большими глаза сегодня выпучились ненашутку. Содрогаясь от холода, Идан сидел в углу поближе к печи, окутанный несколькими слоями пледа и тряпок. Рыжий бородач подошел к его столу с миской от которого шел приятный запах и манящее уютное тепло. Идан сперва интуитивно вцепился в нее своими ладонями и только затем обратив внимание на старика, слегка осел.

— Выпей, сынок. Куриный бульон. Сразу же на ноги встанешь.

— Мне нечем за нее заплатить.

— Ладно уж. Будешь в этих краях еще раз — занесешь. Если нет, ничего страшного. Мы не обеднеем.

— Благодарен вам.

— Ешь, ешь! Ишь какой худощавый! Вас на юге не кормят что-ли? Идан еле заметно улыбнулся, но не ответил.

— Похоже я вас потревожил и вынудил встать слишком рано. Во дворе еще тьма. До рассвета еще далеко.

— Не переживай! Я и сам рано встаю. Вот дочку ты побеспокоил. Благо, у нее со сном все хорошо — она пошла спать дальше. За чай, кстати, извини. Что было, то и предложил.

— Извините пожалуйста. Неловко получилось.

— Да ладно. Не лебези передо мной. Ты тут гость. А гость это святое. Ешь, ешь, а то остынет.

Идан покорно кивнул и начал наворачивать бульон. Старик сел напротив и смотрел на него по-отцовски нежным взглядом, погруженный в свои мысли. Тут Идану стало не по себе, в голове промелькнула мысль, тревожное напоминание будто бы забыл, не обратил внимание на что-то важное.

— Извините пожалуйста, я не узнал вашего имени.

— Кахар.

Идан не сдержался и засмеялся.

— Сами вчера хаяли Кахара Дая, а сами названы в его честь?

— Ну что поделать? Времена такие были, все его боготворили, каждый второй был Кахаром, благо пятнадцать лет назад не начали поголовно всех называть Мергеном. Боже упаси. Не люблю я туров.

— А что с ними не так? Мерген хоть и из Туры, спасал нашу страну не раз. Он и Кахар Дай — единственные носящие гордый титул “Священный воин Жуана”.

— Это вы молодые и те кто живет южнее толком ничего не помните. Уж мы то — северяне, от них натерпелись. У их правящего рода Огун-туров есть такой странный обычай — через раз у них чередуются хорошие, в целом миролюбивые вожди, а между ними кровожадные безумцы, прямо исчадие какое-то.

— Можно поподробнее. О чем вы?

— Отец вашего хваленого Мергена, Канкуйлы в свое время кровушки нашей попил изрядно. В молодости воевал я под начальством тогда еще молодого и смелого Ленгера Лорана. С тех самых пор и поныне он наш бессменный лорд. С одним исключением — сейчас же он дряхлый немощный старик, который какую то шайку разбойников разогнать не в состоянии. Во какие времена были! Канкуйлы заделался делать набеги на наши приграничные селения, столько наших людей казнил, и при том мирных жителей. Детей и женщин даже не жалел. Моя мать и братья пали от рук его головорезов. Силой своей упивался как мог. Его свои за демона считали, не то что мы.

— А как вы его победили тогда?

— И это снова наш лорд Ленгер Лоран, защитник севера! Перед карательным походом он ждал помощи с юга, но ваши не пришли. Пришли за то восточные, он тех отправил на генеральную битву, а сам выступил в сторону их главной ставки. Собрав избранных надежных воинов он остался в засаде, а нас остальных отправил ложно напасть и отступить, чтобы за нами погнались. Все пошло как надо. Почти все. Единственное, старший сын Канкуйлы, Мерген тогда еще ему четырнадцать лет, искромсал восточных так, что те побежали прочь, хотя численно превосходили его войско в шесть раз. Подумать только!

— Ничего себе. Не слыхал о таком.

— А оно так и было.

— Извините, продолжайте. Что было дальше?

— Мы напали. Ложно отступили. Ну как ложно. Нам реально пришлось спасаться бегством. И вот в этот момент Ленгер Лоран с сотней избранных отчаянных солдат напал на ставку. Те этого не ожидали. Не знаю каким образом, но Ленгеру удалось обезглавив, казнить этого кровожадного волка и взять в плен его семью. В конце этого сумасшедшего дня, прибыли южане, и положение туров оказалось крайне безвыходным. Но знаю одно: Мерген бы продолжил биться дальше, если бы не плен его родных. В этом я уверен.

— А нам рассказывали, что воевали там мы, а не восточные.

— Вздор это! Чтобы лицом в грязь не ударить, придумали себе там.

— Ленгер Лоран оказался таким славным воином, я и не знал.

— Его мы тогда прозвали “малый усмирителем туров”! Ну ты понял, есть же прозвище Кахар Дая “усмиритель туров”?

— Историю подвигов Кахара Дая я знаю на отлично. Да вполне логичное прозвище, хотя слегка и принижающее.

— Столько крови было. Они резали нам горло, а мы отрывали им бошки. И спустя тридцать лет не верится мне что они вот-так стали нашими братьями.

Миска опустела. Идан одарил Кахара насколько это возможно благодарным взглядом и поднялся со стула.

— Спасибо вам за гостеприимство! Пожалуй я пойду дальше.

— Куда ты? На улице же холод. Еще ведь на ноги не встал!

— Никогда не чувствовал себя лучше! Это был лучший куриный бульон в моей жизни! Благодарю! А на улице уже сухо и ветра нет. Как нибудь дойду.

— Подожди, хотел кое-что обсудить.

— Говорите.

— Тебе сколько лет то будет?

— А зачем вам?

— Просто хочу знать. Секрет?

— Пожалуй, будет неудобно не ответить вам. Двадцать шесть.

— Ишь ты! А взглянешь, будто ребенок еще! Я то подумал тебе не более семнадцати как моей Айле. Она тебя случаем не приглянулась? Девка то хорошая. Хочешь я тебе в жены ее отдам? Приданого не требую! Ты мне сразу понравился. Будто себя молодого вижу, ей богу!

— Так вот вы о чем! Вы бы сначала узнали не женат ли я, и за кого хочет ваша дочь, — Идан смутился, но выступавшую неловкую улыбку сдержал.

— О том не волнуйся! Она и сама рада будет. Ты ей и защитой будешь и опорой.

— Поживем увидим, отец. Поживем увидем. Все таки узнайте у нее сначала. Если захочет, почему бы и нет.

— Да я мигом, тогда. Ща погоди тут, не уходи, — Старик подпрыгнул на лестницу как молодая лань и умчался прочь.

Когда старик спустился назад, Идана уже не было. На стойке хозяина лежало прекрасное золотое ожерелье, с огромным розовым сапфиром. То самое, которое было на явившейся сегодня во сне матери Идана.

***

Рафа двигался по тропе, с опущенной головой. Чувствовал он себя паршиво, в груди до сих пор отдавало болью. Но сильнее ему было стыдно от того что ранее не сумел показать себя перед Сулу с лучшей стороны. Благо его слегка обнадеживала мысль, что на все сто он себя не показал из за усталости. А уставать было от чего. Работа в кузнице была адская, Рафа посмотрел на свои руки — она вся была покрыта волдырями и мозолями. “Быть может отдых необходим, к тому же он успел соскучиться по названной сестричке — интересно, не учудила она там чего нибудь еще в его отсутствие?” — глубоко погруженный в свои мысли, он не сразу заметил, мчащегося со стороны долины всадника. Это был Мапыр, отец — Саи, правая рука Сулу.

— Вождь в Боркапе?

— Мир вам. Да. В мастерской. Что-то случилось?

— Поскорее иди и помоги своей матушке, Джал’най в беде. Быстро! — Мапыр саданул своего коня и вихрем понесся по тропе. Рафа забыв об усталости на мгновение уподобился Ветроногой, оставляя за собой вздымающийся клубок пыли — наблюдавший издалека сказал бы что это скачет всадник. И только туры из долины признавали того самого “быка”.

***

— Сделайте с ним что-нибудь! Он же не умрет? Помогите ему, дайте ему выжить! Прошу вас!

— Я сделаю все возможное, оставьте нас с ним наедине, — Алана ответила тихо и сдержанно.

— Ни за что! Я должна видеть что ты с ним будешь делать. Вдруг твои чары его уничтожат. Нет, ты определенно совершишь, то что не смогла твоя дочь, ты погубишь его! Не верю!

— Как ты смеешь говорить так с госпожой? — вмешался молодой телохранитель Борк. — Я тебе отрежу твой поганый язык.

— Тебя это тоже касается. Выходи и забери ее с собой. И разгони людей снаружи. Пусть считают это приказом вождя.

— Я вам не верю! Вы его погубите! Мой мальчик! — рёв матери был невыносим. Но Алана не теряла спокойствие духа.

— Встань! — глаза Аланы из под капюшона начали отсвечивать ярким серебром. Борк уже знал что происходит. Он отошел к двери.

— Моя дочь сейчас также без сознания, но я пришла к вам, зная что должна! И я помогу вашему сыну. Обещаю. А сейчас, покиньте нас.

Жалобные стоны прекратились, только что ревевшая на всю округу мать, резко встала с постели сына, утерла слезы и поклонившись вышла вместе с Борком.

На улице было полно людей. Сегодняшнее событие разлетелось по долине — Джал’най и ранее творила всякие потешности, но в этот раз она превзошла саму себя. Внешний возглас недовольной толпы стремился отвлечь Алану от мыслей, но она не предаваясь этому порыву закрыла глаза и начала молиться.

Рана на плече Тапала смердела — стрелы, вероятнее всего были старые и потому заржавелые. Видимо ее мать поспешила вытащить эту стрелу сама и попыталась обработать рану, но этого к сожалению было недостаточно. Алана надавила пальцем на рану — выбежала темная густая кровь, с гноем. Она достала из под карманов маленький флакончик с прозрачной жидкостью, откупорив, вылила малую часть на рану. Рана засияла тем же цветом что ее глаза и сразу же погасла. Алана покачав головой, вылила весь флакон. Сияние было еще сильнее, но также стремительно начала угасать. Она быстрым порывом положила свою правую ладонь на рану, закрыла глаза и вдохнула воздух полной грудью. Ее тело начало укачивать, звуки в ушах потихоньку начали приглушаться. Сияние на ране все-же стремилось потухнуть, но заметно медленнее.

— “Покой! Покой! Покой!” - произнесла она на старшем диалекте, голос звучал твердо, снаружи Борку даже показалось что он определенно должен принадлежать мужчине. Внезапно звуки перестали доноситься, и в доме воцарилась кромешная тьма. Борк решил подойти и подслушать что там происходит: но по его ногам через щель дверного проема ударил сильный холодный ветер и он отчетливо услышал в голове угрожающий голос Аланы: “Не смей!”.

Борк от страха сразу же отошедший назад, принялся разгонять всю толпу. Видя непоколебимую решительность в глазах молодого воина, люди неохотно уходили прочь. Не ушла только мать Тапала.

***

— Госпожа Алана, это я Рафа.

— Входи, госпожи нет.

Рафа влетел в комнату, тяжело дыша и присвистывая.

— Тетушка Кунгей, что с ней?

— Ее избили.

— Что? Кто посмел?

— Юная госпожа сама виновата. Она подстрелила одного мальчика. И его друзья отомстили.

— Да хоть так. Она в конце концов принцесса! Кто с ней может так обходиться! Я ему шею сверну!

— Не кричи, дурень! Она спит. С ней все будет в порядке. Не переживай.

Рафа подошел к постели Джал’най. Ее лицо опухло, нос был здраво поломан, ранее прямой красивый носик теперь представлял из себя филотевую расплющенную массу, с вытаращенной большой горбинкой. Губы также были разбиты, на левом глазу и щеке выступал синевато-желтый отек. Повязка на лбу не смогла скрыть все ее увечья, но наоборот как бы выделяла их сильнее.

— И это ты называешь в порядке? Боже, она же девушка, на ней лица нет! Как так можно? Ее просто изуродовали. Куда делась госпожа? Почему ее не лечат?

— Как ты думаешь, чем я тут занимаюсь, дурень? Успокойся и сядь! А лучше принеси воды. Госпожа сама разберется. Жизни Джал’най хотя бы ничего не угрожает. А вон тому парню говорят повезло меньше. Народ говорит, что стрелы были отравлены. Он может не выжить. Вот тогда, поверь мне, тогда и у тебя и у всех нас будут действительно веские причины для беспокойства.

— Я не верю что Джал’най намеренно будет кого то убивать. Это какое то недоразумение.

— К сожалению, юная госпожа всякое может. Это кровь, от крови не убежишь!

— Сая, где тебя несет? Нашла травы о которых я говорила?

— Да, матушка.

На глазах Саи застыл ужас. Заприметив Рафу не сразу, она осела и остановилась у входа. Неуверенно кивнув Рафе в знак приветствия она наконец несвойственными ей топорными шагами двинулась в сторону матери.

— Мапыра и вождя еще нет?

— Еще не прибыли, — неуверенно ответила Сая. Рафа поняв намек Кунгей, поднес им большое ведро с водой и вышел прочь. Он теперь знал от кого выведать об обидчиках Джал’най. Ему этого пока более чем достаточно. Большими ноздрями фыркнув, он пнул по опустевшей бочке перед крыльцом и проломил его стенку. Смачно выругавшись на своем родном саадском диалекте, он начал наматывать круги вокруг дома, временами высматривая вдали, не возвращается ли Сулу. Но вождя в тот вечер не было ни в долине, ни в крепости Боркапа.

***

Этого не знал и Мапыр. Посему ему было невдомек, когда стража Боркапы хоть и признав его, преградила ему путь.

— Уже поздно. Турам нельзя сюда входить.

— Я к господину Сулу. Я его правая рука. Пропусти.

— Знаем. Но не впустим. Ибо его нет.

— А куда он ушел?

— Не знаем.

— Разворачивай коня и ступай в долину. Сегодня уже не впустим, — решительно отрезал второй.

— У меня очень важное дело к моему господину.

— Если это действительно дело государственной важности, можешь обратиться к майору, тогда мы тебя впустим и проведем к нему.

— Боюсь что так не пойдет.

— Ты здесь не прописан. В отсутствие вашего вождя никто из долины не имеет право просто так вламываться в крепость посреди ночи.

— Но ведь еще не стемнело. Я его подожду в его резиденции. Может он скоро появится.

— Крепость — стратегически важный объект империи Жуан. Просто так не впустим. Нужно разрешение.

— Вы не имеете права так с нами поступать. Это наша земля по праву! Эту крепость воздвигли наши предки. И должен заметить я не самый последний человек в своем племени!

— Правильно говоришь что в “своем”. Вся земля туры находится под юрисдикцией нашего майора. Как он скажет — так вы туры делать и будете. А он сказал, что в отсутствие вашего вождя — он тут главный. И как главный он велел вас не впускать и не выпускать. А ваш вождь Сулу никаких дополнительных указаний на сегодня нам не давал. Так что либо ты сейчас же проваливаешь, либо получишь розги за неподчинение. И поверь мне, никакой твой вождь, будь он трижды Огун-тур нам за это ничего не сделает.

Тут открылась маленькая дверца в воротах и из нее выглядели глаза, которые Мапыр узнал сразу же. Это был Урия, стражник мастерской. Он свистнув подозвал его к себе. Мапыр радостно подошел к нему, но все что он услышал перед закрытием дверцы было: “лучше вали, с людьми майора шутки плохи”.

***

— Ты должна мне сказать как все было, Сая!

— Твой гнев здесь бесполезен! Ты усугубишь и без того сложную ситуацию. Я все рассказала госпоже Алане. Она решит как надо.

— Я должен знать!

— Поверь мне — не должен! Отбрось все эмоции и включи уже голову.

— Тот кто сделал это должен поплатиться! Я знаю что это был не Тапал. Он бы не пошел на такое.

— Включи уже голову, наконец! Мы разберемся с обидчиком. Но не сейчас! Важно чтобы Тапал встал на ноги и ждать решения госпожи Аланы и вождя. Если ты сейчас в порыве гнева сделаешь что-то не то, мы погрязнем во внутренней войне!

— Но это нельзя так оставлять! Ее же изуродовали! Она ведь наследница Туры! Кто смеет на нее покушаться?

— Тебе же семнадцать лет, должно же было в твоей большой башке за эти годы что-то вырасти! Ты повторяешься, потому что погряз в своих глупых мыслях жаждущих мести и не хочешь из них выползать!

— Говори осторожнее со мной, Сая! Я могу рассердиться!

— И что, тоже ударишь меня? Вперед! Но я тебе ничего не скажу. Не потому что не доверяю тебе, не потому что укрываю сородича. А хотя бы потому что, я хочу чтобы этот хоть и никудышный мир в нашей и без того разрозненной и сокрушенной духом общине не трещал по швам, как твои вонючие портки! Лучше иди и приведи себя в порядок. А мы туры, сами разберемся!

— Чего?

— А, и еще. Ты здесь заложник, не надумывай себе там. Ты не член Туры и никогда им не станешь!

У Рафы глаза вылезли из орбит. Он точно не ожидал того разговора, что сейчас имел место быть, и не мог принять, что перед ней только что стояла та самая обычно милая, приветливая, вежливая Сая. Она в свою очередь одарив его напоследок злостным взглядом, кинулась прочь.

Рафа дальше бы стоял там вкопанный, если не прибывшие наконец Алана с Борком.

— Ты вернулся? А где Сулу?

— Приветствую, госпожа! — Рафа сделал поклон. — Должно быть в крепости.

— Странно, я отправила Мапыра туда больше часа назад. Полагаю по твоему виду, ты уже в курсе что произошло.

Только сейчас осмелившийся посмотреть в лицо своей приемной матери Рафа, заметил на ее лице усталость и полное безразличие.

— Да, госпожа. Каково состояние парня?

— К счастью, будет жить. Не волнуйся, Рафа! Все будет хорошо. Скорее всего ты и без того утомлен работой в кузнице. Господин Сулу обычно не жалеет ни себя, ни подчиненных. Иди отдохни. Завтра как проснешься, сразу же к нам! Жээл скучала по тебе.

— Как скажете, госпожа.

Глава 3

*3*

Земля сия называется Дештишахт, что означает земля восьмерых.

По легенде прародитель сих народов имел восемь детей: дочь-первенец и семь сыновей. Имена их: Дана, Бракма, Морав, Урат, Кивет, Саад, Жуан, Тур. Хоть и государство Урату давно прекратило свое существование, название данного континента поменять еще не успели. По завету их прародителя, народы данных царств видимо долгое время действительно сохраняли чистоту крови и не брали жен у друг-друга. Ибо я нахожу трудным иначе объяснить, как спустя сотни лет, данные государства продолжили свое существование, сохраняя свою территориальную, эническую целостность и названия согласно именам основателям. И вправду имена основателей более чем соответсвуют современным названиям сиих царств. Неужели долгое время они вполне себе сосуществовали не воевая и даже не имея брачных союзов между собой, что наконец им стало скучно и за последние двести лет они решили хорошенько все наверстать и принялись истреблять друг друга? Это очень занимательный вопрос, ответ на который не так очевиден, как всем кажется.

(Из дневника Ерасиру Стремительного,

Великого мастера мечей, наставника Бухара Дая - наследника Южного Жуана)

Густые тучи медленно плыли по небу. Степь, ранее щедро залитая серебряным светом полной луны, неторопливо осаждалась и завоевывалась волнами дремучих теней. Резко усилился ветер, то и дело склоняя кроны деревьев, еще не успевших обзавестись листьями. Все это наводило тоску на Сулу, ранее и без того не хотевшего покидать свою наковальню. Он бы давно пустил своего коня галопом, но возможно ошибся, выбрав извилистую, каменистую тропу. Его мучили мысли: по правильному маршруту ли он идет — тот ли дуб имел ввиду человек, назначавший встречу и является ли этот неизвестный тем самым о ком он подумал. Сулу не любил праздно размышлять, оставаясь наедине с самим собой. Удары молота, звон раскаленной заготовки, гул и жар нагретой печи, и конечно же усталость этого не позволяли. И он был искренне рад такому раскладу.

Наконец, оглянувшись вокруг, он достал из-под пазухи записку, врученную ему ранее неизвестным стражником и прочел его снова. Оглянулся еще раз и спешился.

— Вроде бы это место. Странно, ни одного фонаря. Обычно тут хотя бы патрули ходили, — пробормотал он и вынул меч из ножен. Ему почудилось, что кто-то вынырнул за дубом. Нет, не почудилось.

— Господин Огун-тур, вас ждут. Пройдемте со мной.

— Могу поинтересоваться, кто?

Тот не ответил. Сулу привязал коня и последовал за серым человеком, который бесшумно мелькая, испарился в роще.

***

Сулу и незнакомец шли молча. Вождь Туры заметил, что листья и ветки, еще не успевшие сгнить с прошлой осени, то и дело потрескивали под его подошвой, а от движений слуги неизвестного господина не исходило ни звука. Даже его силуэт в этом сумраке казался призрачным. Сулу насторожился и крепко сжал ножны, но заприметив неподалеку свет в окошке заброшенной хижины, резко успокоился. Черный силуэт остановился у порога, повернувшись поклонился.

— Мы пришли. Господин внутри.

— Благодарю, — голос Сулу прозвучал нерешительно, приблизившись он заметил, что, пред ним стоял человек, по внешности которого, нельзя было определить мужчина это или женщина. Слегка согнувшись, Сулу вошел внутрь.

— Извините меня за мою бесстыжесть вызвать вас, вождя Туры, посреди ночи в такую глушь!

— Прошел ровно год с нашей последней встречи. Я сразу понял, что это вы. Не мне ли извиняться?! Знал бы я что второй человек в империи Жуан, сам великий советник Джирен Дай здесь, я бы устроил в вашу честь пир и в Боркапе и в долине! Приветствую вас, господин! Что вы тут делаете?

— Здравствуй, Сулу, сын Канкуйлы! Рад тебя видеть! — советник крепко сжал две протянутые руки вождя. — Присаживайся, угощайся.

— Благодарю.

В недавно убранном обветшалом доме был накрыт скромный но достаточно добротный стол. А за столом этим сидел высокий, коренастый пожилой мужчина с длинным орлиным носом и узкими глазами в которых блестел юношеский огонек. Его ухмылка одновременно выражала и уважительность, и ехидность. Сулу с почтением принял налитый ему советником чай и продолжил:

— К тому же оказалось приятным через столько лет забрести в тот самый обветшалый дом, в котором мы с братьями, будучи ребятишками игрались и прятались от старших. Я-то уж и позабыл об этом месте. Скажите на милость, как вам удается всегда находить людей, места и полезные сведения, которые никто на вашем месте даже бы и не заметил? — Сулу искренне расхохотался. Джирен Дай был одним из немногих старых знакомых кому можно было доверять.

— А, вы о моем человеке? Хороший шпион должен при необходимости маскироваться. И вдвое лучше тот, кто сумеет перевоплотиться и в женщину, и в мужчину, — не переставая ехидно улыбаться ответил старик.

— Следует полагать, это он сегодня доставил мне ваше послание?

Старик широко улыбнулся и одобрительно кивал.

— Это что правда, что вы здесь играли детстве? Этот дом настолько древний? — Джирен Дай внимательно оглянулся по сторонам и добавил — Хотел бы я знать человека, который посреди глуши построил этот замечательный одинокий домик.

— Нам рассказывали, что это был домом отшельника из нашего племени, имя которого я уже запамятовал. Его изгнали за то, что он посмел обесчестить семью провалив обряд посвящения. Тут он жил один почти пятьдесят лет, к людям не выходил, состарился и наконец умер. Где его могила неизвестно. Говорили, что возможно его съели волки или кабаны.

— Жаль, — советник покачал головой, поглаживая узкую длинную бородку. — Это насколько нужно быть талантливым мастером, чтобы из земли и дерева воздвигнуть дом, который простоит настолько долго. Хотел бы я увидеть этого мастера.

— Человеку хотелось жить. А когда человек чего-то сильно хочет, он постарается сделать это на самом высшем уровне. Несмотря ни на что.

— Тебе ли не знать, наш главный кузнец? Беклеры хоть и давно признали твои заслуги, но все еще дуются что ты их обставил по поставкам качественного оружия. Это было предметом их гордости несколько столетий.

— Надеюсь их обида не мешает им следить за обстановкой в Моравии?

— И вот так сразу? — Джирен сделал удивленное лицо. — С милых маленьких разговоров перейдем к политике? Не забегай вперед. Ты всегда спешишь, юный вождь. Это твоя слабость. Давай сначала о родных проведаем.

— Не такой уж и юный, если честно. Скоро мне сорок.

Советник язвительно ухмыльнулся.

— А мне скоро сто десять. Для меня ты все еще дитя.

— Никак не могу привыкнуть к знаменитому долголетию Даев. Вы выглядите, как будто вам пятьдесят!

— Думаю, все дело в климате и еде Юга, а не потому что мы Даи. И все же, как поживает Алана? А наследница вымахала небось? Слышал через месяц у нее обряд инициации.

— Все вы знаете! Все отлично.

— И все?

— И все. — Сулу перестал улыбаться. — Здоров ли император?

— Император Хайер с годами становится сентиментальнее и все больше и больше грустит. А во всем остальном это все тот самый безжалостный император, который обожает своих детей и держит в страхе весь двор и народ.

— И вы также верны ему? После таких слов?

— Всякая власть в Империи Жуан от неба. Нам остается только эту власть почитать и любить.

— Правильно ли я полагаю, что его печаль связана с долгим отсутствием его старшей дочери принцессы Эстер?

— А откуда? Хотя стойте! Случаем не майор крепости Марун Мархаш проговорился?

— Он действительно говорил об этом. От вас и небеса ничего не утаят. Хотя боюсь разочаровать, сказав, что впервые узнал об этом еще раньше. От людей господина Лорана.

— Марун Мархаш... Он и есть причина почему я обратился к тебе таким вот способом, а не явился к тебе официально.

—Вы ему не доверяете? Человеку подчиняющимися только Императору и Ленгеру Лорану? То, что вы не смогли на него повлиять и следить за делами в крепости корябит ваше сердце?

— Я не обижусь. Хотя стоило бы. Я служу императору всем сердцем. Я жертвовал ради него собой, даже жизнями своих близких не поступился. И у меня есть все основания считать, что, если, кто-то против меня, значит он против императора, и наоборот.

— С вашей стороны справедливо так полагать. Но я пока никаких угроз со стороны майора для себя не заметил. А вашу осторожность я уважаю и принимаю. И так, господин, перейдем же к политике, нашего милого дружеского разговора до этого мне хватит надолго.

***

Если бы на юге кто-то из контрабандистов обнаглев, позволил себе убить хоть пару человек, того разыскивать подняли бы целый корпус. Неужели Ленгер Лоран, когда-то нанесший окончательное поражение турам, не смог организовать ополчение против каких-то бандитов? Эти мысли не давали покоя Идану, и ему захотелось пойти и осмотреть ту деревушку, которую если верить трактирщику, недавно разнесли разбойники. Идан достал карту. Согласно ей, вблизи чуть в стороне от большака находилась одна деревушка с милым названием “Гиблое поле”. “Должно быть о нем и говорил старик. Действительно, как корабль назовешь…“— Идан сплюнул траву и двинулся к деревне.

Идти пришлось недолго. Обугленные развалины деревни виднелись чуть ли не за версту. Идан сбавил темп, сошел с тропы и пошел кругом через рощу. Подойдя к краю первого дома, понял, что не зря. Кто-то копошился во дворе через дом. Слегка повернув голову, он увидел, как какая-то старушка в лохмотьях перебирала посуду и складывала что-то в мешок. Идан пригляделся и невольно принюхался — это были застывшие крупы, и хоть ему самому было голодно, но тут его чуть не вырвало: испорченный запах чувствовался даже отсюда. Прикрыв нос и внимательно просмотрев окрестности, молодой воин понял, что вокруг кроме бабушки на этом краю деревушки никого нет. Он обошел дом сзади и пошел дальше через овраг по краю деревни.

Ни души. Деревня пуста, ни псов, ни трупов. Лишь смрад. Выйдя к конечной захудалой хижине, Идан решил все-таки войти в деревню и осмотреться. Вот тут действительно нашлось на что посмотреть.

Он заметил следы крови сразу же. На заборах, на траве, внутри полуразрушенных домов: определенно тут была резня. Но куда делись трупы? Идан смутился. Перекинул взгляд на ту сторону. Бабка, не обращая на него ни малейшего внимания все еще рыскала между посудинами. Но подойти и разузнать у нее что здесь произошло Идан не решался. Уж слишком странно выглядела одинокая мирная бабка посередине такого побоища. Не жалея испытывать судьбу Идан посчитал верным вернуться на большак.

Но было поздно. Идан заметил резко приближавшуюся огромную фигуру не сразу и потому обернулся чуть поздно чем было положено. Даже звуки собственных ослиных копыт не успевали за тенью этого неведомого существа. Идан едва оглянулся через правое плечо: бабка устремилась в его сторону со скоростью сапсана, тело же ее увеличивалось в его глазах еще быстрее — будто вот-вот и затмит собой весь взор. Ошолевший жуанец не мог поверить своим глазам и немного растерялся: платок бабки слетел и из нее выползла уродская гигантская голова с массивным ртом. Искривленное лицо не имело носа, глаза же съехали на почти лысый лоб, синеватая кожа сочила слизью. Монстр становился все больше и больше, будто произрастал из семени.

Идан выхватил из ножен меч и хотел ударить, но вовремя понял, что ее длинющие острые когти, будто наконечник нанизанный на длинное копье коснуться его быстрее. Он быстро нырнул в сторону и увернулся от атаки. Но тело бабки резко остановилось, неестественно скривилось и скрутившимся назад туловищем выбросило в него свои массиные клешни...

***

Неохотно открыв глаза, Джал’най размыто увидела лицо своей матери, Аланы. Она теплой ладонью нежно погладила ее лицо, улыбнувшись наклонилась поближе и ни с чем несравнимым нежным голосом произнесла на своем cтаршем диалекте: «проснись, ветерок». Хоть вторые петухи еще не пропели, дальше упрашивать девочку не пришлось, сон мгновенно покинул ее разум и тело уже включившись, рьяно двинулось покинуть постель. Алана отошла к центру дома — очагу на котором что-то кипятилось. Девочка быстрыми и ловкими движениями принялась надевать приготовленную перед ней одежду, в этот раз торжественную: сначала светлую рубашку, с голубым краем воротника, на котором был вышит золотой орнамент волка, поверх портков она нацепила, сшитые искусными Бракминскими мастерами, кожаные штаны, со специальными вставками для различных предметов: от клинков до пращей.

В то время как, Алана наконец покончила со своими делами у очага и встав, перекинула сумку через плечо, Джал’най успевшая надеть на себя темно-бордовый камзол с черными полосами по краям, и бронзовыми наручами, рыскала между своей постелью и сундуком, отделяющим, ее кровать и кровать ее приемных братьев. Заметив в чем дело, Алана достала с верхней полки шкафчика рядом с выходом, новый широкий кожаный ремень, пряжку которой украшали два зверя: слева - золотой кабан, символ Жуан, а справа - все тот же волк, символ Туры, но уже в серебрянной обработке. Подойдя на цыпочках к Джал’най, чтобы не разбудить малышей, она все тем же чарующим голосом начала разговор.

— Жээл, твой старый изношенный ремень уже ни к чему не годится, после вчерашнего от него, как и другой одежды ничего годного не осталось.

Она щелкнула пальцем, и они тотчас оказались вне дома рядом с крыльцом. Жээл, так ее ласково называла мама, это уловка матери была уже весьма привычна. Этим трюком, Алана периодически очищала некоторые части памяти своей дочери, после каждой передряги, чтобы та шибко не волновалась просто так. А после вчерашнего вопиющего случая, когда само по себе небольшое племя туров чуть не потеряло свое молодое дарование в виде Тапала, эта процедура была необходима.

Да и Джал’най нечего знать откуда у нее эти побои, и как она их получила. К тому же она и сама впоследствий не особо интересовалась прошлыми событиями, ведь как говорила мать, это помогает освобождать ее разум от ненужного мусора и заполнить его более полезными вещами, а сомневаться в истинности ее слов ей никогда не приходилось. Тем самым Джал’най каждый день начинала жизнь с чистого листа и не помнила о своих приступах безумства, хотя порой и догадывалась.

— Вот тебе новый — настоящий взрослый ремень, тебе нравиться, — протянув его, продолжила Алана уже своим нормальным голосом, лившийся как ручей — так приятно было ее звучание.

— Я очень благодарна, мама. Но я ведь еще не прошла обряд инициации — мне еще рано носить такую. — Жээл, опустив голову, покосилась влево и крепко сжала губы, но ремень все-таки нацепила. Стараниями Аланы и Кунгей от ее ран и отеков на лице остались едва заметные следы. Только горбинка, ставшая чуть меньше выдавало что ее лицо недавно подвергалось травмирующему воздействию.

— Не обряд делает тебя взрослой, — сказала Алана, нежно коснувшись ее щек, поворачивая лицом к себе. — Для меня ты уже взрослая. Моя защитница! — торжественно произнесла она звонким голосом и тут же осеклась, стиснув зубы, испугавшись что могла кого-то разбудить. Ее лицо в это мгновенье выглядела нелепо, но мило, по-ребячески весело отметила для себя Жээл. А выплеснувшееся затем на нее весьма занимательное зрелище в виде озорных поигривании глаз и надутые губки матери даже заставили ее улыбнуться. Забвенно улыбалась и сама Алана, обнажив свои белоснежную красивую улыбку; она похлопала по спине своего ребенка, повернула и наконец повела ее в путь.

— Да и если и так, то кто посмеет упрекнуть дочь вождя Туры в её же владениях?

— Ребята...

— Не обращай внимания на ребят. — Она несколько сменила тон голоса. Теперь он звучал так же низко как отцовский, но более властно. Жээл сразу сообразила, что сейчас будет пародия на отца и начала улыбаться еще шире. — Не смей подстраиваться под них! Это ты их должна вести, а не они тебя! Ты — будущий вождь, а не они! Да возможно, некоторые из них сейчас сильнее тебя! Но это только сейчас. Уверена, благодаря труду и терпению рано или поздно ты их всех перегонишь! К тому же обряд инициации совсем скоро, и я уверена, что ты пройдешь его с великим достоинством и покажешь им свою силу и мудрость! Твой отец, твоя мать, твои братья и сестры, — она, смешливо сделав напыщенное лицо, описала глазами круг над ее головой — мы все верим в тебя! Ты станешь первым среди равных, верь в это! — С этими словами она натянула на ее голову остроконечную шапку. Только тогда Жээл поняла, что до этого ей было холодно — была ранняя весна — мать полностью поглотила ее внимание, своим голосом, лаской и силой. В это мгновение лицо девочки засияло самой довольной улыбкой, которую можно себе представить. И никто бы не мог подумать, что, только вчера этот милый маленький дьявол чуть не отправил на тот свет невинного паренька, которому «посчастливилось» просто влюбиться в нее.

Потихоньку начало светать и Алана убыстрила ход, девочка старалась не отставать. Миновав крайние рабочие бараки, они наконец вышли на восточные ворота. Слева от выхода в стене стояла маленькая хижина, с трубы которой шел дым с приятным запахом накеза. Утренняя тишина позволила услышать храп воинов, обитавших в ней: трое караульных тесно прижавшись друг к другу дрыхли, опьяневшие от этой травы, древней находки туров. Проходя мимо, Алана качнула головой, и более ускорила шаги к незатейливому дверцу в деревянной стене. Открыв ее, она выглянула — та же картина — двое стражников развалившись по разные стороны дороги перед воротами были преданы сладкому сну. Маленькая застава, видимо была крайне неудобна для сна, но это явно было слабым оправданием для пренебрежения устава, требовавшего чтобы один стражник всегда находился в нем, обеспечивая неприкосновенность дежурной записи. Вдобавок являлось более забавным то что, все стражники были из Жуана, народа славящегося особой страстью к дисциплине.

Дальше они шли молча. Воспитанная глубоко почитать своих родителей Жээл никогда не осмеливалась завязать разговор со своими родителями просто так. Ей всегда казалось бессмысленной идея завести праздный разговор с кем-то помимо Саи, только чтоб заполнить тишину и не умереть от скуки. По крайней мере, рядом с родителями Джал'най вела себя максимально спокойно. Быть может из-за усилий Аланы? К тому же лицо Аланы успело перемениться: оно уже не было смешливым, но задумчивым и сосредоточенным и Жээл никак не хотелось прерывать ее размышления пустяками.

Ей с детства доставляло удовольствие просто наблюдать за своей матерью: для нее она была самой красивой на всем белом свете. И не только для нее. Даже среди представителей Старших — Данайыров, о красоте женщин которых слагают легенды не только на Востоке, но и на Западе, она выделялась как лилия среди терновиков. У нее были большие серые глаза, стального оттенка, заплетённые косами в водопад густые шелковистые серебристые волосы, которые вопреки распространённому мнению, прекрасно сочетались со смуглой кожей, типичной для представителей ее племени, а в купе со статной фигурей она была обворожительно схожа с серебряным лебедем: взмахнет крыльями, вот-вот взлетит.

Хоть она и шла крайне быстро, и их путь пролегал через неровную извилистую поверхность, серебряная тяжеловесная серьга, с длинными спускающимися чуть ли не до плеч пружинками с колокольчиками на концах, не звенела, и даже не покачивалась. Серьга была замысловатая: с красным камнем по центру, на обрамлении которого изящной резьбой были вышиты две рыбки, тянувшиеся к хвосту друг друга, образуя тем самым круг, а пустоту между ними занимали руны, значения которых Жээл были неизвестны. На голове Аланы была украшенная пером филина шапка, отороченная мехом, того же цвета что и камень. Поверх длинной молочной внутренней рубахи, красовалось легкое приталенное платье цвета фиалки, на юбке которого были пришиты несколько рядов присборенных оборков, скрывавшие утепленные сапоги из оленьей кожи. Платье же было покрыто также приталенным, не слишком длинным красным тулупом, левый перед и правый рукав которого украшали маленькие серебристые пиктограммы рыбы — герб рода Старших, то есть потомков Даны — первенца великого прародителя народов Даштихашта.

Жээл нервно улыбнулась. Она был в легкой обиде на отца, который будучи вечно занят, не обучал ее искусству воина как другие отцы ребят, аргументируя это тем что Воин Туры внутри дочери сам пробудится без его вмешательства и нечего торопить события. Мол пусть пока играет...

Хотя этим заместо отца занималась Алана, ее женский стиль боя, ставящий во главу угла стремительность и грациозность, в исполнении Джал’най оказался крайне неэффективным и вызывал только насмешки от спаррингующих с ней ребят и порицания от стариков—зевак, наблюдавших это печальное зрелище. Но Алана не сдавалась и продолжила ее тренировать в этом ключе. Не помогало. Движения были скованными. Ноги тряслись. Повороты, являвшимися женскими по определению бедер, но лишенных на практике таких сопутствующих качеств как гибкость, ловкость, утонченность были топорными, неуклюжими. Можно сказать, с уверенностью, что после каждого спарринга будущая правительница Туры вместо славы новых побед возвращалась с синяками и ссадинами от тумаков более грозных ребят—туров, соперников у которых любовь к насилию была в крови.

Маячивший на горизонте обряд инициации, нежелание смириться с физической слабостью и эмоциональной несдержанностью своей дочери вконец навели Алану на мысль что злые духи специально сковывают девочку, дабы посеять смуту среди народа. А может правильно завещали предки не заключать смешанные браки между восьмью народами, и их с мужем кровь несовместима? Или это надуманное проклятие крови Огун-туров? Эти мысли тревожили ее сердце долгое время, и посему в это утро она взяла с собой дочь на холм Вольчего клыка, место где ее духу было легче всего сосредоточить силы. Чтобы помолиться о ней, узнать причину, и в случае необходимости либо просто провести терапию травами дабы снять оковы с тела, или даже провести обряд экзорцизма. Небо нам поможет! — решительно провозгласила на старшем диалекте Алана и обернувшись посмотрела на слегка отстававшую дочь.

***

Первыми всадника на белом коне заметили женщины, направлявшиеся к озеру постирать вещи. Над покрытым цвета розового дерева плащем гордо возвышался серебристый шлем полностью скрывавший лицо. Всадник, торжественно кивая в ответ на приветствия крестьянок поднял личину. Алебарда с топором в виде полумесяца, которую наездник держал прямо не позволил удивлению женщин продолжится слишком долго и выразительно — поклонившись они сразу же устремились к своим делам. Мужики же и дети ни в чем себе не отказывали: выстроившись вдоль улицы, они внимательно присматривались в лицо еще одного незнакомца, медленно проезжавшего мимо них. Остановившись у трактира, всадник спешился и начал привязывать коня. Наконец худоватый мужик — видимо староста деревни, немного приближившись к нему заговорил:

— Господин, трактир сейчас не работает.

Всадник снял шлем и взмахнул своими волосы — карэ.

— Не господин, а госпожа, — молодая женщина с каштановыми волосами схватив посередине свою алебарду подбросила его мужику и продолжила, — головой отвечаешь за него и коня! Дай ему сена и воды! Она развязала узелок плаща и обнажила пред ним сине-cерую броню, покрытую серебристыми пластинами. Подбросив ему серебряную монету, повернувшись она зашагала в сторону двери трактира на ходу снимая свои перчатки. На двере висела вывеска "закрыто", но женщина только хмыкнула и даже не постучав просто сильным толчком выбила дверь вовнутрь. Худой мужик удивленно рассматривал серебристый наконечник алебарды и заметив надпись: "Лоран — князь севера», немного поглядел в него тупым взглядом, отвел голову сторону, быстро похлопал ресницами и как будто его поразила молния, сразу же бросился на землю в самом почтеном поклоне и не смел подняться. Другие непроизвольно последовали его примеру.

Рыжий Кахар сначала испугался, услышав грохот двери, но увидев коротковолосую женщину в доспехах принял решительный вид и рявкнул:

— Написано же "закрыто". Слепы чтоли?

— Вам следовало сначала поприветсвовать меня. И затем распросить кто я, при необходимости потребовав подтверждающие бумаги, — ответила незнакомка, подперев за собой дверь.

— Еще одна с бумажкой пожаловалась и будет мне указывать что мне делать! Не вам мне говорить о такте! Что за напасть! Этот трактир — мой дом, моя земля — и я в ней хозяин! И как хозяин я прошу вас выйти. Мы больше тут не работаем.

— Я могу потребовать у вас чтобы он вновь заработал. Для меня лично.

— И кто же вы такая чтобы иметь сию дерзость?

— Лия Лоран — одинадцатая дочь Ленгера Лорана, законная наследная княжна Северного Жуана, признанная самим императором Хайером Шиной. Уже тринадцать лет я не была у себя дома, и с нетерпением предвосхищая бушующую радость моего отца при нашем долгожданном воссоединении я за всю неделю не осмелилась сделать привал по дороге вплоть до этой самой чудной деревушки. Но что поделать, все мы люди — я устала и сильно жажду! Достопочтенный господин, не могли ли вы оказать мне услугу удовлетворив сию потребность?

— Разуме-е-е-е-ется! — старик про себя подумал, что еще такого прокола на этой неделе его сердце не выдержит. Повернув голову в сторону лестницы наверх, он крикнул:

— Айла! Бросай свои дела наверху и быстро спускайся! У нас очень важный клиент! Быстрее, черт тебя побрал!

Айла была занята примером одежды и любованием собой в зеркале. Крики отца застали ее врасплох и она, посчитав что не успеет переодеться, в попыхах сняла свое новое ожерелье и положив в тумбу, выбежала из комнаты.

— Не стоит так грубо! Запомните, я гость. Мне бы утолить жажду. Но просто вода не годится. Есть чай? — молодая госпожа была вежливой, но от того казалась более грозной.

Старик, вспомнив недавний благосклонный отзыв Идана, принял в голове быстрое решение:

— А может настоек из ягоды? Очень вкусные, и жажду удалят! Есть из облепихи! Самый восхитительный! Вам точно понравится! — Та, мигнув, одобрительно кивнула. — Айла, неси настойку. Нет, все неси! Все что есть!

***

Всадница жадными глотками опорожнила кружку и громко стукнула ей по столу. Айла налила еще. Лия вытерла ладонью губы и сразу же полезла за вновь наполненной кружкой. Кахар же наконец растопил печь и многозначительно кивнул своей дочурке. Та, поклонившись госпоже, пошла в сторону склада, а ее место занял отец. Про себя он ранее подумал, что мол будет занимать княжну разговорами, но подойдя к ней будто язык проглотил и молчал. Благо Лия решила сама завязать разговор:

— И подтверждающей бумажки не попросите?

— Зачем же? Я вам верю. Из вас прямо сочиться наружу благородство Ленгера Лорана, уж я это сразу признаю! Я был в его ополчениях в молодости. Вы его вылитая женская версия!

— А подхалимничаете вы еще хуже, чем врете!

— Кто же подхалимничает?! Ваш отцовский вздернутый нос и каштановые волосы лишают меня всякого сомнения насчет искренности ваших слов, — старик ехидно улыбнулся. — Только глаза не те.

— Скажу честно, я тронута! Мне отрадно слышать, что я так похожа на своего папулю! — княжна была уже на веселе — И почему же вы закрываетесь? С прибылью у вас проблем быть не должно. До этих мест на расстоянии трех дней я не видела других трактиров или корчем.

— Дочь выдаю замуж! Вот распродаю все и едем к зятю. Он ей уже подарок свадебный оставил!

— Искренне рада за вас!

— Уж я как рад! Я так не хотел ее отдавать за деревенских придурков, а благородных молодых юнцев на Севере нет! Свалился вчера на голову будто из ниоткуда. Такой молодой, а уже сотником назначили в Боркапу!

— Действительно? Следует полагать вы теперь собираетесь туда переехать?

— Вы очень проницательны! Уж какой подарок он моей доченьке оставил! Вы бы видели! А, впрочем… Айла!

Девушка вынырнула из склада с черпаком и тряпкой в руке.

— Айла, что там делаешь?

— Готовлю для госпожи, как ты и просил.

— Иди принеси то ожерелье, которое оставил зятек!

— Зачем?

— Не бойся, я не любительница украшений, а коль отец хочет похвастаться передо мной, не смей отказывать ему в этом удовольствии, — Лия накренила голову и устрошающе дергнула левым глазом. Старик обратил внимание что моргание это произошло непроизвольно. А еще он заметил длинный шрам, тянувшийся со лба на левый висок.

***

Лия мило беседовала с Кахаром, когда Айла спустилась к ним. Она, подойдя к отцу, нехотя вручила в его руки то самое золотое ожерелье.

— Видите, госпожа?! Такое разве что в столице носят!

Лия в это время пила из кружки и не отрываясь от него вскользь бросила скучающий взгляд. Но увидев розовый сапфир, чуть не поперхнулась и выплюнула всю настойку:

— Дайте я взгляну!

Кахар и Айла были сильны удивлены бурной реакцией княжны. Та внимательно осмотрела ожерелье и сорванным голосом вспылила:

— Как звали этого сотника?

— Идан.

— Из юга?

— Да...

— Когда он здесь был?

— Ушел сегодня до рассвета.

— Он не говорил куда пойдет?

— В Боркапу.

— А до этого?

— Не знаю. Он ушел неожиданно. Я послал за ним одного человека. Но тот еще не вернулся. Но я собственными глазами видел в его документах о назначении в Боркапу. Это уж точно могу сказать! Память у меня хорошая!

В дверь постучались, но та сразу же отворилась. Княжна ранее своим толчком все-таки умудрилась сломать запор дверцы.

— А вот и тот, кого я за ним отправил — Садыр, нашел его?

Садыр стоял на пороге, не смея войти.

— Ты видел его? — нетерпеливо вмешалась Лия, вскочив со стула.

— Да, я следовал за ним, но с большака он свернул на “Гиблое поле”. А пойти туда я не решился. Ждал час. Но он не возвратился. Вот решил вернуться.

Лия надела свои перчатки, схватила шлем и даже не вымолвив ни слова, выбежала из трактира. Своим резким напором она чуть не сдула с пути Садыра, пугливо прижавшегося к косяку двери.