ПРЕЕМНИК

ИЛЬЯ ТОМЧУК

Я ненавижу.

Ненавижу свою комнату, дом, работу, место, где я живу, жизнь тоже давно уже не приносит восторга. О каком восторге может идти речь, если я каждый день задаю себе один и тот же вопрос: ради чего я все это делаю? И так последний год, наверное. Нет, в последний год случилось обострение. Ответ на вопрос я так и не нашел. Крышу тоже не отремонтировал. Все время капает на лицо.

Уже несколько месяцев пытаюсь вести с собой диалог. Психологи в интернете говорят – в диалоге начинаешь лучше понимать себя. Я – нет. Это все конечно занятно, но безрезультатно. И со стопроцентной вероятностью уверен, что я не один такой. Нас миллионы по всей стране, всему миру, может быть даже, где-то в галактике существует такой же, как и я, который не желает исполнять свой «долг». Даже слово фонетически некрасивое «долг». Я никому ничего не должен. Я мечтаю об одном – покончить с этим раз и навсегда. Даже мечта у меня, как и слово «долг» отвратительная – покончить с тем, что делаешь каждый день. Значит ли это, что я должен покончить с собой?

Внутри, где-то между сердцем и разумом я не такой как все. Вот бы узнать, где находится тот самый движок, который не дает покоя и требует, требует стать собой.

А может, я всего лишь главный лирический герой чужого романа или автор? Если я герой, то все поступки за меня придумывает писатель этой книги? А если автор, то я могу делать со своим персонажем все что захочу? Имею ли я на это право? А может все еще намного проще я не автор и не герой, а простая подопытная мышь, которая живет в мире реалити на потеху миллионам? Но боюсь, шоу не будет пользоваться популярностью. Рейтинг и доля обнулятся еще на пилотной серии. Раз уж так, то лучше уж засыпьте меня землей и посадите вокруг хризантемы.

Меня зовут Илья Томчук, мне 35 лет и я устал, но, к сожалению, уйти не могу. Если быть совсем уж честным, то я даже не уверен все ли мои мысли имеют подлинность. И давно сомневаюсь, что я тот, кем был задуман.

Вот уже пять лет я живу на Вэнском архипелаге. Это первое, что вызывает сомнения по поводу моего существования. Но. Если вдруг на карте между Охотским и Японским морями вы найдете три крошечных островка размером со стеклярус, знайте – там есть жизнь. И живут на этих островах настоящие последние герои. Те, кого не может сломить ни страх перед действующим вулканом, ни цунами отдающее эхом 5 метровых волн от островов Хоккайдо, ни пронзающие ветра со всех четырех сторон света, ни местная монархическая система правления. Погодные условия уж точно не страшны тем, кто живет по законодательству островов.

Три острова входящие в Вэнский архипелаг – Куру, Утуру и Вэн считаются совершенно необитаемыми и долгое время, до появления gps спутников в галактике не значились даже на карте нашей страны. Но с приходом современных технологий правительство было вынуждено признать, что эти три точки виднеющиеся из космоса существуют на поверхности воды. Но до сих их не признали обитаемыми.

Жизнь на островах есть.

Три острова расположены друг за другом грядой. Если читать с севера на юг, то получается так: Куру, Утуру и Вэн. Мы с женой живем на центральном острове Утуру. Из трех, он считается самым населенным – две тысячи человек плюс-минус по официальной статистике. Утуру закрытый остров не только для всего мира, но и для жителей соседних островов. Чтобы попасть в центр, необходимо иметь справку от специального внутреннего подразделения № 6. Так после реорганизации называется отделение местной полиции. Это была шестая реорганизация за всю историю островов. Мало у кого находится причина, чтобы приехать на остров. У нас нет ничего. Скорее так – у нас есть военный объект по разработке стратегических бомбардировщиков «Скала» и бар «Краб», который работает три дня в неделю с четверга по субботу. Обычно к полуночи в баре заканчивается весь алкоголь. Да, алкоголь тут тоже не достать – сухой негласный закон.

История архипелага не так уж глубоко уходит корнями в прошлое. Корни еще на поверхности виднеются, и местные помнят, кто их туда посадил.

В середине 19 века острова считались неприспособленными к жизни из-за действующего вулкана, который до сих пор находится на Вэне. В последний раз он извергался лет двадцать назад, но это больше похоже на плевки, чем на громкое слово «извержение». Археологические и любые другие раскопки на островах запрещены, поэтому доказать, что до 1850 года там кто-то находился никто не может. Да, это никому и не нужно, как собственно и многое вокруг. Главное, что есть, а дальше разберемся.

Когда царская власть озадачилась локацией для ссылки, и создала на Сахалине обособленную зону для самых свирепых преступников – Вэнский архипелаг был отведен под карцер. Прибыл на Сахалин террористом, на острове убил такого же каторжника – отправляешься на Утуру или Вэн, куда довезут. Может быть, бросят в море. Выживешь – наверное, хорошо. Погибнешь – никто и не вспомнит. По такому принципу избавлялись от отребья.

Вэн в переводе с языка айнов – враг. В ссыльные времена Вэн был самым большим по площади из трех островков. 60 километров с севера на юг и 40 с запада на восток. За сто прошедших лет он опустился в воду глубже, уступив в площади Утуру. Со временем провинившихся ссыльных становилось все больше, они образовали целую колонию. Чтобы предотвратить бунт и побеги правительство стало заселять Утуру и Куру. В переводе с айнского Куру означает – человек, а Утуру – между. Так и получается Утуру находится между человеком и врагом.

Через двадцать километров по фарватеру к югу от Вэна – остров Хоккайдо. И, по логике завоеванных территории, острова должны были принадлежать японцам, но не в характере нашего народа отдавать даже необитаемые места вражеской державе. «Проклятый архипелаг» – так называют Вэнские острова в Японии.

Когда правление царской власти подошло к своему логическому завершению – власть сменилась, а взгляды нет. Во время Великой Отечественной войны на острова продолжали свозить японских пленных, которые смешивались с советским поселением бывших каторжников, так создавался свой новый дивный мир. Только 12 декабря 1956 года, когда в силу вступила Московская декларация, и официально завершилась Советско-Японская война все пленные на архипелаге были свободны. Территорию зачищали, японцев отправляли на родину. Но не все решились уехать – кому-то не позволяло чувство павшей чести, кому-то страх перед Большой Землей, кому-то не к кому было уже возвращаться. Так зародилась свободная жизнь на архипелаге.

И, казалось бы, мир наступил, но не для нашей страны. Началась вторая волна репрессий и из центральной России продолжили колоннами поставлять ссыльных политзаключенных. Так на островах появилась, некогда пропавшие без вести писатели и поэты, чиновники, общественные деятели и сторонники иных политических взглядов. Все они мечтали когда-нибудь вернуться домой. Совсем скоро советско-японский народ образовал коммуну.

Смерть Вождя народов СССР стала путевкой на Родину всем невозвращенцам, но все оказалось не так просто. Кого-то реабилитировали только к концу 70-ых, и они смогли вернуться в центральную часть страны к семьям, которые их не дождались. А кто-то был реабилитирован посмертно и навсегда остался на острове.

Архипелаг закрыли в 1986 году. Осваивать земли никто не стал. Погодные и социальные условия наводили ужас на разведывательные бригады по месторождениям газа и нефти. Люди охотнее уезжали на Ямал, чем на Вэн. Пронизывающий до костей ветер прибивал к берегу лишь мертвых японских рыбаков. Такое себе развлечение – не привлекало ни советское, ни японское правительство. Так до 1991 года архипелаг оставался диким местом, где проживала лишь часть коммуны созданной до середины века. На Утуру оставалось 17 семей, которые продолжали жить в условиях дикой природы.

И только после распада Советского Союза, когда к правлению государством пришли органы внутренней власти – «Состав 17» вышел на передовую. «Состав» был создан еще на базе КГБ, в дальнейшем переименованному в ФСБ. Аббревиатуры менялись, люди на постах оставались те же.

«Состав 17» распределялся точечно на стратегически важных правительственных объектах. «Состав» был сформирован в 1991 году, в группу всегда входило только 17 человек. И как в любой тайной структуре было что-то явное, что мешало эту тайну сохранять. Так начался третий этап заселения Вэнского архипелага.

В 1991 году, когда Крым уходил с карты Советского Союза в сторону отдельного государства, российское правительство попыталось избавиться от Вэна предложив вместо Сахалина, на который японцы всегда рассчитывали – Вэнский архипелаг. Киити Миядзава премьер-министр Японии тех лет отклонил предложение, но аргументировал свой поступок – «Кровь наших предков на ваших ладонях». «Наши» не придавая значения словам, (потому что, какие сотрудники внутренней полиции поверят в проклятье и боль всего народа), предложили снова заселить острова, но назвать – это иначе «поселение», а не «добровольная ссылка». Так острова Куру, Утуру и Вэн снова стали наполняться людьми.

На Утуру началось строительство военного авиационного завода по производству бомбардировщиков. Стали появляться рабочие места, потребовались специалисты в различных областях. Инфраструктура начала расти, список жителей увеличиваться. Так к 2019 году на Вэне проживало тысяча триста человек, на Утуру около или чуть больше двух тысяч, население Куру было не больше пятисот человек. Основной приток людей хлынул на острова после 2003 года, когда начал функционировать завод «Скала».

В школьных атласах архипелаг появился после 2005 года, когда международный экспериментальный космический комплекс по определению координат ядерных взрывов обнаружил «Скалу». На заседании в ООН правительство вынуждено было предоставить документы, о том, что земля Вэнского архипелага является стратегически важным объектом для страны.

Я узнал о Вэне раньше. В 1999 году меня, как лучшего ученика отправили от школы по обмену в Ирландию изучать английский язык. Меня и еще двух парней из Москвы поселили в семью прогрессирующих пенсионеров Мэри и Колмана в городок Сордс в часе езды от Дублина. Мэри и Колман были очень активными старичками, которые водили нас в парк кормить белок, мы спускались по рекам и ходили в поход с палатками. Так в игре мы изучали английский с ирландским диалектом, который потом мне сильно пригодился в работе. Это лето было полно открытий. Одно из которых случилось на прогулке в парке солнечным днем. Мы сцепились с американцем из Северной Каролины, который с пеной у рта доказывал мне о существовании Вэнских островов на территории России. Он был непреклонен в своих убеждениях – «Все в мире знают, что между островом Сахалин и островом Хоккайдо есть Вэнский архипелаг. Все знают, а ты не знаешь».

Об этом не догадывался не только я, но и 97 процентов моей страны. Через год внутренний орган власти вышел из сумрака и заступил на трон. Сменилось правительство, и вскоре на карте появился Вэн, Утуру и Куру, которые считались совершенно необитаемыми островами непригодными для жизни.

Чтобы добраться до островов необходимо долететь до Южно-Сахалинска, от туда пересадкой на вертолете до острова Итуруп. Далее, на катере или пароме до нужного острова. Чаще ходят катера – это единственное проверенное транспортное сообщение между островами. Паромы запускают лишь при крупногабаритных поставках.

6 июня 2014 года я прибыл на Утуру. Только закончилась весна, и наступило календарное лето, но это совершенно не означало, что на островах стало тепло и жизнепригодно. Нет, напротив, границы между весной и летом здесь не существует и местные жители об этом конечно же знали, но только не я. Мне приходилось с непривычки запасаться теплой одеждой и водкой. Это единственное что грело. Постоянно дул пронизывающий до кончиков волос ветер, лил не прекращающийся дождь. Все время протекала крыша. Жить на островах было невозможно – казалось мне тогда.

И если лето и осень я переживал всего лишь с непрекращающимся, как и дождь насморком, то зима и весна давались мне очень нелегко. Дикий, лютый холод сбивал с ног и укладывал в постель с температурой в 39 градусов. Температура не сбивалась, а если и случалось, что я мог снова встать на ноги, то через неделю я снова укладывался в постель. Не было и дня, чтобы я чувствовал себя хорошо.

Жена приехала на острова позже, спустя два месяца. Сначала я обзавелся арендованным на время командировки жильем, которое, конечно же принадлежало правительству островов, утеплил деревянные продуваемые окна ватой и заклеил их техническим скотчем. И только после этого Вера приехала ко мне. Чтобы не умереть от холода мы включали газ и ставили на все конфорки кастрюли с водой, при испарении воды становилось чуть теплее. Мы двигали кровати дальше от окон, чтобы ветер не задувал в лицо, ночью укрывались двумя одеялами. В каждой комнате ставили по электрическому обогревателю. Только благодаря этим нехитрым лайфхакам я стал чуть меньше болеть. Но стоило не застегнуть верхнюю пуговицу куртки, возвращаясь домой, тут же сваливался с ОРВИ. Тяжелейшие два года в моей жизни прошли, как в тумане. Как будто бы я и не выползал все это время из постели. Спал и пил куриный бульон. Потом бульон закончился. Не стало Веры.

Вера не смогла стать частью острова, она все время просила вернуть ее на материк. Ночные разговоры, слезы, просьба отпустить. Я не мог. Не имел права. Она была слишком юной для того, чтобы создавать жизнь там, где ее не существует. Ей было 22 года. Приехала скорая помощь и увезла на лечение. Остров забрал ее.

Я устроил скромные похороны, пригласив, тех, кто успел ее узнать на острове. На кладбище в южной части стоит крест над ее могилой. Памятник не ставил осознанно. Он ей не нужен. Иногда я прихожу туда послушать, как поют птицы. Почему-то там собирается очень много птиц.

Сказать, что после ее смерти мне было как-то одиноко, физически плохо – нет. Все быстро улеглось. Эта боль не успела в меня проникнуть. В меня тогда проник очередной вирус, и я неделю провалялся в бреду.

За полгода до ее смерти я устроился в «Скалу», там познакомился с новым приятелем Трыновым, который и помогал мне справится с этой нелепой скорбью.

На заводе работа у меня не пыльная, не хитрая и совершенно неинтересная.

– Это пятый топлевно – заправочный комплекс. Здесь шланг, здесь баки, сюда подъезжают самолеты. Дальше разберешься.

Рассказал мне предыдущий сменщик Трынова и перешел из нашего цеха в третий токарный.

Завод назвали «Скалой», потому что находился в скале. Все просто. На краю, в северной части острова возвышалась каменная глыба с острым выступом кверху. С одной стороны утес был крепко впечатан в землю и переходил в серпантин ведущий к городу. С другой стороны каменистая стена была повернута к Охотскому морю спиной, и спуститься к ее подножью можно было только через хвойный лес. На самой вершине скалы расстелилась взлетная полоса для авиационных испытаний.

Чтобы обезопасить себя от любопытных глаз спутников соседних стран, конструкторы завода четыре года контролировали работу шахтеров, которые пробивали подземелье для застройки военного комплекса. Так скала осталась неизменна, а внутри приобрела жизнь. Работа над «Скалой» началась в 1993 году, и только спустя десять лет завод приступил к работе.

Когда впервые попадаешь на проходную производства, то кажется, что вот тут, пару шагов, и ты упадешь в бездну. Но конструкторы были озабочены не только спуском и подъемом сотрудников, но и безопасностью на случай военных действий.

Попадая на служебную проходную нужно отметиться в компьютере, за которым вот уже шестнадцать лет сидит одна и та же женщина – Джуна Ювашевна была гордой армянкой с копной черных, но уже поседевших густых волос на затылке. Она приехала на остров из Воронежа, когда ей было 28 лет – скрывалась от бандитов в 90-ых. Встретила своего гордого японского самурая и осталась на Утуру. Официально на материке считалась без вести пропавшей.

Отметившись, сотрудников группами сажают в вагонетки, которые перевозят груз по железнодорожным путям. Всего три вагона, куда помещаются по 6 человек. Кто не успевал в заезд – ждал. После того, как поезд доезжал до центрального цеха, он возвращался обратно за следующей группой. Дорога от проходной до центра завода занимала 7 минут.

Людей высаживали в центральном комплексе, а дальше каждый сотрудник разъезжался на мопедах и самокатах до своего цеха. Завод делился на пять частей. Первый: инженерский, где штат из 12 аэродинамических инженеров со всей страны разрабатывали боевой стратегический бомбардировщик ТУ – 180.

Второй цех был складским. Там хранились все детали привезенные для сборки и все расходные материалы необходимые при производстве самолета. В нем работало 6 человек.

Третий корпус – токарный. Весь внешний конструктив – крылья, хвост, фюзеляж, нос, вся электрика изготавливалась на материке. На производство уходило год и три месяца. Дальше детали поступали на остров паромами и грузовыми самолетами. Внутреннее наполнение также изготавливали в центральной России и после везли на архипелаг. И только две детали производились на Утуру – внутренняя рабочая втулка для двигателя и гильза цилиндра. 14 парней по сменам день через день производили всего две, но очень важны детали. Там же изделия хонинговались, хромировались и азотировались и после этого отдавались на линию окончательной сборки.

Линия окончательной сборки начиналась в четвертом корпусе, собственно, где и начинался сам завод. После того, как вагонетки попадали внутрь скалы, они останавливались в центральном, четвертом корпусе и именно в этом амбаре собирали самолеты. Там же проходили все монтажные работы и проверка внутренней техники. Все собиралось вручную. 93 человека складывали, как конструктор самолет.

Когда в 2002 году была завершена постройка «Скалы» со всей страны привезли самых опытных и самых талантливых специалистов. Каждый, кто работал на заводе подписывал документ о неразглашении информации. Никто не должен был знать о военном объекте и что на нем производят. Конечно же на островах знали, что происходит внутри горы, но подробности тщательно скрывались. Никто лишний не мог попасть внутрь.

Пятый и последний комплекс делился на два блока. Экспериментальный – в нем находилась лаборатория по проверки всех внутренних и внешних жидкостей. В ней работали 5 лаборантов. И второй блок был – топливно-заправочный, где работали я и Трынов.

Дальше, из нашего цеха самолет по техническому лифту поднимался наверх под потолок. Раздвигались горизонтальные ворота в стороны, и образовывался коридор для того, чтобы самолет мог выехать на взлетную полосу для испытаний. После запуска самолета и его полной проверки в небе, он возвращался обратно в четвертый корпус, где проводились завершающие работы. После чего самолет отправлялся на Вэн, там был амбар для внешних работ, его красили и полировали. И только после этого ТУ-180 отправлялся на границы в стратегически важные военные точки страны.

ТУ-180 – мечта конструктора-эстета. Птицу окрестили «Орланом» – нос был острым, его окрашивали в белый цвет, основная часть фюзеляжа была тонкой, как парящий ястреб, а крылья широкие, как будто он нападает на жертву. Хвост имел клинообразную форму – острую, как жало. По наполнению «Орлан» превосходил американский B-3. Стелс-технология была разработана таким образом, что когда ТУ- 180 опускался на вражескую территорию, звуки невозможно было уловить. Звук его двигателей был слышан только летучим мышам и птицам. Орана мог услышать только такой же ястреб, как и он сам. Боевой радиус машины был до четырех тысяч километров без дозаправки, с дозаправкой превышал одиннадцать тысяч. Полезная загрузка до пятнадцати тонн. Самолет был разработан для того, чтобы перевозить ядерное оружие на вражеские станции оставаясь незамеченным радарами. Самолет имел возможность работать как с пилотом, так и без него. Совершенное, не убиваемое оружие, которое несло в наш мир разрушение.

И каждый день вот уже три года я хожу по одной и той же дороге. Почти всегда меня провожает одна и та же женщина. Чаще не провожает, ей на работу к восьми. По пути я встречаю одних и тех же людей. Под воротник заползает один и тот же ветер, а в голове крутится одна и та же мысль – ради чего я это делаю?

С годами желание думать – притупилось. Живешь просто на автопилоте и от дома к работе, от работы к дому в голове кружат одни и те же мысли. Иногда в голове можно услышать шум моря и как волны бьются о скалу. И тишина. Голова давно уже не наполнялась мыслями о чем-то важном, нужном, волнующем. Все неважно и ненужно становится с годами, когда привыкаешь к пустоте. Такие мысли у меня появлялись только в сложные дни. Сегодня был один из них.

Сегодня 14 сентября – день гибели моего отца. Тогда в 2008 году я жил в Москве и только-только положив на стол красный диплом Академии службы безопасности стал наконец свободным перед родительской волей. В Москве была прекрасное лето, которое я шумно отгулял под песни Леди Гаги в ночных клубах в обнимку с бутылкой Джэка Дэниалса. Самая отличная компания для проводов юности.

Я защитил диплом и влюбился на Пушкинской площади. Она стояла прекрасная в свете солнечного дня и светилась. Невысокая, чуть на цыпочках доставала головой до моего плеча. С нежными, белоснежными кудрями. С добрыми, честными голубыми, бездонными. В сторону разлетался сарафан, слегка оголяя детские колени. Волосы путались прикрывая оголенные плечи и было страшно подойти к ней и коснуться. Хотелось поставить под музейное стекло и любоваться. Она была очень редким экспонатом. Но я подошел. Не помню зачем, но соврал. Потом это вошло в привычку – врать, а тогда мне надо было действовать решительнее, чем все те, кто на той же Пушкинской собирался с ней знакомиться. Сейчас или никогда.

– Меня Настя зовут – Представилась.

А я забыл свое имя.

Настя приехала поступать в Щукинское училище из Калининграда. Особым актерским талантом Настя казалось бы не обладала, поэтому игра, которую я затеял, казалась мне совершенно безобидной и совершенно беспроигрышной. Тогда я и поверить не мог, что кто-то меня рассекретит.

– А я в Щуке на третьем курсе учусь. Смогу помочь поступить. – На ходу придумал.

– Не может быть! Это же совершенно неслучайная встреча!

– Все встречи не случайны. – Подмигнул.

– А где ты играешь?

– В «Et cetera (https://ru.wikipedia.org/wiki/Et_cetera_%28театр%29)». Еще вот во МХАТе с Табаковым постановку готовим. Это пока секрет.

– С самим Олегом Павловичем? – удивилась тогда и захлопала в ладошки маленькие.

Как же она в меня верила. Мне верила. Я и подумать не мог, что так искренне можно верить словам. Так просто можно взять и обвести вокруг пальца обычными фразами придуманными на ходу. Ну, что же, это всего лишь розыгрыш.

Потом подошла невероятной красоты золотая, ярко-красная, насыщенная, как акварельная палитра осень. Все аллеи были усыпаны кленовыми листьями, такими еще юными, что даже отказывались хрустеть под ногами. Пахло медом и яблоками. По вечерам можно было гулять под желтыми гирляндами из городских фонарей. Для сентября было еще очень жарко, и, задерживаясь до утра можно было попасть под поливальную машину и не замерзнуть.

Настя поступила в Щукинское училище с первого раза и с первого занятия поняла, что никакого отношения к профессии актера я не имею.

14 сентября мы поднялись в небо над городом на колесе обозрения на ВДНХ. Я понимал, что она мне нравится. Нравится не так, как нравились девушки раньше, а нравится чуть больше. Я чувствую к ней слабость и с ней я становлюсь сильным. Мне с ней нежно и сладко. Мне с ней хочется быть. Врать я больше не мог. Хотел еще, чтобы не разрушать ореол таинственности, созданный вокруг себя, но врать было уже бессмысленно, она раскусила меня, как гнилую грецкую скорлупу.

– Я не актер и никогда не хотел им быть.

– Зачем врал тогда?

Она плакала и прятала глаза, отводя в сторону. Под нашими ногами расстилался осенний лес – светофор. В своих слезах, она казалась жалкой, но обнять ее мог только честный человек, так я тогда подумал. И не обнял.

– Я просто хотел тебе понравиться.

– Но нравятся не особенные, нравятся настоящие.

– Я есть такой.

– Это подло. Ты все время смеялся надо мной.

– Даже не думал.

Хотя если не врать себе сейчас, то да, иногда я над ней посмеивался. Так отчаянно она верила в то, что я имею отношение к местам, литературным произведениям, людям. Я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Мы кружились на колесе, пока нас не стала выгонять охрана парка. Почти не разговаривали. Она плакала, я не знал, как оправдаться. Честно – не хотел. Потом проводил на трамвай до Бабушкинской, а сам поехал домой. Больше Настю я не видел.

В этот же день пока я наслаждался теплым осенним днем и рефлексировал моего отца выписывали из больницы. И по давней договоренности встречать его должен был я. Но я забыл. Вылетело из головы. Его выписали после операции на сердце, поставили клапан и обещали еще лет десять пожить. Недожавшись меня, он даже звонить не стал. Отец был гордым и всегда держал слово и в этой ситуации он понимал, что у меня либо что-то случилось важное, либо я забыл. Скорее всего, он знал правду.

Ему оставалось ехать две остановки. Переходя дорогу через пешеходный переход на проспекте Вернадского вылетел черный BMW с триколором на номерах. Мне было 24 года, когда я остался без человека, который любил меня сильнее всех на свете. С тех пор 14 сентября для меня не просто день скорби и памяти, в этот день, я как будто сам впускаю в себя самые сильные страхи, которые разрушают мою волю к жизни. Жизнь вытекает из меня. Я всегда был слаб перед этими демонами в голове. Страх – это единственное, что могло заставить меня опустить руки. Каждый год я вспоминал, что мог спасти, но не спас.

Уже через полгода после смерти Веры я снова узаконил отношения. Жанна была со мной ростом вровень, если коротко о наших взаимоотношениях. Но иногда я все же убеждался, что на голову выше все же она. Быстро топил эту догадку внутри себя и продолжал идти вровень. Она была беспримерно порочной. Это влекло и отталкивало одновременно. Не было в ней середины, которая сдерживает баланс плохого и хорошего в человеке, она была либо на одной чаше весов, либо на противоположной. Как редкая акула Мако внешне завораживала, а изнутри отпугивала. Опасная, агрессивная, дикая. Никогда не сидела в засаде, настигала мгновенно, била хлестко по больному. Я был к ней нежен.

Когда она распутывала огненные кудри и распускала их по плечам, где-то в горле начинало щекотать. При знакомстве с ней внутри случился второй сильный эмоциональный удар, который сбил с толку. Она как трансформатор подключила меня к себе за мгновение. Заряд был сильный, но не долгий.

Странным казалось называть нас, отдельных личностей, семьей, скорее – обоюдно согласные. Получив пару ожогов, я остыл, и чтобы не повторяться разделил наши отношения айсбергом, раздельными комнатами и разными интересами. Единственное тепло, которое нас связывало – это был электрический обогреватель. Все было немного сложнее, чем казалось со стороны. Или проще. Люди любят тайны других, нашу, казалось не разгадать обывателям.

От этого постоянного душевного озноба мы совсем забыли, что есть в жизни какие-то общечеловеческие ценности. Не важно – семья ты или одинок, ты не имеешь права думать только о себе. Ты часть общества, так будь добр быть неравнодушным ко всему живому и происходящему. У нас таких заветов дома не исповедовали.

И пока Жанна спала с очередными, вновь прибывшими на остров моллюском, я был увлечен редким минералом, который казалось, хранился все годы в международных водах. Мне хватило одного погружения, чтоб обрести ее. Нежная, тонкая, величественная, ювелирная. Но при всей своей хрупкости обладала редким талантом скрывать волнующее море внутри себя. Настоящая дочь самурая. Женщина, которую я мог не встретить и которую я уже не желал отпускать.

Тогда 14 сентября 2019 года все было по плану. Капля воды с протекающей крыши упала на лоб. До будильника оставалось еще пятнадцать минут. Разозлился, но продолжить дремать. В 6.25 прозвенел будильник. Отключил его, как и всегда ударом по крышке настольных часов. Пошел отсчет еще пяти минут запланированного сна с вечера. Из сновидений в этот мир возвращаться совсем не хотелось. В щели окна задувал резкий ветер, и я желал прятаться от него под одеялом, отказавшись на время от существования. Хандра – вот определение ежеутреннего ритуала пробуждения.

Кровля двухэтажного дома билась в лихорадке. На несколько секунд замирала и снова начинала пульсировать. Карниз, казалось бы, подыгрывает кровле, когда на него попадают редкие, но крупные капли дождя. На улице была настоящая, безжалостная островная осень.

За стеной в ванной, также как и за окном лилась вода. Жанна вернулась под утро, шагов не слышал, осторожничала. Ее утреннее появление было таким же привычным, как и унылая погода за границами нашего дома.

Во второй раз отключил будильник, и, собравшись с силами сел на край кровати. Укутав тело в одеяло, подошел к окну. Лужи оставленные вчера без присмотра превратились за ночь в реки стекающие вдоль равнин и впадин. Рельеф острова не позволял иметь гладкие и ровные дороги. От мопеда можно было уже отказываться. Если в сухую погоду, летом и поздней весной до работы можно было доехать за пятнадцать минут, то с началом сезона дождей приходилось ходить пешком минут по тридцать с одну сторону неспешным шагом. Общественный транспорт работал только в центральной части Утур для пенсионеров, машины на архипелаге были под запретом. Автомобили разрешалось иметь только спецслужбам, больницам и детским учреждениям. И была еще одна машина – она принадлежала Левону Кирилловичу Мацумуро. Левон Кириллович руководил «Скалой». Один раз в год, летом Левон со своей семьей выезжал с палаткой на рыбалку в южную часть острова ловить лосося. После, ставил свой японский внедорожник в гараж и оставлял до следующего лета. Это была его личная забава.

Для жителей острова существовали мопеды и велосипеды. Возражений со стороны граждан не было. Местные вообще редко когда противились созданному. Мне кажется, что смирение было у них в крови.

Также по привычке, закутанный перебрался в кухню на запах кофе. В ванной затихла вода и настала привычная тишина. Налил в чашку черной жижи и залил ее для цвета молоком. За окном начинал злиться дождь, и бить уже в окна промазывая мимо карниза. На первом этаже, под нами жила семья, где уже три года росли близнецы Ваня и Вова. Всю свою жизнь они без остановки кричали. Невыносимые дети порой приводили в состояние бешенства. Я держался. Жанна иногда стучала по батарее тяжелым, с криками: «Ну, когда вы уже замолчите!». Единственное, что не могло не радовать, так это то, что они растут, чем старше становились мальчишки, тем крепче был мой сон по ночам, а их комната находилась, как раз под моей. Но каждое утро, включая выходные дни они что-то требовали от родителей, и, не добившись результата впадали в бешенство. Муссон в их квартире менял курс от мальчишки к мальчишке и начинался шторм. Слышимость в старых домах была гипотетическая. То есть, предположим, что стена есть, но скорее всего ее не существует.

– А я хотела тебя кофе угостить, а ты угостился сам. – Накидывая полотенце на голое тело, еле прикрывая грудь, чуть хрипло уже почти сонно, за спиной появилась Жанна.

– Угу. – Не обернулся.

Обошла со спины, протянув за собой запах сладкого из ванной комнаты. Она размазывала крем на руках и лице. Медленно, с привкусом наслаждения встречая пасмурное утро, налила в чашку кофе и поставила ее недалеко от себя. Встав на цыпочки, уселась на пустой подоконник, и облокотилась спиной на холодное запотевшее стекло. На плите по привычке уже кипела вода в кастрюле.

– Одеться не хочешь?

Табурет подо мной качнулся.

– Ножка расшаталась. – Вспомнил, что давно хотел прикрутить.

– Мог сделать уже.

– Не хочется.

– Вот и я одеваться не-хо-чу. – Резко ответила она.

Повернулся к ней. Она медленно, по-кошачьи подняла худую ногу на подоконник и поджала под себя, села сверху.

– Выпадешь.

Окна в доме были, как и стены, уверенности в том, что они не вылетят вместе с рамами не было. Двухэтажное здание, в котором мы жили больше походил на ветхое жилье неперселенцев. Деревянные хрупкие рамы на окнах продувались ветрами со всех сторон, тонкий, потертый ламинат уже вздыбился на полу от влаги, которая стекала по трубам и с потолка весной. Весь дом, как будто стонал и просил беззвучно, глазами застрелить его в голову, как дикий подбитый звереныш. Тонкие вафельные стены от удара проваливались в соседнюю комнату. Один скандал и моя злость порывом руки могла оказаться через стену. Ржавая сантехника, запах мышей с чердака. Все эти условия, как будто толкали к выживанию, проверяли на прочность.

В доме было два подъезда по четыре квартиры. Мы жили с северной и самой продуваемой стороны. Окна выходили в сторону порта. Но, несмотря на все неудобства и неприязнь мы любили эту квартиру, хотя не уверен, что это было взаимно. Такие квартиры, как будто оставляют после себя паларойдные фотографии в сердце. Память о двух тридцатиметровых комнатах, о самой уютной, хоть и самой маленькой кухне, о скрипе пола в прихожей, о запотевших стеклах, о потрепанных временем занавесках и о разговорах за ужином под звуки радиоприемника.

– Поймаешь. – Не отвела от меня черных слегка припудренных цветочной пыльцой глаз. Провела тонкими пальцами по свисающей ноге, распределяя крем вдоль голени.

Она, как булгаковская Марго была невидима и свободна. Еще пару движений и она бы точно полетела из окна, но не для полета над Москвой, а чтобы попасть в травм пункт Утуру. Соседи снизу вряд ли бы это перенесли спокойно. Придумали бы легенду, что во время очередной ссоры за закрытыми дверями в квартире номер 7 случился приступ семейного насилия, в результате чего супруга научилась летать. Соседки снизу получили бы особое наслаждение от происходящего. Никто не мог переносить Жанну хладнокровно, со спокойными сдержанными эмоциями на лицах. Если бы была возможность и люди знающие ее могли опустить все рамки приличия, то по ее приходу в комнаты все вставали и уходили. Навсегда. Я обожал ее за способность создать атмосферу войны вокруг.

Дома она была другой. Для меня ее взбалмошный характер был всего лишь постоянным поиском, и в этом своем поиске она была прекрасной. Даже сейчас закинув ногу на подоконник, чтобы я мог видеть ее обнаженную, не делало ее поведение вульгарным и вызывающим. Хотелось силой взять ее на этом подоконнике, но после глотка отвратительного кофе желание прошло.

– Нам надо поговорить. – Поджала губы и посмотрела в сторону.

«Что-то тревожит» – подумал я.

– Ты хочешь говорить утром? Сегодня?– ответил.

– Прямо сейчас хочу. – Опустила обе ноги с подоконника и встала ровно по стойке, скрестив руки на груди.

– Сегодня 14 сентября.

– Мне плевать какой сегодня день. Я устала.

Молчал. Ждал, когда продолжит. Вливал в глотку омерзительный кофе. Она закрыла в кухню дверь, включила радиоприемник, заиграло что-то из «Человека амфибии», Петров кажется, написал. Она продолжила.

– Мне 38 лет. Я красивая женщина. Я не хочу жить на этом сраном острове. Мне здесь холодно.

– Ударь по раме, окно открыто.

Она обернулась, стукнула по раме кулаком.

– Мне вот здесь холодно.

Положила ладонь на солнечное сплетение.

– Ничем не могу помочь. У тебя начинается истерика.

– Я уже три года здесь и ничего не происходит. Никакой динамики. Никакого развития. Может все это специально придумано, чтобы отвлечь наше внимание?

– Может.

– Я хочу не в тишине жить, а чтобы утром птицы за окном пели, солнце в глаза светило, чтобы зайчики по потолку бегали, дети кричали под окнами.

– Соседских мало?

Казалось, близнецов никто не собирался вести в сад. Они уже начинали кричать в голос, и плевать им было, что часы показывали семь утра. Жанна схватила со столешницы половник и ударила со всего размаху по батареи.

– Я своих детей хочу!

– Смотри, притихли.

Близнецы, и правда, затихли, но ненадолго. Минуты на три хватило.

– Ты вообще мечтаешь хоть о чем-нибудь? – Уже хлюпала носом она.

– Конечно. Я же человек. Каждый человек о чем-то мечтает.

Я врал. Я давно уже ни о чем не мечтал и ничего не хотел. Внутри меня закипала вода, как та, что стояла в кастрюлях на плите.

– Я чувствовать хочу сердцем.

– Жан! – Я встал с табурета и собирался идти в ванную, пока она не остыла. Из меня по каплям на ладошках выходил пар, который сдерживал в кулаках. – Послушай. Тебе просто надо выдохнуть, у тебя были не простые выходные. Начинается новая неделя. Скоро вообще весна. Надо смотреть вперед, позитивнее.

«Кому бы говорить» – подумал, но смолчал. У нее случались всплески, к ним я давно уже привык. Ей надо было просто прийти в себя.

– Ты меня не хочешь? – Она сбросила с тела полотенце и подошла ко мне вплотную. Я глубоко вдохнул, продолжая держать влагу в руках. Дотянулась губами до шеи и слегка коснулась горячим воздухом.

– Щекотно. – Отстранился от нее.

– Да что, блин, с тобой не так! – крикнула она разъяренная, – Я тут голая перед тобой стою, ноги раздвигаю, а тебе щекотно?

Отвернулся, открыл дверь в кухню.

– Замолчи. – Бросил вслед и вышел.

Я заведомо знал, чем это все может закончится. Она долго будет тереться об меня своим идеальным телом. Я смогу возбудиться до состояния «больше не могу терпеть» и она устроит скандал. Придется взять ее силой, склонив у подоконника закрыв рот рукой, чтобы молчала. Она будет кусать пальцы, вырываться, а потом сдастся. Я опоздаю на работу. Пару дней будет ходить спокойная после, а я злиться, что не совладал с собой.

Именно поэтому я пошел в ванную, закрылся на замок, чтобы не ворвалась, и вытерев с пола всю воду, которую она после себя оставила, смог умыться.

– Да что мне сделать, чтобы ты меня хотел?! – кричала она в дверь.

– Спать иди. Устала.

– Тварь ты, Андрей!

– Перепутала.

– Да пошел ты в жопу! Просто я сейчас уйти не могу, полгода! Полгода и я свалю с этого сраного острова.

Дверь в ее комнату захлопнулась со страшной силой, это означало, что резко наступил штиль. Я тут же вышел из ванной, накинул наспех одежду и выбежал из квартиры, чтобы не провоцировать цунами. Она хлюпала носом. Ненавижу, когда женщины плачут. Всем сердцем. Ведь это их оружие, которое помогает обезвредить противников и заставляет его поднять белый флаг. Когда женщины плачут – это уродливо. Красные глаза, растертый нос, волосы прилипают к щекам. А если причиной этих слез я, то тогда вынужденно бросаю оружие на землю и просто выхожу их этой игры в войну проигравшим.

Только спустившись на первый этаж, смог выдохнуть. Женщину надо оставлять с ее слезами одну. Им всегда нужно время, чтобы обесточиться. И так каждый раз я сбегал, как дезертир из нашей квартиры, чтобы не оставаться с этим монстром один на один. Подобные сцены она устраивала не часто, только когда силы заканчивались, и надо было на ком-то отработать новый словесный удар. Но каждый раз подобные спектакли игрались неожиданно. Я даже билеты не успевал на них купить, как меня сажали в первый ряд партера и заставляли принимать участие в этом иммерсивном действии. Это вам не Богомолов. Здесь все происходило быстро.

Как не закрытый гештальт были для меня слезы моей, как казалось тогда, первой любви Насти. Она плакала, а я не знал, что делать. Я и сейчас спустя годы понятия не имею, какую помощь оказывать, когда женщина рыдает. Рыдает, как будто оплакивает самого дорогого человека на свете, а она просто рассталась с парнем-подонком или потеряла солнечные очки. Спустя годы я понял, что чувствовала она тогда – отчаяние и пустоту, которую не заполнить и не излить слезами.

В последнее время я все чаще стал думать о том – существует ли возможность прожить всю жизнь с отвращением к происходящему? Трансформируется отвращение в пустоту, ну чтобы совсем без чувств жить? Это ли не смерть? Каждый человек сам решает, когда заканчивается его жизнь. Моя закончилась пять лет назад, когда я приехал на этот остров.

Барабанило со всех сторон. Оборонятся было бессмысленно. Как будто под конвоем дождя я шел в сторону «Скалы». Волнорезы разрывали волны на части, а ветер, словно играясь старался сделать их сильнее и выше. Не с первого раза, но если разбежаться получалось.

Все эти пять лет на острове я мечтал хоть с кем-то поговорить по душам. Ну, вот так по простому. Рассказать, о чем я думаю, когда смотрю на белое пасмурное небо или что мне хочется оставить в прошлом навсегда. Я хотел делиться тем, что «накипело». Но то что кипело внутри невозможно было выливать извне. Я такой возможности не имел.

Наверное, от невозможности говорить и случается эта тотальная пустота. Но, что я знал о других? Может быть, у тех бородатых мужиков, которые идут на завод внутри, между сердцем и разумом такая бездна, в которую бросаешь монетку и не слышишь, когда она ударяется о дно. Дна нет. И может быть, им не помогает разговор по душам и алкоголь давно не заменяет внутренний антисептик. Женщинам легче, они могут устраивать истерики и спектакли на публику. Думаю, что из этого эмоционального голода им проще выбираться, они внутри сильнее. Мужчине быть импульсивным – стыдно. Так говорили родители, друзья, общество, в конце концов так решило. Лучше быть пустым, чем живым.

Отец стремился воспитать во мне «нормального мужика». Как все. Как у дядь Васи с Красногвардейской, пацаны – и в спецназе служили и бизнес открыли. А то что одного потом в 90-ых посадили за организацию ОПГ, а второго в бане с тёлками расстреляли это папа не учел. Но надо отдать ему должное сильнее всего он хотел, чтобы я был просто счастливым человеком. А добьюсь успеха или не добьюсь его мало это волновало. «Не в деньгах счастье» – говорил он, пока мама не слышит. Успешным я так и не стал, собственно, как и счастливым тоже. Может быть, в мире существовал третий вариант оставаться в гармонии с собой, но этот третий вариант оказался не таким популярным.

По пути к «Скале», перед серпантином стоял синтоистский храм. На обочине дороги небольшой восточный домик – немногое, что осталось от пленных японцев. По большим праздникам здесь собирались все оставшиеся на острове японские ветераны и их дети. Собирались они всегда общиной, проводили факельные шествия и костюмированные парады. В финале вечера всегда был салют. На национальные японские праздники деньги выделял лично Кирилл Семенович Мацумуро – глава правительства Вэнсокго архипелага. Посыл его был следующий – только когда мы сможем убедить богов острова, что мы с ними заодно, вот тогда и сможем жить спокойно. Казалось ему, что бог воды все видит, бог земли все чувствует, бог воздуха все слышит и если они довольны, то жить можно спокойно, и ни одна катастрофа не страшна архипелагу.

Храм Мацумуро восстанавливал лично. Тем самым ему казалось, что духи помогут защитить завод по производству страшнейших орудий по защите страны. И вот тут получается – либо молиться, либо воевать. Мирно жить – это не про людей.

Отметился у Джуны Ювашевны и пошел в сторону вагонеток. Очередь была не большой. Войдя в скалу можно было спрятаться от дождя. Вокруг курили.

– Духи! – Похлопал по плечу Трынов.

Я резко обернулся, хотя его приближение не стало для меня неожиданным, я слышал.

– Чего? – не разобрал и поэтому переспросил.

– Духи хотят, чтобы мы закончили этот самолет. Осталось ерунда, а дождь по ходу на неделю затянется. Отложат испытания. Не станут.

– Но если хотят духи, то может…

– Если хочет Мацумуро. Что с тобой? – почувствовал он мой невроз.

– Слабость. Заболеваю, наверное.

– Острый грипп по островам ходит, Варя говорит. Какой-то рыбак из Вэна привез. Сколько можно нас травить? Они там опыты проводят свои, а мы дохнем как тараканы?! – негодовал, но без злости Трынов.

– Опыты? – Засмеялся я.

– А что ты не знаешь? Варя говорит по телевизору говорят, что американцы нас отравить хотят. И вообще на Вэне штаб секретной службы, думаешь, почему все болезни идут от них? Потому что опыты над людьми проводят. Уколы вкалывают, чипы в голову вставляют.

«Вот это фантазия» – подумал я, но промолчал.

– Не знал. Это по телевизору показывали?

– В «Фактуре» писали, что «Состав 17» – это самые дикие люди, которые безжалостны ко всему живому.

– Так и писали?

– Да, Варька сказала так.

Трынов был единственным с кем мне удалось подружиться на острове. Нас связала «Скала», авиационное топливо и мое горе. Он не умел поддерживать словами, но всегда помогал действиями. Это было ценное качество в людях, которое я уважал. Но, скорее всего, если бы мы встретились на материке, то дружба наша не сложилась. Мы были разные. Разные взгляды на жизнь, на общество, на семью и работу. Разный образ жизни и уровень мышления. Он, как местный житель островов остался в том советском прошлом, которое смастерило его из того что было. Иногда я чувствовал, что море внутри него пенится и его корабль желает вырваться наружу, но волны извне уже давно обрели такую мощь, что топили его корабли еще на берегу. Все-таки идиотом был тот, кто пытался уровнять людей. От осинки не родятся апельсинки. И если поэт не умеет закручивать болты – это не значит, что он руконепригодный, а это значит, что просто он этого не умеет и возможно даже не научится. Ровно, как и сантехник, который попытается написать поэму дактилем или амфибрахием. Безусловно, есть люди «комбо», которые и гайку закрутить и стихословие создать, но гений приходит в человека не с годами, а с рождением. И редко.

Мы сели по вагонеткам и состав тронулся. По темному, сырому тоннелю сначала медленно вниз, а потом резко вверх, как по серпантину. С непривычки, новеньких не редко укачивало. По бокам с правой стороны висели, как гирлянды лампы на веревке, чтобы освещать путь. По левую руку был обрыв огороженный железными ставнями. За мои годы работы не было, но «старички» поговаривали, что раньше, когда не было ставень, вагонетки переворачивались и люди разбивались улетая в пропасть. Их тела никто не доставал.

Вагонетка прибывала в центр четвертого корпуса и ехала обратно. Пять комплексов занимали почти две тысячи гектар под землей и для того, чтобы ускорить передвижение, в «складском» надо было взять мопед и доехать до нужного цеха.

В «токарском» всегда было жарко, поэтому через пару лет им разрешили прорубить в скале окно. Но она не всегда спасала от душного сжатого воздуха и запаха жженного металла. Дальше проезжая линию окончательной сборки и объезжая пластиковый забор обнесенный вокруг лабораторий экспериментального комплекса попадаешь в тоннель, который разделял лаборантов и ТЗК. Не доезжая пятого комплекса – попадаешь в длинный широкий темный коридор, который освещался только, когда самолет проезжал в заправочный комплекс. Ровно посередине этого коридора по правую руку был заезд, там мы в Трыновым оставляли мопеды, шли в раздевалку, надевали защитную экипировку с эмблемой флага страны и дальше ногами передвигались до своего цеха.

Первые пару месяцев работы в «Скале» дорога от центра до ТЗК казалась бесконечной. Какое-то время даже отказывался от обедов, потому что путь до столовой занимал двадцать минут, находилась она за инженерским комплексом. Дорога утомляла больше, чем работа. Но скоро привык и стал вникать во все запрещающие и разрешающие знаки встречающиеся на пути. Логистика была выстроена таким образом, что соблюдая все ограничения со скоростью 30 километров в час ты доезжал от одного конца завода в другого за двадцать минут. Дорога в пути в час обеденного перерыва не входила. Это я узнал позже.

И когда я понял всю схему работы «Скалы», в голове сложился пазл всей системности и всех действий каждого сотрудника завода. До меня дошло каким образом рассчитано время, чтобы каждые два года на свет появлялся новый ТУ -180. Конструктором завода был некий Клим Белоусов. Молодой инженер-разработчик и архитектор. В конце 80-ых годов попал в поле зрение советских спецслужб. Белоусов был слишком свободным, чтобы жить в Советском Союзе. Он собрал штат конструкторов и вместе с ними продумал работу будущего завода таким образом, что при сдачи не должно было остаться ни одной лишней детали, которую нужно будет утилизировать. Они продумали логистику передвижения таким образом, чтобы каждый корпус был автономен от других и пребывая в который ты не ехал в соседний, чтобы завершить работу. Нет – все четко. Здесь придумали, здесь собрали, здесь сдали. После того, как шахта была готова, Клим и его команда поставили срок постройки завода – 4 года. Они рассчитали все с учетом запаса времени на всё: вплоть до природных форс-мажоров, смены правительства и даже на случай войны. Но, как это и бывает, Белоусова слушать никто не стал и сроки сдачи объекта сократили до минимума – 2 года, отстранив от работы вольного конструктора. Клим не расстроился и в 2000 году покинул страну. Поселился в США, где развернул работу инженерно-конструкторского бюро и решительно отказался от страны – взяв американское гражданство.

Завод построили в 2002 году. Соблюдены были все схемы и чертежи продуманные конструкторами, но, в силу нехватки времени некоторые блоки строились в ночь до сдачи объекта. Поэтому, иногда можно было столкнуться с недочетами в виде проваленного конструктива, который от греха подальше залатали какой-нибудь дешевой обшивкой. Или, например, в заправочном комплексе отсутствовала часть под ремонтные работы в случае аварии. Просто не было пяти квадратных метров. На вопрос – а где площадь? Подрядчики ответили – не было прописано в договоре. Но, отменив ремонтную площадь строители оборудовали курилку. Неудобно ведь выезжать из «Скалы» обратным путем.

В общем, иногда мне казалась, хорошо, что Клим Белоусов никогда не сможет побывать на объекте, в который он вложил столько сил.

Если подняться по железной лестнице на уровень второго этажа и ввести пароль, то можно выйти на площадку закрытую козырьком с видом на Охотское море. Этот запасной выход спасал еще от постоянно жары в комплексе летом. Минус – спину постоянно продувал сквозняк. Плюс – в помещении не было запаха дыма. Я не курил. Не сложилось. Но еще все знали, что больше всего на свете табачный дым не переносит Левон Кириллович.

Директором «Скалы» был сын главы правительства Вэнского архипелага – Левон Кириллович Мацумуро. Так как территория была автономной, то и острова отдавать в Сахалинские владения никто не желал. С 1991 по 2000 года на архипелаге господствовала корейская мафия, которая опытным путем истребляла японских чиновников, чтобы завладеть территорией полностью. Но в нулевых, когда менялись властные структуры в центральной России, в тот же момент сменился и исполняющий обязанности главы архипелага. Спустя три месяца вся корейская мафия была изгнана с островов, лишь в тайной полиции оставался корейский военный сотрудник Чи Ше, который вот уже 12 лет работал на Россию. Полноценным повелителем островов Мацумуро стал 9 сентября 2000 года. Этот день принято считать Днем Островов.

Мацумуро – был потомком первых поселенцев. Мама Кирилла Семенович была русской, из аристократов. Ее привезли в 50-ые годы из Ленинграда, а отец из пленных японцев пожелавших остаться на островах, а не возвращаться на родину. Как говорит сам Кирилл Семенович, отец его был великим полководцем. Исторических подтверждений этого факта нет. До 16 лет Кирилл Семенович прожил на острове, и сменив имя в паспорте на Кэтсу Мацумуро уехал в Токио к дальним родственника отца. В Токийском университете получил юридическое образование на факультете права и управления, после вернулся на Утуру. В конце 70- ых прошел обучение в Ленинградском государственном университете им. Жданова и с того момента верил в безусловность своего успеха.

Карьеру строил стремительно. В 1988 году Кирилл Семенович становится первым советником главы Сахалинской области, в 1994 году попадает в Федеральный резерв кадров. В 2000 году занимает пост руководителя архипелага. С того времени народных выборов на острове не было. Не было и конкурентных игроков с кем можно было побороться за регион. Так считал он. Получалось скорее по-другому – конкуренция была, но внутри региона, жители острова про этих людей узнавать не успевали.

На архипелаге была специально создана и специально заверена президентским аппаратом своя собственная конституция. В нее вносились поправки каждые четыре года, потом срок правления увеличился, и поправки стали появляться реже. В этой конституции было прописано, что на должность главы Вэнского архипелага может вступить тот, кого лично назначит президент страны. В случае форс-мажора, несвоевременной кончины действующего главы правления – на пост вступает заместитель главы правительства. Устраивать бунты и перевороты люди острова давно не желали. Они помнили те времена, когда были в рабстве у островов, потом когда их зажимала корейская мафия. Денег не было, купить ничего не могли, запасов продовольствия на островах было катастрофически мало. Спасало рыболовство. И только когда пришел Мацумуро и дал им спокойную жизнь со средним достатком, люди выдохнули. Они почувствовали, что под ногами появилась земля и не нужно теперь ловить рыбу, чтобы выживать. Смирение – второе имя всех жителей островов. Этими людьми можно было управлять не подключая тайных полиций, средств массовой информации или духовенство. Девиз островитян был простой – «Хочешь жить хорошо – научись принимать все с благодарностью».

В демократичной стране, где-то среди двух морей существовала монархия. Не скажу, что меня это удивляло, но было в этой системе, что-то утопическое. Вполне себе здоровое общество без прививок либерализма.

Помимо того, что Кириллу Семеновичу принадлежали острова, как назначенному руководителю. Он беспокоясь о будущем, скупал акции больших предприятий на островах. Жизнь вне островов он не представлял. Ему принадлежали крупные торговые точки на Куру и Вэне, грузовые поставки с Большой Земли тоже были под его контролем. Но самой большой удачей он считал «Скалу», которая на 48% принадлежала ему, а точнее его сыну.

И все это он делал не для того, чтобы обеспечить себе безбедную старость на юге Японии, а для того, чтобы стать президентом России. Каждый раз делая шаг по карьерной лестнице вверх он думал, что вот здесь и можно остановиться, но каждый раз находил все новые и новые пути. Осталась одна ступень, и она вела в 2024 год. Он грезил инаугурацией и масштабными поправками в конституции. Целью своего правления Мацумуро ставил – навести порядок в стране. Единственное, что лично ему мешало быть первым лицом государства – его фамилия и происхождение. Но также он знал, что в любой документ нашей страны можно легко внести поправки.

У Кирилла Семеновича был не менее амбициозный сын Левон. Левон Кириллович девятнадцать лет руководил «Скалой». И не сказать, что он был безмерно рад этой должности, но и вне этой должности себя уже не представлял.

Кабинет директора находился на втором этаже центрального корпуса. Если войти в комнату попадаешь в секретариат, которым заправляла 22 летняя невестка главного бухгалтера Лилечка. А за крепкой деревянной дверью располагался сам Левон. Огромное, панорамное окно с видом на Японское море открывалось как раз напротив его рабочего стола. Зеленые ковры с толстым ворсом расстелены по полу, как островки.

Рядом с кабинетом Мацумуро по правую руку был офис главного бухгалтера Ляли Викторовны. Старая еврейская женщина с хитрыми ржавыми глазками-пуговками, с землистого цвета кожи рук и с вызывающе громким смехом. На работе она появлялась не часта. Она давно уже вышла на пенсию и все свободное время проводила во Владивостоке прилетая на острова только для дел особой важности. Ее Кирилл Семенович привез из Владивостока заведовать финансовыми делами. По левую руку от кабинета директора находился центр управления полетами.

Выходя из трех комнат, в самом центре возвышалась площадка протяженностью в три метра. Она ограждалась металлическим низким забором, который позволял видеть человека выступающего с этой трибуны. У края стоял микрофон для мотивирующих речей на общих собраниях, для публичной порки и для вызова сотрудников в кабинет.

Если смотреть с первого этажа на возвышенность, которая предназначалась для выступлений Левона Кирилловича, то вид с нее был примерно, как на выступлении Гитлера на X съезде НСДАП в Нюрнберге. Устрашающе. Речь Мацумуро была не самым захватывающим и приятным зрелищем. Помимо того, что директор не владел ораторскими способностями и словарный запас был его не велик, он еще и обладал рядом дефектов речи. Левон Кириллович имел очень быстрый разговорный темп, что не всегда позволяло уследить за ходом его мысли. Иногда, когда речь набирала скорость разгона, как на магистрали, то в щелки между двумя передними зубами попадал воздух и получался свист. Но свистел он только когда нервничал. А так как в кармане у Левона Кирилловича всегда было успокоительное, то с нервами ему удавалось справляться.

Все 730 дней минус выходные, пока самолет находился на сборке мы с Трыновым знали, чем себя занять. Чистить канистры, сварить бак, пробить засоры в шлангах, проконтролировать давление в цистернах с авиакеросином Т- 8B. Но конечно день, когда мы заправляли ТУ-180, был для нас особенным днем. Каждый запуск мы делили, кто-то брал на себя работу заправщика, а кто-то контролировал заправку из кабины. Интереснее конечно было находится внутри самолета, но если ты брал на себя обязанность заправлять, то плюс к твоей зарплате капало финансовое вознаграждение. Считалось, что это опасная работа. После запуска ТУ-180 почти полгода находился на базе. Военные продолжали его совершенствовать, поэтому эти полгода мы работали с утра до ночи в напряженном графике.

Последний месяц мы готовились к запуску нового бомбардировщика. В 2013 году, когда на Донбассе начались военные действия «Скалу» обязали выпускать по два самолета в два года. То есть параллельно шла подготовка двух «Орланов». В 2015 были выпущены два ТУ-180, следующая партия вышла в 2017 и на этой неделе мы запускали первый ТУ-180 2019 года. Из-за того, что объем работы увеличился, а рабочей силы не прибавилось производители просто не успевали к срокам произвести два самолета. Запуск второго бомбардировщика отложили на несколько месяцев.

За каждый выпущенный самолет все сотрудники завода получали премию в размере двух заработных плат, поэтому запуска каждого бомбардировщика все ждали с особым трепетом.

– В пятницу мимо почты шел. – Замялся Трынов, прокатывая очередную канистру к стене. – С Жанной все хорошо?

– Живее всех живых. – Не хотел о ней вслух. Утреннего представления вполне хватило.

– Не, у вас с ней хорошо?

– Да все нормально. Простудилась. Меня по ходу заразила.

Шмыгнул носом, чтобы быть честным.

– Я просто.

– Что-то случилось?

«Его что-то тревожит» – подумал я.

– Да, ладно. Нормально все.

«Она была не одна» – подумал я.

На столбе зазвонил дежурный телефон. Обычно он звонил при авариях, а аварии на производстве случались крайне редко или для личной встречи с руководителем. В этот раз так и было, звонила Лилечка.

– Илья, тебя Левон Кириллович вызывает.

– Иду.

Понятия не имел, что хотел от меня директор завода, но просто так он не желал видеть людей. Он вообще к людям относился с осторожностью. Так получилось, что у нас с ним сложились «свои» отношения и ненависти к себе я не чувствовал, хотя скорее всего она была. Я сел на мопед и через двадцать минут оказался в центральном, четвертом. Поднялся на второй этаж, прошел к Лилечке, тут же постучал в тяжелую деревянную дверь.

– Злой? – спросил я шепотом секретаршу.

– Не знаю. – Дернула она плечами.

– Хотя, что я, это его привычное состояние.

– Тссс. Тут везде, – показала она по сторонам на камеры и прослушки. – Левон Кириллович, к вам Томчук, как и просили. – Сказала она по громкой телефонной связи.

– Пусть проходит! – рявкнул директор.

Я снял обувь у входа в кабинет и в носках прошел по ворсистым коврам к столу за которым сидел начальник. В комнате было тихо, только шелест бумаги, которую медленно, как будто специально действуя на нервы, рвал Левон. Этот звук рвал барабанные перепонки изнутри на части.

– Вызывали?

– Вызывал.

Жестом показал, чтобы сел. Сел. Он медленно, нехотя поднял и без того узкие, еще и заплывшие от бессонницы глаза.

– Ты мне скажи, Томчук, вот какую вещь. Мы же с тобой ровесники, да?

– Ну, типа того, плюс-минус.

– Вот я девятнадцать лет пытаюсь делать, что-то для этой страны, для этого народа. Хотя вы и не мой народ.

Он встал и пошел в сторону окна. А за ним чайки из стороны в сторону летали не по доброй воле, а по воле ветра. Японское, разливалось до волнорезов.

– А что ты сделал для этой страны?

Задумался.

– Ну, я помогаю вашему заводу беспрерывно функционировать. Например.

Он встал у окна, я обернулся.

– Знаешь, сколько никчемных людей работает в «Скале»?

– В процентном соотношении или вас интересует точное количество?

– Хм. – Ответ его явно удовлетворил. – Я о том, что ты умный мужик, а до сих пор моешь канистры.

– Это не главная моя задача на этом заводе. Я еще контролирую давление в датчиках, заливаю топливо в самолеты. Работы много, я не жалуюсь.

Соврал. Работы было не много. Я ее ненавидел.

– Нравится?

– Ну, это же работа.

– Правильно, Томчук! Главное исполнять свой долг и тогда может жизнь во всей стране наладится. А то видишь, что на материке происходит, все жалуются, только и жалуются, а если бы работали, а не бездельничали, то времени на это безобразие не было. Все рвутся в правители, а в головах пусто у них, Томчук.

Он резко обернулся.

– Закрой глаза! – Дал команду.

«Опасность» – подумал я, но команду исполнил.

– Какого цвета ковры на полу?

– Зеленые, с коричневыми вставками.

– Что стоит на моем столе?

– Справа ежедневник, подставка под документы, лампа коричневая. Слева перьевая ручка на подставке, телефон.

– Что на центральной стене?

– Президент и Кирилл Семенович.

– Угу.

Левон Кириллович прошел к своему столу и сел обратно в кресло.

– Что на мне надето?

Задумался. Если обстановку не меняющуюся годами я мог вспомнить по памяти. Это запомнить было не сложно, то чтобы вспомнить во что одет Мацумуро надо было поднапрячься. Точно помнил, что на нем был серый костюм, черная рубашка, брюки подшиты неровно, плохой крой. Галстук бордового цвета, ноги босые. Я вспомнил, как он был одет, но ответил:

– В новом, наверное. Не помню. Не разглядывал.

Мацумуро рассмеялся в голос и меня чуть отпустило.

– Справился.

– Открою?

– Открывай.

С открытыми, он выглядел приятнее, чем его голос в темноте.

– Кто крысит на заводе?

Внутри сжалось, на пару тройку секунд, впал в кому без движений сидел, не издавая звуков, не дыша, казалось. Главное уметь держать лицо – так нас учили в Академии. Быть убежденным в своих словах.

– Завелись крысы? Только же летом травили!

– Идиот, Томчук! – Ударил он по столу кулаком. – В «Фактуре» появилась статья, ты ее уже, скорее всего видел.

– Ну, читал.

– Там Топольницкий в очередной раз пишет бред. Пишет, что Кирилл Семенович пытается продать вторую часть завода. Томчук, у моего отца нет красной кнопки и нет даже такой возможности ей завладеть.

– У Кирилла Семеновича проблемы?

– Нет у него никаких проблем! – резко сорвался на крик Левон и снова глотнул воздух. Нервничал. – Я уважаю журналиста Топольницкого, но только когда эта тварь не лезет в жизнь моей семьи без моего ведома. А про Корею читал?

– О том, что детали снова поступают из Кореи? Видел. Но зачем читать то, что заведомо неправда. Я же уверен, что все наши самолеты строят из деталей, которые разработаны на территории страны. Я знаю, кто их строит. Знаю как. И даже знаю в лицо тех, кто заправляет эти самолеты.

Он снова встал. Не сиделось. Подошел к окну и уставился в море.

– Мне нужна твоя помощь. – Просвистел он сквозь щель в зубах.

– Если нужна – помогу.

– Мне нужно, чтобы ты держал на контроле Трынова.

– Зачем? – вот здесь я удивился, и это отразилось на мимике лица. Хорошо, что Левон стоял спиной.

– Вопросы тут задаю я. Мне нужна вся информация о нем: что делает на работе, как проводит свободное время, на что тратит деньги.

Эту информацию я знал и без слежки за товарищем. Достаточно было один раз поговорить с его женой и проследить за его медленными передвижениями по заводу.

– Он сливает информацию!

– В «Фактуру»? – усомнился я в холодном разуме директора.

– Везде! Сливают информацию везде! И в «Фактуру» тоже! – кричал он и топал ногами уже. – Я требую ответ! Ты готов?

– Да, готов я, готов.

Стоило бы мне один раз отказать Мацумуро, то я тут же вылетел с работы. Этого произойти не должно было. За три года я научился вещам, которыми бы никогда не смог заниматься по собственному желанию, я выстроил отношения с коллективом и руководством, я в принципе не плохо зарабатывал по местным меркам – полторы тысячи долларов в месяц. И вот так одним отказом все перечеркнуть я не мог. Не имел полномочий.

– Я в долгу не останусь, Томчук. Я же на твоей стороне. Я помню все что ты для меня сделал. – он смотрел, казалось бы в меня, читал меня изнутри, как будто сейсмическое волнение прошло по всему телу.

– Я понял. Я помогу.

Медленно встал, чтобы не вызвать повторный всплеск гнева. Задом неспешно двигался к выходу.

– Ты уважал своего отца, Томчук?

– Уважал.

– Вот и я уважаю. И никто не сможет меня сломить.

– Согласен. Вам есть чем гордиться. Ну, я пойду?

– Иди.

Вышел и плотнее запер дверь, чтобы не вернуться. Чтобы не вернул. В теории я понимал, что задумал Мацумуро, но пока до конца не мог сложить мозаику из людей. Он пытался вычислить того, кто сливает информацию из «Скалы» «Составу 17», но не мог понять, кто из работников может оказаться шпионом. Такой шпион мог находиться в каждом корпусе. В каждом из корпусов мог находится завербованный лазутчик, который доносил информацию о жизни правящей семьи не только в независимую «Фактуру», но и во внутреннюю полицию и там уж подробности были гораздо интереснее, чем в СМИ.

Ненависть к острову раздувалась во мне постепенно, как воздушный шар, который надувают до состояния «лопнуть». И вот, последний глоток воздуха и ошметки латекса прилипают к стенкам моего внутреннего начала. Того начала, которое заставляло меня малодушничать, врать, играть в игры без правил, жить по чужим правилам. Конечно, я знал, кто сливает информацию.

У Трынова была система, как расставить канистры так, чтобы потом удобнее было заправлять бомбардировщики. Первыми шли синие по 216 литров, они расставлялись у стены, дальше красные по 100 литров, потом по 50 желтые и по 20 белые выстраивались у точки, где останавливался самолет. Габаритные канистры передвигали гидравлическими подъемниками, а вот от 50 литров уже катали вручную. Сегодня заканчивали расставлять 20-литражные, и по большому счету в нашем цехе до запуска самолета все было готово.

– Что опять хотел? – спросил по приезду в цех Трынов.

– Мне кажется, у него крыша поехала.

– Он же наглухо отбитый.

– Не в отца. – Подчеркнул я.

– Мацумуро мог быть нормальным мужиком, если бы не стал чиновником.

– Чиновник убил человека. Хорошее название для книги.

Андрей повернул боком последнюю двадцатилитровую канистру и рывками стал подкатывать к моей, на которую я уселся сверху.

– Книги? – ему стало смешно.

– Когда-нибудь Мацумуро выйдет на пенсию и напишет книгу о том, как он стал президентом.

– Из него мог бы выйти хороший президент, если бы он перестал думать, что он царь.

– А я бы за него проголосовал. – Признался я и был честен в своем выборе.

Подстраиваться – вот главное качество любого островитянина. Умеешь приспосабливаться под условия жизни, погоду и политический строй – ты непотопляемый. Идешь против системы – лучшее, что может с тобой случится, это ты вернешься на материк. Я был точно таким же приспособленцем, как и большинство жителей на этих островах.

В 16.35 мы с Трыновым и лаборанты складывали обязанности в шкафчики для переодевания и ехали к выходу. Подъем на землю был также правильно логически вытроен, как и все передвижение на заводе. Первым уезжал центральный четвертый цех, потом уезжали мы, как самые дальне расположенные, потом уезжали токари и инженеры. Время работы каждого корпуса было разным. Последние инженеры, начинали работать с 9 и завершали день в 18.00. Так все успевали спуститься в «Скалу» без пробок и также без пробок подняться.

После 17 часов наступало время личной свободы. Обычно на выходе мы собирались толпой, человек по 12 и шли в сторону города и уже дальше разбредались по домам. Толпами ходили осознанно, потому что можно было встретить медведя или лису. Бывало, что на одиночек звери нападали, группы не трогали.

После серпантина я свернул на Азовскую и пошел в сторону причала. Море синхронизировалось с ветром и как будто продолжало с ним ругаться. Они не могли что-то поделить уже пару дней, скандал затягивался. Дождь прекратился еще днем, и к вечеру подсушил асфальт и песок. В теплые дни на пирсах сидели рыбаки и на удочку ловили фугу или камбалу к ужину, сегодня пирс был пустой. Смеркалось и в центре города зажигались яркие фонари. Со стороны Вэна плавно по морю скользил луч маяка. Сегодня только он подавал признаки жизни. Осень была комой в которую впадал остров до весны.

Я сел на сухую часть пирса, до которой не долетали волны. Зажмурил глаза, как будто весь день держался и под конец сдался. Не выдержал. Ослаб. Под закрытыми веками скапливались слезы. Стоило их открыть, и они бы потекли по щекам, и может быть, на губы. Отчаяние на вкус соленое.

Мне 35 лет, а я ребенок, который боится признаться себе в страхах перед жизнью. Я ничего не добился, не сделал важных открытий, и смысла в этом существовании по сути-то и нет. Вопросы кружились чайками в голове: Зачем мне нужен был этот остров? Зачем эта работа? Эти люди? Эта жизнь? Мне бы взять и в Японское с разбегу не задерживая дыхания, но на берегу, что-то удерживало. Крепко прибивало ко дну якорем.

Снова забрызгало с неба. Я встал, отряхнул пыль с джинсов и пошел в сторону центра. Единственная к кому мне всегда хотелось прийти – была она. Всего один человек на всем белом свете делал мою жизнь не такой бессмысленной. Одна женщина во всем мире. Во всем.

ВЛАДИМИР ТОПОЛЬНИЦКИЙ

– Володенька, ты когда уже паспорт свой мне дашь? Сколько можно! – негодовала и делала это ужасающе медленно старинная бухгалтерша тетя Маша. – Я же тебе уже говорила, что без документа не имею права выписывать на тебя деньги. А вы же молодые что, только за деньги и работаете. Вот скажи тебе, что не будет получки, ты и писать откажешься. А не будешь писать- не будет газетенки вашей, а без газетенки я не получу зарплату.

– Да, принесу, теть Маш, забыл.

– И что мне тебя, как писать?

– Володей Топольницким – лучшим на свете журналистом всех времен и народов.

– Сколько же в тебе гордыни, Володенька. Высоко взлетишь, да больно падать будет. Вас вон по очереди ко мне самых лучших приходит. А все лучшими быть не могут.

– Тетя Машенька, дорогая, держи конфетку, – вытащил я из кармана карамельку. Карамельки помогают завести разговор с детьми и женщинами, ну вот иногда еще и задобрить. – Дай подписать и пойду я, а то этот злиться начнет.

– За что тебе тут вообще платят? На работе появляешься по выходным, все время опаздываешь. Как можно опоздать, когда у тебя все по расписанию? Безобразие какое-то. – Монотонно читала морали. Это были бесконечные морали бухгалтерши.

Теть Маша была человеком одиноким, ограниченным в общении, поэтому наши встречи были для нее отдушиной. Выписывая платежки за публикации, она старалась сделать этот процесс длиннее, чтобы поговорить со мной и другими корреспондентами, обсудить новости или слухи, рассказать, какое время было раньше золотое, а сейчас – ну так себе.

– Мы если приходили в 8 утра, то уходили в 5 вечера. И так каждый день. А попробуй опоздать – выговор. Опоздаешь три раза – увольнение. А у вас все легко: захотел пришел, захотел не пришел. Никакой дисциплины. У меня знаешь, как покойный муж сыновей воспитывал? Будил их каждый день в пять утра и по острову круги наматывать пока они не проснуться, а если проснулись, то и день у них заладится. В 9 вечера уже по норкам разбегались. Сопели, как хорьки. Вот это дисциплина, а не вот эти ваши посиделки с семечками. Раньше журналисты другие были – только правду писали, а теперь Мацумуро – вор, Мацумуро – обманщик. А что вам этот Мацумуро сделал – вы при корейцах не жили!

– Так я же только правду, теть Маш.

– Да, где-то наковыряешь, как шпиён кусками, а потом весь Вэн трубит, что Кирилл Семенович – змеевский сын, а он может посланник, чтобы сделать нашу жизнь на островах лучше.

– Так этот ваш спаситель крышу мне залатать не может, что не дождь, то мне на голову.

– А что ему до твоей крыши? Он что обо всех думать должен? – сердилась она. – У него дел по горло, а еще и ты тут со своей крышей. Не один такой! Подписывай!

Кинула она бумажку на стол.

Тетья Маша была вот уже давно на пенсии. В свои восемьдесят три, чтобы не сидеть без дела согласилась за небольшое вознаграждение сводить дебет-кредит для медиагруппы «Фактура». «Фактура» существовала на островах двадцать четыре года. Сначала, как газетенка в две полосы, в которой пописывали о рыболовстве на островах. С годами полос становилось больше, финансовые вложения со стороны власти случались чаще, темы острее. Потом власть сменилась и финансирование вместе с ним, а уже в начале двухтысячных владелец газеты «Фактура» открыл свой телеканал, позже интернет портал и уже к 2010 году стал полноценной независимой единицей, которая могла содержать сама себя. Все на островах знали, что на Куру по Южной улице в древнейшем, слегка покосившемся вбок городском здании, есть офис. В этом закрытом офисе иногда появляются люди – внештатные корреспонденты, которые работают на бывшего советника главы Правительства Вэнского архипелага Ивана Юрьевича Прохорова.

– Топольницкий, где ты застрял?! – раздался рев из соседней комнаты.

Ревел бессменный шеф-редактор медиагруппы Камал Зискин. Это он из жалкой двухполоски создал целую медиа империю, которая, как медуза запускала свои щупальца на вражеские территории, тем самым, текстами заслужив доверие людей на острове.

Здание поджигали, выкрадывали документацию, с оружием врывались в офис. Четыре раза редакция начинала все с нуля. Четыре раза Зискин попадал в больницу с инсультом. И только, когда на остров пришел стабильный интернет с выходом на Большую Землю, а владелец компании Прохоров уехал на материк, сняв с себя все политические обязанности – редакция обрела новый вид оружия – «сеть». «Фактура» – так назвали интернет портал, телеграмм и ютюб каналы. Главной целью «Фактуры» была правда. Все чего не замечали люди, замечали журналисты и раскачивали эту тихо покачивающуюся лодку на легких волнах. «Только правда и ничего, кроме правды» – частенько пользовался убеждающей цитатой Зискин в своих рекламных роликах, а сам доставал эту правду за счет того, что распускал длинные липкие нити своих щупалец, чтобы обезвредить, обездвижить и запутать. Люди ушли в интернет и вся его печатная деятельность сократилась вдвое. Он снова вернулся от альманаха к двухполоске.

Лозунги – «Откройте глаза!», «Мы часть России!», «Молчать, значит смириться» стали визитной карточкой «Фактуры». СМИ призывала бороться со всем бесправием, которое творилось на острове. Писало о чиновниках и местном самоуправлении, о бизнесе и ограничениях законодательства, о собственно написанном законодательстве. Все призывы начинались с фраз – «Долой монархию и авторитаризм!».

Несмотря на то, что люди на островах раскачивались в лодке не охотно, скорее, даже не раскачивались, а пытались сами остановить эту волну недовольства властью, все равно статей «Фактуры» ждали с нетерпением. Потом на кухне обсуждали происходящее, но решать коллективно санкционированными митингами проблему не шли. Все проблемы оставались за дверью каждой квартиры.

Завоевав молодежную аудиторию Зискин предложил отказаться от еженедельных публикаций и новостей, а перейти в свободный график. Так, считал он, людей читающих «Фактуру» станет еще больше. Ведь каждый выход подкастов и статей станет сенсацией.

– Я что всегда орать должен? – Рев переходил в рык.

– Да что же это такое! Тёть Маш, рассчитай уже.

– Это тебе, сынок, наказание за несоблюдение рабочего режима.

Зискин был невыносимым. Мне всегда казалось, что таким он стал не сразу. Ну, скорее всего было так: жил себе хороший корреспондент Камал, потом ему дали в руки власть, сказали, что он самый лучший, а самый лучший среди кого не сказали. И понеслось. Власть сконцентрировалась в одних руках, и Камал понял, что отпустить это не может, ведь никто же не справится лучше, чем он. Поэтому и руководил бессменно, поэтому и грыз нервно на планерках края стакана. «Стакан» – так называли его в кулуарах внештатники. Конечно же он знал об этом нелепом прозвище, но относился к нему смиренно. А вот за грамматические ошибки в текстах готов был вести на эшафот лично.

– Володя! – Ревел он.

Успокоился, когда увидел, как в кабинете появляются закрученные кверху усы. Сначала всегда входили мои усы, потом уже я. Так было безопаснее, так я мог в случае чего увернуться, если бы в дверь полетел предмет.

– Ты мне что повторение – мать учение хочешь устроить! Какие детали из Кореи? Он что дебил по твоему, чтобы снова на этом пойматься?

– Камалка, – так ласково он позволял называть его только мне. Но это не делало его мягче, скорее давало еще одну причину для бешенства. – Все же просто – он давно промышляет корейскими деталями, а наши заводы стоят. Нет, конечно, Левончик не дурак и второй раз не попадется, но это было обоюдное решение всей семьи. Экономия на деталях дает возможность Кириллу Семеновичу оплачивать долги. Вот, отсканил тебе.

Положил я перед ним документ, который добыл в «Скале».

– Внешний долг еще не погашен?

– Нет конечно. Мацумуро дел наворотил таких, что еще пару президентских сроков расхлебывать. Смотри, часть он заказывает в Корее, часть в Рязани. Почему так? Потому что, кому-то попало по голове на прошлом собрании аппарата президента. Логично?

– Усы закрутились. – Уголок губ Зискина дернулся.

– Но есть еще одна маленькая деталь.

– Корейская?

– Нет, она российского производства. Любовница Мацумуро старшего Елизавета Гольдман – бизнес-леди из центральной части страны. Поговаривают, что между этой пышногрудой отчаянной кооперативщицей и главой нашего правительства «чивава».

– Спит что ль с ней?

– Но это всего лишь слухи, а мы слухам не верим. А верим лишь документам – вот еще один подтверждающий то, что дама желает выкупить вторую часть завода. Переговоры в процессе переговоров.

– Не плохо.

– Кофе надо? – Без стука в дверь вошла тетя Маша.

– Когда мне что-то надо будет я вас позову, и нечего врываться в мой кабинет! – крикнул басом Зискин, не успев набрать воздуха в легкие. Чуть не подавился собственной злостью.

Зискин был слаб перед одним единственным человеком – перед Прохоровым. Казалось, что Иван Юрьевич тогда, в начале двухтысячных годов завладел душой и телом этого несчастного журналиста. Он и спиной и грудью прикрывал тыл и держал оборону, когда на редакцию шли с оружием. Несмотря на все сложности ведения независимых изданий Зискин имел за это не плохие бонусы. Мало того, что квартира Зискина на островах была его личной собственностью, а не собственностью государства, так еще у него во владении была трехкомнатная квартира на материке. Никто не знал в каком из городов большой страны, но она точно была и он мог в любой момент бросить «Фактуру» и уехать жить на Большую Землю. Это была договоренность с Прохоровым. Помимо свободы личной, он имел свободу писательскую. В стране его книги были известны под псевдонимом Игнат Алферов. Конечно же ходили слухи в СМИ, которые он сам про себя и распускал, что на самом деле никакого Алферова не существует, а все эти фантастические тексты о либеральных островах (а писал он в своих книгах исключительно о личной свободе человека) пишет целая группа литературных рабов. Его это особенно забавляло – быть не найденным.

Зискин мог почти все. Одно из правил с Прохоровым было таким – увольнять Зискин не может никого из подобранных корреспондентов. Все журналисты проходили обязательное собеседование с Иваном Юрьевичем. Камал мог бросаться предметами в стену, орать, испуская огонь из себя, рвать тексты с самыми горячими темами, но уволить не мог.

Это развязывало руки по локоть.

Долго я не мог понять в чем беда и внутреннее волнение этого человека. И только спустя года три понял, что это всего лишь на всего страх. Страх потерять власть, работу, вес в обществе все это конечно тяжелой бетонной плитой давило на голову Зискина. Имея возможность бежать с острова, он где-то подхватил Стокгольмский синдром и вот уже двадцать лет не мог от него излечиться. Хотя, скорее всего, это тоже был страх – тебе говорят: «беги», а в ответ: «ну, как же вы без меня?». Но без него было бы легче. Точно. Никто бы из корреспондентов даже не расстроился.

Порой мне казалось, что я такой же, как и он неуравновешенный гений и на его звонки в пять утра с криками «опять все просрали», бежал писать очередную статью. Статье ничего не стоило бы подождать до утра, но нет, я считал, как и Зискин, чем быстрее – тем лучше. Не всегда качественнее, но зато сделано заранее.

– Встречался с Прохоровым в пятницу. Все ждут федерального собрания. В январе будет.

– Ну.

– В январе они вступают в гонку.

– Мацумуро и Прохоров? – Намеренно упустил третьего кандидата.

– Смолин еще. Иван Юрьевич не думает, что вступят в игру все трое, скорее всего остаться должен будет один.

– А остальные?

– А остальные самоликвидируются.

– Так может на «камень-ножницы-бумага»?

– Топольницкий, ты должен почувствовать вкус власти, чтобы написать о ней.

– Вчера на Вэне был, там ребята хипстеры с материка крутую пончиковую замутили. С малиной вкусные очень. Долго выбирал – малина или ежевика. Не прогадал. Я так давно не ел малину.

– Ты что несешь, Вова?

– Бабушка моя жила в Подмосковье, малину домой носила из леса. Лес такой большой был, сосновый и березы были. Вырубили на фиг. Дома построили.

– Володя, ты идиот. Ты можешь серьезно относиться к тому куда тебе надо попасть. Мацумуро в руках, а где Смолин? Мне нужна информация о Смолине.

– Предлагаешь завербовать меня в «Состав 17»? – рассмеялся я в лицо. – Это нереально.

– Нет такого слова. Есть слово – не хочу. Помнишь был Слава Яровой был?

– Ты его уволил.

– Не я его уволил, но не суть. А ты знаешь, что он теперь имеет отношение к «Составу»?

– Каким боком?

– Понятия не имею, каким боком он куда пристроился, но я видел их со Смолиным в Южно-Сахалинске.

– Любопытно.

– Любопытно за белочками весной наблюдать, а твое дело стать частью системы! Понял?

– Так, вот, когда весь лес вырубили, я так расстроился. Вроде мужик взрослый, высшее образование получал, а малины не хватало. Бывает же так.

– Я тебя уволю, Володя.

– Не уволишь, Камалка.

Зискин был спокоен. Но это спокойствие означало, что в любой момент его может прорвать на крик. Непредсказуемость – второе имя нервозных людей.

– Смолин опаснее Мацумуро, но Мацумуро в приоритете у президента.

– Хочешь, я напишу, что Мацумуро халтурщик и делаем самолеты с браком и что хочет разнести эту землю к чертям?

– Смолин?

– А Смолин с ним заодно.

– Ну, бред же, Володь. Все знают, что эти трое хотят взойти на трон и каждый работает сам на себя. Что там с любовницей Мацумуро?

– Ей лет 35 и скорее всего она делала подтяжку. Они встречались на прошлой неделе в «Скале», чтобы обсудить передачу завода этой прекрасной даме. Но дама не промах и запросила акции не только Мацумуро, но и правительства.

– А наследник куда?

– А наследник против. Наследник не желает отдавать свою часть.

– Как он ее нашел?

– Они с Кирилл Семеновичем познакомились во Владивостоке на экономическом форуме. Сама барышня из строительных кругов, имеет несколько жилых комплексов. Комплексов нет. Если бы ты видел ее сиськи.

– Наработала на завод?

– Но это еще не все. У гражданки Гольдман есть сеть ювелирных магазинов «Турмалин» по всей стране. До 2016 года магазины принадлежали господину Лазареву.

– Лазарев, который Лазарев?

– Который руководит департаментом инфраструктур. Так вот в 2016 году Лазарев заступает на государственную службу и переписывает все на Гольдман.

– Вот ведьма.

– Я тебе все прописал. – Ткнул ручкой в текст, который лежал перед ним на столе.

– Мы не можем об этом писать. Есть правила, которые нарушать нельзя. – вдруг осекся Камал.

– Ну «почикай» там, как ты любишь. Слов красивых добавь или не добавь. Вот тебе статья – делай с ней, что душе твоей угодно. Можешь даже заголовок другой придумать. Ты шеф, тебе можно.

– Уходи.

Зискин задумался и опустил глаза в текст. И пока было не поздно, и он не стал взял в руку ручку, надо было быстрее уходить. Уходить с работы я умел быстрее, чем приходить. Поправил усы и вылетел пулей из кабинета. Уже на выходе, на ходу замотал горло широким шарфом, поправил подогнутые джинсы на щиколотках и пошел навстречу ураганному ветру.

Я очень любил привлекать к себе внимание. Иногда хотелось кричать, что все самые крутые статьи «Фактуры» – мои. Но не мог. Никто не должен был знать, что я журналист. Вообще, все кто работали в «Фактуре» на удаленке не раскрывали своих лиц. Я не был знаком ни с одним из четырех корреспондентов числившихся в издании. Иногда казалось, что их не существует, но в таком случае могло не существовать и меня.

В «Фактуре» не было штатных сотрудников. В 2008 году в офис ворвались и расстреляли пятерых журналистов. Зискина не тронули. С того момента Камал отказался держать в редакции людей. Только засекреченные внештатники. Предположительно еще один корр жил на архипелаге, остальные обитали на материке. Нас не знали в лицо, но узнавали по стилистическому подчерку в текстах. Ну и иногда по голосу сотрудники «Состава 17».

Пошел вдоль Южной и свернул на Тихую, чтобы вернуться к последнему отправлению катера на Утуру. Оставалось двадцать минут, я успевал. Прошел вдоль разноцветных домиков в два этажа свернул на Балтийскую, казалось с той стороны не будет так задувать ветер под джинсы. Западная часть острова всегда как будто продувалась не так сильно.

Я запрыгнул в катер, отдал рулевому всю мелочь из карманов и сел в хвосте, чтобы не привлекать внимание. Море волновалось и ругалось с ветром. Штормило. Салон был теплый и разогретый, поэтому сразу клонило в сон.

– Завтра дождь обещают. – В катере нас было двое: я и капитан. Играл джаз, что удивительно для местных водил. Хороший музыкальный вкус был далеко не у всех. Крис Ботти щекотал, где-то под легкими. Хотелось вдохнуть глубоко его музыку в себя.

– Ну, скорее всего. – Разговаривать не хотелось. Но очень хотелось подпеть ветру, как будто встать на его сторону, чтобы этот скандал между морем и ветром прекратился уже дождем.

В 19.00 катер тронулся с места. Водный транспорт отправлялся всегда по расписанию. Никто никого не ждал. Опоздал – остался на острове. Дальше сам. В последние рейсы людей всегда было мало. Сегодня я был один.

Я закрыл глаза и стал слушать звуки.

Когда мне было тринадцать лет, я стал печатать свои статьи в школьной газете. Мы издавали настоящую печатную. Классный руководитель Михаил Александрович Довнар был человеком строгим, но увлеченным. Он водил нас в театры, на выставки, в свободное от учебы время собирал мальчишек в поход. Девчонок брали редко – жалели.

Однажды мы пошли в поход в леса под Калугой. Долго ехали на электричке с музыкантами, потом на автобусе с бабульками и их тесемками, затем, три километра шли пешком. Так Михаил Александрович проверял нас на прочность. Кто-то уже в электричке начинал ныть, съедая все запасы еды на день, кто-то на втором километре в лесу выбрасывал содержимое рюкзаков. Казалось бы, не важного, но потом все потребности возвращались и приходилось возвращаться обратно на километр, чтобы забирать выброшенное. А мне все это нравилось. В школе у меня был приятель Дэн и мы с ним специально набирали побольше еды, банок с тушенкой и сгущенкой, чтобы тяжелее тащить. Перед отъездом мерялись рюкзаками у кого тяжелее и ставили условие – кто снимет первый, тот проиграл. Трофеев особо не было, ну жвачка или фантики какие-то, а вот азарт был лучшей добычей в этой игре. Я ни разу не проиграл.

Мы тогда дошли до локации уже полумертвые и Довнар строго, по-военному дал команду:

– Палатки! Костер! Еда!

Мы на последнем издыхании выполняли приказ, спать на земле не хотелось. Михаил Александрович слабость не терпел и воспитывал эту нелюбовь в нас. Четыре дня похода мы занимались очень важными, как говорил он, вещами – ходили в деревню в пяти километрах от нашей стоянки и помогали пенсионерам вскапывать землю, убирать коровники, строить и прибивать доски в сараях. По возвращению имели целый свободный час, который тратили на ледяную речку, в нее ныряли с головой. Довнар в воду не заходил, но всегда интересовался.

– Холодно?

Правду ему, конечно же, никто не говорил. После закаливания, по -другому это было назвать нельзя, мы разжигали костер и готовили ужин. По вечерам Михаил Александрович доставал толстую книгу Юлиана Семенова «Семнадцать мгновений весны» и мы по очереди читали ее вслух. Перед тем, как провалиться в сон представляли себя Максимами Исаевыми завербованными в штандартенфюрер (https://ru.wikipedia.org/wiki/Штандартенфюрер)ы СС (https://ru.wikipedia.org/wiki/СС). Мы все тогда мечтали быть разведчиками.

По возвращению из похода я написал очерк на целый газетный разворот. Это была моя самая большая статья. Только по приезду мы с ребятами поняли сколько пользы принесли этой деревне, а деревня принесла пользу нам. Мы учились работать.

Мой очерк вдохновил мальчишек и мы пришли к Довнару с предложением создать школьную газету. Михаил Александрович пошел к директору, который с неохотой, но договорился с типографией, мы с одноклассниками нашли верстальщика и получили свободу в общении с читателями. Я тогда, наверное, впервые понял, как СМИ может влить на общественное мнение и на взгляды людей. А еще – журналистика, хоть и наша маленькая, но все же она была конкурентной, и каждый из 11 мальчишек нашего класса бился за главную полосу острыми репортажами и очерками.

Писали обо всем – о новых открытиях в мире и школе, об учителях и учениках, о конфликтах и их решениях. Мы призывали быть честными и добрыми. Потом, когда полос стало не две, а четыре ввели рубрику «объявления» – там ребята могли отдавать старые рюкзаки и книги и обменивать это все на диски с «Depeche Mode» и «Наутилиус Пампилиус».

Уже, когда подрос, отец рассказал, что хранил все наши газеты, а мои статьи обводил карандашом и носил на работу читать друзьям. Он гордился мной.

– Складно как выходит у тебя.

Папа настаивал на том, чтобы я писал. И я писал. Это было не в тягость, в удовольствие.

А потом Михаила Александровича сбила машина. Он ехал на велосипеде, на дачу и на влажную обочину занесло Вольву. Насмерть оба.

Нам, конечно, потом не хватало его поддержки, но дело начатое с учителем мы не бросили. Нам дали другого педагога Нину Борисовну и вот тут началась война за свободу слова. Борисовна требовала писать «на заказ» – про отремонтированный подоконник, про нововведения в школьном образовании, про новые занавески в актовом зале. При этом обещала, что будет выдвигать нас на городские профессиональные писательские конкурсы. Я ушел первый. Если еще какое-то время я держался и писал, думал, ну вот-вот все изменится, то потом понял, что не будет ни конкурсов, ни старых интересных всей школе тем и публикаций. Мне было плохо от того, что я пишу то, о чем писать мне неприятно. Это был не я. Как можно заставить человека есть свеклу, если он не любит свеклу? Казалось мне. С возрастом понял – можно заставить человека делать все что угодно и есть все что угодно без удовольствия. Хотя свекла полезная. Но в первую очередь я писал для себя и знал, что если тексты нравятся мне, то они понравятся и моему читателю. Я получал невероятное удовольствие от того, что строил предложения не по законам русского языка, но строил их так красиво, что педагоги не могли к ним придраться. Придумывал свои аббревиатуры и неологизмы, которые мгновенно разлетались по школе цитатами. И если тогда, в нашей газете я был самым крутым, то с приходом Борисовны я стал никем. Поэтому ушел.

Продолжал писать какое-то время в стол, иногда выбрасывал тексты в интернет, но все это было не то, не было отдачи. Отцу нравилось. Он был моим единственным читателем. Но в тот момент я был пуст от невозможности раскрываться перед самим собой в словах.

Когда переехал на остров, то какое-то время писал заказные статейки для интернета, чтобы позабавить архипелаг. Прохоров читал все мои тексты и лично назначил встречу в офисе «Фактуры». Через сорок минут интереснейшей беседы я стал светочем слова Володей Топольницким. Как выглядит Володя на острове никто не знал. Нет лица- нет проблемы, считал Иван Юрьевич.

Через два года сотрудничества с «Фактурой» все стало меняться. Вместо веселых сенсационных очерков я стал писать разгромные расследовательские репортажи. Главным персонажем всех моих публикаций стал глава правительства Вэнского архипелага Кирилл Семенович Мацумуро. Сейчас мне уже казалось, что за три года еженедельных, реже ежемесячных публикаций я знал о нем все. Родословную, налоговую историю, все политические промахи и победы, его друзей и любовниц. Знал, что он ест на завтрак и где отдыхает в отпуске. Думаю, если бы Кирилл Семенович узнал меня в лицо, то тут же скормил крабам. Каждый раз, публикуя статью мне становилось искренне жаль главу. Но как же я радовался, когда получал фидбэки от его помощников и пресс-службы, которые оправдывались в островных СМИ.

Катер ударился дном о берег. Прибыли. Я открыл глаза, и сон унесло ветром в море. Уже было около восьми вечера. За окном остров, как большая черепаха выступала из воды освещая фонарями набережную и наш путь по воде. Остров застыл. Столько уже всего было связано с этим клочком земли. Сколько было планов, когда я сюда приехал и сколько разочарований осталось позади. Мне не нравилась моя работа и все что я делаю, это я мог сказать точно. Но остров мне был дорог, что ли. Долго не мог понять, почему японцы так агрессивно мерзко отзываются о Вэнском архипелаге, почему так рьяно отказываются от земли. А потом узнал правду. Надеюсь, что хотя бы эта история не была журналисткой уткой.

На архипелаге ходила легенда, что началось все задолго до Великой Отечественной войны, когда пленных японцев ссылали на острова. Тогда 124 император Японии Сева Хирохито был еще мальчишкой, но ему уже пророчили трон. И чтобы познакомиться с представителями других стран его отправили в дипломатическую поездку по Европе. Было лето, жарко и делегация так устала переезжать с места на место, что Сева проявил милосердие к придворным и попросил остановку. Остановились они где-то между Бельгией и Францией, дальше планировали переплыть Ла-Манш и оказаться в конечной точке – Англии. Остановившись в новом отеле, который только-только достроили. Пока все пошли ужинать Сева принялся изучать окрестности и природу, которая не была похожа на японскую. Было тихо, тепло и жужжали комары. Сева сидел у воды провожал закат, когда услышал шорохи. Он обернулся, в его сторону шла рыжая девчонка лет шестнадцати в длинном зеленом сарафане подвернутым так, что оголялись колени. Густые волосы были собраны в пучок на затылке. Девчонка тащила тяжелую сумку. Хирохито жестом предложил помочь и донес неподъемный для девочки груз до ее двора. Уже прощаясь, она вынесла ему три желтых яблока и записку. Обратный путь до отеля Сева ел самые вкусные яблоки на свете, так ему казалось, и улыбался. Она ему понравилась. Вот эта европейская девчонка с голубыми глазищами, белой кожей покрытой с ног до головы веснушками запала в его сердце. Про записку он благополучно забыл и вспомнил лишь по возвращению в Токио. Та рыжая написала: «За болью в сердце придет большая власть. У тебя великое будущее, раскосый мальчик». «Хокку?» – подумал мальчик. Но, позже понял, что имела ввиду бельгийка. Через два месяца Сева становится регентом Японии вместо болеющего отца.

Год спустя Хирохито возвращается в европейскую деревню и находит ту самую рыжую девчонку. Она выросла и стала на год прекраснее. Длинные струящиеся до пояса соломенно-рыжие волосы, грязные руки от смолы и тот же звонкий смех, что и в прошлом году. Сева рассказал, кто он и почему вернулся. Весь год он думал о словах в записке и почему она так написала. Лисэйль, так звали девчонку, сказала правду – что чувствую, то и говорю.

– А сейчас что чувствуешь? – спросил Сева.

– Что яблоки в нашем саду перестанут цвести весной.

А потом поведала, что напав на остров, который по духу принадлежит ему, а по земле другому народу – проиграет.

Два года шли переговоры с советской властью за северную часть Сахалина, и 15 мая 1925 года Япония вывела войска с Северного Сахалина.

Лисэйль рассказала, что ждет его самая большая любовь и придет она к нему с цветами камелии. Хирохито женился в январе, за окном цвели камелии.

В 1926 году Хирохито вывез Лисэйль из Де-Панне и привез в Токио. Поселил при дворе и устроил ей безбедную красивую жизнь. Девушка стала личным советником будущего императора, и только он мог обращаться к ней с вопросами. Сева называл свою бельгийскую советницу Аматэрасу в человеческом обличии, что означало богиня солнца, которой поклонялась его семья. В 1926 году, как и предсказывала Лисэйль Хирохито унаследовал императорский трон.

И жизнь была налажена и устроена, пока не грянула вторая мировая война. Император с особой яростью бросился в пекло и развязав войну между азиатскими странами стал готовить бойцов к тому, что Япония будет нападать на Америку. Но что-то его остановило.

– Вижу горе. Будет много крови и народ не простит эту кровь. – Предсказала Лисэйль.

Как пишут официальные источники, в этот день Хирохито сказал кабинету министров, что в руки ему попалось стихотворение, которое написал его дед, и он все понял. Он понял, что проблемы надо решать мирным путем. Но было уже поздно. Это сказал не его отец, так решила Лисэйль, но удар по Пёрл-Харбору развязал войну. Первые полгода японские войска побеждали во всех битвах. Хирохито стал сомневаться в словах своего советникаи на полгода он забыл о ней увлеченный битвами. А она все полгода пролежала с тяжелой болезнью, не выходя из дома.

– Мне плохо, – говорила она, – разреши мне покинуть страну.

Но император запретил выпускать ее за границы двора и обещал лично отрезать голову тому, кто посмеет ослушаться. Вторая мировая война подходила к концу, поражение за поражением терпел Хирохито, а Лисэйль требовала, чтобы император сдался. Союзница-Германия пала 9 мая, а Советский Союз отказывался продлевать срок о нейтралитете и случилась вторая волна. Император решил биться до последнего.

После атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки Хирохито решает спрятать семью и отправляет в Хоккайдо свою жену принцессу Нагако, шестерых детей, часть прислуги и Лисэйль. Лисэйль сбегает из убежища и на лодке с рыбаками добирается до Вэна, зная точно, что там безопаснее, чем на японской земле. Так она надеется переждать окончание войны. Хирохито узнает о побеге, и, не боясь смерти от рук советского народа, приезжает на Вэн, чтобы убить предателя. Очевидцы, которые после продолжали жить на островах рассказывали, что он отрезал женщине голову, схватил за рыжую копну и подняв ее на вытянутой руке к небу, стал кричать – «Majo», что означает – «ведьма».

Было ли так или по-другому никто уже доподлинно сказать не может, но с того дня японцы прокляли архипелаг и больше не требовали вернуть Вэнские острова. У них считают, что Курилы – это место силы, а Вэнский архипелаг – рана на теле земли, которая никогда не заживет.

Когда я узнал эту историю, то тут же написал рассказ и принес в «Фактуру» с названием «Император, который верил». Зискин поднес бумагу с моим текстом к сигарете в зубах и с улыбкой поджег.

– Никто и никогда не будет об этом писать! – спокойно сказал он. – Это боль японского народа. Ты сделаешь больно почетным гражданам этих островов. Эти острова принадлежат им.

Камал с отвращением относился к тем, кто смел плохо или никак говорить про острова. Про острова можно только хорошо. Иногда мне казалось, единственное, что позволяет его крови приливать в сердце – это нахождение на островах. Уехал- умер. Этакий бессмертный островитянин. Всех неверных считал моллюсками спизулами. Мол, уехал – предал. Позднее я узнал, что существует целая книга про эту мистическую легенду автор Игнат Алферов.

Самое долгое, что было в любом пути – это пришвартовать катер к берегу, даже тридацть километров от Вэна и Куру казались мгновением в сравнении с тем, что происходило при парковке у берега. Острова находились друг от друга на примерно одинаковых расстояниях в тридцать километров. На Куру все ездили за едой. Фрукты и овощи прибывшие с материка на Сахалин, после, направлялись на Курилы и Куру. Именно по причине долгих поставок и бесконечных перевозок стоили фрукты и овощи безумно дорого. Дорого даже в понимании местных жителей, зарплаты которых вдвое превышали зарплаты жителей с материка. Долго я не мог к этому привыкнуть, и пытаясь экономить на всем, отказывал себе в витаминах, в мясе, в злаках. Я закупался сухой лапшой и пробовал так жить неделями. Через два месяца такого рациона, месяц из которого я провел на обезболивающих, понял, что пока я экономлю на еде, на мне экономит мое здоровье. Заработал хронический гастрит. С тех пор на еду денег не жалел.

На островах я расстался со своим иммунитетом. Здоровье болталось, где-то между ОРВИ, ОРЗ и очередными неизученными вирусами. Порой, опускаясь на самое дно бездны меланхолии, внутри себя я садился в самый темный уголок и задавал в никуда вопрос – «А дальше только смерть?». Но потом организм брал последние запасы здоровья, где-то в осадке всех жидкостей во мне, и выводил за руку из бездны. В последний раз, когда я уже не верил в воскрешение – в меня поверила магия. Это сейчас я скажу, что, скорее всего в меня поверил страх еще раз посетить эту квартиру, но тогда казалось, что мистика не бред собачий.

Звали ее Тамарушка, а она звала себя шаманкой. Жила женщина на севере Куру, ближе к лодочной станции путь с которой вел в Корсаков. Теть Маша сказала, что лучше врача не сыскать на всем белом свете. На краю света точно. Конечно, она была вовсе не врачом, а знахаркой и ее методы лечения больше забавляли, чем интриговали, но жить без иммунитета я уже не мог и понимал, что использовать надо все методы, чтобы как-то существовать на этих островах.

Тамарушка встретила меня на пороге своей двушки в новостройке на третьем этаже. В стареньком, но чистом халате с узорами в синий цветочек, с убранными назад до единой волосинки гладкими черными волосами. Ни единого седого волоса на голове ее не было. Сначала она угостила травяным чаем, рассказала свою историю – что выросла на Сахалине, в городе Оха, что предки ее были айны. Айны – древнейшие поселенцы японских островов. Рассказала, что айнов уже не существует, вымерли. Что осталась она одна такая и еще двое в Охе доживают. Остальные полукровки. На самом деле Тамарушку звали Чувка-унтара. Но в советское время из-за родственных связей с айнами – ссылали в ГУЛАГ, поэтому своё айнское она давно сменила на русское и смирилась с тем, что вернутся в Японию к родному народу, ей уже не удастся.

После чаепития завела в комнату со всех сторон заставленную иконами и статуэтками духов и богов. Иконы были православные, католические, буддистские, лежали четки карты, свечи, игральные кости. Казалось, что верит Чувка-унтара во всех богов одновременно.

– Веришь в кого?

Спросила она резко, я даже не успел среагировать.

– Я? Верю?

– Бог какой в сердце?

– Нет бога в сердце, но крестили в православной.

– От этого все болезни, что не веришь.

Она внимательно посмотрела на меня с ног до головы. Достала икону Божьей матери и снова спросила, – знаешь кто это?

– Святая дева Мария, матерь Божья.

– Тогда она будет.

Дала икону в руки и заставила просить у нее здоровье всеми словами, которые приходят на ум, взамен молитвы. Молитв я не знал.

– В глаза смотри! – Дала команду и начала что-то быстро нашептывать.

А дальше шепот переходил в голос, потом на повышенные тона, а потом вовсе на крик. Она пела. Толи на чукотском, толи на языке морских котиков. Становилось жутко. Хотелось жмуриться, но глаза отводить по велению Тамарушки нельзя было.

Процедура очищения казалась невыносимо долгой, но на самом деле проходила она не больше 10 минут. И мало того, что все это было затянуто, процедура очищения была еще невыносимо неприятной. Во-первых, передо мной стояла женщина в почтенном возрасте, в халате, который все время раскрывался на груди, и ей приходилось его одергивать. Ее раскосые глаза смотрели в меня, а я смотрел на ее редкую седую бороду. Она пела и била в бубен, маленький, ручной. Успокаивало то, что била в инструмент она не громче, чем пела. В ушах эхом трижды по три отдавалось: БУХ-бух-бух, БУХ – бух-бух, БУХ-бух – бух. Чёртов бубен предков до сих пор барабанит в ушах. Во-вторых, в комнате воняло страшно – толи сухой полынью, толи отсыревшим сеном. На третьей минуте волшебства закружилась голова, на пятой затошнило, что казалось, вот-вот и я оставлю часть своего иммунитета на ее ковре, но Тамарушка, как будто знала, что все свое я унесу с собой. На седьмой минуте перед глазами поплыло. Всё тело завибрировало от голоса, как от легкого землетрясения. В финале своего номера она отпоила меня простой водой в которой затушила горящую траву и велела три дня спать.

По-другому бы и не вышло. Как только я добрался до кровати, тут же отключился. Иногда просыпался, чтобы умыться, выпить воды, сходить в туалет. Всего этого не хотелось, но как на автомате вставал и делал. И снова ложился спать. Три дня в страшном бреду, то колотило от холода, то бросало в жар. Все время тошнило. Есть не мог совсем.

Не знаю, куда может привести вера или вера в то, что вера может быть, но эффект после шаманского обряда случился. Уже четыре года я не болел. Иногда дергал носом на морозе или мучился от похмелья, на этом болезни закончились.

– Пей молоко! – на прощанье сказала Тамарушка.

Когда на Куру построили ферму и стали разводить коров, я покупал жирное молоко и пил его по несколько кружек в день. Наверное, что-то в этом было.

Если на Куру можно было купить все питательное и вкусное, то на Вэне, остров находившийся в 12 километрах от Хоккайдо, была промышленная база. Там можно было, как купить ненужную и не пригодную для острова японскую машину, так и закупиться обоями. Местный городок-стройка. Найти можно было все: от золотой булавки до Смита-Вессона 1915 года. Я себе такой и прихватил по дешевке. Перекупщик сказал, что сам Царь Николай стрелял из него. Что вряд ли. Но с пистолетом было, как и молоком – главное верить.

И пока на Куру жили вкусно, на Вэне удобно, на Утуру – хорошо, что жили. Завод, почтовое отделение, куда приходили посылки с Алиэкспресс, иначе люди одеваться тут не могли, потому что одежда стоила, как в Московском ГУМе. Письма на почту приходили редко. Отжила себя и профессия почтальон и эпистолярный жанр. На Утуру, так точно. В этом же помещении было банковское отделение и отделение специального внутреннего подразделения № 6, по-другому полиции. Еще был ночной клуб «Краб». Все. Больше в этом островном городке ничего не было.

Хотелось выпить. Спрыгнул с катера и тут же поспешил в «Сиреневый туман», в магазинчике можно было до закрытия перехватить темного нефильтрованного. В сторону дома пошел по темным переулкам вдоль набережной, где фонари уже не горели – фонари в городе отключали в осенне-зимний период раньше, чем летом. Отключали в целях экономии. Свет горел только в центре. И если весной и летом можно было встретить диких зверей на окарине, то осенью только сонные редкие чайки топтались у берегов, вздрагивая от моих шагов. По волнорезам била вода и слышно было, как она скатывается по камням обратно в море. Для людей, что живут у моря такие звуки неприметны. Ты не слышишь шорохов убегающих с песчаного пляжа волн или шепот камней на берегу. Все обычно. Как сигналы машин в пробках и гудение заводов в больших городах. Но в каждом звуке есть своя загадка, своя прелесть, как от перебирания чёток в руке.

За пять лет на острове привыкаешь, что со всех сторон вода и убежать даже при желании не можешь. Вот, сейчас, в 8 часов вечера мне хочется убежать то всего, что окружает, но не могу – последний катер поставили на стоянку.

Я слушал море. Иногда оно общалось со мной на своём, морском, громком, иногда шепотом утешала. Просило остаться. Просило задержаться еще ненадолго в этом месте, где всегда мокро и холодно, где в квартирах пахнет сыростью, а иногда за шкафом можно обнаружить целый мир образовавшийся от скопившейся плесени. Найти нового жильца в своей квартире с щупальцами сороконожки. Убить его тапком, и как будто, так и должно было случиться, после, пойти пить свой кофе.

Я остановился у края набережной, спустился к камням. Ветер задувал под подвернутые джинсы и за шиворот шарфа натянутого до глаз.

– Ты грустишь? – спросил я у японского, и ответ его был сильный удар о камни. Брызги полетели в лицо.

Но я хотел слышать не голос моря, а ее голос. Голос той женщины по которой я всегда скучал. Счастье которой, мне намного дороже своего собственного. Мне хотелось прийти к ней в квартиру и услышать ее еле слышное «Так рада, что пришел».

Ее тихое, почти беззвучное, к этим словам надо прислушиваться. Ее мягкое ежедневное и твёрдое в гневе. Она смешно ругалась. Она не создана для того, чтобы разрушать, она из тех женщин, которые создают вокруг себя мир. Когда она говорит, то говорит с запахом японской розовой космеи. У нее до сих пор японский привкус звука. Такой резкий, но в тот же момент мягкий. Голос гейш – наверное, именно так они разговаривают. Белая-белая кожа полукровки, которая не принадлежала ни одной из своих смешанных кровей.

Мы познакомились в «Крабе». Я пришел выпить, она искала себя. Но любой поиск себя всегда приводит к увлекательным приключениям. Она хитро, из-под чёлки смотрела в мою сторону, и казалось, сейчас нападет с катаной и возьмет меня в плен, но не для того, чтобы навредить, а для того, чтобы спасти. Я отвел ее в сторону, за угол «Краба» и прижал к стене. Рукой проскользнул по гладкой ноге вверх, под платье, почувствовал линию трусиков и получил по лицу. Сильно. Несмотря на всю внешнюю хрупкость била она наотмашь, удар был самурайским.

– С ума сошла! – отстранился от нее.

– Когда кому-то лезешь в трусы сначала убедись, что это безопасно.

Она тогда ушла. Хотелось догнать и схватить ее дерзкую за волосы, но сжав всю злость в голове, выплюнул ее на асфальт.

Я запомнил самурайский удар, который горел на щеке и голубые глаза, почти прозрачные, вовсе не японские глаза. Искал ее два дня. Нашел в больнице. Она работала медсестрой. Чтобы не получить еще раз по лицу записался на анализ крови. Так еще никто не выливал из меня кровь. Так много крови из моей вены никогда не выходило.

– Чего пришёл? – спросила она, вонзив иголку в меня.

– К тебе.

– Ммм. На что кровь сдаем?

– На качество.

– Смешанное.

– По цвету видите?

– По глазам.

– Глаза у вас красивые. Голубые. Не японка ведь.

– Русская.

Остановилась она только тогда, когда увидела, что цвет лица моего становится схож с ее.

– Ну, все. Там нашатырь. Там вода. Свободен, – отпустила тогда.

Это она потом расскажет за крепким кофе и ваткой с нашатырем, что после советско-японской войны пленным японцам разрешили покинуть острова, но ее дедушка остался. Женился на русской артистке, сосланной из Севастополя на Утуру. Глаза у нее от бабушки. Дедушка и бабушка оставили после себя сына, который тоже женился на русской, и кровь смешалась дважды. И вот настал ее черёд искать русского, чтобы окрепнуть кровью, но для того, чтобы смешать нашу кровь я должен был устранить одну важную вещь. Свою жену.

В этот вечер так не хотелось домой. Хотелось расставить все на свои места, быть честным перед собой и ей, чтобы начать новую, другую жизнь. Но я не мог. Я не тот за кого себя выдаю. Я другой. Я слабее, чем кажется. Слабее, чем я себе придумал. В голове шептал ее голос, который давал мне силы продолжать жить дальше на этом острове.

Алкоголь легонько ударил по голове, как тренер в боевом самбо на разминке. Смелось появлялась только в минуты свободные от мыслей. «Всё! Сейчас приду и все для себя решу» – думал я.

Но жены дома не было. На подоконнике осталась после нее полная пепельница окурков и сексуальная скумбрия в духовке. С детства не переносил табачный дым, поэтому выкинул вместе с пепельницей окурки и сел за стол. Есть не хотелось совсем. Решать нужно было не с ней. Она была ни при чем.

Гонорар сложил в шкатулку в своей комнате, скинул одежду на пол. Если бы я имел возможность быть смелым и решительным, чтобы вот так, разом острым лезвием холодного оружия обрубить все отношения, чтобы кинуть в чемодан трусы и носки и уйти к женщине, которая дороже свободы. Но так я сделать не мог.

Со мной она будет счастлива, но в опасности. Воскресенье заканчивалось в полночь. Утром надо было на работу. Начинался дождь.

АНДРЕЙ БЕРУФ

В субботу утром уехать на Вэн – проблема. В катера забиваются люди, как шпроты в жестяную банку: женщины всегда сидят, на их коленях дети, мужчины стоят. Вместо положенных пятнадцати разрешенных человек в одном катере может ехать по двадцать, а иногда и по двадцать пять пассажиров. Отважные капитаны, не боясь, везут всех этих людей в своих ненадежных катерах на соседний остров. Лишь благоразумные и не жадные высаживают лишних. Только в этом году был принят указ в правительстве, что с Утуру на Вэн и обратно по субботам работают 7 катеров. И все равно, люди занимают очередь за час до первого отправления.

Когда только попал на остров, смотрел на эти очереди и думал, что Ной опять затеял очередной круиз. По субботам все едут на Вэн. И если все ехали на Вэн за важными бытовыми вещами, я ехал отмечаться в штаб. Работа у меня такая – отмечаться.

Я заскочил в третий катер, опережая женщин и детей и сел подальше в хвосте. До глаз натянул спортивную шапку, обмотался шерстяным шарфом и сразу же уставился в окно, чтобы не встречаться с кем-то глазами и вдруг случайно не уступить им свое место.

– Да, ладно! Ремонт затеяли? – услышал я знакомый бас.

На катер зашел Трынов, а следом его жена и сын. Привстал, пожал руку.

– Хочу потолок заштукатурить, во время дождя льет, как из лейки. Пятна желтые по всем углам.

Рядом на свободные места подсела Варя – жена Андрея и их сын сел к ней на колени. Трынов остался стоять.

– Я стоя не повезу! – крикнул капитан судна.

– Шеф, я бочком, я не тяжелый.

– Я стоя не повезу! – крикнул он еще раз.

– Нас же не двадцать, всего семнадцать!

– Я никого лишнего не повезу, выходите! – не унимался капитан. – Идите на следующий.

Все присутствующие понимали – для того, чтобы Трынов уехал на одном из следующих катеров ему нужно было также расталкивать людей, в наглую садиться на корточки в надежде, что кто-то из других капитанов повезет лишнего человека. И если делать это, то прямо сейчас. Варя из-за физических качеств бежать расталкивая людей не могла, она смогла бы катиться кубарем. Ее пышное тело скорее перекатывалось, чем ходило. Но это ее ничуть не портило, она была как пончик в малиной – приятной.

– Пойдем!

Разозлился Трынов и потянул жену за собой, следом пошел и их сын.

– Хочешь, пацана возьму с собой? На острове заберете. – Предложил я.

Сначала сказал, потом подумал, но было уже поздно. Что делать с ребенком один на один я не понимал. Спасало одно – Лешка был глухой.

– Выручишь очень! – Трынов пожал руку мне, и жестом объяснил сыну, что тот остается.

Слышать Лешка перестал в трехлетнем возрасте. На острова напал вирус, который был в целом не страшен и островитяне пережили его легко, а у Лешки начались осложнения и пропал слух. Общался с миром он исключительно жестами и глазами.

– К окну хочешь? – показал я рукой, тот махнул головой, и мы поменялись местами.

Катер тронулся, и пассажиры почувствовали, как скользко утром на воде. Море было тихим у берега, но чем дальше мы отплывали от Утуру, тем не сдержаннее оно становилось. Лёшка был улыбчивым парнем, солнечным. Когда видел знакомых всегда махал, издавал звук, что-то цедил из себя. Я не обращал внимание. Иногда Андрей с Варей включали ему аппарат, чтобы он мог узнавать этот мир на слух. И он радовался. Впервые, когда ему поставили аппарат мальчишке было 8 лет, он услышал, как шумит море и заплакал. Часто надевать аппарат врачи не разрешали, опасались за то что звуки могут повредить перепонки.

Он любил этот мир в отличие от меня. Он смотрел на него без злобы, принимал его с улыбкой, несмотря на все то, что этот жизненный путь ему готовил. Наверное, когда не знаешь, что можешь обладать чем-то важным, то проще относишься к невозможности это иметь. Ну, нет и нет. Но, я уверен с возрастом он задаст себе вопрос – почему у всех есть, а у меня нет? Почему тот, злой мальчишка, который кидается камнями в девчонок может слышать шум моря, а я нет? Почему люди могут слышать голос мамы, а я нет? И так страшно становится, до мурашек. Интересно, страшнее не иметь, но продолжать стремиться или иметь, но потерять? Кто раздает там, во вселенной слуховые аппараты, по какому принципу?

Лешка прислонился лбом к стеклу и всю дорогу смотрел на волны, удаляющейся берег нашего острова и чаек, которые приближались к окнам и тут же, пугаясь, отлетали. Иногда менял позу, но глаз от воды не отрывал.

На Вэн мы приехали к 8 утра. В это время на острове начиналась церковная служба.

Храм стоял прямо у порта и можно было услышать молитвы и песнопения, а под конец службы целый концерт из колокольный трели. Я с детства любил слушать церковные колокола. Это не была моя связь с богом, скорее саундтрек выходного дня, когда я жил у бабушки.

Мне было лет 7, кажется тогда, я начал осознавать себя и свою жизнь. Бабушка жила в Подмосковье и каждое лето я проводил у нее. По воскресеньям бабуля водился меня в храм. Это был старенький деревенский домик из красного кирпича, с двумя колоколами в сторонке на возвышении. Внутри домика все было скромно. Пара больших икон во весь рост, еще три небольших и место для поминания усопших. В здании был свежий запах.

Была Троица и весь пол застелили свежескошенной травой – клевером. Я помню бабуля отправила поцеловать одну икону, потом вторую.

– Зачем я это делаю? – спросил, не понимая ритуала.

– Ты приветствуешь духов.

– А я могу их не целовать они же мне не родственники?

Если честно я и родственников так не приветствовал, поэтому для меня это было немного странным представлением.

– Можешь, но тогда они не смогут следить за тобой.

– Зачем им следить за мной?

– Чтобы не наделал глупостей.

Мелочь из гаманка (так бабушка называла кошелек) посыпалась на стол, где стояли свечи. Она оставила деньги и взяла три восковые палочки.

– Значит, я никогда не наделаю глупостей? – продолжал я ее доставать.

– Наделаешь.

– Тогда зачем им следить за мной, это же не имеет тогда никакого смысла?

– Чтобы решить все, что ты натворил.

– Так это могут делать мои родители! – не унимался я-ребенок.

– Родители тоже порой делают глупости.

– Тогда я не понимаю зачем нам этот человек сверху и зачем ему решать все проблемы людей?

– Просто он любит тебя сильнее, чем кто угодно на всем белом свете.

– Даже больше чем папа?

– Больше.

– И мама?

– Ну, почти как мама.

– И больше, чем ты?

– Больше, чем я тебя никто никогда не будет любить.

– То есть ты Бог?

И в этот момент я помню, как услышал колокольный звон. «Знак!» – подумал бы я сейчас, а тогда я просто замер. Это была самая красивая инструментальная музыка, которую я когда-либо слышал. Лучше Вагнера, лучше Шопена и даже лучше всех песен «Гражданской обороны». Я был в изумлении.

– Иди свечку поставь за деда Толю.

– Она ему зачем?

– Чтобы водку там не пил, на небе.

На обратном пути до дома бабуля рассказывала, что ее второй муж Толик, там, на небе играет в карты на деньги с другими картежниками, и выпивает, не закусывая, и что когда она попадет к нему, то «ух, как она ему всыплет».

Мне было 14, когда бабушка умерла. Она тихо, спокойно попросила перед сном воды. Мама принесла кружку, и укрыла одеялом. Бабушка улыбнулась. Утром мы обнаружили, что она холодная. Я улыбался ей в ответ. Знал, что сегодня дед Толя бросит карты и водку и пойдет встречать бабушку. Я бы мечтал умереть такой смертью – тихой, не слышной, с улыбкой.

Катер проехался по дну пузом и нас, в салоне слегка откинуло назад.

– Пойдем! – взял мальчишку за руку и повел за собой, чтоб не потерялся.

По всей улицы разлетались голоса хора.

– Аппарат с собой? – показал жестом мальчишке.

Тот помахал головой. Не с собой.

На берегу, чуть в стороне от церкви стояла маленькая, прямо крошечная метр на метр пластиковая конструкция, обдуваемая всеми ветрами этого острова. К моей радости очереди к ней не было и мы с Лешкой сразу направились туда. Просто местные жители еще не распробовали пончики. Хотя местные давно старались не есть ничего нового, чтобы не навредить себе. А вдруг вирус? А вдруг отравят? Все с материка, по их мнению, спешили их убить. Все же хотят забрать их острова. Да, кому они были нужны? И все аргументы, что никто в России и не знает об этих островах – не работал. Все вокруг были врагами. Хотя, не многие знают, что в нашей стране есть столько всего неизведанного, или такого далекого и недоступного, что вряд ли мы об этом знаем. В детстве у меня был приятель, он приезжал к родственникам в деревню. Игорёк был из Пыть-Яха. Где находился его город я не знал и проверять особого желания я не было. Ну, там где-то на севере. Страна большая, кто там нас найдет. Да скажи он мне тогда, что живет он в Тарко-Сале, я бы поверил и проверять не стал. Хотя и такой город существует. Поэтому, когда людям с материка говорили, что живем мы на Утуру, Вэне или Куру, все осознанно качали головой и спрашивали – это север, да? Север – да, – отвечали местные.

– С малиной или ежевикой? – вытащила голову девчушка лет 15 в желтой униформе.

– А какие есть?

– Все есть.

– А какие вкусные?

– Все вкусные.

– Мальчик, ты какие будешь? – тыкнул я на картинку, чтобы Лёшка понял, что я от него хочу.

– Ы. – ткнул он в ежевику.

– Мальчику ежевику, мне малину. Хотя…– задумался, засомневался, – нет, с малиной всё-таки. – Определился.

– Правильный выбор. – Улыбнулась девчушка.

– А я вас здесь не видел никогда. На прошлой неделе паренек работал.

– Это владелец компании – Владик.

– Компании?

– Да, он Хабаре живёт. Раньше на Вэне жил, потом уехал. Решил бизнес открыть и вот сначала сам пончики продавал, а теперь меня нанял. Брат мой двоюродный. Помогает мне.

– Молодцы ребята. Предприимчивые.

– Главное, чтобы глава не отобрал все это.

– А может?

– Говорит, может. Сейчас давит на то, что мы на его земле построили киоск, но в арендных актах написано обратное. Говорит 50 сантиметров земли лишних использую. Вот стараюсь не использовать. Не выхожу. Вот пончики, – протянула два конвертика в салфетке.

И в этот момент заиграли колокола.

– Знак? – спросил я у Лёшки, а тот лишь повел глаза в сторону пончика.

– Ы! – ткнул он.

– Красиво. – Повернулся я в сторону храма. – Жуй свой пончик.

Храм был не высокий и от этого колокольный звон отбивался прямо по асфальту и в сердце.

– Жаль, не слышишь ты ничего. Не слышишь, как красиво может звучать бронза. Как Моцарт. Слышал бы ты Моцарта.

– Ы? – спросил парень.

– Пончики вкусные говорю – Ткнул пальцем в пирожок.

– Ааа. – Согласился он.

Под колокольный звон в порт вошли еще четыре катера и люди стали выгружаться.

– Спасибо, что отвез пацана. – Хлопнул по плечу Трынов.

– А тебя, что, угостили? – удивилась Варя. – А ты спасибо сказал? – обратилась она к сыну.

– Да, ты чего? Перестань. Я же от чистого.

– Спасибо, Илюш. Побежим мы. Хотим до 4 успеть все купить.

Трыновы схватили Лёшку за обе руки и они всей семьей покатились в сторону рынка.

С транспортировкой на Вэн было не просто, но вот путь обратно был еще сложнее.

Не успел на последний вечерний – все, остался на острове до утра. В последнее время пустили пробный катер на 30 человек из Куру, чтобы разгрузить пассажиропоток, но пока не сильно спасало. Все хотели купить себе обои, мебель, шторы и еще какой-нибудь важной ерунды. Казалось, что люди с Утуру постоянно делают ремонт.

Чтобы успеть хотя бы не на последнем катере, надо было спешить. Пять часов и все начнут возвращаться обратно толпами.

От порта в сторону центра я шел минут десять, сворачивал за угол Портовой и попадал на узкую и самую короткую улочку Трапов. На Вэне все улицы были названы матросскими терминами. Улица Трапов действительно напоминала трап ведущий к судну. Дальше улица приводила к тупику окруженному тремя трехэтажными домиками. Хлипкие островные постройки держались только на крепких каменных крышах, под тяжестью которых дома не сносило ветром. Ветер здесь дул постоянно. Даже когда на островах становилось совсем жарко, на Вэне все равно легкий, прохладный, но дул ветер.

Летом 1993 года, когда на острове Окуриси случилось землетрясение, и волна в девять метров с Тихого океана нарушила спокойствие не только окусирских жителей, но и юга Хоккайдо. Всем стало страшно. Волна пошла дальше, и, обогнув с правой стороны остров, напала на Вэн. Порт смыло, как и близстоящие к берегу дома. С тех пор здания рядом с водой строить перестали, а крыши укрепляли, чтобы не лишиться защиты от дождя.

Проходя вдоль южной стороны, где была улицы Дрейфа, на перекрестке между Оверштагской и Сигнальной был закоулок о котором знали все, потому что закоулочек был авантажный. Приятное расположении и почти никогда не задувает ветер, только колышет крыши, но внутрь двора не попадает. Во дворе находился Вэнский исторический музей с кучей старинных экспонатов, но если пройти во двор здания, обогнув его справа, попадаешь в старенький чеховский дворик с лавкой и вишней. Обожал это место летом. Он напоминал мне центр Москвы. Больше на архипелаге Москву мне ничего не напоминало. И вот войдя в здание, пройдя через служебную проходную предоставив документы, спускаешься в подвальное помещение переоборудованное под штаб квартиру внутреннего подразделения «Состав 17». Сюда каждую неделю я приезжал отчитываться перед руководителем. У каждого участника группы «Состав 17» был свой день приема.

Я прошел все испытания, и спускался на лифте в подвал. У выхода встретил младший сержант, который еще раз проверил документы, все внутренности карманов и провел по мне металлоискателем и указал рукой, что пройти я все-таки могу. Это унижение приходилось испытывать каждую субботу.

В светлом кабинете за длинным прямоугольным деревянным столом сидел глава действующего подразделения «Состав 17» генерал -полковник Игорь Геннадьевич Смолин. Над его головой висел портрет президента. По обе руки от него сидели два полковника. По правую Свиридов, по левую Батов. Каждую неделю этим составом мы обсуждали работу стратегически важных объектов.

Иногда я задавал себе вопросы – правда ли передо мной сидят Свиридов, Батов и Смолин? А может быть у этих людей другие имена и жизни. Насколько они уже далеки от оригиналов себя? Может быть, они уже давно не помнят своих настоящих имен? Иногда казалось, что я забывал и свое имя тоже.

Меня зовут Андрей Беруф, мне 35 и я капитан специального подразделения внутренней полиции, агент группы «Состав 17». Командированный на острова следить за внутренним порядком стратегически важных военных объектов и за порядком жизни человека, который намерен стать президентом. Я тень своего руководителя. Я исполняю долг. И пока кто-то желает занять президентское кресло, мое единственное желание – поскорее завершить командировку на Вэнском архипелаге.

– Здравия!

– Отставить!

Сел напротив Смолина, ждал разрешения.

Задавать вопросы, уточнять, начинать говорить первому и проявлять инициативу в этом кабинете было не принято, а порой даже непозволительно. Смолин приветствовал, говорил какие-то дежурные фразы и мы по очереди начинали доклад. Батов отвечал на островах за внутреннюю политику и был завербован в правительство островов три года назад, Свиридов работал в правительстве на Куру пять лет.

«Состав 17» состоял из 17 лучших профессиональных агентов страны. Агенты исчезали и появлялись снова, поэтому лица состава менялись, но количество оставалось неизменным. Название осталось от первого отряда, который был сформирован в 1993 году. И постепенно, когда в стране рос авторитет федеральной службы безопасности, капитан Бутенко создал секретный отряд, который был направлен на выявление волнений в обществе. Такие составы отправляли в важные точки страны, где безопасность была первостепенной – военные части, заводы, организации. Так в 2014 году я попал на Вэн – позвали защищать страну. Но как выяснилось позже «Состав 17» не имеет никакого отношения к защите мирных граждан, работали мы все на одного человека с одной целью и операция над которой мы трудились уже пять лет называлась Операция «20-24».

Главным противником Смолина в операции был Иван Юрьевич Прохоров, Мацумуро он по каким-то своим личным причинам в расчет не брал, но следил за его деятельностью внимательно.

В составе были внешние связи и внутренние связи, которые мы контролировали. Были агенты, которые работали в банках, в портах, на границе, в школе, в больницах, в редакциях газет и телеканалов и во всех сферах, которые могли повлиять на мнения, на отношение к власти и духовным органам той же власти. То есть, чтобы понимать масштаб – агенты, которые были несколько раз завербованы другими агентами и все это на территории маленького мирка. То есть, если смотреть широко, то в каждом коллективе был свой завербованный сотрудник. Стоит задуматься – если кто-то ходит с вами курить и поболтать о «насущном», но курит не в затяг, то, скорее всего рядом с вами был я. С «курить» у меня не заладилось еще в 8 классе. Если кто-то в офисе спрашивает, как ты относишься к новому закону об отмене древне-русского языка на проповедях в храмах, то скорее всего, где-то рядом есть я. Если кто-то за обедом спросит тебя о том, каким ты видишь новую Россию, то напротив тебя сижу и жую свою булку тоже я. В масштабах страны – наша власть шире. Наши возможности проникнуть в любую отрасль дают нам право изнутри руководить мнениями и взглядами общества. И, казалось бы, от нашего присутствия во всех сферах должна была эта жизнь налаживаться, но – такого приказа не поступало.

А тут уже действовало правило: «Если тебя всё полностью устраивает, то ты идиот». И я с этим, пожалуй, соглашусь. Хочешь, что-то изменить – возьми и измени, а не жди, когда кто-то более успешный принесет тебе это в бумажном экологичном пакете. Успешный, от того и успешен, что работает за семерых и еще вон за того парня с краю. Хотя по собственному опыту могу сказать, что работая за всех, не всегда становишься успешным. Так было у нас на островах. У нас на заводе был такой юноша. Очень амбициозный, очень стремительный в карьерных целях, работал, казалось бы, за всех. Вникал во все мелочи и детали, чтобы когда-нибудь возглавить завод. Но сделать бы он этого, конечно же не смог. Даже если стал работать в два раза больше и перестал бы спать и сократил обеденный перерыв до 10 минут. В итоге юноша умер. Сердце. А стоит ли успех таких инвестиций?

Редко кому из сотрудников доверяли жить своей жизнью. По крайней мере на острове. Предположительно у некоторых из вэновских агентов были семьи, где-то в Волгограде, Калининграде, Можайске, ну и в других городах необъятной. Все жены (таких историй с мужьями никогда не встречал, но говорят, они были) – говорили, что мужья в командировках, вахтовики. Так сотрудники объясняли свое долгое отсутствие. Никто не должен знать, чем ты занимаешься. На вопрос: «Где работаешь?», отвечать: «На работе!». «Чем занимаешься на работе?», отвечать: «Работаю!». Для того, чтобы не выделяться из общества в котором живешь, по работе выдавалась – жена или муж. Такие семьи чаще всего называли себя среди обычных людей «бездетными». Не выходит, не получается, сперматозоиды слабые, ЭКО пробовали три раза – все никак. Вот, наверное, один из главных признаков семьи агентов. Иногда вербовали и детей. Конечно же, сами дети этого не знали, а их мамы, чаще всего мамы приводили в дом мужчину, который просто жил.

Когда я стал во все это вникать, а вникать я стал сразу, потому что сначала ты не можешь поверить своим ушам, глазам, потом привыкаешь. Я вспомнил историю из детства.

У меня был одноклассник Мишка Кольцов – очень смышлёный парень был, но нелюдимый. Не общался ни с кем – мама запрещала. Домой к нему никто никогда не приходил и кто его родители знали «издалека». У Мишки была мама – красавица. Все отцы собирались на родительские собрания, чтобы посмотреть на Мишкину маму. И был отчим. Отчим нигде никогда не появлялся, постоянно был в командировках и на службе. Он был специалистом по компьютерным связям. Так говорил Мишка.

Семейка была очень странная и общаться с Кольцовым можно было только скрывая общение. А он стремился, ему хотелось прогуливать с нами уроки, работать с нами в газете и пробовать курить за гаражами. Но приходила строгая мама и забирала Мишку домой. Прошло 12 лет, я уже работал в органах, и вспомнил эту историю, стало интересно – а вдруг Мишкины родители… так оно и случилось. Его мать была ему родной – родила в школе и отдала сына на воспитание матери, пока училась в Академии МВД. После забрала 7-летнего Мишку к себе из деревни в Нижний Новгород и по распределению попала в Москву. Там она работала на правительство в айтишной компании и для того, чтобы в жизни ее не появился «человек» к ней прикрепили агента «Состава 17». В такой вот странной семье жил Мишка, а все вокруг считали его нелюдимым. Детство сломано, юность погублена. Мишка потом уехал жить в Европу и пропал. Завербовали, наверное.

На Большой Земле семьи у меня не было. Обе мои жены были завербованы в органах.

– В январе запланировано послание совету федерации. Будет сделан тактический ход конем, чтобы отвлечь людей от главного. Будут блокироваться все потоки информации.

– Будет один преемник или все три? – Вмешался я мыслями вслух.

– Хороший игрок два раза комбинацию не повторяет. Будут выборы. С 2020 года начинается подготовка. Самое интересное случится в январе.

– Известно кто победит? – рискнул Батов.

– Решат выборы. Для этого и будет выбран один, но конкурентоспособный политик.

– Кто возглавит штат технологов? – Надежда была на то, что «Состав 17» сможет вернуться на время подготовки в Москву.

– «Коммуникация». Я буду работать только с «Коммуникацией».

Смолин был убежден, что у него нет конкурентов. В своей голове он уже правил страной. Кто же станет президентом в 2024 году никто еще не знал. Задача аппарата была следующая: создать сильную конкурентную группу управленцев, которые имеют собственное мнение, политические взгляды и смогут руководить огромной страной и держать оборону. Отбор кандидатов происходил на протяжении десяти лет. Каждый год в каком-то регионе тайно объявлялись лидеры и этим лидерам давалось время, чтобы доказать свою силу и мощь в том, чем они занимаются и только после этого кандидаты попадали на политическую арену. То есть, создав конкуренцию в 2024 году между кандидатами президент мог смело уйти, затаится, придумать план по своему исчезновению, оставаясь между тем на посту, но для успокоения разгневанных людей страны поставить вместо себя своего преемника, которого выберут люди. Вполне себе рабочая схема, которая могла выстрелить, но как было на самом деле, никто не знал, знал лишь один человек в нашей стране.

– А если мы всех уберем? – Свиридов поднял глаза и предложил самое оптимальное решение для человека, который привык всех истреблять. Долгое время он был завербован на полях военных действий.

– Ты хочешь убрать человека, который владеет всей массовой информацией в стране? Или человека, который производит самое страшное оружие в этом мире? Мои руки будут чисты. – Возразил Игорь Геннадьевич.

– Я могу свои испачкать. – Так Свиридов привык решать вопросы.

– Никто не будет пачкать руки. Пока.

Смолин задумался.

– Их же можно подставить? Что нам мешает создать военную обстановку, пригнать всех федералов и дать разгромные новости из мира военной авиации?

– Иногда мне кажется, что вы товарищ Беруф – идиот. Как вы думаете, кто окажется с краю этих двух самоуничтожающих себя кандидатов?

– Да, какая разница что подумает. Подумает – хороший президент всех противников убрал. Первый среди первых. Главное не что думает, главное что делает. Ну, согласитесь?

– Так все по-другому. Я не могу вычислить ход его мыслей. Будет что-то очень серьезное зимой. Точно будет. Все к этому идет.

Смолин встал и зашагал из стороны в сторону.

– Свиридов, можете начинать.

Пока полковник докладывал о происходящем в правительстве Куру Смолин не мог отвлечься от своих мыслей, он впал в транс на несколько минут.

– Беруф, вы в курсе, что у вашего партнера связь? – прервал он своим вопросом Свиридова.

– Любовник на Тихой живет. В курсе.

– Нет. Другой. Не на Тихой, с Куру.

– Никак нет. – Ладошки покрылись испариной. Я не имел права не знать такие подробности о жизни своей напарницы.

– Почему сотрудник секретного отдела безопасности не знает, что происходит в жизни его де-факто жены?

– Упущение, генерал – полковник. Женщина в самом расцвете сил, вправе выбирать себе партнера по состоянию физического здоровья.

– Пока Камаева находится на службе в моем составе она будет спать только с теми, кого я сам ей утвержу. Любовник Камаевой агент центрального района.

– К чему мне быть готовым? – Понимал я всю опасность.

– Третью привезем. Батов, подготовьте все документы на заместителя правительства Хабаровского края. Он тоже был на совещании в аппарате.

Сегодня Смолин был не готов слушать доклады, ему было плевать на наши неинтересные еженедельно одинаковые новости. Он был человеком военным и не понимал, что делать, когда не знал правил игры. Пока Игорь Геннадьевич не отдавал отчет на чьем поле идет эта сложная политическая игра. Он озадаченно посмотрел на нас.

– Свободны.

И вышел из штаба.

– Кто станет преемником президента? – озвучил наши мысли Батов.

Ответ на этот вопрос никто не знал.

Пять лет назад началась Операция «20-24» и пять лет три претендента на президентский пост изучали друг друга, они становились хитрее и сильнее. Каждый ждал действий, каждый не решался. Смолин имел все шансы стать лидером страны. И сегодня в голове его сложился пазл – он готов был начать действовать.

– Распустились твои бабы.

Свиридов был человеком хитрым и жестким и каждый разговор с ним напоминал фехтование на рапирах. За пять лет научился отбиваться, но нападать никогда не мог. Мне было честно плевать на этого человека, а ему, по всей видимости, на меня нет.

– Ты бы попробовал пожить с ней.

– Я не о Тане. Я о твоей японке.

Свиридов в принципе не был тактичным и сдержанным человеком. Никто от него этого и не ожидал. Психика человека была нарушена на первом военном задании. Ему было двадцать два года, когда его отправили на операцию – обезвредить штаб противников. Четырех иностранных шпионов он положил ножевыми в отеле, в центре Санкт-Петербурга. После, вымыл руки с мылом и удалился. С того момента, переступив черту, он почувствовал свою власть над человеческой жизнью. Но, как агент он устраивал руководство, поэтому держали. Первый год сотрудничества мы ругались до драк в коридорах. Не выдерживал я. Слабость. Потом прошло. Но терпимость он потерял ко мне насовсем, когда Таня по распределению стала моей женой. Договор был подписан на четыре года.

Свиридов пытался выкупить ее, выторговать, обменять, но договор есть договор. Хотя мне кажется лучшим вариантом для моей де-факто жены был я. Какой-нибудь Свиридов закопал бы ее на окраине острова, чем терпел дрянной характер. Если бы они все же жили вместе, то это были бы знакомые всем семьи, где жену выгоняют на улице босой на мороз, а она бьет окна квартиры кирпичами, которые долетают до этажа. Приезжает наряд полиции и после недолгой беседы уезжает, оставляя их одних. Такие семьи есть в каждом районе.

– Твоя-то уезжает в Японию. – Как бы, между прочим бросил он в меня новость.

– Ну, значит ей туда надо.

– А может быть это побег?

– А может у нее отпуск?

– В марте. У нее отпуск в марте.

«Тупик» – подумал я.

– Все следишь за мной?

– Как и ты за мной.

Естественно, про своих коллег я знал больше, чем они того заслуживали порой. Свиридов играл в карты на деньги в закрытой комнате «Краба». Там собиралась покерная элита архипелага. Поговаривают, что иногда туда заходит сам Мацумуро старший, но это такая же тайна, как и само существование этого острова и закрытой комнаты и фамилий людей, которые затерялись в толпе местных жителей архипелага. Свиридов жил один и иногда к нему в квартиру приходила официантка из «Краба» Тата. Относился к ней спокойно, без эмоций. Иногда, как перепьет, мог приложить ее к полу из-за ревности. Она была покорной. Сносила все тяготы жизни и отношений.

Батов был чуть проще. На Большой Земле у него был автомобильный бизнес, которым владела его законная жена, а жена де-факто заездами в Геленджик завозила его настоящей деньги. Дружили семьями. И когда соседи на острове прознали, о его параллельных отношениях. Случайно. Ей пришлось ответить: «Так вышло, что он не может бросить свою первую жену из жалости. Болеет сильно». Жили они с напарницей в соседних комнатах, как и все агенты. Информацией по работе не делились никогда. Идеальная пара безопасников.

– А с японками также, как и с русскими? – заводился Свиридов, чтобы вывести меня.

– В целом одно и тоже – баба она и есть баба. По-разному бывает – когда стоя, когда сидя, лежать можно, она сверху. Она лёгкая можно подкидывать и крутить как хочешь. – Хочешь победить – обезвредь. Тактика, которая всегда работала.

– Да порно посмотри, Прохоров на остров вывел отдельный канал. Дать пароль? – Батов не любил обсуждать отношения, вообще разговаривать не особо любил, поэтому пытался поскорее закончить бесполезный треп. – Спешу отклоняться.

– Пожалуй, пора и мне. – Поспешил я от вопросов Свиридова на воздух.

Выходили по очереди, чтобы не быть замеченными. Шли до порта разными дорогами. При встрече не здоровались. Старались не пересекаться. В этом месте все было ненастоящим. Не настоящее музейное здание, не настоящие люди, не настоящая жизнь. Единственное, что сейчас ненастоящего могло меня держать в руках – это пончики с глютеном. Самое вкусное ненастоящее. Но если я обладал тайной всего ненастоящего на этом острове, то многие даже не догадывались, что в их квартирах стоят прослушки, на телефонах датчики, которые включаются при упоминании запрещенных слов – скажи три раза «террорист» и датчик срабатывает и какой-то сонный и уставший сержант слушает ваши рассказы о неинтересном. Ведь, вы, как и многие не интересные. И скорее всего люди давно уже об этом знают, но продолжают обсуждать личное, которое при подключении к вашему телефону становится личным какого-то еще агента. Внутренней полиции не нужны ваши разговоры о неважном, им нужны ваши мысли.

Во внутренних органах существует целое отделение формирующее ваше сознание, так как надо заказчику. Заказчиком не всегда выступает правительство, поэтому вы обольщаетесь, если думаете, что во всех проблемах страны виноват один человек с говорящей фамилией. Не секрет и то, что все пикеты и митинги, которые организуют вольные граждане – давно спланированная операция внутренних служб. Все просто – есть агенты, которые играют в шахматы, а люди всего лишь фигуры и чаще всего просто пешки.

Вышел и глубоко вдохнул холодный воздух. Пахло сырыми листьями. Спустился вниз по улице и пошел в сторону моря. Идти на острове было некуда – либо рынок, либо порт. Вэнский порт был одним из самых показательных на архипелаге. Мацумуро лично утверждал план набережной. Одно он не учел, – нельзя ставить православный храм рядом с питейными заведениями. Но его духи поклонения отличались от наших, поэтому класть он хотел на мнение общества. На Большой Земле его легко бы могли привлечь к статье «оскорбление чувств верующих». Но на его островах этот закон не работал.

Единственное, что могла отвоевать церковь, так это закрывать кафешки на время церковных служб. Отцу Василию пошли на встречу. До вечерней службы оставалось полчаса, собственно, как и до следующего катера на Утуру. Я закупился пончиками и сел в кафе, заказал пива и наблюдал, как волнуется море. Самое прекрасное, что может быть в этом месте – это два разных моря. Дикое Японское и мирное Охотское.

На берегу рабочие разгружали цистерны с мазутом. Краном поднимались огромные канистры, которые страховались людьми. Топочный мазут был единственным топливом для котельных. И если к зимнему отопительному сезону службы готовились основательно, то с мая по сентябрь местным приходилось согреваться при помощи электрических обогревателей. В периоды штормовых ветров дома можно было греться только в ванной. Нагреваешь кипятком закрытую комнату и по полчаса стоишь под душем, чтобы согреться.

Когда я переехал на Утуру, был июнь. В мае умерла мама, а уже в июне мне предложили командировку на архипелаг. Соображал я тогда туго и все решения, которые принимал были легкими и неверными. Это я осознал позже. Четвертого июня я вылетел из Шереметьево рейсом Москва-Южно-Сахалинск. После, вертолетом до Итурупа, а от туда, паромом до Куру, а уж потом катером до Утуру добрался до места дислокации. Меня заселили в старую квартирку, она напоминала амбар, в котором греются и разводят костры люди без определенного места жительства. Отопление не работало с мая, сезон закрылся. Согреваться приходилось водкой и горячим душем, горячая вода работала с перебоями. Когда коммунальные службы на уровне правительства островов поняли, что этим летом тепло уже не будет – котельные затопили трубы. Как сейчас помню – 19 июля, я сижу в самых тёплых одеждах, которые успел взять на остров, прижимаюсь к батарее и плачу. Плачу и прошу маму забрать меня с собой. С тех пор прошло пять лет, и как-то привык я и к этим холодам и к перебоям с отоплением и водой. Адаптировался. Но за все пять лет я не забрал свои слова обратно и каждый день, когда я мысленно обращаюсь к отцу и маме, прошу их забрать меня к себе.

Катер подъехал к пирсу и капитан судна вышел покурить. Людей еще не было. Люди обычно собирались к трем. Сейчас было двадцать минут третьего. Очередь стояла в уборную кафе. Стоять в очереди я не люблю. Не могу. Раздражает. Я допил пиво и пошел в сторону центрального банка, который служил банком, почтовым отделением, домом быта. Так было на всех трех островах – пункт передачи информации и денег. Зашел за угол, чтобы быстрее облегчить мочевой пузырь, а после прыгнуть в тёплый катер. Поднял голову и увидел как на меня смотрит рыжая дикая лиса. Шугнул ее ногой, но она не отстранилась, а смотрела прямо в меня. Лис на Вэне боятся. Все знают – если лиса вышла к людям – значит либо голодная, либо больная. Но как говорила моя мама – «Это к переменам в жизни». Маме я верил больше.

Мне было семь лет, когда я впервые отправился за грибами в лес. Была поздняя весна и мама решила, что настало время собирать сморчки. Снарядила меня отцовской шапкой с сеткой от комаров, бутылью аэрозоля от клещей, сапогами, которые доставали своим основанием до середины бёдер, и мы пошли. От бабушкиного дома до леса быстрым шагом можно было дойти за 38 минут. Это я узнал в 13 лет, когда засек время. А тогда в детстве этот путь через поле, кладбище, разрушенные здания ферм бывшего колхоза «Светлый» казался вечностью. Быстрым шагом в обмундировании я не мог, мы задерживались.

– Сморчки-светлячки. Что это за грибы такие?! Их есть –то можно вообще? – нудел я маме, которая была синонимом слова «терпение». Мама умела выслушивать и принимать любое нытье. По образованию и призванию была учителем начальных классов, поэтому выносила абсолютно все мои капризы и выходки.

– Сынок, это редкие грибы. Весной, когда кушать лесным обитателям становится нечего, они выходят к людям, и чтобы зверюшки не уходили далеко из своего домика, Лесовичек-Боровичок рассаживает везде сморчки.

– То есть мы сейчас заберем еду у животных, и они придут за грибами к нам?

– Нееет. Грибов так много в лесу, что хватает и животным и людям.

– Мам, нам, что нечего есть?

Тут мама, конечно задумалась, но она была очень азартным человеком, поэтому отобрать грибы у животных считала забавой – кто успел, тот и съел.

– Эти грибы редкие, они водятся только в нашем лесу. Когда ешь эти грибочки, то надо обязательно загадать желание. И все обязательно сбудется!

До четырнадцати лет я наивно верил, что сморчки растут исключительно в лесах ближайшего Подмосковья. В четырнадцать в одном из школьных походов тайна грибов была раскрыта в калужских лесах.

В тот день мы набрали целую плетенку грибов и уже шли домой. Мама ликовала и торопилась, чтобы как можно скорее приготовить добычу, а я где-то тянулся позади устав ужасно. До дома оставалось минут 15, когда навстречу нам выбежала длинная серая ободранная кошка. Она зыркнула на нас безумным взглядом и чуть дернулась в нашу сторону. Мама прикрыла меня собой.

– Стой и не шевелись. – Строго сказала, и я замер.

– Это волк? – спросил я, не ощущая еще тогда страха перед животным.

– Это лиса. И она может быть бешенная.

– Давай отдадим ей наши грибы? – Прошептал я из-за спины.

– Еще чего! – тут мама удивилась моей логике – Главное не смотри ей в глаза.

Помню, что зажмурился и слушал, как медленно она уходит от нас, наступая на сухую еще не сожженную прошлогоднюю траву.

– Ушла. – Выдохнула мама, казалось мне через целую вечность. И мы, оборачиваясь пошли поскорее к дому.

– Зачем она приходила? – спросил я. – Она голодна?

– Говорят очень хорошая примета встретить лису – к переменам в жизни.

– А они нам нужны?

– Не уверена.

В тот год родители купили свою первую квартиру. Купили в элитном районе, у метро Университет. Она была двухкомнатной, с высоченными трехметровыми потолками, с балконом выходящим на проспект Вернадского. На доме была капетель из которой выходила арка. Арка вела во двор. Двор был разделен на две части – взрослую беседку, где пили пиво и играли в домино и на детскую – там был шалаш, который построили из досок местные мальчишки и песочница для малышей. Двор был построен очень удобно, особенно для игры в «войну». Всегда открытые двери подъездов и подвалов, дом можно было оббегать вокруг и прятаться за деревья и машины. Все в этом доме было прекрасно, но нарушало все прекрасное, одно –канализация, которую прорвало при переезде. Отец все лето был в городе и контролировал замену труб, а мы с мамой отдыхали у бабушки в деревне.

В квартиру меня привезли только после летних каникул. И сразу отправили в школу.

Я был единственным и поздним ребенком в семье. Когда появился, маме было тридцать пять, отцу сорок один. До моего рождения они прожили в браке девять лет. Два раза плод застывал в утробе мамы. При следующей попытке – ребенок умер через шесть часов после рождения. Больше детей мама не желала. Точнее так – она очень хотела ребенка, но проходить через смерть она больше не могла. Когда забеременела мной, то два дня плакала и просила отца отвезти на аборт, мол, все равно не выносит. Отец отказался. Через восемь месяцев я родился.

Надо мной тряслись, меня жалели, меня любили так, что иногда не хватало воздуха от этой всей любви, иногда душили и приходилось проявлять характер. С четырнадцати лет я стал придумывать массу предлогов, чтобы не возвращаться домой, а проводить время с новыми друзьями, не всегда хорошими, но все же друзьями. А когда я начал дружить со «старшиками», которые учились в МГУ на биофаке, то начался период дурацких привычек – выпивать, драться, покуривать, что мне не удавалось еще с восьмого класса. Однажды даже залетел в «стакан» к ментам по глупости: разбили стекло в киоске. Чуть на учет в комнату милиции не поставили.

– Я отдам тебя в военное! – Кричала разгневанная мама.

Отец переносил все молча. Внутри. Они терпели долго, но однажды после хорошей оплеухи по лицу от папы за хамство, я задумался: а все ли я правильно делаю? Мне кажется, в тот момент случился как раз тот самый переломный момент, о котором все так много говорят. В этот момент я стал взрослым. Мне было шестнадцать.

И осознав, что что-то в жизни идет не по тому маршруту я задумался, куда двигаться дальше. Навигация была сбита напрочь. И пока я думал – оказался в военной академии, а после на Вэнском архипелаге.

После смерти отца мама осталась одна. Мои постоянные командировки в разные точки мира выматывали так, что сил хватало только на редкие встречи за чаем в родительском доме – это пару часов в два-три месяца и все, на большее сил не было. Спать и снова на работу. По три перелета в неделю, локации менялись картинками – люди, переговоры, кровь на руках, страх, прослушки домов чиновников, разговоры по телефону, доклад в штаб, опасность, слежка за очередным иностранцем.

В мае 2014 я приехал к маме в последний раз. После командировки на Итуруп, привез ей настоящих сахалинских устриц. Она их никогда в жизни не пробовала. Это был полный восторг и радость. Я был горд собой, что смог доставить маленькое, но удовольствие. Оказалось, у мамы была аллергия на утриц. Никто об этом не знал. Отек Квинке в течение часа задушил ее. Я приехал, когда сердце уже остановилось. Через месяц я уже был на Утуру и грелся в ванной горячим паром.

По приезду, заглянул в «Краб» и взял нефильтрованное темное. В баре был солд-аут. По субботам в единственном питейном заведении всегда было людно и тесно уже с пяти часов вечера.

– Грустный сегодня, – Тата подкатила ко мне еще один темный стакан. – За твое здоровье.

Тата работала в «Крабе» вечность. Мне кажется, как только двери бара открылись, так она и встала за барную стойку.

– Ты никогда не хотела уехать от сюда? – Спросил я сложив голову на руки и спина в позвоночнике хрустнула от неудобного положения.

– Каждый день об этом думаю. – Так печально опустила она глаза.

– Что ты для этого делала?

– Это нереально.

– Почему?

Я понимал, почему мое «нереально» звучит убедительнее, чем ее. Ей было двадцать восемь лет, она не была замужем, лишь случайные связи со Свиридовым давали ей надежду на будущее. Но будущего со Свиридовым у нее точно бы не случилось. Она к двадцати восьми она так и не обзавелась багажом детей и сумкой контрактов, которые ограничивали бы все выезды и въезды, ее имя не числилось в списке «не выпускать из страны». Она была свободной. Что мешает свободным людям жить? Почему они отказывают себе в путешествиях, в переездах, в новой жизни переписанной с чистого белого? Почему люди не умеют ценить свободу и так легко отдают ее времени, которое как вода сквозь камни опять в воду.

– Кому на материке я там нужна? Что я там буду делать? – Эти вопросы были ее личным шлагбаумом в начале чего-то нового.

– Также разливать пиво. – Ну, хотя бы это. Не можешь ничего – продолжай, то что можешь.

– Не, уверена. Мне кажется, там, на Земле, давно никто никому не нужен. А в своей дыре, я знаю чего ожидать.

«Пусть ее смоет цунами с таким энтузиазмом» – подумал и стал скорее искать знакомые глаза, чтобы скрыться от этих грустных.

– Спасибо. – Махнул Тате и вышел.

На улице было не так шумно. Набрал ее номер.

– Абонент недоступен. – Отозвалось после первого ответного гудка из трубки.

– Абонент не хочет меня слышать? – Улыбнулся я услышав ее сонную.

– Абонент устал и хочет спать.

– Еще пять часов.

– Посмотри как темно на улице и как шумит сегодня море. Будет дождь. – В предштормовые дни она мучилась мигренями.

– Не обещают.

– Синоптики всегда врут. Обещаю, в понедельник будет дождь.

– До понедельника еще два дня. Поговорим?

– Поговори с женой.

– Ретроградный меркурий?

– Прости. Во вторник, улетаю.

– Можно я приду?

– Не сегодня.

– Когда?

– Если в понедельник будет дождь обещаю, что я приму тебя.

– Я очень по тебе скучаю.

– Пока, Илюш. Пока.

Звонок сорвался. Она его закончила сама. Положил телефон во внутренний карман куртки и пошел вдоль Карской, которая вела к «Скале» и к моему дому. Я смотрел на завод сверху вниз и ненавидел. Всем сердцем я ненавидел свою работу. Свою жизнь. Свой мир. Мир в этом мире мне тоже был неведом. Но все это вокруг я создал сам.

Я

– В медицине это называется диссоциативное расстройство личности. Тебя много в одном теле. В твоем – три.

– Четыре. – Точно знал я.

В моем теле жило четыре я.

Мы лежали на мягком ее бордовом бархатистом диване. Эмико обняла меня со спины и прижалась крепко, чувствовал ее дыхание на шее.

– Я так люблю твои сказки. – Прошептала где-то у плеча. – Ты мокрый совсем. Алкоголь погубит тебя, Илюш.

– А если бы так получилось, что все мои сказки были не выдумкой, а правдой?

Повернулся к ней, чтобы глаза увидеть, чтобы реакцию прочитать.

– Правдой? – Улыбнулась. – Такой правды не бывает. Да ты бы не смог быть шпионом.

– Агентом.

– Какая разница.

– Есть, но не важно.

– Мужчины не умеют вообще ничего скрывать. С этим надо смириться. Мне кажется, когда-нибудь ты напишешь совершенно талантливую книгу. Совершенную книгу. Она будет – о Джеймсе Бонде, о самом крутом шпионе на свете.

– Об агенте.

– Ну, да. Об агенте Бонде.

– Штирлице.

– Штирлиц? – расхохоталась она. – Штирлиц не крутой агент, в него не влюбляешься.

– Нет, нет, нет. Тебе надо обязательно посмотреть этот фильм еще раз. Штирлиц – человек скала.

– Дуэйн Джонсон – человек скала, а Штирлиц нет.

– Я вырос на этой книге. На книгах Семенова о разведчиках.

– Начини писать. Тебе давно пора.

Она подняла голову и посмотрела в окно. Штормило. Японское бросало из стороны в сторону. Оно нервировалось, что не может уладить конфликт с ветром. Она вернулась на диван и свернулась калачиком.

– Давай помолчим. Под музыку.

Я лег рядом и прикрыл ее рукой, чтобы не исчезла снова. Она любила исчезать по ночам из-под руки. Уходила в другую комнату и спала одна.

– Слышишь, как за окном поет море? – шептала она сонная, – Иногда мне кажется, что я могу даже разобрать слова этой песни. Сегодня оно грозное. Будет волна.

– Цунами?

– Берег затопит. Рыба к берегу плывет.

– Иногда мне кажется, что ты сумасшедшая.

– Кто бы говорил. – Улыбнулась она, почувствовал.

Так оба сумасшедших нашли друг друга на краю земли. Но не всегда край земли – это убежище для влюбленных. Порой, казалось, что чтобы быть свободным нужно умереть.

Эмико была прекрасной. Маленькая, хрупкая, помещалась под мышкой, когда шла или лежала рядом. Чтобы поцеловать ее приходилось гнуть спину. Она была легкой, как та, моя, неисполненная жизнь к которой я стремился. Бледная японская идеальная женщина всегда была немного не моей, немного недоступной, немного чужой. Ее всегда было не много в моей жизни. Длинные черные угольного цвета волосы падали на прозрачную кожу. От нее пахло зубным порошком и гипсом. Странный, но уже привычный запах только ее кожи. Узкой лицо, глаза, губы. Все черты ее лица принадлежали предкам, не ей. Сердцем – она была русской, все остальное в ней было от Онна-Бугэйся. Женщина-самурай, которая помещалась у меня в ладонях.

– Когда была маленькой, мама водила на север разговаривать с морем. Если зайти за «Скалу», через лес, пройти через лопухи и тис, обойти горный водопад, который уже высох, а тогда вода ударяла о руки, когда ее гладишь. И там, за лесом есть маленький кусочек побережья, туда местные почти не ходят. Там часто мишки кушают. Людям пройти туда нелегко, там можно соскользнуть ногой со скалы и упасть. Мы с мамой там прятались от всего мира.

На белом песке расстилали красное покрывало с узором крупных цветов и разговаривали с морем. Не помню почему мы никогда не брали папу. Он, наверное, и не знал об этом месте. Мама брала всегда много воды. У Охотского хочется пить.

Мы располагались поудобнее, и нашептывали ему свои секреты. А потом ждали – если киты приплывали, значит все сбудется, если нет, то мы приходили загадывать желания еще раз. Знаешь, как красиво сбываются желания? Целой стаей китов. Они огромные подплывают совсем близко к берегу. Шесть, семь, восемь. Всегда по-разному. Представь, один кита размером с самолет, который ты собираешь. И таких самолетов целый парад. Это целое шоу безпилотников на воде. Когда они поднимались на воздух, чтобы вдохнуть у меня замирало сердце. Никогда больше я не была такой живой. Это самое сильное эмоциональное потрясение – слушать, как поет море и киты – это звук от которого я прихожу в себя. Звук, который живет во мне. Иногда мне кажется, что внутри моего моря тоже живут киты. Но сейчас они спят.

Мама Эмико была биологом, изучала раздел цетологии. В институте увлеклась серыми китами. И к окончанию вуза, увлечение переросло в любовь. Она ездила за китами, как фанатка за группой «Queen». Объездила всё побережье Кореи, Южной Японии, жила в палатках на берегах Сахалина. Это была одержимость, которая привела ее в начале восьмидесятых годов на Утуру. Тут она осталась жить навсегда.

– Представь только, сколько добра в этом огромном животном? Он никогда не нападёт на тебя первым. Он просто живет. Людям нужно поучиться у них. Наверное, я кит, да? Да? Илья, ты спишь?

– Нет, нет, нет, я слушаю. Глаза прикрыл. – А перед закрытыми глазами плыли огромные, серые киты.

– Ну, так всегда. Рассказывай тебе что-нибудь.

– Я весь твой, я на связи.

– С космосом.

Она выскользнула из рук и подошла к окну.

– Ветер утих немного.

– Волны не будет?

– Будет. Не у нас. На Хоккайдо или во Владивостоке. Чай будешь?

– Угу.

Я встал, чтобы потянуть спину. Тело замлело. Дошел до ванной комнаты, за зеркалом у раковины поставил датчик блокировки и вышел.

Все в комнате было острым. Углы, картины с ножами, сувениры из морских ежей, даже запах ее парфюма, флакон который стоял на подоконнике был острым. Из кухни пахло кимчи.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю. Билет обратно не брала. – Чайник поставила на плиту. Газ зашептал и вспыхнул синим огнем от спички. – У папы пневмония. Не проходит. – Кружки достала, заметил, что руки трясет от волнения. – Боюсь за него.

– Обойдется, Эм. Он еще у тебя молодой.

– Шестьдесят пять. В этих погодных условиях он стал настоящим ветераном ветра. Болеет все время. Тоскует очень по маме. По мне. Когда люди остаются одни – они медленно умирают внутри. Я его так понимаю. Так чувствую.

Эмико села на стул, напротив и склонив голову над столом, прикрыла ладонью веки.

– Гуакуро. – Прошептала она.

– Что?

– Чай так называется. Переводится, как «Жемчужная роса».

Провела пальцами по лицу, чтобы спрятать росу из глаз. Чайник засвистел, и она резко встала. Разлила по чашкам. Поставила передо мной дымящийся. Я обнял ее маленькую и услышал, как сердечко колотиться с бешенной скоростью.

– Не бойся, Эмико. Я с тобой.

– Это же не правда. – Захлюпала она мне в грудь. Она никогда не показывала слезы, не терпела истерик.

– Я не знаю кто я.

– Это не правда.

– Я люблю тебя и это правда.

– И это неправда. – Она вырвалась из рук и ушла из кухни в комнату.

– Я не могу тебе сейчас объяснить все. Я не тот за кого себя выдаю. Честно. Когда-нибудь я тебе все расскажу. У меня нет своего имени, фамилии, рода, образа жизни, у меня даже привычек своих не осталось. Мне так хочется все тебе рассказать. Быть честным перед тобой, но я не могу.

– Ты как будто сошел с ума! Я не понимаю тебя.

– И я не понимаю, Эм.

–Почему? – Она села на диван с ногами и обняла колени.

– Ты не поверишь.

– Ты не пробовал. Ты просто меня не любишь! Зачем ты все это мне говоришь, зачем врешь все время? Может быть проще все это закончить и уйти?

– Я люблю тебя.

Я знал, что это единственная любовь в моей жизни. Следующей такой уже не будет. Даже если эта любовь никогда не случится и мир в моей жизни не настанет, то сильнее, чем эту женщину я никого не смог бы полюбить. Страх потерять ее, упустить, страх за ее здоровье и жизнь. Это больше, чем просто ответственность за свои слова и поступки. Она как будто топила во мне корабли и останавливала штормы.

В юности мне казалось, что я уже любил. Когда после армии вернулся домой, то с таким упоением тратил время впустую, что успел закрутить два романа. Со стюардессой, которая всегда была на связи. Казалось у нее и рейсов-то не было. Мы занимались любовью круглосуточно. Только в самолете так и не попробовали. И была Настя к которой я боялся прикоснуться. Но это все не то.

Что такое дорожить человеком я понял здесь. Понял с ней.

По лицу стекали слезы и катились по щекам и падали на лицо Эмико. Она их не стирала, но стеснялась. Она не была столь ужасной своих слезах, какой обычно выглядела Жанна. Она была фарфоровой статуэткой, которая не менялась в лице.

– Я боюсь.

– Ты? Боишься? – Переспросила она.

– Тебя потерять.

– Мальчик мой. – Она прижалась к моей груди, как будто все мне простила в ту же секунду, – я так хочу сказать тебя правильные слова. – Она поднялась на носочках и поцеловала в глаза. – Ты самый сильный. Самый настоящий.

– Я хочу быть честным. Правда.

– Когда-нибудь ты все расскажешь?

Я обнял ее хрупкое тельце большими руками боясь раздавить. И замер. Мне хотелось, чтобы все остановилось. Хотелось купить билет до Хоккайдо и уехать с ней вникуда. Хоть на край света. Но я и так был на краю. Всего.

Утром я отнес ее вещи до порта, посадил на катер до Куру, чтобы дальше она доехала до Итурупа, на вертолете долетела до Южно-Сахалинска и от туда самолетом до Саппоро, после автобусом до Абасири. В этом небольшом городке у моря, в 15 километрах от Вэна жил отец Эмико. После смерти жены он переехал на родину предков и остался.

Обнял ее, как обнимают друзей, нежно касаясь плеч. Я не имел права ее обнимать даже так. Наши отношения всегда были под прицелом. Неверный шаг и она оказалась бы в опасности. Этого позволить я не мог.

Судно тронулось от пирса и я не оборачиваясь пошел в сторону «Скалы». Утром на острове было бесшумно. Нежный на удивление ветер шелестел сухой травой вдоль дороги, волны облизывали берег, чайки шарились по пустынным лодкам в поисках рыбы, спрыгивали с бортов и ныряли в воду. На острове было тихо.

Обогнув двор дома в котором жил, увидел, что в квартире горит свет. Жанна собиралась на работу. Заходить не стал. Она бы не была мне рада. Она давно не рада ничему. Это нас и объединяет.

На проходной пахло мазутом и камнем. Сел с толпой мужиков в вагонетку и по темноте вагончик стал двигаться в сторону центра земли. Трынов сидел позади меня. Молчал.

– Ты как? – Нагнулся я к нему.

– Нормально. – Отмахнулся.

В какой-то момент, что-то пошло не так. Физиогномику в академии я сдал на отлично. Невербалика – была любимым предметом. Первое задание на которое меня отправили была дипломатическая встреча с послом Австрии. Перед командировкой я два месяца каждый день ходил в больницы, на судебные заседания, в институты, в приёмные чиновников, чтобы практиковать изучение лиц.

Я долго наблюдал за парнем, который три года просидел в тюрьме и пытался выйти на свободу, хотя срок у него был за убийство пять лет. Мы разговаривали около двух недель каждый день по часу, иногда больше. Я пытался понять в какой момент что-то пошло не так. И я ему верил. Я верил, что он убил коллектора, который ему угрожал в состоянии аффекта, потому что он выплачивал кредиты, а долги не уменьшались. Коллекторы угрожали, что отберут квартиру.

– Это было случайно. Я не помню сам момент убийства. Я даже продумать бы такое не смог. Я очень хочу все вернуть и изменить.

Его честный рассказ и раскаяние, что в момент убийства он был в тяжёлом «не в себе» был правдой. Он повел бровь, и нижняя челюсть выдвинулась вниз, когда мы заговорили про семью. Уже после этого он рассказал, как в детстве убил черепаху, потом голубей на крыше, соседскому коту вскрыл пузо и разрезал на две части. Так он изучал строение животных. В подростковом возрасте сбросил мальчишку с ледяной горки – насмерть. Дело замяли родители, как несчастный случай. Первые две жены еле унесли от него ноги, третья покорно молчала. Была терпилой в семье. И этот семейный абьюз привел к тому, что он набрал долгов и кредитов на жену, которые она выплачивала работая в две смены на жд станции дежурной. А когда на нее перестали давать кредиты, взял на себя. Решил, что ему нужна машина. Отдавать было не с чего, еле хватало на пропитание и алкоголь. В момент очередной встречи с коллектором ударил его по голове в темечко. Насмерть. Парнишку выпустили через два года. Срок сократился из-за аффекта.

– Может по пиву после работы?

Вытаскивал Трынова из мыслей в которых он тонул.

– Не хочется пока что-то.

«Что-то случилось» – подумал я и был прав.

– После работы захочешь. После работы всегда хочется выпить.

– Угу.

Нас высадили в центре, и мы уже пересаживались на мопеды, как по громкой связи объявили совещание. Ехать в ТЗК было бессмысленно, остались на линии сборки. Сели на турбины, которые не использовали при строительстве и стали ожидать Мацумуро. В среду был запуск пятого бомбардировщика ТУ-180, который строили два года. Этот день ждали все рабочие, руководство, правительство островов и страны. Четырех «Орланов» уже распределили на границы между Норвегией, Украиной, Грузией, Монголией пятый должен был закрепиться на границе с Казахстаном. Но больше всего мы ждали не запуска самолета, а скорее выходных и премии, которые давались после испытаний.

Левон Кириллович вышел на помост из кабинета, прошел вдоль платформы и встал у микрофона. Рабочие встали со своих мест, чтобы подойти ближе. Мы с Трыновым так и остались сидеть на турбинах.

– Добрый день.

За приветствием последовала тишина от толпы. Все ждали причину почему их отвлекли от работы. Так было каждый запуск. Каждый запуск Мацумуро младший нервничал, как ребенок и заражал своим нервозом всех. Я к этому привык и уже не обращал внимания, просто принимал, как должное.

– Каждый из вас – часть завода «Скала». Оставшись на островах мы твёрдо решили, что будете служить на благо архипелага, на благо страны! – Эхом разнеслись по цеху его слова. – Так?

Обратился к толпе, но в ответ услышал лишь протяжное:

– Дааа.

– Каждый из вас понимает ответственность, зону ответственности которую берет на себя. Мы делаем одно важное дело. Война – это страшно и никто из вас не хочет, чтобы когда-то это повторилось. Мы все помним кровопролитные битвы между нашими народами. Народами, которые должны держаться вместе. Мы бились против фашизма и я не хочу, чтобы фашизм снова вошел в наше сознание. В этом мире самое главное оружие – ядерное и мне хочется верить, что никогда никто его не применит. Все хотят мира! Все хотят мира? – повторил он.

– Да. – Бодрее ответила толпа.

– Я вас собрал не для того, чтобы рассказать о том, какой ответственный день нас ждет завтра, вы все должны быть готовы. Все должно уже быть готово! Я собрал вас, чтобы сказать, что на заводе появилась крыса, которая разносит инфекцию по архипелагу. Крыса, которая порочит имя семьи Мацумуро.

Прокатилась волна негодования уверенным «ууу».

– Нет, нет, никаких возгласов вы все знаете. Каждый из вас читает этот продажный сайт. «Фактура» – злокачественная опухоль островов. Вред, который она наносит нашему обществу непоправимый. Я никогда и никому не отдам этот завод! Этот завод стратегически важен для страны. Я руковожу им девятнадцать лет и не позволю каким-то людям прийти и сменить меня просто потому что у них есть деньги. Я всегда буду с вами! В такие сложные времена, когда страну раскачивают враги, мы не должны поддаваться и вестись на необоснованные и неподтверждённые факты продажных журналистов. В ваши головы заливают ведра лжи. Ложь, которая грязнее помоев. Эти помои позорят честь моего отца, коренного жителя Утуру. Ваша жизнь наладилась при его власти, ваши дети выросли при его правлении, разве плохо вы живете? – громко, даже восторженно продолжал Мацумуро.

– Ну, нееет. – Протянулось среди людей.

– Я не знаю один это человек или целая группировка, но я знаю одно – кто главарь этого заговора. Я знаю, что ты слышишь меня сейчас и видишь.

Он сглотнул слюну, замер, как кобра перед нападением.

«Он не знал» – был уверен я. Это было понятно по его лицу. Знающий человек спокоен.

Только один раз я был на волоске от провала. Для того, чтобы предоставить Смолину документы об утечке финансов из «Скалы» в Корею мне необходимо было сделать копию бумаг и предоставить в штаб. Мне нужно было попасть в кабинет Мацумуро. После завершения рабочего дня, в пятницу я спрятался в экспериментальном отделе. Камеры в их корпусе отключил заранее. За сутки до операции я отключил целый ряд камер, которые могли меня засечь на пути к кабинету. А чтобы не привлечь внимание службы безопасности завода я обезвредил только те камеры, которые просматривали редко. Для того, чтобы достать эту информацию потребовалось два месяца после работы пить с охранником Игорем. Перед уходом из нашего корпуса я выключил сигнализацию в центре управлении полетами. Когда охрана после проверки «Скалы» вернулась на свое место, я пробрался в центр управления через запасной выход по скале дошел при помощи альпинистского снаряжения к панорамному окну кабинета Мацумуро. Слева в окне была форточка, которая служила запасным выходом на случай захватов и проверок. Их Левон Кириллович опасался и специально продумал схему самоликвидации. Так я оказался внутри.

Над рабочим столом шефа висело два портрета. За портретом Мацумуро старшего был встроен сейф в котором хранились все личные документы Левона. За портретом президента хранились документы к которым имел отношение его отец. Операция была продумана до мелочей. Единственное, чего я не учел, что на сейфе за фотографией Мацумуро старшего был датчик отпечатков пальцев и при неверном вводе тревога срабатывала мгновенно не давая шанса попробовать еще два раза. Сигнализация заорала при моем провальном первом вводе его отпечатка оставленного на моем телефоне, который я заранее подложил ему в кабинет. До прибытия охраны оставалось три минуты. Я успел вскрыть сейф, достать документы, сфотографировать и выползти обратно в окно, закрыв его за собой. По камням спустился со скалы к берегу моря. Незаметно пробрался мимо береговой охраны, переполз через забор из колючей проволоки, зацепился толстовкой, у меня было сорок секунд, чтобы спрыгнуть и быть незамеченным. Выход был один – оставлять толстовку на заборе. Толстовку нашли, сняли отпечатки пальцев, моих не нашли. Но меня вычислили по анализу ворса.

Объяснять пришлось не долго. Признался, что толстовка действительно моя. Утром обещали дождь, и я надел ее и накинул сверху ветровку. Но уходя с работы погода наладилась и я оставил кофту в «Скале». Толстовка осталась лежать на стуле в раздевалке. Камеры наблюдения подтвердили. Тогда мне впервые пригодилась дурацкая привычка покупать одинаковые вещи. Но служба безопасности не взяла во внимание тот факт, что толстовка, которую я оставил в цехе была темно-синего цвета, а та, которая висела на заборе – черная. На камере без подсветки разницы в цвете не обнаружили.

Это случилось через пару месяцев моей работы на заводе, после прошло уже столько времени, я закрепился в доверии у Левона Кирилловича и попасться просто не мог. Я был в себе уверен.

– Любой кто позволит клеветать или обесценивать заслуги моего отца отправится на материк в тот же день! Вы лишитесь всего, чего добивались все эти годы. Я знаю кто ты! – чуть сбавив обороты речи, сказал он.– Ты хочешь денег? Ты никто! Ты всего лишь игрушка, которой вставили в жопу палку и крутят во все стороны. Семья Мацумуро честные и порядочные люди и никто не позволит порочить наш авторитет!

«Если я сдамся ему в руки, получу ли я обещанную путевку на материк?» – промелькнула мысль предателя. Но скорее всего на материк меня бы никто не отправил. Признали операцию провальной и первым, кто приставил бы мне оружие к виску, был Свиридов. Сам Смолин не стал, не в его служебных обязанностях убирать слабаков.

Левон Кириллович глубоко вдохнул, тем самым дал себе возможность успокоиться. Это не помогло, и он продолжал с отдышкой в начале каждого предложения.

– Я найду тебя и уничтожу! Завтра в 7.00 запуск самолета! Все свободны.

Из первого цеха еще долго не расходились люди. Никто не понимал, как человек, которому завод дал возможность зарабатывать мог решиться порочить имя Мацумуро.

– Интересно это страх потерять власть или страх остаться без денег? Что страшнее?

– Остаться без денег. – Буркнул Трынов.

– Думаешь? Ты же читал, что «Фактура» написала, что на завод претендует еще одна бизнесменша.

– Деньги уже сыплются из них, а они все воруют и воруют. Не было денег и не надо было начинать, всю страну разворовали и последний завод разнесут по кирпичикам. Лучше бы медицину на островах поднимал, людей лечил, а не смертельные самолеты строил.

Трынов кинул гаечный ключ, который схватил на линии сборки и тот полетел в турбину. Раздался грохот на который никто не обернулся. Закипела работа.

Первая семья островов не была безупречной. Люди до сих пор не верили, что в их жизни появилась стабильность. Многие продолжали на зиму закатывали банки консерваций, чтобы в случае кризиса или дефолта было чем прокормится до возможной весны и свободной рыбы. Народ жил в напряжении, как будто под гнетом правил и новых устоев, который вел скорее не к политической демократии, а к идолопоклоннению.

В крови Кирилла Семеновича текла самурайская кровь и военные замашки не давали ему спокойно существовать, чтобы направить силы на мир и покой островов. Нет. Мацумуро хотел власти и денег. Он был алчный и злой, а это значит, что не щадил никого. Типичный чиновник. Что я имею ввиду – объясню: он делал все, чтобы власть была в его руках. Он сохранял картонную тантамареску совершенной, за которой тщательно скрывал свое истинное лицо, которое не желало служить этой стране, всем этим людям. Он был японцем. Настоящим. Его пленный дед проиграл войну и чтоб сохранить хоть какую-то честь остался на острове, чтобы никогда не возвращаться в страну, которую он не спас. В 1947 году, когда советское правительство выселило всех японцев с Сахалина и Курил, на Утуру и Вэне остались те, кто был слишком слаб, чтобы вернуться на родину побежденными и те, чьи могилы были дороже собственной свободы. В основном женщины. Женщины не долго задерживались на острове, погибали от климатических условий, а те, кто оставались, продолжали японский род. Мужчин было больше. Один из таких Сэдэо Мацумуро.

В 19 лет Сэдэо знакомится с сосланной на остров танцовщицей Марией Скользкой. Сэдэо долго не хотел связывать отношения, не оставлял надежду вернуться в Миядзаки одиноким и жениться на японке, но все же брак заключили. Свадьба проходила на Утуру с синтоинском святилище, которое построили местные японцы для успокоения духов островов. Они оба вошли в храм в белых кимано, голова Марии была покрыта белым капюшоном. В союзе родилось три сына – Кэтсу, Ючи и Нэо. Через месяц после рождения третьего сына Мария умерла от холеры. Сэдэо воспитывал детей один. Нэо погиб в трехлетнем возрасте. Захлебнулся водой на рыбалке. Ючи подростком сбежал из семьи в Корею, а Кэтсу остался с отцом.

В сорок шесть лет Сэдэо умер на Утуру в день томобики. В эти дни верующие синтоисты не начинают новое дело и не хоронят. Сэдео отпевали в храме задержав ритуал на сутки. Сын заколотил гроб гвоздями вбивая их молотком и поджег в безлюдном месте. Прах главы семьи Кэтсу развеял в Японском море, в надежде, что дух отца обретет покой.

В девятнадцать лет Кэтсу уехал в Токио к предположительным родственникам и получив образование вернулся на острова сменив имя на Кирилл.

Главной ценностью Кирилла Семеновича Мацумуро стала семья. Начиная с помощника адвоката, он продолжал развитие и достиг вершины карьеры на острове – став главой архипелага. Единственное, что отличало его от депутатов Большой Земли он не стремился «отхватить полцарства», он не плохо зарабатывал имея часть завода, он просто хотел все контролировать. Он не был коррумпирован и всегда наказывал за это местные органы, но имея власть и деньги мог купить себе все что хотел. В девяностых, когда корейцы пришли к власти и пытались «отжать» территорию будущего завода он отжимал их руки тисками, которые только завезли в «Скалу». Зажимал, пока кости не начинали хрустеть, а потом скармливал врагов в море на съедение крабам. После того, как я узнал эту историю – крабов я есть перестал. Мне кажется, что в них до сих пор может хранится часть днк корейцев.

Кэтсу Мацумуро не щадил никого. Не вовремя сдал план – лишился жилья, отказался выполнять приказ – увольнение. А все законы принятые местными властями были ничем иным, как «приказ». Уехать с острова по собственному желанию было практически невозможно. И чем выше ты растешь по карьерной лестнице, тем заметнее за тобой стирается дорога с островов. Острова забирали людей.

Но его жестокость и вольноправие прощались ему народом, жизнь которых он делал лучше. Он увеличивал доход региона за счет признания бюджета дефицитным, несмотря на то что острова могли обеспечивать сами себя за счет имеющихся ресурсов. Он вмешивался во все социальные проблемы – детских садов, школ и больниц, повышал зарплату бюджетникам вдвое, только бы на островах было лучшее образование, медицина и безопасность. Он следил лично за контролем сухопутных и морских перевозок, обеспечивая безопасность местных жителей. Он контролировал работу безопасников, поэтому преступность на острове оставляла 1%. Только на секретные службы влияние его не распространялось. Все знали, кто главный преступник Куру – дед, который бьет стекла в национальном банке, когда напьется. Валерка уже дважды сидел в исправительной колонии на Сахалине. Пока не исправился.

Здравоохранение было на высшем уровне. Следующая ступень была открытие центра реабилитации инвалидов. Кирилл Семенович не привозил оборудование, которое поставляли из России, он привозил оборудование из Японии, Южной Кореи, и из США перевозкой через Тихий океан.

На островах была одна больница – взрослая и детская вместе находились на острове Куру. Все операции делали на Вэне. На Утуру был медицинский центр с штатным терапевтом и колбой для МРТ. Все медики были приглашенные. Главный врач больницы – был из Израиля Акива Маркович Красильщиков. Его заместителем был немец. Остальных Кирилл Семенович лично отбирал со всей России.

Лучших учеников школ он финансово поощрял и отправлял учиться в токийский университет или Стенфорд, иногда в РУДН. Но отправляя молодое поколение в лучшие вузы мира, он подписывал с ними договор о возвращении и отработке пяти лет. После пяти лет мало, кто уезжал на Большую Землю.

Помимо завода, который он поделил с государством, Кирилл Семёнович приобрел рыболовный бизнес. За глаза главу правительства называли «Крабом». Конечно же он знал об этом прозвище и по этой же причине назвал так свой бар.

Мужчины завода еще долго не расходились после обеда, а продолжали обсуждать речь директора. Разговоры в цехах не прекращались до вечера. Но завтра был важный день – запуск самолета. Это единственный день за два года, когда заканчивался проект и можно было выдохнуть после первого круга совершенного самолетом над островом.

В эти дни все рабочие «Скалы» вставали в 4 утра. В 5 уже были на проходной. Отмечались у Джуны Ювашевны и дальше, всех работников по очереди организованно свозили вниз. Они поливали пожароогненной жидкостью самолет, заливали топливо, проверяли шасси и колеса. Военный экипаж корабля тестировал оборудование в кабине и только после всех проверочных работ, ровно 8 утра крыша «Скалы» открывалась и самолет поднимался вверх по техническому лифту к взлетной полосе. Все рабочие выходили из цехов на землю и наблюдали с замиранием сердца за запуском самолета.

Один раз в два года на островах случался большой праздник, который приравнивался к Дню Островов и Новому году. По улицам вечерами можно было встретить счастливых и пьяных людей, фонари не гасли до самого утра, отменялось комендантское время, который начинался в двадцать три часа. Всего один день в два года жители островов могли делать все, что им захочется. В рамках разумного, конечно.

Это был мой второй запуск. Я устроился на завод в 2015- ом и через год мы запустили два ТУ-180 с разницей в три месяца. Запустив завтра пятый «Орлан» начнется подготовка к запуску шестого, которая произойдет в декабре.

Я прошел к стойке регистрации сотрудников и на электронном табло открыл раздел пятого цеха. Открылось две колонки: имя, фамилия сотрудника, во второй задача сотрудника. По всем распоряжениям в этот раз проверку и обеспечением топлива должен был заниматься я. Но в колонке сотрудника была фамилия Трынова. Обычно тот, кто брался за более сложную работу получал прибавку к зарплате в двадцать тысяч сверху, поэтому сначала я даже решил, что мне ничего не жалко для человека, который мне заменяет на островах друга.

– Ну, хорошо.

Смирился, даже обрадовался что ли я, и вышел в центральный цех. Родители с советским прошлым и в партийными билетами считали, что чтобы добиться результатов важно быть первым, и в центре событий. Видимо на каком-то подсознательном уровне головного мозга у меня отложилось отвращение ко всему общему, ко всему первому, и особенно, к центрам событий. Отпечаток профессии, тем более, заставал ненавидеть все массовое и важное. Ведь там, где происходили события должна была быть безопасность.

Но что-то внутри подсказывало, что надо менять. Все надо менять. Как будто вилами меня толкало подняться на этаже выше центрального цеха. Я поднялся по лестнице и через пустой секретариат подошел к деревянной двери кабинета Мацумуро. Легонько постучал.

– Кто? – Резким эхом грубого голоса ударилось о стены кабинета.

Приоткрыл дверь.

– Что тебе? – Дернулся он с места вверх, увидел меня. Но остался сидеть.

– Я насчет завтра. Трынова поставили заправлять самолет. По схеме «Белохвостки» мы собираем впервые. Позвольте не нарушать систему и допустить до заправки самолета меня. Это важно. Я не хочу допустить ошибок в проекте, который мы вели два года.

По схеме «Белохвостки» мы собирали во второй раз, но Мацумуро об этом не знал. Ему было все равно какая схема будет использоваться.

– Садись. – Махнул он головой в сторону стула напротив себя.

Он внимательно посмотрел исподлобья.

– Тоже заметил?

– Заметил – ответил я, но не понял пока к чему клонит директор.

– Трынов себя странно ведет. Я просто уверен, что это он имеет отношение к «Составу 17».

– Я тоже так думаю. Он молчит в последнее время, как будто в рот воды набрал, не колется. Пробовал со всех сторон зайти, ну нет на него никаких улик и странностей вроде нет, кроме того, что замкнулся.

– Да! Да! Да! – поддержал Левон. – Думаю, что его завербовали, а он настолько глуп, что не понимает, что с этим делать. Но мы его раскусим, Томчук! Мы его поджарим с тобой на костре!

– Полностью согласен. – Поддерживал я.

– Мне надо понять почему он поступает так глупо. Ему нужны деньги.

– Ему? Деньги? Зачем?

– Вот и я не знаю зачем Трынову деньги. Всем нужны деньги. Все любят деньги, Томчук.

Он встал и по привычке пошел в сторону окна. Темнело, загорались фонари на Вэне. – Я заплачу, Илья.

– А мне за что?

– Ты единственный кому я могу доверить это. Смолин делает все, чтобы убрать отца с поля боя. Я хочу заключить с тобой договор!

– Со мной? Договор?

Он, обернулся, быстро обошел стол и сел напротив меня.

– Не тупи, Илья. Ты помог мне, я помог тебе, теперь твоя очередь.

Случай действительно был. Четыре года назад, когда я только приступил к работе запускали самолет. По смете корейской компании, которая поставляла детали для ТУ-180 был перерасход в полтора миллиарда рублей. Это превзошло общую стоимость самолета в 500 миллионов, а значит, завод работал в убыток. По списку технических характеристик все совпадало, но никто не учел, что себестоимость мелких деталей была в разы меньше производимой и это можно было получить простым расчетом. Не владея информацией Левон Кириллович и предположить не мог, что за его спиной, на его же заводе разворачивается целая схема по продаже палёных деталей. Главный бухгалтер, которая проработала в Скале 15 лет вылетела со скандалом с архипелага. Мацумуро старший перекрыл ей весь доступ к финансовым компаниям и к возможностям работать на государственной службе.

Мне необходимо было втереться в доверие к Левону для того, чтобы писать статьи о заводе и для того, чтобы у Смолина была вся информация о «Скале». И я это сделал. Но я тогда и предположить не мог, что совсем скоро попадусь на нелепой случайности. После очередной поездки на Вэн, по возвращению я потерял на катере паспорт. Вернули его на завод. В руки Левону Кирилловичу. Семь часов беспрерывной пытки охраны завода я пытался доказать, что паспорт на имя Андрея Беруфа – это всего лишь шутка, а не попытка сбежать с острова по поддельным документам. Семь месяцев за мной следили спецлужбы нанятые Мацумурой, за которыми следили спецслужбы нанятые от Смолина. Спустя семь месяцев все успокоились благодаря поддержки Левона Кирилловича. Так я снова обрел доверие.

– Мне надо выяснить как Трынов сливает информацию Смолину? Как они взаимодействуют? Хочу убедиться в этом!

Он уже был уверен в том факте, что Трынов-агент «Состава», поэтому особых фактов ему по сути и не нужно было представлять. Просто подтвердить.

Я махнул головой в знак согласия. Каждый продуманный шаг открывает перед нами двери. Одни двери нужно открывать, чтобы двигаться дальше. Другие ни в коем случае открывать нельзя. В моем случае все двери должны быть опечатаны и входить в них могу только я и только по поддельному паспорту. Остальным опасно. В эту дверь я вошел смело. Это была четвертая вербовка за 5 лет. На пятого «Орлана» заправлять топливом самолет поставили меня.

Я спустился в цех, сел на турбины и стал ждать Трынов. Мне надо было понять, что происходит с напарником. Он не уехал после завершения рабочего дня, задержался. Только, когда из цеха начали уезжать инженеры я в веренице людей увидел Андрея. Он въехал на мопеде на линию сборки и встал в очередь на вагонетку.

– А ты домой не торопишься.

Я тут же пошел в его сторону и встал рядом.

– Да ты тоже.

Он был разгневан, это выдавала не только его сдержанность, но и его узкие губы, которые он то и дело поджимал.

Мы сели в вагонетку и поехали вверх. Над головами появлялись яркие фонари и били по глазам, приходилось щурится.

– Тебе это зачем? – Вырвалось все же у него. Я ждал, когда прорвет.

– Мне? Что?

Сделал вид, что не понимаю, но все я прекрасно понимал.

– Я должен заправлять завтра самолет, мы это отрабатывали. Я готовился. А ты взял и за моей спиной бах и все поменял. А меня ты спросил? Если можешь к директору ходить в кабинет это не значит, что и решать все будешь за меня.

– Воу, воу, погоди. – Остановил я напор здоровика. – Я вижу, что ты не в себе. Молчишь. Не говоришь ничего. А вдруг ты что-то упустишь или не так сделаешь? Мне надо контролировать работу. Я не могу позволить провалить запуск самолета.

В пещере было тихо, только скрип рельс эхом отдавался о голые земляные стены.

– Нет, все не так. Я могу контролировать запуск, я могу заправлять самолет. Я не больной и не криворукий, ты-то об этом знаешь. Ты просто взял и забрал у меня деньги.

– Деньги?

Это меня удивило сильно. Никогда и подумать не мог, что для него эти двадцать тысяч рублей имеют такое значение, чтобы устраивать мне бойкот.

– Да, деньги! – взорвался он перейдя на крик и тут же успокоился, чтобы не привлекать внимание инженеров. – Перед тем, как что-то делаешь надо спрашивать! Ты просто хочешь остаться один.

– Ты чего, Андрюх? Мы всего лишь заправляем самолет мы не запускаем его даже в небо. Если тебе это правда важно, давай ты запустишь следующий в декабре?

– Да поздно уже будет.

Мы выехали к свету фонарей на улице и поезд остановился.

– Пива?

Пытался сгладить непонимание. Трынов не обращая на меня внимание сел на мопед, который еще не убрал на зиму, и поехал в строну дома по серпантину вниз.

Наша дружба с Андреем официально началась три года назад, когда я только устроился работать на «Скалу». Умерла Вера и мне надо было изображать скорбь. Скорби внутри меня не было, но я чувствовал особый вид подавленности – такого никогда со мной не случалось. Тоска намешенная со страхом. Убили Веру – убьют и меня. Какая им разница – каждый день пропадают люди и большую часть из этих людей просто не ищут. А если пропал сотрудник секретного подразделения – значит, и не было человека вовсе.

Прошло полгода со смерти Веры и еще не появилась Жанна, и все это время рядом со мной была семья Трынова.

Они спасали меня от молчания и тишины, от недельных сухих пайков борщом и от голосов в голове разговорами. Как только Жанна окончила службу в Тель-Авиве была продумана схема появления ее в моей рабочей истории. Так у меня появилась новая жена.

Вера была эмоционально слаба, что совершенно неприемлемо для сотрудника внутренних органов. Ты либо выполняешь задание, либо не лезешь в этот мир, который живет по другой схеме. Остров для Веры стал первой и последней операцией. Три месяца с августа по ноябрь Вера романтизировала службу в органах, она буквально летала на совещания в штаб-квартиру. Потом прошло.

Мы жили в разных комнатах, занимались каждый своим делом. Я работал в «Фактуре», Вера в школе, в коррекционном классе, где учился сын Трынова. Так мы с Андреем заведомо знали друг друга, так моя «бывшая жена» заочно нас познакомила. После трёх месяцев девчонку, которой было на тот момент двадцать два года начало ломать. Она хотела уехать, она просила меня поговорить со Смолиным, чтобы он отстранил ее от задания. Через полгода Вера, которая на самом деле была Катей Брындиной только окончившей Брянский Государственный университет, стала невыносимой. Я знал, чем может закончится эта история и всякий раз, когда девчонка пыталась поделиться с кем-то историей своей жизни мне приходилось сглаживать ситуацию и признаваться, что у жены депрессия и она просто не понимает, что несет. Приходилось выдавать ее за сумасшедшую, которая находится в состоянии ремиссии и люди верили. Так я выигрывал время.

Тайком от меня она записалась к психоаналитику на Куру, кабинет которой посещала каждое воскресенье. Психотерапевтом была Ева Курмалеева – сотрудник спец подразделения «Состава 17». Спустя год после появления на острове, от задания ее все же отстранили. Куда пропал человек не обсуждалось. Официальная причина – «тяжелое психическое расстройство», которое привело к самоубийству. Остров ее забрал. Смолин любил придумывать красивые финалы.

На теме смерти Веры мы с Трыновы сблизились. Для убедительности я провел похороны с закрытым гробом, объясняя всем пришедшим ее коллегам, что после падения на скалы от нее не осталось живого места. Я помню, стоял у гроба, отец Василий читал что-то за упокой, вокруг опускающейся коробки стояли люди. Женщины в черных платках делали вид, что им очень жаль молодую женщину, мужчины стояли с опущенными головами. Я смотрел на все это со стороны и не чувствовал ничего. Кто-то хлопал по плечу и говорил – «молодец, держишься», а я у меня просто замерзли руки, и мне очень хотелось спать.

Иногда я прихожу на этот холмик с крестом без фотографии и разговариваю с ней. Слушаю птиц. Это мой личный психоаналитик. В этой загробной тишине можно услышать себя.

После появления Жанны отношения с Трыновыми стало другими. Если Вера была в глазах людей – послушницей, то Жанна – порочной девкой. Вольной, скандальной, резкой. В ней были собраны все качества, которые не принимает наше общество. Она была свободна от всех предрассудков мира и за это была осуждаема. Для самой Жанны попасть на остров было ударом. Из посольства России в Израиле, где каждое утро встречала рассветы на Мёртвом море, она попала в «дыру» на краю света, где каждое утро обнималась с обогревателем. И только спустя два года смиренно приняла и поняла, что только она сама может победить свою гордыню и отрицание происходящего. С женщинами в спец подразделениях туго. Мало кто соглашается, но если соглашаются, то идут до конца. Они гораздо кровожаднее и жестче в принятии решений. В одном из штабов в Сирии была Таня Герасимович. Таня была стратегом и убийцей. Если Тане не подчинялись она била всем, что попадалось под рукой. Мне был двадцать четыре года, в мою голову полетел жестяной чайник с кипятком. За ухом до сих пор остался ожог. Что удивительно, она умела так держать лицо, что никто бы никогда и не подумал, что на счету этой женщины с десяток операций по устранению неугодных. Больше таких женщин я не встречал. Я и Таню после Сирии не встречал. Но встретить человека в наших кругах – это воскресение из мертвых.

Трынов был не в себе. Пока понять, что случилось я не мог, поэтому только предполагал. Андрей был обычным русским мужиком и если появлялась возможность переложить ответственность на чьи-то плечи, то от этого отказываться он никогда не стал. С чего Мацумуро взял, что Трынову нужны деньги? Зачем ему деньги и почему он не спросил их у меня? Мысли сбивали с дороги камушками, которые попадались по пути к дому.

Семья Тырновых была обычной и неприметной, как и все нормальные семьи. Когда я начал службу в специальных подразделениях, то видел, что обычные люди не отличаются ничем, а вот в семьях агентов что-то да происходило постоянно. Только на острове я стал встречаться с людьми, которые просто притягивают к себе проблемы. И такие семьи меня всегда удивляли: вы – люди, которые можете строить свою жизнь, как захотите, строить ее с кем захотите, и вы заставляете мучиться себя и своего партнера. Логика? Но потом я понял, что люди не живут по логике и схеме, которая, например, есть в моей голове. А зря.

Андрей и Варя познакомились в школе. Вместе выросли на острове и вся жизнь их ограничивалась пространством архипелага. После десятого класса Андрей уехал служить в Воркуту, а Варя училась в Хабаровске. Потом оба вернулись на острова и поженились. Через пять лет у них родился Лешка.

В три года ребенок потерял слух. Так как болезнь напала в раннем детстве, то Лешка конечно же не помнил свою способность слышать, но Андрей рассказывал, что сын

ведет дневник, где очень просит на бумаге вернуть ему слух. Он много читал, что-то записывал, всегда улыбался. Но за улыбкой мальчишки у которого нет полноценного детства читалась, как и в его дневнике, тоска в глазах. Страшно знать, что физически ты возможно можешь слышать этот мир, но по каким-то медицинским причинам этого не происходит. Между мальчишкой и здоровым миром была стена за которой ничего не было слышно. Тишина. Такая тишина преследовала меня уже несколько лет. Только эта тишина была внутри меня, я в ней тонул.

Иногда в Лёшке просыпалась ненависть. Чаще всего это происходило в дни каких-то праздников, когда вокруг было много людей все слушали музыку, танцевали, кричали, пели, а он просто наблюдал. Иногда я видел, как он подходит к колонкам и трогает их, просит включить громче, чтобы почувствовать ритм. Так он воспринимал звуки. В такие дни он уходил из дома и шел к морю. Обычно он прятался в западной части острова подальше от дома, там, где стояли частные разрушенные домики, в которых давно уже никто не жил. В 2010 году эту свободную территорию хотели отдать рыбакам, чтобы построить новый порт в сторону Южно-Сахалинска, но так она никому и не досталась. Мацумуро забыл про обещание.

Лешка приходил туда и подолгу мог сидеть у берега Японского моря – перебирать в пальцах камни, стучать досками от старых домов о доски, разбивать и без того разбитые окна. Он пытался услышать звуки. Звуков нигде не было. Но звуки были везде. Даже моя способность услышать, как громко шуршат камни в его руках, как бьются стекла о фундамент разрушенного здания, не позволяла мне передать ему эти звуки невербально.

Свет в окне на втором этаже горел желтым. На острова не завозили лампы больше 3500 Кельвинов. Окна в кухне были запотевшими, Жанна что-то готовила. Вошёл тихо в квартиру, не хлопая дверью, разулся у порога. Остановился. Жена что-то подпевала под радио. Она точно слышала, что я пришел. Слух у нее был, как у летучей мыши. Иногда казалось, что она может передвигаться при помощи одного звука. Такому обучают в армии. Завязывают глаза, и ты должен при помощи только ушей добраться из точки А в точку В, в идеале обезвреживая противника. Такие же учения мы проводили со зрением – перевязывая часть тела или конечностей. Жанна проходила учения на «раз плюнуть».

– Андрюш, ты пасту или рыбу будешь?

– Макароны.

– Слушай, я такие мидии купила у моряков в порту. В первый раз такие вижу. Как думаешь лучше их в уксусе или масле сделать?

– Как хочешь.

– Может вина?

Она была непробиваемой. Обезоруживала своей непосредственностью. Я был готов простить ей все ее скандалы за один диалог в три минуты.

– Повод есть?

– Повод есть всегда. – Рыжая кудрявая голова выглянула в дверной проем кухни. – Ты меня это…ну, в общем, я не в себе была. Похмелье. – Тут же спряталась.

– Бывает. – Махнул и пошел на звук ее голоса.

– Слууушай! – Она стояла у плиты и увлеченно что-то помешивала. Она любила готовить. Готовка действовала на нее, как медитация. – Может в четверг на Итуруп поедем? На горячие источники? Я так давно хотела.

– Давно хотела?

– Очень хочу! – восторженная, повернулась и черные глаза-галочки заблестели. Она умела так посмотреть, что одним взглядом влюбляла в себя. Иногда мне казалось, что в спец службы ее взяли только за то, что она умеет так красиво блестеть глазами.

– Давай не сейчас?

– Что-то не так? – Она отошла от плиты и уперлась копчиком в подоконник.

– Не знаю. В этом месте все не так.

– Теперь у тебя началось, видишь. Только ты спокойный, а я дурочка.

«Ей стыдно» – подумал я.

– Знаешь, как будто захлебываюсь на глубине.

Она прикрыла дверь в кухню и сделала приемник погромче. Заиграл Таривердиев медленно, осторожно, разгоняясь, чтобы ударить с разбегу воспоминаниями прямо в сердце в нижнем регистре во время кульминации.

– Ты еще не привык к безнадеге? Это же второе имя этих островов! Вэнский безнадежный архипелаг.

– Может он и правда проклят этот остров? Почему всем здесь так все равно на все вокруг? Здесь невероятно красиво, здесь сумасшедший воздух, здесь можно развить туризм и заработать на этом миллионы. Но почему-то жизнь здесь превращается в неизбежное существование.

– Просто постарайся об этом не думать.

Жанна поправила футболку, слегка спустив на плече. На предплечье упала бретель и моя жена стала еще прекраснее. Из кастрюли валил пар, который становился занавесками на нашем окне. Мне было жаль эту красивую женщину. Она также как и я была несчастна на островах, она не имела возможности жить на нем, существовала. Она не переносила этих островных медленных людей, их медленные мысли и решения. Она и дружбу завести ни с кем не могла, потому что «все, чертовски медленные какие-то» – ругалась. У нас с ней осталась жизнь, где-то в рамках наших фантазий. Мы мечтали о будущем прекратив жить настоящим. Мы, как две куклы прятались в подарочных коробках не имея возможности выбраться из них, чтобы дарить себя миру.

– Слушай, я тут со Смолиным виделась.

– Когда?

– Вчера.

– Он меня домой отпустил.

– Выгнал с совещания?

– Нет, в Питер, к маме.

– Смолин отпустил тебя покинуть остров?

Усомнился. В договорах, которые мы подписывали при начале службы в «Составе» был прописан пункт, что никто не имеет право самопроизвольно покидать пункт разведки без разрешения главнокомандующего. Я не понимал врет она или говорит правду.

– Врешь!

Бросил на всякий случай. Улыбнулась в ответ мягко. Облизала ложку с соусом.

– На этот раз не угадал. Правда.

– Ты же осознаешь риск того, что если ты уедешь без разрешения.

–Слушай, я четыре года на острове и за эти четыре года я ни разу не выезжала дальше Сахалина. И никто меня никогда не проверял. Все будет нормально.

– То есть все-таки врешь?

– Вру или правду говорю – какая разница. Это моя зона ответственности, тебя это не касается.

– А твой новый мужик тоже меня не касается?

– Какой мужик?

Прикусила губу. Нервничала.

– С кем ты опять связалась с Куру.

– Ой, это Костя. Костя врач. Заведующий терапевтического отделения. И он такой очаровательный.

Отвернулась к плите, не давала читать ее по лицу.

– Секс?

– Самый лучший на свете.

– Любовь?

– Ну, между сердцем и разумом. Так ты говоришь всегда?

– Жан, ты агент «Состава 17» ты не имеешь никакого, никакого права жить своей жизнью. Осталось не долго. В феврале ты уедешь домой, потерпи и мы расстанемся и больше никогда не встретимся. В Москве начнется замес и нас распустят с островов.

– Не распустят, Андрюш. А я хочу любить.

Она выключила газ и посмотрела глубоко в меня своими блестящими.

– У тебя нет разрешения на любить.

– У меня вообще нет никаких прав. Ты можешь сколько угодно прикидываться классным агентом спецслужб, который ничего не чувствует и ничего не боится, но даже ты не можешь скрыть тот факт, что ты любишь свою блаженную японскую мидию. А чем я хуже?

Глаза ее стали влажными. Я видел. Она поставила передо мной тарелку и отвернулась.

– Он другой. Я с ним как будто жить стала. Цвета поменялись, мне на работу интересно стало ходить. Я от него звонков жду, как зарплату с искренней неподдельной радостью.

– Это обман, Жан.

Я не мог сказать, что ее новый мужчина агент внутренних служб. Я бы нарушил главное правило «Состава 17» – «Никому ничего не рассказывай».

– Обман что, что я полюбила?

– Ты не полюбила, ты захотела полюбить, но еще не полюбила.

– Но я же хочу.

– Остановись пока не поздно.

– Слушай ты, моралист! – Сорвалась. В себя пришла. – Если ты думаешь, что я должна сидеть и жизнь свою просрать на этих островах, то ошибаешься! Я буду делать что захочу. Захочу с соседом пересплю, захочу в врача влюблюсь. А захочу к маме в Питер поеду.

– Ты не самый профессиональный агент, чтобы избежать наказания. Ты же понимаешь риски?

– Я все прекрасно понимаю.

Она обняла меня со спины и прижалась опустив рыжие кудри на мои плечи.

– Ты же мой самый осторожный мужчина на свете. Сколько тебе по настоящему, сорок?

– Тридцать пять.

– Вот. А мне сорок. В феврале я сделаю новый паспорт и уеду жить в Коктебель.

Она села ко мне на коленки и как домашняя кошка стала ласкаться.

– Ты же тоже мечтаешь жить нормальной жизнью, так давай начнем сейчас?

– Думаешь, что-то изменится с приходом нового преемника?

– Имя.

Мы жили в интересное время. В странах разворачивались войны за евро, горели леса в Австралии и их спасали, горели леса в Красноярске, а их продолжали вырубать, снегом заметало южные города, а в северных исчезал снег, люди убивали людей за пять копеек, а мы «Составом 17» знали, что власть не сменится никогда. Уже готов был новый преемник и знал его имя только президент.

Как и все политические многоходовки – эта была невероятно увлекательной. Настольная игра для властных мужей. И казалось бы, страна обрела свободу и независимость, поднялась с колен и вдохнула чистый воздух полей, но власть на то и власть, чтобы играть красиво. Главное служить народу, а если не получается, то не служить. Все просто. Страна вышла из сумерек огромным осьминогом запустив свои щупальца во все стороны мира, избавив себя от терроризма и угнетения за счет создания федерального органа государственной власти – внутреннего подразделения. Служба, безусловно, призванная защищать страну – защищала, но и не упускала и малейшей возможности контроля. Были созданы органы контроля за различными властными структурами, за простыми людьми и объектами. Так во внутренней четвертой власти появился «Состав». Мы подписывали обязательные о сохранении тайны, о не раскрытии ее еще на двадцать пять лет вперед. И тут нельзя быть уверенным, что ты эти двадцать пять лет проживешь.

К 2016 году внешних властных структур стало в дефиците и правительство поделилось на: государственную Думу, Совет Федерации, Региональные парламенты, муниципальные собрания, центральные избирательные комиссии. В этой части правительства был дефицит, потому что весь профицит скрывался с Администрации президента, силовых ведомствах, Государственных корпорациях. Страной правила сила. Страной правили мы.

Конечно же в 2024 году власть должна была смениться и это был назревший прыщ, который мог прорваться в любую минуту не дожидаясь срока. Преемника власти быть не должно категорически, должен быть совершенно новый персонаж, который проявит а. хозяйственность. б. отпустит вожжи внешней политики. в. Настроит внутреннюю.

Так казалось извне, но все мы знали, что если отпустить хоть немного власти во внешней политики – мы станем слабыми внутри. Начнем заниматься внутренней политикой – потеряем контроль за регионами, потому что всегда весь люд хочет больше и просто так. Народ в этой стране слишком слаб, чтобы самому принять решение и что касается хозяйственности – а может она и не нужна?

Операция «20-24» должна была дать Аппарату нового человека, который с января начнет внедряться в политическую жизнь, станет заметнее, и в конце концов, встанет на пути действующей власти, чтобы занять свое место в кресле которое «не жмёт».

– Ты все равно уедешь раньше.

Командировка Жанны заканчивалась в феврале 2020 года.

– Я никогда так сильно не ждала конца командировки. Все тянется, как пожеванная жвачка. Как будто ее толпа хипстеров пожевала. Фу.

– Будешь еще скучать.

Погладил эту маленькую рыжую девчонку.

– Ты хоть будешь по мне скучать.

Задумался. Улыбнулся.

– Наверное буду. А ты?

– Уже скучаю.

Прижалась крепко-крепко. Голову на плечо положила.

– У меня был напарник. Мы с ним в 2006- ом познакомились на президентских выборах в США. Я с Маккейном работала. И вот пока Джон вел политическую игру, я успела найти себе хорошего друга. Чарли был старше меня на два года. Родился он и вырос в Ростове-на-Дону. У него был говор такой, «г» фрикативное. Сразу читалось, что парень не в Филадельфии вырос. И он никак не мог от этого дефекта избавиться. При чем, что у него был идеальнейший английский, супер американское произношение, но вот «г» рушила всю его шпионскую карьеру. По сценарию наших служб Чарли отвечал за соц проекты и ему хочешь-не хочешь надо общаться с людьми, с толпами людей. Удивляюсь до сих пор, как его не рассекретили. Это было очень смешно. А потом нас сделали парой и мы поженились.

– Я у тебя не первый? – ущипнул ее легонько.

– И даже не второй. И вот такой американско-еврейской семьей мы прожили до 4 ноября 2008 года. Командировка закончилась и мы разъехались. Больше я его не видела. Но я по нему очень скучаю. Он был классный.

– Ты любила его?

– Что ты все заладил – любила не любила. Никого я не любила. Себя я люблю. Какая может быть любовь в двадцать два года? Гормоны, вспышки цветных шариков перед глазами, шелковое покрывало обдуваемое летним ветром внизу живота.

– Что?

– Я так чувствую.

Мы поели, она убрала со стола, и как в старые добрые времена, когда мы друг друга только узнавали – сидели за столом и болтали обо всем.

– А твоя японка, ко мне, ну это, ревнует?

«Смутилась» – заметил.

– Зачем тебе это знать?

– Ну, просто, интересно. Я же девочка, мне же приятно будет, если ревнует.

– Тогда ревнует.

– Ну, нет. Ты просто хочешь сделать мне приятно. А если, правда?

– Ты и без этого все знаешь. Кто прослушку к куртке летом цеплял?

– Ой, это даже не прослушка, а так, для безопасности. Вдруг тебя убьют, а я знать об этом не буду. Ну, расскажи.

– Если честно, то ей на тебя все равно.

– Вот прям так.

– Вот прям да.

– Ну, ладно тогда. Скажи, паста вкусная получилась?

– Вкусные макароны.

– А ты, любишь ее?

Глаза опустила на секунду и снова подняла. Ждала честный ответ.

– Похоже, что так. Я с ней, как будто дышать стал понемногу. Сердце подобно зеркалу.

– Хокку?

– Люблю когда ты такая.

Улыбнулся и поцеловал в волосы с запахом дома.

– Вредная?

– Смешная.

– В душ иди, маслом весь пропах. Как она вообще с тобой целуется?

Брезгливо поморщилась и сделала приемник тише.

– Любит.

– Отвратительная все-таки эта ваша любовь.

Налил полную ванную горячей воды и вытянул голову, откинув назад. Мышцы спины болели, как будто по мне проехался трактор. Эта боль была со мной с 17 лет. Я тогда упал с велосипеда на асфальт в Сокольниках. Тот день был решающим. Наступил май, и уже совсем скоро мне надо было подавать документы в ВУЗ, но сам-то я не знал чего хочу от этой жизни на самом деле. Вернулся с прогулки весь разбитый. Родители сидели за квадратным кухонным столом. Показать, что мне больно я не мог. Характер. А у родителей были озадаченные лица. Принимать решение, как я проживу свою оставшуюся жизнь в тот день в планы мои не входило. Отец налил стакан пива до краев, мама воды и оба уставились на меня.

– Кем ты хочешь быть? – спросила строго мама, а я побледнел от боли в копчике. От куда вообще человек в семнадцать лет может знать, кем он хочет стать в будущем.

Мне хотелось прыгать по крышам гаражей, кататься на велосипеде, слушать крутую музыку и узнавать мир, а мне надо было что-то решать.

– Да, не знаю я. – Ответил и думал, что на этом все закончится, но не тут-то было.

– Если вы хотите услышать мое мнение, то я вижу своего ребенка с хорошей, достойной, профессией. Чтобы приносила и деньги, и статус. – Строго сказала мама и поджала губы.

– Главное, чтобы радость приносило. А то так всю жизнь можно прожить не в своей шкуре. Вот я когда работал водителем автобуса, то совершенно не свою работу выполнял. Меня тошнило от нее. От всех этих людей вокруг от плачущих детей, от вони бензина. Я же несчастный приходил, Валь. Ты же помнишь?

– Помню. Но ты водителем был, Толь, не забывай об этом. А наш сын станет военным, это очень престижно.

– А вот когда я стал токарем, то понял – вот что мне нравится. Мне нравится быть наедине с собой и делать детали. Ты же видишь, как я искусно их делаю, да, Валь?

– Толя, ты токарь. А сын будет военным.

– Да, он и самбо –то не занимался никогда.

– Рукопашкой, пап.

– Рукопашка – это не самбо. У нас успеха добиваются те, кто боевым самбо занимается.

– Дзюдо, пап.

– Не важно! – Не стал слушать меня, как будто это действительно было важно.

– Сынок, военные имеют очень много привилегий в жизни. В тридцать восемь даст бог, уже пойдешь на пенсию. То есть сможешь заниматься тем, чем хочешь и пенсию получать.

– Если ногу не оторвет на войне. – Боролся подручными, проверенными папа.

– На какой войне, Толя?! – Постучала она по лбу.

– Какой-нибудь. Тебе что Афгана мало. У меня Витька с работы в «Вымпеле» служил, так у него наглухо башка пробита.

– Наш сын, в Вымпел не попадет! – Как будто уже все решила за всех мама. Мама всегда все знала лучше всех.

– Так кто у него спрашивать будут – пойдет не пойдет? Есть приказ – пошел выполнять.

Я смотрел на родителей и кажется до конца не понимал, если честно, что происходит. Почему эти два взрослых человека решают мою судьбу. Вот так в летний солнечный день за кухонным столом. Мне казалось, что такие важны вопросы решаются не в такой обстановке точно.

– А можно… – попытался я.

– Он может, потом в юридический поступит, и не будет по горячим точкам ездить, а в парламенте сидеть будет!

– Кому он там в парламенте нужен?! Туда только бандиты попадают. А мы люди – честные. Взяток не берем!

– Я просто хочу сказать…– попробовал еще раз, но все зря.

– А с чего это ты решил, что все, кто берут взятки – чиновники? Ты посмотри на премьера или на министра внутренних дел.

– Бандиты все! – не отступал отец. – Страну разворовали в 90-ых, а теперь что-то вернуть пробуют. Одни богачи кругом. Государственного ничего не осталось.

– Послушайте, пожалуйста. – Попытался снова.

– Мы сейчас с колен встанем и наша страна будет лучше всех стран. Слышал послание президента. – Казалось, она вообще никого не слышит.

– Да, с каких колен? Нам бы на бордюрчик опереться, совсем лежим уже. Дно.

– Пап, мам! – не выдержал я. – Я хочу быть писателем!

– Кем? – удивилась и сморщилась мама.

– Писателем. Журналистом. Не важно. Мне нравится сочинять истории. Мне нравится выдумывать миры.

– Это когда тебе пришло в голову такое? – удивилась в квадрате мама и это прочиталось на ее красивом лице.

– Всегда. Я всегда любил писать.

– Ну, вот и решили – будешь писателем! – Отец встал с места, чтобы выбросить бутылку от «Жигулевского».

– Стой! Толя, сядь! Какой писатель?

– Ну, как его – Достоевский, Толстой, Пушкин. Каким захочет таким и станет. По твоим стопам, мать. Ты ему сказки в детстве читала, а он тебе их напишет теперь, чтобы внукам его зачитывала. – Но отец послушался и сел снова за стол переговоров.

Переговоры были вялые.

– Тебе не нравится профессия военного? – настойчиво переспросила мама у меня.

– Ну, не так, чтобы не нравится, просто если брать из того, что мне действительно интересно, то это совсем не военное.

– Это не прибыльно! – Взвизгнула мама.

– Это мне нравится. – Прошептал я.

– Я голосую за то, чтобы ребенок был счастлив! – Папа пытался устраивать честные выборы, но списки кандидатов резко сократились до одного. И митинг был бы бессмыслен. Всех протестующих разогнали бы одним словом. Маминым словом.

– Ты хочешь, чтобы твой ребенок ел сухари и писал рассказы, которые не будут продаваться?

– Почему не будут продаваться? Я же писал в школьную газету и всем нравилось.

– Мне очень нравилось. Я даже их вырезал, складывал в бумажник. Перечитываю иногда. Хорошо пишешь. – Признался отец, поправив закрученные усы.

– Я за то, чтобы у тебя было светлое будущее. – Уже на надрыве торопилась сказать мама, она как будто проигрывала в дебатах.

– А я за счастливого человека! – Отрезал отец.

В итоге переговоры за квадратным столом привели к тому, что я выбрал сам отслужить два года в армии. Отдать долг Отечеству и за эти два года, по словам отца, я должен был определиться с профессией.

В ванной запотело стекло и мое отражение напротив исчезло. Резко попытался встать, закружилась голова, перед глазами поплыли черные дефисы. Душно стало. Сел на край ванной и распахнул дверь в прихожую. Жанна спала. Свет в квартире горел только в кухне, она всегда оставляла, чтобы я не навернулся. Выключил освещение и трупом упал на кровать.

Будильник зазвонил в голове пронзительно, как сотни иголок впились в барабанную перепонку. Одним ударом ладони отключил звук на часах и тут же принял положение сидя, чтобы не позволить себе уснуть. Часы показали четыре ровно.

Через двадцать минут я уже вышел из дома, и шел по улице спрятал лицо в широкий шарф от мороза. Иней покрыл за ночь лужи, который оставил после себя понедельничный ураган. Ботинки скользили. Со всех сторон острова шли люди. В праздничные дни для острова фонари включали не только в центре, но и по всему городу уже с утра. В желтых фонарях шли фигуры, которые собирались в строевые ряды и централизованно поднимались по серпантину вверх. У Скалы стояла очередь из работников, которым нужно было до пяти попасть внутрь. Трынова в толпе не было.

Вагонетка тронулась с места, и через семь минут я с остальными оказался внутри цеха. В инженерском завершалась проверка и самолет двигался дальше. Муравейник заполнялся зелеными костюмами с триколором. Я прыгнул на мопед и поспешил обгоняя остальных в пятый цех. Трынова внутри не было. Без него запуск бы не смог состояться, потому что всегда должны быть два заправщика – один заливает, второй контролирует.

По громкой связи объявили, что из «инженерского» самолет двигается в «токарный». Через 40 минут самолет въедет на площадку ТЗК. По техническому внутреннему телефону набрал центр управления полетами, чтобы сказать, что напарника нет. Наверху не отвечали. Набрал Лилю, та ответила с первого гудка.

– Секретариат.

– Лиля, где Трынов?

– На запуске нет двух. В Экспериментальном Котляровой, в заправочном Трынова.

– Домой звонила?

– Жена сказала, что ушел на работу. Может он…

– Что? В пробку попал? – крикнул я зло в трубку.

– На мобильный не отвечает.

– Прости.

– Все нормально. Не переживай, найдем.

По громкой связи объявили, что самолет двигается в из «складского» на «линию сборки».

– Черт!

Я злился. Не мог поверить, что у Трынова хватит смелости оставить меня одного. Бросить напарника и тем самым задержать процесс заправки ТУ – 180. В любом случае самолет был бы наполнен топливом, но одному сделать это мне было бы очень сложно. Смелости у Трынова на такой поступок не хватило, но судя по нему, он и не желал меня подставлять. Он вошел в момент, когда по громкой связи объявили, что самолет через десять минут пребудет в пятый цех.

Технический телефон закричал трелью.

– Трынов и Котлярова на месте. Проспали.

– Вижу.

Я подошел к нему вплотную и схватил за рукав.

– Ты решил меня подставить, ты чего творишь?

– Голова болит.

Отмахиваясь от меня, тихо сказал Андрей и пошел в сторону трапа, который подгонялся к кабине, чтобы сотрудник мог попасть внутрь.

Андрей подключил шланги, я изнутри выбрал группу баков, по очереди емкость стала заполняться. Пока Трынов заполнял баки с внешней стороны, я контролировал из кабины пилота по дублирующему топливомеру. Обе стрелки на правый и левый двигатель двигались по очереди. Заполнил по 12 тонн, я дал команду, что закрываю автоматику заправки. Считок щелкнул. Закрылся.

Я вышел, спрыгнул с самолета без помощи трапа и встал в толпу. Самолет подъезжал к техническому лифту, на потолке раздвигались створки и ТУ-180 поднимался вверх. Дальше "Орлан" попадал на взлетную полосу.

От поднятия самолета и его запуска проходило еще 40 минут. Центр управления и пилоты ждали, когда рабочие поднимутся на крышу, чтобы всем вместе совершить запуск. Борт выехал на взлетку.

– Команда, приготовиться! – объявили по громкой связи и в наушники обоим пилотам.

Самолет медленно покатился по полосе, постепенно набирая скорость.

– 10! 9! 8! 7!

Самолет с гулом, но плавно скользил по ровному асфальту.

– 6! 5! 4!

Рев увеличился, и если присмотреться можно было увидеть, как мутным дымом из турбин двигателя вылетает топливо, которое мы только что заливали.

– 3! 2! 1! С богом!

Самолет оторвался от земли у края пропасти и взлетел стремительной птицей над островом.

– Урааааа! – было слышно, как сквозь этот гул кричат люди.

Два года работы можно было увидеть за три минуты, которых хватало Ту-180 для взлета.

Раздался свист и хлопки. Я натянул шапку на уши, чтобы не задувал ветер. Трынова в толпе не было. Самолет кружил над морями не имея ограничений в воздушном пространстве. Все пространство над архипелагом было открыто только для военных. Пролетать по нему могли только экспериментальные самолеты и самолет важных лиц государства, для всех остальных путь был закрыт.

Рабочие спустились в центральный цех и ждали приземления бомбардировщика. Осталась последняя сцепка – узнать, что запуск прошел успешно и что теперь все могут расходиться по домам. Сегодня в городе был праздник.

Два часа самолет кружил над островами незамеченным, то опускаясь над Утуру, то проскальзывая на Вэн. Экспериментальные полеты для пилотов всегда проходили интересно. Для них, для военных, сесть за штурвал было большей ответственностью. Но иногда я замечал, что в толпе нервничали инженеры и токари сильнее этих двух отважных пилотов. Пилоты всегда представляли самолеты первым лицам и попадали во все СМИ островов, а мы всего лишь собирали эти боевые машины. Вся слава отважным.

Самолет с гулом приземлился на крышу «Скалы» и капитаны корабля спустились в центр управления. Рабочие последовали в центральный цех. Андрей на запуск так и не вышел. Все время просидел на ступенях ведущих к кабинету Мацумуро. Всегда общительный и неунывающий сейчас молчал и был закрыт, как в скорлупе ореха. Крепкого ореха, который совсем не раскалывался.

– Поговоришь?

– Позже. – Отмахнулся он.

Пилоты не выходили из центра управления больше часа. Первым вышел Левон Кириллович. Он встал у микрофона и обратился к рабочим.

– Мы это сделали!

Раздался гул громких аплодисментов.

– Два года мы шли к тому, чтобы сегодня запустить пятый ТУ-180. Вы все трудились на благо вооруженных сил России! Вы смелые, отважные, сильные личности. Вы не боитесь работать и создавать! На наших плечах лежит безопасность страны и я очень хочу, чтобы нам никогда не пригодилось использовать оружие массового поражения, которое мы создаем!

Причина моей ненависти ко всему была не только в этом, но на самом деле работа была основным мотиватором. Мы несли в мир смерть. Мы создавали то, чего боялись. Стоило запустить один такой самолет через Тихий океан, и планета раскололась бы на четыре части. Планета погибла бы разлетевшись кусками в атмосфере, благодаря, или к несчастью, от нашей работы. Мы боялись то, чему сейчас так радовались.

– Испытания самолета будет проходить до декабря. В декабре ТУ-180 отправится на пограничную зону. Еще раз благодарю каждого из вас. Все могут быть свободны.

Все закончилось. Мы это сделали. Каждый раз закрывая какую-то операцию я думал – что будет дальше? Я становился пустым и обесточенным. В процессе работы ты живешь, двигаешься, испытываешь эмоции, чаще негативные, настроение находится, где-то ниже среднего, но при этом ты проходишь какой-то путь. Когда все заканчивается – пустеешь. Сегодня я был пустым. И пока город погружался в двухдневный праздник я как рапан заполз в раковину и стал продумывать план избавления от собственного дома и собственной жизни, но, не нарушая гармонию вселенной. Не выходя из окна в воздух. Это было бы слишком просто.

На Утуру начинали съезжаться катера с соседних островов, весь берег был уставлен лодками. На фонари женщины развешивали гирлянды, а мужчины сдвигали столы, которые приносили из дома. Застилали клеенкой и расставляли еду.

Я поднялся из «Скалы» и сверху наблюдал, как люди суетятся в своем муравейнике. Тогда, в девятнадцать лет принимая решение стать военным я и подумать не мог, что придется узнать столько разных профессий. Кто бы мог подумать, что армейская служба поможет закрепиться на этом заводе, а детская мечта придет в «Фактуру». Той ли я жизнью жил на самом деле? Как Домоклов меч висел надо мной груз, который с каждым днем давил все сильнее. И через день задавал себе вопрос – писатель ты или военный? Не знаю. До сих пор не знал. Если я военный, то почему я с таким отвращением отношусь к слову «долг», «родина», «честь». Кому я должен – стране? А страна что должна мне? Что будет, если я утрачу честь, покину страну и буду исполнять долг не перед военачальниками, а перед собой? Свой долг, личный. А если я писатель, то почему до сих пор я не написал ни одного рассказа даже в стол? Почему меня так сильно рвет на части, когда я беру ноутбук и открываю новый файл, но написать на белом ничего не могу? А, что если я никто. Совсем никто. Не писатель, ни военный, да и человек так себе?

Рабочие поскорее спешили на центральную площадь Ленина, чтобы, наконец, отметить событие к которому все мы шли два года. Внутри этих людей волновалось море, которое после прилива оставила на берегу столько моллюсков, этой еды им хватит до следующего запуска.

На улице было светло, что непривычно для островов и для моего образа жизни. Уходя на работу была еще ночь, возвращался я тоже в ночь. Единственный свет, который успевал ловить был на уровне второго этажа пятого цеха, куда все приходили курить.

Осень в этом году пришла холодной и мокрой, и даже появление солнца за белыми тучами не грело, а только чуть подтапливала корочку на лужах. Ветер задувал под воротник, застегнул куртку до подбородка и последовал за толпой вниз.

Моря разливались по берегам белыми разводами. У порта кричали голодные чайки, казалось в море кричат киты. Но все киты уже уплыли, это я знал точно. Эмико часто рассказывала про этих животных. На островах остались только чайки и вороны наши ближайшие соседи.

Спускаться дальше к городу не стал, свернул в сторону Охотского, к нему вела тропинка. По камням спустился вниз, цепляясь руками за покосившиеся деревья, чтобы не покатиться кубарем. Начинался дождь и его, как конфетти разносил ветер над верхушками хвойных деревьев. Добрался до валунов и встал на один из них, к берегу не пошел, с воды дуло соленым ветром, который разъедал кожу на лице.

Охотское и Японское моря отличались. Они были как две сводные сестры, которые не по своей воле вынуждены были уживаться в одном доме и постоянно встречаться. Охотское – доброе, отзывчивое. Оно всегда готово делиться неркой и отдать последнюю форель. Японское же напротив, скупое. Оно может запросто вырвать из неуверенных рук честно пойманного краба. С Японским надо бороться хитростью. И делает оно это не от злости, а от желания защищаться. Два моря, как два государства, которые при отбойном течение могут схлестнуться волнами и интересами.

Люди все разрушают. Природу, атмосферу, отношения, самих себя разрушаем. Никого не жалеем. Какую же силу имеет человек, чтобы разрушить все, что собиралось годами внутри, чтобы себя разрушить? Медленно, поэтапно уничтожать в себе все человеческое. Если человек – это вселенная, которая имеет свое небо, море, горы, леса, срок годности и сам решает как относиться к этим природным запасам, то почему он заполняет себя мусором из мыслей, решений и поступков, которые не росли в нем с детства? Почему человек думает, что может травить себя выхлопами дурных привычек, мучиться стрессом, которые приводят к неизлечимым травмам. Почему не советуясь с собой высушивает самые глубокие моря своего мира, осушает реки, тем самым лишив своих животных воды. Внутри пустыня, полетели перекати поле, солнце неохотно сменяет луну, но прячется за облака, чтобы не видеть этот загубленный мир твоей вселенной. Уже давно нет самых красочных рассветов от которых горели огнем глаза и ночей темных, тех самых волнительных тоже нет, луна обсудив происходящее со звездами ушла радовать чужую вселенную. Я начинал исчезать. Я сказал себе – хватит, и остановился. Меня нет нигде ни в этой вселенной, ни в другой. Мою землю засыпают другой землей, закрывая на карантин, огородив желтой лентой, чтобы вирус не фонил на других. Может быть сожгут. Выжгут все напалмом ,те самые, в чьи вселенные я ступал хотя бы одной ногой и даже не сделал там полноценный добротный шаг. Развеют ли меня над морем и оставят в чужих краях? Это море мне чужое. И я для него чужой. Это как прийти без спроса не к себе в квартиру и сказать – теперь я здесь умру. Хозяин остолбенеет, а может быть, сразу же прогонит с порога. Смерть – это не про жизнь. Но если впустит, то отнесется не со скорбью к твоей смерти, а с пренебрежением.

Солнце, за облаками, как за вуалью медленно садилось в Охотское. Как в чашку чая пакетик с заваркой, боясь обжечься. Море умеет любить. Море прощает и море слышит, не перебивает. Море терпит все и море всегда дождется. Море ничего не просит, а забирает силой. Море топит изнутри. Море в каждом из нас, главное успеть вовремя задержать дыхание, когда волна накрывает с головой.

Снег еще не выпал, но песок от влаги и холода сковало так, что он превратился в ровную устойчивую поверхность. На берег заплывала волна и тут же пряталась обратно, чтобы не задерживаться у камней. Сегодня у моря была другая интонация, интонация покоя, оно нашло компромисс с ветром. Оно шептало, как перед сном в полудреме с хрипотцой.

Я скучал по Эм. Ее не хватало ежеминутно. Она так и не сообщила, как долетела, как отец, какая красивая осенью Япония. Спрыгнул с камня и подошел ближе к воде, посмотрел в ее глубокие прозрачные глаза.

Я бессознательно ее призывал к себе, острая нехватка глаз ее, рук ее, голоса. Моя остро понимающая все девочка.

– Я по тебе скучаю.

Признался вслух.

В деревьях, за спиной, метров в 30 раздался жалобный стон. Я обернулся.

На холодной земле сидел медвежонок и с таким упоением обрывал и ел кислую клюкву с кустов. Казалось и не морщился вовсе. Страх кипятком ошпарил ноги, пот выступил на висках. Замер. Если есть медвежонок, значит, где-то рядом есть его большая мама- медведица. Я уже мысленно попрощался с морем. Инстинкт жизни гораздо сильнее инстинкта саморазрушения. Я медленно встал и спиной направился к камням, чтобы подняться чуть выше над берегом и следить за ситуацией со стороны. Медвежонок не обращал внимания на меня, он был увлечен, он был голоден.

Я успел запрыгнуть на валуны и подняться чуть выше над береговой линией, чтобы в случае нападения успеть бежать, если бы это меня спасло. Ну, или хотя бы забраться на дерево, хотя это тоже была не самая хорошая идея.

Медвежонок объелся ягодами и выкатился к берегу. Он смотрел по сторонам и тихо постанывал разыскивая глазами маму, но ее не было рядом. Потом разозлился и громко замычал, медведица ответила рыком.

В пятистах метров по береговой линии лежала большая медведица, вокруг катались мячиками трое медвежат. Они не были голодны, у них была сиеста. И если бы мы встретились глазами, то самое страшное, что могло с нами случиться это страх – у нее за потомство, у меня за жизнь.

Поднявшись по камня наверх, вышел к лесной тропинке и быстро, оборачиваясь по сторонам пошел в сторону города. Пока добрался – стемнело. Свернул с края западной части на Азовскую. Все улицы острова были названы именами морей. Мы с Жанной жили на Баффина.

Со всех сторон освещали желтые фонари и каждый уголок подсвечивался цветными гирляндами. Гремел салют, люди поджигали петарды и запускали над головами конфетти. Пели песни. В центре грохотала музыка. Все кто был причастен к запуску напрямую и косвенно и не расходились до утра.

Если пройти через Азовскую, и свернуть вправо на запад, то попадаешь на Черную улицу. На ней стояло три двухэтажных дома в двенадцать квартир каждый. А чуть на окраине, недалеко от продуктового магазинчика «Сиреневый туман» три частных домика. Я вошел в магазин, купил бутылку водки и проследовал к дому с кирпичного цвета крышей и постучал костяшками в окно. Выглянул Лешка.

– Ы? – спросил он.

Тут же открыл окно и протянул мне руку, чтобы крепко пожать.

– Отца позови.

Он прочитал по губам.

– А.

Быстро, топоча пошел по дому. Уже через минуту на улице стоял Андрей натягивая ветровку.

– Почему не на празднике?

– Не интересно. Чего пришел?

Спросил он как будто и не знал меня вовсе все эти годы.

– За солью. Есть?

– Магазин до комендантского работает, успеешь.

Махнул он головой в сторону «Сиреневого тумана».

– Давай поговорим?

– Да ну.

– Может, расскажешь уже?

Андрей закурил.

– Лешке могут операцию на ушах сделать. Он сможет слышать.

Поджал губы и тонкой струей выдул из себя дым.

– Так что же ты сидишь дома, тебе надо отмечать событие.

Я достал бутылку и подмигнул напарнику. Андрей не был настолько несчастен, чтобы думать, что звуки этого мира могут погубить его. Что они сделают его несчастным, одиноким, потерянным, как меня. Но если о своем состоянии я молчал и переживал его, где-то глубоко на дне, то Андрей это явно транслировал миру.

– Это же радостная новость!

Трынов сделал глоток и обжигающая потекла по горлу до желудка.

– Не верю я в это.

– И только в этом проблема? Ты не веришь, что твоего сына вылечат. Куда везти? Кто сказал?

– В Пекине есть клиника, Варя с ними долго переписывалась, отправляла все снимки, анализы, которые проводили на Куру и они согласились.

– Так до Пекина рукой подать. Ты понимаешь, что может произойти? Твой сын будет тебя слышать. Он сможет рассказать тебе все, что хотел сказать все эти годы.

Где-то за домами гремела музыка и доносилась обрывками до Черной. Люди танцевали, громко выкрикивая знакомый текст песен. А я не мог достучаться до человека к которому это счастье шло в руки.

– У меня нет столько денег.

Сложилось. В моей голове сложилась мозаика из не складываемых деталей. Трынов просто ищет деньги. Ему все равно, что происходит в мире, на острове, в жизни других людей, он сейчас находится внутри себя, он спрятался. На самом деле он просто хотел, чтобы эта ответственность легла не только на его плечи.

– Сядем, в ногах правды нет.

Мы откинулись на скамейку, которую они строили летом с Лешкой, чтобы сидеть по вечерам. Вот, пригодилась. Он не был моим другом, не был близким для меня человеком, но что-то в этом объекте было такого, что не позволяло даже мне сказать ему категоричное «у тебя ничего не получится».

– Сколько?

– Семь миллионов.

– Долларов? – позеленело перед глазами.

– Рублей, слава богу.

– Ну, подожди, нельзя так брать и опускать руки. Надо подумать, разобраться, где их можно взять.

– У тебя есть семь миллионов?

Я сделал глоток, чтобы дать себе время на ответ.

– Нет. Таких денег у меня нет. – Честно признался. – Но я не один у кого можно спросить.

– Мацумуро отказал. В банке дают только кредит. Вот кто в нашей стране может дать денег на операцию ребенку? Кому нужен мой ребенок, кроме меня?

– Подожди, не горячись. Каждый человек в этой стране важен. Знаешь сколько шансов нам дает жизнь?

– Да я готов уже бросить все. Сдаться. Я будто собираю покрышки, чтобы разжечь вулкан. Делаю дебильную работу. Это все не поможет собрать столько денег моему ребенку. Если бы мы еще жили на Большой Земле, то шанс появился, а мы живем на краю света, где никому не нужны. Я не знаю, как сказать Варе, что я не могу спасти нашего ребенка. Она будет считать меня слабаком. А я же не слабак, я просто не понимаю куда мне обратится, что мне делать?

Он сделал еще глоток и сморщился. Захмелел.

– Наша очередь подойдет 27 февраля. В январе мы должны приехать в больницу на обследование. Мне так страшно.

Признался он и мои руки похолодели. Никогда бы в жизни я не смог признаться ни одному человеку на свете, что я слаб, что я опустил руки, что мне тяжело и я не знаю, что делать дальше. Он смог. Это было так сильно. Признаться в том, что ты слабый – это даже не по мужски, по человечески. Признаваться – это всегда поступок.

– Знаешь, в последнее время меня преследует мысль – что живу я не правильно, не в том месте и не в тех обстоятельствах. Что все, что происходит вокруг не должно касаться меня, я как будто турист в этом мире, но каждый день я должен идти и исполнять какой-то долг. И все это скапливалось, скапливалось и как лавиной обрушилось на меня в понедельник, когда крыша в очередной раз потекла. Достаточно одной капли, чтобы разрушить все что складывалось в тебе годами. Но лавина сойдет. Я знаю об этом, так бывает иногда. А потом легче станет принимать решения. Ты пей, пей, – подвинул к нему бутылку. Он сделал еще глоток. – Ты не торопись, у нас же есть еще время?

– До конца декабря.

– Надо в фонды обратиться, к врачам. Обратитесь в администрацию. Остались же на островах еще люди. Может быть сможем открыть счет?

– Варя да, что-то делает.

– Хорошо. Время есть. Деньги найдутся. Обещаю.

Я врал. Я понятия не имел, где найти такие деньги. Где их берут вообще, когда люди попадают в сложную ситуацию? Раньше, в Москве, когда я ездил в метро, то часто встречал инвалидов, которые собирали деньги по вагонам с табличками о помощи. Слова и диагнозы, которые они пишут на картонках – разрывают изнутри ядерным взрывом, но я никогда не давал. Не верил я никогда в диагнозы. Зачем тогда в нашей стране медицина, благотворительность, фонды и заложенные бюджеты в начале года? Сказать Андрею, что я также как и он не знаю, где взять деньги я не мог. Я был слабее, я не мог признаться в слабости человеку, которому нужна была моя помощь.

Андрей докурил в тишине. На лице появилась легкая улыбка. Так выглядит та самая надежда, которая появляется, когда ты понимаешь, что не один. Встречаясь лицом к лицу с проблемой можно испугаться. Кто-то подает вид, что сильный ино продолжает бороться, а кто-то прячется в панцирь и ждет, когда все завершится. Страх парализует и смысл в движениях теряется. Падаешь.

Возвращался домой я уже за полночь. Пьяные, счастливые люди кружились в танцах под японские мелодии. В конце всех праздников всегда играла японская музыка. Их любила семья Мацумуро и местные жители не забывали тех на чьей крови они выросли. К музыке быстро привыкаешь, она как часть островов, как саундтрек жизни на островах.

Бумажные змеи бились об уличные столбы. Дома подсвечивались разноцветными фонариками, как будто был канун нового года. В небо стреляли пробки от шампанского, хлопушки и эмоции счастливых людей. Рано или поздно всех этих людей убьет их же оружием. Если не убьет их, то обязательно их детей или внуков или внуков их внуков, но когда-нибудь бомба, запуск, которой случится, рванет и никто не сможет спастись. По спине пробежали мурашки.

В квартире пахло сладким тестом. Жанка бегала из спальни в ванную собирая вещи.

– Чуть не спалила! – крикнула она звонким, хмельным после праздника. – Поставила пирог и забыла, ушла на площадь, а там так закружило, что только через час вспомнила. Бежала, как ужаленная. Но он готов. Твой вишневый пирог готов.

Вышла из комнаты таща за собой чемодан.

– Борщ еще сварила. На три дня хватит, а потом на лапшу переходи. Закупилась корейской. Через неделю вернусь и чем-нибудь побалую.

– А ты когда-нибудь боялась умереть?

Я сел сверху на ее чемодан у порога.

– Умереть? – переспросила и осеклась на красный датчик в прихожей. Прослушка работала всегда. Раз в месяц приходил технический специалист и менял аккумулятор. – Как таковой смерти я не боюсь. Ну, как можно бояться ту, которая тебя каждый день встречает с просони. В какой-то момент устаешь бояться. Но умирать бы не хотелось. А почему спрашиваешь?

– Да не знаю. Как-то накрывает меня вся эта система.

– С системе нет сбоев, сбой в тебе. Не заморачивайся, рано или поздно это случится.

Скинул верхнюю одежду в прихожей, прошел в ее спальню. Закрыв за собой плотно дверь , включил на телефоне музыку. Заиграл «Берег моря» Зацепина. Жанна перебирала шкаф.

– Давно хотела это платье выбросить, как думаешь? – достала она красное платье с голой спиной. Она в этом платье приехала на остров.

– Не выбрасывай.

– Да тут и надеть его негде. У меня шкаф вещей, а надеть некуда. У меня такой проблемы никогда не было.

– Кто его родители? – спросил я, чтобы обезоружить.

– Врачи.

Она знала о ком я.

– Они в Тюмени живут. Его по обмену опытом сюда отправили, так вот уже год здесь живет. Мы с ним в травм пункте познакомились, когда я летом руки обожгла. Между прочим, тебе паэлью готовила. Он заведующий терапевтического отделения.

– Кашу малашу.

– Ну, да, ее. – Улыбнулась.

– Будь, пожалуйста, осторожней.

– Ты за меня боишься? – Обернулась, – Неожиданно.

– Я просто предупреждаю.

– За это я тебя и люблю. – Прыгнула ко мне на кровать и накрыла собой сверху.

– Меня можно полюбить?

– Не знаю, Андрюх, ты странный. Наверное, таких как ты могут любить только странные женщины.

– И в чем же моя странность?

– Ты такой защитник галактики. Таких в России не производят. Ты же не играешь по правилам «Состава», всегда где-то обособленно существуешь. Это не плохо. Но иногда мне хочется спросить тебя – от куда столько меланхолии с глазах, ты когда ни будь убивал?

– Убивал.

– А так и не скажешь. Ну, как объяснить. Вот есть, например, художники или поэты, эти люди еще при рождении кукухой поехали. У них там мир свой, словечки, картиночки никому не нужные. Они совершенно недисциплинированные люди, никакого плана на жизнь. Я вообще удивляюсь, как таких земля носит, они же блаженные.

– Юродивые?

– Ну, не так уж прям категорично. Все не так плохо. Они же не потребители, они создатели, а каждый создатель отталкивается от своего чего-то, чтобы что-то свое выдумать. Ну, вот и ты такой же – в мире своем живешь. Иногда четкий график имеешь, иногда вообще в хаосе полнейшем существуешь. Я вот думаю, как ты уживаешься в четырех жизнях одновременно. Мы бы с тобой никогда не смогли быть вместе. Но ты мне нравишься.

– Ты когда-нибудь чувствовала меня? Ну, как друга, брата?

– Иногда я чувствую, как ты в меня входишь и выходишь. Но это не долгий процесс.

Рассмеялась дурочка и откатилась с меня, легла на спину и уставилась в потолок.

– А чувства? – снова спросил.

– Потолок протекает.

– Жан?

– Да, какие чувства, Андрюш. Так секс.

– Как человек ты чувствуешь ко мне что-то?

– Чего ты от меня добиваешься? – Начала злиться.

– Чувств.

– Жалость. Я чувствую к тебе жалость. Но жалость не та что к бедным и обездоленным, а та что к больным. Я боюсь заразиться от тебя и мне хочется помочь одновременно. И ты же не один такой. И я такая же. Мне иногда так жалко себя становится.

– Какой-нибудь заметитесь бога следит за нами и смеется.

– Какой же слабый агент этот бог, который следит за нами и контролирует жизни. Контролирует и не слышит. У него прослушка, наверное, сломалась. Вот он следит за нами, только как-то небезопасно. Нас же убить должны были еще позавчера дней назад. А мы живые. Живее всех живых. А мне все время проверить на прочность хочется эту его систему, ну, сколько мне отмерено шагов в этой жизни. И знаешь, мне нравится эта система, я вижу в ней смысл. Не понимаю почему люди против структуры и тоталитаризма? Это же спасает нас от хаоса и произвола. Но иногда мне хочется вырваться из этой системы и стать собой. Я же на самом деле не такая. Я же спокойная на самом деле, вдумчивая, осознанная.

– Ты? – засмеялся.

– Правда. У меня до вербовки парень был. Даже замуж звал. Говорил, что я хозяйственная очень, маме его нравилась. И все шло к свадьбе, а его вдруг в Москву переводят, а меня в штаты отправляют. А я дурочка молодая не умела тогда правильный выбор делать. До сих пор не умею. В общем, после него у меня и жизни то не было, одна служба.

– Сама же выбрала.

– Согласна. Не ною. Просто жду, когда это все закончится. Еще полгода и уеду. Найду себе работу человечью, офисную. Буду делать только то что мне по настоящему нравится.

– Готовить? – улыбнулся, спрятав лицо в ее кудрявых.

– А почему бы и нет! Мне кажется, что женщины, которые готовят торты на заказ самые счастливые на свете. Ну, хорошо. Если тебе не кажется моя мечта важной, то чего ты вообще хочешь?

– Я? Да, что я? Ну, так бы, что-то делал.

– Что?

– Да, ерунду какую-нибудь.

– Вот это конечно ты классную себе придумал цель. Ты идешь в нужном направлении. В никуда, Беруф! Ты топишь сам себя. Давай, я же знаю, что врешь.

Она повернулась ко мне лицом и склонилась близко – близко надо мной.

– Ну, если ты не боишься моей мечты, то… Я бы хотел стать писателем.

– Ты бы умер от голода.

– Ты бы присылала мне торты.

– Я буду делать все, чтобы больше тебя никогда не встретить.

– Но тогда я был бы самым счастливым человеком на земле.

– Бедный писатель. Наверное, мечта дороже всех денег на земле.

– Так уж не надо борщить.

Легла мне на грудь и стала слушать сердцебиение.

– Стук-стук-стук. – отбивала пальчиками по ребрам, – я очень хочу, чтобы ты был счастлив. Напиши самый красивый роман на свете. Свой роман о своей жизни. Она же у тебя удивительная.

– Удивительно-отвратительная.

– Знаешь, многие мечтают о такой жизни. О приключениях, об адреналине. Когда тебе двадцать, ты не думаешь о том, что можешь устать от тишины и бесконечного молчания. Это приходит с возрастом. Мы теряем закалку идеалистов, становимся пошлыми и испорченными. А тогда, в юности думали, что нас это обойдет стороной, это не про нас. Но нет. Все циклично. Пиши хотя бы в стол. Пусть твои книги увидят только после твоей смерти, но поверь, в этих книгах ты останешься навсегда на этой земле.

– Это все не про меня.

– Это все сомнения. Знаешь сколько талантливых людей погубила нерешительность и скромность – миллионы, наверное. Кто погубил в тебе мечтателя?

– Долг.

– Я искренне считаю, что долг стране мы должны отдать здесь на поле боя, но давай смотреть правде в глаза – никому ничего мы не должны. Это какая-та установка в которую вбивают в наши головы пока мы молоды и горячи, пока выстрелить в человека для нас страшно. Потом-то мы убиваем с легкостью. Как бросить живую рыбу в духовку, чтобы приготовить вкусный ужин. Когда-нибудь ты станешь великим писателем.

– Мне нравится ход твоих мыслей.

– Ну, погоди. Представь, что это уже случилось. Позволь себе хотя бы представлять.

– Ну, допустим.

– Вот случилось, и ты стал самым великим писателем в стране. Ну, что в стране – в мире.

– Представим.

– Каким ты себя видишь?

– Только не смейся.

– Нет, ни в коем случае. Мы же мечтаем.

– У меня будет классический синий костюм, без галстука. Пальто такое длинное, ниже колен. Наверное, к тому времени я буду ходить в очках. У меня будет жена красивая и умная, ниже меня ростом. Она будет первой читать мои тексты, потому что доверять ей буду. У нас будет маленький домик у теплого моря. Солнце будет заглядывать чаще, чем непогода. Я буду писать тексты забавные, но очень важные. Люди будут ждать выхода моих книг по всему миру. Они будут читать и видеть в моих мыслях себя. Мне хочется делиться с читателями честными словами. Вообще очень хочется честным стать, чтобы никого не пришлось обманывать. Память подводит, иногда забываю кому о чем врал. Хочу чтобы софиты в глаза, чтобы музыка торжественная и статуэтка. Не знаю зачем она нужна, но с каким-то атрибутом в руках мне проще будет назвать себя писателем. Вот такая мечта.

– Крутая мечта. Стук-Стук-Стук.

– А ты о чем мечтаешь, кроме тортов и пирогов?

– О Коктебеле. За границу меня уже никогда не выпустят и пляжи Португалии будут обо мне тосковать, но в Коктебеле мне тоже будет хорошо. Я бы посадила лилии и укроп. Каждое утро я бы встречала рассвет у моря, а по выходным на велосипеде ездила за продуктами в город побольше. Завела обязательно пса. Такого хорошего сторожевого пса, который охранял мою безопасность. Чтобы не я его охраняла, а он меня. У меня все просто. Не хочу не славы, ни наград. Денег хочу много, но это не проблема, я знаю, как взламывать кредитные карты. Но это все не важно так. У нас же все будет хорошо, правда, Андрюш?

– У нас все будет хорошо.

Пообещал я, но словам своим уже давно не верил. Уснули мы на ее кровати. Она уткнулась в меня носом и просопела до утра.

Когда Жанна появилась в моей жизни, то я долго не мог к ней привыкнуть. Между нами был ток, который бил под ребрами, меня к ней влекло со страшной силой ветра. Два месяца жить нам было нельзя. Это вынужденная мера переждать траур по моей предыдущей партнерше. Встречались мы у нее. Я приходил к ней в квартиру на улицу Беринга и мы часами разговаривали обо всем. Вот такого интересного диалога я давно искал на острове, но никто не был вровень со мной ни ростом, ни интересами. Нам было интересно. Жанка та редкая женщина, которая владела в совершенстве умом и умела качественно скрывать его, когда требовалось.

С самого начала мы оба знали, что рано или поздно, кто-то сдаться, проверяя друг друга на похотливую прочность. Я сдался первым. Это была вторая неделя нашего совместного проживания, суббота, вино. Она села на подоконник в кухне подогнув одну ногу под себя, а вторую задрав согнутую, подложив под подбородок, задрав платье и оголив трусики. Там на кухне и случилась наша первая брачная ночь.

Нашу связь нельзя было назвать отношениями, скорее соединение двух скреп. Меня к ней влекло постоянно. Первые четыре месяца мы не отходили друг от друга, скрепляясь в удобных местах и позициях, при этом спали всегда раздельно. Привыкать к партнеру нельзя. Через четыре месяца, когда мир наконец замкнулся в этих пятидесяти шести квадратных метрах нашей двухкомнатной квартиры мы стали ближе, мы начали разговаривать. Мы стали делиться своей настоящей жизнью и чувствами. До сих пор могу в мельчайших подробностях описать, что чувствовала она, когда падала с велосипеда в третьем классе. Что происходило внутри нее, когда впервые завербовали в спец агенты. Через год мы поставили точку. Секс изредка повторялся, а чувства нет.

Я засыпал с легкой мыслью и принятым решением – расставить все на свои места. Я должен был вернуться к жизни не очередной завербованном копией, а оригиналом себя. Я решил начать писать.

– Ты что там напихала! Ты что навсегда собралась уехать? – тащил я два тяжелейших чемодана за Жанной, которая с дамской сумочкой топала постукивая каблучками по не ровному асфальту рано утром в тумане.

– Поэтому ты идешь со мной. Не ной.

– Не ной? Я посмотрел бы на тебя, когда ты будешь все это переносить в Южном.

– Я возьму такси до аэропорта.

– Что ты вообще хочешь увезти с этого острова, чего нет в Питере? – злился я.

– Там икра. Я взяла семь килограммов икры. – призналась она и остановилась у пирса. – Смотри, какое тихое.

Море и правда сегодня было не тревожное. Только слегка накатывало на камни и снова убегало, как будто заигрывало.

– Доброе утро! – Она прошла на катер и села в кресло. Капитан осмотрел с ног до головы рыжую пассажирку.

«Новенький» – подумал я. Этого водителя я никогда не видел раньше.

– А вы сегодня новую даму провожаете? – подмигнул он мне.

– Еще? Одну? Даму? – Разъярённо спросила Жанна, округлила глаза и подняла брови.

«Ошибся» – подумал я. Этот парень видел меня.

– Ты сумки свои забирать будешь, богиня? – кинул я оба чемодана перед ее ногами.

– Нет, ты мне ответь, кто эта та, другая? – в такие моменты Жанка заводилась мгновенно, скандалы она изображала с особым энтузиазмом.

– Простите, – прошептал капитан судна и чтобы не попасть под руку рыжеволосой, удалился.

– Поругайся со мной на прощание, – дернула она меня за куртку. – Говорят примета хорошая ругаться в дорогу.

– Давай. Уезжай. – Прижал ее голову к груди, волосы только вдохнул сладкие, цветочные и отпустил. – Пора мне. И тебе тоже пора. Все будет хорошо.

– Будет. – Улыбнулась она еще не до конца проснувшаяся.

Я поменялся местами с людьми на берегу. Они вошли, я вышел. Катер тронулся и зажужжал, оставив после себя белый след на воде подсвеченный желтыми фонарями. Я стоял у берега и слушал, как море плещется о камни. Было тихо.

– А вы правда изменяете своей жене? – подошла со спины невысокая симпатичная женщина.

– Случайное недоразумение.

– А могли. – Кто-то ее тоже уезжает на отплывающем катере.

Промолчал.

– Просто я изменяю своему мужу. – Поравнялась она со мной в плечах, продолжая смотреть в темную даль и красные огоньки.

– Не любите?

– Не могу его найти.

– Потерялся?

– В себе потерялся, приходится искать в других.

– Подло, не находите?

– Нахожу, но не в себе. Поделать ничего не могу. А вы бороду никогда не отращивали?

– Нет.

– Вам бы пошло.

Промолчал.

– Мужу идет. Если будет время, заходите. Я тут на Чукотской живу.

– Обязательно.

Отворачиваясь, оставила шлейф утреннего похмелья. Праздник ведь. Таких пьяных и честных можно было встречать до самого обеда. Впереди были два официальных выходных для всех работников «Скалы».

Зашуршала подошвой обуви по асфальту. Дождался, когда звук мотора перестанет долетать до острова и в темноте побрел домой. Спать уже не мог. В голове жужжали мысли – Жанна, жалость к себе, жжение в груди, жажда, жуть.

За долгое время я впервые остался один на один с самим собой. Неприятно, скажу честно. Погода расправляла плечи и солнце поглядывало в кухонное окно. Сварил кофе, включил ноутбук и нажал на первую ссылку в ютюбе. В рекомендованных видел «Ещенепознер» с Анастасией Осиповой. Я смотрел все ее интервью, поэтому сеть подкидывала мне ее периодически. Нажал на плей.

В пустой темной комнате на телевизионных кофрах сидела высокая, стройная, взрослая женщина с копной соломенных скрученных на затылке волос. Два световых прибора высвечивали ее и ведущего. Она улыбалась, светилась и смотрел на интервьюера голубыми, почти прозрачными, как стекло глазами. Уставшими, но все равно блестящими.

– Насть, расскажи: почему актриса?

– Не поверишь! Я и подумать не могла, что со мной это произойдет.

Я любил ее интервью. Из молодой девчонки она превратилась в элегантный, тонкий, изящный образ от которого невозможно было оторвать взгляд. Ее томным, спокойным нужно читать ночные медитации. Я заслушивался ей и ее мыслями.

– Я девчонка из Калининграда со своими замашками европейца попадаю в Щуку. До сих пор иногда просыпаюсь ночью и думаю – это все правда со мной происходит? Это я?

– После Щуки МХАТ. Как? Чтобы попасть в самый известный театр страны надо иметь…

– Талант? Ты про него? Мне кажется слово «талант» придумали для того, чтобы оправдать бесконечный недосып, постоянные смены в театре и в кино, этот каторжный внутренний труд. Талантливый человек – это работящий человек. Пахарь такой. Вышел в поле в пять утра и вернулся с него за полночь и так каждый день. Вот это талант. Такого таланта у меня хоть отбавляй.

– Ну, не просто так ты сидела на берегу Балтийского моря и вдруг решила «буду актрисой»!

– Да, почти так и получилось. В Калининграде проходил какой-то кинофестиваль. У нас всегда там что-то проходит. Проходил он в Светлогорске, на берегу залива и собралось так много известных артистов. Мы с друзьями. А мы школьники, на минуточку! И вот мы с друзьями едем в Светлогорск смотреть на знаменитостей. А это было уже закрытие фестиваля и естественно все пьяные, всем весло, все в воде плескаются. А это осень! И я увидела одну скучающую, Коль, не поверишь Людмилу Марковну Гурченко. Она сидела на какой-то коряге одна, в широком свитере, брючках. Такая сама на себя не похожа. Ну, не телевизионный образ вообще и я решилась. Пока мои одноклассники где-то там вылавливали Безрукова из воды, я подошла к Людмиле Марковне и попросила расписаться на листочке. Она испугалась, не ожидала меня увидеть. Я ей тычу эту бумажку в руки, прям клочок, а она смотрит на меня, как на дикарку. Стыдно так сейчас. Представь, к Гурченко с оборванной бумажкой? И, вот она мне расписывается и говорит: «Актрисой хочешь стать?». А я тогда просто хотела стать, а актрисой или электриком не имело никакого значения. И вот она спросила, а я стою и молчу. Она еще раз спрашивает: «Актрисой хочешь стать?». Ну, я и ляпнула «Как вы хочу быть». А она – «Если с таким настроем идти, то ничего из тебя, деточка, не выйдет». Я конечно же ничего не поняла, но то что буду актрисой решила именно в тот момент.

– То есть Людмила Марковна предрешила твою судьбу?

– Ну, получается так. И вот мне 17 и я знаю, что хочу быть актрисой и все, больше себя я никем не видела. Приезжаю в Москву, останавливаюсь у маминых друзей, которых сильно смущаю в их двушке недалеко от ВДНХ, и к счастью знакомлюсь с парнем, с которым пропадаю все дни и ночи. Парень очень красивый. Ну, как Вячеслав Тихонов. Высокий, спортивный, в пору военным стать, а он представляется студентом Щуки старших курсов, и я влюбляюсь.

Тут же нажал на паузу. Стоп. Встал. За окном соседские дети били палками по палкам, собака драла чей-то выброшенный ботинок. Сел обратно. Снова встал. Отнес эту женщину в электрической коробке в свою комнату. Внутри все зашевелилось, как тогда в первый раз, когда я ее увидел на Пушкинской. Нажал «плей».

– Он был очень красивым и не влюбиться там не было шанса. Я тогда подаю документы во все существующие в Москве театральные учебные заведения и жду. И вот этот мой молодой человек рассказывает, что нужно сделать, чтобы поступить в театральное, что у него куча знакомых и что он мне обязательно поможет. Помогать, конечно же он мне не хотел, хотел он другого.

– Он тебя обманывал?

– Ну, как потом выяснилось, да.

– Наш роман был не долог. В сентябре я все-таки каким-то чудом поступаю в Щуку и начинаю понимать, что моего – то героя романа нет в училище. Это такое смешное совпадение. Надо же было ему придумать, что он учится именно там, куда я поступила в результате с первого раза.

– Вы расстались?

– Конечно расстались. Я так долго переживала. А он, видимо не очень. Он тогда в парк меня позвал, на ВДНХ кажется было дело. Помню, что колесо обозрения работало. Там же, да?

– Кажется да, только там. Его позже снесли.

– Ну, наверное. Москва была сказочно-красивой. Такой всей золотой, красной. Дышалось яблоками. Еще можно было ходить в легком платье днем, а вечером согреваться в куртке кавалера. И вот он затащил меня на это колесо обозрения. А я высоты боюсь жутко. Я ему задаю вопросы почему он меня обманул, а сама плачу, остановиться не могу. И сейчас мне кажется плакала я больше не от обиды, а от того, что мне страшно было на высоте. Но он мне правда нравился. В общем, так долго мы крутились, пока не затошнило, и нас не выгнал охранник. Я еду и терплю, думаю, главное не смотреть вниз. Смотрю ему прямо в глаза. А он врет. Мне тогда так горько стало. Внутри меня такая трагедия Софокла развернулась, ты себе не представляешь. Я ушла. А он больше никогда не позвонил.

– Вот так закончилась любовь?

– Ну, как любовь? Мне было семнадцать, какая там любовь может быть. Какое-то увлечение серьезное. Хотя в семнадцать лет все серьезно, что уж тут. Что такое любовь я узнала уже позже, когда там же в Щуке встретила будущего мужа.

Я смотрел на нее совершенно неизменившуюся за 13 лет, и очень захотелось вернуться назад, туда в юность. Хотелось позвонить тут же, и честно признаться в чем же было дело на самом деле. Что на самом деле чувствовал я больше, чем говорил. И что врал по глупости. А внутри было так пусто. Как будто выжгли все напалмом. Эту историю она рассказывала впервые. Впервые я слышал ее правду, не свою. Её.

Досматривать не стал. Свернул все окна на мониторе и открыл новый текстовый файл. Белый лист бумаги на экране и белый лист бумаги в моей голове не могли сверстаться. Если я хочу написать, что-то, то надо только начать. Не решался. Смотрел в белое. С полчаса собирал мысли в одну коробку, коробка открывалась и мысли рассыпались.

– О чем я буду писать? – спросил вслух. – О себе. О ней. О них. О ком? Чего хочет читатель? Чего хочу я? Я хочу выбраться из этого ада. Как мне от сюда выбраться?

«ПУНКТ 1» – написал на листе.

«Чтобы стать свободным человеком мне надо… надо лишиться ответственности возлагаемой на меня государством, службой. Как это сделать?

СТЕР

Начал заново.

«Как быть счастливым? Быть им. Куда идти за счастьем? В дверь».

Все было не то. Я не знал, что хочу написать. Как назвать роман? Это точно будет роман или рассказ? Сборник рассказов? Повесть. Скорее роман. О чем он будет? О людях. Обо мне? Я не герой. Герои спасают мир, принцесс и никогда не проявляют слабость. Какой из меня герой? Не этого романа точно. Кто из всех моих альтер-эго может стать героем романа? Герой должен быть ярким, живым. А я спизула. Штирлиц… никогда не торопил события. Выдержка, считал он, обратная сторона стремительности. Агент секретной службы?

«Макс сидел напротив запотевшего окна в кухне и мысленно представлял, как сегодня в 14 часов по местному времени он зацепит веревочную петлю на люстре, встанет на стул и резким движением ноги оттолкнет его из-под себя. Так он покончит со всем этим раз и навсегда. Сегодня он умрет. Сегодня или никогда. Это была вторая попытка. Промаха быть не должно.

Он протер запотевшее в кухне и стал наблюдать за двумя соседскими мальчишками, которые били палка о палку. Внимания привлекать Макс не хотел. Звукоизоляцию в этом доме при постройке не предусмотрели. Зазвонил телефон. Андрей резко, как по команде капитана встал с места и ответил. Его вызвали на работу. Операция «20-24» началась».

Буквы шли строем, как солдаты на параде. Я остановился. Задумался. Это может прочитать тот, кто имеет отношение к спец службам. Это остановило. Я поменял имя главного героя. Арчи Бутенко был капитаном операции в Сирии. Если бы не он, моя служба закончилась в 2012 году в Дамаске. Артур Валерьевич был человеком смелым, честным и я никогда не видел его слабым. Настоящий полководец, который не жертвует солдатами ради славы. Он знал, что такое долг и честь. Он был человеком слова и человеком решений. Он научил меня быть гибким, но твердым. Вот таким должен быть герой моего романа.

Арчи Бутенко, как настоящий солдат, держал меня до позднего вечера без еды с одним выходом на «в туалет». Время неслось, как пуля вылетевшая из Брно в стену и пробивая панельку стремительно улетала в воздух и падала. Упал я когда перед глазами строй буквенных солдат начал сливаться в армию тонущих бойцов в Белом море. Хотелось лечь. Спина ныла.

В субботу Зискин ждал от меня публикацию о запуске ТУ-180. Но увлеченный теперь только одной идеей я окунулся с головой в свои тексты, для себя тексты. Забыл о нем казалось. Снова вспоминал и снова забывал. Даже придумал массу причин не писать для него – пневмония, перелом копчика, отравление горбушей. Но Зискин простил бы только смерть. И то не простил, а принял. Сам бы накарябал некролог на моем надгробии, где написал – «статью так и не сдал!». Но сейчас я встретился лицом к лицу с собой настоящим.

«Уже девять часов Бутенко ловил на телефонной волне все разговоры действующего главы правительства. Задачей было – собрать как можно больше информации для новой статьи. Романов, что-то в разговоре с премьер-министром через слово упоминал бога.

Арчи не верил в бога, но он знал, что когда-нибудь на остров спустятся десантники и заберут его на большую Землю. Комната продувалась всеми ветрами мира, было бы не удивительно, если бы медвежья лапа постучит в окно, а следом сама медведица попросит пустить погреться. Статья была готова, на завтра он собирался отвезти ее к Зарецкому. Он заведомо знал, что половина текста не войдет в публикацию, но считал долгом доложить обо всем».

За окном штурмовал ветер, как будто проходящий мимо конвой проверял закрыты ли фоточки в квартире.

Утро сменилось сумерками по щелчку, я даже не успевал замечать, когда стрелки по фальстарту несутся к финишу. Финишной ленты у стрелок не было, а это значит, что бежать они могли сколько угодно долго пока их не остановлю я сам. Я финишировал на третьей главе. Бетонные плиты не укладывались в здание, нет, они ломались, не помещались, падали со страшной силой о землю. Я снова переписывал. Меня это затягивало. Я хотел построить свой идеальный дом.

Я писал о том, что все эти годы хранилось в моей голове, как будто заточкой поддел ящик Пандоры из которого вырывалась кусками моя жизнь. Самая, казалось бы, неинтересная, скучная жизнь служащего внутренней полиции, но попадая на бумагу, они оживали.

Приобретали форму, звуки, запахи, цвет. Мысли о любви и ненависти, о дружбе и предательстве, о первой смерти. Я до этих дней и представить не мог, что в моей голове постоянно полной мыслями хранился сборник рассказов, о которых никто никогда мог не узнать. Так думал я тогда. Я соединял эти истории в схему и получался длинный собранный, как конструктор текст.

Оценить написанное не мог. Я автор я пишу – ты читатель ты читаешь. Точка. Но после каждой точки начинал новое предложение с еще большим энтузиазмом. Слова всплывали в подсознании и прекращались в единый текст. Буквы карабкались со дна ящика, чтобы не упустить ни одной истории моей жизни. Я так остро чувствовал каждый фрагмент, который отражался в голове непроявленными фотографиями. Пленка тянулась в руках и проявлялась в предложениях. Я давно не жил прошлым, все время ждал будущего.

Стрелки на часах спустились к 16.30. Оставалось полчаса до закрытия отделения. Накинул куртку и помчался по Азовской вдоль, к берегу. Вошел в полупустое помещение. С одной стороны почтовое отделение, где работала Жанна, сегодня была ее сменщица. Махнул головой. Она меня узнала. Во второй части комнаты сидела операционистка банка.

– Мне кредит оформить.

– У нас кредиты на любые цели. У вас какая?

– На любую.

– Уточните, пожалуйста.

– На что самый выгодный?

– Давайте начнем с другого. Заполните документы.

Операционистка протянула мне бумаги. В теории с моей официальной заплатой на заводе я мог взять 3 миллиона под 11,3 процента, то есть ежемесячно я бы смог оплачивать по 34 тысячи 695 рублей. Это не большая сумма, которую я бы потянул. Хорошо. То есть если я беру три миллиона, то остается еще четыре на поиски. Так думал я. Но взяв на себя кредит в три миллиона я лишался возможности выехать из этой страны в случае долга. Это мне не подходило.

– Мне нужен миллион.

Это была оптимальная сумма, которую я мог выплатить в короткий срок.

– На какую цель?

– Машину себе куплю.

– Машину? – подняла брови операционистка.

– Хорошо, ремонт в квартире сделаю, так подойдет?

– Подойдет.

Ставить целью машину на острове было смешно также, как и переплыть вплавь от острова до острова. Это было невозможно сделать по причине очень бдительной береговой охраны. Машины на островах были под запретом. Даже если бы я ее пригнал на Утуру новенький японский внедорожник, то со временем он просто сгнил под моими окнами, ездить и загрязнять острова было категорически нельзя.

– В течение двух недель мы свяжемся с вами и сообщим одобрил банк вам кредит или нет.

Люди возвращались с работы домой. В 17 часов на острове закрывалось все, кроме «Краба». В 23 часа начинался комендантский час. Нахождение на улице контролировалось сотрудниками специального внутреннего подразделения № 6. Работы на острове было не так много. Все, кто жили на островах были, либо хорошие специалисты с большой Земли, либо коренные жители. Завод, магазин, почта-банк, порт, пару киосков универсальных вещей, бар. Все. Так распределялись все рабочие места. Никаких бирж труда на островах не было, всем тунеядцам работа находилась. Из двух тысяч человек на Утуру пятьсот были детьми.

Дети рождались на островах редко, рождение ребенка приравнивалось к настоящему событию. Обязательно телевизионщики снимали сюжет, даже «Фактура» не брезговала заметками о младенцах. Семье, у которой рождался ребенок выдавалось 700 тысяч рублей. Это не было прописано в общем российском законодательстве, это был личный лайфхак Мацумуро старшего, чтобы привлечь к размножению. Но рожать на островах было, во-первых, не безопасно – мало, кто из детей доживал и до года из-за погодных условий. И, во-вторых, ни один местный житель осознанно не желал своему ребенку оставаться на островах. Поэтому предпочитали заканчивать род на себе.

Я сел на ограждение между газоном и тротуаром и подзавис. Любовь к маленьким городам обусловлена Стокгольмским синдромом, так казалось мне. Они не могут уехать, потому что запретили себе жить без границ. Жертвы своего же мира.

Я по-настоящему обожал службу в армии. Служил в Калининграде. Основной задачей моей и моего напарника было считать пролетающие самолеты над военной базой. У нас были карты всего неба над Калининградом и областью, Литвой и Польшей. Напарником был Артем. Тема был из деревни под Тулой, наверное, от своей вольной деревенской жизни он и был таким очень простым парнем. Сдружились легко. Хотя вне службы мы бы общаться не продолжили. С ним мне было примитивно скучно. Девушки, алкоголь и политика. Вот что интересовало сослуживца. И это вовсе не от того, что рос он в маленьком, совершенно крошечном поселении, нет. Он просто сам по себе был ужасно ограниченным и совершенно не любопытным. Ум у него был не прыткий.

Мать Артёма умерла, когда тот еще был малым, отец с перерывами сидел в тюрьмах за мошенничество. Украл-сел, вышел – снова украл. Поэтому Тема был предоставлен сам себе. Воспитывала его бабушка. Но там и бабуля была не из примерных, но старалась держать парня в строгости. Это Тема так рассказывал.

С двенадцати лет он состоял на учете в комнате милиции за мелкие делишки, на крупном не попадался, да, и скорее всего, был слишком труслив для дел крупных дел. Был в отца. Все два года службы Тёма всем сердцем не хотел возвращаться обратно в деревню. Он очень любил дом, но не любил тот образ жизни, который вел он, его семья, его окружение. В армии познакомился с совершенно разными людьми и это дало возможность увидеть, как устроен мир и что мир не ограничивается теми тридцати пяти километрами всего областного центра под Тулой. Мир огромен, люди разные, столько всего интересного. Он так только начинал думать.

Он даже познакомился с девчонкой, литовкой, лет на пять старше его. Она приехала учиться в университет МВД и осталась. Ну и если для меня армия была – ну так скажем, временем на «подумать», то для Темы армия была прекрасным санаторием. Казалось, что Артем наслаждается службой. Порой я ему даже завидовал. Он впервые увидел море, впервые попробовал настоящую калининградскую сельдь, а когда мы в увольнение отправились на Куршскую косу я видел, как плачет взрослый мужчина. Хотя какой он был взрослый? Девятнадцать лет это еще не сформированный подросток. Но это я понимаю сейчас, а тогда, думал, что мы уже достаточно взрослые для слез. Мы служили в авиации, какие нам слезы.

Два года были не только проверкой на прочность физических сил, но и постоянной рефлексии: что будет дальше? Куда я иду? Зачем я туда иду? И уже к концу службы я точно знал, чем буду заниматься. Не чем хочу, а чем буду. Важная поправочка. За две недели до дембеля нам с Тёмой предложили остаться по контракту. Я отказался сразу. После последнего разговора с мамой, я уже знал, что она без моего ведома отнесет документы в Академию Федеральной службы безопасности. Тема взял время подумать. А потом отказался. Для меня его отказ был обдуманным, взвешенным, взрослым поступком, но непредсказуемым. Два года он мечтал поменять жизнь, и ровно за шаг до цели он разворачивается и уходит.

– Это дурь какая-та?

Мы ехали в поезде до Москвы, почти сутки. Дальше он пересаживался на электричку и ехал домой. Времени поговорить был вагон.

– Ну, вот скажи – кому я в этом Калининграде нужен? Останусь и буду один, а дома у меня бабушка, соседи.

– А девушка, семья, работа?

– А если бы меня убили? Военный – это тебе не в тапки срать.

– Тебя могут убить одним ударом по голове в тамбуре этого поезда и о тебе никто не вспомнит.

– Где родился там и пригодился и не надо представлять, что жизнь подарит мне новые возможности. Приеду и напьюсь с друзьями, а в Калининграде мне и выпить не с кем.

Это был весомый аргумент.

Он струсил. Наверное, трусами не рождаются – становятся. Вот так, за шаг до цели сам закрываешь перед собой дверь, разворачиваешься и уходишь. Трус – тот, кто поворачивается спиной.

Спустя года два я проверял его по базе данных. После армии, через две недели его посадили за разбой. В тюрьме убили. Раньше я думал, что выбор, который мы делаем – правильный. Иногда стоит перестать слушать себя, или наоборот, прислушаться к себе, чтобы совершить правильный поступок. Но если быть благодарным судьбе, то благодарить ее стоит даже за смерть.

Когда на островах темнело в жилые зоны выходили нередко местные жители архипелага – дикие звери. В кармане на всякий случай лежал брелок с отпугивающим звуком. По вечерам он особенно спасал. Криминала на архипелаге не было, зато были звери. Желтые огни вдоль центральной улицы выстраивали тоннель. Поднимался ветер.

«Долетела» – написала Жанна. Эмико на связь так и не вышла.

Через щели задувал ветер и по полу начинал бегать ветерок. Включил по привычке газ, поставил кастрюли и открыл ноутбук. На экране черным по белому оживал Арчи Бутенко. Его жизнь с каждой страницей становилось для меня все интереснее и интереснее.

« – Это компьютерная игра. – говорил он сам себе, когда его тело в полиэтиленовом пакете закапывали где-то под недостроенными Мытищами.

Это была вендетта. Арчи поднял оружие на человека, который убил его отца, а теперь сын убитого мстил за отца. Порочный круг мести.

Его ударили по лицу чем-то металлическим при входе в подъезд дома родителей. Вкус металла оставался во рту всю дорогу до места казни. Его тело кидало на кочках и невозможно было из разговоров понять куда везут. Он лежал в багажнике Москвича завернутый в мусорные пакеты. Москвич был у отца, а он помнил, что чтобы выбраться из багажника стоит поднять руку и откинуть пластиковую полку в салон. В стекле мелькали белые фонари. Дышать становилось тяжелее, пакет то и дело попадал в рот. Преодолевая боль он порвал веревки за спиной, и прогрыз на лице дырку, смог глубоко вдохнуть. В играла громко музыка.

В машине было двое. Арчи попытался пошевелиться, но не вышло, ноги были связаны, а руки онемели от боли. Он решил, что самое правильное дождаться остановки. Расслабился и потерял сознание. Пришел в себя только, когда стали тянуть за ноги вниз. Сырая земля попадала в рот, старался выплевывать, чтобы не задохнуться. Бросили в пакете и стали закапывать сверху. В ушах звенело и от куда-то издалека раздавались голоса. Один из них подошел и ударил под дых с криками «За отца!». Месяц назад Арчи в первый раз убил человека. Изо рта текла кровь сгустками. Закашлялся и получил под дых еще раз, но на этот раз удар оказался сильнее. Злость руководился человеком и каждый вдох врага приводила его в бешенство. Двое бросили тело в яму и начали закапывать. Копал один. Земля падала на тело в пакете. Свободными руками Арчи достал из внутреннего кармана куртки перцовый баллончик и решил действовать. Шансов выжить не было. Он яростно разрывал пакет, чтобы хоть как-то выкарабкаться из сетей, продолжая харкать слюной смешанной с кровью. Из последних сил прорвал веревку на ногах и начал барахтаться в земле змеей. По спине прилетело черенком от лопаты. Он наугад распылил баллончик, и лопата упала вниз. Воткнув штыковой частью упавшей в землю, зафиксировал черенок на стенке ямы и выкарабкался на поверхность.

Пока, тот кого он успел обезвредить катался по траве и звал на помощь, Арчи выпрыгнул. Помощь пришла в лице заказчика. Перед Арчи стоял сын убитого им депутата. Бутенко был вынужден защищаться. Он выхватил оружие из руки мальчишки и выстрелил два раза в живот. Утром на поле за новостройками под Мытищами нашли два тела с огнестрельными в голову. Убийцу так и не нашли».

В кастрюле выкипела вся вода и осталась паром на окнах. Дно начинало потрескивать от высокой температуры. За окном всю ночь завывал ветер и бил ветками старой пихты, как по лицу старый дом.

Два дня проведенные один на один с бумагой и словами стали для меня «Ласточкой», которая несет из одного пункта в другой с бешенной скоростью без остановок. В каждом вагоне, который я проходил пока искал свободное место, встречал себя и бежал в следующий вагон, чтобы спрятаться, но снова сталкивался с собой. Мысли, как бактерии размножались в моем внутреннем поезде. Форточки не открывались и дышать становилось тяжелее. Но написав хотя бы страницу, я чувствовал, что свежий воздух где-то рядом, стоит вот-вот протянуть руку и открыть форточку. Но снова и снова мне хотелось встретить этого человека и посмотреть ему в глаза. Этого человека мне ужасно не хватало.

«Арчи сидел в кухне. Из окна дуло. В его голове появилась пробковая доска на которой в ряд расположились три фотографии преемников президента. Кандидат 1 – Управленец Романов. Кандидат 2 – Медиамагнат Зворыкин. Кандидат 3 – Безопасник Дзержинский. Они были связаны одной красной нитью и где-то внизу доски завязаны одним узелком, который развязать мог только тот, кто дёргал за эти ниточки. Триумвират, которому суждено было распасться. Арчи находился между кандидатами. Именно в тех местах, где была пустота на пробковой доске. Его не существовало, но он был. Больше всего на свете он желал выбраться из этой пустоты за территорию красной нити, чтобы покинуть ее. Ему нужен был выход. Но вокруг не было ни одной двери с эвакуационным выходом, да и центральный давно был перекрыт. Он остановился. Подумал. Ему нужно было попасть в клубок, который принадлежал кукловоду. Он должен был убрать кукловода, чтобы освободиться. На пару минут к его сердцу подкралась тахикардия. Она резко сжала в кулаке жизненно важный кусок мяса и резко отпустила. А потом все затихло. В груди, в ушах, в легких. Произнести эти слова вслух значит вынести себе приговор, который никогда не вернет его к нормальной жизни, которую он так отчаянно ищет».

– Статья! – вспомнил я и понял, что сил на нее не остается.

Сохранил файл с текстами. Перезаписал на жесткий диск, который тут же спрятал за кровать. Открыл новый белоснежный лист. До первого катера на Куру оставалось шесть часов. «За шесть часов можно придумать пять публикаций» – подумал я. И уснул. Проснулся за двадцать минут до отправления катера, в который запрыгивал на ходу. У меня был час, чтобы подготовить статью для Зискина.

– Знаешь, Володя, пропал твоя прыть. – Зискин бегал глазками-канцелярскими кнопками по тексту. – Когда ты стал продажным журналистом?

Он бросил на стол текст и разразился гневным криком.

– Это говно! Как запускали ТУ-180 знает весь остров, мне это зачем принес? На коленке в лодке писал! Где материал. Что с Гольдман? Что с Мацумуро? Что с Кореей? Где ярко-дерзко-свежо или мы скатимся до федералов и будем восхвалять власть? Прояви смекалку, где сарказм, юмор, жесть где? Я не позволю убить профессию, журналистика- это не пост-релиз, это история одного большого провала.

– Я чувствовал. – Надо было выкручиваться. – Знал, что не понравится, но сделал это осознанно.

– Позлить меня хочешь, так я покажу тебе, кто тут пишет хорошо, а кто кастрированные тексты.

– На заводе появился кто-то из «Состава». Левон нервничает. Если сейчас я начну раскачивать лодку мы можем прогореть. Кто-то может меня подставить, думаешь в «Составе» не знают, что есть я? Тем самым у меня есть шанс самому войти в «Состав» войдя в доверие агенту. Но я в душе не знаю, кто этот человек. Мне нужно время.

– Левон хочет читать про ошибки отца, а не про его победы.

– У меня есть план.

– Ну? – притих Зискин и с крика перешел на громкий бас.

– Нам сейчас надо попробовать подавать информацию мягче, отвлечь внимание. Мы позволим «Составу» потопить его, не будем брать эту ответственность на себя. Ну, согласись, что Прохоров не хочет быть замешенным в этом деле, ну никак. Ему важен результат. У Левона глаза узкие, а ум острый, он чует, что что-то будет, он бдит.

– Может быть. – Выдохнул он.

«Убедил» – подумал я.

– Сколько у нас есть времени до запуска «Чайки»?

– Почти три месяца.

– Что ты знаешь о новом бомбардировщике?

– Самолет-подводная лодка «Чайка» экспериментальный. Запускается впервые. Все внутренние органы и основу собирают в Корее, на завод корпус доставят 17 ноября.

– Как запуск этого самолета может повлиять на репутацию Мацумуро?

– Не факт, что успеют. Просрали сроки, ушли в долги. Снова.

– А если на борту будет президент?

– То его построят в любом случае. Картонкой закроют прорехи.

– Так как «Чайка» может убрать из игры Мацумуро?

– Я не знаю.

Я и правда не знал ответ на этот вопрос. Он выбил меня.

– Там будет президент? – решил уточнить.

– Аппарат шепчется.

– Дай мне немного времени.

В эту секунду я понял, что мне нужно сделать, чтобы выйти и этой игры. Я понял, как действовать, чтобы обрезать все нитки кукловода. Все, как по какому-то небесно-космическому плану шло ко мне в руки. Это был последний шанс.

Мне нужен был люфт для того, чтобы продумать так операцию, чтобы фишки вылетали сами с поля игры. Я создавал план под названием «Чайка». Об этой операции знал только один человек на этой земле и этим человеком был я. Один в поле воин, в этот раз эти слова должны были работать.

«Чайка» – секретная разработка ученых, которые модернизировали Ту-180 и создали на ее базе самолет-подводную лодку. Бесконечный шах и мат всем странам мира. Пока в центральной России силовики усмиряли непокорных подростков, мы лепили оружие, которое сможет успокоить мир. Это как показать ремень непослушным детям и все сразу приходит в порядок, никто не кричит и не шалит. Все знают, кто главный, у кого есть главное оружие.

Разработка «Чайки» началась еще до Великой Отечественной войны. В Ленинградском Высшем морском инженерном институте студент Ушаков разработал проект гидросамолета способного погружаться в воду. Почти три года ученый придумывал схему возможности полета и погружения, предлагая разные варианты реализации узлов и конструкционных элементов. В 1936 году проект рассмотрела комиссия, приняла и передала в научно-исследовательский военный комитет Рабоче-крестьянской красной армии. В этот момент, передавая проект, к Ушакову пришло осознание, что когда «Чайка» полетит – мира на земле не станет и СССР ударит по Германии . Мир на земле прекратится, когда он закончит работу. Осознав всю ответственность, он подготовил документы. Но допустил ошибку.

В 1937 году проект был подписан приказ к исполнению отделу «В» научно-исследовательского комитета, но при расчетах нашли неточности. Ушаков в свободное время продолжал работать над проектом. Делал вид, что работа кипит. В 1938 году переработанный проект снова пускают в разработку, но снова неточности. Ушаков отступает от дела оставаясь сотрудником отдела «В». В этом же году научно-исследовательский военный комитет прекращает работу над летающей подводной лодкой. Главная причина: недостаточная подвижность в подводном положении, разработчики уверены, что объект сменит курс и это с большой степенью вероятности приведёт к провалу задания.

После смерти Ушакова его вдова отдала все хранившиеся в доме документы в институт. Каким-то образом разработка 1934 года попала в рязанский авиационный ремонтный завод, где разработчики поняли, что намеренно упускал Ушаков. Несущие плоскости и закрылки должны были изготавливаться из стали, а поплавки из дюралюминия, что позволяло бы заполнять клапаны водой и давление на крылья выравнивалось при погружении. Боевая нагрузка корабля должна была составлять около 45 процентов всей массы самолета. Если бы дюралюминий заменили на титан, то прочность поплавков возросла и при этом баланс корабля выравнивался. Нагрузка бы стала больше, что увеличило скорость погружения, но компенсировалось бы балансировкой. Все дело было в химическом элементе.

И когда рязанские разработчики нашли недостающий элемент, все встало на свои места. В декабре 2019 года в воздух должна была подняться первая «Чайка».

«Чайку» собирали в Корее, и в октябре по морю отправится груз, который 17 ноября пребудет на Утуру для стыковки.

Мысль прокравшаяся шпионом в мою голову не давала покоя. Закрученный клубок развязывался одним неверным решением заправщика самолета. Тот, кто может разрешить все мои проблемы приедет на остров в декабре.

Первый раз я убил человека не по собственному желанию, это не было операцией или приказом, это было моим личным решением. Когда умер папа все адвокаты отказались вести дело против чиновника и полиция тихонько, без шума замяла дело депутата Бурашова я потерял веру в справедливость, которая так никогда ко мне больше и не вернулась. Никто не мог опорочить имя человека, который обдалбавшись кокса в отеле на Тверской, спешил на совещание в Думу и сбил какого-то инвалида. Инвалида, который был мне дороже всего на свете. Молчали все – полиция, СМИ, правозащитники.

Бурашов дал следствию чемодан красных купюр, а я остался со своим горем наедине. Я злился, крушил, плакал, закрывался в комнате и несколько дней не выходил из нее. Потом выходил из себя и много пил. Становилось еще хуже. Призраки возвращались в голову и кормились воспоминаниями. Потом был этап принятия. И когда я уже понял, что никто мне не поможет решил действовать сам. Выход был один – месть. Через месяц службы в разведке я узнал, как сделать так, чтобы человека не нашли.

Бурашова снял снайпер с крыши кофейни напротив, пока тот топтал в себя кокаин запивая фенозипамом. Окно номера было открыло заранее на тот случай, если жертве станет душно. Душно ему стало через двадцать три минуты. Клеенку на матрас стелил за три часа до заезда гостя, чтобы кровь не успела впитаться в гостиничные вещи. Выстрел был один. В голову. Зв тридцать четыре минуты я успел вскрыть номер и завернуть труп в ковер. Потом это время сокращалось. Профессионализм приходит с опытом. Ночью через задний двор спустил и вывез за город. Вывез в заранее спланированное место, в лесу под Балашихой. Когда все зачистил, вернулся домой.

Месть не вернула мне отца и веру в честных людей.

Мама радовалась, что я снова возвращаюсь к жизни. Я был счастлив. Я убил человека и был счастлив. Только спустя неделю пришло осознание. Все новостные ленты пестрили заголовками – о том, куда пропадают депутаты. Было страшно. И страшно не от того, что меня могут поймать, а от того, что я это сделал своими руками. Не помогало ничего – ни алкоголь, ни таблетки, ни тишина. Тишина была еще громче, чем крик, который вырывался из меня по ночам. Я уехал в мужской монастырь за городом, чтобы попробовать кричать изнутри. В храме шла вечерняя служба и я слушал, как эхом отдается голос бога в голосах хора. Я думал о том, что будет со мной дальше. И вспомнил, что когда вытаскивал Бурашова из отеля, вместе с ним унес все постельное белье, халат, тапочки, все полотенца, которыми потом замывал кровь. Мне стало так стыдно. Мне стало стыдно за то, что я украл, а не за то что я убил. По этим уликам меня потом нашел его сын следователь.

После этого меня не задела ни одна смерть. Всего было 8 человек. Из них 4 сирийских военных, 2 мирных депутата, 1 иностранный дипломат, который мешал Смолину принять верное, но такое дурацкое решение, из разряда – кто будет охранять руководителя правительства. Все эти годы Смолин был моей совестью. Напоминая, что я всего лишь исполняю долг перед страной.

В этот раз ни один долг этой стране не остановил бы меня. Это была свобода, ничего личного. Но очень правильные слова говорил мне однажды Смолин – «хочешь оправдаться – скажи, что все ради родины». Все простят – родина нет. Так становился смысл у любого поступка.

Инициативу бы обязательно поддержали на несанкционированном митинге. Возможно, если бы мои коллеги были не секретными агентами, то даже вышли на организованный митинг-флешмоб в мою защиту. Но когда выбираешь профессию надо взвешивать все за и против. Я принимал решении рассматривая самолеты в небе на границе России и Литвы.

В доме пахло сыростью. Открыл окно в кухне в которое тут же сметая все на своем пути ворвался ветряной конвой. Как будто бы ждал, что впущу его.

«Плохая идея» – подумал, и тут же закрыл окно. Собрал упавшие с подоконника окурки и выбросил в мусорное ведро. Она опять не убрала за собой.

Достал из-за кровати жесткий диск и сел за компьютер.

«Дзержинский кинул на стол два новых паспорта.

– Теперь у тебя нет имени. Нет фамилии. Нет тебя.

– Кто из них я?

Арчи открыл оба документа и рассмотрел на обеих фотографиях свое лицо, на одном были усы, на втором усов не было.

– Ты работаешь под именем Борис Орлов.

– А Вадим Ильин кто?

– Это новый корреспондент интернет портала «Край».

– И о чем пишет Вадим Ильин?

– О чем скажет господин Зворыкин. Теперь ты работаешь на него.

– А на вас?

– И на меня. Сделай так, чтобы этот портал существовал на скандалах. Так проще будет его закрыть. Мне нужен скандал в скандале

– Принято! Вы любите все в квадрате. Один агент завербованный дважды, одна операция разбитая на двух людей, и скандал должен быть громче, чем скандал о котором я пишу. Будет исполнено.

– Ты не понял, Орлов! – Арчи еще не привык к своему новому имени. – Я люблю в кубе. Куб – правильный многогранник. Чем больше граней, тем сложнее узнать тебя настоящего».

В штаб я прибыл утром, раньше всех. В кабинете проходила планерка других агентов. Меня увели в соседнюю комнату, чтобы я не встретился ни с кем из «Состава 17». Только спустя час под конвоем сержант привел в штаб. За столом уже сидели Батов и Свиридов.

Воздух как будто взяли в заложники, он скованный сидел в углу. Казалось, что полковники не дышат.

– Полковник Беруф, как вы допустили, что ваш напарник покинул остров?

Это был скорее не вопрос, это была профессиональная пощечина.

– С вашего согласия, генерал-полковник.

– Вы видели своими глазами это разрешение?

– Никак нет!

Подставила. Обвела вокруг пальца. Поверил.

Злость на себя. Ненависть на нее. Отвращение к ситуации. Только набор синонимов был в моей голове и больше ничего.

– Объясните, как получилось, что агент внутренней разведки «Состава 17» произвольно покидает место операции и никто об этом не знает? Этот вопрос ко всем. Вы не контролируете жизнь друг друга, как вы можете контролировать жизнь других людей? Какие вы безопасники, если вы упустили одну женщину с острова? Женщину, которая числится в списках невыездных? Как?

Он резко встал из-за стола и быстро отмеряя комнату шагами шагал из стороны в сторону.

– Я, как руководитель должен сказать, что вы провалили операцию и вы все уволены!

– Да я то тут при чем? – Попытался возразить Свиридов.

– Да притом, что прослушивая квартиру на улицн Баффина ты не услышал, что готовится заговор!

– Чертова музыка, ничего не разобрать.

– Это ты мне рассказываешь? – навис Смолин над полковником, – это ты что оправдаться решил? А если бы они готовились взорвать завод или убить президента, ты бы тоже сказал, что музыка помешала? Во всем должен быть контроль! Вы полковник внутренней службы безопасности не отвечаете за безопасность! – обратился ко мне, – Вы знаете, что означает слово «долг»?

– Обязанность, генерал-полковник.

– Кому вы обязаны в первую очередь?

– Стране?

– За что?

– За службу.

– Если вы не можете контролировать агента проживающего с вами на одной территории, то чего вы стоите? – Орал, он как дикий зверь, которого подстрелил охотник. Стены подполья сотрясались волнением.

– Я отстраню вас всех от Операции «20-24».

Я выдохнул. Это был выход. Самый простой выход. Почему раньше я не думал о том, что меня просто могут отстранить? Неужели все было настолько просто? Замер. Смолин поправил манжеты и покинул помещение.

– Тварь! – ударил кулаком по столу Свиридов. – Я знал, что эта тварь меня подставит.

– Постой, ему надо выдохнуть. – Успокаивал себя Батов.

А я был рад. Впервые в жизни я был рад. Только после минутной эйфории пришел в себя. Задумался, и понял, что никто никогда не видел бывших агентов «Состава 17». Существуют они на самом деле или после операции их больше не существует?

Батов молча и незаметно удалился. Свиридов вылетел пулей обещая найти «эту рыжую тварь». А я вышел с ощущением, словно меня дважды обдали кипятком с головы до ног. Первый для стерилизации, второй для проверки на прочность. Ноги не передвигались. Я не знал, что будет дальше. Стало так горько, что зная все риски Жанна подставила всех. Я уже не был уверен, что она могла вернуться. И лучше бы ей не возвращаться. Я и сам не знал чего мне ждать. Значит ли это, что ночью за мной приедет автозак и увезет в неизвестном направлении или значит ли это, что я наконец свободен? То есть я просто смогу пропасть без вести? Это ли не счастье для человека, чьи потребности так примитивны?

Домой возвращался засветло. В этот день я смотрел на море по-другому. Оно было живее. Осеннее редкое солнце падая в Японскую воду переливалось и заигрывало с касатками, которые то и дело высовывали морды из воды. Это не вызвало восторг у местных жителей, скорее раздражение. Ведь если касатки плыли стаями, а чаще так оно и было, то катер нужно было останавливать, чтобы не нарушить их покой или чтобы рыбки не перевернули судно с людьми.

Каждый вечер я писал сообщения Эмико, но они не доходили до нее. Она как будто вычеркнула меня из своей жизни. Как будто сбежала с острова и обрубила все канаты своего катера, чтобы никогда не вернуться. Обе женщины, которых я берег покинули меня. Но страх был не за себя, за Эм. Страх, что я уеду с острова, она вернется, а меня здесь нет, сковывал все внутри. Она была единственным человеком во всем мире, ради которой я не смог бы уехать даже с этих ненавистных мне острвов. Я любил ее. Она была первой, с кем я понял, как не важно, что есть на ней – какая кожа, волосы, образ жизни, какая в ней кровь, и как важно все то, что в ней есть – ее глубина японского моря, ее внутренний мир, где касатки и киты живут в согласии, и где, – там, на самом дне, так страшно и так красиво. Я не мог покинуть остров, пока не увижу ее. Я не мог покинуть остров, пока не узнаю, какое последует распоряжение после отстранения от задания. Я не знал, как действовать дальше. Я задержал дыхание и погрузился под воду.

«– Мне так страшно.

Надя сидела в углу кухни. Из крана раздражающе медленно капала вода в алюминиевую раковину. Она была напугана.

– Я и не думала, что быть агентом так опасно. Мне это, знаешь, как представлялось? У меня длинное черное платье и я в нем спасаю мир. Все оказалось не так. Спасать мир намного страшнее, чем показывают в кино. Я не супергерой.

– Зачем ты пошла в врачу?

– Когда мне плохо я всегда иду к врачу.

– Не все врачи помогают.

– У меня в голове такие картинки рисуются. Каждый день мне кажется, что кто-то придет за мной и заберет. Такое же может быть?

– Скорее всего так и случится.

– И ты меня не защитишь? – она вжималась в саму себя руками.

– Не имею право по долгу службы.

– Меня убьют?

– Я не знаю, Надь.

Арчи зажег все конфорки плиты и подставил замерзшие руки. Скорее всего Надю «уберут». Скорее всего одним выстрелом в голову.

– Поговори, пожалуйста, с Дзержинским. Он тебе доверяет, он тебя послушает. Я совершила ошибку. Я была приглашена на работу сотрудников внутренней службы не зная, что это. Они меня завербовали не проверив. Я только университет окончила. У меня дома мама. Она не переживет, если меня убьют.

– Скорее всего ты просто пропадёшь без вести. 70 тысяч человек ежегодно пропадают и их не находят.

– Но так нельзя. Ничего же не случится, если я вернусь домой в Брянск и буду также работать в школе с детьми? Я же пользы больше принесу на свободе, а не здесь.

«Свобода» – это слово было под запретом в нашей работе. Свобода означала, что служба завершена и полковник не интересен спец подразделениям. Но выходя на свободу после службы ты не можешь представить, чем заниматься, как и любому заключенному, например, который выходит на волю после 20 лет «отсидки». Воспитывать давно подросших детей, если успел завести? Начать делать все, что не мог делать во время службы – гулять, пить, встречаться с женщинами? Выращивать цветы в саду? Но все мы знали, что «свободы» не существует, и уходя со службы ты оставлял право за руководством следить за тобой. Не так пристально, как раньше, но с таким же наслаждением.

– Они же все думают, что я поехала крышей, но мы то с тобой знаем!

– Почему ты не можешь просто молчать? Чем тише ты себя ведешь, тем больше вероятность, что тебя не сбросят с обрыва!

– Я просто хочу, чтобы мне кто-то помог. – Она плакала и гроздьями падали слезы, одна за одной, стекали по лицу на колени.

Она не проживет и недели знал Арчи.

– Ты знала, что Курмалеева – сотрудник Дзержинского? Ты полгода рассказывала сотруднику спецслужб, что ты агент «Состава 17». Ты вообще понимаешь, что Дзержинский просто наблюдал за тобой. Он как кот мышке давал бегать по комнате, чтобы в какой-то момент просто переломить тебе хребет одним укусом?

Через четыре дня за Надей пришли двое в штатском. Они прошли в квартиру, попросили ее собрать вещи и увели. Арчи в последний раз проводил ее взглядом из кухонного окна, выглянув из-за занавесок. Три фигуры скрылись в темноте.

На следующий день к обеду, в квартиру снова постучали, и те же двое в штатском внесли черный гроб.

– Она там? – Спросил он.

– Нет, – буркнул под нос один из них.

Двое ушли и Арчи остался один на один с коробкой. Сначала опасался открыть, ожидая в страхе все же увидеть изуродованное тело молодой девчонки. Поставил стул рядом и стал мысленно уговаривать себя открыть. С ней мертвой поговорил вслух. Через двадцать одну минуту резко поднял крышку. В гробу обитом изнутри белой тканью было пусто. Арчи выдохнул. Пока не понимал, как представить смерть жены коллегам. Набрал Дзержинского.

– Указания есть?

– Сохранить репутацию.

Хоронили Надю в закрытом гробу.

– После падения со скалы ее собирали по частям. – объяснил вдовец соседям и знакомым».

Я понимал, что сейчас из игры выпускать меня никто не собирается, Смолин не умел продумывать многоходовки, он был прямой, как вектор, всегда только вперед. «Быстрее, выше, сильнее» – было клеймом выбито в подсознании генерала – полковника. Бежать смысла не было – он бы нашел. И первой нашел бы не меня, а Эмико, которая продолжала молчать. Она читала сообщения, но игнорировала. Пока она была в Японии сохранялась надежда на то, что ее никто не тронет. Но я не был уверен и в этом.

Чттобы уйти в домашнюю самоликвидацию необходимо было придумать алиби. В понедельник я прибыл на Утуру. От порта до Южной поднимаясь в гору, где-то на западе виднелось самое высокое пятиэтажное здание фиолетового цвета, это была больница. Она стояла перпендикулярно всем зданиям на острове. На улице Японской было всего одно здание – центральная больница архипелага.

Я вошел внутрь и в регистратуре выписал талон. Поднялся по лестнице на второй этаж в терапевтическое отделение. Пациентов было не много, и уже через двадцать минут я попал в кабинет доктора Кожина. Высокий, коренастый мужчина приподнял брови, когда я вошел.

«Не ожидал» – подумал я.

– Здравствуйте.

Я прошел и сел напротив.

– Фамилия? – спросил врач.

– Томчук.

– На что жалуетесь, Томчук?

– Горло болит и вот здесь хрипит, – прижал ладонь к груди.

– Кашель есть?

– Кашля нет, но по ночам, как будто щекочет в горле.

– Кто-то из домашних болеет?

– Жена была не в себе последнее время. – Попытался пошутить, врач не отреагировал. – Нет, никто не болеет.

– А может быть жена покидала остров, привезла вирус?

– Не выезжала.

– Любопытно. – Он смотрел на меня внимательно, казалось, что это не врач, а кинолог. Так кинологи смотрят в глаза собакам. – Температуру померяйте.

Выдал градусник.

– На Утуру проживаете же? – спросил он.

– Ну, да. – Удивился я, потому что в карточке моей не был указан адрес. Я осознанно удалил все адреса из документов.

– В карточке написано. – Отреагировал он на мое негодование, которое прочитал по лицу.

– Ммм. Ну, да. Там написано.

– А работаете где?

– В карточке должно быть написано. – Проверял я.

– К сожалению, такую информацию в медицинских картах не пишут.

– А жаль. В «Скале».

– Градусник давайте. Ну, смотрите нет у вас никакой температуры, может просто ветер подул, а вам кажется простудились уже. Недавно, наверное, на островах?

– Да нет, уже должен был привыкнуть.

– Давайте так, Илья Александрович, я вам больничный лист открою, а вы недельку дома полежите. Как лучше станет придете- закроем. Договорились?

– Спасибо, доктор.

Я вышел из кабинета со странным чувством обмана. Так я всегда чувствовал себя, когда находился в компании «Состава 17», но этого человека я никогда не видел. Что-то внутри подсказывало, что он не простой врач, как и я не простой заправщик самолетов.

«На острове была ночь. В районе трех часов из пустого казалось бы катера появилась высокая, красивая женщина с бесконечно длинными ногами. Вместе с ее ногами на перроне появилось и четыре чемодана.

– Как вам разрешили все это провезти в багаже? – спросил, чуть улыбаясь Дзержинский.

– Обижаете, начальник! – поправила поля шляпы из которой выглядывали кудрявые волосы, – это моя работа делать невозможное.

– Полковник Бутенко, познакомьтесь, это майор Архангелькая.

– Какая у вас звучная фамилия, майор. – Подмигнул Арчи, но не получил ответной положительной реакции на флирт.

– Сама выбирала. И попрошу впредь только так меня и называть, никаких родословнях я не приемлю.

Волны бились о каменистый берег. Под городскими фонарями пролетали летучие мыши.

– Это у вас так всегда ветрено? – Придерживала она улетающую шляпу садясь на пассажирское в автозак.

– Это ветер перемен. – Ответил Арчи и захлопнул за ней дверцу.

Это была действительно личная перемена полковника Бутенко. В его рабочую жизнь вошла женщина от которой у него с первой секунды мурашки целой военной частью без главнокомандующего побежали по спине. С виду сахарная, мягкая, она сбивала с ног одним взглядом. Разрушала мир словом и стреляла с шестиста метров в цель. Из оружия выбирала Карабин Сайга-12.

Вся легкая и женственная, казалось бы с первого взгляда, она носила в подоле тяжелый аргументы против всего – мужской характер ниже пояса. Иногда эти аргументы я чувствовал. Та, которая по утрам варила мне яйца – пашот частенько могла прижать к стене одним захватом из боевого самбо и положить на лопатки. В шестнадцать лет она получила кандидата в мастера спорта. Эта женщина была машиной для убийств. Убить Кристине не составляла труда. Так она решала неразрешимые дипломатические проблемы. В сумочке всегда носила пистолет с глушителем для самообороны. В сложные времена спала с ним.

Была в ней какая-та магия. Вся магия находилась у нее в ямочке между шеей и плечом. От этого запаха можно было задохнуться от счастья. Арчи тянуло к ней, как летучих мышей на свет, а она все время отключала электричество, чтобы потом неожиданно снова поднять рубильник».

«Можешь встретить меня в четверг утром?» – от Жанны пришло сообщение.

Прочитал. Разозлился. Знал, что вместе со мной это сообщение прочитал Смолин. Все распечатки сообщений с наших телефонов приходили ему на стол. Отвечать не стал.

Когда Веру уводили из квартиры по ее щекам текли слезы – она смотрела в глаза и просила помочь. Я помогать не стал. Также могут прийти за Жанной. Как током кольнуло в локоть, почувствовал боль в нерве.

Закрылся в ее комнату и уткнулся в подушку лицом. Она пахла ее волосами. Она не была женщиной морем, она была штормом, в ней не хотелось тонуть, она топила насильно не давая возможности задержать дыхание.

«Кинул на стол новый паспорт Зворыкин.

– Теперь ты Павел Уланов. Тебе надо войти в доверие к сыну Романова и стать его доверенным лицом. Он должен доверять тебе полностью.

– Цель?

– Я смогу влиять на управление островом, на репутацию завода, его руководителей. Если все сделать грамотно, то через год народ острова будет верить мне, а не правительству архипелага. Это даст возможность держать руку на пульсе Романова. И это позволит мне стать первым на островах, за этим последует доверие первого лица. И в 2020 году пост премьер-министра займу я.

– Выборы будут только в 2024 году.

– Выборы да. Решение будет принято раньше.

Зворыкин заранее знал, что ждет страну в ближайшие пять лет. У него как будто были в руках правила игры и список всех кандидатов.

Операцию «20-24» запустили в работу в апреле 2014 года за день того, как НАСО объявило о прекращении сотрудничества с Россией в знак протеста против присоединения Крыма. Дзержинский очень тщательно отбирал первый состав команды. Брал исключительно тех, с кем работал до этого над сложными операциями. В мае команда была собрана и Арчи Бутенко прибыл на остров. Через месяц двое агентов покинули остров свободно, через границу с Японией. Их пришлось заменить на новеньких. И в момент, когда в Санкт-Петербурге проходил международный экономический форум на совершенно не обитаемых островах среди Японского моря началась операция «20-24».

Через две недели пребывания на острове Арчи начал работать в независимом интернет-портале «Край».

– Если я правильно понимаю, то главной целью вашего портала является – убрать Романовых?

– Нет, ошибаешься. Я никого не хочу убирать. Отстранить, да. Романова. Одного.

– А сын?

– Он мне не мешает, зачем мне портить жизнь всем людям на свете? Объясню, чтобы больше вопросов не задавал: есть я, Романов и еще один кандидат. Всем нам выпала честь быть доверенными лицами президента. Каждый из нас стремится к одной цели и цель эта – возглавить страну, которая по праву считается лучшей. В 2020 году я должен выйти на политическую арену оставив позади остальных кандидатов.

– Почему вы?

– Ответ прост: никто кроме меня не справится ситуацией, которая пошатнем спокойствие страны. Волна негодования становится все больше и больше, люди злятся, потому что хотят стабильной жизни, хотят иметь возможность выбирать, они устали жить в нищете и боятся, что завтра власть что-то опять «выкинет», а им с этим жить. Ну, уж такова наша история, а история циклична. Начнутся митинги, волнения. Но, когда ты умеешь управлять сознанием масс – тебе ничего не страшно. За двадцать лет профессиональной деятельности я научился проникать в мозг людей так глубоко, что успокоить эту толпу мне не составит труда. А что важно для страны – мир. Я могу его дать людям. По крайней мере именно это будет перед их глазами. Ты же журналист, это должно стоять галочкой у тебя всегда в голове. Пишешь статью – ее читает 100 человек- 100 человек рассказывают еще 100 людям и так по цепочке. А потом начинают верить. Чем можно напугать человека?

– Ну, концом света, наверное.

– Это мы уже проходили.

– Еще?

– Вера, грехи, покаяние.

– Еще!

– Тотальный контроль.

– Еще!

– Война.

– Еще!

– Пандемия.

– Этого давно не было. Интересно попробовать обесточить весь мир.

– Страхи за близких, или за собственную жизнь самые сильные эмоциональные потрясения. Это же вполне себе рабочая схема. Так уничтожают экономику. Так объединяют мир. Смотря какую цель преследовать.

В редакции «Края» Зворыкин появлялся редко, чаще находясь в центральной России. В 1995 году он открыл на острове первую газету и уже с начала 2000-ых годов стал постепенно приобретать мощь и силу. Он рвался к власти. Желание охватить весь мир позволило открыть новые телеканалы и печатные издания. Начинал изнутри – с Дальнего Востока, перебрался в Сибирь, потом Урал, и уже выходя на финишную прямую центральных регионов – скупал все. Все телеканалы, газеты, журналы, крупные книжные издательства, он не брезговал даже мелкими типографиями. Охватив со всех сторон медиа пространство он понимал, что если не держать все под контролем, может рухнуть все из-за одного промаха. Промахов Зворыкин не допускал. В каждом регионе он ставил в руководство «своего» человека. К 2015 году Зворыкин владел всеми федеральными каналами, крупными радиостанциями и издательствами правительственных и даже независимых газет и интернет порталов. Его забавляло называть все словом «независимый», придумывая новую схему оппозиции. Как профессиональному журналисту Зворыкину самому нравилось придумывать тематику издания – на одном канале он оставлял «советские замашки», на другом «молодёжный сленг», в третьем «побольше криминала, чтобы отвлекать от сути». Поговаривали, что иногда он сам писал статьи для «независимых» газет. Все свои публикации он подписывал псевдонимом «Гурам Читая». Имея грузинские корни по деду со стороны отца, он обожал все грузинское.

Заполнив собой все информационное пространство нажимал на кнопки действий, как на личном телевизионном пульте. Но стратегически важными информационными объектами у Зворыкина оставался Дальний Восток. Именно здесь находился центр будущей власти. И если в личной гонке обойти Романова он мог не прилагая особых усилий, то Дзержинский держал его под своим контролем. Это злило и увлекало одновременно. Он был азартным человеком.

– А кто третий? – Арчи раскрыл очередной паспорт, которые валялись потом у него под кроватью.

Тогда он ничего не ответил.

– Я знаю, что ты хороший журналист и мне очень хочется в дальнейшем работать с тобой в одной команде. Очень редко можно встретить надежного человека, которого я могу поставить в руководство крупного издательства. В центре нет ни одного толкового. Поверь мне, профессия журналист потеряла актуальность. Я иногда смотрю, как они тратят деньги каналов и хочется бить их по рукам. Кто-то за бюджет федерального канала снимает кино. Представляешь, тратит мои деньги на свои нужды! Где такое видано! А потом на планерках рассказывает, какие сборы собрал его фильм. А его фильм собрал денег с гулькин нос. Я поражаюсь, как люди тратят деньги. Чужие! Я же вырос в Южно-Сахалинске. У меня отец рыбак, а мама в порту работала – рыбу разделывала. И у нас в семье деньги тратили только на то, что действительно нужно. Обувь, одежду, лодку, кровлю крыши поменять. Когда отец занимал деньги, он первым делом с зарплаты отдавал долг. У нас долги не накапливались. И меня они так учили. Я даже представить не могу, что я возьму и украду из общего бюджета деньги на свои нужды. Может, стоит научиться их зарабатывать перед тем, как тратить?

– А в Южном работы не было, что приехали сюда?

– В армии служил. Там познакомился с одним человеком. И как-то закрутилось. Он в органы пошел, я в журналистику. В Хабаровске отучился и поехал писать диплом на острова. Разрешение армейский приятель выписал, он тогда внутренней полицией занимался. Тогда на остров вообще не попасть было, со всех сторон охранялось солдатиками. Потом стало чуть полегче, все солдатики ушли в подполье. Теперь это называется – внутренняя разведка «Состав 17». Ну, ты слышал, наверное

– Ну, так, знаю, что есть такие.

– Ну, вот писал дописал диплом и остался руководить «Фактурой». Тогда это была маленькая газетенка, теперь главное информационное оружие. Я вот, что сказать тебе хочу, Ильин. Мне нужен человек, который талантливо сможет руководить этим проектом.

– Вы можете на меня положиться.

Это была дежурная фраза Бутенко, такая же как «доброе утро» или «добрый вечер», но действовала она всегда беспроигрышно».

Позвонили вечером. Я по инерции снял трубку мобильного, ожидая звонка от Смолина, но это был не он. Звонили из банка.

– Илья Александрович, добрый день. Вынуждена вам сообщить, что в кредите вам отказано.

– Почему?

– Так решил банк.

Я положил трубку и на секунд десять подвис рассматривая стену комнаты. Банк решил, что мне эти деньги не нужны. Неужели сейчас так много решает банк? Я ничем не мог помочь Лешке. Я не могу стать человеком, который поможет. Я мог быть плохим агентом, но плохим человеком становиться не хотелось. Хотя, кого я обманывал, я никогда не был хорошим, чтобы вот так смело заявлять об этом.

Два дня я не выходил из дома. Писал, писал, писал. Оказывается, когда начинаешь погружаться в себя, то все что происходит вокруг уже становится таким не важным. Часы пролетают быстрее минуты. Сознание встает на место и самым важным в процессе этой книжной медитации понимаешь, что становится по настоящему важным. Свобода. Не свобода, которая позволяла мне гулять после комендантского часа или уезжать с острова, когда я захочу, нет. Все эти внешние ограничения я бы смог пережить. Свобода открывается внутри, когда начинаешь думать не как сотрудник спец подразделений, а как писатель, наверное. Когда появляются чувства к самому себе от которых по всему телу озноб. Это может быть жалость или грусть, а может наоборот незабываемая радость, которая давно, где-то спряталась внутри и не выползала до момента, пока я ее не расковырял зубами до крови, как надоедливый заусенец. Я начал чувствовать себя настоящего, живого. Слова «обязан», «вынужден» или «честь имею» ушли на второй план. Имею ли я честь? И почему я вынужден ее кому-то отдавать?

Писатели очень свободные люди. Они смелые в своих словах. Они своими словами могут разрушать и воскрешать. Могут строить новые миры и делать слабого человека сильнее. Писатели – это глаза истории. Жизнь тысячи людей, как их смерть никогда не станет просто статистикой, для писателя жизнь людей – это эпос.

Вернулся в реальность я только через двое суток, когда дети под ногами устроили очередной скандал. Один из них начал что-то требовать, второй подхватил и они своим симфоническим оркестром развернули оперу в которой не так уж и важно понимать слова, все равно не на родном кричат. Это было невыносимо. Я спрятал жесткий диск за кровать и вышел из дома.

На улице начинало смеркаться. Ветер сегодня был теплым. Чайки кричали над головой и опускались к берегу на ночлег. Прошелся вдоль улицы, вдыхая невероятно вкусный воздух. Впервые за долгое время я улыбался. Подошел к «Сиреневому туману» и уже почти успел войти, но обернулся.

– Томчук! – услышал за спиной.

Это был Трынов.

– Ты чего трубки не берешь? – налетел на меня Андрей.

– Прости, не слышал. Занят. Болею. Да всего навалилось.

– Ни до Жанки, ни до тебя не дозвониться.

– Простыл я. Горло вот, кашель. – Даже пришлось издать хриплый кашель в кулак для правдоподобности.

– Так сказал, я бы керосин принес. Горло полоскать. На раз гланды в себя приходят.

– Я по – старинке, антибиотиками.

Трынов был снова в норме. Вот таким живым и озабоченным всем вокруг я его знал. Он улыбался. Мы оба друг другу улыбались, и если я видел по его лицу, что что-то произошло хорошее в его жизни, то он на подсознании своем читал меня.

– Я рассказать очень хотел. – Начал он. – Я.

– Можно я начну? – Перебил.

– Да, подожди. Это важно.

– Я не могу тебе помочь! – Мне казалось, что это было важнее. Важнее признаться в слабости.

Трынов не изменился в лице. Махнул рукой и продолжил.

– Я все решил. Точнее Варя нашла Кожина.

– Кожина?

Из магазина вышел высокий, коренастый грузный мужчина. Его глаза улыбались.

– Рад видеть. – Пожал он руку, подойдя ближе. – Как чувствуете себя?

– Лучше. Спасибо.

– Илья, это Константин Евгеньевич Кожин. Заведующий терапевтического отделения, он сейчас занимается новым реабилитационным центром для детей. Он нашел деньги на лечение Лешки. А это мой друг Илья.

– Мы знакомы. – Махнул я в ответ на его восторженность. – Рад.

Деталь за деталью я начинал понимал что за картинка развернется передо мной, когда пазл обретет форму. Этот человек был врачом фактически, как и все что окружало нас с ним.

– Мне пора. Рад за вас. Знакомству рад. Пора мне, правда.

Пожал руки и поспешил скорее обойти «Сиреневый туман» и выйти на Азовскую, которая заканчивалась «Крабом». Дверь в бар была открыта. По средам Тата наводила порядок перед началом работы. Все свободное время она проводила здесь.

– Привет.

– Мы закрыты вообще-то! – не рада была видеть.

Стояла она с веником и совком в руках.

– Мне позвонить. Дай позвонить срочно. Телефон разрядился.

– Слушай, иди домой, не дам я звонить.

– Девочка, если ты не дашь мне телефон, я сделаю так, что ты никогда от сюда не выйдешь.

– Ты что мне угрожать вздумал? Я таких как ты!

Гнев и страх смешались в один алкогольный коктейль и ударили в голову. Мозг отключился. Я прижал ее к стене и поставил локоть к горлу, пока она не захрипела.

– Отпусти, отпусти, отпусти. – Застонала Тата. – Под барной стойкой телефон, звони кому хочешь.

Схватил трубку и нервно начал набирать номер Жанны.

– Только не возвращайся сюда, не приезжай. – Шептал. – Возьми. Возьми. Возьми трубку, Жан. – Просил ее.

Гудки шли, но ответа не было. Я набирал снова и снова, пока напиток в голове не перестал действовать.

«Ее больше нет» – подумал я.

«Я пока не могу выехать из страны» – замигало на экране мобильного. Это была Эмико.

Я бросил телефон со страшной силой обратно под стойку и выбежал из бара.

– Придурок. – услышал только в ответ от Таты.

За мной должны были прийти.

«Романов старший вылетел пулей из кабинета сына и громко хлопнул дверью. Все шло не по плану руководителя правительства островов, но по расчетам Арчи он все сделал как нужно. Кир Романов только узнал, что его единственный сын производит детали для бомбардировщиков в Корее. Перерасход – 500 миллионов рублей. В карман сыну.

В секретариате никого не было и Арчи смог легко попасть в кабинет к директору.

– Лев Кирович, я подписать отпуск хотел? – открыл он легонько дверь.

– Пошел вон!

– Да, простите, конечно. – Уже собрался уходить он, – может, помощь нужна? – попробовал снова Арчи.

– Какая может быть помощь от тебя? Ты – заправщик! Чем ты мне можешь помочь?! -Кричал Лев переходя на визг жмуря и без того узкие глаза.

– Я после школы на юридическом два года учился. Бросил потом.

– Мне все равно, что в твоей жизни пошло не так! – продолжал он орать багровея в щеках.

– Я случайно документы увидел.

Романов затих. Тем самым дав понять, что готов слушать.

– Во всех финансовых делах всегда виноваты те, кто эти финансовые дела подписывает первый.

– Проходи. Дверь закрой. – Спокойно продолжил Лев Кирович.

Арчи вошел в кабинет. Он знал, что сегодня Романова ему начнет доверять.

– Чтобы ваш отец не пустил вас на съедение крабам мы должны сделать следующее: у вас есть сутки, чтобы переподписать акт выполненных работ, которые приняла ваш финансовый директор. Она же подписывала бумаги на заказ производства? То есть, получается, что по схеме Галия Валерьевна по назначению главного инженера завода согласовав с вами невозможность производить такой объем работы в «Скале» подписала договор с корейской компанией на производство деталей для бомбардировщика ТУ-180. Именно эта компания производит для нас корпус всего самолета. То есть, наладив отношения вы собственноручно сложили полномочия на ваше доверенное лицо, главного бухгалтера, который на минуточку, работает с вами двенадцать лет, производить незаконные сделки и подписывать их. А вы ни сном, ни духом об этом. То есть ежегодно ваш финансовый директор складывала себе в карман пятьсот миллионов рублей. За четыре года она вытащила из вашей компании 2 миллиарда рублей. Статья 160 уголовного кодекса Российской Федерации позволяет вам убрать вашего финансового директора на три года с лишением заниматься финансовой деятельностью.

– Устинов, почему ты бросил юрфак?

– У меня память плохая. Законы не успевал учить. Менялись быстро».

В прихожей раздался стук в дверь. Я замер.

«Это точно за мной» – подумал.

За время горящей спички, как в армии сохранил файлы текста, спрятал жесткий диск за кровать и выглянул в окно. Стук повторился. Атозак у дома не стоял. Вышел в прихожею и начал прислушиваться к шуму за дверью. Еще раз громко постучали. Я подошел к двери и все-таки решился.

На пороге стояла Жанна.

– А я пораньше! Сюрприз! Получилось? Получилось? – ворвалась она северным ветром в квартиру. – Слууушай, на улице такой мороз, а в Питере золото кругом и дождей нет, представляешь. В Питере нет дождей! Такого же не бывает!

– Закрой рот!

Я прижал ее к стене спиной и из ее рук выпала сумочка. Посыпались вещи: ключи, бумажник, телефон.

– Эй, Эй, ты чего?

– Не кричи. Шепотом.

Высвободил ее из рук, и мы перешли спокойным шагом к ней в спальню и крепко прижали дверь.

– Говори очень тихо, нас прослушивают. – Предупредил. – Почему ты меня обманула?

– В чем? – округлила черные блестящие.

– Ты что идиотку из себя строишь, Камаева, ты дезертир!

– Ну, подожди, я вернулась, все хорошо.

– Меня, Свиридова и Батова отстранили от операции.

Она замолчала. В глазах блестела не радость – страх.

– Он ничего тебе не сделает.

– Он тебя уберет, дурочка.

– Тебя это точно не должно волновать.

– Что ты пытаешься мне доказать? Зачем все эти спектакли – уехать, приехать. Просрать ключи, в конце концов.

Она никогда ничего не теряла, но именно ключи из всего содержимого не выпали на паркет, когда она уронила сумку.

– Я их где-то в Южном.

– Кто такой Кожин?

Молчала в глаза смотрела глубоко вдыхая воздух, а потом сорвалась.

– Слушай, я на этом острове прожила четыре года. За все четыре года я не сделала ничего, что могло помешать операции. А я не просилась на этот остров. Я хотела у Прохорова работать, но нет, он же тебя поставил к нему.

– Я у него уже работал.

– Так и работай, никто тебя не тронет. И то что вас отстранили от операции может быть из-за того, что вы хреновые агенты спец подразделения – упустили меня? А не думал, что это проверка была? Ваша проверка, которую не прошли. Уехала на неделю, а тут скандал раздули федерального масштаба. Да даже если ваши острова зальют кислотой, никто не опомнится, потом засипят могильничек и забудут благополучно. Я же фигней полнейшей занимаюсь на этой операции. Все письма тонут между Охотским и Японским! Все посылки приходят с Алиэкспресса со шмотьем, а не с бомбами! Я! Я хотела работать с Прохорвым, но доверил он тебе, поэтому хрена-с два он тебя уберет!

– Кто такой Кожин? – повторил я вопрос.

– Врач. – Крикнула она, как ударила по лицу.

– Где он работал до того, как переехал на Куру?

– От куда я знаю?

– Это ты сейчас кому задала вопрос? Ты агент спец подразделения не знаешь прошлого своего любовника?

Я снова прижал ее к стене и тихо, чтобы ни одна прослушка в доме не уловила мои слова прошептал:

– Он агент «Состава 17». Я не знаю когда за тобой придут, но придут точно.

Она закрыла ладонью рот и скатилась по стене вниз. Села на пол и замерла. Не дышала почти. Я сел рядом. Обсуждать это не имело никакого смысла, все мы понимали оба. Одна ошибка, глупая, наиглупейшая ошибка. Халатность присущая всем русским – «авось прокатит» теперь стоила нам жизни. В этот раз не прокатило.

Разница во времени с материком быстро уложила ее в кровать. По-другому она бы не уснула. Мы вдвоем оказались в мышеловке из которой нельзя было выбраться.

« – Зворыкин главный претендент на преемника. Народу нужна новая кровь. Им не нужен хозяйственник, как Романов или военный, как я. В правительстве по-другому думают. Надо научиться думать, как они.

– Почему его просто не убрать? – предложил Арчи.

– Почему вы все молодые думаете, что все решается силой? Все решается умом. Его не просто убрать, Орлов. Уберешь Зворыкина контроль за народом рухнет. Начнется произвол. Изнутри это не решить. Тут надо действовать по-другому. Это в поле ты можешь обезвредить противника болевым приемом или прикладом оружия по голове, на этой площадке так не работает. Его нужно обезвредить. Он должен потерять кредит доверия.

– В чем резон травли трех претендентов?

– Искусственно созданная конкуренция. Ему-то по большому счету все равно как мы взаимодействуем. Ему нужен результат. Новые идеи, стратегии. Есть план – ты в игре, нет плана – выбываешь.

– Я только понять не могу – смысл ему сгонять вас в одну точку?

– Это очень удобная схема, которая разрабатывалась годами. Думаешь, нас раз и привезли всех сюда? Все не так. Романов был первым объектом заполучившим завод. Он очень талантливый управленец, очень хозяйственный. Я никогда за свою жизнь не встречал чиновника, нет для чиновника у меня язык не поворачивается, он представитель власти, который создает для людей комфортные условия для жизни. Это важно, таких мало в нашей стране, все что-то пытаются растащить, а у него этого не заложено в крови. Потом был Зворыкин – он важная деталь в общении с обществом. Выброси его и все массовые источники информации растерзают на куски, чтобы зарабатывать. Он свое заработал. Сейчас его главная задача – власть. Следом был я. Нас всех собрали, как схему. И схема должна работать.

Арчи познакомился с Дзержинским в 2012 году во время конфликта в Сирии. Шло активное противоборство двух стран и радикальные исламисты стояли против армии Башара Асада. На территорию противника должна была попасть наша разведывательная команда. Было принято решение собрать «Состав 17» первого состава, который воевал в Афганистане. Лучшие сотрудники «Альфы» и «Вымпел» соединились в Дамаске. Но Дзержинскому нужен был не только военный человек, но человек, которого он сможет отправить в разведку. Так из Москвы Арчи срочным рейсом с пересадками добрался до штаба. Почти полгода они провели в полях составом лучших военных сил.

В 2013 году операция «Граница» завершилась, и Бутенко вернулся в страну, а Дзержинского командировали на острова с дальнейшем повышением по службе. И через год, когда Дзержинский готовил операцию «20-24» он снова пригласил Бутенко на службу. Арчи согласился.

Служба в армии скорее мешала двум лидерам. Зворыкин и Дзержинский всегда оставались конкурентами. Еще в начале 90-ых годов Дзержинский был отправлен на острова для разведки. Ему предстояла работа над проектом по разработке новой системы контроля за людьми. С приходом во власть систем службы безопасности необходимо было распределить армию солдат с зон архипелага и усилить ее в Первой Чеченской войне. Не имея претензий со стороны Японии, силы безопасности шли изнутри. Несколько групп агентов было командировано на архипелаг для внешнего контроля за властью Дзержинский привлек армейского друга Зворыкина. С которым через годы они не смогут поделить власть и разойдутся во мнениях. Разойдутся миром, но продолжат войной».

В час ночи позвонил Смолин. Мобильный не определил номер телефона, но то что это точно был он я не сомневался. Он знал, что Жанна вернулась.

– Слушаю.

Ответил

– Я восстановлю тебя на службе при одном условии.

Все внутри сжалось в камень. Я не желал восстанавливаться в службе, но это был шанс остаться живым до возвращения Эмико на остров.

– Нейтрализуй ее.

– Сейчас? – я был готов в тот момент не раздумывая, если бы это позволило мне освободиться. Но ее смерть не был гарантом свободы.

– После запуска «Чайки» она мне больше не будет нужна.

– Принято.

Положил трубку. Выдохнул. Нет, сейчас бы не смогу. Опомнился. Встал со стула. Закрыл ноутбук и выключил свет в кухне. Не подходя к окну выглянул. Автозак у дома не стоял.

Если бы я отказался, то первым на нейтрализацию в очередь поставили меня. А она бы не стала медлить. Приложила бы приклад «Сайги» к виску и одним удушающим приемом вырубила. Есть сила, которая руководит тобой на пути к цели. Я не знаю, существует ли название у этого, но все решения даются очень легко, когда ты знаешь куда идешь. Нас слишком много связывало, чтобы я вот так с легкостью я смог от нее избавится. Худо-бедно она была мне дорога. Скорее всего, я ей тоже. Но если бы этот выбор стоял перед Жанной, как бы она поступила? Поступила бы правильно? Правильно – это исполнить приказ или правильно это разбудить в себе человека? Хотя в нас обоих этот внутренний человек уже давно не дышит.

Я знал почему Смолин тянет время, почему он не просит убрать сию минуту – она нужна для запуска «Чайки», она ценный специалист, убрав которого рухнет карточный домик, а Смолин строил его пять лет. Дальше он переиграет схему и уберет ее моими руками, но не тронет меня. Убрав меня, разрушится фундамент на котором стоит столь важный для него карточный домик.

Я никогда не убивал женщин. Агент может считаться женщиной?

В понедельник я закрыл больничный, в обход терапевту у медсестер. Я пока не понимал на что способен Кожин. Жанна продолжила ходить на почту. Мы решили, что пусть все продолжается, как и было. Ничего не меняем. Рано или поздно за нами придут.

В «Скалу» я дошел к обеду. Спустился в центральный цех и дальше движение не продолжил. С первого этажа, по всей железной лестнице и до самого секретариата тянулась очередь из рабочих.

– Что выдают? – Спросил у поближе стоящих.

– Не знаю, подписываем что-то. – Жали плечами работяги.

– А что подписываем?

– Ну, стой, узнаешь.

– Илья! – позвал меня кто-то из стоящих выше. – Илья!

Это был Трынов. Я обогнул вереницу людей и встал уже в подходящей к кабинету очереди.

– Это что такое?

– Говорят, подписать что-то надо, что подписать не говорят. – Также, как и все пожал плечами Трынов. – Да, бог с ней с подписью, ты-то как?

– Да, вот больничный нес Лиле. А у вас тут такое.

– Я, это, сказать тебе хотел. – Отвернулся, будто замялся, сглотнул и после продолжил, – Спасибо тебе. Ты как-то вовремя меня настроил. Уверенности дал, что ли. Я-то один, один в поле не воин.

– Так бы поступил любой.

– Не любой. Так поступает человек.

– Значит, еще не потерял его.

В кабинет Лили заходили по одному. Зашел, подписал, вышел. Я был после Трынова. «Я вернулась» – пришло сообщение на телефон. Отвлекся, прочитал и тут же собрался выйти по инерции.

– Подпиши. – Протянула по столу.

– Это что?

– Это документ о неразглашении информации. 13 декабря в «Скале» будет запускаться новый супер объект «Чайка». Это самолет-подводная лодка. Новый стратегически важный объект для страны.

– Короче.

– Короче, ты никому ничего не имеешь права рассказывать: что это за птица, как она летает и летает ли вообще, что у нее внутри и как она выглядит снаружи.

– Ну, понял, чего читать-то.

Я быстро пробежался глазами по тексту пока Лиля составляла слова в короткие предложения. Документ был с целью обезопасить «Чайку» от СМИ, врагов и шпионов. До запуска не имел права называть объект «Чайкой», делиться хоть какой либо информацией с соседями, родственниками, друзьями, иначе можно было попасть на «отстранение» или поплатиться уголовной ответственностью. С меня отстранений уже хватило, ответственностей тоже. Молчал я отменно. Профессионально. После запуска «Чайки» я должен был продолжать молчать пока представитель правительства страны не сделает официальное заявление о новом поколении бомбардировщиков.

Чиркнул на бумаге ручкой и собирался уже скорее на выход. Между сердцем и разумом сжалось все в клубок вязанных ниток. Она вернулась. Клубок хотел катиться к ее ногам. Моя маленькая Эмико на острове. Она в зоне опасности, но она со мной.

– Левон просил тебя зайти.

– Я то ему зачем?

– Хочется узнать, зачем мы тут все ему нужны, но иди.

Снова не удалось бежать.

«На берегу у обрыва в 5» – ответил Эм и вошел без стука в кабинет Левона Кирилловича.

– Деньги нужны были на операцию. – С порога отчитался о наблюдениях за Трыновым.

– Знаю. Его оплатил Кожин.

– Вы что все знаете Кожина, кроме меня?

Этот человек начинал нервировать своим невольным присутствием в моей жизни.

– Константин Кожин наш новый врач на заводе. На нашем острове начинается строительство реабилитационного центра для инвалидов. Он будет его возглавлять.

– А на заводе он зачем?

– Его поставил к нам мой отец.

– Не думаете ли вы, что это..? – не успел я договорить, как Мацумуро подхватил мою мысль.

– Вполне себе вероятно.

– Так может мне?

– Узнай. Приглядись к нему.

В моей голове уже сложились все детали и это было не то о чем думал Мацумуро. Кожин появился на острове для замены. После запуска «Чайки» Смолин уберет меня и оставит этого высокого, коренастого врача.

– Изучил документ? – Мацумуро сидел развалившись в кресле и был абсолютно спокоен.

– Про «Чайку» конечно. Удивительное создание.

– Редкое и очень опасное. Если бы была моя воля, то никогда, никогда бы такой самолет не появился на этой планете.

– Будут журналисты?

– Журналисты? – Переспросил он и выровнял спину.

– Ну, это будет абсолютно закрытый запуск или вы пустите средства массовой информации?

Он явно еще об этом не думал. И задумавшись сейчас, первое, что пришло в его голову:

– Надо покрасить стены в инженерском корпусе. И блоки перетащить в складской.

Ему было по настоящему плевать на «Чайку» по сути и на весь завод тоже, единственное, что он хотел – чтобы был порядок.

Дверь в кабинет резко открылась, и Левон подпрыгнул с места. Вошел Кирилл Семенович и делая вид, что меня не существует, обошел и сел напротив сына, закинув нога на ногу.

– Вам пора. – Бросил он в мою сторону.

– Отец? – Я видел, как Левон изменился в лице.

– Сядь! – Скомандовал тот.

Я вышел, но отходить от двери не стал. Лили в кабинете не было и я позволил себе встать ближе к стене, спрятавшись от камер видеонаблюдения.

– Послушай меня, маленький сопляк, если ты не подпишешь эти документы я тебя порву собственными руками и скормлю крабам. Лучше я пару дней буду переживать, что тебя нет, чем всю жизнь тянуть это.

– Я не отдам ей мой завод. Ты понимаешь, чем это грозит?

– Мой завод! – Сорвался на крик Мацумуро старший. – Ты пытаешься разорить меня для чего? Чтобы я не смог помешать тебе владеть этим заводом полностью? Власти хочешь?

– Нет, пап, я просто хочу, чтобы ты успокоился. Не покрывай мои долги. Разори завод, но только не отдавай его Гольдман.

– Кхе-кхе.

В секретариат вошла Лиля.

– А я справку забыл отдать. Вот больничный закрыл. – Вытащил бумажку и протянул в руки.

– Ну-ну, – улыбнулась Лилечка. – Следующего позови на подпись.

Распахнул дверь и поскорее побежал к выходу. Сегодняшнего дня не должно было существовать без нее.

Подземелье из которого я выбирался не казалось зловещим, а скорее мучительно глубоким. Вагонетка тянулась, как мысли мои без нее мягкой жевательной резинкой. Удивительно, но само ее появление на острове сделало за мгновение жизнь ярче. Это как-то работает на химическом уровне? Мне захотелось быть на этом острове, и не было в те минут ничего более важного, чем она та, которая ждала меня в пять часов на берегу моря.

Я бежал. Любовь она делает жизнь быстрее. С ней дни пролетают, как сон. А этот сон и становится жизнью. Она сидела на камне и волосы ее черные разлетались в стороны. Ветер заигрывал, а море не в шутку ревновало, оставляя соленые брызги на ее лице. Я подлетел со спины и крепко прижался к ней.

– Как же мне без тебя плохо.

Я целовал ее лицо, волосы, руки.

– Маленькая моя.

Она повернулась и прозрачными рассматривала мои морщинки, они появились в ее отсутствие, круги под глазами, щетину на щеках.

– Привет. – И больше ничего мне не нужно было от нее. Просто ее обычный, будничный «привет». – У тебя все хорошо? – обеспокоенно смотрела.

– Не знаю. Без тебя все не складывается.

– Чем я могу тебе помочь?

Она гладила своими маленькими, казалось бы, крошечными ладошками по моему лицу и я не хотел, чтобы она брала на себя ответственность за меня, за мои переживания. Больше всего на свете мне хотелось отгородить ее от всего, что может встать между мной и островом. Встать крепостью между мной мертвым и ей живой.

– Просто люби меня таким какой я есть.

– Я люблю тебя не смотря ни на что.

Она улыбнулась и глаза-огоньки вспыхнули. Начинало темнеть. Мы шли по темным тропинкам, я держал ее за руку. «Пусть сейчас все остановится. Замрет» – вот чего я бы хотел на самом деле.

– Дома я много разговаривала с папой. Я расспрашивала его, он мне отвечал. У нас у всех так мало времени. Спрашивала, как они познакомились с мамой: какая интонация была в ее голосе, когда она отвечала на его нежные слова и признания, как они смотрели друг на друга, когда признавались в любви, как он взял ее за руку, когда появилась я. Он рассказывал очень спокойно. Сдержанно. Как ты, когда не хочешь разговаривать. Но когда он рассказывал о ее смерти, он плакал. Плакал всю ночь. Настоящий мужчина, сильный и смелый плакал. Разве мужчины плачут?

– Бывает. Накатывает.

– Это так прекрасно. Так хорошо, что вы проявляете эмоции. Не бойся плакать при мне. Правда. Знаешь, любовь – то что нельзя купить, найти за углом скалы или обменять на фантики от жвачек. Любовь строится. Деталь к детали, винтик к винтику. Это такая большая машина, которая собирается, конструируется. А потом эта машина поднимается в небо и может разрушить все на своем пути.

– Или утонуть где-то в Тихом океане.

– Любовь не тонет. Она продолжает жить даже, когда кажется, что ее не существует. Когда, кажется, что она мертва, затонула на дне океана – она продолжает жить. И чтобы она снова начала дышать ее нужно коснуться, легко. Вот так.

Она остановила меня, встала на цыпочки, дотянулась к моим губам и слегка подула теплым воздухом. Попытался ее поцеловать, но не далась, опустившись на стопы.

– Вот так касается любовь. Нежно.

Мы прошли вдоль растоптанных тропинок заметенных снегом к «Скале» и вышли в сторону города. Падал первый снежок и слегка задувало за шиворот. Она подняла голову и начала ловить снежинки ртом.

– Ты же заболеешь!

– Попробуй, это забавно.

Она возвращала меня во времена девства, когда можно было все. Можно было хулиганить, придумывать свою жизнь самой удивительной, путешествовать не выезжая за забор бабушкиного дома. Тогда все вокруг казалось правильным.

Мне было одиннадцать лет. В школе объявили конкурс лыжников. Первым, кто пройдет дистанцию получал три картриджа на «Sega» в набор входили танчики, стрелялка и какая-та бродилка. Я желал всеми клетками своего тела получить этот приз. Казалось это самый лучший подарок жизни. Таких игр не было еще ни у кого в классе и я мог при этом не только стать победителем, но и приглашать ребят домой играться.

Но от лыжной победы меня отделяло две вещи – у меня не было лыж, и я не умел на них стоять. Дома рассказал родителям, что в моей жизни появилась мечта и конечно же стал продумывать план, что с этой мечтой делать дальше. Все у кого были лыжи – были моими одноклассниками и делиться со мной никто не желал. До забега оставался месяц. И я уже, казалось, поник, представил, что катриджы забирает кто-то из ребят и смирился с тем, что может повезет зайти к кому-то после школы поиграть. Но тут случилось чудо и папа принес домой лыжи. Это были самые странные лыжи на свете. Бесцветные обычные лыжи без опознавательных знаков и названий спортивных фирм и видно было по ним, что снега они еще не касались. За месяц отец поставил меня на лыжню и я по несколько часов в день рассекал по парку пока не стемнеет.

Стартовали мы по свистку физрука. Но проехав метров двадцать на профессиональной лыжне, я зацепился за куст, упал, и лыжа правой ноги развалилась на две части. Я провалился в снег и на этом моя гонка закончилась. Я прямо видела, как катриджи догоняют кого-то из бегущих впереди.

Я был зол. Кричал на отца. Ругался, что он не смог купить мне нормальных лыж, что у мальчишек были хорошие, а у меня простые палки. Я много тогда гадостей наговорил. Много. Папа шел домой молча таща на плече мои сломанные деревяшки. Тогда сказал только:

– Прости, что подвел.

Уже после его смерти мама невзначай поделилась, что лыжи он мастерил сам в гараже у соседа после работы. Денег тогда не было и приходилось таскать доски с соседней стройки в Лужниках и самому стругать. Палки честно украл на каком-то производстве.

Так стыдно может быть только за слова. Я бесконечное число раз просил у него прощение, но все это прощение было обращено в пустоту. Жаль, что он так и не узнал, что мне стыдно.

Эмико бегала по снегу поднимая руки над головой и хлопая в ладоши собирала снежинки. Мне пахло ветром. С ног по горло мокрые вернулись домой и упали на ее мягкий диван. Она по привычке нажала на телевизионный пульт.

– В Москве проходят митинги. – Диктор новостей рассказывал о том, что происходит на Пушкинской площади.

– Это они так развлекаются. – Шутил я. Но шутки эти были больше от непонимания системы, которая одним порывом ветра качнула людей.

– А люди могут быть сильнее власти? – спросила она.

– Сильнее могут. Быть свободнее нет. Не понимаю, зачем им это, они и так все там свободны.

– Власть обещает, но не исполняет. Люди живут плохо. Люди терпят. Со всех сторон идет контроль, нас прослушивают, за нами следят, наши сообщения читают. Это ли свобода?

– Это издержки безопасности. А вдруг ты захочешь напасть на «Скалу». Кто-то должен знать о чем ты думаешь, чтобы успеть предотвратить опасность и защитить мирное население.

– Это другое! Следить надо за опасными преступниками, за теми, кто сидит в тюрьме.

– Не каждый преступник опасен для общества. И не каждый, кто сидит в тюрьме – преступник.

– То есть вот эти все депутаты, судьи и правители судеб сажают обычных людей, которые ничего не сделали?

– Ну, как же не сделали. Сделали. Например, бросили бутылку в защитника порядка.

– Это не преступление.

– Преступление. И если этот оболтус может кинуть в человека бутылкой, значит он сможет кинуть в толпу гранату.

– Ты сошел с ума. Послушай себя. Это разные вещи. Судьи судьбы калечат.

– Ошибки бывают везде.

– Для этого люди и идут на митинги. Они хотят, чтобы их услышали.

– Их слышат, но без ошибок нет прогресса.

– Ты оправдываешь ошибки?

– Я оправдываю контроль. Но я так сильно хочу от этого избавится.

– Я просто тогда не понимаю – зачем браться за страну, которую ты не можешь контролировать?

– Это все философия. Не этот так другой. Не другой третий. И каждый будет плох и может быть в десятки раз будет хуже предыдущего.

– Честно! – она посмотрела мне в глаза своими прозрачными. – Я очень жалею, что Япония проиграла Советскому Союзу.

– Сейчас мы поругаемся, Эм. Прекрати.

Мой отец родился в 1943 году в Тёплом, это деревня в лесу между Брянской и Навлей. Дед служил в партизанском отряде, а бабушка была радисткой. Когда деда застрелили, бабушку с папой под конвоем отправили в концлагерь «Куртенгоф». Там они пробыли почти год. В 1944 году, когда фашистские захватчики стали отступать и забирать с собой пленных. Отца и бабушку увезли в Штуттгоф. Бабушка умерла там от инфекции, а отец остался один. Его забрала к себе выжившая еврейка. Ларисе было семнадцать, когда она вернулась в Ленинград с трехлетним мальчишкой.

Отец прожил у Ларисы еще три года, иногда он даже рассказывал, что помнит ее лицо ее запах, но все это казалось детскими выдумками, не воспоминаниями вовсе. Лариса умерла от вируса. Отца забрали в детский дом.

Для меня потерянное детство – это шрам на сердце страны. Люди боролись не за территорию, а за свободу, которую хотел отобрать один самоуверенный шизофреник. Нельзя отобрать у всего мира надежду на свободу.

Эмико замолчала и уткнулась в меня носом.

– Я вот знаешь о чем думаю? – продолжила она.

– М?

– Если бы победили фашисты, то мы могли бы не встретиться.

– Могли.

– Думаешь война – это тоже политическая игра?

– Скорее политический тотализатор, чья армия сильнее.

– Но страдают люди. Гибнут люди в этих играх.

– Это ты к людям относишься как к объекту, который чувствует, думает, живет, а они по-другому.

– Как к фишкам в монополии?

– Скорее всего.

– То есть мы все изначально рождаемся не свободными. Свободен лишь тот, кто может бороться с властью?

– Свободен тот, кто не привязан к власти.

– А ты свободен?

В кармане куртки завибрировал телефон. Я потянулся.

– Нет, нет, постой. Сначала ответь.

– В этой стране невозможно быть свободным. – Поцеловал ее в волосы с запахом гипса, и достал мобильный.

Это была Жанна. Снимать трубку не хотелось, но долг не позволял относиться к звонкам агентов, как к желанию обсудить погоду.

– Случилось что-то? – Спросил

– Мне страшно очень, Андрей. Кто-то приходил и звонил в дверь.

– Кто это был?

– Не знаю. Я побоялась подходить.

– Долго были у двери?

– Не знаю. Они четыре раза позвонили. Приезжай, пожалуйста, с тобой они меня не тронут.

Знала бы она, что только я и буду причастен в ее гибели, то никогда бы не позвонила. Я был ее смертью, которую она сама к себе притягивала. Она всегда притягивала к себе смерть.

– Я сейчас не могу.

– Пожалуйста. – Протянула она испуганная в трубку.

Я не хотел уходить от Эмико. Не хотел заканчивать этот вечер. Во мне боролся агент и человек.

– Она? – Эм встала с дивана.

– Да.

– Ну, иди.

– Не хочу.

– Ты не свободен, Илья. И в первую очередь твоя не свобода находится в твоей голове. Когда ты разберешься сам с собой, ты обретешь все что желаешь.

Она вышла из комнаты и загремела посудой в кухне. Нервничала. Пыталась делать вид, что занята.

– Я все время буду искать причины, чтобы не сметь любить тебя и каждый раз ошибаться. Позволь мне быть честным перед тобой.

Последовал за ней.

– Попробуй.

– Есть один во всем мире человек дороже которого у меня никого нет. Это ты.

Она смотрела в темное окно за которым продолжали кружиться снежинки. Они мелкими плевками нападали на стекло и тут же таяли, по краям появлялись узоры из инея.

– Я не хотела возвращаться. Никто не держал меня на границе и не просил остаться. Я просто не хотела. Я знала, что вернусь сюда и начнется все по кругу: люблю – трамвай куплю, а мне не нужен твой трамвай, мне человек нужен. Лучше бы я с отцом осталась, ему я нужнее, чем тебе.

– Неправда!

– Илья! – она резко повернулась всем телом в мою сторону. – Мужчины не умеют держать слова, это я уяснила давно. Обещания умеют, а слова нет. Поэтому ты можешь мне пообещать быть со мной, но то что ты…ну, не важно это все. Уходи уже.

– Поверь мне просто.

– Да что тебе до моей веры, ну есть и есть.

– Я несчастный человек и все происходит внутри меня и снаружи – это всего лишь фарс, ложь.

– Вот именно все вокруг тебя ложь.

– Но я тебе обещаю, что совсем скоро будет хорошо.

– Нет такого временного промежутка «совсем скоро».

– Дай мне время разобраться.

– Это опять слова, не обещания даже. Если не готов давать обещания, то не надо, не пробуй. Меня не мучай. Я же надеюсь. Я не железная. Я жду. Тебе подготовиться к этому надо. Вот иди, готовься.

– Давай так.

– Нет! Давай так! – Оборвала меня. – Если до нового года ты ничего не решаешь со своей жизнью, продолжишь исключать меня из нее и кормить обещаниями – я уеду навсегда. Пусть мне будет больно, пусть я испытаю самую сильную боль внутри, которую может испытать женщины, но я смогу это выдержать. Пережить. Не такое переживала. Я не прошу твоего обещания, я просто спрашиваю – согласен ли ты на это?

– Согласен.

Я был согласен на все, но ни в чем не был уверен. Потерять ее значит потерять себя навсегда.

– А сейчас иди уже. Пожалуйста.

По белоснежным щекам скатывались слезы. Я смотрел на нее и нас разделял шаг между «пошел вон» и «остаться навсегда». Оба варианта казались проигрышными.

Я проверил заглушку в ее ванной, пока она пыталась взять себя в руки и не сорваться. После удалился.

Я шел домой по заснеженной дороге и скользкому асфальту, который только-только покрылся ледяной корочкой. Обувь не сдерживала, и в любой момент можно было упасть. Упасть было не страшно, страшно было не подняться ночью. Но, несмотря на вредность погоды я был счастлив. Самый дорогой человек на планете находился рядом, на расстоянии двух параллельных улиц. Я мог видеть свет в ее окнах, когда возвращался с работы, мог дышать с ней одним воздухом и смотреть на одно небо. Внутри меня распускалась сакура не в сезон.

Дверь открыл ключом. В квартире было тихо. Свет в комнатах не горел.

– Это я.

– Я здесь. – Негромко отозвалась.

Она лежала на кровати в своей комнате. Я лег рядом. Обнял ее со спины и прижал крепче.

– Включи музыку. – Попросила.

Я поставил Рихтера.

– Чего ты боишься? – Спросил.

– Смерти.

– Она не страшная. Иногда мне кажется, что она точь-в-точь ты. Такая же красивая, резкая и под подушкой держит оружие.

Вытащил из-под ее головы пистолет, который она прятала, когда чувствовала страх, и положил его под кровать поглубже, чтобы не было возможности достать.

– Все хорошо, маленькая.

Ее трясло толи от холода, толи от адреналина в крови.

– Он чист. Я проверила все документы.

– Чист? – переспросил, чтобы убедиться.

– Да.

– Разве такое бывает?

Она молчала, и сердце ее колотилось сильнее.

– Майор Камаева, такое бывает, что человек чист полностью?

– Нет.

– Его перевели в «Скалу».

– Зачем? – голос дрожал.

– Чтобы следить. Чтобы убрать меня. Чтобы…

– Убрать меня? – Повысила она голос.

– Тихо, тихо, тихо – погладил ее по голове. – Не так громко. Нас слушают.

– Что мне делать?

– Пообещать безопасность президенту. К нам едет ревизор. Им пока рано тебя убирать.

Она уткнулась в подушку и попыталась скрыть слабость, но всхлипывала и боролась сама с собой. Жанна знала, что этот каприз, один неверный шаг, не самый приметный шаг поставил ей мат на ее поле поя. До падения фишки с игрового ятола оставалось полтора месяца.

«– Они собираются строить «Чайку». – Лев Кирович ходил по комнате и закусывал ногти на руках.

– Это же самое мощное, что можно создать в противовес мировой агрессии.

– Ты что не понимаешь чем это грозит планете? – резко повернулся к Арчи Романов. – Это то что разрушит мир. Уничтожит его.

– Наша страна не будет нападать на мир. Бросьте.

– Не будет. Она просто его возьмет силой.

– Вы не хотите, чтобы «Чайка» родилась?

В его глазах читался страх и ненависть ко всему, что происходит на заводе.

– Больше всего на свете, Уланов, я не хочу, чтобы эта птица появилась на свет. Больше всего на свете, Уланов, я не хочу повторения войны. Я не хочу, чтобы умирали люди и боролись за земли. С момента вступления в должность директора завода я делаю все, чтобы его не стало. Я пытаюсь его разорить, заказать неверные детали, чтобы самолеты не взлетали, подбираю плохие команды к запуску, но всё, всё равно проходит хорошо. Самолеты в плохом состоянии взлетают, дорабатываются лишними деталями и отправляются на границу.

– То есть на границе самолеты, которые могут не взлететь с нужный момент?

– Они взлетят в любом случае – в России все летает. Но ты думаешь, я позволю, чтобы самолеты – убийцы жили? Нет, этого позволить я не могу.

– Но вы же понимаете, что тем самым ставите под угрозу безопасность страны? Это все зря. Все что мы делаем зря. Зря тратятся миллиарды на запуск самолетов, зря они стоят на границе. Зачем это все?

– Все не зря.

Арчи видел, что страх в глазах Романова младшего не поддельный. Больше всего на свете он и правда боялся военных действий, хотя, если смотреть правде в эти широко раскосые глаза, то он бы до них и не дожил. Поджилки бы затряслись еще при объявлении военных действий, а его бы первого убрали снайпером. Но страшно было не от того, что этот придурок строил некачественные бомбардировщики, а то что он лишал всю страну обороны».

Я не верил в Бога, но сейчас мне его свирепо не хватало. Мой телефон находился под особым контролем, телефон Эмико тоже прослушивали. Заглушки, которые я ставил у нее дома не всегда срабатывали, сигнал накрывали. Кожин докладывал Смолину о каждом моем шаге. Он следил за мной. Он часто заходил в пятый цех, уходил в одно время со мной. Единственное он никогда не мог подгадать во сколько я выхожу на работу. Это зависело не от меня от скорости моего пробуждения. Все силы я отдавал текстам, на сон времени почти не оставалось.

– Вы хотите от меня избавится?

Подловил я Смолина после совещания.

– Полковник Беруф, ваш вопрос отклонён.

– Мы не на суде, Игорь Геннадьевич, я просто хочу знать.

– К чему тебе готовиться? – продолжил Смолин. – Агент всегда должен быть готов. У тебя есть обязательства, которые ты должен исполнить.

– Да никому я не должен! – вырвалось.

– Беруф, вам следует придержать ваши либеральные взгляды при себе, иначе вы можете случайно споткнуться, а это не безопасно.

– Я просто хочу жить нормально.

– Не ту профессию выбрал. Вам пора, полковник.

Бессмысленный разговор бессмысленно было продолжать. Впервые в жизни самым безопасным для меня было ничего не делать. Просто жить, не привлекать внимание, продолжать контролировать безопасность и ждать. Страх, который приходит к тебе с осознанием неминуемой смерти велик. Он как вирус проникает и начинает жить, там, где ты слаб – в сердце. Дальше он начинает заражать все клетки организма и, наконец, доходит до здравого рассудка, который ты никогда не терял. И вот грань – ты либо поддашься панике и переступишь черту, зайдя за которую лишишься единственного, что у тебя остается – осознания происходящего. Либо, останешься крепко держаться на ногах и не позволять вирусу проникнуть в себя до конца. Закрывая глаза я все время видел испуг Веры, ее перекошенное лицо, руки в нервном ознобе, глаза полные отчаяния и страха.

Все шло по плану. 17 ноября на остров привезли корпус «Чайки». Паром пришвартовался к берегу в половине пятого утра, моряки разгребли торосы в стороны. Рабочие на катерах забирали с судна мелкие детали, а три вертолета с прикрепленными деталями на канатах вывозили фюзеляж и хвост в «Скалу». Корпус медленно опускался с воздуха через технический лифт пятого цеха. А дальше передвигался на линию сборки. С этого дня началось создание «Чайки». До операции «Чайка» оставалось 26 дней.

Эмико позвонила в субботу утром. Я уже стоял в дверях, чтобы ехать на Куру с новой публикацией, но телефон замигал и высветился ее номер.

– Мне нужна твоя помощь.

Я вышел из квартиры и направился в сторону Каспийской. Через пятнадцать минут был у ее дома. Дверь в квартиру была открыта. Я прошел.

– Почему открыто? – Испугался за нее.

– Скорая приезжала.

– Что случилось?

Бросился к ней. Эмико лежала на диване укрытая с головой одеялом.

– Мне плохо очень. Кажется, я умираю.

– Что врачи сказали?

– Сказали грипп.

– Ну, чего ты так пугаешь, глупенькая. Все у тебя нормально. Это простуда. Что ты еще не привыкла к простуде? Без шапки ведь ходишь на работу. Иммунитет слабый. Когда ты ела в последний раз?

– Меня все время тошнит.

Вынырнула она из-под укрытия.

– Это нормальная реакция на все то, что ты ешь.

На кухни стояли тарелки с недоеденной лапшой и какими-то корейскими салатами.

– Это вообще надо исключить из жизни.

Побросал все в раковину и стал мыть посуду. Эм была совершенно невыносима в быту- грязные тарелки, куски недоеденных пирогов в холодильнике заполняли все полки, запах протухшего лука доносился из под раковины.

– Как ты вообще в этом выживаешь?

Пытался ругаться я, но она уже не слышала. Спала. Из живого нашел молоко и рис и сварил кашу. В детстве я ненавидел даже произношение слова «каша». Мама торговалась со мной выдавая взамен по одной конфете ла ложку. Бабушка не церемонилась: либо голодный, либо сытый – выбирай. Я выбирал, конечно, же быть голодным. Но через пару часов после сна в животе начинало урчать, я прибегал за едой. Бабушка снова говорила: либо голодный, либо сытый – выбирай. И я сквозь слезы, которые уже не сдерживал ел эту треклятую кашу.

– Эм, – погладил ее по разбросанным по дивану длинным волосам. – Проснись, надо поесть.

– Я это не буду. – Скривилась она и отвернулась.

– Мне надо, чтобы у тебя работал желудок, так ты скорее поправишься.

– Илья, я не буду это есть.

– Поворачивайся! –Строго, перешел на командный тон.

Она повернулась. Послушалась.

– Рот открывай!

Открыла.

– А теперь можешь не жевать, а сразу глотать.

Проглотила.

– А теперь еще двадцать пять таких ложек.

– Нееет, – протянула она. – Это отвратительно.

– Нет ничего отвратительного в болезни.

– Сразу убей меня.

– Начинается. Убийством тут ничего не решишь.

Она проглотила еще пару ложек и на ослабленных ногах побежала в ванную.

– Волосы подержать?

– Уходи. – стонала она, прогоняя из ванной.

Вышла опустошенная, и по стеночке начала двигаться в сторону дивана. Жалкая, слабая. Подхватил ее под руку и довел.

– Когда тебе стало плохо?

– Вчера вечером прям хуже стало. Голова кружилась, температура поднялась.

– Почему мне не позвонила?

– У тебя семья.

– Какая тут семья, когда ты тут одна.

– Я всегда одна.

Отвернулась. Внутри сжалось все камнем.

– Я все время думаю. Все думаю. Думаю. Думаю. Почему ты до сих пор с ней? Я как-то не выдержала. Честно. Пришла на почту в ее смену. Просто вот посмотреть на нее. Я стояла в очереди. Долго стояла. Она даже заметила меня, но сделала вид, что ей все равно.

– Странно, что ты вообще достояла в очереди.

– Не перебивай. Вот я стояла, стояла и смотрела на нее. Она такая красивая. Такая редкая. Такая яркая. Даже не по себе стало, я совсем же не такая. У меня не такая фигура, рост, черты лица у нее такие прекрасные. Я даже позавидовала тебе в этот момент, что ты можешь каждый день смотреть на это красивое лицо. А когда очередь моя дошла, то она так глубоко в меня посмотрела. Ну, знаешь, так собаки только смотрят, когда злятся. Она же знает все. И мне поговорить с ней так захотелось. Послушать ее. Просто спросить: зачем ей такой красивой все вот это? Зачем она это терпит? Я бы не смогла. Я готова ждать, но не терпеть. И вот она смотрела на меня, а я на нее и думаю – «что в ней такого особенного, кроме красоты, что так держит тебя с ней?». А потом она начала говорить. И я поняла: ничего. В ней нет ничего, кроме этого внешнего фантика. Она резкая. Движения у нее резкие, голос резкий, даже взгляд такой резкий. Она мне сразу перестала нравиться. И все время спросить у тебя хотела: за что ты ее любишь?

– Я не люблю ее.

Ответил не раздумывая.

– Что тебя тогда держит рядом?

– Я должен это делать.

– Она что, приворожила тебя, обязала договором, родила тебе кучу детей и вы храните их на чердаке?

– Когда-нибудь я напишу об этом книгу.

Прижался к ней, к крошечной.

– А в твоей книге будет она?

– Будет. Она же часть моей жизни.

– А я?

– В ней будет Японское море.

– Где там я, эй?

– Ты мое море.

– Когда уходить будешь, дверь прикрой только.

Она пристроилась, как деталь к моему телу и мы конструктором собрались в одну удобную позу. Она сразу засопела.

– Я не уйду.

Хотелось забрать всю ее болезнь на себя, спасти от жара и страданий. Хотелось защитить и успокоить. Мне хотелось заменить ей и мать, и отца, быть лучшим другом и любить ее сильнее всего мира. Непередаваемое ощущение, когда ты просто хочешь, чтобы у другого человека было все лучше, чем у тебя. Наверное, это родительские чувства, такая всеобъемлющая любовь, ничего не просящая взамен.

Зискин орал в трубку, он требовал статью.

– Да, вечером обязательно.

Пытался я двигать время, тянул. Статья была написана, но я не решался отправить. Нерешительность пришла ко мне вместе со страхом. Накрывало волной, потом давало вздохнуть и снова с еще больше силой било по голове. Все это было внутри меня.

«Чайка – птица не свободная». Мне нужна была вспышка в этом тексте гнева, люди должны были испугаться. Страх – движет сознанием. Это я проверил на себе. Самолет-подводная лодка, которую готовили убивать, рождается на Утуру. Люди, которые создают это оружие становятся невольными соучастниками преступления и никакой долг перед страной или производством не смоет с их рук кровь, которая может пролиться в мире. Нажал на «отправить» в почте. Утром об этом прочитают все жители Вэнского архипелага.

С Эмико я попрощался утром. Только убедившись, что жар прошел и что дышит она ровно, я смог уйти. Не забегая домой побежал сразу в порт.

– А ты что тут делаешь?

Увидел я рыжую знакомую в солнечных очках.

– Вызвал.

Она была как ив всегда собрана и готова к любому заданию. Сняла очки и на лице увидел синяк у виска замазанный косметикой.

– Не готов был. – прокомментировала.

– Это кто?

Она надела очки и отошла от меня на шаг.

– Поговорить хотела. А он агент с головы до кончиков пальцев ног. В нем человека то и не осталось, так солдат.

– Цель?

– У меня был вопрос – правда, что он может меня убить?

– Может, конечно.

– Мне просто надо было в этом убедиться.

Ехали мы в тишине. Вокруг шумели дети, их одергивали родители, пара взрослых мужиков спорила на бутылку пива, а мы ехали в тишине. Казалось, ничто внутри не может нарушить ее. До штаба перекинулись парой фраз, но разговаривать не стали. Оба были скованные от ожидания. В штабе нас уже ждали.

За круглым столом переговоров сидели все 15 агентов «Состава 17». Это был второй раз, когда я в лицо узнал каждого. Кого-то из них уже заменили с первого состава, не хватало прежних лиц. Из первых остались – я, Батов, Свиридов и еще два агента из внутреннего политического отдела.

Никто не поднял глаза при нашем появлении, все смотрели в документы разложенные на столах. Это были схемы «Скалы». Жанна села рядом с Кожиным. Специально. Ей казалось она тем самым сможет разозлить его, но агенту было все равно и я это видел. Мы заняли места, и Смолин нарушил шелест листов грубым командирским голосом:

– 13 декабря «Скала» запускает в небо «Чайку». На запуск приезжает первое лицо страны. Наша с вами первостепенная задача – обеспечить полную безопасность от проникновения вражеских агентов на территорию завода и островов. Каждый из вас должен быть готов к тому, что со шпионами вы все-таки столкнетесь и будете немедленно вынуждены их уничтожить. Чтобы место в которое приезжает президент страны было самым безопасным во всем мире вам необходимо собраться и включить ваш мозг, который вы давно не используете. Вы все расслабились! Вам кажется, что если за окном не стреляют, это значит, что войны нет. Война есть, и она проходит каждый день на ваших глазах, в вашем случае – мимо ваших глаз. Помимо первого лица на завод пребудут военные, журналисты и два объекта наблюдения – Прохоров и Мацумуро. Возможно, в толпе будут их агенты с которыми вы будете пересекаться, никто не должен из них пострадать. Напоминаю- шпионов ликвидируем, агентов контролируем. Ясно?

В ответ все замахали головами, как мягкие детские игрушки.

Мы обсуждали подробную схему расположения каждого из сотрудников в момент приезда первого лица страны, во время его передвижения и прохода на территорию завода, в момент запуска самолета и в момент его исчезновения. Существовала своя схема по которой должен был двигаться президент. Она передавалась службами безопасности лидера и только после утверждения им самим вступала в силу. Схема с его стороны была утверждена. С 95 % вероятностью он появится на острове 13 декабря.

Только через пять часов Смолин попросил покинуть помещение и возвращаться по одному. Я был последний. Игорю Геннадьевичу надо было дать время устать. Это я уяснил еще в Дамаске. Чем больше информации попадало в его голову, тем больше времени ему требовалось на ее переваривание. Смолин никогда не принимал поспешных решений и не совершал необдуманных поступков.

– «Фактуру» вскрыли, информация зачищается.

Не успел я сесть, он начал вываливать информацию.

– Прохоров?

– В курсе.

– Цель?

– В правительство острова пришло заявление на санкционированный митинг на сто человек. Люди хотят остановить строительство «Чайки».

– А разве не этого мы с вами добивались?

– Этого. Но «Чайка» запущена в работу. Если волна недовольств выльется в митинг, то это нарушит план.

– Мацумуро?

– План президента.

– А если люди..?

– Люди островов не пойдут против власти. Они знают, что если выйдут на улицу, то случится кровавая битва. Сейчас твоя задача – затихнуть.

– Будет исполнено.

Я понимал, что приказы обсуждению не подлежат. Это было не смирение, нет. Это было принятие, которое давало мне возможность действовать одному. Я вышел, поднялся на лифте и наконец, покинул помещение. «Состав 17» сразу после личных встреч, в обход удалился с острова, все разошелся по домам. Одна Жанна стояла на улице в узкой улочке Трапов и курила сигарету за сигаретой. Ладони ее тряслись.

«Нервоз» – подметил я.

– Спустимся?

Взял под руку, и мы пошли из центра в сторону моря. Навигатор в ее голове был сбит. Шла по приборам.

– Сказал?

– Сказал все хорошо. Доволен.

– Опасно.

– Я знаю. Я не верю Смолину. Никому уже не верю. И мне даже не страшно, что жучок в твоем кармане все это запишет.

– Я чист.

– Агент «Состава 17» не может быть чистым.

Я выключил телефон, чтобы успокоить ее.

– Пойдем? – Повел ее в сторону берега.

Мы спустились с набережной на замерзший берег Японского моря. Кромка ломалась под ногами и издавала вафельный хруст. Море подбегало к обуви без пены.

– Пообещай мне, пожалуйста, что защитишь.

Вдруг попросила она.

– Не надо. Ты знаешь, что не смогу.

– Тогда лучше промолчи, у меня хоть надежда останется. Я как будто с обрыва лечу и схватиться не за что. Мне нужна чья-та рука.

– Зачем ты пошла к Кожину?

– Это неразумный поступок, я знаю. Но когда я делала что-то разумное, хм?

– Он мог тебя убить.

– И ты можешь меня убить.

Сглотнул.

– Если все время ходить по краю, однажды сорвешься.

– Лечу. Уже лечу. – Улыбнулась даже. – У меня такое отвращение к нему. Хотелось прийти и задушить, чтобы я его руками этими держала, а он задыхался, просил ослабить его боль, а я бы еще сильнее давила, пока бы он не закатил глаза. А потом бы по частям выносила его из квартиры и выбрасывала в море.

– Думаешь, стало бы легче?

– Определенно. Но он оказался сильнее.

– А чего ты ждала от военного?

– Любви.

Глаза опустила и скукожилась всем телом под пальто.

– Сама себя не обманывай.

– Ну, твоя же японка тоже могла бы входить в «Состав»?

– Она комаров на теле боится убивать, какое ей спец подразделение?

– Знаешь, я, когда жить с тобой начала подумала, что утонула. Влюбилась по уши. Ну, вот знаешь, как это бывает. У меня такое в студенчестве было. Мы с ним один раз в трамвае проехались, а у меня внутри все закипело, забурлило. У меня никогда же проблем с мужчинами не было – шла и брала. А с тобой проблема случилась, как будто стена между нами. Я уже и жизнь по-настоящему, по-семейному стала себе представлять. Помнишь? Да не помнишь ты… ты сказал, что любишь вишневое варенье. Я купила самых спелых вишен у японки с Куру и пять часов варила. Пять! А ты даже есть не стал. Так обидно было тогда. Ну, я же старалась, хоть ложечку же мог? А потом поняла, что когда стараешься – ничего не выходит. Ты можешь делать все что угодно, быть самой красивой на свете, самой домашней и самой жизнерадостной, самой-самой душой компании, но полюбят тебя все равно за другое, полюбят все равно другую – странную. Ты мне тогда про Эмико рассказал. Долго рассказывал. Часами. А я злилась. Хотела задушить ее. Всем сердцем ненавидела. Однажды даже пришла к ее дому, когда ты был там. Встала у окон и ждала, ну когда же свет выключится, чтоюы позвонить тебе, чтобы помешать. Чтобы ты пришел домой. Свет горел до утра. Мне так горько стало. Ну, от чего какая-та пустышка покорила тебя, а я не могу? Чем она попала внутрь твоего сердца, чем я не могу? Какое оружие она использует?

Говорю тебе это все, а внутри как будто пусто. Раньше бы не решилась. А теперь могу, потому что не чувствую ничего. Детское это все такое. Я же и спать с тобой начала только для того, чтобы не чувствовать. Это как с вареньем – провозился с ним пять часов и больше не хочешь. Потому что тому, кому ты ему варил – не понравилось. Я долго думала – почему ты выбрал именно ее? Что в этой странной японской девушке так, а во мне не так? А потом увидела ее и в глаза посмотрела. Она пришла на почту отправлять посылку. Пришла и в глаза мне смотрит такая. Она же все знает. Чувствует. Все женщину чувствуют. Знаешь, я так разозлилась. Ну, представь, мой враг пришел на мою территорию?! Как я тогда кричала на всех. Не сдержалась. А потом на успокоительных неделю ходила, как ежик в тумане. Я тогда посмотрела в глаза ее голубые, не японские вовсе, какие-то намешенные. Фу. И поняла, почему ее выбрал, а не меня. Она тонкая, узкая, как иголка. У нее скулы такие правильные, черты такие интересные. А она вся плавная. И пахло от нее приятно. Я даже пыталась уловить ее запах. Дура. У меня внутри как будто бутылку с кислотой разлили, а она плескалась во мне и все выжигала водичкой прозрачной.

Я молчал. Мне было страшно прервать ее исповедь. Ее внутренний монолог. Наверное, нужно было ответить, но не мог.

– Я посылку приняла от нее и спрятала к себе под стол. А потом после работы открыла и выкинула все. Там какие-то книги были, фотографии, бумаги. Письмо отцу отправляла. Она писала, что все, что есть в ее сердце – теперь в этой коробке. А мне так хотелось, чтобы ее сердце остановилось, чтобы вместе с этой коробкой и она исчезла. Я же тоже человек и я тоже чувствую.

Она не сдержалась, и из глаз покатилось.

– Прости, слабая.

Она стирала их холодными руками и растирала по лицу.

– Почему ты меня не любишь?

Я прижал ее прекрасную к себе и гладил по голове, только бы не слышать все что она говорит. Ветер обдувал рыжие и они заполняли собой море, которое было за ее спиной. Она говорила, и становилось легче ей, но не мне. Все эти слова втыкались в меня торосами, айсбергами. Больно было от того, что я ничего к ней не чувства, что она мне дорога совсем. Мое недолгое влечение переросло в привычку, как курить на подоконнике в кухне. Я был честен.

– Наверное, любят не тех с кем хорошо, а тех без кого плохо.

– Тебе без нее как?

– Без нее мне пусто. Без нее меня накрывает. Дышать тяжело. – Я смотрел на море и старался быть честным в первую очередь перед ним. Оно отвечало шёпотом о камни на берегу.

– А без меня?

– Волнительно.

– Волнительно?

– Неспокойно. Как будто приближается цунами.

– Ты боишься за свою жизнь?

– Да.

– Ты никогда меня не полюбишь. – Сделала вывод и замолчала. Она стёрла все следы слез и вернулась к привычному выражению лица. К прекрасному выражению лица – чуть с презрением. Замолчала.

Под шум волн мы прошли остров пешком вдоль берега, обходя ухабы и скалистые выступы. Снова вернулись к порту. Храм еще работал.

– Хочешь? – спросил я указав жестом на церковь.

– Не поможет.

– Просто поговори с ним.

Она вошла первая, я следом. Жанна ступила в центр церкви, зажгла свечу, и долго стояла у незнакомых ей икон, что-то шептала. Я остался у входа, сел на лавку, и запрокинув голову к небу, закрыл глаза. Нежно пахло ладаном и воском.

«– Ты можешь даже не верить в Бога. Забыть о его существовании. Продолжать думать о том, что его нет и все что тебя окружает создано исключительно руками человека. Да-да, именно так вы все безбожники и думаете. Но, когда тебе станет по-настоящему страшно, и ты потеряешь веру в самого себя, перестанешь думать о смысле жизни, а будешь хвататься всеми силами своего разума и сердца за существование, то вспомнишь, что есть еще бог. К нему можно прийти не выходя из дома. Без него, знаешь ли ничего не случается. Он всегда рядом. Пока ты тут в храме сидишь или в пивнушке какой, он все видит.

Арчи склонил голову и уставился в деревянный досками застеленный пол. В церкви никого уже не было, только они с отцом Григорием сидели в пристройке храма. Солнце давно село, а все службы отзвенели колокольными звонами. Он помнил, что скоро отойдет последний катер с острова, и домой он вернуться не сможет. Был август и он даже подумывал переночевать на берегу.

– Что может случиться с человеком, чтобы к нему вернулась вера?

– У всех по-разному. Кто-то переживает личную трагедию, кто-то масштабную катастрофу. Кто-то утром в воскресенье уколет иглой палец и у него перевернётся мир. У каждого свой путь к вере.

– Почему я должен верить в Бога?

– Не должен. Ты вообще никому ничего не должен. Хочешь, открою тебе секрет?

– Ну?

– Бога не существует.

– Батюшка, вас уволят за такие слова.

– Ну, кто же меня уволит, если моего начальника не существует? – рассмеялся отец Григорий. – У тебя, кстати, тоже нет никакого начальника.

– Есть.

– Нет. Ты сам себе все придумал. Все в твоей голове. А все что руководит твоими замыслами и поступками, вот здесь. – Указал он на солнечное сплетение. – От сюда все идет. И вера твоя и правда и бог.

– Я есть бог?

– Не так громко, Артур. Нас могут услышать и покарать.

– Кто? Здесь никого нет.

– Иногда сюда заходят очень строгие прихожане. Они почему-то думают, что если все идет не по плану, значит все идет неправильно.

– А если вся моя жизнь идет не по плану?

– Это тебе так может показаться. Посмотри на свою жизнь с высоты. В проекции. Ты птица – свободная, парящая над любой землей, над любым морем можешь видеть свой город, который внутри тебя, сверху. Не начинай украшать, пока не закончил строить город.

– А если он разрушается?

– Подлатай. На что тебе руки и голова? Все мы можем сами.

– А если руки опускаются?

– Тогда отдохни. Только отдыхай в тишине, обязательно. В тихом месте мысли приходят правильные. Отдохнешь, сил наберешься и заново начинай.

– Зачем тогда придумали бога, если люди все могут сами?

– По-разному говорят. Скептики считают, что так проще управлять толпой, а я считаю, что так человеку легче засыпается. У него появляется надежда, что он все может. Даже если он думает, что кто-то ему помогает. Главное же, что? Главное верить в себя».

– Илья, пойдем? – услышал я через дрёму голос Жанны.

– Чуть не уснул.

– Здравствуй. – Прошел отец Василий в штатском, и улыбнулся. Узнал.

Махнул в ответ головой. С отцом Василием мы иногда садились на этой лавке и обсуждали неизбежность, смыслы и замыслы вселенных. Казалось он разбирается во всем и это все было не из под палки его начальника, а от сердца.

Смеркалось. Остров заполнился желтым светом. На перроне людей не было.

– Последние? – Подмигнула она капитану катера.

– Последние. – Улыбнулся в ответ мальчишка.

– Не люблю Вэн. Он мрачный. Как будто весь пропитан властью. Как будто под колпаком ходим. Лучше бы не знать об этом. Вот люди же живут и не знают, что за ними следят. Что каждый их нелепый разговор с соседом может обернуться против них, а каждая неуместная фраза отразиться на их социальном положении. Я вот сегодня смотрела на Смолина и увидела в нем будущего президента. Ну, вот, знаешь, как будто он стоит на инаугурации и принимает присягу. «Дорогие граждане, считаю своим долгом и смыслом всей своей жизни сделать всё для России, для её настоящего и будущего – мирного и процветающего, для сбережения и продолжения нашего великого народа, для благополучия в каждой российской семье…» Ну, вот как-то так он начнет свою речь.

– Не вижу. – Ответил честно я. – Мне кажется, нового президента не случится.

– Вот посмотришь. Будет до конца всех морозить, путать и менять, а потом скажет – ну, разбирайтесь сами. Но далеко не отойдет, это точно. Смолин, наверное, поставит.

– Почему его?

– Надежный он. Не умеет отступать. И он новый.

– Люди не любят новое.

– Но быстро привыкают.

Положила голову на плечо и засопела. Всю дорогу до Утуру она дремала, но на каждой волне вздрагивала. Она была пустая, и если бы сейчас ее выбросило в море, то она как воздушный шар плыла по волнам не по фарватеру.

С прибытием на «Скалу» новой техники, работа снова закипела. Инженеры с интересом изучали новые детали, а строители пока не понимали куда и как их применить. Все цехи собирали новый конструктор «Чайка». Линия сборки заполнилась людьми, все стремились поскорее понять, что эту птицу отличает от предыдущей. Попав в центральный, хотелось бежать – невыносимая жара заставляла рабочих снимать форму и оставаться в футболках. Женщины страдали больше от невозможности раздеться, поэтому из центра уходили работать в соседние цеха.

Вагонетка спустилась вниз и я мигом пересел на мопед, поехал в сторону ТЗК. Чем ближе я был от пятого комплекса, тем ощутимее был воздух, который обдувал лицо. Потолок в цехе был раздвинут и технический лифт парил над крышей.

– Кого выносим? – спросил я Трынова, который стоял посреди амбара и наблюдал за работой технических служб.

– Заело. – Кричал в общий шум Андрей. – И затекло. Шея, говорю, затекла.

Я спустился к бакам и стал перетаскивать по схеме Трынова от стены по цветам.

– Представляешь, заест «Чайку» когда поднимать будут, вот умора будет. – Хохотал он в голос.

– Надеюсь, такого провала не случится.

Мы выставили два ряда у стены, когда крыша начала медленно закрываться. Лифт опускался на нас, и мы вынуждены были отойти в сторону. Сели на бочки, которые не успели докатить и ждали, когда рабочие спустятся вниз.

– Винт заблокировало. Вентиляционная коробка открылась. – Слесарь Виталик спрыгнул с поверхности, отцепив фиксирующие выход цепью и подошел, чтобы пожать руку.

– Сколько чинить будете? – Спросил я, понимая, что в ближайшие дни в блоке будет холодно.

– Ну, неделя нужна. Винт надо менять, а это дня четыре выкини. Разбери крепежи, сними, убери болт, поставь новый, обратно все верни. Вентиляцию почистить надо.

– Помочь чем?

– Ну, чем-то помогите.

– А крыша не рухнет на нас? – Все всматривался наверх Трынов.

– Головешкой подумай, как она на одном болте держать-то будет? – рассмеялся Виталик.

Остальное топливо обещали привезти с Вэна только через два дня. Паром был занят перевозкой техники, которая продолжала поступать из Кореи. Делать в цеху было нечего. Мы слонялись из стороны в сторону. Даже растягивая обеденное время, времени ожидания окончания дня не становилось меньше. Возвращаясь обратно с перерыва, я резко остановился у выхода.

– Лилечка. – Крикнул я вслед убегающей с работы пораньше секретарше Левона Кирилловича.

– А, Илья. – Обернулась она, испугалась.

– Приболела? – Подошел я поближе, чтобы слышать ее через шум работающих вентиляторов.

– Не совсем. – Смутилась она даже. – Левона Кирилловича нет, вот решила пораньше. Только «тссс».

– Нет начальника? – Искренне удивился.

В последний раз он не приходил на завод когда отец покидал острова и ехал в Москву. Означало ли это, что Кирилл Семенович вышел на прямой контакт с руководителем страны?

– Хорошего вечера.

Нам рабочим уходить было нельзя. Джуна Ювашевна лично отмечала время ухода, а уход с работы раньше времени, как и больничный без справки – являлся прогулом. Три прогула – увольнение.

Возвращаясь обратно в ТЗК, я остановился на линии сборки и завис наблюдая, как к корпусу припаивают крылья. Фюзеляж и в самом деле был похож на чайку, по конструкции бомбардировщика было видно, что чайка крылья не распустит, пока не полетит. Сейчас она готова была к заплыву. Эта машина могла менять стреловидность за две минуты. В зависимости от режима полета консоли принимали одно из положений 16° – на взлёте и при посадке, 35° – при погружении в воду, 75° – при полёте на околозвуковых и сверхзвуковых скоростях.

В кабине было обустроено двойное управление, лётчик и штурман располагались плечом к плечу на катапультных креслах.

– А топливные баки где? – Обошел я вдоль корпуса.

– Вон. – Ткнул один из инженеров в сторону «носа».

Топливная система состояла из четырех внутренних фюзеляжных баков-отсеков.

– Еще будут подвесные сбоку. – Уточнил строитель.

Заправка топливных баков будет производиться централизовано через стандартный заправочный штуцер, при отсутствии аэродромного топливозаправщика – раздаточным пистолетом через заливную горловину бака № 1 и горловины подвесных баков. Боковые будете заполнять дополнительно. Выработка топлива производится автоматически в определенной последовательности. Сначала питание поступает из бака аккумулятора, далее из боковых отсеков.

– А система пожаротушения где?

Инженер отвлекся от крыла и наклонился ко мне.

– Не установили еще. Будут в хвосте между мотоотсеками двигателей.

– Приято.

Спрыгнул с конструкций по которым поднимались строители и посмотрел на это оружие массового поражения со стороны. «Чайка» была прекрасна. Она так хитро смотрела глазами-стрелками, которые разделяли воздушное пространство и кабину экипажа, что хотелось ей подмигнуть. Машина, которая не должна была появиться на свет обошла своего создателя и вот она, совсем скоро полетит в небо и занырнет в море.

До операции «Чайка» оставалось 19 дней.

Эмико открыла быстро. Она уже уверено передвигалась по квартире и даже могла улыбаться.

– Доставка!

Ворвался я к ней с гвоздиками. Это были единственные цветы, которые можно было купить на острове в большом объеме.

–Цветы!

И пока я летал по ее сердцу с гвоздиками, она налетела на меня с поцелуями.

– Я почти живая, доктор!

– А принес тебе еды.

– А я принесу тебе полотенце. Иди в душ. Пахнешь соляркой своей ужасно отвратительно.

В ванной поменял аккумулятор на заглушке прослушивающих устройств и долго стоял под струями воды. Я был дома. С такой радостью приходят не к любовнице, не к подруге, с таким чувством радости приходят только домой. Ощущение полного покоя.

– «Инфркт Миакарда. Вот такой рубец! Вскрытие показало».

По телевизору крутили в очередной раз «Любовь и голуби».

– Удивительная японская женщина.

– Русская, попрошу заметить! – Поправила.

– Если я позову тебя с собой, ты уедешь с этого острова?

– Что? – отвлеклась она, но услышала.

– Ты со мной уедешь?

– Тебя что-то тревожит? – спросила она волнительно.

– Нет. Да. Я хочу от сюда уехать.

– Куда?

– Не имеет значения.

– Имеет. Здесь мама – значит, здесь дом. На Хоккайдо папа, значит там дом. А в других местах никого, значит там дома нет. Нет моего острова, а я всю жизнь прожила на островах.

– А я?

– А разве ты моя семья?

Промолчал. Спорить не посмел.

– Поговори со мной. – Попросила она и коснулась ладони, потянула к себе. Я сел рядом. – Ты тревожный.

– Я снова пишу.

– Это же так прекрасно. О чем пишешь?

– Обо всем. И о том, и о том.

– А о чем именно?

– Ну, так, жизнь одного человека.

– Хорошего человека.

– Думаю, что да.

– Ты его знаешь?

– Кажется, что да, но скорее всего нет. Иногда я не понимаю почему он совершает поступки, которые не должен был совершать.

– Это же книга, твой герой может совершить вообще любой поступок.

– Не может. У любого поступка есть причина. У моего нет.

– Он болен?

– Скорее всего, да.

– Ты не уверен?

– Уже нет.

– А с чем он борется? У него есть враг?

– Есть.

– Это злодей, который похитил прекрасную принцессу?

– Злодей он сам

– Триллер?

– Скорее драма.

– А почитать дашь?

– Пока нет. Не хочу пока. Это все черновик. Рано.

– Когда-нибудь ты станешь очень известным.

– Конечно. Все обо мне узнают. Я же видный, приметный.

– Ты талантливый.

– У меня есть способность по запаху отличать бензин от солярки.

– Прекрати.

– Ты даже никогда не читала мои тексты.

– А мне это не нужно. Я просто верю тебе, в тебя. Я так верю, что мне кажется, я даже в себе чаще сомневаюсь. А в тебя верю. Так страшно от этого.

– Почему же страшно?

– А это значит, что я тобой хоть на край света могу. С края света на другой край света уехать. И создать свой дом.

– Это значит да?

– А разве у меня есть выбор? Я без тебя тут не справлюсь. Не проживу больше.

Мурашки побежали колючками. Я был ответственен за нее, она была моим другом, моей женщиной, моим ребенком, моей надеждой и моим сердцем. Я бился внутри нее маленькой рыбкой, которая нашла свое море.

– Когда? – спросила она готовая укладывать чемоданы.

– Скоро. Мне кажется, очень скоро.

– Знаешь, иногда мне кажется, что я совсем не должна верить тебе. Все три года я только и делаю, что жду. Верю, что дождусь. А все, как-то не происходит. Если бы мне сказали, сколько ждать я бы проще к этому относилась. Ну, вот как с работой – пришла к восьми, ушла в пять. А с тобой не так. С тобой не понятно во сколько начнется и когда, наконец, это все закончится. Но закончится же когда-то? – с надеждой посмотрела.

– Я делаю все, чтобы это закончилось.

Укрыл ее уже сонную и прижался сильнее. Ждал пока заснет. Она долго лежала с закрытыми глазами. Уснула уже после меня, боялась, что уйду.

Утром, пока она еще сопела ушел на работу.

«Так бы всегда» – подумал я.

Метель выла жуткая. Ветер пробирался под одежду и щипал за кожу, пытаясь сделать больно телу холодом. Сегодня я снова вернулся к прежнему состоянию – мне было все равно. У меня была цель, и я должен был к ней прийти, обратной дороги не видел.

«– Хочешь стать шеф-редактором «Фактуры»?

Зворыкин присел на край стола и посмотрел, как будто вопрос его не имел никакой смысловой нагрузки, ну по типу «как прошло твое утро?».

– Это интересно.

Арчи сомневался.

– Нет. Давай не так. Ты готов стать шеф-редактором «Фактуры»?

– Готов.

– То есть приступаешь с понедельника?

– Стойте, подождите. Это предложение?

– Да, я предлагаю тебе.

– То есть Зарецкий уходит?

– А Зарецкому пора.

– И что с ним будет?

– Какая разница что с ним будет. Всегда думай о себе.

Арчи знал, что возможность никогда нельзя выпускать из рук. Ее нужно брать первому. Зворыкин доверял ему. Доверял его текстам и мыслям, образу жизни и возможности «дергать за веревочки». Так казалось Зворыкину. На самом же деле Арчи знал, что веревочки в руках Дзержинского или все наоборот. Он уже и не знал, кто кого дергает и кому он обязан доверием и кому доверяет он. Нет, безусловно не доверял никому. Иногда играл сам с собой в поддавки, но каждый раз игра заканчивалась холодным душем. В его карманах хранилось столько тайн, столько историй, которые прятались в заднем подвернутых джинсов, внутреннем рабочей куртки и в боковом классических брюк со стрелкой. Арчи думал. Принять решение так сразу он не мог, но понимал, что это возможность, которая может открыть эвакуационный выход».

Левон Кириллович вернулся в «Скалу» уже на следующий день, обойдя всех рабочих стороной и не поднимая глаз, утром, быстро пробрался в свой кабинет и не выходил из него до окончания дня.

– Кирилл Семенович переписал вторую часть завода на Гольдман. – Лиля шепотом поведала мне последние новости за обедом. – Вчера, как выяснилось Кирилл Семенович летал в Москву. И представляешь, попросил разрешения у «самого», чтобы тот дал разрешение отдать вторую часть завода своей любовнице. То есть сейчас завод принадлежит Лизе и Левону. А выяснилось, что никакая она не любовница Мацумуро…а родственница одного очень важного «центрального» депутата, который теперь владеет государственными акциями.

– У государства не может не остаться… – усомнился.

– 1% – и не зря.

Лиля подтвердила, что контрольный процент акций в 1 % себе оставило государство. Мацумуро под давлением пытается отобрать у собственного сына то, что передал ему в руки сам.

– Зачем это Кириллу Семеновичу? – пока не понимал я логики «монархов».

– Потеря доверия. Так говорит.

Потерять доверие к собственному сыну? В голове моей не укладывалось. Хотелось докопаться до правды, для этого необходимо было провоцировать встречу с Мацумуро младшим.

Каркас самолета уже стоял на платформах, и оставалось совсем немного, чтобы завершить внешние работы. «Внутренности» были помещены в тело самолета. Завершалось крепление крыльев, которые стали основанием в «Чайке». Времени до испытаний было катастрофически мало и на линию сборки стекались все специалисты, чтобы выполнить план вовремя.

Мы с Трыновым сидели на незадействованных турбинах и смотрели, как этот муравейник строит огромного робота-убийцу. Один за одним они сменяли друг друга на платформе, переносили детали от одной части самолета к другой. Лица рабочих сливались и могло показаться, что все эти трудяги и есть те самые рыжие муравью, которые пыжатся, стараются из последних сил. Сил и правда уже оставалось мало. Не отойдя от первых испытаний ТУ-180 на них упал двойной объем работы над «Чайкой».

Лиля выбежала на платформу с которой докладывал Левон Кириллович и стала глазами искать в толпе людей. Заметив нас с Трыновым принялась махать руками пытаясь привлечь внимание.

– Я? – жестом показал ей.

«Нет» – продолжала она размахивать тыча в нас с Андреем.

– Он? – показал на Трынов.

«Да» – махнула согласием.

– Зачем тебя туда? – Выразил заинтересованность, но вида не подал, что удивлен.

– За дело.

Андрей поднялся по железной лестнице на второй этаж и вместе с Лилей скрылся в кабинете секретариата. Я остался ждать на турбинах пытаясь прокрутить в голове все схемы зачем Мацумуро может понадобится Трынов.

– Зачем? – не выдержал я и схватил его за рукав при спуске с лестницы.

– Дом в залог отдаю.

– В смысле? Зачем?

Вот тут все схемы, которые я мог бы придумать сидя на турбинах разбивались с высоты второго этажа Мацумуро.

– Мне надо ее продать. Кожин отказался оплачивать операцию. Нашел ребенка, которому это нужнее.

– Нужнее? А разве есть дети, которым нужно помогать, а есть которым не нужно?

– За это я его вчера и поколотил.

– Да что же вы все его бьете.

– Теперь я вынужден заложить дом.

Я наполнился ярость. Гнев потянул наверх, прямиком в кабинет к Мацумуро.

– Левон Кириллович, вы не должны этого делать!

– Я не виновата! Он сам! – попыталась остановиться меня Лиля, но было поздно.

– Довольно! – крикнул в ответ Левон. Он испугался набега, но вовремя взял себя в руки, – Лиля, выйди!

– Я знаю, что это не мое дело и Трынов сам решит проблему, но там ребенок и это касается каждого. У вас тоже есть дети. Нельзя отбирать дом у человека. Он прожил в нем всю жизнь.

– Почему нельзя? Человеку нужны деньги, я эти деньги ему дам. Я же не могу ему отдать такую сумму просто так, просто потому что он сотрудник моего завода. А если у всех заболеют дети? Мне всем помогать? Это не справедливо, Томчук, не находишь?

– Нет, не нахожу. Государство должно помогать детям. Дети не умеют врать. Дети свободные. Дети не могут сами себя защитить.

– Ну, остановись, остановись. Присядь.

Мацумуро был спокоен и хотел передать по средствам голова это спокойствие мне. Я сел. Правая нога все время подергивалась от волнения.

–Я же не отказываюсь. У нас строят прекрасный медицинский центр, где такие дети, как сын Трынова смогут проходить реабилитацию.

– Да когда он будет!

– По плану через четыре года. Будем помогать постепенно. У нас появляются хорошие врачи, они заботятся о нас. Все налаживается, Томчук. Я думал ты на моей стороне. Не рассказываешь мне ничего, кто там с кем конфликтует, у кого проблемы какие. А оно вон, как складывается. Я же тебя заслал не просто так. Теряешь кредит доверия, Илья.

– Да там и рассказывать не чего. Ребенку нужна помощь.

Казалось, что слова летят в бетонную стену и не пробивают ее, а отлетают и катятся обратно. Вовсе не Лешка был глухим, глухим был Мацумуро, которому от рождения природа подарила возможность слышать этот мир, но на эту возможность, он как будто бы плевать хотел.

– Моя мать была православной. – Начал он, – Наверное, по этой причине они с отцом и не сошлись. Развелись, когда мне было пять лет. Я ее помню до этого возраста, потом ее не стало. Отец сказал, что она нас бросила и уехала на материк. Мерзко, правда? Мне тоже так казалось. А потом понял почему она так сделала – как можно жить с человеком, который всегда хочет войны? А она мне о мире рассказывала, говорила, что там, на небе есть человек, который нам помогает. Что он нас слышит, видит и бережет наш покой. На месте, где сейчас стоит дом Трынова тридцать пять лет назад стояла небольшая часовенка Николаю Угоднику, мы с мамой часто там бывали. Она была крошечная, круглая, уютная такая. Там штук пять икон всего-то и помещалось. Цветы в ней всегда были полевые. Летом точно были. Зимой, как-то не запомнил. Она была из брусьев бревенчатых таких мощных, с куполом. Потом мама уехала от нас. Отец вступил в должность и приступил к застройке острова – часовню снесли. На ее месте построили дом и Трынов его купил. Сам, не дало государство, а сам выкупил. Ну, что ж, сам купил – сам виноват. У меня больше ничего не осталось от мамы, только воспоминания, несколько фотографий, которые храню у себя дома, чтобы отец не видел. Земля на которой стоит дом Трынова принадлежит святым, и я считаю своим долгом вернуть им эту землю верующим.

– Верующим землю? Зачем людям, которые верят земля?

– Какие же вы люди невежественные. Как относитесь к своей душе. А еще воспеваете какую-то русскую душу. Это же дом бога. Отбери у тебя дом, ты не сможешь туда приходить.

– Вы отбираете дом у людей нуждающихся в нем.

– Они просто живут не в том доме. Не переживай, без работы я его не оставлю. Все хорошо. Он сможет еще заработать, у него жизнь длинная.

В кабинет постучали. Приехал второй руководитель завода Елизавета Гольдман. Мы встретились глазами и я замер. Яркий макияж, зачесанные на затылок волосы, классический костюм. Она играла в бизнес-леди. На самом же деле она понятия не имела, что делать на этом заводе. Это было видно по ее растерянному взгляду.

– В вашем подземелье столько гномов! – Ворвалась она в кабинет.

– Томчук, покинь кабинет! – Попросил Мацумуро.

Он обнял ее и поцеловал в щеку. «Что?» – подумал я.

Левон не выглядел расстроенным или злым, он даже был счастлив, что эта женщина, которая владеет второй частью завода, пришла к нему неожиданно в кабинет, так он поскорее мог избавится от меня.

Тотальная несправедливость накрывала мое сознание. Я понимал, что имея безграничную власть можно в принципе делать все что захочется. Это не правильная позиция, но так утроена система власти, которую «Состав 17» контролировал изнутри – власть, людей, взгляды. Но, какой жесткой не была бы политическая система страны, никто не имел права лишать слабого единственной возможности выжить. Никто не имел права лишать дома ребенка.

«– Это должны прочитать жители острова! – Арчи криком убеждал Зарецкого выпустить статью, что Романов младший лишает жилья сотрудников своего же завода ради строительства храма. Ради веры, которой не существует. Ради мира, которого никогда не будет здесь на острове.

– Нет. – Зарецкий бал категоричен.

– Ты пойми весь абсурд происходящего – этот япошка возомнил себя вершителем судеб и теперь, чтобы вернуть какую-то часовню, он выселяет из дома семью. Семью, у которой нет другой возможности к существованию. У них ребенок инвалид.

– Нет. – Продолжать гнуть свою линию Зарецкий.

– Здесь вообще люди обитают? Что это за необитаемые острова такие?! – крикнул Арчи и уже готов был сдаться.

– А я объясню: мне по большому счету все равно, что происходит в жизни семьи твоего напарника. И я даже рад, что этот ребенок не услышит мир, а мир не услышит ребенка. Этот мир лучше не слушать порой. Но дело не в этом. Я верил тебе. Я верил, что ты борешься за правду, что ты пишешь правду, что ты настоящий журналист. Ты знаешь, кто такой настоящий журналист?

– Объективный посредник между историей и человеком.

– Объективен ли ты?

– Куда более, чем независимый. У меня и точки зрения никогда своей нет, все где-то между, где-то половинами ровняется.

– Честный ли ты, Топольницкий?

– Честный.

Я врал. Делал это всегда осознанно. Это было образом жизни.

– Нет, Топольницкий, не честный ты. И мы с тобой знаем, что вся твоя работа в «Скале» – это одна сплошная заказуха. Что Мацумуро давал тебе только то, что хотел давать. Но суть в другом, я долго не мог поверить, что ты окажешься предателем и при первой возможности попытаешься подсидеть. А не думал ли ты, что так прохоров тебя проверяд на вшивость? На прочность характера? На журналистскую закалку?

– Да уволь ты меня уже, сколько можно! – вырвался крик.

– Ты знаешь, что увольняю, так же как и назначаю не я. И ты этим пользовался. Ну что – сядешь на мой стул?

Зарецкий встал с кресла и обошел Арчи со спины.

– Что же не садишься? Не стесняйся. Я уступлю. Этого хотел?

Мочлал.

– А хочешь, мы поговорим с тобой о «Составе 17», как давно ты работаешь на Дзержинского?

– О чем ты? – пробовал уйти от ответа вопросом.

– Я следил за тобой, Володя. Все твои походы в исторический музей по воскресеньям не случайны, ну, согласитесь же? Если ты хочешь сделать идиотом Зворыкина, то у тебя получится. Правда получится, я тоже так считаю, чтобы иметь власть надо все контролировать постоянно. Один шаг и можно упасть, если всегда ходить по краю. Тебя он не контролировал. От этого и расслабился, полномочия снял, поверил, что всемогущ. Но у него всегда был я. Но что же будет, если я просто, невзначай, расскажу своему начальнику, что корреспондент его медиагруппы работает на его же главного противника?

– Это внедрение. Мы же с тобой договаривались, что я должен попасть в штаб Дзержинского.

– Кому хочешь рассказывай об этом, меня ты уже не проведешь. А теперь: если ты не откажешься от должности шеф-редактора сегодня же, поверь, будет плохо тебе и твоей семье. И пока я не понял на кого из троих ты все-таки работаешь, ты продолжаешь работать на меня! Уяснил?

Он сел в свое кресло и ударил кулаком по столу, что подлетели все предметы канцелярии.

Арчи махнул головой в знак согласия.

– Поэтому, – продолжил он, – мне нужны тексты, которые дает тебе Мацумуро, а не то, что ты собираешь на него. Система работает, не отходи от системы».

– Если не будет президента – мы станем свободными?

Жанна увлеченно крутилась у плиты, но на вопрос мой обернулась. И шепотом ответила.

– Ничья смерть нас уже не спасет.

– Мы обречены на жизнь в страхе?

Она плотно закрыла дверь в кухню и включила приемник. Заиграл Стравинский.

В нашей квартире главный «жучок» на прослушку стоял в прихожей. Мы жили, как в реалити-шоу и давно уже привыкли, что кто-то знает о том, что потекла крыша или что ненависть крепче любви, а иногда секс громче скандала.

– Давай уже остановимся, правда? – Продолжала тихо под шипение масла, чтобы не услышали.

– Да-да. Просто кто из троих?

– Люди будут выбирать, все решится в 24 году.

– Да, конечно-конечно. Так кто из них?

– Андрей, кто-то. – Ей было страшно даже рассуждать вслух. Она пыталась самоизолироваться. Она, как политический преступник боялась вслух произносить все опасные фразы, которые могут сработать против нее.

– Мацумуро. Мне определенно кажется, что будет он. Или Прохоров, как думаешь?

– Я считаю, что за одним драконом приходит следующий и так до бесконечности.

– То есть все-таки Смолин? Смолин опасный, но силовиков у нас любят.

– Хватит! – крикнула, наконец она. – Давай, пожалуйста, прекратим обсуждать власть. В нашем доме даже на кухне ты не остаешься один на один с собой. Точка.

Она была права. Притаился. Затих. Но в голове диафильмы из слайдов показывали новые картинки мысли – кто следующий преемник и как от них избавится? Нет, у меня не было цели убрать людей, у меня была цель выскользнуть из осьминожьих щупальцев на свободу, воздуха вдохнуть.

«Чайка» была готова к экспериментальному запуску за два дня до старта. Проверка всей электроники провели в ночь до прихода в «Скалу» служб безопасности.

– Заправляешь ты? – ставя галочку в электронном табло задач спросил Трынов.

– Ты. В прошлый раз я запускал, ты заправлял. В этот раз – ты заправляешь, я запускаю из кабины. – Тебе нужнее.

– Согласен. – Трынов напротив своей фамилии поставил галочку. – Деньги нужны. Вчера по телевизору показывали учительницу года из Смоленска. Представляешь, у нее зарплата двадцать тысяч рублей, а у нее двое детей. И я задумался: а как с таким настроем она продолжает давать детям знания?

Иногда он ставил в ступор размышлениями. Когда он начинал размышлять, его мысли можно было собирать, как жемчуг из ракушек, а потом хранить долго, пока не растеряется.

– Наверное, это и есть призвание. – Предположил.

– Таким людям надо платить в пять раз больше, чем каким-нибудь певцам, да артистам, спортсмены вон сколько зарабатывают. Варя говорит много. А люди, которые несут важное не знают, как выжить. Как выжить, когда купив еду на неделю у тебя заканчиваются деньги на месяц?

– Экономить.

Еще одно отвратительно слово «экономить». Почему человек, который работает и что-то делает для этого мира должен экономить на себе?

– Памятники таким учителям ставить надо.

– Еще врачи есть.

– Не хочу о врачах.

В восемь утра «Скалу» окружили службы безопасности руководителя страны.

Как и было спланировано Смолиным на совещании работа «Состава 17» шла изнутри. Все шестнадцать агентов заполнили пространство завода изнутри поделившись на зоны, меня от запуска отстранили, чтобы не привлекать внимание. Всю подготовительную работу я завершил ровно за сутки до. За день до запуска я «на счастье» оставил синюю толстовку в раздевалке пятого цеха и поспешил уйти с территории. Служба безопасности президента вошла на ночью, зачищали завод.

В окне на втором этаже горел свет. Я поднялся по деревянной лестнице, легонько постучал в дверь. Эм встретила улыбкой. Она только вернулась с работы.

– Проходи, Илюш, я лапшу поставила, сейчас доварится, поужинаем вместе.

– Да. Давай.

Я прошел, упал на диван, вытянул ноги и включил телевизор.

Диктор зачитывал с суфлера:

«Статистика за 10 лет показывает, что в мире произошло 105 авиакатастроф со смертельным исходом, в которых погибло 3 135 человек. В этом году 157 человек погибли в Эфиопии совершая полет на Боинге 737. Каждый день в мире умирают люди от инфарктов, неизвестных болезней, от заражения крови и иммунного дефицита…».

– Илья. – Чуть коснулась плеча Эм. – Все готово.

– Задремал.

– Устал.

– Запускаем завтра.

– Что ты смотришь вообще? – Переключила канал на что-то развлекательное.

Она, как и я уже не могла слушать про то что в мире все плохо, в стране все плохо, в ее жизни все плохо. Все вокруг было плохо и с этим плохо все жили. Хотелось сразу руки мыть после таких сюжетов.

Мы сели за стол по-домашнему, как семья. Пахло едой и уютом. Я ненавидел китайскую лапшу и все острое, но в ее доме другого не было. Если сам не купил нормально еды, то есть приходилось это.

– Что тронуло бы тебя сильнее – смерть людей в боинге или смерть одного, но очень известного человека?

Вопрос навеяли новости и не прекращающийся поток мыслей. Завтра я сделаю то к чему шел, возможно все эти годы. Завтра я посмотрю в глаза свободе.

– Меня бы расстроила любая смерть. Никто не должен умирать раньше данного ему срока.

– А сколько нам дано?

– Каждому отмерено свое время.

– То есть, если люди разбиваются на самолете, значит их время истекло?

– Получается, что так. Но я не верю, что если человек умер не по своей воле, то это было его время. Мы должны уходить по собственному желанию.

– Но болезнь – это тоже не наша воля, наша воля – самоубийство?

– Мне кажется все совсем по-другому. Болезнь – это та же смерть, но в малых дозах. Она приходит и убивает тебя каждый день. И если ты смог справится, то она отступает. У них, как будто, с жизнью сделка заключена и тут 50 на 50. А самоубийство – это же безумная смерть. Смерть, которую ты сам зовешь в свой дом. Но у человека нет пульта управления от жизни, он не может нажать плэй или стоп. На эти кнопки нажимают те, кто создал нас.

– Бог?

– А если даже и он.

Я как будто падаю в бездну схватился за чью-то руку, и эта рука меня тянула вверх, к спасению. Сколько стоит спасение?

– А если с несчастные случаи это и есть кнопка «стоп»? Это сколько нелепых смертей.

– Почему ты о смерти, давай о жизни? У меня магнолия на окне зацвела

– Магнолии в январе цветут.

– Магнолия – это цветок последней крови. Легенда у нас есть такая в Японии. Жила была Кейко и она зарабатывала тем, что делала бумажные цветы. Однажды ее посетил мудрый попугай и он открыл ей тайну: чтобы оживить бумажные цветы, их достаточно окропить каплей своей крови, но ни в коем случае не отдавать свою последнюю каплю. Кейко послушалась совета и стала создавать самые прекрасные цветы на свете по не плохой такой цене, рыночной. И тут она встретила мужчину Артуром, который был слишком жадным для любви и он заставлял Кейко работать больше и больше и наступил день, когда она ради денег отдала последнюю каплю своей крови и умерла и превратилась в прекрасную магнолию. Прекрасно же?

– Во всем опять виноваты мужчины, – улыбнулся.

– Жадность фраера сгубила, – так у вас говорят?

– Эм, завтра все изменится. Завтра мир проснется другим. Мы узнаем об этом первыми.

– Хокку? – улыбнулась Эм.

Я не обратил внимание.

Перед самым важным событием в своей жизни я ел корейскую лапшу с говядиной и записал зеленым чаем. Я ел безвкусно, не ощущая ни соли, ни перца, ни соуса. Мне было все равно. Я глотал неосознанно. И пока что-то жевал на автопилоте мой желудок наполнялся.

– Ты не такой. Что происходит? – разозлилась в конце концов Эмико.

Внутри меня происходили необратимые процессы. Я как будто был заперт в клетку с тиграми и несколько лет боролся с каждым из них, приручал, запугивал, привыкал, только чтобы меня не сожрали. Кто-то покусывал, кто-то отрывал куски от меня, а я терпел и ждал, когда откроют дверь. И наконец, понял, что эту дверь могу открыть только я сам. Я могу уничтожить дрессировщика. И мне хватит на это сил. Что удивительно эта трагедия мирового масштаба шла сама ко мне в руки. Я создал свою легенду.

– Завтра нам надо будет бежать с острова. Собери вещи. – Очень тихо сказал я. Прослушки могли работать.

– Что? – Переспросила и отставила еду в сторону.

– Завтра мы с тобой уедем от сюда навсегда.

– Ты в своем уме?

– Просто верь мне. Это билет. – Я достал из кармана билет, – из Южно-Сахалинска до Саппоро, он открытый. Когда ты почувствуешь опасность, пообещай, что сразу же уедешь с островов?

– Без тебя?

– Если я не выйду на связь, то без меня.

Она ничего не понимала, но лишних вопросов задать не успела. Доедать не стал, это было невкусно. Поцеловал ее в волосы и вышел из квартиры. Мне надо было собраться с духом, все силы я уже собрал. Последний месяц я только и делал, что думал. Думал, как я это сделаю, что мне нужно для того, чтобы это случилось, и казалось я продумал все до подробностей, до мелочей. От моего плана зависела и моя свобода. Я готов был к любому исходу событий. И если бы все пошло не по плану, Эмико бы уехала одна. Но на деле все оказалось по-другому. Наверное, я был слишком слаб для того, чтобы совершать побег.

13 декабря 2019 года на заводе «Скала» был запланирован запуск самолета-подводной лодки «Чайка». На работу все без исключения пришли к пяти утра. К этому времени служба безопасности зачистила территорию и отпустила собак. Цехи заполнялись работниками. Операция «Чайка» началась. Я был готов к двум вариантам развития событий: в первом у меня все получилось; во втором я провалю все и останусь на островах навсегда. И скорее всего там, где громче всего поют птицы.

По расписанию каждый запуск самолета происходил в восемь утра по местному времени. И в этот раз никто не планировал отступать от плана. Глазами насчитал всех 16 агентов «Состава», они были готовы. Сам Смолин стоял в штатском среди сотрудников безопасников первого лица.

Передовую на линии сборки окружили репортеры. Зарецкий был в их числе. По периметру стены, которая разделяла два корпуса завода, стояли журналисты. Двенадцать камер, из них три не входили в пул президента. семь фотографов. Все они были из федеральных СМИ. Зарецкому пришлось немного подвинуться влево, чтобы не мешать федеральным каналам. Прохоров в классическом синем костюме прятался в толпе за прессой, чтобы не привлекать внимание. В сердце центрального цеха находился Левон Кириллович, Елизавета Гольдман и Кирилл Семенович.

Сотрудники завода выстроились по обе стороны в шеренги, чтобы не мешать проходу главного человека страны. Напоминало это все военные учения в армии.

Все ждали Его. Он задержался на двадцать минут из-за пересадки на Вэне.

Понять что «Единичка» приехала легко- телефонная связь прекращает существовать. В 7. 33 связь пропала на всех телефонах, которые были на заводе. Среди служб безопасности пошли переговоры по рациям. Семья Мацумуро стала оживленно ходить по центру рядом с микрофоном, у которого стоял специально подготовленный ведущий праздников. Он должен был торжественно объявить запуск.

Главу привели из пятого цеха, в который через крышу залетел вертолет. Толпа с моей стороны начала расступаться. И шушуканье дошло до первого ряда, в котором стояли мы с Трыновым.

– Президент, президент, президент, – отдавалось эхом из шеренг.

Он вышел по свободному коридору, который ему оставили безопасники, резво поднялся по лестнице, пошел в сторону микрофонов, параллельно успевая жать руки руководителям завода. Два других преемника стояли у стены напротив. Волна волнения прокатилась по цеху. После громких аплодисментов, ведущий объявил в микрофон главу страны.

Кирилл Семенович, было, дернулся к микрофону, но вовремя остановился. Первым пошел Он. В цехе стало совсем тихо, что было слышно, как каблуки его туфель стучат по железной поверхности. Слышно было, как фотографы открыли крышки с фотоаппаратов, а операторы направили объективы камер увеличили приближение. Все вокруг замерло.

Он прокашлялся. Эхом кашель прошелся по цеху.

– Доброе утро.

Раздались громкие протяжные аплодисменты.

– Сегодня на заводе «Скала» проходит важное и серьезное мероприятие. Сегодня в небо взлетит и опустится в воду военное оружие, на создание которого ушло чуть меньше века. Разработанное в Ленинграде в 34 году прошлого века и доведенное до ума в нашем 21 веке. Важно отметить, что это невозможно представить, но вы с этим справились. И хочется высказать особую благодарность всему коллективу сотрудников и руководству завода. Находясь в сложных климатических условиях, почти, что на краю света, вы создаете важные для нашей страны машины для безопасности.

Аплодисменты прокатились еще раз.

– В связи со сложившимися обстоятельствами в мире мы вынуждены держать нейтралитет за гонку вооружения. Но нам необходимо обеспечивать безопасность маленькими шагами, которые рано или поздно приведут к балансу. Подобного оружия, как «Чайка» нет ни у одной мировой державы. Наше секретное оружие – это элемент сдерживания и уравнивание паритетов. Не дай бог когда-то использовать «Чайку» на практике для устранения противника, ведь это может привести к гибели цивилизации, всей планеты. Но мы должны быть готовыми ко всему. Мы сильная держава, которая должна держать оборону. И я верю, что с такими людьми, как вы, мы справимся. Главное всегда оставаться людьми.

Он сделал шаг назад и аплодисменты третей волной прокатились эхом по первому этажу долетая до выступающих. Кирилл Семенович шаг вперед. Рокировка.

– Вэнский архипелаг – это стратегически важный объект на которых трудятся по официальной статистике одна тысяча двадцать семь человек. Большая часть из них коренные жители, которые прожили на островах с момента рождения. Мы очень горды, что нам удается сохранить численность населения, и в последнее время мы преуспели в том, что привлекаем молодых, талантливых ученых, инженеров, управленцев и людей, которые хотят развиваться, расти и поднимать экономику и безопасность страны. Для меня, как для руководителя островов важно знать, что все вы с душевной теплотой относитесь к месту, где живете. Спасибо каждому из вас за работу. Хочется надеется, что запуск пройдет успешно.

Охрана окружила Его и они прошли в центр управления полетом.

– Приготовиться к запуску! В 9.00 самолет должен быть поднят в небо. – Объявили по громкой связи.

Рабочие организовано, не толкаясь стали расходится по цехам. «Чайка» проехалась по всем пяти цехам, обойдя все этапы. Птица готова была лететь. В пятый корпус самолет въехал в 8.10. Трынов поднялся в кабину, я заполнял баки с внешней стороны. Датчики показывали норму. Самолет был готов к эксплуатации. Смолин еще раз обошел вместе с безопасниками «Чайку». Все ждали только посадки в кабину пилотов.

После недолгого инструктажа, президента в полной экипировке привезли в пятый цех, вместе с военным пилотом Кашириным они погрузились в кабину. Технический лифт дернулся и начался подъем. Люк открылся в потолке, и самолет выехал на взлетную. Журналисты разделились на две лагеря, на тех, кто снимал изнутри и тех, кто побежал снимать с улицы. На улицу выпустили только «пул президента», остальные должны были находится внутри.

Только после того, как закрылся люк всем сотрудникам позволили выйти на улицу, чтобы увидеть своими глазами исторический запуск «Чайки» первого самолета-подводной лодки. Это заняло сорок минут.

Мацумуро, Прохоров и Смолин стояли поодаль от толпы и ждали команды из центра управления. Я подошел чуть ближе, чтобы слышать, о чем говорят в толпе и о чем говорят лидеры, но все были настолько погружены в собственное волнение, что просто молчали.

За доли секунды «Чайка» расправила крылья и оторвалась от земли. Самолет стал набирать высоту и сделал два оборота по периметру Утуру. Не было слышно ни шума, ни визга, только гулкое эхо работающих турбин. Толпа заревела, и раздались аплодисменты. Журналисты записывали на фоне летающей «птицы» стэндапды. Я наблюдал за каждым движением самолета и ждал.

Бомбардировщик сделал еще один, финальный взмах крыльями и стремительно стал опускаться в воду, складывая в движении крылья в положение «нырять». Нос плавно погрузился в Охотское на скорости. Я нервничал. Правая нога начала бесконтрольно дергаться. Толпа затихла.

– Только что на ваших глазах произошло историческое событие первый самолет-подводная лодка «Чайка» с бешенной скоростью ворвалась в Охотское море. Еще пару секунд и самолет снова взлетит в небо. За штурвалом герой России Александр Каширин и президент страны. – Застыла перед камерой корреспондент.

Но не через пару секунд, не через минуту, ни даже через три «Чайка» не вынырнула из моря.

«Когда шел ремонт крыши в пятом цехе и освобождали вентиляционные люки

Арчи позаботился об их безопасном осмотре и попросил слесарей лично с ним согласовать день установки болтов и заграждений. Слесари по-приятельски пошли на встречу. Когда вентиляция была закрыта, он перевез в нее семь пятилитровых бочек с поленым топливом, который достал у перекупщиков на Вэне. Груз был спрятан в лесу перед спуском к Охотскому морю. Ранним утром, до того, как рабочие приходили в «Скалу», он перетаскивал по канистре на взлетную полосу, а перед приходом Трынова, который не замечал прибавления баков, спускал их на техническом лифте, пока шел ремонт. За день до запуска «Чайки» Арчи разбавил бочки с поленым топливом монометиланилином, который помогал повысить октановое число при проверке, но при быстром выхлопе во время полета терял свои свойства. Из-за некачественного топлива двигатель мог заглохнуть еще при первом круге над островом.

За пять часов до прибытия на завод службы безопасности Бутенко с напарником проверил все цистерны с лаборантами на тремомобильность, на насыщение паров, на серность и кислотность. Получил документ, который подтверждал, что все топливные баки соответствуют ГОСТу. В этот же вечер, оставив заранее синюю толстовку в раздевалке, ночью, за два часа до прихода в «Скалу» Арчи пришел вместе с составом спец служб для проверки безопасности на территории. В момент проверки технического лифта поднял семь цистерн красного цвета наверх и совершив рокировку, опустил семь вниз. Так произошла подмена. Покинул помещение и вернулся уже с рабочей группой в пять утра.

В этот момент на службу заступил его напарник и расписался в табеле ответственности, что работа будет выполнена под его контролем. Самолет пригнали в пятый цех для финальной проверки и напарник стал контролировать заливку топлива из кабины пилота. Октавное число не менялось и проверку качества в самолете топливо прошло. В правый двигатель были залиты все семь красных канистр».

Пресса начала суетно обходить территорию. Народ стал шептаться.

Первый телефонный звонок раздался на мобильный Смолину.

– Как пропал с радаров? – Крикнул он в трубку и тут же притих, чтобы не привлекать внимание. – Как ушел под воду?

В этот момент я выдохнул. Операция «Чайка» шла успешно.

Началась шумиха. Люди гудели турбинами, раздавались звонки на телефоны Прохорова и Мацумуро. Я видел панику на их лицах и наслаждался. Я, наконец, смог своими глазами увидеть определение слова возмездие. Это был тот самый страх, который я видел в глазах Веры, когда ее забирали, в глазах Трынова у которого отбирали квартиру, в глазах Жанны, которая считала дни до своей ликвидации.

Лидеры смотрели на толпу-на море-на толпу-на море. Друг на друга не выходило, слишком велик был страх показаться жалким. Первым решился Смолин. Он вышел в толпу, раздвигая ее своим крепким туловищем.

– Уважаемые журналисты, сотрудники завода. Как все мы знаем президент страны очень непредсказуемый человек и в этот раз он нас всех удивил. А могли предположить. – Попытался улыбнуться краем губ, выходило плохо. После контузии в 93-ем правая часть лица была парализована. – Руководитель страны дал распоряжение Каширину плыть до Вэна, чтобы самому испытать работу подводной лодки. Давайте не будем создавать толпу и по всем мерам технической безопасности спустимся в «Скалу», там всем будет спокойнее ждать.

Выдохнул он только после того, как толпа начала направляться к проходной.

– Непредсказуемость – вот конек нашего президента. Он лично взял на себя ответственность проверить подводную лодку. Мы ждем первых комментариев от первого лица первому каналу страны.

Корреспондент кивнула оператору, и тот поставил съемку на паузу. Толпа быстро превращалась в вереницу муравьев, которые один за одним спускались вниз. Люди не могли догадываться, что же произошло на самом деле и продолжали радоваться новому изобретению.

«Состав 17» исчезал по одному. Смолин перенаправлял всех еще на улице, кому-то позволял спуститься, кто-то оставался у входа. Левон Кириллович поехал в первых вагонетках. Зискин следовал за ним.

Руководитель службы безопасности первого лица подошел к лидерам. Он спокойно, не привлекая внимание отвел их в сторону. Я стоял поодаль в конце очереди, тянул возвращение в «Скалу», чтобы иметь возможность слышать их разговор.

– Где «Чайка»? – спросил он жестко.

– Пропала с радаров. – Мацумуро старался держаться стойко.

– Такое могло случиться? – продолжал давить безопасник.

– Могло. Если лодка заплыла в территориальные воды.

– Она могла так быстро это сделать?

– Нет. – Мацумуро понимал – это провал.

Все шло по плану. С последними вагонетками я спустился вниз и стал ожидать главу государства. Я мог ошибаться и президент пошел на эксперимент и исчез где-то между морями, но так сильно я никогда еще не верил в свою победу. Это была настоящая вера, которой мне не хватало, и она собралась во мне. Внутри меня был дом верующего человека.

Почти сорок минут в центре управления шли переговоры, а на линии сборки начиналась смута. Информацию людям не давали, домой не отпускали. Ожидание сродни болезни у которой нет диагноза.

На платформу вышел Кирилл Семенович, только он мог и имел право сегодня говорить новости свысока.

– Все случилось, как мы и предполагали. – Улыбался он кривой улыбкой.

«Врет» – подумал я.

– «Чайка» вынырнула на Вэне и честно хочу признаться не до конца прошла испытания. Это стало причиной задержки президента на острове. Но я попрошу отнестись к этой ситуации с пониманием, впервые «Чайка» познала и небо и море, поэтому, наверное, мы были не до конца к этому готовы. С президентом все хорошо. Но я вас очень прошу, дорогие журналисты, не публиковать ваши статьи, не показывать в вечерних новостях сюжеты. Как только ситуация придет в норму президент прокомментирует свой полет. Мы просим вас разойтись, сегодня новостей не будет.

«Испытания закончились» – знал я. Я мысленно жал руку конструктору Ушакову, который, наверное, сказал бы мне спасибо за то что «Чайка» не обрела крылья. Как и тогда, в первый раз, когда Бурнашов ехал в багажнике моей машины до лесов Балашихи, так и сегодня я не чувствовал отчаяния или страх, не чувствовал внутри себя ответственность за случившееся, я сделал то, что должно было спасти меня. Это было совершенно неправильно и не этому всю жизнь учила меня общество. Я знаю, что ни в коем случае нельзя быть ответственным только за себя, нет. Но я как будто обрел покой. Знал, что это только начало, но внутри мне было гораздо спокойнее.

Поднялся на землю и набрал Эмико.

– Через два часа я приду за тобой. – повторил, – Два часа. Я приду.

Я бежал домой, как будто спасаясь от самого страшной преследующей меня волны. Волна накатывала, а я бежал. Жар охватил с ног до головы, руки потели, а я бежал. В горле горело от холодного воздуха. Это был шанс сейчас или никогда. Я буду дезертиром предавшим родину, но сегодня я уеду с архипелага и там, где-то в городах на Хоккайдо я смогу залечь на дно. Я бежал.

– Что происходит?

Жанна была напугана. В кухне гудел приемник с новостными сводками.

– Это ты? – шепотом спросила она.

Я сжал челюсть и не мог произнести ни слова. Она все понимала.

Из кухни вышли двое сотрудников в штатском и указали на выход. У Жанны тряслись руки, но лицо она держала уверено.

– Информация о погружении разлетелась по интернету, – уже в автозаке вышел на разговор незнакомый нам агент, – кто-то из рабочих снял видео погружения и выложил в сеть.

– Рабочего нашли? – спросил я.

– Левон Кириллович Мацумуро.

Шок. Бессмысленность. Радость. Эти три слова могли сейчас описать всю палитру чувств, которая была внутри меня.

– Куда едем? – Жанну отпустило, руки уже не тряслись, но были холодными, кровь не циркулировала.

Я взял ее ладони в свои между сидений, чтобы никто из агентов не увидел в зеркало заднего вида.

– В штаб. – Ответили оба на передних сидениях.

Телефон вибрировал в кармане без остановки с самого дома. Наконец я снял трубку уже на катере.

– Срочно! Срочно выдавайте, что Мацумуро убил президента! Срочно!

– Это международный скандал. – Пытался я не поддаваться панике.

– Это шанс, идиот! – Кричал Прохоров в трубку.

Связь оборвалась и пропала сеть. Я выдохнул. Здесь, между Охотским и Японским он достать меня не сможет. Единственный страх, который не отпускал от самого дома – был страх за Эмико.

«Этот план Арчи вынашивал месяц. Хотя есть вероятность, что ждал он этого несколько лет, все те годы, которые существовал на островах.

За день до операции он снова вернулся в дом к Эльзе и поменял блокирующее устройство. Так он был спокоен, что за его женщиной никто не следит и она не агент японских или российских служб. Так он делал все три года их отношений. Каждый раз менял блокирующие устройства и отслеживал ее перемещение по островам. За пределами архипелага следить за ней он не мог. Его ужасно раздражало отсутствие контроля. Она не была в поле его зрении, а это значит, она не была в безопасности. Так казалось Бутенко.

После, он вернулся на завод и поменял цистерны с топливом проверив безопасность пятого цеха. Не возвращаясь домой, сменил костюм на синюю толстовку, пересидел час в подъезде рядом стоящего дома у дороги, подремав в состоянии режима опасности и вернулся на «Скалу». Сегодня тот самый день, когда все встанет на свои места. Он не знал, как отреагирует мир на эту новость, он знал одно – он будет свободен».

Сеть появилась только у берегов Вэна. Экран замигал и посыпались сообщения о пропущенных звонках. Зискин набирал меня безостановочно – я сбрасывал. Брать трубки на Эмико было нельзя. Опасность преследовала со всех сторон.

Под конвоем агентов мы дошли по темным улицам Вэна до исторического музея и нырнули в штаб. Агенты со всех сторон стекались к зданию. В штаб-квартире помимо «Состава 17» находились сотрудники службы безопасности президента. Смолин ходил из стороны в сторону, он упустил контроль, он не чувствовал его в своих руках. Это был удар по его репутации.

Только когда все сотрудники заняли места за столом, дверь за нашими спинами закрылась, и Смолин обратился к Составу:

– «Чайку» нашли. Вскрыли черный ящик.

– Что случилось с лодкой? – спросил кто-то из Состава, не успел проконтролировать кто.

– Она утонула.

– Причина, – рычал Смолин, – топливо. Топливо было паленым! – он посмотрел глубоко в меня. Страх противотанковыми ежами прокатился под волосами. Пот выступил незаметно на переносице.

– Кто? – спросил руководитель службы безопасности лидера страны.

Скулы Смолина ходили по лицу, он еле сдерживал крик внутри себя. Промолчал.

– Младший выложил в сеть, как президент садиться в кабину и погружение «Чайки», – вмешалась Жанна, чтобы отвлечь внимание от тишины Смолина.

– Умом он никогда не отличался, видимо вы тоже, сержант Камаева. – Бросил он в нее, на ее щеках выступил румянец. – Разве вы все действительно думаете, что в кабине пилота был президент? – Окинул он тяжелым взглядом комнату.

Во мне все сжалось в кулак. Замерло. В кабине был не президент. Дверь дернулась без стука. Вошел человек из пресс-службы главы. Сел вальяжно, открыл ноутбук, закурил. Никто казалось бы не отреагировал, но глаза подняли.

– В кабине был военный состав. Каширин и Немов.

«В какой момент президента вывели из кабины?» – мысли мошками суетились в голове. Надо было держаться. Смолин знал, что это сделал я.

– Моя работа защищать президента и если бы я позволил данной ситуации произойти в реальном времени я бы подверг страну опасности! – Строго, четко объяснил действия глава службы безопасности.

– Нужна информационная атака, – предложил человек из пресс-службы уткнувшись в монитор компьютера.

– Вся связь на островах заблокирована, выход в интернет тоже. – Это было распоряжение Смолина.

– Нет, вы что! – вмешался я. Надо было действовать. Чем больше я смог бы привлечь к себе внимание, тем быстрее отвел бы от себя подозрения, – Нам нужно открыть доступ. Люди не идиоты, и все уже поняли, что что-то пошло не так. Нам нужно честно рассказать, что случилась авария. В ходе проверки нового самолета-подводной лодки произошла остановка двигателя. Пилот погиб спасая президента. Пилот становится национальным героем. Семье погибшего выплата и новая квартира.

Пресс-секретарь, наконец поднял на меня глаза.

– А куда пропал второй пилот Немов? – спросил он, продолжая внимательно слушать меня.

– Не было никакого Немова, все СМИ подтвердят видео, что в кабине был президент.

– Дальше. – Пресс-секретарь почесал щетину и жестом показал Смолину сесть. Тот послушно исполнил приказ.

– Президент в тяжелом состоянии, но он под контролем, под наблюдением. Место его расположения засекречено. Такую информацию надо дать в международные СМИ. Какие последние слова произнес пилот? – обратился к Смолину.

– Пикируем в море, обходим касаток. – Произнес Смолин и потер переносицу. Его отпустило.

– Еще и касаток спас! Герой.

– Дайте команду включить все средства связи. – Дал команду Смолину пресс-секретарь.

– Нам нужен внешний враг, кого можем наказать. – Смолин задержал внимание на моем лице.

– Мацумуро. – Процедил Игорь Геннадьевич.

– Обоих под следствие. – Распорядился руководитель службы безопасности.

Только выйдя на свежий воздух я смог глубоко вдохнуть задействовав всю силу легких. Телефон разряжался, но я успел взять трубку на Зискина.

– Дай мне пять минут, я накидаю текст.

На коленке набрал в заметках телефона два абзаца и отправил Зискину.

«На сайте» – ответил он.

«Арчи долго собирал пазл в общую картинку и когда все детали казалось бы подошли, и в картине можно было увидеть троих лидеров архипелага он заметил, что где-то у головы Романова нет одной детали. Деталь нашлась позже.

Для того, чтобы обезопасить сына от уголовной ответственности, а Романов предполагал, что такое может случится. Кир Романов методом тотального доверия предложил отдать вторую часть завода любовнице депутата оппозиционной партии. Тем самым, он разделял ответственность сына с ней. Он планировал продать и вторую часть завода, оставив наследнику два процента. Этого ему бы хватило на четыре года, перед тем, как отец вступил бы на пост президента. Сделка по передачи завода состоялась за неделю до запуска «Чайки». Новая владелица смогла легко подтвердить непричастность к созданию бомбардировщика. Завод оставался под ее руководством.

Самой несимметричной деталью в рисунке Бутенко было следующее: почему Романов младший так остро реагировал на подписание всех документов, если это помогало ему избавится от ответственности? В ходе следствия Романов признается, что пытался тем самым защитить отца от возможности взойти на пост президента. Он понимал, что помогая Киру Романову стать отцом всей страны, он лишает себя отца. Именно поэтому он всю информацию сливал в «Край», зная, кто тот самый корреспондент, который принесет статью Зарецкому.

Совершенно простая психология недолюбленного ребенка. Все оказалось куда проще, чем думал Арчи. Именно поэтому эта не стыковочная деталь была настолько кривой, что не помещалась в рисунок.

Арчи знал, что сбежать с острова ему не удастся, слишком велик шанс попасть под пули даже не врага, а береговой полиции. Остров был накален до предела, казалось только извержение вулкана на Вэне может повлиять на то, чтобы хоть немного пара вышло из скованного нервными нитями архипелага. Клубок нужно было распутать. И пока главный кукловод не вернулся в поле зрение надо было действовать. Времени оставалось не больше недели.

Статья в «Крае» мгновенно разлетелась по миру, все это подкрепилось сюжетами федеральных каналов. Страна осталась без лидера – писали в мировых изданиях. Но на маленьком клочке земли знали – лидер затеял новую игру».

С Вэна уезжать нам не позволяли. Второй день я не мог покинуть остров. Я был уверен, что Эм уже улетела в Саппоро. Пока шла вся компания по зачищению событий, у нее было время уехать. Я надеялся, что она уехала. От этой мысли становилось спокойнее.

– Ты едешь на Куру! – распорядился Смолин и меня с конвоем вывели на улицу.

Вместе со службой безопасности и пресс-секретарем президента на военной яхте мы добрались до острова и от порта до редакции «Фактуры» нас везли на автозаках.

Совещание проходило в кабинете Зискина. Прохоров сидел по центру, вокруг него пять безопасников, Зискин, я, пара телевизионщиков федералов из президентского пула. Нас подключили к онлайн связи со штабом «Коммуникации» – крупнейшего политического пиар агентства. С ними хотели работать все лидеры страны. Технологи, также как и агенты «Состава» менялись часто, говорили мало, работали только на одного человека.

– Мы можем проводить митинги по стране? – спросил руководитель «Коммуникации».

– Цель? – Руководитель службы безопасности не поднимал глаза на экран переговоров.

– Там мы отвлечем от событий. Надо взять самые опасные радиационные могильники и сказать, что на них хотят строить новые жилые комплексы? Целая сеть по стране. Так строительная компания по дешевке выкупила землю.

– Волнения? – Задумался безопасник. – Ну, предположим.

– Мы выиграем время.

– А что будет, если копнуть в ядерные отходы? Жопа всем будет!

– От куда у строителей допуск к могильникам? – не выдержала представитель федерального канала.

– Ой, зачем вдаваться в подробности? Я толпу нагоню, а ты ее покажешь. Будто бы в первый раз. – глава штаба махнул рукой, ему не раз удавалось обводить мир вокруг пальца не вдаваясь в суть.

– Ты отвлечешь так страну, но не мир. – Вмешался пресс-секретарь.

– А мир пусть волнуется, это тоже нам на руку. Они расслабятся, а мы потом придумаем какое-нибудь новое лекарство, например.

– Нам нельзя говорить, что президент был в опасности! – Безопасник продолжил. – Что это за страна в которой не могут обеспечить защиту первому лицу страны?

– Ну, что ж, долетался. Хорошо, что его еще щуки не съели. – «Коммуникация» пробовала шутить. Зря.

– Отставить! – Поднял, наконец глаза к экрану безопасник.

– Не ругайтесь. Мы скажем, что президент был на очень важном задании, это запуск мега крутой машины, которой нет в мире и она в процессе доработки. Надо собрать все видео с запуска, которые снимали, взять крупный план – один. И на монтаже приложить лицо президента в кабину. Произошла ошибка и самолет потерпел крушение. Виновные наказаны.

– Такой может быть. – Не дал вмешаться безопаснику пресс-секретарь. – Соберите весь материал. – Дал распоряжение «пулу».

– Запускай! – Приказал Прохоров «Коммуникации».

В 16 часов по местному времени, по центральному в 8 утра вышел первый сюжет в новостях. И ровно в полдень по московскому, новости разлетелись по всему миру.

«О чем молчит пресс-служба президента? Где на самом деле находится лидер страны?»

«Из первых источников мы получили видео на котором можно заметить невооружненным взглядом, что экспериментальный бомбардировщик «Чайка» погружается в воды Охотского моря. На борту два человека: капитан корабля и глава страны. Буквально доля секунды и лодка скрывается под воду. Посмотрите на реакцию первого лица страны. Он спокоен. Но что будет дальше, когда весь мир узнает, что лодка пошла ко дну?».

«Строительная компания «Окно в мир» запустила в работу несколько строительных объектов. Земля смерти, именно так называют ее местные жители.

– Мы находимся на строящемся объекте № 12. Жильцы, которые через два года получат ключи от квартир и не догадываются, что под их домом находится настоящее кладбище. Кладбище радия и урана. Мы встретились с владельцем будущей квартиры на пятом этаже…»

«Сегодня утром стало известно, что в Охотском море, недалеко от Сахалина затонул экспериментальный самолет «Чайка». «Чайка» была разработана в 1934 году в Ленинграде, ученым инженером Ушаковым. Вплоть до своей смерти конструктор так и не завершил строительство. Только в 21 веке имея все возможности эксперимент повторили. Но. Неудачно».

«– Территорию площади Ленина окружают сотрудники ОМОНа, уже второй день здесь у памятника вождя собрались недовольные граждане. Они защищают свое право на жизнь. Жизнь в чистой зоне, зоне недоступной радиации.

Рана, которая не заживет никогда. 1986 год, апрель, Чернобыль…»

«Глава правительства лично приносит соболезнования родным и близким и обещает, что семье капитана Каширина заплатят один миллион рублей и решат вопрос с жильем».

«Зворыкин закрыл дверь кабинета Зарецкого и красными отекшими глазами посмотрел на Арчи. Они остались одни.

– Никто не знал, что так получится. – Его трясло. Как будто сходила лавина камней и накрывала с головой. Камни били его и прижимали к земле, а он пытался увернуться. – Это мировой скандал. Я не могу упустить шанс! – кричал он.– Если сейчас не подключить всех журналистов Дзержинский прорвется вперед!

– Я готов вам помочь. Если я могу вам чем-то помочь, то я готов.

Арчи привстал и протянуть руку для рукопожатия. Сейчас, когда тот находился на грани реальности и собственного безумия от власти, Бутенко мог стать самым приближенным корреспондентом к телу Зворыкина. Так и случилось.

– Бутенко, я сейчас отдать тебе то, о чем никто и никогда не должен знать. Поклянись, что никто не узнает! – прошипел он сквозь зубы.

Бутенко мог не только поклясться, но и накинуть сверху еще пару обещаний.

– Это документы, – протянул он толстый конверт, – вскроешь их, когда Дзержинский прижмет меня к стенке и я не смогу выходить на связь. А он сделает все, чтобы так случилось. У него все карты в руках. Он же через безопасников руководит сейчас всем. Отдай это моим журналистам в Останкино – Романовой и Фурманчуку, когда я потеряю контроль. Понял?

– Понял. – Махнул головой Арчи и взял в руки конверт.

Он тогда даже представить не мог, что ждет его позже.

Гонка вооружений казалась в этот момент плевым делом, когда все СМИ вышли на путь пропаганды. Гонка вооружений казалась в этот момент плевым делом, все новостные каналы гремели об одном – в стране траур. На сутки все федералы закрыли каналы испытательными заставками УЭИТ. Это позволило выиграть время».

Еще сутки на Утуру и я в мутном сознании вернулся домой. Мне обязательно нужно было проверить, где Эм. Мне нужно было к ней домой. Я бросил конверт Прохорова в комнате и помчался по улицам. Был вечер. В ее окне горел свет.

– Эм, открывай! – ударил я кулаком в дверь. – Почему ты не уехала, я же попросил?

Она долго молчала, но стояла за дверью.

– Отец был прав: когда мужчина любит, он не позволит женщине плакать. Ты позволяешь раз за разом. Ты позволяешь постоянно.

– Я же попросил тебя уехать. Ты не в безопасности. Я тебя очень прошу, открой дверь. Мне важно с тобой поговорить.

– Ты так всегда говоришь. Всегда прячешь свои поступки в важные слова, а на деле это ничего не значит. Уходи, пожалуйста.

– Я боюсь за тебя, Эм.

Но она не открыла. «Прости меня, моя любовь» – подумал, не озвучил.

Слышал, как она плачет, как ходит по квартире. А потом стало тихо. В ушах звенело от тишины, только ветер задувал под кровлю. Мне без нее было пусто. Она находилась от меня через дверь, которую я мог выломать, но насилие бы привело к отказу. Она не услышала бы меня. Все что со мной произошло бы дальше не имело никакого смысла, если жизнь пройдет без нее. Время еще было на моей стороне.

Я вышел к морю, Японское замерло перед бурей. Все было пустым и белым. Редкие фонари освещали путь, но делали это неуверенно, как будто бы просили поскорее вернуться домой. У моря был траур. Японское поддерживало Охотское и плакало вместе с ним. Хотелось сесть на катер и уехать, но все границы были перекрыты. Сейчас мы находились под прицелом всех секретных служб страны одновременно. Мы были той самой красной точкой в мишени окруженные концентрическими кругами.

Уже у дома я поднял голову и увидел, что в моей комнате горит свет.

«Что-то с Жанной» – подумал я и помчался перепрыгивая через ступени вверх только бы успеть.

– Ты одна? – крикнул я в тишину.

Жанна вышла из комнаты со вскрытым конвертом в руках.

– Это что? – спросила она.

– Зачем ты это сделала? – Я был спокоен, меня казалось, уже ничто не может удивить.

– Ты понимаешь, что здесь есть все, что поможет нам с тобой уехать из этой страны?

Я не понимал. Прошел, взял конверт и сел в кухне. Лампочка замигала. Жанна ударила по выключателю, и электричество заработало в полную силу. Закрыла дверь в кухню плотнее и включила приемник. Играл Вагнер.

– Здесь все поставки Смолина в Японию. Он поставлял оружие на границу.

– Зачем? – эта новость ударила под коленки, хорошо, что я сидел.

Я верил этому человеку. Боялся, но верил. Казалось, что не существует в этой стране человека настолько преданного родной земле. Но все оказалось по-другому, я не знал этого человека совершенно. Это был незнакомый мне военный.

– Не тех преемников выбрал президент. Понимаешь? – Жанна никогда еще не была так сосредоточена.

– Блин, моя голова разорвется! – бросил бумаги на стол и резко встал, подошел к подоконнику. – Да не должно быть так! Только не он! Кто угодно, но не он! – злился я.

– Нет, ты не понял. – Жанна протянула еще один документ из стопки. – Здесь не только на Смолина инфа, здесь еще на трех кандидатов. Двое из Южного Федерального округа, один из Сибири. И каждый из них чем-то да и промышлял. Ты понимаешь, что это секта? То есть он собрал со всей страны самых конкурентных руководителей из разных сфер жизни и играет с ними в игру. В монополию. Он выбивает фишки по одной не своими руками, а руками преемников. Преемник останется один.

– До финиша дойдет сильнейшний?

– В нашем случае до старта. И Прохоров знает только этих трех и двоих своих противников, а сколько их всего по стране не понятно.

– Мир сошел с ума.

– Война идет постоянно. Смолин был прав. Может быть и он знает, что-то, но выясняется, что мы ничего не знаем про нашего капитана. Вокруг окопы, подрываются снаряды, стреляют в спину, бомбардировщики чертовы летают. Они жрут друг друга изнутри, понимаешь?

Я обернулся. В этом конверте было все, что могло разрушить Смолина и его врагов.

– Дарвин. Выживает не самый сильный, а самый приспособленный.

– Именно.

– Давай так, – попытался ее успокоить, – мы ничего сейчас делать не будем. Если мы начнем играть в эту игру, то быстро попадем в мышеловку и проиграем. Мы не сильные игроки. Давай так: сы сделаем вид, что ничего не знаем. Меньше знаешь-крепче спишь. Мы нападем позже. Согласна?

– Но это шанс, – протянула она.

– Это шанс на шантаж, но мы не знаем, чем это закончится и не уловка ли это со стороны Прохорова.

– Да. – Махнула она растерянная. – Ты прав.

Я забрал документы и отнес в спальню. Мир не должен был их увидеть. Чтобы уехать с этого острова мне нужно было доказать Смолину свою верность. Это был новый этап операции «Чайка».

Мы легли с Жанкой в ее спальне и прижались к друг другу. Так во время войны, наверное, грелись люди. Гладил ее по рыжим, но голова моя была заполнена Эмико.

– Кто следующий?

– Ставки? – улыбнулся.

– Пусть они все проиграют, пожалуйста. Мне так страшно.

– Вспомни все чему тебя учили в академии. Сделай страх своим союзником. Никто не может запугать тебя – пока ты сама этого не сделаешь. Все в нашей голове. Все границы и все принципы. У тебя всего этого нет, ты свободная.

– Ты прав, Андрюш. Прав, как всегда.

– Посмотри, какая ты красивая.

Улыбнулась, но промолчала.

– Иногда я чувствую себя птицей в клетке, ну, о которых в песнях поют или про которых в книгах пишут. Вся такая свободная, крылатая, а крылья, как у курицы не предназначены, чтобы летать. Мне, наверное, не улететь с островов.

– Да не дрефь ты, осталось ерунда и уйдем на пенсию. А там уже можно и торты печь и машины чинить в гараже. Можно быть кем угодно, надо только подождать. Все приходит вовремя к тем, кто умеет ждать. Да?

– Угу.

Ответила и больше не заговорила.

«Утром, пока Арчи спал, она достала из-за его кровати конверт с документами, и второпях захватила жесткий диск. Она всю ночь продумывала план побега. Кристина понимала, что бежать в никуда – глупо, ей нужна была защита. Она пришла к Смолину сама. Отдала документы в ожидании, что это поможет ей скрыться без вести. Они долго беседовали. После часа обсуждений личных тем и внутреннего спокойствия в кабинет вошли двое. Одного она знала в лицо, это был ее бывший любовник. Затолкали в автозак, при сопротивлении дважды ударили по голове, попали в висок. Тело сбросили со скалы в Охотское море. Труп Кристины обнаружили через два дня».

Утром, когда не нашел документы и жесткий диск я схватил деньги скопленные с гонораров за статьи и три имеющиеся паспорта в надежде, что хотя бы по одному мне удастся скрыться. Пошел к Тырнову. Звонить было нельзя, сразу бы засекли. Телефон отдал мальчишкам этажом ниже. Они зарыли его в песок, как мину.

– Я ненадолго. Переждать.

Ворвался я к сонному Трынову.

– Где ты был? – напал он на меня, – Ты вообще знаешь, что произошло? – Трынов стоял в трусах и пока еще сам не понимал, что происходит.

– Жанны больше нет. – О ее смерти я понял в тот момент, когда увидел, что документов нет в квартире.

– Да ты что. – Присел он на пуфик в прихожей. – Проходи, проходи, конечно. Варя, свари нам кофе. – Крикнул Андрей жене.

Варя тут же без лишних вопросов начала суетиться и бегать из комнаты в комнату. Поставила на кухонный стол чашки и какую-то еду. Страшно хотелось есть. Пока я ел все что она меняла на столе, придумывал историю, как моя вторая жена покончила жизнь самоубийством.

Варя расстелила мне диван и отправила спать.

– Отдохни, покемарь чуть-чуть, если что – звони.

Дал указания Трынов и они с Варей ушли на работу.

Лежать, а тем более спать не хотелось совсем. Я прошелся по квартире, снова что-то пожевал, снова прошелся и вошел в комнату Лешки. Мальчишка рисовал море.

«Как ее глаза» – вспомнил я.

Лёшка обернулся и улыбнулся.

– Так, парень. Задание!

Лешка ничего не понял, даже по губам прочитать не успел. Всунул ему в руки записку и отправил по адресу. Она пришла через час.

– Я знаю. – Стояла она на пороге.

– Заходи скорее. – Спрятал ее и Лешку в доме. – Ты пришла.

Я смотрел на нее маленькую и глазам не верил, что она рядом.

– Прости меня, пожалуйста. – Склонился я к ней, крепче прижимая к себе.

Лешка захихикал смущенно и побежал в комнату.

– Просто я люблю тебя больше всего на свете. – Прошептала она.

Мы сидели в кухне, и я все время смотрел в окно через тюль, чтобы никто не пришел за нами. Прийти могли в любой момент.

– Они найдут нас, Эм. – знал я.

– Расскажи мне уже правду. Мне кажется я имею право знать эту правду. Любую правду.

Обратной дороги не было. Я собрался с мыслями и рассказал все, что должен был рассказать гораздо раньше, но боялся за ее безопасность. Все это время она находилась в зоне риска. Если бы ее устранили, я бы потерял мир, мир бы стал совсем не нужным. Ее я обязан был сберечь.

Я видел, как меняется ее лицо. С лучезарного яркого до бледного, но такого же прекрасного. Ей стало страшно. Она пропускала каждый эпизод моей жизни через себя. Она была моей второй половиной, которая болела моим горем. Теперь зная все, я понимал – жить без нее я не буду никогда.

Траур федеральных каналов прекратился в полночь через сутки, и началась настоящая информационная атака. Бомбили по могильникам, под удар попадали случайные строительные компании, включались правозащитники, артисты и общественные деятели. Закрывались заповедные зоны в протест на строительство на радиационно опасных зонах. Волна митингов катилась и набирала обороты обрушиваясь на регионы. Крупные города устраивали забастовки. Людей разгонял ОМОН резиновыми палками. Но пресс-служба президента продолжала молчать. Как всегда и бывает в политической неравной игре – раскачивали изнутри, и уже не понятно было это рук дело «Коммуникации» или подключались иностранные технологи. Хочешь шторм в море брось гранату на дно.

– Тогда я тоже должна быть честной. – Не могла молчать. – Две недели назад я купила себе билет до Саппоро, свой личный. Я не хотела брать от тебя билет. Было бы неправильно бежать от тебя твоим же путем. Вчера утром я собиралась улететь навсегда. Я подготовила переезд, чтобы не вернуться. Я уезжала не от островов, от тебя хотела уехать. От человека, который столько лет мучает меня и тянет, как за веревочки изнутри. Мне с тобой одинаково хорошо и плохо. Мне с тобой порой так невыносимо бывает, и в этом душевном хаосе я чувствую такую сильную привязанность к тебе, что мне кажется, что внутри живет, кто-то еще. Потому что так сильно я не любила никого на свете. Даже своего сына.

Когда мне было семнадцать, я познакомилась с парнем. Острова тогда еще принадлежали корейцам. У власти стоял Чи Ше – он следил за внутренней безопасностью, а потом руководил островами. У него был сын Ен. Мы любили друг друга. Любили, как только можно любить в семнадцать лет.

Внутренняя война между корейцами и японцами тянется так долго, что нет ей уже начала, и конца, кажется тоже. Я летала с Еном, знаешь, как будто крылья появились. С тобой другое, с тобой я научилась дышать под водой не задерживая дыхание. Но тогда я правда любила, все полгода наших разрешенных встреч. А потом я узнала, что жду ребенка. Мой отец запретил делать аборт, а Чи Ше запретил Ену жениться. Его отправили к родственникам в Корею, а потом и сам Чи Ше исчез с островов. Пришел Мацумуро к власти. Сейчас моему мальчику было бы семнадцать лет, ровно столько во сколько я познала настоящую любовь.

Нэо было пять, когда его не стало. Мы любили гулять за храмом недалеко от «Скалы». Раньше асфальта к заводу не было, все было в гальке и камнях. Мы поднимались в гору с моря. Нэо выбежал из леса первый. Я не слышала, как едет машина. Было лето, третье августа. Я его похоронила недалеко от этого места, в лесу, чтобы никто не нашел. За рулем был Иван Юрьевич Прохоров.

– Об этом кто-нибудь знает?

– Знают. Молчат. Когда это случилось я подняла шумиху. Тогда еще пресса была свободной, не все принадлежало ему, можно было говорить о том, что происходит на островах. В должность тогда вступил новый глава внутреннего подразделения и шла реорганизация милиции из внешней во внутреннюю. Эту историю замяли. А мне сказали молчать. Потом открыли «Фактуру» – как стратегически бомбардировщик на сознание людей остров. И знаешь – это работает. Наверное, именно поэтому я не решалась уехать с Утур все это время. Здесь мой Нэо, мама моя здесь. Как я их покину? Но в этот раз, когда я все-таки собралась с духом, где-то вычерпнула последнюю ложку внутренней свободы – меня не выпустили. На границе Куру и Итурупа катер развернули и меня отправили обратно.

– Это Смолин! – я был уверен на сто процентов.

Я стал нервно ходить по кухне и пытаться усвоить все ее словам в себе, глотал их, но пока не переваривал. Я был уверен, что это Смолин, и он не позволит нам просто так покинуть остров.

В дверь постучали, Лёшка первым побежал. Я не успел его остановить. На пороге стояли Кожин и Батов. Они не были настроены враждебно. Все происходило мирно, по согласию.

– Я вернусь! – обнял я Эм, в надежде что вернусь, но в этот раз я был уверен только в одном – эти испуганные голубые глаза я вижу в последний раз.

Мы в тишине вышли из дома, в тишине сели в машину и только дверь заднего отсека автозака захлопнулась с таким криком, который еще до самого Вэна эхом отдавался в ушах.

Агенты молчали, я не смел задавать вопросы. Только на катере, когда мы оказались на расстоянии двух кресел я все же спросил:

– Убивать везете?

Те молчали, старались не смотреть в глаза.

– Это приказ и приказ надо исполнить?

– Вам приказано молчать, полковник Беруф.

Отрезал Батов и я не стал продолжать.

Только на входе в штаб, когда Кожин прошел вперед, Батов дернул меня за рукав:

– Никогда не признавайся, что ты не прав.

Лифт привез нас на этаж ниже, чем был штаб. Это была подвальное помещение заполненное трубами и грунтом. Освещая путь фонариком мы подошли к комнате в которой до этого я ни разу не был. Темная, освещалась только одной лампой. Лампа висела над старым ржавым стулом со спинкой. Вокруг по земле разбросаны приклады от оружия, пустые пластиковые бутылки, полицейские дубинки и морские веревки. Пахло сыростью и жженой бумагой. Смолин сидел на стуле. Он встал, меня кинули на его место и дверь крепко захлопнулось. Мы остались один на один с руководителем Состава.

– Не думал я, конечно, что все вот так закончится. – Он ходил вокруг меня кругами, чуть нагибаясь, низкий потолок не позволял выпрямить спину.

– А как я не думал. Даже думать не думал.

– С чего начнем? – спросил он и остановился за моей спиной. Я чувствовал его взгляд в затылок.

– Только иголки под ногти не надо, а остальное так уж и быть стерплю. – Пытался держаться я.

Он обошел меня и остановился у лица.

– Это или это? Выбирай. – В руках его лежал конверт с документами и жесткий диск.

– А с чего хочется?– Он освободил одну руку и с размаху ударил по лицу.

– Левую подставлять не стану. – Проверил я рукой челюсть. Казалось, что все на месте, но это было не точно.

– Я к тебе как к сыну относился, которого у меня никогда не было. Ввел в жизнь «Состава», а ты на меня компромат собирал. Не правильно все как-то.

– Все не так. – Я пытался оправдаться, но получил с размаха кулаком по левой щеке. – Все правда не так! – крикнул я. – Это документы, который Прохоров просил рассекретить, если вы начнете войну.

– Он что идиот отдавать документы кому- попало? – Злился Смолин.

– Он мне доверял. Так же как и вы доверяли. Не это ли хороший исход операции к которой вы меня готовили все эти годы? Не это ли значит, что я справился?

– От куда они у Камаевой?

– Да живем мы вместе, от куда они могут еще быть!

– Да ты бы никогда не отдал – замахнулся он еще раз, чтобы ударить. Бил он наотмашь с силой военного.

– Она агент и даже если я бы их спрятал на крышу и прикрыл дохлой псиной, она бы их достала не побрезговав! – внешне я старался быть спокойным, но руки рвались в бой. Мне надо было доказать Смолину, что я прав.

– Да, правду, правду я говорю! Забирайте документы и делайте с ними, что хотите это ваша жизнь, ваш гарант свободы.

– Предположим. – Неожиданно опустил он руку, и я задержал дыхание, чтобы не получить снова по лицу. – А это? – поднял он мой жесткий диск. – Это что?

– Книга.

– Книга? – хмыкнул Смолин. – Хочешь, я тебе скажу, что там? – крикнул он мне на ухо. – Здесь вся система работы внутренних органов страны, все схемы, вся жизнь сотрудников. Здесь гонка всех кандидатов операции «20-24». Если это выйдет за границы острова, то меня убьют. Тебя убьют и так.

– Смирился. – Плюнул кровью на брюки.

– А за собой мы потащим и все подразделение, и правительство… да ни одно издательство этой страны не напечатает твою книгу. Ты идиот! Всего этого вокруг – не существует. Тебя не существует!

– Фантастический роман получается.

– Я воспитывал в тебе универсального солдата, человека, который держит слово и защищает страну, а ты оказался предателем. Ты хотел предать не только свою страну, но и свою честь. Как трус сбежать с островов. Ты трус.

– Такой же, как и вы, капитан-полковник. – За слова снова прилетело по лицу. Заслуженно. Но это была правда, которую я уже не мог держать внутри себя.

Он вышел из комнаты, выключив единственную лампочку, и закрыл за собой засов железной двери.

«Арчи не знал сколько дней он пролежал на земле, сырой и холодной комнаты. Даже привыкнув глазами не могли разглядеть ничего в темноте. Он нашел на ощупь сухое место с потолка которого не капало и сел прижившись к стене. Иногда по плечам и ногам пробегали крысы и насекомые. Он отгонял их, хватая крыс за хвост, а ползающих тварей смахивал замершими, почти ничего не чувствующими ладонями. Сейчас не понятно было, что страшнее – умереть в темноте от холода или от того, что тебя съедят грызуны.

Он продолжал ждать. Арчи знал, что за ним придут. Казалось, вот-вот, дверь снова откроется и войдет Смолин или конвой и его обязательно уведут. Может быть убьют. Скорее всего, убьют. Но ничего не происходило.

Бутенко пытался спать, но сон был мимолетный, от дрожи он открывал глаза и снова ждал. Снова и снова оставаясь наедине со своими мыслями.

Мысли, как и крысы бегали от угла к углу в поисках пищи. Есть хотелось ужасно. Но Арчи не в первый раз приходилось выживать без еды. Без воды было сложнее, но он собирал в ладонь влагу на потолке и мочил рот.

Страха смерти он не чувствовал, он как будто отключился. Когда находишься на краю обрыва и остается сделать один шаг, так пусть лучше уже толкнут, чем продолжат мучать. Арчи ждал. Даже не пробовал кричать в пустоту, знал, что бессмысленно. Единственное, что умирало последним была надежда. Надежда, что придут и не спасут, а уничтожат».

За мной пришли через несколько дней. Я не знаю, сколько прошло времени. Дверь со скрипом открылась, и лампа снова загорелась, ударила ярким светом в отвыкшие глаза. Закрыл лицо руками. Резало страшно. Слышно было, как крысы разбежались по сторонам. Что-то кинули в ноги. Это была пластиковая бутылка.

– Пей. – Передо мной стоял Смолин.

Он сел на стул в центре комнаты, на котором допрашивал и вдруг так тихо, по-отечески со мной заговорил.

– Знаешь, чего я боюсь больше всего?

– Понятия не имею. – Огрызался.

– Ну, уймись. – успокаивал, – я никому об этом не говорил. Скорее всего, больше никому и не расскажу. Больше всего на свете я боюсь потерять контроль. Это может быть контроль за властью, контроль за страной и собственным телом. Меня контузило в 93-ем. Страшно было снаряды, пули, смерти. Вот это война. Но среди этой войны была жизнь. Когда я собирал друзей по кускам в Афгане я познал, что такое боль. Это сильнее, чем любой удар в спину боевика или друга, который оказался предателем. Это вот здесь. – Ударил он слегка в грудь. Я не хочу, чтобы война снова повторилась. Я не хочу, чтобы на земле снова был ад. Я просто хочу, чтобы в этой стране было все хорошо. Для этого я и приехал сюда. Контролировать поставку оружия, как в стране, так и за границей это важно. Тебе кажется, что я предатель, но это не так, сынок. Соперник должен быть уверен в своем превосходстве ровно настолько, чтобы не переступить линию нападения. Пока ты сильный – ты не нападешь. Ни один наш противник не должен быть сильным, чтобы напасть первым. Сила в силе.

– Да, убейте меня уже. – Я пил воду залпом без остановки проглотив сразу два литра не ощущая вкуса.

– Рано. – Он перезарядил обойму, только после этого продолжил. – Зачем тебе все эти записи?

– Честно?! – Скрывать уже было нечего. Эта была исповедь перед выстрелом в голову.

– Мне было четырнадцать лет, когда я зачитывался книгами Юлиана Семенова, я как будто пил воду из этой бутылки. Залпом. Быстро. Благодаря ему я начал писать. Писал обо всем, мне это нравилось. Я мечтал тогда роман написать о разведчиках, о классных ребятах, которые защищают страну, мир, не важно. Просто защищают невинных и слабых. Они на стороне добра, они правильные и честные, они вместе с людьми. Я мечтал, что мой роман будут раскупать огромными тиражами, ждать у входа в еще не открывшийся книжный новую поставку. Передавать детям в школе свои мысли и разбирать на цитаты «что же хотел сказать автор». Это была мечта к которой я никогда не приду. На деле все оказалось не так, как в грезах. Но я отказался и от этого.

Я выбрал службу, которую ненавижу всем нутром. Ненавижу эту систему, и эти ваши схемы тоже ненавижу. Все это разрывает изнутри. Мы все внутри больные. Мы озабочены властью, хотим чем-то владеть, руководить, повелевать. Я не хочу всего этого. Чемтно – я ничего этого не хочу. Почему все крутится вокруг денег и тотального контроля? Я хочу просто быть счастливым. Разве так нельзя? Разве люди не могут просто жить и не чего не хотеть или хотеть малого? Почему моя страна не может мне дать этого?

– А почему она должна тебе это давать, сынок? – Смолин дослушал до конца, как священник.

– Потому что я родился на этой земле, вырос, я отслужил в армии!

– За землю награды на грудь не вешают, награды вешают за поступки.

– Вы даже не представляете сколько порядочных, сильных духом людей в нашей стране, сколько людей нуждающихся в помощи, сколько честных людей живет в России. И все они хотят одного – мира, а им все время говорят – готовьтесь к войне. Это когда-нибудь закончится?

– Знаешь, Макс, не в той стране ты родился, чтобы так рассуждать. Если не нравится песочница, ты всегда можешь из нее выйти.

Меня зовут Макс Родин – и это мое настоящее имя. Мне 35 лет и единственное о чем я мечтаю, чтобы меня наконец убили.

– Да говорю уже – убей меня! Стреляй! Стреляй! – кричал я хриплым голосом.

– Как же мне хочется тебя ударить, сынок. – Спокойно, не повышая голос, продолжал Смолин. – А почему Бутенко? – вдруг спросил он про моего героя.

Я не видел лица Игоря Геннадьевича, оно было чуть отстранено от лампы, терялось в тени. От Смолина осталось одно темное пятно. Опознавал только по голосу, как в темном тоннеле.

– Когда меня кинули в Дамаск и познакомили со смертью, когда я видел ее на своих руках, когда я вершил чьи-то судьбы, когда кто-то вершил мою, он был единственным человеком, именно человеком, с которым я мог обсуждать смерть и переставать ее бояться, но продолжать относиться к жизням других агентов уважительно. Это был Артур Бутенко – сильный, смелый, честный и порядочный командир специального секретного подразделения. Я учился у него, я хотел был таким же как и он – бороться за свою страну, помогать сильному и защищать слабого.

– А сейчас? Что-то изменилось?

– Я не откажусь от своих слов. Вы можете удалить всю информацию на моем жестком диске, можете уничтожить все файлы, но вы никогда не сможете уничтожить, то что есть в моей голове. Я помню все наизусть, меня не обнулить. Единственное, что может спасти вас от меня – это смерть. Это я могу сделать для вас.

– Единственное, что ты можешь сделать для меня – это убрать Прохорова.

Я молчал. Я не знал как.

– У тебя есть женщина, – понял, к чему он ведет. – Она знает больше, чем ты думаешь. Я хочу уничтожить врага его же оружием – массовой информацией. Ты же, наверняка, знаешь, о чем я?

– Это было очень давно. Это не предали огласки тогда, это не сработает сейчас.

– Ошибаешься, сынок. У меня есть план и он обязательно сработает.

Я думал. Не решался и решался снова. Все три минуты времени, которые я тянул, в сердце происходила ядерная катастрофа. Слышал, как Смолин перебирает патроны в барабане пистолета, прокручивая его снова и снова. Ток гудел в проводах и трескался дойдя до лампочки. С потолка капала вода и разбиваясь на лице.

– Мне нужна гарантия. – Решился.

– Гарантия чего?

– Гарантия того, что после прямого эфира мы с Эмико беспрепятственно уедем из этой страны.

– Тут два варианта развития событий – уедешь или не уедешь. Согласись, не просто выбирать, когда ты сидишь в темном холодном подвале с крысами. Кстати, в прошлый раз агенту руку отгрызли. Не повезло.

– Пообещай мне Артур Алексеевич Бутенко, что ты сдержишь слово!

Смолин сплюнул мимо. Прокашлялся.

– Крыс специально разводил тут. – Продолжил, – Они не такие уж и живучие, убегают быстро.

«Арчи вывели под конвоем двое его бывших коллег. Отвезли домой, и выбросили прямо у деревянного порога подъезда. Превозмогая боль встал на ноги, и вошел внутрь. Из квартиры этажом ниже выбежали двое мальчишек и чуть не сбили с ног. Их мать руками оградила от побитого и грязного мужчины.

– Опять наркоманят. – Бросила она вслед заползающему по лестнице Арчи.

В почтовом ящике лежал конверт, он вытащил его. Вскрыл уже в квартире.

Первое, что сделал – набрал Эльзе.

– Встречаемся там же через час.

– Я люблю тебя.

Услышал только в трубке.

Бутенко долго стоял под горячим душем пытаясь согреться. Не получалось. Кашель бил по легким бойцовскими перчатками. Арчи одновременно согревался и пил воду пытаясь заполнить себя, возвращаясь к жизни. После опустошил холодильник, и упав на кровать, замер. Жизни в этом доме уже не было. И скорее всего уже не будет. У него так точно.

Он схватил конверт лежавший в прихожей на пороге. Вошел в спальню Кристины и вскрыл одним движением двух пальцев. Внутри лежали отсканированные документы Прохорова, которые она украла, две дебетовые карты, номер счета с паролями и письмо. Арчи развернул его.

«Привет, красавчик. Если ты читаешь это письмо, то меня уже, скорее всего, нет в живых или все сложилось гораздо удачнее и я прощена и чалю, где-то у соленого и пахнет здесь магнолиями. Конечно я на море. Так уж вышло куда бы я не отправилась я всегда буду у моря. Прости меня, пожалуйста, что я так нагло позволила себе испугаться. Не имела права. Но, кажется, что сейчас я либо решусь, либо откажусь от своей свободы. Ты же понимаешь, что не воспользоваться этим я не могла. Лучше сделать и жалеть, чем ничего не сделать. Но я оставляю тебе взамен копии. Может, если я окажусь в теплых странах, то ты сможешь по протоптанной тропинке пойти следом за мной. Не бойся потеряться, я всегда тебя встречу.

Я знаю, что ты должен был меня убить. Было бы глупо, если бы Дзержинский прошляпил бы эту возможность. Совершенно глупо. У меня было такое же задание. Только в отличие от тебя я бы этого сделать не смогла. Я любила тебя.

Знаешь, так обидно, когда можешь владеть всеми мужчинами мира, а одним, который нужен – не получается. Не знаю, как у тебя это выходило, но ты так и не смог почувствовать меня. Я для тебя была всего лишь агентом. Плачу. От того, что больше никогда тебя не увижу. Это было самое сильное чувство, сильнее сегодняшнего страха даже. Если бы я знала, что моя любовь может быть взаимной, то не испугалась нисколечко. Влюбленные вообще мало чего боятся. Когда мы вместе – никто не круче.

Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, вот прям по-настоящему, как обычный человек. Как все те, кого мы столько лет с тобой охраняли. С этой своей японской коротышкой или с любой другой страшной женщиной, но счастлив. Научись любить и не забывай, что ты самый лучший писатель на свете. Я прочитала все тексты на твоем жестком диске. Это круто. Это про нас. Ты будешь известным, если не умрешь, конечно, раньше времени. Хотя, так рождаются классики. Шучу.

В конверте две карточки и счет. На каждом из них по четыре миллиона. Очень надеюсь, что ты все же разбудишь в себе человека и не купишь на все деньги алкоголь, а отправишь все моей маме в Питер. Это единственное, что я ей смогу оставить после себя. Но если все же жизнь испытает меня на прочность, и я снова воскресну, как феникс, то я достану тебя из-под земли и отберу все деньги мира.

Целую крепко в твои сонные глаза. Всегда не с тобой и всегда не твоя я.

Кристина».

Арчи упал лицом в подушку и истошно закричал. Его будто облили кипятком. Кожа прожигалась до костей. Он скулил в подушку не имея возможности поднять лицо. Потом конечно он избавится от этих документов, но тогда он трогал копии пальцами и не могу мириться с ее уходом».

К Трынову я пришел позже назначенного. Выждал время. Тихонько постучал и спрятался за дверь. Открыл Андрей.

– Да что с тобой происходит? – Заметив меня у ограды дома, набросился Трынов и затащил в дом.

– Поверь, про это тебе точно знать не нужно.

Я вошел и Эмико накинулась на меня вся холодная. Она целовала в глаза, губы, во что попадала допрыгивая и трогала, пытаясь ощутить, что я живой.

– Ты цел. – Продолжала прикасаться.

Мы закрылись в комнате у Лёшки, мальчишку выйти не просил, мне уже ничего не мешало. Посадил ее напротив и посмотрел в ее бездонные почти бесцветные глаза.

– Я в порядке. Все это время я был в штабе.

– Тебя били? – Погладила она по лицу своими маленькими ладошками.

– Все нормально. Все в порядке. Правда. Я очень переживаю за тебя.

– Со мной тоже все хорошо.

– Эм, мне сделали предложение, которое может нас спасти. Они обещали отпустить нас.

Она молчала. Слушала. Вникала.

– Ты мне веришь?

– Тебе да. – Прошептала. – Им нет. У тебя рана. – Коснулась моего лба.

– Это все ерунда. Смолину нужно убрать Прохорова, чтобы выйти в фавориты. Он хочет, чтобы ты вышла в прямой эфир и рассказала всему миру, что он убил твоего сына. Ты сможешь?

Она встала. Молча подошла к окну, остановилась у Лёшки за спиной. Погладила его по голове, мальчишка оторвался от книги и улыбнулся ей задрав голову.

– Что ты читаешь? – спросила она у него. Он помахал головой в ответ – не понял. – Что-ты-чи-та-ешь? – по слогам произнесла, он прочитал по губам.

– Аааа – показал он название книги «Сделай сам». Инструкция по производству мелочей и ненужностей.

Лешка от заинтересованности к нему стал тыкать пальцем в картинки.

– Да, красиво. – Ответила Эм и погладила снова мальчишку по волосам. – Знаешь, – обратилась ко мне. – Если это поможет нам быть свободными. Если это поможет быть нам вместе, то я готова.

«Арчи положил на стол перед другом одну из карт Кристины и крепко обнял на прощание.

– Скорее всего, мы больше никогда не увидимся. Пусть эти деньги помогут Лешке услышать этот мир. Здесь полно звуков, которые ему понравятся.

Они с Эльзой решили провести последний день в месте, где они по-настоящему были счастливы – у нее дома. Эфир был назначен в ночь, когда в центральной части страны наступало время утреннего прайм-тайма».

На Вэне была ночь. В окнах местных жителей горел свет, но на улицах по вечерам отключали фонари, чтобы избежать толп бродящих до комендантского. Нас с Эмико привезли на остров к полуночи. Выгрузили чемоданы и доставили их в главный кабинет штаба. Мы надеялись, что сегодня ночью покинем эти острова навсегда.

Смолин осмотрел сумки, проверил каждый карман. Досмотрел карманы одежды и только после этого допустил до съемочной группы.

В комнате на белом фоне выставляли свет и камеру.

– Как все будет проходить? – Спросил я у телевизионщиков.

Корреспондента я знал. Он был единственным за все годы существования «Фактуры», кто послал Зискина к черту и ушел хлопнув дверью редакции. Слава Яровой. На крики: «ты будешь никем на островах», он гордо подмигнул шеф-редактору и больше не вернулся.

– О, я тебя знаю! – пожал руку Яровому. – Ты же у Зискина работал, да? Ты тот самый, кто решился.

– Решился, – улыбнулся Яровой. – Смотри, девочку посадим у стены, я сяду напротив. Меня в кадре не будет, только вопросы.

– Очень сомнительно.

– Хаха, – поспорил Яровой, – я тоже так думал, но ты знал, что Эмико не одна такая, знал, что было восемь пострадавших от его только наездов из них три трупа? А знал, что у Прохорова жена была, которая сбежала от него в Израиль? Домашнее насилие в нашей стране никак не контролируется и не карается. А он ее колошматил по всему коттеджу в Барвихе. А то, что бывший руководитель его пресс-службы в Москве был избит за неповиновение, м, как тебе? Даже если мы не возьмем качеством, мы возьмем количеством. Он может влиять на нас со стороны массовой информации, но он никогда не сможет пойти против свободной информации. И пока слава великому интернету мы можем рушить его жизнь таким образом.

– Как долго ты работаешь на Смолина? – понял я все сразу.

– А это уже информация конфиденциальная. – Осек меня Яровой.

У него горел глаз. С таким же чувством превосходства я пришел работать в «Состав 17». Пока этот мальчишка не знал, что его ждет впереди.

– Мы можем выйти? – спросил я Смолина сидевшего в конце кабинета.

– Полчаса. Кожин, контроль.

Мы вышли на свежий обжигающий лицо воздух, и глубоко вдохнули.

– Ты же представляешь, что совсем скоро мы будем свободны? – спросила Эм.

– Пока не могу. Пока я не окажусь на границе другого государства я не смогу поверить, что это правда. Но я бы очень хотел обрести такую свободу, которую никогда не смогу потерять.

В городе было темно и мы шли только на звук плещущих волн. Позади нас следовал Кожин.

– Меня Макс зовут.

– Что?

– Меня Максим зовут по-настоящему. Максим Родин. Мне 35 лет. Я родился и вырос в Москве. Мои родители обычные люди – отец слесарь, мама учитель. Их обоих уже нет в живых. У меня была прекрасная бабушка, я приезжал к ней на лето в деревню, в Щелковском районе. Она научила меня верить в чудо и бороться с трудностями. Одиннадцать лет я работаю агентом секретной службы, но три месяца назад я решил, что больше не хочу этим заниматься. Я решил, что хочу быть писателем. Когда-нибудь я напишу книгу о самой сильной любви на свете и стану самым счастливым человеком.

Я не видел ее лица, но чувствовал, что улыбается.

– Меня зовут Эмико Игараси, мне 34 года и я родилась и выросла на краю света. Мои дедушка и бабушка были рабами и слово свобода для них было просто слово. Мои родители были самыми счастливыми внутри самых несвободных островов страны, а я была частью этого острова пока не встретила тебя. Я получила крылья, чтобы лететь только благодаря самой сильной любви на свете.

Я обнял ее хрупкую за плечи. Нет, на краю света не так хорошо, как описывают в романах и показывают в остросюжетных фильмах. На краю света край всего и если на этом краю ты забыл, кто такой человек, то ты упал с этого края в бездну, на дно моря с которого уже не сплыть. Столько затонувших находится не только на краю света, но там, где моря вовсе и нет. Мне жаль каждого, кто не успел сделать глубокий вдох, чтобы исправить положение. Если ты человек – ты выживешь всегда, в какой шторм бы тебя не занесло и какие акулы тебя бы не окружали.

Мы вернулись вовремя, как и обещали. Кожин контролировал и через двадцать минут дал команду возвращаться.

Эмико посадили на стул, надели петличку с микрофоном и попросили смотреть исключительно на корреспондента.

– Внимание! – крикнул Яровой. – Сейчас мы запускаем прямой эфир просьба всем заткнуться и не мешать работать! Камера! Мотор! Представьтесь, пожалуйста.

– Меня зовут Эмико Игасари.

– Расскажите о том, что случилось с вами в 2008 году.

– Мы с сыном…

Я отошел в сторону, чтобы не мешать, но краем уха продолжал контролировать.

– А ты ей специально в квартиру заглушки ставил? – со спины подошел Смолин. – Чтобы я не слышал? Нарушал пункт три договора о внутренней информации.

– Третий пункт? – я не помнил и половину того, что было прописано в договоре. Тогда, когда меня привезли на острова это было не настолько важно для меня, чтобы я читал пункты прописанные в договоре. Я помнил два, но они скорее были заветами, чем правилами – нельзя покидать остров и нарушать приказы.

– Не нарушать доступ к информации, которая может помочь операции.

– Чем обычная медсестра может помочь в операции «20-24»?

– Она скрывала особо важного сотрудника внутреннего подразделения. Ты не имел права на личную жизнь, Родин. Также как и все агенты «Состава 17», тебя могли заподозрить в измене.

– Жанне?

– Родине.

– Возможно, вы правы. Хороший сотрудник спецслужб не имеет права ни на что. У него нет своей жизни и смерть к нему тоже приходит по приказу.

– Именно.

– Никогда не знаешь, чем начнется и чем закончится эта твоя бессмысленная жизнь. Но вы дали слово.

– Я не давал слово, Макс. Я дал выбор.

– То есть мы не выйдем от сюда? – Боялся даже повернуться к нему, чтобы услышать, то что слышать я совсем был не готов.

– Ты никогда не вернешься, Родин.

Слова попадали в ушные трубки и долетали до черепной коробки. Слова прекращались в звуки, звуки в мысли. Все было медленно, казалось я не понимал существую я или уже давно от меня избавились. Я так привык ждать за все пять лет моего пребывания на островах, что подождать еще пару часов я бы смог.

После эфира с Эмико сняли петличку и отпустили ко мне. Она встала рядом и ждала команды от меня, я ждал от Кожина, Кожин от Смолина. Вся эта бюрократическая цепочка, которая казалось бы не разорвется никогда могла не заканчиваться. Все в этой стране делается только через посредника, никто не может взять на себя ответственность.

– Так прощаются с Родиной, сынок. – Похлопал по плечу Смолин подойдя к нам.

– Пусть я потеряю страну, но не потеряю мечту.

– Глупости все это, Макс. Вы писатели, поэты, творческие люди – странные. В своем мире каком-то живете. Вымышленном. Надо жить здесь и сейчас и приносить пользу, а не мечтать.

– Спасибо вам, генерал-полковник Бутенко. За все. – Не обернулся я, а сразу последовал за Кожиным.

Мы вышли из комнаты. Я крепко сжимал руку Эмико.

Последний телефонный звонок я принял у границы островов между Вэном и Хоккайдо. Там же оставил конверт с документами, которые оставила после себя Жанна. Между, где их никто и никогда не найдет.

– Я найду тебя и убью! – кричал в трубку Прохоров.

Но это было уже так не важно. Через три дня на него завели уголовное дело. Операция «Чайка» была исполнена. Операция «20-24» продолжилась без меня. Игра закончилась.

Покидая остров я чувствовал, какую-то непреодолимую тоску. Это ли называется «потерять Родину»? А может быть, мы сами все усложняем? Чем проще, тем легче – говорил мой отец, но проще от этого не становилось. Неужели просто взять и поменять дом, друзей, страну, семью? Это надо делать с таким же чувством, как и менять цвет стен в комнате. Правильно ли это? А может быть рабское клеймо оно навсегда? А может быть это и есть любовь без которой нам не жить? Все ответы на вопросы находятся внутри, надо только чуть капнуть, но до этого надо дойти до последней капли, которая развернется девятиметровой волной цунами сметающей все на своем пути.

Я бросил все – дом, страну, работу, оставил на острове имя, но увез самое ценное – любовь и мечту. То, что произошло со мной на архипелаге было, как страшный сон, который я иногда вспоминал с улыбкой.

Оставшиеся сбережения Жанны я отправил ее матери в Петербург. Через год узнал, что операция на слух прошла успешно и Лешка теперь слышит. Иногда выкладывает вайны с островов в сеть. Посматриваю.

В ту ночь нас с Эмико оставили в порту Вакканая, от туда мы переехали в Абасири к отцу Эм. После его кончины перебрались в места потеплее в Китакюсю. Там и остались. Купили маленький домик недалеко от моря и посадили дерево магнолии.

Долгое время я не мог смотреть телевизор. Для меня были отвратительны любые новости и не только с родной земли. В 2024 году вы сами узнаете, кто станет президентом этой страны – кто из кандидатов дошел до конца, и убрав всех соперников стал главным преемником после обнуления. Меня зовут Максимилиан Кодзима и я обычный, самый неприметный писатель-фантаст, который все это выдумал для вас.

Восемь лет спустя

Эм нервничала. Она крутила ручку сумки между пальцами и неосознанно запоминала улицы Лондона через запотевшее от дыхания окно. Уже несколько дней шел дождь. Таксист остановился у старинного отеля неподалеку от Гайд Парка. Старый фасад здания обвивал какой-то сорняк, который стремился все выше и выше к красной кровле отеля. Белые рамы на окнах. Стена из природного камня. Все в этом Лондоне напоминало Венецию. За последние два года мы посмотрели двенадцать стран и каждое воспоминание было на вес золота. Каждая страна оставалась в сердце. Три дня назад мы прибыли в Лондон.

– Не жилец этих мест, не мертвец, а какой-то посредник… – прикоснулся я к стене.

– Хокку? – улыбнулась Эмико.

– Бродский.

Мужчины во фраках с черными зонтами спешили войти в здание пропуская красивых ароматных женщин в длинных вечерних. Звучал неподалеку орган. У католиков шла служба. Эм ждала меня у входа. За годы нашей совместной жизни она знала, что торопить меня совершенно бессмысленное дело. После того, как мы уехали с островов я как будто замер. Стал по-другому относиться к жизни. Стал слушать ее. Мы заговорили на одном языке с природой. Этот язык не сложнее японского, надо просто понять местный диалект и природа сама подскажет, какие слова из известных правильные.

– Я знаю, осталось пятнадцать минут до начала. – Успокоил я ее. – Не переживай. Мне надо это запомнить. – Коснулся стены ладонями. Они были одинаково холодными. Самое важно, чему я научился на свободе – чувствовать.

Я дописал свой роман осенью 2020 года, когда человечество только разработало вакцину от коронавируса. Оковы пандемии пали. Мир проснулся другим и я проснулся с этим миром. Роман «Архипелаг» печатали частями. Когда японские издатели отказались от «фантасмагории» – так они назвали мою жизнь на бумаге, я пробовал донести свою книгу до людей через самиздат. Самиздат – страшно, когда знаешь, что твои мысли никому не нужно и все деньги, которые должны уходить на семью уходят в никуда. Но мне повезло. У меня замечательная жена, которая несмотря ни на что верила в мой талант.

Через два года мучительных исканий мои рукописи дошли до американского издательства «Ardis Publishing». Именно эти люди подарили миру лучшее, что было написано в эмиграции Соколовым, Бродским, Набоковым, что не печатали в СССР приходило в мир через это издательство. С 2002 года они прекратили заниматься книгами на русском языке. Но общаясь в очередной раз с миром, я через переписку познакомился с Энтони. Энтони был редактором издательства совсем не долгое время. Когда-то еще в 80-ые годы он обучался у Иосифа Бродского на курсе русской и мировой поэзии. После, работал в разных издательствах мира удаленно, и в 2020 году собираясь заниматься частной практикой, продолжая, как литературный агент, задержался ненадолго в «Ardis». Он перевел мою книгу на английский и издал небольшим тиражом. Сначала покупали меня не охотно. Но через два года люди со всего мира стояли в очередях, перед еще не открывшимися книжными, чтобы приобрести бумажную мою книгу, которая пахнет еще типографией.

Я провел Эмико в круглый холл. Мраморный пол и стены, колонны, как опоры этого старинного здания, живые цветы в корзинах и люди. Люди шли мимо холла не обращая внимание на убранства и спускались в зал. Ко мне подходили здороваться, жать руку. Я еще пока смущенно улыбался, но было бесконечно приятно это редкое, но внимание. Когда идешь в нужном направлении все тебя толкает вперед, к цели. Все неосознанно происходит, главное маленькими шажками идти.

Мы вошли в конференц-зал наполненный стульями из которых составлен был небольшой партер. Наши места находились на третьем ряду. В суматохе Эм потеряла шарф, и суетно искала между стульями ругаясь по-русски. Свет погас. В зале наступила тишина. Мы вынужденно сели и приготовились. Эм с горящими глазами наблюдала за происходящим. Ведущие вечера долго говорили по-английски вызывая лауреатов по очереди. Премия длилась не больше сорока минут. За эти сорок минут я несколько раз решил, что не желаю выходить на сцену, потом, что это моя обязанность и только, когда номинирующая меня прошлогодняя победительница «Man Booker International Prize 2024» Лайла Квятек из Польши, пригласила на сцену, я узнал, что это мое мгновение. Я узнал его по цвету восторженных глаз.

– Победителем становится лауреат из Японии Максимилиан Кодзима.

Поднялся по трем ступеням в центре сцены. Подошел к белой кафедре с надписью премии и замер. В темноте передо мной был весь мир, мир, который признал меня как писателя.

– Добрый вечер, дамы и господа. – Начал я по-русски, следом шел перевод. – Меня зовут Максимилиан Кодзима и я русский. – Раздались легкие смешки и аплодисменты. – Только после эмиграции в Японию я понял, что такое русский характер. В характере моего народа есть качество, которое не дает никогда опустить руки, даже когда совсем тяжело мой народ находит силы продолжать жить дальше. Но всего этого не случилось, если бы рядом со мной не было самой сильной японской женщины – моей жены Эмико. Смесь двух кровей дала мне возможность быть самым сильным человеком на свете. Так говорит моя жена.

Я сердечно благодарю всю судейскую коллегию премии, всех, кто признал мою книгу достойной для чтения. Вас, мои дорогие читатели. Я благодарен каждому, кто купил ее, кто оставил отзыв. Положительный он или отрицательный, главное, что никто из вас не остался равнодушным.

Яркий свет прожектора ударил в глаза, и я опустил их, а затем снова продолжил привыкая к софитам.

– Вы все конечно поняли, что «Архипелаг» – это книга не о войне вне нас, это война, которая разворачивается в каждом из вас. И если уж мы боремся с внешним врагом или с самим собой – надо идти до конца. Надо всегда идти до конца, когда есть за что бороться. Никогда не опускать руки и не думать, даже на секунду не думать, что у вас не получится. У каждого из вас есть мечта – кто-то мечтает о высоких наградах, о почестях или просто выспаться в воскресенье, чтобы никто не тревожил. И это все важные, нужные мечты. И я знаю точно, что если к ней идти, то она сбудется. После, конечно придется выдумывать новую, но это гораздо интереснее, чем жить без нее. Мечтайте, да услышат вас, верьте и вера приведет вас к реализации вашей мечты. Все вы сильные!

Лучшее что мы можем сделать – это совершить ошибку, которую будем готовы исправить. Что-то исправить нельзя только в том случае, если на вашей могиле уже проросли хризантемы. Тогда в вашем романе поставлена точка.

Я писатель-фантаст, так называют меня в прессе… И пусть так оно и останется. Пусть те, кто следит за нами с неба – делают это бережнее, а те, кто следит за нами на земле делают это ответственнее. Пусть безопасность каждого из нас будет не чьей-то работой, а чьей-то совестью. Выбирая профессию мы выбираем жизненный путь, хочется, чтобы этот путь был долог, интересен и полезен окружающим. Будьте верны своим целям, действиям и призванию. Я вас всех благодарю за внимание.

Я спустился со сцены и пока шел в сторону восторженной Эм, почувствовал, что означает слово «долг». Выполнить долг перед самим собой. Стать счастливым – это долг каждого. Я прошел все испытания, как путь, путь проб и ошибок. И пусть мой путь станет самым интересным только для меня. И точку в этом романе я еще не поставил.