Преодолеть все

Вступление. Нельзя больше молчать

Если у тебя в руках чья-то уязвимость – береги ее. Никто из нас не бессмертен. Разрушить легко – но можно ли потом собрать обратно?

Мы испытываем боль, которую не заслужили – просто потому, что кто-то посчитал, что имеет право причинять ее нам. Доверяя свое сердце в чьи-то руки, будь это просто друг или любимый человек – мы всегда рискуем.

Мы не можем видеть насквозь насколько, чтобы знать все, и даже паранойя не убережёт от ножа в спине. Мы не можем избежать боли, она всегда приходит откуда-нибудь. Но мы можем простить себя за то, что сделали ошибку. Мы можем смягчить последствия. Для себя.

Но вот как получается. Нас считают ненадежными, «мутными», злыми, говорят, что нам нельзя доверять. Вот, значит, как относятся к жертвам насилия – даже врачи-психиатры, и даже те, кто, по их словам, сами пережили «что-то страшное».

Я вам скажу. Мы – самые надёжные люди из всех, что вы встречали, и нам действительно можно доверять. И мы прозрачные и честные. Но, если вы причините нам боль – все это быстро улетучится.

И мы способны прощать, даже слишком многое. Но, только если вы понимаете, что вы натворили, если это было ненамеренно. Если вы не повторяете своих ошибок. Ошибки случаются даже между нами, травматиками. Но мы прекрасно осознаем все это, мы чувствуем вашу боль и не сможем сделать вид, что ничего не произошло. А вы, можете?

Часть 1. Невинные

Ты никогда не поймёшь, что такое боль, пока не почувствуешь ее. Не поймёшь, как выбраться, если не достигнешь самого дна.

С самого нашего рождения мы тянемся к чему-то высшему, запредельному, невинному. Тому, с чего, возможно началось существование вселенной. К тому, чем не правят гаджеты, деньги и власть. К чему-то детскому.

Дети ведь ничего не контролируют, правильно? Они наивны и впитывают в себя внешний мир, как губка. Они не несут ответственности. Поэтому, вырастая, мы становимся нервными и злыми, потому что нам приходится контролировать все вокруг, а если мы теряем контроль – теряем почву под ногами. А уж если приходится положиться на другого – появляется ощущение, будто ты ребенок и абсолютно беззащитен...

И это страшно. Поначалу. Но отсюда и начнем.

Когда ты падаешь, у тебя должен быть план Б. Вдруг не поймают. Вдруг все пойдет не по плану. В любом случае, ты хочешь приземлиться живым и невредимым. Эта неизвестность пугает. Поэтому, мы цепляемся за доверие и прочее, чтобы не отдавать такое дело в руки кого попало. Кто попало не поймает.

И за всем этим стоит страх. Умереть или жестко приземлиться. Пострадать, снова почувствовать боль, предательство. Страшно, страшно, господи, лишь бы меня не кинули снова!

А знаете, как страшно тем, кто имеет слишком много того, что можно потерять? Знаете, почему человек, имеющий огромную власть, обращает внимание на мелких «дворовых шавок», которые проповедуют образ жизни, противоположный тому, который они навязывают? Потеря власти для них – конец всего. А эти «шавки» способны одной фразой освободить многих. И влиятельные люди это понимают.

Полное уничтожение системы. Уничтожение застарелых правил и покрывшихся плесенью законов выживания.

Мир меняется, и меняются законы выживания. Сломленные люди, на самом деле – самые опасные из всех, но только они умеют по-настоящему выживать. Не те, у кого деньги. Не те, у кого власть. Не те, у кого слава, фанаты или красный диплом. Не те, кто хорошо и много кушает, достаточно спит или бегает по утрам.

Ой, да бросьте, последнее предложение – просто отличная тренировка для организма и не более. Детокс. Но давайте не будем обманываться: когда вы слишком подсядете на любой детокс – жизнь нажмёт на стоп и выкинет вас из зоны комфорта. Потому что это неизбежно в любом случае. Потому что вы расслабились.

Но вернёмся к невинному – тому, на чем построено все вокруг вас.

Тому же человеку с властью неподвластно единственное, чем он никогда не сможет завладеть – настоящим просветлением, которое вообще никак не связано ни с чем материальным.

Это пытаются заполучить все, и каждый своими способами. И не понимают одной банальной мелочи – ради чего они вообще все это начинали. Ведь каждый хочет только одного – быть счастливым, и даже висельник хочет счастья, вот только видит его в смерти.

Встаёт вопрос – если все хотят счастья, то почему делают друг другу плохо? Зачем страдают, предают, убивают?

Каждый из нас рождается ради определенной цели – достижение счастья и чего-то высшего, просветленного. И у каждого свой путь для достижения этого.

И единственная проблема нашего мира в том, что детей сбивают с толку и постоянно сталкивают с истинного пути, который ребенок пытается прощупать самостоятельно, найти, почувствовать.

Пример: ребенок видел в детстве слишком много жестокости; возможно, видел даже смерть родителей. Вырастая, он может поймать себя на мысли, что только жестокость или риск на грани приносят ему удовлетворение...

Но так же есть у таких детей случаи-исключения – каким-то чудом они отворачиваются от такой стороны мира и пытаются искоренить насилие.

Да, по чёрно-белым меркам «добра и зла» вторые – лучший результат такого детства. Но те, кто по другую сторону баррикад – даже не имеют понятия, как вторым тяжко. И дело даже не столько в пережитой травме (вероятно, даже и не одной). Дело в том, что этих ребят рвут на части внутренние противоречия.

Они страдают от вытесненной злости после перенесенного насилия, и просто не могут ее выпустить потому, что это «слишком жестоко». И они правы. Насилие – не выход. Но знание этого не освобождает их от ненависти, которая, как часовая бомба, взорваться может в любой момент – нужен лишь катализатор.

А если эта бомба взорвется – мучиться они уже будут от совести, которая заест их живьем. Ведь однажды, в попытках избавить мир от насилия, они вдруг откроют для себя, что и сами полнятся качествами этого «чудовища», с которым так долго боролись…

И вот так, если разбирать каждого, у кого имеются серьезные (или полегче) нарушения психики – а, поверьте мне, они есть даже у вас, просто вы боитесь себе в этом признаться, – вы вдруг поймёте, что каждый из них хочет удовлетворения, спокойствия, счастья. Но, увы, счастье некоторые могут считать чем-то болезненным, а иногда и тем, что навредит другим людям. Поэтому оно и вредит. И кто-то постоянно страдает.

Увы, такое наследие передается из поколения в поколение. У каждого человека слетевшие настройки – и он продолжает взращивать на этих настройках и других, несёт в этот мир открытый поток болезненной информации.

И вот тут может последовать новый вопрос – а откуда вообще кому-то знать, что правильно, а что нет? Какие именно настройки должны быть правильными, чтобы все были в выигрыше?

Что ж, это хороший вопрос. И на него есть хороший ответ следом – вы когда-нибудь встречали ребенка, воспитанного здоровыми родителями? Вот у него правильные настройки.

Конечно же, идеально здоровых людей нет, но достаточно близких к правильному значению – хоть и единицы, но существуют.

И это те самые люди, которые смогли выжить и не сойти с ума. Которые меняют все к лучшему. И которых, увы, принимают за моральных террористов, или, что ещё хуже – за убийц народного наследия.

А, может, оно того стоит?

Чем же хуже будет, если человек принесет в этот мир доброту и справедливость, вытеснив старое жестокое «наследие насилия» наших предков? Я уже не говорю и о войне. Ведь любая война – это последствие слетевших настроек. А вообще, войны – чаще всего последствия слетевших настроек коллективно и у всех сразу.

И эти «новые» люди всегда готовы к борьбе и уже привыкли быть врагами для большинства, хоть и не заводят себе врагов. Но их постоянное развитие и новые идеи – и есть причина сделать их врагами. Ведь все, что новое и непонятное – страшно. А с тем, что страшно, все привыкли бороться одним способом – уничтожать. Но, как мы на самом деле должны бороться со страхом, помните?

При-ня-ти-е.

Исправить свои настройки/исправить говнецо, которое ты натворил/принять неизбежные изменения и перемены – безумно страшно, это шаг в неизвестность. А люди переполнены страхом, они им пропитаны. И многие даже не хотят от него избавляться, ибо тогда у них пропадет смысл жизни – страдать и бояться.

Именно страх и порождает цепочку событий, из-за которой у детей слетают настройки, а страдающие взрослые калечат жизни нового поколения.

Часть 2. Тот, кто должен был защитить

«Это жестокая игра,

игра на выживание»

Ruelle – Game of survival

Отец. Это был отец.

Да, возможно, вы ожидали, что я тут напишу какую-нибудь тираду про абьюзивную нарциссичную мать, но нет. Моя мама, хоть и ранила меня после его ухода из семьи, – но она тоже была его жертвой. Как и мой брат, с которым мы постоянно сорились и дрались. Какое-то время я даже думала, что он вырос таким же, как и он – но оказалось, что он просто настолько закрылся в себе, что стал невыносимым кактусом.

И, несмотря на все это, мама дала нам столько любви, сколько смогла. Да, болезненной, но, все же, любви. Ей было больно, и сложно было дать тепло, которое у нее тоже отняли. Она не могла найти его даже в себе.

И, несмотря на то, что я должна писать про то, что мать важнее отца, и это она в чем-то виновата – на самом деле, далеко не только мать играет важную роль. У отца и матери роли одинаково важны, и отец тут конкретно облажался.

Многие думают, что одной только мамы достаточно, чтобы ребенок вырос нормальным, но это чушь. В любом человеке должны укрепиться понятия о том, кто такой мужчина, а кто такая женщина. О мужском и женском. Это должно быть в балансе у каждого из нас. У каждого должен быть пример того, какими являются эти две составляющими. В здоровом варианте.

И, к сожалению, я выросла с неправильными ассоциациями. Я считала, что любовь – это вечная борьба, борьба за спасение друг друга. Если кто-то жесток – нужно его спасти от себя, а если мне больно – спасти должны меня. Что настоящий мужчина – закрыт от всех, и нужно его раскрыть, нужно быть той, в ком он увидит свое спасение от тьмы в нем. А я обрету чувство безопасности только с мужчиной, для которого я буду единственной любимой принцессой.

Я думала, что с женщинами придется сражаться, как с моей мамой, которая вечно меня не понимала и пыталась «выбить из меня дурь», как и бабушка. Потому что я вечно не слушалась и сбегала, или бунтовала каждый раз, когда мне делали больно. Это был замкнутый круг, который привел к еще более печальным последствиям.

Мы все не слышали друг друга. И не видели боль друг друга.

Отец, который первым загнал меня во тьму, не объяснил мне, что делать дальше. Он только толкнул меня в пропасть и оставил там одну, посмеявшись напоследок над тем, как я беззащитна. А дальше сама.

Поэтому я искала спасения у тех, кто был мрачен, как туча – мне казалось, что спокойнее будет с теми, кто так же блуждает во тьме. Может, хоть они знают, как выйти оттуда? Или, может, они помогут мне адаптироваться?..

Я начну с того времени, когда я еще даже не родилась, но уже была в животе у мамы – говорят, даже уже в этот период на ребенка влияет все. Меня зачали на Украине, а привезли в Нижний Новгород уже в животе. И, вот совпадение – я постоянно моталась и «путешествовала», и мне это нравилось. Какой-то в этом был азарт всегда для меня.

А еще, когда я была у мамы в животе, отец ее избил. Конечно, она быстро дала ему понять, что с ней так нельзя (подробностей не знаю), вот только, наверное… это не очень хорошо, когда ты еще не родилась, а тебя уже бьют, да?..

Что я точно не помню – первые годы жизни, да и, мало кто, наверно, помнит. Из детства помню, что мы с братом были не разлей вода, пока отец не ушел. Помню, как гоняла с местными пацанами в футбол во дворе, я была лучшим вратарем. Помню, как много мама с нами проводила времени, пока ей не пришлось одной кормить нас обоих с братом. Помню, как часто я получала от отца ни за что.

Я была очень умной девочкой, про которую говорили: «Она будет отличницей и самой лучшей», я уже много читала в детском садике, потому что мне нравилось читать, была доброй и милой, и старалась не обращать внимания на то, что на меня нагло бычили.

Да, уже в садике появилась первая долбанутая девочка, которую сильно парило мое существование. То соревновалась со мной, у кого лучше платье, то еще что. Мне было плевать на нее, а вот когда в меня тыкали пальцем, мол, я тебя круче – уже не очень. Зато я в садике дружила с классным мальчиком, так что не скажу, что там прям было плохо.

Нет, на меня в детстве никто не давил, чтобы я была «самой лучшей». Видимо, все думали, все случится само собой – ведь даже в начальных классах я отлично училась. Пока все не пошло наперекосяк.

Я росла пацанкой, гуляла в основном только с мальчишками – мне казалось, что с ними интереснее, и они меня принимали как свою, мы угарали над пошлыми шутками, которые тогда все любили передавать между собой, гуляли, ели сухарики «Емеля» и мороженое, играли в футбол, лазили по деревьям и строили шалаши. Не помню многих подробностей, но помню, что на улице явно было намного круче, чем дома. Даже безопаснее.

Был даже один мальчик, который периодически приезжал в Нижний к своей семье (его сестра, на пару лет меня младше, училась в нашей школе), и мы дружили с ним очень хорошо. Мы постоянно гуляли, катались на великах, и примерно в четыре или пять часов вечера расходились по домам, в предвкушении новых серий сериала «Зачарованные».

Через пару лет такой крепкой дружбы он перестал приезжать, и на мои вопросы, почему – никто так ничего и не объяснил. А спустя много лет я наткнулась на него в соцсетях. Не скажу, что наша дружба возобновилась, но мы все еще периодически обмениваемся лайками.

А вот девчонки для меня в детстве всегда представляли опасность – еще даже до ухода отца из семьи, пока мы с мамой не начали много ссориться. Даже до этого они относились ко мне так, будто я враг, которого нужно сломать, и я не знаю, почему. И я долго искренне не могла понять этого, поэтому пыталась подружиться с ними, но в итоге заканчивалось все плохо.

Но все-таки была у меня в детстве одна подруга, старше меня на пять лет, и она многому меня научила: выщипывать брови, краситься, что мальчики могут быть больше, чем друзьями (хотя это и пугало), открыла для меня рок-музыку. Первой, как ни странно, была Аврил Лавин. Мы долго дружили, а потом просто выросли из этой дружбы – лет через пять-шесть, наверное.

С остальными же все было намного хуже.

Поэтому я и тянулась к мальчишкам. И по этой же причине всегда тянулась к отцу. Мне казалось, что он намного умнее, больше понимает, что он сильнее, лучше. И пытался быть хорошим.

В перерывах, когда не бил меня. Этого диссонанса я не понимала, и мне было больно, но это, как ни странно, не мешало мне к нему тянуться. А вот любовь матери почему-то меня бесила. Может, я просто в нее не верила из-за тех девчонок? Ведь мальчишки ко мне относились хорошо – значит, логично, что и отец тут явно более авторитетная фигура, чем мать? Логичнее для ребенка.

У меня была еще подруга, которая жила через дом от меня, между нами была только музыкальная школа, где я потом училась. Не помню, откуда взялась эта подруга, но помню, что относилась она ко мне посредственно.

Как-то мы с ней бежали мимо моего дома – то ли убегали от кого, то ли еще что, но явно не было весело, – а напротив моего подъезда в асфальте была огромная (неглубокая, но почти на всю дорогу длиной) яма, асфальт сильно крошился. Лужи там после дождя были внушительные.

И я слишком хорошо помню момент, когда я споткнулась с разбега. Мы бежали, держась за руки, но, когда я упала – она отпустила мою руку. И убежала, оставив меня с окровавленными коленками и плачущую в этой яме.

И, когда я приползла домой, когда мне обрабатывали раны – не помню кто, на меня ругались, что я снова общаюсь с этой девочкой. А мне ведь запретили. После случая с грозой.

Когда я была в гостях у этой подруги, и мы как обычно сидели и болтали. Только сейчас вспомнила, что у нее была бесячая привычка хвастаться. Может, потому, что я ей завидовала, ведь у меня и моей бедной семьи не было практически ничего – а, может, мне просто не нравилось, когда человек говорит только о себе и о том, «какой он крутой». Вряд ли в пять-шесть лет я понимала, что такое «бедный» и «зависть», но напыщенный вид этой девочки явно меня напрягал.

Как мне потом объяснили, после этого случая: некоторые люди очень любят напридумывать то, чего нет. Чтобы самоутвердиться на фоне более бедных или более слабых. Это был первый урок с предательством, который я не усвоила с первого раза. Видимо, за это меня предпочли наказать, а не пожалеть.

Кстати, именно после того, как мы закончили дружить, у меня и появилась та подруга, которая была старше меня. Может, это была компенсация вселенной за мою боль, кто знает. Я это точно заслужила после того, что случилось.

В общем, как-то в день сильной грозы мы сидели у той девочки в гостях, через дом от меня. И она снова хвасталась, что на ней какой-то «невидимый костюм», который защищает ее от грозы, дождя и молний. Сейчас я, конечно же, уже понимаю, насколько это бредятина, но тогда верила, и очень хотелось такой же.

Гроза становилась сильнее и почему-то мама этой девочки решила отправить меня домой – честно, не знаю, почему. На улице было не очень безопасно, и лучше было бы переждать эту грозу. И особенно это было странным, когда она настаивала даже после моих слов, что я адски боюсь грозы и молний. Да, в детстве я панически боялась их.

В общем, меня выставили даже несмотря на все просьбы о том, чтобы я все-таки переждала грозу у них. Мне было очень страшно. Ведь у меня даже не было того самого «защитного костюма».

И я не придумала ничего лучше, чем спрятаться у них в подъезде и сидеть там в углу, вздрагивая от раскатов грома. Я не знаю, сколько я сидела, но по ощущениям времени прошло очень много. А гроза все не заканчивалась. Пару раз я осмелилась выглянуть на улицу и пожалела об этом – сверкнуло очень знатно, а потом прогремело прямо над головой. Я забилась в угол и плакала. И никто не приходил на помощь, никого не было.

Отец и мать все-таки искали меня – а когда нашли, притащили за шкирку домой и давай ругать. От отца досталось очень сильно. Физически. Все было при маме, но она ничего не смогла сделать.

Кто знает: может, я после этого ее перестала уважать, ведь она даже не могла защитить меня. Скорее всего, это еще больше повлияло на то, что отцу я доверяла больше – хотя, не должна была из-за того, как он вел себя со мной.

Как-то я видела маму с большим фингалом под глазом, и тогда не знала, что произошло. Уже позже, когда я выросла, узнала: соседи, которые всегда к нам враждебно относились, за чайник на плите (я так и не поняла, что же было не так – может, она поставила на чужую конфорку, хотя там все было общее) избили ее головой об стену.

Нет, моя мама в жизни никогда не лезла первой в конфликты. Если ее не разозлить – она вообще одуванчик, добрая и мягкая. Как и я.

Мы жили в общаге, и с соседями конкретно не повезло. Они всегда нас почему-то ненавидели. Даже один раз чуть мне от них не досталось, когда я, будучи еще очень мелкой, случайно заползла к ним в комнаты.

А еще мама рассказала про случай, когда соседки заперли ее в туалете, и ей пришлось выбивать дверь ногами. А потом муж одной из соседок, ни слова не сказав моей маме, молча чинил дверь, прекрасно понимая, что происходит. А она в тот момент думала только обо мне, что я там, в комнате одна.

И мой отец ни разу не защищал ее. А после того случая с чайником вообще зачем-то искал ее по моргам. Он даже как будто был на их стороне, и это было неудивительно. Ведь мой отец – гордый носитель звания перверзного нарцисса. И хоть я и не врач, но это только дурак не поймет.

А мою маму никто никогда не защищал, кроме моей бабушки, ее мамы. Хотя, и это не сильно помогло. Никто не пришел к ней на помощь. Нас ненавидели. А я боялась иногда даже возвращаться домой. Не только из-за отца. И я даже не задумывалась об этом, пока не начала писать эту книгу.

И, опять же, для ребенка все выглядит логично. Если мама не может защитить меня, тогда как ей доверять?

Честно говоря, я не доверяла и отцу. Я мальчишкам во дворе доверяла больше, чем своей семье. Просто отца я, наверное, боялась. И я уже неоднократно говорила всем, что единственный человек, которому я доверяла – был мой дед. И, пока он еще был жив, я чувствовала себя хотя бы относительно в безопасности.

Я тогда и не задумывалась, что моя мама, как и я, была жертвой издевательств, и, как и мой брат и я, была жертвой жестокости моего отца.

Я помню об издевательствах отца не так много – скорее всего, все смешалось в одну кашу и многие воспоминания вытеснились, потому что это невозможно было вынести ребенку.

Только отдельные эпизоды.

Вот мы стоим на обочине дороги с отцом, я блюю на траву просроченным лимонадом, а он рядом посмеивается: «Еще лимонадику, а?».

Отец кормил нас с братом всякой фигней, бич пакетами, сухариками, чипсами и прочим. Как дети мы с братом, конечно же, были рады поесть всякой дряни, вот только о последствиях отец явно не задумался.

Мама, конечно же, готовила нам нормальную еду из всего, что было. Денег было не особо много.

Как-то однажды он даже оставил на столе стакан со своим пивом и ушел куда-то. Мне очень хотелось пить, и я подумала, что это чай. Ладно, хоть я понюхала перед тем, как выпить. От одного запаха уже стало противно, не стала пить.

Да, отец пил жестко. И пьяным был хуже животного, просто чудовище. Когда он был бухим (именно это слово), доставалось нам отменно. Раз уж мать бить нельзя – отыгрывался на мне с братом.

Помню как-то очень яркий эпизод, когда мама его еле живого тащила зимой домой, я тоже была почему-то с ними. Отец блевал кровью прямо на белый свежий снег, а я была в ужасе и не понимала, что происходит. Мама тоже была в панике. Просто какой-то дикий ужас.

Не знаю, был ли он пьяным во время эпизода с велосипедом, но повел себя как свинья со мной. Мы с ним шли домой, он снова ругался, с собой был велосипед, мой вроде уже. Потом толкнул меня на пол уже в подъезде. А потом начал тыкать в меня колесами велосипеда и давить со словами: «Че тут разлеглась, вставай, блять!». Я плакала, и было страшно даже пошевелиться.

Как-то помню, при мне он разбил моему брату голову до крови. Иногда мне казалось, что брату доставалось намного хуже, чем мне, но я не уверена. При мне явно это происходило реже, или я просто не обращала внимания. О некоторых эпизодах узнавала от других.

Брат, кстати, в детстве был как раз по сравнению со мной раздолбаем. Мы даже частенько с ним играли в футбол прямо в комнате – я тренировалась ловить мяч, и получалось у меня лучше, чем у него. Все думали, что я вырасту умной и успешной, а он так и останется в дураках. Даже читал он вроде так себе.

Угадайте что. Вышло все с точностью наоборот.

Отец, кстати, бил меня даже за четверки. Больно, ремнем, не только по жопе. Я должна была быть отличницей, и поначалу мне даже нравилось учиться в школе, правда. Даже, несмотря на то, что меня травили, я была очень любознательной.

В это он тоже не верил – считал, что я сама провоцирую.

А его мама, моя бабушка, меня не признавала. Почему-то она любила только моего брата, и даже на расстоянии (она жила в другом городе) делала вид, что меня не существует. «Миша наш, а Маша – ваша».

Кто знает, может все потому, что мой брат родился на Украине (она тогда жила там, а позже переехала в Тулу), а я уже в Нижнем Новгороде. А, может, и нет. Бабушка моя (мать отца) тоже была нарцисской, это сто процентов. Женщин она ненавидела, а мужчин строила, как солдат. Моего отца тоже.

Именно по всем этим причинам я так и не решилась рассказать, что дворовые девчонки два раза покушались на мою девственность. Некоторые из них были достаточно уже большими, чтобы понести ответственность по закону за педофилию, но я молчала.

У нас во дворе и ближайших дворах собирались целые компашки, не считая тех мальчишек, с которыми я играла в футбол. Те ребята решили как-то надо мной «подшутить», повели куда-то, к раздетому мальчику, раздели меня и заставили об него тереться.

Другой эпизод был, когда девчонка из соседнего ближайшего двора (где мы и играли в футбол) меня чуть не изнасиловала в кустах. О чем я вспомнила вообще относительно недавно – тоже вытесненное воспоминание. Долгое время я думала, что первый раз изнасиловал меня мой первый нарцисс, но оказалось, что нет.

У нее была сестра-близнец, и они обе, кажется, были душевнобольными, об этом все говорили. Даже глаза у них косили, я их стороной обычно обходила. Но как-то одна решила со мной подружиться, подмазывалась, и я даже не поняла, как я оказалась в кустах, лежа под ней, а она мне в рот засунула язык, и что-то нехорошее делала со мной руками. Я даже не шевелилась – не знала, что со мной будет, если я это сделаю.

Не помню, почему она отстала – может, спугнули.

Я боялась говорить об этом дома. Да и, вообще, хоть кому-то сказать. Кто мне поверит – дуре из бедной семьи, которая даже на девочку нормальную не похожа? Такую только в кустах насиловать и в футбол с ней гонять.

Те редкие дни, когда мы ездили к бабушке и дедушке (маминым родителям) в праздники или просто в гости – были для меня чудесными днями. Там был дедушка, который всегда относился ко мне хорошо.

Я не так много запомнила о нем, но то, что осталось, все еще греет душу. Для меня его образ остался таким, каким я его видела чаще всего. Молчаливым, иногда дерганным, когда они ссорились с бабушкой. Один на кухне с графинчиком, наполненным алкоголем (узнала я это от бабушки – опять же, когда они ругались), или курящего крепкие сигареты на балконе.

Мне всегда нравилось то, каким он был удивительно спокойным. Я даже бесилась на бабушку, когда она с ним ругалась – зачем? Откуда мне тогда было знать, что они и мама ругались уже очень давно, да даже с самого детства. А узнала я это только пару лет назад, когда мама сама рассказала.

Мне сложно было в это поверить, но все было логично. В нем было много любви, я знала это потому, что он очень бережно обращался со мной. И все из-за того, что он не мог дать эту любовь ни жене, ни дочери. Никто там не понимал друг друга. А меня обижали все. Он просто пытался защитить меня как мог. Даже как-то защищал от отца, когда мы в какой-то праздник собрались у бабушки и дедушки. Отец пьяный ругался на меня и лез с кулаками, а дед его оттаскивал.

Кстати, я часто любила прятаться под столом или просто ползать там. Да, я была забавным ребенком. Ноги любила задирать за голову – у меня отлично получалось. Мама ласково называла меня обезьянкой. Отчасти потому, что я любила лазить по деревьям, особенно по дереву в палисаднике около дома, и сидела на большой ветке, как смотритель на маяке, жуя маленькие зеленые яблочки с ближайших деревьев…

А еще я любила строить шалаши дома – из всего, что попадалось под руку. Видимо, постоянно искала, где бы спрятаться от всего мира.

Но, все-таки, получалось только дома у бабушки и дедушки, когда в гостиной (по совместительству их комнате) сидел дедушка в полутьме без света, с одним включенным телевизором.

Как-то помню я забрела туда к дедушке и присела рядом на кровать, тоже уставилась в телевизор. Дедушка отвлекся от телевизора и давай мне какие-то интересные истории рассказывать. Я все слушала и слушала, и мне уже все равно было, что там происходит вокруг…

Вот кто на самом деле дал мне чувство безопасности. Наверное поэтому я и не возненавидела мужчин, когда выросла. Даже больше – я считала, что однажды встречу своего принца, который будет заботиться обо мне.

Но, все-таки, в заключение скажу, что несмотря на весь ужас, об отце у меня остались пара хороших воспоминаний. Возможно, именно они и удерживали меня от того, чтобы окончательно не сойти с ума. А, может, поддерживали во мне его образ, как хорошего отца.

Когда я была мелкой, мы летом частенько ездили к крестным на Украину. Там было очень классно и весело, те дни я точно никогда не забуду. Там я забывала о том, что мир может быть жестоким. Там меня учили играть в карты во дворе, и мы часто бывали на местном озере все вместе. Даже их город – Арциз – был очень спокойным и практически с низкой криминальной активностью. Можно было спокойно выйти на улицу в полночь в восемь лет – и с тобой ничего не случится. Когда как возле нашего дома в Нижнем Новгороде можно было схлопотать от скинхедов с битами, которыми меня постоянно пугали.

Те деньки на море (откуда от крестных был всего час езды на автобусе) были волшебными и незабываемыми, и там я была счастлива. Даже несмотря на вечный разлад в семье.

И как-то однажды, когда мы были на пляже с родителями и братом, всем захотелось на надувную горку с бассейном. Скатились и мама, и брат (он аж два раза), и отец. А я боялась.

И тогда отец повел меня туда, посадил меня перед собой, крепко к себе прижал, и мы скатились вместе. Я визжала от страха и адреналина, а в бассейне (который, собственно, меня и пугал, ведь в те времена я ужасно боялась воды, даже в школе в бассейне не могла никак научиться плавать), когда шлепнулась под воду, отец меня быстро вытащил на поверхность. И я внезапно поняла, что мне даже понравилось. Хотела еще, но денег уже было маловато.

Там же, на море, когда я одна плавала с надувным кругом у берега, я по неосторожности отпустила его, и он поплыл далеко от берега. Отец поплыл за ним, и я отчетливо помню, как он отплыл уже очень далеко, куда-то к горизонту, и я очень за него волновалась. Но он приплыл обратно с этим кругом, и я была рада так сильно, как будто встретила зубную фею.

Вообще, что странно, но на родине (на Украине) отец всегда был добрее – может, поэтому воспоминания в тех местах и остались у меня хорошими. И, может, поэтому я и мечтала всегда уехать из родного города.

Но был и еще один счастливый эпизод, который до сих пор радует меня. И даже не только из-за отца, он сыграл там не самую важную роль.

Мы с ним и мамой (пока брат был у бабушки в Туле) одним теплым солнечным днем пошли на фестиваль на набережной, где выступала моя любимая группа. К тому времени я уже успела наслушаться кассет, которые мама с отцом хранили дома – и мне очень нравились Би-2.

Я даже не знала, как называются их песни – просто постоянно включала кассеты и слушала. И в какой-то момент, когда они готовились к выступлению, мой отец внезапно решил перелезть со мной через ограждение, и вместе со мной пошел к сцене, где музыканты готовились к выходу. И попросил их взять меня на сцену и со мной сфотографироваться.

Я ужасно волновалась, и это был мой первый в жизни выход на сцену, но я уже тогда поняла, что хочу туда снова. Они вышли на сцену вместе со мной и перед огромной толпой (может, тысяча – а, может и больше, там чуть ли не весь город собрался) протянули мне микрофон и спросили, какую песню сыграть. Я только что-то стеснительно пробубнила про то, что не знаю названий, и опускала голову. Музыканты все поняли и сами сыграли, а после концерта сфотографировались со мной. Это фото до сих пор хранится у нас.

Все это, конечно же, не отменяет того, что отец сделал со мной. Со всеми нами. И это было только начало моего адского жизненного пути.

Часть 3. Школьная травля

– Когда людей травят, они дохнут.

– А я выжила.

(с бывшим другом)

Чаще всего никто не задумывается о том, что чувствуют дети. Просто маленькие надоедливые создания, которые вечно мешаются под ногами и все портят. Или «позорят». Или «высасывают всю жизнь» из родителей. Нам редко говорили, что нас любят, обнимали и говорили, что мы справимся.

Отсюда появляются два типа детей: задиры и забитые. Первые отыгрываются на других детях из-за ненависти к своим родителям, вторые же – боятся их и покорно принимают все издевательства. Или убегают и прячутся. Конечно же, есть и третьи – те, кто не вмешиваются и отходят в сторону, просто наблюдая или смеясь вместе с первыми – они напуганы еще больше, вдруг достанется и им.

Первые и третьи всегда находят оправдание своему поведению. «Он/она провоцирует! Смотрите, какая мразь!»

А эта «мразь» просто или мечтательно смотрела в окно, не слушая учителя, или пряталась на задней парте, чтобы не привлекать к себе внимание, или же просто ходила в обносках, потому что у этого ребенка бедная семья или семья алкоголиков, которым плевать на своего ребенка. Ну, или, была настолько творческой, что другие просто начинают завидовать.

У меня были все четыре пункта.

У меня бедная семья, я хожу в обносках и даже без телефона, а потом и со старым, с которыми давно уже никто не ходит, «донашивая» за братом, как и одежду за мамой. Мой отец – алкоголик и тиран, я не могу защитить себя и в страхе прячусь на задней парте, и все это время или мечтательно смотрю в окно, или же рисую что-нибудь в тетради.

Я была изгоем-одиночкой, и для одноклассников это было отличным поводом меня ненавидеть. Для них это было провокацией. «Ты не такая, как мы – значит, будешь страдать». Никто, видимо, не объяснил им, что любой человек имеет право быть кем угодно и отличаться от всех.

А я, в свою очередь, ненавидела их за то, что они, как стадо баранов, не имеют собственного мнения, собственного стиля или даже необычных способностей. Им втюхивали, кем им быть, а моих родителей не сильно это заботило – они считали, что я сама разберусь. И я, честно говоря, даже рада этому.

Как ни странно, я в первом классе подружилась с одним таким «бараном». Хоть и самый обычный спортсмен, но он мне казался особенным. Потому что он защищал меня от всех, всегда.

Это было первой причиной для одноклассников меня возненавидеть. Больше в классе я ни с кем не дружила, потому что они сами почему-то не хотели дружить со мной. Я искренне пыталась хоть с кем-то завести дружбу, но все было тщетно – на меня смотрели, как на старую грязную половую тряпку.

Было тому виной мое бедное происхождение или что-то ещё – не знаю, мне никто не объяснил. Училась я тогда хорошо. Но меня сторонились или показывали пальцем с самого начала.

И, как бы, ладно, хрен с вами, хотя бы один друг есть – и ладно. Но это была та самая банальная история о том, как я влюбилась в красивого мальчика, который был влюблен в самую красивую девочку в нашем классе.

И поняла я это уже в первом классе – может, где-то под конец. Конечно же, я никому не сказала, но искренне надеялась, что он забудет ту девочку и увидит, наконец-то, что я прямо у него под носом.

Он был одним из так называемых «мажоров», у которых богатые родители и всегда есть деньги. Честно, я не знаю, почему он дружил со мной – кто знает, может, из жалости. Но он слишком яростно защищал меня перед своими друзьями (о чем я узнавала случайно от одноклассников), что подумать тут можно было что угодно – а особенно влюбленной девочке, которую все ненавидят. Может быть, он просто воспринимал меня как свою сестренку – поэтому и защищал.

На самом деле, и помимо этого, в него просто невозможно было не влюбиться, и я такая была далеко не одна. Красавчик блондин с голубыми глазами (с тех пор их терпеть не могу, без обид). Девчонки тоже мечтали о нем, а он таскался со мной, и остальные к нему даже подступиться не могли.

Мы болтали, веселились, снежки зимой лепили, ещё что-то. Для меня он был тогда единственным близким человеком. Я даже слушала, как он с самым искренним восторгом рассказывал, «какая Варя прекрасная». Да, я была с ним согласна, она была классной, и не так сильно участвовала в травле.

Эта же девочка была дочкой учительницы по танцам, куда меня отвела в первом классе мама в танцевальную секцию недалеко от нашего дома. Может, это немного повлияло – может, та девочка поняла, что я не такая уж и бесполезная.

Хотя, под конец первого класса меня оттуда поперли. Сказали, у меня слабое сердце, и танцевать мне нельзя. Я, хоть и возмущалась, но сделать ничего не могла, хотя было очень обидно. Мне нравились танцы, и у меня отлично получалось.

Мама не сдавалась и отдала меня учиться в музыкальную школу, которая была рядом с нашим домом. Та самая музыкальная школа, которая была между моим домом и домом той девочки, которая была моей первой несостоявшейся подругой.

Моя мама училась в музыкальной школе, играла на домре, и закончила ее на отлично. И решила, что мне надо туда же, и на тот же инструмент. Мне ужасно не нравилось, и я со скандалами во втором или третьем классе по своему желанию ушла из музыкальной школы.

В общем, металась от одного к другому и пробовала себя во всем, что попадалось под руку. Хотя и поняла уже, что хочу заниматься творчеством. Я начала писать стихи – даже мои первые песни. Я потихоньку подсела на иностранную музыку, и уже всем своим видом показывала, что «как все» я точно никогда не буду. И, в отличие от всех остальных, маме это даже казалось забавным. Хоть она и была частенько от меня в шоке.

Но, несмотря на это, я хотела стать врачом, когда вырасту – почему-то мне казалось, что в этом я найду свое призвание. Причем, хирургом или ветеринаром. Наверное, хотела спасать жизни.

Свою жизнь я спасти не могла.

Наверное, где-то здесь и начала развиваться гиперактивность, потому что мне было интересно все. Мама же наоборот огорчалась тому, что я берусь за все и сразу, но ничего не довожу до конца.

Конечно, и в классе все видели, что я все больше отхожу от их «нормы», и это тоже высмеивали.

И где-то в третьем классе я случайно проболталась одной девчонке из нашего класса, что влюблена в моего единственного друга.

Ну, знаете, раньше такие анкеты были у всех, по-любому помните. Их раздавали всем, чтобы ребята написали о себе разные интересные вещи. И я очень хотела влиться и быть «своей», и мне даже нравилось все, что происходило вокруг, я тоже хотела участвовать во всем этом.

Ну, я и написала. Мне тоже дали анкету – не знаю, зачем. Дала мне ее одна из самых популярных девчонок – может, просто за компанию со всеми остальными. После этого своего единственного друга я лишилась.

Он меня возненавидел и присоединился к травле. За что – не знаю. Может, проболтались девчонки, но ненавидеть…

И, как же совпало, что в третьем классе мне захотелось экспериментов. Может, я так пыталась выразить свою боль и показать всем, что я тоже человек, что я существую – посмотрите, какой я тоже могу быть классной.

Но представления о «классном» у меня, естественно, были немного другие. Я всегда была «немного другой», и даже в попытках стать «своей» делала это довольно неуклюже и чудаковато. Теперь-то мне это нравится.

Таких людей еще называют шизоидами. Мы – чудики, которых не понимают. А мы просто так видим мир. По-своему.

Возможно, вы помните, в нулевых годах продавались всякие журналы для девочек с разными вложениями вроде косметики, и так далее. Не помню уже, как они назывались.

В общем, мне все-таки купили такой же, и я все не могла нарадоваться. А там еще и была фиолетовая тушь для волос. Я от души нанесла ее на хвостик (тогда волосы у меня были русые, длинные и прямые), и вышло очень красиво.

Но, естественно, когда я пришла – в классе меня обсмеяли.

Я думала, что эта вопиющая несправедливость никогда не закончится, но в следующем году того блондина перевели в параллельный класс. И это немного смягчило травлю на некоторое время.

Я даже до сих пор почему-то помню его имя и фамилию. Какая-то выборочная память, которая обрывками выхватывает воспоминания. Вполне себе комплексная травма, да?

А еще это может быть СДВГ. И может развиться в отрицательную сторону, если вовремя не заметить симптомов.

В начале у меня был вариант проще – СДВ. Я не была настолько гиперактивной, зато класса с четвертого-пятого начала постоянно отвлекаться на творчество и все, что «происходит за окном», представляла в своей голове всякие волшебные истории, меня начало привлекать фэнтези.

Тогда я нашла свою первую любимую серию книг – как-то случайно узнала о них. Это были книги из цикла Тани Гроттер. Нашла в библиотеке все на тот момент написанные книги и прочитала их все. И на некоторые время забыла про эти книги – да и, учебы было очень много. Я все еще старалась успевать, несмотря на травлю в школе и ужас дома.

Я забыла про свою первую любовь – по крайней мере, уже не шарахалась по углам. Хотя, в конце четвёртого класса, когда мы заканчивали начальную школу, мне снова досталось – одноклассники решили подставить меня, чтобы не спалиться со своими нехорошими делишками.

У нас всех дневники и выпускные альбомы были в отдельных стопках. Классная руководительница просила их не трогать, пока не раздаст всем сама. Естественно, когда она ненадолго вышла из класса, все сразу помчались смотреть, что там. Все разбросали и кое-как сложили обратно.

Я сидела смирненько на месте, как и обычно, и нервно наблюдала весь этот хаос. А когда учительница вернулась – она первым делом заметила, что стопки криво-косо навалены на столе.

И тут же, не раздумывая, все указали пальцем на меня – это все она! Она там рылась! Ее ругайте! Естественно, классная руководительница меня ругала. Хотя в какой-то степени, она догадывалась, что «рылась» там не только я. А, может, и нет. У нее было много любимчиков – я же не была среди них.

Сейчас перечитала все это – и вдруг вспомнила, как я потом распотрошила этот альбом и вырвала оттуда все фотки. Не могла уже смотреть на все эти лица, а особенно лицо моей первой любви.

Но тогда, помимо этого, произошло и еще кое-что. Из нашей семьи наконец-то ушел отец, и у одноклассников явно появился еще один повод указать на меня пальцем и посмеяться – я об этом не знала, зато узнала мама. Как оказалось, у классной руководительницы тоже, и почему-то все обвиняли меня. Мол, я плохо себя вела, и он дал деру.

Ну, разве что только мама не обвиняла. Мне было девять лет. Только-только исполнилось – это произошло в августе (день рождения у меня в конце июля), прямо перед началом учебного года, как раз четвертого.

Я переживала это тяжело. Скорее, не понимала даже, что происходит, и куда он делся. Возможно, это и спровоцировало у меня гастрит, не считая того, какой дрянью кормил меня и брата отец. Но такой стресс просто не мог пройти мимо.

Мама потащила меня по разным врачам после приезда скорой и временного облегчения от каких-то уколов. Она была до ужаса напугана и явно что-то понимала, но не спешила мне говорить. Бабушка постоянно ругалась и была нервной, и я слышала, как они с мамой постоянно ругаются из-за отца и его матери.

Брат тоже стал нервным и закрытым. Мне казалось, что все в семье меня бросили и забыли. Ну, кроме деда. И это, даже несмотря на то, что со мной бегали по врачам и лечили.

А в пятом классе к нам из параллели вернули красавчика блондина, и к тому времени он стал ещё злее, и тот ад продолжился. А в то время у нас в классе появился новый странный агрессивный мальчик, такой же одиночка, как я, который однажды решил за меня вступиться.

Блондину досталось по щам прямо при всем классе, аж зуб вроде ему тот мальчик выбил. И тогда он отстал. Хотя бы, перестал так агрессивно меня травить. И мы с тем мальчиком даже какое-то время дружили, пока я не поняла, что он какой-то слишком уж неадекватный. Да еще и жил прямо рядом с нами. Страшновато было, если честно.

В шестом или седьмом блондина перевели в другую школу – может, наша была «недостаточно мажорской», кто знает. И хотя бы одна эта отвратительная история закончилась. Только вот, с тех пор, стоило мне посмотреть хоть на какого-то парня – ему сразу наши девочки спешили рассказать, что от меня надо держаться подальше.

А я к тому времени уже медленно съезжала по предметам и все меньше хотела учиться. Да и, больше некому было меня жестко пороть за плохие оценки. У мамы получалось максимум ругаться и швырять кастрюли, если я рыдала.

Но было и кое-что хорошее. Хоть это и спровоцировало новую, вторую волну травли. Я нашла то, в чем действительно была хороша.

С пятого класса у нас ввели в учебную программу английский язык, а, так как к тому времени я уже полюбила иностранную музыку и даже кое-что из рок-музыки (все в школе слушали, по моему мнению, «какое-то противное русское дерьмо») – я захотела выучить английский. Поначалу у меня в любимчиках были Тейлор Свифт и Skillet. Да, интересный набор.

Много времени это не заняло, я тут же начала получать пятёрки. Английский я знала лучше всех в классе. И это ужас как всех бесило! Но мама, как ни странно, не сильно ругалась за остальные съехавшие предметы – она была рада, что у меня получается хоть что-то.

Со стороны это казалось странным, что я заваливаю потихоньку все, кроме физкультуры и английского. Да, физкультура тоже мне нравилась, я любила физическую нагрузку и с радостью ходила на уроки – когда как другие из-за этого показывали на меня пальцем и называли меня дурой.

Физкультуру у нас никто не любил, даже многие мальчики. Как и английский. Учительница всех бесила, а мне казалась очень доброй. Поэтому, и она только со мной общалась хорошо. В отличие от остальных учителей.

Но, на самом деле, ничего необычного не было в том, что я погрузилась только в два предмета. Об этом я узнала уже тогда, когда узнала, что такое на самом деле СДВГ. Не так давно.

Мой интерес к английскому – это такой гиперфокус на какой-то одной теме, из-за чего все остальные отметаются в сторону, и сосредоточиться на них не можешь. Потому что вся работа твоего мозга нацелена только на что-то одно.

А учительница по английскому была единственной учительницей, кто реально видел, как ко мне относятся окружающие: некоторые учителя вообще откровенно меня чморили вместе со всеми учениками и считали, что я ни на что не способна – только вечно отвлекаться.

Под конец пятого или шестого класса, когда мы все сдавали экзамен по английскому, учительница поставила мне его без проверки. Тогда у одноклассников по-настоящему подорвалось.

А смысла не было меня проверять. Учительница и без того понимала, что я знаю предмет на отлично. Хотя, я хотела все-таки выйти к доске и сдать экзамен, даже немного расстроилась, но потом была рада, что остальным поделом.

Вы бы только видели лица одноклассников, когда меня освободили от экзамена, сколько там было возмущения и ненависти. Одна даже заорала: «А че это ее освободили, за какие заслуги?!»

Учительница ей внятно и спокойно объяснила, мол, «тебе вот уж точно надо сдавать, а у Маши знание английского и так уже за пределами нужного уровня». Ещё один повод для ненависти ко мне.

Еще меня считали грязной и противной – наверное, потому что из-за общаги у меня не всегда была возможность мыться каждый день. Ну и, из-за того, что мама настолько была занята тем, чтобы прокормить одна меня и брата – что я поздновато узнала о том, что нужно брить подмышки и прочее. Узнала от дворовых ребят, когда гуляла в майке, и они заметили, что там ну, как-то… волосато.

Лет в одиннадцать-двенадцать.

А в двенадцать стало еще веселее. Не помню, в какой момент, но когда у меня начались месячные – я вообще была не в курсе, что делать. Да, мама была слишком занята. А спрашивать в школе было стыдно. Кое-как разобрались.

Но позор был ужасный, и мне было стыдно. А воспоминание это ко мне вернулось буквально, наверное, через пару дней после того, как я начала писать эту книгу. Когда я прочитала книгу Кинга «Кэрри» и посмотрела даже несколько экранизаций. Долго из себя вытягивала воспоминание. Все не могла остановиться, даже показалось, что я помешалась на этой истории.

Позже я напишу, что еще меня так туда затянуло…

Забавно все это. Я пишу – и по пути вспоминаю то, чего, как я думала, вроде и не было. Но такое уже далеко не впервые, это нормально. Много раз, когда я писала где-то свои истории или даже анализировала все в своей голове – многое часто вспоминалось. Это хорошо, мозг все еще способен на что-то.

А, значит, и медленно поддается лечению.

И отсюда начинается третья история, спровоцировавшая новую волну травли. Моя любовь к музыке.

Да, к тому времени я уже подостыла к идее стать врачом, я нацелилась на рисование и музыку.

Сначала мама отвела меня в кружок рисования в нашей школе, когда увидела, как я хорошо рисую. И я там проводила много времени. Мне нравилось рисовать, плюс на том кружке меня хотя бы не травили. Там мне было спокойно.

А чуть позже я внезапно попросила у мамы купить книгу по рисованию. Мне стало интересно рисовать портреты – вся книга была об этом. И я начала учиться рисовать портреты карандашом.

Но больше всего меня привлекала музыка. Я к тому времени уже написала кучу разных песен и вернулась в музыкальную школу, в этот раз на гитару. И там же мне поставили голос – я очень хотела петь, и у меня отлично получалось.

И как-то однажды мне пришла в голову идея на какой-то праздник в школе, когда все собрались в нашем огромном спортивном зале, спеть там песню Майли Сайрус. На английском, да.

Реакция у окружающих была дикой. Кто-то поначалу смеялся, когда я вышла в середину зала, а я ужасно волновалась и вся тряслась от страха. Но все получилось как надо. И мне даже громко хлопали.

Потом, конечно же, меня постоянно все подкалывали по этому поводу. Ничего нового, обычная зависть.

Но меня это не останавливало, как ни странно. Я хотела творить все больше и больше. Я рубанула свои длинные волосы ножницами, почти до каре. Мама была в шоке и отвела меня к парикмахеру, чтобы мне оформили красивое и аккуратное каре – у меня-то все-таки получилось довольно криво.

А потом я начала резать одежду. Мама снова была в шоке. Где-то в этот период мне начали нравиться уроки шитья в школе, я быстро научилась, и там тоже успевала поначалу, много шила.

Но, раз уж мама была в прошлом швеей (даже сшила себе свадебное платье), ее это порадовало. Ее успокаивало, что я хотя бы сама перешивала одежду, которую постоянно кромсала. Иногда она помогала.

Мне не нравилось то, в чем я хожу, денег на нормальную одежду не было, а мне хотелось быть круче. Не всегда получалось то, что надо, мне постоянно было мало, и хотелось сделать еще лучше. Все время было «не то».

Я действительно бралась за все и сразу, тогда уже творчество стало моим гиперфокусом. Мне уже было плевать на другие предметы, мама только растерянно разводила руками. Мы постоянно ругались, а брат, который к тому времени уже стал круглым отличником, смотрел на меня, как на полоумную.

Как мы с ним жестко ругались и дрались – это вообще отдельная история. У мамы не было времени возиться с нами, она пыталась нас прокормить и работала почти без выходных. А на наши драки (в которых мне доставалось больше) говорила: «разбирайтесь сами». Меня это ранило, но что поделать.

Хотя, как-то раз брат все-таки заволновался, что меня травят, и сказал, что они от него получат. Не знаю, получили или нет.

Где-то к седьмому классу из-за травли от одноклассников и даже ребят из параллельных классов, и заодно и учителей, я начала иногда прогуливать уроки. А потом предпринимала попытки подружиться еще с кем-нибудь, иногда мы прогуливали вместе – просто гуляли недалеко от школы. До моего дома там было минут пятнадцать пешком. И дружила я тогда с девчонками из младших классов – хотя бы они пока еще не травили меня.

Недолго это длилось. К восьмому классу дошло и до них. Все вокруг видели, что я СЛИШКОМ не такая, как все, и это всех напрягало. И напряжение становилось все сильнее. А я все сильнее отстранялась от людей.

Но я уже определилась к тому времени, что хочу заниматься именно музыкой, отлично научилась играть на гитаре и петь, учила иностранные песни почти без акцента, играла их дома, и периодически врубала музыку и пела от души. Я стала творческой одиночкой, которая отталкивала всех вокруг.

Кто знает – может, у меня уже тогда, в школе, начало развиваться биполярное расстройство, ведь я действительно хваталась за все и сразу и не знала меры. И мне было даже плевать, с кем дружить, лишь бы был движ. Для обычной гиперактивности СДВГ уже многовато.

Самую жесткую часть травли я оставлю для следующей части книги – там все изменилось уже настолько, что я наплевала на школу.

До сих пор я удивляюсь, как я не начала пить ещё в школе, как все «нормальные люди». Наверное, потому, что в компании меня не принимали; плюс отец жестко пил, и я не хотела быть таким же противным животным, как он.

Многие до сих пор не верят, что меня жестко травили в школе. И что поэтому я такая выросла. Мол, «ну у меня тоже была жизнь не сахар в школе». Разница между «не сахар» и вот этим всем – колоссальная, и там пропасть размером с Китай.

Все эти болезни и травмы... Знала бы я все это еще тогда, но кому какое было дело до непонятной странной девочки, которая избегала всех, кто на нее наезжал, и слушала только мужика-защитника в своей голове.

Но об этом в следующей части.

Часть 4. Травмированный подросток, Глава 1. За пределами боли

Когда ты не находишь

утешения у близких –

ты ищешь новых близких.

Не все в моем подростковом возрасте было болезненным, далеко не все. После гастрита, а потом еще и дичайшей ангины, во время которой я несколько раз чуть не задохнулась из-за переизбытка мокроты в горле и кашля, и полежала впервые в жизни в больнице, меня отправили в санаторий.

И там я ненадолго забыла о том, что такое бесконечная травля. Хотя и там были свои неприятные моменты, но то были совсем мелочи.

Это было что-то совсем другое и новое. Другой мир. Совсем недалеко от дома, от Нижнего Новгорода, рядом с Арзамасом. Но я уже чувствовала себя так, что еще немного – и я вырвусь на свободу.

Я не так много помню с той поездки, зато отчетливо помню, как я была там счастлива. Кажется, я пробыла там пару недель. Это был шестой или седьмой класс, и меня отправили посреди учебного года, ближе к зиме.

Там я узнала, что такое дискотеки, дружная команда, даже настоящая искренняя симпатия с мальчиком. Не с тем, который тебя френдзонит, или издевается перед всеми – а самая настоящая, хоть и недолгая романтичная история.

Помню, как мы оба стеснялись друг другу признаться, а потом мы как-то гуляли поздним вечером под луной, и там признались друг другу в симпатии. Это было невероятно мило, как в кино, хоть мы и были еще детьми. После санатория мы даже долго писали друг другу письма, пока в какой-то момент связь не оборвалась. Я не знаю, почему, но до сих пор вспоминаю все это с теплом.

И именно в этом санатории я впервые вышла на сцену, чтобы спеть. До того, как вышла на школьном празднике с песней Майли Сайрус в спортзале. И тот мальчик смотрел на меня так влюблено, что просто невозможно было подумать о том, что хоть кому-то не понравится. Наверное, именно это и подтолкнуло меня к тому, чтобы спеть потом в школе. Появилось немного уверенности в себе.

А чуть раньше, до этого санатория, мама отдала меня в летний лагерь в городе, недалеко от нашего дома. Ну, я была там весь день до вечера. И там познакомилась со своей подругой детства, с которой общаюсь иногда до сих пор. Это единственная подруга, с которой дружба сохранилась надолго.

Поначалу, конечно, дружба пошла кривовато, не помню почему. Какое-то время мы после лагеря не общались – может, не поняли друг друга. Каких-то крупных ссор не было, просто общение на время прервалось.

И уже позже, через пару лет, пока я гуляла около ее двора или в нем (и летний лагерь был буквально через два дома от нее), она познакомила меня с еще одной девочкой, которая буквально лет через десять станет одним из моих самых главных врагов. Она была моей лучшей подругой. А я была, как оказалось, просто еще одной жертвой ее больного разума.

Но тогда мы стали близкими подругами, и нам было очень весело вместе. И там еще была куча ребят. Все казалось идеальным.

Часть 4. Травмированный подросток, Глава 2. Первая потеря

Примерно в тот же период умер мой дедушка, которого я очень горячо всем сердцем любила. В те времена после санатория, когда мы с тем мальчиком писали друг другу письма.

Дедушка на тот момент болел уже два или три года, почти не вставал с кровати, иногда выходил на балкон покурить, когда еще мог вставать. Потом уже не мог. Мама и бабушка долго за ним ухаживали.

А когда он умер, меня не было рядом. Я была уже на похоронах – видимо, все поняли, что мне нельзя видеть его мертвым. И увидела я уже только гроб. И что-то в тот момент во мне окончательно сломалось.

Я даже не поняла, что произошло. Только помню, как гроб опускали в яму и засыпали песком. Стояла столбом, не шевелилась и даже не плакала. Я много лет не понимала, почему не пролила ни слезы и даже не съездила ни разу к нему на могилу вместе с мамой и бабушкой, когда они меня звали с ними.

Тогда я окончательно закрылась в себе. И я даже не понимала, почему мне так плохо, одной школьной травли, издевательств отца в детстве, попыток изнасилования и предательства подруг было мало.

У меня даже резко ухудшилось зрение. Пришлось подыскивать мне хоть какие-то очки, чтобы нормально видеть, и я их иногда надевала.

И примерно в этот же период отец начал периодически объявляться и общаться со мной и братом. Пару лет он даже не выходил на связь, только постоянно ругался с мамой по телефону, и они очень жестко срались. Я уже не могла слушать это, мне хватило и того, как они ругались раньше, когда он еще был с нами. От громких звуков и ругани у меня начиналась паника, и хотелось только сбежать.

Кажется, они обсуждали развод.

Но, как ни странно, со мной и братом отец стал очень добрым. Даже его мать, наша бабушка как-то приезжала к нам в город, и они потащили нас в кафешку недалеко от дома. Я чувствовала себя как-то не в своей тарелке.

Но после смерти дедушки мне очень не хватало надежного мужского плеча – а отец был таким мягким и добрым с нами, что я даже почти забыла, каким он был тираном. И даже злилась на маму, когда она с ним ругалась по телефону. Я снова начала тянуться к нему.

И мама это прекрасно понимала, и сейчас уже я понимаю, как ей было больно. Ей казалось, что ее дети от нее отвернулись. Отец и так всех настраивал против нее, а тут еще и мы. А уж в отношениях с моим первым нарциссом, позже, через несколько лет, я во всей красе прочувствовала, каково это – когда от тебя отворачиваются все, а верят именно тирану, и считают его жертвой, а не тебя.

Часть 4. Травмированный подросток, Глава 3. Бунтарка

«Я ненавижу то, кем я стал,

Кошмар только начался,

Должен признаться,

Я чувствую себя чудовищем»

Skillet – Monster

Летом 2010-го года, после седьмого класса, все окончательно поменялось. Это было переломное лето, которое определило все. Как и мои последующие несколько лет, и мое состояние. У меня началась депрессия.

Тем летом я начала играть на пианино, которое стояло у бабушки дома, чаще стала там появляться, и теперь понимаю, почему. И, не помню, что привело к этому – но меня пригласили в мою первую рок-группу.

В группе были одни только девчонки, и все было классно, даже мама за меня радовалась, я наконец-то занималась тем, что мне по-настоящему нравится, и посвящала этому всю себя.

У нас была своя репетиционная точка в огромном гараже в центре города, которую нам дали через их знакомых. Мы быстро учили материал, в основном из моих песен, мне подогнали электрогитару, я играла и пела; еще одна девчонка, лидер группы – пела и играла на бас гитаре, и еще одна была на барабанах.

Нам всегда было весело, репетиции проходили как в сказке. И мы уже даже готовились к нашему первому концерту – я договорилась в школе, чтобы мы сыграли на первое сентября.

Потом я еще и уговорила девчонку из нашей школы, двумя классами младше меня, тоже играть с нами, на барабанах. На всякий случай, на подстраховке. С нашей барабанщицей все было слишком неопределенно.

У меня тогда почему-то даже лучше получалось общаться с теми, кто младше. Может, я просто избегала сверстников.

И примерно в то же время, даже еще с весны я начала проводить все свое свободное время там же, где и жила моя подруга детства (она младше меня на два года), и мы гуляли каждый день.

И эта же подруга детства наконец-то научила меня плавать. Я все еще боялась воды, и в школе, когда мы ходили в бассейн, настолько боялась плавать, что тонула даже с поплавком. Учительнице приходилось самой держать меня на воде, но все было без толку.

А у подруги детства получилось сразу же – не знаю, почему. Наверное, потому, что я ей доверяла, и с ней мне было спокойно.

Сначала она научила меня плавать на спине – и после этого я вообще уже не боялась плавать, потому что поняла, что легко держусь на воде, и в целом даже не боюсь. Потом я уже плавала как угодно, и наслаждалась этим так, будто всегда умела плавать и никогда не боялась воды.

И мы любили вместе нырять и соревноваться на скорость, у нас даже была общая фишка – наверное, потому, что мы обе тогда фанатели от сериала «H20: просто добавь воды» про русалок.

«Русалки навсегда» – так мы говорили друг другу.

Мама была не против того, что я проводила с ней много времени, только иногда мы все равно ругались – то из-за моих драк с братом, то из-за отца, то из-за того, что мама не видела никакой отдачи от меня и брата.

Ей было ужасно одиноко, сейчас я это понимаю.

И все стало хуже, когда у меня появился первый парень (если не считать того мальчика в санатории). Мы познакомились с ним еще весной, он тоже гулял со всеми нами. И очень мне нравился.

Не поверите. Голубоглазый – но, ладно, хоть не блондин. Может, напомнил мне о моей первой школьной любви.

И летом мы начали встречаться. Не помню, кто предложил первым. И я «совсем отбилась от рук». Я так много гуляла, что даже почти не появлялась дома. Я не хотела появляться дома.

С этим парнем я впервые поцеловалась (с мальчиком из санатория целовались только в щечку), и после него я еще несколько лет не целовалась ни с кем. Потому что он сказал, что я ужасно целуюсь и кусаюсь, хотя я вообще не припомню такого. Но в голову въелось. И мы больше не целовались ни разу.

Как-то однажды я совсем оборзела, и так поссорилась с мамой, что не пришла домой. Мы гуляли с этим парнем всю ночь, даже валялись на траве и смотрели на звезды. Мне уже плевать было на все. Ну, кроме него и друзей.

И после моего дня рождения начало происходить что-то странное. Он прямо при мне бухал с какими-то девчонками, которые гуляли с нами (мне тоже предлагали, но я отказывалась, просто сидела вместе с ними). И еще он хотел, чтобы я с ним лишилась девственности – и, конечно же, от этого я тоже отказалась. Что-то подсказывало, что лучше не надо, плохая идея, только не в четырнадцать лет.

И потом, как-то одним днем, в его день рождения при мне к нему на коленки уселась одна девушка, и они мне оба говорят: «А мы теперь вместе. Можешь идти домой». Конечно же, я ушла домой, это было слишком унизительно.

И мне было так больно, что по дороге домой я остановилась и закричала так отчаянно и громко, что, наверное, напугала бы прохожих, если бы они были рядом. Но никого не было. А я, будь у меня какие-нибудь магические способности, наверное, уничтожила бы этим криком все вокруг меня.

Настолько в нем было много боли.

Время потихоньку подходило к сентябрю, и близился первый концерт с моей первой группой. И третья волна травли в школе.

И тогда же я познакомилась с еще одним парнем.

Точнее, нас познакомила лидер нашей группы, с которой мы и готовились к концерту. Мы просто начали с ним общаться, и общались каждый день. Примерно в августе, после всех тех событий.

Он восхищался мной во всем, и этому просто невозможно было не поверить. После разбитого сердца это казалось чудом. Он и собирался научить меня целоваться, и сказал что однажды увезет в Питер подальше от всего этого, говорил что я классная и заслуживаю всего хорошего. Мы общались так легко и весело, что даже никаких задних мыслей не было.

Все было прекрасно, как в сказке. Он был буквально на год старше меня, не сильно много. У него была немного странная страничка вконтакте, но он это объяснял тем, что не хочет всем подряд показывать свое лицо. И скидывал мне свои фотографии уже в личку.

И он был слишком красивым и милым, мне казалось даже странным, что я ему понравилась – я себе-то не нравилась. Хотя, спустя много лет, конечно же, когда я нашла фотки тех времен – поняла, что я была симпатичной.

Пока все не пошло наперекосяк.

Этот парень с нетерпением ждал нашего первого концерта и искренне (может, и нет) желал нам удачи, чтобы у нас все получилось. Он переживал за меня, когда мне было плохо, и он быстро помог мне забыть моего первого парня, который так по-свински бросил меня.

Странности начались тогда, когда он помимо меня начал общаться еще и с подругой лидера нашей группы, уже осенью. Я ревновала, она даже рассказывала, что влюблена в него, но он говорил, что просто с ней общается, она ему не интересна как девушка, только я.

И, наверное, все бы так и продолжалось, если бы не все последующие события, произошедшие в школе.

Но вряд ли. Все было намного сложнее, чем я вообще тогда думала.

Часть 4. Травмированный подросток, Часть 4. Третья волна школьной травли

«А теперь моя реальность сменилась на 2010-й год.

Я в школе, в меня кидают грязную швабру, травят,

«изолируют» высказываниями о том, что я чмо,

и никто на меня даже не посмотрит, что я

чокнутая и странная, что все против меня –

никто не вступается. Я снова там.

Даже парень сейчас их защищает, отчитывая

меня тем, что он предупреждал, что там

будет сложно, и я сама на это согласилась.

Я в изоляции и одна. Обнимите меня, умоляю»

(во время сильного вылета в травму,

из моего телеграмм-канала, который

застал времена отношений с еще одним

нарциссом, когда мы с ним работали вместе)

У нас с группой все-таки состоялся первый концерт. Мы с девочками усиленно готовились и ужасно волновались, даже та барабанщица, которая согласилась у нас быть запасной.

В школьном дворе у нас была небольшая сцена – достаточно вместительная для трех девочек, аппаратуры и ударной установки. Там обычно и проходило первое сентября и некоторые праздники. Двор, конечно, был не особо большим, туда все тесно набивались, как кильки в банке. И дети, и родители, и учителя.

И, кстати, обе эти девочки, не считая запасной барабанщицы, учились в других школах. Они легко и быстро забыли этот концерт.

Но мне досталось больше всех.

Пока народ собирался в школьном дворе, мы вышли готовиться к концерту. Вообще ничто не предвещало беды, все просто болтали между собой, но как-то косо на нас посматривали.

И вот, мы настроили инструменты и, наконец, начали играть первую песню – она начиналась с меня. На мне было вступление на гитаре и первые слова песни. Сейчас я думаю, что было бы, если бы начинала песню не я? Вдруг бы обошлось? Наверное, вряд ли.

Все дело было во мне. Что бы я там ни делала.

В тот момент, когда я начала петь и играть, из толпы послышалось: «Ранетки!». Потом еще, и еще. Я не знаю, кто кричал, и сначала я старалась не обращать на это внимания. Но сериал «Ранетки» тогда уже был для всех «зашкваром» – и да, это было обидно. Будто нас не воспринимали всерьез.

И да, песни были на английском.

И, если я еще и пыталась не обращать внимания и продолжала играть – то барабанщицу это сбило с толку и навело на панику. Она бросила палочки на пол, вскочила из-за ударки и убежала обратно в здание школы.

Я была в шоке. Басистка-лидер группы тоже была в шоке. Но мы пытались продолжать играть. Тогда уже и та, другая девочка, которая согласилась нас подстраховать на барабанах, если что-то пойдет не так, уже пробивалась к нам из толпы. Но, видимо, заметила это уже только я.

Буквально через полминуты запаниковала и басистка, тоже бросила бас гитару, и убежала вслед за барабанщицей.

Я осталась на сцене одна. На съедение этой толпе баранов. Под разгромные выкрикивания всех, кому было не лень. А та, вторая барабанщица стояла на месте и даже не знала, что делать.

А что она сделает? Все кончено. Концерт провален.

Я стояла в ступоре, наверное, пару минут, и потом тоже убежала. Я быстро нашла девчонок – они забились вместе в углу в раздевалке, и басистка успокаивала барабанщицу, которая рыдала там навзрыд.

Думаете, вам обеим было плохо? Вы не представляете, что было со мной потом. Надеюсь, вы обе читаете это сейчас. Или прочитаете потом.

Я не буду называть имен, в этом нет смысла. Те, кто знают – вспомнят сами. Но это было подло, бросать меня там одну, зная, как ко мне относятся в школе. Это было трусливо, потому что я как раз таки держалась до последнего.

Это не басистка была лидером группы. А я. У нее недостаточно было смелости, чтобы даже просто взять себя в руки.

И мне не стыдно за эти слова. Понтов у нее было много, а на деле – никакой борьбы, просто трусливый побег.

Да, блин, я даже пела лучшее нее, я до сих пор помню, что она всегда пела в нос – скорее всего, ей даже не ставили голос. Сначала она хотела сама петь все песни, но я быстро и четко дала ей понять, что у меня получится лучше. И все песни писала я, так что тут отпадают все дальнейшие аргументы.

Маленький спойлер: это была не единственная группа, которая подвела меня на сцене, но каждый раз я держалась до последнего. И я действительно заслужила звание лидера группы, в отличие от всех остальных.

В общем, все, что происходило весь этот учебный год в школе (восьмой класс) – было для меня адом. Если до этого я думала, что детство с отцом-тираном и прочее было адом – то я крупно ошибалась.

Издевательства в школе стали намного хуже, и к ним охотно присоединялись и учителя. Наша классная руководительница игнорировала происходящее. Учителя обращались со мной так, будто я ничтожество. Вряд ли я сейчас уже вспомню, что именно они говорили, но это было унизительно.

В этом всегда была проблема, я помню только суть – все в кашу и многие воспоминания вытеснены. И я постоянно в этой каше разбираюсь, до сих пор. Лишь отдельные, очень важные фрагменты я могу запомнить дословно. Как с теми криками из толпы, когда мы вышли на сцену. Слишком яркие флэшбэки.

А ребята придумывали мне новые обидные прозвища, показывали на меня пальцем, когда я проходила мимо, смеялись надо мной прямо в классе, как-то даже швырнули в меня грязную швабру. Прямо в классе при учительнице.

Помню, как часто они кидались в меня мокрыми тряпками и губками, которыми мы стирали все с доски.

Как-то однажды на меня чуть не вытряхнули мусорное ведро в коридоре у двери класса, как раз перед уроком. Вроде мне удалось увернуться. Или они отвлеклись на кого-то другого и вытряхнули на него. Смутно помню, что-то такое было.

Им было смешно. А вот мне совсем нет.

Естественно, скоро к ним присоединились и остальные – сначала параллельные классы, а потом и старшие. Я прямо в воздухе ощущала эту ненависть ко мне и презрение. И не знала, почему все это происходит.

Моей последней надеждой были младшие классы, и с той барабанщицей я все еще дружила. Хотя бы там меня пока еще не ненавидели. Даже некоторые считали меня крутой. С ними я и дружила в восьмом классе.

Ну, как… пыталась. Во второй половине года стало ясно, что они тоже стали частью травли. Их настроили против меня все остальные.

А пока, первую половину года, пока я дружила с ними, с нашей облажавшейся басисткой и даже периодически виделась с барабанщицей, мне казалось, что все еще не все так плохо. И у меня был парень из Питера.

С басисткой мы продолжали заниматься творчеством, записывали песни на диктофон – иногда снимали видео.

Это было уже ближе к ноябрю, наверное. И не трудно догадаться, что тогда я уже начала жестко прогуливать. Нет, мы не пили, и даже сами уроки я в основном прогуливала одна – иногда с младшими. Иногда гуляла с девчонками двумя дворами дальше. И был еще какой-то мальчик из соседней школы, который пытался со мной дружить, но долго это не продлилось.

Там все закончилось более-менее спокойно, мы просто были слишком разными и все меньше стали общаться. Но он смог еще сильнее заинтересовать меня рок-музыкой, и я начала больше погружаться в новые песни.

После того разгромного неудавшегося концерта в школе я захотела сменить внешность, и даже попросила маму покрасить меня в блондинку. И эксперимент удался – выглядела я эффектно.

Парню из Питера тоже понравилось, он еще больше мной восхищался. Что не мешало ему все больше общаться с подругой басистки, и все меньше общаться со мной. Но сначала я не сильно об этом волновалась.

Пока не познакомилась с ней, когда мы с ней и басисткой пошли гулять. Я занервничала: девушка была красивой, на год старше меня, в отличие от меня готова была лишиться с ним девственности, и у них явно было больше общих интересов. Я не показала виду, но действительно занервничала.

А травля в школе усиливалась, и я все чаще прогуливала уроки. Начала вместо домашних заданий пересматривать сериалы, которые любила смотреть в детстве по телевизору. Вот тогда мы с мамой начали по-настоящему жестко ругаться. Это уже даже были не ссоры – даже брат не знал, что делать.

В какой-то момент у меня осенью случился нервный срыв, и я обкромсала свои красивые длинные (к тому уже времени, с тех пор как обрезала каре) блондинистые волосы. Точнее, я нашла на ютубе девушку, которая нравилась нам обоим с парнем, у нее были классные видео – и захотела выглядеть так же. Может, было не совсем похоже, но первая попытка была близкой к оригиналу.

Вот только парню явно не понравилось.

Со словами «Фу, педовка» он меня бросил одним днем и сделал вид, что меня больше не существует. А через месяц или два я узнала, что он уже встречается с подругой басистки.

Через некоторое время я поняла, что недостаточно хорошо постриглась – и, то пыталась подровнять, то сделать еще круче. Все было не так. Мне не нравилось. В конце концов, получилось как в оригинале, но мне не шло.

К тому времени с басисткой я уже почти не общалась, в школу почти не ходила, и перестала почти со всеми общаться. Разве что оставались еще пара девчонок из младших классов и соседних дворов.

С мамой мы ругались так, что она даже за шкирку тащила меня в школу, а я отбивалась и орала так, что слышали все соседи. Я не помогала по дому, я ничего не хотела делать. Только прогуливала уроки (о чем мама узнала далеко не сразу, потому что была занята тем, чтобы прокормить меня и моего брата) и смотрела сериалы, ну и иногда еще перешивала вещи.

Естественно, у меня слетели оценки почти по всем предметам, ведь я тогда практически не училась и в школе появлялась редко. Я даже не пила, не курила, не делала ничего запрещенного. Да и, мне никто не запрещал. Может, поэтому и не хотелось. А, может, не хотелось стать такой же, как мой отец.

Я просто гуляла по парку и слушала музыку в наушниках. Иногда даже что-то фотографировала, когда мне казалось, что это красиво. Но с тех прогулок у меня осталась только одна моя фотография, которая описывала все и без того достаточно. Я всегда там была одна.

Уже где-то в декабре, когда все завалило снегом, а пруд в парке замерз, я тайком стащила из дома коньки брата (которые были мне велики) и отправилась расчищать сама этот пруд от снега. Лед уже был достаточно толстый, хотя сил у меня хватило только на небольшую дорожку – может, длиной в метров пять, и не сильно широкую. Но мне хватило.

В тот момент, казалось, я была счастлива. И мне больше ничего не нужно было. И никто не нужен был.

Я пишу все эти события вперемешку (не только травлю, но и все остальное), чтобы вы понимали, насколько школьная травля ухудшила мое состояние, когда меня и так все ненавидели и бросали.

И, забыла добавить, что после первого парня чуть не покончила с собой. Хотела сброситься с моста. И тот парень из Питера отговорил меня.

Но это все оказалось частью игры, как я узнала через много лет. Настолько жестокой игры, что я даже заблокировала эти воспоминания. До лета 2022-го.

«Каждая нездоровая привязанность,

Используется против тебя, как оружие,

И, раз уж между нами не появилось связи –

Надеюсь, тебе понравилось получать внимание»

PVRIS – Loveless

И еще многое, я вспоминала это долго. Я не хотела учиться и потеряла интерес почти ко всем предметам не потому, что я была тупая и бесполезная, как все тогда вокруг считали.

МНЕ. БЫЛО. НЕВЫНОСИМО. БОЛЬНО.

Прогулять половину восьмого класса в одиночестве в парке? Смотреть сериалы днями и ночами? Ну и все, больше ничего я делать не буду. И учиться тоже. И общаться ни с кем тоже.

Добавлю, что в восьмом классе, когда учительница по английскому поняла, что я начала хуже учиться – она пыталась меня подтянуть по предмету как могла. Я говорила ей, что происходило – может, она даже сочувствовала.

И я благодарна ей за то, что она в меня верила. Я закончила всего девять классов, и английский был единственной пятеркой. И четверок было всего пара штук. Остальные – тройки. И то, притянутые за уши.

Всегда, всем было недостаточно. Всегда у всех я была тупой дурой, ни на что не годилась. Любой, кто испытывал подобное давление со всех сторон – знает, как это невыносимо, и как уничтожает изнутри, если это продолжается слишком долго, даже несколько лет.

Поэтому, не стоит и удивляться, почему в школе у меня началась депрессия, и я наплевала на все, а в случае опасности и проблем просто сбегала от всех и пряталась. Потому что КАЖДЫЙ РАЗ. ОДНО. И ТО ЖЕ.

Одно и то же. Пинают именно меня. Будто им это нравится.

Мне даже про изнасилование намного легче говорить с людьми, чем про мою школьную травлю. Потому что для всех это херня. Или никто не верит. Или «скорее всего, ты спровоцировала сама».

Скажите мне на милость, чем же на самом деле маленькая зашуганная девка могла спровоцировать травлю чуть ли не от всей школы?

«Чувствую себя как в школе. Как ребёнок,

которому реально устроили травлю,

но ему никто не верит. И ведь я реально

была на месте этого ребёнка, и помочь

было некому, да и не хотел никто»

(из моего телеграмм канала)

Часть 4. Травмированный подросток, Глава 5. Парень мечты

Мрачный, как вся моя жизнь, но

от этого и более привлекательный.

Если вы думаете, что после всего этого во мне умерла вера в настоящую любовь – то вы ошибаетесь. Не умерла. Она стала сильнее.

К слову, перед новым годом (или после, не помню) мама поставила меня перед фактом: меня не отчислят, если мы с ней придем и скажем директрисе все, как есть. Я не верила, что меня оставят – но, все же, оставили. И я стала меньше прогуливать, но училась все еще так себе.

И еще во второй половине восьмого класса я снова обрезала волосы примерно сантиметров на десять – чтобы отрастить свои. Чуть длиннее плеч. Я клялась, что никогда в жизни больше не покрашу волосы. И отрастали они, мягко говоря, ужасно, хоть и быстро. И выглядела я тоже так себе – даже взрослее на несколько лет. Но к девятому классу все немного стабилизировалось, я стала больше уже похожа на человека, и все меньше на мочалку.

После того, как тот парень из Питера бросил меня – через несколько месяцев он бросил и ту девушку. Ей тоже не особо повезло. И он вообще куда-то пропал с радаров, поэтому мы с ней обе остались, в конечном счете, ни с чем. И я тогда даже перестала на нее злиться, на некоторое время. Мы иногда гуляли вместе – может, ей было меня жалко.

Но весной, когда я узнала, что он несколько раз снова выходил на связь и писал именно ей – меня снова взяла злость на нее. И я сама написала ему, чтобы узнать, куда он пропал. И несколько раз мы даже общались, но так себе. Вроде как друзья, но что-то было не так, я это чувствовала.

Потом он пропал окончательно.

И как раз летом 2011-го года, после восьмого класса, я снова начала читать книги Тани Гроттер, когда узнала, что с тех пор вышли новые, продолжение истории. Сначала, конечно же, перечитала старые, чтобы все вспомнить. Потом уже только взялась за новые.

И вот тогда я действительно влюбилась так, что меня это преследовало еще долгие годы.

Это одна из моих любимых историй о моем подростковом возрасте, которая продлилась слишком долго. И только эта одержимость поддерживала во мне веру во что-то по-настоящему стоящее того, чтобы жить.

Мне нужен был кто-то, кто сделал бы для меня что угодно. Кто готов бы был ради меня предать всех. Кто готов бы был умереть за меня. Кто всегда бы был на моей стороне. Кто бы защитил меня от всех. Даже от меня самой.

И этой самой одержимостью я привела себя в новый ад. Буквально через пару лет после школы.

Но тогда еще, в самом начале я считала этого книжного персонажа идеальным. Я восхищалась тем, что он готов был сделать что угодно, чтобы покорить главную героиню. Я восхищалась его страстью и силой.

Да, тогда я не знала, кто такие психопаты.

Я держала все это в тайне, это было что-то такое, чем я не хотела делиться ни с кем. Что-то волшебное. Конечно же, тогда я выбрала и свой любимый книжный жанр – фэнтези. А еще мне очень нравилась тогда вампирская тематика, и началось все с банальности – «Сумерки», которые всех до сих пор бесят.

Хотя, я рассказывала об этом подругам – подруге детства и той, которая стала моей лучшей подругой. Они считали все это забавным и безобидным. С подругами делиться таким, конечно же, не было страшно. А второй даже нравились «Сумерки», как ни странно.

Все остальные казались мне глупыми и посредственными, что они не имеют в своей жизни ничего настоящего. Только фальшь и разврат. И издевательства над теми, кто слабее. Тогда я уже начала понимать, в какой категории людей оказалась я, и насколько выше были все они.

Но мне было плевать.

Когда закончилось лето 2011-го, и я вдоволь начиталась книг – начался девятый, последний класс. И, наверное, он был самым жестким.

В нашу школу перевели целую кучу баскетболистов – и в наш класс, и в параллельный, и даже в класс помладше. Вот они точно знали толк в издевательствах и понтах. К тому же, мы все уже были достаточно взрослыми, чтобы определиться, кто на чьей стороне.

В нашем классе баскетболистов этих было больше, чем в остальных. У девчонок уже завязались с ними отношения, и я видела, что кто-то даже начинал пить и курить. Вместе с остальными из параллельных классов они собирались где-то за школой – и, черт знает, что они там делали. Я туда не стремилась.

Я смотрела на них всех, и мне было тошно. Да, они были красивыми: не то, что я – в чем попало и всеми презираемый изгой.

Но одержимость – вещь страшная, и иногда она может сама за вас избавиться от вашего страха. С тех пор, как я влюбилась в идеального, как мне тогда казалось, парня из книги, я начала искать его повсюду. Во всех.

И однажды заметила одного из баскетболистов, классом младше. Он был внешне точь-в-точь похож, как на обложках этих книг.

Небольшое отступление: мой первый парень, который жестко меня бросил, был на два года меня младше, и после него я так же клялась себе, что не буду больше никогда влюбляться в тех, кто младше меня.

И я была настолько одержима, что как-то быстро забыла, что и голубоглазых я хотела стороной обходить, да и вообще не лезть к тем парням, которые меня младше. А особенно к тем, кто дружил с моими обидчиками.

Но против сердца, как говорится, не попрешь – я втюрилась на всю голову. Я нашла его в соцсетях, пялилась на его фотки и истекалась сахарной лужицей. А когда видела его в школе – краснела и вся светилась, от чего старалась побыстрее убежать куда-нибудь в сторону.

Да, я мечтала о том, что он обратит на меня внимание, что он тоже в меня влюбится, он казался еще не таким злым, как все остальные.

Но он узнал о моей симпатии, и закончилось все очень плохо. То ли я кому-то в школе проболталась, то ли кто-то узнал о том, что я залипаю на него в соцсетях. Или я сама ему написала. Скорее всего, третий вариант.

В общем, меня обсмеяли все вокруг. «Ты?! Да он никогда в жизни не посмотрит на такое тряпье, как ты!» – что-то в этом духе.

Часть 4. Травмированный подросток, Глава 6. Защитник

Наверное, весь этот беспредел продолжался бы и дальше, и мое одиночество и депрессия сожрали бы меня с потрохами, если бы однажды я вдруг не поняла, что я больше не одна. В своей голове.

Так началось мое раздвоение личности.

Мой страх исчез, когда я поняла, что слышу в голове мужской голос, который всегда говорил мне: «Я с тобой, ты сможешь пройти через это. И я подскажу, как». Он будто всегда стоял за моей спиной, прикрывая меня от всех.

И я долго пыталась найти этому адекватное объяснение: может, я сама его придумала; может, мне кажется – и я просто схожу с ума. А, может, просто моя одержимость перешла границы, потому что у него даже был облик, который я видела в своей голове. Да, это был тот персонаж.

Я думала, что он просто существует, что он нашел меня, и что теперь мне нужно найти его в реальности. Он даже мне снился не один раз, и говорил все то же самое. И я верила, что все это правда.

Да, я все еще была социофобом, все еще избегала основную массу людей, но я больше не боялась за себя.

Я просто знала, что меня защитят, что я больше не одна. Иногда я внезапно делала или говорила то, на что никогда бы не решилась, или когда вообще не знала, что можно сделать. Просто становилась смелее и жестче, четко знала, как поступить или дать отпор. А потом не понимала, как я на это вообще способна.

Мама, когда я ей рассказала об этом, решила, что это дед так «защищает» меня, он все еще здесь и со мной. Долгое время я верила и в это.

Как-то однажды я пришла к школьному психологу, потому что не могла больше мучиться из-за вопросов, на которые не было ответов. И из-за школьной травли заодно. Рассказала ей все, как есть.

Но вместо поддержки увидела только осуждающий взгляд и услышала: «Хватит летать в облаках, возвращайся на землю».

Я даже пыталась поделиться этим с теми, кто учился со мной в школе. Был один парень, одноклассник, который дружил со мной под конец девятого класса, сидел за одной партой, и даже поддерживал.

На всю эту историю он только пожимал плечами и говорил, что время покажет, что все это значит.

И был еще один, баскетболист, из класса помладше – оттуда же, откуда был и тот парень, в которого я была какое-то время влюблена. Мне даже казалось, что он самый добрый из них, мы общались, и я решилась ему рассказать.

Но, видимо, или его подослали мои одноклассники, или он наслушался баек про меня, или просто хотел от меня чего-то другого, а не дружбы, но услышала я на свое признание что-то вроде: «Да ты все надумала, это какой-то бред сумасшедшего, заканчивай с этим».

Естественно, дружить с ним я перестала сразу.

Меня никто не понимал, а я себя не понимала еще больше. Только слушала защитника в своей голове и просто знала, что он никогда не ошибается. Он всегда подсказывал мне то, что срабатывало. Он говорил «показать им всем, кто я такая», не бояться этих придурков, и продолжать быть собой.

Кто знает, был ли он в моей голове раньше, как неоформленный мысленный поток, не позволявший мне сдаться – а с появлением того персонажа просто обрел внешний облик?

Я не знаю. Это слишком сложно понять даже мне.

Но, благодаря ему, я оставалась справедливой и честной. Я не позволяла обижать тех, кто был слабее, как и я – теперь я начала и сама их замечать. Что я такая не одна. Возможно, защищал их он, а не я.

Я просто уверена была, что однажды встречу моего защитника в реальной жизни – и сразу все изменится.

А еще, благодаря защитнику, я оставалась верной своим принципам. Не пить, не курить, не шляться по клубам «как все», не спать с кем попало.

Но было кое-что еще. Я была девственницей почти до восемнадцати лет не потому, что кто-то мне запрещал (мне не запрещали), и даже не потому, что была «хорошей девочкой» и «ждала своего принца».

А потому что мне было страшно доверять людям. И я боялась говорить эту правду. Да я даже сама не понимала, что боюсь.

После того, как меня травили в школе, я думала, что меня опять осмеют. Что я буду какой-то не такой. Я в принципе ощущала себя загнобышем и внешне, и внутри. Хоть он и говорил мне всегда, что я красивая, что я лучшая.

И, да, его я тоже ждала.

Но в целом все шло как надо: влечение у меня развивалось здоровое, в нем не было насилия и жестокости. Я была нежной мечтательной девочкой, несмотря на то, как выпускала когти и от всех защищалась.

Мне просто было страшно. Страшно, что со мной будут обращаться так же жестко, как мой отец – или насмешливо, как парни в школе. Мне хотелось, в том и дело. Но парни подкатывали ко мне так гадко, что хотелось только послать их куда подальше или спрятаться. Ну, или травили. Или френдзонили.

А потом появился один «распрекрасный», расположил к себе, пробудил во мне эту маленькую мечтательную девочку снова. И надругался над ней, распотрошив мою психику в который уже раз. И невинность заодно.

Мой первый нарцисс. Через пару лет.

Часть 4. Травмированный подросток, Глава 7. Первый побег

Когда у вашего близкого депрессия,

а вы не поддерживаете его, вы можете

предъявлять ему все, что угодно, но у него

всегда будет один аргумент, который

в пух и прах разнесет все ваши.

Вас не было рядом.

А ему было очень больно.

В девятом классе все становилось жестче, напряжение еще сильнее, а я все жестче защищалась. Мне придумывали обидные клички, а баскетболисты, даже не считая меня за девушку (а, тем более, за человека) – называли меня Паша. Будто я пацан, а не девушка.

Девчонки из моего класса постоянно говорили мне, что я уродина, и у меня никогда не будет парня. «Ни лица, ни жопы» – как-то раз сказала одна. Самая красивая девочка в классе, ее обожали все. И да, я в это поверила. Только вот, когда я повзрослела, моя жопа стала аппетитнее и больше, чем у нее, и на нее пялятся вообще все, кому не лень.

А лицо стало намного красивее, женственнее и окончательно оформилось, и хотя бы не накачено никакой дрянью.

Но, видимо, даже этого было недостаточно.

Как-то раз, когда я спокойно сидела на обеде в столовой и никого не трогала, рядом сидели еще несколько ребят, кто-то даже из нашего класса, опять смеялись надо мной из-за чего-то.

И в этот момент над столом, прямо надо мной буквально нависла девочка из параллельного класса, которая постоянно задирала всех и даже дралась уже не один раз: ей то ли не понравилось то, как я сижу, то ли мой внешний вид. И она заорала на меня: «Ты че, нарываешься? А?!» и кулаки сжала.

Я думала: ну все, щас мне врежут, как следует. Просто так, ни за что. Вжалась уже в стул и готовилась к самому худшему. А что я могу сделать? Я слабая, и я одна против всех. Но ее все-таки кто-то отвлек.

В параллельных классах, кстати, на меня смотрели с бо́льшим отвращением, чем в моем. И, черт их знает, в чем была причина.

Еще меня ненавидели за то, что я умею петь, играть на гитаре и пишу песни. После того провального концерта я не сдалась. Мне казалось все это несправедливым, и я как могла пыталась исправить ситуацию.

В девятом классе на восьмое марта я заранее перед праздником попросилась у организаторов на сцену – хотела сыграть одну из своих песен. Люди все-таки решили, что это хорошая идея.

Я ужасно волновалась, снова. Но перед выступлением мне подсунули бокал шампанского, я выпила половину и немного приободрилась.

Реакции на мое выступление были неоднозначными. В актовом зале никто не кричал обидных слов, разве что поржали некоторые. Мне даже хлопали. Видимо, самое интересненькое мне приготовили уже напоследок.

Да, травля продолжилась еще более бурно.

После выступления за дверьми зала одноклассники меня поджидали со словами: «Хорошо поешь, Паш!».

Издевательства стали хуже, и я просто еще больше погрузилась в просмотры сериалов и гулянки с подругами и их друзьями. Мы болтались по улицам неподалеку от дома и занимались всякой фигней.

Но от этого становилось хотя бы немного легче.

И была еще одна девочка, которая понимала, каково мне и даже понимала мою влюбленность в персонажа. Еще один школьный изгой, мы с ней начали общаться совершенно случайно, и она была для всех вокруг хотя бы невидимой – не то, что я. Но у меня наконец-то появилась в школе близкая подруга, которая не ненавидит меня, и даже понимает.

Пребывание в школе наконец-то стало хоть немного сносным, хотя ситуация дома становилась только хуже.

С мамой были такие громкие ссоры, что даже соседи тыкали в нас пальцем. Отец возмущался, что мать устраивает в общаге скандалы. Мама бессильно злилась на него и его мать. Нас с братом разрывали на две стороны, и я тоже уже больше склонялась к отцу, и это тоже маму злило. Отец хорошо притворялся хорошим. А брат достигал успехов в учебе, пока я скатывалась во всем, в чем только можно было. И забросила все.

Даже музыку: мне надоело, что в нашей музыкальной школе тягомотина и одна только классика, и к тому времени, как мой учитель по гитаре научил играть меня аккордами – сама ушла на четвертом году учебы. Зато дома охотно учила песни, играла и пела, только это и спасало.

Мама со мной ругалась и говорила, что я не занимаюсь вообще ничем и вырасту никем – я кричала, что ненавижу ее, и она мне не мать. Мама злилась и прятала от меня плойку для волос или кабели от компьютера – я устраивала истерики или уходила из дома гулять. Бабушка тоже на меня постоянно ругалась, но они уже опускали руки: у них даже мыслей не было, как со мной найти общий язык.

Как-то раз, после очередного такого скандала, я все-таки все перерыла и нашла эту проклятую плойку для выпрямления волос, а там же заодно и нашла маленькую стеклянную бутылочку коньяка. Как я потом узнала – ее подарили брату. А я вот, когда нашла ее, зачем-то вылакала чуть ли не треть. Мне не понравилось, и было противно, я все еще была против алкоголя.

В общем, под конец девятого класса я вдруг поняла, что больше так не выдержу. Это все, точка кипения. Просто не смогу.

Хотя, у меня была мечта поступить в университет на переводчика английского языка, и я правда долго этого хотела, чтобы все поняли, что я не такая и безнадежная. Но тогда я поняла, что больше не смогу находиться в этой школе еще целых два года. Я окончательно сойду с ума. Как и не смогу больше находиться в этом городе.

Я сбежала. Мне было пятнадцать лет.

А сбежать из города автостопом мне подсказал мой защитник – точнее, моя вторая личность. Сказал, что только так я смогу спасти себя. А здесь я погибну. И, чем быстрее – тем лучше. И подсказал, что именно надо делать.

До дня рождения, когда мне исполнится шестнадцать, оставалось буквально полтора месяца, экзамены были на носу, но я отказывалась к ним готовиться. Я вообще уже ничего не хотела. Хотя, мама пыталась помочь мне с подготовкой, но я только вертела нос.

И как-то раз, когда с мамой в пух и прах из-за этого рассорились, на следующий день я быстро собрала все свои вещи (все, что смогла впихнуть в кучу сумок), еще и гитару свою взяла, и влезла с этой кучей сумок в автобус. Примерно я знала, куда надо ехать и, игнорируя офигевшие взгляды людей, потихоньку добралась до трассы. А там начала ловить машины. И отключила телефон.

Я не знала, куда ехать дальше и куда я вообще хочу поехать. Просто поймала первую попавшуюся фуру, села в нее и принялась рассказывать свою историю, когда водитель расспрашивал, что у меня случилось.

Ехал он до Владимира. И я решила: будь что будет. Едем.

Мы долго болтали, ехали до самой ночи, потом он остановился на стоянке для фур, чтобы поспать, меня отправил на лежанку за сидениями, а сам решил поспать на своем сидении. И занавески прикрыл, чтобы фонари спать не мешали.

Наверное, я бы просопела всю ночь, ни о чем не думая, если бы внезапно не поняла, что меня лапают и лезут целоваться, причем противно и грубо. Сначала непонятно было, в чем дело, а потом очнулась и начала отпихивать его. И, что самое интересное, долго объяснять водителю не пришлось.

Он, оказывается, сдуру подумал, что ему перепадет, раз уж я села в машину, и даже ни на секунду не подумал, что мне вообще это не надо.

А я уже испугалась настолько, что дальше ехать точно не хотела. Мне уже хотелось домой – куда-нибудь в безопасность, где нет противных вонючих мужиков, которые пытаются ко мне приставать.

В общем, я сказала: или просто меня высадить прямо на стоянке, чтобы я сама поймала машину обратно – или довезти меня куда-нибудь, где будет проще это сделать, и попробовать докричаться до других фур через рацию.

Не помню точно, что из этого мы сделали, но в обратную сторону я села быстро. И утром уже была в Нижнем Новгороде.

Там я уже включила телефон, и первой мыслью было то, что к маме лучше сейчас не идти – опять будет скандал. Позвонила отцу. И на пару дней я осталась у него, он забрал меня с вещами на скутере недалеко от моего дома.

Наверное, не нужно говорить, какая у мамы была реакция на все это. Лучше бы я сразу пошла домой.

Пока я была у отца, я много раз слышала, как он ругался с моей мамой по телефону, когда она уже в истерике требовала вернуть меня обратно. А я просто сидела и ждала, когда уже весь этот ужас закончится.

Параллельно с этим отец все-таки меня уговаривал сдать экзамены и вернуться к маме. Хоть она и, как он любил говорить, «врубает ультразвук», но она права и волнуется. А мне казалось, что он просто хочет меня вышвырнуть.

Конечно же, там была у него новая семья. Новая жена, новая дочь (которой на тот момент уже было лет семь-восемь), и даже приемный сын. Ко мне вроде как относились хорошо, вот только… не очень хорошо к тем детям.

Я видела, как на них наезжают их родители (мой отец и та женщина), а особенно мать. Это не мать, это какой-то агрессивный бегемот, который считает нормой бить своих детей. К тому же, они оба не стеснялись курить в комнате и пить пиво прямо при мне и детях.

Девочка, их дочь, на тот момент уже была забитой, не нужно было быть сильно умным, чтобы это увидеть.

Через день я вернулась домой, и мама старалась держать себя в руках, хоть мы и ссорились. Но она просто отвела меня в комиссию по делам несовершеннолетних, и меня поставили на учет. Она ведь обращалась в полицию, пока меня не было, чтобы меня нашли.

Я бесилась, но сделать ничего не могла. И просто готовилась к экзаменам. И старалась не думать о том, что в школе меня поджидают все эти придурки, которые мучили меня не один год.

Меня грела мысль о том, что осталось совсем немного – и я их больше никогда не увижу. Поэтому и хотела поскорее все закончить.

Но, несмотря на то, что я почти забросила всю учебу, мне все-таки удалось кое-как сдать экзамены, на тройки, меня старались хоть немного вытянуть, чтобы совсем уж не портить репутацию школы.

Разве что только английский (который я выбрала сама) я сдала на пятерку, как и всегда раньше.

Все закончилось. Меня ждала новая жизнь, в которой, как я ожидала, больше не будет никаких мучений и боли. А скоро я еще и освобожусь от родителей: еще пара лет – и смогу жить отдельно. Я заработаю денег на музыке, стану известной и мне будет плевать на все, что было раньше.

Ладно, не будем лишать маленькую наивную девочку возможности помечтать перед тем, как окунуться в новые проблемы.

Оставался только выпускной, к которому я очень тщательно готовилась – хотела вовсю показать себя. Вот она я: мне плевать на вас, я могу быть красивой, и мне может быть весело даже после всего, что вы со мной сделали.

Мама помогала мне готовиться, и после экзаменов мы стали чуть меньше ссориться. Может, она боялась, что я не смогу закончить хотя бы девять классов, и тогда моя жизнь совсем превратится в ничто.

В общем, я красиво убрала волосы, а мама дала мне одно из своих платьев – красное, облегающее, с рюшками на бедрах. Мне очень нравилось. Я чувствовала себя женщиной, да еще и на каблуках. Все было идеально.

И на выпускном тоже. Все были слишком заняты собой, чтобы обращать на меня внимание, хотя и охали, а кто-то морщился. Но, собственно, кого это волнует уже. На тот момент, когда мы всем классом приехали в клуб, чтобы отпраздновать, я уже была спокойна за свою жизнь.

Все танцевали и веселились, но я пока стояла и смотрела на них. Стеснялась танцевать. Потом мой взгляд упал на бокалы шампанского на столе, и я решила, что надо придать себе хоть немного смелости.

Выпила столько, сколько смогла – может, половину бокала, – и почувствовала прилив сил. И танцевала уже, не думая ни о чем.

На этом закончился один из кошмарных периодов моей жизни – и закончился хорошо. Лучше, чем могло бы быть, хоть я и не понимала тогда, какой огромный кровавый след он оставит в моей психике.

И я даже больше чем уверена: если вдруг кто-то из моего класса или школы узнает/увидит/прочитает, чем я занимаюсь сейчас, и особенно то, что я открыто пишу про травлю в школе – на меня посыпятся тонны дерьма.

«Да никто тебя не травил, что ты придумываешь!»

И, самое веселое, что на выпускном мне все говорили: «Эх, Машка, мы так будем по тебе скучать, жаль, что ты уходишь!»

Я от таких слов чуть не взорвалась – наверное, у меня дергался не только глаз, но и все лицо. Я только улыбнулась, пожала плечами и просто пошла танцевать – и пошли вы все в жопу, лицемерные ублюдки.

А в глазах уже загоралась ярость. И один только вопрос.

«В смысле, сука?!»

«Поток порой на мель

Меня бросает, как Гольфстрим

Пророк – это мой отец,

Мир любит врать – ну и черт с ним»

Wildways – Прана

Часть 5. Поиски себя, Глава 1. Вторая группа

Лето 2012-го года.

После выпускного мне хотелось только гулять и заниматься музыкой – уж точно я не думала о том, что буду куда-то поступать, и о новой профессии. Я ведь музыкант, у меня уже есть профессия.

Мама, естественно, так не думала.

В принципе, я рада, что мне никогда, с самого детства, никто не навязывал, кем быть. Да за мной еле успевали, когда я бралась за все и сразу – даже непонятно было, в каком направлении вообще идут мои способности.

И через мои «не хочу» мама предлагала мне варианты. Их было не особо много: она даже уговаривала меня поначалу не уходить из школы, чтобы поступить в университет на переводчика – но я только в панике истерила, что никогда больше не вернусь в школу.

Мама не сдавалась и вспомнила, что я умею хорошо рисовать. Она отвела меня в художественный институт, чтобы я попробовала поступить туда, но через некоторое время подготовки я потихоньку обнаружила, что рисовать не умею вообще. Не так, как они. Мне там было не место.

К тому времени стало ясно, что мое – это портреты. Причем, карандашом. С красками у меня что-то совсем не ладилось. Этого было мало.

Я быстро почувствовала себя там чужой и, испугавшись того, что меня снова затравят, сама решила и сказала маме, что туда я не буду поступать. Мама только растерянно разводила руками и искала что-нибудь еще.

Тогда моя к тому моменту уже лучшая подруга решила по приколу сгонять в театральное училище, чтобы я попробовала поступить учиться на актрису. Вряд ли кто-то из нас двоих думал, что действительно получится, но отказаться от этой затеи было сложно. Я хорошо подготовила стихотворение, и даже не испугалась прочитать его при всей толпе желающих поступить.

Конечно же, этого тоже оказалось недостаточно. Но в тот момент я поняла, что мне необязательно что-то уметь, чтобы быть классной в чем-то. В конце концов, всегда можно научиться.

Помимо этого у меня развивалась и музыкальная деятельность, из-за чего я совсем неохотно соглашалась на варианты, которые мне предлагала мама. И, причем, все развивалось так быстро, что я даже и не думала, что может быть как-то иначе. Хотя, если честно, я уже и не помню, как собралась та группа.

Но благодаря этому мы с мамой заключили что-то вроде уговора: я спокойно занимаюсь своей группой, но все-таки поступаю учиться. И нашелся один вариант, который меня даже устроил.

Особо много ума не нужно было, чтобы туда поступить. Такие места обычно называют «шарага». Техникум, который на тот момент назывался лицеем. Суть, в целом, была именно в слове «шарага», да.

Хотя, я не сказала бы, что там было плохо. Нет, там было классно. В том месте я поняла, что жизнь может быть веселой и интересной, а люди вокруг не все поголовно считают меня врагами. Так что, я согласилась не зря.

Всего-то, понадобились все мои имеющиеся на руках рисунки, даже красками, чтобы поступить туда. Мы пришли с мамой, показали все это, и меня взяли сразу. На художника-оформителя.

И все оставшееся время до осени я репетировала с моей новой группой, где тоже были одни девчонки – но в этот раз все были старше меня, и уж точно никто не был пугливым или заносчивым. У меня было ощущение, что у меня просто появились новые сестренки.

На тот момент я уже почти потеряла связь с теми, с кем играла в первой группе. Да и, с подругой басистки тоже. И та история с парнем из Питера тоже уплыла куда-то в прошлое, хотя мы пару раз гуляли с ней, чтобы вспомнить его. На его день рождения, вроде.

Но моя психика постаралась поскорее вытеснить все, что было в школе, и самым первым, за что она ухватилась – была эта новая группа.

И у нас был продюсер. Ну, как он себя называл. Не скажу, что он точно понимал, что делать, но у нас была репетиционная точка, мы учили материал, у нас были пара фотосессий в парке, и мы как-то записали акустическое видео – в общем, ощущение было, что все как надо.

Но осенью все развалилось. Не помню, почему, но что-то пошло не так. То ли кто-то ушел, и мы так и не нашли замену, то ли продюсер слился, то ли еще что. Но с одной из этих девчонок я сохранила связь, и мы дружили еще очень долго. Даже когда она переехала в Питер.

Зато у меня осталось так много энтузиазма повторить все это снова, и сделать так, чтобы ничего не развалилось – я снова пыталась собрать группу, но в этот раз уже сама. Долго пыталась, целый год. Даже натыкалась на всяких нехороших личностей. Но оно того стоило.

Часть 5. Поиски себя, Глава 2. Убежище

«Я вонзаю кинжал всем, кого любил,

Я истеричка, и всем вокруг с этим жить,

Я бросаю слова по глупости»

Wildways - Истеричка

Еще одна моя любимая история.

В ней не будет ничего плохого, как было в тех – плохая тут буду я. Это та история, где я впервые в жизни попала в по-настоящему безопасное окружение, место и атмосферу, и испугалась.

Моя мама тоже начинала искать себя после долгих лет попыток прийти в себя после ухода мужа, и летом 2012-го я узнала, что она ходит на танцы. Узнала тогда, когда она сказала, что женщина, которая танцует с ней, работает в туристической фирме, и каждый год ездит на море с палатками.

Конечно же, ездит не одна – с лагерем. И мама загорелась идеей отправить меня вместе с ними, нашла деньги, заплатила за меня, и я уже начала готовиться к поездке параллельно с репетициями с группой.

Я просто не могла отказаться от поездки на море, хотя и было страшновато, я никогда еще не жила в палатке. Хотя, это и было всего на полторы недели, и азарт все-таки взял верх.

Я давно не ездила на поезде, с детства (когда мы с семьей ездили к крестным на Украину), и так же давно не была на море.

Даже само пребывание на поезде уже отвлекло меня от всего плохого. Кто-то из отдыхающих уже был на месте, а мы с еще несколькими ехали отдельно. И все были разного возраста: кто-то младше меня, а кто-то старше. И основную часть времени я надевала наушники и завороженно пялилась на все, что пробегало за окном.

Было тем летом еще кое-что забавное, что закрепилось у меня в привычках до сих пор. Кое-что, связанное с музыкой. И что могут понять далеко не все, но для меня это всегда было важно.

Я самый настоящий музыкальный наркоман. Летом 2012-го я начала записывать в тетрадь все, что я слушала. То, что мне нравилось. Целый список песен, которых было достаточно много – на тот момент по одному листу А4.

И, причем, примерно на один лист уходило то, что я слушала в первой половине месяца, на другой – то, что во второй половине месяца.

Я не знаю, как все это объяснить: может, это придавало ясности всему, что происходило вокруг, а, может, таким образом, я пыталась запечатлеть воспоминания. Потому что так было всегда: каждая песня для меня – это маленькое воспоминание или флэшбэк, а некоторые – очень даже сильный.

Со временем я поняла, что хочу таким образом оставить некое наследие после себя – целая тетрадь плэйлистов. Что, вот, когда-нибудь, мои дети достанут эту тетрадь, и подумают: «Как классно, мама, тут столько музыки!»…

А потом, все больше и больше поглощаясь музыкой, я поняла, что могу слушать всю эту музыку, не забывая ни об одной песне. Они все были здесь, под рукой, в этой большой тетради.

Я хранила их на компьютере, как золото гномы. Для них была отдельная папка, а потом я даже начала сортировать их по жанрам. Начиналось все с каких-то нескольких песен, а сейчас эта папка весит уже около семи или восьми гигабайт. Да, я уже написала, кто я.

А в тетради все выглядит так: сначала подпись «Летние песни (2012)», а дальше уже сам список, и если справа остается место, а дописываю его и там, прежде чем перейти на следующую страницу, а на этой странице стараюсь разделить песни по обе стороны ломаной линией, чтобы не запутаться. И так же, в начале я ставлю над первой песней черточку и подпись «июнь» или другой месяц, а в нужном месте еще одну черточку – там уже вторая половина месяца. И так же дальше.

И так, заглавные подписи менялись на «Осенние песни», «Зимние», «Весенние», менялись в подписи и года, и я до сих пор я пишу эти списки песен. За все это время я сменила уже две тетради А4, потому что в первую не убралось, и я переписала в следующую, а следующая уже так «состарилась», что недавно пришлось покупать новую и переписывать туда. Но, так как предыдущая все равно закончилась, у меня уже начата и вторая. Думаю, и на двух дело все-таки не закончится.

Теперь каждую половину месяца я закидываю себе в телефон плэйлист, и слушаю все, что было в предыдущих годах летом, или в другое время года, и наслаждаюсь воспоминаниями, а когда мне плохо – эти песни помогают мне понять себя или понять что-то, что я еще не поняла.

Почему я пишу о плэйлистах именно про лето – отчасти потому, что пишу это летом, а отчасти потому, что эта глава тоже про то, что было летом, и тогда все это началось.

Естественно, в плэйлистах постоянно появляются и новые песни. Иначе не было бы и самих этих тетрадей.

И вот, тем летом я только начинала. И с той поездки на море осталось хоть и не так много песен, как хотелось бы, но они всегда напоминают о ней. Как и о том, как все начиналось.

И началось все довольно забавно: приехали мы в Туапсе уже поздно ночью, и на такси поехали до Агоя – в поселок, где было живописное побережье, и в конце его находился наш обрыв на скале, где мы ставили палатки. И до него еще надо было дойти и подняться.

С вещами. На небольшую чистую площадку у обрыва, в темноте, и по не самой безопасной тропинке вверх – но, ладно, хотя бы с фонариками. И это было круто, я вам скажу. Кто-то, наверное, испугался бы, а нам было весело. Особенно мне и той девчонке, с которой нас поселили в одной палатке.

И первая ночь была слишком уж веселой. Когда все потихоньку разошлись и легли спать, мы с той девчонкой лежали в палатке, смотрели в потолок и болтали, не умолкая, и пытаясь привыкнуть к происходящему.

Обсудили все, что только можно было – даже то, что мне понравился помощник начальницы лагеря – той самой, которая танцевала с моей мамой и повезла нас от турфирмы. Естественно, он был намного старше меня, да и, вообще, вряд ли хотел бы встречаться с девочкой, которая даже еще толком жизни не видела.

Это уже потом, когда ты взрослеешь лет до семнадцати-восемнадцати, то уже начинаешь обретать привлекательность в глазах мужчин. А до этого – пока так, «школьница».

Но я точно об этом не думала, и мы как самые настоящие школьницы, болтали и смеялись там, хихикая на всю ивановскую.

Пока в какой-то момент не заметили что-то странное снаружи палатки. Что-то, что прижалось к тенту и падало на него небольшой грозной тенью. Тут-то наши хихиканья превратились в истеричный хохот и панику: «Ааааа, это енот, он сейчас построит катапульту, залетит сюда и сожрет нас!».

В общем, нет, это был не енот, а мусорный пакет: чуть позже мы с девчонкой набрались смелости и вылезли, чтобы проверить, что там. Хотя, начальница лагеря говорила нам, что там действительно вокруг бегают еноты и тырят еду, которая «плохо лежит».

Время уже было, наверное, пять или шесть утра. Там проснулась и начальница лагеря, ее палатка стояла на самом обрыве, у «балкона». Увидела, что мы высунулись из палатки и посмеялась: «Ну, вы ведь в курсе, что в палатке нет стен, да? Все всем рассказали, молодцы».

Было и стыдно, и смешно.

Но, раз уж не спим – ладно, решили вылезти окончательно. А заодно и наконец-то поняли, где мы находимся. Ночью ведь не разглядишь толком. Начальница лагеря всегда ставила палатку на самом обрыве не просто так, и не только потому, что она была за главную.

Там был самый настоящий балкон, так мы его и называли всегда. На самом обрыве, опираясь на деревья с обеих сторон, посередине лежало огромное длинное бревно, из-за которого это место и назвали «балконом». Примерно на высоте моих бедер – метр, наверное, или чуть меньше.

Вот тут мы и пораскрывали рты с этой девчонкой. Никто из нас и подумать не мог, что мы увидим такое. Впереди был бескрайний горизонт, море уходило вдаль за него, а справа – было видно все побережье, до самой Джубги.

И закаты, которые мы смотрели по вечерам с этого балкона, были невероятно красивыми. Солнце садилось именно на горизонте, а вставало за нами, над холмом. И, конечно же, я привезла туда с собой гитару.

И к тому моменту у меня уже развилось комплексное ПТСР – ничем другим нельзя объяснить мое поведение. Я всегда была веселой, остроумной, смышленной, творческой, позитивной и жизнерадостной, но в какой-то момент могла просто среагировать на мелочь и внезапно взорваться.

Наверное, надо сказать спасибо всем им за то, что от меня тогда не отвернулись – меня просто посчитали капризной бунтаркой. Так всегда говорят про трудных подростков, что мы – капризные.

А, на самом деле – мы сами не понимаем, что с нами. И все наши «капризы» – это крик о помощи.

Но отсюда исходит и новая проблема. Из-за своей боли мы перестаем замечать боль других людей. И тогда уже больно всем.

Пожалуй, добавлю, что последние два предложения я написала, вдохновившись кошмарным периодом тех дней, когда я сидела и писала все эти части книги. Мне было ужасно больно, тяжелая депрессия, и даже не помогали таблетки – это была депрессия из-за кПТСР. Один сплошной триггер.

Но суть тут вот в чем: то, чем все закончилось, напомнило мне об одном – о том, что я написала выше, эти пара предложений. Мой близкий друг, тоже писатель-биполярник, который, по несчастью, в то же время (даже чуть раньше меня) съехал в депрессию и тоже уже хотел покончить с собой – не поддержал меня, когда мне стало плохо. Но, когда я совсем пропала с радаров – пытался со мной связаться вместе с моей мамой.

И только когда мы уже поговорили, я поняла, как все это ужасно. Совпасть фазами биполярного расстройства – в итоге никто никому не может помочь. И все от этого триггерятся.

Кстати, в то же время мы совпали и триггерами с моим парнем. Это было хуже всего – мы чуть не расстались из-за этого, пока не выяснили, в чем дело. И все из-за травм и боли.

Нам больно – и мы не замечаем и не воспринимаем чужую боль.

«– Прости, что не заметила сразу,

как тебе плохо

– А ты прости, что я такой х**вый друг,

что не поддержал»

И именно об этом вся эта глава. Мне было настолько уже больно после всего, что я пережила, что я всеми способами пыталась привлечь к себе внимание, срываясь по триггерам и сама уже не осознавая, что я делаю. Я просто периодически срывалась и бесилась, сама себя не понимая.

Я была уже настолько травмированной, что, попав в безопасную среду, решила, что, вот, теперь-то обо мне наконец-то точно позаботятся.

И вскоре разочаровалась: никто не собирался бегать за мной. Здоровая среда на то и здоровая, что все в первую очередь заботятся о своём комфорте, а только потом уже о чужом. И то, если у них есть на то силы.

А я несколько раз попала в ситуации (не помню, какие), в которых выруливать пришлось самой. И меня это ужасно бесило.

И начальница лагеря сразу это заметила – и дала мне понять, что так делать некрасиво, и никто мне ничего не должен. Причём, сказала это настолько мягко, насколько смогла.

Сначала я, конечно же, на неё разозлилась – ну как так, почему?

Но мы много времени проводили вместе на балконе, с моей гитарой или просто за разговорами, смотрели закаты с ней или вместе с другими. Это все смягчило. И мы много говорили на серьезные темы.

Несмотря на мою бесячку, я уехала домой потом только с самыми лучшими впечатлениями и воспоминаниями. Потому что это место особенное.

Начальница лагеря, Люда, всегда говорила, что на этом балконе на обрыве энергия всех четырёх стихий: внизу – вода, под ногами – земля, вокруг – воздух, а сверху – огонь (солнце). И там ты действительно исцеляешься. Будто становишься новым человеком.

Поэтому, как ни странно, по приезду домой я начала писать рассказы, очень много рассказов.

Так началась моя писательская деятельность. Поначалу она была неуверенная, кривоватая, местами сложная для восприятия, а местами лёгкая как воздух.

И тогда я поняла, что что-то во мне начало сильно меняться.

Как и поняла, что я вернусь туда ещё не раз.

Конечно же, тогда я и не подозревала, что когда-нибудь это место сможет испортить всего лишь один психопат. Раз и навсегда.

Тогда мне казалось, оно будет вечно волшебным в моей памяти.

«Ты слышишь, когда я говорю,

Что никогда не чувствовала ничего подобного?»

Birdy – Shelter

Часть 5. Поиски себя, Глава 3. Другая сторона жизни

Выжила? Вот тебе проверка.

Попробуй теперь жить.

Чуть меньше, чем через месяц после поездки на море с лагерем началась учёба в техникуме. И там уже все было совсем не так, как в школе. Уже в первые дни я узнала, что, оказывается, люди ко мне могут относиться хорошо. По крайней мере, большинство.

Меня там никто не знал – а, значит, точно не будут травить сразу, они не знают моей истории, и все уже взрослее, чем в школе. А некоторые и намного старше – там не было ограничений по возрасту.

И, конечно же, я сразу с рвением нырнула в учебу. Тогда внезапно выяснилось, что, оказывается, я далеко не глупая, и все зависит от окружения. У меня появились друзья, и мы часто гуляли вместе после учебы.

Один из них был парень, в которого я влюбилась. Я увидела в нем того, кого искала со школы. Моего защитника.

Кстати, искала я именно по взгляду. По темно-карим глазам. Это всегда было моей слабостью, которая потом ещё не раз меня сильно подставляла…

Но вышло так, что он начал встречаться с другой девушкой из нашей компании – намного красивее и даже ухоженнее, стройнее, во всем лучше, чем я. Да, это было тяжело. И о моей симпатии он знал. Как и та девушка.

В общем, мы там все рассорились. Точнее, они со мной. Не скажу, что травили, но явно я больше не была в компании. Да и, всё-таки, я там была белой вороной. Один раз та девушка даже зачем-то хотела со мной подраться, плохо помню подробности, но, кажется, на меня хотели налепить прокладку. Было и забавно, и вообще не смешно.

Зато потом, после этого у меня появились другие подруги, с которыми было намного проще – ведь те, первые, были самыми популярными у нас девушками. А другие были проще. Как я.

Ближе к зиме мне стало намного комфортнее там – к тому же, я подружилась с другим парнем из нашей группы: их было всего три, остальные все девчонки, человек двадцать с чем-то.

А ещё у меня даже появился парень. Осенью, ближе к зиме. И вот тут начались реальные проблемы.

Я внезапно поняла, что быстро остываю к тем, кто мне нравится – тогда, когда это оказывается взаимно.

Парень был очень добрый и ласковый, осторожный, даже стеснительный. В нем не было изъянов, он меня ни с чем не торопил, мы много гуляли, хотя не успели даже поцеловаться – я внезапно остыла и начала сливаться. И я тогда понятия не имела, почему это произошло, и мне было за это очень перед ним стыдно. Да что там, мне стыдно до сих пор.

Причём, он был вполне в моем вкусе: высокий, симпатичный, джентльмен, с длинными до плеч волосами, разве что только цвет глаз был голубой или серый. Вряд ли я остыла к нему из-за цвета глаз. Что-то со мной явно было не так. И я прекрасно это понимала.

Тогда я уже явно начала ощущать в себе что-то мрачное и поломанное, будто я испорченная техника. Чёрное пятно на белой бумаге. Блуждаю во тьме – и тогда это начало ощущаться отчётливо.

А ещё начала проявляться биполярка. У меня уже не было депрессии – по крайней мере, не такая сильная, как в школе. Чаще начались вылеты в гипоманию – я хорошо это помню.

Мне очень часто говорили, что я будто под чем-то. Хотя я все ещё была против алкоголя и сигарет, и даже мимо кучи ребят за воротами техникума (все выходили кучей туда курить в перерывах) проходила, отворачивая нос.

В общем, после того парня примерно через месяц у меня появился другой парень. И того так же хватило на пару недель. Но там всё-таки была серьезная причина для расставания – его любовь к травке. А я, как уже писала – была против всего этого.

Хотя, мы даже как-то целовались, и он хотел большего, но меня отвело совсем. Хотя, он был такой же рокер, как и я – но, скорее, больше панк. И, кстати, жил недалеко от моего отца. Так что, иногда я и к нему забегала пару раз после того, как сидела в гостях у парня.

И все равно тоже было стыдно и очень грустно от того, что пришлось с ним расстаться – и на этот раз я решилась сделать это лицом к лицу. И так же разбила ему сердце, как и тому, первому.

И во второй раз я уже была уверена, что со мной что-то не так.

А ещё больше это стало ясно, когда я влюбилась в того парня из нашей группы, с которым дружила. Уже весной 2013-го, через полгода. А он уже встречался с другой девушкой из нашей группы. И они, кстати, были вместе довольно долго потом.

В общем: то остывала сама, то влюблялась в тех, кто был уже влюблён в кого-то другого. Ну и, конечно же, страдала от этого.

Кто же знал, что у избегающего типа привязанности, который явно у меня сформировался тогда, есть причины – страх близости. Об этом я уже писала, он был ещё со школы. Видимо, эволюционировал.

И это даже парадоксально: ты жаждешь этой близости, но, как только она появляется – ты делаешь ноги. Да и, фиг с ней, с этой травкой – ну повстречалась бы еще немного, что такого? Тот парень тоже был очень мягким и осторожным со мной, кто в то время вообще не пил и не курил?

Ну, разве что только я, да.

И, что самое забавное: такого не было с друзьями (хотя, тогда в основном были подруги, и я все еще дружила с моей подругой детства, и моей будущей лучшей подругой). С ними я могла не бояться сближаться – а там и бояться было нечего, никаких же романтических отношений.

К весне все стало меняться: я наконец-то нашла среди своих в техникуме тех, кто отлично подходил мне во всем, и тогда началось самое веселое. Особенно, судя по моим воспоминаниям – гипоманиакальные «тусовки» от моего имени, которые в нашу дружбу добавляли огонька. И неплохо так меня разгоняли.

Ко мне прилипло вот это: «Ты под чем?», а я гордилась тем, что я долбанутая, и при этом даже не пью.

Одна из моих новых подруг так же любила рок (и любит до сих пор, хоть уже и почти не общаемся), и весной 2013-го подсадила меня на кучу новой музыки – и это сильно повлияло на развитие моего музыкального вкуса.

Я стала больше слушать альтернативный рок, и чуть меньше инди рок. Узнала кучу из рок классики, которую раньше даже не замечала. А в мае 2013-го подсела группу, которая стала моей самой любимой, и открыла для меня ещё больше разной музыки – HIM. И слушала ее все лето, всю их дискографию.

Вместе с теми однокурсницами мы тусовались в перерывах, чаще в туалете – фоткались, угарали, около туалета было огромное зеркало. Вот оно-то и застало все самое веселье в нашем техникуме.

Приближалось лето, и одна из девчонок стала моей близкой подругой, мы гуляли или сидели у неё в гостях постоянно – она тоже, как и я, жила недалеко от техникума. Там же, где жил и мой первый парень, кстати.

И я уговорила ее поехать со мной на море с лагерем – конечно же, я снова собиралась туда. И мама с радостью устроила мне это.

Радости были полные штаны. Подвоха, конечно же, я вовремя не заметила – ну, собственно, как обычно.

Часть 5. Поиски себя, Глава 4. Токсичная дружба

У искалеченного разума два пути:

подставляться или подставлять.

Чтобы излечиться и отстать от людей,

придётся принять свою боль и

боль других людей, а к этому готовы

далеко не все.

Я уже много раз рассуждала о том, что попытки «переиграть» болезненные сценарии взаимодействия с семьей какие-то у меня странные. У меня всегда было так: семья – жестокие, чужие люди, а друзья, мои парни – семья.

И я ничего не пыталась переиграть, просто если людям удавалось стать моими близкими – об остальном я и не беспокоилась. Хотя, наверное, стоило бы. Я просто наслаждалась тем, что в моей жизни есть близкие люди.

Пожалуй, разве что только давала людям слишком много шансов. Я всегда до последнего надеялась на то, что в людях еще есть что-то хорошее, даже если они меня ранили. Каждый раз, когда моя «семья» рушилась – это больно ударяло по сердцу. Думаю, именно этот сценарий я и пыталась переиграть: восстановить семью, хотя бы в новом варианте.

Я все не могла дождаться того дня, когда снова вернусь туда. В мое убежище, которое буквально за одну поездку стало моим домом.

Летом 2013-го моя мама тоже поехала с нами. И тогда мы наконец-то начали хоть немного сближаться. Криво-косо, но начали. Из-за того, что ненадолго она стала частью нашей «семьи», я начала понемногу пересматривать своё отношение к ней. Особенно тогда, когда прямо в поездке лишилась подруги.

Хотя, благодаря этому нашла там новую подругу. Даже намного лучше. Мы действительно сходились во многом, вместе играли на гитаре и пели, слушали рок. И были в одной палатке. Когда меня и однокурсницу пришлось срочно разъединять.

Собственно, в чем было дело…

Поначалу согласившись, моя подруга-однокурсница внезапно оказалась очень капризной. Конечно, она и до этого была с характером: бойкой, остроумной, но, видимо, покинула зону комфорта – и ее переклинило.

Весь путь, пока мы ехали в поезде, я терпела ее капризы и нытьё (да, именно этими словами, как бы грубо ни звучало), и это были капризы похуже тех, что были в первой поездке у меня. Эта подруга даже от себя меня никуда не отпускала. Будто я ее личная нянька и телохранитель.

А тогда у меня ещё не наблюдалось ни созависимости, ни проблем с личными границами. Я была непробиваемой и ценила своё личное пространство. Лишь бы никто не нарушил моего спокойствия и одиночества, которое я очень любила.

И тех, кто пытался отобрать – без сожалений оставляла позади. Ну, как… было грустно. Но я для себя была важнее, чем отдать свою свободу.

В целом, если бы осенью после поездки не началась целая цепочка событий, которая привела меня к нарциссу и превратила мою жизнь в ад – созависимости бы вообще никогда не было. Я уверена.

Я могла бы пойти другим путём: кто знает, куда бы меня занесло, но точно не в созависимость, я этого никогда не хотела.

Но, видимо, та подруга думала иначе, как и нарцисс. Не буду ставить ей каких-то диагнозов и прочего (да и ему не стоит, но там все слишком очевидно), но с головой у неё явно не все было в порядке, и куда хуже, чем у меня. Установка «все мне должны, просто потому что».

И, когда мы уже приехали на море, этот кошмар продолжился. Если полтора дня в поезде и первый день на месте я ещё как-то выдержала, то потом терпение начало заканчиваться.

Я не могла побыть наедине с собой даже и пяти минут. Понятно, что в туалет и в душ я ходила одна, но в остальном… она ко мне прилепилась, как муха к клейкой ленте. Было уже не смешно и даже не весело. Меня будто приставили к ребёнку и даже не предупредили. Причём, к капризному ребёнку, которому: то в палатке не нравилось, то было некомфортно, то вообще все бесили, несмотря на то, как хорошо к ней относились.

Хотя, внимание: она заранее знала все тонкости и детали поездки – и сама на это с огромным воодушевлением согласилась.

В общем, в какой-то момент я не выдержала и все высказала ей. Не помню, что именно, но что-то в духе: «Ты одна вообще что ли не можешь хоть немного побыть? Достало уже, ни минуты покоя! Ты постоянно всех обсираешь, а они к тебе еще и относятся хорошо!»

В ответ я увидела только охреневшее обиженное лицо – сначала она застыла, а потом бросилась бежать. Я тоже не поняла, что делать, как и не поняла, на что тут обижаться. Ну да, может, было немного грубо с моей стороны, но как ещё сказать ей, если она все время находится со мной, действует на нервы, поливает всех грязью за глаза и никуда меня не отпускает?

Правильно говорят, что в непривычных и некомфортных условиях сразу видно настоящее лицо человека.

Например, вот я постоянно нервничаю и всего боюсь, и веду себя очень тихо, пока не стану «своей». Тут все получилось совсем наоборот, и для меня это было неожиданностью.

Естественно, больше она со мной не разговаривала. Как и та, другая девочка, с которой я подружилась ещё в первой поездке в 2012-м – моя подруга очень быстро ее настроила против меня.

Зато благодаря этому я подружилась с другой девчонкой, и немного сблизилась с моей мамой. И моя мама там тоже начала меняться, как и я. После этого места просто невозможно остаться прежним.

Или в тебе открываются самые лучшие качества… или худшие.

Моя же подруга попала в категорию вторых: после поездки она стала намного хуже, токсичнее, и все так же поливала грязью всех, особенно начальницу лагеря. Вот этого я точно не могла ей простить, это уже было слишком. Люда (начальница лагеря) мне стала чуть ли не второй мамой.

И ведь все до конца относились к этой девушке хорошо, даже не подозревая, что она о них говорит за спиной.

Ещё на море она сдружилась со странной женщиной, которая тоже была с нами в лагере: видимо, никто больше не хотел иметь с ней дело – даже та, другая девчонка. И вместе они ещё потом несколько лет поливали дерьмом всех и вся, и мне вдогонку тоже досталось.

У неё ещё и день рождения там был, на море, буквально за пару дней до моего. И, что странно, она даже сделала мне подарок – видимо, другая девчонка всё-таки уговорила ее пойти мне навстречу.

Но, хоть мы с Дианой (этой подругой) и помирились под конец, но общение было натянутое. Будто я в чём-то была виновата и облажалась, и должна ещё всю жизнь целовать ей ноги. Снисходительное такое ко мне отношение было.

С началом второго учебного года в техникуме мы снова стали подругами, но дружба была токсичной, иногда даже невозможно было рядом с ней находиться. Но в целом все было хорошо, по всем фронтам.

Но раньше, до этой подруги у меня не было ни одной настолько мстительной – да и, главное, за что?

Уверена, она до сих пор думает, что я ее ненавижу, да и все остальные тоже. А я и не ненавидела ее. Злилась – да. Но не могла понять, зачем мстить за правду, да и потом вести себя так, будто я каждый день без перерыва издевалась над ней?

Было совсем наоборот.

Как ни странно, несмотря на все это, в памяти у меня отложилась не ненависть или злость – только боль от искреннего непонимания, чем я заслужила столько токсичности в свой адрес.

Возможно, я постаралась по максимуму вытеснить это из своей памяти, потому что мы действительно были очень близкими подругами, и она была очень дорога мне. Настолько дорога, что я потом даже написала с нее одного из персонажей для моей книги. Через три года.

Хотя, я совсем не удивлюсь, если после прочтения этого у нее бомбанет, и она решит сделать мне какую-нибудь гадость. Это такой человек, я с этим ничего не поделаю. Страдай – не страдай, ничего не изменишь. Образ близкой подруги, видимо, был всего лишь образом, пока я делала все так, как ей было удобно.

И я постаралась все это отпустить, хоть и скреблось внутри. Я чувствовала, что явно потеряла в этой поездке что-то очень важное для меня, что я уже никогда не верну. Но винить я себя не могла – я просто не понимала, за что.

Да и, дружба с новой подругой отвлекла: мы много проводили времени вместе. Как и с теми подругами, вне техникума. И еще с той, с которой я дружила еще со школы. В общем, движухи у меня было предостаточно, чтобы заиметь хоть немного уважения к себе и не унижаться.

На тот момент у меня снова все начало меняться в жизни. И ещё я почему-то тогда переехала к бабушке – может, с мамой поссорились, не помню. Помню только, что осенью 2013-го я уже жила у неё.

А еще тогда у меня появилась моя первая по-настоящему серьезная группа. Где именно я контролировала весь процесс работы.

« Ты хочешь, чтобы я сгорела,

Хочешь, чтобы мне было больно –

И, может тогда я усвоила бы урок»

The Pretty Reckless – Burn

Часть 5. Поиски себя, Глава 5. Эйфория

«Ты слышишь тишину?

Ты видишь тьму?

Ты можешь починить разбитое?

Ты чувствуешь мое сердце?»

Bring Me The Horizon – Can You Feel My Heart

Не помню точно, в какой момент я собрала новую рок-группу, но летом 2013-го точно происходило ещё многое помимо всех тех событий. Может, даже с июля. Но точно помню, что репетиции начались уже в августе.

Кроме меня все остальные в группе были парни. Все младше меня. И играли мы все, конечно, так себе, но для новичков, которые хотят выступать с альтернативным роком и записывать альбом – в принципе, неплохо. Достаточно, чтобы сыграться и даже подружиться – мы были классной командой.

В августе я ещё и много проводила времени с той подругой со школы, и не раз ей играла на гитаре наши песни. Ей нравилось, но как-то один раз она меня очень странно закритиковала. Сказала, я «недотягиваю» и мои песни невозможно слушать – сразу тоскливо становится. Мол, пишу такое мрачное и грустное.

Конечно, по самооценке ударило, но я начала ещё больше стараться. А за песни, правда, было обидно.

Но в остальном все оставшееся время нам было весело, мы слушали музыку, веселились, гуляли или сидели у неё в гостях, как-то однажды разрисовались красками – она была художницей и классно рисовала. И, кстати, подсадила меня на ещё много групп, которые я раньше пропускала мимо глаз и не замечала, среди них были: Bring me the horizon, Evanescence, My chemical romance, Billy Talent и прочие. Мой плэйлист стал намного ярче.

И вместе с ним, казалось, и жизнь стала куда ярче.

И это тоже повлияло на мою будущую музыку. Музыка вдохновляла меня на новую музыку, и на то, чтобы ещё больше стараться.

Я стала покупать рокерские вещи, футболки для начала – и уже больше походила на рокершу. Хотя, все ещё стеснялась и боялась сцены. Но на репетициях начала раскрываться, и неспроста: в группе ведь были одни парни, а с парнями мне всегда было легче общаться. С ними я была своей.

Тогда я обрела больше уверенности в себе, стала острее на язык, появилось больше амбиций, стремлений.

Казалось, я могу победить все. И свернуть горы.

Я писала больше песен, слушала все больше новой музыки, больше разгонялась – и мне было очень кайфово от жизни. У меня даже появилась своя электрогитара, только не помню, откуда.

Хотя, с родственниками я все равно периодически ссорилась. Осенью я уже жила у бабушки.

В технаре меня все уже знали, как отвязную рокершу – хотя, я все ещё была против алкоголя и курения. Даже как-то наехала на беременную однокурсницу, которая курила прямо при мне. Зато не стеснялась уже выступать в технаре на праздниках.

Там меня воспринимали далеко не так, как в школе – и, естественно, поэтому я чувствовала себя увереннее. В основном ко мне относились или ровно, или дружили, а некоторые парни даже подкатывали или вообще пытались соблазнить и склонить к сексу, лапать даже пытались.

Я от них шарахалась: все ещё ждала «своего», и наверняка вне технаря – там я никого даже близко подходящего не видела.

Поэтому, в основном, я проводила дни в мечтаниях, сериалах, репетициях с группой, музыке и прогулках с подругами.

Уже после второй поездки на море я поняла, что «перерождаюсь» после каждого дня рождения – так было и после других следующих.

Для меня это был Новый год. Рождение новой меня, каждый раз. К тому же, в августе 2013-го у меня появился пример для подражания, как для музыканта – Тейлор Момсен. Такой я хотела быть. Соблазнительной, отвязной, громкой. Конечно, слегка недотягивала. Но упорно шла к цели.

Я чаще стала заглядывать в гости на работу к начальнице нашего палаточного лагеря на море. Мы много болтали, некоторые вещи я пока не могла принять, но слушала. Я действительно чувствовала, как менялась. И хотела измениться.

Я чувствовала себя сильной как никогда, что меня ничто не остановит. Тогда, наверное, я впервые ощутила, что такое биполярная эйфория – даже мои травмы меня не сильно волновали.

И в тот короткий период из нескольких месяцев – август, сентябрь и октябрь, – мне казалось, что жизнь прекрасна. Так оно и было.

До ноября. До «того чертового лагеря».

Часть 5. Поиски себя, Глава 6. "Этот чертов лагерь"

«Как пусто в душе

Без миражей, без волшебства,

Мы здесь лишь на миг,

Пусть он звучит, словно слова молитвы»

Би-2 – Молитва

Знаете, как часто говорят: есть события, после которых жизнь разделяется на «до» и «после»…

Такие события бывают не только плохими. Есть прекрасные события, после которых жизнь полностью меняется. И неважно, в какую сторону жизнь пошла после них – вверх или вниз. Но они меняют все.

А так же бывает и так, что буквально за каких-то несколько дней твоя жизнь может перевернуться с ног на голову.

Это были великолепные пять дней. И я не зря, вспоминая их, и даже то, как после этого моя жизнь покатилась в ад – я всегда говорила, что те пять дней я была в раю. Я была по-настоящему счастлива, и напрочь забыла обо всем плохом, что было в моей жизни, будто этого никогда и не было.

На тот момент и, правда, не было.

В сентябре мне предложили сгонять в лагерь на несколько дней, отправляли от самого нашего техникума. Лагерь буквально в двух часах езды от города. Конечно же, я согласилась – я просто не могла от такого отказаться! Я обожаю всякий движ – а тогда, в гипомании, уже тем более хотелось приключений.

Это было второе место в моей жизни, где я снова оказалась в безопасной и комфортной атмосфере, и в этот раз я уже была готова. К тому, что за мной не будут бегать, нянчиться и постоянно мне помогать.

Но было и это. Было веселье, новые открытия, соревнования, новые друзья. Представьте себе подростка, который после насилия в семье, школьной травли и постоянных неудач с парнями, наконец-то попадает туда, где все его обожают, и где наконец-то встречает парня своей мечты.

Я не раз говорила о том, что бывший у меня был адекватный только один – но, видимо, я считала тех, с кем я уже тогда достигла физической близости. Но, все же, теперь понимаю, что посчитать можно и этого, и даже тех, с кем хоть и недолго, но мне было хорошо.

Как жаль, что я влюбилась в мой любимый образ и не рассмотрела такого же подростка, который, как и я, по-своему не был готов к отношениям, да и в жизни себя ещё не нашёл. Конечно же, боль меня не отпускала ещё долго, но тогда я и не думала, что мы вообще расстанемся.

Все было идеально. Ну, почти все. Но в лагере – да. Мы влюбились друг в друга сразу, прям как по сценарию в фильме: сначала стеснялись и не были уверены, что это взаимно.

Но уже за пару дней все стало очевидно. Парочкой мы стали сразу, а еще он избавил меня от страха целоваться после того парня, с которым я поцеловалась в первый раз и который разбил мне сердце. И, наверное, если бы это был мой первый поцелуй – все могло быть иначе.

Это тоже было как в кино, романтично и нежно.

И он тоже любил рок, мы в лагере были двумя рокерами, которые не стеснялись громко заявить о себе, везде ходить вместе, обниматься и петь. Но жил он в трёх часах езды от Нижнего Новгорода – в Кулебаках. Тогда, с ним, позже, я узнала, что это такое отношения на расстоянии.

Но тогда мы об этом совсем не думали – наслаждались жизнью и движухой в этом волшебном лагере.

Да, с него я тоже писала персонажа для своих книг. По сути, эта поездка была толчком для написания моей первой книги. Я хотела создать шедевр, но чего-то явно не хватало. Моя фантазия недотягивала.

Кто же знал, что для написания первой книги мне придётся адски страдать. Но я отчаянно пыталась придумать сюжет, что-то проклевывалось, и я уже точно знала, что когда-нибудь напишу ее.

И в том лагере я познакомилась с ещё одним человеком, с которого написала персонажа для моих книг. Этот человек стал моим первым лучшим другом – самым близким, который был со мной всегда.

До самого конца. Своего конца.

И, забавно, что мы оба хотели просто дружить, но поначалу он притормозил с общением в лагере, потому что увидел нас с Ваней и подумал, что будет мешаться, или тот вообще подумает, что он подкатывает.

Но они сразу поболтали и все поняли – и мы с Лешей (лучшим другом) быстро подружились. Конечно, он тоже жил не в Нижнем Новгороде, но ближе – в Кстово. Минут сорок на автобусе от Нижнего, если без пробок на выезде из города.

В отличие от моего бывшего парня, который любил веселиться, веселую музыку и в целом легко идти по жизни – мой лучший друг был ближе мне по духу. Что не помешало нам быть просто друзьями, я слишком сильно была влюблена в парня.

Но мы тоже много болтали, проводили время, слушали более грустную тяжелую музыку и просто понимали друг друга. Он был для меня как младший братик, младше на два года, и в то же время отлично меня во многом понимал.

И, кажется, когда мы подружились, он даже стал более открытым в лагере, уже не так сторонился всех. Он всегда был одиночкой. Но атмосфера там была настолько тёплая, было столько танцев, спортивных игр, общения, что не открыться хотя бы ненадолго просто невозможно было.

Под конец смены, на вечер пятого дня, на прощальном концерте мы все плакали от счастья. Мы тщательно к нему готовились, репетировали песню, я играла на гитаре и пела основную часть – остальные хором подпевали на припеве.

Это была песня «Би-2 – Молитва».

А после этого была незабываемая дискотека, на которой мы с парнем танцевали медленный танец. Наверное, тогда я даже словила дежавю, как в том санатории, ещё в школьные времена, с тем мальчиком…

Последняя ночь была весёлой: мы все ночевали где попало, не в своих комнатах, почти не спали, кто-то пил, кто-то устраивал приколы и даже обмазывал кого-то зубной пастой, а мы с парнем уснули в моей кровати в комнате, в которой жила я и ещё двое девчонок.

В ту ночь с нами были ещё другие ребята и мы все пол ночи играли в игры. Точнее, они играли, а мы просто валялись в полусне и балдели от того, что можно поваляться и уснуть вместе.

Это было нечто, и первый мой такой опыт в жизни. Я впервые спала вместе с парнем, да ещё и в такой милой атмосфере.

Уезжать совсем не хотелось.

И, тем более, не хотелось возвращаться в ту старую жизнь, в которой все это закончится, хоть я и продолжала потом общаться со многими ребятами, некоторые из которых жили и в самом Нижнем.

И, слова парня в автобусе, когда мы ехали обратно, для меня звучали странно: «Наверное, нам пока лучше побыть в свободных отношениях», я не понимала их смысла до конца. Ведь в лагере он говорил: «Никогда тебя не оставлю».

Понимаете, насколько это было для меня обезоруживающим? Не остынуть к нему, не слиться, еще и от страхов избавил, и дал мне все то, чего мне так долго хотелось. Я почувствовала себя в безопасности.

И было очень больно это потерять.

Но, кто же знал, что это еще не предел душевной боли. Позже я поняла, что совсем ничего не знала прежде о боли. Он познакомил меня со своим лучшим другом и моим будущим первым нарциссом. И, ладно, если бы он был последним. Но это было бы слишком просто…

Часть 6. Четыре года ада, Глава 1. Волк в овечьей шкуре

«Ты говорил, что будешь любить меня,

Даже если мы будем страдать,

И ты не соглал, я страдала»

McKenna Grace – Casual Kisser

Ранее я писала о том, что отец оставил меня в темноте – так я это чувствовала. Но я не уточнила одну деталь.

Я поняла, что он оставил меня в темноте именно тогда, когда он ушел из нашей семьи. Потому что он нанес непоправимый урон, и, как ни в чем не бывало, исчез из нашей жизни, пока ему не стало выгодно снова вернуться в роли «хорошего папочки по выходным».

Точнее, тогда я впервые узнала, каково это – чувствовать, что ты в кромешной темноте. Чаще всего боль осознается уже только тогда, когда все закончилось. Когда ты в аду, ты не чувствуешь запах гнилых трупов, пока не ощутишь потоки свежего воздуха. Когда ты обжигаешься кипятком – ты чувствуешь это только тогда, когда, уже испугавшись, отпрыгнешь в сторону.

Говорят, что мы часто проигрываем отношения с родителями в своих взрослых отношениях. В этом есть логика, если не брать в расчет то, что я никогда в жизни не хотела пережить это снова, и не хотела ничего проигрывать, потому что это означало бы, что мне придется, опять же, пережить это насилие снова.

Я просто хотела быть в безопасности.

Мне не раз говорили, что мой случай совсем нетипичный. Что с комплексным ПТСР и раздвоением личности, потому что эти расстройства редко бывают вместе – у меня же первое спровоцировало второе; что с «проигрыванием отношений» – я хотела для себя лучшего, а не нырнуть в это снова.

Я даже в техникуме сразу сбегала из отношений, когда становилось ясно, что отношения могут развиться во что-то серьезное. Потому что это означало бы, что рано или поздно мы станем семьей, а семья это – насилие, и, в конце концов… печальный конец.

Я не считала насилие нормой и не хотела попасть в такие отношения. И уж точно не обвиняла себя в распаде семьи, как обычно бывает у травматиков. Я наоборот защищалась, когда токсичные люди мне говорили подобные вещи, потому что я знала, что не причиняла никому боли. Это мне причинили боль.

Но, к сожалению, вместо этого я обзавелась синдромом спасателя. Мое острое чувство справедливости, которое дало мне способность к тому, чтобы излечивать людей и дарить им любовь, сыграло со мной злую шутку.

Если вы знаете, кто такие нарциссы и психопаты, то вы так же знаете то, что они отлично прикидываются хорошими, чтобы втереться в доверие. А так же считывают ваши потребности, страхи… и травмы.

Я была настроена настолько храбро и уверенно на то, чтобы побороть зло, что не заметила, как оно поймало меня на крючок.

Потому что после расставания с парнем из лагеря мое сердце было разбито так, что хотелось умереть. И именно желание восстановить справедливость привело меня в его город, и из-за этого я потом так ужасно злилась – и больше из-за бессилия, и из-за того, что НИКТО не понимал, как мне больно.

После лагеря все было хорошо, примерно с месяц, мы с ним общались по скайпу каждый день, и даже как-то собиралась целой кучей с ребятами из лагеря в Нижнем, и он был с нами. Ничто не предвещало беды, как говорится…

Но потом мы стали общаться меньше. А потом он начал меня игнорировать. Внутри поселилась тревога, и она становилась все сильнее и сильнее. В конце концов, когда я спрашивала у него, в чем дело, он говорил, что все хорошо. Но потом одним днем просто расстался со мной.

И это было его внезапное сообщение в духе: «Я не хочу причинять тебе боль, и поэтому нам надо расстаться».

И я, честно, все не могла понять, почему. Все было идеально и в лагере, и потом, когда мы с ним общались на расстоянии, и когда я подружилась с его родной сестрой, и потом с его лучшим другом, иногда мы даже все вместе болтали по скайпу.

После расставания с ним я начала больше общаться с его лучшим другом, тем первым нарциссом, и нарцисс ужасно злился на него, даже поссорился и перестал с ним общаться из-за того, что тот меня бросил.

В общем, нарцисс и родная сестра парня помогли мне устроить ему «сюрприз», когда я пригнала в Кулебаки и ждала его у него дома, чтобы поговорить. В голове орал вопрос: «Какого хрена? Как ты вообще посмел бросить меня ВОТ ТАК после всего, что было? Ты обещал, обещал, что не бросишь, это несправедливо, и ты сделал мне очень больно, неужели ты не понимаешь???»

Нет, я этого так и не сказала. Не смогла. Да, он удивился сюрпризу, воспринял это адекватно, даже порадовался тому, что я приехала, но мы сели и поговорили совсем не так, как я ожидала. Он спокойным тоном сказал мне, что охладел ко мне, и мы можем просто остаться друзьями. Спокойным, будто ничего не было, и он не причинил мне боль.

Домой я ехала в слезах все три часа, и вот тогда я поняла, что не хочу больше жить. Что все, за что я боролась, не имеет смысла. Что нет никакой справедливости. И вот тогда во мне поселилось это чувство… что во всем виновата я сама. Я поверила, я дура, и я это заслужила. Нечего было нырять в то, что в любом случае закончится плохо, потому что отношения – это плохо. Почему я вообще забыла об этом, как я могла забыть?

В общем, эти мысли добивали меня.

Но его лучший друг, этот нарцисс не переставал мне напоминать, что я ни в чем не виновата и заслуживаю лучшего, и сказал, что даст мне это. Естественно, во мне зажглась надежда. А вдруг действительно он сможет мне это дать? Может, это еще не конец? Может, я и правда не виновата?

И я пыталась, правда пыталась. У нас даже все было классно, и тот парень и его родная сестра были за нас рады, даже поддерживали. В конце концов, нарцисс все-таки помирился со своим лучшим другом, а я очень подружилась с родной сестрой того парня.

Не знаю, дадут ли вам что-нибудь их имена, но я их напишу хотя бы для того, чтобы вы понимали, что я пишу, и не запутались. Периодически буду упоминать.

Нарцисса звали Никита, парня из лагеря – Ваня, а его сестру – Таня. С них я тоже написала персонажей для моих книг, да и, в целом эта история с лагерем, мое разбитое сердце и отношения с нарциссом и послужили основой для начала сюжета – только я изменила некоторые нюансы, и имена тоже.

И об этом все трое тоже знают.

Но ничем хорошим это тоже не закончилось, как я и написала в самом начале главы, где я упомянула отрывок из песни. И потом тоже, и каждый раз это не заканчивалось ничем хорошим. И, хоть эта песня и не связана с теми временами, но сейчас она слишком хорошо описала все это.

Да, я пыталась изо всех сил верить в лучшее, и что нарцисс сможет залечить мое сердце, как он и обещал.

Мы во многом были похожи, о чем он не переставал напоминать мне, мы оба любили рок (только он тогда слушал и металкор/дэткор заодно, на что-то полегче он перешел уже позже), у нас у обоих были проблемы с семьей. И оба были ранимыми одиночками, борцами за справедливость.

Но, чем ближе было к Новому году (началось у нас все после расставания с Ваней где-то в конце ноября или начале декабря, точно не помню) – тем больше я понимала, что где-то тут есть подвох.

Что-то было не так, я это явно ощущала.

Началось все с ревности. Он ревновал меня к моему кумиру, Вилле Вало. Ну да, я от него фанатела очень сильно – летом того года, перед поездкой на море, мы даже с той несостоявшейся токсичной подругой из техникума обсуждали, как мы с ним поженимся. Ну, всякое было, подростки, что с нас взять…

Только вот с появлением Вани, а потом и самого нарцисса, я забыла вообще, кто это. Ну, не то, чтобы забыла, но они перекрыли собой всех остальных парней. Сложно уже было воспринимать кого-то еще, когда тут творилось такое.

Тем более, когда встречаешь кого-то, кто нравится по-настоящему.

Но вряд ли это можно было донести до нарцисса, не вышло, все равно ревновал. А потом вообще ко всем, кто был вокруг. Даже к Ване. Потому что я обмолвилась о том, что не могу никак забыть его, мне плохо, и это не проходит. Не чувства даже, а боль. Сама боль не проходит.

Да, здоровый человек дал бы мне достаточно времени, заботился бы обо мне, помог прожить и отпустить. Но не он.

Я должна была в один момент сразу же полюбить его, потеряв голову, из-за того, что он «спас» меня – так он тогда рассуждал.

Он воспринял мою боль как личное оскорбление. Он меня поддерживает, даже помог устроить «сюрприз» Ване, а я не понимаю, как я ему дорога. Да нет, я как раз все это понимаю, но это совсем не значит, что я должна прямо сейчас взять и забыть, как мне больно!

Я сказала ему, что не смогу, просто не смогу. Я не смогу полюбить еще кого-то, точно не сейчас. Тогда я не знала, почему, но теперь понимаю. Не только потому, что разочаровалась в нем. Нет, я боялась, что это тоже закончится плохо.

И поэтому ушла сама. Чтобы он не бросил меня.

И он обиделся. Удалился из соцсетей и пропал. Оставались считанные дни до Нового года, и я поняла, что моя жизнь превратилась в полное дерьмо всего за пару месяцев из-за каких-то двух парней, которые сами не понимали, во что влезли и не понимали, что я действительно старалась и хотела лишь чего-то настоящего.

Это было наше первое расставание с моим первым нарциссом. Ага, всего лишь первое.

«Я искалечена твоей любовью,

Это и есть настоящая любовь?»

Eyes Set To Kill – Young Blood Spills Tonight

Под нее я ехала на автобусе из Кулебак

после того «сюрприза», и потом

еще пару месяцев слушала на повторе.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 2. Пустота

«Когда ночь леденит до костей,

И ты чувствуешь, что никто не понимает,

Каково это, быть единственным,

Кто погребен в этой яме,

Ты сможешь дожить до рассвета»

Our Last Night – Sunrise

Многие, кто сталкивается с нарциссами, попадаются в уже готовую ловушку оформившегося чудовища. Мне же «повезло»: мой первый нарцисс сам не до конца понимал, кто он и насколько опасен для окружающих.

Что уж тут удивляться, что я и сама не поняла. И я тогда оказалась тем самым человеком, который «попался под горячую руку» и высвободил всю его чудовищную сущность, которая уже рвалась наружу.

Но он уже тогда все понимал: за какие ниточки нужно дергать, раз так быстро заманил меня в отношения, хоть я и вырвалась из них, и не потому, что поняла, кто он – а потому, что мне явно было не до отношений.

Мое сердце и без того было разбито. Что, впрочем, совсем не помешало мне и после нарцисса «прыгнуть» в следующие отношения.

На тот момент, как я уже писала в предыдущей части: у меня уже была рок-группа, с которой мы довольно успешно (насколько это было возможно для нашего уровня) репетировали репертуар из моих песен.

И вполне неудивительно, что я после неудачной попытки завести отношения с первым нарциссом, решила от скуки потусить с нашим басистом. Ну, или не от скуки. До сих пор не могу понять, зачем. Может, я считала, что мне больше нечего терять, поэтому можно творить херню. Ну да, он мне нравился.

Но не настолько, чтобы прям потерять голову, как это было с парнем из лагеря. Боль от расставания с ним засела слишком глубоко, и ни нарциссу, ни басисту не удалось от нее меня избавить. Да и, вряд ли хоть кто-то из них вообще понимал, что со мной происходит. Даже я сама не до конца понимала.

Только чувствовала какую-то всепоглощающую пустоту. И было плевать уже вообще на все.

И, в конце концов, не выдержав тяжести этой пустоты, я снова сбежала из моего родного города. Мне было плевать на чувства этого басиста, на чувства родных, друзей, вообще на всех. Плевать на группу, на сольный проект, который у меня появился под конец 2013-го – я писала много песен, с группой мы просто не осилили бы столько. И было плевать на совместный проект с звукорежиссером, который помогал мне сводить и мои сольные песни – наша деятельность началась примерно после моей поездки в лагерь.

Свалила я, что странно, в Тулу, к моей бабушке. К матери моего отца. Конечно же, автостопом. И он же потом, отец, поехал туда за мной и вернул домой. На меня даже ругался мой парень-басист по телефону, когда я вышла на связь уже у бабушки. И мама тоже.

И я вернулась только потому, что отец уговорил. Да и, все-таки, у меня там осталась моя группа, и я хотела продолжать писать свою музыку.

И я сдуру подумала, что тому парню-басисту было не все равно на меня. Нет, он не был нарциссом (я в целом не успела его узнать достаточно хорошо), но то, что он учудил, когда я вернулась, меня оттолкнуло сразу.

Ну, оттолкнуло не в первые дни после возвращения, но примерно через пару недель, когда мы продолжили встречаться. И я очень рада, что он так и не стал моим первым, хоть мы и планировали. Если уж он хотел слепить из меня кого-то другого для себя – то и, думаю, не задумался бы, скорее всего о моем комфорте.

Потому что в какой-то момент он ляпнул эти слова, которые заставили меня мгновенно задуматься о том, что пора его бросать. Слова, которые я никогда бы не посчитала нормой, несмотря на все, что я пережила: «Тебе надо носить чулки, как у Тейлор Момсен, вот тогда ты будешь клевой».

Не подумайте ничего, я обожаю Тейлор Момсен по сей день, с самого 2013-го года. Но зачем мне надевать что-то, чтобы быть клевой? Я клевая сама по себе. Сама разберусь. Я не хочу никого копировать. Если я захочу что-то надеть или добавить что-то в мой образ – сделаю это сама по своему желанию.

Как всегда, слишком долго обдумывая поступающую в мой мозг информацию, я ничего не ответила, только поддакнула что-то.

И через пару дней сказала ему, что нам надо расстаться.

И да, я после этого злилась. И к тому времени списалась с нарциссом, который решил наконец-то выйти из тени. Естественно, тут и ресурс был – моя музыка, да еще и эмоциональный – он опять дернул за крючок.

Ах, какой плохой басист, что он о себе возомнил? Мы круче него. И круче всех остальных. И вообще, я тебе сейчас такую сказку устрою, ты вообще охренеешь. Ты у меня самая лучшая, самая красивая, самая любимая, остальным далеко до тебя, а поешь ты как ангел, и я тащусь от всей твоей музыки. Смотри, у меня тоже группа есть, ну и играем мы в каком-то засранном кабинете, зато я классно играю на гитаре, и музыку мы будем писать вместе. И у нас будет шикарное будущее, мы будем вместе навсегда, я тебя никогда не брошу.

Ну, кто не повелся бы, а?

Здоровый человек бы не повелся. А я не была здоровой.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 3. Насилие над невинностью

«Скажи «прощай»,

Пока этой ночью

Мы танцуем с дьяволом»

Breaking Benjamin – Dance With The Devil

Что такое месть для нарцисса? Самое лучшее, наверное, что вообще есть в их жизни, по их мнению. То, чем можно упиваться бесконечно, ведь они причиняют боль другим людям – тем, кто, как они считают, сделал им что-то плохое. И они считают, что делают правильно.

«Что-то плохое» всегда на языке здоровых людей значит что-то по-настоящему ужасное, а не то, когда с тобой расстались из-за того, что было слишком больно и невыносимо продолжать жить – не говоря уже о том, чтобы с кем-то встречаться. Это серьезная причина и, опять же, уж точно не личное оскорбление.

Но нарциссы считают иначе. На их языке это звучит как: «Я для тебя все, а ты берешь и бросаешь меня». Им плевать на обстоятельства, что человек сам говорил, как ему тяжело и что из этого может ничего не выйти, что ему нужно время. Все это неважно: «Важно только то, что я хочу – и ты меня бросила, я бедный-обиженный, и мне плевать, что мой лучший друг разбил тебе сердце. Ты должна сейчас же отдать твое сердце мне».

И месть нарциссов бывает разной. Мой же первый нарцисс отомстил мне больно и жестко. В прямом смысле.

Раз уж я после него «тусила» с басистом – значит, мне плевать на его, нарцисса, чувства. Значит, надо меня проучить. И как я вообще посмела его, такого доброго и хорошего, бросить ради басиста? Как я посмела быть с другим, когда я принадлежу ему, как частная собственность?

Почему-то очень часто в голову нарциссов залетает невероятно нелогичная мысль, что их бросают «ради кого-то». Хотя, если говорить об этом: я только один раз ушла от нарцисса к кому-то другому, и то – это был уже другой нарцисс, и, что самое смешное – скрытый.

Каламбурчики.

Не могу не удержаться от фразочки в духе: «Изменяла нарциссам с другими нарциссами», но до этого я еще не скоро в книге дойду, очень не скоро. Как и до тех, других нарциссов.

Нет, в те четыре года нарцисс был только один.

И он изнасиловал меня в мой первый раз.

Но сначала, конечно же, я думала, что все будет иначе. Мы все планировали до мелочей, обсуждали, как все будет и где. Нарцисс даже пару раз приезжал ко мне в Нижний Новгород, а я – к нему в Кулебаки. Дома, конечно же, мы бы этого не стали делать, и я не хотела у себя, да и возможности не было – а он не хотел у себя, потому что у него там мать-тиранша, которую он тогда ненавидел.

И на кой черт меня дернуло его еще больше подначить тем, что я обожала тогда копаться во всем неизведанном и «нырять в темный омут». Говорила, что хочу узнать его всего, даже его темную сторону. Да, меня вечно тянуло ко всему мрачному, ведь это бы означало… что я в темноте не одна.

Я оказалась идеальной жертвой на то, чтобы исполнить все его психопатические наклонности. Он хотел не просто мне отомстить, а наслаждаться тем, как мне будет больно. Даже больше – все эти четыре года с ним каждый раз у него вставало после драки. Нашей драки. Ну, как: он нападал – я защищалась.

И вот когда я до жопы напуганная и попижженая окончательно срывалась в истерику и умоляла прекратить это – он принимался меня успокаивать, и тут – хоба. Тебе сейчас было больно, ты была напуганной и загнанной в угол жертвой – это меня так заводит…

Ладно, я уже забегаю вперед. Просто очень хотелось об этом упомянуть, чтобы у вас картинка сложилась.

Еще есть одна важная деталь, которая подарила мне триггер на всю оставшуюся жизнь. Темно-карие глаза. От которых я тащилась многие годы, не понимая, почему. Они куда-то затягивали, и прям так и хотелось в них пялиться.

Почему – я поняла буквально полгода назад, спустя сколько…

Девять лет?

У моего первого нарцисса были темно-карие глаза. И в момент изнасилования он смотрел мне прямо в глаза, пока я кричала и умоляла остановиться. И этот взгляд я никогда уже не смогу забыть – пустой, хищный, похотливый.

И теперь я понимаю, почему меня так тянуло всегда к кареглазым. И почему теперь перестало тянуть. Потому что я не хочу больше испытывать это чувство, что МЕНЯ СНОВА НАСИЛУЮТ.

Может, я пыталась переиграть все, избавиться таким образом от этой травмы, но каждый раз повторялось одно и то же.

Мы решили пойти с палаткой в лес, недалеко от Кулебак (неудивительно, что не рядом с Нижним, а в его городе) ночью. Блин, кто же знал, что мне с ним нельзя идти ни в какой лес. Знала бы – ни за что никогда бы не пошла.

А сейчас будут противные подробности: забыв про все договоренности, он меня не подготовил, парочка поцелуев только были, и почти сразу решил залезть. Наплевав на то, что мне больно, полчаса наверно тыкался, не слушая меня, что мне больно, и что я не могу уже.

Конечно же, меня никто бы не услышал – этого он, видимо, и хотел. Только говорил: «потерпи еще немного, и все будет нормально». Естественно, я тогда и удовольствия не получила – не говоря уже о том, что хотя бы немного уважения. А потом, как ни в чем не бывало, мы немного поболтали и легли спать.

Да, мы это делали с защитой, но от этого не легче. Хотя забавно это писать, потому что меня вот как раз никто не защитил от этого жестокого надругательства, которое я еще долгие годы считала «ну просто первый раз, че уж тут взять, со всеми бывает». Пока мне однажды не объяснили, что ВООБЩЕ-ТО, ЗДОРОВЫЙ ЧЕЛОВЕК НИКОГДА БЫ ТАК НЕ ПОСТУПИЛ. И что все мои триггеры в сексе, ощущение, что меня поюзали и прочее – это последствия насилия, и нарцисс просто хотел причинить мне боль и потешить свое эго.

А у меня осталась травма на всю жизнь.

«В ту ночь он ее заточил,

Избил и сломал,

Он боролся изо всех сил,

А затем украл ее»

Meg and Dia - Monster

Часть 6. Четыре года ада, Глава 4. Еще темнее

«Я видела лицо, Которое ты пытаешься скрыть»

Eyes Set To Kill – Song 2

Когда-то у меня был мой защитник в голове – та самая вторая личность, которая всегда защищала меня или поддерживала. Когда-то у меня была чистая детская невинность и шанс выбрать другую жизнь. У меня было то, что я навсегда потеряла в ту ночь – часть меня, которую я уже никогда не верну.

А еще той ночью я потеряла моего защитника. Поняла я это только через пару месяцев, когда снова начала его искать повсюду, как спасательный плот. Когда я внезапно поняла, что со мной не просто что-то не так – а будто стало еще темнее, чем было раньше.

Остаток весны и все лето я даже смеялась над тем, что произошло. «Я орала на весь лес, надеюсь, никто этого не слышал» – и хихикала, мол, ну, с кем не бывает. А со мной вместе и остальные хихикали, кому рассказывала.

Я продолжала писать свою музыку вместе со звукорежиссером и скрипачкой, с которыми у меня был совместный проект, а заодно и музыку для моего сольного проекта, мы даже снимали клипы, и нас, кажется, даже показывали по телевизору, точно не помню. Помню, что точно брали интервью.

У нарцисса тогда мало что двигалось, все творчество стояло на месте. Зато он постоянно приезжал ко мне. И каждый день болтали по телефону.

Думаю, он прекрасно понимал, что он сделал тогда, и что на меня это повлияло больше, чем что-либо, что происходило со мной до этого. Мы продолжали жить так, будто ничего не произошло, но я-то, блин, прекрасно понимала, что что-то не так, ну почему, почему мне никто не сказал?

А я почему не сказала?

Тем летом – то ли в июне, то ли в июле, перед морем – произошло то, чего я когда-то клялась не делать. Я попробовала свою первую сигарету.

После одной нашей ссоры по телефону ночью я разозлилась настолько, что на эмоциях выбежала на улицу, наткнулась на одну компашку и попросила сигарету. Сказала, что раньше не курила, но срочно, СРОЧНО надо.

Они меня даже отговаривали – и правильно: я закашлялась от одной затяжки,возмутилась сама себе и пошла домой.

Но я почувствовала моментальное облегчение. Будто кто-то внутри меня резко успокоился. Кто-то, кто очень сильно злился на него.

И эта злость была не мужской. Женской. И взрослой.

И этот кто-то выбежал на улицу именно за этой сигаретой. Да, это только моя вторая личность пьет и курит. Остальным личностям это не особо надо, особенно первой, основной. И, когда я выбежала – это произошло так, будто так было всегда. Будто это не первая сигарета, и обязательно надо было сказать об этом нарциссу, чтобы разозлить его еще больше.

А первая, основная, была против говорить что-то такое, – а, тем более, злить его. У нее оставались нежные чувства к нему, даже, несмотря на то, что он сделал. Это всегда было проблемой – она любила безусловно, несмотря ни на что, ее любовь была чистой и не запятнанной, и он растоптал ее.

Естественно, в тот год (2014-й) я снова поехала на море с палаточным лагерем, я просто не могла не поехать, пока была возможность – с мамой все лето были более-менее стабильные отношения, и она снова заплатила мне за эту поездку. Было очень классно, и та подруга-рокерша тоже поехала.

Как и всегда, я снова почувствовала себя живой в том месте, в Агое просто невозможно чувствовать себя потерянной. Да даже когда все плохо, ты продолжаешь чувствовать это, будто в воздухе витает. Свобода, любовь…

И тогда, кажется, я подсознанием чуяла, что происходит какая-то херня. И мой разум прояснился. А нарцисс окончательно помог понять, что же все-таки не так, и что в моей жизни лишнее.

ОН.

А помог он тем, что в одном из телефонных разговоров, пока я была на море, устроил такую истерику, что у меня мгновенно пропали все чувства к нему. Ну, по крайней мере, уважение точно.

Суть его истерики была в том, что я на море, а он батрачит на стройке. Почему это я там отдыхаю, а он должен пахать???

Ну, я никого тогда не заставляла пахать. А, тем более, я не должна выслушивать истерики от парня, который настолько неуверен в себе, что считает, что его девушка не имеет права на отдых. Особенно в свое восемнадцатилетие.

ОСОБЕННО, БЛИН, ПОСЛЕ ИЗНАСИЛОВАНИЯ.

Решение было мгновенным и окончательным. У второй личности. Первая же сопротивлялась и оправдывала его, пока не узнала, что такое настоящая безопасность и свобода. Уже после возвращения домой.

Тогда и она решилась.

«Как я могу быть живой

После тебя?»

My Own Private Alaska – After You

Часть 6. Четыре года ада, Глава 5. Свобода

«Дина, мои объятия – Это все, что у меня есть»

Alternative 4 – Dina

Мне было интересно все – гипомания дело такое. Только дай волю разгону – и ты уже хрен знает, где, и как тебя вообще сюда занесло.

Музыки мне было мало и, естественно, когда мне мой музыкальный коллега по проектам в августе после моря предложил с ним поснимать свадьбу его друзей (чем он довольно часто занимался, так как ещё был и оператором-монтажером) – я была руками и ногами за. Конечно, поначалу было страшно, но эта огромная компашка меня быстро к себе расположила.

Тогда я впервые узнала, каково быть оператором. Хоть и была вспомогательной третьей камерой, но оторвалась от души.

Моя съёмка была как танец, вальс в обнимку с камерой, мне нравилось плавно рассекать вокруг и контролировать движение рук. Да, не обошлось без косяков, но это только первый раз, не страшно.

Под конец вечера мы все отдыхали в кафешке, молодожены были друзьями моего музыкального коллеги, как и большинство гостей.

Естественно, я там была новенькой среди своих, но приняли меня сразу. Даже дали спеть в микрофон песню – ту самую, которую я почти за год до этого пела в «том чертовом лагере».

Примерно за неделю до этого сразу после моего возвращения домой с моря ко мне домой из Кулебак приехал парень (тот нарцисс), мы даже как-то потусовались у моего музыкального коллеги, мою музыку писали. Но нарцисс запорол даже это – мы поссорились прям там, при моем музыкальном друге. Опять те же темы, на которые и ссориться-то принципе нет смысла – опять я делаю что-то не так.

В общем, тогда меня ещё больше начало отталкивать от него. И конечная точка была на этой свадьбе.

Нет, я не увидела там что-то такое, чего мне не хватало – любви какой-то, или ещё чего. Даже достаточно было того, что кто-то ляпнул, что долго их брак не продлится (через пару лет так и вышло). Но я увидела возможности.

Я поняла, что могу очень много, а вот это вот… тянет меня на дно.

Но было ещё кое-что прекрасное на этой свадьбе. Не то, чтобы это что-то решило, но явно привнесло в мою новую жизнь того, чего мне действительно не хватало. Свободу.

Когда я пела эту песню вечером в кафешке, за одним из столов я увидела его. Чёрная рубашка, тёмные волосы в хвосте на затылке, чёрные-чёрные глаза. Нас прямо притягивало взглядами друг к другу.

В общем, там оставалось буквально пара дней до моего окончательного решения расстаться с нарциссом, мы с моим новым другом начали много общаться. И он сказал ту фразу, которая для меня решила все окончательно: «зачем тебе он, если тянет тебя на дно?»

Действительно.

Через пару дней я рассталась с нарциссом, и уже наслаждалась свободой. Только вот свобода была какая-то отравленная.

Я впервые в жизни реально захотела выпить, и выдула половину бутылки красного вина, которое брат с мамой привезли из Крыма (ездили туда, пока я была в Агое на море), и пошла гулять. Я писала нарциссу: «отвали от меня, мне хорошо, и ты мне не нужен». Я чувствовала себя настолько свободной, что не особо задумывалась о том, что меня изнутри пожирает что-то мрачное.

Да, тогда моя свободолюбивая вторая личность алкоголичка-рокерша казалась мне худшим, что могло со мной случиться. Ощущение было, что во мне что-то умерло, и защитник мой затих – я не думала о том, что он может перевоплотиться во что-то новое. Наверное, поэтому я на Влада и обратила внимание – подумала, что встретила наяву.

Но, наверное, всё-таки, нет. Это было что-то новое для меня.

Через пару недель мы уже встречались, и заодно писали музыку вместе с ним и его другом Серегой. Так у меня появился новый музыкальный проект, в котором я пробыла аж до 2017-го года.

Как-то раз с нами там сидел еще один их друг, мы после записи еще и от души выпили, пока все вместе гуляли – для меня красное вино тогда стало панацеей, – и в итоге с Владом и их другом пошли на остановку. И ослу было ясно, что я тому их другу очень понравилась, а мне уже нравился Влад, как и я ему. В общем, мы прямо на остановке пьяные жарко поцеловались прямо на глазах у того друга, нам уже пофиг на все было.

В нем была и мрачность, и трезвость ума, и авантюризм. Все, что мне нужно было. Никаких истерик – только свобода, уважение и понимание. Он относился ко мне как к равной, и, в то же время – как к невинной девочке, которую надо охранять. Держал меня подальше от блэк метальных тусовок и прочего.

Мы могли спрятаться под крышей дома напротив церкви и пить красное вино – как истинные атеисты. Как-то раз я устроила ему сюрприз – мне взбрело в голову наведаться к нему на работу и поздороваться, раз уж гуляла рядом. Он немного офигел, но приятно удивился.

Мы вели себя как дети, потом ударялись в мрачнятину, писали друг другу в сообщениях загадочные послания, а потом говорили о серьёзном. Мы сидели у него дома под атмосферу блэк-метала (да, он ещё и был блэк металистом, у него даже была своя группа), индастриала или эмбиента, благодаря ему я подсела на кучу новой классной музыки, и плэйлист мой стал намного насыщеннее.

Этот человек умудрялся сочетать в себе все.

Это был первый в моей жизни человек, который сказал, что я заслуживаю уважения и нормального обращения, что я личность, что мне нужно развиваться, а не стоять на месте.

Тогда я продолжала писать свои песни, и естественно парочку написала и про него. К одной из них он даже помог мне написать аранжировку, вместе с тем другом, с которым мы втроём писали музыку. В ней я выразила все свои чувства, и каково это было – встречаться с адекватным, и в то же время необычным человеком.

И, что самое интересное – обе мои на тот момент личности были довольны, всего этого было даже больше, чем достаточно.

Я полюбила одиночество еще больше – наслаждалась своим обществом. Много гуляла одна, тогда прогулок с моими друзьями стало меньше. Просто гуляла, слушала музыку, грелась на солнышке – август и сентябрь тогда были очень теплыми. И я была вдохновлена как никогда, казалось, что оторвусь от земли и полечу как перышко – и вот это точно не было гипоманией.

Все это и его тоже радовало – такой он меня и хотел видеть. Счастливой, довольной и, главное – не затравленной.

А ещё я тогда продолжала писать первый альбом с моей группой, дописывала мой первый сольный альбом, кучу песен с Владом и Серегой, а ещё поссорилась со всей своей роднёй.

Несмотря на то, что я стала счастливой – я ещё и стала неуправляемой. Вино, музыка, свобода. Новая личность, которая бунтует, ругается и сбегает, если запахло жареным. Личность, которая флиртует и стреляет глазками, выглядит как настоящая рок-бунтарка, ничего не боится.

Но разрушила все не она. И не он. И даже не нарцисс.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 6. Цена свободы

«То, что снаружи – то же и внутри,

Я заставлю себя исчезнуть,

Давай, скажи мне, что я должна

Бороться со своими страхами.

В моей комнате темно и мрачно,

Не думаю, что скоро мне станет легче,

Ведь я подсолнух, который не может цвести»

Icon for Hire – Sunflower

Мозг травматика в 100500 раз уязвимее, чем вам кажется. И вы можете даже сами не заметить, как заденете струну, на которой держится все. И, возможно, даже не узнаете, что это случилось.

То, что вы списываете на «юношеский максимализм» – банальное отсутствие нужной информации. Нас никто не учил тому, как противостоять своим травмам, как вовремя ловить моменты вылетов в травмы и хотя бы осознавать их. И все это, к сожалению, многие из нас узнали уже только тогда, когда повзрослели – а кто-то и прожив большую часть жизни.

И, честно, я счастлива за каждого подростка, который знает, что происходит с ним, и что происходит с этим миром, и что такое травмы, кПТСР, психические расстройства и насилие. И очень надеюсь, что знают не по себе – но даже если и так, то, надеюсь, у них есть кто-нибудь, кто сможет объяснить и помочь им.

Потому что у меня не было.

История про отношения с Владом была красивой, если закрыть глаза на то, что творилось помимо нее.

Я много прогуливала в техникуме – даже слишком много. Напоминает восьмой класс, да? А я еще и начала пить, хотя всю жизнь клялась себе, что в жизни никогда не буду пить, потому что не хочу стать такой же свиньей-алкоголиком, как мой отец. И поэтому было противно.

Но что-то во мне тогда сломалось – да и, я уже писала, что. Изнасилование, новый облик второй личности. Вряд ли дело было в восемнадцатилетии, хотя все думали, что я просто ждала, когда исполнится восемнадцать, чтобы я могла спокойно пить и не париться.

Но, наверное, по этой причине мне никто ничего и не говорил. Смысл? Взрослая уже, восемнадцать, запрещать поздно.

То, что мы с Владом и Серегой попивали пиво во время записи наших песен – ничто, я и сама уже периодически заливала в себя вино. А на дне рождения Сереги и вовсе впервые в жизни нахреначилась так, что аж два раза пообнималась с унитазом от красного вина из коробки.

Зато тогда я выяснила, что отлично соображаю, будучи в тапок, могу начисто все за собой убрать, не натворить дел, да еще и остаться одним из «выживших до утра», которые обычно не трахаются в туалете с непонятно кем, не засыпают, да и вообще пьют не чтобы выпить.

Они хотят поговорить, и всегда находится кто-то второй. Тогда был, да. Долго болтали, было классно. Часов в семь утра поехала домой.

Влад тогда тоже был с нами, и уехал под ночь, у него концерт был. Остаться со мной не мог, хоть и волновался, но был уверен, что Серега меня не обидит и сам в обиду не даст. Серега увалился довольный и пьяный рядом со мной, когда я уже быстренько добрела до кровати из-за тошноты, что-то пробубнил и спать. Кто-кто, а он-то уж точно не стал бы ко мне приставать пьяный – он как к сестренке ко мне относился всегда.

Я даже хотела поехать с Владом, но он считал, что мне не стоит заруливать на такие жесткие тусовки. Берег меня, забавно даже. Мне нравилось, поэтому ничего не говорила против, хотя очень хотелось с ним.

Вряд ли он вообще осознавал, насколько я травмирована. Я была счастлива с ним, поэтому остальное оставалось где-то глубоко внутри. Хотя, я ему рассказывала о сложных отношениях с семьей.

«Снаружи так холодно,

Боюсь, я исчезну,

Я знаю, что ты там,

Я чувствую твой страх»

The Birthday Massacre – Surrender

Уже к ноябрю я перессорилась со всеми, кроме отца, переехала жить в старые комнаты в общаге, где мы жили раньше, когда еще отец был с нами – и жила там с его свекровью. Которая была алкоголичкой похуже моего отца, а про ее любовные похождения я от нее наслушалась по горло. Не знаю, почему, но тогда мне нравилось ее слушать. Наверное, потому, что тогда меня больше никто не слушал, а она, видимо, хотя бы делала вид.

Но где-то в ноябре я поссорилась и с отцом. Точнее, тогда поняла, что больше никогда, НИКОГДА не назову его отцом.

Все то долгое время, что я не могла найти общий язык с мамой, бабушкой (ее мамой) и братом, он говорил, что я могу приезжать и оставаться у него и его семьи сколько угодно. И я приезжала, особенно когда мне было плохо.

И последний раз, когда я приехала, когда он нужен был мне больше, чем когда-либо, он крикнул на меня: «Ну, что ты все мешаешься тут? Разбирайся уже со своими проблемами!». При всей своей другой семье.

Я чуть не провалилась под землю.

Все логично. Маше восемнадцать, алименты выплачены – больше не нужно строить из себя заботливого папочку. Выметайся, Маша, ты мне больше не нужна. Да и никогда не была нужна.

Что и требовалось доказать – после того дня он не особо стремился приглашать меня в гости, и в целом не особо обо мне беспокоился.

Вы бы сказали, что я реагировала слишком жестко, сделала поспешные выводы, день у него был плохой и так далее. А теперь вспомним все, что он сделал со мной, с моим братом, как травмировал мою маму, добавим мое восемнадцатилетие и… ту причину, по которой я тогда к нему приехала.

Открытую сквозную рану, о которой я даже не догадывалась. Болезненную, хлестающую кровищей, запачкавшую меня с ног до головы, утягивающую меня на дно, заставляющую задыхаться и бежать от страха.

Одно дело – когда ты после первых сексуальных отношений вступаешь в новые, да, может быть страшно. Но, что, если все в порядке? Если тебе не хотят причинить боль, если думают о твоем комфорте?

До ноября все было хорошо, потому что пару месяцев у нас с Владом все было невинно. Но, когда все случилось, я будто вернулась в кошмар.

И все из-за темно-карих глаз. Я уже писала об этом в главе про изнасилование, и напишу еще не раз в следующих главах.

«Убей меня, я – чудовище, Ты сделал меня жестокой,

Но я не неудачница. Убей меня, я – чудовище,

Умоляю тебя,

Ведь я сама не убийца»

Awim – Kill me

Помню, когда я писала об этом своей подруге, в ужасе от того, что со мной происходит, мои слова были примерно такие: «Когда я смотрела ему в глаза, у меня было ощущение, что он дьявол».

Об этом я не писала нигде, и не говорила. И эта подруга (я писала о ней в главах про поездки на море) – точнее, уже друг (стал через несколько лет Максом), и даже уже бывший друг (давно уже не общаемся и живем разными жизнями), – я уверена, вспомнит эту переписку отчетливо, если когда-нибудь прочитает эту книгу. Мои эмоции тогда были слишком яркими, а образы, которые меня постоянно преследовали – слишком жуткими.

Больше не осталось у меня никого, кто бы мог дать мне чувство безопасности. Я чувствовала себя забытой и потерянной, бездомной, холодной, пустой, испорченной, вывернутой наизнанку. Одинокой до невыносимости.

Тогда, наверное, меня держало то, что я писала музыку с Владом и Серегой, да и мой сольный альбом тоже был почти готов. Я не торопилась домой, с ребятами сидела до ночи, и могла целый день и ночь сидеть за написанием музыки у моего музыкального коллеги, который сводил мне сольный альбом.

Оставалась у него же. Я часто сидела до утра, потом залезала под одеяло и отрубалась. Кровать у него была одна, но, как и Серега – Витя относился ко мне как к сестре, я могла спокойно спать на одной кровати с ним.

Но все это было не то, этого было недостаточно. И к декабрю не осталось уже и музыки с ребятами, только мой сольный альбом и моя группа. Серега не знал уже, как собирать на запись меня и Влада, когда мы расстались.

Ну, как. Я его бросила. Ради нарцисса.

Который меня изнасиловал.

Вернусь ненадолго назад. Еще в сентябре, когда мы с Владом уже встречались, этот чудик (нарцисс) умудрился залезть мне в голову. Нарциссы, как вы знаете, отлично давят на жалость. А он тогда съехал от семьи, в которой ему было плохо, в общагу от своего техникума, работы не было, денег тоже – в общем, все плохо, чуть ли не побирался.

Улавливаете параллель?

Я тоже уловила – только к ноябрю, но очень четкую параллель. Когда со мной происходило то же самое. К тому времени я уже наслушалась о том, что он пытался встречаться с какой-то девчонкой, но «не то». Скучает, любит, не может. От истерик его не было уже и следа. Я и не догадывалась, что мне просто грамотно ссут в уши, чтобы вернуть обратно.

С самого сентября тянул эту телегу, подкидывая дров о том, как ему там плохо, и как без меня ему плохо, а в ноябре уже «перешел в наступление»: начал закидывать лавбомбингом так, что я просто уже не удержалась после мощного триггера с Владом. Конечно же, я тогда не задумалась о том, что посчитала отношения с истеричкой-манипулятором-насильником безопаснее, чем с человеком, который уважал меня и заботился, совсем не желая делать мне больно.

Про лавбомбинг: психологи так называют «сахарный период», в который нарциссы так хорошо промывают мозги жертве и втираются в доверие, что потом только остается за голову хвататься – и как я сразу не поняла?!

Они возносят вашу самооценку до небес (пара глав ранее, до изнасилования), дают вам ВСЕ, чего вы хотели, чтобы, конечно же, потом это у вас забрать, когда вам это нужно будет больше всего (про отца выше – то же самое).

«Просто дай мне сгореть,

Это – то, чего я заслуживаю»

Hollywood Undead – Paradise Lost

Когда я к нему вернулась в декабре, я даже не подозревала, во что я вляпалась. Потому что считала, что поступаю правильно. Хотя, совесть у меня еще осталась – я поняла, что разбила Владу сердце, и от этого мне тоже было хреново.

И его реакция на мои слова, что нам надо расстаться, и что я возвращаюсь к бывшему, была достойной для человека, которого бросили ради кого-то. Он-то думал, что он что-то делает не так, хотел подстроиться, он даже стал намного мягче, чем в августе – я, блин, изменила его. Но, как только сказала, почему я хочу расстаться, все: каменное лицо, «уходи», и за дверь в одиннадцать вечера.

Это было где-то ближе к декабрю. Автобусы в такое позднее время не ходили, особенно из такой жопы города, где он жил. Но, к счастью, я тогда уже помирилась с мамой – и она вызвала мне такси.

Сколько раз я просила у него прощения (он и не держал на меня зла никогда, но когда это меня останавливало) – и до сих пор мне больно за то, что я тогда сделала. А еще больнее потом было от того, что я добровольно себя подписала на еще больший бздец, чем раньше.

Я тогда вообще уже не понимала, кем я стала, зачем я что-то делаю, и где, блин, вообще выход из всего этого безумия.

Но, видимо, вселенная решила дать мне еще немного времени, чтобы подумать, а точно ли оно мне это все надо – и нарцисса в конце декабря забрали в армию. У меня был, блин, целый год, чтобы понять, что пора делать ноги, но, видимо, даже этого мне было мало.

Кто все разрушил? Первая личность, основная. Та, которую насиловали, и та, которая больше всего на свете хотела быть в безопасности.

Прошел всего лишь год. Впереди было еще три.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 7. По частям

«Я бы не вернул ни момента,

Ни единого жалкого момента,

Я отдам все, пока не останется ничего, И шагну в пламя»

Asking Alexandria – Into the Fire

Эта глава, наверное, пока самая сложная и тяжелая из всех – потому что она о последствиях. Здесь я даже забегу вперед и сделаю маленький спойлер, но так вы сможете понять хотя бы, что происходит.

Потому что я не понимала.

Врачи, а вы – записывайте.

Представьте себе разбитую чашку. Которую разбили вдребезги. Вот вы берёте и собираете эту чашку по частям, склеиваете. И что остаётся? Правильно. Трещины. Гребаные трещины. Через которые прорывается то, из-за чего чашка разбилась, и она еле-еле держится. Тут такой клей нужен будет, который склеит намертво, да ещё и трещины сможет замазать.

Вы представляете такой клей вообще? Я – нет.

Я пишу эту главу потому, что перед тем, как вы узнаете продолжение – я хочу до вас донести суть. Не по части кПТСР и травм, не по части биполярки или даже отношений с нарциссом или с кем-то ещё.

Это про ДРИ. Про раздвоение личности. Про диссоциативное расстройство идентичности, если быть точнее.

Меня много раз люди пытались убедить в том, что у меня его нет. Мои врачи то сомневались в его существовании, то пытались меня от него «лечить». Найти общее ядро личности, да. Но вы же даже понятия не имеете, что потом делать. После того, как найдете это ядро.

Да, я нашла его еще почти год назад (за полгода до написания книги), и что? Ничего в тот момент не поменялось. Кроме того, что все личности стали работать сообща. Ведь у всех, как оказалось, одна и та же цель.

Расщепление от ПТСР – это одно дело, ДРИ – совсем другое. Второе растёт из первого. Это сложнее и хуже, чем вам кажется. Если травматик разбит на осколки, то у ДРИшника у этих осколков есть названия и своя жизнь. И эти личности не хотят исчезать, а, собрать их воедино – значит, создать кого-то нового, как бы это ни отрицали. Я знаю, о чем говорю. Я через это прошла.

Ну, не совсем нового. А того, кем ты был до того, как расщепился на личности. К сожалению, врачи не учитывают одну банальную, казалось бы, вещь, до которой я сама дошла только сейчас – этот «кто-то» не справился.

И не справится, если личности просто соединить. Вы не понимаете, что делаете, когда склеиваете осколки чашки – она уже разбита, и трещины все равно останутся. И то, что, как вы думаете, пройдёт – нет, не пройдёт, оно вырвется наружу, и клей этот ваш не выдержит.

Почти год назад (за полгода до того, как я начала писать эту книгу) я приняла осознанное решение, и даже не подозревала, насколько оно осознанное. Я решила не собирать эти осколки обратно, а оставить все как есть. Кто-то даже посчитал это капризами, что я лечиться не хочу.

Да, мне нравится то, как это все выглядит, что мы вчетвером разные (на момент написания книги личностей уже не две, а четыре), что я периодически разная, я могу быть какой угодно.

Но, помимо этого, я всегда подсознательно враждовала со всем, что пыталось помешать этому решению. Или когда обесценивали расстройство, или считали что я просто пограничница (ПРЛ, пограничное расстройство), которая не хочет лечиться. Никто не хотел разбираться вообще, что к чему. Только навесить ярлык, который, как им кажется, мне больше идет.

И теперь я наконец-то понимаю, почему я сразу выставляла защиту. Почему моя реальность летела к чертям, когда такое происходило, каждый раз – настолько летела, что все вокруг казалось моей фантазией, этого нет на самом деле. Вокруг только темнота, больше ничего нет, и, чтобы это вынести – я просто придумала наш мир, так мне спокойнее.

Нет, это не так. Мир реален. И то, что со мной происходило и происходит – тоже реально, и намного реальнее, чем вам кажется.

И эта темнота, когда происходит обвал реальности – это защитная реакция, мой мозг не хочет верить в то, что его нет. Он просто выключается, чтобы не перегреться окончательно. Просто выключается свет, и все. Хаос.

Дереализация – страшная штука, я вам скажу, когда она в таких количествах, потому что произойти с вами может практически что угодно, и вы, возможно, даже этого не поймете.

Отрицание или обесценивание раздвоения личности – это лишь неудачная попытка соединить нас вместе. Мы четверо хотим, чтобы нас видели, а нас не видят – может, они правы, и нас нет? Может, мы не в той реальности? Может, все это нам кажется? Может, у меня глюки? Шизофрения?

Лечение травм – в ту же степь: расщепленные личности намного дальше травм и психологических схем, вроде треугольника Карпмана. Да у нас он даже между собой может быть, да, такое уже было.

Но есть кое-что, что может удачно соединить нас всех в одну. Это любовь. Настоящая, здоровая любовь, у которой нет каких-то целей – она просто есть и все. И такое со мной в жизни уже было.

Но, когда я по частям – на мне один большой заживший шрам, а когда сливаюсь в одно – превращаюсь в чёрную дыру, из которой кровища льётся бесконечно. Как будто тот шрам расковыряли в фарш ножом для харакири.

Тут была бы уместна шутка о том, что мне тогда безопаснее встречаться с психопатами и нарциссами – тогда не будет риска обвалить психику окончательно. Или: «рождена быть или воином, или ничем». Но правда в том, что я больше не хочу бороться с кем-то. Да и никогда не хотела.

Когда я не борюсь – все иначе. Потому что, зачем бороться, если у тебя все хорошо? Если все твои потребности в принятии закрыты и тебя любят, стараются заботиться, не ковырять раны, не насилуют, не бьют, не обижают?

И тогда я становлюсь уязвимой. И, если во времена существования всего двух личностей это было бы не так опасно – то сейчас все намного хуже.

Потому что все дело в четвёртой личности: она самая опасная и жестокая, и если каким-то чудом удалось сделать ее добрее и мягче – это прямая дорога к слиянию всех личностей. А чем это чревато – вы читали выше. Сейчас у меня целая система, у каждой личности свои роли, свой опыт.

А в слиянии я теряю себя, и это слияние только в моей голове – а не с другим человеком, как всем кажется.

И в итоге получается какая-то слабая версия беспомощной идиотки, которая сложит ручки при любом удобном случае – достаточно только вылететь в травму. Беспомощная потому, что это именно та жестокая личность вытащила нас всех из лап первого нарцисса. Именно она всегда была сильнее нас всех, всегда выживала за нас всех, и без неё не было бы и всей этой силы.

Я не знаю, кем бы я была, если бы я была одна в моей голове – я была такой всю жизнь. Та версия меня не справилась ещё в детстве, она не сможет выжить, и не сможет переварить ВЕСЬ опыт, который уже есть у меня сейчас.

И, когда происходит это слияние – я становлюсь кем-то, кого я не знаю. Я не знаю, кто я в слиянии. Это не я. И я не могу удержаться в реальности из-за травм, когда я не знаю, кто я вообще и что со всем этим делать.

Как, скажите мне, может справиться с ТАКИМ объемом боли личность, которая не смогла справиться даже с насилием в детстве? О чем уж тут говорить, если нас снова соединять в нее – да тут всему конец.

Вы не просто объединяете опыт разных личностей. Вы так же объединяете и их взгляды на жизнь, привычки, внешность, вкусы, мысли и… эмоции.

Если с остальным еще ничего – то вот с мыслями и эмоциями как раз выйдет провал. Каждая личность чувствует или не чувствует по-своему. И, если вы заставите ее пройти через опыт другой личности, который ей чужд – представьте себе масштаб апокалиптических размеров.

Это как поместить птицу в аквариум к рыбам и закрыть ее там – тебе там как, нормально дышится, птичка? Места же много, ну ты чего. Там и еды полно, как раз наешься, прежде чем задохнуться.

Честно говоря, в слиянии личностей я напоминаю нестабильную пограничницу, и это даже обидно. Ведь до слияния ты спокойно живешь, как психологически зрелый человек (точнее – люди), а тут обваливается все – и твои травмы начинают пожирать тебя заживо, а все вокруг думают, что тебе пора в дурку. Ну и, да. «От созависимости лечиться», естественно, как же без этого. И это уже проходили.

Созависимость у меня появилась только с первым нарциссом, и только после него я уже начала от нее избавляться, и избавилась. Но слияние не спрашивает. Обвал системы тоже. Он просто обваливается.

Раз уж вы захотели меня цельной – держите, только крепче держите, а то клей что-то совсем не держит. И, боюсь, чашку вам эту красить теперь заново придется, да и, вообще, не рисковала бы я из нее еще и пить что-то…

Поэтому мне и нельзя собирать нас всех в одну личность. При таком раскладе реально безопаснее остаться расщепленной. Иначе начнётся кое-что похуже. Пока мы все раздельно и по своим местам – нам и роли понятны, и в реальности легче удержаться, и результаты психотерапии на месте. А когда начинаем смешиваться – все это летит к чертям.

Интересно, хоть один врач вообще подозревал, что это так работает? Никаких нюансов? Только травмы и биполярка?

Здоровый опыт отношений возвращает меня в состояние целостности личности, но эта личность не справилась с травмами – поэтому все, чему она научилась, будучи расщепленной, сбрасывается до заводских настроек.

Все мгновенно смешивается в кашу, в которой ты – и все, и ничто, ты знаешь все, и не знаешь ничего, и единственное, что тебя может удержать в этом мире – это твой гребаный якорь.

Так я называю людей, которые могут удержать меня в реальности. Это люди, которые смогли стать мне ближе, чем кто-либо. И, нет, я совсем не воспринимаю этих людей как средство для излечения – как некоторые почему-то думают. Они потому и становятся моими якорями в реальность – потому что для меня они реальнее самой реальности. Это мой свет во тьме.

И хуже всего, если этот якорь ненадежный.

Нарциссы любят делать такую вещь, как «помахать морковкой перед глазами». Они вам все дадут – да даже больше. Вам там и здоровый опыт будет, и здоровая самооценка, и безмерная любовь, и все, что угодно.

Но… если вы вовремя не заметите красные флаги («звоночки» – подсказки о том, что перед вами чистокровный козел) – то и не заметите, как попадетесь на крючок, схаваете морковку, а морковки-то и не было.

Вам показалось. Это вы все надумали. Да, газлайтинг – они обожают это делать. И будут делать с вами так долго, сколько вы это им сами позволите. Пока не сожмете кулаки, поняв, что делать, и не дадите отпор.

Это в худшем случае. В лучшем – вам попадется хороший человек, здоровый. Но даже здоровые не смогут быть всегда и везде с вами, чтобы вас вытащить, когда вы провалитесь в дыру. Это просто невозможно.

И, даже когда этот здоровый человек очень хочет помочь – он и сам понимает, что это тяжело. А, может, и он вообще решит, что это ему не надо. Он же не виноват, что стал вашим якорем в реальность. Но, когда уже все случилось, как-то поздновато об этом думать.

Хотя некоторые могут стать якорем осознанно, но это уже отдельные случаи с отдельными людьми.

Во всей этой истории очень много параллелей с другими расстройствами, да и с любыми противоречивыми настройками мозга у травмированных. Мы боимся того, чего желаем больше всего в жизни.

Мозг ДРИшника мечтает о том, чтобы узнать, каково это – быть одной целой личностью в своей голове, когда там тихо, спокойно, уютно, нет больше боли, страха, борьбы. И в то же время это его худший страх, потому что тогда… он добровольно даст нож в руки тому, кто решил объединить его личности, и его жизнь и психика будут в руках у этого человека.

Как человек с раздвоением личности, я могу сказать, что спокойствие – лучшее, что есть в этой жизни, потому что я никогда не знала покоя. И, когда у тебя это забирают – это ощущается как катастрофа.

Я всегда от всех закрывалась, всегда защищалась. Просто уже на автомате. Нет, я не боюсь любить и открываться – я боюсь боли, которую от этого почувствую. И даже не в отвержении дело, это вообще не главное.

Сама любовь причиняет мне боль. И потому, что я чувствую ее слишком сильно, как и других людей из-за моей гиперчувствительности; и потому, что добровольно открываю человеку, которого люблю, доступ ко всем моим травмам и призракам, и гостеприимно приглашаю прогуляться там, на этом кладбище, которое не перестаёт пополняться. Я рискую, и это тоже больно. Я просто как раскрытая книга, будто голая стою перед этим человеком.

Парень, друзья, родные – без разницы, любовь всегда одна, она просто любит и не спрашивает тебя, хочешь ты любить или нет. А там уже просто разные уровни отношений дальше.

Но, когда меня отвергают, больно мне не от того, что я боюсь остаться одна (не боюсь), а от того, что я понятия не имею, куда девать всю эту любовь к человеку. А она сильная, и, когда врезается в стену и ее не принимают – просто отлетает обратно в меня, и бьет мне по башке с той же силой, с которой я люблю.

И это тоже больно. И это кладбище затягивает меня внутрь, как воронка, чтобы я там осталась. И их голоса становятся оглушающими, и тогда я вспоминаю, КАК это на самом деле больно.

Это и есть вылет в травму, когда меня отвергают. Особенно когда отвергают нарциссы – они делают это изощренно, и не один раз. Это один огромный флэшбэк, в котором я не значу абсолютно ничего – только эхо призрака. Флэшбэк, из-за которого я сжимаюсь в беспомощный комочек боли и не могу пошевелиться.

И мне не страшно встретиться с этим лицом к лицу – мне страшно, что кроме этого ничего больше не останется. Что в этом состоянии «ничего» я не смогу больше ничего чувствовать, не смогу любить, не смогу радоваться жизни, да просто даже жить. Как жить, если ты не можешь пошевелиться? Как переварить такую боль, если у тебя обрушилась система, на которой держалась психика?

Да, знаю. Надо отдать свою любовь, которую отвергли – себе. Чем я каждый раз и занималась, сквозь боль, потихоньку впитывала ее в себя и отдавала себе. Но это не такой простой процесс, как кажется. И, в конце концов, все равно я распадаюсь на части – потому что только так может сработать хоть что-то.

И, делая себя уязвимой, я автоматически себя подписываю и на такой сценарий. Что мне снова придётся через это пройти, рано или поздно. В малых или больших количествах, неважно.

Даже нарциссы становятся «якорями», это правда. Якорями в их выдуманную реальность, которую они создадут специально для вас, и будут наказывать каждый раз, когда вы попытаетесь оттуда сбежать. Они дают вам это спокойствие, а потом… оставляют наедине с этим хаосом и болью.

Они не уходят, не бросают. Они делают хуже. Они делают это снова и снова, даже не отходя от кассы. А некоторые – да, и в других масштабах. Кто-то вообще во всех и сразу – и в таких случаях остается только изо всех сил держать голову руками, чтобы она окончательно не улетела в сторону дурки.

«Я останусь с тобой, но ты пожалеешь об этом»

Часть 6. Четыре года ада, Глава 8. Розовые очки

«Если я действительно победила,

Тогда откуда все эти демоны?»

Ellie Goulding – Mirror

О, это обманчивое пьянящее ощущение, будто все закончилось. Когда наступает спокойствие, нам кажется, что теперь больше не будет никакой боли, испытаний, выбора, потерь, насилия.

И в этот момент жизнь дает тебе по голове: «Ты бросаешь мне вызов? Думаешь, я не могу хуже?»

За историей всегда следует другая история. За «это было невыносимо» всегда следует «невыносимо» высшего уровня, по сравнению с которым предыдущее было просто мелочью.

И лучшее, что мы можем попытаться сделать – чтобы следующее «невыносимо» было не настолько же катастрофичным. Попытаться устранить проблему наиболее безопасным способом.

Но это должно быть по-настоящему. Не так, будто вы подменили программу – а устранить в ней лаги. И, угадайте, кто так делать не умеет. Да и, не хочет. Им это и не надо. У них все правильно.

Каждый раз, каждая попытка начинается красиво, ярко, счастливо, будто ничего плохого и не было. Будто это и не вторая или третья попытка, будто все с самого начала. Вот тут и поджидает ловушка.

«С самого начала».

Нет никакого «с самого начала», не обманывайтесь. Вы никогда не отмотаете назад, никогда не измените то, что уже случилось. Если вы в паре не можете принять то, что вы пережили – или, например, спокойно разойтись, – то ничего хорошего впереди вас не ждет. Вы не готовы.

И вся боль в том, что, скорее всего, один из вас отлично это знает. И пользуется тем, что второй не готов принимать реальность.

Я не была готова, это было очевидно. И, к сожалению, мой первый нарцисс это прекрасно понимал. И для него было в порядке вещей придумать для меня новую версию отношений, «будто ничего не было».

Но все было. Травмы просачиваются сквозь трещины в чашке, которую неумело склеили сахарным шоу. Жизнь, которую вы начинаете «заново» – все та же жизнь, но в новых розовых очках. Вы каждый раз будете искать новые розовые очки, которые подойдут вам больше, чем те, старые, которые сломались.

Иллюзия оказалась ненадежной, а вы – слишком слабыми, чтобы ее разрушить самим. Сильным человек становится только тогда, когда учится смотреть в лицо реальности, какой бы она ни была. Или тогда, когда его заставляют смотреть, когда ему суют в лицо эту реальность.

И да, «сахарное шоу» нарцисса всегда имеет свои изъяны. И оно точно никогда не длится вечно. Поэтому, рано или поздно, розовые очки сломаются снова, долго они вам не прослужат, даже если вы их напялили на себя не сами.

И да, когда все началось «заново» – действительно была иллюзия того, что это новая жизнь и новая история. Теперь я отчетливо осознаю, что это бред – продолжать отношения после того, как тебя бросили два раза. Зачем человеку снова и снова возвращать меня? Наверное, потому, что он меня любит?

Нет. Ни тебя. Ни себя.

Да, бывает всякое. Люди делают ошибки. Они могут быть на грани разрыва или не общаться долго, но, если человек идет дальше и встречается с другими, неужели непонятно, что ему нужен кто-то другой?

Заткнуть дыры в моих потребностях было единственным шансом моего первого нарцисса на то, чтобы я забыла обо всем, и чтобы все было, «как сначала». Эта схема слишком простая и, изучив этих наглецов, вы поймете, насколько это даже смешно. Но мы все поголовно травмированные. Вот и попадаемся.

Только вот нарциссы многого не учитывают – именно по той причине, что у них в голове отсутствует очень важная вещь. Точнее, человек. Настоящий, живой человек, который чувствует, понимает.

Например, понимает то, что он УЖЕ сделал мне больно, я УЖЕ травмирована и без него, и что мои ментальные проблемы останутся со мной на всю мою оставшуюся жизнь. Моя история останется со мной. И ему жить с этим, или, если не нравится – не жить с этим и просто спокойно оставить меня.

Нового человека не слепишь из старого, как бы ты ни старался, а вот надеть на него красивый костюмчик кого-то другого – запросто, если он на это согласится. Честно говоря, да, я сама хотела стать кем-то другим. Мне было тошно от себя, и я считала, что вела себя плохо.

В общем, костюмчик, который он попытался на меня нацепить – это костюмчик взрослого человека без ментальных проблем и ужасного прошлого, нормального человека, без страхов, сомнений и «выпендрежа». И заодно без моего «вызывающего поведения», которое было совсем недавно. И преподнес нарцисс мне все это в лучших традициях «заботы». Там и не возразишь даже.

Зимой 2015-го я уже жила с мамой, я писала в предыдущих главах – я вернулась к ней еще в декабре 2014-го. После расставания с Владом, мы с первым нарциссом сошлись уже в третий раз, и тут же его забрали в армию. Прямо перед новым годом. Мы и без того встречались на расстоянии (три часа езды на автобусе друг от друга), а тут еще и это.

Но я уже успела снова потерять от него голову – и, естественно, мне уже никто, кроме него, не был нужен. Я, как Хатико, ждала его весь 2015-й год из армии, думая только о нем – с этим проблем не возникло.

Проблема была в другом. В том, о чем мы договорились еще в декабре. И для меня это не казалось проблемой, вот только исполнение моей части вышло корявым, а я и не догнала тогда, что договор, по сути, был «односторонним». С другой стороны мне ничего не обещалось.

После того, как он придет из армии, мы собирались жить вместе, в Нижнем. Но ни у меня дома с моей мамой, ни у моей бабушки он жить не хотел. И я не хотела, и, раз уж мы вместе и взрослые люди – то надо делать все по-взрослому.

Поэтому мне надо было за год найти нормальную работу и заработать нам на съемную квартиру. Ха-ха. Как жаль, что здесь нельзя наставить смайликов с клоуном. Представьте, что они тут есть. Много. Очень много.

В целом, настрой у меня был хороший и даже счастливый – может, гипомания, кто ее знает. Даже техникум зимой я закончила без приключений – несмотря на все мои прогулы, мне помогли выпуститься.

Я продолжила эксперименты с волосами: еще в ноябре 2014-го у меня снова была попытка стать рыжей, но получился не тот яркий цвет, который я хотела. Зимой мама осветлила мне волосы и покрасила – тогда уже получилось то, что надо. Как раз к выпуску – я всех удивила.

Жить мне было не скучно. У меня были друзья – куча друзей, куча знакомых. И я даже много гуляла – и часто гуляла не одна. Конечно же, я со всем энтузиазмом искала хорошую работу, даже когда тряслась от страха. Мне всегда страшно начинать новое и идти туда, где я никого и ничего не знаю.

У меня тогда было много музыки, творчества: и сольные песни, и проект с моим музыкальным коллегой Витей, который сводил мне сольные песни, и моя рок-группа, с которой мы осенью 2014-го уже начали записывать дебютный альбом. С Серегой и Владом мы проект приостановили, но уже к лету снова все вместе писали песни, и даже с Владом начали снова нормально общаться.

К осени появилось еще больше творчества – тот год вообще был очень ярким в плане творчества и впечатлений. Может, только это и спасло меня от того, чтобы покончить с собой, когда у меня началась первая тяжелая депрессия.

Да, вы все правильно прочитали. Тяжелая депрессия. Откуда ей было взяться, если «все начиналось так хорошо»?

Оттуда, что я не была готова. Вообще ни к чему. Особенно не готова к тому, чтобы столкнуться лицом к лицу с самой собой и своими страхами.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 9. Затишье перед бурей

«Наше время никогда не наступит, Потому что мы будем жить вечно, Мы будем играть с огнем»

The Birthday Massacre – Play With Fire

Травмы меняют человека. Переживания меняют, потери меняют, радостные события меняют, желание стать лучше тоже меняет.

И, как я всегда утверждала, цвет волос тоже.

Всплеск гиперактивности и энтузиазм делать то, чего я не умею и боюсь делать, явно не был связан только со сменой цвета волос.

Но…

С годами я заметила, что помимо всяких событий, травм и проблесков счастья, меня часто цвет волос менял в поведении и состоянии. Так что, думаю, нарцисс тут вообще не причем. Я себе нравилась, цвет наконец-то был ярко-рыжий, какой я всегда и хотела – это и правда ощущалось как новая жизнь.

Что, впрочем, не мешало мне сильно огорчаться, когда не получалось. Засуньте человека с социофобией в незнакомую и пугающую среду, да и ещё где он ничего не знает – там начнется паника. Ну, или, как минимум: сначала неуверенные попытки, а потом при провале – неизбежный побег.

Зимой 2015-го года, после нового года, когда нарцисса уже забрали в армию, я попыталась найти работу, но попадались одни только менеджеры по продажам: я сходила на собеседования, ничего не поняла, перепугалась, ни на какие обучения или стажировки не пошла.

Попадались ещё коллцентры всякие, там было попроще, но все равно сбегала. Чуть несколько раз не попалась на мошенников – вовремя мама или нарцисс сказали, что туда нельзя, и рассказали про их схемы. Да и, в интернете почитала. Маялась всю зиму, сходила с ума, хотела даже попытаться по своей специальности устроиться (художник-оформитель), раз уж доучилась, но потом мгновенно поняла, что даже не знаю, куда, и страшно…

В конце концов, остановилась на каком-то коллцентре. Но ничего не вышло. Мучила себя две недели, в итоге только потратила кучу нервов – я ведь до сих пор боюсь звонков незнакомым людям, даже входящих боюсь. Еще и учить, зачитывать, импровизировать. И вообще – работа неприятная, не для моей психики явно.

Но был один клёвый момент: в один из рабочих дней состоялось солнечное затмение, и мы все с коллегами, которых я даже там не запомнила и стеснялась, вывалились кучей на улицу и начали смотреть на солнце, кто во что горазд. Мне тогда плёнку какую-то дали или специальный диск, чтобы зрение не повредить. Интересно выглядело, порадовало даже.

Но я не выдержала и все равно ушла.

В это время я в выходные, с самого января ездила к нарциссу в военную часть, мы встречались на кпп, болтали, я даже заобщалась с его сослуживцами, которые, к слову, оказались адекватнее него потом. Служил он в Кстово, в полчасах езды от Нижнего, как и мой лучший друг. Мы с ним там гуляли заодно периодически, а иногда и он сам приезжал в Нижний.

В целом все было неплохо, до марта, когда и было затмение: где-то в начале-середине марта я снова осталась без работы, и как-то энтузиазм начал уходить. Не помню, зачем – я ещё и переехала к бабушке. Вроде поссорилась с мамой. Меня уже тогда начали лягушкой-путешественницей называть – из-за всего, что происходило в предыдущих главах (потом будет больше).

Там уже, будучи у бабушки, я нашла новую работу – ночные смены на хлебном заводе. Точно не помню, что я там делала, вроде куличи на пасху поливала глазурью и посыпала дражешками.

Там тоже меня хватило недели на две. Зато я подружилась с одним неформалом, который, ко всему прочему, жил ещё и рядом с моей бабушкой, да и ездил вместе со мной в одно время туда. В общем, мы периодически гуляли с ним, заодно он показал мне, где около дома можно купить хорошее красное винишко. Иногда шло в ход, пока гуляли и болтали.

Потом, когда ушла с той работы, мы потихоньку перестали общаться – как-то разошлись по разным дорогам, но друг был интересный.

«Как я могла забыть, что я выше этого?

Я зашла слишком далеко,

Чтобы угаснуть этой ночью,

Сражайся или умри!»

Icon For Hire – Fight

Так прошёл и апрель. И тогда, в апреле, я поняла, что начала узнавать, каково это – по-настоящему преодолевать что-то. Я впервые познала настоящий кайф от работы – уйти меня заставил только режим: раньше думала, раз уж я ночной человек, то и ночью работать будет легче. Промахнулась.

Зато опровергла, хоть и ненадолго, слова людей о том, что я ничего не делаю, хочу сидеть на шее и не работать. Это точно не было даже и близко правдой. Я хотела работать, хотела денег, желательно своих, на шее мне сидеть не очень нравилось. А свои, заработанные деньги – это чистый кайф. Вот оно, твоё, держи, ты ради этого потрудилась сама, а не «отжала» у кого-то, не «на шее у мамки», у которой и так без меня забот хватает.

Тогда у меня снова появился энтузиазм делать что-то, но пугало только то, что я совсем не знала, куда мне идти. И давление окружающих в духе «вот иди туда, все работают и норм», а я не хотела на кассу, в коллцентр или менеджером по продажам. Я поняла, что мне нравится работать руками, много движения, и можно использовать свои энергетические ресурсы по полной программе.

Хотя, коллективы иногда вообще сбивали с толку. На заводе он был точно не особо, тоже повлияло. Изматывало морально. Как обычно: «ты какая-то не такая, мы тебя или стороной обходить будем, или пальцем показывать».

Во мне снова проснулась бунтарка, только уже жёстче. Жизнь перешла на новый уровень, я начала лучше узнавать себя, свои ощущения, начинала сама давать отпор кому-либо, лучше замечать несправедливость мира, глубже взглянула внутрь себя. И даже музыка в плэйлистах отражала все это, она стала чуть агрессивнее – а я стала чуть жёстче и сильнее. И целеустремленнее.

Попутно я писала новые песни, записывала. Где-то ближе к маю или лету снова начала общаться с Владом, у него уже потихоньку к свадьбе дело шло, поэтому мы не сильно парились: понятно уже, что у каждого свои отношения. Снова начали писать музыку с ним и Серегой.

С группой тоже потихоньку дела шли неплохо: мы планировали первый концерт во второй половине года, продолжали записывать песни для дебютного альбома. А нарцисс хотел после армии к нам гитаристом. Играл он, к слову, вполне неплохо для того уровня, который у нас тогда был.

«Они оставили нас одних, Детей в темноте»

All Time Low – Kids In The Dark

Первый удар в тяжелую депрессию был в мае. Нарцисса решили перевести в другую часть, и далеко от Нижнего – на юг. Совсем рядом с тем местом, куда я ездила с палаточным лагерем. Меня это сильно подкосило. Никаких теперь встреч. Если повезёт – хотя бы одна, если снова поеду туда.

Да мы в поезде так долго прощались, что даже пропустили момент, когда из поезда выпроваживали провожающих, и на нас как-то не обратили внимания, в итоге я спохватилась уже только тогда, когда поезд тронулся. Обратилась к проводнику, он мне подсунул сотку на обратный путь, меня высадили на ближайшей станции, и я стартанула обратно домой на первой приехавшей электричке.

У меня появилась новая цель – увидеться с нарциссом.

Я каким-то случайным образом нашла маленькую уютную кофейню в центре города – куда я в целом никогда особо не наведывалась. В центре города слишком много собиралось «элиты» и пафосных ребят, я там себя чувствовала чмошницей.

Но кофейня мне понравилась, я попробовала пойти на стажировку, и в итоге меня взяли. Зарплата было небольшой, но меня устроила атмосфера, а для меня это чуть ли не самое главное. Там я познакомилась с классными ребятами, пафоса там особо не было, и отношение к центру города у меня поменялось.

Хоть я и не хотела работать на кассе, и пришлось, но атмосфера была классная, поэтому в целом страх прошёл, должность была у меня была бариста, меня научили классно делать кофе, и некоторые люди даже говорили, что я делаю его круче всех. Некоторые вещи я как обычно долго запоминала, но никто не давил и не ругался, чего я в начале и боялась.

Но, к сожалению, я пару раз лажанула с кассой, и чуть не пришлось отдавать из своих. После этого у меня табу на работу на кассе, прям совсем.

Дни, проведённые там пару недель, были незабываемые: много общения, от которого я даже не уставала; я постоянно пила халявный кофе, мешала с сиропами; у нас была интересная униформа, почти как у официантов в приличном ресторане, плюс бабочка, которую я сама сшила из джинсовой ткани; как-то я прилипла к шляпе – у нас были две штуки, и я постоянно ходила в ней; там даже как-то был местный конкурс «Голос», в котором я, естественно, решила поучаствовать, уговорили. Не выиграла, но людям понравилось, как я выступала.

Тогда вот я себе имидж для сцены и выбрала: чёрные тени, короткие шорты, распущенные ярко-рыжие волосы (тогда у меня были достаточно длинные, почти до живота), ну и короткий топ с группой KISS, который когда-то был футболкой, но я его лёгким движением руки превратила в топ. Тогда я ещё просто обрезала рукава, но примерно через год и укоротила.

С нарциссом у нас тогда все было мило, идеально. Мы постоянно общались, когда у него была возможность, говорили о том, как мы снова увидимся. Я летала в розовых облачках и думала только о нем.

Я не помню уже, почему ушла. Может, из-за маленькой зарплаты; может, что-то не понравилось – например, каждый бариста на своей смене мыл пол в зале и сам все прибирал, официантов у нас не было, и это выматывало; может, с начальством не сошлась, и что-то не понравилось уже им; а, может, из-за того, что так перепила на две недели халявного кофе, что у меня дико скакнуло в один день давление.

С тех пор я кофе пью редко, и желательно без сахара – от сахара в основном давление у меня и скачет.

Когда я ушла оттуда, почему-то даже почувствовала облегчение. Но не нарцисс. Он сильно огорчился, и теперь я понимаю, что вряд ли из-за того, что я не приеду к нему. Снова провал с работой, а прошло уже почти полгода, я не успею заработать на съёмную квартиру.

Смайлики с клоунами, смайлики с клоунами…

«Ты действительно будешь любить меня,

Когда я исчезну?

Боюсь, что не будешь»

Of Monsters And Men – I Of The Storm

Нарцисс в армии начал болеть, как и зимой (зимой из-за воспаления лёгких аж синий весь ходил), лечить его никто не хотел, все над ним издеваются, а он бедный отбивается еле-еле, один против всех, как груша для битья.

Конечно же, я сильно ему сочувствовала. Вот только это не мешало ему там приобретать постоянно новые айфоны, и каждый раз что-то вроде «уронил», «в душе запотел и из-за влаги навернулся». Знаете, сколько раз я попадала со своими айфонами под дождь (причём, я беру не новые модели, у меня маленькая ладонь, и «огромные кирпичи» я не люблю), сколько раз роняла – жили они после этого ещё довольно долго.

Хотя в те времена я все ещё ходила со старой нокией, что, в принципе, его совсем не смущало – он ходил с крутым телефоном и не переставал упоминать об этом. А мне было стыдно, что я со старьем хожу и никак не могу заработать на нормальный телефон. Хотя, сколько было разговоров в самом начале, что он даст мне все, чего у меня никогда не было, и так далее…

Но я не наглела, просто втихушку кусала локти. Хотя было обидно, что его не особо волнует уже мое финансовое состояние и мое состояние в целом.

Зато тогда у меня и своего движа было достаточно. У меня появился новый друг из Самары – где-то в начале или середине того, 2015-го года. Опять неформал, вечно в депрессии, но очень добрый и понимающий. А ещё он сводил музыку и даже немного писал свою. А потом и мою сводил.

Тогда у меня ещё помимо этого была деятельность с моим музыкальным коллегой-звукачом, у нас ведь все ещё был проект, где была я – пела и играла на гитаре, – и скрипачка.

Я побывала на его дне рождения, где были одни только мужики, да ещё и гитарист из моей группы, с которым мы уже к тому времени хорошо подружились. Там я впервые постреляла в бумажные цели из пневмата, и мне очень понравилось. У меня тогда уже очки были, с самого технаря – очень помогли. Я даже вроде попадала. Там мне ещё и на губной гармошке дали поиграть.

К сожалению, мировоззрение у этого музыкального коллеги оказалось слишком узким для моего вечно любознательного и открытого ко всему мозга. Уже летом мы перестали общаться. Точнее, я перестала. И сразу он тоже.

Я опущу подробности чисто из уважения к человеку, у каждого свой взгляд на мир, и ничего плохого он мне не сделал – наоборот, во многом помогал, пока мы дружили. Но его взгляды и принципы оказались для меня слишком. И отношение к некоторым группам людей тоже.

С июня вообще все полетело к чертям. Я все ещё была без работы. Нарцисс начал отдаляться от меня – непонятно, почему, а большая часть моих друзей и знакомых куда-то улетучивались.

Я все меньше общалась с людьми. И все больше общалась с лучшим другом, новым другом-звукачом, с Владом и Серегой, а девушек среди друзей почти не осталось. Наверное, это нарцисса и бесило, кто знает. Моя постоянная тяга дружить с парнями, и тянусь я больше к ним.

И бесполезно объяснять, кому угодно: я с детства была пацанкой, мне всегда было легче общаться с парнями и мужчинами – особенно старше меня. И меня бесит, когда кто-то пытается меня переделать или запретить что-то.

В любом случае, что-то явно шло в моей жизни совсем не по плану. И на яркую краску для волос больше не было денег. Я потихоньку перевоплотилась в блондинку, когда все смылось. Теряла желание что-либо делать. Теряла связь с людьми.

И поняла это только тогда, когда уже было поздно крутить педали назад. И с нарциссом тоже.

Это было начало конца.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 10. Тяжелая депрессия

«Я никогда не отвернусь от тебя,

Я вижу настоящую тебя,

Даже если ты сама не видишь»

Three Days Grace – The Real You

Депрессия – это не просто испытание или болезнь: это – другой мир, в который тебя засасывает внутрь против воли. Это черная дыра, в которой ты оказываешься не по своей воле. И, скорее всего, спохватишься ты уже поздно. Когда все красные флаги уже давно тебе маячили, и не издалека, а перед носом.

Люди, предрасположенные к депрессии, люди с биполярным расстройством и прочими расстройствами, которые не понаслышке знакомы с этим адом, знают, как неприятно слышать «будь позитивнее» и прочую чушь, от которой только повеситься хочется или послать на три буквы.

И это не капризы, лень или противный характер. Это болезнь. Болезнь, которая может сделать из вас невыносимого человека и сожрать заживо, а может просто превратить в ходячего овоща.

Мысли, которые, как тараканы, заполняют депрессующий мозг, нельзя просто «взять и убрать». Даже психотерапия не всегда выход – не в острой форме депрессии. Помогают антидепрессанты, искренняя и бережная поддержка, смех и прогулки (если на них есть силы). Ещё лучше – все вместе.

Самое неприятное: это то, что могут сброситься все наработанные до депрессии настройки, психотерапия и достижения в личностном росте. «Сбрасывается» и адекватное восприятие реальности. Все ваши страхи становятся осязаемыми и заполняют все пространство в голове.

Первое, что вы сделаете: обесцените себя и все, чего вы добились (даже не только в плане карьеры). «Я ничтожество» – самая распространённая фраза в депре. Начнёте вспоминать всех, кто причинил вам боль, подвёл, кинул и прочее.

Могут внезапно начаться панические атаки. Захочется разреветься от слабости и беспомощности, и даже бросить любимое дело, загаситься и никуда не выходить, спать, спать и спать.

Даже ощущение того, что в голове полный мрак – уже выглядит как повод, чтобы всплакнуть. Кажется, что все вокруг счастливы и довольны жизнью, а ты как замороженная статуя, стоишь и не можешь пошевелиться.

«Одна, потеряна и запутана,

Я кричу,

Но не могу проснуться»

Chelsea Wolfe – Simple Death

И все это – не депра в тяжелой форме. Тяжёлая – когда ты не можешь встать, не видишь смысла жить, и вообще чувствуешь себя уже одной ногой в могиле. Вот тут стоит уже срочно бить тревогу.

Мама начала бить тревогу уже в июле, хотя мне еще в июне стало не очень. Весь 2015-й вообще был как одна огромная тупая шутка надо мной, потому что я ждала, боролась, старалась, но жизнь подваливала все больше и больше грязи.

Я не смогла заработать денег в кофейне на поездку на море к нарциссу. В июне мама заметила, что я начала уходить в себя. Пару раз я поистерила, мы поссорились. В основном я уже гуляла в одиночестве, слушала музыку, на качелях каталась на нашей детской площадке у дома, работу… уже не искала.

У меня опустились руки.

В июле я вдруг в один из дней поняла, что не хочу больше вставать с кровати. В начале месяца вроде. Я сидела на кровати и пялилась в одну точку. Слушала мрачную музыку в наушниках и понимала, что жить не хочу. Это было что-то новое для меня – я никогда в жизни не чувствовала ТАКОЙ безнадежности.

Мама с бабушкой были в шоке и напуганы, они не знали, что делать. Мы даже уже не ссорились: я вела себя как овощ, говорила, что больше ничего не хочу вообще. Мама сначала в истериках пыталась меня расшевелить, а потом предложила снова отправить меня в тот палаточный лагерь на юге, рядом с нарциссом – заплатила сама. Лишь бы мне стало легче.

Тогда я еще и внезапно обнаружила, что у меня больше нет друзей. А те, кто были – общаться со мной не хотят, или уже живут своей жизнью, забыли про меня. Почти все. Это было вторым ударом.

Но еще я тогда узнала, кто остался. Тот новый друг-звукач из Самары и мой лучший друг. Оба в депрессии. Тогда я сблизилась с ними намного сильнее – я начала их понимать. Я разделяла их боль.

Мы с Лешей, лучшим другом, начали больше гулять. Даже поводов поговорить стало больше – мы оказались в одной яме.

А Саша, мой новый друг из Самары, взялся за мои песни, примерно в конце 2015-го года. Мы много общались, тем было полно, рокеры всегда привлекали мое внимание. Другом стать легко, если ты во многом понимаешь.

И поначалу меня сбило с ног то, что все окружение разбежалось и испугалось того, что я стала депрессивной, но уже через месяц мне было даже на это плевать. Единственное, что мне помогло хоть немного: поездка на море с палаточным лагерем, я там встретилась с нарциссом, но мы там жестко поругались. В общем, даже там воспоминания остались смешанные.

Все тогда происходило как в тумане: музыка, окружающие меня люди, какие-то события, как я заставляла себя выйти хотя бы прогуляться на большую площадку около дома и покататься на качелях – я всегда это дело любила. Еще я любила ходить по тонкой трубе, которая окружала палисадник у подъезда дома бабушки. Иногда даже в тапочках по ней ходила.

Наверное, когда-нибудь я могла бы ходить по канату, если бы мне это вообще надо было. Но координация у меня была великолепная. Кажется, СДВГ гиперфокус сработал, я почти поглощена была идеей ходить по ней, не шатаясь. Тренировалась целыми днями.

Бабушка с мамой часто звали меня в сад за городом, но я постоянно наотрез отказывалась. Не помню, писала или нет, но меня туда возили с самого детства, домик там очень маленький, максимум на одного человека, зато достаточно большая площадь вокруг, чтобы сколотить хороший сад. И с каждым годом я ездила туда все реже, меня совсем не радовала идея в депрессии еще и в саду копаться.

Тогда, наверное, меня удержала только музыка, которую я продолжала писать: сольную, с моей группой, с Владом и Серегой, и мы еще с Владом задумали свой проект. Это довольно парадоксально: в самый пик острого течения депрессии, я все еще продолжала бороться за творчество. Я уже тогда поняла, что это единственное, что всегда будет со мной, даже когда никого не останется.

У нарцисса, кстати, тоже начала съезжать крыша. Наверное, в армии ребятам не очень нравился парень, который считает, что весь мир должен крутиться вокруг него. Его постоянно унижали, по его словам, он постоянно болел воспалением легких, снова, лечить никто не хотел, чуть не умер даже.

Пришлось срочно звонить его матери, которая за тот один звонок возненавидела меня на все годы вперед. Я просила ее помочь и позвонить в военную часть, потому что меня там никто не стал слушать, а она ведь его мать – но она на меня наехала, что я не имею права указывать ей, как воспитывать ее сына.

Ему все-таки помогли. Но это было унизительно.

Потом у него настолько съехала крыша, что он чуть не подался в религию – хотя всегда ненавидел ее, и отчасти из-за своей матери. Он и ее ненавидел.

В какой-то из дней в июле он мне выдал такую религиозную чушь, что мне стало не по себе. Потом быстро прошло, но уже тогда стало понятно, что с головой у человека что-то не в порядке совсем.

Потом как-то жаловался, что хочет покончить с собой – я его отговаривала, и это слегка меня отрезвляло. Мысль, что я не одна такая.

Летом 2015-го я узнала, что такое по-настоящему бродить в темноте. Не просто уходить в себя, прогуливать, избегать людей, ощущать себя лучше в одиночестве. Я больше не хотела быть одна. Я хотела общаться с людьми. Но они не хотели общаться со мной и считали, что со мной уже не очень.

Я хотела заниматься творчеством – и, пожалуй, тогда это было единственное, что у меня осталось. За тот год я написала третий сольный альбом, который был полностью пронизан этой депрессией. Не скажу, что все песни мрачные, но посыл и ощущения… они видны сразу. Не зря мне говорили, что я своим голосом и музыкой воздействую на людей. Влияло даже это.

Но пара друзей, которые тогда остались – они приняли меня такой. Именно поэтому, когда они в будущем умерли, я в каждой депрессии хотела к ним, туда. Они прошли со мной самое худшее, когда как все остальные отвернулись и посчитали меня слабой.

Это они слабые.

Запомните на всю жизнь: люди, которые не могут пройти вместе с вами через вашу боль – вам не близкие. Они никто. Прохожие.

«Я – буря,

Жди»

Of Monsters And Men – Thousand Eyes

Часть 6. Четыре года ада, Глава 11. Отвержение

«Я никак не могу удержать себя

От того, чтобы не сломаться.

Я не могу поверить, что ты

Разрываешь мое сердце на части»

My Darkest Days – Come Undone

Мне часто тыкали в то, что я слишком много делаю для людей и слишком добрая. Может, для них это и проблема, но не для меня – я не думаю, что станет хуже, если я проявлю эмпатию или помогу. Хоть этим и часто пользовались.

Я уже писала, что это было началом конца. Моя первая тяжёлая депрессия, съехавшаяся кукуха моего первого нарцисса и потеря почти всех друзей из моего окружения. Нарциссу я нужна была хорошая и позитивная, а у меня пропало даже желание искать работу, даже вставать с кровати.

Но поездка на море с палаточным лагерем меня немного оживила, ненадолго. Там я всегда обновлялась, чувствовала себя живой и наполненной силами. К тому же, мне исполнилось девятнадцать – я неизбежно взрослела.

Мама даже дала мне денег на краску для волос, чтобы в мой день рождения было все, как я люблю. Несмотря на то, что осенью мы сильно поссорились, этот жест от неё был бесценным. В отличие от нарцисса, она пыталась помочь и приняла мое состояние, что я не обязана быть сильной и удобной.

Я уже не раз писала про Люду, начальницу нашего лагеря на море. И она была очень рада, что я поехала, она видела мои изменения, что я развиваюсь, многое начинаю понимать, становлюсь добрее и гибче, начинаю лучше понимать других. Хотя, конечно, в тот раз с нами уже не поехала та подруга (в настоящее время уже – друг, хоть и бывший). Но я уже приезжала туда, как домой.

До военной части нарцисса от нашего лагеря было ехать буквально пару часов на электричке. Мало того, что я была ярко-рыжей – я ещё и одета была довольно легко: в чёрной юбке свободной чуть выше колена и в чёрном топе с открытой спиной, который шила сама.

Когда меня там увидели, у всех чуть ли не слюни потекли. Как будто вообще никогда не видели женщин, да ещё и ярких.

Ещё и ходили за нарциссом слишком долго, не хотели пускать. Сослуживец его, который ждал его вместе со мной, откровенно флиртовал, хотя я прямо сказала, что приехала к парню.

Нарцисса еле отпустили к нам в лагерь на день, и ночевали мы с ним вообще на берегу, а не в палатке. Он хотел, чтобы мы заночевали отдельно, было очень тепло ночью, завернулись в большой тёплый плед.

И сразу же утром по какой-то причине поругались. Ему что-то там не нравилось, лагерь какой-то не такой, люди не очень.

Люда тогда уже проснулась: она всегда просыпалась рано и делала завтрак на всех, было часов семь утра. Нарцисс залез в воду – настолько не хотел разговаривать, – а я просила вернуться и не уходить от разговора. И потом, когда он уехал, она говорила, что стояла в тот момент на нашем «балконе» на обрыве, все видела, и это выглядело так: «Ты протягиваешь к нему руки – а он отвергает тебя и отворачивается от тебя». Я задумалась, но ненадолго.

Уехала я с ним, чтобы доехать с ним до части и побыть ещё немного вместе. Но было обидно после ссоры.

И, видимо, он решил быстро это компенсировать и расплакался, когда мы прощались в отдельной комнате. Все говорил: «ну как я тебя отпущу, тебя же даже некому защитить, и вообще мне тут плохо без тебя».

Конечно же, у меня мгновенно сработала эмпатия. Я его успокаивала, мне не сложно было побыть сильной. Все мы люди.

После этого, когда я вернулась с моря, у нас все было идеально. Мило, классно, мимими. Пока он не узнал, что я начала регулярно пить.

«Никто и не знает,

Что мои глаза закрыты,

Я все решила, и все кончено.

Свободолюбивая дикарка –

Кто-нибудь вообще остановился,

Чтобы подумать обо мне?»

Juliet Simms – Frances

У меня-то как раз ничего не было идеально. Я постоянно за него волновалась, мне было плохо одной дома, и моя депрессия никуда не ушла. Я медленно помирала, по ощущениям. Одна, никому не нужна, и жить не особо хочется. Я не знала, почему. И дело было не только в депрессии.

Я понимаю сейчас, что мне не на кого было опереться, рядом не было сильного мужчины. На расстоянии рядом, или в одном городе – но мне пришлось быть сильной самой по себе. И не получалось.

Я не хотела показывать ему мою слабость, что я чувствую себя плохо. Я правда думала, что он начнет сильно волноваться за меня. Поэтому почти каждый день пила красное вино из той разливушки рядом с домом. Деньги, вроде, периодически мне подкидывали мама с бабушкой.

Когда они поняли, что происходит – пытались со мной говорить, помочь, но я просто сбегала в парк рядом с домом, и бухала там почти все время. Как-то маме пришлось забирать меня оттуда пьяную в говно, в ужасно жалком виде. Уже дома, я блевала вечером, потом ещё и утром. Бабушка тоже видела. Они были в шоке и не знали, что делать.

А нарцисс отреагировал иначе: он оскорбился, обозвал меня алкоголичкой и бросил. «Ты ведь должна была быть нормальной!»

Вот тогда я узнала, что такое настоящее отвержение в отношениях, впервые в жизни. Не понимание, принятие и желание помочь – а успешные попытки унизить меня за мою слабость.

Да, у меня остались крохи друзей, которые поддерживали, мама с бабушкой тоже помогали, как могли, но из-за моей боли я сама отвергла их, а по-настоящему помочь мне тогда мог только мой парень – ведь это он триггернул меня в травму отвержения, которую оставил мне отец.

Но вместо этого он оставил меня.

Когда мне уже и без того было хуже некуда.

Весь сентябрь я была разбита на части, пыталась с ним связаться, но он просто откровенно меня игнорировал, любые мои сообщения – адекватные они были или нет. Или спокойные попытки поговорить – или истерики на тему того, почему он так со мной поступил.

Ответа не было. Ну, изредка – «отвали от меня, идиотка».

Если бы я знала то, что знаю сейчас – на этом бы все закончилось. Было бы невыносимо больно, но я бы хотя бы попыталась его забыть, пока не стало поздно и не зашло слишком далеко. Но я ничего не понимала и не знала, я была растеряна, одинока, и мне было ужасно больно.

Но было в августе и сентябре 2015-го и кое-что классное. Может, это мне и помогло немного.

Влад предложил мне выступить с несколькими каверами в одном уютном местечке – вроде это был бар. Он играет на гитаре, я пою, на фоне все остальные инструменты из песен, мы – под них.

Мы репетировали весь август, выступили или в конце августа, или в начале сентября. И там же, когда выступили, он мне сказал, что у него есть друг музыкант-звукач, который ищет вокалистку для новых песен и своего экспериментального проекта в жанре трип-хоп.

Почему бы не попробовать? Я сразу согласилась. Просто не могла пройти мимо, мне всегда нравился такой движ, особенно когда с людьми приятно работать. И тут не ошиблась с этим.

И, несмотря на то, что мой друг (та подруга) не поехал с нами тогда на море – мы затусили с его друзьями дома у одной из его подруг. Всю ночь пили, болтали, смеялись, гуляли, фоткались. Домой я поехала уже утром, и чувствовала такую нереальную свободу и лёгкость…

Я никак не могу вспомнить, при каких вообще обстоятельствах я умудрилась тогда приобрести гриндера (берцы), о которых долго мечтала, но на концерте и на той вписке я уже была в них. Пожалуй, тогда я наконец-то реально нашла свою обувь, которая для меня будет идеальной.

Этого хватило ненадолго, но эти события, и мое творчество – все это удержало меня от того, чтобы покончить с собой.

Наверно, стоит добавить еще кое-что важное.

«Я не хотел тебя ранить, детка,

Но ты красива, когда плачешь»

VAST – Pretty When You Cry

В конце августа или начале сентября 2015-го меня пытались изнасиловать прямо в моем подъезде. Стоило еще тогда догадаться, почему я в панике как сумасшедшая бежала по лестнице на мой пятый этаж, задыхаясь и сверкая пятками.

И почему не смогла дать отпор.

Я возвращалась домой поздно, уже часов в девять или десять вечера, тогда уже в то время было темно. В шортах, футболке и тяжелых гриндерах. Присела на лавочке у моего подъезда, слушала музыку в наушниках и запрокинула голову назад, смотря на звезды, которые выглядывали из-за деревьев.

И тут ко мне подсел какой-то гопник. Что-то начал мне говорить. Вынула из уха наушник, и поняла, что со мной хотят познакомиться. И мой ответ, что я жду из армии парня и «знакомиться» ни с кем не хочу, его не устроил – подвинется, сказал. Я молча встала и пошла домой.

И, стоило только мне открыть дверь в подъезд, как этот гопник залетел туда вместе со мной, втолкнул прямо внутрь, крепко схватил со спины и начал лапать. Понял, что раздеть меня в гриндерах не получится, но он пытался сделать хоть что-то. А я вот уже ничего не могла сделать.

Реакция «замри», когда меня изнасиловал мой первый нарцисс, быстренько меня догнала с флэшбэками беспомощности. Все потом удивлялись: на тебе же были тяжелые ботинки! Думаете, тогда я вообще думала об этом?

Но нет, кое-что сделать я все-таки смогла. Раз уж той ночью в лесу меня никто не слышал – в моем подъезде уж точно услышат. Интуитивно додумалась. Инстинкт выживания – вещь сильная.

Я очень громко заорала. Этот придурок ненадолго затих и замер, а потом снова начал меня лапать, вот тогда я заорала еще громче. Мало того, что в подъезде сильное эхо – а тут еще и мой ор.

Гопник сразу же сбежал из подъезда, а я кинулась наверх, к бабушке, где я тогда жила. Кинулась – мягко сказано. Бабушка сама перепугалась, когда я, чуть не сломав ключи и не выбив дверь с петель, ворвалась в прихожую, села на полу, сжавшись в комок, и с огромными от ужаса глазами никак не могла нормально начать дышать, даже слова говорила урывками.

После этого мама с бабушкой постоянно провожали меня от подъезда и вечером встречали, если я куда-то уходила. Брат мне купил перцовый баллончик. Но от этого спокойнее не стало.

Алкоголичкой девушка не становится просто так, у меня тогда было достаточно причин, чтобы бухать. И нарцисс о них знал. Он знал об этом происшествии, но про депрессию мою узнал только тогда, когда я призналась, что пью. Уже после этого. И то, призналась, когда была пьяная – не выдержала.

О чувстве безопасности можно было напрочь забыть. О том, что меня защитит мой мужчина – тоже.

Но, все-таки, как я и писала, хорошие остались. Два моих друга и Влад – с ними я в основном и общалась. И я просто не могу не упомянуть про один прекрасный эпизод, который запомнился мне на всю жизнь.

В августе, когда мы с лучшим другом гуляли у меня в центре города, пошел сильный ливень, и мы принялись прикрывать головы куртками, пока я вдруг не остановилась и не сказала: «Да какие к черту куртки? Мы что, дождя испугались?»

Опустила куртку, запрокинула голову, ловила капли дождя, и стало пофиг вообще. И тут же внезапно откуда-то на меня начали падать лучи солнца, еле заметные. Мы с Лешей остановились, стояли под ливнем, как дураки, и радовались – чему, не знаю. Там даже радуга была.

И он посмотрел куда-то и сказал: «А давай возьмем пирожных и обожремся ими?». Мы зашли в пекарню, которая была за моей спиной, он купил целый пакет пирожных, и мы пошли дальше по улице. Шли, шли, ели эти пирожные под дождем, и смеялись как два ребенка…

«Сияй, если тебе велит твое сердце,

Зачем сомневаться в этом?»

Birdy – Shine

Часть 6. Четыре года ада, Глава 12. Прятки

«Не называй меня эгоистичной,

Я знаю, что не могу дать тебе весь мир,

Ты говоришь, что я потерялась в себе,

Ты можешь найти меня?

Поиграем в прятки?»

Holly Henry – Hide And Seek

Попавшись на крючок чувства вины, очень сложно с него соскочить. Почти нереально, если вы травмированы. Особенно если вы в тяжелой депрессии. Особенно если вы остались почти одни. Так вас легче всего подловить, что это, мол, ваша вина, сами виноваты.

Чувство вины внушить легко, а вот разобраться в ситуации сложнее. Но кому это надо, да? Мы ведь вечно во всем правы, это вот они идиоты.

Как бы я ни огрызалась на моих родных, пока они пытались достучаться до меня, но на самом деле я считала себя виноватой во всех бедах мира. Я плохая, потому что пью. Я плохая, потому что подвела своего парня. Я плохая, потому что злюсь. Плохая, потому что мне плохо, ну почему я не могу быть как все нормальные, почему, почему?

Ответ был на поверхности. Я не плохая. Мне очень больно, и я не знаю, как об этом сказать вслух, чтобы меня поняли правильно.

Какая-то часть меня всегда это знала – поэтому и устраивала бунты. В конце концов, дошло до того, что я переехала к подруге детства, о которой я упоминала в предыдущих главах.

Я так сильно рассорилась с мамой и бабушкой, у которой тогда жила, что мне даже взбрендило позвать отца, чтобы он приехал и помог мне свалить (скандал был жуткий, и отпускать меня не хотели). За это на меня огорчились ещё больше – за то, что впутала его.

Но у Дайаны мне стало намного спокойнее. Конечно, да, она жила в общаге с мамой, отчимом, маленьким братиком и старшим братом, но жила в отдельной комнате, так что место свободное у нее было, как и лишний матрас. Мне было все равно, что он был на полу: матрас тёплый и толстый, одеяло и подушка есть, стены она классно обклеила, атмосферно – что ещё надо?

Я старалась помогать, чем смогу на кухне или с уборкой. Старалась сильно много не высовываться и быть тихой – да и не хотелось в депрессии буянить или что ещё. Хотя, мы с Ди часто веселились, болтали и смеялись, но все в рамках приличия, как всегда. Вот тогда я вспомнила, что ещё далеко не все обо мне забыли. Некоторые просто не знали, как мне помочь.

Естественно, все мои новые попытки найти работу провалились. И дело было даже не в депрессии. Мой первый нарцисс даже на расстоянии уже начал понемногу высасывать из меня жизнь.

Я добивала себя чувством вины за то, что за этот год так и не нашла работу и не заработала на съёмную квартиру нам с парнем. За то, что стала «алкоголичкой», что постоянно огорчаю своего парня и все делаю не так, что я не нормальная, злая, все порчу, всех теряю, и постоянно чувствую себя плохо.

Кто же знал, что за такие вещи вообще нельзя испытывать чувство вины? Большее из этого вообще могло от меня не зависеть. Даже наоборот. Оказывается, блин, чувствуешь себя плохо именно тогда, когда что-то не так, а не потому что ты «ненормальная».

У нарцисса на это было своё больное мнение. Он считал, что я все делаю «слишком», его бесили мои слёзы, хотя раньше такого не было, и любые мои переживания обесценивались. Я так и не смогла ничего сделать за этот год. Значит надо меня добить. Такой была его тактика. Чтобы, когда он приедет, окончательно подавить меня.

Сколько мы с ним общались по скайпу, почти каждый день, и я старалась быть спокойной как могла, но мои слёзы и тихие истерики видели и слышали все. Мне было стыдно за то, как я себя веду.

Чем дальше заходило – тем больше я прогибалась под него, обесценивала свои же переживания и потухала, а он наезжал ещё больше. Да ещё и не переставал напоминать о том, что в сентябре подружился с «дедами» (это те, кто уже заканчивает служить), и его все начали уважать. Ему теперь там классно.

А мне вот совсем не было классно.

Несмотря на это, он все ещё хотел играть в моей группе, даже возмущался, когда ребята что-то делали не так. А я слишком мягкая, я не могу на них наезжать. Строил из себя защитника, мол, покажет им там, как меня обижать.

А мы с ребятами уже готовились к первому концерту.

Ну, как готовились… было всего несколько репетиций. Приходилось их пинать, хотя раньше все было ещё не так плохо. Отрепетировали песни мы так себе, они даже дома ничего не играли и не учили, все делали на репетициях. Меня уже бесить начинало все это.

В итоге концерт в середине декабря, незадолго до возвращения нарцисса из армии, провалился. Тогда он как раз и утверждал, что всех их на место поставит. А я вот из-за этого решила развалить группу. Я бы не вышла больше с ними на сцену после того, что там было.

Они подвели меня. Сколько я показывала им партии, или просто наигрывала что-то, чтобы можно было дополнить, сколько было времени (два года, черт возьми!), чтобы выучить три гребаные песни, да даже я их уже почти наизусть знала по партиям. И от них ожидала того же.

Не облажалась только басистка, которую мы нашли в последний момент, когда басист сорвался. Она выучила и отрепетировала все с нами буквально за пару недель и одну репетицию.

А вот гитаристы залажали от души. Треть партий кое-как сыграли, барабанщику вообще где-то пришлось подстроиться так, чтобы не пришлось останавливать песню. Хотя и он лажанул, но хотя бы не так сильно.

Сказать, что мне после этого было стыдно ВООБЩЕ выходить на сцену – ничего не сказать. Налажали они, а стыдно мне. Я сделала все как надо, спела все как надо. И самой пришлось кое-где подстроиться, пару раз оборачивалась на них с диким и недовольным взглядом, но видела только в ответ что-то вроде «Упс, ну прости». Ответственности хрен да маленько.

В общем, группа распалась. А все остальное шло более-менее хорошо. Я даже нашла, в чем развиваться, чтобы найти нормальную работу в будущем – договорилась с информатиком из технаря, где я училась, чтобы научил меня работать в фотошопе. Я начала снова туда ходить в конце декабря, когда он был свободен от пар. И до дома подруги оттуда было идти буквально пятнадцать минут.

И ежу было понятно, что насовсем я жить у подруги детства не останусь. Да и мама ее понемногу намекала, что пора мне уже что-то решить. Хоть я и помогала по дому, но мне дали понять, что всё-таки лучше вернуться к себе домой. А у меня было ощущение, что дома у меня больше нет…

Хотя, было много классных моментов. Например, Дайана учила корейский язык и везде по квартире оставляла маленькие бумажки со словами на корейском, чтобы быстрее выучить. На холодильник, кровать, даже туалет. Выглядело забавно и мило.

А ещё она готовилась к экзаменам в музыкальной школе и учила мелодию на фортепиано, которую будет играть на экзамене. Она играла каждый вечер, и играла так классно, и мелодию эту я знаю, я каждый вечер в это время откладывала все свои дела, сидела и молча слушала… и все ненадолго становилось лучше.

Сама я музыкутоже не забросила. Мы продолжали писать музыку с Владом и Серегой. Они собирались уже даже найти музыкантов, чтобы у нас была группа, и мы могли выступать. Вся эта деятельность, как и весь 2015-й год, спасала от всего остального. Кроме музыки у меня больше не было ничего.

У меня хорошо шла запись с Ильей, другом Влада, который искал вокалистку. Мы записали мини-альбом и уже готовились снимать клип на одну из песен. В той музыке я выразила свои эмоции по-новому, более мрачно, такую он музыку писал, раньше у меня такого опыта не было. И эту часть себя я еще прежде не выражала в музыке, и это было невероятно…

Мне всегда нравилась такая музыка, но как-то не было раньше возможности попробовать, да и у самой не получалось такое писать. И вышло отлично. И мы отлично сработались, сразу.

И в декабре сняли клип – точнее, его часть. Остальное отложилось потом аж на два года. Но съемки были классные, в планетарии, недалеко от моего дома, где сам Илья работал. Снимали мы ночью, в зале – он нанял оператора, а сам руководил процессом. Я стояла на маленькой сцене у микрофона, в платье в пол, будто светская львица. Конечно, я была немного зажатой, но это даже сыграло на руку.

Песня была о том, что внутри меня монстр, которого я не могу скрыть, и о том, кто сделал меня такой. И там был страх. Его надо было показать.

И у меня было великолепное платье, которое Илья взял напрокат, и красивое объемное колье. Так же он привлек толковую визажистку, а она нашла мне очень длинные синие накладные ресницы. К тому времени у меня уже подросла челка и отросли корни, я выглядела как вполне себе обычная длинноволосая блондинка, очень худая, хотя тогда я считала себя толстой. Недавно смотрела фотографии с того года и поражалась, как я вообще могла считать себя толстой…

В том клипе я чем-то напоминаю Леди Гагу, но очень забитую и напуганную. И пытающуюся яркой внешностью прикрыть свою ранимость.

Все люди, которые смотрели этот клип, были от него в восторге – мы хорошо постарались, хоть и задержали его на два года, как и сам релиз мини-альбома. Но так даже было интереснее – он будто настоялся, как вино. Некоторые моменты мы с ним правили, и даже сняли еще один мини-клип.

Когда мы снимали его, я уже только-только переехала обратно к маме. Она на тот момент времени уже купила машину и ездила на ней, и тогда пол ночи ждала меня около планетария, чтобы потом отвезти домой. И она была очень рада, что я не перестаю заниматься творчеством, и что это делает меня счастливее.

В целом все было неплохо под конец года, могло бы быть и хуже. И я очень ждала возвращения нарцисса из армии, мы постоянно с ним об этом говорили, все казалось идеальным.

Но все изменилось, когда он вернулся, почти перед новым годом. И он сразу после армии поехал ко мне. И мы провели пару дней вместе, все было очень хорошо. И он даже смирился с тем, что мы будем жить у меня, хоть и с моей мамой, чего он сначала не хотел.

Потом он поехал к себе домой, в Кулебаки на несколько дней – повидаться с семьей, прежде чем переедет ко мне, в Нижний.

И тут началось что-то невразумительное. Сначала мы с ним пару дней хорошо общались, он рассказывал, как у него дела, что там происходит, а на третий или четвёртый день… оборвал связь. Игнорировал, не отвечал на сообщения и звонки, и так продолжалось пару дней.

Я была в шоке, ничего не понимала, и не знала, что делать. И самое главное – снова винила себя. Что это я сделала что-то не так. Потому что он всегда говорил, что я что-то делаю не так.

Мама бессильно наблюдала за моими страданиями, до нового года оставалось каких-то два-три дня, и я ходила опустошенная. Пока внезапно он не написал мне, когда я была у Серёги дома – с ним и с Владом, мы писали музыку, как обычно.

И тут я получаю сообщение от нарцисса. Не совсем дословно, но вроде так было: «Я решил, что вместе мы не будем, потому что моя мать против и считает тебя плохой и бесполезной».

Первая реакция – шок, будто меня ударило электричеством в голову. Потом возмущение и злость. Я ещё и выпила пива, хоть и немного. Но тоже сыграло свою роль. Не задумываясь, я побежала обуваться и одеваться, и поняла, что надо срочно ехать в эти проклятые Кулебаки и разбираться, какого хрена происходит.

Влад с Серегой были растеряны и не понимали, что происходит, спрашивали, уверена ли я, что это хорошая идея, да ещё и под ночь, время уже было примерно десять-одиннадцать вечера. Но я все решила. Еду на край города, на трассу, ловлю машину и еду автостопом.

Вряд ли небольшое количество алкоголя вызвало у меня такое бесстрашие – скорее всего, дикая злость. Из-за того, что я целый год ждала парня из армии, как Хатико, страдала, думала только о нем – и в итоге, вернувшись, он бросает меня, и по такой странной причине. Будто он не хотел говорить реальную причину. Или просто действительно был настолько мамкиным сыночком.

Примерно за несколько часов я доехала туда, по пути сменила пару машин, вся промёрзла, ещё и снег валил сильно, водители сами тоже от меня были в шоке. И не понимали, зачем я вообще туда еду, да еще и ночью одна. Меня ведь бросили, все. И причина тупая. Оно того не стоит.

Но созависимость, которая у меня тогда уже к нему сформировалась, как и навязанное чувство вины, творили со мной страшные вещи. Мне было пофиг. Я должна была узнать, почему такое происходит, и зачем он так со мной поступает, чем я вообще заслужила такое, если я не сделала ему ничего плохого, зачем?

Этот вечный вопрос: зачем? На него никогда не было ответа или объяснения. Ни от одного нарцисса. Но я всегда хотела знать ответ, хоть какой-нибудь. Я хотела вывести человека на адекватный разговор, заставить сказать мне правду, потому что я ее заслуживаю.

Я настолько упёртая в этом плане, что иногда могу пойти на слишком многое или даже унизиться, чтобы вынудить человека со мной поговорить. Потому что просто нельзя так, это неправильно – так поступать. Моя борьба за справедливость длится уже всю жизнь.

Я просто не могу иначе. Я не хочу быть брошенной без причины, да ещё и СНОВА на расстоянии, хотя он прекрасно помнил историю с Ваней, его лучшим другом, которая была за два года до этого.

Но, видимо, он этого и хотел. Сделать мне больно. Отомстить за расставание, которое у нас случилось за год до этого. Заставить меня страдать. Ему это приносило радость и удовлетворение.

Поэтому ему совсем не понравилось, когда я отказалась играть по его правилам. Когда я приехала, он загасился. Да ещё и телефон у меня сел. Пришлось искать, где зарядить его – повезло, что нашлась Пятёрочка, которая работала всю ночь. Мне дали там ненадолго поставить телефон на зарядку, я связалась с Ваней, который согласился мне помочь связаться с ним.

Вот только когда я написала ему, он сказал, что Никита (нарцисс) прячется у него, но говорить со мной не будет. Даже, несмотря на то, что я на диком холоде ночью и не в своём городе. Его это не волновало от слова совсем.

Но Ваня оставлять меня на холоде одну ночью точно не собирался. Сказал, что обязательно впустит, и я пошла к нему.

А в то время со мной происходило что-то неведомое – болело внизу живота, и явно была нужда в прокладке. Когда я уже пришла к Ване домой и зашла в туалет, сняла трусы – а там все в кровище. Сказать, что я охренела – ничего не сказать. И нет, это были не месячные. Я вообще не знаю, что это тогда было.

А перед этим нарцисс всё-таки «снизошёл» и согласился со мной поговорить. Смысла уже не было прятаться – я пришла, и никуда не денешься.

Оказалось, причина расставания была в том, что я так и не нашла работу и не заработала на съёмную квартиру. И я предложила всё-таки попробовать, и пожить у меня. Он согласился, хоть и неохотно. И на следующий день мы поехали в Нижний, уже по-нормальному, на автобусе.

А Новый год праздновали с моей мамой и бабушкой. И сильно поссорились с ним. Настрой на Новый год был ужасным. Но я даже не представляла, что меня ждёт дальше, и потом я вообще пожалела, что тогда поехала к нему…

Часть 6. Четыре года ада, Глава 13. Нет права на ошибку

«Я тону, тону в реках из слез,

В голове рыщут волки, слышен их вой,

А раньше там прорастал эдемский сад,

Весь как на ладони,

Теперь я сломлена и истекаю кровью,

Теперь я лишь скиталец в этих землях»

Jill Andrews – Lost It All

Самое худшее, что может случиться с человеком – стать покорной бесправной куклой, которой вертят, как хотят. У которой совершенно нет к себе критики, нет понимания того, что над ней издеваются и используют, нет никакого желания вырваться из оков.

Я была такой весь 2016-й год. Может, какие-то потуги вырваться и были, но это была скорее бессильная злость, беспомощность и непонимание, почему происходит то, что происходит.

И это то, что я не хочу повторять больше никогда в жизни. Ни с кем. Все, что было после, если была преданность к человеку, который делал мне больно – я все равно старалась отделить себя от него, чтобы не потерять себя окончательно.

Но с ним, тогда… я считала, что это неправильно. Я действительно винила себя в том, что происходит, и считала, что я заслужила такое отношение.

И что его хорошее отношение мне нужно заслужить.

Знакомые слова, да? Страшные слова. Которые сейчас на слуху у всех, все уже знают, что это значит. И я прошла через это в одиночку. Я пыталась заслужить его любовь и защищала его перед всеми.

У меня быстро развился стокгольмский синдром.

Я все делала так, как он хотел, пыталась всячески угодить. Он всё-таки не хотел жить с кем-то из моих родственников, и я предложила заехать в одну из тех комнат в общаге, где я жила со свекровью моего отца за год до этого. Как ни странно, он согласился. С моей мамой или бабушкой жить не хотел, а тут согласился…

И, пока мы жили там, январь и февраль, я поняла, что лучше не стало. Его не устраивало все. Злые соседи, какой я была осторожной, он бесился со всего. Его отвержение проявлялось даже в том, что он больше не хотел спать со мной в обнимку. Даже когда я сама пыталась обнять, он отмахивался от меня, как от мухи, и отворачивался. Меня до сих пор такие вещи триггерят. Для меня спать в обнимку – как ритуал безопасности.

Хотя близость у нас была. И он очень старался. Видимо, этим пытался меня «подсадить на кайф», чтобы хотелось ещё и ещё, и я продолжала унижаться. Вот только какой-то близкой связи я при всем этом все равно не чувствовала…

Глубоко травмированный человек всегда нуждается в духовной связи, защите и безопасности. В ком-то, кто будет рядом в тяжелые времена, на его стороне. И, к сожалению, сам не может себе этого дать.

Это не любовь, которую можно отдать себе, если ее отвергли другие. Это что-то, что отняли однажды, и дать это может только кто-то другой.

И это действительно больно, когда сразу дают, а потом так же резко отнимают. Каждый раз как в первый раз.

Такие травмы нельзя излечить. Они на всю жизнь.

Пока рядом не появится кто-то, кто действительно будет с вами до конца, а не умотает в туман при первой же проблеме. И, к сожалению, острая нужда в защите может привести в лапы к самым мерзотным людям, которые будут этим бессовестно манипулировать.

Конечно же, я больше не чувствовала себя ни в какой безопасности, и отчаянно хотела ее вернуть. Я в принципе чувствовала себя очень подавленной.

Да и, депрессия никуда не делась. А вы знаете: если в депре не поддерживать – станет хуже. Повезло ещё хоть, что мама жила через кухню от нас – так мы хоть могли поболтать с ней.

И с работой уже было не отвертеться – пришлось снова искать ее в таком состоянии. Нарцисс тоже пытался искать – усиленнее, чем я. А тогда в Нижний переехала ещё и его сестра-близнец. Работала менеджером в какой-то компании, где людям подыскивали работу. Потом оказалось, что они просто кидали всех на деньги. Мне повезло – я там ничего интересного не нашла.

Нарцисс тоже натыкался на тех, кто пытается всех надуть, но вовремя сруливал оттуда. Как и я. Все шло наперекосяк.

Я все еще ходила в технарь к информатику, училась работать в фотошопе. Это еще как-то меня отвлекало. Никакой музыкальной деятельности пока не было. Я так выслуживалась перед нарциссом, что не позволяла себе ничем заниматься, кроме как искать работу.

Информатик, кстати, был классный. Лет на десять старше меня всего, но тоже любил рок, всегда было о чем поболтать, да и общий язык легко нашли. Уже к весне я вполне хорошо редактировала фотографии. Но в итоге это не пригодилось – я поняла, что понятия не имею, куда с этим податься. А в депрессии еще и казалось, что меня везде пошлют.

Зато мы с нарциссом в январе каким-то чудом вляпались в корейскую секту. Точнее, вляпалась я, еще раньше, и притащила его туда. Как ни странно, он вообще не был против, и погрузился быстрее меня.

А я туда влезла еще в ноябре или в декабре, меня привела Дайана. Нам всем там качественно промыли мозги – не докопаешься даже. Относились все друг к другу с максимальной добротой, ничего особо не делали, только песенки пели, болтали, пили чаек с печеньками и смотрели фильмы про их религию. Нас даже посвятили в «своих»: водичкой какой-то поливали, говорили там что-то.

Чтобы я, атеистка – и вляпалась в такое? До сих пор не по себе, что люди могут сотворить с человеком, который в депрессии потерял веру в себя. Приманить раем и всякими приколюхами, без давления, заботливо – сложно удержаться.

Уже к февралю я одумалась, когда с нас начали что-то «мягко» требовать, и я начала крутить педали назад. До нарцисса тоже вышло быстро донести, что остаться с ними будет плохой идеей. А вот моя подруга детства пробыла там дольше нас, и ушла гораздо позже, и я понимала, что надо вытаскивать ее, но творилось такое, что у меня не было сил спасать кого-то еще…

Мы с нарциссом часто ссорились, а я впадала в истерики, когда он настолько сильно меня давил эмоционально, что у меня не было права высказать хоть что-то, не было права на ошибку. Все, что я говорила – использовалось против меня. Все, чем я была – обесценивалось.

Я не могла перестать плакать в наших ссорах, что его очень бесило. Они даже возникали из ничего.

Как-то был один случай, который запомнился мне слишком ярко.

Мы куда-то собирались вместе, я сидела на кровати и красилась. Наносила на лицо тональный крем. И мне было ужасно стремно – у меня сильно выскочили на лице прыщи. Я сказала, что мне стыдно так выходить на улицу, и я не пойду, просто сгорю от стыда там, даже тоналка не помогает.

В ответ услышала что-то вроде: «Че ты разнылась?» и еще кучу всякой жести с обесцениванием. А под конец – то, что я уродина. И тогда мне стало стремно вдвойне или втройне.

Я расплакалась до истерики, не могла уже себя контролировать, очень громко всхлипывала, рыдала – думаю, это было слышно даже за стеной соседям, тем самым злым соседям. Наверное, они радовались, что мне наконец-то плохо.

А нарцисс смотрел на меня с каменным лицом, как на дуру, и приговаривал что-то вроде: «Ты че, вообще там уже что ли? Долбанулась? Пытаешься меня на жалость вывести? Манипулировать?»

Это длилось не так долго, но у меня было ощущение, что продолжается уже вечность. Эта боль была такой невыносимой, что мне просто хотелось исчезнуть, лишь бы перестать ее чувствовать. И я искренне не понимала, почему так происходит, за что он так со мной…

Потом он понял, что это не закончится само собой и принялся все-таки меня успокаивать. И я перестала плакать.

Но я не успокоилась. Мне было страшно, ужасно страшно. Я понимала, что он может делать со мной что угодно, говорить что угодно, а я не смогу ни слова сказать – опять бросит. Тогда у меня не было никакой критики к себе, не было той силы, которая есть сейчас, и я не смогла бы уйти и пережить это. Не смогла бы.

Я до конца надеялась, что где-то внутри него есть живой человек, что ему не все равно. Я даже не подозревала, как крупно я ошибалась.

Пожалуй, той зимой меня спасло только то, что я много общалась с лучшим другом, и мы часто ходили гулять. Он приезжал, когда мне было очень плохо, как только появлялась возможность. Говорил, что не мастер поддерживать, что может быть холодным, но сам факт того, что человек может ради друга бросить все и пригнать в соседний город, чтобы поддержать…

Это и есть дружба. Это и есть поддержка.

Но тогда я нашла еще кое-что, что могло облегчить мои страдания. Когда жила у Дайаны, как-то однажды от стресса я спросила у ребят, у соседей, сигарету. Потом как-то спросила еще пару раз. Наверное, там все и началось.

Когда мы с нарциссом уже зимой жили у свекрови отца, в комнатах, где была моя третья часть, когда он уходил на работу или ее поиски, я стучалась к соседке, чтобы спросить у нее пару сигарет. Сначала я пыталась себя остановить, но иногда мне было настолько плохо, что уже было плевать, что он скажет.

Это была единственная хорошая соседка из той секции, она сильно болела, и за ней ухаживали, и привозили ей сигареты. Очень крепкие, без фильтра. Меня это не волновало, лишь бы сигареты. Сначала я стучалась к ней раз в несколько дней, потом начала почти каждый день, просила больше. Потом просила и у свекрови отца, когда нарцисса не было дома.

Мне было ужасно стыдно, но ощущение, когда я курила, было волшебным. В голове был туман, тело расслаблялось, и я ненадолго забывала, в каком аду я живу, забывала о боли…

Забывала о том, что можно делать только то, что хочет он.

Таким образом, я перестала быть блондинкой. Он хотел, чтобы у меня снова был свой цвет волос, или хотя бы темный. Он вообще хотел черный, а у меня с черными волосами у девушек не самые приятные ассоциации. Я выбрала коричневый цвет, он даже был скорее шоколадным. Меня это устраивало. Блондинкой быть надоело, я уже бесила сама себя.

Но в итоге ничего не помогало. Мне становилось только хуже. Мне хотелось умереть. Или сбежать.

И я сбежала. Снова. Из города.

Снова, как за два года до этого, собрала кучу вещей, не понимая, зачем мне столько, и пока его не было дома – умотала на трассу.

Стоит упомянуть про то, что я вспомнила буквально только что, когда писала предыдущий абзац. Этого воспоминания не было раньше, оно было заблокированным и оставалось где-то на подсознании.

Оказывается, я уже тогда писала диалоги между нами, личностями. Тогда нас было только двое, но я вспомнила, как, уходя тогда из дома с вещами, я оставила ему на столе несколько исписанных листов из тетради, которые он потом прочитал – даже сказал мне об этом.

Тогда там не было никакого срача, я просто изливала душу, и… кто-то другой писал о том, что он рядом. Точнее, она, а не он. Это выглядело как попытка одной личности помочь другой. Или хотя бы поддержать.

А я надеялась, что, когда он прочитает – то все поймет.

Все-таки не понял. Хоть и прочитал.

Доехала я аж до Питера – кто знает, может уже тогда что-то подсказывало, что именно там я найду свой дом. Сменила кучу машин, классных собеседников, которые даже кормили меня, давали поспать на лежанке за сидениями. Они беспокоились за меня – состояние у меня было ужасное.

Конечно, телефон я выключила – точнее, вытащила сим карту. Иногда слушала свою музыку через один наушник.

Вернул меня обратно отец, когда я уже доехала туда. Не знаю, зачем я поставила симку обратно в телефон, когда меня высадили, но на меня тут же посыпалась куча звонков. Маму почему-то я игнорировала.

А вот отцу ответила. Мы поговорили, и он убедил меня, что стоит вернуться обратно в Нижний. Да я и сама поняла, что понятия не имею, куда я здесь пойду с такой кучей вещей и без денег.

Все вокруг было в снегу, одни только новостройки и огромное шоссе, ничего особенного я не увидела, и подумала, что в Питере делать нечего. Окраина города, что ты хотела? Это же не центр, который я сейчас так люблю.

Когда я вернулась, то поехала сразу к отцу. Нарцисс же встретил меня там же с охапкой роз, как будто ничего плохого не было. И отец устроил нам с ним серьезный разговор на тему того, что «ссориться нельзя». Особенно ему. Строил из себя такого заботливого отца, что переживает за меня.

А после наступило временное затишье. Но мне это ничего не дало, совершенно. Меня не слушали и не верили, мои же друзья. Нарцисс начал переманивать на свою сторону даже моих друзей. Не говоря уже о Тане с Ваней, которые в любом случае верили ему, а не мне.

Как и моя подруга со школы, с которой я долго и классно дружила, пока у нее не появился парень БДСМщик, который ей промыл мозги, как мне нарцисс. Он одевал ее как куклу, сделал из нее другого человека, решал за нее все, а она во всем слушалась его, будто надрессированная собака. Прямо как я.

И я не обращала на это внимания, думая, что она счастлива, пока одним днем вдруг не обнаружила, что она больше не на моей стороне после всего, что я пережила. Как-то мы с нарциссом поссорились, и как раз договорились погулять парами. В итоге они все хором решили, что я веду себя плохо, я неблагодарная, а нарцисс обо мне заботится, как может. И лучше бы вообще помалкивала.

Наверное, до этого, я еще никогда не чувствовала себя настолько одинокой, как в тот момент, когда поняла, что моя подруга предала меня и встала на сторону того, кто меня обижает.

Не стеснялись меня обижать и соседи. Мы постоянно с ними ссорились – как я, так и нарцисс. Им вечно что-то не нравилось. В итоге, мы оба не выдержали и поняли, что пора валить.

Под конец февраля мы умотали жить к его сестре на ее съемную квартиру. Мы вообще весь 2016-й год мотались туда-сюда, это уже был какой-то сюр. Поэтому я могу запутаться в рассказе, что было в какое время. Примерно только помню. Но помню, что эпизод с тем, как мы жили у нее в первый раз, был именно в феврале и начале марта.

Сестра у него была просто огонь, в плохом смысле – персонаж, для которого требуется особое место для рассказа. Настолько меркантильных людей я до нее еще не встречала – по крайней мере, не лично. Они оба вообще друг друга стоят. Могут кого угодно продать ради своей выгоды. Зато друг за друга и убить могут – такая уж эта связь близнецов, особенно если они поехавшие.

Помню, как-то она сказала фразу (внимание, мат, который я стараюсь в книге не использовать): «А для чего мне моя пизда, если я не могу ей торговать?». Одной этой фразы мне уже хватило, чтобы задуматься насчет нее. Особенно когда нарцисс ей на это вообще ничего не сказал и не возмутился.

Хватило и того, что она ради забавы заводила себе маленьких зверьков (то был хомячок, то котенок, то еще кто), а потом без сожалений от них избавлялась. Кто-то из них даже умер – может и от ее рук, кто знает. Точно не помню, но разговоры про их смерть тоже были.

Про мощный слой темного загара из солярия, накаченные ботоксом губы, как у рыбешки, ярко-голубые линзы на темно-карие глаза, и прочие радости вроде жуткой тяги к брендовым дорогим вещам (которые и покупали-то ей мужики, с которыми она спала) – вообще смысла говорить нет.

Извините, конечно, но я такое осуждаю. Она девушка очень красивая, а сделала себя надутой искусственной куклой, да еще и переборщила. Насколько помню, хотела себе еще грудь сделать. Кто знает, может и сделала.

Я до сих пор против таких вещей. Занимаюсь фэйсфитнесом, меня многое не устраивало раньше в моем лице. Сейчас все нравится. Достаточно даже полтора года упражнений каждое утро перед работой – и ничего не придется себе вкалывать в лицо. Да и вообще, это опасно, и потом оставляет последствия.

Но мое мнение – это мое мнение. И все, что я написала про нее здесь, реально наводило на определенные мысли. Но я особо не рыпалась, вякнула только что-то про то, что «так же нельзя». Нарцисс равнодушно согласился.

Там, у его сестры, за меня точно никто бы не стал заступаться. И мамы не было рядом. Стоило нам поссориться – и я могла уйти на улицу, на холод, и сидеть там около дома, плакать часами. Все, чего мне хотелось – чтобы хоть кто-нибудь нашел меня, поговорил, успокоил…

Единственное хорошее, наверное, воспоминание оттуда было – когда я сидела на подоконнике на кухне, курила, слушала «Elton John – Rocket Man» и смотрела в окно. Это был последний или предпоследний день февраля, вид из окна мне нравился, у нас была солнечная сторона, и тогда был хоть и холодный, но очень яркий рассвет, солнце светило прямо мне в глаза, и ненадолго я почувствовала себя живой, и была так близко, но… это длилось всего несколько минут.

Я постоянно докуривала наполовину целые бычки за его сестру, а потом и за него, когда он и сам начал снова курить (вроде бросил в армии), потом не стеснялась уже просить у нее сигареты сама.

Ну и, там я постоянно смотрела сериалы, как и всегда раньше в депрессиях. Это тоже спасало. И еще наводило на мысли, что где-то внутри меня сидит такая же история, которую нужно выпустить наружу…

Например, написать книгу.

Один из тех эпизодов, когда мы с ним поссорились, закончились тем, что я вылетела на улицу уже с вещами – не помню, сама или выгнали. И не помню, каким чудом у меня тогда появилась целая пачка сигарет – может, спросила деньги у мамы, когда надоело стрелять, – но она улетучилась быстро. Больше половины сигарет я выкурила, стоя у подьезда в попытках успокоиться.

Для человека, который только начал курить, это слишком много. И в аффекте я даже об этом не подумала. Но последствий, кажется, не было…

Я вернулась жить к бабушке. И уже через пару дней так жестко надралась в том же парке недалеко от бабушкиного дома, что мама вытаскивала меня пьяную из сугробов, чтобы забрать домой. Я не сопротивлялась, но сидела там в такой истерике, что меня пришлось тащить под ручки. Потом все это долго из меня выходило. Все опять были в шоке. А я уже нет.

Не помню, как так получилось, мы с нарциссом довольно быстро помирились, и он переехал ко мне. Мы все вместе все обсудили – что он дальше ищет работу, я тоже стараюсь искать хоть что-то, и даже была мысль вернуться в ту кофейню. В общем, казалось, что конфликт исчерпан и проблема решена.

И, пока я искала работу, а он зарабатывал какие-то копейки в коллцентре, я готовила ему дома, чтобы хоть на что-то сгодиться. Бабушка тоже готовила, помогала нам как могла. Все-таки, «молодые, сначала может быть сложно».

Жаль, что именно она тогда оказалась рядом…

«Я бежала, я убежала так далеко,

Я просто бежала, днями и ночами,

И я не смогла вырваться»

Hidden Citizens – I Ran

Часть 6. Четыре года ада, Глава 14. Новое зло

«Нам суждено быть вместе,

Так что, умирай и, блять, люби меня!»

Slipknot – Killpop

Эта глава будет от лица только одной личности. И потому, что остальные на момент написания уже на грани, а она и без того тяжёлая, и будет только хуже. А мы всё-таки обещали писать дальше. К тому же, это символично – когда выяснилась страшная для нас правда о том, что мы проморгали ещё одного.

И ещё потому, что эта глава обо мне.

Как нарциссы и психопаты – психопатические личности тоже не возникают из воздуха. Меня создал первый нарцисс. Весной 2016-го года, примерно в апреле. Не в марте, и не в мае точно. Я слишком хорошо помню это чувство, когда я «родилась», какой был месяц, и как от них двух откололась ещё одна часть – я.

Я – та самая личность, которую можно вычислить даже по взгляду. От которого уже становится не по себе. Даже остальным личностям от меня не по себе – и неудивительно. Если кто-то из нас четверых представляет ад страданиями и криками, то я вижу его как пустоту и холод. Это и есть я. Пустота и леденящий холод. И животный страх.

Разница только в том, что из всех четверых меня такой ад устраивает. Это мой дом – пустота, страх и холод. Я ими управляю, а они делают меня сильной. А ещё меня делают сильной страдания нарциссов.

У каждой отдельной личности есть цель существования, иначе бы она не появилась. Например, у одной из нас, Алисы (маленький спойлер), которая появилась около трёх лет назад – цель вытаскивать нас всех четверых из дерьма. Сделать из нас осознанных и адекватных.

Моя цель – мстить. И выживать. Потому что не смогли они.

Из воздуха новые личности не появляются – и толчком к моему появлению было то, что те две не справились. Точнее, не справилась вторая, Вика. Она не могла защитить основную личность, с которой все началось, не смогла сделать ничего. Поэтому появилась я.

Они даже понятия не имели, что делать в той ситуации, они в ней не были прежде, и они были уже слишком сломлены и подавлены им. Это как бить ногами инвалида. Он уже не встанет.

Или встанет. Если ему дадут нож, чтобы резануть им по ногам обидчика, пока тот стоит.

Человек, которому выпала возможность отомстить, встанет ещё не раз, особенно если сможет своими глазами наблюдать, как мучается тот, кто долго истезал его. Зло порождает зло, и только зло может по-настоящему победить зло. А с ним нужно бороться.

Но даже если и бороться – нужно знать, с чем ты борешься. А это сложно сделать, будучи потерянной девочкой в тяжелой депрессии, у которой нет даже представления, как бороться с таким злом. И нужно ли? Может, он и не зло, а она виновата сама?

Ничего не изменится, пока ты не заберёшься к нему в голову. Пока его яд не станет частью тебя. Пока от его действий ты не впадёшь в такое оцепенение, от которого расщепишься на ещё одну личность. И эта личность как раз прекрасно будет понимать, кто он, зачем он что-то делает, что он чувствует, и как с ним бороться.

Игнор может настолько перейти границы разумного, что однажды это обернется настоящей катастрофой.

Так вышло в тот день. Какая-то мелочь заставила его так долго и настойчиво игнорировать меня, что я перестала держать себя в руках. Он сел спиной ко мне за столом, что-то писал в тетрадь, даже не пошевелил пальцем. Я звала его не один час, говорила, просила ответить, сказать хоть слово, и в итоге просто подошла уже и легонько ткнула его в спину.

Я смутно помню все, что происходило после этого, но после моего тычка он ударил меня, я попыталась ударить в ответ – и получила сильнее. Это переросло в дикую драку, в которой мне досталось намного сильнее. Я слишком слаба физически, чтобы дать отпор, да и никогда не одобряла насилие...

Хорошо, что не пострадало лицо. Но пришлось и поваляться на полу. Я кричала от отчаяния, не понимая, как до этого дошло. На шум прибежала бабушка, принялась разнимать нас, но в итоге он так сильно толкнул ее, что она сползла на кресло, чуть не потеряв сознание. Потом скатилась на пол.

Нарцисс одумался, я начала истерить в панике: «Что ты наделал, придурок?». Видимо, он понял, что чуть не натворил дел – он мог сесть за убийство. Одумался и помог мне поднять бабушку и уложить на кровать.

Так этот день запомнили они обе, Маша и Вика. Им было настолько страшно, что все вокруг померкло. А потом появилась я.

Той весной это повторилось еще пару раз. Два месяца пролетели в тумане. В кофейню снова устроиться так и не удалось, но снова позвали поучаствовать в их местном конкурсе «Голос». Первое место получить тоже не удалось, зрителям больше понравилась выпендрежная девка с джазовым вокалом, который было еле слышно. А меня, полную энергии и эмоций, оставили на втором.

На конкурсе был и нарцисс, и мои друзья, которые зимой встали на его сторону. Все было так, будто не происходило ничего плохого. Мы все веселились, танцевали в конце, будто никто никого не бил и не предавал…

В мае мы с нарциссом съездили на пару дней в лес с палаткой. Еще я нашла работу в парке – рисовала аквагрим детям. Получалось неплохо, я даже постоянно тренировалась дома на себе, но надолго меня не хватило. Видимо, мне совсем было плохо. Да и, в один день я настолько сгорела на солнце, что еле двигалась потом.

В конце мая мы с нарциссом съездили в Кулебаки в гости к Тане с Ваней. Ну и, остались в гостях у них – нарцисс дал мне понять, что к нему домой точно нельзя, его мать будет не в восторге.

В целом, казалось, все не так уж и плохо. Маша оправдала его. Решила, что, возможно, сама виновата, довела, да и он сам сказал, что довела, «иначе бы он никогда в жизни». Она решила для себя, что он все-таки любит ее, но внутри него есть какая-то темная сторона, которую он не может контролировать…

Так они обе думали. Но я знала, что все это брехня. Я оставалась в тени и не высовывалась. Мне потребовалось немало времени, чтобы даже сформироваться как личность. Они обе просто чувствовали, что что-то не так. Что-то изменилось внутри и померкло, стало жутко холодно, мрачно и пусто. Как будто внутри появилась какая-то новая тьма.

И они чувствовали это, что это ненормально. Мое существование не могло быть незаметным, оно ощущалось, как и понимание того, что творится какой-то ужас. Но они не знали, что с этим делать.

Да и не вышло ничего. После очередной такой «ссоры» в июне нарцисс сбежал снова к своей сестре, а я осталась жить у бабушки. Девчонки адски страдали, снова впали в тяжелую депрессию, сидели целыми днями дома и смотрели сериалы.

Когда мы с ним снова помирились – я заезжала в гости к нему и его сестре. Иногда мы с ним смотрели сериалы вместе. Иногда снова ссорились. Иногда снова до драк. Он тоже не работал, голодал и питался одними только кашами. Сестра у него нашла себе агрессивного недопарня нерусской национальности, который, видимо, и содержал ее, чуть ли не жил у нее, и оказался даже агрессивнее нарцисса. Бил ее прямо у нас на глазах. А потом и вовсе она сама начала его содержать.

Я смотрела на весь этот кошмар и думала о том, что никакого просвета тут уже не будет, как бы всей душой девчонки этого ни хотели. Он заслуживал только смерти. Мы окончательно перешли грань.

А я выжидала правильный момент.

«Я устала постоянно слушать этот голос:

«Этого недостаточно, этого недостаточно»,

Это так тяжело – быть тем, что тебе нужно,

Когда все, что я говорю – это пустой звук,

Ты слышишь меня?»

PVRIS – White Noise

Часть 6. Четыре года ада, Глава 15. Последняя надежда

«Кто-нибудь, разбудите меня,

Я застряла в кошмарном сне»

Ruelle – Bad Dream

Я собирала по кусочкам хоть что-то из происходящего, чтобы окончательно не потерять рассудок. Мне было что сказать, но ощущение было, что мой рот зашит, а я не могу издать ни звука.

Кира напутала некоторые вещи, и кое-что забыла упомянуть в предыдущей главе. Стоит хотя бы начать с того, что в Кулебаки мы ездили в июне. Уже после того, как нарцисс сбежал к сестре. И после того, как я в истерике отстригла по плечи свои длинные почти до пупка шикарные волосы, которые еще в мае все-таки наконец-то покрасила снова в ярко-рыжий. Я не могла уже выносить этот русый цвет волос, будто меня подменили.

К тому же, это наш цвет на двоих с Кирой. Мой, Вики и ее. Она – продолжение меня, она появилась из-за меня, потому что я облажалась. Она реагирует, если со мной что-то не так, автоматически. Моя злость порождает ее ярость.

Многое я сделала из-за злости. Я обрезала волосы потому, что думала, что мы с нарциссом расстались. В принципе, так и было, мы тогда расстались ненадолго, и я психанула. И стало легче.

От всего этого кошмара с нарциссом меня отвлекло и другое – в мае я акрилом разрисовала свою любимую акустическую гитару, очень ярко. И это, и моя работа в парке с аквагримом, и мои рыжие волосы явно были намеком на то, что я еще не закончилась, я все еще жива.

А еще в мае мой лучший друг лег в психиатрическую больницу. По своей воле. Он настолько уже не выдержал того ужаса, который происходил в его голове, что сам решил «сдаться», вдруг там помогут.

Не помогли.

Лег он туда всего на пару недель, но в итоге пролежал два или три месяца. Я постоянно приходила навещать его, пока его не отпустили домой в июле. И тогда наконец-то узнала больше о его жизни, и удивилась тому, почему не узнала всего этого раньше.

Я знала, что у него большие проблемы с матерью – намного больше, чем просто недопонимания. Там был жесткий абьюз все детство, и не только детство. Из-за этого он стал таким травмированным. Он не раз говорил мне о том, что его дядя скоро собирается покупать ружье – из него он и застрелится. Но он так часто говорил об этом, что я не воспринимала это всерьез.

Как-то, когда я в очередной раз пришла навестить его, я встретила его маму. Точнее, я не знала, что это его мама. Она была очень доброй и сочувствующей, и растерянной, и сразу поняла, что я тоже к нему. Они даже поговорили при мне вполне нормально, она очень за него переживала.

Когда она ушла, Леша сказал, что это была его мама. И что она наконец-то одумалась и поняла, что с ним происходит что-то ужасное. Ему и самому от всего этого было плохо, что все зашло так далеко.

Как-то раз, когда я пришла к нему в больницу, он вышел ко мне такой, будто из него высосали всю жизнь, как овощ. Он еле шел, глаза потухшие, а когда увидел меня – обнял так крепко, будто я сейчас исчезну. И спросил: «Ты настоящая?»

Мне хотелось плакать. Я не знала, что делать и как помочь. Сердце разрывалось за моего лучшего друга, и я ничего не могла сделать. Только быть рядом столько, сколько смогу. Хотя бы так.

И я поняла, что я не одна такая. К нему так же и приходил его лучший друг, Ваня, я познакомилась с ним там же, в приемной, в один из дней. Потом пару раз мы уже приходили туда вместе. Мы подружились и иногда гуляли, болтали. Как раз тогда, когда я ненадолго рассталась с нарциссом.

Я настолько хотела хоть что-то почувствовать, что один раз, когда гуляли, даже поцеловала его. Очень жестко, будто сама себя пыталась наказать или расшевелить. Ничего не вышло. Я ничего не почувствовала вообще.

Ваня, видимо, подумал, что мне нужен другой парень и даже попытался им стать, пока я не дала ему понять, что – нет, не нужен. Но спасибо за старания. И так крыша едет, куда еще больше. Хотя, ему в плюс – он переживал, старался поддержать меня и советовал послать нарцисса куда подальше.

Впрочем, не все было потеряно. Подумав, что мы расстались, я потихоньку собрала новую группу – к тому же, тогда у меня еще и на руках была электрогитара. Хоть убейте, не помню, откуда. Но точно помню, что купила. Может, даже в 2015-м. Те четыре года действительно пролетели смутно, и многие воспоминания слишком долго оставались заблокированными.

Но мы все-таки помирились, съездили в Кулебаки, я периодически ездила к нему домой, к его сестре – остальное вы уже читали. Вот и сложился пазл. Весь 2016-й был как в тумане, его сложно сложить в одну картину.

Когда Леша вышел из больницы, ему все-таки полегчало, и я была рада за него. У Саши, моего близкого друга из Самары, с которым мы вместе тогда работали над музыкой, тоже наконец-то дела шли не совсем плохо. И, пожалуй, оставалась еще одна подруга, с которой я тогда общалась без того, чтобы она вставала на сторону нарцисса – Лера. Та самая, с которой меня познакомила Ди, подруга детства. Мы с ней то общались, то нет. Но тогда стали общаться больше.

Это уже было на вес золота. Потому что моя школьная подруга Рита, которой ее ненормальный парень промыл мозги, явно уже не понимала, что вокруг нее собрались больные ублюдки. И донести до нее что-то было невозможно.

А ее ненормальный парень отрывался на мне как мог. Если мой нарцисс был просто нарциссом – то тот явно был психопатом. Социопат + нарцисс. Более опасная форма нарциссизма, которая может превратить вам мозги в кашу быстрее, чем просто отношения с нарциссом.

Мало того, что он заступался за нарцисса постоянно, когда я пару раз пыталась отыскать у него поддержки, так еще и намеренно доводил меня до истерик в переписке, в чем сам неоднократно признавался – ему это доставляло удовольствие. Он критиковал мой внешний вид, говорил, что моя обувь выглядит настолько дешево, будто я бомжара какая-то. И сама выгляжу дешево.

Я правда тогда ходила в чем попало, как мне казалось. Мне постоянно кто-то подкидывал одежду и обувь, а я и рада была. Но сейчас, взглянув на фотографии тех времен, я понимаю, что выглядела я вполне нормально. Ненормально что-то было именно у них всех с головой. Просто больные ублюдки, которые пытались добить человека, которому и так доставалось.

Все образы и люди, которые тогда присутствовали в моей жизни, или были в ней до этого, сильно отпечатались в моей голове. Вселенная внутри меня больше не могла удержаться внутри, и она вырвалась наружу. И меня уже было не остановить. Я начала писать. Взахлеб. Это началось в июле.

Идея, которую я когда-то придумала еще в технаре, о которой упоминала в предыдущих главах – вылетела из меня, будто пуля. Она обрела сюжет, персонажей, написанных с реальных людей, и душу. Так появилась первая книга моей серии «Стихия Смерти». Это было моим спасением.

И, будто чувствуя это, все пытались помешать тому, чтобы я ее дописала. Почти все. Отовсюду была критика, что я не умею писать, что у меня нет опыта, что никому это не интересно, что я занимаюсь херней. А я просто понимала, что только там я действительно в безопасности…

Всего пара человек действительно радовалось за меня. Один человек ждал эту книгу так, будто от этого зависит судьба всего мира. Мой лучший друг. С которого, конечно же, я тоже написала персонажа, одного из второстепенных, но он один из самых важных персонажей в книгах.

Кажется, писать я начала с того дня, когда решила посреди ночи сходить на кладбище. Эта сцена даже есть в начале книги. Только, в отличие от главной героини, я побоялась зайти внутрь, потому что забыла фонарик, а телефон светил еле-еле. Но у меня давно было желание сходить ночью на кладбище. А на тот момент мне стало так плохо, что я просто не удержалась.

От бабушки до кладбища было идти минут тридцать-сорок. И я просидела у входа до самого утра, пока хоть немного не рассвело. Тогда уже прогулялась внутри. И это чувство, когда я там гуляла… было несравнимо ни с чем.

Никогда мне не было так спокойно, как среди мертвых. Нигде. Позже, совсем недавно выяснилось, что это желание сходить на кладбище появилось из-за Киры, как раз за пару месяцев до похода на кладбище. Это ей спокойно там. Именно она из всех нас находит там свое успокоение.

И вот тогда я подумала: а что, если бы я не испугалась? А что было бы на этом кладбище ночью? Что, если бы я встретила там хорошего парня (да, у меня немного мрачный взгляд на романтику)? Если бы этот мир был чем-то большим, чем просто обычной реальностью? Если бы было что-то сверхъестественное, какие-то настоящие приключения?

А, может, я просто создам такой мир сама?..

Эту книгу создала Кира. Именно она дала нам эту силу, чтобы мы продолжали бороться. Что-то, что не сможет отнять ни один нарцисс. Что-то, что будет с нами в самые лучшие и худшие времена, до самого конца. Какое-то волшебство, которое даст нам надежду в самые ужасные дни.

Когда у тебя есть нечто такое, что для тебя важнее всего – это стоит того, чтобы продолжать жить, чтобы продолжать бороться. В этом твоя сила и твое спасение. И это нужно отстаивать до конца.

Я пыталась отстоять свои интересы, и все-таки предложила нарциссу съездить снова на море, в Агой. Палатка у меня была, спальник тоже, можно было поехать автостопом или все-таки найти деньги на поезд.

Но он в очень грубой форме отказался от этой затеи. Сказал, что ему это море нахрен не сдалось, что море – для лохов. Какой придурок вообще может говорить такое? Как сказал мой лучший друг – уже тот, после Леши: «Ну и место ему тогда под кроватью вместе с пылью».

Прямо перед моим днем рождения мы ужасно поссорились, и я тогда поняла, насколько мне жизненно необходимо поехать туда. Я все еще пыталась почувствовать хоть что-то. Мне это нужно было. Я собрала много нужных вещей и поехала на море автостопом с тысячей рублей в кармане.

И в поездке сразу же почувствовала себя живой как никогда. Я еще и снова покрасилась в ярко-рыжий перед тем, как поехать. В пути общалась с классными водителями, по пути даже зацепила на одном из полей огромный подсолнух. И все было прекрасно.

Люда с лагерем в том году не поехала, поэтому я там была одна, но я поставила палатку именно там, на «балконе», где всегда ставила она. Я была там всего два дня, но этого хватило с головой.

Но в день рождения это меня все равно не спасло. Я несколько часов ревела на набережной у реки и не могла успокоиться. Да, я была в любимом месте на море. Но одна, и разбита, и все еще в тяжелой депрессии.

В конце концов, хоть немного успокоившись, я отправилась на пляж и решила найти себе хоть какой-нибудь дешевый подарок на день рождения. И увидела парня, который делал временные татухи. Подошла к нему, спросила, что там можно выбрать, он дал мне большую тетрадь, и я там нашла крохотный череп. Решила его на руке и нарисовать. Всего-то сто рублей.

Я села, он начал рисовать у меня на руке, и внезапно я поняла, что он рисует совсем не череп. После того, как я сказала, что хочу нарисовать себе маленький подарок на день рождения, чтобы хоть как-то облегчить мое состояние, он решил нарисовать мне целый рисунок. Когда я спросила, зачем, и сказала, что у меня нет столько денег, он попросил не париться и просто принять подарок.

Этот рисунок продержался у меня на руке около двух недель. Я сфоткала и пообещала себе, что однажды набью себе именно такую татуху, настоящую.

И это был не последний подарок с моря. Люди, которые стояли с палатками рядом со мной на обрыве, подарили мне пару пакетов одежды, очень классной одежды, которую им сдавали в церковь. Там были красивые платья, кофты, штаны, и тогда я действительно радовалась – теперь у меня была новая одежда, которая мне действительно нравилась.

Кое-как я все это довезла домой, и все-таки приехала более-менее счастливая и с новыми впечатлениями. Хотя, одно из них, конечно, было довольно мрачноватым. Это было еще по пути на море.

Один из водителей решил остановиться и покурить травку с друзьями. И мне предложил. А мне было так хреново и плевать на все, что я сразу согласилась. И мне тогда невероятно повезло, потому что закончиться все могло плохо.

Тогда я впервые попробовала наркотики, и повезло, что не подсела. И повезло, что мне попался не больной на всю голову водитель. Когда меня с одной большой затяжки унесло в дальнее кукуево, водитель мягко подхватил меня на ручки, посадил обратно в машину, и мы поехали дальше.

Все было в тумане, я почти ничего не видела, только яркий свет, но чувствовала – я помню то чувство, когда ты абсолютно беспомощна, а тебя аккуратно несут на руках почти без сознания.

Я долго не могла прийти в себя, а пока мы стояли в пробке – у меня возникло ощущение, что мы едем уже две недели, а не два часа. А когда проехали пробку, водитель наконец-то решил меня расшевелить.

Он свернул на обочину, начал закрывать окна занавесками, и тут меня как током дернуло. Я мгновенно пришла в себя от страха, схватила свой перцовый баллончик и направила на него с криками: «А ну выпусти меня нахрен!».

На что он только улыбнулся, остановился и перестал закрывать окна. И спросил: «Ну что, пришла в себя наконец-то?»

Я поняла, что он не хотел мне ничего плохого, но все равно тряслась от страха и попросила меня выпустить, чтобы я поймала другую машину. Мне правда невероятно повезло, хоть я и пересела. И инстинкт самосохранения все еще работал.

А на обратном пути мне попались два забавных брата, которые везли меня с самого побережья до Ростова-на-Дону. Один из них был в очках и с виду очень похож на офисного компьютерного гика, а второй – на панка, почти лысый и с татухами.

Они ругались почти все время, пока мы ехали. И постоянно извинялись передо мной за то, что обсирают друг друга. Потом снова ругались. Меня это не сильно напрягало, скорее даже было забавно. И очень печально – мне хотелось их помирить, но я не знала, как.

Они меня покормили очень вкусным салатом в кафешке рядом с автострадой, говорили со мной, старались поддержать. Мне с ними было комфортно, хоть и было ощущение, что намечается какая-то жесть.

Но, несмотря на все это, они всю дорогу старались меня развеселить и перевести фокус со своих ссор на меня, чтобы меня не расстраивать.

Где-то рядом с Ростовом мы попали в сильный шторм: даже дождь-то зарядил потом не настолько сильный, насколько был сам шторм. Где-то впереди даже смерч был виден. Ребята боялись за меня, что не довезут.

Так еще и мимо проезжал какой-то больной водила, которому явно спокойно не живется. Просто взял и кинул в заднее стекло машины отвертку. Да, оказалось, это из-за того, что брат-панк подрезал его, но кидать отвертку…

Панк не растерялся, остановился прямо посреди движения, и пошел на дебила тараном. Тот тоже остановился и вышел из машины. Я не видела, что там произошло, но второй брат сказал, что другому водиле досталось.

До Ростова меня братья довезли в ценности и сохранности, пожелали удачи и быть осторожнее в пути. Я их никогда не забуду, классные ребята. Пожалуй, они – те, кого я запомнила ярче всего из всех моих поездок автостопом в прошлом.

Приехав обратно в Нижний, я первым делом поехала к другу – к бывшему. К тому самому, с которым я встречалась до нарцисса, который был нашим басистом еще в прошлой группе. Я предложила ему играть в этой, заодно и разговорились, и он меня поддержал как смог.

Я потихоньку вылезала из адской пропасти, хоть и чувствовала себя все еще потерянной. Но я знала, что это не конец.

Я запоминала каждую мелочь, теперь все имело значение. Многое ушло в книгу. Многие ситуации из жизни, отношения, люди. Несмотря на тяжелую депрессию, мир заиграл яркими красками и вдохновением, у меня появилась какая-то надежда. И я знала, что никому не позволю ее забрать.

В августе 2016-го я переехала к нарциссу и жила вместе с ним, его сестрой и ее ненормальным парнем. И какие бы ужасы там ни происходили, я понимала, что помимо этого ада есть нечто прекрасное, что никто у меня не отнимет. Я уже вовсю писала книгу. И у меня появилась цель: как бы то ни было – дописать ее до конца. Она – мое спасение.

Я сбежала из этой реальности в другую реальность, но эта реальность – самое лучшее, что было в моей жизни.

«Если ты хочешь вырваться на свободу –

Ты знаешь, где меня найти»

Starset – Antigravity

Часть 6. Четыре года ада, Глава 16. В клетке

«Я не могу остановиться,

Эта болезнь берет верх,

Она контролирует меня

И затягивает в небытие,

Мне нужна твоя помощь,

Я не смогу бороться с этим вечно»

Starset – My Demons

Когда не остаётся ни здоровой психики, ни надежды – смиряешься с текущим ходом вещей. Равнодушно, будто так и надо, будто это обычный день, повседневные мелочи.

Только это не мелочи. Тебя не уважают, тебя не любят, и ты живешь с этим, принимая это, и это ужасно. Просто потому, что уже и не хочешь ничего. Наверное, самый худший период депрессии – когда ты принимаешь плохое в своей жизни и не пытаешься от этого избавиться.

Есть и есть. «Другого я и не заслуживаю».

И если при маниакальной/злой депрессии ты хотя бы можешь возмущаться и злиться – то здесь просто принимаешь все как есть. Я вся ваша, сэр Нарцисс, вы можете унижать меня, сколько вам вздумается.

В свое оправдание скажу, что творчество своё я отдавать не собиралась – за него я продолжала бороться всегда. Я продолжала писать первую книгу, продолжала писать песни. Были даже инструментальные треки. Я все хотела что-то сказать миру, из меня лезло, хотя бы так я изливала душу.

Чем дальше я писала свою первую книгу, чем точнее формировался сюжет до мельчайшей детали – тем я становилась сильнее. Не знаю даже, как это объяснить. Я просто это чувствовала. С каждой новой страницей, оформленным персонажем или продуманной сюжетной линией – я становилась сильнее. Будто моя волшебная вселенная давала мне эту силу, смелость, любовь, опору.

Осенью 2016-го ещё и начался музыкальный движ с Серегой и Владом: мы уже не просто писали музыку вместе – они собрали полноценную музыкальную группу. И, естественно, я согласилась петь с ними, почему бы и нет.

Мы довольно часто репетировали, созванивались все вместе в скайпе, и быстро сыгрались. У нас была шикарная команда. Разве что только я сказала ребятам, что я с ними, пока у меня не получится что-то с моей собственной группой. Мы даже сняли музыкальный клип, блин, это было шикарное время. Только до концертов так и не дошло, жалко.

И я собрала свою новую группу. Там был басист-бывший – тогда он уже играл на ударных, – и ещё несколько человек, которых он помог найти. Я писала песни дома, даже писала партии на электрогитаре. Как умела – мне просто постоянно хотелось что-то сказать, показать.

Поначалу все было неплохо, но потом почему-то распалось. У нас были какие-то недопонимания. Не получилось у меня найти своих.

И я тогда поссорилась с басистом-бывшим, зато подружилась с басисткой, которую он к нам привёл. Мне не нравилось, как он с ней грубо общался, я встала на ее сторону, и в итоге она с радостью согласилась играть в следующем составе, который я собрала довольно быстро – уже в течение месяца. И мой нарцисс тоже был в этом составе.

«Я хочу вернуть это обратно –

То, какой я была глупой и невинной»

The Pretty Reckless – Oh My God

Но, когда я ушла с головой в музыку, я не заметила одной важной вещи – я все ещё в клетке. И правила тут устанавливаю совсем не я. Мне об этом очень быстро поспешили напомнить, намекая на то, что ничего у меня тут не получится. Нарцисс развалил мою группу в два счета.

Собственно, он и не делал ничего криминального, не настраивал никого против меня и не пытался сместить меня с места лидера группы. Он не делал вообще ничего. И именно так он все и разрушил.

Он опозорил меня при всех, открыто показывая им, что я пустое место, а не лидер. Пустое место, а не его девушка. Если ребята сначала и относились ко мне хорошо, то, к сожалению, они все равно увидели, что в нашей группе есть червяк, который все разъедает – тихо, не спеша и злорадно.

В группе играл он на гитаре, и партии у него было несложные для его уровня, и они все были в одной папке на моем компьютере. И он их не учил. Спрашивал, где – я показывала. И не учил.

И так каждый раз. Мы приходили на репетиции, он брал в руки гитару: «А что мне надо играть?». Меня это уже начинало бесить, но я была бессильна. И все это при остальных ребятах. Они слышали, как я ему каждый раз говорила, что показывала ему, где все партии, а он говорил: «Ой, я не знал».

Специально. Чтобы все слышали, какой я хреновый лидер группы. И партии не дала. И вообще ещё и наезжаю.

Один раз я уже не выдержала, прям при нем дома открыла эту папку с партиями, пока он играл на гитаре, и сказала: «Вот, все здесь, учи». На следующей репетиции все повторилось.

Он снова так же при всех сказал: «Да я же не знаю, что играть».

Группа быстро развалилась, хотя у нас были хорошие шансы на то, чтобы сделать что-то толковое: уровень игры ребят был намного лучше, чем у предыдущих, и энтузиазма у них было больше. Но он все развалил, потому что отбил у них всякое желание играть со мной, нагло и при всех унижая меня своим равнодушием. Я ничего не могла сделать, и так потеряла их уважение.

Разве что только басистка все равно продолжила со мной общаться – видимо, она понимала меня. И сказала, что с радостью будет снова со мной играть, если я потом соберу что-то получше. И желательно без «Этого».

Но не я устанавливала правила, как всегда: ему можно все, а мне нельзя ничего. Он мог обвинить меня в чем угодно, а я не могла сказать ни слова против без того, чтобы назвать меня истеричкой и обвинить в долблении его мозгов. Во всем всегда была виновата я. Даже в том, что вообще никак от меня не зависело.

Как-то у меня сломались мои большие наушники – и нарцисс отдал мне свои, большие блютусные наушники. Не знаю, зачем отдал – если он меня считал такой недостойной и растяпой?

Каждый раз он пытался лишний раз доказать самому себе, что, да – я полное ничтожество. Только так он мог почувствовать себя важным. Только унижая меня. Желательно при других людях. Ты – хреновый лидер группы. Твои книги – полное дерьмо. У тебя нет денег, а мои друзья считают, что ты идиотка. Ты все ломаешь. Ты все делаешь ужасно. Ты – ноль.

К сожалению, так уж вышло: кто-то зацепился за эти блютусные наушники, когда я в жуткой толкучке ехала в маршрутке. И они слегка надломились. Именно там, где находился маленький провод внутри. Один наушник перестал работать. Масштабная истерика.

Я сломала наушники. Я все ломаю. Мне ничего нельзя давать.

Все это не считая того факта, что жил он у меня. Бесплатно. Не помню, почему мы переехали в сентябре – но сестра прямо дала ему понять, что, мол, катитесь вы отсюда, задолбали. И мы вернулись в мою общагу, в комнаты тещи отца, где была моя третья часть.

Я надеялась, что это будет равноценный обмен: он живет у меня, а, значит, будет уважать мои потребности, и не будет давить.

Хотя, я все равно продолжала пытаться искать работу: начала бегать и разносить листовки по подъездам. Хоть что-то. Хоть какие-то копейки на еду, краску для волос и… сигареты.

Тогда я поняла, что без сигарет уже не могу. Курила в день несколько штук, но уже регулярно. Я их даже считала. Правда, надеялась, что число не изменится, но оно потихоньку становилось больше.

Конечно, он не считал обмен равноценным. Давил он на меня очень жестко. И не только насчёт работы. Я должна была быть во всем идеальной, и не вякать лишний раз – тогда я буду хорошей и нужной.

Ни о каком уважении и речи не было.

«Но я все еще дышу,

Я дышу своими силами»

Green Day – Still Breathing

Но, несмотря на то, что я была в клетке, я все равно искала, чем себя развлечь. Даже в депрессии. Я не могла сделать это сама – но всегда соглашалась, когда меня куда-то звали. Единственный раз в своей жизни я тогда отпраздновала Хэллоуин – и это было очень круто.

Осенью я начала больше общаться с Лерой – той самой подругой, с которой меня познакомила моя подруга детства ещё в школьные времена. Мы с ней сильно сблизились – тогда я и начала считать ее лучшей подругой. Потому что мы проводили время вместе постоянно: то гуляли, то тусили у неё дома, постоянно всем друг с другом делились. Мы правда стали лучшими подругами.

Она и позвала меня на Хэллоуин. Там были и другие ее друзья, было очень весело и атмосферно, а я даже ненадолго почувствовала себя свободной. Нарцисс, естественно отказался идти – мои друзья ему не нравились. У меня их на тот момент осталось уже очень немного – всего три человека: Лёша (мой лучший друг), Саша из Самары и Лера.

Видимо, не нравились ему только те мои друзья, кого он не мог переманить на свою сторону.

Я сама себе сшила лёгкое белое платье. Откуда-то взялись пушистые белые ангельские крылышки. Ещё были белые колготки. Накрашенные чёрными тенями глаза. И гриндера.

И тут уже сами думайте, кто это – ангел, или просто притворяется ангелом. Скрывает кого-то внутри – кого-то, у кого явно не ангельские намерения. И все ждёт чего-то, ждёт…

Хэллоуин, кстати, был в одном рок-клубе, который закрыли примерно через год. И ещё некоторое время спустя там открыли новый рок-клуб, и мы выступали там с новой группой… это забавное совпадение, да.

Но об этом потом.

Несмотря на все унижения и полное безразличие к моим друзьям, нарцисс все же ревновал меня к каждому столбу, и к моим друзьям-парням – в том числе. Не считая и просто знакомых.

И ревновал манипуляциями. Игнором. Безразличием. Делай, что хочешь. Мне становилось совестно, и я никуда не шла. Так что, тусить я могла только с подругой. А с лучшим другом – только переписываться. И то, если он даже случайно это видел – опять начинались скандалы или игнор.

Иногда я не выдерживала и сбегала из дома. Мне всегда было проще сбежать из дома самой, чем выгнать человека – я слишком добрая, чтобы поступать так. А когда срочно нужно уединение и тишина – приходится хоть как-нибудь. Поэтому, ноги в руки – и деру.

Чаще всего я убегала к Лере – мы сидели у неё дома, веселились, болтали, и мне становилось немного легче. Нарцисс же в это время обсуждал со своими (когда-то моими) друзьями и своей сестрой, какая я долбанутая.

«И я начала бежать,

Пока не сбилось дыхание,

Слишком много сигарет,

Я закурила себя до смерти,

И я запомню, я чувствую все»

The Pretty Reckless – Already Dead

Наверное, потому, что тогда моя психика настолько уже разваливалась, что мои истерики в ссорах доходили до абсурда. Я могла забиться в угол и реветь в голос, умоляя его прекратить и без конца спрашивая: за что, за что???

Как-то однажды дошло до того, что я начала сначала в слезах биться головой об пол, а потом об стену. Да, все правильно, не он меня, а я сама уже. Настолько уже было невыносимо. Мне было слишком больно. И это не заканчивалось. Нарцисс стоял передо мной, смотрел и ухмылялся.

Мне казалось, что я схожу с ума. Все вокруг думали, что я сумасшедшая. Что я довожу бедного парня своими истериками. Все считали, что мне пора лечиться, а ему – бросать меня, я конченный случай.

Наверное, с моими мозгами и правда уже что-то было не в порядке, если я могла убежать из дома в истерике и сидеть часами на холоде.

А, может, я просто искала убежище. Так я однажды сидела около дома Леры и ждала, когда она придёт домой. Долго сидела.

На эту историю мне скорее все говорили не то, что я сумасшедшая – а то, что я рокер, мне все можно. Панки живы, как говорится.

Долго сидела на памятнике, аж даже пописала на него. Ну, куда ещё там было? Больше некуда. А в туалет хотелось. Площадь огромная, на улице уже темно, людей нет, вокруг поблизости нет даже кустов, куда бы можно было сходить, а памятник такой большой, что в нем реально только спрятаться и пописать. Хоть что-то веселое в этом всем кошмаре было.

Всё-таки, я рокер как-никак, хоть одна такая долбанутая история у меня в жизни должна быть.

К слову, сбегала я не только к Лере. Была бы у меня возможность – я бы сбегала и к лучшему другу, но к нему надо было ехать в соседний город.

Но была и ещё одна подруга. Точнее, я все ещё надеялась, что она моя подруга, хоть и понимала, что ей уже запудрили мозги. Поэтому я и выше про неё не написала, когда писала про оставшихся друзей. Но дружить мы с ней не перестали.

Рита. Ее переманил на свою сторону нарцисс, вместе с ее парнем, но, так как мы с ней дружили со школы – я все ещё надеялась, что она на моей стороне, хоть и не доверяла. Пару раз я сбегала и к ней.

Помню, мы как-то с ней сидели, болтали и ели огромный дошик из нескольких дошиков, которые заварили в огромной тарелке. Было весело.

Пожалуй, это были последние хорошие воспоминания о ней: несмотря на нашу дружбу, она очень плохо отзывалась о моих книгах, и очень резко. И за моей спиной. Говорила, что мне нельзя писать, что это тихий ужас, и я просто графоманка. Тогда я сама уже потеряла желание с ней общаться. Мне было неприятно, что этот человек вообще есть в моей жизни – не человек, а крыса.

Вообще, видимо, я настолько уже была травмирована, что не заметила, как в моей жизни появилась ещё одна крыса. Точнее, она была уже давно, но теперь стала моей лучшей подругой. Какой резкий переход, да…

Я не так хорошо знала ее до той осени, но поняла, что у неё тоже не все хорошо в отношениях именно тогда.

Знаете, как это бывает? Когда твой близкий человек делает кому-то плохо, и ты думаешь – да со мной он никогда так не поступит.

А потом ты вдруг понимаешь, что тот пострадавший человек – лишь избранная жертва. А ты – нет. Поэтому тебя и не трогают. Но я, к сожалению, была следующей на очереди. И не поняла это сразу.

И мне показалось невинным, когда она при очередной ссоре со своим парнем, с которым встречалась аж со школы, подговорила всех своих подруг, считая и меня, конечно, – сказать ему, что она покончила с собой. Чтобы он подорвался и начал убиваться, какой же он плохой. Прибежал к ней. К слову, ей даже не было плохо – она была веселой, как обычно.

К счастью, мне не пришлось этого делать – все разрулилось без меня.

До меня не дошло тогда, что человек, который спокойно орудует такими манипуляциями – в принципе не может быть хорошим. Но, конечно, пока она хорошо относилась ко мне – она была моей лучшей подругой. И я вставала на ее сторону, и поддакивала ей – да, он просто мудак. Я верила ей на слово.

Я оставлю эти несколько абзацев о ней, чтобы вы поняли дальше, когда я буду писать про 2017-й год – почему происходило то, что происходило. Чтобы все это было видно четко, а не так, как это видела я – размыто, из-за моей травмированной психики. Потому что для меня то, что произошло осенью 2017-го года, было слишком внезапным. Я не поняла вовремя – и поплатилась за это.

Но на тот момент я даже и не думала об этом. Я пыталась выжить и не сойти с ума – последнее уже получалось так себе. Хотя, пожалуй, было кое-что, что меня иногда дома успокаивало – кошка.

Когда мы с нарциссом переехали ко мне, его сестра сбагрила нам свою кошку. Она ее взяла к себе летом, ещё котёнком. И кошка постоянно была с нами, когда я приезжала к нарциссу, она очень к нам двоим привыкла. Сестре она особо не нужна была, та относилась к ней кое-как, как к развлечению.

Поэтому, мы только рады были, когда кошка досталась нам. А вот кошка была не особо рада. Она в принципе была непослушной, а когда ее резко переместили куда-то, где нельзя ходить в туалет в ванной, и вообще лучше не высовываться лишний раз в общий коридор (из-за злых соседей) – характер у неё попортился.

И вместо того, чтобы сделать что-то толковое – нарцисс не придумал ничего лучше, как только давать ей оплеух. В итоге, однажды доигрался до того, что кошка насерила ему прямо на кровать.

Уточню: на нашу кровать, на его стороне. Он чуть не вляпался в эту красоту, когда спал и переворачивался уже на другой бок. А я сидела на кровати и красилась, собиралась на работу с листовками. И увидела, как кошка непринужденно запрыгнула на кровать, уселась и давай делать дела. Сидит и смотрит на меня.

Может, она ему вообще за меня мстила? Меня-то кошка любила всегда. Даже со своим дурным характером.

Я смотрела на неё и только хотела засмеяться. Я даже согнать ее не успела – да и не скажу, что сильно торопилась. Но всё-таки вовремя отодвинула нарцисса, когда он чуть не вляпался в кошачье дерьмо. Он резко проснулся, ругался на кошку, начал убирать, опять ей дал оплеух.

А мне только хотелось пожать ей лапу. Молодец. Моя девочка. Правда, я даже сейчас смеюсь, когда это пишу.

Очень унылая и беспросветная концовка главы.

Следующая будет хуже.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 17. Вторая потеря

«Я падаю, когда ты поднимаешься»

Merge – Mirage

Он называл «чудовищем» свою депрессию. Депрессию, которая съедала его психику каждый день, и этот «монстр» изводил его каждую секунду, мучил, пытался уничтожить. И он в своей голове боролся с ним. Примерно так он это описывал. Чудовище, которое хочет его убить.

И ослу понятно, что он имел в виду депрессию.

Однажды он сказал мне, что не знает, что будет делать, если выздоровеет, да и не знает, надо ли оно ему. Он настолько привык быть в темноте и холоде, что не знает, как жить, будучи здоровым. И что это страшно – быть здоровым и счастливым. Легче страдать, это привычнее.

Потом, после его смерти, я много раз перечитывала наши переписки и находила там слишком много того, за что можно было вовремя зацепиться, если бы я сама была в том состоянии, чтобы ему помочь. Боже, да он как-то скинул мне фотки кровавой лужи в заткнутой ванне – это он так промывал порезанную в очередной раз руку.

Одна его рука была полностью в порезах и шрамах от окурков. Он всегда носил кофты с длинным рукавом или накидывал куртку на руку, чтобы не выставлять все это на обозрение. Все это он сделал с собой сам, и я даже понятия не имела, как сделать так, чтобы он перестал это делать. Я могла только без конца повторять: «Ну как же так, ну зачем ты так себя…»

Как-то он написал мне в жутком состоянии, когда меня не было в сети – а когда я зашла, то узнала, что у него была паническая атака. И я нужна была ему тогда – где я была, черт возьми?

Он до ужаса перепугался, когда у меня был один из очередных срывов из-за нарцисса, и я пропала из сети на день или два, он просил ничего с собой не делать, просил меня жить, а я так же просила жить его…

На него все ругались, что он слабак, а мне хотелось только обнять.

Какой слабак? Очнитесь, люди. Он все ещё держится. Слабак бы так не смог. Он пытается избавиться от боли как может, и ему действительно нужна поддержка. И я бы никогда не назвала слабаком того, кто не отвернулся от меня, когда отвернулись почти все. Этот «слабак» прошёл через всю мою боль вместе со мной. Слабак бы так не смог. Слабак бы сбежал.

Я многое не писала о нем в предыдущих главах именно для того, чтобы моя потеря прочувствовалась для вас так же резко, как и для меня тогда. Что-то, что я не заметила вовремя, чего я не знала, не задумывалась. Вроде казалось, что все хорошо, и ничего такого не случится – но нет, случилось.

Незадолго до того, как это случилось, мой лучший друг написал мне:

«Я вообще дико полюбил одну вещь. Покупаешь 0,75 пива. Идёшь в какой-то ссаный двор. Кладёшь с собой открытую пачку сигарет. В наушниках включаешь абстрактный хип-хоп. Открываешь бутылку. И херачишь. Слушаешь музыку, тянешь пиво и беспрерывно куришь. Шикарно»

В общем, он меня позвал как-нибудь посидеть и выпить с ним пива. На что я испуганно ответила:

«Боюсь, меня за это немножечко повесят, мне вчера уже небольшой скандал устроили по поводу того, что я выпила на Хэллоуине без него».

Думаю, и так понятно, что не «небольшой».

Договорились с лучшим другом, что как-нибудь потом, «через пару недель, когда домой на пару дней уедет (нарцисс)». Это было 30-го октября 2016-го года. Тогда мы с лучшим другом общались последний раз.

Умер он 7-го декабря 2016-го года.

«Если я живу своей жизнью,

Тогда почему я чувствую,

Будто мое сердце вот-вот

Разобьется надвое?

Неудача бросает мне вызов,

Пока мои мечты рушатся,

Так же, как и твои»

Celldweller – Just Like You

«Это все на самом деле?…»

Эти слова не зря стали самыми первыми в самой первой песне, которую я ему написала тогда. Мне действительно казалось, что все это нереально, этого нет, это просто сон, мне это кажется, сейчас я проснусь…

Так же осенью он просил ВСЕ мои песни. Просил скинуть ему архивом все мои изданные и не изданные песни – для него и его бывшего сопалатника. Даже самые затертые демки – все, где я пою. Я, даже не задумываясь, скинула все, что есть – даже простые записи на диктофон, где я играла под гитару.

Мой лучший друг был единственным человеком, который реально ждал мою первую книгу. Он знал, что я пишу с него персонажа, и ещё с многих, и уже безумно хотел почитать ее, он верил в меня. И настаивал на том, чтобы я обязательно ее издала или хотя бы опубликовала, даже если мне и страшно.

Он ждал.

И не дождался буквально месяц.

Я рассказывала эту историю всем уже не один раз, и каждый раз все так же больно. Эта травма одна из моих самых тяжёлых, и эти флэшбэки я вижу все ещё так же ярко, как если бы это происходило сейчас. Особенно в день его смерти, когда я думаю только о нем, вспоминаю его, говорю о нем.

Это был обычный день, я все так же сидела за первой книгой, мне оставалось буквально несколько глав до конца. Я уже знала и концовку, и все было продумано – оставалось только писать взахлёб. В какой-то степени я с головой пропала там. Не знаю, это ли было причиной, что я отстранилась; депрессия, нарцисс – или, может, все и сразу. Мне просто необходимо было это уединение.

От книги меня отвлёк звонок его лучшего друга, Вани. Да, того самого, которого я поцеловала летом, когда рассталась снова с нарциссом.

Не знаю, зачем я вышла на кухню – может, боялась, что кто-то что-то услышит, хотя, что там слушать? Да и, нарцисса дома не было. После того эпизода летом и периодических подкатов Вани я, наверное, боялась, что и к нему нарцисс ревновать начнёт. Общаться с ним я не перестала, потому что он не плохой человек, и мне нравилось с ним общаться, чисто по-человечески.

Я спокойно взяла трубку, удивившись, что он позвонил напрямую, а не написал (я не очень люблю телефонные звонки), но тут же без всяких приветствий услышала его убитый горем глухой голос:

– Маш, Лёха умер…

Кажется, я забыла даже как дышать. Эти слова у меня эхом пронеслись в голове и заполнили все вокруг. Были только они, и больше ничего. Все, что было потом – было в тумане, да и было ли? Ощущение возникло, что нет уже больше ничего. И меня тоже.

– Ты чего, шутишь, что ли?

– Нет, я серьезно. Его нет.

Я правда не знаю, как ещё описать это состояние, когда умирает твой самый близкий человек (а тогда так и было), и ты будто… оказываешься в коме. Все вокруг перестаёт иметь значение.

Нет, даже просто перестаёт существовать. Ты бродишь в бесконечном тумане и слышишь голоса – с тобой кто-то говорит, что-то происходит, но ты… не здесь. Тело ходит само, рот что-то говорит, но ты… не здесь.

Я не понимала, что происходит – все происходило само собой. Обрывками: я говорю по телефону с Ваней на кухне вполголоса, чтобы соседи не слышали, я лежу на кровати и рыдаю навзрыд, я иду куда-то по улице и в слезах умоляю нарцисса приехать домой побыстрее.

Ну, не то чтобы я прямо умоляла его, но настрой у меня был решительный: срочно приезжай, ты мне нужен, мой лучший друг умер.

В истерике я как-то запутанно с ним говорила, но суть там была понятна сразу: «Со мной жесть происходит, тебе реально надо домой». Я не помню, где он тогда был, но поспешил сразу. Хотя бы за это ему спасибо – мне тогда нужен был хоть кто-нибудь близкий рядом.

«Будь осторожнее со своими желаниями…»

Merge – Helen

Похороны были через пару дней после звонка Вани, и я просто не могла не приехать. Вообще, я ехала ради чуда, хоть и ехала на похороны.

Не знаю, чего я ждала – может, что он живой, и надо мной просто пошутили? Или его смогли откачать? Может, водки с таблетками было мало, и он всё-таки выжил? Может, я сейчас просто «плыву по течению сна», ожидая, когда прозвенит будильник, и я проснусь?

Какие угодно мысли могут пробегать в голове человека, который не может принять смерть близкого. Крыша может поехать конкретно. Возможно, прежним вы уже этого человека никогда и не увидите. Его жизнь теперь разделилась на «до» и «после» потери.

И если вас не будет рядом, если вы не будете его поддерживать до конца – вы можете и просто потерять его.

Нарцисс, кстати, на похороны со мной не поехал. Да он мне там и не нужен был. Это не его потеря. Я почему-то не хотела его там видеть.

Ехала я все в том же тумане. И музыка в наушниках была как в тумане, но те несколько песен запомнились мне даже ярче всего остального. Вообще весь тот день прошёл в тумане, кроме того момента, когда мы прощались с лучшим другом – он уже был в гробу, мы были в поминальном зале.

На кладбище я уже не поехала, не осилила.

Собралось очень много народу, и я даже была удивлена – ведь он был настолько одиноким. Но, видимо, это мне он раскрыл то, насколько он был одиноким – все остальные вокруг его знали, как доброго парня, который хорошо учился и был дружелюбным, всем помогал.

Все это повторяли, как один. У меня только ещё больше слёзы наворачивались. Никто не сказал даже и близко чего-то плохого.

Хотя, там было очень много «фриков» – я так грубо обзову всех нас, у кого яркие волосы, пирсинг, рокерский прикид и всякое прочее. Их было много, помимо взрослых и родственников. И никто друг другу ни слова плохого не сказал. Там была настолько тёплая атмосфера, что даже было странно.

И я не ревела, у меня лицо было камнем, такое, типа – э?.. Где я, кто я, что тут происходит?..

После того, как я проревелась в день его смерти, я вообще больше не могла плакать, только все не могла понять, что происходит. Я как будто во сне, вот сейчас все это закончится, сейчас…

Помню, что не выспалась, было очень холодно, я таскалась с энергетиком и держала его дрожащими замерзшими руками, тряслась от холода и говорила очень тихо – даже сама не осознавала, что я говорю, просто слова какие-то.

Я тогда и маму его увидела совсем с другой стороны – совсем не так, как он рассказывал. Она была убита горем. Все были убиты горем.

Все его друзья не могли принять то, что его больше нет. У моего лучшего друга был ещё один лучший друг и лучшая подруга. Такой как бы близкий круг друзей, но вживую его подругу я увидела в первый раз.

Мы стояли в стороне втроём, пока все остальные прощались с ним – стояли на каком-то подъёме с перилами. Ваня посередине, и мы с Таней по обе стороны. Стояли и держались все вместе за руки. Я никогда не забуду этот момент, мы втроем были по-настоящему близки, хотя кто-то из нас вообще встретился впервые.

И я помню, как повернула голову к Ване, и он… держал лицо камнем, и видно было, что злился. Или он пытался сдержать боль, он будто изо всех сил сдерживал эмоции, не давал им проявиться на лице. Но не смог – я увидела, как у него по щеке скатилась слеза, и мне вдруг в этот момент стало так дико больно, что мгновенно прорвались и все мои эмоции.

«Ну, что за день, чтобы быть живым,

И осознать, что я все еще жив…»

Greg Laswell – What a Day

Я наконец-то поняла, что происходит.

Когда я тоже вышла попрощаться и подошла к гробу лучшего друга, я поняла, что это действительно все, конец. Его нет.

Я увидела его распухшее посиневшее лицо в гробу, и мне стало плохо. Это будто был он и будто не он. Как будто просто спал. И он очень изменился за каких-то пару месяцев, пока я его не видела: я даже не знала, то он наконец-то сделал себе тоннели и крутую стрижку. Я очень хотела, чтобы этот классный парень поднялся и был живым, блин, мне безумно нравилось, как он выглядит. Мне хотелось обсудить с ним то, какой он классный.

Я хотела подойти ещё ближе или хотя бы прикоснуться к нему, но рука не дотянулась. Я просто не смогла. Хотела погладить по щеке, хотя бы поцеловать в лоб – но и этого не смогла. Я просто стояла и смотрела, и не могла поверить, что это – мой лучший друг.

Ну почему, почему меня не было рядом???

Я взяла микрофон, говорила, что он был самым добрым из всех, кого я знала, никогда никого не обижал, помогал всем…

Долго говорить у меня не получилось. Ваня стоял рядом со мной и вовремя заметил, что у меня сейчас из глаз хлынет, я ничего перед собой уже не видела, все было в воде и размыто.

Он аккуратно забрал у меня микрофон, что-то говорил, но я уже не слышала. Все будто померкло. Меня отвели в сторону, а дальше…

Дальше я не помню. Да, прощание закончилось, все поехали на кладбище, а меня проводили на автовокзал, чтобы я спокойно поехала домой.

В таком тумане я была месяц. Я не знаю, каким чудом я дописала первую книгу, как я смогла репетировать с ребятами, как я вообще жила, двигалась, даже улыбалась иногда, как я вообще дышала. Весь декабрь был как одна большая мазня, клякса, которую я вообще не помню толком.

Первую книгу я дописала прямо за пару дней до Нового года. Я сидела и ревела, понимая, что он… ее никогда не прочитает… не прочитает, какой классный у него его персонаж, какая классная у него сюжетная линия… не порадуется, что я создала ещё что-то прекрасное, не скажет мне, как он рад…

И если до этого я сомневалась, публиковать ли мне вообще эту книгу – теперь я не сомневалась. Черт возьми, ради него, я это сделаю.

Как бы страшно ни было – ради него. Чтобы он жил вечно.

Ты будешь жить вечно, Леш. Потому что я так хочу. Так же, как ты хотел, чтобы меня и мое творчество запомнили все.

«Если бы ты продержался еще хоть немного –

У тебя было бы больше причин гордиться мной.

Так много вопросов, но я лишь говорю сама с собой,

Я знаю, что ты уже больше не услышишь меня,

Мне так много надо тебе сказать – а особенно попрощаться…»

Skylar Grey – Words

Часть 6. Четыре года ада, Глава 18. В поисках безопасности

«Я покажу тебе рай,

Закрой глаза,

Ты не будешь чувствовать боль»

Agonoize – To Paradise

2017-й год. Это был самый важный год в моей жизни, когда я реально сама начала менять свою жизнь и взяла ее под контроль, медленно, потихоньку, но начала чувствовать себя человеком, а не вещью.

Я очень не хочу писать вещи вроде: «Смерть лучшего друга подтолкнула меня к тому, чтобы вырваться и спасти себя». Вообще нет. Он лишь показал мне, как важна человеческая жизнь. Он хотел, чтобы я продолжала и боролась.

И я продолжала и боролась. Но, честно говоря, к свободе меня подтолкнуло вообще все, что со мной произошло. Я поняла, что я намного больше, и моя жизнь намного больше, чем все это.

И я поняла, что остро нуждаюсь в безопасности. Я просто в ловушке, из которой нужно выбираться. Но я не знала, как. Зато я знала, где точно будет безопаснее, и спасала себя как могла.

Я потратила на это весь год, но у меня получилось.

Мне очень не хотелось впихивать рассказы о Новом годе в главе про лучшего друга, да и сам Новый год был довольно неоднозначным – поэтому тут. Думаю, все началось именно с него.

Новый год мы с нарциссом встречали, как это ни смешно, у Сереги. Там был Влад, его на тот момент уже жена, жена Сереги, и ещё куча классного народу. Этот Новый год будто провозгласил собой: теперь ты не заскучаешь, Маша. Тебе будет очень весело, и ты не будешь одна.

Так и было, весь год. Мне ещё никогда не было так весело, пожалуй, до того года. В 2017-м году я узнала, наконец-то, что такое по-настоящему яркая жизнь. Что может быть иначе.

Меня удивило даже то, что нарцисс не испортил Новый год в тот раз – наверное, потому, что был тогда не на своей территории. Ему даже было весело. Он прекрасно знал, что там будет Влад, и они даже немного разговаривали.

В моей жизни Новый год очень редко проходит хорошо. Такое, наверное, было всего пару раз за мои двадцать семь лет. И это был один из них – тот самый, который действительно хотелось бы вспомнить.

Ушли мы домой под утро, все от души повеселились. И это было единственное событие в самом начале года, которое было хорошим.

Дома же нас не ждало ничего хорошего. Буквально на следующий день после нового года мы с нарциссом в спешке улепетывали из тех комнат в общаге, где была моя третья часть – в соседнюю секцию, к моей маме. И больше никуда не переезжали до конца года.

Все из-за соседки, которая бегала за мной с ножом. Да, я не просто так «ныла», упоминая о злых соседях в той секции. Когда мы там жили в детстве, моей маме сильно от них досталось. Я писала об этом в начале книги. И это все те же соседи. И в нашей секции, где мы жили потом – соседи тоже не огонь, они там все между собой дружат. Но хотя бы не бегают с ножом.

Именно после этой истории я и поняла наконец-то, НАСКОЛЬКО я не в безопасности. Потому что в ней был замешан и нарцисс.

Одна из тех злых соседок решила заставить меня убираться в коридоре 31-го декабря – прямо тогда, когда мы уже собрались к друзьям. И мы с ней из-за этого поругались, потому что мне плевать было на уборку и чья там очередь мыть пол, когда праздник на носу, черт возьми.

В общем, соседка демонстративно принялась мыть пол в коридоре, а мы уехали. А на следующий день, когда я вышла на общую кухню что-то помыть, она снова начала на меня ругаться и заставлять мыть пол, на что я ее прямым текстом послала куда подальше. А она в этот момент стояла и что-то резала ножом на доске. Ну и, когда я уходила, погналась за мной с этим ножом.

Я быстро поняла, что происходит, и рванула в свою комнату – так она чуть не ворвалась туда за мной, распахнула дверь, орет на меня и стоит там с ножом. Нарцисс это увидел, и она быстро спрятала ножик.

НО ОН ВИДЕЛ. ВИДЕЛ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ.

Потом, когда мы переехали к моей маме, он всегда говорил, что не видел ножа, хотя удирал оттуда с вещами даже с большим энтузиазмом и более перепуганный, чем я. А мама вообще была в шоке, и сама помогала нам перенести вещи.

С этого момента изменилось все. Она постоянно была рядом и видела слишком много. Моя мама точно не заслужила видеть своими глазами, как постоянно страдает ее дочь.

И, как кстати, что в январе 2017-го мой отец решил выкупить у меня эту третью часть комнат в той старой секции, чтобы я там больше не появлялась. К тому моменту я с ним уже не общалась, да и, вообще даже не было желания.

Чем взрослее я становилась, тем больше у него портилось ко мне отношение. Весь 2016-й год он вел себя, как капризный ребенок, требующий к себе постоянного внимания. Ему было плевать на меня и на то, что у меня происходит, и постоянно обижался на что-то.

Мама не стала думать и согласилась – и уже зимой мы продали ему мою третью часть тех комнат, в которых мы жили, когда он был с нами. Последний раз в своей жизни я видела моего отца зимой 2017-го года, когда мы с мамой ездили подписывать документы. Подписывала, конечно же, я, но я понятия не имела, что делать – всем этим занималась мама.

И, естественно, туда приехал не только он, но и вся его не особо уже и новая семья. Никто особо ни с кем не разговаривал, только смотрели и вертели носы. Всем было неприятно там находиться – а нам с мамой особенно. Пожалуй, не буду писать, как они выглядели на нашем с мамой фоне, но ощущения были такие, что хотелось убежать подальше из этого дурдома. Они просто падшие люди.

С того момента деньги с продажи моей третьей части тех комнат – не такие уж и большие по нынешним меркам, но для меня тогда были заоблачные, – лежали у меня на счету в банке. А я о них не думала особо, потому что, ну… почему-то не считала их своими. Мое подсознание было уверено, что лучше пускай мама сама решит, что с ними делать.

Моей главной задачей было вылезти из ямы и найти работу, мне было ужасно стыдно уже сидеть на шее у кого бы то ни было. А именно это и происходило – из-за моей депрессии я ничего толком не могла сделать со своей жизнью, чтобы изменить ее. Но иногда отчаянное желание выжить может пересилить даже депрессию…

В декабре я уже не работала из-за того, как мне было плохо после смерти лучшего друга, а осенью на листовках я долго не задержалась. Нарцисс нашел себе какую-то работу менеджером и работал из дома с ноутбука, и подключал меня к работе с документацией – так я работала хоть как-то. Тоже хватило ненадолго – он сам там долго не проработал.

В первые дни января что-то надоумило меня попытаться работать официанткой. Тогда появился вариант поработать в кафешке рядом с домом Леры, моей лучшей подруги. И от моего дома тоже недалеко было.

В 2015-м я уже работала в общепите, в кофейне, и поэтому эта идея показалась мне не такой уж и плохой, хоть я и боюсь работать с людьми. Хотя, кафешка была из разряда «для нерусских» – кто знает, что тут можно ожидать. Но попробовать надо было, деньги платили каждый день.

Закончилось это плохо. После нескольких дней работы в кафешке, где гоняют и ругаются, я отметаю любую мысль о работе официанткой. Реально, один раз – и на всю жизнь опыт. С социофобией и психическими травмами получить такой опыт – себе дороже.

Стоит еще упомянуть о том, что в те дни стоял тридцати градусный мороз. А кафешка плохо отапливалась, потому что это даже зданием сложно было назвать – просто одноэтажная квадратная каменная коробка на отшибе набережной. А я должна была ходить в блузке, юбке и туфлях – ладно хоть не на каблуках. В общем, крайне неприятные были ощущения, когда меня, замерзшую и зашуганную, еще и ругали за то, что я не запоминала все сразу. А, как вы помните, у меня СДВГ – с памятью и концентрацией могут быть реальные проблемы.

Закончилось все в тот день, когда меня задержали на смене и заставили работать не десять часов, а четырнадцать (а на тот момент я никогда еще столько не работала, да еще и в холодном помещении). Как бы ни возмущало слово «заставили» – мне все-таки нужны были деньги, а давление зарплатой может многое заставить делать. В будущем после этого я через такое прошла не один раз.

Я написала маме в панике, когда уже еле стояла на ногах на тринадцатый час, что меня срочно надо отсюда забирать на машине, потому что я боюсь даже до дома не дойти в такой мороз и такая уставшая и замерзшая, а люди все еще не уходили домой. И ослу уже было понятно, что задержусь я намного дольше, и я поняла, что вообще больше не хочу здесь работать. Только не так.

Мама приехала мгновенно, минут через пятнадцать, устроила хозяину разнос, что меня мучают, и забрала меня домой еле живую.

Деньги выплатили, с этим проблем не было. Но на этом все.

Зато тогда я поняла одну прекрасную вещь. Что я еще какой борец. Что я могу много работать ради денег – и действительно хочу. Но только не в таком месте. Где-нибудь, где меня хоть как-то уважать будут.

И мама быстро нашла мне вариант, который меня устроил. Буквально через несколько дней. Можно сказать, даже передала из рук в руки: сначала там работал мой брат, потом она, а потом мама нашла себе другую подработку.

Тогда я узнала, что такое аутсорс. Ничего особенного: аутсорс-компаний сейчас вообще развелось, потому что на многих работах требуются дополнительные руки, а брать официально слишком много работников тоже нельзя – поэтому привлекают компании, которые нанимают работников неофициально.

Да, это была подработка, а не работа на полный день, но для меня хоть какая-то стабильная работа была радостью. Мне дали несколько торговых точек, и я каждые два дня по ним ходила. Вроде было так – а, может, дни менялись, я уже не помню. Но самое главное, что я стабильно приходила в гипермаркеты и делала одну и ту же работу в зале, считая, фоткая и выкладывая товар.

Никакой работы с людьми. Разве что только периодически подходил кто-то и что-то спрашивал. Иногда просили принести что-то со склада. Но мне хотя бы не надо было ни перед кем выслуживаться, как в кафе.

Да и, деньги, которые я получала, в целом меня устраивали. Мне тогда нужно было только на проезд, на сигареты, на еду и раз в месяц на краску для волос. Ничего особенного, и много на это не нужно. И платили каждую неделю.

И сама работа меня устраивала, и никто до меня не докапывался, и на торговых точках на меня не сильно обращали внимание: за несколько часов я часто даже почти ни с кем не пересекалась – разве что только на перекуре.

Я была довольна. И наконец-то могла ни от кого не зависеть хотя бы в тех мелочах, в которых нуждалась в первую очередь. Я в целом – особенно после этой кафешки – вообще не была готова работать где-то в полный день и каждый день, у меня было много свободного времени, и это очень радовало.

«Невозможно спрятать то,

Кто ты на самом деле»

Blue Stahli – Ultranumb

А свободное время мне очень нужно было. Потому что я начала писать вторую книгу, которую продумала еще осенью и в декабре, пока писала первую. Даже больше – у меня намечался сюжет и для третьей.

Я начала писать вторую книгу уже в первые дни января, на перекурах в этой кафешке. У меня уже к этому времени было написано несколько сцен, и написание шло полным ходом. Меня уже было не остановить, хотя некоторые личности все еще отчаянно пытались, обесценивая мое творчество.

И эта книга была совсем другой. Не такой милой и наивной, как первая. В нее я вложила весь ад, который пережила с первым нарциссом. Все, через что он заставил меня пройти. Даже многие ситуации, диалоги были похожи. Я взяла моего любимого персонажа, которого написала с него – и превратила в чудовище. Я и писала-то его с надеждой на то, что этот персонаж – та версия нарцисса, которая еще существует. Что я полюбила не призрак.

А во второй книге я хотела показать его истинную суть. Персонаж, которого извратило зло, поселившееся в нем насильно – и это было то, как я видела нарцисса тогда. Будто им управляет кто-то нехороший, какая-то темная часть него, с которой он не может бороться.

Вся моя боль, которую я испытала – все уплыло во вторую книгу «Стихии Смерти». Я наконец-то хоть кому-то, хоть как-то смогла сказать об этой боли. И я чувствовала себя намного легче. Потому что теперь наконец-то никто меня не затыкает и не обесценивает – я просто пишу и рассказываю.

Это было очень жестокое противостояние – то, что происходило во второй книге между главными персонажами. Как и у нас с первым нарциссом в 2017-м году. Кира больше не хотела ждать – она начала проявлять себя, и первым делом бросила нарциссу вызов: топи, я выживу и напишу про это.

Кира. Личность-психопатка, которую он создал.

Я забыла упомянуть одну очень важную вещь – то, что было ещё летом 2016-го. Кое-что о раздвоении личности, что просто необходимо было написать, но здесь это будет намного больше к месту. Тот момент, когда я поняла, что у меня действительно раздвоение личности.

Еще когда я жила у бабушки, когда нарцисс переехал к своей сестре – где-то, кажется, в июле, – я не только начала писать первую книгу. Я еще и снова начала писать диалоги в тетради. Между нами, личностями. И это были уже совсем другие диалоги. Они были конфликтные.

И, хоть в диалоге было всего две стороны, со временем стало понятно, что Кира, психопатка, просто говорила через Вику, вторую личность, потому что связана с ней. Поэтому Вика начала подталкивать первую личность к тому, чтобы бросить нарцисса и никогда не возвращаться.

Кира тогда была слаба и не оформилась до конца – поэтому не могла сделать это за главную личность. А вторая, Вика – слишком уж любит первую, чтобы насильно заставить ее оставить в прошлом человека, которого она любит.

Поэтому она бессильно злилась и ругалась с ней в этих диалогах. И, пока все это происходило: моя рука писала реплики от двух разных людей, которые ругались, а другая моя рука подпирала лицо, чтобы хотя бы немного удержаться в реальности и не сойти с ума, потому что глаза на этом лице уже вылезали от шока.

Ну, представьте себе: у вас в башке ругаются между собой две личности, а тело в полном ахере не понимает, что происходит. Веселая картина.

Я даже по дурости решила тем же летом 2016-го признаться нарциссу, что у меня раздвоение личности, и потом пожалела об этом. Просто хотела хоть с кем-то об этом поговорить, потому что не могла уже держать это в себе.

В итоге он мне выдал, что «у него, кажется, тоже раздвоение личности», потому что одна его личность тоже меня ненавидит, как моя ненавидит его. Потом устроил сценку в стиле «две личности, ненавидящие друг друга, поговорили в своем стиле», и поначалу было даже немного горячо…

Но его спектакль обернулся очень плохо: опять распусканием рук, словесными унижениями, и в конце я уже валялась на полу и не могла пошевелиться. Тело отключилось, его почему-то парализовало. Не из-за того, что он меня сильно побил – тогда он почти не приложился. Я не знаю, почему. Я просто обессилела и упала, и не могла почти сдвинуться с места.

Немного шевелила руками, и слезы катились из глаз на пол.

А он стоял надо мной. И смеялся.

Единственное, о чем думаешь в такие моменты – это: «Пожалуйста, спасите!». И я думала. Долго думала. Наверное, даже долго обдумывала сам смысл спасения – и, в конце концов, подсознание привело меня к пониманию этого чувства.

Не так давно я видела одно видео у хорошего психолога, и мне понравилось, как он описал это чувство – тяга к принадлежности. Каждому из нас хочется быть в «каком-то особенном клубе». Мне хотелось быть в клубе, в котором нет насилия. С теми, кто не пытается причинить мне боль.

И такой клуб у меня тогда был.

«В моей голове я все еще там,

Я все еще чувствую тебя»

Crywolf – Windswept

Мы репетировали с Серегой, Владом и всеми остальными ребятами всю осень и зиму без перерыва. И с ними я действительно чувствовала себя как дома, в семье, среди своих. Мы веселились, снимали смешные видео, у нас даже была фотосессия всей группой, и мы сняли клип на одну из песен. Все было так, как я мечтала, пусть даже и группа не моя.

Кроме одного. Паразит дома.

Такие вещи заставляли меня пить – не ребята точно. Они постоянно потягивали пиво на репетициях и записях, и я – с ними. А с января вошла в кураж и хлебала уже и тогда, когда не предлагали. Мне так было легче. Не скажу, что я бухала, но очень хотелось поддерживать себя в полупьяном состоянии, чтобы вся эта жесть казалась не такой уж жестью.

Да, вне репетиций я не пила. То работала, то писала книгу – там было не до этого. А на репетициях расслаблялась, и эмоции снова накатывали с головой. Это не оправдание, но, все же…

И больше всего мне на репетициях нравилось даже не только то, что я среди своих, а еще и то, что там был Влад. Если уж честно – я еще осенью поняла, что снова в него влюбилась. Точнее, что у меня к нему остались чувства. Да и, вообще, может, и никуда не исчезали. Я поняла, какую огромную я совершила ошибку, бросив его, и как сильно ранила его. Потому, что он тоже потянулся ко мне. Он тоже сам влез не туда, куда ему хотелось.

Люди вечно совершают ошибки, а потом из-за этого начинают косячить еще больше…

После нового года уже стало ясно, что меня развернуло явно в другую сторону, и в новый год я тоже была счастлива именно потому, что там был Влад. И каждый раз была счастлива на репетициях. Я сидела на перекурах в этой кафешке, закутавшись в куртку, слушала музыку и думала о нем – даже в новой музыке, которую я слушала, выражалось то, насколько мне хотелось к нему. Я бегала по торговым точкам, по залу, развешивала тапки и думала о нем.

Да, нарцисс. Я не думала тогда о тебе. Думала, как бы ты только не узнал о том, что в моей жизни есть кто-то, с кем мне безопасно рядом.

Все, что давало мне безопасность тогда – Влад, мои книги, группа, – все это я держала подальше от нарцисса, чтобы он не смог это отнять или разрушить. Это мое личное, что-то, что его вообще никак не касается. Конечно же, я уже понимала, что пора с нарциссом… попрощаться.

Только пока не знала, как. Правда, не знала. Все-таки, он сделал меня зависимой от него эмоционально.

Видимо, меня настолько занесло, что на одной из репетиций я не рассчитала и хлебала пиво даже не задумываясь, и в итоге напилась. Не творила ничего страшного, да и была веселая как всегда, но ощущения были далеко не трезвые, как и мысли. Хотя, когда я поняла, что мне нужно идти домой, то мой пьяный мозг воспринял это очень грустно. Да и, что-то шла я вообще еле-еле.

Я попросила Влада меня проводить, а там и на пьяных щах призналась, как все на самом деле хреново. И как мне на самом деле хреново. И мы долго обнимались, когда он меня уже довел домой, и мы стояли у меня в подъезде. Там даже мимо нас успела пройти теща моего отца…

И поцеловались.

Шикарно поцеловались, черт возьми, это было невероятно, хоть я и была сильно пьяная – но помню, как это было шикарно. И в одном этом поцелуе было столько близости, сколько не было у меня последние пару лет до него.

Поцелуй с Ваней летом 2016-го, когда я ненадолго расставалась с нарциссом, был ради того, чтобы почувствовать хоть что-то, и он оказался ошибкой потому, что чувствовать там было нечего. Не в моем стиле это – кого-то целовать ради прикола, если я к ним ничего не чувствую. А вот к Владу… я тогда чувствовала много чего.

И тогда я запуталась настолько, что через пару дней не выдержала и рассказала об этом поцелуе нарциссу. Точнее, рассказала одна из личностей – та, которая его любила. Явно не те, которые хотели от него избавиться.

Последствия были, думаю, понятно, какие. Хотя, нарцисс даже недельку терпел, держал в себе. Он почти ничего не сказал об этом, хотя было видно, что он сильно злился. Но в итоге все равно приложил руки.

Вы можете считать меня кем угодно и даже считать, что я заслужила это – но я все равно буду стоять на том, что – нет, не заслужила. Никто не заслуживает быть побитым за поцелуй с кем-то, кто его, наконец-то, не бьет.

Он мог уйти. Он мог расстаться со мной и все закончить. Но он выбрал насилие. Как всегда.

Нет, я этим не горжусь, не считаю себя победителем, и не считаю, что это было правильно. Этот поцелуй просто произошел. Это было шикарно, и мы оба нуждались в этом, потому что оба разочаровались в своем выборе – и все. И мне очень жаль, если кому-то из-за этого могло быть больно или больно сейчас, ведь мы оба были в отношениях, но так случилось.

Впрочем, нарцисса это мало волновало. Ему вообще плевать было на всех. Его игрушка, его собственность посмела с кем-то целоваться. Посмела рыдать, когда умер ее лучший друг – посмела рыдать из-за другого…

Как я уже упоминала в предыдущей главе, нарцисс успокаивал меня, когда умер Леша, и долго делал вид, что поддерживает.

Да. Именно делал вид.

Потому что после этого поцелуя он снова снял маску и показал свою настоящую уродскую натуру. Он сказал, что мой лучший друг был слабаком, и поэтому покончил с собой. И я жестко его заткнула.

Никто никогда не смеет сказать плохо ни об одном моем лучшем друге. За всю мою жизнь их было всего два (нынешний еще жив, и, надеюсь, проживет еще очень долго), и каждый из них для меня значит бесконечно много.

Это было самым главным, что окончательно оттолкнуло нарцисса от меня. Даже не его вечные унизительные действия, не физическое насилие – а именно то, как он отозвался о моем лучшем друге, который страдал всю жизнь, а потом еще и не выдержал и убил себя.

С того момента я уже не сильно задумывалась о чувствах нарцисса. Я думала о себе и старалась потихоньку взять контроль над своей жизнью в свои руки. Чтобы однажды в удобный момент освободиться от него окончательно.

И поэтому уже не сдерживала себя, если понимала, что хочу сделать больно. Потому что одна из нас – а нас тогда уже было трое – уже вполне освоилась, стала сильной и оформилась как личность окончательно. Только пряталась. Но ее влияние было настолько сильным, что его просто невозможно было уже скрывать. Она была как демон, нашептывающий на ухо.

И, если мне хотелось сделать ему гадость в ответ – я делала гадость. И у меня, кстати, была дома классная команда поддержки – мама и кошка. Они меня прекрасно во всем этом поддерживали.

Хотя, кошке, конечно, досталось. Она все больше гадила дома, и в итоге он не придумал ничего лучше, как только привязать ее за ошейник к батарее, около которой стоял кошачий лоток. Думал, так ее воспитает.

Кошка уже его боялась и шугалась: стоило ему только к ней подойти – она со скоростью света улепетывала в узкий проем между стеной и шкафом, который был рядом с батареей. И вжималась в стену и шипела.

А мы с мамой сами уже не знали, что делать с кошкой и как ее успокоить. Да и его тоже побаивались – он такой агрессивный, что от него можно было ожидать все, что угодно. Поэтому я просто периодически, как могла, тискала кошку, обнимала, кормила вкусняшками. Хоть что-то хорошее у нее было.

Эта кошка на цепи прямо-таки олицетворяла меня. Ее пытаются удержать и посадить у лотка, чтобы она не смогла насрать где-нибудь ещё, но она срала прямо у лотка. Назло. Смотря ему в глаза при этом.

Так и делала Кира. Из всех нас, кто был дома, считая и все мои личности, не боялась его только она.

Она его и уничтожила.

«В этот раз – это моя война»

Vogt – The War is Mine

Часть 6. Четыре года ада, Глава 19. Пробуждение

«Останься,

Прогуляйся со своими демонами,

Правда в том, что

Разбитое сердце все ещё бьется»

The Rigs – A Broken Heart Still Beats

Здесь должно быть какое-то бомбезное вступление, чтобы обозначить начало первого маниакального эпизода моей биполярки, но для такого сложно придумать какое-то крутое вступление.

Такое нужно прочувствовать.

После двухлетней депрессии с периодическими небольшими подъемами и после смерти лучшего друга, в абьюзивных отношениях, моя психика сказала мне: «живи, хватит быть трупом» – и все вокруг вдруг стало таким ярким и клёвым…

Механизм мне нравится: кому после страданий не захочется почувствовать себя живым? Видимо, дополнительные резервы мозга и желание выжить запускают какие-то процессы, и тебе в голову ударяет дурь, счастье/радость. Классно, не считая одного минуса – если не брать ещё и в расчёт депру, которая обязательно будет после мании: настрадавшись, тебе не захочется останавливаться.

Реально. Ничто не уговорит затормозить. Отчаянное желание почувствовать хоть что-то после того, как тебя рвали на куски – вполне оправдано. И если в мозгах у человека есть что-то толковое – в целом совсем уж жести он не натворит. Но, захочет ли продолжать жить той жизнью, которая у него была раньше?…

В моем случае мания была как раз вовремя: пока я не прочувствовала бы, каково это – быть живой, я никогда не смогла бы оценить все плюсы лучшей жизни. Жизни, в которой нет нарцисса.

В какой-то момент я просто почувствовала это – что-то вот-вот готово было вырваться из меня, и это правда ощущалось очень болезненно. Будто что-то рвалось наружу из груди, будто все мое существо вот-вот выпрыгнет наружу. Какая-то невероятная энергия, которая требует пространства и свободы, а мне самой вдруг стало тесно в моем собственном теле. Такого ещё не было.

Произошло это не внезапно – я просто как будто начала просыпаться, медленно и постепенно, но уже ощущала себя… живой.

Мания никогда не стартует резко, насколько я знаю – всегда с гипомании. Резко может наступить только повторная мания. А гипомания – это лайт-версия мании, в которой ты вполне ещё сносное, болтливое и веселое солнышко, хватающееся за все подряд. Так было и у меня.

Началось все с малого, но этого было достаточно, чтобы я перестала прятаться в скорлупе и схватилась за все, что мне подвернётся, даже особо не задумываясь. Ведь в подъёме перестаёшь стесняться и бояться – благодаря одному только желанию свернуть горы. И оно настолько непреодолимое, что тебе кажется, что именно так и будет. Ты высоко взлетаешь и больше не хочешь возвращаться вниз. Потому что там паршиво. Поэтому ты хватаешься за любую возможность взлететь, пока она есть. Инстинкт выживания – вещь такая.

В подъёме становится доступно и все то, что не было доступно раньше: ты развиваешься, хочешь двигаться вперёд, строить карьеру, больше работать, быть круче, чем раньше. Все, что навешивают на уши коучи, становится привлекательным. Почему бы и нет, ты ведь можешь все, вот сейчас только ещё сильнее разгонишься, и ещё, и ещё…

«Похорони раздор,

Стань выше этого»

Chvrches, Hayley Williams – Bury It

Даже цвета становятся ярче, как и весь мир вокруг, а в эйфорической мании иногда кажется, что все вокруг сверкает, будто ты самой дорогущей мощной наркоты обожрался. Все чувства и эмоции обостряются, любые – даже плохие, к сожалению. Мания бывает не только весёлой – но и злой, и даже депрессивной. В зависимости от отправной точки.

Эта мания была обнадеживающей и счастливой, несмотря на присутствие нарцисса в моей жизни, и даже срывы и насилие. Она была как быстрый подъем по Чкаловской лестнице, будто у меня внезапно появились силы преодолеть ее всю сразу. Кто был или жил в Нижнем Новгороде – вы меня поймёте. Эту лестницу в один присест преодолеть сложновато, если у вас дыхалка и выносливость так себе.

Мания – это как если у тебя внезапно включается функция натренированной дыхалки и выносливости, как будто ты был инвалидом и внезапно становишься спортсменом. Серьезно, в мании некоторые находят новую профессию, начинают учебу или кидаются в сферы, которые раньше не тянули – и в депрессии могут очень больно удариться о дно реальности.

И не потому, что они «бездарные», а потому, что начатое в мании – чаще всего продукт слишком высокой самооценки и бесстрашия, которые в других состояниях улетучиваются. И без них потянуть все это может стать очень сложно – особенно если было затрачено много ресурсов, которые после мании тоже улетучиваются.

Мания – это как взять в долг у своих мозгов. Взять можно очень много, но, чем больше берёшь – тем больше потом придётся отдавать по счетам. И, если ты не знаешь, как это работает, можно потом дорого заплатить за незнание. Очень многие биполярники заканчивают жизнь самоубийством, потому что падать действительно больно. Особенно с безумно огромной высоты. И поймут это только те, кто и сам побывал на ней, и не раз бился об землю, падая без подстраховки.

Но какая к черту подстраховка, когда тебе нечего терять? В таком состоянии не задумываешься – ты просто хватаешь все, что подвернётся. Предложили вторую подработку? Конечно же, беру!

Так, с марта 2017-го я начала ещё и по утрам работать с выпечкой и хлебом в Магнитах – фасовала, выкладывала. Эта подработка была у меня каждый день, поэтому периодически в день уже было две торговые точки – считая и те, на которые я уже ходила.

А самое классное начинается тогда, когда ты уже освоишься. Тогда происходит следующий пункт разгона: «Ну, чо, ребята, кто тут босс?». А еще: «Я все могу, я все умею, не надо меня учить» и, конечно же, желание покрасоваться, показать себя. В приемлемых количествах этого на тебя все обращают внимание и обожают. В неприемлемых – мечтают о том, как бы тебя уже убрать отсюда.

У меня количество было приемлемое, и поэтому я уже на этих подработках была своя. Конечно, везде есть токсичные люди, но обходилось без конфликтов: в основном, я спокойно работала и показала себя как эффективного работника. Да и, меня ещё и издалека видно было из-за ярких красных волос. Зимой я окончательно выбрала оттенок и красила уже не в ярко-рыжий, а в ярко-красный.

Пожалуй, единственное, в чем я не успела раскрыться на этих подработках – более близкое общение. Если бы я там присутствовала не несколько часов, а полный рабочий день, то люди заметили бы и другие проявления мании. Особенно то, что люди называют «ебанько» (самое идеальное слово, описывающее биполярника в мании, честное слово).

Вопрос «Ты под чем?» для биполярника в целом по жизни уже становится нормой. Стоит улететь в «подъем без подстраховки» (когда ты не лечишься) – и врубается болтливость, желание сморозить фигню, поржать, больше двигаться и постоянно отмачивать что-то веселенькое. У людей без наркотической зависимости или биполярки такое не в норме, и, естественно, у них возникает вопрос, а под чем ты? А мне отсыпь?..

«Обнимай меня крепко целую вечность,

Взорви меня на тысячу огней,

Тьма и свет –

Пробуди во мне бурю»

itheocean – Hunger

Ну и, мое самое любимое. Из-за чего многих биполярщиц считают шлюшками, а парней с биполяркой – бабниками. Желание не только покрасоваться, поржать, но и… пофлиртовать.

В самый пик вдохновения от мании, когда ощущаешь все вокруг так сильно и ярко – можно по-новому взглянуть на многие вещи.

Например, на чувства. Например, на то, насколько прекрасно чувство любви или влюблённости – то самое, которое вдохновляет творческих людей на шедевры: песни, картины, стихи своим любимым. В какой-то момент внутри внезапно просыпается это чувство влюблённости, и оно безумно сильное, даже если у него нет адресата. Ты просто чувствуешь это, и все.

Будто ты в счастливом порыве бежишь, раскинув руки, в объятия кого-то и говоришь ему: «Держи меня и не отпускай!». Эта любовь в тебе, будто воспоминание, или нечто новое, она кричит и хочет на волю. Это есть в каждом из нас. Это как солнечные брызги, как смех ребёнка, как самая искренняя влюблённость.

Как жажда жить.

Это чувство подбивает распространять вокруг себя энергию любви – ты просто несёшь всякую фигню с этим мощным посылом, и в итоге часто на выходе получается флирт, как ни крути. Когда ты в отношениях – он в целом сдержанный и проявляется как сверхобщительность. А если не в отношениях – может быть и жёстче. А если ты ещё и привлекаешь к себе много внимания окружающих, когда и без того излучаешь привлекательность… любому сложно пройти мимо.

Это даже не про внешность, характер или личностные особенности – это просто про посыл, который ты отправляешь в окружающий мир. Люди считывают его, но считывают по-своему. Хотя, суть тут одна – мимо не пройдут точно.

Но, пожалуй, в этом есть один огромный минус. Розовые очки. Тебе так хорошо, что ты можешь перестать замечать опасность.

Например, нарцисса рядом. А можешь и вообще перестать видеть его в плохом свете – или хотя бы перестать видеть его совсем уж чудовищем. Может замутниться мышление: вроде ж не все так плохо, вы сидите и смеётесь, занимаетесь какой-нибудь веселой фигней, пока не произойдёт очередной взрыв... Не так уж все и плохо. А тонкий словесный абьюз или равнодушие к твоему творчеству не воспринимаешь всерьёз – тебя это в принципе не волнует, когда тебе хорошо.

В мании вообще все становится весёлым. Даже то, что вообще не весело. Это тоже может быть минусом, все по той же причине. И можно ненароком кого-нибудь обидеть, неправильно среагировав на чью-то проблему. Можно много чего, ее суть ведь как раз в том, чтобы тебе стало хорошо, и тебе становится хорошо – но вот не будет ли после этого плохо, раз уж твоё зрение и чутьё начинает притупляться от химического счастья…

В мании я благополучно забыла о том, как нарцисс опозорил меня при группе не один раз и развалил ее, и уже в мае мы ехали в Кулебаки (его родной город) снимать с ним клип на одну из песен моей группы. Кое-что из песен к тому времени удалось свести через друзей, группу я ещё не собрала, но уж очень хотелось отснять клип, да и, раз предложили бесплатно…

«Где-то внутри меня этот крик:

Мне все время мало,

Дай мне еще твоей любви!»

Saviour Adore – Savages

В 2017-м году я начала узнавать все больше знакомых нарцисса, и так весной я познакомилась с его школьным другом – потом, конечно же, оказалось, что друзья они так себе. Ну не умеет нарцисс дружить, не умеет.

Зато Илья стал другом мне, что не могло не радовать. Его школьный друг-фотограф, который и предложил нам приехать в Кулебаки и отснять клип на местной вышке – очень романтичный клип. И сама эта поездка в целом была настолько милой и романтичной, что я действительно ненадолго забыла, кто вообще этот человек рядом со мной и на что он способен.

Мы там были всего пару дней, но успели погулять и с Илюхой, и с Таней и Ваней, и с еще кучей людей…

Стоит рассказать побольше про Илью, чтобы вы прочувствовали всю атмосферу происходящего, потому что бо́льшую часть этой атмосферы создал тогда именно он. Это довольно интересный человек, с которым надо общаться именно в живую, иначе не прочувствуешь. Он очень эмоциональный, даже тревожный и нервный – и от того очень близкий по духу.

Стоило нарциссу оставить нас с ним одних – и мы за пару часов уже обговорили ВСЕ, что только можно было. Он же по-настоящему познакомил меня с шавермой – точнее тогда, до Питера, для меня это еще была «шаурма». Это было довольно весело, кстати: этот гурман решил подкинуть совет, как съесть ее всю и еще «чтобы место осталось» – курить в перерывах. Вам смешно, а мы действительно это делали – то ели, то курили, было забавно.

Творческие люди, а особенно такие – вообще всегда со своими интересными странностями, которые для кого-то даже и странностями не будут. С ним можно болтать много часов напролет без умолку – он мертвого заболтает. Это тот самый человек, который будет сидеть с тобой на кухне всю ночь и болтать, выкуривая сигарету за сигаретой. Он накидает тебе столько голосовых сообщений с историями, что крыша поедет, пока все прослушаешь – и ведь будешь сидеть и слушать, потому что интересно.

Пока что за всю мою жизнь я не встречала фотографа круче него – кого-то, кто настолько же сильно и глубоко чувствует людей, когда их фоткает. Да он даже когда видит – уже знает, что именно бы стал фоткать, и как. Ему практически не надо ни позировать, ничего – он сам все поймает, вы даже моргнуть не успеете.

А теперь, если к нему прибавить еще и все, что происходило те пару дней, все прогулки с ребятами…

Именно там я наконец-то поняла, что ожила. Я себя чувствовала такой живой, что готова была взлететь. Я знаю, что это было из-за мании, и я все еще была ужасно травмирована, но это чувство просто невозможно забыть, если ощутишь однажды. И хочется ощутить снова.

И там я наконец-то узнала, каково это – веселиться как обычные подростки, ни о чем не волнуясь. Я опоздала на несколько лет, мне уже было двадцать, я будто спала слишком долго – и тут наконец-то почувствовала свободу, легкость, счастье быть кем-то, кто не страдает без конца. И я чувствовала себя по-настоящему молодой, будто мне снова семнадцать…

Особенно на этой вышке.

Нарцисс, кстати, ужасно боялся высоты, но после моих подколов, что «мужик боится залезть на вышку, а женщина – нет», быстренько собрался и решил рискнуть. Видимо, его низкая самооценка мгновенно перевесила весь страх, и он не хотел в глазах Ильи выглядеть хуже меня и слабаком. Хотя, когда мы уже были наверху, его знатно колбасило.

Ну, представьте себе: вы боитесь высоты, лезете на безумно высокую вышку (метров 200-300, если мне не изменяет память) по железной старой лестнице, которая еще и слегка шатается, дует сильный ветер, а площадка, до которой надо долезть – сама по себе не особо-то и большая и на огромной высоте…

Хотя, колбасило не только его – май в целом тогда выдался холодный, и в тот день был сильный ветер, а на площадке наверху он был еще сильнее. Все-таки, мы сильно промерзли, но оно того стоило.

Сложно описать, что я почувствовала там, наверху – ты будто на вершине мира, хотя и находишься в каких-то там Кулебаках. И я тоже сначала боялась лезть: там было довольно высоко, но азарт был слишком большой, и такого со мной точно еще никогда раньше не было, а в мании…

Да почему бы и нет, как это – я откажусь???

Я даже лезла наверх намного быстрее Никиты и Ильи, им пришлось меня догонять, и волновались, как бы я не грохнулась, пока лезу второпях. Все это я писала в моей третьей книге потом: этот момент, когда мы лезли на вышку, и когда были наверху – я написала это, потому что очень хотела передать мои эмоции.

Само это событие – то, что я побывала почти на самом верху огромной вышки, – было будто знаком мне или предупреждением: я забралась слишком высоко. Мне не хотелось останавливаться: зачем, когда еще можно столько всего сделать? И зачем вообще чего-то бояться?

Но бояться всегда есть чего, особенно – того, что ты можешь многое упустить, пока твой разум летает в облаках. И так было уже не раз. И я многое не замечала вокруг, а жизнь ведь менялась не только у меня.

Меня настолько занесло во всем, что я даже пропустила тот момент, когда мой родной брат укатил жить во Францию. Я знала, что он очень много и на износ работает, не считая того, что много учился и закончил хороший ВУЗ, и знала, что собирается уезжать из России, но поняла, что это правда, именно тогда, когда уже пора было прощаться. Я даже и не помню, попрощались ли мы нормально…

Мы с ним все еще плохо общались, да и с мамой он общался так себе, поэтому все выходило как-то скомкано. А я слишком была занята собой. Хотя, в целом брат тоже успел застать парочку моих неприятных эпизодов с нарциссом, перед тем, как улетел во Францию.

Я так же и немного забросила репетиции с группой Сереги и Влада: к лету мы уже почти не собирались. После того поцелуя вообще как-то все стало странно, а я отдалилась от них. И из-за работы, и из-за того, что была в мании. Конечно же, я еще и считала себя плохой.

К тому же, у меня еще и много времени и сил уходило на написание второй книги – уже в мае я писала концовку. Но, к сожалению, ее пришлось отложить аж до июня, на целый месяц. Потому что у меня внезапно сломался ноутбук, а я целый день писала последнюю главу, и даже дописала ее, но не сохранила, когда ноут просто взял и потух без предупреждения…

Но руки я опустила ненадолго: попсиховала пару дней, потом успокоилась и просто решила дать себе небольшую передышку. Начала потихоньку писать третью книгу, а там уже дальше намечался конкретный звездец…

Часть 6. Четыре года ада, Глава 20. Сломанные тормоза

«Я – животное,

Которое нельзя контролировать»

Blood Red Shoes – An Animal

Можно не заметить, как твои ноги оторвутся от земли, и ты медленно полетишь вверх – зато, когда ты уже окажешься слишком высоко… будет поздно думать о том, чтобы тормозить.

В мании ты не думаешь – ты делаешь. Ты просто не можешь усидеть на месте, тебе скучно, тошно, ты хочешь захватить мир, или переделать всю работу, узнать всех и все, найти приключений на свою задницу…

Многие говорят, что все в мании делают одно и то же, но это неправда. А вот то, что у людей могут быть схожие желания, психологические травмы, порывы – это правда. И ты их не обдумываешь, а просто идёшь на поводу у эмоций. Они бурлят в тебе, как вулкан, накрывают, как волны, и тебе не хочется на берег. Ты плывёшь по этому течению, отдаваясь этих волнам, как самому искусному любовнику.

Не зря биполярники говорят, что после каждого маниакального эпизода твоя жизнь становится совсем другой – ты даже не замечаешь, как все меняется твоими же руками. Хорошее ты натворил, или плохое – но все это делаешь ты, и делаешь не оглядываясь назад. Течение слишком быстрое.

Ты ловишь момент и ныряешь в очередную волну, раскидывая руки, испытывая эйфорию от того, на что ты способен. Ты так много можешь сделать! И никто, ничто тебя не остановит.

Кроме панической атаки из-за слишком сильного разгона. Я вас, наверное, разочарую или удивлю, но панические атаки могут быть даже в мании – именно из-за переизбытка энергии.

В мании так таращит, что мозг просто этого не выдерживает. Ее вообще в целом сравнивают с инсультом, так как мозг «перегревается».

Как по мне, механизм даже похож на вылеты в травмы – только в мании тебя ещё и плющит, как наркошу. Ты хватаешься за голову, вот-вот она взорвется от перенапряжения, но ты ловишь мощные «ха-ха» с этого и думаешь без конца: «Что происходит, ребят?».

Но, пока этого не случилось – у тебя все замечательно, и на проблемы тебе наплевать. Даже на неудобства. Ты забываешь, что такое нормальный сон – он тебе в принципе больше не нужен. Ты ощущаешь некое бессмертие, будто ничто в этом мире тебя не уничтожит.

Ты даже можешь не есть, про еду легко забыть. Это обычная история в мании: настолько ушла в дела или настолько стало весело, что попросту забыла поесть. Весь день. Кто-то и больше дня…

Так же, если попасть в некомфортные условия – ты их вывезешь, махнув рукой, почти без возмущений. Даже будешь смеяться над всем происходящим: «Ну что за трэш! Как же весело у вас тут!».

Не выспалась, и не высыпаешься уже месяц/два/три/полгода/год: «Ха-ха, я такая упоротая, когда я с недосыпа!». И все время несёшь, несёшь, несёшь всякую фигню без остановки.

И, конечно же, тебе хочется выглядеть ещё ярче, чем даже уже есть – особенно летом. Из тебя прут все цвета радуги, хочется сиять в полную силу, хотя ты и так уже как долбаное солнышко.

Поэтому веселье неизбежно. Ты идёшь туда, куда зовут – просто не можешь отказаться, ведь на месте усидеть невозможно. И гулянок было летом 2017-го у меня много, несмотря на кучу работы и творчества. Все вообще, казалось, происходило само – легко и просто. Так легко, как никогда не было в жизни.

Летом 2017-го мы очень много гуляли с моей лучшей подругой Лерой – тогда был самый пик нашей дружбы. Ее прикалывало то, какая я была подвижная и сколько болтала – с ней днями и ночами можно было болтать, часто мы переписывались по ночам и так долго смеялись над какой-нибудь мелочью, что я даже могла смехом кого-нибудь разбудить.

Знаете, смех в мании это не просто смех – тебя разносит до истерики, когда ты ржешь чуть ли не минут пять-десять, причём даже если и шутка не была смешная. И часто заражаешь окружающих смехом – было и такое, что люди смеялись не над моими шутками, а над тем, что я смеюсь, это действительно заражает.

И так же заразительно вдохновение, которое ты излучаешь постоянно. Это – то самое, почему люди так сильно тянутся к биполярникам в мании: мы излучаем жизнь и энергию. И, к сожалению, зачастую это – все, что людям нравится.

Как только накрывает депрессия – многим уже не интересно, и от нас быстро отворачиваются.

Хотя, если успеть сделать в мании достаточно много – потери в депрессии будут не сильно удручающими. Из всего, даже самого худшего, надо вынести свои плюсы, всё-таки.

«Мы не можем дышать под водой,

Под водой мы умираем,

Тогда почему мы прыгаем туда?»

AURORA – Under the Water

Например, из разрушительных отношений. В таком положении, особенно, когда постоянно что-то хочется сказать, но не можешь – ты пишешь что-то без остановки. Творчество бесконтрольно сыпется из тебя, как сахар из рваного мешка. А в мании мешок вообще рвётся полностью и взрывается к чертовой матери.

А мое подсознание и вовсе чудило. Из-за мании все пробегало перед глазами так быстро, что я просто не успевала понять, что происходит. И воспринимала все легко, будто так и надо. Только вот мне надо было быть настороже, а вкус к жизни, который подкинула мне маниакальная фаза, все собой затмил.

Поэтому, подсознание решило все сделать за меня: раз до меня не доходит – оно само создало такой сюжет, из-за которого просто невозможно было не догадаться, что происходит что-то нехорошее. Но я была слишком занята моей любимой вселенной и третьей книгой «Стихии Смерти», что даже так не поняла. Я как обычно боролась со своей зависимостью к нарциссу и параллельно писала об этом в книге максимально завуалировано.

Видимо, даже для себя, тогда. Параллельные миры и трещины в реальности – ну как тут не догадаться, да? Действительно, Маш, почему ты решила написать третью книгу именно об этом, ну?

Если б я только тогда знала, как это все работает и что это значит – я догадалась бы сразу. Но я не знала. Зато подсознание все знает, чует опасность и подсказывает, что мой нарцисс исказил мне реальность, психику и восприятие мира. И только мания сейчас, которая даёт мне много сил и уверенности в себе, не даёт погибнуть от этого страшного влияния.

Да какое там: уже спустя месяц «перезагрузки мозга» (передышки) после того, как полетел мой нетбук, и не сохранилась целая последняя глава второй книги – я засела за неё снова в июне с небывалым вдохновением, и написала даже ещё круче. А за этот месяц уже успела даже много накатать для третьей книги. Я была с головой вся там, в своём любимом мире.

Но, к сожалению, в мании нельзя избавиться от своих травм или проблем – ты просто перестанешь замечать и ощущать их так сильно. В целом, ты просто будешь знать, что они есть, но тебе будет плевать. Ты так легко плывёшь через шторм, что просто не успеваешь заметить позади себя огромное цунами. А ведь, если не решать проблемы – они накопятся огромным снежным комом.

Как и перенапряжение. Мозги не вечны, а у биполярника они в постоянном напряжении – поэтому неизбежен взрыв, рано или поздно. И я долгие годы думала, как же тем летом случилась моя первая паническая атака, и только сейчас понимаю, что это было от перенапряжения.

«Забудь поэмы о святых и призраках,

Я – единственная, кого я боюсь больше всего»

PVRIS – What's Wrong

Все, что я пережила – не исчезло с наступлением мании, просто приглушилось. И насилие тоже никуда не исчезло – и физическое, и эмоциональное. С каждым разом становилось все жёстче и хуже, а моя психика трещала по швам, намекая уже на то, что долго я так точно не продержусь. Я так хорошо держалась снаружи, что не замечала того, что происходило внутри.

В какой-то момент меня просто жестко накрыло.

Я шла по улице (я даже помню, что это была за улица) и внезапно ощутила настолько дикий страх умереть, будто я и правда умру прямо сейчас. В голове стало ужасно шумно, реальность потемнела – действительно, на улице будто стало темнее и мрачнее, хотя день был солнечный.

И я сразу вспомнила про моего умершего лучшего друга Лешу. Он рассказывал мне о своих панических атаках, и я поняла, что со мной происходит.

На подсознании – да, поняла. Но мне было так страшно, что пониманием все и ограничилось.

Не помню, что сделала тогда, но, думаю, первым делом написала или позвонила кому-то. Одна я бы точно не справилась – хотя, кто знает, мою первую паническую атаку я помню очень смутно. Только ощущения и улицу. Меня трясло, знобило, на улице было очень шумно, и солнце дико слепило глаза…

Тогда я впервые узнала, каково это – так сильно желать спрятаться от всего мира, просто потому что тебе страшно. Будто тебя раздели у всех на глазах. Как бы ты даже круто ни выглядела – ощущение, что на тебя все смотрят, и им противно. И мозг будто горит.

И, что самое смешное – даже это не даёт затормозиться в мании. Ненадолго ты замедляешься, потому что у тебя просто нет выбора, ты встречаешь столб лбом, но потом начинается с ещё большей силой.

Когда мне предложили третью подработку – я схватилась за неё с жадностью оголодавшего. Мама предложила мне убираться по вечерам в аптеке, в которой она работала фармацевтом, и я сразу согласилась. Не каждый день, но, вообще-то, работа уборщицей – это не такой уж и лёгкий физический труд, особенно когда у тебя ещё и могут совпасть все три подработки в день, помимо творчества…

Мне все было мало. Конечно, всех вместе этих денег с подработок все ещё было не лопатой грести, но я понимала, что, оказывается, мне в этой жизни нужно что-то большее, чем просто деньги на проезд, сигареты, краску для волос и еду.

Мне хотелось немного сменить стиль и купить себе новой одежды – тогда я пристрастилась к секонд хендам. Причём, выбирала настолько тщательно, что люди постоянно спрашивали, где я это купила – было забавно смотреть на их лица, когда я отвечала, где.

Тогда же я купила себе новый телефон – точнее, наконец-то, свой собственный. Мой первый телефон, который мне не кто-то отдал за ненадобностью, старый и потрёпанный – а нормальный, новый. Ну, почти новый.

Мне очень хотелось айфон, он казался удобным, и я тоже хотела быть крутой, как мой нарцисс, а он любил понтоваться. Хотя, брал себе айфоны с рук, и я решила сделать так же, потому что денег было мало, и мне не хотелось ими разбрасываться. Он даже встретился к продавцом вместе со мной, показал мне, что и как – так и я стала хотя бы нормальным человеком с нормальным телефоном.

Даже будучи зависимой от нарцисса эмоционально, я уже подсознательно всеми способами пыталась сепарироваться – стать отдельной личностью, которая все может сама, которая и без него довольна жизнью. И это – ещё одно доказательство того, что подсознательно мы все равно всегда бежим от опасности. Как бы даже она ни привлекала.

Хотя, в целом, всей моей энергии, целеустремлённости и уверенности в себе я была обязана только мании. Только на ней держалось все – иначе, наверное, я бы просто не протянула долго в таком состоянии, как было до неё. Но, испытав однажды этот невероятный подъем в воздух на свободу, ты уже не захочешь обратно в клетку. Зачем? Тут же так прекрасно!

И я хотела писать об этом. Впервые за долгое время я написала очень позитивные и светлые песни для нового сольного альбома – я уже в принципе была по горло занята работой над новым альбомом. Песни из меня сыпались одна за другой без остановки.

Конечно же, я была наконец-то готова и снова создать свою группу – но уже без нарцисса. У него желания играть со мной уже не было.

Хотя, мои творческие успехи не давали ему покоя, и он занялся своей музыкой – учился сводить и писать в программе сам. Даже уже немного отошёл от тяжелого рока и пост хардкора, и начал экспериментировать с хип-хопом и рэпом. Он помог мне свести парочку моих инструментальных треков. Со скрипом в зубах, будто я его принуждаю поваляться в грязи со свиньями.

И, занявшись группой, первым делом я списалась с басисткой из последнего состава, который развалил нарцисс, и мы потихоньку начали вместе искать всех остальных. Без спешки. Энтузиазма было навалом, а лето – вообще идеальное время для идеального настроя. Все снова шло легко и прекрасно, будто и не было никакой панической атаки.

Создать группу снова меня подбили даже не амбиции и мания, а отчаянное желание вернуть уже себе себя. Я хотела снова быть той, кем была до нарцисса – только ещё круче. Мне казалось, что из-за него я почти сгорела, погасла, исчезла, и это было страшно.

«Я стою среди пепла прежней себя,

Я погасла, но знаешь, раньше я пылала»

Halsey – Angel On Fire

Господи, как же мне хотелось жить тогда! Больше, чем когда-либо.

Естественно, я тогда поняла, что пора прощаться с ребятами, с группой Влада и Сереги. У нас тогда деятельность немного затормозилась, и у меня много поменялось в жизни, и я поняла, что пора идти дальше. И меня точно не хватит на две группы сразу. Но то было прекрасное время, и я благодарна им за все.

Хотя, освободив себя от лишней нагрузки, я не спасла положение – скорее, перестраховалась на будущее. И правильно сделала – впереди было самое худшее, и меня даже пытались предупредить об этом. Люди уже сами понимали, что я перехожу грань и скоро доведу себя.

Как-то раз, когда я снова зарылась в своё творчество, мама и нарцисс чуть ли не в один голос уже на меня ругались: «Маш, ты что с собой творишь?! Ты почти не отдыхаешь, мало спишь, много работаешь, еще и гуляешь, ещё и пишешь книгу, сольный альбом и собираешь новую группу! Ты что, не видишь, что ли, что тебе скоро хреново станет?!».

Я только что-то смешно крякнула им в ответ, посмеялась сама над собой и как ни в чем не бывало продолжила себя гробить дальше.

В итоге, маниакальный разгон оказался настолько сильным, что мой мозг просто не выдержал. Он взорвался и ненадолго ушел в спящий режим, а потом и вообще на перезагрузку.

По ощущениям именно так и было: он вот-вот взорвется, и это ощущение становилось все сильнее и сильнее. Перегруз всех систем, не только мозга – тебя трясёт, тело не может усидеть на месте, и ты не можешь остановиться, и все разгоняешься и разгоняешься…

Я сидела за третьей книгой, уставившись в мой маленький белый нетбук (хоть убейте, уже не помню, откуда он вообще у меня взялся – вроде кто-то отдал мне его во второй половине 2016-го или в 2017-м) и писала. Точнее, продумывала некоторые детали сюжета.

Я в них запуталась, и мой мозг поплыл. Информации было так много, что даже маниакальный гиперфокус не спас положение. Очень много персонажей и сюжетных ходов. Мне нужно было продумать одну из родословных персонажей правильно, и у меня было дикое ощущение, что я что-то перепутала, и сейчас испорчу весь сюжет.

Я начала все строить заново, создала отдельный файл, разбирала по полочкам, но в голове что-то никак не могло состыковаться.

А в комнате как будто потемнело, и мне стало так жарко, что даже открытые окна, первый этаж и лёгкая домашняя одежда не спасали. Что-то явно было не так. И, пока я сидела и ломала голову, в комнате не просто потемнело – потемнело все у меня перед глазами.

Я отключилась.

В этот момент в комнате со мной находился нарцисс – что-то делал за компом. Вроде, снова сводил свою музыку. Честно, я понятия не имею, что со мной было, и что я делала тогда. Но очнулась я, сидя на кровати – где, в принципе, и была сначала, – обняв колени, качалась туда-сюда и бормотала что-то. Кажется, что-то о том, чтобы мне помогли…

Нарцисс сидел спокойно напротив меня и даже не сдвинулся с места. Я подняла взгляд на часы на стене – а прошло уже два или три часа…

Сколько раз я его потом спрашивала – он говорил, что не видел ничего, и я ничего особенного не делала. Но я видела его взгляд, когда я пришла в себя – он был в ужасе. Он смотрел на меня с опаской, и я даже не знаю, почему. Вряд ли я сделала что-то опасное для него – а вот опасное для себя…

Но, кто знает – правды я уже не узнаю. Мамы дома не было. Только мы с ним, больше никаких свидетелей.

«Любовник, преследователь, друг и враг –

Ты всегда будешь каждым из них,

Нет справедливости в любви и войне»

Fleurie – Love and War

И это был далеко не единственный провал в памяти тем летом – и узнала я об этом только через несколько лет, когда некоторые заблокированные воспоминания начали всплывать в памяти. Одна из личностей решила ими поделиться, когда уже наконец-то раскрыла себя.

Кира, психопатка, настолько хорошо скрывалась, что даже скрыла эпизод, когда чуть не зарезала нарцисса во сне. Когда это воспоминание всплыло не так давно, мне стало жутко не по себе, такой яркой была картинка: наша комната, выключенный свет – возможно, ночь, – нарцисс спит, а я стою над ним с ножом.

Судя по всему, что-то тогда отвлекло меня или помешало, раз уж он до сих пор живой. Но, боюсь, что были и другие такие воспоминания, которые так и остались на закоулках памяти.

И, думаю, это все было далеко неспроста. Тем летом именно Кира чаще всего появлялась, когда он распускал руки. Драки доходили до сумасшествия. Он заваливал меня на кровать, придавливал к ней, садился сверху, душил с нечеловечески бешеным взглядом и орал: «Как же я тебя ненавижу, сука!!!».

А сука, даже и не сопротивляясь уже, смеялась над ним демоническим смехом, забыв уже о том, что ее вообще-то даже прибить могут в порыве ярости. Знаете, часто такие сцены в фильмах бывают? Когда герою уже настолько нечего терять, и он настолько уже не боится, что просто начинает хохотать, когда его бьют?

Я знаю, что это за чувство. Это как будто ты говоришь: «Мы все равно сдохнем вместе, и я буду смеяться до последнего». Вы катитесь вместе на огромной скорости прямо в ад, и там плевать уже, что будет с тобой – он-то тоже окажется в аду. В который сам тебя загнал.

И этому не было конца. Разгон был у всего. Даже у этого. Мы оба не могли остановиться, это уже было до смешного дико. И страшно.

Хотя, когда он сильно перегибал палку, потому что всегда был намного сильнее меня, даже несмотря на свою дрищавость – могла случиться резкая смена личностей. Основная личность, та невинная напуганная девочка, убегала от него, залезала на подоконник, открывала окно и звала на помощь. Иногда он сам меня стаскивал с подоконника, а, если слишком громко орала – замирал и не знал, что делать.

И ещё его дико возбуждало, когда мне было невыносимо больно. Ну, кто бы удивлялся, раз он с таким наслаждением меня изнасиловал…

После каждой «драки», когда мне от души доставалось, он меня обнимал и успокаивал, и это довольно быстро перерастало в секс.

У него вскакивал мгновенно, как у маньяка на жертву, которую он режет на куски. Это реально жутко. А мой стокгольмский синдром просто разворачивал меня в обратную сторону, и я не хотела ему отказывать, сама. И это тоже жутко.

Я так же не один раз закрутила педали назад, когда испугалась и вызвала полицию. Они приехали, опрашивали нас, и уточняли, буду ли я писать на него заявление. Он делал щенячьи глаза, и мне быстро становилось его жалко. Каждый раз я отказывалась.

Даже несмотря на то, что я три раза за все эти пару лет (один раз – тем летом) ездила на скорой посреди ночи в больницу из-за сотрясений. Они были не сильные, но состояние вынуждало вызывать скорую. Конечно, когда тебя бьют затылком о стену и толкают в неё так, что у тебя, по ощущениям, будто мозг в голове взболтался, как мякоть в коробке томатного сока – будут тут сотрясения…

Естественно, максимум, что могло от меня достаться нарциссу – это парочка сильных царапин в ответ.

Однажды на одном из таких осмотров уже в больнице врач понял, что дело плохо и осторожно спросил, точно ли я «неудачно упала». Тогда до меня и дошло, что даже окружающие видят, что что-то не так. Даже те, кто меня не знает. Я ничего не сказала врачу, но меня очень тронуло то, что он заметил и забеспокоился…

К сожалению, мама почти всего этого не заставала. Впрочем, как и в ситуации с отцом – он чаще всего бил нас с братом, когда мама не видела.

Зато, когда это происходило при ней – она не раздумывая лезла в наши драки и оттаскивала нарцисса от меня. Причём, и ей как-то пару раз немного досталось. Это уже было слишком, а она была сильно напугана за меня.

В этой квартире творился какой-то дурдом, и ему не было конца. Мама пыталась со мной поговорить, чтобы что-то уже сделать с нарциссом (выгнать, например), и я наконец-то начала задумываться над ее словами – но все ещё была слишком занята манией и своими разгонами…

«Кружимся и кружимся в заходящем солнце,

В этом большом ярком мире,

Мы изливаем ярость на гаснущий свет»

Garbage – Big Bright World

И гулянками. Как я уже поняла, все вокруг тогда думали, что у нас все отлично, потому что я постоянно веселилась, а он веселился на пару со мной. Ну да, они же не жили с нами, как моя мама…

По крайней мере, мы неплохо так отрывались с друзьями нарцисса – а в мании я снова начала считать их друзьями, – да и, шикарно как-то гуляли аж всю ночь с ним и Ваней, когда он приехал в Нижний на пару дней (его лучший друг и мой бывший). Ночь была холодная, но мы взяли тёплые пледы, накрылись ими и ходили по центру города, по набережной, наслаждались атмосферой…

Мы даже нашли красивое место на откосе, где была маленькая арка, площадка над обрывом и лавочка. Мы уселись там, ели вкусняшки, болтали и смотрели на закат – а солнце все не заходило. Это был самый длинный день в году, и солнце лишь недолго «подумало», окрасив небо в тёмные цвета, а потом снова поднялось, вернув яркие краски.

Это было нечто.

В такие дни и ночи я забывала обо всем плохом, даже о мании. Чем дольше ты в этом чувстве – что ты живая, – тем больше ты хочешь в нем остаться. Все события, которые с тобой происходят – это безумная карусель, которая несёт тебя вперёд, кружа голову, и у тебя возникает великолепное чувство, что ты сможешь все, ты достигнешь всего, увидишь и узнаешь все. Весь мир открыт для тебя, он как на ладони, и ты никогда больше не будешь страдать…

И чаще всего действительно казалось так.

Тогда же, летом, в начале июля был день рождения Леры, на котором я от души отрывалась вместе с ней, ее парнем и друзьями. Мы сходили на страшный квест всей толпой, и это было очень захватывающе – такое со мной точно впервые было в жизни. А потом мы поехали на озеро на краю города, тусили там, пили, веселились, ели шашлыки – было невероятно весело.

А чуть меньше, чем через месяц, наступил и мой день рождения. И моя лучшая подруга устроила мне шикарный день рождения, собрала своих друзей и парня – и мой нарцисс, кстати, тоже был там.

И в первую очередь она потащила меня в парк – покататься на аттракционах. Точнее, на американских горках. Ну, как… виражей там не наделаешь, катались мы буквально минуты две, и самая жесть (крутой подъем и спуск) была только один раз, но такое со мной было впервые, и это было нечто.

Сначала было страшно, когда мы с ней еще садились в кресла, зато в процессе страшно уже стало Лере, а я визжала уже от радости. И, когда приехали вниз – дико хотелось повторить. Но денег было немного, и обошлись одной поездкой. Зато как меня взбудоражило!

В том же парке, чуть позже, мы все вместе отдыхали на озере. Кстати, парк находился рядом с домом моего отца, даже иронично.

А приехали мы туда все вместе на машине парня Леры, Богдана. Они врубили музыку и ехали мы по городу в очень веселой атмосфере, будто на вечеринку века. Я все ещё помню песню, которая играла в машине в полную громкость: «Порнофильмы – Молодость».

«Пой, моя молодость! Молодость и панк-рок!»

«Вот и ты, любимый чудик,

Весь мир у твоих ног,

Пускай все сияет…»

Garbage – Beloved Freak

Мы нащёлкали кучу фоток, веселились, пили и слушали музыку, наделали шума на озере и привлекли к себе много внимания, даже нарцисс вместе с нами веселился. Я и не думала, что в мой день рождения может быть так весело, даже несмотря на то, что я в этот раз так и не смогла поехать на море. Мне не дали загрустить по этому поводу. Решили устроить мне кое-что покруче, поэтому я не сильно расстраивалась – я была уверена, что в следующем году точно поеду.

Кстати, ещё у нас на озере был шикарный большой вкусный торт, для которого мы забыли взять из дома хотя бы ложки. Никто не растерялся, Лера вообще решила его есть прямо руками. Это было очень забавно, честно, такого ещё я не видела. Остальные решили так же. А в крышку от торта налили алкоголь. Все нестандартно – прямо как я люблю.

И это было ещё не все: мой день рождения решили продолжить в Кулебаках – через пару дней мы с нарциссом поехали туда. А там собрались с ним, Таней, Ваней и ещё кучей ребят – «продолжать банкет». Вот там я впервые в жизни напилась так, что даже потом пожалела об этом.

Конечно, было очень весело, мы все вместе поперлись ночью на стадион, там и на траве повалялись, посмотрели на звёзды, и хорошо в себя залили виски, от души. Ну, кто чего – а я решила, что лишним не будет. Мне плохо разбавили – обычно, если я пила крепкое, то разбавляла лимонадом или соком больше половины, – и поняла я это уже в последний момент, когда начала осушать стаканчик, а пойло оказалось слишком крепким.

Остановило ли это меня? Конечно, нет.

Меня уже так разгоняло, и так хотелось веселиться, что даже такое показалось нормальным. Я вообще потом захотела ещё. В итоге, когда мы потом все подходили к дому Тани и Вани, я была откровенно в тапочек.

Нарцисс быстренько довёл меня до ванной, включил воду, залез туда со мной в одежде, и мы там сидели, пока я все не выблевала. А потом я пошла отлежаться, и Ваня долго сидел рядом со мной и держал меня за руку, не отпуская. Я чувствовала себя еле живой, это был какой-то кошмар, но все это время он сидел со мной.

Где все это время был нарцисс, спросите вы? Потом, уже позже, он признался, что, когда я ушла из ванной, он сидел там и самоудовлетворялся. Прокомментируйте это как хотите, потому что я не хочу.

Где-то через полчаса или час нарцисс вернулся, застал эту милую картину, как Ваня сидел рядом и держал меня за руку, и поблагодарил его. А потом, когда Ваня куда-то отошёл, и нарцисс начал приставать ко мне, он задал мне интересный вопрос:

«Маш, а давай Ваню позовём?»

И ослу понятно, что это была проверка, хотя нарцисс до последнего утверждал обратное. Но я не смогла не согласиться, потому что наконец-то хотя бы на полчаса почувствовала себя в безопасности с человеком.

Просто потому что он держал меня за руку, пока мне не станет хоть немного легче. Пусть даже это и мой бывший.

В общем, чуть не случилось того, что чуть не случилось. Ваня вовремя дал заднюю и понял, что это не для него. И правильно сделал, зато я поняла одну вещь: целуется он намного лучше нарцисса. В конце концов, вспомните главу про лагерь, когда все только начиналось – кто смог избавить меня от страха целоваться?

Нарцисс, кстати, все понял без слов. Зачем вообще ещё устраивают проверку? Он понял, что Ваня лучше него – по крайней мере, для меня. А я поняла, что мне явно нужно что-то большее, а не эти жесткие отношения с вечным абьюзом. Для меня снова остро встала тема безопасности.

Так уж вышло, что эта проверка и мне дала понять кое-что важное: проблема не во мне. Почему каждый раз после близости с нарциссом у меня ощущение, что со мной что-то не так. Я не чувствую удовлетворения, морального. Да и в остальном будто что-то не так. Будто меня использовали, каждый раз. И мое тело постоянно ждёт какой-то новой опасности, я не могу расслабиться, я чувствую все как-то не так, как хотелось бы.

А дело было только в том, что я не чувствовала себя с ним в безопасности. Черт возьми, он меня изнасиловал. Да, тогда я этого не понимала, но мое тело прекрасно все понимало за меня. Моя покалеченная психика прекрасно все понимала за меня. Инстинкт выживания орал мне в ухо: «Беги, дура!», а эмоциональная зависимость тащила меня обратно в этот ад.

Но тогда все закончилось хорошо – а выяснила я, что это была проверка, только уже в августе, когда мы вернулись домой. Но в той поездке все ещё было хорошо, все было идеально.

Мы ещё несколько дней гуляли – то там, то тут. Я даже и не грустила по поводу того, что не поехала на море на свой день рождения, несмотря на то, как для меня это важно. И я наконец-то чувствовала себя так, будто я среди своих.

Я была счастлива. И это был самый пик моего первого маниакального эпизода – тот самый пик, когда, казалось, выше уже некуда. Эйфория, разгон веселья, восторг и оглушительные фейерверки на фоне – вот так все это и ощущается.

Свобода.

Наполненность.

Завершенность.

Удовлетворение.

Бессмертие.

Неспроста я потом писала в третьей книге этот отрывок:

«Это был день их триумфа, они были на самой вершине – там, откуда уже никто не возвращается. Кто-то гаснет медленно, постепенно уходит в закат, а кто-то сгорает мгновенно, охваченный языками пламени».

Это был отрывок о воспоминаниях. И я сгорела.

«Я знаю, ты чувствуешь, что сходишь с ума,

Поделись со мной чем-то, что я способен понять...»

OneRepublic - Let's Hurt Tonight

Часть 6. Четыре года ада, Глава 21. Плата по счетам

«Слишком много слез, слишком много слез,

Слишком много людей и слишком много лет,

Это были и слезы счастья, и слезы боли,

Они прорываются, как лихорадка,

И изливаются, как дождь»

Celldweller – Too Many Tears

Депрессия – коварная вещь, но и очень полезная. В ней ты пожинаешь плоды своих маниакальных делишек. Раз уж соображать не можешь – вот и смотри теперь, что ты натворила. Разгоняться теперь некуда, мозг стал соображать лучше. Разве что, воспринимает все очень негативно…

Так уж вышло, что небольшой период перед днём рождения и после – всегда самый опасный. Так у всех, кстати, я заметила. Если в это время не быть осторожнее – можно быстро скатиться в депрессию, если ты уже не в ней. В этом случае все ещё куда хуже.

Моим вариантом был именно первый. Падала я обратно в депрессию быстро и с нечеловеческой скоростью.

Чем мне, как ни иронично, нравится депрессия – после мании в ней все переосмысливаешь очень четко. Видишь свои косяки, видишь результаты своих действий, что ты пропустила мимо ушей и глаз, зачастую с последствиями, но, так же и… в депрессии считаешь себя главной бедой этого мира.

Такое уж оно – депрессивное мышление. Если натворишь в мании дел – потом в депрессии ты себя съешь заживо за это.

Мое счастье, что за ту манию я не натворила слишком много дел – хотя, мне казалось, что и этого достаточно. Я впервые в жизни «упала с такой высоты», и мне было очень больно. Спустя полгода я снова вспомнила, каково это – оказаться в полной темноте.

За август 2017-го, всего за месяц я не успела потерять слишком много. Месяц депрессии (если не меньше), всё-таки, – это ещё не так много, чтобы потерять достижения целых полгода мании.

Эта депрессия вообще была слишком неожиданной для меня. Я не была осторожной в тот период, пока у меня была мания, не думала о том, что мне может прилететь пинка со спины – и он прилетел.

У травматиков с регулярными срывами в травмы биполярные фазы могут быть намного нестабильнее, чем у обычных биполярников. Если в опасный период нас хорошенько пнуть – добро пожаловать в депрессию. Но так же из-за травм мы можем и «триггернуться» обратно в манию. Тут все очень сложно.

И на самом деле, очень грустно. Мы слишком уязвимы даже не только для близких людей. Особенно если травм слишком много. А пинка дать обычно много желающих – особенно если ты по жизни привлекаешь к себе слишком много внимания.

Нарцисс мой как раз только и ждал, чтобы дать мне пинка. Как это я посмела быть счастливой? Страдай, Маша.

Через несколько дней после возвращения из Кулебак между нами случилась крупная и крайне токсичная ссора, которая закончилась очень плохо.

Не просто дракой. Он повредил мое лицо. А нарцисс никогда раньше не трогал мое лицо. Он так сильно схватил его и сжал со всей силы, что там даже остались синяки. Я даже, блин, сфотографировала как доказательство.

И темой ссоры была именно эта проверка. То, что я согласилась. То, что я теперь «шлюха».

Именно это резко выкинуло меня в депрессию. Вообще, в той «драке» мне очень сильно досталось. Сильнее даже, чем раньше. И даже больше морально. Я просто была разбита. Все то прекрасное, что я чувствовала в мании, и все, что происходило – мгновенно аннулировалось. Я почувствовала себя кошмарным чудовищем, которое не заслуживает жить.

А ещё хуже стало, когда через пару дней к нам в гости приехал Ваня. Хотел погулять в Нижнем с друзьями, и остановился у нас.

И он застал эти синяки. И не заступился за меня, ничего не сделал. Он не стал говорить с нарциссом или защищать меня, головой только покачал.

Я снова вспомнила, кто я такая и что творится вокруг меня. Что никому нельзя доверять, кроме самых близких друзей и мамы, что все против меня, что все верят ему, а я для всех – сволочь, которая его доводит.

Впервые за полгода я почувствовала себя виноватой перед нарциссом. Столько времени мне было почти все равно, я стремилась к лучшей жизни, и тут… меня снова захлестнуло чувство вины.

Эта беспомощность сводила с ума. Я меньше всего в жизни хотела снова узнать, каково это – быть жертвой. Каково быть слабой, когда ты ничего не можешь сделать. Хотелось кричать от отчаяния, ну когда меня уже хоть кто-нибудь услышит???

Тех, кто готов был услышать, были единицы. И они ничего не могли сделать. Даже я ничего не могла сделать. Только уходить.

«Может, тебе нужно было упасть,

Оставить весь мир позади и потерять все,

Может, это то, что тебе нужно,

Чтобы, наконец-то, увидеть,

Что я пройду с тобой через все это»

Nothing More – Jenny

Или… уходитьсовсем.

В депрессии мышление нарушается настолько, что твоё пожирание себя заживо из-за своих ошибок может довести до безумия. Или до желания наложить на себя руки. Лишь бы больше никогда этого снова не чувствовать. Лишь бы эта боль уже прекратилась.

Нарциссы очень умны: они умеют доводить своих жертв до этого, а потом с насмешками наблюдать, как они корчатся в мучениях. Причём, доводить так тонко, что жертва ни за что не догадается, что это и было главной целью. Выставить ее злодейкой. Жалкой, бесполезной вещью, которой можно только попользоваться.

И у него получилось. Как и получалось каждый раз, когда я была слаба. В мании он этого сделать не мог и бесился без конца, а тогда наконец-то почувствовал себя победителем. Смотри, в кого ты превратилась, Маша! Ты просто бесполезный кусок дерьма! Я всегда знал, что ты такая! Что и требовалось доказать!

Я съела половину аптечки. И ничего. Совсем ничего.

Я уже, блин, даже попрощалась с мамой, когда уже наелась таблеток. Меня сильно клонило в сон, поэтому я думала, что уже все – видимо, подействовало. У мамы был такой шок, такая паника, что я только сейчас понимаю, как ей было больно. Она сидела рядом и ревела, понимая, что сделать ничего не может – я отказывалась выблевывать таблетки. И скорую я не хотела вызывать, я огрызалась каждый раз, когда мама хотела это сделать.

Не помню, где тогда шлялся нарцисс, но его рядом не было, хотя я ему написала о том, что сделала.

Самое ироничное во всем было то, что у меня просто поболел живот немного. И я так и не уснула, мама продолжала со мной говорить. Я просто долго лежала и не понимала, почему я все ещё жива.

Не знаю, чего я там тогда наелась – а съела я много таблеток, – но ничего не подействовало. Я даже усмехнулась тогда: «Даже сдохнуть нормально не могу». Стало уже ясно, что для чего-то я в этом мире ещё нужна, раз умереть не вышло.

Это был самый пик тяжелой депрессии от удара по травмам – потом я начала потихоньку вылезать. Заодно и вспомнила, что у меня вообще-то куча незаконченных дел. Мне пока нельзя уходить из жизни.

Да и… мой лучший друг покончил с собой. Разве этого он хотел бы для меня? И в мании я немало успела сделать. Надо продолжать то, что я делала. Назло нарциссу. Я выживу назло ему.

Вообще, я в своей первой мании, несмотря на едущую кукушку, все равно прислушивалась к людям. И просьба моей мамы облегчить себе жизнь хоть немного в плане всей моей деятельности подействовала.

«Давай, не жалей меня,

Обрушь все это на меня,

Если собираешься сделать больно»

PVRIS – No Mercy

С августа я планировала изменить все и найти другую работу. В мании найти новую работу мне казалось делом лёгким – конечно, мне все уже казалось лёгким, я даже ненадолго забылась и забыла, что у меня сильная социофобия.

Но я действительно сильно устала и сама уже понимала, что куча подработок и слишком большая мобильность меня выматывают. Надо что-то попроще, хотя бы на одном месте. Я решила доработать до дня рождения, а с августа найти что-то другое. К счастью, вариант уже был.

Мой нарцисс ещё с весны (или с начала года, точно не помню) нашёл новую работу – тоже аутсорсом. Видимо, сестра помогла, она занималась менеджерской деятельностью где-то в этих кругах. И я решила после дня рождения пойти туда же, в ту же компанию, от которой работал и он.

Точно та же схема: тебя отправляют на разные точки, только уже на полный день. Я не уверена была, готова ли я работать в полный день, но, по крайней мере, я могла сама выбрать, в какие дни мне выходить на работу – а, значит, я могла и сама себе выбирать выходные.

«Правильные люди»… так называлась компания. В те времена «правильные» – уже стало говорящим названием для многих. И ругались мы (работники) на них, и смеялись над их системой, и чего только не было. А эти наши фирменные рабочие футболки и бэйджи, по которым нас узнавали, я помню до сих пор. «Фиолетовые» человечки, такие, ходят – сразу издалека нас заметно.

Началось все со смены в «Детском мире», где я на складе и в зале копошилась в игрушках. Спокойная была смена, я ходила в одном наушнике и слушала музыку на складе, но больше я на такие смены не попала. У этих ребят, «правильных людей» система была другая: чтобы постоянно быть на одной торговой точке, нужно ещё умудриться заранее отхватить себе смены, пока другие не стырили.

Потом я попала на смены в «Перекрёсток» и поняла, где мне нравится больше всего. Причём, их было несколько, и мне понравился именно тот, который был рядом с домом Леры. Не поэтому понравился – а именно из-за атмосферы там. Спокойные, адекватные люди, начальство не достаёт, коллеги нормальные, и работа не такая напряжная (а ведь надо было периодически и что-то потаскать) – и в целом никаких сложностей.

И снова, понемногу я начала ощущать свою внутреннюю силу. Я возвращала ее себе медленно, по крупицам. Я снова работала, депрессия потихоньку отступала, у меня появлялось больше энергии. Я уже прекрасно понимала, что это значит.

Нет, тогда я ещё не знала, что у меня биполярное расстройство, а токсичные шутки окружающих про «биполярочку» в то время не воспринимала всерьёз, и иногда даже с них бесилась.

Но я знала, что скоро снова буду готова начать заново. Я уже писала вторую половину третьей книги, у меня было достаточно денег, и план: потихоньку жить собственной жизнью.

Однажды, черт возьми, я смогу оставить нарцисса позади. Я больше не хочу страдать. Пора уже это заканчивать.

К тому же, у меня было ещё кое-что новенькое, и не менее классное, чем мои книги: у меня появилась группа. Когда я отошла от попытки суицида и уже во второй половине месяца начала снова работать, я и занялась моей группой. Состав собрался довольно быстро, и уже в конце августа у нас начались репетиции.

Ничего ещё не было кончено.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 22. Одиночка

«Меня сбивает с толку,

Если все слишком нормально,

Что стало с ребенком в тебе?»

Marmozets – Play

В какой-то момент жизни все меняется настолько, что ты уже понимаешь: как прежде больше никогда не будет. А особенно – после мании. А в новой мании или хотя бы гипомании изменения начинают ощущаться намного сильнее.

В какой-то момент жизни что-то внутри ломается, и ты начинаешь смотреть на все иначе. У меня началась погоня за азартом и счастьем, я хотела снова взлететь высоко, при этом в этот раз не потеряв себя. И впервые за долгие годы мне хотелось быть одной.

Я начала чаще уходить в себя, когда вокруг уже было слишком много движа. «Я хочу уйти, но мир не отпустит меня» – так было в песне «Metric – Blindness». Сколько лет эти слова крутились в голове, и только тогда я начала их понимать. Я нужна этому миру. А мне нужна была уже только тишина.

Но это не мешало мне делать то, что нравится – на репетициях с группой у нас было далеко не тихо. С сентября 2017-го наши репетиции стали регулярными и серьёзными, мы готовились к первому концерту. Причём, нас вообще не смущало то, что мы собрались всего месяц назад. Всем хотелось на сцену.

И в то же время на репетициях всегда было весело, как бы мы ни были серьезно настроены. У нас была беседа ВКонтакте, где мы постоянно угарали – если туда сейчас залезть, можно найти очень много смешного. Мы и на репетициях веселились, джемили, учили песни, и даже вносили в песни что-то новое. У нас была своя, тёплая и уютная атмосфера, которую просто невозможно было не полюбить.

Эти ребята были совсем другими – не теми, с кем мне довелось играть раньше. С тех времён осталась только басистка Настя – но она как раз, кажется, в те времена встретилась мне слишком рано. Потому что в этом новом составе она была как раз на своём месте. Как и я.

Играли мы на репетиционной точке, которую посоветовал кто-то из ребят. Ехать до неё от меня было далеко, но оно того стоило – хозяин точки, тоже музыкант и звукач, оказался классным человечком, с которым я хорошо общаюсь до сих пор. А реп точка – это был огромный гараж, облагороженный, но все ещё гараж. Поэтому все было соблюдено по канонам. Кучка дурачков собрались в гараже, чтобы стать рок-звёздами. Это было незабываемо.

Группа стала моей новой надеждой на лучшее будущее – я видела, куда все идёт, и это ещё больше придавало мне сил. Оказавшись снова в музыкальной тусовке, причем в самом эпицентре ее действия, я снова начала знакомиться с новыми людьми и много общаться. Вот чего мне не хватало долгое время – быть среди людей. А не просто быть жертвой.

Я стала больше и чаще вести социальные сети – к ВКонтакте присоединился и Инстаграм. К тому же, айфон так и приманивал к себе все остальное, а мне хотелось быть нормальным человеком, у которого есть свой телефон, работа, дело жизни и куча людей вокруг.

Хоть я все ещё среди них и чувствовала себя одинокой…

Но я хотя бы больше не была одна. И меня наконец-то окружали люди, которые никак не были связаны с нарциссом. Процесс сепарации шёл полным ходом, а я уже точно не хотела назад в прежнюю жизнь.

И он это прекрасно видел. И понял, что все выходит у него из-под контроля. И в моих планах было не только лишить его контроля, но и показать всем, как они ошибались насчет меня. Что я не та ленивая тупая дура, которой меня считают – что я могу много работать, и работать намного лучше нарцисса. Что я не бесполезная – я собрала группу, у которой есть все шансы выстрелить. Я не бросаю любимое дело и продолжаю писать книги.

Вообще, когда я начинала писать первую книгу, я наметила только трилогию. Но той осенью у меня появилась идея и для четвертой книги, и я набросала начало. И атмосфера у четвертой книги получилась мрачно-романтичная, даже музыка в то время мне начала попадаться мрачная, будто ведьминская.

Хотя, видимо, в то время было рановато для четвертой книги, она застряла на начале, потому что дописала я ее только в 2019-м году. Я всегда называла эту книгу книгой-воспоминанием, и позже в следующих главах станет ясно, почему.

Но история требовала продолжения, и я не хотела останавливаться. Я просто плыла по течению событий, прекрасно понимая уже, что многие из них сподвигнут меня на написание новых книг.

«Настоящий живой человек

И настоящий герой»

College – A Real Hero

Мне было плевать, спасут меня или нет. Точнее, конечно, мне этого хотелось… но я перестала ждать. Я взяла все в свои руки – неважно, спасут или нет. Я и сама тоже кое-что могу.

Тогда-то, в сентябре, я и показала себя. У меня не было какой-то определённой цели добиться восхищения или повышения, но я бралась за все, что могла осилить и что меня устраивало. Плюс, ну вы помните, в маниакальной фазе постоянно хочется покрасоваться, показать себя.

Когда мне попались смены не в магазинах, а на складе «Деловых линий», все стало иначе. Тут и уровень был другой. И вместе со мной работало ещё человек двадцать-тридцать из «правильных». Два длинных стола, где все раскладывались, а люди облепили эти столы со всех сторон, как пчёлки, стоя рядом.

Мы уценяли сигареты: вскрывали блоки, лепили на пачки уценку (стикер с новой ценой), потом скотчем запаковывали обратно и закидывали в коробки. Работа была быстрой, что меня совсем не смущало. Я слушала музыку, и под музыку от души разгонялась.

Для меня это уже было как спорт. Примерно через неделю я уже кайфовала от этой работы – она получалась так легко, что я на работу приезжала воодушевленная. И на перекуры выходила как после секса – довольная и расслабленная.

Хотя, конечно, был один неприятный момент, который немного все испортил. Новая паническая атака. Возможно, тоже от перенапряжения, кто знает – в те времена я ещё не особо задумывалась о самоконтроле и о том, что нужно быть осторожнее, когда разгоняешься. Ощущения-то клевые, но я не супермен, чтобы быть такой быстрой постоянно.

Ту паническую атаку я запомнила чуть лучше, чем первую: кажется, я даже с кем-то повздорила перед этим. Я в целом более-менее нормально общалась со всеми, но скорее формально. Друзей я бы там вряд ли нашла, не среди этих людей точно. Мы переговаривались во время работы, если мой телефон садился, или тема для разговора была интересная.

И я никогда не забуду женщину, которая сразу побежала за мной, когда у меня помутнело перед глазами, все начало валиться из рук, а по лицу покатились слёзы. Меня трясло, и я поняла, что на виду оставаться – плохая идея.

Я резко убежала в туалет, ничего никому не объяснив, села около раковины, схватилась за голову, вытаращив глаза, и не могла перестать трястись и плакать. Я вообще была где-то не в реальности.

Зато сквозь этот туман прорвалась она, быстренько подняла меня, отвела к раковине и умывала холодной водой несколько минут. И я быстро пришла в себя. Я, блин, не могла поверить, что кому-то действительно было не все равно, и что кто-то сразу понял, что со мной, хоть поначалу эта женщина мне и показалась жесткой и отстраненной. Возможно, сейчас я такой же кажусь людям, но уверена, что так же побегу за человеком, если ему станет плохо – без вариантов. Похожие ситуации в принципе уже были.

Я даже не думала о том, сколько привлекла к себе тогда внимания, потому что чаще всего я была в наушниках – позже вообще обнаглела и надевала оба. Наверное, мне это спустили с рук потому, что я хорошо работала.

На вторую неделю я уже летала как ракета, и в итоге потихоньку переместилась в другой конец стола – туда, где пара человек обматывали сигаретные блоки скотчем и складывали по коробкам, обматывая скотчем и их.

Тут на меня уже и бригадиры обратили внимание. И хлебом не корми, но дай ещё со скотчем повозиться.

К сожалению, на двух неделях все и закончилось. Я очень расстроилась, когда узнала, что уценки больше не будет, как и смен на том складе. А мне ведь там уже понравилось. Я ещё недели две спрашивала у операторов коллцентра, появились ли смены, пока не забила. В это время я снова работала в Перекрёстке – и чаще всего не в том, в котором мне нравилось, а после и вообще работала в Пятёрочках, и мне ужасно хотелось обратно на склад.

Я поработала на новом уровне, и обратно на старый мне не хотелось. К тому же, начали попадаться такие точки, где мне уже не везло с начальством.

А ещё, я начала уставать. У меня было больше рабочих дней, чем выходных, и я поняла, что переоценила себя, работая так много. Такая физическая работа, где постоянно надо что-то перетаскивать на складе или возить нагружённые тележки по залу, подрезала мне здоровье.

Я это, конечно, не сразу поняла, а только уже в начале октября, когда на одной из смен в Пятерочке у меня в зале так сильно разболелась спина, что я не могла разогнуться. Несколько часов я себя насиловала, пока не додумалась позвонить маме, чтобы она меня забрала, и отпроситься у начальства. Там меня не особо любили, но выбора не было. Пускай кто-нибудь другой запихивает конфеты на полку под завязку, надоело. Впихнула невпихуемое, молодец.

Я отдохнула несколько дней и потом снова вышла на работу – но на другие точки, полегче, где не так нагружали. Я выходила через чёрный вход покурить и сидела на лестнице, слушая музыку, смотря на чистое голубое осеннее небо и думая: «Когда уже будет что-нибудь поинтереснее? Когда мучения закончатся? Когда моя жизнь будет такой, какую я хочу?»

«Я не верну ни единого момента,

Ни одного гребаного момента,

Я отдам все, пока не останется ничего,

Я шагну в огонь»

Asking Alexandria – Into the Fire

Ответов я, конечно, так и не получила, зато жизнь потихоньку избавляла меня от всего, что мне не было нужно. Резко, болезненно, но это было необходимо, только сейчас я это понимаю.

Например, от лучшей подруги. Точнее, от девушки, которую я считала лучшей подругой. Которая, пока я корячилась и спасала свою жизнь, уже готовилась ткнуть мне ножом в спину. Ведь как иначе, да? Почему бы не сделать тык Маше в спину ножом, а то чего она тут такая сильная и смелая? Решила, что наконец-то будешь счастливой? Получай.

Одним прекрасным днём (конец сентября или начало октября) я сидела одна дома, никого не трогала, и тут вдруг получаю сообщение от моей лучшей подруги. Пересланные сообщения от ее психолога, где они вместе обсуждают то, что у меня шизофрения. Потому что я пишу книги.

Так уж вышло, что я слишком много рассказывала Лере. Да мы с ней знакомы чуть ли не с детства. Она знала обо мне все, что только можно было. А я ещё и делилась с ней своими переживаниями. Она знала про то, что я была влюблена в книжного персонажа в школьные времена, и что даже с него написала персонажа у себя в книгах – и этот персонаж, кстати, со временем, стал моим любимым.

Она слила этому горе-психологу все, что я ей о себе рассказывала. И ладно, опустим тот факт, что психологи в принципе – не врачи и не имеют право ставить диагнозы. А уж, тем более, мало об этом что знают, это не их профиль. Да даже я, много лет копаясь в психиатрии, знаю далеко не все.

Так они ещё и вместе решили, что у меня шизофрения, и поэтому я пишу книги. И раздвоения личности у меня нет, а голос у меня в голове только потому, что я шизофреничка. И в книгах я пытаюсь выразить что-то такое, чего боюсь всем показать. Поэтому мне надо, цитирую: «Отпустить уже своего этого персонажа и сжечь мои книги».

Смысла не вижу описывать, что я тогда почувствовала – думаю, все читающие сейчас все поймут сами. Никому бы такое не понравилось. И это ещё мягко сказано. Да ещё и преподнесли мне это с какой-то токсичной заботой, мол, меня же спасти пытаются от моей шизофрении, я не ведаю, что творю.

И, наверное, и так уже понятно, куда Лера отправилась после этого – в глубокое пешее эротическое путешествие. Я так злилась на нее, что хотела убить ее нахрен. Обесценить мое творчество, мое раздвоение личности и мои травмы, да ещё и на пару с каким-то недопсихологом...

А много лет спустя я узнала, что за такие вещи вообще еще и посадить можно. За причинение морального ущерба.

После этого события я начала сомневаться в себе и своём творчестве. Я не могла о нем говорить прямо с людьми и стеснялась, потому что… шизофреничка. Эта хрень оставила мне такую глубокую травму, что у меня до сих пор есть желание засадить в тюрьму эту женщину, которая нарушила кодекс психолога и влезла в личную жизнь человека, которого она не знает, оставив ему травму. У меня просто слов нет, насколько это кошмар.

И я могла бы это сделать, если бы хотела со всем этим возиться, но у меня, если честно, нет желания устраивать всю эту беготню. Хоть я и знаю этого психолога. Не лично, конечно, но, по ироничному стечению обстоятельств, это оказалась давняя знакомая моего бывшего, Влада.

Того самого Влада, да, про которого я уже так много написала. Лера сама об этом рассказала.

Много лет спустя я говорила об этом и с Владом – тот прилично охренел, но не удивился: видимо, для нее не впервой уже границы переходить.

Весь сюр был в том, что в тот момент мне было страшно от мысли, что сейчас по всей округе разлетится, что я шизофреничка. А у меня тогда была псифобия (искаженное представление о людях с психическими расстройствами), хоть и не сильно развитая. Но, ладно, у меня…

У людей вокруг. Меня ещё и считали чокнутой из-за нарцисса и того, какой он любил выставлять меня в глазах других. А тут… адекватный бывший, перед которым я и так себя чувствовала виноватой (хоть он так никогда не считал), и который мог бы отвернуться от меня после такого – а он все ещё был для меня близким человеком. Да и, вообще все бы отвернулись.

Браво, Лера, тебе тогда удалось напугать меня и загнать в угол.

«Скажи им, что-то приближается,

Здесь кровь в воде,

Предупреди их,

Пускай все обрушится,

Сожги замки дотла»

Katie Garfield – Gallows

Но ненадолго.

Мало мне было нарцисса – меня ещё и предала лучшая подруга. Использовала против меня все, что она обо мне знала. То, что я рассказывала ей по секрету, потому что доверяла. То было другое время. Сейчас я не боюсь говорить и рассказывать о себе так, как боялась тогда. Это было подло. И подло было обесценить все, чем я была, и навесить на меня шизофрению.

Многие прекрасно знают, что это слово до сих пор используют как ругательное. Сейчас, без псифобии и узнав больше о шизофрении, я уже понимаю – да, они такие же люди, просто отклонения в психике у них немного другие и часто даже бывают совсем безобидными.

Но в этом все и дело. Другие. Это не про меня. И не про мое творчество. И я этого не заслужила. Если хотели донести до меня, что я чем-то больна, стоило просто бережно объяснить мне, что у меня с кукухой не в порядке и мне стоит сходить к врачу. А не «шизофреничка» и «сожги свои книги».

После этого мы с Лерой очень сильно поругались. Я злилась и сказала ей об этом: что то, что они с этим горе-психологом учудили – ни в какие ворота не лезет. В той ссоре я от нее узнала про себя много нового – какая я тварь, как меня все ненавидят и что лучше бы меня упекли навсегда в психушку. И что она со своим парнем постоянно угарают надо мной.

Это уже было слишком. Многолетней дружбе пришёл конец.

После этого я почувствовала себя одинокой, как никогда. Ещё и, если не ошибаюсь, это событие случилось примерно на вторую неделю на «Деловых линиях». Может, это тоже повлияло на то, что у меня случилась паническая атака – разгонялась я не только из-за азарта. У меня дома жил чудовище-нарцисс, а моя лучшая подруга оказалась завистливой предательницей.

Злость тоже разгоняет. И очень сильно.

В какой-то момент жизни все меняется настолько, что ты уже понимаешь, что как прежде больше никогда не будет. И тут уже ничего не поделаешь. Адаптируйся, или умри. Иначе никак, к сожалению. То, что устарело, тебя уже не спасёт.

Иногда нужно брать все в свои руки, потому что никогда не знаешь, кто возьмёт в свои руки твою жизнь и начнёт в неё тыкать палочкой, проверяя, на сколько тебя хватит, сломаешься ли?

Даже если придётся все делать в одиночку. Даже если никто не придёт на помощь и придётся плыть из последних сил… это явно будет намного лучше, чем если тебя будут топить с улыбочкой те, кто утверждает, что любят тебя, а сами ведут за твоей спиной грязные игры, выставляя тебя в глазах других людей неадекватной и переворачивая с ног на голову все факты о твоей жизни.

Иногда лучше просто выбросить из своей жизни все дерьмо, которое только притворяется золотом, и стать внимательнее. Ну, хотя бы немного. Это я и пыталась тогда сделать.

У меня было ощущение тогда, что мир затих ненадолго. Будто вот-вот должно случиться что-то такое, что изменит ВСЕ. Будто хищник затаился и приготовился к огромному прыжку.

Не я. Не нарцисс. А просто… что-то. Что-то ожидало впереди.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 23. Проигравший

«Так хорошо ощущать себя на вершине,

Будто ты над облаками,

Впервые за долгое время

Мне наконец-то хорошо»

Sir Sly – High

Когда тебе кажется, что надежды уже нет, тебя всегда что-то спасает в самый последний момент. Это всегда так работало. И со временем я даже научилась прислушиваться к этому ощущению, когда вот-вот все развалится, и не поддаваться ему окончательно.

Потому что это ещё не конец. Вот сейчас, в самый ужасный момент случится опять что-то такое, из-за чего я больше не смогу сложить ручки.

И оно случилось.

На одной из моих смен в Перекрёстке мне позвонил менеджер нашей аутсорс компании, который не раз присутствовал на сменах на складе «Деловых линий», наблюдая, как мы работаем, – и сказал, что бригадиры меня очень нахваливали. И предложил работу на складе логистической компании. Постоянную работу, смены будут закреплены только за мной. Пятидневка, и на долгий срок.

В первую очередь я засомневалась, хоть и сказала ему, что подумаю. Меня подкупило то, что меня хвалили: видимо, и, правда – там, на этом складе что-то стоящее. Но, пятидневка… прежде я никогда так не работала – это целых пять дней подряд без выходных, а потом всего два. Хотя, смены были всего по семь часов. И развозка от метро – сам склад находился в десяти минутах езды от Нижнего.

Когда менеджер упомянул, что на этом складе одни мужчины, мне сразу стало интересно, почему работу решили предложить именно мне – почему не какому-нибудь парню? Я не была против поработать в мужском коллективе, даже наоборот рада, но не могла не спросить, почему так.

Я даже предложила менеджеру взять вместо меня туда моего парня (нарцисса), ведь это, наверное, больше будет по его части – раз это склад, мне не хотелось снова что-то таскать и нагружать спину. И я все еще сомневалась, подойдёт ли мне такой график работы, к тому же, нарцисс работал явно меньше меня, даже больше – я заметила, что он почти забил на работу.

Но менеджер всё-таки стоял на своём: работа больше женская, чем мужская, да и взять хотели именно меня. И посмеялся, что хоть какое-то разнообразие среди мужиков на складе будет.

Он сначала дал мне время подумать, сказал, что позвонит туда и уточнит – но, наверное, не уточнял, а просто снова позвонил мне на следующий день. Мой нарцисс уже был готов пойти туда работать, но в итоге пошла я. Не хотелось упускать такой хороший шанс, пока предлагают, да еще и хотят туда именно меня.

Так я закончила с магазинами и прочим. Так я пришла в SPSR Express. И осталась там, потому что довольно быстро поняла, что не хочу уходить. И я никогда не забуду мой первый день в этом месте. Однажды я даже написала рассказ об этом, я многое писала и рассказывала.

С этого дня все навсегда изменилось в моей жизни. Я нашла дом, семью, о которых я так давно мечтала. Нашла клуб, в котором нет насилия – ну, почти нет, всегда ведь есть что-то неприятное.

Меня все любили и заботились. С самого первого дня.

Началось все так:

Трансфер-развозка забирал всех, кто работал от «правильных людей», у метро – следующая станция после станции, где жила моя бабушка. А от меня ехать на метро всего пять станций, тоже немного. У выхода из метро, когда я приехала и поднялась из подземки, уже ожидала маленькая белая газелька, а возле неё собрались несколько человек. Ничего сложного.

Ехали мы недолго, минут тридцать-сорок в целом, считая и выезд из города. Когда мы заехали на территорию логопарка (на территории несколько складов разных фирм), мы все высадились, прошли через пункт охраны, показав свои бэйджи, а потом уже отправились через проходную на сам склад.

Там уже отдельно меня встретил начальник – «Гоголь», как его все называли (его фамилия Гоголев), – когда все остальные ребята разошлись в раздевалку и по своим рабочим местам. Как тогда выяснилось: это был не бригадир, не начальник смены, а начальник из офиса (не помню точно, как называлась его должность), со второго этажа. Но он часто тусовался внизу вместе с нами.

«Мне хочется рассказать о тебе всему миру –

Видимо, это знак»

Wolf Alice – Don't Delete the Kisses

Он меня сначала повёл на второй этаж, где хотел «передать в руки» начальнику смены, который в тот момент тусовался в офисе. И вот, мы прошли через весь этот большой склад, поднялись наверх, дошли до кабинета Гоголева, открывает он дверь, и первое, что я вижу…

Ключица. Шикарная ключица.

Да, можете смеяться, но первое, что я увидела при знакомстве с нынешним лучшим другом – его ключица. Я ещё не упоминала в книге о том, что всегда была помешана на эстетике, а особенно на эстетике ключицы и шеи. А мой лучший друг выше меня на голову (мой рост – 158 см) – так что, неудивительно, что первым делом я увидела его ключицу.

А потом уже я подняла глаза и увидела его мягкий взгляд и дружелюбную улыбку. Если поначалу я и нервничала, то в этот момент как-то сразу стало полегче, а тревога немного поутихла.

Я даже не сомневалась, что мы подружимся с Димой, мне с ним всегда было спокойнее. По идее, я пришла туда, где ничего и никого не знаю, и мне было страшно. И то, что Гоголев «передал меня к нему в руки», очень тогда помогло.

Мы с Димой спустились обратно на склад, по пути успели немного поболтать, он провёл меня в тот «закуток», в котором мы все вместе работали, и принялся все показывать и рассказывать. Естественно, я ничего не запомнила с первого раза (спасибо, СДВГ), но как обычно сделала вид, что все поняла. Что-то там, связанное с конвертами.

У меня сразу появилось своё рабочее место – большой стол с компьютером, двумя маленькими колонками по бокам, принтер для наклеек, весы для посылок на краю стола и классное большое синее офисное кресло на колесиках, которое я потом в шутку называла своим троном.

А стол начальника смены стоял напротив, впритык к моему столу – поэтому, нетрудно догадаться, что подружились мы очень быстро. Хватило даже пары дней. Но первый я запомнила слишком ярко.

Да и меня, впрочем, запомнили сразу. Мало того, что единственная женщина на складе – так ещё и рокерша, с длинными ярко-красными волосами, чёрными тенями на глазах, в высоких берцах, маленькая, худенькая, глазками любопытно вокруг стреляет, улыбается.

Атмосфера там была необычной: почти из каждого угла играла музыка – все включали у себя в колонках что-то своё, веселые разговорчики, шутки, смех, беготня, странные звуки с компьютеров, когда кто-то пикал сканером. В основном фразы из фильмов и мультиков вроде: «Что ты делаешь?».

Когда начальник смены дал мне работу – те самые конверты, – я забыла, что надо было делать, почти сразу, как он отошёл в сторону. Я ещё и «вовремя» пришла: ворота были открыты, что-то привезли на склад или наоборот увозили, началась беготня – и он, конечно же, сразу улетучился куда-то.

А я как обычно сижу: пык, мык, головой вокруг верчу, а вокруг только все бегают, всем не до меня. Ну, думаю, раз начальник смены сказал, что спешки нет – значит, посижу и подожду, пока кто-нибудь освободится, а потом уже спрошу еще раз, что мне делать с этой стопкой конвертов.

Я сидела и просто наслаждалась всем этим движняком вокруг. И музыкой – для меня работать без музыки было мучением. А позади меня вообще играла музыка, которую я знаю, и играла довольно громко – Placebo.

И тут я разворачиваюсь на своем кресле назад, а дальше веселое зрелище: сидит ко мне спиной ещё один парень, его стол буквально в паре метров от меня. Я позвала его – услышал не сразу. Со второго раза услышал и развернулся.

«Чемодан с ушами» – так его однажды назвал мой лучший друг. Тоннели в оттопыренных ушах, кепка, большие зелёные глаза и похмельные синяки под ними, которые, наверное, было видно даже с Марса. Их я в первую очередь и увидела. Большие зелёные глаза с похмельными синяками.

Он мне сразу помог, объяснил ещё раз, что делать с конвертами, мы немного посмеялись, и он продолжил свою работу. А я – свою.

И в какой-то момент, когда я сидела и работала, а на складе уже начался конкретный ветродуй из-за открытых ворот (а месяц был – середина октября, всё-таки, и я там ходила в кофточке), – мне вдруг на плечи опустилась рабочая куртка. Красная рабочая куртка с логотипом SPSR Express. Там у всех свои были куртки – все в основном заношенные, некоторые передавались из рук в руки, но у всех лежали на своём месте, чтобы никто не стырил.

А на меня куртку надел Дима, и заботливо добавил что-то о том, что меня продует без куртки на таком сквозняке. Вот тут я и офигела. Серьезно, вам тут настолько не все равно, ребята?

Да, кстати, это была первая рабочая точка от «правильных людей», где мне можно было ходить без фирменной футболки (униформы). Мне на складе вообще сказали забить на неё и не париться, здесь всем пофиг.

А чуть позже мой будущий лучший друг ещё и кормил меня печеньками, когда ворота уже закрыли, все сделали, а он вернулся на своё рабочее место – напротив меня. У него даже выпросил немного печенек «Чемодан с ушами».

На второй рабочий день я уже охотно всем растрескала о том, что я рокерша, и через пару дней у моей группы первый концерт. Всем было интересно, но в итоге никто не пришёл. В целом, это было не так страшно, потому что они меня ещё толком не узнали, а я их уже на первый концерт тащу, – но всем уже стало ясно, что скучно со мной точно не будет.

«Без надежды потерян,

Ты бродишь во тьме,

Но это не навсегда –

Я уже вижу свет»

Blackened Sun – Brave*

Отчасти я даже рада была, что никто с моей работы не пришёл на мой первый концерт: он вышел скромным, «для своих». Друзья наших гитариста и клавишницы снимали клип, хотели заснять себя на сцене, заодно решили собрать ещё несколько групп и устроить что-то вроде мини-фестиваля.

В итоге мы все играли друг для друга.

Для меня это оказался идеальный вариант. Это был наш первый концерт, и, мало того, что я просто всегда боялась сцены – первый и последний концерт с моей группой в конце 2015-го, как вы помните, закончился плохо. Да и тот, который был в школьные времена, тоже. После этого было страшно выступать с кем-то.

И, самое важное: этот концерт проходил там же, где мы облажались в конце 2015-го, в том же клубе, в Sincity. Это было вдвойне забавно – с другой стороны, так я смогла закрыть тот «гештальт», перестать бояться и сторониться того места, и перестать надумывать, что меня теперь все вокруг ненавидят и всегда будут прогонять, как только я появлюсь на сцене.

Но ребята не подвели меня. Концерт был потрясающим. Даже несмотря на то, что он был для «своих», и народу там было не особо много, – но и сам клуб был не огромным, и атмосфера там была очень тёплой и комфортной. Отравлял ее собой, разве что, только нарцисс.

И мне выразили море восторгов – все, кому не лень. Я сама не ожидала, что мне настолько понравится выступать, и что людям настолько понравится то, как я пою и веду себя на сцене.

Выступать тогда, когда все идёт как надо, наслаждаться и кайфовать от того, что я на сцене, а не сходить с ума от страха и нервничать… это невероятно. Я просто отключилась и будто улетела куда-то в космос.

Я поняла, что я наконец-то на своём месте. И больше не боюсь идти вперёд, как бы сложно ни было.

К сожалению, мой первый концерт был настолько для меня важен, что мне все ещё и важно было присутствие моего парня. От стокгольмского синдрома за пять минут не избавишься, как ни крути. И он отпирался до последнего, с неприязнью высказывая мне прямо при моей маме, что ему это не нужно, не интересно, и вообще чего это я до него докопалась.

Поддержка? Пускай тебя кто-нибудь другой поддержит, отвали.

Не знаю, как моя мама это сделала, но она быстро отвела его в сторону и смогла уговорить поехать – после того, как у меня разыгралась истерика на фоне того, что моему парню на меня насрать.

И я сейчас рада, что он был там – потому, что он ДОЛЖЕН БЫЛ УВИДЕТЬ, ЧТО ПРОИГРАЛ. Он – никто. А я, черт возьми, крутая девчонка, у которой есть будущее. И он увидел.

Он сидел в клубе рядом с моей мамой, и она рассказала, какое у него лицо было, когда мы с ребятами выступали, когда он увидел меня на сцене. Он жутко завидовал. Это было видно по глазам.

Думаю, он не хотел ехать именно поэтому – понимал, что все увидят, какое он ничтожество. Что вокруг меня крутится столько людей, и мне с ними так классно, и им со мной так классно, а он что? А он тут – лишний.

«Я больше не буду жертвовать чем-то,

Чтобы спасти твою жизнь,

Я не дам тебе выбраться живым»

Vampires Everywhere – Truth in You

Меня не раз уже люди спрашивали, когда я с ним рассталась – как ты вообще терпела рядом с собой такое ничтожество?

Действительно. Ага. Как?

Когда стокгольмский синдром перестаёт работать, а от любви к человеку не остаётся ничего, кроме отторжения и отвращения, хочется только за голову хвататься и бесконечно задавать себе этот вопрос.

Да, он пытался влиться. Он даже иногда смеялся и с кем-то общался, охотно фоткался (ну да, раз уж он никто, то может хоть рядом со мной засветится?) со мной и с остальными, но люди его в основном не замечали.

Если он и пытался тогда делать вид, что он свой – то только ради выгоды. Он понимал, что, если не будет своим, то его вообще затопчут.

К тому времени, к октябрю 2017-го он почти каждый день обсирал все мое творчество. Ничего он мне сводить больше не помогал, а от моей музыки вертел нос. Даже от моего голоса, который он так превозносил когда-то в начале, и называл меня ангелом. Теперь он смотрел на меня только как на дерьмо.

А как же иначе? У него больше не было контроля над моей жизнью. У меня была работа, большой круг общения, своя группа, первый концерт. Вот тут-то он и понял, что червяк тут – только он.

Он понял, что я победила, и поэтому злился. Больше не было никакого насилия – только бессильная злость. Он видел, что я наконец-то начала наслаждаться жизнью, и начал мелко мне гадить, устраивать истерики (не продуманные манипулятивные, а самые настоящие истерики, как у ребёнка), ломать вещи у нас дома, кидаться ими – всем, что под руку попадётся. Я уже побаивалась даже за свой нетбук – мало ли, вдруг еще поломает, когда меня не будет дома.

Нарцисс почти перестал работать, работала в основном только я. А он только и делал, что сидел за нашим компьютером целыми днями: то играл в игры, то пытался писать и сводить свою музыку – честно говоря, получалось у него так себе, но он возомнил себя нигга-рэпером и вампиром. Он то и дело требовал у нас с мамой пожрать, а сам ничего не делал по дому, даже еду не готовил. Все его бесили, все бесило, а он единственный – жертва. Это выглядело жалко.

Однажды даже так подгадил, что нам с мамой до сих пор обидно. Мне обидно за неё потому, что у неё на нашем компьютере было столько классных фотографий с Крыма, куда она и мой брат ездили летом 2014-го, когда я была в Агое, а нарцисс просто взял и переустановил винду. Не спросил, есть ли у моей мамы какие-то важные файлы, которые нужно перенести на флэшку (у меня же почти все было на нетбуке) – просто все снес.

Мне больно было смотреть на маму, когда это случилось, она даже ругаться на него не могла, просто растерялась. А он угрызений совести никаких не почувствовал. Только раскраснелся от стыда и возмущался: «Блин, ну я не знал, чего вы мне не сказали». Было чувство, будто он уже и комп этот себе присвоил, и квартиру тоже, и нас заодно, как личную прислугу.

Его дико бесило то, что он больше не главный, и он пытался вернуть это самым отвратительным способом – наглостью. Да еще и воспитание патриархатом сыграло: наглец считал, что женщины ему что-то должны. Причем не в его доме – а в нашем доме, где у него нет никаких прав.

Насколько градус трендеца? Это еще не все.

«Я больше не хочу с тобой бороться,

Ведь ты до смерти мне надоел,

И теперь мне насрать!»

Wolf Alice – Yuk Foo

Я даже не подозревала, что под конец мне придется бороться за свою жизнь и свои права еще больше, чем раньше. Что у людей может настолько оскорбиться их эго из-за моих успехов или счастья.

Палки мне в колёса вставляли от души. Чем больше у меня получалось – тем больше пытались вставить палки. Потому что так просто не должно быть. Эта серая мышь должна быть у нас под контролем и ничего не добиться в жизни!

Не должна.

После первого концерта с группой моя уже бывшая лучшая подруга начала меня сталкерить – оставлять гадкие комментарии под моими фотографиями. Например, под той фотографией, где я была с клавишницей из моей группы на лестнице клуба, где мы выступали.

Мы с ней решили сделать фотку, как в шутку целуем друг друга в губы, раз уж фотограф рядом разгуливает. Да ещё и выпили обе. Нам было весело – Лере, видимо, тоже, когда она написала мне комментарий «Ты как шлюха».

Если раньше меня уже почти перестали замечать люди из моего прошлого, да и не только из прошлого – то после первого концерта с группой про меня внезапно все вспомнили. Ещё и нарцисс творил какую-то жесть постоянно.

Не знаю, тревога ли сыграла роль, или все вокруг менялось слишком быстро, и я просто уже не вывозила, но я начала выпивать одну-две бутылки «Гаража» в пятницу после работы – из-за чего от нарцисса выслушивала, что я алкоголичка. А потихоньку к пятничным «Гаражам» присоединились и тусы с группой.

Я начала чаще собираться с ребятами из моей группы вне репетиций, компания у нас была веселая. Мы все быстро поняли, что нам весело и просто так, помимо музыки. Так мой новый маниакальный эпизод превратился во что-то вроде: «Меня куда-то несёт, а куда – не знаю».

Жизнь и правда с бешеной скоростью несла меня вперёд. Буквально через две недели работы в SPSR я поняла, что домой я что-то возвращаться не спешу. То там стараюсь задержаться (пару раз пропустила возможность уехать домой раньше, на такси, но всё-таки решила дождаться трансфера), то где-нибудь с друзьями.

К сожалению, как я познакомилась с моим будущим лучшим другом в те первые два дня – так и больше и не видела его целых две недели.

«Пора начинать наши игры,

Я уже знаю, что будет дальше»

Taylor Swift – ...Ready For It

Я уже как-то писала про особенность биполярников в мании – покрутиться, покрасоваться перед людьми время от времени, не зря мы в мании вечно какие-то слишком яркие. Да-да: иногда люди правы, когда думают, что женщина «приоделась» для кого-то.

Но, вообще-то, у мужчин-биполярников тоже такое случается. А «приоделась» и «покрасоваться» часто имеет не сексуальный подтекст, а просто: «Глянь, а я крутая!». Особенно, когда у тебя есть травмы на сексуальной почве, и ты пытаешься хотя бы внешне показать себя не такой напуганной.

Мне и перед ним захотелось повыпендриваться. В понедельник после концерта с группой я приехала на работу с красными губешками, в красной кофточке, да ещё и красные волосы – просто женщина-вамп.

И тут самое смешное: на работе я узнаю́, что Дима ушёл в отпуск.

Я быстро сообразила поискать его в соцсетях, нашла, поняла, что он женат, и у него есть дочка, и махнула рукой – ага, буду я ещё выпендриваться перед женатым, нельзя так делать. И успокоилась. Хотя, как я успела заметить – у нас с ним немного совпадают вкусы в музыке.

Кстати, он не знал об этом, да. О том, что я все о нем выяснила ещё до того, как мы подружились. Ну а, что вы ожидали от женщины, серьезно?

Я даже вполне реалистично удивилась, когда он сказал, что ему нравятся Blue Stahli и Celldweller. И что он Скорпион по знаку зодиака – мой любимый знак, кстати. Если бы я сразу прямо сказала, что решила немного «пошпионить» – не факт, что он воспринял бы это нормально, но мое любопытство часто трудно унять.

Я всегда дружила с парнями – решила, что и тут подружимся. А, раз уж этот симпатяга занят – выпендреж можно вырубать. Я вообще тогда на самом деле сама не понимала, что на меня нашло, и почему я так решила выпендриться, но со временем стало понятно.

Безопасность.

Это фишка одной из личностей – второй, появление которой спровоцировал нарцисс. Точнее, спровоцировал ее «перерождение» из мужчины в женщину, ведь в школьные времена, как вы помните, это был лишь «защитник» в моей голове. А женщина оказалась в итоге бунтаркой, которая любит покрасоваться.

Она тесно эмоционально связана с первой, основной личностью, и, когда та чувствует себя в безопасности – вторая превращается в самую настоящую самку, которая очарует любого. Вот тогда это и сработало впервые.

В целом, с ними обеими происходит одно и то же, просто каждая реагирует в силу своего характера: вторая личность, Вика (она же рокерша) начинает агрессивно флиртовать, а основная просто краснеет от смущения и мило хихикает. Но обе на самом деле просто оказываются в ситуации, где закрыта их главная потребность – потребность в безопасности. Все вот так просто.

Хотя, тогда это казалось каким-то наваждением.

Зато, пока его не было, за эти две недели я успела подружиться с «Чемоданом с ушами». Точнее, вот эта-то дружба как раз была инициирована не мной. Тут все вышло как с моим лучшим другом, только наоборот – «пошпионили» уже за мной. Каким-то волшебным образом «Чемодан с ушами» быстро нашел меня Вконтакте, добавился, написал, и мы начали периодически общаться.

Только общался «Чемодан с ушами» очень странно. Я это сразу заметила. Он инициировал общение намеками или странными фразами, будто постоянно пытался устроить шоу и подогреть интерес. И легко сливался из диалога, и каждый раз было непонятно, что это сейчас было? Мы общаемся или как?

На работе, кстати, было так же. Конечно, мне было интересно подружиться с человеком, который тоже музыкант, да еще и барабанщик, тоже слушает рок, да и в целом забавный человек сам по себе, – но сильно сближаться с ним мне не хотелось, потому что не ощущалось какой-то чисто человеческой близости в общении. Вечная отстраненность.

Ему ничего не стоило исчезнуть без предупреждения. Уже в первые дни, как раз когда мой лучший друг был в отпуске, «Чемодан с ушами» учудил что-то странное. Он просто пропал посреди недели и перестал выходить на работу.

Как человек, который никогда раньше с таким не сталкивался, я, естественно, забеспокоилась – тем более что мы уже начали общаться. Я волновалась, что с ним случилось что-то, или его уволили – но, нет.

Все оказалось куда смешнее. Причем, мне это говорили все, а я не поверила. Особенно, когда «Чемодан с ушами» вышел на связь через несколько дней и присел мне на уши с историей о том, что у него «семейные проблемы». Все остальные же на работе твердили в один голос: забухал опять.

Но он потом написал мне, как ему стыдно, и он волновался о том, что его могут уволить снова, ведь такое уже было, а он каждый раз слезно просился обратно, – поэтому ему хватило и нескольких дней. Сначала он вышел на связь со мной, а потом и со всеми остальными. Конечно, уже со временем я поняла, что никакие это были не «семейные проблемы».

Но тогда я поверила, что у него проблемы, и сочувствовала, потому что я уже считала его новым другом, как ни крути, и этот человек мне был интересен. Но я не могла понять, что ему нужно от меня. Он вел себя странно.

Хотя, он стал немного поактивнее, когда мой будущий лучший друг вернулся из отпуска – увидел, что мы с ним много общаемся. Стандартный сценарий. Я за тобой «очень странно побегаю», ты разгадывай мои поведенческие ребусы, но на других внимания не обращай.

Стоит ли вообще говорить о том, что мой нарцисс уже понял, что благодаря моей группе, да и работе тоже, мой круг общения стал огромным, и он в него явно не входит? К ноябрю он стал мрачнее тучи.

Про него уже забыли. Он больше не нужен.

Чем быстрее мне становилось лучше – тем быстрее ему становилось хуже. Это выглядело как незримое перетягивание одеяла: он забрал мои силы, но я их вернула, и теперь уже одеяло было у меня. И я даже ничего у него и не забирала: я радовалась новой жизни – а он, видимо, ненавидел, когда я была счастлива.

И именно благодаря этому я и держалась – я возвращала себе свои силы, когда не поддавалась на его дерьмо и не позволяла собой управлять. Но, несмотря на все прекрасное… я снова хотела умереть.

*Одна из песен моей группы

Часть 6. Четыре года ада, Глава 24. Безопасность

«Когда ты так устаешь от себя,

Весь мир отпадает,

С тех пор я чувствую,

Что мне не хватало только ощущения,

Что я все еще здесь»

PVRIS – Are You Ten Years Ago

Наверное, у вас челюсть отвиснет, если я скажу, что я только-только начала жить нормально, освобождаться от «цепей» нарцисса, но вместе с этим почувствовала дикое желание умереть.

Я не знаю, что оно значило. Возможно то, что что-то внутри меня действительно умирало и перерождалось. Или то, что он высосал из меня всю жизнь, и это правда ощущалось очень болезненно. Или то, что я не могла принять ту мысль, что теперь потихоньку по моей инициативе он исчезнет из моей жизни. Возможно, так больно я его «отдирала» от себя». А, может, я просто ужасно устала бороться за свою жизнь. Кто знает. Может, вообще все сразу.

Процесс сепарации от нарцисса всегда ужасно болезненный. Особенно, когда одна из твоих личностей – пример бескорыстной любви. Для нее смерть отношений ощущается как настоящая смерть.

Я хотела умереть. Правда хотела, по-настоящему. Это, наверное, единственный раз в моей жизни, когда я была на сто процентов уверена в своем решении.

И он смог сделать так, чтобы я перестала этого хотеть. Чтобы я даже в самых тяжёлых депрессиях боролась за жизнь. Я не знаю, что это – может, он настолько остался частью меня, что эта часть теперь удерживает меня от смерти каждый раз, когда я о ней задумываюсь.

Пока что за четыре года саморазвития и психологии, я НИГДЕ про такое не читала. А, если дико хотелось приляпать ярлык – находила что-то похожее. Но каждый раз это «что-то» вдребезги разлеталось от одного только факта – это снова что-то другое. А чаще всего ярлык тут только один, и люди готовы приляпать только его. Что мне «промыл мозги женатик». Ну, или, что я созависимая.

Наверное, именно поэтому я уже и не говорю об этом больше в широких кругах – только среди своих. А некоторые вещи не знают даже они – потому что я знаю, что снова будет навешан ярлык чего-то похожего. И это снова будет неправда.

Это не было гребаным побегом от себя или из отношений, и не было очередной историей о том, как люди морочат голову. Они никогда не почувствуют того, что чувствовала я.

Все, что было до – померкло, потому что потом я… научилась дышать.

Знаете это чувство, когда вроде знаешь человека не настолько долго, но… прямо ощущаешь эту чисто человеческую душевную близость, очень сильную?

Это самая важная глава в истории про первого нарцисса, и я должна начать ее не так, но тут просто нельзя иначе. Что бы ни происходило тогда, как бы высоко я ни поднялась, чего бы ни добилась, как бы мне ни было уже плевать на нарцисса…

Я бы не смогла освободиться, если бы не он. Мой лучший друг.

Некоторые вещи об этом я говорила уже кому угодно, но только не лучшему другу, а давно уже стоило. Может, я чего-то боялась. Может, мне кажется, что меня неправильно поймут. Или я потеряю иллюзию контроля – что сейчас я могу быть уверена, что все хорошо, но если что-то расскажу…

Все полетит к чертям. Опять.

После того, как узнаёшь, каково это – быть нужной человеку просто потому что ты есть, а не ради чего-то… все меняется. Когда тебе дают что-то, не требуя взамен, когда с тобой и за тебя просто так – это дорогого стоит.

Это нужно беречь, не искажая сути. Я до сих пор стараюсь ничего не испортить, потому что чего-то настолько бесценного у меня в жизни не так много.

«Я знаю, что связь между нами реальна,

И мне не нужен сигнал, чтобы показать,

Что я чувствую, и что мне больно,

Как никогда прежде не было больно»

Skylar Grey – Real World

Особенно тогда было немного – почти уже не было. У меня остался практически один только близкий друг – Саша из Самары, который долго работал с моей музыкой и поддерживал меня во время отношений с нарциссом.

Ещё появилось куча новых знакомых, которые могли бы стать моими друзьями в будущем. И некоторые из них стали. Но все это случилось не сразу.

После первого концерта с группой я вернулась в реальность и снова столкнулась со своей болью, почувствовав ее сильнее. Несмотря на мои успехи, мне не хотелось жить и казалось, что ни в чем нет смысла. Я даже сама не понимала, что со мной, почему так. Мне хотелось только бухать и творить какую-нибудь дичь. Я просто чувствовала себя трупом. Красивым, ярким трупом. Который вечно ржет, несет что-то смешное. Всем со мной было весело, а я все думала…

Ну, когда уже хоть кто-нибудь заметит?

У нас с группой было много репетиций, мы готовились ко второму концерту – почти через месяц после первого. И после первого концерта мы очень сильно сблизились – такое действительно сближает. Мы все чувствовали эту победу – что мы смогли, мы сделали это, мы молодцы. И вместе с этим мы начали и постоянно собираться где-то.

Помню, как-то мы почти всей группой собрались у друга нашего гитариста в его трехкомнатной квартире, и там был такой трэш, после которого всем было и смешно, и дико. Кто чуть ли не сношался на подоконнике, из-за чего сетка с окна улетела во двор, и я случайно их увидела, когда проходила мимо кухни; кто блевал в туалете, а потом мы всей гурьбой на него натягивали штаны (как раз один из «покорителей подоконника»); я ещё в тот вечер поцеловалась и с клавишницей, и с басисткой.

Они решили тогда обе помыть головы в ванной, одновременно, включили прямой эфир в Инстаграме, и я снимала это великолепие, а потом в этом же эфире мы втроём по очереди целовались. В общем, трэш и угар.

Почувствовать себя живой мне помогало только такое – пока творится трэш, я вижу, что: да, я здесь, и я этот трэш вижу. Мне весело, я не сижу наедине со своими жуткими мыслями и сущностью, которую я ненавижу всей душой.

И я такая была не одна – у нашей клавишницы было похожее состояние. Она тоже была травмированной, как и я, поэтому мы и подружились в первую очередь именно с ней. Но по большей части я начала сочувствовать ей не поэтому – а когда узнала, что у неё рак, который все никак не долечат, потому что нет денег на это. И поэтому она выбрала жить одним днём, ни о чем не парясь – она бухала, гуляла и развлекалась как могла. В чём-то я ее очень хорошо понимала.

Поэтому и пыталась любыми способами почувствовать себя живой.

Как и обычно – мне всегда помогали путешествия. Съездить, проветриться, хотя бы в гребаные Кулебаки нарцисса. Ваня, мой бывший и по совместительству лучший друг нарцисса, готовился уходить в армию – поэтому собрал целую кучу людей на проводы. Вот и там тоже было весело.

Конечно, не творился такой трэш, как на тусах с группой, но и там я умудрилась напиться. Так мне было легче. Пока я пьяная – все ощущается не так паршиво. И даже нарцисс кажется симпатичным, и не таким уж и чудовищем. Он тогда даже выглядел так, как мне всегда нравилось – отрастил за 2017-й год длинные волосы, сделал клевую стрижку (сбритые виски и затылок, и длинные волосы сверху, которые он убирал в хвост). Только это пока еще помогало не чувствовать к нему отвращение.

В целом, на проводах в Кулебаках даже было мило: Ваню при всех брили налысо, мы все были в кафешке, пили, ели, болтали, а нам с нарциссом сделали пару красивых фоток, когда выходили курить – уже было темно, снаружи кафешки висели красивые огоньки, атмосфера была волшебная.

Но вышла курить я одна, он подошёл позже. Я просто хотела подышать воздухом. Внезапно я поняла, что хочу сбежать оттуда куда подальше, мне там не место – среди этих людей.

Я даже во время сего мероприятия переписывалась с «Чемоданом с ушами» – он снова писал мне что-то странное, что приходилось разгадывать, скидывал свои странные стихи, написанные на пьяную голову, и тут у меня самой на пьяную голову возникла мысль – а зачем он вообще со мной общается? Да ещё и так странно общается – будто влюблён в меня?

Я решила его предостеречь и в меня не влюбляться – и с парнем моим проблемы будут, да и ему самому такой «подарочек» вряд ли нужен…

Да, себя я тогда не любила.

Отреагировал он на мое предупреждение весьма странно: резко – так, будто я дурочка и хочу от него чего-то. Я немного успокоилась и продолжила переписку, но ощущение, что он явно что-то недоговаривает, оставалось. Может, он специально так отреагировал, чтобы я отстала.

Мне и правда не нужны были лишние проблемы – хватило истории зимой с Владом, и проверки летом с Ваней, и как мне досталось от нарцисса тогда. И, хоть я уже вовсю сепарировалась от нарцисса – я стала намного осторожнее.

И к себе я подпускала людей с осторожностью. И у меня в целом было ощущение, что я отравляю людей своим ядом, будто внутри меня что-то мрачное и ужасное, и ко мне лучше не приближаться…

Может, поэтому я с «Чемоданом» и подружилась. Я видела, что он понимал меня, и эту «тьму» внутри меня, в нем тоже было что-то похожее. И мне явно было спокойнее работать там, где меня понимают.

«Когда придет мое время,

Забудь о зле, которое я совершил,

Помоги мне оставить после себя что-то,

По чему будут тосковать,

Не держи на меня зла,

Если вдруг ты почувствуешь пустоту внутри,

Вспомни обо мне,

Вычеркни из памяти все плохое»

Linkin Park – Leave Out All The Rest

Работа, помимо группы, тоже для меня стала новой реальностью – той, куда я сбегала от нарцисса. Я просыпалась бодрячком, даже несмотря на то, что иногда состояние у меня было не очень – и с самым радостным настроем собиралась и ехала на метро на Пролетарскую, откуда нас забирал трансфер.

Эта другая реальность была для меня убежищем – тем самым, которое я так долго искала. У нас были две смены, которые менялись два через два, а я работала в пятидневку – поэтому заставала обе смены. Кстати, «Чемодан с ушами» так же работал от «Правильных людей» – поэтому иногда ездил в одно время со мной, если работал в полсмены.

Несмотря на то, как настойчиво я утверждала, что эта работа временная, пока я не заработаю на своём творчестве, – а после первого концерта с группой у меня прибавилось уверенности, – все получилось совсем иначе. Я уверяла себя, что это всего лишь люди, и однажды я просто спокойно уйду в свободное плавание, но эти люди стали мне родными буквально за каких-то пару месяцев.

Я не знаю, как это произошло, но, видимо, постоянные разговоры, «футбол» теннисным мячиком посреди склада, «покатушки» в тележке, локальные шутки, взаимопомощь и забота от коллег сделали своё дело. Мы выходили курить все вместе на пандус – кто с чаем, кто с кофе, а кто просто с шутками. А дальше по новой: куча конвертов, посылок, мешков, музыки из каждого угла, шуток, звуков сканеров и с компов, и так каждый день…

Помимо Гоголева, Димы и «Чемодана с ушами», там были и другие ребята, которых я точно никогда не забуду – да и я их ещё не раз упомяну.

Например, был ещё один начальник смены, с которым я подружилась уже позже, ближе к весне – Паша, серьезный такой с виду мужчина сорока с лишним лет с очках, с которым можно было болтать о музыке бесконечно. Он тоже слушал рок, и врубал его у себя – поэтому мы постоянно договаривались, кто включает музыку: музыкальные вкусы у нас совпадали во многом. Он даже позже подсадил меня на одну из моих нынешних любимых групп – Blackbriar.

Был там один парень: Илья, ещё один барабанщик, лет тридцати, худой, слегка растрёпанный, с хитрыми глазками и под два метра ростом. Сидел он за мной, когда менялся сменами с «Чемоданом», или когда тот работал за другим компом. И я постоянно слышала за собой джаз – Илюха обожал джаз, он даже отстукивал ритм во время работы, используя для этого любую поверхность. Он всегда был довольно эмоциональным, подвижным и импульсивным, любил поржать, поболтать, даже «покрасоваться» и похвастаться, и постоянно мне во всем помогал.

С ним в одной смене всегда работал Михалыч: пожилой мужик с густыми усами и бесконечными пошлыми шутками, которые он отмачивал с серьёзным лицом. Мои накрашенные губы он назвал «гудок», а, когда ему хотелось покурить, бросал всю работу, вставал и громко спрашивал: «Кто сосать пойдёт?». В общем, с ним не соскучишься. С «Чемоданом» они, кстати, были весёлой парочкой, на одной волне. Тот тоже любил отмочить что-то веселое с серьёзным лицом.

В другой смене был Антон, примерно одного возраста с Димой, ему было около тридцати: они жили в одной большой квартире, двумя семьями. Невысокий, худой, в очках, неторопливый, наблюдательный и с виду спокойный, но у меня всегда возникало ощущение, что он знает все про всех. В целом, примерно так и было. Он тоже был веселым, но немного по-своему – не как Михалыч с «Чемоданом». Эта смена была немного поспокойнее.

С ним в одной смене был Андрей: примерно того же возраста, что и Михалыч с Пашей. На своей волне мужик, живет для себя, с классным чёрным котом, летает каждый раз в отпуск за границу – жил он недалеко от «Чемодана», кстати. Несколько раз я была в гостях у Андрея, и кофе с коньяком он делал просто волшебный. Они хорошо дружили, и «Чемодан» часто приходил к Андрею в гости, ну и я вместе с ним потом тоже.

Как и начальники смены, я за неделю успевала застать всех и сразу. К тому же, там были и ещё парочка операторов, которых я хорошо запомнила, но про них позже – они не постоянно тусовались в нашем закутке. До них ещё дойдёт. Да и курьеров я плохо запомнила – точнее, почти не запомнила никого.

Разве что только одного: он вечно со мной заигрывал, шутил, пытался шлепнуть меня посылкой по жопе, а иногда даже внаглую садился на мое кресло, пока я стояла и работала. Веселый был мужик, у него была фамилия Терехин, но называли мы его Трещоткин – «трещал» очень много.

Был ещё один, который ездил в Дзержинск, явно постарше того. С ним мы тоже постоянно шутили, он был погрубее того курьера, и шуточки отмачивал уже на другом уровне. Когда он приезжал, его было слышно издалека – голос у него был, как у эстрадного певца, оглушающе мощный. Даже разворачиваться к воротам не надо было, чтобы понять, кто там.

Почему я так всех расписываю – потому что за почти полтора года в этом месте многое происходило, и хотелось бы, чтобы читатель хотя бы представлял примерно, о ком речь, когда я буду рассказывать.

Стоит ещё добавить про Наталью, которая тоже была начальницей со второго этажа, как и Гоголев – они вроде как работали в паре. И она тоже периодически спускалась к нам на склад, только вот ее все вокруг явно не любили: стоило только упомянуть ее фамилию или услышать ее голос на складе – у всех сразу были недовольные лица.

Мне тут нечего сказать, у меня с ней хоть и возникали недопонимания пару раз, но ничего критичного. Просто, видимо, не «свой» человек – там, на складе, была своя атмосфера. Ее я буду упоминать по фамилии, Дубровина – чтобы прочувствовать атмосферу, потому что по имени ее среди наших почти никто не называл.

В этой атмосфере просто невозможно было с кем-нибудь не подружиться, и несмотря на некоторые тяжелые дни, сложно было загрустить – всегда находился кто-нибудь, кто мог вытащить из туманных размышлений.

В моём случае это были почти все, но даже они не замечали, что мне на самом деле НАМНОГО хуже, чем могло показаться на первый взгляд.

«Ты просто прекрасен,

Я ничего не могу сказать тебе в лицо,

Только взгляни на себя,

Я просто в ярости от того, что с тобой

Я чувствую себя именно так»

Taylor Swift – Gorgeous

Это заметил только один человек – но этого уже было достаточно. В какой-то из дней, когда я снова приперлась на работу ярко-накрашенная и весёлая, но вдруг перестала улыбаться, Дима подошёл ко мне и спросил, все ли у меня в порядке. Я сначала хотела пошутить, но он серьезно сказал, что видит, что что-то не так, и я это пытаюсь скрыть. Меня выдавал потерянный безжизненный взгляд, даже несмотря на шутки. Будто что-то внутри меня сломалось.

Мне было нечего ответить ему, кроме того, что я прямо призналась, что хочу умереть. И мы долго говорили об этом, он старался выяснить причины и понять меня. И потом мы ещё не раз говорили об этом.

Так я поняла, что у меня на работе действительно появился друг – друг, который мог стать близким другом, а не просто коллегой. Мы постоянно болтали и веселились на работе, а после работы общались в сети.

Пока я вдруг не поняла, что… влюбилась в него по уши.

Меня просто как огрело. Мы были на работе, я смотрела, как он болтает с одним из ребят, слушала его ровный мягкий голос, смотрела на его темные короткие волосы, красивое лицо с мягкими чертами, вечно расслабленные движения со стороны, – и просто поняла. Мне стало жутко.

Что я делаю, черт возьми? Что со мной?

Я поняла, что смущаюсь, боюсь даже что-то лишнее сказать ему в лицо. Когда я смотрела ему в глаза, у меня было ощущение, будто меня уносит куда-то потоком волн, и я уже не выплыву обратно. А мы всегда смотрели друг другу в глаза, когда разговаривали – и это, кстати, был первый в моей жизни человек, с которым зрительный контакт у меня был прямой, без увиливаний. Из-за психологических травм я постоянно боялась смотреть людям в глаза.

А здесь просто… получалось само собой. Мы просто смотрели друг другу в глаза, и от этого было так спокойно…

Я чувствовала себя какой-то школьницей, которая впервые в жизни влюбилась. Я постоянно краснела и громко хихикала, когда он шутил, а эмоций у меня стало ещё больше. И это уже было не желание покрасоваться, как в первые рабочие дни – а серьёзное «мне дало по башке».

И мне ужасно хотелось поделиться этим на работе хоть с кем-то, но я понимала, что это будет катастрофа. И больно было постоянно держать в себе. И ему я сказать тоже боялась.

Я растрескала о нем всем, кому только можно было. Я только и делала, что говорила о нем. Даже маме дома. Хотя, с этим стоило быть осторожнее – при нарциссе я не особо заикалась. А вот на работе не с кем было об этом поговорить, а там мне это явно нужно было больше, чем дома. Особенно когда Дима был на работе, и у меня начинало сносить крышу.

В итоге я не выдержала и рассказала «Чемодану с ушами». Раз уж не влюблён в меня – значит, послушаешь о том, как я втюрилась сама. И с этого момента он стал частью моей жизни – потому что знал мою тайну. По крайней мере, на работе это было тайной.

Зато вне работы – о моей влюблённости знали уже все, кому не лень. Разве что только нарцисс не был в курсе, потому что уже оказался за бортом, и явно не общался с теми, с кем общалась я. Конечно, у меня был подозрение, что он шарился по моим перепискам, пока меня не было дома, но я не могу быть уверена в этом – доказательств этому не было.

Но даже если и не шарился – то явно понял, что что-то происходит. Я светилась от счастья, когда приезжала с работы после смен Димы. И постоянно с кем-то переписывалась, но у меня было так много общения в то время, что подумать можно было вообще на кого угодно, если не лазить и не проверять. Ещё и пить стала чаще. И вокруг столько движа – явно есть причины поулыбаться.

И нарцисс, кажется, был слишком ослеплён своим оскорбленным эго, чтобы понять, что я не счастлива. Для него мои пьянки с друзьями выглядели не способом заглушить боль, а способом насолить ему.

Глупый, глупый нарцисс.

Если бы ты заметил, что со мной тогда было, то попытался бы добить, но в итоге наоборот помог мне понять, что отношениям действительно конец…

Для него я была просто «гулящей» алкоголичкой. На деле же я была девушкой, которая всем сердцем хотела себе навредить. Только вот, даже если бы случилось чудо, и он бы одумался – уже все равно было поздно. Я бы никогда уже не смогла снова ему доверять, как раньше.

Да и не хотела уже. У нас с группой были грандиозные планы, и мы хватались за любую хорошую возможность пробиться. Так мы попали на первый тур фестиваля «Эмергенза».

«Все те же потерянные с другой планеты,

Мы не спим, а ходим во сне,

Нам уже пора исчезнуть, но, вместо этого

Мы танцуем, пока не сойдем с ума»

Blackened Sun – Insomnia*

Когда выяснилось, что на фестивале будет как минимум двадцать музыкальных групп, идея выступить там стала безоговорочной. И дело было не столько даже в победе – хотя, кому не хочется победить? Нам нужны были музыкальные связи, подружиться с другими группами в Нижнем. И нам нужно было привлечь к себе внимание, как можно больше.

Мы даже продумали план, как это сделать. Песни были подготовлены, и самая лучшая идея пришла уже почти перед концертом. Что мы только ни предлагали сначала – даже поднять футболки всем вместе после последней песни. В итоге мы с клавишницей решили поцеловаться на сцене в конце. И оголяться не придётся, и внимание привлечём – неплохой вариант.

На тот момент мы с ней уже неплохо сдружились, уже был конец ноября. Пока выступали остальные ребята, мы успели даже напиться. Вот тогда я пожалела об этом – после концерта стало ясно, что, будучи в тапочек, лучше мне не выступать. И лажала больше, чем обычно, и со сцены что-то странное пару раз сказала между песнями, еще и одну строчку в песне забыла. Стыдно было, конечно, но, кажется, мы выступили настолько хорошо, что никто даже ничего не понял. Да и, наш поцелуй с клавишницей тоже помог – мы прошли во второй тур.

Даже неприятные высказывания некоторых личностей, провозгласивших себя профессиональным музыкальными критиками, праздника не испортили. Один парень написал после концерта статью, в которой «разнёс» все группы в пух и прах – кого-то меньше, кого-то больше. Нам досталось больше.

В основном мне. Я тут не упомянула одну важную деталь, которая на первом концерте не вызвала сильного резонанса, потому что мне повезло, и я заболела не так сильно. И лажала не так сильно. А на втором концерте я ещё и была в тапочек. А больной голос + алкоголь = ничего хорошего.

Когда я выступала, мне казалось, что все прекрасно, а потом уже дошло, что звук нам настроили так себе – я себя слышала только в зале. На меня же мониторы мой вокал почти не направляли. И, раз уж в зале было очень шумно, и встретили нас очень хорошо – я не услышала сильной лажи. Услышала только тогда, когда нам прислали запись нашего концерта с пульта, как и всем остальным группам.

У меня всегда были к себе большие требования, а в те времена ещё и пониженная самооценка. Любой косяк с моей стороны воспринимался мной как катастрофа, будто я полное ничтожество. И я заболевала перед каждым концертом. Я сама не понимала, почему, но это происходило каждый раз. И каждый раз я выходила с больным голосом. Который, к сожалению, хотя бы немного, но лажал.

И я понимаю, что лажа была не критичной, но было очень обидно, что этим воспользовался какой-то идиот, чтобы ещё больше добить самооценку вокалистки, которая и так с трудом решилась снова выйти на сцену после своих провалов. Гори в аду, чувак, пожалуйста, так делать нельзя. Нельзя писать про человека, который лажанул, что он не умеет петь.

На самооценку это повлияло, да, но… не остановило, к счастью.

На том концерте мы действительно узнали кучу новых людей – намного больше, чем на первом. Больше интересных людей и музыкантов, больше движухи. Нас услышали и увидели. И назвали, кстати, порно-панк-роком.

Там я подружилась с одним музыкантом, с которым дружу до сих пор – Лёха Цыганов. Кто его только не знает в музыкальной тусовке – и многие, насколько я знаю, хорошо к нему относятся. Кажется, они с клавишницей даже чуть не начали встречаться, но в итоге у них не вышло.

Ещё мы там подружились с другой группой, с которыми я тоже периодически общаюсь до сих пор – Made In Space. Мы даже выступали не раз ещё на одной сцене. Эти ребята прошли большой и долгий путь, даже выступали на разогреве у группы Агата Кристи, они огромные молодцы. Они тогда тоже только начинали, как и мы.

Так что, несмотря на мою лажу, алкоголь, неконструктивную критику и мое нежелание жить – этот вечер был незабываемым. Тогда изменилось все.

Радости были полные штаны, и я снова ненадолго забыла, в каком я дерьме. И вспомнить я не успела – через пару дней после нашего концерта был другой концерт, уже в Москве.

«Моя милая,

Как ты прекрасна,

Моя дорогая,

Ты разрываешься на части»

HIM – Gone With The Sin

Концерт моей любимой группы, от которой я во времена техникума без памяти тащилась – HIM.

Ещё в апреле 2017-го, в самый расцвет моей первой мании, я купила себе билет на их концерт в Москве. Просто не смогла удержаться, я ведь почти не была на концертах других групп, а тут ещё и моя любимая. Ещё и один из их последних концертов, потому что группа уже заявила об окончании карьеры.

Для меня это было захватывавшим приключением. Хоть до этого я и была в Москве, но всегда проездом. Да и не одна. А на этот концерт я поехала одна, в другой город, и не в какой-то там – а в столицу. Было и страшно, и интересно. Я понимала, что пора уже исследовать этот мир получше и стать самостоятельной, и концерт группы в другом городе – был лучшим способом.

И там, в Москве я испытала то же чувство, что было у меня и в мою первую манию, на вышке. Этот невероятный эмоциональный подъем, когда тебе кажется, что ты можешь свернуть горы. И ты действительно можешь – главное, чтобы они не свернули потом тебя.

Я впервые побывала в огромном концертном зале, и там было очень много людей – с некоторыми я даже успела пообщаться и сфоткаться, потому что пришла достаточно рано, когда всех только начинали запускать. Танцпол ещё был на две трети пустым, и я стояла там, смотрела вокруг глазами впечатлительного ребёнка и думала… вот здесь мое место. В таких клубах, рядом со сценой и на сцене – везде, где есть музыка.

Я снова поняла, что музыка навсегда в моей крови.

Эмоции, которые ты испытываешь впервые – всегда самые лучшие. Этого не испортил даже мой рост, из-за которого меня там чуть не придавила толпа всех этих «дылд»: в какой-то момент, когда мне загородили весь обзор, я просто смирилась, стояла, улыбалась и плакала от счастья, слушая одну из своих любимых песен. Это было чистое волшебство.

Плевать уже на рост. У меня отличный музыкальный слух, и я чувствовала, насколько от Вилле Вало исходит тёплая атмосфера – больше мне ничего не надо было. Все именно так, как я и хотела – прочувствовать вживую.

После концерта я и ещё несколько человек пытались подловить вокалиста у чёрного входа, но не вышло – он быстро юркнул в газельку и свалил. Было немного обидно, что так и не получила автограф, но с годами я начала его понимать – я бы на его месте сделала так же. От людей устаёшь. Особенно когда тебя хотят все и сразу…

Надеюсь, у тебя сейчас все хорошо, инфернальный финн, ты сделал мою жизнь невероятно яркой не один раз, и я этого не забуду.

Вилле Вало реально сыграл в моей жизни огромную роль, даже не зная меня – и я уверена, что я такая далеко не единственная. Когда-то давно я даже нарисовала его портрет и послала ему почтой – не знаю, дошло ли, но надеюсь, что он его получил. Да и даже если не дошло, я выразила свои эмоции и благодарность, и этого тоже достаточно. Он ведь во многом повлиял на мою музыку, особенно на направленность текстов моих песен. Он потрясающий человек.

Домой я вернулась кем-то новым. Все менялось, и я уже чувствовала это сильнее, чем прежде. У меня есть группа, я ещё столько не видела, я создаю книги и музыку, и я уже почти свободна. Я поняла, что даже если меня и будет тянуть обратно – есть кое-кто, кто протягивает мне руку, чтобы я крепко взялась за неё и сделала уже этот чертов шаг вперёд в новую жизнь.

Необязательно с кем-то. Для себя.

Но я не понимала, что с этим делать. Я считала, что не заслуживаю этой жизни. И не заслуживаю хотя бы малейшего внимания этого человека. Если он такой хороший – зачем он вообще мне помогает? Зачем помогает такой, как я? Меня ведь уже не спасти.

«Ты называешь меня сумасшедшей,

Разве ты не видишь?

Проблема в тебе, а не во мне,

Я покажу тебе, что такое сумасшедшая»

A Skylit Drive–Crazy

Эйфория после концертов быстро закончилась – в жизни все всегда куда сложнее, чем хотелось бы. Все менялось так быстро, что стресса было не избежать. А движ всегда имеет побочные эффекты: чем больше людей – тем больше решений, событий, разочарований…

В нашей группе назрел конфликт.

Наш гитарист Серега играл в ещё одной группе, и туда же позвал второго нашего гитариста. Никто не был против, да и Андрей, второй гитарист, сразу нам сказал, что он с нами не насовсем. Он тоже хотел создать свою группу когда-нибудь и сказал заранее, что предупредит, если такое случится, чтобы у нас было пара месяцев на то, чтобы найти ему замену.

И все было бы в порядке, если бы не выяснилось, что лидер той, другой группы, очень плохо о нас отозвался на Эмергензе. Об этом рассказал металюга Цыганов – он стоял рядом с ним перед сценой, когда мы выступали. Суть была одна – мы вокалисту очень не нравимся. Особенно мы с клавишницей. Кажется, она его отшила.

В итоге Андрею это не понравилось, и он оттуда ушел, встав на нашу сторону. Другой, Серега – встал на ту сторону конфликта. Там была целая Санта-Барбара, он и клавишница вообще встречались. Закончилось все тем, что Серега ушел, чему мы все радовались – в группе все должны быть заодно, а не вот так.

Обидно было то, что как раз благодаря той группе у нас и случился наш первый концерт – это они снимали клип и собрали несколько групп заодно. Это неприятно – когда ты думаешь, что дружишь с кем-то, но в итоге… этот кто-то говорит за твоей спиной гадости про тебя.

И потом ещё долго говорил, чуть ли не год. Человек, который годами со своей группой топчется на месте, видимо, позавидовал тем, кто сразу же привлёк к себе внимание, и решил, что теперь имеет право делать гадости и настраивать против нас наших же гитаристов.

Замену Сереге мы нашли удивительно быстро, и намного лучше. Это была не такая уж и большая потеря. Но осадочек остался. Уже стало ясно, что за место на музыкальной сцене придётся побороться.

Но мне было не привыкать. Девчонка, которая выдержала насилие от родного отца, девять лет школьной травли, четыре года давала отпор нарциссу, не справится с какими-то там завистливыми пропитыми мужиками? Подержите мое пиво.

Иногда я реально чувствовала себя круче и сильнее, потому что всегда стремилась к большему. Лучше уж делать, а не капать ядом на кого-то, у кого получилось быстрее.

К слову, например: наши музыкальные друзья Made In Space добились большего, чем мы, но я всегда любила их и относилась с теплом. Просто потому что они молодцы, и не тратят своё время на зависть – они делают. А эти ребята, на секундочку, в 2017-м году все были шестнадцатилетнего и семнадцатилетнего возраста. Когда как мы были намного старше.

Они всегда напоминали мне о том, что нельзя останавливаться, ни в коем случае. Напоминали мне о том, что внутри меня ещё жива эта рокерша, которая готова бороться за свою мечту до последнего.

Эта рокерша любила отжиматься, качать пресс и приседать, только чтобы получить встряску. Могла сбежать автостопом, разочаровавшись во всем, а вернуться через день уже новым человеком. Она могла взглянуть в глаза домашнему тирану и сказать ему: «Я тебя не боюсь».

И, хоть после 2017-го года я и бросила отжиматься, качать пресс и приседать, потому что сил уже просто не хватало – многое осталось как было. Я всегда буду бороться. И никто никогда у меня этого не отнимет. Что угодно, но не это.

Хотя не могу сказать, что не пытались. Нарцисс творил что-то совсем странное: по приезду обратно в Нижний из Кулебак обстановка дома накалилась: он больше не скрывал своё отвратительное нарциссическое лицо, мы поливали друг друга дерьмом уже почти каждый день, но он больше меня не трогал. Только постоянно сваливал к своим друзьям куда-то, а я оставалась дома одна или с мамой.

Наверное, он думал, что так он сможет повторить свои прежние трюки с «бросанием меня в одиночестве», чтобы я страдала и чувствовала себя виноватой, но не в этот раз…

На самом деле, мне так было даже намного спокойнее, безопаснее – когда его не было дома. Я наконец-то ощущала хоть немного свободы, когда его не было рядом. Неспроста я старалась больше времени проводить где-то ещё, и я испытывала невероятное облегчение, когда могла наконец-то побыть одна у себя дома.

Насколько это дикость – что я не могла побыть одна у себя дома! Он постоянно был там, пока мы с мамой работали. Как же я радовалась, когда он куда-то сваливал. Мне даже было наплевать, где он находится. Лишь бы не дома.

Естественно, рада была его отсутствию и наша кошка.

Осенью я освободила ее от поводка, когда она стала поспокойнее, и кошка стала полноправным обитателем этой квартиры. Не знаю, мучил ли ее нарцисс, пока меня не было дома – возможно, и да (надеюсь, что нет), но тогда я была спокойна потому, что до ноября он в принципе ещё хотя бы как-то работал, а потом стал чаще сваливать к друзьям.

Он уже понял, что дома ему не рады. Кормить его никто больше не собирается, пускай сам ест что хочет. А убираться у нас обеих с мамой не было сил из-за работы – так что, все это легло на его плечи. Его это не устроило, и он просто начал почаще сваливать. Ничего особенного, нарциссы же цари, не царское это дело что-то делать по дому – лучше свалить туда, где все убрано, и ему все подносят в руки.

Хотя, это не мешало ему устраивать всякий трэш. Последней каплей было, когда он кинулся с ножом на нас с мамой – это я выгребла из старых переписок из чата с группой. Удивительно, как я забыла такие вещи – ведь, только прочтя, я сразу вспомнила, что такой эпизод действительно был. Но, видимо, я так испугалась, что воспоминание просто заблокировалось.

Наверное, тогда мы с ней и решили, что пора его уже выставить из дома. Так, чтобы потом не огрести ещё больше новых проблем.

А пока, я металась от выпивки и веселья – к дому и мыслям о том, как покончу с собой. Где-то в промежутке между всем этим были концерты и моя влюблённость в моего будущего лучшего друга.

Все было на грани. Включая и меня.

«И я ломаю свои пальцы один за другим,

Лишь бы убедиться, что я все еще жив»

Empyr – March On

Я не выдержала и прямо сказала маме, что хочу покончить с собой. Не помню, что это был за день, но помню, что нарцисс был там, дома, стоял в стороне. Пока я с каменным лицом говорила маме, что она меня не отговорит, я не хочу жить, и все кончено, пока она стояла передо мной на коленях, обнимала мои ноги, тихонько ревела и умоляла сделать хоть что-нибудь…

Никто не знал, что с этим делать. А мне было страшно, потому что я наконец-то поняла, каково было Лёше, моему лучшему другу, который покончил с собой. Никогда, как до той осени, я не была настолько уверена в этом решении – разум был чист, у него была цель. Умереть.

Если бы я только знала, каково это – я могла бы хотя бы по-настоящему поговорить с ним, а не все вот это. Даже в плохом состоянии. Я понимаю. Мне было достаточно сказать ему, что я понимаю, как ему больно. Больно от этой пустоты. Хотя, может, он это и знал, но я точно не смогла бы ему помочь…

Я была не на той близкой дистанции, которая нужна была. Ему нужна была не я. Так же, как мне нужен был тогда кто-то, кто будет достаточно близко, чтобы увести меня с края. Душой и сердцем со мной.

«Я тебя вижу. Я с тобой»

Я не могла увидеть, и увидела уже слишком поздно – когда оказалась на его месте сама. Когда стояла там, с этим каменным лицом, ничего не ощущая, даже от того, что моя мама плачет и испытывает невыносимую боль от того, что ее дочь собирается покончить с собой. Особенно – неясно, когда. В любой момент.

Может, поэтому меня и тянуло к сломленным. К таким, как «Чемодан с ушами». Его, кстати, тоже зовут Лёша. Может, и это тоже было причиной, почему меня к нему притянуло. Я не пережила смерть лучшего друга, и хваталась за все, что поможет. Или даже за кого-то похожего. Даже с таким же именем.

Но дружба вышла так себе. Он всегда вел себя странно: то звал куда-то, то пропадал внезапно, то охотно общался со мной, то отталкивал. Холодно – горячо. Это не внушало никакого доверия. Не слушал песни, которые я ему скидывала, хотя я слушала то, что скидывал он. Не давал толковой обратной связи, когда как я старалась отзываться на все.

Как-то он мне рассказал, что все наши с работы, с нашего закутка, собираются все вместе в кафе, а потом пропал. А потом прислал мне фотки, как они все вместе весело сидят за столом, и написал, что мне туда нельзя, только мужикам можно. Неприятно, конечно, но, ладно, можно пережить. Димы там тоже не было – значит, ничего настолько интересного. Но кольнула мысль, что именно мне – нельзя с ними. Будто я какая-то прокаженная.

Но хуже всего было в тот момент, когда я поняла, что дружить с «Чемоданом» точно не выйдет. В начале декабря, ровно год спустя после смерти Лёши, мне было очень плохо, и хотелось с кем-то поговорить, а рядом оказался на работе только он, Димы не было, и «Чемодан» мне выдал что-то вроде – «Ну сдох он, и все, чего ты ноешь, все помирают, смирись уже». Вот так же грубо.

Это было настолько больно, что у меня пропало желание с ним разговаривать. Мне было противно от его присутствия. Я вспомнила, как грубо высказался нарцисс о Лёше через пару месяцев после его смерти – и меня, будто ударило током, долбануло мощным флэшбэком. Это правильная мысль – держаться от «Чемодана» подальше, – и жаль, что я прислушивалась к ней недолго.

И это ещё было терпимо, если бы меня не напугали внезапным увольнением. У Илюхи, барабанщика и любителя джаза, что-то щёлкнуло, и он, что-то где-то услышав, запаниковал и выдал мне тревожную трель про то, что работать там мне осталось недолго. Даже упомянул мои косяки.

Да, иногда я косячила. Как-то даже «отправила» посылку не туда, наклеила не ту наклейку. Я много волновалась по этому поводу, но меня уверяли, что от этого никто не умрет, и меня не убьёт никто. Со всеми бывает.

А со мной – тем более. Я месяца два усваивала детали рабочего процесса, с памятью у меня все плохо, и мне действительно повезло, что мне помогали, а не ругали. Но легче тогда от этого не было.

Зато легче стало, когда я сама запаниковала и написала Диме – он меня смог успокоить, и добавил, что Илюха паникует без причины, меня точно не собираются увольнять.

И паниковала я даже не из-за увольнения. Плевать даже на работу. Я так и сказала ему: «Если меня уволят, я потеряю все, а я не могу потерять все». Вряд ли Дима тогда понял, что я имела в виду его, но, может, и понял. Я боялась потерять единственное по-настоящему что-то светлое в моей жизни. Потому что он был единственным, за что я пока ещё держалась.

И это был первый человек в моей жизни, рядом с которым я наконец-то почувствовала себя в безопасности. По-настоящему в безопасности. Не чувствуя никакого подвоха. Я просто знала, что могу доверять ему. Он говорил вещи, которые никогда мне никто не говорил, и не для чего-то, а просто потому что… он такой же обычный человек, как и я.

Он всегда знал, что сказать, и всегда говорил это. Простые обычные вещи, вроде: «Как же я тебя понимаю, это правда грустно» или «Да, иногда так не хватает простого душевного тепла». Смотрел мне прямо в глаза и не отворачивался. Слушал и присутствовал в диалоге, когда это было возможно. И он старался решить мою проблему, если она возникала.

Как бы то ни было, да, моя мама как могла меня поддерживала, пока жила со мной и нарциссом, да и у нас с клавишницей было такое же взаимопонимание, но… они не мужчина. Это должен был быть мужчина. Тогда никак иначе.

И недостаточно один раз сказать «Я тебя понимаю». Это надо говорить каждый раз, когда ты понимаешь. Если ты хочешь сказать «Я с тобой» – говори это каждый раз, когда я сомневаюсь, что кто-то со мной.

Если ты видишь, что мне плохо, и я убегаю – беги за мной. Если ты видишь, что что-то не так – спроси прямо. Может, ещё не поздно, и мне можно помочь. Если можешь – помоги. Если нужно – обними без слов.

Все на самом деле проще, чем кажется. И так не только у меня. Просто покажи, что тебе не все равно.

И он все это делал, не задумываясь. Он умудрялся выводить меня на серьёзные разговоры, не затрагивая больные точки. Он был мягким и понимающим, когда мне это нужно было. Он, блин, мог успокоить меня одним только взглядом. В нем было что-то по-настоящему человеческое. Безопасное.

Я наконец-то почувствовала себя в безопасности. Впервые в жизни, черт возьми, я действительно чувствовала себя в безопасности.

Как бы мне ни было плохо, я вдруг поняла, что это не конец.

Часть 6. Четыре года ада, Глава 25. Все еще жива

«Это тост за моих настоящих друзей –

Им плевать, кто там и что сказал про меня,

И за моего любимого –

Он вообще не читает, что там обо мне пишут,

И за мою мамулю,

Которой приходится все это выслушивать,

И за вас, потому что прощать – это приятно…

Ха-ха, не могу говорить такое с серьезным лицом!»

Taylor Swift – This Is Why We Can't Have Nice Things

!!!Осторожно, в главе присутствует мат и ругательства!!!

Не смогла удержаться, так велик соблазн ;)

Волшебство начинается там, где мы сами его создаём, это правда. Как и свобода – там, где мы сами хотим быть свободными.

И, хоть на секундочку, но мы всегда прикидываем любые возможности – такие уж мы, люди. Мы не можем не думать. А если долгое время показывать нам более безопасную картину нашего будущего, невозможно будет ее проигнорировать. Особенно, если ее уже не избежать.

Бесполезно было бы пытаться спасти отношения с первым нарциссом так же, как я пыталась раньше – когда я постоянно унижалась и бегала за ним, – все уже было кончено. Это понимали все, и он в том числе. Он понял, что не нужен мне. И это его ужасно ранило, ведь тогда он лишится и всего остального. Он думал не обо мне, а о своём комфорте.

В первую очередь, напомню, его дом был в трёх часах езды от Нижнего, в посёлке, а в нашем доме его уже не жаловали. Максимум, что он мог сделать, чтобы не остаться на улице и не вернуться обратно в Кулебаки – свалить к своим друзьям или к своей сестре, ведь он явно не хотел возвращаться в свою «деревню городского типа», к своей матери, которую он так ненавидит. Где ещё и придётся делать все самому, и танцевать под чужую дудку, чего он так не выносит.

В декабре 2017-го я впервые познала это чувство: «В моём доме паразит». Раньше я знала, каково это, когда ты знаешь, что у тебя дома небезопасно, но это немного другое. Это самое чувство неприязни, будто по квартире бегают тараканы, и ты понимаешь, что просто так их вывести не удастся – они живучие, гады.

Как и он. Мы с мамой долго не могли понять, что с ним делать, после того инцидента с ножом, но поняли, что делать что-то надо срочно. Это было где-то в начале декабря. Нарцисс уже не работал, сидел на шее у меня и моей мамы, ещё и качал права, как маленькая капризная девочка.

Кстати, с мамой мы тогда очень сблизились. Может, помогло то, что я увидела, насколько ей не все равно, когда я была на грани – а, может, борьба с «паразитом». Мы с ней больше не ругались, даже стали двумя подружками, что нарцисса бесило ещё больше. Будто мы там сговорились против него. Что, в общем-то, было правдой, но, вообще-то – она моя мама, и я выберу ее, а не какого-то психованного урода, даже если когда-то и любила его.

В декабре я поняла, что все ещё хочу жить. Процесс сепарации от нарцисса был очень тяжёлым, и, хоть желание покончить с собой чуть утихло – депрессивное состояние оставалось. Какая-то вялость, будто я подавляю злость или никак не могу смириться с мыслью, что это конец. Какая-то часть меня умирала навсегда. Это было очень больно.

Но наша клавишница не давала мне заскучать. Настя стала моей новой лучшей подругой, и мы везде умудрялись навести суеты.

«И все остальное теряет смысл,

Только это было важно»

Hey Violet – These Moments

Например, как-то раз мы пили у неё в гостях, у нас была моя акустическая гитара, ее синтезатор и пара полторашек Елахи, в итоге: мы наснимали веселых видео, заодно она ещё и нашла на синтезаторе звук океана и воспроизводила его ногой. А потом с этим синтезатором, гитарой и ещё несколькими пакетами мы пьяные ехали в метро. Она в этот же день переезжала на другое место, и как раз забирала свои вещи.

Когда мы пили вместе – неважно, присутствовал ли кто-то ещё – всегда что-то происходило. Иногда мы параллельно переписывались ещё с кем-то, троллили, а иногда просто писали песни или гуляли и болтали. Иногда у меня вообще возникало ощущение, что мы просто попиваем и наблюдаем за нашей жизнью. Что-то постоянно происходило само собой.

Я прожужжала ей все уши про Диму, она знала уже все, что только можно. Естественно, и о нарциссе она все знала – его из этого уравнения просто так невозможно было исключить. И чувства к нему у меня все ещё были, даже несмотря на ощущение «паразита в доме».

Так же и Настя мне – прожужжала все уши про тех, с кем у неё вечно было непонятно что. Серега, наш бывший гитарист, быстро канул в лету, несмотря на попытки снова завалить Настю в постель жалобными сообщениями, параллельно с этим Настя подружилась с металюгой Лёхой Цыгановым – но и там не получилось, ей нравился другой, Илья. Хотя Настя с Цыгановым даже чуть не съехались. Но у неё с Ильей была та же ситуация, что и у меня с Димой – прощай, крыша. Поэтому к остальным не так тянуло…

Но я успела застать тот день, когда Настя с Цыгановым заказали себе слишком много роллов, в итоге хотели передать остатки мне и еле успели вовремя подъехать на такси к Пролетарской, прежде чем я уеду на трансфере на работу. Но всё-таки успели, это было что-то с чем-то.

И, хоть у них и не получилось построить отношения, мы все равно продолжали дружить, к тому же, со временем я познакомилась и с ребятами из группы Лёхи – НПР. А позже я узнала, что Лёха даже когда-то давно обучал Влада, с которым я встречалась в 2014-м, играть на бас гитаре. Всё-таки, наш мир тесен, а музыкальная тусовка Нижнего – тем более.

Так же скоро и многие уже знали про нас с Настей – кто-то даже почему-то думал, что мы встречаемся. И мы, естественно, позже этим воспользовались, «чтобы к нам не лезли всякие мудаки» и начали говорить всем, что мы вместе. Периодически мы даже отправляли кому-нибудь видео, как мы целуемся или вели себя, как парочка, это было весело.

В одном мы с Настей были очень похожи – вокруг нас постоянно было слишком много парней. И далеко не со всеми было точно понятно, кто они для нас. Вот что уж точно было общей темой. И, в отличие от той же Леры, неудавшейся бывшей лучшей подруги, Настя не изрыгала неприязнь на всех подряд – Лера же могла обосрать кого угодно, и была токсичной, как яд.

Настя была слишком доброй, наивной и влюбчивой, хотя и это часто доставляло ей проблем. Но у неё даже и времени-то не было на то, чтобы изрыгать токсичность – она – то веселилась и бухала со мной или другими друзьями, то работала как не в себя, то проводила время с нашей группой, то с каким-нибудь парнем.

На токсичные попытки Леры хоть как-то привлечь мое внимание Настя реагировала всегда одинаково и с пофигистичной улыбочкой: «Да забей ты на эту дуру, ее жизнь обидела, она явно того не стоит». И довольно быстро переключалась на что-то другое.

«Токсичные Леры» ее не интересовали – явно стоило у неё этому поучиться, но, к сожалению, забить не всегда так легко, как кажется. Хотя Настя не переставала пытаться – она постоянно устраивала мне какой-то движ, чтобы я веселилась, а не думала о чём-то плохом.

И, раз уж мы с ней постоянно тусили – она и часто попадала на те моменты, когда я переписывалась с Димой, иногда мы даже вместе с ней отправляли ему смешные голосовые – ему там явно не было скучно с нами.

И, все бы ничего, но во все это веселье обязательно должен был влезть кто-то неприятный и все испортить. И не нарцисс.

«Они сжигают всех ведьм,

Даже если ты – не одна из них»

Taylor Swift – I Did Something Bad

Случилось кое-что очень неприятное – из-за чего, возможно, потом и случился мой творческий кризис в плане написания книг, и я не могла ничего толком написать почти полтора года. Я хотела издать книгу, но не знала, с кем посоветоваться – в итоге нашла в интернете подходящего писателя и попросила его, чтобы он дал мне какой-нибудь совет. Но, вместо этого…

Он просто обосрал мою книгу от и до, даже не прочитав ее толком. И, причем, в его тексте даже периодически всплывают какие-то реально дельные вещи, но, когда их читаешь… чувствуете прям эти манипулятивные попытки запихнуть мне в мозг чувство вины и сомнения в себе?

Наш диалог (дословно, сохранена пунктуация):

– Я начал читать аннотацию, дошел до слов о ее «огромной важности» – и закрыл. Мне неинтересно читать о девушках огромной важности. Важным может быть министр – потому что он многое знает. Важным может быть генерал – потому что он многое может. Важным может быть диверсант – потому что он может то, что не может больше никто. Как может быть важной девушка, которая ничего из себя не представляет? Увы и ах – людям интересно читать об интересных героях. О тех, которые сами себя сделали важными, а не получили важность/избранность свыше.

– Видимо, я неправильно описала сюжет и аннотацию неправильно сформировала. Увы, обидно, что судите по одному слову... Книга не о девушке, а о целой семье. Просто начинается она с её истории. Ну и да. Важными могут быть не только мужчины. Это уже дискриминация немного. И по-моему, очень неправильно и нечестно судить по одному слову о всей книге. Я поэтому и обратилась за помощью, потому что у меня нет двадцатилетнего опыта, и я даже могу неправильно сюжет описать.

– «Важными могут быть не только мужчины. Это уже дискриминация немного» Важен не пол важного человека, а путь его становления важным. Был такой фильмец, где к посудомойке явился инопланетянин и сообщил, что она, эта посудомойка – принцесса космической империи. Лол, просто лол. Понимаете, нечестно – это когда вы даете мне читать книгу, которую писали для себя. Откуда берутся все эти посудомойки, внезапно превращающиеся в принцесс, и разочаровавшиеся девушки, внезапно по волшебству становящиеся очень важными? Я вам скажу. Люди, которые пишут книги, делятся на две категории. Одни пишут для других, а другие пишут для себя, чтобы полечить свои комплексы. Вот читаешь про такую крутую девчонку, которая нечисть пачками уничтожает, а потом смотришь на портрет авторши – толстая некрасивая тетка. Она не для нас книгу писала, а свои комплексы лечила. Ей бы поход к психоаналитику больше пользы принес. И девушки, которым внезапно сообщают, что они важные – из той же оперы. Очень многим хочется быть немножко важнее, чем они есть в жизни, и из их неудовлетворенности своей полной неважностью и появляются персонажи, которые становятся важными по мановению волшебной палочки. Но дело в том, что нормальным людям неинтересно читать про серость. Серость, внезапно ставшая важной – все равно серость. Я хочу читать про героев, которые сами себя сделали героями. Через труд, боль, пот, кровь и отчаяние, а не «пришел дядька и сказал, что ты очень важен».

– А вы думаете, что все книги пишутся для кого-то? Что-то мне не верится, что вы писали книгу не для себя, когда все начиналось. Сначала я писала для себя, а потом когда умер друг, поняла, что хочу выпустить в его память. И да, там, опять же, книга не только про девушку. И да, комплексов у меня нет, и я вроде не страшная толстая тетка. Я хотела создать огромный новый мир, который вы тут же засудили по одному слову, так и не прочитав книгу. И вся эта ваша критика идёт по шаблону, который в принципе не оправдывает себя, потому что всем людям книга нравится – особенно тем, которые меня не знают. В общем, я просила о помощи, и в итоге поняла, что помощь нужна совсем не мне. Спасибо, до свидания.

– Восприятие критики 80-го уровня.

– Это не критика, это уже ущемление в творческих стремлениях. Книги писать могут все, а не только те, кто пишут для кого-то. Критика – это указание на какой-то именно недочёт. Тем более, вы не читали книгу и понятия не имеете, что там, а прочитали всего лишь неправильно составленную аннотацию. Насчёт неё кстати, спасибо, учту. А вот за поверхностное суждение вам огромный минус.

– «Книги писать могут все, а не только те, кто пишут для кого-то» Конечно. Вот только в деле лечения комплексов психолог полезней будет. «Критика – это указание на какой-то именно недочёт». Неинтересная героиня – это не недочет? Несоответствие содержания книги запросам большинства читателей – это не недочет? «вы не читали книгу и понятия не имеете, что там». А почему я должен ее читать? Харош уже талдычить как попугай, не читал, не читал... Если я вижу говно, я не обязан его еще и на вкус попробовать, чтобы точно быть уверенным, что это говно. Я объясню вам вещь, которую вы не догоняете. Читатель вам ничем не обязан. И я не обязан. Напротив, это вы обязаны меня заинтересовать, если хотите, чтобы я это прочитал. Если вы написали неправильную аннотацию – какие ко мне претензии? Вина ваша и только ваша. НИ ОДИН ЧЕЛОВЕК НА СВЕТЕ НЕ БУДЕТ ЧИТАТЬ КНИГУ, ЕСЛИ ЕМУ НЕ ПОНРАВИЛАСЬ АННОТАЦИЯ. И вторая вещь, которую я писал и которую еще раз подчеркну. Среднестатистический читатель не хочет читать о серости. Он хочет читать о ярких личностях и необычных приключениях. Он хочет читать о тех, кем он сам бы хотел бы быть. Ваша книга – про никчемную девушку, ничего не сделавшую для того, чтобы стать важной. Никто не будет это читать, особенно такие же никчемные читатели, мечтающие о важности. Да, и еще одно. У писателя есть максимум ОДНА СТРАНИЦА, чтобы зацепить читателя. Прочитав одну страницу, я должен знать, кто такой герой, чем он мне симпатичен, в какой переплет он попал и почему его приключения будут мне интересны.Если первая страница – скучная прогулка по кладбищу... Не спасет вашу книгу никакая аннотация. Строго говоря, ответить на вопросы «кто такой герой, чем он мне симпатичен, в какой переплет он попал и почему его приключения будут мне интересны» можно даже двумя первыми словами книги... если талант есть, конечно. И напоследок. Вы попросили критику у кого-то, у кого есть опыт. Самое глупое, что может сделать начинающая МТАшница вроде вас – это начать спорить и обвинять в некомпетентности. Я сказал – вы мотаете на ус. Если вам что-то сильно не понравилось – просите аргументировать, а не сразу в штыки. И вот тогда критика будет вам полезна. А мысль о том, что критик дурак и ничего не понимает, еще никого ни к чему хорошему не привела.

– Вам бы только в школу, первоклашек унижать, а не писать книги. Уважения к человеку 0, только чсв зашкаливает.

– Первоклашки, в отличие от молодых «типа талантливых» афтароф, склонны слушать учителя и принимать его слова за истину в последней инстанции. Впрочем, вас я тоже не виню: это очень больно, пытаться понять и принять тот факт, что наш врожденный талант без глубоких знаний и изнурительной шлифовки ничегошеньки не стоит. И да, я тоже когда-то, лет в 14, думал, что все дураки, я один умный и талантливый. Но я это сумел перерасти. Вы, видимо, не смогли. Соболезную.

Да, я знаю. Это просто тихий ужас.

Я специально даже запарилась и загуглила (сразу найти не удалось), так вот: МТА (расшифровывается как Молодой Талантливый Автор) – ироничное название бесталанных писателей, которые допускают фатальные ошибки в тексте, незнакомы с матчастью и основами литтворчества.

Что ж, этим погонялом ему в лицо бы кинули куча людей, которые буквально офигевают с того, как я пишу, без прикрас. Каждый раз, перечитывая сей диалог, у меня появляется все больше и больше комментариев, и я могла бы тут вам на еще одну главу их расписать, но смысла не вижу. Это обсуждение явно не на час и явно для посиделок за чайочком или пивком в уютной комнатке.

Под конец отношений, кстати, нарцисс общался со мной точно так же, «как с говном». У меня была слишком яркая параллель тогда. Будто это мой нарцисс снова отчитал и обосрал меня и мои книги. Только уже на высшем уровне.

Наткнувшись на это в переписках и прочитав, спустя столько лет, я поразилась, как сильно этот урод повлиял на меня и мои стремления – да он их подавил. Это было настолько травмирующе, что я даже забыла об этом – но мозг «намотал на ус» и просто сам отказывался писать книги.

Лишь установки остались в голове, как прикрученные: стоило мне только наткнуться на книгу, где, по моему мнению, кто-то «реализует свои психотравмы или недотрах» – я начинала сразу же их критиковать (в основном, про себя и втихомолку). И думать – нет, я максимально напихаю фэнтези, лишь бы никто не заскучал, читая про мои загоны. Кошмар.

Я даже и не помню уже, где я вообще тогда выкопала это нарциссическое «сокровище» по имени Владимир Пекальчук. Кто такой, и кому вообще сдался? Ответа нет, и вряд ли будет. Просто какой-то псих, который и сам себя не любит – и другим навязывает ненависть к своему любимому делу.

Я сидела и ревела из-за него, как девочка, а Настя меня успокаивала (дословно): «Маш, ты ревешь из-за этого идиота?? Рили? А ты не думаешь, что если бы твоё творчество было говном, у тебя бы не просили скорее третью главу, я бы не читала, никто бы не читал, и все бы говорили, что это говно».

Я была настолько травмированной, что на меня смог повлиять даже какой-то ноунэйм, которого никто толком не знает. Да, сейчас я бы только посмеялась над такими, но почему-то я смотрю на это – и мне совсем не смешно. Он забрал у меня полтора года писательского творчества, и это совсем не весело.

Поэтому для меня было ценно любое теплое общение, которое было тогда. Мне хватило и моего нарцисса, и бывшей лучшей подруги, и еще всякого нехорошего, что происходило – остальное было просто на вес золота.

Где-то в конце ноября мы с басисткой и клавишницей (обе, кстати – Насти) создали отдельную беседу, которая сначала называлась «что за хуйня», но потом быстро переименовалась в «клито-рок».

Вот там-то и происходило все самое веселое. Чего мы только туда ни скидывали – клавишница как-то даже скидывала полуголые фотки в ванне с пеной. Постоянно какие-то мемчики, трэшовые картинки из интернета, обсуждение парней, работы, концертов (больше, конечно же – парней), и прочее веселье.

Тогда я уже не могла сдерживаться и рассказала Диме, что у меня есть человек, которым я очень сильно восхищаюсь, но не хочу лезть в его жизнь. Конечно же, он не дурак и сразу все понял, но со мной подобной истории раньше не происходило – поэтому я подумала, что он не догадается.

«Если бы я только мог –

Я бы пошел за тобой куда угодно»

The Calling – Wherever You Will Go

И в беседе с девчонками я как раз выплескивала все эмоции – я решила даже написать некоторые мои сообщения дословно:

«Так жутко хотелось подойти и просто обнять его, но нельзя»

«Я ему в глаза не смогу смотреть, если скажу, и сто процентов общение испортится, а сейчас мы так прекрасно общаемся»

«Боже, я с ума схожу, так хочется сказать, но это все испортит»

«Меня так дерёт изнутри от этой тайны, а от присутствия человека хочется на стену залезть и заорать прям во всю глотку КАКОЙ ЖЕ ТЫ ОХРЕНЕННЫЙ»

Когда я копалась в старых переписках, голосовых сообщениях – я перенеслась в те времена и будто прочувствовала все заново. Мой лучший друг говорил, что те эмоции уходят – но это неправда. Мы всегда остаёмся собой – разница лишь в том, есть ли у нас рядом кто-то, кто вызывает такие эмоции.

И те времена незабываемы, и те эмоции никогда не уйдут, ведь они, всё-таки, часть нас.

Хотя, поначалу все происходящее мне казалось катастрофой – и без того вокруг творилось что-то безумное, а тут еще и это. Но, с той переписки с Димой, когда я думала, что меня уволят, все изменилось.

Он просто дал мне понять, что он со мной. И понимает. Хотя, я думала уже и самое худшее, да и, вообще – что от любого «неправильного» сообщения он пошлет меня куда подальше. Вот что бывает, когда тебе слишком долго полощет мозги нарцисс: ты забываешь, что бо́льшая часть людей – адекватные.

Все обошлось, меня не уволили, а Гоголев сказал, что Илюха его неправильно понял, и речь была про объём работы и конверты, а Илюха просто был злой и орал на всех. Но я все равно с того момента держала ухо востро. Мы с Димой обсудили это и пришли к выводу, что в следующий раз мне просто нужно не бояться подходить к начальству, и уточнять информацию у них напрямую.

Каждый раз мне было страшно писать ему, но потом я убеждалась в том, что страшного ничего нет, он поймёт меня и примет и меня, и мои эмоции. А в моей жизни это всегда было редкостью.

И он удивлял меня каждый раз. Однажды я навела шума в беседе с девчонками, когда Дима лайкнул почти все мои фотки Вконтакте, а позже написал, что хотел бы меня пофотографировать – у него есть небольшой опыт в этом деле. Он пролистал чуть ли не 500 моих фото, как тут обойтись без эмоций…

Я рассказывала девчонкам в беседу, как уснула под конец смены и чуть не проспала наш трансфер, а Дима меня очень мило разбудил, тихонько, на ушко, чтобы я не испугалась.

Я рассказывала, как мы с ним сидели и болтали каждый раз, когда наши ребята уезжали на такси, а я ещё час ждала свой трансфер. Я включала в колонках какую-нибудь классную музыку, Дима покупал мне горячий шоколад в автомате, мы периодически выходили покурить, и в этой атмосфере я забывала, какой у меня дома творится ад. Я помню, как было тихо на пандусе, когда мы там курили вдвоём, как ярко отражались фонари от свежего белого снега, и он ярко сверкал.

Я хотела слушать Диму сутками, потому что рядом с ним всегда становилось спокойнее. И он всегда был со мной осторожным, это проявлялось даже в движениях: он аккуратно касался меня, чтобы подвинуть в сторону или пройти самому. Иногда даже уже не приходилось вставать, чтобы он что-то показал мне на моем компьютере – он просто наклонялся сверху, и от всего этого становилось как-то… безопасно. Будто меня постоянно прикрывают. И, хотя он впускал меня в свои личные границы, сам он не особо переходил мои.

Иногда между нами пробегали такие искры, от которых становилось не по себе – взгляды, разговоры. Я еле-еле прятала эмоции, но, кажется, безуспешно. Мне казалось, что мы знакомы целую вечность.

Он любил меня троллить: например, когда я случайно вместо анальгина дала Илюхе аскорбинку от головной боли, и у него прошла голова – Дима сказал, что мне с таким талантом надо аскорбинки толкать под видом какой-нибудь спидухи. Да уж, талантливый человек талантлив во всем.

Он считал, что я со своими яркими волосами была похожа на морковку, а когда переставала контролировать себя и была слишком уж весёлой, с весьма пошлым видом обещал затолкать мне в рот перчатку, чтобы немного успокоить. Конечно, от этого я только еще больше начинала буянить и ржать.

У нас даже тогда появились общие песни в плэйлистах, и одну из них я ему включила в один из таких вечеров перед трансфером, когда мы что-то обсуждали, и она настолько была идеальной в тот момент, что просто невозможно было это не прочувствовать. Во всем этом было что-то родное, милое и невинное, как и то, что было между нами – что-то, что не хотелось испортить.

«Это за гранью ран,

Это сокрыто глубоко внутри»

Blue Stahli – Corner

Не хотелось, чтобы он узнал правду – иначе все разрушится. Так я думала. Меня настолько захлестнуло этими чувствами, что я даже нарисовала его портрет ПО ПАМЯТИ, хотя раньше я так не могла. У меня возникало ощущение, что напряжение вокруг все нарастает и нарастает, и вместе с этим в эпицентре – я и мои чувства к Диме, будто только он удерживает меня среди всего этого безумия.

Ведь как раз в это время случился и инцидент с нарциссом и ножом, который начался-то из-за того, что я просто попросила помощи с ютубом…

Нарцисс сказал мне разбираться самой, я высказалась – если ты все понимаешь, почему не можешь просто помочь? В итоге он разорался, устроил скандал, а потом и начал кидаться моим нетбуком – я, если честно, думала, что нетбуку хана: там и глючить все начало, и клавиатура прогнулась. С тех пор, даже после того, как мы расстались, я начала трястись за свой нетбук так, будто он живой.

А потом уже дошло и до ножа. И на маму мою чуть не напал, и на меня, а потом и себе хотел вены перерезать – в итоге мы с мамой еле выпроводили его из дома и поняли, что с этим пора заканчивать…

Настя тогда, когда узнала, сказала – что он точь-в-точь как ее бывший муж. Когда я больше о нем узнала, я поняла, что она имела в виду. Разве что только мой нарцисс не сидел, но, кто знает – с таким поведением все ещё впереди.

Тогда за меня перепугались все – даже Серёга, наш уже бывший гитарист, написал мне и спросил, что там у меня случилось. Понятно, что он использовал это как повод попытаться что-то узнать о нашем новом гитаристе и по возможности позлорадствовать – или нет, кто знает, – но я рада была, что даже ему не все равно. Даже звал потусить снова, думал вернуться назад в группу – только поздновато было.

Благодаря моему первому нарциссу я раз и навсегда для себя уяснила, что нельзя отдавать себя полностью одному человеку, и это был очень жестокий урок – рискуешь потерять себя без остатка. Да, я потом «по привычке», из-за появившейся созависимости, не переставала пытаться, но, если честно, – не дотягивало. Так, как с ним, больше не было ни с кем – и хорошо. Настолько, чтобы я полностью потеряла себя. Больше никогда я такого не допущу.

И, кстати, именно Дима помог мне в этом: в те времена я еще не знала, что такое личные границы, и он был первым человеком, с которым я начала их познавать. Мы даже не обсуждали это – просто оба были достаточно аккуратными и внимательными ко всему, что мы делаем.

И, все же, даже это все не успокаивало, когда я потеряла рисунок Димы где-то на работе. Я паниковала несколько дней, вынесла весь мозг и Насте, и маме, и всем окружающим, даже с Димой говорила о том, что потеряла свой рисунок – а он к тому моменту начал… выманивать у меня признание в любви. Видимо, понял, что надо уже что-то с этим делать, потому что я слишком сильно загоняюсь.

Я искала рисунок на работе, уже начала подозревать всех вокруг – вдруг кто-то нашёл и молчит. Все делали вид, что ничего не происходит – или действительно ничего не знали. У меня уже началась паранойя, и насчёт Димы тоже – все только стало хуже.

Я даже поехала в гости к «Чемодану», чтобы выговориться и напиться – он постоянно меня звал попить пива, и как-то уж слишком сильно уговаривал переночевать у него, когда я приехала. У меня сразу сработал колокольчик в голове, что это плохая идея, и вообще – я все ещё в отношениях. Но, все-таки, выговорилась я тогда знатно. И уже ночью уехала на такси.

Ещё хуже стало, когда у меня пропал голос. Да и, началось это ещё даже на концерте HIM в Москве, но масштабы стали больше, когда я потеряла рисунок. Я начинала уже даже терять мотивацию выступать, потому что как я буду петь без голоса? Я не могла понять, почему его нет, я не болела – голос просто пропал. У меня не получалось петь, будто в горле пробка. И с Димой я об этом говорила, я уже была просто в отчаянии.

И в один из дней, незадолго до моего отъезда с работы, он не выдержал и просто уже сказал мне: «Да скажи ты ему, ничего страшного не случится. Просто признайся и все». Ну, и… как только трансфер отъехал от логопарка, я написала ему: «Ну, ты уже, наверное, догадался, что это ты».

«Это не к лучшему,

Моя репутация уже хуже некуда –

Видимо, я нравлюсь тебе такой, какая я есть»

Taylor Swift – Delicate

И ничего страшного не случилось. Мы договорились побольше поговорить уже на работе, через несколько дней, а не в переписке. Никто не умер, и мир не остановился. Весь страх был только у меня в голове.

И голос ко мне вернулся сразу же. Буквально за неделю до концерта.

И Дима не перестал со мной общаться из-за этого признания. У него тоже были ко мне чувства, но, когда мы поговорили на работе – там же, на том пандусе, за сигареткой, кофе и горячим шоколадом, – оба пришли к выводу, что…

«Разве что только в другой жизни»

И остались хорошими друзьями. Да, хоть нас и тянуло друг к другу, но я была слишком принципиальной тогда, чтобы дать себе волю хоть немного влезть в чужую семью. Естественно, и он не готов был к таким решениям. Нельзя просто взять и свернуть лавочку из-за одной только Маши. Это слишком, и это неправильно. А вот сохранить тёплые отношения – это важнее.

Позже я скинула ему фотку рисунка, который так и не нашёлся – и ему очень понравилось, хоть я там и не успела дорисовать губы. Я писала стихи, постила их ВКонтакте, и стихи ему нравились.

Тогда я узнала, каково это – творить просто потому, что ты любишь, и все. Это прекрасные эмоции. Они необязательно должны быть чем-то ещё кроме этого. Они уже прекрасны сами по себе и могут создавать прекрасные вещи.

Когда мы поговорили обо всем, он беспокоился, что именно у меня из-за него в жизни будут трудности – хотя, вообще-то, влезла ведь тут я, разве нет? Но это так мило, что он беспокоился обо мне. И видел, что я не могу ничего сказать, но мучаюсь – поэтому сам подводил к этому разговор.

Мы – два идиота, честное слово.

И он не хотел, чтобы у меня были трудности – и я не хотела лезть. В какой-то степени это даже хорошо, когда люди так друг о друге волнуются и хотят, чтобы друг у друга все было хорошо. Вот это как раз о настоящей тёплой привязанности, а не о чём-то нездоровом.

Дни, в которые я работала с ним, всегда были наполнены теплом. Он катал меня на тележке по складу – крутил, вертел, а я визжала как поросёнок на весь склад. Мы стали общаться намного легче после моего признания, и комок в горле ушел, и шутки между нами стали более открытые – например, про то, что ему придётся догонять меня, чтобы забрать тележку, потому что я уже присвоила ее себе, а ноги-то у него подлиннее будут. Что правда – то правда, но троллить мне это не мешало.

Мы даже как-то обсуждали, как захватим вместе мир – это было очень забавно, а мне в такие моменты казалось, что я смогу преодолеть все. Потому что со мной есть кто-то, кто за меня и со мной – просто так. Просто потому что это я – жизнерадостная девчонка, которой я и должна быть. И которой стала снова, когда ей показали, что есть другая сторона жизни, в которой нет боли.

«Смотри, у меня есть мятные конфетки, у меня есть власть, охохо»

Да, он обожал мятные конфеты – и я быстро их раздобыла, чтобы чем-то иногда его радовать.

И у нас появилась своя фишка – мы всегда обнимались, когда прощались. Для меня это было как немного тепла и безопасности в конце тяжелого дня – или перед тем, как прийти домой, на поле боя. Крепкие обнимашки, каждый раз, когда я уезжала с работы. Конечно, иногда я старалась сделать так, чтобы никто не увидел – мало ли, что там подумают. Но в этом не было ничего страшного – а таких тёплых дружеских объятий у меня не было почти ни с кем.

Благодаря Диме я надолго подсела на кипяток – хотя раньше вообще не могла пить кофе или чай, не разбавленный холодной водой. Мы могли пошутить по поводу месячных – что по мою душу придёт кровавый демон. Часто болтали про рыбалку – он обожает рыбалку, и я даже сама загорелась съездить вместе с ним, только потом так и не было возможности.

Помню, как я неадекватно реагировала на то, как он грохотал печатью, когда работал с документами – я сразу впадала в крайне перевозбужденное состояние, которое сопровождалось соответствующими шуточками. Он постоянно случайно стягивал вместе с верхней рабочей кофтой заодно и свою футболку – и, стоило мне это заметить, в беседу с девчонками снова летела очередная перевозбужденная трель. Да, я впервые за долгое время снова узнала, каково это – быть влюбленной девочкой, и в то же время жить просто на волне этого чувства, без развития.

Я записала, как играю на гитаре и пою, и его дочке понравилось – почему-то это вызвало у меня такие умилительные эмоции, что чуть ли не до слез. Он периодически подсовывал мне Сникерсы в выдвижную полку стола, на которой лежала клавиатура – и, когда я их находила, каждый раз не могла сдержать улыбки.

Хотя, и дома появилось кое-что милое: ближе к новому году я нашла на улице милого бездомного рыжего котёнка, не удержалась и взяла к себе домой. Наша кошка, конечно, сначала относилась к нему очень настороженно, но потом привыкла – тем более, котёнок уличный, и часто убегал на улицу. К нам он прибегал чаще всего чтобы поесть, но я его уже успела засветить везде.

Пока он не сбежал окончательно. Конечно, я его ждала, но, видимо, как Дима и сказал – не стоило его брать домой, ведь он уличный – мало ли, что с ним случится, а я уже успею привязаться…

Тогда я боялась сделать хоть что-то, что мне потом навредит, поэтому хотя бы взять домой милого котенка было безопасно. Ладно, хоть на работе не было никого, кто знал моего нарцисса – зато в городе они уже, казалось, были повсюду. Стоило мне погулять с каким-нибудь другом – моему нарциссу быстро об этом докладывали. И подобное происходило постоянно, будто он следил за мной.

«Мы были избранными, Бонни и Клайдом,

Пока я не переметнулась на другую сторону»

Taylor Swift – Getaway Car

Мы уже договорились, что нарцисс съедет на время: конечно же, мы с мамой под этим «на время» подразумевали «насовсем», но он был слишком агрессивным и непредсказуемым – стоило быть осторожнее в высказываниях. Но он, кажется, все понял и сам. Дома он уже почти не появлялся – постоянно был где-то с друзьями. И переехать собирался к ним – работы у него не было, денег тоже, и квартиру себе он снять не мог.

Мы с мамой наслаждались тем, что дома стало тише – мы тогда действительно сильно сблизились. Я как-то сделала глинтвейн, и, хоть мама сначала отпиралась и не хотела пить на ночь – через полчаса мы уже пили этот глинтвейн вместе и смеялись, реально, как две подружки.

До нового года оставалось каких-то несколько дней, нарцисс вот-вот съедет, а у меня с группой вот-вот будет ещё один концерт. Красота.

Концерт намечался акустический, с нашими друзьями – с группой Made In Space, да ещё и с новым гитаристом – и, конечно же, нужно было раздобыть красивое платье. А, так как на тот момент я уже вовсю пристрастилась к секондам – Настя потащила меня туда.

Платье я хотела чёрное, и нашла его почти сразу, но сначала мой взор пал на нечто необычное, мимо чего я просто не смогла пройти: кигуруми – то ли заяц, то ли ещё кто, я так и не разобралась. Очень тёплый пушистый комбинезон с огромным классным капюшоном.

Мой внутренний ребёнок (точнее, основная личность) скакал от радости, когда я примерила комбез в примерочной – он был как раз к моему настроению. Что-то милое и мягкое, в чём можно спрятаться, оттуда наблюдая за миром.

Конечно же, вместе с платьем я купила и его. Мы вообще тогда повеселились – Настя и себе что-то там нашла. Как обычно: где бы мы с ней ни появлялись – там всегда становилось весело. Даже когда мне было грустно.

Хотя, с ней, как и с группой, никогда не было грустно. На репетициях с группой с новым гитаристом атмосфера стала даже намного теплее и веселее – он лучше прижился и сыгрался с нами.

Его звали Коля – он шикарно играл, любил на репетициях врубать гитару в усилитель и сразу же разыгрываться на любимых песнях, их даже от оригинала почти было не отличить. Для него электрогитара была как человек. Да и у него самого вид был чисто рокерский в каких-то мелочах, хоть он сам и невысокий и худенький, даже взгляд у него рокерский – в группу он, определённо, когда пришел к нам, привнёс огромный вклад, и даже кое-где доработал гитарные партии.

Мы все были по-своему особенными. Например, наша барабанщица, Катя – тоже была невысокой и худенькой, даже ходила в очках, зато настрой у неё был самый рок-н-ролльный, даже несмотря на то, что бабушка ее училась в консерватории и часто ее сильно критиковала. Она вечно отмачивала шутейки на тему рок-н-ролла, сама она ещё и была отменным фотографом, обожала русских рокеров и снимала их концерты. У неё всегда был какой-то музыкальный движ, и в нашу компашку ещё летом она вписалась сразу же.

Про басистку Настю я писала ещё в предыдущих главах – я с ней была знакома аж с 2016-го года и успела поиграть в предыдущих группах. Высокая, блондинка, всегда – или с пирсингом, или с интересной причёской и цветом волос, или в необычном прикиде. Она была у нас громче всех (даже меня, вокалистки), гоняла всех ребят, как настоящий батя, поэтому мы ее называли Батя – что ей, кстати, даже нравилось.

Наш второй гитарист – Андрей, в те времена ещё не был блондином, у него были длинные по плечи тёмные волосы, и он тоже ходил, как барабанщица, в очках. Тоже худенький, но прыткий и веселый, он тоже любил тяжелятину, как и Коля – поэтому они быстро спелись. Но у Андрея скорее больше была тяга к андеграунду, и даже стиль у него был а-ля бродячий музыкант, и шуточки тоже на эту же тему, и он так же давно и хорошо дружил с басисткой – они даже общались иногда между собой как старая парочка, троллили друг друга и угарали вместе.

А наша клавишница, Настя, которая стала моей лучшей подругой – была той ещё оторвой, которая любила менять цвет волос и иногда шокировать всех своим прикидом. Истории ее приключений надо было записывать в виде книги – потом точно стала бы бестселлером. Там иногда такой творился трэш, от которого волосы дыбом вставали – не зря мне с ней всегда было весело.

Но концерт сначала чуть не сорвался, потому что мне не хотели давать на работе выходной. Поэтому состояние перед концертом у меня было не очень: за пару дней до концерта у меня случился депрессивный психоз, когда я внезапно потеряла надежду на будущее, считала что всем на меня плевать, и жить нет смысла. Настя, клавишница, всё-таки смогла немного меня приободрить, да и напомнила о том, что многим людям не все равно.

Тогда я попросила нарцисса выйти в тот день на работу за меня – он все еще был работником той же аутсорсной компании, просто не работал. Тогда он уже знал, что у меня появился новый друг и вовсю к нему ревновал. Кто знает – может, даже рылся в переписках, пока меня не было дома.

«Мы не прощаемся,

Потому что еще увидимся в аду!»

Blue Stahli – Burning Bridges

И, с того момента, как он устроил истерику с ножом – до этого самого концерта, у него включился защитный механизм, который у нарциссов всегда срабатывает в безвыходных ситуациях, и он недели на две стал почти что пушистым зайчиком, не устраивал ничего. Даже клеился ко мне вовсю, бомбардировал любовью.

И только когда я просила его выйти на работу за меня – он тут же внезапно снова показал свое отвратительное нарциссическое лицо, и спихнул все на Диму: мол, у тебя есть он – пускай и разбирается.

Мне не хочется гадать, что именно было причиной того, что он окончательно свалил из дома: то, что я попросила о помощи, мой концерт, или еще что – но, все же, это наконец-то случилось. За два дня до концерта, когда я была на работе, я получила от мамы веселое сообщение:

«Прихожу я такая домой, а его вещей нет»

Как и моих ключей.

Это уже было слишком. И, как же мне повезло, что я жила с моей мамой – иначе я бы даже не смогла попасть к себе домой!

И повезло, что он забрал только свои вещи, а не прихватил вместе с ними что-нибудь из нашего.

Мы обе начали писать ему, названивать, чтобы он вернул мои ключи – бесполезно. Я писала общим знакомым, его сестре – бесполезно. Мы с мамой уже даже думали менять замок на двери. Да, он наконец-то свалил без истерик – но, черт возьми, с моими ключами, и, кто знает, не припрется ли он внезапно к нам домой, чтобы обокрасть или напасть на нас.

А я и так уже была в депрессии. А через два дня концерт, на который меня не отпускают. Мне нужно было хоть бы какое-нибудь гребаное чудо.

И чудо было. Это была я. И моя злость.

Именно она вывела меня из депрессии. Потому что нарцисс подкинул нам с мамой новых проблем, как будто старых было мало…

Наверное, никогда до этого я не чувствовала такой ярости. Буквально за пару часов уже все, кому не лень, узнали о том, что происходит. На следующий день я еще и выложила в Инстаграм короткую сторис для привлечения его внимания с таким содержанием: «Если ты не возвращаешь мне ключи до завтра – я рассказываю всем твою самую страшную тайну».

Написал он мне, кстати, уже после того, как я не выдержала и все-таки всем ее рассказала – после этого уже никто не мог воспринимать его всерьез. Да, он мне написал на следующий день, но ярости не было конца и края. Таким, как он, нет прощения и искупления – только ад. Я хотела, чтобы он страдал и мучился. Всю оставшуюся жизнь.

Точнее… угадайте, кто хотел. Кира. Психопатка-личность, которую он же и породил. И она же его мучила потом.

И, как забавно совпало, что случилось это на следующий день после концерта, который все-таки состоялся. Как бы он там ни злорадствовал в тряпочку, спрятавшись где-то – я все равно победила.

«Я знаю, что там, где ты – теплее,

И рядом с тобой – безопасно»

PVRIS – You and I (Stripped)

Хотя, все-таки, думаю, спасибо за это стоило сказать Диме – он как-то втихаря уговорил начальство меня отпустить с работы и дать мне выходной. Он ничего мне не обещал, просто с загадочным видом посоветовал спросить у Дубровиной еще раз, последний – «А вдруг в этот раз она отпустит».

И, к моему счастью, когда я связалась с начальницей – она меня отпустила и сказала, что даже если замену не найдут, этот концерт для меня важен, поэтому мне дают выходной.

Я была так счастлива, что даже ненадолго забыла о том, что ключи от моей квартиры у моего уже бывшего парня-маньяка, который непредсказуем и еще вполне может устроить мне ад вдогонку.

Выступали мы скромненько, и, хоть собралось немало народу, все в основном сидели, как в театре, все вокруг было украшено, красивые огоньки – тепло и уютно, как дома. Хотя, мы с клавишницей и там умудрились повеселиться – порвали друг другу колготки в туалете для антуража.

Атмосфера там была совсем другой – не такой, как на других наших концертах. Наконец-то у меня было новогоднее настроение, хоть немного волшебства в эти жуткие дни. Впервые за долгое время мне было спокойно и комфортно, хотя шутки у меня все еще были не самые лучшие – я обвивала шею мишурой и фоткалась, будто сейчас задушу себя. Но я даже выглядела иначе – женственнее, в платье, с кудрями, как нежная хрупкая девушка…

Все прошло волшебно. Я, к тому же, ещё и наученная прошлым опытом – в этот раз погорячилась и вышла на сцену совсем трезвая. Боялась, что снова что-то забуду. Но в итоге, будучи полностью трезвой, поддалась страху и поначалу дрожала на сцене, как осиновый лист. Я прямо-таки почувствовала себя маленькой невинной девочкой, будто выступаю в школе, но надо мной уже никто не смеется. И спела все как надо. И голос почти не подвёл.

Мы приглашали туда всех, кого только смогли – только Дима всё-таки не смог прийти. Но, пока я была на сцене, побороть страх мне помогала мысль о том, что он все равно со мной там, потому что сделал так, чтобы концерт всё-таки не сорвался. Я была безумно счастлива, что все получилось. И мне больше не было страшно – уже не так, как раньше.

Я знала, что пройду через все это, потому что рядом со мной мои близкие люди, и они не дадут меня в обиду.

Со своими исключениями, конечно же. К сожалению, они есть и будут всегда, а музыкантам и в целом всем творческим людям рано или поздно придется пройти через многое, особенно через бесконечную критику.

После концерта нас раскритиковала бабушка нашей барабанщицы, и я тогда очень сильно огорчилась на эту тему. Я взорвалась и очень горячо высказалась в нашей общей беседе, почти не обращая внимания на то, что мне там писали ребята, потому что уже невыносимо было постоянно отовсюду получать критику, и чаще всего – беспочвенную.

Любой укол в мою сторону мной воспринимался болезненно, потому что невыносимо уже было так жить. Вокруг меня происходил какой-то кошмар, меня и без того поносили все, кому не лень – еще и это. Да, может, я и была очень резкой тогда, но правда в том, что… я устала от того, что во мне ищут только недостатки. Хоть кто-то уже увидит что-то хорошее?

И были единицы, которые видели. И они пытались до меня это донести, но я была настолько травмированной, что уже просто не верила им. Однако я верила Диме – наверное, потому, что он всегда говорил так, что почти не задевал моих триггеров. И не идеализировал. Я просто не чувствовала подвоха.

Да, критика меня тогда разозлила еще больше. Я рассказала всем тайну моего нарцисса, и даже успела вместе со всеми позлорадствовать. Мне, черт возьми, нужно было знать, что хоть кто-то в этом мире есть хуже меня.

Но это не сильно меня спасло – меня и мою маму. Радовались мы только один день, потому что на следующий день нарцисс решил наконец-то выйти на связь и отдать мне мои ключи. Возможно, повлияло то, что я написала ему, что мы с мамой нашли его военный билет, заодно еще и его кеды.

Конечно, куда же без военника…

«Говорят, на этот раз

Я зашла слишком далеко –

Не вини меня,

Твоя любовь свела меня с ума»

Taylor Swift – Don't Blame Me

Нарцисс написал мне вечером, когда уже стемнело, и попросил обменяться: он подойдет к памятнику у моего дома, и мы встретимся там. Ничто не предвещало беды и, казалось бы, подвоха не было. Но мама, как чувствовала – вышла на улицу вместе со мной, только стояла ближе к дому.

И не зря.

Как только он подошел, я сразу отдала ему пакет с его вещами и забрала свои ключи, но уходить просто так он не хотел. Я еще сразу обратила внимание на его внешний вид: за эти пару дней он успел постричься (сделал себе модельную стрижку и избавился от длинных волос, которые мне так нравились), пришел на понтах и какой-то… буйный.

Я уже собралась уходить, и пошла в сторону мамы, как нарцисс попытался остановить меня, все хотел поговорить, я даже прямо сказала, что не хочу с ним говорить, несколько раз повторила, даже матом.

И тут подъезжает с кем-то на какой-то навороченной тачке его сестра, как обычно в своем репертуаре: в крутых шмотках, на понтах, выходит из машины и кричит мне оттуда: «Машаааа, успокойсяяя!»

Эту фразу стоит воспроизвести в своей голове голосом пьяной и обкуренной истерички, по которой плачет психушка. Нет, я серьезно. Голос был именно такой: мало того, что она – деревня в дорогущих шмотках за чужой счет, еще и на понтах и чем-то была обкурена. Да, так себе картина, знаю.

Да еще и этот «модник хуев», и оба чего-то от меня хотят.

Я не стала ждать того, что будет дальше, просто быстренько потопала к маме, послав на три буквы заодно и его сестру – и тут они оба побежали за нами. Мы с мамой бежим к подъезду, залетаем туда – они за нами.

Все происходило слишком быстро: Даша, его сестра, со всей дури ударила меня ногой в живот и чуть не разорвала мне мочки на ушах – я несколько дней не могла носить сережки, дырки в ушах кровили.

А нарцисс в это время взялся за мою маму. Каким-то чудом она смогла открыть дверь и затолкать меня из подъезда в нашу секцию, оставшись с ними там совсем одна, закрыла дверь собой и прижала, чтобы они до меня не добрались, я кричу: «Мама, мама!», а эти двое убегают из подъезда.

Ну конечно, они ведь вдвоем напали на мою маму – вот это будет веселье. Им потом от души достанется.

Когда они сбежали, мама наконец-то открыла дверь и запрыгнула в секцию ко мне – я уже была вне себя от ярости и страха за маму: у нее на лбу была огромная шишка. Нарцисс боднул ее лбом прямо в лоб, как самый настоящий баран.

Он реально чокнутый баран. Другого слова тут не подберешь.

Мама была уверена, что они были под чем-то – глаза у обоих были огромные и бешеные. Да, похоже на то. Да и, какой вообще нормальный человек пойдет на такое? Те, кто до сих пор их оправдывают – вы точно в своем уме?

В целом, я уже знала, как отомстить: написала всю правду про нарцисса и его сестру и кинула пост в предложку группы «Подслушано Кулебаки» Вконтакте. Все о том, как Даша (сестра) обнесла дом Тани с Ваней однажды, как нарцисс и его сестра занимаются проституцией (это и была та ужасная тайна из прошлого нарцисса), как относятся к людям, как поступили с нами.

Пост сразу выложили.

Среагировал нарцисс быстро: подал на меня заявление в полицию за клевету. Начал угрожать, что его крутой богатый отец наймет какого-то адвоката, они дадут на лапу в суде и разнесут в пух и прах меня и мою маму. И все наши доказательства, включая справки из больницы о моих сотрясениях, мою фотку в августе с разбитым лицом и показания моих родственников, которые видели слишком много, переписки, – признают недействительными.

Он уже перешел грань. Если я сболтнула один его секрет, из-за того, что он сбежал с моими ключами – то он сделал намного больше: напал на меня и мою маму и сам оклеветал, еще и привлек полицию из-за поста в интернете.

От людей, которые тогда вставали на их сторону, у меня просто вставали дыбом волосы. Куда они смотрят?!

А кого-то из них ведь я когда-то даже считала друзьями. А они просто оказались лицемерными крысами, которые при удобном случае сразу отвернулись от меня. Или у них нет своей головы на плечах, или они сами такие же – кто их знает, нет даже желания разбираться. Зачем? Чем мне это поможет?

Ничего больше не оставалось. Только ждать того, что будет дальше. Ни один нормальный человек не будет в новый год привлекать кого-то к ответственности из-за поста про чью-то проституцию, нападения и кражи, а разбираться в суде – тем более. Кто знает – может, мне вообще просто навешали лапши на уши, чтобы запугать. Настя была уверена в этом.

«Не читай последнюю страницу,

Но я останусь, когда будет трудно,

Или неправильно,

Или когда мы делаем ошибки,

Я хочу провести с тобой еще не одну полночь»

Taylor Swift – New Year's Day

Несмотря на мое настроение на концерте, в новый год я была разбита. Да и, Настя не смогла в новый год быть со мной, мама была со своим мужчиной Ваней, брат уже уехал во Францию – не с бабушкой же мне новый год встречать?

Я немного посидела с мамой и Ваней у нас дома, мы поели вкусняшек, выпили, дождались курантов, они пошли гулять вдвоем – я не хотела им мешать, – а я пошла гулять одна. Почему-то мне вдруг действительно захотелось побыть одной, я поняла, что ужасно нуждаюсь в этом.

В спокойствии. В одиночестве.

И мне очень понравилось.

Я взглянула на все происходящее будто со стороны, потому что вокруг было спокойно и тихо, никаких больше ужасов. Все осталось позади – или казалось так. За каких-то пару часов мое состояние покинутости стало ощущением долгожданной свободы. Я была счастлива даже просто потому, что могу дышать свободно, и никто мне больше не сможет указывать, что делать, кем быть и как себя вести.

Плевать. Даже мелочи – это мои мелочи. Мой теплый кигуруми – мой костюм на новый год. В одной руке у меня была большая бутылка елахи, а в другой – пачка бенгальских огней, и со всем этим я пошла гулять куда глаза глядят, прямо в этом костюмчике. Одна.

В соцсетях все уже поздравляли друг друга из разных мест – все ребята из нашей группы встречали новый год раздельно, но сразу после курантов бросились писать в беседу и поздравлять. Мы будто и не разделялись – будто все были рядом. На душе было так тепло, и я не чувствовала себя одинокой.

Впервые за четыре года я наконец-то была предоставлена сама себе, и это решение уже было окончательным – с нарциссом покончено. Я понимала, что, возможно, меня будет тянуть назад – и я должна с этим бороться. Но на тот момент не тянуло. Просто чувство было знакомое – ничего еще не кончено.

Но кончено для меня. У меня впереди новая жизнь, пока я гуляю одна этой прекрасной теплой январской ночью по праздничному городу в забавном теплом костюмчике, повсюду слышны и видны фейерверки, все идут веселые мне навстречу, а я – раздаю им бенгальские огни.

По пути взамен мне одна компашка сунула в руки пару петард, и я решила поджечь их у озера и знатно облажалась с этим: бросила петарду в сторону в самый последний момент, и она взорвалась чуть ли не у меня в руке. Я оглохла на одно ухо на несколько дней, но тогда меня это только повеселило. Ладно, хоть не взорвала себе ничего – и то хорошо.

И ноги меня потихоньку принесли к дому Димы, уже ближе к двум часам ночи – как-то само, на автомате. Меня тянуло к нему, как и всегда. Он жил не сильно далеко от меня – пешком около часа. И, что самое забавное – он почти сразу увидел меня из окна, и, раз уж появилась возможность, – вышел со мной прогуляться.

Мы гуляли часа два, болтая обо всем, о чем только можно – и это было лучшим завершением года, когда я наконец-то освободилась от маньяка и вырвалась из его токсичной клетки. Для меня это был действительно волшебный новый год: несмотря на все ужасы, все закончилось прекрасно.

Это то, за что я должна была держаться потом, когда мне становилось плохо, о чем стоило помнить, когда было тяжело. Об этом чувстве свободы, тепла и любви. Об этих воспоминаниях, когда все хорошо – действительно хорошо. Когда я плачу только от радости или от счастья. Когда меня любят и принимают, а не пытаются уничтожить. Когда жизнь – что-то такое, что заставляет улыбаться, а не вызывает желание покончить с собой.

«Я сплю лучше, чем в любую другую ночь,

Когда ты спал рядом со мной,

Я не хочу больше видеть твое лицо,

И тебе пора принять тот факт,

Что я не хочу, чтобы ты возвращался»

BØRNS – I Don't Want U Back

И, хоть это не последняя глава, в которой появится нарцисс – это последняя глава в истории про него. Дальше, что бы он ни делал, это уже действительно был конец, и ему стоило понять это сразу и просто отпустить меня, но, как всегда… он не смог этого сделать.

И он запутал меня еще больше потом, а мне ведь и без того было тяжело. Но, такие уж они, нарциссы – они никого и никогда не отпускают просто так. Мы – их вещи, их собственность. Мы не имеем права уйти от таких великолепных созданий, как они. Они ведь уникальные, особенные, никто не имеет права их бросать!

Пишу, и блевать тянет от этих слов, честное слово. Вы уже читали о наших расставаниях – каждый раз одно и то же. Для меня это точно уже был последний раз, и, если потом что-то и было – я просто им пользовалась. Да, мои чувства не ушли сразу, но я знала, что это за человек, и что у нас с ним не будет будущего. Я просто кормила свою привязанность физической связью. И, рано или поздно, мне пришлось бы покончить с этим раз и навсегда.

Мы поменялись местами. Нарцисс стал вещью, которой я пользовалась, чтобы угомонить мою адреналиновую ломку по нему. По кому-то, кого не существует. По призраку, которого я когда-то полюбила.

Но, на самом деле, он был наименьшей моей проблемой. Впереди меня ожидала борьба с тем, что он оставил после себя, с тем, что он сотворил со мной, с травмами, которые он мне нанес – все это было причиной того, что я стала жестче и перестала доверять людям.

Но самое худшее, с чем мне пришлось бороться потом – это даже не тревога, созависимость или социофобность. Самое худшее – это выученная беспомощность. То, с чем приходится бороться каждой жертве, пережившей насилие.

Когда тебе каждый день твердят, что ты ничтожество, и ты никто без него, никому больше не нужна кроме него, и ничего без него не сможешь. Когда у тебя отбирают все, даже твою свободу, твоих друзей, твое творчество, твою волю, твою веру в себя, твое желание жить и наслаждаться жизнью. Когда из тебя высасывают всю жизнь по капле день за днем, год за годом.

То, что я сделала за 2017-й год, как я смогла начать работать, собрала группу, выступала, нашла новых друзей – это было для меня настоящим подвигом. Я была напугана каждую секунду, но продолжала бороться за эту новую жизнь, потому что больше всего на свете… я хотела жить.

Я выработала свои стратегии выживания до появления нарцисса в моей жизни, и до какого-то момента они помогали мне, но потом стало ясно, что эта выученная беспомощность со мной уже давно. Он лишь сделал в сто раз хуже. И мне пришлось разбираться с этим самой. Мне пришлось лечить себя самой.

Ответственность, которую должны нести те, кто нас разрушает, всегда, к сожалению, ложится на наши собственные плечи – и это ужасно. Ужасно, как нам приходится самим лечить огромные страшные раны, которые нам наносят люди, для которых это – ничто. Мы для них – ничто.

И то, что мы после этого выживаем и находим в себе силы продолжать жить – это прекрасно.

P.S.: Да, было бы больше подробностей, если бы я читала старые переписки для истории про первого нарцисса. Но, к сожалению, переписка с ним давно утеряна. А другим людям я рассказывала не так много подробностей, и чаще – не в переписках. Так что, многие моменты, к сожалению, – по памяти, хотя помню я слишком много.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 1. Хаос

«Мой взгляд следует за тобой по комнате,

Я смотрю лишь только на тебя»

Nero – My Eyes

Осторожно: в тексте может присутствовать мат. Эта часть истории – в лучших традициях самой грязной Санта-Барбары, любые неприятные подробности давно рассказаны самими людьми остальным окружающим, и я лишь пересказываю.

Нет. Все ещё не хэппи-энд. Да, мне тоже очень бы хотелось.

С этой части книги главным злодеем истории становится «Чемодан с ушами», он же бывший-психопат, он же Сергачев. В таких вариациях.

Тот, кто за пять лет недоотношений сделал меня изменщицей, дёрганным параноиком с синдромом выжившего и избегающим типом привязанности, отчаянной мстительной тварью и ещё многими прелестными прилагающимися – и это я ещё не упомянула кучу долгов (в которые до него я клялась в жизни никогда не влезть), проблемы со здоровьем (включая то, что мне чуть не вырезали придатки и я чуть не осталась бесплодной) и потерю всех близких связей, среди которых был и мой лучший друг, и моя мама.

Сейчас, когда я пишу, мне невероятно сложно это делать. Я даже и не думала, что это будет НАСТОЛЬКО тяжело, хоть и прошёл уже год с тех пор, как все закончилось – эти раны все ещё такие же свежие. Меня трясёт, когда я читаю нашу переписку – а я сейчас сохранила ее бо́льшую часть, чтобы рассказать вам как можно подробнее.

И в ней почти не было романтики – разве что в самом начале было какое-то подобие. В ней был сплошной пиздец. Пиздец, пиздец, и ещё раз пиздец.

Психопаты-нарциссы…

Более жалкая, а от того и наиболее опасная версия нарциссов. Нарцисс + социопат. Они цепляются за жертву сильнее обычных нарциссов, потому что… кроме неё, по сути, они никому и не нужны.

Если нарцисс будет говорить: «Я – хороший, меня просто не понимают, все вокруг сволочи, а я святой!», то психопат скажет: «Я – конченый мудила, ты сама знала, с кем связалась, я такой же конченый, как и все». И вскоре вы поверите в то, что хороших вообще не существует – вы поверите ему. Вы поверите, что нет тех, кто желает вам добра.

Если нарцисс будет отнекиваться и убеждать вас в том, что он ничего вам плохого не делает, это вы – чудовище, то психопат скажет прямо, что ему нравится выводить людей и ссориться – так нравится, что аж все внутри трепещет. И вскоре таким же чудовищем станете и вы – просто чтобы выжить в этом кошмаре.

Психопаты с одной стороны умнее обычных нарциссов, а с другой глупее – они абсолютно хладнокровны и им плевать на правила, они не хотят «держать лицо», но своим вызывающим поведением и наплевательским отношением сами показывают людям, что они – быдло. А некоторые сами же себя сводят в могилу. Или в тюрьму. И тянут за собой всех остальных.

Если просто нарцисс – это недолюбленный капризный мальчик, то психопат – это опасный быдло-авторитет, который не просто недолюбленный – он возьмёт то, что ему надо, и даже не спросит. Он будет невозмутимо идти по головам – это его естественный талант. А по вашей – потопчется больше всех, если вы позволите себе попасться в его сети. Потому что оттуда выбраться куда сложнее, и он куда непредсказуемее и безрассуднее – от того и опаснее.

Для него всегда самая главная жертва – это он сам, даже если он ограбил, убил, насиловал, издевался. В первую очередь – именно он, потому что это его должны понимать, а не он – кого-то. В своих глазах он всегда невинен. И, конечно же, все последствия для него – просто вина других людей.

Для него не существует привязанности, только власть над человеком, и ее нужно заполучить любым способом, чтобы воспользоваться этим человеком по максимуму, а потом внушить ему, что он сам виноват. Жертва для него – глупое существо, а ее страдания – самое сладкое развлечение.

Психопаты – гениальные лжецы, которые могут перевернуть факты так, что вы добровольно скрутите себя и отправите в психушку вместо них. А при попытке хоть как-то расставить все по местам, окажетесь еще больше сбитыми с толку, потому что это вы будете теперь злодеем. Вы даже удивитесь, насколько их речь идеальна и структурирована – создается ощущение, что они все знают и всегда понимают, что делать, в отличие от вас, слепых котят.

Они знают, что только за вас можно держаться – и они сделают все для этого. Позволят вам топтаться по себе, подстроятся так, что вы их даже не узнаете, пройдут огонь и воду, распихают всех конкурентов, вцепятся в вас мертвой хваткой… только вот следующий, на ком будут топтаться – это вы, если попадётесь на все это. Да даже если не попадётесь. Вы потеряете бдительность, а он за это время переиграет все так, что проиграете именно вы. У вас просто не останется выбора и выхода.

Если «посчастливится» (придётся, например) жить с психопатом, которому уже плевать на ваши чувства – лучше заранее запишитесь к психотерапевту, и ко всем остальным врачам, на всякий, тоже. Ваша жизнь превратится в сущий ад. Ваша психика будет порублена и нашинкована. Вы превратитесь в злую истеричку с паранойей и поступками, на которые в жизни бы раньше не пошли…

Каким чудом я вообще в это угодила? Я не знаю, правда. Когда твою психику насилуют не один год, ты перестаешь адекватно соображать и различать, что реально, а что нет. Что нормально, а что нет. Кто на самом деле хочет тебе добра, а кто – совсем нет.

В таком состоянии, к сожалению, ошибок можно наделать слишком много, а заодно и согласиться даже на такие отношения.

Эта часть истории знакома очень многим – многие проходили через такое после тяжёлых расставаний. Крыша уезжала далеко и надолго. И так, что даже не знаешь, в какую сторону и как ее ловить обратно.

И я долгое время считала эту часть моей истории самой отвратительной, хотя, на самом деле я ещё не успела натворить слишком много дел – но достаточно, чтобы ненавидеть себя. А после того, как тебе разворотят мозг, хочется только натворить дел. И получается как-то само.

Потому что ты теряешь контроль над всем, и над собой в том числе. И тебе уже плевать на контроль. На все. Плевать, что будет с тобой дальше, потому что после расставания с нарциссом чувствуешь себя гребаным куском дерьма, который не достоин ничего хорошего. Поэтому – будешь творить херню и добивать себя.

Готовьтесь хвататься за голову. Вас будут посещать противоречивые чувства – это нормально, меня они посещают до сих пор. С этой главы я лишаюсь какого-либо права на святость и становлюсь грязным творением подонка-нарцисса.

И дальше только хуже. И не только его творением. И ведь как-то я дожила без психушки аж до 2022-го года – а это много, если брать в расчёт всё, что будет после первого нарцисса.

С ним я, кажется, и не знала, что такое ад. Явно не в тех пропорциях, в которых я хлебнула потом.

Маленькое отступление: рассуждая потом, когда я рассказывала про свою первую злую манию в 2019-м, я учла только ощущения, не читая старых переписок – и сейчас, прочитав их, понимаю, что и в январе 2018-го было место для злой мании. Только она была кусками – то злая, то депрессивная, то ещё какая. В общем, полный коктейль безумия.

Кира (моя четвертая личность-психопатка) тогда ещё не окрепла, это психопат сделал ее сильнее, жёстче и опаснее. К тому же, той зимой мой лучший друг смог дать мне безопасность – поэтому она так ничего и не сделала, хотя хотела даже убить нарцисса. Но именно мой лучший друг и «успокоил» ее. Это был первый человек, к которому она привязалась, и поэтому ради него не стала никого убивать или пытать – но под конец хотела. Обошлось все этим.

Начнём с января 2018-го, откуда и закончили. Оттуда, где начался самый настоящий хаос, который породила я же и сама, потому что АБСОЛЮТНО НЕ ПОНИМАЛА, что мне теперь делать с моей растерзанной нарциссом в пух и прах психикой.

Хотя, если взглянуть с другой стороны – было и много хорошего, и много веселья. 2018-й год вообще начался очень весело – все восемь дней выходных до моего выхода на работу мы с Настей веселились как могли.

«Я – кусок, потерянный при переводе,

Мне нужны мои друзья,

Это ужасно,

Меня от этого тошнит»

Marmozets – Lost In Translation

Эти дни всегда пролетают у меня перед глазами как смонтированный фильм, который просто невозможно смотреть без эмоций – к тому же, это были последние спокойные деньки (в сравнении с тем, что было дальше – действительно спокойные), потому что потом спокойно уже не было…

Пока я работала над аудиокнигой для первой книги и редактировала третью, Настя успела попасть в больницу с выкидышем, через пару дней после Нового года. Да ещё и рассталась с парнем, который ее жестко морально абьюзил – то обожал, то внезапно на пьяную голову начинал поносить, говорить что в ней все не так, и лучше ей поискать другого парня. И потом заново. Ей было настолько больно, что даже не хотелось жить. Да ещё и выкидыш от него.

Жила она какое-то время с ним, но после этого идти было некуда, а с родными рассорилась. Ну, я и предложила ко мне, «противного Никиты же больше нет». Ее ещё и уволили с работы, когда она не вышла работать в Новый год. Целое комбо. Хотя, она не растерялась и нашла новую работу – в ресторане.

Мне и самой было не лучше, поэтому я ее понимала. Крыша начала ехать, и весь груз насилия свалился на меня одним огромным булыжником. Я сидела дома, готовила аудиокнигу, поедала вкусняшки и попивала елаху, мне было весело, но только потому, что я постоянно была подвыпившая – так было намного легче. На самом деле внутри меня была огромная чёрная дыра.

Я пришла навестить Настю – а в больнице не было даже врачей, все отдыхали. Там было ужасно скучно, даже гардероб не работал, чтобы нормально одеться и прогуляться – ладно, хотя бы это разрешили. Но куртку Насте не отдали – поэтому я поделилась с ней шарфом.

Да и, верхняя одежда даже как-то не особо нужна была, январь был на редкость тёплый, а она и без того была в тёплой кофте.

То, что у неё случился выкидыш, даже больше удивило ее саму – ведь из-за рака она никак не могла забеременеть. А, так как Настя всегда была без тормозов, ее даже совсем не смущала идея пойти прогуляться после выкидыша, когда ее только-только привели в чувство.

Мы не просто пошли погулять – а заглянули в ближайший магазинчик с разливным пивом. Настю так и тянуло выпить – и ее, конечно, можно понять, хоть и был огромный риск для здоровья. Но он и так был постоянно, как и у меня, желание выпить было постоянно.

Моя кукуха была совсем не на месте.

Выпив достаточно шикарного разливного сидра, мы с Настей развеселились, и ей в голову стукнуло идея свалить оттуда – она попросила меня ее украсть из этого тухлого места куда-нибудь, где весело.

Мы поехали на такси ко мне домой, по пути она попросила таксиста сделать остановку минут на пятнадцать и подождать нас, мы побежали в Ленту за краской для волос и взяли ещё что-то выпить, потом поехали ко мне – и дома я ей красила волосы. Мы обе были пьяные, а моя мама только посмеивалась над тем, что происходит и над тем, какие мы безумные.

Мы часто гуляли или сидели у меня, как-то даже обсуждали с Настей и мамой, как было бы здорово съездить все вместе во Францию к моему брату и к Настиному тоже, мама с Настей тоже хорошо общалась.

Мы постоянно пили с Настей, и мне было совсем плохо. Я буквально спивалась, потому что не могла выносить той боли, с которой мне пришлось жить дальше. Хотелось жить, но я не знала, как…

После расставания с нарциссом часто бывает так, что накрывает чувством вины. За что угодно. Тебе хочется угробить себя, даже если подсознательно ты хочешь жить, ты все равно продолжаешь убивать себя алкоголем.

«Бухаем!»

Все восемь выходных пролетели на такой ноте: бухло, веселье, гулянки, даже репетиция с группой. Меня звал выпить «Чемодан», причём написал мне за день до моего выхода на работу ночью, но, как написал – так и пропал.

«Не называй меня своей женщиной,

Если не ведешь себя, как мужчина»

Dorothy – Woman

За выходные нарцисс успел переодеть маску и начал писать мне, как он по мне соскучился, как ему меня не хватает, как он начал бухать и даже что-то употреблять из-за того, что ему плохо. Чем и подтвердил мамины предположения, что напал он со своей сестрой на нас, будучи под чем-то вместе с ней, она ведь была наркоманкой – видимо, он пошёл по ее стопам.

Он просил вернуть ему его Машу. На что я отвечала, что Машу он не получит. Это продолжалось все выходные, пока он не начал, в конце концов, ныть, что все ещё не может найти работу и не знает, что делать. Ныл качественно – меня проняло. Едва выйдя на работу, я совершила ужасно глупую ошибку: попросила начальство взять его к нам через аутсорс.

Сочувствие сыграло со мной злую шутку, как всегда, а ему удалось сделать то, чего не получалось до этого – влезть в мою новую прекрасную жизнь. Стать ее частью. Чтобы уничтожить и это.

Моя жизнь превратилась в настоящий хаос буквально за какие-то следующие пару недель – такой хаос, который даже я сама с трудом могла осознать. И я не хочу писать все слишком подробно – здесь и одной главы не хватит, суть не в этом – я хочу расписать это как хаос.

Представьте себе троих людей: нарцисса, моего лучшего друга и Сергачева (он же «Чемодан с ушами»). Это не любовный треугольник, это гребаный квадрат. Ещё и Настю, с которой я бухала каждый день, или одна, если ее не было. Ещё и нарцисс был на моей любимой работе, отравляя всю комфортную атмосферу. Ещё и группа, с которой, к счастью, все было хорошо. Но до концерта оставалось два месяца, а до этого ещё предстояло выжить во всем этом безумии…

И вроде бы откуда во всем этом уравнении взяться Сергачеву? Ведь он вообще после того раза, когда написал мне в выходные, пропал…

Пора рассказать о нем подробнее. Пока я пыталась закончить с нарциссом в декабре, этот тип весь месяц работал почти без выходных, чтобы заработать на поездку в Питер, к своей подруге, и у неё встретить Новый год. Подруге, в которую был влюблён безответно много лет, пока не встретил меня (с его слов).

И, пока творилось черти что в моей жизни, он постоянно мелькал у меня перед глазами, как что-то вечно дёрганное, вечно нервное, не отлипающее от телефона. Ещё и воняло от него за километр: решил, раз уж работать без выходных, то и мыться не надо – ну, в двух словах, как от бомжа воняло, а он только шутил на эту тему. Его даже не беспокоило то, что от него все шарахаются – это потом уже я поняла, что для него это нормально.

А из телефона он не вылезал даже во время работы… из-за ставок. Чертовы проклятые гребаные ставки. Все эти пять гребаных лет, да простят меня за этот маленький спойлер.

Честно говоря, мне было настолько противно, что после нового года я перестала уже воспринимать его всерьёз. Для меня это была просто какая-то жалкая злая вонючая истеричка, которая грубит всем. И, когда он меня позвал пить под конец выходных, – ответ мой был коротким и понятным: «Как-нибудь потом».

И, когда я вышла на работу, оказалось, что тревожный звоночек у меня в голове был не зря – этот чудик пропал уже давно. Он не выходил на работу уже несколько дней. Ну и, в конце концов, оказался уволенным. После этого одумался, но было уже поздно. На его место и взяли нарцисса.

Хотя, Сергачев не переставал мне писать – наоборот, после увольнения он подозрительно сильно активизировался. Писал мне почти каждый день, присылал свои жалобные стихи о бренности жизни, говорил, как ругался с матерью и ночевал в подъезде, говорил как ему плохо. Сложно было не сочувствовать. И мы снова начали много общаться, только теперь уже не на работе, а в переписке.

В это время на работе происходило что-то невразумительное: нарцисс влился так быстро, что переплюнул даже меня. Он быстро во всем разобрался, стал добрым-добрым, что бесило только ещё больше, даже покупал мне такие же сникерсы, как и Дима. Интуиция подсказывала, что тут нечисто. Он ещё и умудрился поладить СО ВСЕМИ, даже с Димой. У меня было ощущение, что меня снова пытаются отрезать от всех и изолировать, ведь чуть что – и хороший для всех именно он.

Да и, в целом, это было довольно странно: работать и с ним, и с Димой, учитывая все происходящее.

Потому что я потеряла контроль над собой. Несмотря на то, что мы с Димой остались друзьями, мне было мало.

Крышу у меня уносило вместе с моралью: меня дико тянуло к Диме, да и он особо не отдалялся – все, что было до нового года, осталось как было, и начинало перерастать во что-то другое. Да, мы все ещё постоянно общались с ним, мы были все теми же близкими друзьями, но я стала агрессивнее, и флиртовала, провоцируя его на то же самое.

На фоне этого нарцисс потихоньку склонял меня к тому, чтобы вернуться к нему. Из кожи вон лез, чтобы показать, какой он хороший и классный, и, в конце концов, я оказалась у него в гостях. Точнее, у его сестры, которая, оказывается, жила теперь в двух шагах от нашей общаги…

Несложно понять, что там произошло тогда – мы с нарциссом напились и переспали. Точнее, нет, я не просто так там оказалась – я на пьяную голову попросила его забрать меня домой.

Мы с басисткой очень весело посидели у нашего нового гитариста – так весело, что я слишком сильно напилась. Да и, ребята ещё не так много знали о нарциссе, а он быстро снова стал лапочкой – поэтому без вопросов поручили меня ему, когда он меня встретил.

И все было как надо: он меня вкусно накормил, да и секс был хорош (насколько хорош он может быть на пьяную голову). Все было слишком хорошо. От того и тошно. Внутри меня что-то скреблось, будто я совершаю ужасную ошибку.

«Проснись, ничто не будет как прежде!

Я уже не та, кем была вчера!

Я не могу найти точку равновесия,

Я снова теряю самообладание,

Кажется, я… сломаюсь»

Eyes Set To Kill – Break

Да еще и на работе все поменялось – он быстро стал своим, будто всегда тут и работал. В какой-то момент мне даже начало казаться, что и Дима с ним подружился – они при мне настолько хорошо разговаривали, что мне стало ещё страшнее. Кто угодно, но только не Дима!

Хотелось просто встать посреди этого склада и взвыть.

У меня началась паранойя. Теперь я в каждом видела потенциального предателя. Даже, черт возьми, в своём лучшем друге. В моем любимом месте, которое стало для меня домом…

Неудивительно, что на этой волне я стала больше общаться с Сергачевым. Мне казалось, что он не с ними. Да и, он переживал за меня (может, и наигранно), и хотел уже приехать и сам этому мудаку нарциссу поправить лицо.

Иногда мне вообще хотелось перестать общаться со всеми и окончательно уйти в запой – такого ещё со мной никогда прежде не было. Я не понимала, чего хочу – любви или одиночества, сбежать от всех или чтобы мне помогли. Боль разрывала меня изнутри. Иногда я даже жалела, что Дима мне помог, потому что я продолжила жить с этой болью, а если бы умерла – боль бы прекратилась.

И я хотела, чтобы нарцисс видел, что он сотворил. Чтобы он понял, что я уже никогда не буду прежней, как бы он даже ни пытался. Я пыталась показать ему самое худшее во мне, чтобы он понял, что с меня больше нечего взять. И на работе, и в переписках, и при личных встречах.

Больше я на работе не чувствовала себя в безопасности. Только дома, или с группой, или когда гуляли с Настей. С ней я точно знала, что она никогда не будет на стороне нарцисса.

Она понимала меня как никто другой тогда. Да и, уже чуть ли не жила у меня, иногда мы даже спали в обнимку – разве что в некоторые моменты она умудрялась так же вестись на сладкие речи своего абьюзера и иногда ночевать у него. Мы обе понимали, что в нашей жизни происходит что-то дико неправильное, но понятия не имели, что с этим делать, потому что у обеих психика была искалеченной.

У Насти была своя не менее кошмарная история прошлого, начиная с фанатичного религиозного детства, заканчивая первым богатым мужем-наркоманом и вторым мужем, который ее сильно избивал и, в конце концов, сел в тюрьму за воровство (если не ошибаюсь). Ещё и дочка, с которой ей запретили видеться и забрали родительские права после того, как Настя начала «жить одним днём».

Настя была слишком импульсивной и без тормозов, да и со всеми признаками пограничного расстройства, о котором я много узнала только спустя пару лет. Я ведь думала, что нам просто очень плохо. Оказалось, что все куда хуже.

Но, что самое забавное, друг другу мы никогда не вредили. Даже я больше была агрессивной и пессимистичной в срывах, чем она, и отталкивала ее, потому что после нарцисса не могла поверить людям: чуть что – и я сразу думала, что меня бросят или используют. Иногда и говорила им это прямо. Иногда мне так давало по голове, что я считала, что всем, включая Настю, на самом деле на меня плевать, и со мной просто хотят веселиться.

Но это было не так, а я не могла оценить поддержку от человека, который и сам был нестабилен.

Она всегда была за меня, даже когда я от неё отворачивалась. Она вместе со мной гадила нарциссу, троллила его, подталкивала меня к тому, что с ним пора заканчивать, и побольше общаться с Димой. Все, лишь бы я была счастлива. Да, мы ещё и были собутыльниками, но разве это преступление?

Да что там, никто из нас от этого не страдал настолько, как от эмоциональных насильников. Она приезжала ко мне после работы часов в пять утра с кучей выпивки, которая осталась нетронутой гостями, мы обсуждали все и пили вместе…

Как-то раз, выпив, мы с Настей решили от души поиздеваться над нарциссом и позвали его гулять, раз уж он жил рядом. И прямо посреди дороги, с бутылкой вина в руке, начали целоваться на его глазах. А потом смеяться над его реакцией – он был в шоке и как-то тупенько улыбался.

В ту ночь вообще было весело: потом, когда мы гуляли, Настя увидела ночной ларек, и сказала: «Я хочу водку! Пойду, узнаю, есть ли у них водка». В итоге, через пару минут, пока сидела на качельках и болтала с нарциссом, Настя выходит оттуда и разочарованно говорит:

«Нет у них водки! Мне предложили три варианта: попить кофе, съездить в сауну или покататься на мерсе. А я хотела водку!»

А около магазинчика стоял поддон с пятилитровыми незамерзайками. Недолго думая, Настя схватила одну из них и дала деру к моему дому. Мы тоже подорвались и с хохотом побежали за ней.

Потом эту незамерзайку Настя поставила у кровати моей мамы (мама спала в первой комнате, а моя была через дверь дальше), и, когда мама с утра проснулась – она была, мягко говоря, в шоке. А, когда она услышала всю историю, посмеялась и покачала головой.

Мама знала, что я выпиваю, но не понимала, как все плохо. Она заглядывала в комнату узнать, как я – а я в полупьяном веселеньком состоянии улыбалась и говорила: «У меня все норм», и продолжала веселиться.

«Сердце на полу, я отдаю себя этой ночью,

Глаза на блестящей линии,

Какое прекрасное зрелище!

Во что мы все влюбились?

Я не знаю, как ты,

Но я чувствую, что задыхаюсь»

Marmozets – Suffocation

20-21 января.

Ради движа я даже съездила в Муром к Илюхе, школьному другу нарцисса, который снимал нам клип в Кулебаках в мае 2017-го на вышке. На тот момент он уже переехал в Муром, и ему пришла в голову отличная идея для фотосессии, а я хотела ненадолго сменить обстановку.

Я надела то самое чёрное платье, в котором выступала с группой в Новый год, чёрные колготки, мы набрали ванну с горячей водой, взяли пачку сигарет, и пару часов он фоткал меня в ванне в платье, пока я курила. Я скурила полпачки за все это время, да ещё и жарко было, под конец аж голова разболелась, но оно того стоило.

Когда я вылезла, пока Илюха редактировал фотографии, меня уже успел снова позвать выпить Сергачев – причём подъехал к дому Димы и пил там вместе с ним и Антоном (наш коллега, с которым Дима жил в одной квартире двумя семьями). Я как всегда пропустила все самое интересное, зато потом нас с Илюхой ночью катал по Мурому на машине его друг, и я как раз немного проветрила трещащую голову.

Кстати, когда я потом рассказывала Диме обо всем этом, тогда он и назвал Сергачева «Чемоданом с ушами». Смеялся: «Приехал к нам такой, чемодан с ушами (у психопата оттопыренные уши и тоннели в ушах), синий уже».

Но все это совсем не отвлекло меня от кошмара, в который превращалась моя жизнь снова: нарцисс лез в каждую часть моей новой жизни, везде расставляя ловушки и пытаясь запихнуть меня в новую клетку. Даже рвался на репетицию к моей группе, чтобы и там со всеми познакомиться – мало ему было моей работы.

Он написывал Илюхе, пока я была у него в Муроме: «Присмотри там за ней, к тебе моя любимая всё-таки едет», нервируя меня лишний раз. Когда мы пошли в магазин, я оставила мой телефон дома, а когда пришли – увидела три пропущенных звонка, кучу угроз, что он покончит с собой, ему привезут спайсов, он накурится, я предала его, да как я могла…

И к своей сестре нарцисс переехал неспроста (мог и к друзьям): чтобы жить ближе ко мне – он даже постоянно провожал меня после работы, хотя я хотела пройтись одна. У меня вообще не было никакого свободного пространства.

Знаете это чувство, когда вам настолько не дают пространства, что вы ищете любые способы вырваться? Или тех, кто вообще никак не связан с этим человеком? Особенно если вы уже не вместе.

27-28 января.

Через несколько дней после Мурома я совсем разошлась. В один из выходных, когда мама снова заглянула ко мне, узнать, как у меня дела, я уже пила не елаху. Я сама себе купила водку, разбавила ее соком, а в тот момент мне ещё и написал Сергачев в очередной раз. И мне так нужна была компания, с которой хотелось выпить эту водку, а Настя была на работе, что я не придумала ничего лучше, чем поехать с этой водкой к нему.

Мне правда просто нужна была поддержка. Я не ехала туда за тем, чтобы с ним «потрахаться». Мы долго сидели, слушали музыку, болтали о всякой фигне, я даже купила нам ещё водки и закуску, он мне пел песни под гитару у окна, и атмосфера была настолько романтичной, что меня даже немного расслабило наконец-то.

Пока я не проблевалась от души от этой водки. Он сидел у туалета, спрашивая, как я там – беспокоится, подумала я! А потом я лежала у него на груди, еле живая, пока все было в тумане, а потом каким-то образом мы уже целуемся, и он снимает с меня лифчик.

Это все настолько мерзко для меня, что даже не по себе. Я никогда не была таким человеком, кем бы меня ни считали. Я не доверяю своё тело кому попало, но тогда почему-то доверилась на свою голову. И какое-то время я хотела скрывать от всех произошедшее, чтобы он молчал об этом, а меня не посчитали шлюхой.

У нас даже презерватив порвался, и вместо того, чтобы бежать за таблеткой в аптеку, первая его реакция была: «Блин… это че мне за кольцом бежать?»

Конечно же, я сказала ему, какой он идиот, и чтоб шёл за постинором в аптеку, не хватало мне ещё залететь от него, переспав с ним один раз. Да ещё и покупал таблетку на мои деньги, потому что все ещё был уволен.

У меня было чувство, будто я тогда переступила какую-то невидимую грань и измазалась в дерьме, которое никогда не отмоется. И я даже не представляла, во что я вляпалась, мне не стоило доверять себя вообще никому. Стоило думать мозгами, а не желанием быть спасенной. Стоило понять, что близость – это совсем другое, а не все, что могло унять боль.

29 января.

Совсем скоро я снова после работы оказалась в гостях у нарцисса и, пока мы сидели и ели, нарцисс выдал мне такое, из-за чего мне снова захотелось умереть. Я снова вспомнила, что это за человек, и что происходит.

Он сказал, что он влюбился в другую девушку и, кажется, она в него тоже. То есть, почти месяц он мне полоскал мозги, пытаясь меня вернуть, пока уже полоскал мозги другой дурочке?

Конечно, он даже показал мне ее в соцсетях, чтобы я увидела, что он не врет, и рассказал, как вообще такое случилось: брат нарцисса ее бросил, нарцисс ее утешил, и она в него влюбилась – кое-что напоминает, да? И сказал, что, может, у меня есть шанс опередить ее и всё-таки быть с ним.

«Я становлюсь сильнее без тебя,

Не надо затягивать меня в свои страдания,

Пусть память обо мне преследует тебя»

Eyes Set To Kill – Misery

Я не просто разозлилась – я захотела сделать откровенную гадость. Чтобы он прочувствовал, каково это, когда с твоими мозгами играют. Сначала сказала, что переспала с Сергачевым, а потом, увидев его истерику, посмеялась и сказала, что он дурачок и повелся.

И даже заставила его поверить в то, что я действительно соврала. Поняв, что его разыграли, он расслабился, а я наслаждалась его истерикой, хоть мне это и могло грозить в тот момент буквально чем угодно. Что, дорогой, тебе не нравится, когда тебя обманывают и кидают?

В ту ночь все изменилось: я поняла, насколько далеко все зашло, и что нарцисс действительно затеял нечестную игру, сделав все, чтобы я оказалась в ловушке, и я не зря не доверяла ему.

Мне стало настолько небезопасно от всего этого, что я даже хотела сама уйти с моей работы, но до меня быстро дошло, что именно этого он и добивался. Потому что той ночью, когда я устроила ему этот «пранк», его реакция на мои слова была такой: он сказал, что сделает все, чтобы меня при всех уничтожить на работе, и чтобы я валила с этой работы, потому что меня там все возненавидят, особенно Дима.

После всего этого я нашла аккаунт Вконтакте той девушки, которую он мне показывал, и вывалила ей всю правду о нем со скринами и доказательствами. Хорошо, что девушка оказалась адекватной – прислушалась, хоть и восприняла меня сначала со скептицизмом. Оказалось, нет у неё к нему никаких чувств – повезло, и, наверное, именно это и помогло ей ко мне прислушаться. Он ещё не успел навешать ей любовной лапши на уши.

Больше я не считала, что у меня с нарциссом есть хоть малейший шанс на будущее. Я вообще уже не хотела появляться у него в гостях после той ночи с пранком, когда еще и его долбаный кот (точнее, кот его сестры) перегрыз мои любимые наушники. Как же хорошо, что после того нападения перед новым годом я вообще уже больше и его сестру не видела – повезло, ни разу не столкнулись.

А на следующий день после той ночи я уже подзуживала Сергачева приехать на работу и поглумиться над ним – ему как раз надо было забрать свои вещи с работы, заодно и самому было интересно посмотреть, что же там за чудик. Еще он надеялся поговорить с начальством, чтобы его вернули на работу, но не вышло.

Мы с Сергачевым были как два грязных и потасканных жизнью человека, и поэтому, ещё и объединённые общей тайной, быстро спелись.

Он приехал на склад, а там Никита (нарцисс) попросил его выйти с ним на пандус и поговорить, и дальше со слов Сергачева:

«Он там трясся как осиновый лист, спрашивал дрожащим голосом: «А вы правда с Машей переспали?» Смешной такой, не могу, и эта чудила костлявая тебя била? Серьезно?»

Что ж, психопат явно умнее простого нарцисса, я уже писала. И эмоциями они умеют распоряжаться куда мудрее: когда надо – выплеснуть, не задумываясь, когда надо – сыграть на чужих, когда надо – сохранить лицо кирпичом, чтобы оппоненту от этого стало ещё больше не по себе.

Чисто для меня: у меня теперь появился союзник. Он ничего Никите не сказал про нас, но сказал не лезть к нему больше с такими вопросами, и уехал с лицом кирпичом, сдержанно со мной поздоровавшись.

Хотя, окружающим мой союзник не понравился – они-то лучше меня знали, что это за человек. Но мне было плевать. Любой, кто мог поставить Никиту на место, для меня автоматически становился моим союзником.

Чтобы побороть зло – нужно быть еще большим злом*. Может, меня было на тот момент недостаточно, но психопат – явно большее зло, чем обычный нарцисс. И его мой нарцисс боялся.

В те дни я уже как могла пыталась подпортить Никите существование на работе: например, била словами в больные точки, выбирая моменты, когда рядом точно кто-то есть. Я узнавала уже, где взять травы или другой наркоты, чтобы подмешать ему в бутылку с соком, которую он постоянно носит с собой или оставляет около того компа, на котором работает (а у «Правильных людей», нашей аутсорсной компании, было очень строгое отношение к выпивающим и принимающим наркотики на работе – сразу увольнение). Он даже внешне меня бесил: начал модно и стильно одеваться на работе, каждый раз укладочка, каждый раз ко всем примазывался.

Я ловила любую возможность, когда можно было его подставить. И хотела, чтобы он каждый раз знал, что это сделала именно я.

Я не выдержала и в тот день, когда на работу приезжал Сергачев, высказала Диме, что это подло. Знать, кто такой Никита и что он сделал – и дружить с ним. Ладно, остальные, но он! Мой лучший друг! На его стороне!

Оказалось, все было куда веселее, чем я думала. Там, на работе, уже давно постарались без меня, а я просто не разглядела в поведении людей настоящее отношение к нарциссу.

Все считали его жалким и смешным, не воспринимая его всерьёз, включая и Диму. Даже больше (после того, как я перед Новым годом разболтала его тайну) – все считали его педиком (дословно). И из-за слащавых манер, и из-за внешнего вида (ну кто так на складе ходит, серьезно?) – всегда чёрные джинсы в обтяжку, чёрная кофта в обтяжку, закатанные рукава и модные часики. И в таком виде он постоянно копался в пыльных посылках.

Пока я погрузилась в свою войну с нарциссом, я пропустила то, что его уже успели зачморить без моего ведома. Возможно, не только за его спиной.

«Теперь, когда мы поменялись местами,

Ты получишь то, что заслужил,

Пытаешься забрать свои слова обратно,

Но я никогда не забуду»

Eyes Set To Kill – Never Forget

Это меня очень приободрило, да и заодно я снова стала доверять Диме, и поняла, что мой страх перед нарциссом уже перерос в паранойю – мне казалось, что он в силах обратить против меня любого.

Кира (моя личность-психопатка) ужасно хотела, чтобы он страдал, и поэтому она все делала назло. Мама, Настя и Дима еле отговорили меня от идеи подбросить нарциссу наркоты, едва удавалось сдерживать мое дикое желание его прикончить на глазах у всех, и эта ярость сжирала меня и изнутри.

Но на самом деле, я лишь чувствовала себя не в безопасности, пока он был поблизости. Все, что мне нужно было – безопасность.

В тот день на работе, после ночи с пранком, вообще произошло слишком много: Сергачев приезжал за вещами и разговаривал с нарциссом; я узнала, что нарцисса не выносят; а нарцисс уже придумал, как мне отомстить. Он ведь еще ночью обещал. Естественно, он не поверил бы ни мне, ни Сергачеву – он никому не верил.

Он начал меня троллить перед всеми шуточками вроде: «Как, ты что, не знаешь, как это делать? Ну, я же знаю! Столько месяцев работаешь, и не знаешь, а я вот сам догадался, как все устроено!».

Я начала ужасно беситься – я терпеть не могу, когда меня вот так издевательски отчитывают при всех просто из-за того, что я не знаю какие-то детали. И что-то издалека ему недовольно крикнула, пока он раскидывал посылки по районам. Что-то о том, что он слишком много выпендривается и может доиграться.

До меня ему было буквально шагов десять напрямую. Он их пролетел как один. Он так внезапно ко мне подлетел, что я не успела ничего толком сообразить – только когда почувствовала удар в лоб. Лбом. Прямо как моей маме.

Чертов баран.

Я подняла такую панику, что это ещё мягко сказано. Я подняла на уши всех, даже Дубровину – настаивала на том, чтобы его вышвырнули. Даже записи с камер были – они там повсюду понатыканы, а одна вообще была над моим столом. Где он меня и ударил.

Все было спланировано так, что я ничего не смогу сделать: все считают его примерным, он хорошо работает, да и я, блин, сама же виновата – сама его сюда притащила, и это моя ответственность. Кошмар.

Дубровина его не уволила (до следующего такого случая – тогда точно уволит), что меня взбесило ещё больше – она ведь женщина, черт возьми, она должна была меня понять. Да, больше не стоит вестись на его жалость, и зря я вообще его позвала на эту работу – но уже было поздно думать, мне слишком хорошо прополоскали мозги, которые и так уже были покрошены на части.

Вряд ли хоть кто-то там мог понять, насколько я была напугана. Меня просто загнали в ловушку. Мне снова казалось, что всё и все против меня, и скоро меня снова сравняют с землей, и все мои попытки устроить новую жизнь просто пойдут прахом – потому что эта мразь везде пролезет, потому что, черт возьми, не может просто взять и отпустить меня.

Как только он уехал на такси вместе с нашими, мне хоть немного стало легче. Дима обнял меня, а я дрожала от страха…

Мне казалось, что это никогда не закончится. Он так и будет вечно загонять меня в угол, унижать, бить при всех, караулить у моего дома, поглощать все, что есть в моей жизни, пока я не умру.

Но он переехал. В этот же день или следующий, не знаю – в маленькую студию в другой район, недалеко даже от Сергачева. В самый отвратительный район Нижнего, на самый его край. Я побывала и там, уже в самый последний раз. Хорошо, что только один раз.

Я даже боялась снова ехать на работу, но меня успокоили, да и, на следующий день снова была смена Димы. Он уже был начеку и поблизости, присматривая за мной, чтобы этот идиот снова чего-нибудь не устроил.

30-31 января.

Но спокойно поработать все равно не удалось: когда все наши уехали на такси, а Никита решил подождать трансфер, я умудрилась поссориться с ним прямо на глазах у Димы, когда нарцисс сдал назад и начал вымаливать у меня прощения. А Дима сам по себе очень добрый и миролюбивый человек – он не придумал ничего лучше, чем попытаться нас помирить, что меня взбесило ещё больше. В итоге, я схватила куртку и выбежала курить на пандус.

Нарцисс хотел зачем-то побежать за мной, что очень ему не свойственно (и если бы он это тогда сделал – может, вообще получил бы от меня по яйцам), но я слышала уже за своей спиной, когда убегала, как Дима посоветовал ему этого не делать. И пошёл за мной сам.

Дима не глупый. Он знал, что нарцисс сделает только хуже, да и сам всегда мог меня успокоить.

«Бессонница…

Я чувствую себя лучше рядом с тобой…

Ты у меня в голове»

Marmozets – Insomnia

Я так устала, что после этого просто ушла спать до приезда трансфера (у нас там между стеллажами с посылками лежал огромный моток пупырки, прикрытой пледом – периодически он становился чьей-то кроватью) и даже не поставила будильник. Оказалось, что специально.

Я не помнила этого до какого-то момента, пока Кира сама не раскрыла: она хотела сделать так, чтобы я проспала и не поехала домой – лишь бы только быть подальше от нарцисса. А я слишком сильно была вымотана всем, что происходит, чтобы бодренько проснуться через полчаса.

И вот, когда нарциссу захотелось разбудить меня, чтобы я поехала домой – он подошёл, начал меня как обычно грубо трясти, и, в конце концов, тряс уже слишком сильно: Кира проснулась за всех нас троих, сильно пнула его ногой и сказала, чтобы проваливал и дал поспать. Я правда этого долго не помнила – думала, что просто проспала и про меня все забыли.

Он крикнул: «Ну и оставайся со своим Димой!», отстал и ушел.

А проснулась я уже от того, как кто-то очень аккуратно касается моей ноги и еле слышно говорит: «Маш, Маш, просыпайся». Я вскочила и сразу поняла, что я проспала, а трансфер уже уехал. Разбудил меня Дима. Было уже не десять вечера (когда уезжает трансфер), а одиннадцать.

Мы какое-то время посидели, пока он не был занят, он предложил вызвать мне такси, но я наотрез отказалась: такси до города (напомню – терминал был за городом) и до моего дома стоило около 700-800 рублей. Я не могла позволить ему заплатить за меня такие деньги. Проще было дождаться утра и уехать вместе с ним на его машине. Мы покурили, попили кофе и горячего шоколада, я включила себе музыку у своего компа, а он пошел работать.

Потом он покопался в своей машине, которая стояла рядом с пандусом, а я стояла рядом и просто слушала его, как будто мы снова в декабре. Будто все снова хорошо. А в уже новых наушниках у меня играла та песня: «Бессоница… Я чувствую себя лучше рядом с тобой… Ты у меня в голове».

Через какое-то время он уснул у себя в кресле, дожидаясь утренней машины, а мне перед этим нашёл второй плед, чтобы укрыться и ещё поспать на пупырке, заодно я ещё и прикрылась тёплой рабочей курткой.

Но уснуть не смогла. В итоге выползла обратно и, пока он спал – стояла и подглядывала на него. Что-то в этом было невероятно спокойное и комфортное – просто стоять и наблюдать за тем, как человек, который безумно тебе нравится, крепко и сладко спит.

Я так и не поспала. Позже, когда приехала машина, он проснулся, сделал все, что нужно, и часов в семь утра мы поехали сначала до моего дома, который был по пути до его дома. Он отвёз меня домой, и мы ещё немного поболтали. И, когда прощались, очень долго обнимались.

В конце концов, объятия переросли в поцелуй – и, пожалуй, до этого в жизни у меня никогда такого не было. Я в очередной раз убедилась, что могу ему доверять вообще все. И душу, и тело. Он никогда меня не обидит.

Минут через десять я поняла, что все может зайти далеко, и остановила этот прекрасный поцелуй. Не на пьяную голову, не грязный и отвратительный, не ради того, чтобы переспать, не ради того, чтобы заморочить голову – нет, он был по-настоящему искренним и нежным.

И я просто остановила, потому что не могла так поступить. Я все ещё была за то, чтобы не рушить его семью. Тем более, прямо у меня под окнами, а на улице уже светлело. Так себе идея.

Я творила черти что, но Дима для меня будто был исключением из правил. Что угодно, кто угодно, но только не он. Я не испорчу что-то настолько прекрасное, я должна себя контролировать, черт возьми, ради этого человека.

Человека, который после нашей прогулки в Новый год не спал, пока я не дойду домой, и искренне беспокоился за меня, все ли со мной в порядке.

Человека, который бежал за мной, когда я убегала злая на пандус, и думала, что за мной в жизни никто не пойдёт следом – нарцисс за четыре года дал мне понять, что я этого недостойна.

«Даже если я никогда не буду прощена,

Ты не можешь сказать, что я не пыталась.

Я пыталась, пыталась спасти так много жизней,

Но, кажется, мое сердце сошло с ума,

Похоже, темнота заглушила свет»

Phantogram – Destroyer

Этот балаган начинал уже мне надоедать. Я запуталась настолько, что сама не понимала, что мне надо и что делать дальше. Хоть я и была уже свободным человеком без отношений, это никуда не годилось.

Не таким я человеком хотела быть. И Дима знал обо всем происходящем, я сама ему рассказала. И про раздвоение личности тоже. Он принимал меня даже такой – вместе со всем, что я натворила. И не осуждал, только сочувствовал.

Как кто-то вообще может меня спрашивать, почему я тогда считала его самым близким человеком и доверяла больше всех?

Хотя, осознание того, что я творю что-то неправильное, не мешало мне и дальше творить. В один из дней мне настолько захотелось напиться, что я уже сама потащила нарцисса к нему же домой с намерением жестко набухаться. Это был самый последний раз, когда он уже переехал на новое место. Конечно же, он не отказался. И мы там набухались так, что в ту ночь я окончательно запуталась.

В такое говно я никогда до этого не набухивалась – наверное, виной тому блэйзер, который делает из людей безмозглых животных. Это пойло я уже успела попробовать вместе с Сергачевым, через пару дней после поцелуя с Димой.

Если вкратце – от блэйзера меня так унесло, что мы с нарциссом не просто переспали: там творилась какая-то вакханалия, после чего он спокойненько уснул, а я еле живая пыталась встать и свалить оттуда.

Мне было не просто мерзко – мне было жутко и страшно. Я совсем себя не контролировала. Я еле-еле могла встать, а когда встала с кровати и оделась – на полу снова прилегла и до своей обуви и верхней одежды я уже ползла, попутно написав Сергачеву, что натворила дел и меня срочно надо забрать, он как раз жил где-то рядом. Что я в полнейшее говно и в ужасе.

Каким-то чудом я всё-таки оделась и вышла, и даже умудрилась написать все без ошибок – тогда-то я и узнала о своей прекрасной суперспособности писать без ошибок даже когда я невменько.

Он быстро подошёл туда и забрал меня. Буквально тащил на себе, потому что я шаталась и шла еле-еле. А на улице ещё и было -30 градусов – уже было начало февраля. Наверное, от того, чтобы конкретно офигеть от такой температуры, меня спасло только то, что я была пьяная.

Но это ещё не все. Каким-то образом дошло до того, что я переспала и с ним. Хотя сразу сказала о том, что произошло перед этим, и что мне не хочется делать ещё хуже. Но в итоге он сказал, что ему все равно – да и мне уже было плевать. Куда еще хуже? Я и так уже чувствовала себя куском дерьма.

А уже после того, как все случилось, я окончательно протрезвела и поняла, что это уже дно.

И в панике написала Диме, он как раз был на ночной смене. Попросила меня забрать по пути с работы – хоть ему и надо было для этого сделать небольшой крюк, но это было важно. Я хотела сбежать оттуда.

Это должно уже было закончиться. Я говорила Сергачеву, что мне плохо, я хочу домой, мне там будет спокойнее, и, хоть ему и не нравилась эта идея – особенно то, что я снова «пересаживаюсь» (тут должно быть очень много смайликов с клоуном и медведь из кустов, да), но мне лишь хотелось домой, и все.

Дима всё-таки меня забрал и отвёз домой. Я рассказала ему все, как было, но в итоге я поцеловалась даже с ним. Это был второй раз. И недолго. Мне просто хотелось ещё хоть ненадолго ощутить себя действительно в безопасности, а не так, будто мной здесь и сейчас хотят воспользоваться.

Это действительно было дно. И я предупреждала вас в начале главы – вы будете в шоке. Но это важная часть истории, и я не могу обойти ее стороной.

Дальше я поняла, что так больше не может продолжаться. Я поняла, что мне пора сделать конкретный выбор и покончить с этим хаосом, потому что кроме меня этого больше никто не сделает.

И я должна была выбрать себя. Только себя, а не кого-то другого. Но мне было слишком невыносимо одной и наедине с этой болью, которая съедала меня заживо день за днём.

*Отсылка к книге «Стихия Смерти: Безумие Короля»

P.S.: Впервые за долгое время психоактивизма я напиваюсь с подругой просто потому, что очень хочется и мне сейчас тяжело, и только сейчас, редактируя главу пьяная, понимаю, насколько атмосфера творчества связана с атмосферой в жизни. Эта глава должна была быть отредактирована именно в таком состоянии, именно в такой атмосфере, просто потому что иначе ну правда никак.

Разве что только без сопутствующего трэша, как в самой главе. Одним словом: разреши себе быть неправильной ненадолго – никто от этого не умрет, а те, кто разочаруются – близкими и не были.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 2. Сказка курильщика

«Ты обречена,

Но как раз в меру»

Fall Out Boy – Church

И снова в тексте присутствует мат. Наглею, а я не любительница писать матерные книги, но в такой истории без мата просто никак – иначе не прочувствуешь атмосферу пиздеца.

Иногда невозможно сделать идеально правильный выбор, приходится выбирать «из двух зол», а в моем случае – из трёх.

Хотя, правильный выбор действительно был – это я сама. Продолжать жить для себя, развиваться, лечить травмы, а не лезть в новые отношения. Но я не хотела так. Я не справлялась одна, да и никто не был против.

Иногда в жизни бывают такие моменты, когда мы готовы добровольно посадить себя в клетку, если начинаем бояться себя. Я боялась, что больше не смогу остановиться, если только рядом не будет кого-то, кто будет постоянно тормозить меня. А ещё мне ужасно не хотелось заполучить клеймо. Я ведь всегда была хорошей девочкой – а тут все узнают, что я просто так переспала с каким-то парнем! Хоть и не с незнакомцем. Но без отношений… для меня это было дикостью.

И мой лучший друг, он тоже говорил мне, что мне нужно, чтобы рядом со мной был кто-то, кто обо мне позаботится. И это точно не Никита, мой нарцисс. Зато был один человек, который уже начинал заботиться, и я по щелчку в него влюбилась…

Вернёмся чуть назад, в начало февраля. В ту самую ночь, когда я «натворила дел». И вспомним, что же ещё было помимо всего этого тихого ужаса. На самом деле, все было не так плохо, но я достаточно насвинячила в своей же жизни, чтобы потом начать весьма качественно убиваться.

Способ был как всегда: алкоголь. И, конечно же, в компании моей лучшей подруги Насти. Только теперь наши посиделки, – а на улице было слишком холодно, чтобы постоянно гулять, – превратились в обсуждение «моих» парней, гадания на картах и попытки прийти уже хоть к чему-то. К тому же, гадать на картах уже нужно было, видимо, не мне одной – а Настя очень хорошо в этом разбиралась, да ещё и была мистиком (проще говоря, ведьмой – и пофиг, насколько это правда).

Настя, как ни удивительно, тоже в те дни не скучала. Ее «Санта-Барбара» с абьюзером, бывшими и «недотянувшими» пополнилась новым участником. Смутно помню, что она рассказывала, но, кажется, решила зачем-то как-то ночью, как раз когда меня не было дома, вернуться к себе (откуда ее выгнали предки) домой, а, так как не было ключей – полезла через окно. На четвёртый этаж.

Пьяная в хлам. Потом шлёпнулась на снег. И все это видел проезжавший мимо таксист.

Таксист (он же Саня Селиванов) стал новой веткой ее личной жизни и быстро смел всех остальных – Настя мгновенно влюбилась в него, а он в неё. Я даже успела как-то поездить вместе с ними ночью уже в начале февраля. А, поболтав с таксистом, узнала, что он давно уже и очень хорошо знает Сергачева.

Внимание: Настя раньше жила в том же районе, где и Сергачев, только чуть подальше. В том же, куда и переселился нарцисс – с другого края. И таксист тоже был из того района.

Так жизнь потихоньку подтолкнула меня к моему окончательному выбору. А приплюсовать сюда ещё и странные «изложения» наших гаданий на картах и мое магическое мышление – и я уже начала сама склоняться даже мыслями в ту сторону.

В один из дней, когда я оказалась в гостях у этого таксиста вместе с Настей, мы решили потроллить Сергачева, сделать селфи втроём и скинуть ему. А я с ним уже и так после той «весёлой ночи» стала общаться больше.

Так у него на это селфи была такая реакция, что мы все смеялись громче, чем он орал от шока в голосовых сообщениях:

«Я, блять, вообще в ахуе! Я уже ничего не понимаю, твою мать, как так-то???»

Конечно же, вечером мы уже пили у него. Вместе с Настей и таксистом – насчёт последнего не уверена, но точно там было много народу. Сергачев же Селиванова не любил, кстати, и довольно быстро рассказал, что это за человек.

Совсем скоро я уже общалась и с другой местной подругой Насти, и с друзьями Сергачева.

«Мой милый принц,

Ты – мой единственный»

Placebo – My Sweet Prince

Очень быстро вся моя жизнь наполнилась присутствием «Чемодана с ушами», его не было разве что только на работе, потому что его так и не вернули обратно. Зато он успел привести меня на репетицию к своей группе, где он был барабанщиком, а его брат – гитаристом и солистом. Конечно, жанр их группы был не очень мне близок, да и песни были на русском языке, но у них были красивые гитарные партии, а Сергачев был отменным барабанщиком. В будущем я ещё не раз скажу, что это единственное, что было в нем крутым и толковым.

Он побывал и на репетициях с моей группой – как раз в феврале выяснилось, что барабанщица наша летом собралась уезжать из Нижнего в Питер. Нам нужна была замена. А ему нравилось у нас на репетициях, да и музыка ему понравилась, к тому же… он хотел во всем быть со мной.

Тогда мне это казалось романтичным, конечно же.

Романтичным мне казалось все. Мы бухали вместе уже почти каждый день, я постоянно оставалась у него на ночь, между нами возникла очень бурная страсть. Слишком бурная. Я даже не думала, что влюблюсь в него как кошка, а ему это было только по кайфу. Он был таким грустным клоуном Арлекино, обиженным жизнью, и только я одна… была его спасением.

Ну и, алкоголь, конечно же.

Наши ночи были похожи на одну огромную затянувшуюся вечеринку: алкоголь, песни Placebo на полную громкость, которые я будто открыла для себя заново, какая-то надломленная и больная романтика, мы пели друг другу эти песни, потом он врубал ПТВП или ЛСП, и потом мы бухие занимались любовью. Ну, как любовью… животной страстью. В ней не было любви. Но мне казалось, что была.

Мы много фоткались, однажды он даже надел мой лифчик себе на голову, пока курил сигарету, я это сфоткала и потом поставила себе на его звонок. Иногда мне казалось, что мы стебемся друг над другом, совсем не обижаясь, и между нами нет границ. Да, нездорово. Я привыкла к грубости.

С ним я даже начала пить водку изредка, а один раз как-то нам вызвали ментов, когда соседям надоело терпеть музыку ночью.

Когда ты постоянно пьёшь, ясность разума притупляется. Как бы ни хотелось надираться постоянно, это не спасает. Ты все видишь размыто. Многое пропускаешь мимо глаз. Особенно когда идеализируешь партнера, считая его лучшим, что с тобой произошло.

Конечно же, меня пугало то, что происходит, я не просто взяла и бросилась с головой в омут. Я пыталась с ним об этом поговорить – что мне страшно влюбляться, что я боюсь повторения истории, что сильные чувства меня пугают. Он же к этому относился равнодушно и с токсичным позитивом:

«Успокойся, женщина, все будет хорошо! Чего ты мне мозги полощешь всякой херней, забудь нахуй эти мысли, дура! Ты вот сама выводишь на такие разговоры, и в итоге как ты говоришь и получается жопа! Давай без них»

В общем: заткнись и убери свои эмоции, достала.

Мне каждый раз приходилось оправдываться и просить, чтобы он меня понял. А, так как я уже сделала выбор – поздняк метаться. Жуй что есть. Тем более, он же сказал, что все будет хорошо – значит, будет (очень много смайликов с клоуном)!

«Пойми, любой другой бы уже отвернулся, но мы в ответе за тех, кого мы приручили, я не могу иначе! Да и насекомые в животе не только у тебя, Маша!»

Да, он был тем ещё гопником, и неудивительно: в каком районе он жил всю жизнь – от тех и понабрался. Иногда я не могла понять, тупой он или и правда слишком позитивный.

«Ну вот и не выебывайся!»

«Держись братан ))»

«Опять твои загоны?»

«Как ты заебала уже ныть, Маша, бесит блять! Если сказал, что все ок, значит все ок!»

На день влюблённых мне хотелось надраться в хлам, нарцисс мне уже успел внушить чувство, что «этот праздник – для дебилов». Сергачев только закрепил мою ненависть к этому дню, решив, что надраться – идея хорошая, а праздник этот придумали те, кто делает открытки и цветы продает.

В те же дни я написала девушке, которой нарцисс запудрил мозги, и выложила о нем всю правду. За несколько дней до дня влюблённых была та самая ночь, когда я «натворила дел». События развивались очень быстро и очень весело.

Даже встречаться Сергачеву я предложила первая, у него постоянно были проблемы с тем, чтобы сделать первый шаг. Я не понимала, что между нами происходит, хотела определенности и прямо сказала: «Давай встречаться!».

Мне вообще слишком часто приходилось делать первый шаг. Пока он не начал наглеть, и эта прекрасная маска «стесняшки» не спала.

Хотя я боялась, что из-за мести нарцисс полезет к Сергачеву или к Диме. Теперь они для меня были самыми близкими мужчинами – конечно, я за них волновалась. Хотя, и не стоило. Сергачев вообще выступал за то, чтобы поболтать с Никитой и послушать, что он там лопочет, ради прикола. Но тот, к счастью, наконец-то понял, что пора отвалить – от меня он уже ничего не получит.

Но, когда все закончилось, он не переставал строить из себя жертву, которую обманули: писал в соцсетях всякие гадости про меня и Сергачева, которые выглядели слишком смешно – естественно, я вместе со всеми над этим угарала.

«Застывший

В бессмертном расцвете,

Покинутый всеми,

Запертый в темной комнате…»

CHVRCHES – Bela Lugosis Dead

Когда все закончилось, прошлое окутывалось туманом все больше и больше. Будто это было не со мной. Я не понимала, как ко всему этому относиться, что делать с собой и своими эмоциями. Я чувствовала, что во мне осталось много ужасных травм и триггеров, но иногда сама не понимала, почему я так сильно изменилась и почему на некоторые вещи теперь реагирую иначе.

Со временем многое из насилия будто стирается из памяти, вытесняется. Повезло, что остаются хоть какие-то переписки, в которых мелькают «сигналы о помощи», которые я подавала друзьям, хоть и оправдывала нарцисса. И иногда там были такие просветы, что казалось, ещё чуть-чуть – и я все закончу. Но не получалось.

В самом начале, когда абьюзер тебя очаровывает, он может поглотить все сферы твоей жизни и дать тебе полную безопасность, чтобы ты ослепла к любым плохим действиям. Пока, в итоге, ты не окажешься в той точке, в которой у тебя нет ничего, а он полностью тебя контролирует. Из этого невероятно сложно выбраться одной, особенно если рядом нет толкового специалиста.

И особенно сильно триггерит, когда кто-то пытается сделать это снова, например: убедить тебя, что тебе не нужно работать, он будет содержать тебя, ведь девочка этого заслуживает. Тут-то в голове и звенит тревожный звоночек. Зачем тебе это? Что ты хочешь? Зачем ты помогаешь мне?

И это не только о парнях. Это и о друзьях. У кого-то и о семье. Такие люди, как он, делают нас финансово зависимыми, чтобы мы потом ходили и икали от чувства вины. Даже, будь ты самым здоровым человеком, но, стоит попасть в тяжелую жизненную ситуацию, как тут же становится сразу видно, что человек тебя запихнул в клетку. Потому что у тебя ничего нет – и только он, этот волшебник/ца может тебя спасти.

Если будешь делать то, что он тебе скажет. Или «не будешь расстраивать». Он тебе будет помогать только тогда, когда сам посчитает нужным: он не даст тебе денег на еду, пока ты не начнёшь умирать с голоду, и не даст деньги на чертовы прокладки, пока ты не зальёшь простыню кровью.

Так что, сиди и жди. И уясни на всю жизнь вперёд: ты не заслужила.

Заслужи.

И так год за годом.

В самом ещё начале, в первый год наших отношений нарцисс засыпал меня клятвами о том, как он заработает кучу денег, чтобы у меня было все, в чем я нуждаюсь. Что мне и работать не надо будет.

Уже через два года он бросил меня из-за того, что, цитирую: «Ты должна была заработать деньги нам на съёмную квартиру, пока я был в армии, но ты этого не сделала, а, значит, ты бесполезная, я не хочу с такой быть».

Ему было плевать, что я вообще-то не обязана была это делать. Ему было плевать, что у меня была тяжёлая депрессия весь этот год, пока он был в армии. Но, естественно, я чувствовала себя бесполезным ничтожеством весь 2016-й год, когда он вернулся из армии. Потому что у меня все ещё была тяжёлая депрессия, а в таком состоянии и социофобия усиливается, и состояние становится хуже – особенно под давлением абьюза.

Я все ещё периодически вспоминаю те вещи, которые психика предпочла скрыть от меня, чтобы мне стало хоть немного легче.

Например, то, что наши общие друзья с нарциссом (точнее, те, кто когда-то были моими друзьями, а потом стали его) указывали мне, что я как-то неправильно его ублажаю – поэтому он на меня такой злой.

Когда у меня случались срывы, и я говорила, что хочу покончить с собой, он бросал мне: «Ну, давай, сдохни уже, чтобы всем стало легче».

Именно в отношениях с ним я впервые в аффекте порезала свою руку – в его последние месяцы в армии, когда он внезапно бросил меня на месяц.

«Я не думала, что ты можешь причинить такую боль,

Теперь я понимаю, что была не нужна тебе,

Не представляла, что ты будешь в такой ярости,

И называть меня эгоисткой и сумасшедшей,

И теперь ты видишь, кем я стала –

Большим сердцем,

И мне есть, на кого положиться,

Жаль, мне не жаль»

Eyes Set To Kill – Not Sorry

Буквально за какой-то год, пока он был в армии, я превратилась в вечно пресмыкающегося безвольного раба, который делал все, лишь бы его не бросили – а расставаниями нарцисс мне угрожал при каждом удобном случае. Максимально драматично.

Он знал, насколько я эмоциональный человек, поэтому выдавал максимально эмоциональные реакции, чтобы воздействовать на мою психику. Он знал, как мной управлять. А я подчинялась, потому что не понимала, что можно иначе.

И в моей жизни всё-таки были единицы людей, которые пытались открыть мне глаза, но я их не слушала. Точнее, слушала – а потом снова забывала. Стокгольмский синдром был сильнее.

У меня была Люда, начальница палаточного лагеря, которая самая первая увидела, что что-то не так ещё на море; у меня был Влад, который на протяжении трёх месяцев наших отношений твердил мне, что я важна как личность и должна уважать и любить себя, но я бросила его ради монстра; у меня была мама, которая оставалась со мной до последнего и пыталась меня защитить даже тогда, когда я ее отвергала; у меня, в конце концов, был лучший друг, который до самой своей смерти оставался со мной, поддерживал и оставался моим единственным оплотом адекватности.

Были и другие – их было немного, не настолько близкие, но они тоже пытались. Некоторые просто сдались и прекратили со мной общаться. Саша из Самары оставался со мной до последнего, он пережил эти отношения.

Очень сложно писать все это и не рыдать как девчонка, искренне сочувствуя себе самой в те времена. В моменте, когда все это происходит, ты не понимаешь, насколько огромен ущерб и насколько масштабны последующие разрушения – а когда смотришь уже после, особенно через столько лет… это ужасно.

На самом деле, если бы не мой лучший друг – я бы точно не дожила до 2017-го. Я держалась только благодаря ему, пока он не покончил с собой. Не знаю, каким чудом я вообще смогла это пережить.

Он был единственный человеком, который по-настоящему понимал меня тогда, он был моим единственным лучиком света и логики в штормящем море безумия. Мы понимали друг друга сначала, когда были невинными, не настолько сильно травмированными, как к тому времени, когда он покончил с собой. И позже тоже, будто синхронизировались в нашей боли. Он с легкостью вывозил всю мою боль, а я – его. Как семья.

И он ужасно переживал за меня, особенно переживал о том, что будет, когда нарцисс вернётся из армии – и он не ошибся, стало только хуже.

Все, что я делала – это бесконечно подстраивалась под нарцисса, будто он пуп земли, будто владеет мной, а я не смела и слово сказать. Иначе – все, агрессия, шантаж разрывом отношений. «Любви она, видите ли, захотела» – говорил он, когда я пыталась ему напомнить о том, что когда-то в наших отношениях было волшебство. Я все еще наивно во что-то верила и думала, что если ещё немного подстроюсь – все снова станет хорошо как прежде.

Но все, что он делал – это игнорировал меня, насмехался, обесценивал, а я лишь все время чувствовала себя маленьким послушным зверьком. Он вёл себя как любящий человек, соблазнял меня, получал то, что ему надо, а на утро опять было унижение, и все по новой. Я постоянно чувствовала себя использованной.

Под конец 2016-го я уже делала все, чтобы избежать ссоры. Я все замалчивала, и чувствовала себя виноватой везде и во всем.

Намного хуже и сильнее, чем до отношений с ним. Я тогда поняла, что даже мой отец навредил мне не так сильно, как мой нарцисс. В конце концов, я начала больше уходить в себя и только ещё больше спровоцировала развитие раздвоения личности, переписываясь с самой собой в тетрадках.

Были и ещё многие вещи, которые я скорее всего забыла упомянуть в истории про нарцисса – все это я буду упоминать на протяжении всей седьмой части книги, чтобы это выглядело именно так, как было и у меня: триггеры всплывают внезапно, и я наконец-то понимаю, откуда все пошло.

Например, я только со временем поняла, что «попалась под горячую руку» и оказалась тем самым несчастным человеком, который стал «открывашкой» нарцисса. Это ведь я и раскрыла все самое худшее в нем. Я так хотела узнать, что же там у него в его темном омуте, чтобы он мне это показал – вот и показал…

«Если тебе кажется, что мир сошел с ума,

И с этим ничего невозможно сделать –

Это правда, ничего не поделаешь»

Bastille – World Gone Mad

Но кое-что он не учёл – недооценил меня. И себя заодно. Он создал личность-психопатку, которая все это время боролась с ним. И она ликовала под конец, когда выяснилось, что он не смог настроить всех на работе против меня, наоборот – он настроил против себя. К моей группе я бы его все равно ни за что не подпустила, но на работе был шанс.

Но в этот у него не получилось. Он проиграл.

Хотя, в какой-то момент мне казалось иначе, потому что атмосфера накалялась и там. Я косячила (делала «засылы» в другой город – ляпала не ту наклейку), пока у меня играла музыка из колонок, а потом мне за это высказывали.

Я меньше всего хотела, чтобы мне запретили слушать музыку на работе, потому что музыка на работе всегда помогала мне лучше всего, мне всегда было так проще работать, у меня ведь к этому времени и работы уже прибавилось, да и требований ко мне стало больше. И я тогда периодически ссорилась с Гоголевым, потому что он сам, похоже, был не в себе и вечно портил всем настроение. Я боялась, что меня уволят, и нарцисс победит.

Иногда мне казалось, что все вокруг синхронизируется с моим состоянием: на работе все стало строже, не как было в начале, и у всех периодически ехала крыша. Второго начальника смены сместили на должность обычного оператора, а на его место поставили Пашу. Естественно, с ним было куда интереснее работать, мы постоянно всегда слушали и мою, и его музыку.

И все бы ничего, даже нарцисс отстал от меня, но тут у меня разболелось горло. Болело ужасно, пару дней подряд. А Сергачев ещё и постоянно оставлял окно приоткрытым, когда как температура ночью опускалась чуть ли не до -30. Да, нам было тепло под одеялом и пледом, но меня это не спасло. Да и, причина, видимо, была не только в этом.

Я так боялась перемен и новых отношений, что организм не выдержал стресса. А от пониженного иммунитета, да ещё и привычного страха перед концертом, среагировал привычно. Острой ангиной.

Концерт у нашей группы был 2-го марта, а в больницу меня увезли 19-го февраля. Рот у меня почти не открывался, было ужасно больно, лицо опухло, голова была в тумане, голос сел окончательно. Это было хуже, чем в декабре, когда я не могла признаться в чувствах лучшему другу.

И, самое смешное – больше всего я боялась остаться без денег, и что на мое место на работе возьмут кого-то другого. Я боялась лишиться стабильности и почвы под ногами. Но выхода не было, пришлось поехать в больницу, потому что мне становилось только хуже.

Для меня это было тяжёлым испытанием ещё и потому, что я очень давно не лежала в больнице, давно у меня не было настолько тяжелой ангины, и все происходящее вызывало только панику. А в моей жизни и без того творилось черти что. Да ещё и нельзя было выходить курить на улицу – пришлось тайком курить в мужском туалете, как и все курящие.

Но меня радовало то, что мне передавали очень много вкусняшек – у меня ими буквально была завалена вся тумбочка. Я точно знала, что меня не кинут, не забудут, и точно ждут. К тому же, у меня скоро концерт…

Да ещё и умудрилась попасть в больницу перед праздниками – мне пришлось просить выписать меня раньше времени, чтобы не остаться там черт знает на сколько времени, потому что выписывает из больницы только врач, а 23 февраля и ещё несколько дней его в больнице нет. Но мне повезло, меня выписали через пару дней, когда откапали капельницей, и у меня хотя бы перестало болеть горло, и рот начал нормально открываться.

«Я найду мой путь назад,

Обратно в тишину»

CHVRCHES – Afterglow

Но тут меня поджидал другой сюрприз: как только я вернулась на работу, в последние дни февраля – мне сказали, что меня увольняют.

И, пока у меня не случились шок и паника, мне сразу объяснили причину - в моей помощи просто больше не нуждаются. Всех штатников переводят на удаленную программу – а, значит, все будет работать быстрее и проще. Оставалось только с этим смириться, хотя это было сложно, зная, что нарцисса работать оставляют. Но он и выполнял больше работы, чем я. И он не девушка.

Я решила не портить все себе ещё больше, и просто наслаждалась последними днями – ну, что поделать. В итоге, последние рабочие дни я веселилась, фоткалась со всеми, плевать хотела на Никиту на работе, и в целом даже думала о том, что, может, впереди что-то интереснее?

В эти же дни у нас с Ильей, с которым мы вместе писали музыку ещё в 2015-2016-х, состоялась фотосессия – он наконец-то подготовил к релизу наш мини-альбом. И доснял клип, который мы тогда снимали. На работу я приезжала красоткой-рокершей в гриндерах и с кудрями, которые держались дня два-три…

Последние дни на работе были очень легкими, как никогда – будто я снова вернулась в осень, когда все только начиналось. Дима катал меня в тележке, а для фоток меня даже Михалыч поднял на руки. Вокруг было столько ностальгии, и мне не хотелось думать ни о чем плохом. До меня даже больше никто не докапывался. Даже не ощущался зимний холод. Все вокруг будто застыло ненадолго…

В эти дни мы даже успели нормально поговорить с Димой обо всем, что теперь происходит. Конечно, он был не в восторге от того, кого я выбрала в качестве парня, но, раз заботится обо мне – почему бы и нет.

Я тогда спросила его: смогу ли я любить двух человек? Потому что именно так все и было, как мне казалось. Я уже любила двоих. Он же считал, что только я могу принимать решения, он не может этого знать. И, рано или поздно, эту влюбленность придется перерасти. Но я все равно была благодарна ему, ведь он действительно спас мне жизнь.

Я говорила об этом и с Сергачевым, еще когда мы обоюдно решили начать встречаться: он сможет жить с тем, что у меня остались чувства к лучшему другу? Да, я сделала выбор, я буду с ним, но чувства к другу никуда не выкинешь. Они просто есть и все. Как факт.

Он тогда сказал, что ему плевать, это мое личное дело.

Запомните этот момент. ЗАПОМНИТЕ.

Не жизнь, а праздник. Казалось, что все худшее в этой жизни уже позади. Чего я только не смогу?

Весь январь и февраль мы с группой работали над песнями, готовились к концерту заранее, надеясь, что в этот раз на Эмергензе пройдём в третий тур. Наш новый гитарист нам много нового привнёс в звучание, да и оказался начинающим звукачом и решил всё-таки свести одну песню, как умеет.

Уже в январе мы выложили ее в сеть, а потом как самая лучшая команда репетировали и развивались, тренировали свои навыки, готовились к записи первого альбома, продавали билеты на наш концерт.

У нас была особенная атмосфера – ещё круче даже, чем раньше. Даже несмотря на то, что наш соло-гитарист Андрей собрался в этом году уходить из группы, потому что наконец-то нашёл ребят для своей – он предупредил заранее и решил отыграть с нами ещё несколько концертов напоследок. Катя, барабанщица, тоже собиралась летом покинуть группу и переехать в Питер, но это нас всех ни капли не сбило с курса. Впереди был концерт на одной из самых крутых площадок Нижнего.

«Беги в такт ритму,

Беги со своей свободой,

Беги со всем, что у тебя еще осталось!»

Marmozets – Run With The Rhythm

Но, как назло, должно было случиться что-нибудь ещё: если все дни до концерта после больницы мокрота выходила из моих лёгких нормально, то в день концерта у меня жутко забилось горло с утра.

Это был кошмар. Мягко говоря, паника.

Мама вместе с Сергачевым до самого концерта меня успокаивали, отпаивали мёдом с коньяком и молоком (кстати, хорошее средство), я даже чуть не отказалась ехать, но тут мне напомнили, что меня вообще-то будут ловить со сцены. Мы с Сергачевым договорились, что я прыгну, а он поймает меня на руки в конце последней песни. Он был только рад во всем этом поучаствовать.

Еще на репетициях, когда он приходил к нам и сыграл пару раз, все дружно приняли решение, что он будет нашим следующим барабанщиком, когда Катя уедет летом. Играл он действительно круто: если Катя играла очень технично, то он играл со всей дури, как настоящий рокер. Хоть и отказывался постоянно от метронома, но и играл он почти ровно.

Проще говоря, он уже был частью команды, учил песни и поэтому хотел быть на виду вместе с нами. Ну и, просто хотел быть там, где была я. К тому же, нашу группу узнавали все больше и больше, и с нами у него было намного больше шансов, а он точно хотел прославиться. Его даже не смутило то, что на одной из песен на огромном проекторе за нами пустили клип (который мы снимали еще в Кулебаках), и там было несколько кадров со мной и нарциссом.

Но в тот день я не особо думала обо всем этом – я до ужаса боялась того, что облажаюсь. Эта площадка была круче, и людей было намного больше, и все было куда серьезнее. Но и мы с ребятами тоже хорошо подготовились.

Поэтому, когда мы приехали, и гитарист увидел мой настрой – я жутко истерила, что не смогу нормально спеть, что голоса у меня нет, и вообще все пропало, – он взял меня за ручку, отвел к бару и заставил меня выпить две стопки коньяка за раз. Я не знала, чем мне это поможет, но решила, что уже плевать.

Но помогло. Мне действительно стало плевать. Настроение резко подскочило, я решила: «Будь что будет», с улыбкой до ушей взяла бутылочку воды и вышла в классном черном рокерском платье и в гриндерах на сцену. У меня в феврале еще и стиль немного изменился: я начала заплетать несколько тонких косичек по обе стороны от центрального пробора на голове.

Мы все выглядели бесподобно: клавишница вообще покрасилась в тот же цвет, что и у меня, тоже надела гриндера и черное платье, а басистка была в платье и в шляпе. У барабанщицы была футболка с надписью «Drummer», а наши гитаристы по классике были в черном рокерском прикиде.

Мы вышли и дали жару. Это было невероятно, и мы все были счастливы, как никогда, потому что действительно наконец-то дали концерт, который того стоил – пусть и не сольный, но нас приняли очень тепло. И я не облажалась. Конечно, лажи были, но все остальное затмило такую мелочь.

А сам концерт для меня был началом новой жизни…

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 3. Стервятники

«Истина – ты,

А не я»

Placebo – Twenty Years

Мне всегда попадались мамы, которые не хотели, чтобы я встречалась с их сыновьями.

Это явно не то, с чего стоит начать эту главу, потому что ее суть не в этом, – думала я сначала. Но недавно мне «напомнили», что именно в этом ее и смысл. В том, что все мамы парней воспринимают меня как конкурентку. И из-за этого к чертям катится и все остальное – особенно когда парень неадекват, маменькин сынок и не видит, что его мамаша явно объявила мне войну.

Из меня никогда не получится идеальная служанка для парня – а большинство мам именно так и воспринимают девушек, которые встречаются с их сыночками. «Кто же ему будет стирать, готовить, убирать, если не я? Какая ты женщина, если о нем не заботишься? Да ты посмотри на себя, что он вообще в тебе нашёл?»

Возможно – шанс наконец-то полюбить не служанку, а нормальную девушку. Даже абьюзеры подсознательно стремятся к тому, чтобы разорвать порочный круг насилия. Всем хочется «иначе», но не все знают, как.

Я пыталась показать это каждый раз, что я – тот самый шанс. Что я – это иначе. Что я не буду жить, как их мама, а покажу им по-настоящему интересную и прекрасную жизнь, наполненную искренностью и уважением. Конечно же, моих стараний не оценили.

Я не думала, что буду настолько жестоко обманута сразу в начале.

Через несколько дней после концерта, после увольнения из спср (хотя я все ещё оставалась в штате моей аутсорсной компании), я уже собирала вещи, чтобы переехать к Сергачеву. Ещё перед концертом он, побывав у меня в гостях в общаге, осмотрелся вокруг и сказал: «Я тебя заберу из этой помойки».

Ну, я была только за. Мне и самой в этой общаге никогда не нравилось, а у него дома было комфортно. Разве что – да, он жил со своей мамой.

В принципе, меня это не напрягало, потому что мы почти не пересекались, а она вела себя очень тихо, была молчаливой и спокойной, это мы с ним в основном буянили – и то, почти всегда именно тогда, когда она была на ночных сменах.

Так как с ней у меня за месяц не возникло проблем, пока я оставалась ночевать у неё – я решила, что и не возникнет. И моя мама тоже была спокойна – мы вроде с ним хорошая пара, он с ней всегда вёл себя адекватно, даже по-джентльменски. Они быстро нашли общий язык, даже смеялись часто, но мама все равно была немного напряжена – после первого нарцисса она слишком сильно присматривалась ко всем, на кого я обращаю внимание.

И ее можно понять, конечно же. И тут ее интуиция, кстати, не подвела, но это выяснилось уже гораздо позже.

А пока я сметала в сумки все, что мне было нужно, и прощалась с кошкой. Я ещё и не знала, что будет дальше, и где я буду работать после спср и, кстати, у Сергачева тоже все ещё не было работы, с самого января после увольнения.

Почему-то эти перспективы меня не пугали – мы были слишком заняты моим концертом и переездом. Да и, пока ещё у меня на руках была последняя зарплата – все не казалось так плохо.

Я была очень счастлива, когда переехала, и мама его тоже приняла меня тепло. Мы сразу разобрались, куда разложить мои вещи – я всегда обожала этим заниматься. Процесс был очень интересным, я и не думала ни о чем плохом.

Хотя было кое-что, о чем я просила его сказать его маме перед моим переездом, на всякий случай: какое-то время я не смогу готовить и убираться. Я, конечно, не свинячу обычно, стараюсь ничего сильно не разбрасывать, да и мусор вокруг всегда сразу выкидываю в мусорку, но я понимала, что всё-таки это чужая квартира, и наверняка мне нужно будет сразу же мыть посуду, полы или ещё что. А я и в принципе никогда не была фанаткой всего этого, но после нарцисса меня триггерила сама идея убираться или готовить.

Он не был против и сказал, что все понимает, и передаст маме. Я у неё не уточняла, передал ли – решила, что хватит и моей просьбы передать.

Но оказалось, что этого было мало. И абсолютно бесполезно. Недолго продлилось счастье и наша «больная сказка» – после переезда стало ясно, что надо что-то решать с работой, нам обоим.

И тут вдруг, уже на следующий день мне пишет Дима, мой лучший друг, с которым я так боялась потерять связь: меня зовут обратно на работу. Удаленная программа оказалась тормозной, на складе хаос, очень нужен помощник. И, конечно же, он добавил, что без меня никак.

«Созданный шум так увлекает,

Энергия отражается от стен

И придает мне сил,

Я чувствую, как взлетаю»

Asking Alexandria – When the Lights Come On

Радости были полные штаны: у меня и так после концерта зашкаливали эмоции, ещё и это теперь. Пусть мы и не прошли в финал фестиваля, но нас все обожали. И мне очень хотелось поделиться этим на работе – особенно, зная, что по мне уже скучают. Мне плевать было на то, что там ещё все работает нарцисс – мне уже ничего не было страшно. Да и, была вероятность того, что можно вернуть на работу и Сергачева. А с ним, и с Димой – не страшно вдвойне. У меня уже началась новая жизнь, а нарцисс – в прошлом.

Я была на пределе эмоций – наверняка у меня был маниакальный эпизод, уже вполне себе полноценный. Концерт, работа, новые отношения, переезд – все это было поводом для хорошего разгона. Разве что я забросила писать новую, четвёртую книгу, и сосредоточилась только на аудиокнигах для остальных частей – что-то шло не так, я не могла ничего толком написать нового.

Но тогда меня это не волновало настолько сильно: впереди был праздник, который Сергачев явно не считал праздником для дебилов, в отличие от дня влюблённых. Да и никто не считал.

Перед восьмым марта, когда на работе все и так были на ушах от моего возвращения, мне ещё и курьер принёс подарок, пока я стояла в стороне. Зашёл на склад, поставил мне на стол бутылку белого вина и тарелку фруктов – и быстренько вышел со склада.

Я же с отвисшей челюстью побежала к своему столу, не понимая, что происходит, а в это время зашёл другой курьер, со стопкой коробок пиццы, вытащил пару кусочков из одной коробки, отдал мне и ушёл через весь склад к лестнице на второй этаж.

Тут же, конечно же, полетели и фотки в Инстаграм – надо было оповестить всех о том, как меня тут любят. Я была очень счастлива. Да ещё и дома ждал сюрприз – бутылка рома, которую нам купил Сергачев, чтобы отпраздновать.

Все вокруг казалось сказкой – все происходит именно так, как я всегда и хотела. У меня классный парень, хорошая работа, где меня любят, да ещё и с группой все получается. Мы уже готовились к следующему концерту, который намечался через месяц. Все было идеально.

Даже слишком: пока меня не было на работе, нарцисс совсем сдулся – ходил постоянно забитый, его уже никто не воспринимал всерьёз, все чморили.

В один из дней, в самый разгар рабочего процесса, я заметила какой-то косяк, который меня сильно взбесил, потому что исправлять его помимо всей прочей работы нужно было мне. А потом узнала, что это был косяк нарцисса, и сразу же полетела к нему. И у всех на глазах отчитала его – мол, какой же ты тупой, ты разве не знаешь, как все делать надо?

Это надо было видеть – какой у него был взгляд. Он даже вжал голову в плечи и что-то испуганно пробубнил.

Впервые в жизни я почувствовала эту… власть. Чувство, что ты сильнее нарцисса, а он – беспомощный червяк, который и слово тебе сказать не может. Теперь он боялся меня.

Это сладкое чувство первой мести… когда ты наконец-то, спустя много лет, можешь вернуть человеку все это дерьмо обратно. Вручить лично в руки и посмеяться ему в лицо. Как бы ни осуждали месть, но она правда освобождает. Хоть и не освобождает от травм, но точно приносит удовлетворение. Кире этого было достаточно – он страдал у неё на глазах, медленно разлагался. Он и так постоянно болел и ходил там, кашляя на весь склад.

Теперь он точно проиграл, а я победила. После этого уже никто не сможет больше быть прежним, но ничего не поделаешь.

Чем сильнее ты будешь сопротивляться – тем сильнее тебя будут ломать. И ты будешь сопротивляться ещё больше. И так можно до бесконечности, пока один, наконец, не победит.

Но, как и всегда это бывает: чем выше ты заберёшься – тем больнее будет падать. Вряд ли нарцисс мог узнать хоть что-то о том, что происходило потом, но я боялась этого больше всего. Нельзя было давать ему хоть один повод почувствовать себя сильнее.

«Я вижу твой свет из тьмы»

Three Days Grace – Infra-Red

Но он точно знал, что начальство не одобряло наш с Сергачевым союз – наверняка злорадствовал. Да, Сергачева всё-таки удалось вернуть на работу. Недели две я капала на мозги начальству, чтобы его вернули, потому что и идти-то ему было больше некуда, да и работает он очень хорошо.

Но настрой у начальства, да и у всех остальных тоже, был не самым приятным. Дима тоже считал это плохой идеей – всё-таки Сергачев много раз бросал работу, подводил всех и уходил в алкогольные загулы.

Но был один козырь: я, конечно же. До меня у него не было серьёзных отношений (хотя ему исполнилось тогда в марте двадцать пять), да и в целом он готов был даже закодироваться и принести им справку, чтобы приняли обратно. Конечно же, по-настоящему он не закодировался, но через знакомых смог раздобыть справку – все решили довериться мне и дать ему ещё один шанс. Раз уж у нас так все хорошо, и он стал лучше – кто знает?

Честно говоря, я и сама думала – вдруг со мной он перестанет так делать? И пить бросит? Я и сама-то начала пить не от хорошей жизни.

За работу он взялся сразу же, как только вернули – и в конце марта уже работал с нами. И тут поджидал еще один «сюрприз». Нам запретили вместе ходить курить, много разговаривать и вообще хоть как-то показывать, что мы вместе. Для меня это было ударом.

Хотя, он перенёс это легче меня, и, казалось, не особо расстроился. Только сказал: это работа, Маш, че ты хотела. Работай, и все, дома разберёмся.

За нами постоянно наблюдали по камерам, и, чуть что – сразу предупреждение. Это длилось около месяца и ужасно мотало нервы. Хоть мы и жили вместе, но мы только начали встречаться – как нам тут же запрещают. Ни покурить, ни поговорить, даже когда я ему писала что-нибудь, меня сразу же подкалывали – мол, хватит с Лехой там переписываться.

Ощущение было, что все против нас, а мы – против них. Что мы можем доверять только друг другу. Мы будто вместе плавали в море безумия. А мне на работе очень не хватало его поддержки, потому что я тянулась к нему.

В конце концов, мы же только сошлись, и я была сильно влюблена. Казалось, что и он тоже. Дома он, естественно, вёл себя уже иначе и не так сдержанно, и я думала: ну, он же мужчина, поэтому переносит все легче.

Из-за всего этого я стала холоднее относиться к окружающим и в принципе от всех отдалилась, а с начальством была почти в контрах. Не помню точно, в какой день я отчитала нарцисса, но точно был один из этих. Под конец марта, когда уже не выдерживали нервы из-за начальства.

Пожалуй, хотя бы дома мне было спокойно – мы даже подружились с мамой Сергачева. Даже моя мама как-то приходила в гости, и они неплохо поболтали. Как-то раз, в мой выходной, когда Сергачев был на работе, а его мама была дома, она решила показать мне его детские альбомы, рассказывала много всего, да ещё и свои старые рисунки показала. Я тогда сказала, что она очень талантливая, и зря забросила это.

Я была рада, что хотя бы дома все хорошо – я действительно боялась, что не подружусь с его мамой, потому что у меня были проблемы с мамой нарцисса, но хотя бы ненадолго выдохнула.

В тот день, после показа своих рисунков и его детских альбомов, я узнала, что все не так гладко, как я думала. Ещё до этого Сергачев не раз мне говорил, что она сильно пьёт, и запретил ей, а после нашего с ней классного разговора она полезла за подушку на своей кровати, где припрятала бутылку водки, и попросила ему не рассказывать, что немного выпивает. А я помнила, как он нервничал, когда говорил об этом – и занервничала тоже.

Я ей тогда ничего против не сказала, чтобы не накалять атмосферу, но потом, когда он пришёл домой, поговорила с ним в нашей комнате, чтобы он присматривал за ней, мало ли что. Я подумала, что, может, ей просто от алкоголя плохо становится, кто знает. Решила, что лучше дать ему знать.

Потом оказалось, что я сделала это зря. И запустила цепочку такого дурдома, который вообще даже представить не могла. Ей не просто нельзя было пить. ЕЙ НЕЛЬЗЯ БЫЛО ПИТЬ ВООБЩЕ.

Потому что начинался ад.

Если люди, которые просто периодически выпивают и в принципе могут себя контролировать, не приносят никаких проблем – то тут была совсем другая история. Стоило выпить немного – и все, остановиться невозможно. Начинался запой на несколько дней с последующим моральным или даже физическим погромом и пострадавшими.

«Я безнадежно надеюсь,

Что не застрял в этом мире,

Который выдавал за свой»

Asking Alexandria – Hopelessly Hopeful

Но началось все не так страшно. Это было в конце марта: сначала, проснувшись одним днём, я вдруг поняла, что его мама стала относиться ко мне холоднее. А мне надо было через пару часов ехать на работу, Сергачев уже был там. А мы с ним как раз в ночь перед этим неплохо напились, даже осталось что-то. Состояние и без того было не особо.

Пока мы развлекались и пили каждые вечер и ночь после работы, мы не заметили, как все покатилось к чертям. Да и, сами шумели, и у нас всегда был включён телевизор (как и у его мамы), потому что он мог заснуть только так, к чему и мне пришлось привыкать. Но пьяные засыпают как угодно, поэтому я быстро привыкла.

Сергачев, оказалось, поговорил с мамой о той бутылке водки, и разговор ей очень не понравился. И виноватой была именно я – влезла, предала, выдала ее ему, а могла просто скрыть.

Началось все просто с обидных уколов за больное, пока я бегала туда-сюда, умывалась, красилась, одевалась: тут не мою, там не убираю, здесь не готовлю. Я сначала не поняла прикола – думала, он с ней поговорил ещё в самом начале о моей просьбе не давить на меня с домашними делами. К тому же, я и так работаю, и кучей творчества занимаюсь, я не могу каждый день как по часам что-то делать по дому.

Но я сразу заметила, что она была пьяная. И голос изменился и стал вялым и противным, и лицо было упитое, и в целом двигалась она еле-еле. Зато у неё хватило сил на то, чтобы посадить меня перед собой и высказать все, что она думает. Я решила не сопротивляться – мы же вроде подружились, не будет же ничего совсем обидного?

Я ошиблась. Я узнала, что мне нужно перекрасить волосы в родной цвет, бросить группу и творчество, даже бросить эту работу и найти другую, получше, срочно родить ему детей (а ей – внуков), и постоянно все делать по дому и убираться, как настоящая женщина. Иначе никак. Заодно ещё и вымогала деньги с меня за квартиру (о чем мы раньше не договаривались).

Если у вас от одного этого абзаца уже все внутри вспыхнуло – представьте, что было со мной тогда. После двух лет почти что в рабстве у нарцисса, и в целом четырех лет абьюза.

К тому же, ещё и выяснилось (с ее слов), что все друзья Сергачева считают, что я к нему прицепилась, а он просто меня терпит рядом. И в январе с работы уволился из-за меня.

Ко всему прочему, этот разговор на кухне слушал в гостиной ее друг, который пил вместе с ней. Но ладно, они хотя бы перед этим не сильно шумели.

Я же с трясущимися руками, дрожащим голосом, слезами на глазах, недолго пытаясь объяснить ей, что не могу просто взять и выкинуть в мусорку свою жизнь, сказала, что мне нужно уже ехать на работу, зашла в нашу комнату, допила остатки блэйзера и уже пьяная, в истерике строча сообщения Сергачеву, собралась и помчалась на работу.

Снова будто избитая. Окунутая в дерьмо. Отхлыстанная по лицу и всему, чему можно. По уши в флэшбэках, искреннем непонимании и боли.

Хотя, сначала я вообще не собиралась ехать ни на какую работу, настолько все было плохо. Я вообще хотела собрать вещи и уехать домой, но не буду же я при этом с ней ругаться. Просто тихо собраться и уехать. Но Сергачев уговорил меня приехать на работу, даже пьяной. В принципе, я всегда хорошо себя контролировала в пьяном состоянии, поэтому с этим проблем не возникло. Пожевала жвачку и все.

Когда я приехала на работу, самое главное, что его беспокоило – это говорила ли я кому-нибудь ещё об этом… а когда узнал, что рассказала нашей басистке, сказал, чтоб никому больше ни слова. И закидал признаниями в любви. Говорил, что мы очень похожи, мы созданы друг для друга и всякая чушь… как мог пытался мне заговорить зубы.

А во мне что-то резко оборвалось. Помимо панической атаки, дикого тремора и в целом плохого состояния, было что-то ещё… тревога.

«Я приму все хорошее вместе с плохим,

Даже если придется отдать всю себя»

Colleen D'Agostino – What Am I to Do

У меня действительно была мысль свалить домой – и плевать, что я не поживу в нормальной квартире. Я уже не считала ее нормальной. Я и так периодически с утра перед работой ездила домой, чтобы посидеть за своим компьютером – нетбука мне было мало, и там не было программы для написания музыки.

Когда я на следующий день в очередной раз с утра поехала перед работой домой, чтобы посидеть в тишине и спокойствии – я вдруг поняла, чего я лишилась. До меня вдруг дошло.

За весь этот месяц я почти перестала общаться с Димой. Мы общались уже не так, как раньше, больше не говорили по душам, да и вообще все мое внимание забирал Сергачев. Я перестала общаться с лучшим другом. С которым мне всегда было так спокойно… мне ужасно его не хватало рядом.

Я стояла на этой кухне в моей старой общаге, смотрела в окно, курила, слушала эту песню и повторяла одними губами: «Что я буду делать без тебя?..»

Я поняла, насколько мне не хватает даже этой чертовой кухни, где нет никаких мам Сергачевых, которые не имеют права что-то мне указывать. Я забыла, что ещё месяц назад была девушкой, которой никто не имеет права на что-то указывать, пока жила у себя дома. А теперь я должна слушать эту полоумную, чтобы, что… чтобы меня не выкинули из дома? Может, проще самой уехать?

Я поняла, что со многими стала общаться меньше, и меня как отрезвило. Все стало как-то иначе. И тревога била в голове: лишь бы меня не засунули в очередную клетку. Ну, уж нет, я буду бороться. И, если надо будет – уеду жить домой.

Первым делом я написала Диме, чтобы узнать, как у него дела. Мне хотелось хоть что-то исправить. Казалось, я ужасно налажала.

Ещё меня подвело здоровье, весь этот месяц я совсем не задумывалась, что я творю: после больницы, когда меня выписывали, мне прописали антибиотики – надо было продолжать лечение дома, раз уж я выписалась раньше времени. Сначала мне их дома колола мама, потом быстро научился Сергачев, и колол уже у себя.

И при всем этом я продолжала бухать каждый день, не задумываясь о последствиях: лучше мне не стало, после курса антибиотиков я так же продолжала кашлять, только уже сухим кашлем, и бесконечно сморкаться. И я продолжала пить, даже зная, что у меня начались проблемы по-женски – дикие сбои в цикле, кровотечение, были даже походы к гинекологу, все были уверены, что парень мне что-то повредил (и неудивительно – он был очень агрессивным в сексе). Но из-за стресса я не могла без бутылки. Его мама, давление на работе – все это было тяжело. Это продолжалось и в апреле.

И я знала, кто мог меня поддержать, но боялась, что уже потеряла его. И зря боялась. Мой лучший друг все ещё был моим лучшим другом.

И это было моим спасением, потому что из-за давления начальства все тапки постоянно летели в меня. Чуть что – и опять в меня. Я уже хотела просто уволиться и все. Даже плевать было уже на нарцисса, который будет злорадствовать – ему вообще, казалось, уже самому было плевать на меня. Он уже был чуть ли не ходячим трупом со своей пневмонией.

Я сказала Сергачеву, что хочу уволиться, на что он сказал мне просто не обращать внимания, а потом пригрозил, что сам уволится, сопьётся и продаст последние вещи. А потом я его найду в больничке.

Хоть я и повозмущалась, и мы чуть не поссорились, это меня отрезвило. Увольняться я передумала, но легче совсем не стало…

Ощущение было, что все в этом мире снова против меня.

«С каждым шагом ты думаешь,

Что я у тебя под каблуком,

Но если ты меня сломаешь –

Я отвечу тебе тем же»

Three Days Grace – Me Against You

И, если я наивно надеялась, что, раз запой его мамы не продлился долго (пару дней), то снова не повторится, потому что разговаривал дома Сергачев с мамой очень понятным языком – то и тут я ошиблась. Уже через неделю после первого раза все повторилось, и куда хуже.

Мне на телефон летели пьяные сообщения: «Сын мой, а ты кто?». И не в лицо даже, а вот так.

Я жила как на пороховой бочке, и постоянно ездила домой с утра, даже когда она протрезвела и продолжила работать.

Удобно она устроилась – в клининговой компании ей прощали все ее запои, она очень хорошо работала, как работника ее ценили. Плюс, как позже выяснилось, точно так же периодически уходили в запои там все ее коллеги, иногда и все вместе… Сергачев тоже там иногда подрабатывал с ними.

В апреле мне «посчастливилось» узнать их лично, когда на ее день рождения в гостиной собралось куча народу, включая и нас с Сергачевым, и мы пили все вместе. Она и там, напившись, умудрилась под конец что-то учудить, но я в тот раз додумалась просто спрятаться в комнате под одеялом и сделать вид, что уснула. Хотя я и сама с того семидесятиградусного самогона неплохо уложилась. Сергачев тоже не выдержал всей той пьяной вакханалии и «лег спать» со мной.

Но она зашла без спроса к нам, что-то хотела от него, и мне что-то пыталась говорить, а утром я вообще узнала, что ей подарили кучу дорогих пробников косметики, которые она решила сбагрить мне. Да, естественно, потом уже она больше половины забрала под странными предлогами.

В ту ночь вообще произошло что-то странное: Сергачев сначала долго обнимал меня под одеялом, вхлам пьяный, а потом вдруг начал плакать и прижиматься ко мне как ребенок. Я не понимала, что мне делать, и просто успокаивала его, пока за стеной, в гостиной продолжалась эта долбанутая деревенская пьянка…

Какой-то кошмар. Я начинала понимать, что нахожусь там, где мне вообще не хотелось бы находиться, но оставалась ради него.

Но ещё хуже было то, что я наконец-то после той странной ночи и перебора с высокоградусным алкоголем стала чуть меньше пить и начала замечать остальное: например, то, где я живу. В каком я живу районе, кто находится вокруг меня и кто друзья Сергачева.

Я оказалась в ловушке среди долбанутых идиотов.

Все его друзья оказались кончеными алкашами, которые воруют, спят с кем попало (как и он до меня), творят непонятно что, бьют друг друга, ненавидят всех, да и вообще, в целом, не вызывают никакой симпатии. И такой был весь Автозаводский район. Просто все вокруг как на подбор, что вызывало желание сбежать и спрятаться, потому что, увидев меня, издалека, меня уже узнавали и докапывались.

Правильно моя мама говорила про этот район – одна большая деревня. Безумная деревня. К ее несчастью, она слишком долго проработала в этом районе, причем в разных аптеках – ситуация была одна и та же. Одни алкаши и наркоманы, которым нравится так жить. Никак.

Я еще и умудрилась занять одному из его друзей немного денег до следующего дня, тысячу рублей – отдавали мне их целый месяц. А для меня это тогда были огромные деньги, но все они умели хорошо уговаривать…

Да еще и, ко всему прочему, когда мне вернули деньги, Сергачев уговорил меня бо́льшую часть этих денег отдать другому человеку, которому уже должен был денег он сам. За него. Отдать его долг.

Спустя время я вспоминаю все это и понимаю, что тут не просто куча красных флагов – тут все ими облеплено. Красный флаг на красном флаге. Кошмар даже подумать, как я вообще умудрялась жить вот так, в окружении таких людей.

Но на самом деле я прекрасно ощущала, насколько все это неправильно. Но тогда я была другим человеком, и я была сильно травмирована нарциссом, и никого рядом не было, кто бы мне сказал, как на самом деле правильно. И что я не просто совершаю огромную ошибку – я свернула на опасную для моей жизни дорогу.

«Я не знаю, куда я бегу,

Но мне нельзя останавливаться»

Three Days Grace – Right Left Wrong

Я чувствовала это постоянно, будто я не могу дышать, будто что-то или кто-то меня сдавливает. Несмотря на то, что я возмущалась по поводу всего, что мне говорила его мама, я все еще мало что делала по дому, и эмоциональное давление только усугубляло мои триггеры.

Я ясно чувствовала, что его мама пыталась меня сломать и прогнуть под себя, и мои ужасные прошлые отношения для нее не были аргументом. А моя тревога была настолько сильной, что начала даже перерастать в паранойю. Кроме того, что я пила каждый день – хотя, после того безумного вечера в ее день рождения явно стала пить хотя бы поменьше – я еще и не могла нормально спать. И не из-за того, что мне не хватало дозировки алкоголя, чтобы уснуть под шум телевизора…

Когда его мама пила, она вела себя очень странно, издавала странные звуки из гостиной, и я из комнаты постоянно это слушала. Она включала свой телевизор громче, чем обычно, несла какую-то несвязную чушь, носилась туда-сюда, все переставляла, ругалась на нас с ним, ночью не спала.

Мне было так страшно, что я ловила ночами панические атаки, и, пока он спал, спускалась на пол и сидела на ковре перед телевизором, смотря сквозь него, сжимая в руках подушку и молча плача, стараясь не издавать ни звука. Мне казалось, что я схожу с ума. Мне казалось, что она прирежет меня ночью, пока я буду спать. Я настолько не чувствовала себя в безопасности, что хотелось кричать от отчаяния. Но Сергачев всегда находил, что мне сказать, чтобы я заткнулась и перестала уже «ныть и действовать на нервы».

Мне казалось, что я задыхаюсь.

Что удивляться, что я в очередной раз заболела перед концертом? Когда у меня еще и добавилось уже привычное чувство страха выходить на сцену? Еще и стыд из-за того, что я снова подвожу ребят лажами и своим больным голосом?

В это время, кстати, у нас в группе все сильно менялось: помимо того, что мы готовились к смене барабанщицы через пару месяцев, у нас еще и появился новый клавишник. Настю я из группы выгнала.

И мы сильно друг от друга отдалились, потому что из-за своего проблемного парня, Селиванова, она влипла в какой-то очень серьезный криминал. Мне было настолько плохо, что не хотелось даже в этом разбираться. Хватило и того, что она обокрала кого-то из своих знакомых, и вместе с ним свалила в соседний город, откуда ее привезли уже в багажнике и избитой. Это произошло сразу после концерта в Мило Концерт Холле в марте.

Я тогда как будто резко протрезвела, потому что всю зиму игнорировала все ее рискованное поведение из-за того, сколько мы пили вместе и поддерживали друг друга. Разве что, кроме одного раза, когда временно удалила ее из беседы с группой, когда мы из-за ее выходки поссорились, – но перед концертом я ее вернула.

Но это было еще не все: помимо этого, она еще и плохо учила материал, играла на концертах все, что ей хотелось, в итоге иногда получалась какая-то какафония. Еще и часто опаздывала на репетиции, по пути влипала в мутные истории, да и даже своего синтезатора у нее не было – она постоянно их брала у кого-то. Однажды нам даже предъявили за это, угрожая испортить репутацию группы: оказалось, что она не была с этим связана, но нервы нам этот Петя изрядно помотал – кстати, бывший басист той группы, с которой у нас была стычка осенью.

Все это было явно не на пользу группы. А та криминальная история в марте просто поставила точку во всем этом безумии – к тому же, клавишник новый нашелся быстро. И прижился довольно легко, он был с нами на одной волне.

Выступали в апреле 2018-го мы уже с ним, хотя сам концерт получился так себе – и меня голос периодически подводил, и сцена была мизерной (мы еле на ней все впятером поместились), да и фестиваль, в котором участвовали несколько групп, оказался не особо людным. И звукач настроил инструменты плохо – даже я себя почти не слышала, на звук тогда пожаловались все.

Барабанщиком на этом концерте был Сергачев, как раз дебютировал на сцене, потому что Катя не смогла в тот вечер сыграть из-за каких-то важных дел. Он дико волновался, напился вхлам, даже песни играл быстрее, чем надо, но ребята и я смогли подстроиться под него и сыграли все неплохо.

К тому же, нас еще и нафоткала девушка нашего гитариста Коли, хотя фотки мы ждали очень долго. Почему – это я напишу еще не скоро, потому что сама узнала об этом только через пару лет…

Несмотря на то, что сыграли мы неплохо, и даже все ребята сказали, что я спела чище, чем когда-либо, – нас закидали дерьмецом. На фестиваль пригласили каких-то «критиков», которых никто в целом не знает, но они знатно по нам проехались.

И почему-то я была одной из тех, кому досталось от души. И пою я крикливо, аж уши режет (хотя у меня просто первое сопрано, уж извините), и песню новую обьявлять со сцены нельзя, ведь кто мы такие (и ничего, что там достаточно народу пришло именно на нас, и наша тогда еще новая песня Soulmates сразу стала нашей визитной карточкой, которую все полюбили). И в целом расставили нас на сцене очень фигово – те, кто хоть как-то двигался, стояли позади.

Статья про выступившие группы вышла уже после самого фестиваля, через пару дней, и всем было обидно, но мне больше всех. Особенно когда я пересмотрела тот концерт совсем недавно и поняла, насколько я хорошо спела.

Но помимо этого, мне было на самом деле очень жаль, что пришлось убрать Настю из группы, потому что, несмотря на свое поведение, она все еще была моей лучшей подругой. Но, к сожалению, эмпатия к пограничникам зачастую перебивает все, что они делают – поэтому им многое прощается. А мне, как лидеру группы, пришлось сделать очень сложный выбор…

«Там кто-нибудь есть?

Кто-нибудь сможет вернуть меня к свету?

Хоть кто-нибудь?

Скажите мне, что все будет хорошо»

Ruelle – Carry You (feat. Fleurie)

А ещё в апреле произошло нечто странное: мне вдруг написала Лера. Та самая, которая была моей лучшей подругой, и жестоко предала меня в сентябре 2017-го, ещё и посмеявшись напоследок, и оставив мне гадкие комментарии под фото с моего первого концерта.

Написала и извинилась. Настрочила мне большие сообщения о том, что не хочет, чтобы я держала на нее зла, что она надеется, что у меня все хорошо, что ей жаль о том, как она вместе со своим парнем Богданом глумилась надо мной, она даже выставила его провокатором и абьюзером. Заодно призналась мне в том, что у нее никогда не было панических атак, как она мне много врала (особенно о том, что она учится на экономиста) и постоянно кем-то притворялась.

Я не понимала, что мне делать с ней, и уж точно мне не хотелось ей доверять. Но почему-то я решила простить ее и снова начать с ней общаться – видимо, как и с Сергачевым в феврале, мне хотелось, чтобы в моей жизни был кто-то, кто не связан со всем этим дурдомом. К тому же, я нуждалась в лучшей подруге, а с Настей мы друг от друга отдалились…

И не только с ней. Когда я вдруг в конце марта поняла, что я отдалилась и от лучшего друга, я начала почаще ему писать, а не только болтать на работе. Мы стали больше общаться, и на работе наконец-то снова потеплело.

Все это время, пока я не чувствовала себя в безопасности, я не думала о том, что у меня всегда был человек, рядом с которым безопасно. И я об этом забыла. И в какой-то степени это напоминало зависимость, потому что только он мог совладать с тем ужасом, который творился у меня в голове, будто он… собирал все разрушенные части меня в одну.

Или… собирал все мои личности в одну.

Я не думала об этом, пока это не повторилось снова пять лет спустя с другим человеком, но забегать так далеко я не буду. Просто этот момент нужно запомнить – то, насколько я нуждалась в этом человеке, чтобы он был рядом, насколько сможет. Я нуждалась в нем, как в воздухе. Иначе не вывозила всю эту беспомощность, которой почему-то прибавилось после того, как он спас меня от смерти…

А когда он находился поблизости, или когда мы переписывались, мне всегда становилось легче. Все будто стало как раньше: мы с ним снова веселились на работе, как в старые времена, постоянно болтали по душам.

Как-то раз, пока я ждала вечером трансфер и фоткалась, он засветил в кадре свои руки и смешно сжал мне щеки. Забавно было то, что и с ним, и с Лешей (предыдущим лучшим другом, который покончил с собой) у меня почти не было фотографий. С самыми близкими друзьями. Будто нам это вообще не нужно было. Нам и без того было интересно и весело.

Настолько, что это заметил и Сергачев.

Он видел, что на работе, когда мы общаемся с Димой, я намного счастливее. Мы постоянно ходили курить вместе – а что еще делать, раз начальство запрещает мне ходить курить с моим парнем? Да и, когда я вообще последний раз столько общалась с лучшим другом, и почему вообще перестала? Ради чего? Ради вот такой отстойной жизни среди моральных уродов?

Мы проводили много времени вместе на работе, и много переписывались, и у моего парня от этого поехала крыша.

Все его разговоры в феврале о том, что он принимает мои чувства к лучшему другу, что доверяет мне и знает, что я ему не изменю, мгновенно аннулировались. Он стал параноиком за какие-то считанные дни и, самое главное: не устраивал скандалы, а начал опускать много очень едких комментариев.

«Давай, сделай больно тому, кого любишь,

Сделай меня тем, кого хочешь ненавидеть,

Если тебе так будет легче»

Three Days Grace – Villain I'm Not

Последние крохи больной романтики, на которой держались наши отношения, тут же улетучились.

Несмотря на то, как я старалась и какой была верной, в меня постоянно летели обвинения в изменах. Серьезные обвинения, обернутые в токсичные шутки. Все, лишь бы подколоть меня, что я постоянно с ним общаюсь: по-любому мы там где-нибудь зажимаемся, по-любому я с утра еду к нему, а если Дима уже на работе, то я «настрачиваю» на его фотки.

И таким образом он сам настроил меня против себя – я начала остывать и теперь уже как будто протрезвела по отношению к нему…

Мне начали сниться кошмары, где меня убивают, снова. И как меня и еще пару девушек пытался убить какой-то больной урод, убил их, и уже прорывался ко мне, пока я держала дверь. И как семейка бывшего-нарцисса пыталась меня убить, а он стоял напротив меня с ножом в руке.

Я наконец-то начала воспринимать серьезно фразы Сергачева о том, как он собирается «выбить из меня всю мою наивность, из-за которой одни только проблемы». Я проводила глупую параллель между ним и моим любимым персонажем из моих книг, Матвеем. Если раньше у него не было прототипа в реальной жизни – то с тех пор им стал Сергачев. На целых пять лет. Я писала Матвея с него, я писала в книге перефразированные события наших отношений. Мне казалось, что он точно так же хочет сделать меня сильнее, как Матвей Розу.

Я как угодно пыталась оправдать этот ужас.

Двух месяцев хватило на «букетно-конфетный период», «период розовых пони нарцисса», «период лавбомбинга» и еще всякие вариации, которые используют в блогах, когда рассказывают про нарциссов и НРЛ. Под конец апреля у меня случился жесткий диссонанс, когда я увидела как ситуация, похожая на ту, которая была с моим первым нарциссом, потихоньку повторяется. И вопрос вертелся в голове: «Ты был другим, почему ты стал таким?»

Меня убивало недоверие, да еще и такое едкое, завернутое в шуточки, потому что, стоило возмутиться – и все: «Ты че, шуток, что ли, не понимаешь? Да общайся со своим другом, сколько хочешь, мне похер ваще». А потом заново.

И, возможно, это было бы не так обидно, если бы он не начал отбивать еще и симпатию к нему самому. Все ведь знают, что пары, когда съезжаются – и в туалет уже не стесняются ходить, и рыгают, и пердят со временем. У нас это произошло быстро и с его инициативы – точнее, ему вообще было плевать, что я подумаю, а меня и не смущало, я даже угарала. Я-то подумала, что все дело в том, что мы начали жить вместе – а, значит, можно не париться и быть собой, только вот… кем собой?

Например, сообщения из туалета с содержанием вроде: «Я так посрал, хочешь сфоткаю?» – разрушали романтику еще больше. Я, конечно, сама любительница шутить на все эти «дерьмовые» темы, но это уже слишком. Слишком и то, когда вы моетесь вместе в ванной, и он решает ради прикола пописать тебе на ногу: «Ой, смотри, золотой дождь» – конечно, почему бы и нет, я ведь явно всегда хотела, чтобы мне нассали на ногу в ванной ради прикола. Да иногда даже было проблемой загнать его помыться – ходил и вонял целыми днями. Ему так было нормально.

Но это еще было не так жутко, как то, что он начал меня контролировать: что и как я говорю, куда и когда я иду, как одеваюсь. Постоянно критика моего внешнего вида: лучше так, как нравится ему. А он не консерватор, он любил эксперименты и яркость, но только так, как нравится ему. Я далеко не всегда делала так, как ему надо, но самооценка… катилась вниз.

Ему постоянно что-то во мне не нравилось.

Когда я ехала домой с утра, чтобы посидеть за своим компьютером, он требовал с меня селфи, что я дома, несколько раз серьезно уточнял, не вру ли я ему – мне постоянно приходилось доказывать, что я не вру.

Если я уточняла, во сколько он приедет домой и успею ли я за это время что-то сделать – сразу летели едкие шутки, что я с любовником, а раз так, то он поедет к проституткам в сауну.

Показывал фотки своей сестры и говорил, какая она красотка, и что он всегда хотел на ней жениться, если бы она не была сестрой.

Я начала замечать и то, что он меня подслушивал. Выходил в туалет и очень незаметно подкрадывался обратно, чтобы послушать снаружи. Иногда палился и пугал меня, если я смотрела на дверь. Иногда он просто стоял за ней, но я слышала этот чертов еле различимый шорох. Я научилась его определять. Настолько, что теперь я могу засечь, если меня будут подслушивать…

А еще, начались его эти ставки на спорт. Точнее, они и не заканчивались. Я знала, что он увлекается этим, но не думала, что все настолько плохо.

Но тогда еще было не настолько. Он просто выпрашивал у меня какие-то ненужные мне копейки вроде 50-100 рублей – «на поиграть», а потом покупал что-нибудь вкусное, если выигрывал. А если нет – я просто об этом забывала.

«Я совсем ничего не чувствую,

Эта жизнь заморозила и прокляла меня,

Я совсем ничего не чувствую,

Эта любовь подвела меня к концу»

Breaking Benjamin – Red Cold River

И, если может показаться, что хуже уже некуда – нет, есть куда.

Я чуть не умерла.

Точнее, думала, что умру, потому что такого состояния у меня в жизни никогда не было раньше. Я до сих пор гадаю, что это было, и в основном в голову приходит психосоматика, но могло и случиться что-то вроде анафилактического шока. Всю весну я беспрерывно лечилась, меня могли просто залечить до смерти. Да еще и не бросала пить при этом.

Бесконечные таблетки – то одно, то другое, – а, может, это вообще были осложнения из-за смешивания алкоголя и антибиотиков, потому что в апреле мне снова прокололи курс антибиотиков, когда я начала заболевать ангиной. Потом снова какие-то таблетки, постоянно что-то болело, пришлось даже увидеться с гинекологом из-за крови, это был просто какой-то адский день сурка.

Я даже выглядеть стала намного хуже. Меня будто затягивало в какое-то жуткое болото, из которого я никогда не смогу выбраться.

В начале мая, перед днем победы, началось самое ужасное. Сначала пару дней у меня просто стреляло то в плечо, то в районе легкого, то в ногу, то еще где-нибудь. Потом везде и сразу.

А потом я слегла на несколько дней и не смогла даже ездить на работу, потому что больше не могла нормально двигаться. Каждое движение мне причиняло боль. Мне казалось, я умираю.

Явно отсталые врачи из скорой, приезжавшие ко мне, начали утверждать, что это остеохондроз. Мама снова нашла какое-то лекарство, которое можно было колоть мне вместо антибиотиков – хоть что-то. Даже маме Сергачева стало не по себе, и она наконец-то оставила меня в покое, потому что, я уверена – на меня даже было страшно смотреть.

Я не могла встать, не могла есть, не могла даже курить. Я могла только лежать и чувствовать боль, в любом лежачем положении. Разве что на одном боку было хоть немного полегче. В туалет я ходила один раз за день, потому что и так было нечем – да и добраться до туалета еще было подвигом.

Больше на меня никто не давил. Все сразу оставили меня в покое, даже начали заботиться, и заметили, что я существую как человек, а не как функция. Перепугались за меня вообще все.

Только мне уже было плевать. Я уже готовилась к смерти, потому что легче не становилось. А такие адские физические страдания несколько дней выносить не то, что было невозможно – хотелось самой себя прикончить, чтобы не мучиться. И, судя по взгляду его мамы, ей тоже очень хотелось.

Лекарство оказалось неожиданным. И лишний раз доказало мне, что все это происходило только от пережитого стресса.

Я пела в голос, и мне стало легче. Выпустила все эмоции.

Пока никого не было дома, я просто включила музыку и подпевала себе под нос, как вдруг поняла, что мне стало легче дышать. Уже не так больно. Я пела так несколько часов, потом громче, и становилось все легче и легче. Я будто… вырвалась из клетки и ожила.

«Мы продолжаем жить,

И я стал худшими проявлениями тебя»

Breaking Benjamin – The Dark Of You

Несколько месяцев меня пытались заткнуть, меня пытались контролировать, манипулировать и издеваться. Я действительно чувствовала себя так, будто не имею право сказать ни слова, не могу говорить, заперта внутри себя.

Я просто поняла, что нужно делать. Валить отсюда.

Не знаю, когда именно, и как-то еще надо свалить вместе с ним, потому что все разговоры о том, что я перееду одна, всегда заканчивались плохо. Манипуляциями, давлением на жалость и угрозами. Но оставаться в этом месте больше нельзя было – меня там явно видеть не хотели. Его мама. Да и, далеко не сразу мне стало понятно, что дело было не только в ней, но и в нем тоже.

Но она сама помогла нам принять решение: в очередной раз забухала так, что получила уже люлей от него, когда она орала в гостиной на всю квартиру, чтобы он «забирал свою курицу и валил отсюда вместе с ней». Так, будто меня в этот момент вместе с ним в соседней комнате не было.

Целую неделю она разбрасывала мои вещи по квартире, заходя к нам в комнату и трогая их без спроса. Кидала на пол мою зубную щетку в ванной – я даже боялась, что она ее измазала чем-то ядовитым, она ведь из клининга, средств дома было полно. От нее это вполне можно было ожидать.

Сергачев постоянно заступался за нее, что бы она ни делала, даже когда сам видел, как все раскидано – постоянно газлайтил меня, а я начинала от всего этого уже сходить с ума. Эта чокнутая женщина творила какую-то дичь, но виноватой и чокнутой выставляли меня.

«А она что? Она же моя мама, она в любом случае не виновата, это ты что-то не так сделала, Маша! И вообще, разбирайтесь сами, не втягивайте меня в ваши бабские разборки, я-то тут причем?!»

Видимо, что-то не так я сделала, когда родилась.

В конце концов, своим поведением она довела и его – и получила от него. Это тот самый случай-исключение, когда мне не стыдно за такие слова, хоть я и против насилия – но она и правда заслужила.

А на следующий день после этого мы съехали – к моей бабушке.

Он собрал все мои и его вещи, пока я была на работе, и сам все перевез вместе с моей мамой на ее машине, он как раз был выходной. Я уже точно знала, что домой я приеду туда, где безопасно. Но ощущение было, что я возвращаюсь с войны, раненая, побитая, и будто постаревшая, будто кто-то лишил меня счастья…

Мои глаза и правда перестали искриться жизнью.

Надежда оставалась только на поездку на море, которая и его тоже воодушевила – мы оба уже думали только об этом. Он вообще до этого никогда не был на море, а я очень хотела попасть туда снова, чтобы мне наконец-то стало полегче. Я ведь так и не попала туда на мой день рождения летом 2017-го.

Но на работе нам не разрешали брать отпуск обоим в одно время, и приходилось разбираться еще и с начальством заодно, а мы уже готовы были купить билеты на поезд. Будто и так было мало того, что происходило…

Да даже это было еще далеко не все: именно той весной уже началось то, что я толком осознала намного позже – примерно через год. Конечно, вряд ли бы я могла все это осознать в том состоянии, в котором была той весной из-за здоровья, травм и стресса, но, прочитав переписки в беседе с нашей группой, я вскрыла забытые воспоминания.

Наверное, меня спасло только то, что я очень сильно болела – поэтому мне все это простили и закрыли на это глаза.

Но вряд ли хоть кому-то из ребят в группе нравилось то, как я себя вела – наезжала на всех, давила, особенно на нашу барабанщицу, и чуть меньше на басистку. У последней, кстати, все это время была депрессия, и она говорила об этом прямо. Может, и сейчас до сих пор есть, кто знает.

Самым ужасным было не то, что я срывалась и позволяла себе слишком много – а то, кто меня на все это надоумил. Человек, с которым я встречалась (даже язык не поворачивается назвать его человеком) очень тонко науськивал меня на окружающих, и обсирал их через меня. Сам он всегда был душой компании, но я целыми днями наедине с ним выслушивала о том, какие все вокруг дебилы, причем в подробностях. И слишком часто выслушивала, будучи именно пьяной или в больном состоянии. Он выбирал самые удобные моменты, когда я слабела, чтобы вбить мне в голову все эти отравленные мысли.

Его мысли. Чтобы я потом донесла до других от своего лица.

Когда я читала беседу именно в мае 2018-го (в конце мае я снова болела, и мы с ребятами организовывали новый концерт в начале июня с еще четырьмя группами), я просто рыдала от бессилия, насколько сильно я не соображала, что постоянно говорю его словами. Я слишком хорошо помнила, как он говорил все это мне. Но не помнила, чтобы я говорила все это ребятам сама. И никто меня не остановил. Они меня или боялись, или просто жалели.

Мне очень жаль, что все вышло так, и я искренне надеюсь, что никому не нанесла никаких новых травм. Для меня и так было ударом то, что я вообще раскрыла такое. Будто я какое-то чудовище. Но я никогда не хотела этого.

Я не понимала даже, насколько тонко мной манипулировали, что я встречаюсь с прошаренным кукловодом, и что для меня все может закончиться очень плохо. Я ведь доверяла ему и считала, что он не хочет мне ничего плохого.

Черт возьми, все вокруг кричало о том, что мне нельзя быть с ним, все было одним огромным красным флагом…

Если бы я еще только думала об этом. А не о том, что «весь мир против нас и нашей любви».

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 4. Связь

«Не бойся,

Никогда не забывай мечтать»

Raign – This World of Ours

С наступлением лета кажется, будто все стало лучше. Я всегда безумно любила лето, солнце, тепло… чем становилось теплее – тем больше мне казалось, что я наполнялась надеждой на лучшее. Или правда наполнялась.

Хотя, события в группе развивались так хорошо, что надежды на будущее были огромными, а перспективы все лучше и лучше.

Мы записывали альбом – кое-как, по одной песне на домашней мини-студии нашего гитариста Коли, а вокал и ударные писали на репетиционной точке, где обычно готовились к концертам. Альбом я хотела отдать сводить своему другу Саше из Самары, который долго сводил мои сольные альбомы, и в этот раз ещё и хотела скинуться вместе с группой – пора бы ему уже и за работу платить, раз он столько старается, а у меня хоть теперь были на то средства.

У нас впереди был классный концерт, который мы впервые организовали сами. Несмотря на все трудности, которые сопровождали нас весной – мы с ребятами постарались и показали отличную командную работу. И билетера нашли даже, помимо того, что сами договорились с клубом об аренде, собрали ещё четыре группы для мини-фестиваля и совместной аренды, раскидали билеты людям и пригласили фотографа. А остальные билеты продавали на входе в клуб.

Клуб Rock’n’road имел свою атмосферу, которая мне всегда нравилась: что-то там было андеграундное, что-то продвинутое, что-то и даже не в духе России. Клуб был совсем молодым, его только построили на месте бывшего Crazy Train’а. Все вышло очень даже неплохо.

Даже я наконец-то за пару дней до концерта нашла средство, которое помогло мне начать выздоравливать – Долфин. Это такая штука, которой промывают нос при гайморите – да, впервые за всю мою жизнь тогда дошло даже до него. Ещё и подключила местный антибиотик. Какое же было счастье, когда я наконец-то начала снова чувствовать запахи…

Зато вместо меня заболела барабанщица Катя. У нас вообще в группе творилось что-то очень странное. Мы постоянно попадали в какие-то ситуации, неприятные или опасные для жизни, получали травмы, заболевали. Это даже успело стать мемом, и мы все просто постоянно друг друга поддерживали.

Мы с басисткой даже умудрились поссориться за день до концерта, я психанула, написала кучу гневный сообщений в нашу с группой беседу, когда она вышла, и сама вышла вслед за ней.

Квест «доживи до концерта». Я даже решила после этого концерта на время от них отказаться, пока не долечусь…

Конечно, я все ещё болела. Нос прочистился, гайморит прошёл, но мы с психом – что дома, что на работе – дохали как сумасшедшие. Сухой кашель был постоянно, иногда кто-то из нас просыпался посреди ночи от него, иногда от того, что кашлял кто-то из нас. Иногда мне казалось, что я вот-вот задохнусь, а иногда приходилось срочно учиться заново дышать.

В ход шли сиропы, чтобы хоть немного смягчить кашель, а ещё я пила много воды, постоянно гребла пачками леденцы, мукалтин, шалфей, старалась чаще греться, чтобы все выходило, ещё горячий чай с медом.

Но вслед за гайморитом начался конъюнктивит. Я болела без остановки уже четыре месяца, и все не могла никак выздороветь…

Несмотря на все это, у нас с группой намечался ещё и сольный концерт на футбольном матче в середине лета, но, так как барабанщица уезжала, да и мы все – то болели, то отдыхали, то уезжали кто куда… с концертом все равно не вышло, нам предложили перенести на другую дату. Но мы все поняли, что нам действительно пора отдохнуть и спокойно наслаждаться летом.

«И я держусь, держусь,

Я буду ждать, пока ты сам не уйдёшь,

И попытаюсь найти иной путь,

Но я не могу остаться»

CHVRCHES – Really gone

Лето 2018-го началось с концерта с группой, с одного из лучших концертов. Мы выступали в одном из рок-клубов, которые в Нижнем считаются лучшими, и это был последний концерт Кати и Андрея с нами.

Мы продолжали веселиться с ребятами вне концертов и репетиций, гуляли вместе, хоть Катя незадолго до своего отъезда и отдалилась от нас – зато у нас был веселый клавишник, с которым не соскучишься. И так же мы потихоньку записывали альбом, хотя стало ясно, что сводить его явно должен не наш гитарист – всё-таки навыков ему не хватало. И свои сольные песни я потихоньку писала тоже.

Но кроме музыки у меня больше ничего не получалось. Я не могла писать четвертую книгу – и оправдывала себя чем угодно: работой, не тем временем года (в книге была осень), вечными проблемами, музыкой, отношениями. И, конечно же, из-за этого теряла веру в себя, как в писателя.

Впрочем, я думала, что, может, вдохновение вернётся после поездки на море или во время неё. Несмотря на то, что нас с Сергачевым не хотели отпускать на отдых обоих в одно время, мы поступили очень нагло – взяли билеты втихаря и просто собирались поставить всех перед фактом. Он был уверен, что нас никто не уволит, да и аргумент был – отдыхать, вообще-то надо всем.

Да и я надеялась, что на море все станет лучше – ведь мне всегда там становилось легче, я обновлялась. Я надеялась, что поездка поможет и ему, ведь видела уже не один случай, когда после этого места человек менялся к лучшему.

А пока все было не очень хорошо: Сергачев продолжал вести себя как гопник, постоянно ревновал меня к каждому столбу, снова заставлял меня делать селфи, и каждый раз будто пытался заставить меня сказать, что я изменяю. Да и было к кому ревновать, хоть я и не давала поводов.

Ему не нравилось жить у моей бабушки, потому что я ссорилась с ней – она решила внезапно начать меня воспитывать и учить, как вести себя с моим мужчиной, что очень сильно нервировало. Будто я снова оказалась с его мамой на минималках. Он начал предлагать переехать за город, поближе к работе, что мне тоже очень не нравилось…

Хуже становилось и из-за того, что мы оба продолжали болеть – и я так же снова вышла на сцену с больным горлом. Мне уже казалось, что я никогда не вылечусь и заражаю его заодно, у меня было ощущение, что это уже не просто грипп или ангина, а что-то явно похуже.

И, возможно, мне стоило ненадолго отказаться от работы и просто долечиться дома – даже мама это предлагала, – но я вдруг поняла, что не могу. То, что он играл на ставках, становилось серьёзной проблемой.

И во всем этом безумии у меня оставалось кое-что, что держало меня даже тогда, когда было слишком тяжело, но и за это мне приходилось чувствовать себя виноватой. Потому что ему казалось, что мой лучший друг мешает нашим отношениям – хотя он никак не мешал. Он просто был. В плохие моменты я думала о нем, и мне становилось чуть легче.

И я чувствовала себя ужасно виноватой за то, что у меня есть чувства к лучшему другу. И они даже были не такими, какие бывают обычно. У них не было какой-либо цели. Они просто были – и все. Мне просто было тепло и спокойно от мыслей о нем.

«Это правда,

Ты знаешь, я бы прыгнула за тобой

На глубину»

Skott – Mermaid

Но я всеми способами пыталась заставить себя избавиться от этих чувств, будто они отравляют меня, хотя они меня не отравляли, а оживляли. Я сопротивлялась тому, что между нами всегда была эта сильная родственная связь, потому что мне не единожды пытались внушить то, что это плохо. Хотя он и не делал мне ничего плохого.

Но я считала, что порчу все своими чувствами. Что мои эмоции – это зло. Мои тёплые чувства к лучшему другу – зло. И в будущем так же часто многие подливали масла в огонь, напоминая мне о том, что все это было неправильно.

Но, что было неправильно? Искреннее понимание? Поддержка? Спасение от смерти? Принятие? Безопасность? Бескорыстная помощь?

Вряд ли хоть кто-нибудь когда-нибудь поймёт, насколько все это было по-настоящему. Эта сильная связь между людьми, когда они наполняют друг друга жизнью, ничего друг от друга не требуя. Просто существуя.

Может, это видели только мы с ним – а, может, и нет. Сергачев постоянно замечал на работе, что происходит что-то такое, чего он не может понять, но он воспринимал это как сигнал к моей измене. Что я вот так сейчас на него смотрю, он сейчас так на меня смотрит – значит, мы точно спим.

НЕТ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ. НЕТ.

В один момент, когда мы болтали на смене во время затишья, а Сергачев был где-то неподалёку, у меня играла одна классная песня в колонках, а разговор был очень душевный – и мы с Димой просто так смотрели друг на друга… может, секунд десять или пятнадцать – а, может, и больше… будто все вокруг потеплело. Будто одним взглядом говоря: «Я с тобой. Я не предам и не обижу».

Почему это настолько плохо и неправильно, и кто вообще может утверждать об этом с уверенностью? Почему люди просто не могут быть духовно близкими друг другу, оставаясь друзьями? Почему близость всегда связывают только с активными физическими действиями?

Может, было бы проще, если бы у меня не было к нему чувств, как не было к моему предыдущему лучшему другу, который покончил с собой – но разве это настолько все меняет? И почему человеку так сложно поверить в то, что я могу оставаться верной в отношениях в то же время, когда испытываю тёплые чувства к другу?

Сергачева не было рядом, когда я хотела умереть и собиралась уже сделать это. Где он был, когда меня надо было срочно спасать? Он уже пришёл на готовенькое, и заполучил меня живой и спасённой, и он ни разу не поблагодарил за это Диму.

А стоило. Если бы не он, уже и не было бы никаких отношений с Сергачевым. Не было бы и меня.

Дима это понимал, а все остальные – вряд ли. И ему ничего за это не нужно было, только чтобы я была счастлива и жива, и все. Хотя, я видела, как ему тяжело было жить с тем, что он не может спасти меня до конца. Он не мог уберечь меня от неправильного выбора, у него и своих проблем было полно. Он не мог просто взять и сделать так, чтобы я больше не страдала. Так не получится. Мне уже нанесли настолько сильный вред, что его не исправить так просто.

Все, что он мог – оставаться поблизости и поддерживать меня, когда что-то шло не так. А не так шло все, потому что мне пришлось жить с травмами, которыми меня наградили. Иногда он и сам не понимал, что со мной – что уж говорить обо мне, когда у меня срывало крышу. Оставалось только среагировать и попытаться привести меня в чувство, чтобы я хотя бы… успокоилась и не плакала.

И, если весной я ещё держалась молодцом, то летом я перестала так много пить и строить из себя мужика с яйцами. Хотя бы уже не в таких масштабах. А пить хоть и хотелось, но не хотелось повторять тот опыт в мае.

Я стала осторожнее. И уязвимее.

Лето всегда было моим периодом обострений, когда чуть что – и сразу депрессия. Будто ослабевает вся моя защита, и я как оголенный провод. Психика будто становится более восприимчивой к ударам извне. И с каждым годом было только хуже и хуже. Иногда не спасало совсем ничего.

«Это просто сон, в котором я тону,

Разбудите меня, я сплю»

Noah Gundersen – Wake Me Up, I’m Drowning

Иногда просто не остаётся совсем никаких хороших моментов в жизни, когда ты теряешься в бесконечном море боли. Даже если они и есть – ты их не замечаешь. А иногда были такие моменты, когда мы ехали с работы в такси, когда я уже начала уезжать домой вместе с нашими ребятами в девять вечера (за час до окончания моей смены), и каждый раз ловить эти закаты…

Закаты, в которых хотелось раствориться без остатка. Утонуть и не вернуться. Лето было очень жарким, а закаты были волшебные и яркие, будто каждый день как в фильме. Что бы ни случилось – я знала, что сегодня вечером под музыку в наушниках увижу красивый закат по пути домой.

Это было настолько красиво, что я даже написала об этом в пятой книге «Стихии Смерти», об одном из таких закатов, как об одном из самых лучших моментов в моей жизни. Ради которых стоило жить и продолжать бороться. Когда не помогало ничего – меня спасали эти закаты.

Помимо депрессии и давления со стороны Сергачева, ещё и добавилось то, что я не могла перестать болеть. Хотя, наверное, это просто было последствием постоянного стресса, который только усиливался перед концертами. Хронический абьюз может очень сильно подкосить здоровье.

Я искала любые способы выздороветь, не используя те лекарства, которые шли в ход весной, потому что болезненный паралич в мае все ещё отголосками напоминал о том, что надо постараться не залечить себя.

Мама предлагала и другие лекарства, которые вроде как помогали, но что-то было не так. Кашель не уходил, как и насморк, даже хуже – я кашляла постоянно. Иногда без остановки несколько минут. Иногда до такой степени, что хотелось блевануть. Я могла проснуться ночью и внезапно начать сильно кашлять сухим кашлем на всю квартиру. Будто что-то застряло в горле и не выходит…

Однажды дошло до того, что я начала так кашлять прямо в маршрутке, кашляла без остановки несколько минут и в итоге начала уже задыхаться. Так страшно и стыдно мне, наверное, никогда до этого не было. Мысль «я задыхаюсь с ним» в очередной раз оправдала себя. Я игнорировала ее постоянно, пытаясь «что-то исправить в наших отношениях», но в итоге только бесконечно задыхалась.

Мне повезло, что кто-то додумался подсунуть мне бутылку с водой – это меня спасло. Я уже думала, что все, конец.

С тех пор я постоянно таскала с собой бутылку с водой/лимонадом/соком, куда бы я ни пошла, даже до сих пор стараюсь это делать, потому что подобные случаи внезапного «першения в горле» повторялись уже не раз.

В это время бабушка пыталась меня убедить, что все дело только в том, что я курю. Что мы оба с ним курим, пусть и на балконе. Она и сама в какой-то момент начала кашлять – может, заразилась от нас, – и это ещё больше прибавляло мне чувства вины: «Он прав – вся проблема только во мне».

Он всегда говорил: «Любовь – это кусок пизды», «Любовь – это ненависть», будто пытался мне внушить, что то, что происходит – нормально. Он начинал ссоры сам с пустого места – и потом признавался, каким удовольствием для него было видеть как я злюсь и бешусь.

Да что там – его ревность уже перешла все границы.

Он не просто ревновал и подкалывал меня: псих уже начал залезать без спроса в мой Вк и читать мои переписки. И устраивал мне потом истерики на тему того, что там прочитал – а истерику могло вызвать даже сообщение «ты такой хороший друг, спасибо тебе за все». А потом и вовсе начал устраивать мне допросы, повторяя одно и то же слишком долго, и вынуждая меня признаться – да, я сплю с другим. Но как я могла признаться в том, чего не делала???

У меня уже было ощущение, что мне нельзя вообще ничего. На него это, конечно же, совсем не распространялось.

В июне, когда мы пошли гулять с ним и Настей в центр на всю ночь, он учудил такое, что до сих пор вызывает у меня вопросы. Потому что до этого ничего даже близко дебильного не происходило.

Начиналось все очень даже неплохо: мы сидели в моем любимом месте на откосе набережной, покатались на тележке (псих даже умудрился слишком сильно разогнать ее и уронить меня – я разбила коленку, когда вывалилась из тележки), слушали музыку, болтали, пили пиво. Ничего не предвещало беды… да, конечно же, он пил больше всех. Как обычно. Да и Настя тоже неплохо приложилась.

А потом каким-то великолепным образом сначала пропала Настя, а потом и он. Он ещё и, бухой, снова спровоцировал ссору, а потом сбежал. Попытки дозвониться до них обоих были абсолютно бесполезными.

Конечно, сначала я была в шоке. У меня началась паника, и мне было больно. Я не понимала, что происходит, успела даже поплакать, и в одиночестве поплелась домой. И по пути встретила сначала его.

Ну, как встретила…

Я была внизу, на Зеленском съезде, который вёл на набережную, а он был на самом верху холма, почти на одном уровне с Кремлем. И орал мне оттуда что-то в духе: «Смотри, щас покатаюсь!», и практически кубарем начал спускаться вниз ко мне. Сколько я не орала ему в ответ не делать этого и быть осторожнее – не слушал. А, когда спустился вниз, и я, перепугавшаяся, побежала к нему – выдал мне: «Да че за меня волноваться, мне щас хорошо!», из-за чего я только еще больше разозлилась.

Уже не было его жалко. Жалко было, что на мое беспокойство за него ему было абсолютно насрать.

Мы не успели толком поругаться – появилась Настя. Сказала, что уснула на какой-то лавочке. Это было уже где-то под утро – может, часов в 4-5 утра. Ничего не оставалось, как только поплестись нам втроём пешком домой. Или мы всё-таки дождались первого автобуса и поехали, уже не помню…

Этот идиот ещё успел по пути помочиться бухой в одну из заполненных урн в самом центре города. Стоял такой, будто гангстер какой-то. А мне так противно вдруг стало… вообще от всего.

«Это может быть концом всего,

Чем мы являемся»

Ruelle – The Downfall

Очень сложно контактировать с человеком, который отказывается тебя слушать постоянно. Стоит только поднять какой-то разговор – и сразу в штыки. Тебя или затыкают или угрожают бросить, если что-то идёт не так. И, конечно же, дают понять, что это с тобой что-то не так.

Когда тебя постоянно затыкают, ты закрываешься в себе и не можешь ничего никому сказать. Будто ты не имеешь право. Будто все, что ты скажешь – неважно, и не будет важно. Как и ты сама. Ты не важна – это тебе дают понять, когда постоянно затыкают. И ты принимаешь это.

Хотя не должна.

Но, когда тебя ловко убеждают в том, что ты сумасшедшая, и все, что ты говоришь, полный бред – в конце, концов, газлайтинг берет верх, и ты начинаешь верить в то, что это правда.

Я годами думала, что с 2018-го года стала замкнутой из-за лучшего друга, но я сильно ошибалась. Я думала, что я слишком эмоциональна, и он стал моим примером для подражания – я стала более сдержанной. Во многих ситуациях это действительно было мне на руку, и я решила, что это правильно. Я просто хотела быть такой же, как он – спокойной и уравновешенной.

Но, со временем выяснилось, что это неправда – никто из нас двоих не был таким. Как он сам сказал не так давно: «Я просто всегда был ужасно скрытным, и ты не можешь точно знать, насколько у меня все плохо». Так я поняла, что не все вещи, которые мы перенимаем у близких людей, действительно будут нам полезны. Да и им самим тоже.

Но он совсем не виноват. Я бы не пыталась перенять его молчаливость, если бы меня не заставил Сергачев. Но у меня хотя бы был пример сдержанности перед глазами, а если бы его не было? Я бы снова стала такой же, какой была с первым нарциссом? Может, перенимание молчаливости даже меня спасло во многом.

Потому что эта игра была намного жёстче, и правила у Сергачева были куда опаснее. Он играл в открытую, а не как Никита.

Когда ты доверяешь человеку, его затыкание ощущается как хлыстом по лицу. Оно даже краснеет, накатывает жар, и лицо начинает покалывать. Потом начинает болеть голова, если триггернуло слишком сильно. Морально – тебя будто предали. Убили. И бросили.

Все это может запустить такую ужасную цепную реакцию, от которой будет плохо вообще всем. Потому что любой задетый триггер вызывает такое состояние, в котором триггерит каждое слово. В каждом слове будто подвох. Ты будто знаешь, что оно значит, а будто и не знаешь вообще. Понимаешь, что тебя не хотели обидеть, и в то же время у тебя чувство, будто тебя пырнули ножом.

Ты настолько теряешься, и тебе настолько плохо, что просто не можешь уже соображать, и без конца чувствуешь только боль. Ты будто в темном тоннеле, из которого нет выхода, и ты бежишь, бежишь, пытаешься выйти наружу – а не можешь.

И все, чего хочется – только чтобы кто-нибудь протянул руку, обнял и сказал тебе: «Я рядом. Ты жива. Ты существуешь. Ты важна».

Я до сих пор так и не вспомнила, что именно послужило причиной срыва. Но это был первый настолько сильный срыв в наших отношениях, когда он триггернул меня до такой степени, что я полностью пропала в флэшбэке. И я даже уже не помню, что это был за флэшбэк – иначе помнила бы и причину.

Но я вернулась в состояние ребёнка, который хотел расплакаться и убежать – и так и произошло. Прямо на работе. Я собрала вещи, убежала и пошла домой пешком по трассе, ведь склад был в десяти минутах езды от города. Я и не хотела ловить автобусы.

Я просто хотела исчезнуть. Или умереть.

Сергачев смог выловить мою маму, чтобы она приехала к нам на склад, и они вместе искали меня вдоль трассы. И нашли. И еле-еле посадили в машину, пришлось ещё и бегать за мной, потому что я от них убегала.

Потому что в поисках безопасности тебе не будет безопасно с теми, кто причинил тебе боль. Даже если они одумались. Даже если они тебя успокоили. Чтобы вернуть доверие обратно, нужно время, и иногда слишком много – особенно если человек не особо старается и продолжает делать то, что делал раньше.

«Ты мог бы исцелить меня,

Если бы сумел проявить ко мне любовь,

Если бы я могла забыть

Все растраченное тобой время…»

CHVRCHES, Matt Berninge – My Enemy

Когда ты перестаёшь доверять человеку, ты не можешь сказать ему ничего. Даже если случилось что-то важное для вас обоих. Это может обернуться кошмаром, и ощущаться, как предательство, как враньё – но кто, кто до этого довёл? Только тот, кто заставил сомневаться в нем. Тот, кто отвернулся, когда нужен был.

Я понимала все это, но не смогла себя пересилить, когда у меня случилась долгая задержка месячных. Мне было очень страшно – отчасти и от того, как и Сергачев, и его мать давили на меня в плане детей. Я не хотела тогда детей, я сама ещё ощущала себя беспомощным ребёнком – какие там дети? Особенно когда на тебя давят. Я вам, что, свиноматка какая-то, в конце концов?

Первое, что я сделала, когда поняла, что происходит – сказала лучшему другу. Сказала, что у меня задержка, и мне ужасно страшно. Потом уже сказала маме и Насте, купила пару тестов, и на следующий день, пока Сергачева не было дома, сделала их. С поддержкой Насти и мамы: они в этом разбирались, а я – вообще нет.

И только потом уже, когда я узнала, что испугалась зря – сказала Сергачеву. Сказала все, как есть. И вызвала бурю негодования.

Потому что сказала сначала Диме, а потом уже ему. Почему так? Причём тут мой лучший друг? Сергачева не волновало то, как мне было страшно – ему было важнее то, что я сначала пошла к Диме.

Повезло, что в тот день он был выходной, и мы даже погуляли около его дома, тогда обо всем и поговорили. Что мне стоит унять панику, сделать тест и всё-таки сказать своему парню. Но Дима хотя бы понял, почему я боюсь, он ведь знал, что между нами не все хорошо. И не осуждал.

Меня так же успокоило и другое: я впервые увидела его дочку, и как он к ней относится. Гулять он вышел с ней, когда я пришла, и я оказалась в настолько комфортной и безопасной атмосфере, что вся моя паника тут же улетучилась.

Я никогда не видела вживую, чтобы отец вот так любил свою дочь, настолько был к ней ласковым и добрым. А она была настоящим солнышком. У меня даже накатил какой-то порыв – захотелось обнять ее и заплакать. И его заодно тоже. Что такое всё-таки реально…

Человек, который так сильно любит свою дочь, и так сильно и искренне старался помочь мне, просто не может быть чем-то неправильным. И он показал мне, что любовь – это не только романтические отношения. Любить можно кого угодно, и при этом не быть парой. Любят даже детей или родителей, в конце концов. И друзей тоже. И это нормально.

Наверное, нарциссы никогда не смогут понять, что это такое – любовь. Они сделают все, чтобы лишить тебя этого. И заодно высосут из тебя всю жизнь до последней капли.

И выставят тебя виноватой за это.

Они никогда не смогут понять твой страх, даже если в нем не было ни доли предательства и лжи. Когда ты боишься сказать хоть слово, лишь бы не вызвать новую волну агрессии. Когда ты боишься иметь ребёнка от того, кто даже не хочет защищать тебя. Смог бы он это понять? Вряд ли, и тогда не смог. Для него я все ещё была виноватой и в конфликте с его матерью, и во всех конфликтах с ним.

Все вокруг превращается в абсурд, когда ты знаешь, что происходит что-то дико неправильное, но тебя пытаются убедить в обратном. Будто ты в гребаном цирке, в котором ты – главный клоун.

Тебя убедят в том, что ты сумасшедшая, за твои слёзы, за твой страх, за твою боль. Убедят в том, что ты виновата в том, что ты болеешь и испытываешь столько тяжёлых симптомов. Ты будешь чувствовать себя виноватой даже за своё существование. Ты будешь день за днём спрашивать себя: «Зачем меня вообще родили? Лучше бы я никогда не рождалась!».

И я знала, каково это, уже давно – с самого детства. Это началось давно, но мне продолжали в любой ситуации подтверждать, что – да, все говорят правду. Ты – яд. А мы – спасение.

Так что, заткнись и перестань уже пытаться что-то сказать о том, как тебе плохо. Мы-то знаем, что ты врешь и пытаешься выставить нас плохими. Мы же ничего не сделали! Просто выставили тебя сумасшедшей.

Почему они тогда удивлялись, что я расщепилась на личности, некоторые из которых пытались в ответ испортить им жизнь? Это последствия. Зло должно быть наказано, и иногда я на сто процентов согласна с методами.

«Все в этой жизни –

Как танец с незнакомцами,

С самого начала

Твое сердце в ожидании»

Fleurie – Out of the Blue

Хотя, последние дни перед отъездом на море были хорошими, как ни странно. На работе было весело, как и в прежние времена.

Даже Сергачев был очень довольным, в настроении, и подыгрывал шуткам Димы, когда тот очередной раз меня подкалывал.

Например, как-то раз я пришла на работу в юбке и топике – настолько уже было жарко, – и Сергачев постоянно подбегал ко мне сзади и хватал между ног. А я каждый раз подпрыгивала и визжала на весь склад. И, когда я уже попросила Диму в следующий раз предупредить меня заранее, когда тот подбежит, Дима с ухмылочкой сказал: «Неа», а я начала сама постоянно оборачиваться и ржать.

Один раз было настолько жарко, что мне Михалыч даже вылил воды на спину за шиворот, пока я сидела на своём кресле – видимо, достала без конца ныть, как же жарко. Да там все ходили и обливались водой, у них даже были свои бутылки с дыркой в крышке, чтобы удобнее было.

Порадовал и енот в автобусе, когда я ехала на работу в один из дней, и вдруг увидела на руках у одной девушки это милое существо. Мне даже дали подержать его на руках и сфоткаться.

Я с замиранием сердца считала дни до отъезда, и на работу приезжала очень воодушевленная – никто не мог понять, почему. Никто, кроме Димы и психа – больше никто не знал, что мы сваливаем. Это мы выдали уже за пару дней до отъезда: просто поставили начальство перед фактом, раз уж нас не хотели отпускать на отдых. Из-за этого психу пришлось еще несколько дней поругаться с Дубровиной, чтобы ему выплатили все отпускные нормально, но вроде все обошлось.

Все шло наперекосяк, несмотря на то, как мы стремились уехать. Поезд у нас был из Москвы – психу зачем-то захотелось пару часов погулять там, а потом уже ехать на море, и мы нашли на Блаблакаре машину до Москвы из Нижнего – да и там тоже пара вариантов сорвалось прямо перед отъездом.

А, когда мы уже ждали поезд на вокзале в Москве – мама написала мне, что бабушка пропала.

Мы с психом оба не на шутку всполошились, не понимали, что нам вообще делать, подняли на уши всю нашу группу – наверняка кто-то из них знал волонтеров. Мама тоже искала как могла. Мы понимали: если все будет совсем плохо – придется плюнуть на этот поезд и ехать обратно в Нижний.

Но все обошлось, если это можно так назвать. Бабушку нашли быстро, но с окровавленной головой и не в себе. Кто-то из соседей ее столкнул с лестницы, она перестала соображать, сбежала и бредила.

Мы уехали. Мама сказала нам обоим ехать и не переживать, за бабушкой она присмотрит. А у меня было такое хреновое предчувствие…

Не знаю, насчет чего именно. Но нас будто что-то не отпускало туда, на море. Будто все орало: «Не надо, там будет еще хуже!!!». Я не особо верю в какое-то волшебство, хоть и пишу фэнтезийные книги, но тогда прям ну все нас задерживало и не пускало. Это было очень странно и тревожно.

Хотя, основную часть поездки мне сложно назвать плохой, даже наоборот. Я не была в Агое два года, с самого 2016-го, я ужасно соскучилась и по морю, и по нашему обрыву, и по палатке, и по еде на костре, и по тете Розе с ее вином, по любимой речке, по звукам волн и безмятежному спокойствию…

И сначала все это было. Нам было очень весело: каждый день мы купались, слушали музыку на пляже из нашей колонки, валялись, пили, ели, даже денег нам в целом на все хватило, мы нашли где заряжать телефоны, нашли куда ходить мыться. И день рождения у меня прошел отлично.

«Не дай мне исчезнуть,

Не дай мне…»

Twenty One Pilots – Goner

Только одно, наверное, меня расстроило: меня поздравили с днем рождения очень многие, но не поздравил лучший друг. А от него я ждала этого в самую первую очередь – понятно, почему. Он мог и забыть, забегаться, но для меня это было важно, а я на пару дней немного расстроилась.

Ссора между мной и психом произошла не по этой причине. Но он запомнил, что меня расстроило, и его бесило это. Наверное, поэтому он и решил спровоцировать новый конфликт. Все закончилось тем, что он взял один рюкзак – свой, – положил туда пару своих вещей, а меня оставил с палаткой и всеми остальными сумками одну.

Поезд в обратную сторону в Нижний у нас был только на следующий день, но у меня было такое ужасное состояние и настроение в тот момент, что я поняла, что не могу здесь больше оставаться.

Собрала все вещи, палатку, и в жуткой жаре начала все это спускать с обрыва по крутой тропинке. Материлась, рыдала, палатку вообще собрала кое-как – в итоге психанула и выбросила ее в ближайшую мусорку на пляже. И тащила все это еле-еле одна, и это злило еще больше.

А этот идиот ждал меня на пляже – и неясно, почему. И, когда увидел, что я спустила все вещи, решил подойти и помочь мне их нести дальше. И этот сюр настолько меня разозлил, что я просто выругалась на него, из-за чего он сбежал снова, а я в новом приступе паники продолжила все тащить дальше – туда, откуда можно было вызвать такси до Туапсе и до вокзала.

В итоге меня так сильно дереалило – и от жары, и от панической атаки, и от злости, и от боли, что в итоге я чуть не грохнулась в обморок прямо там, откуда собиралась вызывать такси. Там уже меня зареванную и падающую в обморок люди начали поливать водой из шлангов, которыми поливают растения, а остальные просто успокаивали и помогали вызвать такси. Кто-то даже нашел подешевле через знакомых.

А на трассе до Туапсе, когда мы ехали уже с таксистом, мы увидели психа, бредущего по краю дороги с рюкзаком, два раза ему сигналили и останавливались, но он только отмахивался и шел дальше.

Естественно, я приехала на вокзал раньше него. И нашла место, откуда и вокзал с лавочками хорошо было видно, и поесть можно – местная шаурмечная. Там сидела и рисовала портрет лучшего друга, чтобы успокоиться, общалась с ним – и правда стало полегче. Заодно еще и выкинула психа из беседы с группой и сказала всем, что мы ищем нового ударника.

Все были в шоке. Я тоже…

Псих появился довольно скоро – через час-полтора, сидел на лавочке у вокзала, пил пиво и постоянно меня высматривал. В конце концов, я подошла и села рядом. Не знаю, зачем. Прятаться все равно не было смысла – поезд у нас один, а места рядом. Все равно встретимся.

Но мне уже не хотелось больше его видеть. Даже таксиста я на трассе попросила остановиться и подобрать его чисто из жалости, его поведение уже было смешным и детским. Но, видимо, его это устраивало.

Но не меня.

И самым ужасным было даже не это – а то, что это была моя первая поездка в Агой, которая закончилась настолько ужасно, хоть я и наконец-то вылечилась. Конечно, в прошлом было всякое, но чтобы так…

Я чувствовала, что он разрушил нечто важное для меня. Наполнил это место чем-то мрачным и жутким, испортил его. Забрал у меня мое убежище. Лишил меня последнего места, где я чувствовала себя как дома.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 5. Ангел смерти

«Уже поздно,

я на другой стороне»

Ruelle – Genesis

Каждый раз. Каждый раз ты думаешь, что такого больше не случится, но оно происходит. Каждый раз думаешь, что ад закончился, или хотя бы его основная часть, но нет. Каждый раз ты думаешь, что хуже уже не может быть, но может.

Мы вернулись с моря, и я искренне надеялась, что все наладится, а август не будет снова таким же ужасным, как последние три года. Каждый раз, приезжая с моря, я должна быть обновлённой, и так и есть – и, видимо, только новые силы и спасают меня от урагана, который обрушивается на меня сразу же.

Сначала, конечно, последовало много перемен, и, если бы не случилось того, что случилось – возможно, не случилось бы и всего остального.

На работе меня «повысили». Точнее, влепили мне кучу новых обязанностей за все те же копейки. Но тогда я ещё не жаловалась (пока не поняла, насколько меня эксплуатируют) и просто воспринимала это как очередной квест для моего внутреннего воина.

SPSR окончательно присоединили к DPD, и теперь моя работа была не с конвертами, а с определёнными посылками. И на мне, грубо говоря, был весь процесс. То есть, я во главе процесса. Грубо говоря, я была начальником на несколько часов. Но вместе с этим пришлось разбираться и с тем, в чем я совсем не разбиралась, а для меня это всегда страшно.

В конце концов, я справилась, и была этому очень рада.

Ещё в августе у нашей группы поменялся состав: ушли басистка Батя (Настя) и соло-гитарист Андрей. Второй об этом предупреждал заранее ещё весной, и мы были готовы, и собирались вывезти все на крутом гитаристе и клавишнике.

А вот басистка сказала слишком внезапно, и мы к этому были не готовы. Она просто сказала, что ей это больше не надо, и все надоело. В начале августа даже я потеряла желание заниматься музыкой или играть в группе – да, это точно была тяжёлая депрессия.

Все ещё осложнялось тем, что мы никак не могли собраться с ребятами на репетицию, или хотя бы у Коли, басистка окончательно ушла из группы, а новых кандидатов не было. Оставалось только найти басиста – и мы нашли.

Точнее, я нашла. Когда умер мой второй близкий друг.

Буквально через неделю после приезда с моря я наконец-то задумалась, куда пропал Саша, мой близкий друг из Самары, который вместе со мной пережил мои отношения с нарциссом. Задумалась, почему он не пишет мне уже пару месяцев – для него в принципе было нормой периодически уходить в себя, но последние полгода он делал это слишком часто. Может, подумал, что я счастлива в новых отношениях, у меня новый лучший друг, и он мне больше не нужен…

Я не могу этого узнать. Уже не могу.

«Я проклинаю свои чувства

и строю стены»

itheocean – Angel of Death

Я просто зашла на его страничку в ВКонтакте, и первое, что мне бросилось в глаза – последний раз он заходил почти месяц назад. Я подумала – ну, так он в себя ещё не уходил, надо полистать стену, а потом я ему напишу.

Полистала…

И увидела пост от его сестры – что он умер 19-го июля. От разорвавшегося тромба. Пока я веселилась на море. Ну, как веселилась…

И снова. Опять. Это снова случилось. Я просто залезла на подоконник, обняла руки коленями, свернувшись в калачик, и смотрела куда-то… не знаю куда. Слёзы лились градом. Я рыдала так, как не рыдала уже очень давно. И он в этот момент зашёл в комнату.

Может, у нарциссов такая реакция на смерть и они хоть что-то понимают своей дурной башкой – кто знает, но, как и тот, этот меня успокаивал. И я уже не понимала, где я: там, в декабре 2016-го, или здесь, в августе 2018-го. Не понимала, жива я или мертва. Все было будто за толстым запотевшим стеклом, а я привязана к стулу и не могу даже дотронуться до этого стекла.

Все события августа 2018-го были у меня в тумане точно так же, как и то, что в нашей группе окончательно сменился состав – когда я вспомнила про басиста в Нижнем, которому мне посоветовал Саша, и сразу написала ему. И то, что я покрасила волосы: верхняя половина волос стала красной, а нижняя – чёрной. Мама называла меня адским пламенем.

И то, что мы с Сергачевым поехали зачем-то на несколько дней к его матери, и там он меня первый раз избил. И то, что я чуть не покончила с собой, отказавшись есть и пить, решив просто уметь от голода. И то, как я написала песню «Angel of death» по мотивам того, что происходило, потому что кто-то тогда ляпнул, что я – ангел смерти. Примерно тогда же я узнала и то, что у Насти, нашей бывшей клавишницы, вернулся рак.

И я действительно решила, что я – ангел смерти. Потому что мои близкие умирают, и умрут снова, и все из-за меня. Это я приношу с собой смерть. А сама продолжаю жить дальше.

Я начала отстраняться от всех, потому что боялась, что случайно утащу всех в могилу. Я стала снова той одиночкой, какой была за год до этого – сильной, замкнутой, которой не нужна опора рядом. Я так думала.

Да, я все ещё оставалась той же Машей, которая могла повеселиться, выпить, крутой Машей на работе, которая все успевала и летала, как электровеник, рокершей, которая отрывалась на сцене, даже продолжала писать сольные песни для нового альбома.

Но это уже будто была не я.

Самое худшее, конечно же, случилось за те несколько дней. Сергачев уговорил меня снова попытаться пожить с его матерью – мол, она вроде как одумалась. Я по своей наивности решила дать ей шанс.

«Я должен измениться

или умереть»

Thirty Seconds To Mars – Dawn Will Rise

Да, это было очень глупо с моей стороны. Потому что она уже на второй или третий день, когда Сергачева не было дома, вытащила из его комода всю его одежду (к моей бабушке он почему-то не забрал даже половину), все постирала, позвала меня, указала на гладильную доску, на которой с горкой валялось все это, сунула мне в руку утюг и сказала: «Гладь, это все тебе».

Думаю, не надо объяснять масштабы моего ахера, когда я стояла столбом и смотрела на все это, вытаращив глаза, пока она обувалась и ушла.

Потом я сфоткала и отправила ему с самыми матерными возмущениями. А потом нашла три листочка и расписала ей ВСЕ, что я о ней думаю. Попыталась максимально корректно. Но очень уж подбивало написать: «Захотелось плюнуть вам в лицо». И написала.

Мне и самой надо было уходить – у меня тоже вроде был рабочий день. Естественно, там уже я узнала от Сергачева, что его мать вернулась домой раньше нас и обнаружила все это. Она устроила ему скандал по телефону, он поехал раньше меня, а что дальше было – я помню смутно.

Точно дома ничего хорошего не было. Мадам свалила работать в соседний город, потом мы с ним поссорились, каким-то образом там даже оказалась моя мама: она же видела, как я получила смачных звездулей, хоть и ничего толком не смогла сделать – все произошло слишком быстро.

И все потому, что я сказала что-то о том, что его мать явно не в своём уме.

Потом я пару дней валялась будто парализованная – он очень сильно меня толкнул напоследок. Я почти не двигалась. Может, меня и правда парализовало, я реально не могла почти пошевелиться. Возможно, из-за флэшбэков. До этого он никогда меня не бил.

Даже синяки были, я фоткала тогда и отправляла Насте. Но я была в настолько замороженном морально и физически состоянии, что не думала ни о каких ментах или о том, чтобы сбежать. Как-то раз я включила воду в ванной, закрылась и несколько часов плакала, лежа на полу.

Я просто лежала и хотела умереть. И мне было ужасно страшно и больно. И я не понимала, чем я заслужила такое.

Моя травма говорила мне: «Меня всегда будут бить. Я проклята, и меня всегда будут бить».

Я ничего не ела, когда он предлагал. Он так перепугался, что я лежу и почти не двигаюсь, что быстро отошёл после своей вспышки ярости. Но мне уже было плевать. Я тогда поняла: он не остановится. И это никогда не закончится.

Он уже пытался даже заставлять меня поесть, злился, но я просто беззвучно лила слёзы и говорила, что ничего не хочу. И не захочу.

Вообще ничего. Даже жить.

Он лежал рядом и сам не понимал, что делать. Или что-то делал. Или куда-то уходил. Я не замечала ничего. Только в какой-то момент встала и решила написать песню, раз была программа под рукой. Написала «ангела смерти». И решила, что это будет моя последняя песня. А потом ангел смерти уйдёт сам и наконец-то оставит всех в покое.

Да, я отвечала что-то людям в соцсетях, мама пыталась меня отговорить, Настя тоже. Мне было плевать. Я уже чувствовала себя трупом.

А потом он, как-то лёжа рядом, расплакался и сказал, что, если я умру – то и он тоже. Конечно же, этого бы не произошло, сейчас я это понимаю. Он бы не стал, ему было плевать на меня.

Но я поверила. И передумала ради него. Хотя желание сдохнуть не исчезло. Просто не хотелось, чтобы умер ещё кто-то из-за меня. Он надавил на самое больное. Он, конечно, извинялся за все, говорил как ему жаль, что он не хотел, чтобы все вот так вышло.

Я поверила.

«Мы выберемся,

мы выживем»

itheocean – survive

После всего этого ужаса и скандала с его матерью, нам обоим стало понятно, что ничего у нас там не выйдет. Снова пришлось валить к моей бабушке, да я и не против была.

Только мы решили сделать по-другому. Он к моей бабушке не хотел, да и я уже хотела пожить отдельно от родни, поэтому мы решили поменяться местами с моей мамой: она переехала к бабушке, а мы с ним – в общагу. Конечно, ему там тоже не нравилось, но, по крайней мере, нас почти никто уже не трогал. Разве что старые добрые злые соседи периодически вставляли палки в колёса.

Но теперь мы были предоставлены сами себе, могли курить когда хотим, пить когда хотим, водить гостей и в принципе не париться.

И теперь уже почти ничто не отвлекало от того, чтобы заниматься тем, что хочется. Я думала, что у меня наконец-то получится сесть за четвёртую книгу, но все ещё не получалось. К тому момент я написала максимум две главы и начала третью, и даже не помогало то, что было подходящее время года – осень. Мне что-то все ещё мешало.

Зато появилась другая идея: ещё у бабушки, в августе, я как-то ночью не могла уснуть и вылезла с гитарой на балкон, там записала на диктофон новую песню – «Survive» – и уже в общаге начала над ней работать. И решила попробовать снять клип на эту новую песню для нового сольного альбома. Именно по теме моей первой фэнтезийной книги.

Конечно, это было не так-то просто. Еле-еле я нашла хоть какой-то фотик, чтобы не снимать клип на телефон, организовала друзей в качестве нескольких персонажей, и нашла оператора-монтажера, который согласился помочь и бесплатно смонтировать мой клип для своего портфолио.

Хоть клип и был сляпан кое-как, ведь кадров было мало, и человеку пришлось искать какие-нибудь стоковые подходящие видео для заполнения пробелов, все равно мне удалось передать атмосферу, которую я чувствовала и к этой песне, и к моей книге. Да и, процесс был очень увлекательным: у меня уже был опыт организации людей, особенно для события, которое для меня очень важно – поэтому я кайфовала от души.

Для съёмок я привлекла и психа, и мою сталкершу-лучшую подругу, и даже нашего клавишника, и бывшую клавишницу Настю, и клавишник притащил ещё одного своего друга. Было очень весело, и в тот день я на свою голову познакомила сталкершу и клавишника…

После съемок в парке мы все дружно отправились гулять, а это было недалеко от моей бабушки (тот же самый парк, где я глушила красное вино, пока первый нарцисс был в армии), потом мы пошли в сторону нашей общаги, по пути остановились рядом с кинотеатром и парком аттракционов. Кто-то катался, кто-то пил, а клавишник с Лерой (сталкершей) умудрились уже усесться на траве, жамкаться при всех и целоваться.

И эта же девушка, напоминаю, осуждала меня за то, что я лишилась девственности в семнадцать лет, да и просто испытывала чувства к кому-то, кроме моего абьюзера-парня...

Ну, я решила в это не лезть, потому что не мое дело. Хотя, сейчас я понимаю, что лучше бы влезла, потом было бы меньше проблем от этих двоих. Но тогда мне не до этого было.

Псих решил снова подкинуть мне проблем, и мы рассорились так, что клавишнику пришлось нас мирить, пока мы сидели на расстоянии друг от друга и перекрикивались. Такое себе было окончание дня, но мы хотя бы отсняли что-то красивое...

«Плачь, маленькая сестренка,

обними своего брата»

I Will Never Be The Same – Cry Little Sister

Все катилось куда-то в ад, а я просто... принимала это как есть. Возможно, я слишком устала уже бороться и просто смирилась. Какая-то часть меня думала, что я его полюбила, а какой-то частью меня я все еще хотела умереть. А какая-то часть меня стала намного сильнее, и я просто чувствовала себя воином, который обязан бороться дальше и работать, чтобы у меня были деньги.

В какой-то момент ты просто бесповоротно меняешься. Старая версия тебя, которая не справилась, умирает – и появляется новая. Та, которая становится твоим авторитетом, твоим лидером. Которая ведет тебя туда, куда идти страшно. Или делает то, чего ты раньше не могла делать.

И от нее веет холодом.

Конечно же, те, кто знают мою историю – поймут, о ком я. Хоть Кира и ловко пряталась много лет, иногда выдавая себя за остальных личностей, мы все отлично понимали, что это кто-то другой. Внутри было что-то такое, что не поддавалось объяснениям. Что-то такое, чего не было раньше.

И так было каждый раз, когда она себя проявляла. Каждый раз, когда заставляла снова и снова вставать и бороться. Мы называли себя маленькими воинами, но воином всегда была она.

Менялась не только я: состав нашей группы теперь тоже сильно поменялся и преобразился. Теперь в группе девушкой была только я, а все остальные были парни: псих, гитарист Коля, я, клавишник Антон и новый басист Саня, с которым я списалась еще в августе.

Саня прижился среди нас так легко, будто был с нами всегда: он добавил в нашу беседу особой атмосферы и веселья, у него было много музыкальных связей и связей по аппаратуре, и он даже предложил сделать наш собственный мерч. А на следующем концерте я пела в беспроводной микрофон, который он достал у друзей, и впервые выступила в мониторных наушниках, чтобы хорошо себя слышать на сцене.

Мы с ним быстро подружились, и, пожалуй, это был единственный человек, с которым я могла поговорить о Саше, нашем общем друге, который умер летом и этим свел нас вместе. А то, что Саня был не заинтересован в девушках от слова совсем, только еще больше вызывало у меня доверие. Он был мне как братишка, которого мне очень не хватало. Как Леша когда-то.

С лучшим другом Димой у нас не вышло такой чисто братской дружбы – но, с другой стороны, так даже лучше, потому что он знал меня как никто другой. И знал, насколько мне плохо, потому что от него я этого никогда не скрывала, да и не могла, даже если бы очень хотела. Он и сам чувствовал, когда со мной что-то не в порядке.

Иногда я не могу с уверенностью утверждать, какая депрессия хуже – та, что молчит, или та, что безудержно кричит. Та, которой до ужаса не все равно, или та, которой уже на все плевать.

Может, все дело было в том, что я закрылась от людей – а, может, в том, что я думала, что уже ни в чем нет смысла, ведь боль потери не проходила, как и боль от осознания того, что я встречаюсь с чудовищем.

Я смирилась. С тем, с чем смиряться нельзя. Я не понимала, зачем и за что я борюсь, почему я все еще жива, но продолжала жить, желая лишь только умереть. Я неплохо проявляла себя, даже больше – у меня была вполне умеренная мания, но все это не перекрывало тот факт, что я…

«Хотела к своим друзьям на ту сторону»

Так я сказала лучшему другу, когда мы на одной из смен выходили курить на перерыве. Я сказала ему, что хочу к ним. И здесь меня уже ничто не держит. И у него был такой напуганный взгляд…

«Ощущение, будто наступил конец света,

но это лишь начало конца»

Halestorm – Black Vultures

И, похоже, это был единственный человек, который понимал, что со мной происходит. Снаружи все было совсем иначе: для всех я стала бабой с железными яйцами, которая и на складе херачит, и группу тащит, ещё и снимает уже что-то.

На работе мне действительно приходилось тащить на себе слишком много обязанностей, да ещё и следить за тем, чтобы не вышло так, что я работаю и что-то таскаю, а мужики сидят и бухают в раздевалке. Пару раз пришлось даже их шугануть, потому что казалось обидным, что таскаю все я, а не они.

А у меня уже и без того начались снова проблемы по-женски. Проще говоря, месячные стали для меня диким испытанием с покупкой двух пачек прокладок и иногда пробуждениями в кровище. Я думала, что все дело только в таскании тяжестей, но, естественно, я ошибалась. Мое тело будто кричало мне: «Я умираю, сделай хоть что-нибудь!».

Я чувствовала себя совсем не в своём теле, кем-то чужим, будто я потеряла себя. Ещё я заметила, что потолстела, хотя такого не было ещё со времен 2013-2014х годов. Мне казалось, что меня кто-то подменил, что это не я. А до себя я достучаться не могла…

Пожалуй, единственное место, где я могла снова почувствовать себя собой – это сцена. Когда я выходила и пела, все снова становилось на свои места, и я снова становилась собой. А вне сцены я была жесткой теткой, которая всех гоняет и злится на весь мир, которую все задолбало. Да ещё и с начальством снова начались мелкие конфликты…

Я чувствовала себя неуязвимой и… мертвой. Поэтому и неуязвимой.

Такую ничто не остановит – ничто и не помешало мне выбить место на разогреве у итальянской группы в том же Rock’n’road, снова, вместе с ещё двумя группами на разогреве. Концерт был в начале октября, и мы вернулись с ещё более громким и ярким настроем, чем прежде. Только казались теперь мрачнее и жёстче…

Помимо этого, у нас еще и появились новые возможности: наш новый басист и сам мог сводить музыку, и знал человека, который может бесплатно записать у себя дома наш альбом полностью в хорошем качестве, да еще и свести бесплатно.

Так же мы с Саней договорились, что он потихоньку сведет и мой новый сольный альбом – осенью его написание понеслось у меня быстро, новые песни валились одна за другой. Видимо, я наконец-то начала переваривать все события за этот год, а их было очень много...

Кто же знал, что дальше будет еще больше. И я вовремя стала сильнее, потому что без этого не выжила бы.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 6. Отравленное счастье

«Как я смогу признать,

что отказался бы от тебя?»

Missio – Can I Exist

Как там говорят? Ты можешь не заметить, как придёт шторм, но, когда выйдешь из него… уже не будешь прежним человеком. И ничто уже не будет как прежде.

Я стала для себя чужим человеком, машиной без чувств, которая гоняет всех на работе, бухает дома со своим долбанутым парнем, выходит на сцену и орет как Сирена, а в душе хранит остатки своей человечности, которые связаны с лучшим другом.

Да и даже на это уже покушались. Хотелось сохранить их хоть как-то, я изо всех сил старалась сберечь нашу связь и искреннюю дружбу, но что-то шло не так. Ему тоже было плохо. Или он не мог понять, что делать, или что делать со мной, или ещё что-то своё…

А как я могу уследить за тем, что происходит у человека, который молчит и ничего не говорит, когда и сама медленно схожу с ума?

В принципе, в начале октября мне не казалось, что что-то не так, потому что мой лучший друг меня позвал на поле рядом с его домом, пострелять из пневматики, и мы реально классно постреляли. Я даже смогла пару раз попасть с такого расстояния, с которого мое плохое зрение уже видит размыто – но, видимо, солнце отбрасывало блики, и я целилась на них. Да и, в целом повеселились, а то надоело общаться только на работе.

Псих, конечно же, дико ревновал меня, даже когда я скинула обычную фотку с Димой. Конечно, он думал, что мы там не стреляем. Или не только стреляем. Доказывать было бесполезно, поэтому я просто забила.

День был прекрасный, было тепло, хоть и начало октября, но мне было невероятно уютно, да и ему тоже, и таких дней действительно очень не хватало. А мне очень понравилось стрелять – я с тех пор всегда хотела повторить такое.

Но явно что-то происходило с моим лучшим другом, когда он надрался со своим приятелем, позвонил мне и чуть не признался в любви. И все звал меня к ним, а его приятель утверждал, что тот дико по мне соскучился. А я в это время пыталась почистить картошку к приходу психа с работы и пыталась донести до моего пьяного лучшего друга, что не могу поехать одна, только с Лешей. И то, если он сам захочет.

Сергачев потом, когда пришёл и застал этот телефонный разговор (а он был долгим), разозлился и сказал, что никуда ехать не собирается. Я тоже сказала, что тогда не смогу поехать, без него.

Я сразу сходу спросила психа, как только он зашёл, хочет он ехать или нет, ничего в принципе страшного не происходило, но он как с цепи сорвался. Начал по телефону очень холодным голосом спрашивать Диму, не охренел ли он, и знает ли он, чью девушку зовёт бухать, а мне потом высказал, что меня два дебила только что снять пытались.

Ну, ему, наверное, виднее. Но вряд ли.

«Я не могу вспомнить больше,

но помню, что все случилось тихо…»

AURORA – It Happened Quiet

В один из таких же солнечных дней в середине октября, как тот, когда мы с Димой ходили стрелять, я сидела дома, ловила на стене глазами солнечных зайчиков и слушала новый альбом Авроры, и вдруг… мой лучший друг учудил что-то странное. С тех пор с ним это периодически происходило снова, но тогда началось по полной программе.

Он сначала скидывал красивые фотки того места, где гуляет, писал мне, что хотелось бы сейчас с классной компанией сюда, а когда я спрашивала, прийти ли мне? Отвечал очень расплывчато. И я как бы и хотела побежать к нему, потому что понимала намеки, но, когда говорила, что могу подойти, он говорил, что хочет побыть один…

Я уже не помню, с чего все началось и как получилось так, что мы поссорились на целый месяц, но помню, что случилось все это тихо и… почти без слов. Мы просто друг друга не поняли. Настолько, что перестали общаться, он выкинул меня из друзей, а я хотела сжечь весь мир.

Наверное, даже с первым нарциссом я не испытывала такой ярости, да и с Сергачевым тогда ещё не испытывала. Я и не знала, насколько ярость может быть всепоглощающей. И, если с нарциссами она была разрушительной и несла разрушения им, то эта ярость разрушала только меня саму.

Я была беспомощна, потому что не могла причинить ему боль или сделать какую-нибудь гадость, как нарциссам. Я не могла ничего. А он молчал. И я даже толком не могла понять, почему. Только додумывать.

Сначала был шок, я долго думала, что все обойдётся, но шёл день, второй, третий, неделя, две, три… и ничего не менялось. Молчание. Все так затихло, будто что-то резко оборвалось.

Как и внутри меня.

Я не могла понять, что я чувствую – боль это или нет. Моей преданности не было конца и края, я просто не могла подумать чего-то плохого. Но, с каждым днём его молчания я думала, все хуже и хуже. И ужасно злилась, потому что не могла сделать вообще ничего.

И больше всего добавляло беспомощности то, что он был единственным самым близким человеком – и вместо него осталась только тишина, в которой я с каждым днём тонула все больше и больше. Не было ничего, кроме тишины. Вокруг было так шумно, постоянно что-то происходило, но мне хотелось только скрыться от всего мира и никого больше не видеть.

Вы думаете, что вам больно, когда на вас орут? Я тоже так думала, пока мой самый близкий человек не замолчал на целый месяц, сделав вид, что меня не существует. Или мне казалось, что он делал вид. Я не знаю, и мы все ещё это не обсуждали толком. Может, он и забыл уже, из-за чего это случилось, а может просто не хочет говорить. Я не вправе требовать. Но все ещё могу вспомнить и почувствовать эту боль.

Это такая же травма. Это даже, наверное, хуже того, когда в этом молчании и игноре над тобой периодически издеваются, как нарциссы.

Нет. Просто – тишина.

Это убивает куда быстрее и больнее. Именно потому, что ты знаешь, что человеку тоже из-за чего-то больно, а он не хочет тебе говорить или не доверяет настолько, чтобы сказать. Или, может, действительно, просто решил от тебя избавиться без объяснений.

«Кто-нибудь может мне помочь?

Я не чувствую ног

И тону на глубине»

Vancouver Sleep Clinic – Lung

Додумывание – это самое худшее. Когда ты не знаешь причин, не знаешь, что в голове у человека, что он хочет, или хотел, и что, вообще, происходит. Полная изоляция в моменте. Ты застреваешь в нем, как в западне. И не понимаешь, кто виноват, кто прав, потому что тишина тебе ничего не скажет.

Как и он.

Поэтому ты придумаешь свои причины, будто они реальны. И самое худшее: когда человек тебе в этом не мешает – даже, наоборот, подначивает. Ну, раз ты так решила – окей.

Это больнее, чем манипуляции, если кто не в курсе. Это намёк на то, что изоляция будет продолжаться, и твои чувства и эмоции – это твои проблемы. Даже если их и спровоцировал другой человек своим молчанием.

Мне лишь хотелось подойти к нему и сказать: «Ты оставил меня помирать одну в темноте. Это было жестоко».

Я отлично помнила, каково это – когда тебя оставляют в темноте. Но те придурки хотя бы пытались привлечь мое внимание, наказывали меня молчанием и игнором, а это что было? Никто не объяснял мне. Старая травма отзывалась, но это было что-то новое, что я просто не могла объяснить. Мной не пытались манипулировать, не пытались дрессировать, к чему-то склонять.

Сплошное ничто. Тишина.

Хотелось кричать. Хотелось, чтобы уже хоть кто-нибудь объяснил мне, что происходит. Я чувствовала себя жалкой и покинутой, будто меня выкинули за порог под дождь, как хромую брошеную собаку.

Я не знаю, как ещё вам это объяснить. Абсолютная тишина, в которой нет смысла, больных игр, возмущений, даже конфликта. В ней нет ничего.

Ты в ней растворяешься, как растаявшее масло. Превращаешься в маленькую беспомощную девочку, которой никто не объяснил, почему папа больше не живет с нами и куда он пропал, и почему его нет рядом, когда к тебе после пары дней адских мучений приезжают врачи и внезапно ставят острый гастрит.

Тело все чувствует. А мы вечно делаем вид, будто ничего не происходит.

Интересно, они когда-нибудь поймут, насколько мне было больно? Прям настолько, поймут?

Как я уже упоминала в предыдущей главе: осенью 2018-го мое тело прекрасно все чувствовало. Меня пугало то, что я каждый месяц истекала кровищей так, как будто меня насилуют день за днём (хотя, в принципе, примерно так и было, но об этом уже позже), но настолько уже привыкла к жести, что воспринимала это как что-то привычное и даже смеялась над этим.

«Я думала, что найду здесь свое место,

когда я была моложе,

Но в этой атмосфере что-то не то,

я чужая»

LEDGER – Foreigner

Усложняло ситуацию и то, что меня чуть не уволили. Я в принципе уже задумалась об увольнении, потому что меня беспокоило то, что я зарабатываю двенадцать тысяч в месяц, а выполняю работу за пятерых, да и ещё и так надрываюсь, что мое здоровье уто́пало в закат с наилучшими пожеланиями.

Больше того – впервые за все время работы там я почувствовала себя по-настоящему чужой в этом месте. Отчасти потому, что Паша уволился. Некоторые тоже задумывались об увольнении. Все вокруг менялось, да и SPSR больше не было. Как будто и не было всего остального. Будто хорошие воспоминания покромсали. Связь с лучшим другом тоже оборвалась. С начальством жёсткие конфликты.

Рабочий транспорт убрали в то время, в которое он всегда нас возил, и даже те, кто подвозил меня раньше – уже не могли. Приходилось добираться самой: сначала на метро, потом на автобусе до нужной остановки. Потом ещё минут десять-пятнадцать пешком. Это изматывало. А автобус приезжал на остановку почти в три, поэтому я всегда опаздывала минут на десять.

Начальству это не нравилось, поэтому вскоре состоялся серьёзный разговор с Дубровиной, которую я уже воспринимала враждебно из-за того, что у неё ко мне были придирки. Я же в ответ сдала местных алкашей, рассказала о своём здоровье, и о том, что мне тяжело добираться – как могу.

Не помню точно, помогло ли это, или что-то ещё: но мы сошлись на том, что, раз уж ровно в три вся работа не начинается, она кипит часов с четырёх – тогда ещё не так страшно, что я опаздываю. И алкашам вроде как досталось.

Но я ещё больше задумалась об увольнении. Тогда, когда решу сама и буду готова. Место, которое было для меня домом, стало клеткой. И я считала дни до того момента, как выберусь из неё. И я понятия не имела, что дальше.

Весь мир казался враждебным, и у меня ехала крыша. Даже с Настей мы перестали дружить – это отдельная история, которая заслуживает подробностей, но… может быть, и нет.

Спустя столько лет я понимаю, что человек, натворивший ошибок – не так ужасен, как те твари, с которыми я сталкивалась.

Может, как и я сама. Потому что Настя действительно натворила дел, а я встала на сторону тех, кто ее травил. И, к сожалению, тоже участвовала в коллективной травле. В травле человека, который не сделал ПО-НАСТОЯЩЕМУ ужасных вещей. Она этого не заслужила.

И я видела, во что превращаются люди, которые даже не понимают, что творят. Они просто заодно и… я не понимаю, почему была с ними. Правда не понимаю. И мне стыдно за это. Всего один раз в жизни я участвовала в этом и побывала на месте моих одноклассников, и поняла, что у жестокости даже нет смысла. Она просто будто существует отдельно от людей и цивилизаций. Ей просто надо быть.

Стоит только подначить человека, который и так сходит с ума – и он выберет более лёгкий путь: нападет на того, кто совершил ошибку или отличается от других, но останется в толпе, лишь бы его тоже не посчитали врагом. Наверное, я боялась, что от меня помимо Димы отвернутся вообще все. Это низко. И мне очень жаль, что я скатилась до такого.

Я будто выбрала выжить во что бы то ни стало, потому что… что ещё мне оставалось?

Я думаю, мы все способны на жестокость. Особенно если нас и так заставляют выживать день за днём. Мы все по-своему чудовища. Мы выбираем выжить и сожрать других, лишь бы не сожрали нас.

Справедливо ли это? С одной стороны, да, но, с другой – нет. Мы можем оправдаться, но это не сделает нас лучше. Это сделает нас трусливыми собаками, которые не отвечают за свои действия, прикрываясь обстоятельствами.

Знаете, о чем мечтает человек, которому незаслуженно причинили боль? Не только о мести. Любой человек мечтает, чтобы обидчик ПРОЧУВСТВОВАЛ И ПОНЯЛ, что он натворил. И это все.

И в большинстве случаев никто не понимает.

Но я понимаю, черт возьми. Я – та самая жертва, которая всего лишь пару раз сама вляпалась в дерьмо и стала агрессором. Я знаю, каково это, когда тебя ранят. И понимаю. И чувствую боль, которую я причиняю. И готова ответить за неё любым адекватным способом, чего бы хотела и сама от тех, кто ранил меня. Но, в отличие от меня, эти твари не будут отвечать сами.

Вкратце о том, что тогда произошло, и с чего началась цепочка событий: Настя на пару дней переехала к нам с Сергачевым, у нас собралась половина нашей группы, половину ночи Настя, клавишник Антон и гитарист Коля ужасно шумели, пока мы с психом пытались поспать в другой комнате, а потом, когда я несколько раз на них наорала, Коля отвёл меня на кухню и начал мне что-то задвигать про жизнь.

Потом после этой ночи я выгнала Настю из нашей квартиры. Вещи она уже забрала позже, но в это время началась какая-то каша с ней и клавишником, потом с кражей (я так и не поняла, была она или нет) штанов и синтезатора ее подруги, потом Настя внезапно уехала в Питер, а потом началась коллективная травля, а я в личке угрожала Насте расправой, если не разберётся с долгами, которые у нашего клавишника из-за неё и этого синтезатора.

Я перечитывала нашу с ней переписку и все это кажется каким-то сюром. И оно того не стоило. Как и эта травля. Что бы она там ни натворила ни в Нижнем, ни в Питере у этих ребят, которые и создали как раз чат, в котором мы все коллективно травили ее, а некоторые ребята даже крысятничали и выискивали любые подробности о ней, чтобы поднять на смех.

Она запуталась в жизни, не знала куда податься и как жить, и люди что? Воспользовались ситуацией. Все как обычно. Да и я недалеко ушла. Я смеялась вместе с ними. Опустилась ниже некуда.

«Вырви мне язык и ослепи меня –

так я не смогу говорить, двигаться

и даже куда-то сбежать,

Но ты не сможешь стереть

злодеев в моей голове,

все тихие крики и пустые следы»

Blackened Sun – Desert

Конечно, я же считала себя неуязвимой. Я считала, что теперь я буду бить, а не меня. Я считала, что стала сильнее – поэтому сила на моей стороне. Теперь я тут главная, сволочи. Вы не причините мне боль, если я сделаю это первая. Как бы, могла и оправдаться – вы читали все ранее в предыдущих главах, но… это не отменяет насилия.

На самом деле, я просто была уставшей злой женщиной, которая тащила на себе слишком много – столько, сколько не должна тащить на себе женщина. Я и не чувствовала себя женщиной. Я чувствовала себя мужиком. Особенно с таким парнем, как Сергачев. С ним любая женщина почувствует себя и мужиком, и куском дерьма, и психованной дурой в одном лице.

Больше: я чувствовала себя пустыней, в которой нет ничего, только завывает ветер. Холодной, безжизненной пустыней.

И я написала об этом песню – теперь это одна из лучших песен нашей группы, которую полюбили сразу же, как только мы впервые сыграли ее на сцене в начале декабря 2018-го.

Как только я написала ее – сразу же притащила на репетицию, и ребята очень круто ее оформили. Это было нечто. Я никогда, наверное, так не выкладывалась на репетициях. Я хотела сказать – я это прокричала, черт возьми. Все о том, что я чувствую, о том, как я устала, как мне больно, плохо, одиноко, тошно. Не знаю, понял ли кто-нибудь – но главное, что все это поняла я.

Я сделала запись на репетиции и врубала ее у себя в колонках на работе, когда слушала музыку. Мне было плевать на то, что качество было хреновым – я хотела, чтобы слышали все. Я врубала погромче, когда мой замолкший на месяц лучший друг проходил мимо. Я, черт возьми, тонула в этой песне, потому что она была обо всем, что я теперь представляю из себя.

Она была мной. А я была ей.

Я была воодушевлена музыкой как никогда. Мы с ребятами уже вовсю записывали альбом, а знакомый Сани, нашего басиста, нам с этим помогал. Часть мы писали в студии – я и псих уже тусовались на репетиционной точке, чтобы записать ударные, хотя он так ничего толкового и не записал: он даже не умел играть под метроном и вечно отмахивался, что он ему не нужен, он и так круто и ровно играет.

Остальные тоже записывали свои партии, но уже адекватно, как и надо – под метроном. У нас уже был список песен для дебютного альбома, и мы готовились к новому концерту, который снова собирались организовать сами с другими группами. Мы даже начали снимать клип к песне, которую люди считали нашей визитной карточкой – ту, что написали весной.

Я потеряла одно, но обрела другое: семью в виде группы. Теперь мы были по-настоящему сплоченными, да ещё и собирались то у нас в общаге, то у гитариста Коли, то у Сани, нашего нового басиста. На работе я больше не чувствовала себя как дома, и эта потеря ощущалась очень болезненно, как потеря безопасности. И мне очень нужно было что-то взамен этого. Что-то равноценное.

Группа была более чем равноценным обменом.

Я понимала, что что-то безумно важное умерло во мне, но теперь у меня были силы идти вперёд. Я знала, что справлюсь: у нас с группой были такие громадные планы, и все шло так хорошо – что сомнений не было никаких. Все больше появлялось фанатов. Я изо всех сил толкала себе же мысль, что те, кто ушли – пускай и катятся, раз им так надо. И без них справлюсь.

Но разве эта мысль избавляла меня от боли и злости? Нет, конечно. Все это оставалось внутри и не могло просто взять и испариться, как обычно этого ждут другие от меня.

Сергачев постоянно подначивал меня насчет лучшего друга: «Ты помнишь, как он тебя с дружком снять пытался? Ты думаешь, он когда-нибудь хотел тебе добра?». Сергачев и понятия не имел, что между нами произошло, почему мы больше не общаемся, и почему я так злюсь при упоминании о Диме. Я и сама не знала. Я только знала, что все кончено, и периодически так сильно предавалась злости и боли, что хотелось только взвыть и адски напиться.

Что ж, такая возможность у меня была. Их у меня было навалом. Отовсюду. Бухло было везде и в больших количествах. Отчасти и потому, что я сама стала ненадолго богатой.

Как это произошло – отдельная история. Помните, как мы с мамой в начале 2017-го продали моему отцу мою часть тех старых комнат в нашей общаге, где я выросла? Эти деньги хранились у мамы – я считала, что так будет лучше. Там было около трёхсот тысяч рублей – может, меньше, я уже не помню.

И в какой-то момент под конец сентября нам с Сергачевым что-то понадобилось. Кажется, он хотел себе ноут. И нашёл недорогой. И обещал отдать мне как можно быстрее мои деньги, если он возьмет их из тех денег с продажи части комнат. А ещё ему нужны были хорошие тарелки для ударных установок на репетициях и концертах.

Конечно, сначала я сомневалась. Я всегда была слишком тревожной в вопросе денег – особенно больших. И с годами стало только хуже.

Но он упрашивал как мог: он говорил, что обязательно отдаст мне, чтобы положить обратно на счёт, и говорил, что ноут действительно нужен, чтобы он не дергал мой комп или мой нетбук – а я уже периодически пользовалась ими обоими сразу. Да и, ноут он хотел дешёвый – тысяч за пятнадцать.

Но самым главным аргументом было не это. Он надавил на меня морально: сказал, что это мои законные деньги, что я взрослый человек и вообще-то имею право делать с этими деньгами все, что захочу.

И, черт возьми, он был прав. Я так привыкла экономить и жить на свою мизерную зарплату, что и сама забыла, как много вещей мне нужно, а я всегда в них себе отказываю. И все бы хорошо, если бы он говорил это для того, чтобы я потратила деньги на себя. Но нет, он хотел, чтобы я тратила на него. Маленький спойлер: ничего он обратно не вернул.

Как-то недавно меня в шутку назвали вороной из-за того, что я постоянно ношу какие-нибудь украшения, и часто заглядываюсь на новые, да и нередко принимаю в подарок, даже если их нашли где-нибудь за диваном, и они мне, конечно, нравятся и подходят.

Так вот, выражение «ворона» применимо и к Сергачеву: он готов склевать ВСЕ деньги, которые увидит на своём пути – и желательно, чтобы они были чужими, а он просто тратил их не глядя. Он – самая настоящая ворона, которая маму родную продаст ради денег. Кстати, что-то близкое к этому случилось год спустя, но об этом уже позже.

«Иногда жизнь очень жестока,

и мы должны держаться друг за друга»

Good Charlotte – Cold Song

Тогда я об этом не задумывалась: просто слушала своего палача, кивая головой. Я не считала, что он делает что-то плохое – я просто считала, что он прав. Деньги мои, и я наконец-то пущу их в дело.

Так у нас появился новый ноутбук и неплохие тарелки для ударки. Потом появился беспроводной микрофон, который Саня таскал мне на концерт арендованным. Странно, кстати, что я не приобрела тогда и те мониторные наушники – но, видимо, считала, что что-то будет важнее, а ушные мониторы можно и потом.

Как выяснилось, мне действительно много что надо было купить. А ещё я вспомнила, что собиралась увольняться, и задумалась о новой профессии. И о водительских правах.

А ещё я внезапно поняла, что у меня, черт возьми, есть возможность просто пойти и взять себе хорошего виски и заказать пиццы с роллами, не беспокоясь о деньгах, о чем я так давно мечтала.

Жизнь стала сказкой. Счастливой вкусной конфетой, хоть и с отравой внутри. Мне было плевать: у меня есть пицца, виски, микрофон, возможность вложиться в концерт, пойти учиться на парикмахера и на водительские права. Я чувствовала: ещё немного – и у меня будет все. И даже больше.

Мы с Сергачевым оба были счастливы: наши сытые рожи, довольные жизнью, были для меня знаком, что все хорошо и будет хорошо всегда. Это усыпляло бдительность. Я не думала о проблемах других – я думала о том, что у меня нет и не будет проблем. Я не думая отстегивала ему по сотке, а иногда и по пятьсот рублей на ставки, и безумно радовалась, когда он выигрывал. А он часто стал выигрывать.

Я была уверена, что мы победили в этой жизни. Будет только лучше.

Но стало ли мне легче? КОНЕЧНО ЖЕ, НЕТ. Даже это все не облегчало ту червоточину внутри меня, которая засасывала меня в бездну, из которой кто-то пронзительно орал: «Помогите! Кто-нибудь! Почему ты меня не слышишь, Маша? Очнись!!!!!»

Ты кое-что забыла.

Да не забыла я. Я прекрасно понимала, что происходит. Но моя сытая рожа меня отвлекала – я не хотела думать о плохом.

Начался ноябрь, мы с группой вовсю готовились к концерту, собирали группы для концерта и деньги в общак на аренду клуба – мы готовились так, будто это будет самое громкое событие в истории. Мы даже позвали того самого оператора-монтажера, который помогал мне с клипом для сольной песни, чтобы он отснял нам видео всего нашего концерта. Народу собиралась много, мы сделали несколько футболок с названием нашей группы, мы подготовили новую песню, нас окружали новые фанаты.

И вдруг я узнаю́ на работе, что мой лучший друг… увольняется.

Не от него, конечно же. Мы все ещё не общались. Но это мгновенно перечеркнуло всю мою сытость и заставило забыть о счастье и всей моей прекрасной жизни.

Остался только он. И мысль, что я больше никогда его не увижу. Даже на работе, молча ходящим мимо меня. Ушла злость – осталась лишь беспомощность. И мысль: «Я потеряю его навсегда и окончательно».

Буквально через пару дней после этого мы с ребятами из группы собрались у Сани – все, кроме гитариста. Даже пришёл звукач, друг Сани, который хотел помочь нам с дебютным альбомом. Никто не знал, что со мной происходит, а я чувствовала, что не должна быть там. Ноги меня будто тянули в другое место, поэтому я позволила себе набухаться, чтобы приглушить все это.

Хотя, если честно, атмосфера и так позволяла. Саня ведь часто работал со светом – и в комнате у него тоже был великолепный сине-фиолетовый свет, а ещё вэйп и дым-машина, а ещё несколько бутылок виски, куча закусок, безумно милый чёрный кот, куча музыкальной аппаратуры и, конечно же, рок, который безумным потоком лился из колонок. А ещё машинка для татух, иглы и достаточно краски, чтобы набить мне мою первую татуировку.

Я была такая пьяная, что не особо-то и больно было, и крови почти не было, хотя меня все пугали, что по пьяни крови будет много. Но Саня, несмотря на то, что и сам был пьяным (хоть и поменьше меня), да и слегка напортачил и переборщил с краской – все равно сделал все прекрасно. И меня держали за руку, пока я там ойкала под музыку.

Он сделал только половину татуировки – той самой, которую я пообещала себе набить, когда мне сделали временную, ещё в мой день рождения на море в 2016-м году, как подарок, вместо маленькой черепушки за сто рублей. Но и это было потрясающе, к тому же Саня ещё и максимально все обработал, очистил, дал все нужные рекомендации по уходу и замотал прозрачной пленкой.

Мы с ребятами веселились, как могли, всю ночь. Записали кучу веселых видео, наделали кучу классных фоток, у нас всех осталось много хороших воспоминаний с той ночи. Кто-то даже спал друг на друге. Нам с психом Саня постелил на матрасе на полу. Все остались довольны.

А Саня с его другом-звукачом даже не спали до утра, а днём, когда мы с Сергачевым и клавишником проснулись – узнали, что друг-звукач «украл» Саню на своей машине прям в домашнем халате. Саня скинул в беседу группы фотку с этой надписью, мы все хорошо посмеялись и ждали, пока хозяина комнаты не вернут домой.

Все бы хорошо, если бы только не одно но…

«Иногда лучше этого ничего нет,

однажды мы уже сказали друг другу последние слова.

Давай же закончим все,

позволь мне тебя отпустить»

Billie Eilish – When the Party's Over

Я испортила всю вечеринку.

Точнее, мне так казалось. И так считал Сергачев.

Знаете, когда напиваешься, всегда наступает тот самый момент, когда логика отрубается и остаются только эмоции. Как бы я ни хотела их заглушить – я допилась до этого момента: когда поняла, что если не сделаю этого сейчас – уже не смогу сделать никогда, и действительно потеряю его навсегда.

Я думала, что все вокруг заняты весельем и не заметят, как я напишу Диме, который внезапно решил открыть личку и дать мне возможность ему написать. Я была в отчаянии и написала какую-то чепуху вроде: «Так и будешь молчать, да?»

Я даже думала, что он меня пошлёт, но не ошиблась: он действительно ждал, когда я ему напишу. И ответил почти сразу. И мы наконец-то поговорили, насколько это было возможно, и поняли, что оба хотим общаться дальше и что оба не поняли, что произошло.

Но псих всё-таки заметил, что я с кем-то переписываюсь, тщательно это скрывая и с очень грустной миной, которая, как ни странно, улыбалась от счастья. Этот козел, который ненавидел эмоции и вечно делал вид, что не понимает, что происходит – всегда прекрасно все понимал и улавливал. И тогда тоже сразу понял. И закатил истерику, предварительно заглянув мне в телефон.

Потом все было в такой каше, что я все помню в тумане – может, ещё потому, что я была очень пьяной. И потому, что он сказал что-то обидное, что точно меня триггернуло. Иначе я бы не выбежала на улицу в середине ноября в одной тёплой кофте ночью без телефона и не сидела бы за углом около часа, свернувшись в клубок и рыдая.

Мне было так больно, ужасно больно, сказка снова разрушилась, зато я… восстановила связь с моим лучшим другом. Это было самое главное. Мне было больно, но боль эта очищала. Я знала, что все сделала правильно.

Может, прошло и всего полчаса – кто знает, – для меня же по ощущениям примерно вечность. Или час. Меня нашёл Саня: видимо, ему одному было не пофиг, что со мной и где я там. Я ему все рассказала, и он понял меня без осуждения. Он меня вообще никогда ни за что не осуждал. И сказал, что «Лёха – придурок просто, идём обратно, за тебя беспокоятся».

Кое-как эту ночь удалось спасти – не без помощи Сани, конечно, и за это ему огромное спасибо. Он убедил меня в том, что я ничего не испортила.

И кое-что я могла сделать, если бы мой хреновый опыт с первым нарциссом и отношения с психом не испортили мое восприятие окружающих – даже тех, кто вроде бы и не желал мне зла. Я могла бы просто переступить через свою гордость, перестать обижаться и считать, что моя боль важнее и сделать хоть какой-то шаг навстречу.

В конце октября, когда у моего лучшего друга был день рождения, я по «счастливой случайности» оказалась около его дома: в тот вечер мы с психом и Антоном (нашим общим коллегой, который жил двумя семьями с Димой в одной большой квартире) пили и слушали музыку в машине Антона. Дима тогда ненадолго подошёл к нам поболтать, а, пока они разговаривали, я стояла там пьяненькая рядом с психом и строила из себя самую гордую и обиженную, молча поглядывая на лучшего друга, как на врага народа.

Было столько возможностей, но я считала, что он должен все понять сам. Весь месяц я ходила на работе как грозная тучка, и, стоило только увидеть лучшего друга, поднимала шум, если в разговоре с кем-то мелькала похожая тема: «Вообще-то да, ДРУЗЬЯ ТАК НЕ ПОСТУПАЮТ!». А он проходил мимо, бросал на меня взгляд и не понимал, что вообще происходит…

Я сменила имидж, черт возьми. Я даже на сцене с помощью «чёрных лучей солнца» вокруг одного глаза пыталась дать понять, что я угасаю. Были фотки, и он их видел. Я всеми способами – и творческими, и не творческими говорила: «Ну посмотри, как мне из-за тебя плохо!», а стоило…

Стоило просто подойти к нему и сказать: «Дим, ты сделал мне очень больно, и я просто хочу знать, зачем».

Все было слишком сложно и запутано, мы все устали и всем было больно и непонятно. Я мечтала лишь вернуть те дни, когда все было просто, когда не было таких проблем, кучи ответственности, когда я была глупее, наивнее и просто наслаждалась безопасностью, которую мне дал Дима.

Мы все так изменились, и от этого тоже было больно. Я понимала, что спокойствие больше не вернуть. Мы с лучшим другом не просто изменились – мы оба потеряли что-то важное после этой истории. И за весь этот год.

«Пожалуйста, не исчезай,

потому что мое сердце этого не выдержит.

Не дай этому стать концом всего»

Ruelle – Slip Away

И сильнее всего это ощущалось в тот день, когда он пришёл на работу в последний раз. До этого мы оба понимали, что скоро все сильно изменится, и оставались какие-то дни…

После той ночи с группой у Сани я не могла дождаться, когда мы с Димой поговорим вживую. Ещё две недели или меньше – и больше я его на работе не увижу. К тому же, он работал два через два – значит, не так много раз увижу в оставшиеся дни.

Одно меня успокоило: он уволился не из-за меня, хотя я и это уже успела надумать. Зарплата его не устраивала, начальство тоже. Он давно уже подумывал об увольнении – честно говоря, мы обсуждали это когда ходили стрелять на поле, но тогда я решила, что он это несерьёзно и ещё не решился окончательно. Но все равно было обидно.

Не то, чтобы я хотела там остаться – я и сама собиралась увольняться перед Новым годом, но надеялась, что он все ещё будет там, когда я доработаю.

Я бы сделала тогда что угодно, лишь бы продлить все это, лишь бы его физическое присутствие в моей жизни длилось ещё хоть чуть-чуть подольше. Для меня это было самым главным – если честно, даже важнее группы, не говоря уже про Сергачева. Если бы пришлось выбирать – я бы не выбрала психа. Он мешался под ногами.

Но мы играли в одной группе, которая подавала огромные надежды, мы были связаны друг с другом по рукам и ногам, и тогда я поняла, почему я все ещё остаюсь с ним. Он – мой главный деловой партнёр, к которому я что-то там испытываю. Я поняла, что не люблю этого человека по-настоящему, потому что не чувствую себя с ним в безопасности. Я могу хранить ему верность, я могу связать с ним всю свою жизнь, но мое сердце принадлежит другому человеку, и так и будет. И меня это устраивало.

И последние дни Димы там, когда мы наконец-то с ним помирились, стали для меня последними днями в том месте, когда я ненадолго снова ощутила себя в безопасности. Что психа очень-очень бесило.

Но мне было плевать. Кто ты такой, чтобы решать за меня, что мне нужно? Не лезь в мое сердце, если не можешь обращаться с ним как следует.

Естественно, он знал, когда у Димы последний рабочий день. Точнее, думал, что знал. Как и я. Я уже собиралась расплакаться, но Дима сказал, что ещё зайдёт через пару дней за документами. Кто знает, специально Сергачев устроил то, что было – или это была его непроизвольная реакция на происходящее. Ему ужасно хотелось отвлечь внимание на себя.

И в тот день, когда Дима пришёл на работу, псих каким-то чудом отравился моими котлетами, что ещё очень долго мне припоминал, шутя о том, что я не умею готовить. Хотя, вообще-то, котлеты были покупные, и я просто их пожарила, но кого это волновало?

Конечно же, во всем виновата Маша.

В итоге, наше прощание с Димой омрачилось тем, что псих сидел в углу весь сине-зелёный после дичайших сблевов с пандуса (раз пять точно), а я была вне себя от беспокойства. И не знала, как разорваться. К тому же, в тот момент и мне самой стало плохо – в итоге я тоже сходила и поблевала с пандуса. Ладно, хоть один раз.

В итоге, прощались мы с Димой очень… даже не знаю, как это назвать… кринжово?

Я чувствовала остатки горького привкуса блевоты во рту, хоть и попыталась промыть рот, глаза были заплаканы – в животе была резь, а блевать было ещё больнее, меня вывернуло с крайне неприятными ощущениями, – макияж потек, я выглядела жалко, и я смотрела на него так растерянно, как и он на меня...

Нам обоим было ужасно грустно. Мы даже обнялись при всех. Он обещал, что мы ещё обязательно увидимся, но что-то мне подсказывало, что это будет ещё не скоро, и теперь все изменится. И я не ошиблась.

Но тогда я ужасно хотела верить в то, что я ошибалась.

И в это время Сергачев сидел зелёный в углу, как помирающий суслик. Когда Дима ушел, а смена закончилась, мы с психом поехали домой – точнее, ему зачем-то взбрело поехать к его матери. Он ещё до отравления решил, что было бы неплохо потусить там вместе пару дней, пока она уехала в соседний город работать, а тут ещё и это.

В итоге у него ещё и поднялась температура – 39 градусов. У меня тоже немного поднялась температура, но не настолько, чтобы вызывать скорую. А вот ему всё-таки потребовалось: когда я поняла, что вместе с ним под одеялом вся мокрая от его пота и я – я больше не стала думать и вызвала скорую.

В те выходные мы поправились, отдохнули в тишине (всё-таки в моей общаге давили на мозги злые соседи), даже купили мне новые зимние сапоги. И как будто стало полегче.

Но нет, не стало. Просто все закончилось.

«Разве это не прекрасно? Я совсем одна.

Мое сердце хрупкое, как стекло,

а моя голова тяжела, как камень.

Разорви меня на кусочки,

от меня остались лишь кожа да кости.

Здравствуй, добро пожаловать домой»

Billie Eilish, Khalid – lovely

Я уже писала в предыдущей главе, как ощущаешь себя, когда бесповоротно меняешься. И это в разгар событий, когда тебя одолевают отчаяние и злость, когда эмоции настолько накрывают с головой, что трудно даже мыслить. Лишь ощущение холода.

Так вот. То, как ты меняешься, когда тебе больше нечего испытывать, когда все закончилось, когда ты понимаешь, что закончился очередной бурный период жизни, во время которого ты потеряла много важного, и, самое главное, – чуть не потеряла себя… ощущается как пустота.

Говорят, на место пустоты должно прийти что-то новое, когда уходит старое… но никогда не говорят о том, как ужасно это ощущается. Это, когда пустота заполнена, ты уже ощущаешь, что готова жить новой жизнью, будто всегда ей и жила – а готова ли ты, когда пустота ещё не заполнена? Когда больше всего ты хочешь только вернуть все обратно? Чтобы тебе просто сказали: «Да ты чего, ничего не было, ты просто спала – сейчас ты откроешь глаза и сама в этом убедишься!».

Но ты открываешь глаза – и понимаешь, что это лишь твои отчаянные желания. Этого не будет. Как ты бы ни хотела, ты уже НИКОГДА не вернёшь те дни, когда была по-настоящему счастлива, даже несмотря на боль.

А ещё ты понимаешь, что кто-то сдох.

Ты. Прежняя.

И вот от этого уже по-настоящему больно. Но больно по ощущениям будто оторвали ногу, а узнала ты об этом, уже очнувшись в гипсе – тебя полечили, нога ноет, но как-то фантомно. Точнее… ее уже нет. Ощущается как шок.

И в то же время потеря прежней себя помогает сделать то, чего ты не могла раньше. Потому что прежней тебе что-то мешало. Но теперь не мешает. Холодно как-то внутри тебя, но от этого холод снаружи не ощущаешь.

И ладно ещё, когда у тебя есть, к чему стремиться дальше, а если не к чему? Повезло, что у меня всё-таки был первый вариант, хотя бы в этот раз.

Я бы даже сказала, что у меня было очень много: предстоящий масштабный концерт, запись дебютного альбома и наконец-то уже запись вокальных партий, увольнение с тяжелой работы, начало учебы по теории вождения и парикмахерские курсы. Ну и, конечно же, я дописывала новый сольный альбом. Все в моей жизни шло как надо, не считая того, что мой лучший друг исчез из поля зрения и начал новую жизнь, а я все ещё встречалась с чудовищем. Как бы вроде и мелочь, а вроде и…

Знаете, это чувство… когда ты едешь в конце ноября на корпоративном такси домой часов в девять вечера, на улице уже темно, огни города, жизнь кипит, снаружи холодно, рядом твои коллеги в куртках трутся друг об друга и шуршат, и твой чокнутый парень сидит рядом, а у тебя в ушах – наушники и музыка. Ты едешь, смотришь в окно и думаешь – да куда я еду? Я точно еду куда-то не туда в моей жизни. Я же вроде была в…

Да где я, черт возьми? Почему мне так больно? Где та важная часть меня? Верните меня обратно!!!

Но уже поздно. У тебя впереди шикарная жизнь, ради которой ты так старалась, работала, выживала – смотри как классно! Ты все сможешь! Ты такая молодец! Мы все тебе твердим, что ты сделала нечто невероятное! Ну почему ты плачешь?..

А потому.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 7. Точка невозврата

«Я думал, что смогу сжечь солнце

и поделиться его частичкой с каждым…»

William Ryan Key – Old Friends

С нарциссами мы становимся слепыми. Не замечаем, как нами умело манипулируют, а если и замечаем – закрываем на это глаза. Неважно, по каким причинам – финансовым, эмоциональным, физическим. Они хорошо расставляют ловушки, из которых по каким-либо причинам бывает практически невозможно выбраться. А, чтобы выбраться, приходится провести себя через такой ад, который может оказаться даже болезненнее, чем пытки нарцисса.

У психа был козырь, против которого мне сложно было противостоять – он каждый раз находил, чем меня подцепить на крючок снова. Он подкидывал мне кучу фактов, почему мне выгодно продолжать оставаться с ним и терпеть все это дерьмо. И отказаться было практически невозможно.

Но я пыталась списать это на любовь, потому что, видимо, не могла принять тот факт, что не могу иметь отношений с человеком, которого не люблю.

То, что мне сначала казалось романтичным, желание Сергачева участвовать во всем важном для меня, оказалось ловушкой. Может, и к лучшему, что в начале отношений с ним я не могла писать свои книги: хотя бы до этого он не добрался, хоть и пытался зачастую добраться иначе. Просто обсирал все, что я пишу, даже не читая. Просто как факт – это говно, Маш, и никому нахрен не сдалось.

А вот до чего он добрался – так это до моей музыки, до моей группы. Он прицепился к нам в феврале 2018-го, терпеливо ожидая случая, когда окажется незаменимым – и вот, уже наша барабанщица уезжает в Питер, у нас нет барабанщика, а этих ребят очень сложно найти. А он тут как тут.

И я действительно всем говорила, что он незаменим. Он отлично играл, все учил, сам хорошо придумывал партии, участвовал во всей деятельности группы, из него так и пер энтузиазм. Я видела, что он действительно хочет всем этим заниматься, и не обращала внимания на все остальное.

Я думала, что мы команда. Тогда появилось вот это «команда». Я сделала выбор и решила, что встречаться буду с «командой», а своё сердце отдам другому человеку, и никто об этом не будет знать, кроме него. И думала, что так будет всегда. Мы с Сергачевым построим нерушимую музыкальную империю, а мой лучший друг будет моей тайной искренней поддержкой. Где бы он ни был. Он станет моим призраком.

Наверное, мне стоило быть аккуратнее со своими мыслями, но об этом уже позже. Иногда, когда думаешь о чем-то – не совсем понимаешь, что это значит. Понимаешь только уже тогда, когда все происходит в реальности, и не факт, что тебе это вообще надо было.

Я поняла только через… шесть лет. Поняла буквально только что. Поняла, насколько сильно я ошиблась с этими мыслями, и не представляла, чем для меня это обернётся, и насколько все это будет тяжело. Я ведь не думала, что все зайдёт так далеко, так легко в итоге решится, и настолько болезненные оставит в итоге воспоминания.

Ничто никогда не повторится, даже если снова то же время года. Каждое время года каждого года всегда по-своему особенное. Всегда есть и что-то хорошее, и что-то плохое, всегда есть, что запомнить.

Хотя, нельзя сказать, что плохого было больше, чем хорошего. В то время, в 2018-м году, в сравнении с тем, что было дальше, было очень даже неплохо. Я бы даже сказала, что 2018-й был лучшим годом моей жизни. И декабрь отличился особенно. Отчасти потому, что мне явно было что вспомнить.

Уже год, как мы дружили с Димой, и с декабрем у меня теперь были связаны самые тёплые воспоминания. Он ведь спас меня от смерти. Он помог мне решиться на то, чтобы я наконец-то бросила моего первого нарцисса.

Все хорошее, что он мне дал, сильно перевесило нашу ссору, хоть и остался весьма неприятный и ощутимый осадок. Но я не беспокоилась об этом. Хоть и боялась почему-то, что больше его уже не увижу.

«Это звук освобожденных пленников,

это звук бегства моих врагов.

Загорается свет,

истина будет моей победой»

LEDGER, John Cooper – Warrior

Но у меня и без того было полно забот. Мы с группой были на высоте – честно говоря, в декабре 2018-го был пик нашего развития. К сожалению, да, потом все начало катиться к чертям, но тогда ещё все было идеально. Мы были прекрасной командой.

Мы продолжали снимать наш первый клип, и весь месяц записывали наш первый альбом у друга нашего басиста Сани. Конечно, мы не записали тогда все, но записали достаточно, чтобы прочувствовать серьёзность всего настроя. Хотя на записи было весело, потому что Саня всегда присутствовал – а он всегда добавлял в атмосферу веселья.

Но самое главное, что было незабываемым – наш концерт в начале декабря. После того дня, когда мы с Димой виделись последний раз, прошла всего неделя-полторы, и я не успела особо сильно загрустить, потому что у нас с группой было очень много дел, и особенно по подготовке к концерту, не говоря уже и о работе. Да и весь остальной месяц. Хотя, иногда сильно накатывало…

Но деятельность с группой меня отвлекала больше, чем что-либо другое могло бы. Этот концерт для нас с группой был одним из рядовых – но вышло так, что на него мы собрали больше народу, чем на любой другой, да ещё и отсняли весь концерт полностью на видео в хорошем качестве. В декабре у меня все ещё было достаточно много денег, работа, я начала учиться на водительские права, готовилась к новой профессии, с Димой мы помирились, куча друзей и знакомых вокруг, даже с психом все было более-менее нормально.

Казалось бы, что ещё нужно? Теперь все в моей жизни точно было идеально. Ну, почти идеально.

На этом концерте я чувствовала, что все наконец-то так, как надо. Движуха была такая, что даже не пришла бы в голову мысль, что дальше что-то может пойти не так. Это было волшебно, и просто не могло быть иначе. Мы отрывались как настоящие рок звёзды, и никто не мог бы сказать обратного. Это был тот самый момент, про который говорят, что выше уже забраться некуда. По крайней мере, пока что.

И так же больно будет падать вниз с этой головокружительной высоты. Я уже писала об этом, правда? Подобное чувство уже было у меня летом 2017-го года, во время моей первой мании. И теперь это была не просто какая-то мания – все было так, как я всегда и хотела. Мечты сбываются.

А дальше что? Никто никогда не говорит об этом, а стоит. И не говорит о том, как вернуть все это обратно, когда ты этого лишишься.

Падать ужасно больно. Мысль о том, что когда-то ты побывала на такой головокружительной высоте и испытала самое настоящее волшебство – все эти моменты на сцене с группой, и те прекрасные чувства, которые подарил мне человек, который спас меня от смерти… она причиняет боль, эта мысль. У кого-то никогда не было подобного.

И они готовы убить за такое. Или переломать вам кости.

Она причиняет боль даже мне. Потому что после волшебства пришлось сожрать кучу отменного дерьма, чтобы ощутить разницу.

«Смирись с этим –

ничто меня не остановит»

Hidden Citizens, Ruelle – Take Over

Вы когда-нибудь замечали, что перед тем, как все начинает сильно меняться – жизнь подкидывает вам мысли, которые вам еще пригодятся в будущем? Вас будто готовят к тому, что придется адаптироваться к условиям, в которых вы совсем не бывали прежде.

Конечно, тогда я не думала, что это какой-то урок на будущее, но мысль показалась мне интересной, и я ее запомнила на всякий случай. Потому что меня триггернуло – как это и женщина не может логически мыслить? Еще как может. Хотя, если бы мне подали эту мысль более грубо – я бы наоборот сопротивлялась. Но учеба – есть учеба, пусть и на водительские права.

Запомнила я фразу просто ради того, чтобы доказать, что женщины тоже умеют думать, а не сразу паниковать, но потом еще тысячи раз задумалась, что смысл был совсем не в этом.

Мы все с вами прекрасно знаем, что мозги мужчин и женщин работают немного по-разному, пускай мы и равны все в первую очередь как люди. Только вот женщины всегда в первую очередь думают эмоциями, а мужчины в первую очередь вечно врубают логику.

Наш преподаватель в автошколе на одной из первых лекций сказал одну вещь, которая, кажется, будет преследовать меня всю мою оставшуюся жизнь. Потому что он подал эту мысль настолько интересно, что мне захотелось исследовать эту часть себя.

Он сказал: «Вы знаете, что делают женщины, когда у них ломается машина посреди дороги? Паникуют. И звонят мужчинам, чтобы им помогли. А мужчины, оказавшись в такой ситуации со сломанной машиной на дороге, наоборот – сразу начинают думать, как решить проблему».

Меня это внутренне возмутило, и я, как женщина, конечно же восприняла это как нападку. Вы нас недооцениваете, чего это сразу мы паникуем?

Но я почти сразу после этого поняла, что он был прав. Я начала наблюдать за собой в каких-либо ситуациях, и поняла – я сначала паникую и теряюсь. Я не могу просто взять, отодвинуть эмоции и начать думать. Просто думать.

А что, если могу?

Для меня это стало вызовом – я должна была доказать в первую очередь сама себе, что я могу. И я делала это постоянно. Не сразу получалось как надо, я училась не один год, до сих пор не всегда получается как надо, но с каждым годом все лучше и лучше.

Я делала это на лекциях или когда уже начала ездить на автодроме к концу месяца. Я делала это на парикмахерских курсах с января, когда меня пугало все, что я там вижу, слышу или делаю – потому что для меня все новое. Я делала это на любой новой работе, или в любом проекте, в котором я участвовала. Я делала это даже в отношениях с друзьями или с парнем, когда происходил конфликт. Эта мысль не просто запустила во мне что-то новое – я раскопала в себе что-то такое, что стало незаменимой частью меня. Способность рассуждать конструктивно, отодвигая эмоции в сторону.

А это качество – залог того, что ты не облажаешься. Или даже если и облажаешься – точно будешь уверена, что сделала все, что в твоих силах, и не будешь уже ругать себя так сильно.

«Я говорю, что я в порядке, но внутри –

часть меня все еще хочет умереть»

Wildways – Sky

Но никакие изменения в человеке не происходят так быстро – особенно если ты не до конца осознае́шь их. На все нужно время.

Я думала, что впереди у меня целая новая прекрасная жизнь, в которой все получится как надо. Со мной больше нет Рубцова, который отравлял мне жизнь четыре года, забрав у меня все, и даже чуть не забрав у меня же саму меня, и жизнь потихоньку становится именно такой, какой я всегда хотела.

Хотя, конечно же, всегда хочется всего и побыстрее. И я представляла все совсем не так, как все происходило на самом деле. Я разочаровывалась постоянно, потому что во мне кипела молодая разгоряченная кровь, требующая перемен во всем.

И особенно много я требовала от самой себя. Я считала, что себя нельзя жалеть, что я должна разбиться в лепешку, сделать все как надо, я взваливала на себя столько ответственности, сколько ни один нормальный человек бы не выдержал, но я считала, что должна. Что это мой собственный выбор.

И только спустя шесть лет я поняла, что выбор был не мой. Никто не обязан тащить на себе столько. Никто не заслужил разбиваться в лепешку. Я должна была оставить себя в покое, научиться отдыхать, беречь себя, но для меня было важнее рвать жопу в направлении моего будущего.

Чтобы никого не разочаровать. Потому что я всегда разочаровывала всех. А особенно саму себя. Пока не поняла, что я – мое самое ценное сокровище.

Но это сложно понять, когда ты с трудом осознае́шь, куда тебя несет по жизни. Жить по уши в дереализации, в бесконечном движняке, да еще и постоянно бухая – сильно сбивает с толку.

Тебе нужно остановиться и понять, что происходит, а у тебя просто нет времени. Ты не успеваешь понять, что тебе больно, что ты устала, что ты хочешь чего-то другого. Ты ловишь мысль, но тебе тут же подбрасывают следующую. И надо адаптироваться к такому темпу, потому что иначе никак. И понимаешь ты что-то уже только тогда, когда доходит до крайности.

Например, когда видишь фотографии с концерта и понимаешь, что у тебя жир лезет из одежды.

Я еще не успела доработать последние пару недель, и у меня все еще была возможность взвеситься на работе – на рохле с весами. Пожалуй, так у меня глаза на себя не открывались до этого очень долгое время.

Сергачев слушал мою истерику и пытался меня успокоить в своем гопническом духе, но я не могла выбросить из головы цифру на весах, которая еще буквально год назад была «47-48», а теперь превратилась в «54». А я – в жирную корову, которая ненавидит свою жизнь. У которой месячные льются бесконечным водопадом, вечно что-то болит, которая не с тем человеком, да и вообще даже не хочет находиться в своем собственном теле.

«Я ощущаю это в твоем голосе,

я вижу сияние в твоих глазах,

и знаю – есть что-то еще,

к чему можно стремиться»

Frida Sundemo – The Sun

Я была искренне рада, что хотя бы мою идею уволиться начальство восприняло адекватно – без скандалов, преждевременного увольнения без выплаты зарплаты, и без насмешек. Ко мне относились более-менее нормально, и это радовало. Я хотела уйти спокойно и на хорошей ноте. Я не хотела уходить из этого места, которое когда-то стало для меня домом, со скандалами.

Но уходить пора было. Я ужасно устала, и наконец-то поняла это, да и все остальные видели. Димы там больше не было, Паши там больше не было, да и еще некоторые задумывались об увольнении. Все вокруг изменилось, и как прежде уже не будет. И я прежней не буду. И мне пора двигаться дальше. В направлении чего-то такого, где я буду зарабатывать больше и меньше уставать.

Эта глава моей жизни окончена. Я хотела уйти из DPD с самыми лучшими воспоминаниями, и, даже несмотря на то, что один из коллег пытался все испортить, все равно старалась не унывать. Он прятал мою чашку и даже сломал ее – мы это увидели по камерам.

Сейчас уже забавно все это вспоминать, но тогда я считала его чуть ли не самым главным моим врагом, который вечно нам с психом пытался нагадить – непонятно, зачем. Даже оставила ему на прощание записку с объяснениями, кто он такой и куда ему нужно пойти.

Но моя голова была настолько забита всем, чем угодно, что долго я на этом не зацикливалась. Я говорила, что этот говнюк останется работать в этой дыре, а я стану классным парикмахером и буду зарабатывать большие бабки – смешно, знала бы я тогда, насколько это смешно. Заматывала эти мешки с посылками и думала – ну все, скоро моя жизнь станет круче, а вы все идите куда подальше.

В планах был крутой новый год, и я уже думала только об этом. Я уволилась буквально за неделю до него, наделала грустных ностальгических постов в блоге, дописывала вокальные партии для очередных песен. Мы с Сергачевым даже ожидали в гости Илью – того самого, который снимал нам с первым нарциссом клип на вышке в Кулебаках. Мы с Ильей все еще отлично общались, он хотел приехать и поснимать наши концерты, и планировал перед новым годом потусить с нами и пофоткать нас с психом на катке.

И фотографии были действительно очень классными. И те пара дней перед новым годом, когда он гостил у нас и гулял с нами, тоже были незабываемыми и веселыми. В нашей общаге стало уютно, потому что с декабря 2018-го там очень часто были гости.

И еще отчасти потому, что мы с Сергачевым серьезно задумали ремонт. Даже купили обои – те самые музыкальные обои, которые наверняка запомнили все, кто был у нас в гостях. Мы повыносили из этой квартиры столько хлама на свалку, что это только еще больше добавляло атмосферы.

Все менялось. Это и пугало, и было захватывающе.

Да, я получила свою последнюю зарплату, да и последние деньги с моего счета в банке тоже ушли перед новым годом на всякое нужное и вкусняшки к празднику, но я не волновалась, потому что Сергачев заверил меня, что он потянет нас обоих, пока я буду учиться. До апреля – к тому времени я доучусь и на права, и на парикмахера.

«Пропал человек,

и его легко найти –

с глазами, как у меня»

AFI – The Missing Man

Может, не стоит портить идиллию сразу, но я испорчу. Я тогда еще не знала, что все это чушь, и ничего он не собирался тянуть. И лучше бы я оставила хоть немного денег, а не надеялась на него.

31-го декабря вечером мы с ним собирались к Лере, моей подруге, которая на тот момент еще пока была моей лучшей подругой. Там тоже собралось куча народу, и намечалось что-то очень громкое и грандиозное.

И, пока мы собирались, псих, уже пьяный, в своем смешном дедовском халате, будто специально выбрав момент, когда у меня в колонках заиграет грустная песня, опустился на одно колено и протянул мне кольцо. Такой весь романтичный и веселый – ну че, женщина, выйдешь за меня?

Знала бы я, что он купил это кольцо на свои последние деньги, а после нового года мы будем почти месяц голодать – я бы сразу же отказалась и заставила его сдать кольцо обратно. Но меня распирало, мне никогда не делали предложение, а с ним у нас были такие наполеоновские планы на будущее, что я просто не могла не согласиться.

К тому же, сложно было не согласиться после того, как он яростно бомбил на моего отца, буквально за пару дней до этого. Мой отец зачем-то решил вспомнить обо мне и написал мне посреди ночи с претензиями о том, что я ему не пишу, не звоню и не общаюсь с ним, что я наплевала на своего папу, да и вообще развлекаюсь там со своими «клиентами» (парнями), меняя одного за другим.

Каково было мое возмущение, зная, что у меня было не так уж и много партнеров к двадцати двум годам – всего лишь третий, да и что мой отец имел наглость наехать на меня посреди ночи, хотя сам на меня наплевал…

Сергачев злился вместе со мной и предлагал поехать к нему и набить ему рожу. Смешно сейчас об этом писать, потому что теперь он распространяет точно такие же слухи, какие распространяет про меня и мой отец, и мой первый нарцисс. Ну как, набил рожу?

Хотя, пожалуй, первой моей мыслью в тот момент, когда он мне протянул кольцо, было не то, что я в шоке и рада – нет, совсем другое. Я думала: «Ты мог сделать это, когда заиграла бы песня повеселее? Почему ты сунул мне кольцо, когда заиграла именно эта? По-любому же это не к добру, ты вообще знаешь перевод? Конечно, не знаешь».

Да. Та самая, которую я упомянула чуть выше. «Пропавший человек».

Но я подумала, что, видимо, это моя судьба – влюбляться или провести жизнь с теми, чьё присутствие сопровождают такие печальные песни. Иначе просто не могло быть, эта песня будто говорила мне: «У тебя не будет по-нормальному. И это ничем хорошим не закончится». Но наслаждайся своим счастьем, пока можешь. Хотя бы таким.

Кольцо, как и предложение – к сожалению, может создать иллюзию счастливого и стабильного совместного будущего, и сделать так, чтобы ты не сорвалась с крючка. Тот факт, что тебе сделали уже предложение или сказали, что это в планах – конечно же, сразу наведет тебя на мысль, что планируется что-то действительно серьезное. Даже если разговоры о свадьбе очень смутные.

Когда ты человек, который всегда хотел семью и детей (хоть и получил от жизни вместо этого смачного пинка в виде всех видов насилия и большой букет психических расстройств), ты думаешь: о, боже, наконец-то кто-то обо мне позаботится. Наконец-то у меня будет надежный муж, и мы все преодолеем, ведь у него серьезные планы на будущее со мной.

Конечно, все это я уже обдумывала позже – в тот момент мысли просто промелькнули и исчезли. У нас намечался грандиозный Новый год. Да ещё и с шикарными новостями на хвосте. Конечно же, я собиралась сразу похвастаться Лере и остальным ребятам кольцом на безымянном пальце.

«Чтоб вы все знали –

это все не на самом деле,

И, когда мир возьмет свое –

просто продолжайте верить в меня»

Marmozets – No Reality

Как бы тебе ни было весело, если ты понимаешь, что что-то не так, если твоё нутро выворачивается в ужасном предчувствии – никуда его не выкинешь. Ты будешь ходить с ощущением, что происходит что-то неправильное, как во сне, и даже если изо всех сил попытаешься его не замечать – оно будет извиваться внутри тебя как холодная скользкая ядовитая змея.

И, чем дольше ты его избегаешь – тем хуже будет потом. Не замечая красные флаги и важные сигналы, ты топишь себя же, потому что от боли и разочарования не убежать, и этим получится только оттянуть самое плохое.

Но оно произойдёт. Рано или поздно, придётся взглянуть злу прямо в глаза и осознать, что ты в цепях.

Хотя, чего скрывать – тогда действительно было весело. Это был один из лучших новых годов в моей жизни. Даже несмотря на то, что Лера чуть при всех не поссорилась со своим парнем, хоть его и трудно было уже назвать ее парнем. Они столько раз к тому моменту расставались, что вообще непонятно было, что он там забыл. Но все обошлось.

Она и ее подруга целый день готовили курицу в духовке и все не могли никак приготовить до конца. Атмосфера была что надо: новогодняя ёлка, даже включённый телик как в детстве, большой стол с вкусняшками (хотя у нас и дома ещё было достаточно), много шампанского, дженга. Мы много фоткались, снимали видео, слушали музыку и смеялись. А потом после курантов всей кучей пошли гулять по району до утра.

Мы с Сергачевым, похоже, уснули самые первые. Нам постелили в одной свободной комнате, мы ушли туда с одной из бутылок шампанского и отрубились под одеялком прямо в одежде – я, кстати, была в классном чёрном облегающем платье, и не забыла свои новые модные очки для зрения, которые купила себе незадолго до этого.

А остальные в это время шумели в гостиной под музыку: она (да и они тоже) орала так громко, что даже нам, пьяным, немного мешало спать. Они там кутили часов до десяти утра, наверно.

А, когда мы проснулись ближе к вечеру, уже было тихо и спокойно. Настроение было начать новую жизнь – наконец-то. Я чувствовала, что теперь я готова, я новый человек: я выучусь на права и на парикмахера, а мы с группой достигнем невероятных высот, мы с Сергачевым скоро доделаем ремонт в общаге, и меня впереди ждёт столько всего…

Только вот… к сожалению, никогда наши ожидания на будущий год не оправдывают себя. Как там говорят: хочешь рассмешить вселенную – расскажи ей о своих планах. Плевала она на все наши планы.

У жизни на нас свои планы. И, чаще всего, нам они совсем не нравятся.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 8. Безнадежная невеста

«Кажется, я оказалась меж двух огней.

Да, меня этому учили,

это немного у меня в крови.

Воспоминания сгорают,

как при лесном пожаре,

а проливной дождь превращает

любой погребальный костер в грязь»

Billie Eilish – When I Was Older

Какое же это прекрасное чувство, когда ты считаешь себя всемогущей после того, как однажды поняла, каково это – иметь все, что тебе нужно. И как бы не хотелось, чтобы оно заканчивалось.

Но все заканчивается, рано или поздно. И иногда так резко, что очень больно бьет по башке.

После такого бомбезного нового года и изобильного конца года я ожидала буквально чего угодно, но только не того, что пожалею обо всем, что делала последние месяцы, обо всех своих решениях, да и вообще о том, что осталась жива. Все мое нутро взвыло по старой жизни, когда в ней не было Сергачева, по моим друзьям и тому времени, когда я работала и хоть что-то зарабатывала.

Казалось бы, все было так классно – и вдруг резко стало плохо? Ну, начнём с того, что мы с психом остались с ним один на один друг с другом. Я уволилась, парикмахерские курсы начинались в конце января, лекции по вождению тоже в праздники приостановились, все ребята из нашей группы отдыхали или работали, а у Сергачева были праздничные выходные девять дней. Мы были вместе дома почти круглосуточно, и выходили куда-то изредка тоже вместе.

Продолжим тем, что нас с ним ожидал ремонт в комнате – отодрать старые обои и поклеить новые, которые мы с ним купили в декабре. Все ненужное из общаги мы уже вынесли перед Новым годом на мусорку, часть из этого отдали моей маме, потому что на не хотела выкидывать все. Дел намечалось много после нового года.

А сил не было.

Потому что не было еды. Не было денег. Не было надежды.

Я уже успела немного испортить идиллию в прошлой главе, поэтому, лишь повторю вкратце: Сергачев купил мне кольцо на свои последние деньги, не сказав мне об этом, моя последняя зарплата была небольшой, и мы все спустили на вкусняшки на Новый год, и последние деньги из той моей огромной заначки тоже закончились прямо перед Новым годом.

После нового года мы остались ни с чем. И сообщил мне об этом псих настолько непринужденно, будто ничего такого в этом нет – когда все вкусняшки были скоропостижно съедены, и пора было идти в магазин за едой и сигаретами. Его словами: «Деньги – это пыль! Мы и без них нормально справимся! Че ты так за деньги трясёшься?»

Потому что ещё совсем недавно у меня было все. И я знала, что скоро деньги у меня закончатся. Ты сказал, что потянешь нас двоих, пока я учусь, и что у нас все будет хорошо. Ты. Сказал. Мне. Сам.

А я поверила.

Хотелось разбить себе лицо об стену. Не знаю, подвесить себя и пытать за мою глупость. Неужели я действительно не подумала о том, что у нас все было хорошо только благодаря мне? Я действительно думала, что это наш общий вклад? Чушь. Отвратительно!

После нового года денег не было ни у кого, чтобы у них занять, все ждали зарплаты. У нас не осталось ни копейки. Твою мать, мы находили какую-то мелочь в комнате и тряслись над ней. Остатки еды, которые мы выскребали из каждого угла, очень быстро опустошились. И так же быстро мы перестали быть командой – теперь наши отношения снова превратились в поле битвы.

Только вот бежать было некуда. Я уже была в клетке. Кольцо, ремонт, группа… он сожрал каждую сферу моей жизни, и меня вдобавок. И теперь переваривал все это на свой лад.

«Я никогда не хотел чувствовать

весь этот мрак и холод.

Во что ты превратился?»

MNQN – What Have You Become

У меня что-то резко отбило – я поняла, что не хочу даже находиться рядом с этим человеком. Мне было небезопасно, стыдно, отвратительно, обидно. Я хотела к лучшему другу. Но теперь я уже не знала, когда я его снова увижу.

Я в отчаянии цеплялась за других друзей или тех, кто мог бы ими стать, хоть и в глубине души понимала, что замены ему не будет. Я цеплялась за кого угодно, лишь бы меня поняли, и меньше всего хотела его тревожить, потому что… все ещё чувствовала виноватой именно себя.

Вообще, когда все закончилось с DPD, когда закончились деньги, я поняла, что сказка рухнула окончательно. Остался один только Сергачев, бытовуха, голод и ремонт. Вся прыть рок-звёзды тут же испарилась, хоть я и пыталась делать вид, что это не так. Осталась только беспомощность.

Я начала пересматривать все в своей жизни – даже травлю Насти.

Если мне о ней напоминали – а травля продолжалась, – я реагировала скорее бесячкой, чем действительно хотела сказать о ней что-то плохое, потому что меня бесило, что я оказалась в ловушке ситуации, в которую я и в принципе не хотела влезать. Но осенью на меня давили всей компашкой во главе этого больного на всю голову Рагнара, развивая эту травлю, и сложно было не поддаться.

Да, тогда я ещё не умела защищать свои личные границы, да и вообще мало знала об этом. Лишь на интуитивном уровне. И моей интуиции явно что-то не нравилось во всем этом.

Я не то, чтобы участвовала в травле, а скорее не могла понять, почему Настя решила выбрать такой путь, какой она выбрала тогда. Я просто злилась на неё за то, что она… выбрала сбежать и устроить хаос.

Тогда, конечно, я ещё не знала того, что знаю сейчас. Не знала, что Рагнар, возомнивший из себя гуру-мага и устроивший эту травлю против Насти (сам при этом продолжая закидывать ее любовными посланиями – может, травил именно потому, что она не хотела быть с ним), на самом деле изнасиловал ее осенью в Питере, пока мы всей кучей желали ей сгореть в аду.

Интересно, все участники травли тоже не знали? Кое-кто, все же, знал, и решил, что так и надо.

После увольнения у меня наконец-то появилась возможность хоть немного остановиться, бесконечный движ успокоился, целые дни в ожидании смерти от голода были переполнены размышлениями. Особенно когда я и так уже подсознательно винила себя во всем, в чем только можно было. Я уже понимала, что могла совершить ужасную ошибку, но все факты были против Насти, а она не сказала мне об изнасиловании.

А сам Рагнар продолжал пользоваться ситуацией, вовсю напрашиваясь ко мне в друзья, и пел такие милые дружеские песни мне в уши, какие могут быть только в духе нарциссов. Заодно с намеками на что-то ещё помимо дружбы. Я старалась не обращать на это внимание, как и всегда, и рада была, что вроде как кому-то не все равно…

Так же я была рада, когда он наобещал нашей группе как минимум три концерта, парочку даже за пределами Нижнего Новгорода, и даже начал договариваться с людьми. Я решила, что всё-таки ступор с деньгами – всего лишь очередная проблема, а не намёк вселенной на то, что я «размечталась» о музыкальной карьере, а на деле просто мне временно повезло.

Не знаю, чувствовал ли кто-то ещё из участников травли такие угрызения совести, которые чувствовала я – меня буквально разрывало на две части. Одна считала, что это было ужасно, и пора мне прикрыть лавочку – хотя бы самой уйти в сторону, а другая часть считала, что Настя сама виновата и заслужила все это, потому что сама выбрала так жить – непонятно как.

Вроде все логично? Нет, не логично.

Черт возьми, моя интуиция постоянно подсказывала, что тут что-то нечисто, да и Сергачев видел этого Рагнара насквозь. В целом, он видел насквозь всех – даже меня, но тут его любимое занятие троллингом снова начало переходить границы. Хотя я прекрасно понимала, что такой огромный и совсем не в моем вкусе молодой человек вряд ли когда-нибудь будет ему конкурентом, но, видимо, теперь психа напрягал любой кандидат на место моего друга.

К тому же, нарциссы всегда чуют других нарциссов – думаю, скорее дело было в этом. Они чуют конкурента, который может увести ЖЕРТВУ, а не ДЕВУШКУ. А я для Сергачева была самой любимой игрушкой, которой он ни с кем никогда не собирался делиться.

А тут конкуренту-нарцу явно было, что мне предложить, хоть и не целый мир. Конечно же, потом выяснилось, что эта дружба ничем хорошим не закончится, но тогда я действительно думала, что человек хотел помочь. И планов было много, и разговоров тоже. Псих всегда подмечал такое, хоть и выводы вечно делал кривые. До него не доходило, что меня не надо ревновать к каждой табуретке и контролировать, чтобы я была верной.

Но он почему-то думал, что так заставит меня сидеть в клетке и чувствовать себя виноватой за общение с людьми, из-за чего я потом вообще перестану с кем-то дружить и буду полностью принадлежать только ему. И несколько раз ему почти удавалось этого добиться. Но он крупно ошибся, недооценив меня.

Я – ветер. Меня не поймаешь, если пытаться махать руками.

Я сама унесу, если нам в одном направлении.

Я выбрала тебя, и могу изменить своё решение, если решу, что ты пытаешься силой изменить курс моего полёта.

«Где ты был, когда я не мог дышать?

Я потерял свою веру где-то внутри»

Wildways – Lost

Впрочем, я клюнула на «нового друга» не столько из-за Сергачева и его абьюза, но и потому, что атмосфера в нашей группе, которая ещё осенью стала для меня настоящей семьей – перестала быть дружественной. Все покатилось к чертям, а удар, из-за которого произошёл раскол в нашей группе, был очень жёстким и внезапным. И прямо в спину.

В целом, не произошло ничего по-настоящему страшного, это ведь просто были слова? Но не просто слова, а слова человека, который к тому моменту играл со мной уже больше года, многое вместе со мной успел пройти, и которого я действительно уважала, которому я сопереживала, который стал для меня другом. Наш гитарист Коля.

Мы собрались всей группой у нас в общаге, болтали, пили, слушали музыку, и я, в конце концов, прилегла на диван, прикрыв глаза. Алкоголь – дело такое, иногда с него хочется прилечь и прикрыть глазки.

Но я не спала.

Просто лежала на боку и слушала музыку и их болтовню.

И, конечно же, в тот вечер мы обсуждали и то, что псих сделал мне предложение. Ребята узнали об этом сразу после нового года – я сама рассказала, но в тот вечер нас все поздравляли. Пока я не закрыла глаза.

Видимо, в какой-то момент Коля решил, что я уснула, и выдал психу при всех такое, что я чуть не вскочила. Но решила дослушать и узнать реакцию остальных ребят.

Он сказал что-то вроде: «Ты че, Лех, совсем уже, предложение ей делать? Бабы же – меркантильные суки, как моя бывшая жена, она у тебя будет деньги потом отжимать».

Возникла гробовая тишина, я дышать почти перестала. Это было настолько жестоко, что мне резко захотелось, чтобы это просто был сон. Но нет.

К счастью, у Сергачева хватило ума резко ответить Коле, что это его не касается, и чтоб он не лез не в своё дело, а Саня, басист, подтвердил, что мы сами разберёмся. Антон, наш клавишник, промолчал. Но этого уже было достаточно – я поняла, что крыса у нас в группе хотя бы одна. Пока что.

Крыса, которое в лицо мне говорила, какая я классная, сколько всего важного я делаю, какой я хороший человек, какие у меня крутые песни. А за спиной – вот это.

Ощущение безопасности, которое было у меня с группой, тут же резко испарилось, хоть и из-за всего одного участника. Но этого уже было достаточно, чтобы меня грызло даже после того, как я решила не выгонять его из группы и попытаться снова стать командой.

Как бы я ни держалась за все, что у меня было в 2018-м году, все это медленно разваливалось, с самого начала января 2019-го. Раньше мне казалось, что я контролирую свою жизнь, но теперь я видела, что не контролирую вообще ничего, и теряю одно за другим.

Год ещё только начался, а все мои иллюзии уже успели разрушиться, и я резко осознала, что жизнь не так уж и прекрасна и идеальна, а все, что я имею – очень легко и быстро рушится и исчезает. Меня лишь поманили морковкой, но в итоге мне не досталось даже и половины. Отчаяние захлестывало с головой, и казалось, что все будет только хуже и хуже.

Мой мозг ещё пытался хвататься за крохи разумности, но Сергачев только делал хуже. Вместо того, чтобы поддержать друг друга в тяжёлые времена, мы наоборот постоянно ссорились и только ещё больше отдалялись.

И благодаря этому я смогла получше рассмотреть правду: мало ли, какой он там барабанщик – он рушит мою жизнь и психику обесцениванием, издевками, а иногда даже и угрозами ударить.

Я все больше думала о выражении: «Если тебе попадаются похожие люди и похожие ситуации – может, стоит задуматься?», ведь его поведение все чаще стало напоминать поведение моего первого нарца. И точно ничего хорошего это не предвещало.

А я вернулась к режиму: «Спасите помогите», и думала только о том, что хочу сбежать от психа на край света, и чтобы меня просто обнял кто-нибудь по-настоящему близкий…

«Где мой рассудок?

Может, в сточной канаве,

где я бросила своего возлюбленного –

мне это дорого обойдется»

Billie Eilish – Bellyache

Сначала ты не можешь смириться и принять тот факт, что жила в иллюзии, и человек ни за что не поддержит тебя, а потом потихоньку начинаешь выбираться и спасать себя сама. Или хотя бы ищешь способ облегчить себе жизнь, как-то себе помочь, на что-то отвлечься.

Что угодно, лишь бы поменьше контактировать с ним.

Внутри ты уже в состоянии войны с ним, даже если и продолжаешь делать вид, что вы заодно. Ты уже готова в любой момент предать его – так же, как и он тебя. Даже если ты не строишь планов побега или мести, ты просто внутри себя уже знаешь: ты не встанешь на его сторону, когда ему нужна будет поддержка, помощь, подстраховка. Скорее всего, уже нет.

Чем хуже все обстоит – тем больше ты уверена, что отвернёшься от него, когда будешь нужна ему. Как и он отворачивался от тебя не один раз.

Тогда еще все было не настолько плохо, но мой разум уже сдвинулся в эту сторону. Я уже осознавала, что однажды настанет день, когда мне не стыдно будет сделать подлянку в ответ – может, не так скоро, но я точно что-то сделаю. Или пройду мимо, не сделав ничего.

Мне пора было задуматься о себе, и, когда я начала понемногу смиряться со всей этой нехорошей ситуацией, я начала и смотреть вокруг, искать то, что мне поможет. Жизнь не закончилась: несмотря на то, что кое-что разрушилось, я успела «подстелить себе соломку», пока ещё были деньги.

Учеба на водительские права продолжалась: на теорию я уже бросила ходить, но с огромным удовольствием каждый раз отправлялась на автодром или на езду в городе. Уже ближе к февралю я вдруг поняла, насколько мне все это нравится…

Ещё в конце декабря, когда я впервые села за руль, меня трясло, я боялась сидеть, боялась что-то трогать, боялась нажать даже на педаль. Я думала, если что-нибудь сделаю, машина развалится или что-нибудь взорвется. Я никогда не сидела раньше за рулем, а тут села и стало дико не по себе.

Но уже к концу января я снова ощутила это – то, что увидела во сне ещё осенью, из-за чего и решила пойти учиться на права.

Мне приснился сон, где я ездила на машине по просёлочным дорогам в Киселихе – за городом, где у нас с мамой и бабушкой был небольшой участок, маленький домик-сарай и огород, меня возили туда с детства. И почему-то я ездила именно там, и ездила на таком кураже… будто я была за рулем с детства… будто я могу что угодно.

И я наконец-то прочувствовала это в реальности.

Как только я садилась за руль, я наконец-то чувствовала себя ненадолго свободной. У меня ещё и инструктор был классный: он рассказывал полезные лайфхаки, а когда мы начали ездить в городе – не был особо строгим, и повторял мне, чтобы я «поддавала газку», а не тащилась как черепаха. Ничего страшного не случится, если я буду ездить чуть быстрее черепахи, главное смотреть по сторонам и в зеркала.

Он тоже, как и преподаватель теории, подкинул мне новый вызов, с которым я справилась практически сразу, и тоже взяла себе на заметку на будущее в любом другом деле.

Мы как-то во время езды в городе на повороте конкретно встряли в сугроб, а машина заглохла. И он мне сказал: если выберешься из сугроба – считай, ты уже умеешь водить. Ну, через пару минут нескольких попыток плавного старта я и выбралась. Он меня даже научил стартовать плавно, а не скачками, как у меня сначала было из-за паники.

С каждым преодоленным вызовом я все больше понимала, что в целом смогу все – главное сосредоточиться, поверить в себя и делать. Что-то может и не получиться, но пытаться надо. Точно лучше, чем паниковать. Конечно, умные мысли преследовали меня, но не всегда задерживались в моей голове, но уже тогда процесс самопознания и рефлексии запустился.

Ко всему прочему, в конце января ещё и начались парикмахерские курсы, за которые я заплатила ещё в декабре, и мне надо было умудриться не имея денег откуда-то выкопать парикмахерские принадлежности (не считая ножниц – нам всем выдали на первом занятии качественные профессиональные ножницы), но, к счастью, с этим хоть помогла мама.

Да и с музыкой все было не так плохо: помимо группы, у меня ещё и был готов мой новый сольный альбом, который мне свёл наш басист Саня, а с друзьями-музыкантами из «Made in space» я записала дуэт акустической версии одной из их песен, которая мне ужасно нравилась.

Вроде бы все начинало налаживаться, или появлялась на то надежда, но я точно отвлеклась на важное дело, да и не на одно даже. Тоска по лучшему другу поутихла, а злость на Сергачева приглушилась. И как раз вовремя.

«Мне наплевать,

и мне это нравится»

Girli – Deal With It

Как там обычно бывает? Когда уже не надо – все наконец-то происходит? Да, именно так.

В самом конце января, в один из вечеров, когда мы с Сергачевым сидели и слушали музыку, ещё и откуда-то у нас было пиво – ему позвонил Антон, мой уже бывший коллега, но все ещё коллега психа. Тот самый, который с моим лучшим другом тогда ещё жил в одной квартире.

И предложил затусить у нас.

С вискарем и закусками. И сюрпризом.

Угадайте, что за сюрприз? Ага, мой лучший друг за компанию.

Сказать, что я там прыгала от радости – ничего не сказать. Даже Сергачев поначалу был рад – давно не видел, чтобы я так улыбалась, с самого нового года. Все были единогласно «за», псих пошёл встречать их двоих, и они на машине отправились за вискарем и всем прочим. А я сидела дома, врубила рок и давай горланить песни от радости.

Когда они втроём пришли, я выпрыгнула к ним из комнаты счастливая, как ребёнок, и сразу сходу мы с Димой обнялись так, будто не виделись уже целую вечность. Они все пошли в комнату разливать виски с колой, а я резала колбасу, пританцовывая от радости. Из колонок орала музыка, хотя было ещё часов девять-десять – немного. Хотя, чуть позже нам сверху уже постучали, но кого это волновало, когда тут мой лучший друг???

Антон попросил позвать какую-нибудь девушку, чтобы немного разбавить компанию, и я позвала Леру, мою на тот момент пока ещё лучшую подругу. И вот нас уже пятеро, мы веселимся, пьём, болтаем, а январь 2019-го внезапно потеплел, и я забыла обо всем плохом, что происходило после нового года.

На одну ночь я снова вернулась в ту жизнь, которая была у меня в 2018-м, которую я всегда хотела, где всегда весело, есть еда, сигареты и алкоголь, меня окружают мои близкие, а все остальное уже и не так уж и ужасно. Весь январь я была как будто… так далеко от всего мира. Будто изолирована от всех, даже тот вечер с группой не исправил ситуацию – как я уже писала, сделал только хуже.

Но теперь все будто снова было на своих местах.

Ненадолго я подумала, что мне просто показалось, и это с январем так не повезло, что все наладится, что это просто месяц такой. Мы с Сергачевым просто как будто резко рухнули в бездну, и мы оба прекрасно знали, из-за кого. Мы обговаривали все заранее, и он нарушил свою часть уговора, спустив все в унитаз. И в моих глазах опустился ниже некуда.

Мне со всеми этими людьми, даже с Антоном было куда безопаснее, чем с ним, и я больше радовалась даже тому, что НАКОНЕЦ-ТО ЗДЕСЬ ЕЩЁ КТО-ТО КРОМЕ ПСИХА. Я уже не хотела никакой свадьбы – я хотела отрываться как в последний раз, да я вообще уже сомневалась, что с ним получится хоть что-то нормальное, если он не может вывезти нас двоих, пока я учусь и не работаю. А когда дети будут, вообще – что тогда?..

Да и, на вопросы: «А когда у нас свадьба-то будет?», он отвечал, ухмыляясь: «Завтра». До самого мая 2020-го года отвечал так. Каждый день.

«Пусть мы и вляпались в неприятности –

думаю, сейчас мы наконец-то живы»

itheocean – winter

И, я думаю, все прекрасно видели мое состояние в ту ночь, и понимали, как он меня достал. Я уже не могла находиться рядом с психом, нас никогда нельзя было оставлять надолго вдвоём, 24/7 или хотя бы близко к этому. Становилось только хуже. Чем мы дальше были друг от друга – тем было проще. Со временем я это поняла, хоть и нуждалась в нем.

Но намного сильнее я нуждалась в моем лучшем друге, которого я не видела больше двух месяцев на тот момент. Если в декабре у меня было на что отвлечься от того, как мне плохо с Сергачевым – в январе у меня уже не было ни работы, ни концертов или репетиций, ни чего-либо ещё. Самый движ начался к концу месяца – и то, не настолько отвлекал.

Дима не видел меня весь тот месяц, и не видел, что со мной было: несколько раз я готовилась умереть от голода, когда из еды у нас с психом было только пара сосисок и рис на весь день. Если вообще были. Когда мы скребли каждый угол ради мелочи по 5-10 рублей. Когда я проклинала себя за то, что позволила надеть себе на палец то помолвочное кольцо и поверила, что псих действительно надёжный человек. Когда он как самая конченая зависимая бомжара закидывал по 30-50 рублей себе на Леон (букмекерская контора) и пытался выиграть с них побольше, чтобы мы могли купить нам поесть и сигареты. А он еще и не мог без пива. Ему постоянно нужно было пиво – иначе начинались истерики и ломка.

И иногда он действительно выигрывал, а иногда проигрывал эти копейки, и я мечтала лишь сдохнуть поскорее, чтобы не видеть всего этого позора.

И мой лучший друг даже не представлял, насколько то, что он увидел в ту ночь, отличалось от того, что было весь месяц до этого. Я набухалась в тапок, но я была счастлива. Наконец-то рядом тот, кого мне действительно хочется видеть сейчас рядом с собой. И пусть весь мир подождет.

Той ночью я горланила не только рок – я еще и на пьяную голову включила песню, которую написала ему еще за год до этого. И ее пела тоже. Лера тогда сказала, что мой лучший друг смотрел на меня с такой теплотой и восхищением, что я явно слишком сильно ушла в себя – пропустила самое интересное.

Да, тогда у нас все еще были сильные чувства друг к другу, и мы оба сильно соскучились друг по другу. С той ночи было полно воспоминаний: когда псих вырубился, а следом вырубился и Антон (я постелила ему в соседней комнате), мы с Димой и Лерой пошли в круглосуточную аптеку – за средством от похмелья. Меня уже так унесло от виски с колой, что я даже дорогу перебегала не обращая внимания на машины – счастливая была и довольная.

Потом, когда мы вернулись, я отправилась к унитазу, потому что поняла, что все лезет обратно наружу. Дима не стал слушать мои просьбы не смотреть на меня в таком виде и держал мне волосы. А потом мы еще сидели и так мило болтали втроем, а чуть позже мы с Димой проводили Леру почти до дома, вернулись и еще долго болтали с ним, сидя в обнимку и слушая музыку, которая играла уже еле-еле.

Уже было раннее утро. Всего одна счастливая ночь.

А для меня будто пролетела целая вечность.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 9. Новый путь по старым граблям

«И в итоге эти розы

Высушены и зажаты меж страниц,

Не поддадутся тлену,

Высушены и мертвы»

Blackbriar – Preserved roses

Чему меня научил 2019-й, так это тому, что борьба – это не просто борьба. Это целый квест, и тебе придётся адаптироваться к происходящему и учиться жить так, как получается на данный момент, даже если тебя это не устраивает. Тогда я этого не понимала, но в 2020-м поняла, потому что… успела обзавестись некоторыми навыками в 2019-м.

Все вызовы, которые мне подкидывали в конце 2018-го года, были лишь началом. Даже большие деньги были испытанием: они стали для меня новой целью, и я поняла, какой жизнью я хочу жить. И придётся ради неё очень постараться. И ради этой жизни я готова была преодолевать гребаные квесты и испытания, потому что я не хотела назад в нищету. Я готова была думать, анализировать, учиться быть человеком, который сам контролирует свою жизнь, а не ждёт чуда.

У замедлившегося темпа жизни после нового года определенно нашлись плюсы. Я начала больше думать и меньше куда-то бежать. Конечно, я всегда буду хотеть куда-то бежать, без этого я – не я, но…

Если ты бежишь, не думая – считай, что у тебя нет глаз, а скоро и не будет ног и рук, или чего-нибудь ещё.

Сначала хорошенько подумай – а потом уже беги. И лучше не куда попало.

Я слишком хорошо уже ощущала, что все не просто меняется – меняются и правила игры. И игра сама решит, когда замедлиться, когда кинуть тебя на дно, а когда снова устроить дикий движняк, в котором тебе придётся научиться быстро ориентироваться, хочешь ты того или нет.

Более того: 2019-й начал мне раскрывать, что мир не так дружелюбен ко мне, как я думала до этого. Конечно, к тому времени я уже пережила не одну травлю, давление и насилие, но я будто все больше и больше прозревала.

Естественно, что бы я там ни чувствовала или замечала – у меня ещё не были отработаны новые навыки, и использовала я их как попало. Да, наступая на старые грабли, но уже понимая, как это глупо. Но ничего поделать не могла – никто не учил меня, как делать правильно. Я просто ориентировалась на свои ощущения, пытаясь нащупать истину.

И она точно была где-то рядом.

Я уже была меж двух огней, и один из них тянул меня на дно, а другой тянул к свету. И я ужасно боялась потерять второго. Я держалась за это так, будто на этом стоит вся моя жизнь, и Сергачев об этом знал. Более того – он видел, что после той ночи, когда мы собрались с Димой, Лерой и Антоном у нас, что-то явно изменилось.

«Она не хочет говорить об этом,

А он хочет во всем разобраться,

Я не хочу ни в чем разбираться,

Я просто хочу, чтобы все осталось,

Осталось как есть»

Good Charlotte – Keep your hands off my girl

Тогда изменилась и я в первую очередь, потому что моя прежняя жизнь закончилась, и я не хотела жить как раньше. И не понимала, как по-новому. Сергачева не устраивал мой настрой – его устраивало жить в дерьме, без денег и без цели. И, желательно, чтобы я при этом была его женой, нарожала ему кучу детей и сидела помалкивала. И он даже не понял, что изменилась я по большей части именно из-за него.

Конечно, новая жизнь уже поджидала впереди, как и новая история – это всегда было фишкой января-февраля. Все более-менее тихо, как затишье перед бурей, и вот-вот случится что-то. Что-то, что запускает необратимый процесс трэша. Я всегда боялась этого месяца, и не зря у меня почти каждый февраль тяжелые депрессии. Весь мир будто затихает ненадолго.

Прежде чем взорваться, как часовая бомба.

Конечно, иногда мы сами приводим этот механизм в действие, и тут сыграл большую роль мой болтливый длинный язык. Я никогда не считала его серьезной проблемой, но с некоторыми людьми… это могло стать проблемой. Например, с теми, кто будет использовать твою же информацию против тебя.

Моя наивная вера в то, что Рагнар – мой друг, подвела меня сразу же, когда я не выдержала и поделилась с ним тем, что у меня очень сильные чувства у моему лучшему другу, и они сводят меня с ума. Я очень просила его никому об этом не рассказывать. Откуда мне было знать, что он мгновенно расскажет об этом своей подружке, якобы для того, чтобы она мне помогла.

И ладно, если бы она не полезла сразу же ко мне с советами и голосовыми сообщениями, а написала хотя бы текстом. Но нет: она без текстового вступления записала несколько длинных голосовых о том, что мне делать с этими чувствами, а я по наивности подумала что там ничего криминального, И ВКЛЮЧИЛА ИХ ПРЯМО РЯДОМ С СЕРГАЧЕВЫМ.

Представьте себе, какая повисла тишина в этот момент. Да, играла какая-то музыка, негромко, но мы оба застыли и сидели как статуи. Когда я поняла, ЧТО в этих голосовых, я решила выключить сразу же, пока она не сказала совсем что-то из ряда вон выходящее, но Сергачев настоял на том, чтобы я не выключала, потому что хочет дослушать до конца.

Конечно, совсем чего-то из ряда вон выходящего не было, но хватило того факта, что я схожу с ума по лучшему другу, особенно после той ночи, а эта подружка советовала мне, что мне делать с ним, со своим парнем и предлагала мне расклад таро. От такой наглости и я сама офигела, но псих вообще сидел столбом и не моргая смотрел в одну точку.

Да, он это заслужил, но нельзя было вот так открыто, нельзя…

«Но мы знали с самого начала, что ты потеряешь голову,

Ведь я требую слишком много,

Твоя речь станет тем, что не стоит произносить вслух,

Честно говоря, я думала, что сейчас я уже буду мертвой»

Billie Eilish – Bury a Friend

И последствия коснулись не только меня – не только у меня все начало меняться после той ночи в конце января. С этим месяцем явно что-то не так: он имеет тенденцию запускать такую цепочку событий, контролировать которую просто невозможно. У моего лучшего друга тоже что-то перещелкнуло в голове.

Наше общение сильно изменилось. Он будто избегал меня: я чувствовала по перепискам, что человеку как будто или некомфортно со мной общаться, или его что-то гложет, но мне он говорить не хочет. Очень отстраненно общался, неохотно. Вбросит что-нибудь странное, а потом раз – и пропал. Общался рывками, волнами. По мне это тогда ударило – я нуждалась в нем, спрашивала, в чем дело. Но ничего не говорил.

Моя привычная картина мира и без того рушилась – она резко разрушилась еще после нового года, – а тут начала ускользать последняя ниточка, на которой я еще держалась. Вот это было действительно страшно. С того самого момента, как я пришла в ДПД, Дима был безопасным убежищем для моего искалеченного разума, он был моим якорем в реальность – и реальность быстро рушилась, а мой главный якорь стал холодным и отстраненным.

Да, это неправильно – делать своим якорем человека с семьей, влюбляться в тех, кто занят, и отдавать им свое сердце, чтобы оно просто по-тихому хранилось у них, а ты будешь и дальше жить своей жизнью. Но я, черт возьми, не просила об этом. Я хотела, я готова была «уйти» еще тогда, под конец 2017-го, я даже не хотела, чтобы меня спасали или отговаривали. Но все это просто случилось, а я не могла не ухватиться за того, кому действительно было не все равно. Я сама не понимала, насколько мне это нужно было. Может, я хотела спасения, но уже просто не верила, что кто-то на это способен.

Но он сделал это. Уже неважно, по каким своим причинам и ради каких целей – об этом я все равно уже не узнаю, – но он взял на себя ответственность вытащить меня на свет из темноты. А сама я еще не умела держаться на поверхности, он не научил. Это было моей главной ошибкой – понадеяться, что так будет всегда. Что он всегда будет рядом, а мне не придется снова испытать, каково это – тонуть в одиночку.

Никто не сказал мне, что в какой-то момент меня снова бросят на глубине, ничего не объясняя, и в этот раз у меня уже точно не будет выбора.

Придется выплывать самой. И еще сначала понять, как.

И попытаться не утонуть сразу из-за осознания, что я на этой глубине одна.

«Рай – в моей душе,

И, боюсь, я не смогу оттуда выбраться,

Я потерян в лабиринте,

Как и все мы»

Bring Me the Horizon, Grimes – Nihilist Blues

Когда в жизни все сильно меняется, окружение тоже начинает меняться. А еще сильнее меняется твоя внешность и твое восприятие себя.

Из рокерши-ракеты, работавшей на складе, я начала медленно превращаться в серьезную леди, которая умеет водить машину и стричь/красить людей. Да и в целом я менялась внешне – очки, отрезанная часть концов волос, сожженных неудачными попытками покрасить в синий цвет, посерьезневший взгляд, который видел слишком много…

Хоть и пока недостаточно много.

Я чувствовала себя ужасно некомфортно, будто я перерождаюсь. Да, на самом деле это чувство не такое, каким его чаще всего подают – слишком романтизированное. Даже когда ты в безопасном пространстве, перемены всегда вызывают дискомфорт. Слишком часто со мной это происходило, и каждый раз одно и то же.

Ты постоянно тупишь, будто пытаешься синхронизироваться с новой жизнью, но что-то идет не так. Не с новым миром – мир остался прежним. Ты – уже другая. Решения принимаются тяжело и долго. Ощущение мира вязкое, как вареная сгущенка. Ты чувствуешь себя потерянным ребенком, который не понимает, как попал сюда. Ощущение, будто ты выглядишь глупо и постоянно ведешь себя глупо. Мозг пытается перестроиться на новую жизнь, и ты просто не успеваешь за ним, а твои дела и проблемы не будут ждать, пока ты сообразишь.

Ты слегка или не слегка лохматая, не знаешь, какую прическу сделать, да и получается что попало. Не знаешь, как накраситься, и из-за этого иногда даже ходишь без макияжа. Постоянно какие-то эксперименты с внешним видом, чтобы понять, какой ты хочешь стать – потому что чувствуешь, что прежней быть уже не выйдет.

Что-то внутри тебя так и голосит: «Я вот-вот восстану из мертвых после того, что со мной было, и никто, даже я сама, не знает, какой будет новая версия меня»

В таком состоянии сложно научиться чему-то новому – сложно даже что-то планировать. Ты постоянно потерянная и растерянная. Каждый новый шаг дается с невероятным трудом, ты боишься сделать лишнее движение, постоянно видишь в себе изъяны там, где их нет, кажешься ужасно неповоротливой и странной – страшно даже подумать, как все это выглядит со стороны.

Хорошая новость: такое переходное состояние не навсегда. Плохая – в этот период жизнь будет казаться невыполнимым квестом. Потому что она начинает показывать другую свою сторону – необязательно плохую, а ту, которая всегда оставалась в тени, и оставалась бы дальше, если бы не эти перемены.

И из-за сложностей, которые возникают в процессе, и некоторых ситуаций ты начинаешь проваливаться в старые травмы. Ты натыкаешься на вещи, с которыми еще не сталкивалась, и к ним надо адаптироваться – и все это проходило бы куда легче, если бы не эти напоминания. Ты понимаешь, что ты уже больше не там, но что-то внутри все еще скребется.

Ты чувствуешь, что уже не можешь радоваться хорошим и полезным вещам как раньше. У тебя нет этого задора любопытного ребенка, которому нравится изучать новое, потому что новое – это всегда страшно, но еще страшнее, когда тебе постоянно пытаются ткнуть в то, что ты НЕДОСТОЙНА. И, может, они и не специально…

Но то, что ты чувствуешь, просто невозможно игнорировать.

Недостойна этой новой жизни. Недостойна чего-то хорошего, даже новых знаний. Ты ни на что не годишься, и у тебя ничего не выйдет. Ты будто снова везде чужая.

Ты стоишь среди всех этих людей и думаешь: они меня все ненавидят.

И хуже даже не это – эти люди всего лишь проходные в твоей жизни. Но любое напоминание о том, что ты недостойна лучшего, любое напоминание о боли и травмах вызывает жгучее желание отомстить здесь и сейчас. Не им. А тем, кто сделал тебя такой травмированной, слабой, уязвимой и подверженной эмоциональным срывам.

Потому что ты как будто и освободилась, и начала новую жизнь, но…

То огромное черное облако из прошлого буквально следует за тобой повсюду и не отпускает.

«Я лучше пойду под пули,

Я лучше сгорю на костре,

Но знаешь, я вернусь и стану живым мертвецом,

Восставшим из пламени»

Blackbriar – I’d Rather Burn

Знаете это внезапное чувство, когда хочется выйти за дверь, доехать до человека, который тебя травмировал, и сделать с ним самое худшее, что придет в голову? Хорошо, если не знаете. Потому что это одно из худшего, что приходится переживать жертвам насилия.

Мы бессильны и ничего не можем сделать. И я сейчас даже не про то, что нам может не хватить духу кого-то прикончить или пытать. Я скорее про последствия. Кто еще как не люди с ПТСР прекрасно знают, что насилие, даже месть имеет свои последствия. И это не только тюрьма. Мы боимся, что после такого мы изменимся навсегда и потеряем остатки человечности. Это самый сильный стоп-кран из всех существующих. Это самое главное, что не дает нам стать такими же, как они.

Да, с таким чувством я столкнулась даже на парикмахерских курсах: эти откаты спровоцировала травля от женщин, которые тоже там обучались, но мне повезло – среди них была одна девушка, Ксюша, с которой мы тогда подружились и дружим до сих пор. И травили нас обеих – поэтому мы быстро нашли общий язык. Да и в целом нам обеим сильно досталось по жизни – у нее тоже ПТСР и тяжелая депрессия. Видимо, таких как мы всегда вычисляют сразу – мы немного отличаемся от других.

Но есть что-то приятное в том, когда оказываешься в болоте с дерьмом не одна – вместе барахтаться проще.

Мне было тяжело на курсах: в жизни и так все менялось, и я иногда едва успевала сообразить, что к чему – так еще и обучение из-за всего этого давалось сложнее. Я в принципе не могу очень быстро долго писать от руки, а часто приходилось делать именно это. Я сильно тупила, когда мы отрабатывали все на головах или на моделях, постоянно просила помочь – и замечала, что остальные в основном в этом не нуждались. Где-то что-то не успевала понять, информация усваивалась еле-еле.

Я была уверена, что ошиблась, придя сюда, и все это не мое. И ужасно расстраивалась, когда что-то не получалось – естественно, и мысли в голову лезли не самые приятные. А травля все только усугубила: мне и так было тяжело, так еще и другие считали, что со мной что-то не так. Я не показывала эмоций, просто тупила, плохо запоминала и задавала вопросы – видимо, это уже было поводом посчитать меня чокнутой.

В итоге дошло до того, что я вышла из общей беседы из-за токсичных высказываний некоторых женщин в мою сторону, а Ксюша присылала мне скрины их сообщений из чата – они продолжали посыпать мне голову пеплом. А чуть позже и она вышла – не выдержала того, что доставалось и ей. Хорошо, что осталось обучаться около месяца, хотя нам и этот месяц казался невыносимым из-за того, что на нас постоянно косились или пытались где-то уколоть, или сделать подлянку.

Люди иногда бывают очень жестокими, и непонятно, по какой причине. Ты просто чем-то отличаешься, никому не вредишь и не приносишь проблем – но на тебя смотрят как на говно и пытаются унизить. А если еще и целой толпой – это просто какой-то кошмар. И им ведь даже ни капли не стыдно. Им весело. А вы потом сидите в слезах и пытаетесь собрать себя по кусочкам.

Мне уже почти тридцать, а из головы до сих пор не выходит вопрос: мы будем уже хоть что-то с этим делать? Почему все это воспринимают как норму? И почему такие люди, как мы с Ксюшей должны расплачиваться за чью-то токсичную потребность самоутвердиться за чужой счет?

«Ты не можешь прочитать мои мысли и изменить их,

И я не могу скрыться от сомнений.

Я знаю, когда ты войдешь, мы уже уйдем –

Мы знаем, кто ты на самом деле»

Blood Red Shoes – Elijah

Естественно, в такие моменты хочется, чтобы тебя поддержали. В смысле, дома. На поддержку лучшего друга я уже не рассчитывала, но и дома тоже особо не на что было надеяться. Хотя тогда еще все было куда ни шло, но сам факт того, что ты не можешь просто прийти домой и банально попросить тебя обнять – уже вызывает тоску и желание взвыть. Тебя в любом случае обесценят.

Знаете, когда переживаешь новый опыт: когда, например, тебя травят и ты можешь подойти к своему молодому человеку с самыми искренними эмоциями, проплакаться, проораться на счет этих людей в стену при нем, и тебя потом обнимут, крепко сожмут без слов и будут вот так держать долго-долго – это не только дорогого стоит, но и открывает глаза на то, КАК СИЛЬНО на тебя было плевать твоему бывшему.

Буквально любая твоя боль воспринималась как помеха. Любая проблема. Ты уже становилась проблемой просто потому что ты есть.

Естественно, любая же его проблема должна была решаться вместе или вообще лечь на твои плечи. Ты даже не имела права возразить – сразу его истерики, что тебе плевать. Но любую твою проблему он легко мог обесценить и идти дальше по своим делам. Это ужасно несправедливо. И я проходила через это буквально каждый день – и тогда, и до этого, и остальные годы с ним, да и не только с ним.

Если вы требуете прозрачности, честности и уважения – почему не можете сами дать того же???

К сожалению, сколько ни задавайся этими вопросами – нарцикам и психопатам плевать, что вы там скажете. У них свой тип мышления, мы для них – тупой скот, слабый и годный только на то, чтобы им служить. А уж если вы и вовсе не сделаете то, что им нужно – ждите беды. Ждите мести.

Просто даже за неправильно сказанное слово.

Про обнимашки и поддержку можно было уже забыть – но я все еще на что-то надеялась. Я и не думала, насколько все плохо, потому что у меня еще не все развалилось. Я просто фоном замечала, как отношения с Сергачевым неизбежно портятся, все чаще истерики исходят именно от него, а исправлять ситуацию приходитсяименно мне.

В итоге, несмотря на все его обещания в декабре, что он «вывезет нас двоих, пока я учусь» – уже второй месяц подряд мы были в полной жопе, а он в долгах. Я пошла на подработку – убиралась у матери в студии, где она проводила занятия по фитнесу. Все потому что он слишком часто начал угрожать, что уволится, бросит все, потому что «его не ценят». И это считая то, что я и убиралась дома, и готовила, и выносила все его истерики, не говоря уже о том, что закрыла глаза на тот факт, что он очень жестко подвел меня. Ну классика, да?

Я уже бросила ходить на теорию по вождению, потому что не было ни времени, ни сил, ни желания. Старалась учить все дома, чтобы в марте сдать в ГАИ. Но там все оказалось куда сложнее: чтобы допустили, сначала надо было сдать теорию в автошколе, и у меня с этим были проблемы весь март – из-за этого пришлось поднапрячься и просить учить вместе со мной. Хотя бы в этом и он помогал, и наш басист.

Из-за маленьких крох внимания вроде этих мне и казалось, что все еще не так плохо. Да и периодически он делал вид, что у нас все хорошо, и мы даже могли поугарать, посмотреть что-то вместе, сходить в магазин, ходили на репетиции. Только напряжение ощущалось все сильнее и сильнее, и чувство было, что это только начало.

А я уже чувствовала себя ужасно одинокой.

«Я не могу услышать то,

Что ты не хочешь говорить,

Но я не остановлюсь,

И не забуду тебя»

The Venice Connection – Crash Into Me

Окончательно я поняла, что прежняя жизнь закончилась и как раньше уже никогда не будет – когда вернулась в ДПД на пару дней. На складе нужен был дополнительный работник для сборки корпоративных праздничных подарков в коробки, и в итоге позвали меня. Это были последние дни февраля.

Я и не думала, что меня так пробьет на ностальгию, когда я приду туда. Я ведь увольнялась с мыслью, что больше никогда, никогда не вернусь. Я уже выносить не могла это место.

Ехала я на автобусе, добиралась сама. Уже на подходе к терминалу мне хотелось заржать от истерики, и я думала: «Что я вообще делаю?», но ноги несли вперед, будто я оставила там что-то безумно важное для меня. И я правда оставила – ту меня, которая только училась жить заново когда сама едва не задохнулась от боли, училась заново чувствовать…

Я забыла, как она прекрасна. И дело даже не в людях, которые были там. Дело в том, как я себя там чувствовала. Я правда хотела повторить это. Я хотела вернуть ее, но уже было поздно. Той меня больше нет. Теперь есть кто-то новый – и да, все во мне сопротивлялось этому. И я должна была принять тот факт, что та версия меня – всего лишь важная часть меня, которую я обязана не просрать. Она все еще помнит, как жить. Значит, и я вспомню, раз это все еще часть меня.

И я не понимала этого – тогда я возмущалась тому, какое разочарование меня ожидало на складе, потому что поменялось вообще все: все переставили, а половины людей, с которыми я работала, уже нет – поувольнялись, и музыка из колонок уже не играет, даже горячий шоколад в автомате уже не тот…

А как раньше уже и не будет. Да и смысл весь вообще не в этом. Смысл во мне: я искала там себя. Ту себя, которую я, как я боялась, я уже потеряла: которая бегала, веселилась, болтала со всеми, жила, чувствовала. Которой не пришлось снова захлопнуть варежку, лишь бы выжить. Выжить в этих чертовых отношениях. Выжить, когда теряешь самого близкого друга. Когда все катится непонятно куда.

После этих пары дней мне тошно и грустно было даже находиться там, потому что все уже не так, как раньше. Хотелось сбежать и уже точно никогда не возвращаться. Все будто умерло, и та часть меня вместе со всем этим.

Но я ошиблась. И эта тоскливая ностальгия даже наконец-то прорвала меня на написание новой книги, и я наконец-то вышла из писательского блока.

В некоторые места лучше и правда не возвращаться – даже не потому, что там все изменилось и стало плохо. Просто потому что не надо искать себя где-то в другом месте – лучше остаться в воспоминаниях, посмотреть фотографии, поностальгировать. Все это есть в памяти, а если и нет – всегда есть что-то, что ты запечатлела. Но не стоит сыпать себе соль на раны, возвращаясь туда, где уже все закончилось, и погружаться в это слишком сильно.

Старая история осталась в прошлом. А у тебя начинается новая жизнь.

«Как долго я буду убегать?

Я скажу тебе, когда перестану умирать.

И я нашла все ответы на свои вопросы,

Все, что осталось – только бороться»

Blackened Sun – Peace

Долго я в этой ностальгии не пробыла – оставалось каких-то пара дней до следующего концерта с группой. Как и под конец 2018-го, меня радовало то, что у меня есть группа, и весь этот движ может заставить меня хотя бы ненадолго забыть о плохом.

В том же феврале Саня, наш басист, добил мне татуху на моей руке, которую он начал бить еще осенью – только в этот раз собрались мы уже у нас дома. Да и еще досвел мой очередной сольный альбом, который я опубликовала в феврале. Мы и альбом группы продолжали записывать – то у него, то у его друга, который согласился помочь нам со сведением. И репетиций было достаточно, и с группой иногда собирались у нас. К одной песне, Soulmates, которая у нас уже была узнаваемой – мы даже сняли клип, и к концерту выложили в сеть. А еще мы готовились сыграть новую песню, одну из самых тяжелых по звучанию и сложных по вокалу, Take me home, и еще одну чисто на клавишах, Peace, заключительную в альбоме.

Концерт был шумным и веселым – как и подготовка к нему. К нам приехал из Мурома Илья, тусил у нас в гостях в общаге пару дней, и снимал наш концерт. Сам же концерт был «на двоих» с группой «Тан Хо»: мы вместе скидывались группами на аренду клуба – того же, в котором играли в декабре, и, как ни странно, проблемы с деньгами не помешали, а тогда они были у всех. Мы все умудрились сделать как надо, да еще и отбить аренду на продаже билетов и даже немного заработать сверху.

На самом концерте нас очень поддержали, и даже попросили сыграть на бис кавер на «Zombie», который мы играли в конце каждого концерта. И всех пришли поддержать – ко мне и Лера пришла, и ее подруга. К остальным тоже много кто пришел. Видосов много снимали, веселились, фоткались, будто и не было этих жестких двух месяцев зимы…

Но не получится сделать вид, будто ничего не было. И никогда даже не пытайтесь – и не слушайте тех, кто вас заставляет. Это чисто физически невозможно – заставить себя забыть ужасный опыт, только если травмированная психика сама не сотрет. Но даже в этом случае вы будете продолжать чувствовать, что что-то не так.

Ту новую песню на клавишных, которую мы сыграли на концерте, я написала еще в конце 2018-го, когда увольнялась. Но она была не только о ДПД. Она была обо всем, что я потеряла тогда, и до этого, и что от меня осталось в итоге. И что еще осталось помимо этого. Вряд ли кто-то понял, но она была как олицетворение фразы «Не верь всему, что ты видишь – ты и понятия не имеешь, что происходит внутри меня».

«Хорошие времена закончились,

Стоило сказать мне об этом еще в октябре –

Видимо, теперь мне придется собирать себя по частям»

FIDLAR – Good Times Are Over

За всем весельем и движем действительно часто не поймешь, что происходит – особенно если человек молчит. А мне уже дали понять, что если буду говорить – мне же хуже. И намного хуже, чем было с Рубцовым – и даже не физически. Конечно, это не мешало мне пытаться говорить, но тогда я и не думала, что это начало конца. Моего. Как человека, который живет эмоциями. Из меня начали делать робота с каменным лицом.

Пожалуй, только веселье и спасало: ситуация с деньгами начала выруливаться, собираться у нас с группой мы стали чаще, и, естественно – пить тоже. Точнее, собирались в основном я, псих, наш клавишник Антон и… Лера. Между последними двоими завязались отношения и я даже не подозревала, что в будущем я еще пожалею, что на свою голову познакомила их. Они даже у нас иногда оставались, в другой комнате.

Хотя тогда проблем еще не было, да и вообще я и Антон очень сдружились и даже придумали челлендж друг другу: кто-то из нас спонтанно звонит – и второй должен тут же упасть и начать отжиматься. Неважно, где ты. Даже если в туалете. Это было очень смешно, особенно на практике. Но до туалета, кстати, так и не дошло.

А еще мы ходили и хлопали друг друга по плечу, если видели любое транспортное средство желтого цвета. А еще подсадили всех остальных ребят на сериал «Декстер». В общем, развлекались как могли.

Лера быстро стала своей в нашем странном движе, хоть у нее и без того в жизни происходили странности. Непонятно было, рассталась она со своим парнем Богданом, с которым они уже давно вместе, или нет. Она при мне записывала ему бомбезное извинение, хотя незадолго до этого она и Антон в обнимку спали в нашей второй комнате. Я не сильно в это лезла, мы просто постоянно веселились и как всегда снимали смешные видосики.

На день рождения психа после концерта тоже были странности: Лера притащила ему подарок – «мужицкий букет» из бухла, сухариков, еще всяких вкусняшек и даже презервативов. В целом выглядело шикарно и мне даже стало стыдно, что это перекрыло мой подарок. Но, согласитесь, это странно, когда твоя самая близкая подруга дарит твоему парню (без пяти минут мужу) такое…

Да и вообще, она так надралась в ту ночь, что аж полезла ко мне целоваться (я отказывалась, но начались недовольные истерики), не давала мне спокойно в туалет сходить и рвалась ко мне в кабинку – другая ее подруга вела себя куда скромнее даже под градусом. И нет, это не попытка очернить подругу – все мы под градусом иногда странные. Это попытка подвести к тому, что будет в следующей главе. Все это были странные тревожные звоночки.

Странностей уже было более чем достаточно. Я не совсем понимала, куда все движется в моей жизни, но иногда создавалось впечатление, что все медленно летит на дно.

Так и оказалось в итоге.

«Ты где-то там, далеко,

Но я все еще здесь –

Навсегда застыла в твоей памяти»

itheocean – shadow

Но до того как что-то куда-то улетело окончательно, жизнь ненадолго засияла красками – во тьме появился просвет из вдохновения. Помимо того, что наш гитарист по дешевке продал нам с психом миди-клаву, к которой я сразу же прикипела и даже написала несколько песен – я еще и наконец-то спустя полтора года села за четвертую книгу, которая ждала меня аж с осени 2017-го с двумя первыми написанными главами.

Это был как маленький глоток воздуха – в марте и в апреле – когда я придумывала красивые мелодии и писала шикарный сюжет книги. Как маленькая передышка перед тем, как со всей дури уронить меня на такое дно, откуда даже снизу стук не услышишь. Как последние лучи солнца на закате, прежде чем яркое теплое солнце уйдет за горизонт, и в воздухе резко похолодает.

Я много раз говорила, что написание четвертой книги для меня было как слово «ностальгия» длиной в целую книгу. Эта часть цикла моих книг была как напоминание о прошлых днях – такая же светлая, наполненная приключениями, чувствами, азартом и магией во всех ее смыслах. Как хорошая сказка, которая не должна заканчиваться. Да, со своими ужасами, но у этой книги такая теплая атмосфера, что даже они не пугают так сильно.

Эта книга как одно большое воспоминание – потому что и по сюжету связана с воспоминаниями персонажей. И одна из тех песен, которые я тогда написала на миди-клаве, а потом и в Fl Studio – тоже была об этой книге. И о том, что я вот-вот потеряю – я уже чувствовала, что теряю.

Я пыталась надышаться этой магией, еще чуть-чуть. Чувствовала, что скоро все улетит в такие долбаные дали, из которых я и сама, возможно, не вернусь. Так и хотелось сказать этому закатному солнцу – пожалуйста, не садись, я боюсь того, что будет дальше. Как Роза, одна из главных героинь – сидела в одной из последних глав на заснеженном берегу в платье, сбежав с бала, и смотрела на это солнце, которое никак не садилось за горизонт…

Потому что оно и не должно. Потому что мир рушится, мир остановился. Только если спасти его – тогда солнце зайдет за горизонт.

Но под конец придется чем-то пожертвовать. Она это чувствовала.

Как и я.

«Все равно все отдашь,

Как всегда все отдашь,

Как всегда…

Я не готов платить за все, что есть,

Все, что есть между нами»

Wildways - бабкибабкибабки

Я и не думала, что одной из главных жертв будет то, с чем я не могу разобраться до сих пор.

Деньги. Чертовы деньги.

Сразу напомню: я выросла в нищей семье, росла с дикой социофобией и в депрессии, не в состоянии найти работу, хотя ужасно хотелось денег и найти что-то свое, куда не страшно будет пойти. Это очень тяжело, хоть со стороны и выглядит как лень и нежелание работать.

Но многие даже не представляют, каково это – найти первую постоянную работу только в 20 лет, а перед этим без толку тыкаться на подработки, на которых ты даже надолго не удержишься. Особенно когда сверху посыпают приправой из «ты просто не хочешь ничего делать». И ты даже толком не можешь объяснить людям, почему так происходит.

За всю свою жизнь я выслушала столько негатива по поводу того, что я начала нормально работать только в 20, ведь людям так и хочется донести мне, какая же я ленивая – не то, что они, уже в 14-15 начали работать. Я в их глазах выгляжу как какая-то бесполезная куча дерьма, которая «хорошо устроилась». Но почему-то все резко забывают и про мою жизнь, полную травм и насилия, про депрессии, про нищету – это сложно назвать «хорошо устроилась». Скорее «как бы вообще выжить».

Подработки уборщицей у матери в студии было мало, да и получала я копейки, а псих вообще тратил заработанные деньги с космической скоростью и вечно непонятно куда – там как всегда были замешаны ставки. Помимо уборки в студии мать еще и немного подкидывала мне за то, что я помогала ей ухаживать за бабушкой – она слегла и начала очень сильно болеть, нужно было работать, а присматривать за ней было некому. А мать и так зарабатывала мало потому что сама выходила только на подработки, сидела в кредитах из-за обучений на свою профессию и вложений в рекламу, и жила в основном на бабушкину пенсию и крохи того, что зарабатывала.

Я хотела работать по-нормальному, вопреки всему, что я обычно слушала в свой адрес. Но я понятия не имела, куда мне идти, а я еще не доучилась на парикмахера, и опыта у меня не было, чтобы идти работать в салон. Пришлось идти наугад – и я устроилась… в Тиньков. Продавала людям кредитные карты, обходами квартир. Да-да. Вместе с куратором, который меня обучал.

Смысла нет рассказывать подробности, многие прекрасно знают, о чем речь – «впаривать людям то, что им по сути и не надо», а я за каждую «проданную» карту получаю деньги. Себе я карту тоже «продала» – точнее, за меня процент получил мой куратор. Мне не нужна была эта кредитка, принципы всегда останавливали от таких «приключений». Я клялась, что в жизни никогда в такое не влипну. И даже не трогала ее, когда ее на меня оформили.

Я честно, блять, ЧЕСТНО, не собиралась и отложила ее в сторону.

На этой «работе» я продержалась пару недель и ушла в начале апреля, больше моя психика такого не вывезла. Я просто не могу заниматься обманом людей, даже если по сути и не обманываю, но для меня манипуляции и давление это обман. Да, какие-то деньги заработала, но…

Сергачев слишком хорошо умел манипулировать чужими деньгами. А я боялась, что не сдам вождение в городе сама – мне предложили сдать за десять тысяч. Теорию я сдала в марте с первого раза, мне повезло. Но из-за того, как долго меня не допускали к экзамену в ГАИ – целый месяц – на меня начали давить, чтобы я просто заплатила за автодром и город, и не мучилась. Сергачев предложил перевести деньги с кредитки так, чтобы не было большой комиссии – через букмекерскую контору, а потом вывести оттуда.

И ВНЕЗАПНО почему-то оказалось, что он не может их оттуда вывести, пока не поиграет на них. И, естественно, он поиграл. Потом уговорил меня попытаться еще – мне было ужасно обидно за проигранные деньги, и я все-таки в него поверила.

И снова зря. Он обещал, что с зарплаты положит все проигранное на кредитку обратно.

Уже было минут тысяч двадцать из пятидесяти.

Естественно, этого не случилось.

Можно было отгородиться тем, что это был знак – сдавать автодром и город самой, и я так себя и утешала, но это был чертов знак бежать от него роняя тапки, и причем сначала изо всех сил трясти с него деньги, чтобы закрыть долг.

Кто же знал, что это было только началом огромной беспросветной жопы…

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 10. Погоня за призраками

«Если это не твоя вина –

Значит, это не твоя война.

Капитан, я вижу труп за бортом,

И еще один труп за бортом»

ЛСП ­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­– За бортом

Одно из самых страшных осознаний всей моей жизни произошло тогда, когда я поняла, что нова­я жизнь всегда строится на костях и крови старой.

Именно так. Разрушится все. Ты потеряешь все и всех. Даже, возможно, на какое-то время потеряешь себя. Привычная и комфортная система полностью развалится. Тебя будет рвать на части, и уже из этих частей ты будешь строить что-то новое.

И никак иначе.

Я хотела бы, чтобы кто-нибудь в то время вдолбил мне в голову одну простую истину, чтобы я хотя бы тогда не сходила с ума так сильно, но такие вещи не происходят быстро. И, все-таки, хорошо, что я понимаю это сейчас: ты не можешь нести ответственность за поступки других людей – разве что только если ты специально или систематически их ранишь. НО ЕСЛИ НЕТ – ТО НЕ ТЕБЕ РАЗГРЕБАТЬ ПОСЛЕДСТВИЯ. Как бы ни казалось, что ты где-то в чем-то виновата, но…

Если близкий человек сделал выбор молча исчезнуть без объяснений, а ты точно знаешь, что не вредила и не навредила бы, и даже если был случайный вред с твоей стороны, и с тобой даже не попытались поговорить об этом, и ты понятия не имеешь, что происходит и почему…

Если близкий человек обещал одно, а сделал иначе, и ты возмущаешься по делу, но в итоге он пытается перевернуть ситуацию, а тебя и вовсе выставить зазнавшейся истеричкой со звездной болезнью аж при свидетелях, которые знают, что разговор и правда по делу…

Если ты стараешься изо всех сил, постоянно идешь близкому человеку навстречу, делаешь для него максимум, отдаешь ему время, деньги, поддержку, нервы, а он взамен не может дать хотя бы даже одно из этого…

ЭТО НЕ ТВОЯ ВИНА, ЧТО С ТОБОЙ РЕШИЛИ ПОСТУПАТЬ ПО-СВИНСКИ. ЭТО У НИХ НАСРАНО В ГОЛОВЕ, А НЕ У ТЕБЯ. И ДАЖЕ НЕ СМЕЙ ДУМАТЬ ИНАЧЕ. ЭТО ОНИ СДЕЛАЛИ ВЫБОР СРАТЬ ТЕБЕ В ДУШУ, А НЕ ТЫ ОТКРЫЛА ЕЕ НАРАСПАШКУ ЧТОБЫ ТУДА НАСРАЛИ.

Как ни странно, речь о троих разных близких людях, которых я лишилась всего за один месяц, и, самое обидное – последний продолжал оставаться рядом, но уже стал для меня призраком. Или, точнее сказать, призраком стала я. Он меня потерял.

Меня вообще тогда все потеряли, хоть сначала так и не казалось.

Все будто обвалилось в один момент, как сход лавины в горах. Одно за другим, огромным комом. И спасения ждать было неоткуда – потому что когда-то именно эта лавина закрывала меня от других.

Да, это правда, мы до последнего думаем, что эта огромная куча снега всегда будет на вершине горы, и она ни за что на тебя не грохнется. Да и вообще, она защищает тебя от холода земли. Приятный самообман – думать, что тревожные звоночки, которые ты замечала в людях, однажды тебе не аукнутся. Они ведь близкие. Тебе от них никогда не достанется.

Ну просто человек иногда невыносимый или херню творит, а кто идеален?

А этот, ну да, в себя может уходить или просто молча внезапно слиться из разговора – у него и без тебя дел полно.

А она вообще просто так кошмарила своего парня, и окружающих пыталась в это втянуть, и однажды вообще жестоко предала тебя, но она же извинилась и попросила второй шанс?..

Да-да, очень умно думать, что тебя их дерьмо никогда не коснется. Ты же особенная. Тебя же они не тронут.

Ну-ну. Очки треснули. Вон те, розовые. С тем самым звонким звуком.

Это звук приближающегося пиздеца.

Сделаю маленькое отступление, чтобы все написанное дальше не выглядело как «меня все обидели, а я никого никогда не обижала».

Я тоже могу не намеренно кому-то причинить боль. Я так же могу и слишком сильно разозлиться и натворить дел. Но я готова говорить об этом, и в целом почти всегда иду на диалог – периодически и первая. Все, что по-настоящему проговорено, даже самое жесткое – имеет шансы на исправление. Нас никто не учит как делать правильно – мы учимся сами, или не учимся вообще.

Я предпочитаю учиться, пусть и набивая шишки. Иногда и по несколько раз – не сразу доходит. Но лучше так, чем вообще никак.

«Ничто не реально,

Я потерялась в мире, который ты создал,

Ну и каково это?»

Tonight Alive – How Does It Feel

К счастью, отваливаться тогда начало не только хорошее, но и плохое. Точнее, слишком уж четкой стала картина того, что и так уже вызывало подозрения. Пространство не просто расчищалось – слишком уж явно мне жизнь пыталась сказать: «ВСЕ эти люди должны остаться в прошлом».

Рагнар. Человек, который напел слишком много песен о том, как поможет нашей группе с концертами, договаривался с кем-то – как минимум три концерта, и вообще не в Нижнем…

И каждый раз, когда я, как лидер группы, пыталась общаться с организаторами – что-то шло не так. Вскрывалось или то, что договоренности не было – или она слишком мутная и в целом небезопасная. Потом все больше начало всплывать информации о том, что уж слишком Рагнар и сам мутный. И ко мне он начал подкатывать – совсем не как друг, со странными речами, которые друзья вообще не говорят друг другу.

И тут можно было бы порадоваться, что мои глаза раскрылись, но именно в этот момент меня жестко откатило в октябрь. Я поняла, что я натворила.

Я начала замечать, как ведет себя он и все те люди, которые втянули меня в коллективную травлю Насти, моей Насти. Большая часть этих людей даже не имели против нее ничего, остальные же – вообще непонятно, как оказались в этой движухе. И я – которая просто разозлилась. Да, я просто ужасно огорчилась, что она в очередной раз подвела меня, когда нужна была мне, и я злилась – но это!!!

Это просто не я.

Но манипуляторам, как Рагнар, именно это и нужно – такие, как я. Нашей злостью легко управлять. Псих, кстати, точно такой же – только действовал более открыто. А Рагнар и вовсе признался, что все еще общается с Настей и дорожит ей, и тут пазл в моей голове не то чтобы сложился…

Сначала он вконец перепутался. А потом окончательно сложился. Я посчитала другом конченого психа с ужасно низкой самооценкой, который просто использует людей, чтобы потешить свое хрупкое эго.

Я начала сливаться и сливать дружбу с ним. Не помню точно, в какой именно момент – в мае или уже летом – я снова начала общаться с Настей, но это точно случилось еще до осени. Естественно, и все концерты, которые Рагнар наобещал, тоже мгновенно улетели в мусорку – и было обидно, что мы с группой уже готовились и планировали, но в итоге все сорвалось.

Естественно, я отдалилась и от остальных, кто травил Настю, и постаралась убрать их из моего окружения. Я вообще поняла, что большая часть тех, с кем я общаюсь ­– даже и близко мне не друзья. Даже не знакомые. Это вообще непонятные люди, которые непонятно что делают в моей жизни, как и я в их.

И ладно, если бы на этом все закончилось: вы не представляете, каково было мое удивление, когда я поняла, что даже мои близкие друзья – вообще непонятно, кто для меня и что делают в моей жизни.

Каким-то волшебным образом (вполне себе человеческим, но в голове до сих пор не укладывается) я лишилась и самой близкой подруги – Леры. На тот момент я считала ее лучшей подругой – да и она меня тоже.

А на деле за лицом лучшей подруги прятался чертов монстр.

«К чему тебе притворяться, что не ты направляешь свою волю,

Заявлять, будто нечто толкнуло тебя?

Не хотел унижаться, но всё это ты, один лишь ты,

Ты архитектор собственного отчаяния»

Blue Stahli – The Devil

Знаете, когда человек обещает что-то, а потом делает совсем другое – это всегда возмущает. Даже если вы скажете это спокойным голосом – это все еще будет возмущение. Естественно, ни один нормальный человек не будет наезжать на близкого – он скажет спокойно: «Ты обещала сделать так, я надеялась на тебя, но ты поступила иначе, и мне больно»

Лера обещала мне, что будет ходить на мои концерты и всегда меня поддерживать – знала, что для меня это важно. И ладно, я бы поняла, если бы возможности у нее действительно не было. Но почему-то она нашла возможность сходить на другой концерт – на концерт наших друзей. И да, это было очень обидно и непонятно. Особенно, если учесть тот факт, что узнала я об этом далеко не сразу.

Я сказала ей это дома в присутствии Сергачева и Антона, нашего клавишника. Последний на тот момент уже начал с ней встречаться – но даже он не встал на ее сторону и удивился ее реакции. То ли я говорила с ней по телефону, то ли голосовыми – но они точно все слышали. Слышали, сколько полилось говна в мой адрес – что я зазналась, что у меня звездная болезнь, что я требую слишком много от людей. Я говорила спокойно, но после такой реакции и сама уже начала злиться. Ребята тоже пытались ее вразумить – но в итоге истерить она начала вообще на всех.

В итоге мы поссорились настолько, что уже больше не хотели общаться. Она поставила точку этой истерикой, а я ведь просто хотела выяснить, почему она решила нарушить договоренность и лишить меня поддержки самой близкой подруги – мой лучший друг-то вообще не был ни на одном моем концерте, и было спокойнее если на концерте хотя бы она.

И ладно, если бы на этом все закончилось. Нет – с того момента говно на меня летело постоянно, через третьих лиц, и не только на меня, вообще на всех. Даже на Антона. Он после этого и сам начал отдаляться от группы, сторчался, перестал нормально учить песни и вообще участвовать в деятельности группы – пришлось буквально его пинать. Я не знаю, что она там ему наговорила потом, но явно ничего хорошего.

В тот же период я познакомилась с его лучшей подругой – Светой, которая в то время получала от Леры столько пинков, сколько даже мне не доставалось. Она стала моей новой подругой и, хоть мы дружили не прям близко, но попытки отбиться от Леры явно нас сильно сблизили.

Тогда я поняла, что зря дала Лере второй шанс год назад. Она его не оправдала – просто ждала случая, когда можно сбросить маску и снова показать свое отвратительное настоящее лицо.

Концерт, кстати, был классным: и народу было достаточно, и еще одну новую песню мы сыграли (последняя новая в альбоме, которую мы еще не играли), и я выглядела бомбезно в обтягивающем джинсовом платье и в ботильонах на платформах, и друзей много пришло, и моя мама тоже, и на видео снимали, хотя фотки не делали, но даже этого было достаточно. Даже то, что нам не особо хорошо настроили звук, и сцена была маленькая – ничто не испортило концерт. Даже мой как обычно больной перед концертом голос.

Все было хорошо – меня просто огорчил тот факт, что Лера обещала (дословно) приходить на каждый мой концерт, но в итоге пошла на чужой и решила, что нужно вместо меня поддержать кого-то другого. Я просто сказала ей об этом. Вот и все. Без наездов. Мне было обидно – я не могла промолчать. И в ходе того «разговора» поняла, что мои чувства вообще не важны как минимум.

Впрочем, я далеко не первая такая: я ведь уже писала, как она в прошлом издевалась над Богданом, своим парнем, устраивая суицидальную драму на кучу зрителей, которые тоже должны в ней участвовать и взаимодействовать с ним, чтобы он за ней бегал. А она в эти моменты сидела и угарала над ним – с ней самой все было в порядке.

У меня к нему к тому моменту не осталось негативных эмоций, когда они окончательно расстались, и он просил оставить его в покое (хоть он в прошлом однажды и пытался меня уколоть, поддавшись на уговоры Леры еще в сентябре 2017-го) – поэтому я не поняла, зачем она снова пыталась докопаться до него через меня. Мы с ним случайно встретились на подработке в Тинькове в начале апреля – и даже успели пару раз поболтать. И Лера, когда узнала о том, что он говорит сейчас со мной, начала меня уговаривать поиздеваться над ним. Я честно не поняла, зачем, и отказалась. Кто знает – может, и это как-то повлияло на ее решение с нашим концертом?

В любом случае это уже неважно: устраивать такую жесткую истерику и выставлять меня каким-то монстром, который требует слишком много – это уже перебор, и неважно, из-за чего ей захотелось так пнуть близкую подругу. Это был исключительно ее выбор – разрушить многолетнюю дружбу из-за слов подруги о том, что ей больно от ее поступка.

Уже минус один. Не считая Рагнара и всех прочих, которых сложно было на самом деле назвать друзьями.

Скорость лавины набирала обороты.

«Я чувствовал, как солнечный свет на тебе угасает,

Но это то, как мы прощаемся.

Это убивает меня,

Но я не оглянусь назад во времени»

Circa Waves – The Way We Say Goodbye

На пути лавины еще и были экзамены по вождению и парикмахерству – тоже добавили нервов. Я искренне надеялась, что быстро разберусь со всем этим, и решу хотя бы какие-то проблемы.

Мне хотелось доказать, как на теории по вождению зимой, что женщина может справиться с проблемами без помощи мужчины – и меня тревожил тот факт, что я в итоге не могу решить ни одной проблемы, как бы я ни старалась. Я, черт возьми, потеряла лучшую подругу и стала ее злейшим врагом. В моей группе происходит что-то странное – кажется, она медленно разваливается: с гитаристом отношения уже испорчены, с клавишником медленно портятся, а барабанщик (Сергачев) делает вид, что ничего не происходит, и что это только лично мои проблемы.

Я не могу облажаться еще и с учебой, на которую потратила кучу денег и ради которой уволилась со стабильной, хоть и тяжелой, работы.

Вообще, на самом деле, я не раз просила поддержки от психа, чтобы он вставил всем ребятам в группе мозги на место, раз уж больше никто не хочет меня слушать (не говоря уже об уважении) – но в итоге только слышала каждый раз, что я лидер группы, и я должна сама с этим разбираться. Ни капли не было аргументом, что они ни во что не ставят женщину, и явно прислушаются, если ее мужик четко даст им понять, что у них будут проблемы, если не начнут. Да, в конце концов, пускай покажет им, что хотя бы ему не плевать. А он всеми силами именно это и показывал – поэтому плевать было и им. Раз он меня не уважает – то и им не надо.

Чертова мужская солидарность. Я начинала сильно злиться. На моей стороне был только Саня, наш басист – потому что адекватный. Но он ничего не мог сделать – вдвоем их всех пинать было бесполезно.

Наверное, тогда меня спасало только то, что я дописывала четвертую книгу – и испытала невероятный кайф по окончанию работы, потому что ужасно скучала по этому чувству. Закатное солнце вот-вот уже готово было зайти за горизонт, потому что первая жертва на пути к новой жизни и спасению моего мира уже случилась. Светили его последние самые яркие лучики перед тем, как потемнеет окончательно.

Как ни странно, заключительный экзамен на парикмахерских курсах прошел как надо – я стригла маму, и вокруг всем было абсолютно не до меня, даже Ксюше. Я со спокойной душой закончила с этими курсами, и в тот же день у меня был экзамен на автодроме. Там, к сожалению, все прошло не так хорошо – пришлось смириться с тем, что меня ждет пересдача.

Но хоть что-то уже было закончено: мы в тот день собрались с психом и клавишником на озере на автозаводе – сосиски жарили на костре и пили пиво. Было вроде как весело, но, каждый раз, когда я смотрела на мою фотку, которую они сделали в тот вечер – я видела в ней что-то жуткое. Не знаю, как объяснить. Я будто нутром чувствовала, что меня ждет дальше. Сидела и смотрела на костер таким… взглядом.

Я не зря назвала главу именно так – все происходящее действительно казалось погоней за призраками. Я пыталась поймать хотя бы одного из них – и в итоге не смогла поймать никого. И даже не только их троих – все остальное тоже.

Это как бороться с собственной тенью. Ну не можешь ты остановить то, что уже несется вперед бешеным поездом. Ты и не замечала, что оно всегда неслось, просто в этот раз тебя с этого поезда скинули. И ты как дурочка бежишь за ним и не можешь догнать. Забавное зрелище, и в то же время совсем ни капли не веселое.

Нельзя ничего сделать с человеком, который наглухо больной, и просто нашел себе новую жертву в лице тебя, потому что потерял старую. Нельзя ничего сделать с человеком, который никогда не дорожил тобой по-настоящему, и в любой момент может просто взять и предать – даже оставшись рядом. И нельзя ничего сделать с тем, кто всегда был призраком – просто решил, что нет ничего такого в том, чтобы по-тихому слиться. По-свински призрачно некрасиво.

И да, это снова о троих разных людях.

«Мы теряем самообладание с наступлением сумерек,

В центральном парке ты держишь меня в своих объятиях,

Никакие твои поступки или слова

Не избавят меня от этой любви к тебе»

Billie Eilish – I Love You

Сейчас я расскажу вам смешную сказку о том, как я бегала за человеком аж по двум районам. Точнее, он заставил меня за ним бегать, манипулируя и оставляя мне двусмысленные послания.

Я давно со злости стерла всю старую переписку с лучшим другом (это уже совсем другая история), и не могу посмотреть точно, как все началось, но помню суть: он начал заманивать меня погулять красивыми фотками окружающей его местности и словами вроде «вот бы с кем-нибудь погулять тут». Когда я спрашивала, нужна ли ему моя компания – он отвечал расплывчато в духе «ну не знаю», «как хочешь» и прочее. Я уточняла снова и получала такие же ответы с новыми фотками.

Что бы сделали вы? Я, естественно, хотела увидеться и погулять ­– и сочла это за приглашение. А чем это еще может быть?

Но, когда я приехала – его там не было. Написала – а он… уже в другом месте. Причем, он уже знал, что я еду. И специально поменял локацию. Я возмутилась, спросила, где он – и в итоге поехала туда. Приехала, а он опять переместился – в этот раз уже к своему дому. А от того места, где я была, туда нужно было ехать. Времени уже было дохрена, транспорт там не ездил. В итоге я ПОЙМАЛА ПОПУТКУ.

Меня уже прошибло на злость и хотелось разобраться, какого хрена он меня так гоняет и не скажет прямо – «не приезжай, я хочу погулять один». Я доехала, каким-то чудом попала в его подъезд, вышла на общий балкон на его этаже, написала ему и поставила его перед фактом – выходи сюда, будем разговаривать, и объяснишь, что происходит.

«Ну не бегала бы за ним и осталась бы дома, не стоит он того» – сказали бы вы. И всегда вы плюете на всех своих близких друзей, особенно когда они ведут себя странно и беспокоят вас?

Не знаю даже как описать все, что происходило позже – в голову приходит только слово «прощание». Да, он прощался, когда вышел на балкон – даже вышел сразу. Прощался глазами. Говорил что-то несвязное, не мог даже толком объяснить, что это было весь вечер. Я сидела на краю балкона спиной к улице и лицом к нему, а он грустный стоял в дверях. Напряжение стояло жуткое – я так и чувствовала, что мы… видимся последний раз. Знаете, разговор был прямо как в фильмах… ну вы точно такие не раз видели. Ясности никакой, зато все зрители уже знают, что сейчас все закончится.

Разве что была фраза «нам не стоит больше видеться». Это единственное, что было в разговоре ясным. Больше ничего. Мы даже обнялись перед тем, как разойтись, но я так ничего и не поняла. Что с моим лучшим другом? Что происходит с нашей дружбой? А мне как со всем этим жить дальше?

В целом, я не думала, что все так плохо, и изо всех сил игнорировала ощущение внутри, что это конец.

И дело было совсем не в том, что у меня все еще были чувства к нему, и это совершенно не имело значения – я чувствовала, как теряю своего лучшего друга, и это было невыносимо больно. Просто потому, что мне не дали права выбора вообще ни на что. Ничего толком не объяснили. В моей жизни был самый близкий человек – и он медленно ускользал.

И сейчас будет еще смешнее и короче сказка – через пару месяцев я так же бегала за психом, только там все было в разы хуже.

Но об этом уже позже.

И как забавно все совпало: через несколько дней после этого вечера в Нижний из Франции ненадолго приехал мой брат. И он как будто даже немного изменился: тянулся ко мне, много времени проводил со мной – мы смотрели последний сезон «Игры престолов», я учила его играть на миди-клаве, он часто сидел у меня, хоть и остановился с вещами у бабушки с мамой.

И в тот момент, когда случилось самое ужасное, он тоже был у нас в общаге. Смотрел обучалки по игре на пианино. Я тогда зашла на страничку лучшего друга, на автомате зашла – сама не знаю, зачем. Я постоянно была на тревоге – в конце концов, я похоронила двоих близких друзей в прошлом, и они тоже перед этим вели себя странно.

Зашла и увидела это.

«Если бы пришлось всё начать сначала,

Я бы всё равно тебя разочаровала.

Ты никогда не назовёшь меня другом,

Мы снова стали чужими.

Ведь всё уже мертво,

Сказано всё, что сказано,

И я не могу изменить прошлое»

Diamante - I’m Sorry

Мой лучший друг выкинул меня из друзей и ограничил мне возможность писать сообщения.

Я испытала такой шок, который невозможно было описать словами. А что еще испытывают люди, когда самый близкий человек без объяснений внезапно в один момент выкидывает их из своей жизни?

Я сидела и слушала на телефоне эту песню – одну из тех, которая на всю жизнь осталась в моей голове жирным флэшбэком, в котором я смотрю в одну точку, молча роняю слезы, впервые слушая безумно красивую песню (и после этого подсяду на все песни этой исполнительницы), в колонках с компа последний сезон «Игры престолов», а мой брат в этот момент пытается что-то наигрывать на моей миди-клаве.

Я сидела и бросала растерянные взгляды на брата.

«Умоляю, сделай вид что все хорошо. Он не должен увидеть, что с тобой сейчас происходит»

Именно в тот момент родилась «новая версия» меня: та, от которой я до сих пор не могу избавиться. Та, которая может плакать с каменным лицом или даже улыбаться, работать, что-то делать, пока по щекам стекают слезы.

Людей всегда это шокировало – они не понимали, как у меня это получается. А у меня были самые лучшие учителя. Которые ненавидели эмоции. И которые всегда оставляли меня наедине с болью, а ей ведь плевать – есть вокруг люди или нет. И в этот момент нет уже выбора: никто не поможет, держи лицо. Даже самые близкие поставили на тебе крест – остальным тем более не нужно знать, как тебе больно.

Я запомнила это как мантру. Мой мозг счел это лучшей стратегией в любой ситуации, даже в вылетах в травмы. И до сих пор выдает даже тогда, когда я среди людей, которым не стыдно показать эмоции.

Так я потеряла ту часть меня, которая жила эмоциями и всегда их проявляла, в любой ситуации. Больше я не могла так – и учусь заново до сих пор.

Самая жуть – я поняла, что сейчас, в данный момент, когда я пишу об этом, у меня разблокировалось воспоминание. И не просто разблокировалось – я сама блочила его, потому что держалась за эту дружбу. Я не знаю, какой это уже по счету момент, когда у меня разблокируются воспоминания в течение написания книги, но каждый раз от этого одинаково жутко и странно…

Я годами не могла понять, кто именно «подарил» мне эту чертову «суперспособность», и забыла, как сама еще в 2020-м гордилась тем, что лучший друг научил меня быть суперсдержанной и скрывать эмоции!!! Я думала на всех подряд, потому что все кому не лень пытались давить и глушить мои эмоции, лишь бы я их не показывала – и бывшие, и мать, А ОНИ ОЧЕНЬ СТАРАЛИСЬ, НО ДАЖЕ У НИХ НЕ ВЫШЛО! Я даже и не подумала, что это произошло буквально в один момент от шока. И не из-за них.

Вот кто сделал меня «роботом» на самом деле.

Минус два.

Пожалуй, в те дни весь этот кошмар немного смягчило то, что я постоянно общалась с братом, и, хоть он всегда был «кактусом», часто все обесценивал, да и не особо меня всегда понимал – тогда он как будто был другим.

Или мне просто хотелось так думать, потому что я отчаянно нуждалась в понимающей мужской фигуре рядом.

Когда мы поехали на шашлыки с друзьями-музыкантами и Сергачевым – Мишка поехал с нами. И, когда пошел дождь, а мы едва успели все приготовить, но уже успели напиться – мы все пошли домой к Лехе Цыганову и «допивали и доедали» уже у него.

Все сидели на кухне, угарали, пели, а я ушла в комнату одна с чашкой виски с колой. Там было темно и хоть немного поспокойнее. Брат увязялся за мной туда, и, к моему удивлению, мы очень долго разговаривали по душам, даже не включая свет – так я все-таки рассказала ему о лучшем друге.

Наверное, я хотела, чтобы хоть кто-нибудь меня понял и посочувствовал – потому что те, кому я рассказывала об этом, в основном обесценивали. Поэтому идея подавить эмоции казалась слишком заманчивой. И в тот вечер я хотя бы ненадолго ощутила, что это не так.

Но вряд ли хоть кто-нибудь понял, как мне было больно на самом деле. И уж тем более, никто ничего не замечал. Пока не стало поздно.

«В волнах нет грез, только чудища,

И они – мои единственные друзья.

Свет в твоих глазах потух,

И в тебе не осталось ничего ангельского»

Starset – Unbecoming

Многие, кто знали меня не так хорошо или давно, серьезно считали меня безэмоциональной, похуистичной, сильной, стойкой в любой ситуации, что я могу вынести что угодно – но они и понятия не имели, что это всего лишь маска. Я заморозилась в тот день так резко, что эта маска намертво ко мне прилипла.

Поверьте, я чувствую все – столько, сколько вы бы не вынесли. Именно поэтому в один момент моя психика не выдержала и заставила меня надеть маску. Потому что иначе я просто не вынесу все, что будет дальше – а дальше будет только хуже и хуже. По крайней мере, 2019-й и 2020-й были одними из худших лет моей жизни. Да, не спорю, что навык держать каменное лицо может очень пригодиться в жизни, но не когда ты используешь его на автомате буквально в любой ситуации!!!

Наверное, мы всегда заранее предчувствуем, что впереди что-то такое, что будет слишком сложно пережить. Что-то, чего еще не было раньше – точно не в таких масштабах. Психика готовится заранее, делая из тебя солдата: она уже знает по опыту и травмам, в какой момент жизнь начинает лететь на дно, даже если что-то и меняется к лучшему – ведь от дна действительно хотя бы можно оттолкнуться, а вот когда еще только падаешь…

Наверное, поэтому вообще неудивительно, что дальше после того дня со мной начали происходить еще более страшные вещи: я начала учить себя заранее в голове переживать ужасные события, чтобы отпустить людей и подготовиться к невыносимой боли заранее.

Так я… пережила в своей голове смерть моей бабушки, чтобы потом мне было легче. Смерть – вообще одна из самых жестких и страшных травм всей моей жизни, и несложно понять, почему я так сильно этого боялась.

А моя бабушка была уже на пределе своих жизненных сил – она слишком сильно болела. В первой половине 2019-го я научилась менять памперсы, таскать человека, который вдвое тяжелее меня, выдерживать морально то, с чем я вообще ничего не могу поделать, смотреть как человек, которого я знала всю жизнь – медленно угасает, теряет рассудок в приступах и забывает даже русский язык (она начинала говорить на украинском), ест с ложечки, ходит под себя, если вовремя не сменить памперс или не пересадить на стул-унитаз рядом с кроватью…

Это было жутко. Мне снились сны, как она умирает и медленно улетает куда-то в темноту. Я никогда по-настоящему не любила бабушку, мне от нее тоже немало досталось в детстве – но, все же, это родной человек, и она травмировала меня не так сильно, как родители. Иногда даже казалось, что она меня любит, когда у нее не срывало крышу в ярости с какой-нибудь мелочи или она не начинала как обычно жестко нарушать мои личные границы.

Когда я рассказываю людям, что иногда специально проживаю в своей голове такие ситуации – им становится жутко. Они думают, что я это специально, что я хочу, чтобы эти люди умерли…

Но это неправда. Я так боюсь их смерти в моменте (а ситуации бывают разные), что специально фантазирую об этом, плачу навзрыд и прохожу через эту боль, чтобы потом это ощущалось не так страшно.

Точно так же я пережила в своей голове смерть Сергачева, когда с ним что-то случилось. Не помню, что именно: или на работе поранился, или с кем-то сцепился, или еще что, но ситуация была такая, что я за него сильно испугалась. И мой мозг опять на автомате выдал это – потеряй его в своей голове, чтобы потом было легче, если это случится.

Бабушка, кстати, все еще жива: под конец 2019-го она чудом потихоньку пошла на поправку, после кучи лекарств, операций и врачей ­– нервов мы на нее с мамой потратили безумно много, и сейчас она даже в магазин и по врачам сама бегает, готовит, убирается дома, гулять ходит, и за ее автономность уже можно не волноваться. По крайней мере, полгода назад, когда мы общались последний раз, так и было.

Зато я знаю: рано или поздно, когда придет ее время – я уже не буду так сильно страдать. Я уже пережила этот момент. Мне самой от всего этого жутко, но для меня и моего самого главного страха пережить еще одну смерть – это лучший выход.

«Если я нужна тебе,

Если хочешь меня увидеть –

Лучше поторопись,

Потому что я скоро ухожу.

Прости, меня уже не спасти,

Прости, я не знаю, как,

Прости, выхода нет –

Только вниз»

Billie Eilish – Listen Before I Go

Я никогда не хотела быть какой-то слишком драматичной. И слишком часто слышала, что я только раздуваю из всего драму. Но, знаете, почти всегда, когда так говорят, люди не представляют, каково это – чувствовать слишком много. А уж тем более – когда у тебя железные принципы и серьезные представления о морали, и ты ненавидишь, когда кто-то настолько не уважает тебя, что даже готов легко через все это переступить. И через тебя тоже.

Хоть сейчас я и понимаю, что жить с маской и вечно держать каменное лицо – это ужасно тяжело и неправильно, но тогда это показалось мне самой лучшей анестезией на свете. Закрыться от мира огромным толстым стеклом, через которое никто никогда не пробьется. Поддаться диссоциации и ничего с ней не делать – если уж я призрак, то буду призраком до конца.

Лишь бы только не снова. Я не хочу снова испытать эту боль. Я не хочу снова услышать, что я – слишком. Я не хочу, чтобы меня снова предали. Я не хочу, чтобы меня снова бросили без объяснений.

«Вы никогда не увидите меня настоящую. Вы никогда ее не ценили. Поэтому больше и не увидите»

Кошмар.

Я дала людям слишком много шансов – особенно тогда. Да и после этого тоже. Каждый раз, когда я понимала, что мое желание закрыться от всех меня же и утопит – я пыталась сбросить маску, и каждый раз, когда понимала, что это снова не оценили…

Я надевала ее обратно и говорила себе: «Ну и зачем? Ты правда думала, что хотя бы в этот раз все будет иначе?»

Да, я была не в том месте. Не с теми людьми. Не в той жизни – она ждала меня впереди. Я еще не знала, что некоторые люди действительно стоят того, чтобы попытаться. Но не эти. Не эти.

Еще совсем недавно мы с Лерой и ее подругой гоняли на фримаркет – открытый секондхэнд, где все могут взять себе любую одежду, какую захотят, и так же принести свою ненужную ­– и было очень весело, ничего не предвещало беды. И вот уже начало мая – а внутри пустое место там, где был важный и близкий человек.

Всего пару месяцев назад Дима, мой лучший друг был у нас в гостях, и я думала, что теперь-то жизнь наладится, теперь все будет хорошо. Я даже и не подумала бы тогда, что он способен так поступить со мной, и даже потом не ощутить никаких уколов совести за это!

Под конец 2018-го, 31-го января Сергачев сделал мне предложение, и это казалось шикарнейшим концом года. Мы договорились, что он поможет мне и финансово вытянет нас двоих, пока я учусь – хотя бы на это была надежда, я ведь понимала, что этот человек не способен морально поддерживать.

Для этого были друзья.

Были.

Мало того, что группа медленно разваливалась, и он даже не попытался помочь мне вправить мозги ребятам – сам он тоже вел себя только хуже и хуже. Один раз даже выбросил в мусорку еду, которую я приготовила – что-то ему не понравилось. Он только и делал, что выпрашивал манипуляциями деньги с моей кредитки, а в какой-то момент уже и перестал спрашивать разрешения. Орал на меня постоянно, срывался.

Кстати, у меня даже остались скрины-доказательства, где он сам писал, что положит обратно все эти деньги на кредитку и сам все закроет.

Шел 2026-й год. Я невыездная. Из-за него и из-за этого долга.

К нам периодически приходили в гости его друзья, но каждый раз все это заканчивалось не очень хорошо. 9-е мая мы тоже праздновали на автозаводе с его друзьями: он тогда ужасно нажрался и пришлось его отвозить домой на такси, а потом самой возвращаться обратно – я-то хотела погулять, было очень тепло. Он портил все, в чем участвовал ­– стоило ему только набухаться, а это он делал постоянно. Уже создавалось впечатление, что он специально пытается все просрать.

Такой вот мой батя 2.0.

Наверное, у вас возник вопрос: с нового года прошло уже четыре месяца – когда же будет свадьба?

Псих на этот вопрос, когда я спрашивала, всегда отвечал: «Завтра» и угарал.

И хорошо, что не торопился.

Я бы, блять, в такое тоже не торопилась.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 11. Ярость

«Знал ли ты цену разбитых обещаний?

Что когда твои бомбы взорвутся –

Они упадут на нас?»

Lights – Almost Had Me

Ох уж эта легендарная «#злаямания_2019»…

Хотя, легендарной ее назвать сложно, но в моем первом телеграмм канале под этим тегом, когда я упоминала ту историю или рассказывала о ней, уже не ожидали ничего хорошего.

Представьте себе беспросветный мрак, приправленный шоком? Ни одного лучика света. Ни проблеска на что-то хорошее. Не надо, не представляйте, все равно не получится. Не сможете. Только если с вами тоже было что-то похожее.

Уже и без того понятно, что это будет одна из самых мрачных глав всей книги – но, возможно, поначалу покажется, что концентрация мрачности будет не настолько пугающей. И это только поначалу. Я никогда в жизни до этого ТАК не злилась. Это была самая настоящая ярость, чистая и убийственно мощная. И уничтожала она только саму меня. Хотя, возможно, слегка отлетело тем, кто делал еще хуже, чем уже было.

Это один из самых ключевых переломных моментов моей жизни, который по интенсивности боли можно было сравнить… с первым изнасилованием. Да, черт возьми. Настолько больно. НАСТОЛЬКО.

Я будто без конца кричала в пустоту, где-то внутри себя, но меня никто не слышал. Я пыталась говорить с людьми, но меня не слышали. Никто меня не слышал и не хотел слышать.

Вот как ощущаешь себя призраком.

Этот период, как и весь тот год в целом для меня неразрывно связан с 2024-м – потому что в мае-летом 2019-го я написала пятую книгу «Стихии Смерти», а в 2024-м весь год угрохала на новую редактуру, написание дополнительных сцен и обновленную публикацию пятой книги. И в оба те периода я участвовала себя одинаково – та же самая ярость, которую пробудили шок и боль. Она же передалась и одной из главных героинь, Розе, и в целом стала основой атмосферы всей книги.

Маленькое отступление для таймлайна: я начала писать «Преодолеть все» летом 2023-го, а сейчас уже июнь 2026-го. Даже за это время успело произойти слишком много жути, включая 2024-й год, до которого я тоже, конечно же, еще дойду.

Возможно, мой стиль написания или настрой в течение написания книги уже немного изменился, потому что и изменилось многое. Но есть вещи, которые я до сих пор не могу пережить, и вряд ли смогу. Но я надеюсь, что хотя бы после того, как я напишу эту главу, мне наконец-то хоть немного станет легче. Надеюсь.

В конце книги, через пару глав, когда я закончу писать про период жизни в Нижнем Новгороде, я добавлю пару строчек о том, какие главы в какой я писала период. Может, для себя, чтобы не запутаться, или для других, чтобы было понятнее. Как ни странно, каждый раз, каждая глава для меня очень в тему – ведь травмы не отпускают, а некоторые ситуации имеют тенденцию повторяться. Конечно, так намного легче вспомнить события, хоть у меня и есть подстраховка в виде переписок.

Самое главное – в ходе написания этой книги мне действительно становится чуть легче. И, надеюсь, еще кому-то это помогает – ради этого ведь я и решилась на такую книгу когда-то. Поэтому и должно хоть немного помочь отпустить некоторые события – хотя бы так, чтобы они больше не били колоколом по голове. И, может, так я покажу другим людям, что даже в худшие периоды, даже самые тяжелые и страшные эмоции и боль можно пережить.

Главное пережить пик боли – дальше уже будет легче. И вовремя остановить себя, если вдруг покажется, что, раз с тобой поступили плохо – теперь у тебя есть право делать что угодно и с кем угодно, даже если они тебя вообще не трогали.

«Я отпускаю свое черное сердце,

Пускай лучше все развалится,

Чем я буду и дальше притворяться,

Что у меня в спине нет ножа –

Через тьму только один путь»

Diamante – Black Heart

Семь лет – это ведь достаточно много, да? Для меня недостаточно много, когда дело касается чего-то такого, что я еще не пережила. Будто это вообще вчера было. Я все еще отчетливо помню те три месяца – наверное потому, что такое фиг забудешь. Я часто смеялась над этим периодом, вспоминала его с иронией, лишь бы не признавать правду – мне все еще жутко больно. Я просто привыкла к этому.

Иначе я не плакала бы, когда писала и предыдущую главу, и эту.

Любые большие изменения внутри сначала всегда воспринимаются как «а что происходит?», а любому сильному всплеску гнева всегда предшествует депрессия. Моя была не жесткой, но ощущалась очень явно. Я не хотела выходить из дома – гуляла в основном ночью, одна или с психом, и в то же время цеплялась за любой выход из дома.

Когда ты чувствуешь себя призраком, больше всего страшно, что другие посчитают так же и просто сделают вид, что тебя нет.

Просто продолжайте показывать мне, что я нужна вам, даже если мне так больше не кажется, даже если я больше не верю в то, что смогу с кем-то сблизиться, даже если начинаю ненавидеть весь мир на эмоциях – продолжайте показывать мне, что мир меня не ненавидит. Что я настоящая, а не призрак. Что у меня еще есть шанс выбраться. И я выберусь.

Я и сама пыталась заставить себя почувствовать себя живой. На тот момент я уже полгода как пыталась сделать ярко-синие концы волос, но все делала неправильно. Под конец учебы на парикмахера я узнала про прямой пигмент – и понеслось. В начале мая я наконец-то купила антоцианин, осветлила корни с концами и покрасила себя в красно-синий, как и давно хотела. Это была новая эра моих волос – что-то конкретно новое.

Семь утра, на улице свежо и уже светло, я выхожу пройтись около памятника рядом с домом с моей новой яркой шевелюрой и думаю: кто эта девушка? Неужели та, кого я так долго в себе скрывала? Красный был скорее малиновым, но мне безумно нравились два новых цвета. Это был новый человек, которого все достало, который хочет кричать или плакать открыто, который больше не может притворяться будто все хорошо – живой, искренний, не просто с «огнем внутри», что так долго отражал мой цвет волос.

На самом деле, сейчас я понимаю, что уже не покрасила бы даже часть волос в синий: мои волосы отражают то, что я чувствую, а Сергачев будто утопил меня эмоционально – поэтому цвет воды. Будто я утонула наполовину. Я и себе пыталась что-то сказать этими двумя цветами – не только миру. После него я больше не позволяла меня ТАК топить, даже если и пытались. В ближайшие пару лет у меня намечалась работа над созависимостью, и, хоть в тот раз я погрузилась в человека не настолько сильно, как с Рубцовым – она все еще была.

Но в тот момент это просто было знаком для меня, что со мной происходит что-то ужасное. Слова «я утонула в нем» немного привносили флер романтики, но я прекрасно осознавала и чувствовала, что это значит. Или мне хотелось думать, что осознаю.

Но даже если я и не понимала, и просто бесконтрольно злилась – сам факт этой ярости уже был жутким сигналом, и меня он тоже пугал, не только всех остальных.

Никто не должен ТАК злиться и сходить с ума, никто не должен ощущать ТАКУЮ боль и беспомощность. Хотя бы это я уже понимала.

«Все думают, что я притворяюсь,

Но мы оба знаем, что я парализована.

Я чувствую тебя в своих снах ­–

Поэтому не сплю, чтобы держаться от тебя подальше.

Я продолжаю ходить во сне,

Просто чтобы почувствовать себя живой.

Я чувствую тебя во сне:

Ты повсюду, и единственный выход –

Продолжать не спать»

Diamante – Sleepwalking

Я знала, что должна была хотя бы попытаться выпустить из себя эту ярость, которая удачно маскировалась под депрессию – как я вообще могла позволить себе ненавидеть лучшего друга? Ладно, Лера, ладно, Сергачев…

Но, если честно, злость, которую я испытывала к ним двоим – была ничто по сравнению с этим. Да, она только ухудшала все, но я не надеялась на них настолько, как на него. И не дорожила ими настолько же сильно. Это правда. Я всегда это говорила – он был тогда моим самым близким человеком. И ему я это говорила. Стоило ожидать такого исхода – что я не смогу смириться.

Мысли изводили меня по кругу, как крысу в клетке, без толку бегающую туда-сюда и даже не замечающую, что клетка открыта. Я даже толком не могла есть и делать что-то полезное, не говоря уже о работе. В итоге я еще и перестала нормально спать.

Тогда я впервые узнала, что такое настоящая бессонница.

Это был ад. Ты будто и не спишь, и не бодрствуешь. Тебя буквально каждую секунду заживо сжирает ярость. Она не дает ни уснуть, ни соображать, ничего. И сначала она была полностью направлена на меня, пока в итоге не вырвалась наружу.

Мир по ощущениям сжался до маленького комочка, в который тебя завернули, и ты постоянно в замершем состоянии, будто заперта в бесконечном дне сурка. Хочется кричать, но не получается, будто у тебя сонный паралич. Хочется плакать, но не можешь, потому что эмоции тоже заморозились. Даже глаза кажутся стеклянными и неживыми.

Ты ложишься спать и лежишь много часов без толку, пялясь в потолок, меняя позы – а в голове пугающая ясность. Ты как вечный двигатель, у которого безграничный срок годности. Но это чувство очень обманчивое – очень скоро недосып начинает догонять последствиями для психики. Ты становишься ужасно нервной. И уснуть нормально тоже не можешь – и из-за этого нервничаешь еще больше. Замкнутый круг.

В итоге ты встаешь, одеваешься, берешь телефон с наушниками и идешь гулять куда глаза глядят. Будто лунатик, который вообще не понимает, что делает. Идешь, идешь и идешь. И вот, уже на часах пять-шесть утра. Ты выматываешь себя ходьбой и хоть как-то удается уснуть.

На пару часов.

Самые умные догадались бы с первого раза, куда именно несли меня ноги каждый раз. Я не знаю, что я хотела найти там – да, я хотела, чтобы мне ясно дали понять, что происходит, но глубоко внутри я осознавала, что этого не будет. Мне ужасно хотелось этого, и не хотелось признавать, что меня просто жестко кинули.

Я просто приходила туда, стояла, смотрела на этот балкон, курила какое-то время, слушала музыку и потихоньку шла обратно. Полчаса-сорок минут от дома – и столько же обратно. Иногда могла еще посидеть на мещерском озере рядом с его домом. Я могла побродить рядом – места слишком уж знакомые, не один год воспоминаний с разными людьми. Но конечный пункт всегда был один.

А потом я возвращалась обратно домой, ложилась спать рядом с психом и все начиналось сначала. День сурка. Я могла поспать три-четыре часа от силы и открывала глаза все с той же кристальной ясностью в голове. И спать снова не хотелось.

Я начинала уже сходить с ума.

«Я – робот, я чертова машина,

Я всегда сильная, и никогда не буду слабой.

Ты знаешь обо мне только то, что я сама позволяю тебе увидеть,

Но мне так одиноко под всеми этими масками.

«Не показывай, не показывай…»

Кричу то, что я чувствую на самом деле –

Это мой призыв к войне,

Может, если я буду кричать –

Меня наконец-то услышат»

Diamante – War Cry

Довольно забавно, когда в таком состоянии на тебя еще и сваливается дополнительная ответственность, о которой ты не просила. Помимо того, что приходилось уже гонять ребят из группы, чтобы они хотя бы доехали до звукача записать свои дорожки или нормально подготовиться к репетициям и концертам – еще и пришлось наблюдать, как Сергачев параллельно решил выступать с другой группой. И я была совсем не против…

Но я постоянно выслушивала про них всякое дерьмо. Он разбирал по косточкам каждого – и Цыганова, и всех остальных. Тогда я поняла, что даже всей моей ярости не хватит, чтобы стать такой же конченой, как псих. Поливать дерьмом людей, которые не сделали тебе ничего плохого, звали на шашлыки, позвали барабанщиком в группу, чтобы у тебя было больше возможностей – это нормально???

Естественно, за все попытки вступиться за них и попросить его не поливать дерьмом тех, кто ему помогает – я получала только насмешки и унизительные комментарии уже в мою сторону. Было очень жаль ребят, они ведь не знали, как он к ним относится на самом деле, а если бы начала и туда лезть – не факт, что меня бы послушали. Да и, чисто по-человечески, не хотелось лишать его возможностей в музыкальной карьере – а у этих ребят явно и опыта было побольше, много лет концертов за спиной и навыков.

Если моя крыша ехала в понятном направлении и держалась хотя бы на остатках человечности – у этого человека не было крыши совсем. Он делал все, чтобы стать моим главным врагом, чтобы я его ненавидела. Он снова разжег мою злость – но теперь уже направил на самого себя. Не знаю, ради чего, но ему явно это нравилось. Он всегда говорил, что его прикалывает, когда я злюсь, и именно поэтому он специально меня доводит.

Если сначала я просто бесилась по поводу того, что он вытворял – то теперь я была в ярости и из-за него. По тупости я однажды все-таки рискнула попросить его поддержки по поводу того, что лишилась двух самых близких друзей ­– и получила только оплеухи в виде жесткого обесценивания и нападок, что я сама виновата, что я в это вляпалась, я же видела какие они люди, что я не заслуживаю сочувствия.

Видела? А что я видела? Да даже если и замечала – зачем же вот так?..

Попытка получить сочувствие последнего оставшегося близкого человека обернулось жестоким разочарованием: человеку настолько было на меня плевать, что он даже не пытался это скрыть.

И самое веселое ожидало впереди: я начала узнавать через Антона, нашего клавишника, а потом и через Свету, его лучшую подругу, что Лера продолжает везде поливать меня грязью и всем рассказывать, какая я плохая.

На моей шее сжималась петля. Весь мир против меня. Весь мир против меня. Я не заслужила такого, не заслужила, почему…

Первые реакции в виде депрессии уже отпали после того, как я покрасила волосы в новый цвет и ощутила в себе что-то новое – теперь моей основной реакцией была только ярость.

Все становилось только хуже: бессонница, мое ощущение себя, мое ощущение мира, мои попытки сохранить хоть что-то, что для меня важно. Что бы я ни делала – все для всех было не так. Почти со всех сторон сыпалось: «Это только с тобой что-то не так», пока они продолжали вытворять такое, на что у меня и совести бы никогда не хватило. И это лицемерие вокруг только еще больше сводило с ума.

«Теперь ты знаешь, что никогда не останешься один,

Ты знаешь, что я никогда не выйду у тебя из головы»

Diamante – Haunted

Наверное, на меня повлияло то, что меня с детства учили быть терпилой, или то, что я в принципе слишком эмпатичный человек – и вместо того, чтобы сразу выплеснуть ярость на людей, я сначала попыталась сделать это любым способом, который людей не коснется, КАК БЫ НИ ХОТЕЛОСЬ.

Принцип «не обижай ближнего своего, даже если он мудак» действовал безотказно и до последнего, хоть иногда и давал уже трещины. Но и себя я тоже не могла продолжать разрушать, поэтому пришлось срочно искать уже способ выплеска эмоций. И я начала бегать по утрам.

Почему по утрам: людей почти нет, никто не отвлекает (а я не люблю, когда на меня пялятся), да и я все равно почти не сплю – так хотя бы и фигуру буду держать в тонусе.

Хотя вообще изначально идея была такой: «Очередное дерьмовое утро, когда я проснулась после ночной прогулки и трех часов сна, и снова проснулась уже в ярости, да сколько можно?! Когда это уже закончится? Что делать? О, есть идея…»

В то утро я наконец-то снова почувствовала, что могу соображать. Мое тело наконец-то отвлеклось на сильную физическую нагрузку – раньше я никогда не бегала по утрам, да и вообще со школы не бегала так – а тут прибежала еле живая после пятнадцати-двадцати минут непрерывного почти быстрого бега вокруг нашего квартала.

Кто-то скажет селфхарм – но для меня это была свобода. Я врубала Diamante в наушниках и бегала так, будто черт за мной гонится – или я за ним. С улыбкой на лице, злорадной. Довольная, будто квартиру купила и раздала люлей всем недоброжелателям. Красная, еле дышала, но не позволяла себе открыть рот и дышала через нос, как и надо. Довольно быстро дыхалка привыкла и скоро стало полегче.

В то утро я прибежала домой и камнем довольная плюхнулась на кровать. Не помню, на работе был псих или еще спал, и насколько было рано – но я точно валялась так, будто впервые за долгое время снова начала дышать. В голове было очень тихо. Хотелось просто лечь и не вставать. На какой-то час-два мне стало плевать на все и всех, одна только мысль была в голове: «Однажды настанет ваша очередь страдать, и это будет так же неожиданно, как и со мной, когда вы решили по мне проехаться».

Я думала об этом и улыбалась. Мне наконец-то было хорошо.

Если я стала для всех призраком, то по классике призрак должен быть злобным. Я хотела стать их персональным злобным призраком, который будет их преследовать до конца их жизни.

В их голове.

Я ощущала себя мистически вездесущей – настолько моя ярость была бесконечной. Она будто распространялась вокруг меня, изливалась из меня, хотя я ничего не делала – могла просто бежать мимо, или банально посмотреть кому-то в глаза. Псих тоже начинал это ощущать и как будто стал осторожнее. И все вокруг тоже. Будто это уже была не я. Будто кому-то другому наконец-то дали порулить телом. Кому-то по имени Кира, которая тогда еще пока не палила себя.

Это ощущение было настолько сильным, что даже пугало – погода тоже изменилась и стала холоднее, по утрам было холоднее, но это не останавливало от пробежек. Погода будто реагировала на мое состояние. Все вокруг реагировало.

Будто эта ярость настолько бесконечная и сильная, что она может влиять буквально на все вокруг. Это и пугало, и восхищало. Я чувствовала, что во мне есть огромная сила, которую я не использую, и которая может как разрушить все вокруг, так и построить нечто прекрасное.

Если, конечно, перед этим не сотрет в порошок все остальное.

«Обмани меня раз – и мне будет стыдно,

Но лучше действуй осторожно,

Ведь обманешь второй раз, и я – твой враг.

Если ты нападешь – я буду нападать в ответ,

Попробуй спрятаться,

Но я буду выслеживать тебя как маньяк»

UNSECRET – Vendetta (feat. Krigarè)

Что бы сделал любой другой человек на моем месте? Точно начал бы рушить все вокруг себя.

Но я не хотела с этим торопиться. Чтобы вот так жестко переступить черту, нужно достаточно долго танцевать на краю, а я только к нему подошла поближе. Вид был интересный, хотелось заглянуть за грань, но что-то останавливало. Для меня это пока еще было слишком, хоть и заманчиво для человека, которого подвели все.

А вот представить в ярких красках, как бы это было – не наказуемо. Сколько людей пишут книги об ужасных вещах, вкладывая туда свои фантазии – и сколько из этих людей эти фантазии воплотили? Малый процент.

Пробежки немного освежили и освободили мне голову: я поняла, что, если найти способ выпускать ярость – меня точно скоро такими темпами отпустит. Только вот я ошиблась: пробежек оказалось недостаточно. Зато они освободили пространство для мыслей и заставили меня действовать, потому что придали новых сил.

Пространство для написания новой книги.

Пятую книгу я начала еще задолго до этого – тоже наметила первые две главы, но также надолго забросила, как и четвертую. Я не знала, как ее обыграть правильно, да и написание пока не шло, даже сразу после четвертой. Видимо, мне просто нужно было войти в состояние, которое единственное приемлемое для написания такой книги. Иначе я бы просто не прочувствовала.

«Предатели должны получать по заслугам» – это была главная мысль и посыл пятой книги. И каждый из них по-своему предал друг друга и в итоге отвечал за это.

Это та моя сторона, которую многие слишком долго пытались не замечать, будто во мне ее нет, или я шучу. Даже несмотря на все, что я делала в ответ, когда меня предавали. Люди каждый раз думали – это такой у меня период. Но нет – это и есть я. Та я, которую вы создали сами.

Монстр, который не знает пощады.

Если вы его выпустите – он же вас и сожрет. Если выпустит кто-то другой – сожрет его. Своими способами – теми, которые приемлемы в данной ситуации. Но сожрет в любом случае.

Пока что я решила выпустить его только в книгу – но даже это уже было достаточно жутко. Я наконец-то поняла, насколько все плохо – увидела, прочитала своими глазами, а не просто ощущениями. Ярость изливалась из меня в книгу как из бесконечного источника. Я и не думала, что во мне есть такое.

И даже пятой книги в итоге оказалось недостаточно.

Представьте, сколько в человеке ярости, если она не помещается даже в целую книгу? В пятой книге осталось далеко не все – хотя я вложила слишком много. Пробежки, книга – я каждый день была занята только этим. И, как ни странно, меня пока никто не трогал. Видимо, они поняли, что лучше так – иначе отлетит им.

У меня все еще была бессонница, я все еще гуляла по ночам, но теперь в этом дне сурка появились новые детали – новая книга и пробежки. Я хотела сломать систему, я уверена была, что сломаю ее.

Я должна была спасти мир от зла. Злом теперь стала я сама.

«Меня все достало,

Думаю, я достигла лимита терпения –

Тебе стоит держаться подальше»

Diamante – Had Enough

Это выглядело бы как идеальный сценарий, если бы меня просто оставили в покое, пока я стараюсь справиться с собой, и при этом не делали хуже. Но, к сожалению, многие люди так не умеют. Они видят, что вы слишком заняты собой и пользуются ситуацией.

Я сама не замечала, как с моей кредитки все время куда-то уплывают деньги. Сергачев даже уже не стеснялся брать без спроса – запрашивал перевод денег и смотрел коды на моем телефоне, пока телефон спокойно лежал без дела. А потом говорил, что все вернет.

Я наивно верила. При этом он тратил на ставки деньги и со своей зарплаты. А я тогда почти не ела и не особо замечала отсутствие денег. Хотя, когда хотелось есть или заканчивались сигареты – начинала беситься, потому что часто опять их не было. Подключала маму, опять искала подработки. Пришлось несколько раз купить продукты и сигареты на деньги с кредитки.

Пару раз он внес платеж на две тысячи, а потом забил. Постоянно при этом еще и умудрялся у всех занимать деньги, и у моей мамы в том числе у меня за спиной (о чем я узнавала от нее и ужасно бесилась, что он мне врет), и отдавал кому угодно, но не мне. Кредитка уже почти опустошилась. Мне начинали названивать насчет просроченных платежей. Я чувствовала себя ужасно, в ловушке, в которой непонятно как оказалась.

А оправдание было: «Ну у этих людей я потом еще займу, мне им нужно отдать, а твоей матери или тебе на кредитку подождет, это не срочно».

Отвратительно звучит, да? Как будто другие люди больше заслуживают уважения к их деньгам, чем я или даже моя мама. Да в конце концов в теории даже эту кредитку потом снова можно будет тратить, если закрыть – и не надо больше занимать у других.

Но, похоже, у него были другие планы на любые чужие деньги. Дайте мне все, что у вас есть, я – наглый говнюк, которому всегда мало. Пиво, пиво, ставки, пиво, ставки, ставки. Водка. Снова ставки. Ну, немножечко еды и сигарет.

Не говоря уже о том, что я должна была работать прислугой дома – однажды я выслушала по поводу того, что не приготовила ему с вечера еды на работу и он, бедный, остался на весь день голодным. Я понимаю, что работала меньше, но он и так тратил все, что выглядело деньгами, и так опустошил мою кредитку, еще и требовал бытового обслуживания, будто я его мама.

Тогда я еще несколько раз вышла на смену в клининговой компании, где работала его мать, да и он сам иногда подрабатывал. Решила попробовать хоть так, раз уж за смену неплохо платят. Да и, изматывающая физическая работа тоже как ни крути немного гасила ярость, хотя моментами мне казалось, что я там всех урою за то, что они вообще не держат язык за зубами. Особенно его неадекватную мать. Но ладно, хоть деньги заработала.

Помимо этого, были и другие проверки на прочность моего самоконтроля: пересдача автодрома, которую я выполнила почти идеально, если бы не… гаишник, который принимал экзамен. Я была максимально сосредоточена, хорошо все отработала, я ждала чего угодно, но только не насмешек в сторону цвета моих волос.

На экзамене. Среди кучи людей. Где нужно смотреть на мои НАВЫКИ.

Я растерялась и все запорола. На параллельной парковке. В самом конце экзамена.

Я не знаю, каким чудом я обошлась только словесными возмущениями – наверное, все-таки хотелось сдать уже этот автодром, а для этого нужно чтобы меня посчитали достаточно вменяемой, да и гаишник дожил до следующего раза. Очень злая, но я ушла домой.

А потом нужно было собраться с силами для концерта наших друзей-музыкантов Made in space, с которыми я еще зимой записала их песню дуэтом – ради нее я и вышла на сцену к ним. Это была проверка на то, насколько хорошо я смогу сыграть романтичный посыл – песня была очень красивой, совсем не под мое состояние.

Но, видимо, во мне еще были остатки чувственности, даже несмотря на агрессивный образ – я спела как надо.

«Нет, у меня нет причин улыбаться,

И некому улыбаться,

И я слишком долго ждала момента,

Когда скажу всем:

«Я нихрена вам не должна!»

Halsey – Nightmare

Под конец мая наконец-то окончательно оформилась новая «я»: сильная, резкая, агрессивная, быстрая, спортивная, творческая и оглушительно яркая. И измотанная постоянной борьбой с собой. Постоянно не выспавшаяся, но постоянно полная сил. Очень худая по сравнению с тем, что было зимой, но постоянно недовольная собой.

Я больше не пряталась в депрессии, не жалела себя, не терялась во всем происходящем. Мне надоело быть доброй и удобной.

Да, смахивает на манию – это она и была. Только жутко злая мания. Оттуда и название для тега в старом канале. И кажется странным, что у такой личности вроде Киры вообще может быть мания – она же психопатка, вот только тогда она постоянно пряталась и косила под другую. Действовала чужими руками, проще говоря. Они все еще не отделились друг от друга до конца. А у другой, Вики, как раз биполярка. Получилось очень жесткое комбо, и совсем что-то новенькое для меня, чего еще никогда не было, но потом еще явно не раз повторится.

Впереди ожидало одно облегчение – концерт с группой в первые дни июня. Там я тоже смогла немного выпустить эмоции: хоть в группе и творилось черти что, но мы все еще способны были выступать.

А перед концертом к нам снова зарулил в гости Илья из Мурома, чтобы снять наш концерт, да и в целом снова потусить вместе. На нем я заодно и попрактиковалась: сделала из него блондина и сильно укоротила ему волосы, а они у него жесть какие густые – получилось очень круто. Я вообще тогда начала уже в целом практиковаться на знакомых – Цыганова тоже классно постригла, он был очень рад. И еще кого-то тогда стригла, точно помню.

Меня радовало, что я наконец-то начала практику и смогу потихоньку выйти на нормальную работу, но все остальное было хуже некуда. Даже концерт с группой – и тот оказался последним, хоть тогда еще так не казалось.

Но этот концерт прогремел мощно и запомнился на всю жизнь: несмотря на то, что выступали мы даже не в клубе, а в большом баре, сцена была просторной, народ был отзывчивый, впервые идеально настроили весь звук, а я, помимо того, что хорошо натренировала дыхалку за месяц и даже не выдохлась в течение концерта – еще и выложилась на все сто процентов. Показала со сцены ту меня, которую и сама уже давно хотела увидеть. Ненадолго даже показалось, что теперь все наладится.

Но через пару дней мама улетела во Францию к моему брату – и оставила больную бабушку на меня. И ладно, на несколько дней – но было сложновато. Мы с Сергачевым в те дни жили с ней, и ощущение было, будто я присматриваю за двумя детьми сразу. Вот тогда я и прочувствовала всеми фибрами, что значит быть мужиком в отношениях. Я им стала.

И даже несмотря на всю нагрузку, бабушка, как ни странно, заставляла мою эмпатию пробуждаться – точнее, не давала ей угаснуть. Такое зрелище, когда человек медленно теряет жизненные силы и разум у тебя на глазах, всегда шокирует и врубает эмпатию. Я снова убедилась, что я еще не потеряна, но добрее меня это не делало. Скорее, во мне просыпалось желание отстраниться от всего и перестать уже жертвовать собой ради других людей.

Все вокруг будто специально напоминало мне, что я без конца отдаю себя всем подряд, даже не задумываясь, и они бессовестно этим пользуются, а потом так же бессовестно меня сливают. Это тоже ужасно злило. Все вокруг было напоминанием о том, что я – всего лишь обслуживающий персонал для других людей, эмоционально обслуживающий персонал.

Пора было прикрывать лавочку. Вот это я ощущала слишком сильно.

И информация, которая дошла до меня через психа, что один из его знакомых близко общается с моим отцом, и они постоянно меня обсуждают – была еще одним поводом почувствовать себя в ловушке. Я понятия не имела, что происходит за моей спиной, где бы то ни было.

А в это время могло происходить буквально что угодно, пока я в прямом смысле пытаюсь не сойти с ума окончательно.

«Внутри меня – дьявол,

Я знал это с самого моего рождения,

У меня были глаза ангела,

Но мое сердце никогда не было полным»

Biffy Clyro – Fever Dream

Я и не знала, что всю мою ярость резко загасит то, что система сама сломается извне. Хоть и всего на четыре дня. Я привыкла, что все всегда стабильно, а значит мне не нужно волноваться о том, что сломается что-то еще, но пришлось. Человек, который хоть и забил на меня и нагло пользовался моим плохим состоянием – внезапно исчез.

Из системы, из будней, из поля зрения.

Испарился.

Ощущалось это именно так, но на связь Сергачев все-таки выходил. Я слишком много раз упоминала те четыре дня, когда рассказывала о нем людям, но, пожалуй, мало говорила о том, что тогда творилось со мной, а уж тем более не показывала полной картины – как сейчас, во всей этой главе. Что со мной творилось в целом те три месяца.

Его исчезновение меня добило.

Он просто внезапно решил забухать на своем родном проклятом автозаводе, который я ненавижу всем сердцем, в котором я успела пожить три месяца еще в 2018-м с ним и его матерью, и пожалеть о том, что вообще в это ввязалась, увидеть изнанку той жизни, его конченых друзей и вообще все, чем живут люди в том районе.

Думаю, не надо расписывать, ЧТО могло произойти за эти четыре дня, пока он бухал там. Все, что угодно.

Началось все невинно: он поехал прибухнуть с друзьями в их любимую «яму» – так они называли свою любимую наливайку, которую и мне однажды «посчастливилось» ненадолго увидеть изнутри. И пропал. Перестал отвечать, не вернулся домой – и вот тогда начался самый ад.

Да. Лучший друг. Псих поступил точно так же, как мой лучший друг. Просто исчез без объяснений. Сделал буквально то, на что я пожаловалась ему в надежде на то, что он меня поддержит. А он взял – и сделал то же самое.

Но дальше было веселее – все-таки он решил периодически выходить на связь и жестко меня троллить. На вопросы, где он и когда вернется, он угарал надо мной: «А что, ты боишься меня потерять что ли?». Присылал мне фотки из «ямы» с друзьями и писал: «Баб там нет, видишь, я просто бухаю». То звонил, то сбрасывал трубки. Нес какую-то чушь и снова пропадал.

Естественно, на работу он забил. Как и я забила на пробежки, подработки и пятую книгу. Да и на еду и сон тоже – хотя это уже было не ново. Но до этого меня спасало хотя бы что-то, да и донимала ярость – а теперь донимала только невыносимая боль, которая не прекращалась ни на секунду, и невозможно было даже переключиться хотя бы на творчество или чертовы пробежки. На них и сил-то не было.

Я перестала почти вставать с кровати. То плакала, то в ахуе смотрела в потолок.

В конце концов, мне надоело так лежать – и на второй день я ночью потопала из последних сил на любимую набережную под канавинским мостом. С бутылкой гаража. Или с двумя. Сидела, пила и рыдала. Где-то рядом ходили два мента – одна из них была женщина, это я точно помню – они мне не сказали ни слова, просто прошли мимо. Мне кажется, я выглядела и рыдала так жутко, что никто бы не попытался подойти.

Я чувствовала, как гнию изнутри. Все внутри гниет от мысли о том, что происходит.

Мне казалось, что я распространяю вокруг себя какой-то мерзкий запах боли и отчаяния, который ничем не перекрыть. Мне казалось, что никто никогда не поможет мне и даже не попытается. Казалось, что все считают, что без меня будет лучше. Просто казалось, что весь мир дружно меня ненавидит.

На этой набережной было очень красиво, как всегда летом ночью или уже под утро – я потеряла счет времени и дней. Только окружающие напоминали, сколько их прошло. Я очень хотела распасться на атомы, чтобы этот приятный летний ветер унес меня подальше оттуда. Я хотела, чтобы хоть кто-то обнял меня и сказал, что я не одна и не заслуживаю испытывать такую боль.

Но никого не было.

На следующий день Сергачев с гордостью пьяным голосом похвастался, как они с дружками пьяные ездили на машине ИМЕННО ТАМ, ГДЕ Я СИДЕЛА. А до этого приезжали к дому, но там не было света – видимо, я уже ушла тогда на набережную. За рулем был он. И это с двумя-то невыплаченными штрафами в размере тридцать тысяч каждый за вождение в нетрезвом виде и после лишения водительских прав…

Все эти четыре дня я чувствовала себя мышкой, с которой играет большой и мерзкий умный кот. Жертвой, над которой издевается охотник, и не добивает ее – а гоняет специально и издевается, чтобы она совсем обессилела, и сама себя добила.

«Когда надежда становится призрачной –

Выживает страх»

Angelflare – Hope Is a Ghost (Epic Version)

А я уже собиралась, кстати. Мысли об этом были очень отчетливые. Думаю, по мне даже было заметно невооруженным глазом. Ох уж этот любимый июнь – всегда подлянка в виде депрессии в самом начале лета. Стоит только напороться на триггер…

Кроме этого похода на набережную я больше не вставала с кровати – так и продолжала лежать и мучиться, периодически поревывать, пытаться связаться с этим идиотом или хотя бы привести себя в порядок. Но все безуспешно.

Приходила мать – пыталась поднять меня с кровати или хотя бы поговорить. Я на все реагировала еле-еле, уже не хотелось даже реагировать. У меня не осталось сил бороться с этим с безумием или еще с кем-то. Я просто готова была сдаться.

Пришел и наш клавишник Антон – мы же с ним хорошо подружились в том году. Пытался тоже поднять меня с кровати, и хотя бы более адекватными словами, чем мать – но тоже без толку. Зато именно в тот момент, когда мы говорили, когда я валялась под пледом, а он сидел рядом и пытался найти подходящую для меня причину продолжать жить дальше и встать с кровати – Сергачев снова написал, и в этот раз без троллинга.

Он начал ныть, чтобы я приехала и забрала его бедного несчастного домой. Что он спустя четыре дня не может больше бухать, что ему плохо, и все его там уже достали. Наверное, стоило махнуть на него рукой и все…

Но нет же, я поехала. Тут же силы появились, хоть и мало. Антон поехал со мной, только на велике – мы встретились на месте.

И Сергачева там не было. Мы искали его чуть ли не по всему району – по нескольким кварталам точно, – но он то выходил на связь, то снова пропадал. И постоянно перемещался. Потом выяснилось, что он вообще какое-то время проспал в кустах недалеко от своего дома. Да мы всех прохожих на уши подняли, даже ментов. Потому что не было точной информации, где он конкретно, да еще и перемещался зачем-то. В процессе я узнала, что он даже умудрился в эти четыре дня побухать с Цыгановым, заодно и ему оплеух отвесила за то, что ничего мне об этом не сказал.

Все это напоминало какую-то идиотскую игру с моими мозгами, будто их прокручивают и прокручивают без конца.

Сергачев все-таки обнаружился, но перед тем, как уехать со мной и Антоном, решил зайти к себе домой и забрать какие-то свои вещи. Мы решили спокойно подождать его во дворе, но тут еще и оказалось, что мать его тоже опять пьяная вдрызг. Выглянула с балкона и начала орать на нас с Антоном, чтобы мы валили оттуда, что она нам не отдаст своего сына. Опять та же любимая песня. Они с психом начали сраться прямо там, я тоже не выдержала и наорала на нее, а Антон пытался меня успокоить и увести оттуда. Сергачев все-таки опомнился, зашел за своими вещами и свалил с нами.

И надо было его видеть только…

Гребаный скелет с тупыми рыбьими глазами, максимально отвратительного и вонючего бухого вида. Он никогда до этого не выглядел настолько жалко и мерзко. Я даже подумала, что, может, стоит оставить его там – и пускай разлагается дальше.

Я поняла, что я еще не гнию. Мне далеко до этого чучела. И на дно вместе с ним я не хочу.

«Не пытайся спрятаться

За своими ангельскими глазами –

Слишком продуманная маска,

Но за ней сам дьявол»

New Years Day, Motionless In White – Angel Eyes

Когда мы с психом вернулись домой, начался другой концерт, намного интереснее – этого я вообще не ожидала. Я сидела, слушала и не понимала, что я чувствую больше – отвращение или жалость. Иногда вообще уже казалось, что я больше ничего не чувствую совсем.

Я пришла и села на кровать, а он сел на полу у входа в спальню, прямо в дверях. Сидел, смотрел на меня своими жалкими рыбьими глазками, худой и костлявый как смерть. Ощущение было, что, если бы начался ураган – его бы ветром сдуло, и развалился бы на кучу останков. Жуткое зрелище. Во мне одновременно просыпались и злость, и сочувствие. Ужасное комбо.

Он не сказал мне ни слова плохого – вместо этого начал самоуничижаться в духе: «Я такое дерьмо, я заслужил сидеть на полу». Мне было тошно от того, что половина меня считала так же, а половина – иначе. Хотелось тут же выкинуть его на улицу с вещами, но ЧТО-ТО останавливало.

Будто в голове спорили два человека. Хотя, почему будто?..

Я слушала его оправдания и рассказы об этих четырех днях, и мне все больше хотелось все это закончить. Но не на эмоциях. Я просто предложила разъехаться и пока жить раздельно. Я думала, он будет рад – думала, этого он и добивался.

Но, видимо, нет – ему не хотелось обратно в эту людскую помойку, в которую он сам же и сбежал. Он начал меня отговаривать и обещаниями, что больше так не будет делать, и просьбами не торопиться с решениями. Ничего не собирался от меня требовать – ни секса, ни денег, ни домашнего обслуживания – просто хотя бы пока не разъезжаться.

Я все-таки согласилась.

Забавно, что незадолго до этого случился странный эпизод, на который я, к сожалению, не обратила внимания – если бы обратила, я бы даже не повезла его домой и мгновенно бы с ним рассталась. Если бы я поняла все это раньше, я бы закончила все уже тогда, побежала бы сдавать анализы и сейчас не страдала бы от осложнений…

Но я наивно думала, что, раз человек так помешан на мне, у него просто БАНАЛЬНО НЕ ВСТАНЕТ на кого-то еще. И даже все те эпизоды, когда он открыто пялился на людях при мне на чью-то грудь или задницу, для меня все равно не были аргументом, потому что он постоянно вел себя как ревнивый Отелло, требовал от меня самых абсурдных доказательств верности, фотографии, и все равно ему было мало. Но, может, это работало только в мою сторону, а ему можно все?..

Незадолго до этих четырех дней, когда он спал, я случайно увидела у него уведомление на экране телефона, когда посмотрела время. Сообщение от девушки в духе: «Пойдешь со мной и (еще одной девушкой) в сауну?»

Я разбудила его со скандалом, но вместо объяснений он начал смеяться надо мной и троллить. Я уже начала в голос материться. А потом он позвонил этим девушкам, включил громкую связь и вместе с ними начал меня высмеивать.

Представьте только, насколько я была в шоке.

Естественно, в момент разговора после его забуха это я тоже вспомнила, но почему-то не подумала о том, что что-то могло произойти, потому что он и тогда после звонка сказал мне, что это просто «местные шлюшки до него докопались» (цитирую: ведь до меня он трахал только шлюх, отношений у него не было), а в те четыре дня он пару раз присылал мне фотки в компании парней.

И я верила. Вот дура. Я не могла даже подумать, ведь мы постоянно были в режиме доказывания верности друг другу, хотела я того или нет.

«Катарсис в темноте,

Когда ты, кажется, уже больше не способен чувствовать –

Пустота, преследующая тебя,

Больше не сможет досаждать»

Motionless In White – Catharsis

Возможно, подсознательно я все-таки что-то подозревала, но убрала эти мысли на задворки, а может меня просто доконал стресс…

Через пару дней после этой жести я слегла в больницу с острой ангиной. Звучит жутко, но для меня это ощущалось как облегчение. Возможно, из меня просто вышел весь шок от того, что происходило. Я разморозилась, а вместе со мной разморозилась вся боль. Я переключилась на ее физическую часть, и остальное немного ушло на второй план.

Псих тут же бросился мне помогать: помимо того, что он вернулся на работу, он притащил мне в больницу все, что я просила. Моя палата была на первом этаже и, хоть посещения были запрещены, можно было передать через окно – оно было открыто почти постоянно, разве что залезть внутрь помешала бы обычная решетка.

У меня была классная и очень веселая соседка по палате (у нас было всего две койки), с которой мы без конца хихикали и ржали над всем, чем угодно. И ванная комната у нас была королевская: отдельная в палате, просторная, с большой ванной, я даже не удержалась и повалялась в ней, хоть мне и нельзя было перегреваться. И медсестры были классными. Сергачев мне привез мой нетбук – я еще и взялась снова за пятую книгу. И заодно нашла кучу новой классной музыки.

Перезагрузка. Хоть мне и было тяжело из-за ангины, я наконец-то ощутила, что меня видят. Обо мне заботятся. Замечают мои нужды, мою боль. Хоть и физическую, но ЗАМЕЧАЮТ. Я наконец-то смогла хоть немного расслабиться и выдохнуть.

Естественно, не обошлось и без человека, который испортит мне идиллию: моя мать. В кои-то веки мне стало полегче, и вот опять…

Она пришла навестить меня, так же через окно, и пришла именно тогда, когда в палату пришла медсестра с антибиотиками. А я уже и стоя их колола, проблем с этим не было. До этого дня.

У мамы возникла идея снова начать поучать меня по части моих книг: мол, я притягиваю к себе плохое, мне нужно срочно менять название моих книг, оно ужасное – «Стихия Смерти». Я начала беситься, особенно когда она пустила в ход газлайтинг. И вот тут у меня уже слегка начали открываться глаза и на нее.

Хотя, сложновато мыслить, когда начинаешь терять сознание – я настолько стрессанула, что пришлось уложить меня на кровать, а маму срочно оттуда спроваживать, чтобы мне не стало еще хуже.

После этого я вцепилась в свое творчество сильнее, чем когда-либо. Поняла, что только мои книги спасут меня, как и всегда. Надо продолжать писать. Даже музыка спасала меня не так сильно, как мои книги. Я всегда это чувствовала, и тем летом убедилась заново.

И все-таки помимо книг было еще кое-что хорошее: Сергачев уже смотрел билеты до Туапсе, чтобы мы снова с ним поехали на море. Конечно, предыдущая поездка закончилась не очень хорошо, но я очень хотела туда снова – наверное, даже больше, чем что-либо еще…

Хотя, по моему возвращению домой псих меня совсем не обрадовал – за неделю он превратил мою квартиру в настоящую вонючую свалку, в которой не выносят мусор и бутылки, не моют посуду, и даже не проветривают нормально. И, скорее всего, не моются.

Но впереди хотя бы ожидала поездка на море, я занималась творчеством, и хотя бы ненадолго ощутила себя человеком, на которого не плевать.

«Что-то не так, я ощущаю это внутри,

Каждый раз, когда я оглядываюсь –

Это следует за мной повсюду,

И мне так некомфортно,

Когда даже некому выслушать,

И в моей голове становится слишком громко

От тяжести всех этих видений.

Вся эта пустота внутри,

Я не могу заполнить бездну в моей голове,

Иногда я хочу умереть –

Хотел бы я сказать, почему.

Все это только в моей голове?

Я не могу скрыться от шума,

Все это только в голове?

Кажется, я параноик»

I Prevail – Paranoid

Один в поле – не воин. Как бы ни хотелось так думать, но все же в одиночку всегда намного сложнее. А когда есть хоть кто-то рядом, от этого всегда легче, особенно если им хоть немного не плевать.

Я перестала полагаться на психа и даже нуждаться в нем, да и в целом старалась поменьше проводить с ним времени. Еще в больнице я успела познакомиться с еще одной девушкой, и уже после больницы мы с ней пару раз гуляли – с ней, ее друзьями и очень милой собачкой. Я даже умудрилась погулять с Дайаной, моей подругой детства, и побывать у нее дома на новом месте, куда она переехала со своим будущим мужем.

Казалось бы, все налаживалось – но это я просто, скорее, наконец-то начала смиряться с тем фактом, что все развалилось, и просто искала что-то хорошее в огромной куче дерьма. И, стоило начать смиряться – как и Сергачев наконец-то разочек гавкнул на ребят в группе за меня, и деньги перестали испаряться со скоростью света, и даже я вернулась к более-менее вменяемому состоянию.

Мне так казалось. Даже если все наладится, ты не сможешь избегать чувство внутри, которое продолжает пожирать тебя изнутри. Даже если ты улыбаешься, внутри все еще извивается и ползает ледяная змея – она никуда не делась. Она просто затаилась и ждет момента, чтобы выпрыгнуть наружу и укусить, отравить ядом и прикончить. И, скорее всего, уже не саму тебя – а кого-то другого. Даже когда я веселилась с людьми, я чувствовала это – что я в этой компании долбаная ядовитая змея.

Что-то очень сильно поменялось тогда внутри меня, я это чувствовала. Что-то во мне поломалось окончательно, и изменилось совсем не в лучшую сторону. Я стала одеваться более вызывающе и вести себя смелее. На психа я уже смотрела как на бесполезный кусок мяса, который я в любой момент готова бросить волкам на растерзание.

Даже когда я ему улыбалась. Даже когда он делал что-то хорошее, я помнила, что я чувствую на самом деле. Его маска не удерживалась надолго и иногда наружу вываливалось настоящее лицо, хоть и не в таких масштабах, как еще недавно –­ и вот тогда я вспоминала. Тихо, про себя: смотрела на него и понимала – ну вот и ты, тварь, давно не виделись.

Внезапная задержка только еще больше заставила меня нервничать – теперь я уж точно не хотела от него никакой семьи и будущего. Кто же знал, что у этой задержки была отвратительная причина, которую он мне притащил с автозавода – но тогда я подумала, что залетела. Все обошлось и закончилось на одном тесте, а я выдохнула. Хотя, так я дала ему понять, что не хочу от него детей вообще.

Я вообще уже не понимала, чего хочу. Да, мы с группой продолжали кое-как репетировать, я писала пятую книгу, продолжала бегать по утрам, и даже снова гуляла по ночам из-за проблем со сном и ходила до дома лучшего друга – но уже, скорее, на автомате. Я все еще каждый день чувствовала эту ярость, но теперь она была сконцентрированной. Во мне медленно развивался сдержанный и умный стратег, но пока медленно и расплывчато. Та сила, которую я ощутила, когда начала бегать по утрам, уже оформилась.

Я стала рассуждать жестче, и даже вторую неудачную попытку получить водительские права перенесла легче – просто внимательно наблюдала за чужими ошибками и запоминала. Автодром я сдала, а вот с городом пролетела. Но это был последний этап, оставалось еще чуть-чуть.

Я уже набиралась терпения. Училась направлять свою силу и ярость. Зло всегда оставляет самое вкусное напоследок – я готова была ждать, чтобы все получилось, как надо.

«Монстр проснулся,

Он найдет тебя,

Он хочет поиграть»

Lindsey Ray – This Is Survival

Может, мать была права, когда говорила, что я притягиваю к себе плохое. А, может, просто вокруг меня всегда был хаос, и я очень хорошо его игнорировала. Теперь я видела весь это хаос слишком отчетливо и уже не боялась его так, как раньше. Черт возьми, иногда мне даже казалось, что мне это нравится. Я могла наблюдать за жестью со стороны и наслаждаться. Будто мне нравилось, что все вокруг тоже летит к чертям. Какое-то извращенное желание посмотреть на то, как мир развалится вместе со мной.

Вот именно об этом чувстве я и писала: о ледяной змее внутри, о чувстве, будто я гнию. Я не могла себе помочь, не знала, как – и, кажется, уже и не хотела. Какой смысл, если все уже развалилось? Пускай весь мир вообще схлопнется окончательно, и все сожрут друг друга.

От этого чувства всегда жутко. Ты знаешь о том, что происходит, и уже не можешь это остановить. Ни внутри, ни снаружи.

Людям часто кажется, что они знают, что такое предел, что они всегда могут остановиться, что они всегда знают, где грань, а я тогда поняла, что… уже не знаю. И уже не уверена, что не переступила ее. Я вложила это чувство в пятую книгу и в Розу, исследовала границы безумия и пыталась понять, в какой момент все зайдет так далеко, что даже мне все это надоест.

Я буквально питалась хаосом вокруг, чтобы писать дальше. А он рвался ко мне изо всех щелей.

У матери Сергачева тогда совсем сорвало крышу: не знаю, как она узнала, где я живу, но как-то ночью она пьяная приперлась и начала орать у нас под окнами. Мы оба были в шоке, мягко говоря. В тот момент даже Сергачеву стало противно от своей же матери. Даже такие, как он, имеют свой предел – тогда он начал потихоньку отстраняться от нее, хотя до сепарации ему было еще очень далеко. Но меня радовало, что он хотя бы больше не считает ее святой.

Я вообще уже не понимала, есть ли в этом мире хоть кто-то хороший. Я и себя-то больше хорошей не считала. Все, кто окружал меня, рассказывали или делали такие вещи, которые только заставляли меня лишний раз убедиться в том, что конченые вообще все. Нет адекватных людей. По крайней мере, я их пока точно не знаю, или их нет где-то поблизости. Адекватных людей с адекватными принципами, которые стараются быть лучше. Даже я.

Я снова в этом убедилась, когда к нам в гости пришел мой бывший коллега из ДПД, с которым псих пока еще работал – Илья. Мы с ним всегда были в более-менее нормальных отношениях, хоть он и вспыльчивый, но ко мне он всегда относился хорошо. Он в тот вечер сильно поссорился с женой и остался у нас, и мы решили все вместе пойти на Точку звука – нашу реп точку рядом с домом, раз уж они оба барабанщики.

Все закончилось очень плохо. Вспыльчивость и агрессивная среда – вообще очень плохое сочетание.

Сергачев оставил деньги дома и, чтобы заплатить за репетицию, потопал обратно домой за картой, а мы с Ильей ждали его в зале. Сидели, болтали. Только в коридоре сидела целая куча панков с бухлом – там еще диванчики красивые были, мы и сами с группой там часто сидели после репетиций. И вроде ничего не предвещало беды…

К нам в зал зашел один из них, встал и уставился в стену. Мы пытаемся его окликнуть – а он не реагирует. Будто под чем-то был. Илюха на него орет уже – и ноль реакции. Даже мне не по себе стало, тоже сорвалась на мат. Все-таки мы его выпроводили: приперся еще один, увел его, а потом вернулся с целой оравой, которые стояли на пороге и срались с Илюхой.

Разговаривать с ними было бесполезно, хотя мы сначала пытались спокойно и даже объясняли, что случилось. В итоге все это закончилось дракой: Илюху вытащили в коридор, а там завязалась масштабная потасовка человек в десять-пятнадцать. Я стояла в дверях в наш зал в шоке и только иногда пыталась орать на них, чтобы они все это прекратили. Полетело вдогонку и мне: один из них подскочил и прямо мне в лицо выпалил, что сейчас трахнет меня прям тут.

Тут и Сергачев вернулся. Забавно, как быстро развивались события – до дома-то всего десять минут пешком туда и десять обратно.

Конечно же, и он оказался в гуще драки, и как раз чуть не выдавил глаза тому чуваку, который мне угрожал. А потом, когда драка закончилась, они все, как ни в чем ни бывало, пожимали друг другу руки и извинялись. Да и вообще, потом выяснилось, что Сергачев не меня защищал, а просто в драку влез, потому что и на него тоже наехали, да и вообще, выяснилось, что они все чего-то не поделили еще около нашей круглосутки рядом с домом, когда ходили за пивом и пересеклись еще там…

Естественно, как всегда, никакой защитой меня никогда там и не пахло, а конченые бухие мужики снова оправдали свою агрессию тем, что не умеют пить, как и разговаривать ртом.

«Порой я живу в страхе, что я –

Воплощение всего, что я ненавижу.

Порой я боюсь, что моя темная сторона –

Это лучшее, что тебе доведется повидать»

Motionless In White – Headache

Вот тогда я уже конкретно начала сходить с ума. Вокруг сплошной хаос и шум. У меня постоянно болела голова, хотелось сбежать куда-нибудь подальше от всего и спрятаться. Все вокруг будто совсем свихнулись и с катушек слетели. Сдуру даже показалось, что дело во мне: моя ярость настолько распространяется на всех вокруг.

Теперь на меня уже одновременно наваливались и ярость, и боль. Я снова начинала сильно перегружаться эмоциями, хотя еще не прошло даже двух недель после больницы и ангины. Мир сошел с ума, и я вместе с ним.

Хорошо, что мне тогда пришло в голову найти спокойное место, где хотя бы нет шума. Так я и обнаружила, что есть место, которое я слишком долго не замечала – Селикатное озеро, которое я всегда считала помойкой, где шатаются одни наркоманы да алкаши. К тому моменту его хорошо облагородили, а я, когда в очередной раз пошла пешком до бабушки, снова поссорилась с мамой и пошла обратно – забрела на озеро.

Кстати, поссорились мы с мамой из-за борща, который я не захотела есть, за что выслушала кучу претензий на тему того, что мне не угодишь. Я не выдержала, разоралась, разревелась, высказалась, как мне плохо, что этого никто не замечает, и свинтила домой через озеро.

На пляже на озере стоял огромный пень, на котором я уселась и слушала музыку в наушниках. И хорошо, что взяла с собой блокнот и карандаш – тогда я снова начала рисовать портреты. А в тот вечер на озере я просто рисовала всякую отсебятину, чтобы успокоиться. Просто какие-то линии.

Ко мне тогда подсел кто-то, а я закрылась волосами и старалась не замечать. Наоборот бесило, что кто-то мешает. Но этот кто-то не мешал, а просто сидел молча, не отрывал от музыки и рисования. А когда я собралась уходить, все-таки спросил, что я рисую. Мы разговорились, и он попросил нарисовать ему эскиз для татухи. Вроде той же отсебятины, которую я рисовала.

Так у меня появился новый друг – Миша.

Друг, который готов был без обесценивания выслушать всю мою боль и злость, с которым можно было обсудить все что угодно, и который даже однажды плакал при мне, рассказывая о своей боли. Экс-наркоман с тяжелым прошлым, который пытается как-то жить дальше. Да, обычных людей я точно к себе никогда не притягивала. Это было хоть какое-то облегчение. Хоть кто-то.

Я еще много раз туда приходила, чтобы посидеть в спокойном месте, а с ним мы иногда гуляли по району – в моей системе теперь было намного больше деталей, которые помогали хоть как-то пережить то, что происходит внутри меня. Только вот с возможностью хоть кому-то, не сдерживаясь, сказать о своей боли и ярости – пришла и вероятность того, что сдерживаться я вообще больше не смогу. В целом, это было ожидаемо – это просто было вопросом времени, когда все это повалит наружу.

Или, может, я наконец-то увидела, что мою ярость и боль не считают чем-то постыдным или незначительным – и стоп-кран сломался.

Я начала писать лучшему другу гадости – туда, куда я еще могла написать. Хотя, ответа не было, но я писала пару раз на эмоциях на номер телефона, чисто сообщением. И, раз они отправлялись – он не блокировал меня. Но не отвечал.

Мне ужасно хотелось с ним подраться. Чтобы он сам вышел из дома и нарвался на драку, когда меня в очередной раз принесет к его дому ночью. Это была какая-то новая волна ярости, но уже более осознанная и открытая. Но безнадежность моего положения была в том, что не было ни ответа от него, ни блокировки, ни даже намека на желанную драку.

Ничего. Пустота. Тишина.

«Я слежу за тобой из-за твоего плеча,

Ты слышишь меня в своей голове,

Беги – так быстро, как только сможешь,

Но время догонит тебя быстрее, чем ты опомнишься»

NIVIRO – The Ghost

У меня все сильнее и сильнее возникало желание уничтожить все вокруг себя. Я этого не делала, но желание от этого никуда не девалось – только копилось все больше с каждым днем.

Я начала буквально упиваться своей яростью. Хотелось одновременно и уничтожить все, и уничтожить себя саму. Сжечь все, и себя вместе со всеми. Я ощущала себя одним огромным опустошенным пепелищем, внутри которого ничего не выживет – никакая человечность, никакое творчество, будущее. Мне казалось, что я – и палач, и висельник одновременно. Хотя, может, так и было на самом деле.

Но уходить еще точно было рано –­ мне хотелось забрать с собой хотя бы одну тварь, которая посмела довести меня до такого состояния. И забрать так, чтобы тварь это почувствовала. Не спеша, со вкусом, с расстановкой. Если меня столкнули в пропасть – я сделаю так, чтобы началось землетрясение, чтобы земля под ними провалилась, и они упали вслед за мной.

Это был не просто голос Киры – это была она сама. Она уже не просто нашептывала – чуть ли не приказывала. Ей хотелось действовать, хотя тормоза мешали – помимо нее было еще две личности, которые не готовы были открыто вредить кому-то.

Но, кажется, они начинали затихать на ее фоне. Она становилась слишком сильной, потому что эта ярость принадлежала только ей, а она росла все сильнее с каждым днем.

Естественно, помимо Сергачева, лучшего друга и всего остального трэша, до меня доходили новости о том, что Лера все никак не успокоится, мучает Свету, и про меня гадости распространяет, уже и Антона успела замучить. Лера даже зачем-то ненадолго переобулась и пыталась восстановить дружбу со мной, но очень быстро переобулась обратно.

Это было невыносимо. Хотелось уже поставить на место хоть кого-то.

«Я вижу тебя в том, что осталось от меня,

Уже слишком поздно признаваться в безумии?

Потому что я ненавижу то, что, казалось, тебя всегда было мало,

Мы были сломлены и истекали кровью во имя любви,

И я надеюсь, что мы встретимся в следующей жизни,

Я смирился с тем, что ты мне нужна»

Motionless In White – Another Life

Рано или поздно любую даже самую устойчивую плотину пробьет, и все хлынет наружу. И всегда кажется, что после таких слов будет что-то об агрессии, особенно если речь уже давно о ней.

Но вся правда в том, что агрессия – это лишь верхушка айсберга.

Под ней – безумное количество боли.

Когда я окончательно осознала все это, уже было поздно. Я не понимала, как это работает, ведь все всегда на автомате – событие за событием. А тут, когда мне стоило как следует погрузиться в себя, внимательнее заглянуть в себя, стало ясно, что я начинаю понимать цепочку развития симптомов.

Когда тебе очень-очень больно, часто первый симптом – заморозка. Это уже было, с самого начала, с мая. Ты запираешь себя в клетке, как и все свои эмоции, и из-за этого перестаешь замечать очевидные вещи. Из-за замороженной боли становится ужасно тяжело, повышается нервозность, особенно если обстановка вокруг и без того дико напряженная. Но выпустить боль наружу ты не можешь, функционируешь ты тоже так себе, все вокруг начинает сводить с ума – и на сцену выходит Леди Агрессия.

И, кажется – вот оно. Все наконец-то вышло, и стало легче. И тут ты вдруг осознаешь, что легче вообще не стало. Все только становится хуже.

Потому что агрессия лишь становится щитом, ты замораживаешься еще сильнее. А боль никуда не уходит – возможно, еще и копится новая. И однажды щит может просто перестать выполнять свою функцию.

И вот тогда боль ослепит тебя до такой степени…

Что даже станет страшно, как в тебе вообще все это поместилось.

Вот тогда я взвыла от отчаяния и беспомощности, как сильно я нуждаюсь в своем лучшем друге, и как мне больно на самом деле только по одной причине, и даже Сергачев с его приколами, Лера с ее сталкингом, мать с вечной критикой, да и все остальные – всего лишь сопутствующий ущерб.

Все это время я пыталась заставить себя не чувствовать или хотя бы не показывать свою боль. Даже самой себе. Пыталась заставить себя не чувствовать, как сильно он мне нужен, и из-за этого все вокруг тоже резко стало настолько невыносимым. Весь мой мир держался только на нем. На моем лучшем друге, который когда-то не позволил мне умереть. Который все это время был моим единственным якорем.

Это звучит страшно, и это страшно на самом деле. Нельзя продолжать жить только ради кого-то одного. Да и вообще ради кого-то. Вероятность того, что однажды человек исчезнет – немалая, а что тогда потом будет с тобой? А какова вероятность того, что человек воспользуется твоей слабостью и начнет играть на твоих чувствах? Она еще больше.

Именно это и произошло – и то, и другое. Человек решил, что раз он для меня так важен – у него есть право играть моими чувствами как захочет. Только потому, что у него у самого проблемы с головой, которые он никак не может решить. Из-за этого он смотрит на других женщин, а не на свою жену, которую он сам же выбрал, и даже если и не заводит с ними отношения, как и со мной (потому что я была категорически против отношений с женатыми), он все равно использует их как помойку для своих эмоций и низкой самооценки.

Тогда я этого не понимала, зато слишком хорошо поняла, насколько легко человек воспользовался моей уязвимостью, которую я ему доверила, только потому что решила, что ему не все равно. Он решил, что можно просто привязать к себе кого-то, а потом просто взять и выбросить, когда надоест. Слить туда все свои проблемы, а потом слить и человека.

И впервые за эти месяцы я не злилась, мне было ужасно больно. Я наконец-то поняла, что не могу даже злиться на него. Я вообще все это время злилась не на него. Я чувствовала себя настолько маленькой, ничтожной, разбитой и покинутой из-за него, что просто не могла злиться на него. А должна была.

Но боль тоже нужно осознать и выпустить – главное после этого не войти в этот порочный круг заново.

«Я даже не знаю себя,

Все, что я вижу – это кто-то другой.

Но я не позволю этому уничтожить меня,

Хватит уже выедать меня изнутри до такой степени,

Пока я не начну самоуничтожаться.

Я создала чудовищ в своей голове –

И они пожирают меня заживо,

Я создала демонов, в которых я верила ­–

Лишь бы только пережить ночь.

Я смотрю им прямо в глаза –

И кровь стынет в жилах,

И они хуже, чем призраки прошлого,

Отравляющие мои надежды.

Я больше не боюсь –

Я сильнее моих чудовищ»

New Years Day – My Monsters

Впервые в жизни я начала по-настоящему прозревать.

Вот в ком я утонула на самом деле – прикрыться Сергачевым было хорошей идеей, ведь это весьма удобно. Что я вся такая зависимая от него. Серьезно? Мы были связаны музыкой, общим жильем, сексом (и тот был часто насильственным), взаимными обязательствами, бесконечной борьбой, моими разнесенными его же руками мозгами – да чем угодно, но не любовью.

Я никогда не любила его.

У него было столько шансов стать тем, кого я полюблю, столько моментов, когда он мог бы стать самым надежным и безопасным человеком в моей жизни, но он выбрал разрушить даже малейшую возможность на общее будущее, и делал это каждый раз.

Я начала встречаться с ним не из любви, а потому что мне было стыдно. Я не хотела, чтобы люди считали меня шлюхой за то, что я по глупости переспала с человеком, не будучи с ним в отношениях, да и еще совсем не планируя спать с ним – тогда я очень сильно боялась осуждения. Кто мне поверит, что я поехала к нему бухать, потому что мне нужна была компания, а он воспользовался моим едва живым ослабшим телом для секса, и я от безысходности (или от страха) пошла навстречу? Кто мне, блять, поверит? Кто? Даже он годами убеждал меня, что я тогда приехала к нему ради секса. А я его даже не хотела.

Когда исчезли мои остатки чувств из-за его выходок, остался только голый расчет. И даже он-то не стоил того, и, если бы не его бесконечные манипуляции и танцы ногами на моей эмпатии, если бы не мой страх осуждения (хотя какое там – теперь люди, наоборот, советовали мне от него избавиться) – все бы закончилось уже тем летом.

Но я совершила ту же ошибку и во второй раз: испугалась, что я останусь совсем одна. Потому что тогда действительно никого уже не осталось. Не было больше никого по-настоящему близкого.

Но, кажется, кое-кто все-таки наконец-то появился. Я сама. В кои-то веки я наконец-то обратила внимание на саму себя, начала больше анализировать и даже… по-настоящему сочувствовать самой себе. Это было только начало, основанное на месяцах ярости ко всему, что причиняет мне боль, на бесконечных прогулках по ночам в наушниках наедине с моими мыслями, на пятой книге, на пробежках – я слишком много времени начала уделять самой себе и оставаться в одиночестве. И внезапно поняла, что именно это мне и нужно было.

Я все еще гуляла по ночам и ходила на мещеру, но почти перестала ходить к дому лучшего друга. Я все чаще останавливалась на озере, сидела на пляже в темноте и плакала – может, повлияло то, что мне очень понравилось сидеть на селикатке и успокаиваться рядом с водой. А, может, я просто поняла, что не хочу больше мучить себя походами к его дому – все равно это ничего не изменит.

Поняла, что мне хорошо наедине с собой. Пусть больно, но больно вообще всегда в этой жизни. А здесь хотя бы я знаю, что от себя ждать. И я бы точно ТАК себе никогда не навредила. С собой куда безопаснее.

Это было начало моей искренней и теплой дружбы с самой собой. Сначала тебя прокрутят в мясорубке, а потом ты делаешь из этого охрененный мясной пирог. И не делишься ни с кем, кроме себя.

Ну, может, будет пара человек. Но только если оно того стоит.

«Делай, что хочешь,

И продолжай играть в игру

Так же умело, как ты держишь лицо.

Но когда прилетит бумеранг,

Ты услышишь, как я говорю:

«Я выхожу из игры,

Потому что больше не могу

Продолжать жить во лжи,

И когда моя вера иссякнет,

Я даже не буду пытаться,

И ты не можешь сказать ничего,

Что бы изменило мое мнение,

А все, что я сделаю дальше –

Вернет мне обратно мою жизнь»

Sum 41 – Turning Away

Впервые за долгие месяцы мне стало легче. Стоит только пережить пик боли – даже если он затянулся. Боли иногда бывает так много, что пары дней не хватает чтобы ее пережить, а иногда и месяцев, и лет мало. Отчасти и потому, что мы сами мешаем себе пережить ее нормально. А иногда – и кто-то другой.

Я продолжала писать пятую книгу – уже была близка к ее концовке. Я уже знала, что будет в конце, продолжала вкладывать туда свои и самые болезненные, и самые исцеляющие осознания, и даже некоторые события из жизни, и наконец-то поняла, что пора не просто что-то менять в этой жизни – пора менять и себя. Исцелять себя. По-настоящему.

Впереди был ужасно тяжелый и долгий путь, но я уже понимала, что иначе никак – я сама уже не могу и не хочу иначе.

Тогда же я написала и несколько новых песен, из которых потом получится новый сольный мини-альбом. Он был совсем иным – не те, что раньше: настрой был крайне меланхоличный, как у призрака, жанр почти склонился к саундтреку, преобладали клавишные, которые я с восторгом писала в те времена на миди-клаве. Несмотря на ВСЮ мою ярость… мои песни были совсем не агрессивные. Они были пронизаны болью в каждом звуке.

Последнюю я написала уже после моря – она была облегчением этой боли. Про море, даже со звуком волн на фоне. Про мое любимое место, но там был и намек на лучшего друга. Вода, глубина, чувства – все слилось в одной метафоре: слишком легко утонуть в человеке, когда ты не в состоянии плыть сама.

С концертами с группой, как и прошлый летом, мы тормознули – все отдыхали, куда-то ездили, были только пара репетиций перед морем. У меня была еще одна попытка сдать экзамен по вождению в городе – но и она провалилась.

Я приняла это как есть. Ничего, я попробую еще.

Со многими вещами стало легче смиряться – это я заметила сразу, и это даже удивляло. Перешагнула, можно сказать, предел боли и заглянула за грань безумия. Не сказать, что я хотела, чтобы что-то плохое продолжалось и дальше – я просто больше не считала это чем-то само собой разумеющимся, как часть моей жизни. Это настоящее принятие: что-то уже произошло, и это нужно принять. А потом думать, что делать дальше. И реально делать. А не сидеть и без конца страдать об этом.

С плохим надо бороться. Нельзя романтизировать. А ошибки – надо просто исправлять, потому что без них никак.

Мысль о том, что я снова в конце июля наконец-то еду в любимое место, безумно меня радовала. Мысль о том, что я еду туда с Сергачевым, просто лениво шевелилась в моей голове. Плевать, я просто хочу отдохнуть от всего этого ужаса, подышать свежим морским воздухом и впитать в себя жаркое южное солнце.

И будь что будет.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 12. Новая дорога

«Слышал, как ты зовешь меня по имени,

Останься,

Наблюдай за приливной волной»

Of Monsters and Men – Under the Dome

Море…

Долгожданная встреча с любимым местом для меня была как награда за то, что я выдержала и выжила, пережила этот жуткий период ярости и боли.

Конечно, я не исцелилась до конца, боль и ярость не прошли, но я уже точно сильно изменилась. В лучшую сторону. Я поняла, что не хочу саморазрушаться – точно не так, как еще недавно. В конце концов, за эти три месяца я умудрилась ухватиться за творчество и сочувствие к себе – и вспомнила, что хотела быть парикмахером, музыкантом, писателем, да кем угодно, только не человеком, который разнесет весь мир на кусочки. И у меня еще было очень много дел.

Но в первую очередь море.

Выехали мы из Нижнего с Сергачевым 30-го июля, в мой день рождения, и праздновали прямо в поезде – за бутылочкой пива и какими-то вкусняшками. После поезда добрались без проблем от Туапсе до Агоя на автобусе, заехали в арендованный забронированный заранее домик и отправились веселиться. Конечно, не забыли и заглянуть к тете Розе на рынок за местным вином. Погода была тогда немного пасмурной, но южная жара все это перекрыла.

Я продолжала свои пробежки по утрам и на море – бессонница все еще не отступала, да и хотелось держать себя в форме. Хотя сил уже было маловато, и через пару дней после приезда стало ясно, почему – мы с психом оба заболели. Может, из-за смены климата – а, может, из-за пасмурной погоды.

Дожди лили дичайшие, дворик с домиками постоянно затапливало, но вода быстро уходила вниз из-за того, что мы жили на небольшой возвышенности. И владельцы домиков, которые жили в одном из них, тоже были странноватые и повернутые на религии, но главное, что нам было где спать, скинуть вещи, помыться и сходить в туалет, да и отлежаться, когда заболели – сильно это поездку не испортило. Пока я болела, я продолжала рисовать в блокноте - было чем заняться первые самые жесткие пару дней.

А потом и погода разошлась – и мы постоянно тусовались на пляже. Сергачев, конечно, бесил бесконечными ставками и походами в магазин за бухлом, но даже на это мне было почти плевать. Главное – я на море. Эти любимые южные улочки, морской воздух, звук волн, стихия свободы и куча вдохновения – то, что вселяет в меня жизнь заново.

Пока не попробуешь – не узнаешь, каково это. В этом месте я всегда исцелялась и почти забывала обо всем плохом. Оно почти всегда уходило куда-то на дальний план. Такого места больше нет, хоть и есть похожие, где ментально и физически обновляешься. Но не настолько. Я до сих пор ужасно скучаю по этому месту, но то нет денег на поездку, то опять разлив нефти в море…

К настоящему моменту я не была там уже пять лет – последний раз после 2019-го был в 2021-м году. Надеюсь, когда-нибудь я снова увижу любимые места и снова почувствую, каково это – ведь в моменте никогда не знаешь, какой раз будет последним.

Никогда не знаешь, что будет в последний раз, кто уйдет из твоей жизни, когда будет последний концерт, когда будет последний осознанный месяц в родном городе…

Я и подумать не могла, как сильно все изменится после моря.

«Это разорвет твое сердце на куски,

Когда ты потеряешь меня,

И ты захочешь, чтобы история закончилась иначе.

Ты будешь видеть мое лицо в каждом твоем сне,

Я заполню собой все твои мысли,

Ты не избавишься от меня,

Ты будешь хотеть вернуть меня»

Diamante – When I’m Not Around

Не обошлось, конечно, без всякой хрени. Все-таки мы с Сергачевым там поссорились – причем, по какой-то мелочи, не понравилось ему что-то. В итоге я умотала в лес на скале – туда, где мы обычно стояли с палатками в лагере, и чуть дальше, к диким пляжам, села на возвышенности и долго смотрела на море…

Помню, я выложила фотку в профиль с пучком, сделанную в тот момент, на фоне моря и заката, и она всем безумно нравилась, но они и понятия не имели, что за ней стояло. Почти отчетливо сформировавшееся желание остаться одной. Она буквально олицетворяла собой грядущее одиночество, испытания и обучение выживанию в новых условиях – и чаще в одиночку.

И, кажется, я наконец-то была готова к ним. Хоть мне так и не казалось тогда, и мне было жутко одиноко и больно, но я уже узнала, что я способна пережить даже худшую боль – и этого было достаточно. Так закаляется сталь, хоть она об этом и не просила…

Я не просила о том, чтобы меня обманывали, кидали, предавали, ездили мне по мозгам – неважно, кто это: друзья или парень. Вопреки всем разговорам и виктимблэймингу, что жертва сама притягивает к себе тех, кто ее ранит – ВСЕ ЭТО ЧУШЬ СОБАЧЬЯ. Никто из нас об этом не просил. Мы можем прощать насилие и предательство из-за своих слабостей, из-за страха одиночества, из-за эмпатии, в конце концов…

Но никто никогда осознанно не желает этого. Как вообще желание быть в безопасности может быть связано с попаданием в абьюз?

«Ты не виновата в том, что просто хочешь чувствовать себя в безопасности»

Это я повторяла себе годами – уже лет пять, наверное. И это правда. Никто заранее не знает, КАКУЮ боль ему могут причинить – лишь предполагать. Любой человек со сломанной психикой способен на это, но не каждый будет твоим палачом. И это важно понимать – даже не только для того, чтобы быть готовой, но и чтобы случайно первой не ранить того, кто не собирался. Что бы там ни было у человека в голове.

Именно поэтому НЕЛЬЗЯ заранее предугадать НИЧЕГО. Это самое главное и самое жуткое, что должна запомнить каждая жертва насилия, и перестать уже винить себя.

И так же запомнить: вина за насилие и предательство только на том, кто это совершил. Они могли этого не делать. Но все равно сделали.

Это самое важное, что я начала осознавать тогда.

Я ходила по щиколотки в лужах в нашем дворике после дождя, дышала зеленью, летом и югом, и думала о том, что я и сама способна на худшее. Но я не делаю большей части этого худшего. Я почти ничего из этого не делаю, хотя очень хочется сделать, много чего.

А они сделали. И делают. Что это говорит о них? А обо мне?

У меня было достаточно времени, чтобы подумать. И времени в уединении на море, как ни странно, тоже было достаточно.

«И, что бы я ни делала –

Я чувствую в тебе невинность»

Cannon Division, Soren Bryce – Innocence

После этого места всегда все меняется. И внутри, и даже снаружи все начинает выглядеть немного иначе. Приходит какое-то спокойствие, принятие, все становится легче и лучше. Не настолько, чтобы сразу исчезли все проблемы, но в голове явно становится чище. Какая-то часть тебя исцеляется и становится умиротворенной. А чаще всего это – все, что нужно.

Особенно если впереди много дел. И у меня было кое-какое одно важное дело, которое я задумала тем летом. Я дописывала пятую книгу и думала о том, что теперь хочу экранизацию моих книг. Хотя бы первой книги для начала. Я так загорелась этим, что решила буквально попытаться влезть в сферу, в которой я вообще никто и не знаю ровным счетом ничего.

Но узнаю. Ради этого я готова была учиться новому.

Конечно, у меня уже была идея и для следующей, шестой книги, за которую я собиралась взяться сразу после пятой. Творчество пробивалось из меня с новой силой после этого жуткого эпизода ярости длиной в три месяца – он как раз закончился на море. Я сильно менялась, а вместе со мной менялись и жизненные ориентиры. Я никогда не остановилась бы на чем-то одном – я уже буквально жила идеей когда-нибудь увидеть мои книги на большом экране.

Видимо, из-за того, что моя группа разваливалась, я начинала смотреть в других направлениях – да и, моя мечта выступать с группой на сцене уже сбылась. Конечно, это была мечта всей моей жизни, с самого детства, но мне уже было достаточно даже этого, чтобы немного отступить в сторону, пока я не буду готова к новому музыкальному раунду.

Потому что теперь начиналось нечто новое. Новый период, новая эра моей жизни, новый прыжок вперед.

Один человек недавно сказал мне, что клетки в теле человека полностью обновляются каждые семь лет – и я серьезно задумалась. Он ведь сказал это буквально пару месяцев назад, еще весной, а тогда было ровно семь лет с того момента, когда начался тот жуткий эпизод ярости.

Прошло ровно семь лет. Он сказал, что я уже полностью другой человек. И, думаю, он прав. За эти семь лет изменилось вообще все, что только могло измениться.

Жаль только, что до меня целых семь лет доходило, что я могла бы уже тогда, так же как сейчас поработать над своими эмоциями и яростью, и получить результаты как сейчас, не испытать новые жуткие потери и сохранить ту часть психики, которая сильно пострадала за эти годы – но никто тогда не сказал мне, что делать. Я закрылась в себе из-за окружающих и Сергачева, из-за усталости, из-за отсутствия информирования о психологии и о том, как работает психика у травмированных людей.

Но кое-что сработало безотказно, как и всегда до этого и после этого. Творчество действительно творит чудеса. Стоит только выпустить туда часть своей боли – и ты уже на все смотришь иначе. Часть напряжения из себя выходит, появляются новые силы и вместе с этим осознание, что тебе надоело уже саморазрушаться. Пора создавать.

«Не скучай по мне,

Сопротивляйся,

Я схожу с ума,

А ты все сжигаешь,

Услышь мое дыхание»

Must Save Jane! – Can You Hear Me Breathe

И, прежде чем строить новое, всегда стоит сначала устранить препятствия, если они есть. И, если я сама могла не замечать их – замечали другие. А все препятствия сами вылезали перед носом настолько явно, что такое просто сложно не заметить.

Сергачева хватило ненадолго – он снова начал творить дичь после моря. Да и, на море под конец вел себя не очень приятно, но от него другого я уже и не ожидала. И, как ни странно, на новые его выходки после моря я тоже уже отреагировала легче. Он думал, что я смирилась и приняла. А я думала – да делай что хочешь.

Как-то мы с мамой после моря гуляли в нашей аллее рядом с общагой – мы вообще первые дни после возвращения с моря часто с ней гуляли, – присели на лавочке и болтали. А в этот момент на противоположной стороне, которую слишком уж хорошо было видно (как и нас оттуда), сидел Сергачев, его мать и их коллеги с клининга. И все бухие в тапок. Сидели, ржали и пили, очень сильно привлекая к себе внимание.

Мы сидели и смотрели на них. Ощущение было мерзкое. А мы еще и одеты были красиво - я после моря снова сгоняла в фримаркет и затарилась, хотела чего-то новенького. И вот мы сидим, смотрим на этот трэш, смотрим…

И тут мама мне говорит:

«Маш, не надо торопиться рожать детей, живи для себя пока, занимайся своей карьерой. Я тебе ничего не дала, хоть ты себе дашь, а то в итоге окажешься в той же точке, что и я»

Мы с ней не общались почти год, это было мое решение. Все зашло слишком далеко, потому что я не могла больше терпеть ее абьюз. Но эти слова я запомнила на всю жизнь. Не так часто матери говорят своим дочерям подобные вещи. И ведь она права: лучше я буду жить ради себя, чем рожать ребенка ВОТ ЭТОМУ СУЩЕСТВУ.

В середине августа он снова пропал на автозе – но в этот раз всего на два дня. Прикрывался тем, что с матерью что-то случилось, и ей нужна помощь. Да, это я уже перенесла легче, хотя он снова нормально не выходил на связь, да и вообще не предупреждал о том, что пропадет там на два дня – сказал, что съездит на пару часов узнать, что случилось. А мне уже понятно было, что случилось. Я махнула рукой – вернется когда захочет, плевать уже.

У меня и без него полно дел.

«Я не могу тормозить,

Надо бежать вперед,

Ведь я не могу стоять на месте»

Ruelle – Can’tStand Still

Я в это время уже искала свою первую работу парикмахером в салоне – и нашла. На самое крутое я не замахивалась, потому что опыта работы в салоне у меня пока не было, и быстро нашла вариант (забавно, на том же автозаводе – и в двух шагах от моей автошколы): там от меня требовалось просто стричь и красить всех, кто приходит, и по низкой цене. Чисто чтобы набить руку и скорость в основном. Народ шел только так. И в основном стричься.

Тогда же я и договорилась со знакомым-музыкантом, чтобы он свел мне мои новые сольные песни – он тогда только обучался сведению, и мы договорились на пятьсот рублей за каждую песню. Пятую книгу я тоже дописала в августе – и отредактировала заодно.

Но самое главное: я нашла человека, который мог помочь мне со сьемками пилотной серии по моей первой книге. Уже очевидно было, что получится сериал, а не полнометражный фильм. Мы тогда многое обсуждали: этот же человек снимал клип нашей группе зимой того же года и однажды снимал весь наш концерт – тот самый в декабре 2018-го, который был самым крутым. И он очень настойчиво советовал мне стать сценаристом и обучиться писать сценарии – мне это еще в будущем пригодится.

Я тогда думала, что это не то, что мне нужно, у меня же есть книги – тогда я не знала, как это важно. Интереснее было заниматься съемками, и на том уровне, на котором мы тогда работали, этого было достаточно. Все было даже немного по-ребячески: найти и собрать ребят, которые согласятся сняться, дать им все реплики, найти локации. Вот это действительно было интригующе.

Но интереснее всего оказалась сама съемка. Я не раз снималась в клипах, но и подумать не могла, что в кинематографе все куда сложнее. Кроме этой сцены мы потом так ничего и не сняли, зато я очень быстро уяснила для себя, что даже одна сцена может сниматься часами, а то и днями. У нас обошлось тем, что все растянулось на несколько часов.

Снимали мы в квартире моей бабушки, в большой комнате, где до переезда обратно в общагу жили мы с Сергачевым: за съемкой наблюдала мама, мы еще какое-то время выбирали ракурсы и обсуждали, как будем снимать. Получилось все тоже не с первого дубля – все-таки я, хоть и снималась в клипах, но не актриса. Но получилось интересно. Я потом в итоге это тоже использовала как референс для реальных нормальных съемок.

Настрой у меня после эпизода ярости уже не просто поменялся – у меня наконец-то появилась надежда на будущее, что все изменится к лучшему. Я готова была оставить уже всех плохих и кинувших меня людей в прошлом, потому что впереди явно намечалось что-то новое и прекрасное. Возможно, в чем-то будет тяжело, но это неизбежно.

Нельзя стоять на одном месте. Я просто не смогу стоять на месте. Мне нужно бежать навстречу новому будущему.

«Ужасная правда –

Этот мир очень жесток»

FJORA – Cruel World

И я готова была к сложностям, я стала сильнее – но, все-таки, не к таким. На новой работе в парикмахерской случился крайне неприятный конфликт.

Я очень не нравилась женщине, которая работала вместе со мной. Я, конечно, не выкабенивалась – у нее, в конце концов, больше опыта, – но она как будто вечно искала, к чему придраться. Вечно лезла мне под руку, вечно все критиковала. Я терпела, ведь не хотела лишиться работы.

Но потом случился крайне неприятный эпизод, из-за которого меня мало того, что едва не пнули с этой работы – я еще и шла домой в слезах. Да и на работе не смогла их сдержать. Она просто взяла и прямо на месте забрала у меня клиента, унизив меня.

Я тогда еще работала первые дни, до этого опыта у меня было мало – только знакомые, близкие и друзья, – и работала я не особо быстро, не хотела ошибиться и настричь или накрасить что-нибудь не то. Это нормально в начале, все когда-то начинали медленно и осторожно, а потом потихоньку набили руку – мне сразу сказали, что это не проблема. Но далеко не факт, что с ними поступали так же на первой работе. Это было настолько мерзко, что словами не передать.

Она сначала наблюдала, как я с осторожностью стригу мужчину, который ни слова против не сказал – а потом подошла со словами: «Сколько можно стричь, ты чего какая медленная, а ну дай, я сама», подвинула меня и начала его достригать сама. Я отошла с лицом лица, не зная даже, как на это реагировать, зашла за шторку, где мы обычно отдыхали и прочее – и вот там нахлынуло. Даже не описать, как мне было обидно и стыдно.

А в конце смены она сказала, что уже нажаловалась на меня начальнице и попросила убрать меня с этой работы, потому что я «бестолковая».

Меня чудом оставили – вступилась женщина с другой смены и сказала, что заберет меня в свою смену, раз я так мешаю этой.

На этом сошлись.

Я поверить не могла, что меня не уволили после первых пары дней работы, но ненадолго выдохнула. А потом поняла, как мне повезло: другая женщина, Гуля, была не просто адекватной – она еще и помогла мне научиться некоторым вещам и лайфхакам. Да и в целом, даже мои волосы чуть-чуть на кончиках привела в порядок.

Это было самое лучшее окончание конфликта, а я все больше набивала руку. Сложно было поверить, но все обошлось. А я потом ту токсичную сменщицу даже почти больше не видела. И лучше бы вообще больше никогда не видела, раз она такая мерзкая и бестактная.

«Ты можешь играть в игру,

Но не можешь писать правила –

Это жестоко»

The Everlove, Stella and the Storm – Cruel

Но жесть на этом не закончилась – выдохнула я ненадолго.

С группой начал твориться какой-то конкретный трэш. Мало того, что отношения с Антоном (клавишником) и Колей (гитаристом) уже были испорчены, пропал и Саня, наш басист. Просто никому не отвечал. Никаких репетиций, естественно, уже не было. Я почти месяц пыталась до него достучаться, как до самого адекватного в группе.

И это еще было не все: выяснилось, что у них с Димой – тем чуваком, который помогал нам записывать альбом и даже готов был бесплатно сводить – случился жесткий конфликт на работе, где они работали вместе. Они разосрались так, что Дима не хотел даже больше с нами разговаривать и помогать. В принципе, на тот момент мы уже записали все, что нужно – осталось только свести. И на этом все закончилось.

Мне чудом удалось договориться с ним, чтобы он хотя бы скинул нам все записанные дорожки к каждой песне – но и я с ним в процессе едва не поссорилась. Все-таки договорились.

Но группа развалилась окончательно. Антон уже плясал под дудку Леры, Коля собрался переезжать в другой город со своей девушкой, а я ужасно злилась на Саню. Сергачев просто в ахере наблюдал все это и даже не комментировал. Даже он был в шоке.

Я плохо осознавала, что вообще происходит. Правила игры постоянно менялись, и приходилось постоянно подстраиваться под все изменения. Это ужасно выматывало. Я снова начинала терять надежду. Снова всплывала злость на моего лучшего друга и на Леру. И она, конечно же, продолжала сыпать на меня проклятиями через Антона. Все катилось к чертям. Даже Тинькофф по кредитке начал угрожать судом, потому что Сергачев не мог никак ее закрыть нормально.

Я отчетливо чувствовала, что не могу уже больше находиться в этом городе. Стало настолько тошно, что хотелось просто сбежать куда-нибудь и поскорее – лишь бы только подальше от всего этого безумия. Все в Нижнем напоминало мне о том, что здесь для меня нет ничего, кроме травм, потерь, разочарований и бесконечных испытаний на прочность.

И тут, стоило мне этим поделиться с Сергачевым – как он неожиданно для меня предложил мне… переехать вместе в Питер.

Честно, я ожидала от него чего угодно: обесценивания, обзывательств, претензий, да и вообще самого худшего. Я не ожидала, что он поймет меня. Это был крайне редкий случай, когда мы сошлись на одном решении. Я все еще с недоверием относилась к Питеру в целом, но очень хотела уехать из Нижнего, потому что больше не могла там находиться.

И я согласилась.

Все, что нам нужно было – остатки денег с продажи моей части комнаты в другой секции, которую мы с мамой продали моему отцу в 2017-м. А они все это время были у нее - хотела поиграть на курсе евро.

Оставалось только придумать, как ей вообще подать всю эту информацию и забрать эту часть денег на первое время в Питере. А еще попрощаться со всеми и доделать оставшиеся дела. И можно сваливать.

«Мы уже не сможем повернуть назад,

Некуда бежать, когда стены осыпаются,

Пора сдаваться»

Extreme Music – Sweet Surrender

Последний день лета прошел очень странно – мы с Антоном и моим новым другом Мишей просто гуляли по району, а потом сидели, выпивали за нашей общагой до самого утра. Сергачев с нами гулять до утра не хотел, и постоянно дергал меня, чтобы я вернулась домой. Но было весело: хотя бы на одну ночь все стало так, будто не творилась жесть вокруг.

И последние дела, которые нужно было закончить – сдать уже на права, заработать на сведение песен из моего нового сольника и доснять те сцены для пилота, которые мы еще не сняли. Знакомому, который помогал мне снимать, я уже рассказала о переезде, но он пока был занят работой и не мог толком найти времени для съемок.

Я же времени не теряла и пока потихоньку находила ребят, которые согласились бы сняться для пилота. Конечно, не все из них подходили идеально, да и вообще не были актерами, но согласились и готовы были попробовать. Да и у меня уже был опыт организации людей, с группой – задача не казалась сложной, хоть и тяжело было выбрать день, когда смогут два-три человека сразу. Только оператор пока был жестко занят.

Я думала в это время хотя бы пересдать вождение в городе, но пересдачу внезапно поставили на другой район, в котором я никогда не ездила. Сказать, что я была в шоке – ничего не сказать. Я и так долго училась и все запоминала, и без того было сложно и нервно – а тут еще и такое…

В итоге эту пересдачу я пропустила.

Следующая пересдача должна была быть ближе к концу октября – как раз перед переездом, и я хотела очень хорошо подготовиться, чтобы не просрать последний шанс получить права на вождение.

В это же время я продолжала работать в салоне и хорошо подружилась с Гулей – мы и на остановку с работы ходили вместе и классно болтали. Последние дни в Нижнем, даже несмотря на все сложности, казалось, будут легкими и даже с привкусом ностальгии.

Все вокруг будто шептало о том, что вот-вот случится что-то прекрасное – я наконец-то свалю из этого ада. Даже ночные улицы, когда я возвращалась домой, ощущались как-то по-новому и даже красиво. Воздух будто был свежим и обновленным. Душа хотела петь и танцевать. Я поняла, что решение уехать, хоть и в неизвестность, было правильным. Да, раньше меня пугали такие вещи, и я ни за что бы не решилась, но, раз уж я еду не одна – было легче. Да и, все в жизни слишком сильно изменилось, и хотелось уже чего-нибудь нового.

Видимо, мне нужно было пройти через всю ту жесть в 2019-м, чтобы понять, что пора оставить Нижний в прошлом – там для меня никогда не будет ничего хорошего. Хорошее будет где-то там, далеко - возможно, в Питере.

И, да, я не ошиблась.

«Я сказала слишком много?

Я любила слишком сильно?

Эта броня больше не может нести меня,

Ведь все развалилось»

Of Monsters and Men – Waiting for the Snow

Но сначала впереди было кое-что не менее волнующее – попрощаться с городом, людьми и любимыми местами. Ностальгия — это что-то такое, что всегда сопровождает переезд, но иногда даже не знаешь, по чему будешь скучать на самом деле, если вообще будешь скучать.

Мама еще не знала, что мы собираемся переезжать в Питер, но ей внезапно захотелось съездить в Киселиху – за город, где у нас раньше был небольшой огородный участок с маленьким домиком, куда меня постоянно возили ребенком и подростком, а примерно за год до этого участок продали. Маме захотелось поностальгировать и сгонять в те окрестности на машине, и я просто не смогла от такого отказаться.

День был очень солнечный – тот самый теплый осенний день, когда уже не лето, не жарко, но ветер буквально целует тебя в щеки и мягко обнимает напоследок перед холодной зимой. Он идеально подходил для ностальгической поездки в Киселиху.

Если честно, я никогда особо не любила это место. Меня возили туда в любом случае – хочу я или нет, – а я не особо горела желанием работать в огороде. Желание ехать было только в жаркие дни, когда мы помимо огорода еще и ходили купаться на местное озеро. Вот там – да, уже можно было расслабиться и повеселиться от души, а не гнуть спину среди грядок.

Мы и в этот раз сходили на то озеро – и даже там эффект от поездки был совсем другой. На озере никого не было, мы сидели там одни. Было ощущение, что каждая поездка из прошлого пробивалась ко мне сквозь время. Я как будто снова на несколько мгновений почувствовала себя ребенком: мы взяли арбуз, я растянула ноги на песке и с лыбой до ушей поедала арбуз, зыркая глазками вокруг. Иногда вставала, потягивалась и пританцовывала.

Жизнь внезапно показалась легкой и счастливой, пусть это и была просто волна ностальгии…

В моменте может происходить все, что угодно – но потом ты вспоминаешь только суть, только самое лучшее. Бывают исключения вроде совсем уж плохих мест, событий и людей, но в основном мозг пытается уместить в памяти именно хорошее, а плохое вытолкнуть – именно поэтому я до сих пор продолжаю писать о тех, кто меня травмировал и хранить все плохие воспоминания, чтобы НЕ ЗАБЫВАТЬ, КТО ОНИ И ЧТО ОНИ СДЕЛАЛИ. Ведь я не раз забывала и продолжала играть в их проклятые игры, потому что мозг вытеснял худшее, а я и не сильно сопротивлялась. И именно потому, что заставила себя помнить все – я и выбралась из этого кошмара.

Последние теплые деньки в городе, который я ненавидела всем сердцем, и в его окрестностях, казались такими приятными лишь потому, что я знала – я прощаюсь. Я могу еще походить здесь и повспоминать те редкие моменты, когда я чувствовала себя здесь счастливой. А потом все закончится и мне больше не придется без конца тонуть. Я выплыву.

Я выберусь из этого чертового чистилища.

Мы не дошли до того места, где у нас был участок – не было смысла, раз он продан. Но я мысленно вспомнила, как я всегда ощипывала кусты малины и крыжовника, набивая себе полный рот, ела мяту, срывая прям у себя из-под ног, засовывала лягушек себе в карманы, чтобы потом снова бегать и ловить их на железнодорожной станции, пока мы ждали обратную электричку – когда у мамы еще не было машины…

Многие говорят мне, что я не умею наслаждаться жизнью, наполнять себя энергией – но они как-то забывают о таких моментах, и о моментах, когда я пишу книги и музыку. Это – моя подзарядка. Они и сами так многие не умеют. А для меня это обычное дело.

«Даже ты знала, что все было напрасно –

Грустное зрелище, сплошное эго.

Я полагаю, насколько я знаю – мы оба притворялись,

Но это лишь предположения, откуда мне знать»

Starset – Perfect Machine

Прощаясь с городом, я просто не могла не попрощаться и с лучшим другом. И я не про того, который покончил с собой – к нему я все-таки съездила под конец, за пару дней до отъезда. Но перед этим я хотела попрощаться с Димой. Хотя бы снова сходить до его дома.

И как иронично: я зашла на его страничку в ВКонтакте и увидела, что он… открыл мне сообщения. Я не могла не воспользоваться такой возможностью – хотя сама не знала, чего я ждала – и написала ему. Да, он открыл сообщения не просто так, но он… ЖДАЛ ИЗВИНЕНИЙ ОТ МЕНЯ.

Сейчас я бы просто послала его куда подальше (и послала) от таких заявлений, но тогда… что-то во мне щелкнуло. Я извинилась, хоть и не знала, за что (возможно, за то, что писала ему гадости?) – он даже не объяснил толком, в чем я там виновата, и объяснил вообще только пару лет назад. Но мы снова начали общаться. Суховато, напряженно, но начали.

И я надеялась, что увижусь с ним перед переездом – я сразу сказала, что переезжаю в Питер вместе с Сергачевым. Сергачеву я, конечно, не сказала, что мы помирились. Я и сама не знала, что с этим дальше делать. Не было внутри какого-то облегчения, но была хотя бы небольшая завершенность – я не уеду из Нижнего с прежней тишиной и недосказанностью.

Но увидеться с Димой мы так и не смогли. Он сам как будто не хотел – я вообще не понимала, чего он хотел. Только сказал, что переехал с семьей в соседний район от старого – как забавно, что именно в тот же, в который переехала и моя подруга детства Дайана вместе со своим мужем. Каким чудом, наверное, подумала я тогда, я не столкнулась в том районе с Димой, когда была у нее в гостях летом.

И не знаю, зачем – я пошла шататься по тому району. Он сказал, что рядом с ним озеро – я дошла туда и сидела в темноте на детской площадке рядом с домами. Не знаю, наверное, я просто сумасшедшая. Я пыталась ухватиться хоть за какую-то последнюю соломинку. Я боялась, что, если отпущу его окончательно – часть меня тоже умрет. Только вот она уже умерла в мае – ее я и не могла никак отпустить. И это уже было непоправимо. Он сам убил эту часть меня.

Но что я точно тогда поняла - как сильно мне захотелось уехать из Нижнего прямо сейчас, раньше срока. Я поняла, почему я так загорелась этой идеей: я хотела сбежать не столько из Нижнего (хотя это одна из основных причин), не столько от всяких чокнутых тварей и ужасных воспоминаний – сколько от лучшего друга. Я хотела сбежать от него куда подальше.

Чем я дальше от него – тем лучше для меня. Он – яд в моей голове и в сердце. Я должна его отпустить.

И не только его. Не успела я уехать, как выяснилось, что мой новый друг Миша – ничем не лучше него, если не хуже.

Раз уж я начала больше общаться и гулять со Светой, в сентябре я еще и познакомила его со Светой, мы как-то гуляли вместе. И после этого он начал ее преследовать. История была очень запутанной и неприятной, в нее втянули даже меня, как «переговорщика». Свету я не виню, она ничего плохого не сделала – она не знала, что человек – психопат, как и я не знала.

Но это совсем неудивительно, что именно такой человек прицепился к нам, травмированным девушкам. И меня, скорее всего, он не стал так сильно доставать потому, что я уже в отношениях – и Сергачев явно худший вариант противника, он и без того уже меня мутузил. А вот Света – одинокая миниатюрная девушка, за которой нет даже чокнутого Сергачева.

Этот город в моих глазах был все омерзительнее и мрачнее. Он будто разрушался у меня перед глазами, как одно большое кладбище, кишащее призраками и зомби. Пустошь, в которой без конца завывает ветер, и кто-то постоянно пытается схватить тебя и утянуть под землю.

И остается только бежать, бежать прочь, пока есть силы. Что я и делала: делала все, чтобы больше никогда сюда не вернуться. Это чертов город призраков и на голову травмированных людей, который никогда не исцелится.

И я не хочу быть одной из них – я хочу свободы, черт возьми. Я не хочу погибнуть здесь – и духом, и телом. Не хочу. Не хочу. Я должна сделать все, чтобы никогда сюда не вернуться.

«Жизнь – это игра, ты будешь играть?

Стоило сбежать, ты все-таки остаешься?

Кому ты можешь доверять?

Ты – один из нас?»

Tommee Profitt, Xeah – Monsters

И причин не возвращаться становилось все больше и больше. К середине сентября мы с Сергачевым рассказали о переезде и ребятам из группы.

Раз уж репетиций и концертов больше нет, гитарист решил свалить в другой город со своей девушкой, клавишник почти отвалился из-за Леры, а с басистом невозможно связаться – можно уже не молчать и разваливать все окончательно. Все равно уже ничего обратно не починишь. Люди сами не хотят.

И реакция была очень странной – по крайней мере, у гитариста Коли. Он ОБИДЕЛСЯ.

Мы, конечно, оба недоумевали, потому что Коля сам собирался свалить, но этот человек и без того уже в этом году проявил себя не самым приятным образом, чтобы пытаться его понять. Попытки попросить его написать табы к нашим песням для следующих участников группы в Питере ни к чему не привели – в ответ были обиды и «разбирайтесь сами, пускай подбирают на слух».

Антону, клавишнику, казалось, вообще было насрать – скатертью дорожка, как говорится. Там уже за него, видимо, теперь Лера говорила. Знала бы она, что в конце лета он пьяный в говнище признавался мне в любви, ну да ладно…

А вот Саня, наш басист, внезапно вынырнул из кокаинового трипа, рассказал, что происходило с ним целый месяц (собственно, про трип), что он вообще всегда употреблял (просто не палился в открытую, да и вел себя всегда адекватно), но в этот раз ему стало плохо, и он сорвался. Извинялся передо мной за свое поведение, и ему было очень стыдно, что он ничего не смог сделать, пока группа разваливалась. С ним мы остались в хороших отношениях перед переездом, но группа все-таки окончательно развалилась.

Все, что у нас осталось напоследок – записанный альбом и желание начать все заново с группой в другом городе. Одна за другой старые нити рвались, и позади оставалось все меньше и меньше. Я почти расплатилась за сведение моего нового сольника. Впереди меня ждала еще и новая, шестая книга.

А вот со съемками экранизации так и не вышло – оператора-знакомого так загрузили работой, что он больше не смог выбить даже немного времени. Да и ребята, которых я нашла, были не самые надежные. Я поняла, что вся творческая движуха окончательно передислоцируется в Питер. Может, оно и к лучшему.

Оставалось еще совсем немного – какой-то месяц до того, как жизнь полностью изменится. Было одновременно и страшно, и интригующе.

Никто из нас не знал, что будет дальше. Я не могла даже предположить. Но я точно знала, что хотя бы там, где меня еще почти никто не знает, я должна найти тех, кого действительно смогу назвать своими.

«Я познал боль в темноте, словно от ножа,

Меня не раз предавали,

Но ты научила меня любви, словно искре в ночи,

И никогда не бояться –

Ты научила меня быть смелым»

Zayde Wolf – Brave

Уезжать я должна была 23-го или 24-го октября. Я ехала первая – а через неделю за мной и Сергачев. Пока я скину вещи в арендованной комнате, буду осматриваться и искать себе работу в салоне, Сергачев будет дорабатывать последнюю неделю в ДПД, а потом его переведут в питерский филиал, чтобы он начал работать сразу, как приедет в Питер.

Ближе к концу сентября, когда оставался месяц, я потихоньку начала гулять со всеми, с кем у меня еще остались хорошие отношения – в основном это почти все были девушки.

Я даже не думала, как сильно мне это понравится – иронично, что, когда прощаешься, встреча проходит куда ярче и эмоциональнее.

Со всеми я увиделась только один раз (кроме, разве что, Светы), но этого было достаточно. С Дайаной мы вообще вместе обошли все мещерское озеро и немного погрузились в ностальгию по прежним дням с самого подросткового возраста. Как забавно, что и погода тогда была теплой – все играло на руку.

С Гулей, моей коллегой и наставницей в салоне на работе я тоже потихоньку прощалась. Те последние дни сентября были очень теплыми и классными, а я чувствовала, как маленький воин внутри меня все больше готов к приключениям и испытаниям, даже если они будут тяжелыми.

Все больше и больше людей узнавали о том, что мы переезжаем – разве что моя семья пока не была в курсе – и даже несмотря на то, что некоторые пытались отговаривать, я уже была непреклонна. Нижний для меня – уже прошлая жизнь. Даже Сергачев считал так же – может, просто подпевал мне, кто знает. Но для меня там уже не осталось того, ради чего действительно стоило бы оставаться. И те, кто правда хорошо знал меня – понимали, почему, и совсем не обижались.

Ветер уже дул попутный: меня уже будто соединяла с Питером незримая красная нить, как прямой путь вперед, без лишних поворотов и переплетений – да, именно так я тогда и описывала свои ощущения. По-моему, тогда мы и билет уже мне купили, и я начала потихоньку искать съемную комнату.

Один месяц.

Часть 7. Пять лет безумия, Глава 13. Билет в другую жизнь

«Я не буду бояться,

Пока она рядом со мной»

KiTheory – Stand By Me

Последнюю главу я начинаю сдачей на водительские права, хотя, если честно, не помню точно, когда я на них сдавала – в конце сентября, в начале или в середине октября 2019-го. Но это не так важно. Потому что для меня это событие стало не просто точкой роста – оно открыло для меня новые возможности.

На самом деле, на этом моменте можно посмеяться, потому что прошло уже семь лет, и с тех пор я ездила на машине всего два раза: один раз пару кругов по парковке в начале 2023-го, а второй – полгода назад на каршеринге, и то, тогда моя подруга не знала, как еще меня растормошить.

Но какая разница? Сам факт, что у меня есть права, и на данный момент они действуют еще три года – уже играет роль, а я снова в этом году занялась ПДД и решила потихоньку начинать ездить на каршеринге.

И такое же чувство было тогда. Я просто должна сдать – и будь что будет. Заработанный скилл – скилл в любом случае. Он даже добавляет статуса в глазах окружающих – особенно если я сдала сама, а не купила. А я сдала сама.

Это было принципиально. И не только потому, что Сергачев распатронил бо́льшую часть моей кредитки на ставках, хотя первую часть он просрал под предлогом «вывести деньги с кредитки без процентов через игровую контору на то, чтобы я сдала хотя бы теорию вождения». Тогда я поддалась на предложение инструктора «просто дать ему денег» на моменте слабости, но я с самого начала хотела сдавать сама. Просто побоялась, что не справлюсь.

Но, видимо, это и правда был знак, что я должна сделать все сама. Слишком уж жирный знак.

Пускай даже назначили нового инструктора и другую машину, и этот новый инструктор был невыносимым, вечно повторял как мантру: «Осторожнее, не сломай мне машину», хотя я всегда была аккуратной, но подбешивал знатно. И на пересдаче тоже должен был быть он.

Да что угодно, лишь бы сдать уже.

И я это сделала, черт возьми. Я пропустила вперед почти всех, кто сдавал город – в автобусе почти никого не осталось. Наблюдала за маршрутом и их ошибками, запоминала. Потом все-таки решилась и доехала почти до конца без ошибок – только с парковкой немного были сложности, потому что гаишник решил меня постебать под конец.

Я припарковалась, но немного с ошибкой. Мне поставили зачет, простив все мелкие не критичные нарушения – за красивые глазки, дословно.

Как я тогда выдохнула – было словами не передать. Я просто не могла поверить – все кончено.

У меня есть права. Я перееду в Питер с водительскими правами.

Ну, конечно, еще нужно было сделать саму эту картонку, сфоткаться и прочая беготня – но это уже мелочи. Главное, что все получилось.

Я успела. Я смогла.

Что еще я могу, если сама смогла и это?

«Я чувствую это нутром,

Я чувствую это в моей душе –

Я не сломаюсь, я удивлю вас,

Я погружусь на самую глубину,

Вы ощутите мои раскаты грома,

Я чувствую это нутром»

The Score – In My Bones

Конечно, на все и сразу замахиваться не стоило – все и сразу никогда не бывает. Например, с тем же пилотом сериала ничего не вышло – и мы с оператором просто тепло попрощались в переписке незадолго до переезда. С некоторыми ребятами, кто хотел участвовать – попрощались и вживую.

Каждая нить из прошлого потихоньку обрывалась, все потихоньку шло к своему логическому концу. Все вокруг буквально указывало мне на то, что пора прощаться с Нижним, и даже склоки с соседями на фоне переезда выглядели как неприятная помеха в виде огромной летающей по всей комнате и жужжащей мухи, действующей на нервы.

Было и более неприятное: я снова чуть не вылетела с работы. Да, билет уже был куплен, мы с Сергачевым собирались уже поговорить с моей матерью, чтобы она отдала мне последнюю часть моих денег с продажи комнаты, чтобы было на что жить первый месяц в Питере, но на что-то нужно было жить и сейчас, и не хотелось внезапно лишиться этого.

У нас в салоне внезапно кто-то спер деньги из кассы. Разбирательства были очень громкие и, естественно, все пытались свалить на меня. Не верила в это только Гуля – и правильно делала. Да, потом выяснилось, что это сделала Ольга – та токсичная сменщица, – но все равно было очень неприятно. Я, конечно, странная девочка с приветом и с психологическими травмами, но никогда в жизни не стала бы красть деньги – особенно там, где я сама работаю. Я никогда не беру чужое – и не люблю, когда пытаются забрать мое. Но людям не объяснишь.

И, когда с этим разобрались – появилась другая проблема: мама захотела, чтобы я переехала к бабушке, чтобы ей легче было ухаживать за бабушкой и при этом работать. Тогда-то мы с Сергачевым поняли, что пора уже рассказать ей о переезде. Нельзя больше тянуть, оставалась какая-то неделя до моего отъезда. Без разницы, какая там у нее будет реакция – все уже решено.

И я наконец-то рассказала ей о том, что мы уезжаем, и попросила скинуть остатки моих денег.

«Ты убила святого во мне –

Я никогда не продамся,

Чтобы спасти свою душу»

Slipknot – Unsainted

Я, конечно, ожидала, что ее реакция будет не самой приятной, но не настолько...

Моя мать, которая всегда вызывала у меня уважение тем, что не дергала моего брата, уехавшего за границу, и спокойно отпустила его – внезапно упала в моих глазах.

Оказалось – его она легко отпустила, потому что в Нижнем осталась я. А зачем вообще дергать его, когда есть Маша?

Мало того, что она отказалась отдавать мне мои деньги – еще и устроила грандиозный скандал. Мы с ней очень давно вот так жестко не ссорились – я узнала про себя очень много интересного: что я неблагодарная дочь, бросаю ее одну с бабушкой (брат, конечно же, не при делах и не считается – я женщина, и должна оставаться в Нижнем как приколоченная). Даже Сергачев, который считал мою мать прогрессивной и лояльной, немного выпал в осадок. Я вообще не понимала, что делать.

Оставалась всего какая-то неделя. Скандал коснулся и бабушки, и даже брата. Со всех сторон на меня полетело осуждение (брату, конечно же, все можно – и уезжать, и не только, он же ученый, не то, что я). Я даже выслушала от матери, что я в Нижнем ничего не добилась – не добьюсь и в Питере.

Это было больнее всего.

Я настолько уже была на нервах, и настолько рассорилась со всей семьей, что в итоге скандал затронул и наши с Сергачевым отношения. Переезд в Питер едва не сорвался. Мы с ним разосрались так, что я уже готова была вообще послать нахрен все и вся, никуда не ехать, ничего не делать и вообще… попрощаться с жизнью.

Раз все меня так ненавидят, раз этот город так хочет меня уничтожить – что ж, окей.

Я давно не испытывала такой невыносимой боли и такой ярости – с самого мая и лета. Меня снова окунуло в бесконечное отчаяние. Хотелось навсегда разорвать все связи, послать всех куда подальше, сжечь все вокруг, и себя вместе с ними.

Почему я у всех вечно – злодейка??? Почему я не могу просто иметь свою собственную жизнь, свой путь и свой выбор – почему я должна чувствовать себя виноватой за то, что хочу жить иначе?

Возможно, у них была бы возможность снова ощутить на себе, каково это – когда я в ярости. Да и я уже не была растерянной девочкой – я готова была действовать, потому что уже слегка перешагнула за грань этим летом. Могло случиться вообще буквально что угодно.

Но случилось очередное чудо.

«Кости рассыпаются в прах,

Никто даже не задумается,

Все ссорятся,

Потому что все напуганы,

Все хотят власти,

Мир разрушается до основания»

Denmark + Winter – Obsidian

В который раз уже меня спасла моя книжная вселенная.

В свете всех этих событий начало написания шестой книги, да и ее идея в целом, выглядели не как чудесное исцеление после пятой книги, а как одно огромное послание всему миру – что вы творите? Вы правда думаете, что именно так – правильно?

На самом деле, когда я начала писать шестую книгу, я просто была в травматичном облаке. Я просто кидала в папку с шестой книгой песни, которые подходили под идею книги и атмосферу в целом, придумывала под них сцены, да и начало книги вполне оправдывало название первой главы – «Утопия».

Я не совсем понимала, о чем будет эта книга. Больше скажу: я много лет не до конца понимала, о чем она. Я писала ее шесть лет, и все эти шесть лет я вкладывала в шестую книгу тот же посыл, что и в октябре 2019-го, перед переездом в Питер: «Прекратите меня пытать! Я – не зло!»

Я придумала целую детективную линию с главным предателем, я придумала кучу новых персонажей-студентов и не только, даже действие происходит десять лет спустя, еще и появилась магическая академия. Роза, главная героиня, вообще десять лет назад погрузила себя в магический сон, сразу после событий пятой книги, чтобы не дать злодеям прорваться в этот мир и все разрушить. Другая главная героиня, Лорен – под конец шестой книги стала злодейкой, потому что не выдержала всей той боли, с которой не могла справиться годами. Вокруг хаос, магический вирус, предатели, борьба за власть, мужики сплошь и рядом лажают, а женщины без конца помогают и поддерживают друг друга. Мир разваливается, а игры с разумом выходят на новый уровень – и самый главный посыл знаете какой?

«Хватит уже! Остановитесь! Вы сами все разрушаете!»

Вся эта книга как одна большая психотерапия. Я не знала об этом, когда начинала писать – я просто снова хотела выпустить из себя эмоции и то, что рвалось наружу. И, если во времена пятой книги основной эмоцией была ярость, во времена второй – боль, во времена других книг – что-то еще, то шестая…

Она вместила в себя все. Будто зараза распространилась по всему миру – но нет, она давно уже распространилась, просто теперь наконец-то стала видимой. И особенно это актуально семь лет спустя, когда я только-только опубликовала шестую книгу.

Теперь эту заразу видно невооруженным глазом. И мы все заражены.

«О, она зовет меня,

Я знаю, кем я должен быть,

Я создан для борьбы,

Создан для войны.

Я на пути войны,

Однажды я вступил на этот путь –

И нет пути назад»

Hidden Citizens, Tim Halperin – Warpath

Я и себя чувствовала частью этой заразы – ведь я действительно не была святой, я тоже успела натворить дел. И прежней доброй девочкой я тоже уже больше не могла быть.

И, чем ближе было к переезду – тем сильнее я это чувствовала. Я так сильно хотела сбежать оттуда, что злилась все больше и больше – отчасти потому, что чем ближе было к переезду, тем больше возникало помех. Будто этот город не хотел отпускать меня, как бы отчаянно я ни стремилась вперед. Он продолжал ставить препятствия, а я продолжала злиться. Из меня выходило все, что я слишком долго держала в себе. В конце концов, я начала уже беситься по поводу и без, суетиться и паниковать при каждом удобном случае. И материться на ходу на все, что возникало на пути.

Помехи были и с водительскими правами – то в офисе госуслуг, где нужно было сделать учетную запись, чтобы зарегистрировать права, да и меня тоже; то с оплатой, которая внезапно повысилась, а мне пришлось искать банкомат и бегать туда-сюда, чтобы выдать им чек; то с фотографией для прав. На ней я выглядела такой злой, что годами любовалась на живое доказательство того, как сильно мне хотелось свалить из Нижнего.

Я даже выложила тогда в соцсети эту фотографию на водительских правах с подписью: «Наконец-то я могу свалить из этой дыры».

Хотя под конец все-таки все более-менее устаканилось: мы с Сергачевым помирились и впервые за очень долгое время снова стали одной командой против всех, и даже с матерью я помирилась – она смирилась с нашим отъездом и отдала мне последнюю мою часть денег с продажи части старой комнаты.

Все было готово.

И именно в этот момент до меня наконец-то дошло, что именно я делаю. Пока я разбиралась с препятствиями, прощалась со всеми, работала и без конца была занята – у меня не было времени подумать и переварить происходящее, ведь это очень серьезный и большой шаг вперед. Может, я даже специально загрузила себя одновременно всеми делами сразу, чтобы не было времени на волнение. В какой-то момент я даже чуть не струсила и не дала заднюю. И одновременно меня охватывал мандраж от осознания прыжка в неизвестность, да еще и в одиночестве первую неделю.

Но поворачивать назад уже было поздно. Рано или поздно каждому нужно сделать этот прыжок в неизвестность, чтобы изменить свою жизнь, и это всегда страшно.

Но именно так, и только так происходят настоящие перемены.

«Я готова к битве,

Я говорю, что не хочу этого,

Но что, если на самом деле хочу?»

Taylor Swift – The Archer

Садясь в поезд с огромной кучей вещей, я была на таком подъеме, которого не ощущала уже слишком долгое время. Я не просто готовилась к приключениям и новым победам – я готовилась к новой жизни и моей новой версии, с которой я еще не знакома. И мне было безумно интересно встретить ее и узнать, какая она.

Даже уезжая на море каждый раз, я не волновалась вот так. Даже перед выходами на сцену я не волновалась вот так. Я осознанно перевернула свою жизнь на все триста градусов и перекрутила еще триста раз. Это было настолько захватывающе, что просто не передать словами.

Сергачев и мама оба провожали меня на поезд, и никаких ссор не было – оба волновались за меня, помогали с вещами, прощались до последнего, хотя с Сергачевым мы скоро должны были встретиться уже в Питере. Я с энтузиазмом забросила вещи на самую верхнюю полку, приютилась на своей верхней и готовилась уже врубить музыку и наслаждаться поездкой.

Намечалась очень интересная поездка туда, где все начнется заново. С чистого листа. С новой энергией.

Кто знал, кем я стану и через что мне нужно будет пройти? Кто знал вообще, насколько сильно я изменюсь через семь лет жизни здесь…

Я даже не знала, понравится мне в Питере или нет, но точно не хотелось уже поворачивать назад.

Поезд поехал. Я махала через окно Сергачеву и маме, она фоткала меня, а я уже готовила папку с бумагой, карандаш и ластик, чтобы рисовать моих любимых персонажей и любимые моменты в пятой книге, пока я еду.

Поезд поехал. Приключение уже началось. Новая я ожидала в новом городе, и все плохое, казалось бы, осталось позади. Конечно, это было самообманом – мы всегда везде берем с собой себя.

Но какую именно себя и что именно я взяла с собой? Пожалуй, все, и впереди меня ожидала очень долгая работа над прошлым и моими травмами, а еще слишком много осознаний, перемен, потерь и испытаний – таких, которых и близко даже не было в Нижнем.

Но мне это было нужно, чтобы больше не быть той, кем я была в Нижнем, распрощаться с теми, кто вредил мне, включая Сергачева, хоть это и затянулось еще на пару лет – и предстояло только понять, что я совсем себя не знаю.

Но узнаю. Обязательно узнаю.

«Эти испытания делают нас теми,

Кто мы есть на самом деле,

Нас мотивируют шрамы,

Из которых мы сделаны»

Starset – Trials

На этом я заканчиваю первую книгу «Преодолеть все» – и следующую уже буду писать с начала переезда в Питер.

Я ужасно устала. Вот что я хотела бы сказать напоследок под конец первой книги. Невыносимо устала. И не от книги.

От боли, от бесконечных испытаний.

Я начала писать книгу в июне 2023-го, а сейчас уже конец сентября 2026-го. Три года я рассказывала свою историю, и не раз слышала, что я так пытаюсь привлечь к себе внимание или занимаюсь этим зря, специально раз за разом дергаю свои старые раны и «никак не могу отпустить прошлое».

До людей не доходит, что таким образом наоборот я все больше и больше исцеляюсь и отпускаю прошлое. Не доходит, что я начала писать ради того, чтобы помочь другим начать говорить, а не молчать, чтобы люди поняли, что они не одни в своей боли, и кто-то действительно понимает их. И да, были те, кто читал, и им действительно помогло. И, хоть я не была в этом уверена, один писатель с биполяркой посоветовал мне сделать это, хотя бы начать и рассказать весь этот трэш людям – и будь что будет.

Я не такой уж известный человек (вообще не известный), чтобы писать свою биографию, и я очень долго стеснялась того, что я это делаю – вдруг начнут говорить, что я зазналась, да кто я вообще такая? Кому это будет интересно?

Я часто возмущалась по поводу того, что мой цикл «Стихия Смерти» не воспринимают всерьез и никак не хотят читать, даже близкие люди (кто же знал, что все так просто – надо лишь без остановки делать рекламу, и люди еще как будут читать) – но насчет «Преодолеть все» не было такого возмущения. Я вообще не уверена была сначала, что кто-то будет читать, но меня уверяли, что вся моя жизнь – сплошной сериал, и хотя бы ради этого читать точно будут.

Пускай так. Я хотя бы освобожусь – чем больше я рассказываю, тем больше груза прошлого сбрасывается с плеч. Я хочу уже освободиться.

Итак, я бы добавила в конце тайминг – и для себя, и для других, чтобы многое встало на свои места и стало понятнее, что за упоминания разных годов я использовала в книге.

Буквально полгода назад у меня закончилась крайне неприятная история отношений длиной почти в три года с абьюзивным существом по имени Антон, который появился сразу после Сергачева, и закончилась очень жутко – я до сих пор разгребаю последствия. Именно в начале отношений с ним я и начала писать «Преодолеть все», где-то на втором месяце отношений. Самые первые главы до появления Рубцова пришлись на тот период, когда еще не начался трэш с Антоном. И после того, как я начала писать про Рубцова – началось. Будто все повторялось и сбывалось – слишком много было совпадений, которые я иногда не воспринимала всерьез.

Что это было? Не знаю – может, все сбывалось?

Глава о потере моего лучшего друга пришлась на конец декабря и Новый год с 2023-го на 2024-й, когда меня ужасно развезло из-за флэшбэков о его смерти, да еще и из-за того, что вытворял Антон. Я ему даже прозвище решила не придумывать – слишком уж на слуху у всех было его имя. Многие только рады узнать правду, но об этом, конечно же, уже в следующих книгах.

Конец отношений с Рубцовым в книге пришелся на начало нового цикла с Антоном, когда, казалось бы, все наконец-то стало хорошо – сразу после того, как я едва не закончила эти отношения. Он изменился (ага, сто раз), и в этом же году началась такая жуть (частично из-за него), из-за которой я весь год хотела умереть. Это уже было начало глав про Сергачева. Я продолжала изливать из себя всю правду и рассказывать даже самое неприятное про себя, чтобы раз и навсегда покончить с лживыми слухами. Я всегда говорила: лучше я расскажу эту дичь про себя сама, чем кто-то исковеркает правду, а ведь многие пытались.

Под конец 2024-го года я написала про первый месяц 2019-го и сделала огромный перерыв почти на полтора года, потому что мне дали прекрасную финансовую возможность наконец-то отдохнуть от бесконечного выживания и весь год заниматься только моим фэнтезийным циклом «Стихия Смерти» – заново все редактировать с доп сценами, дописать наконец-то шестую книгу, добиться коммерческого статуса на Author Today и запустить долгожданную рекламу.

И последние главы я писала с весны до осени нынешнего, 2026-го года. Это было как никогда актуально, я наконец-то готова была отпустить последнего лучшего друга, посмотреть в глаза реальности насчет моих привязанностей и идти уже дальше. Да еще и вляпалась на четыре месяца в отношения с очередным нарциссом.

Я больше не хочу без конца ковырять все те раны, о которых я написала в этой книге, хоть они и никогда не заживут из-за кПТСР, но теперь мне хоть немного стало легче. Дальше я буду разбираться со всем остальным.

Я расскажу вам, что Сергачев сотворил с моими мозгами и во что он меня превратил в итоге. Это преследует меня до сих пор (как и он сам, впрочем), и куда хуже, чем травмы изнасилования и физических побоев. Один человек может сделать с вашими мозгами такое, что вы больше себя не узнаете. Я с тех пор больше не узнаю. И после Антона тоже.

Мир сильно изменился. И я тоже. Можно, мы все уже давно сошли с ума. Но я все еще продолжаю бороться, как бы тяжело мне ни было – особенно в последнее время. Потому что просто не могу иначе – Питер сделал меня такой.

Я – вечный солдат и неубиваемый воин.

Продолжение следует.