Представь,что мы нормальные

Представь, что мы нормальные

Представь, что мы нормальные

Aннотация

В Ситтингборне, небольшом промышленном городке на юго-востоке Англии, круглосуточно и без выходных работает фасовочно-упаковочный цех для свежих фруктов и овощей. Трудятся там в основном иммигранты и гастарбайтеры – уроженцы стран Балтии, Польши, Румынии, Болгарии и прочих стран, экзотичных в глазах немногих остающихся в цехе представителей коренного населения Англии. Кто-то приехал в Англию за деньгами, кто-то строить новую жизнь, кто-то – в поисках новых впечатлений и приключений. Среди них есть писатели, художники, комики, студенты, учителя и пенсионеры. У каждого своя история. Но имеют ли эти истории хоть какое-то значение, когда вся жизнь этих людей проходит в двенадцатичасовых рабочих сменах на непрерывном производстве с быстро меняющейся средой? Сохраняется ли для них самих ценность жизни за пределами цеха? Ответы на эти вопросы предстоит найти Мартину – вступившему в своё тридцатичетырёхлетие руководителю производства «коричневой» смены цеха.

Дисклеймер

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми случайны.

Глава 1

1

«День рождения нужно проводить там, где тебе хорошо и с теми, кто тебе по-настоящему дорог». За те полчаса, что я начинал, а «серые» заканчивали смену, эту фразу пришлось повторить раз двадцать. Впрочем, для того я её и заготовил. Когда-то отбиваться от всех одной, да ещё и заранее придуманной шуткой, казалось мне не меньшим дурновкусием, чем рисовать шаржи по шаблону. Пошло. Прошло. Хороших шуток на всех не напастись, да и кому они нужны, хорошие шутки, где их аудитория? Возможно, собирается в тех пабах, где последние годы по вечерам околачивается Дамьян, но и это, если уж ему там позволяют выступать, вряд ли. В любом случае, точно не здесь, точно не среди работников фасовочно-упаковочного цеха «Lowe & Cheel». Им бы свои двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь уже минут дотянуть, дождаться чтобы мастера линий остановили конвейеры и рвануть к выходу в надежде успеть встать перед терминалом учёта рабочего времени раньше остальных, чтобы первыми, когда на часах девятнадцать пятьдесят девять сменится двойкой с тремя нулями, приложить к сенсорному экрану терминала палец. В дни, когда много работы и весь цех остаётся до восьми, те, кому не удалось попасть в начало очереди, могут запросто провести лишних десять-двенадцать минут, переминаясь в хвосте. Десять, а то и двенадцать неоплачиваемых минут. Чтобы заплатили должно пройти не меньше пятнадцати, у нас время оплачивается четвертями часа. Но дотянуть до пятнадцати после восьми им никто не позволит, за этим следят строго. Для того чтобы следить за этим, в цехе и нужны такие как я. Следить, что деньги платятся не просто так, а за работу.

В общем, им мои шутки нужны не больше, чем мне – их поздравления. Лучше всех меня, всё равно, поздравил календарь, аккуратно поместив тринадцатое августа, день моего тридцатичетырёхлетия, на воскресенье, третий день смены «серых», мой третий выходной. Я вышел на сверхурочную ночь субботы и даже смог выспаться днём перед второй ночью. Потому что воскресенье, потому что у Сандры выходной. Благословен будь рабочий график «пять на два» у наших близких! Работали бы мы оба четыре на четыре, в разные смены, как среди цеховых семей принято, то и не ходил бы тогда Данкан в садик, а я бы вообще никогда не высыпался. Можно, конечно, предположить, что тогда сама Сандра начала бы понимать, что после четырёх дней двенадцатичасовой смены человеку жизненно необходим отдых, особенно если он и на выходных планирует выйти дополнительно поработать. Но, боюсь, даже в таком случае Данкан ходил бы в садик тогда, когда это удобнее Сандре. Так что может и хорошо, что она не вернулась в цех. Хоть в те дни, когда мои выходные совпадают с общечеловеческими, могу выспаться.

На ночь «серые» запланировали для меня работу на секции «цитрусовых». У бригады Гавина – начальника регулярной ночной смены – выходной, так что есть только я и мои люди. Две машины, две команды, один мастер. На одной машине – мастер с командой, за второй машиной и командой придётся следить самому. Посмотрел список. Из мастеров линий в ночную записался Флориан, кроме него две «лёгкие» контрактницы из нашей смены и четверо «тяжёлых» из агентства. В плане производства – ордера на мандарины, коробки по двадцать четыре сетки на одной линии, по двадцать две – на другой. На утро надо по пятьсот коробок с каждой, но разрешено паковать наперёд. Днём ожидалось, что ещё ордер на апельсины нам достанется, но «серые» под руководством Томаша собрались, поднажали и сами успели.

Отсутствие апельсинов радовало. С мандаринами можно было легко гнать машины на полной скорости, оставляя по одному пакующему за каждым столом. Апельсины, конечно, тоже можно и с одним пакующим делать, но тогда нужно самому помогать на столе и на всех кричать. В последнее время, правда, политика компании смягчилась и на апельсины, даже в ночную смену, стали стараться обеспечить команду дополнительным «тяжёлым». По-моему, расточительство и излишний гуманизм.

Завидев меня, дневные мастера с выделенных на ночное производство линий рванули к красным стоп-кнопкам, тормозить машины. Пришлось прикрикнуть.

– Работаем! Мы вас ровно в восемь сменим, а машины утром почистим. Нечего останавливаться.

Загрустили. Не уйдут на пару минут раньше. Ничего, зато денег больше заработают. Пятнадцать минут с бонусом мастера – это два фунта. Даже с мелочью. Потом ещё спасибо скажут.

Пришёл Флориан и сразу начал канючить, что он хочет четвёртую машину, он к ней привык, он на ней в нашей смене работает, он на ней сорок четыре пачки в минуту выдавать будет. Мастера секции «цитрусовых» носятся со своими машинами, как с любимыми боевыми лошадьми, хотя все они одинаково обшарпанные, одинаково застревающие, одинаково скрипучие и больные. И машины их одинаково тащат зелёную конвейерную ленту по кругу из десятилетия в десятилетие. И скорость у них одинаковая. Когда боевыми лошадьми оказываются искусственные лошадки с карусели, ни одной из них скачки не выиграть. Почему-то, когда прихожу я, или Руслан, или даже Джорджи, мы прекрасно заканчиваем ночь со средними показателями в сорок – сорок две сетки в минуту на любой из четырёх стандартных, с одним столом, машин. Так что я охотно пошёл Флориану навстречу. Сказал сорок четыре на четвёртой, вот пусть теперь и делает сорок четыре. А я у пятой постою.

– Спасибо, Март! С днём рождения! – Флориан просто расцвёл. Интересно, а если бы я не уступил, он бы, что, не вспомнил, не поздравил? Милое непосредственное румынское дитя. Пару лет назад тренировал его на мастера на ручных линиях. Бестолочь.

– Спасибо, дорогой. Видишь, день рождения нужно встречать там, где тебе хорошо и с теми, кто тебе по-настоящему дорог…

На самом деле, я почти не лукавлю. Я почти люблю ночные смены. Даже когда сам и за начальника смены, и за мастера линии. Ночью нет большого начальства, не бывает чаще всего и контролёров качества, нет бардака. Обычно даже кричать ни на кого не надо: не чаще раза в час, и говорить не о чем. Вставляй вместо берушей наушники – начальства нет – и следи за тем, чтобы ни у тебя, ни у мастера на соседней линии не было перебоев, чтобы не кончались ни фрукты, ни сетка, ни плёнка. Время от времени, конечно, нужно подбадривать людей на линиях, к середине ночи они часто начинают уставать и клевать носом, но как бы ни гордились «цитрусовые» своими лошадками, сорок четыре упаковки в минуту на машине — это не та скорость, с которой хоть кто-то из операторов, подающий ли, сортирующие ли девочки или пакующий должны испытывать сложности. Если кто не справляется – им тут не место.

Я развёл людей по машинам, проверил принт на наклейках, привёз из холодильников склада себе и Флориану по паре палет на начало. Заодно проверил – как минимум часть фруктов с верхних ярусов спущена, значит, кто-то из складских получил накладные, можно не волноваться. Ближе к полуночи надо было бы всё равно пройтись по холодильникам и проверить – всё ли снято. Поздняя смена складских работает до четырёх нулей, если окажется, что водители погрузчиков нам не все фрукты скинули, останемся на полночи без работы, останемся виноватыми, получим дисциплинарные взыскания. Менеджер склада, Раймис, надо признать, своих защищает крепко – не докажем, что это по их вине нам фруктов не хватило, офисные даже слушать не станут, чтобы с Раймондом лишний раз не связываться. Придётся брать погрузчик, спускать фрукты самому, а это, без лицензии, тоже нарушение инструкций, тоже потенциальная «дисциплинарка».

Работа пошла. Машины размеренно гудели, отщёлкивая стянутые сплавленной плёнкой сетки, на столах пакующие привычно подбирали по четыре сетки в руку, подающие высыпали фрукты в машину одним ровным слоем без горок и пробелов, так чтобы девочкам было удобно сортировать. Девочки сортировали, Флориан стоял рядом со своей и то ли втолковывал ей стандарт, то ли просто точил языком.

– Плохие фрукты? – Окрикнул я и мастер в ответ жестом показал, что, нет, всё нормально. Значит, второе. Пусть болтают, если работа идёт. Я встал в глубину своей пятой, загороженный и от всех камер, и от оперативников, между двумя корпусами, каждый, при нормальном полёте, выдаёт по двадцать-двадцать две сетки в минуту. Достал неположенный в цехе телефон – ночью, укрывшись от камер, можно. Мне можно, я знаю, что всё идёт как надо. Конвейер размеренно щёлкает. Раз, два, три, четыре. Машины работают, работа идёт. Можно расслабиться. Свежие рулоны плёнок, свежие мотки сетки. До перерыва хватит. Перерыв – через два часа.

Я почти люблю ночную смену. Это, наверное, единственное время, когда получается расслышать собственный голос. Или что-то отдалённо на него похожее. В фейсбуке вернувшиеся домой «серые» активно писали поздравления на моей «стене». Основная масса «коричневых» отметилась ещё утром: выходной, никто над душой, запрещая пялиться в телефон, не стоит. Никто коршуном не кружит, не высматривает не пронёс ли оперативник телефон в цех. Я не кружу. Я дома, отсыпаюсь между ночными сверхурочными. Можно меня и поздравить по такому поводу. Если не с возможностью выспаться, то хотя бы с днём рождения. Тридцать четыре. Христос, кстати, в моём возрасте уже отстрадал. Хорошо иногда слышать свой голос. Люблю.

В мессенджере сообщения от тех скромных, кто не решился писать на «стене», и тех, кто, наоборот, хотел подчеркнуть, что у нас более личные, достойные «лички» отношения. Лайки постам, лайки сообщениям, к двум надо будет ещё вернуться, остальные можно и не читать. Главное – лайкнуть. Тёплые доверительные отношения важны для работы. А те двое… Их голоса я, пожалуй, хочу слышать не меньше своего. Их голоса я, по крайней мере, ещё узнаю.

Рената. «Тридцать четыре, Мартышка! Помнишь, что такое 34? Идеальное число, идеальный возраст! Пользуйся!» Треть хозяйства Хультманов была раньше засажена яблонями одного сорта, дающими ранние плоды, чтобы их раньше можно было начинать продавать. Прореживая их, нужно было оставлять ровно тридцать четыре плода. Ожидалось, что тогда яблоки будут получать оптимальное количество солнечных лучей и питательных соков. То ли, потому что так установили шведские учёные, то ли просто потому, что так было заведено в шведской семье Йована. В любом случае, мы так делали, из года в год, каждый сезон. Воспользоваться советом, оставить тридцать четыре, сорвать лишнее? «Спасибо, солнце! Йовану привет. Не трогайте поздние, их ещё рано рвать!» Подмигивающий эмодзи и тут же ответ. «Кого ты учишь? Хочешь доказать, что знаешь хоть что-то лучше нас – милости просим, дорогу знаешь! Приезжай и покажи!» На их ферме, тогда ещё ферме Йована, я когда-то просидел без малого пять лет. Я, Рената, Дамьян. Роба, опять же. Так, а что Дамьян пишет? «У меня пять минут в Фавершаме в следующую субботу. Приезжай с Робой, получишь подарок! Будь!». «У тебя нет денег на такой подарок, ради которого можно терпеть пять минут твоего стендапа… Спасибо!». В ответ – картинка с кулаком и подпись: «Палец сам оттяни». «Вот-вот». Следующая суббота, получается, первый выходной. Можно съездить. В комментариях к поздравлениям персонал обеих смен нашего цеха обсуждал, какие жизненные обстоятельства вынудили меня в днюху в ночь выйти. Какие? Жена, ребёнок, съёмная квартира, которую так хотела жена и которая нам не по карману и, главное, моё нежелание быть, во всяком случае – быть в этой квартире. Обновил статус: «День рождения принято отмечать в месте, где тебе по-настоящему хорошо, с теми, кто тебе по-настоящему дорог. «Lowe & Cheel» - компания, где чувствуешь себя в кругу семьи!». Пусть развлекаются. Отключил приложение. Что-то не так. Раз, два, три, четыре – выпадают сеточки из корпуса у меня за спиной. Раз, два, три, четыре – посылает на конвейер второй корпус моей машины. Обе стороны работают.

– Флориан! – кричу, не глядя – У тебя одна сторона встала!

– Ой, точно… Не мой день…

У него любой день – не его, даже ночь. Дамьян, когда начальником ночной смены здесь работал, стоя в Центре Управления, не только слышал если на «цитрусовых» что-то переставало работать, но и мог по звуку определить на какой машине какая из сторон встала. Я так не могу. Но я ни в ночи, ни на «цитрусах» постоянно не работаю – хожу сверхурочно и, в основном, не машины слушать, а себя. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Вот, теперь всё правильно, теперь всё хорошо. Разве тридцать четыре? Да.

В перерыве взял два пятнадцатипенсовых кофе из аппарата и вышел на улицу. В дневную я редко покидаю здание, уличные скамейки – место курильщиков и некурящему надо очень захотеть к людям, чтобы терпеть их смрад. Бывает, конечно, и такое, но редко. А ночью на улице хорошо. Фонари не горят, незачем – тратить деньги понапрасну руководство «Любви и Покоя» не будет. Машины в это время мимо не проезжают, это по утрам в промзоне вечная пробка. Ночью пусто, темно и серо-коричневая обивка здания сливается со мраком. Выходишь – и словно нет ничего. Ни гула фасовочных машин, ни людей, ни любви, ни мира. Только покой. Только звёзды, бодрящий ночной ветерок и дрянной, но горячий кофе. Мог бы, конечно, в первый перерыв и одним стаканчиком ограничиться, пока и так бодр и весел. Всё равно же, и на второй, и на третий буду двойные брать. А под утро буду ходить с дикими глазами, злой и бодрый. Ошалевающий.

– У тебя днюха, начальник? – Пакующий с машины Флориана. Литовец из агентства. Днём редко бывает, но в ночных мне часто встречается.

– Есть такое…

– Выпьешь со мной? – Приложился и протягивает мне, побалтывая.

– Спасибо, на работе не пью… – Ну вот, и ждать утра не пришлось. Ошалеваю. Хорошо, что два стаканчика, злее буду. Пошатываясь, литовец отшагнул от меня в ночь, не зная ещё, что для него она закончилась. Идиот. В стороне красным пульсируют огоньки курильщиков. Их, если не принюхиваться, можно спутать со звёздами.

Вернулся в цех за пару минут до окончания перерыва, взял со стола Центра Управления лист со списком агентурных. Прошёл к дверям. Оперативники понемногу сползались, натягивали халаты. Вышел к ним, остановил борющегося с рукавами литовца.

– Ремигиюс Тракайтис, ты?

– Я, начальник, – Он кивнул настороженно. – Проблемы?

Мужик, ты работаешь в ночную смену, либеральное время разумной вседозволенности, получаешь зарплату с ночным бонусом, а у тебя хватает ума сообщать исполняющему обязанности начальника смены, что ты бухой на работе. Конечно, у тебя проблемы. Это помимо меня.

– Ты на сегодня закончил. Вот здесь распишись… – В окошке «окончание смены» напротив его фамилии я написал: «22:30», по сути, даря ему оплачиваемый перерыв. Мог ставить «22:10», время, когда мы вышли. Должен был ставить так. Так было бы правильно. Но я стараюсь не быть мелочным.

– Начальник, ты чего… – Он покорно взял ручку, но расписываться не торопился. Я вздохнул.

– Представь, если что-то случится. Даже не обязательно с тобой. Пожар. Просто пожарная тревога. Сигнализацию замкнёт. Приедут проверять, а ты пьяный. А ответственный – я… И зачем мне это?

Агентурный молчал. Остальные, старательно не прислушиваясь, ограждаясь от нашего разговора, прошли в цех, только Флориан продолжал сосредоточенно затягивать халат. Меня ждал. Спасибо, хоть не вмешивался.

– Начальник, – Тракайтис наконец-то расписался и теперь просто обречённо мычал на меня. – Начальник, ну как так-то?...

– Думать надо… – Я пожал плечами. – Отметься на терминале. Спасибо за работу.

Мы с Флорианом прошли внутрь. Пройдя несколько шагов, я остановился, обернулся и проследил за литовцем. Тот прижимал палец к экрану. Хорошо. Я вписал «DNR», do not return1, рядом с его подписью и расписался сам. Надо будет утром Томашу записку оставить.

– Я встану вместо него, а ты за обеими машинами присмотришь, – Машины идут хорошо, много работы это Флориану не прибавит. Но он всё равно не доволен.

– Март, ну он же не один пил, а его одного вышвырнули…

Бестолочь. Честное слово.

– Ты знаешь с кем он пил? Покажи, я его тоже вышлю. Будем с тобой оба вообще без тяжелых работать, сами на подаче, сами на столах, сами наклейки и плёнку менять.

Задумался. Медленно покачал головой. То-то.

– Как запустишь машины, сходи в склады, проверь, пока складские не ушли, все ли фрукты для нас спущены.

Флориан, продолжая сжимать губы, молча кивнул. Покорён, но не сломлен. Мы пошли к машинам. И только перед самым нажатием пуска он решился.

– Хочешь, я паковать встану? У тебя, как никак, день рождения…

Ого! А вот это уже было проявлением искренней любви и заботы. Это он, оказывается, не на меня за несправедливость дулся, это он благородный порыв в себе душил. Всех не передушишь… Лапочка моя бестолковая.

– Спасибо, – отвечаю, не показывая, что тронут, – мне не сложно.

Чем дольше в цехе работаю, чем выше должность занимаю, тем сильнее убеждаюсь, что лучшая работа здесь – работа оперативника. Самая низкооплачиваемая тоже, да, но зато стоишь себе у крутящегося стола, у колеса, у барабана, упаковки собираешь, коробки на поддоны складываешь. Люди, бегут, орут, суетятся. Время летит. А ты где? Тебя нет. Только – раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре. К вечеру болит спина, гудят ноги, но ни одной плохой эмоции. Чистая сладкая тяжелая физическая усталость, под которой легко, что под тяжелым пуховым одеялом, засыпаешь, едва добравшись до кровати. И ты где? И снова нет тебя. А утром опять на работу, за колесо, в колесо. Жаль только платят мало.

Оранжевые мешочки мандаринов съезжали на чёрный стол, откуда я перекладывал их в зелёные коробки. Чёрное и оранжевое, оранжевое и зелёное. Классические сочетания. Хотя с оранжевым нужно быть осторожным. Слишком яркий цвет, он в любой комбинации старается доминировать. Ржавчина, если она есть, всегда всё затмит. И всё равно красиво. Жаль, сетка для этой линии продукции тоже оранжевая, сюда бы красная подошла, как для апельсинов. Или даже предназначенная для слив – бордовая. Да, было бы самое то.

– На земле всего по паре палет на каждую линию осталось….

– Ну, как так, Флориан?

И даже ругаться бессмысленно. Сам виноват, хоть и попросил проверить. Не он ответственный. Он-то понятно, наперёд известно, что ответит. Вот, сейчас.

– Ну, не мой день…

А поскольку уже почти час ночи, то и следующий день не его будет. Заранее обречен. Его не ругать, его жалеть нужно. Бестолочь. Складские, скорее всего, закончили. Интересно, Роба сегодня работал? Не помню наверняка, но вполне может быть. Он, когда в вечернюю смену работает, любит во дворе у парковки фур позависать. Двенадцать пятьдесят девять, час. Можно проверить.

– Тормози машины, веди людей на перерыв. Пойду, посмотрю, что можно сделать.

В склады из цеха можно попасть множеством путей. Один из проходов как раз тут, напротив четвёртой машины, надо только пронырнуть под тяжелыми пластиковыми занавесками. Но я без куртки, а там холодно. Так что, мой путь в этот раз вёл в обход, через черешенную. Помимо самой черешни там фасуют сливы, чернику, иногда виноград. Всё это, как и черешню, нужно упаковывать при низкой температуре. Кроме винограда – его там пакуют в разгар сезона, не из-за температуры, просто тогда ордеров много и трёх машин в основном цеху не хватает. В черешенной поддерживается постоянная температура в два градуса по Цельсию, и у входа в неё висят утеплённые светоотражающие куртки для работников. Из черешенной можно попасть напрямую в десятый холодильник, а оттуда – в самые недра склада, в зону разгрузки.

Датчики в десятом холодильнике не среагировали и свет с моим появлением не зажёгся. Значит, тот, кто отвечал сегодня за позднюю смену, уже закончил с финальным обходом и, скорее всего, ушёл. В зоне приёма тоже темно. И пусто, только выгруженные из фур, но не развезённые по холодильникам палеты с фруктами стоят рядами. Жёлтым горят зарядные устройства заряжающие припаркованные автоматические тележки, зелёным – уже зарядившие. Пусто, но здесь я никого встретить и не рассчитывал. Прошёл мимо погрузчиков дальше. Офис складского начальства, диспетчерская, куда водители приносят бумаги на подпись и узнают, сколько им предстоит ждать до тех пор, пока придёт их очередь на загрузку или выгрузку. В диспетчерской есть двери наружу и нет камер. Она тоже вроде офиса, а в офисы ставить камеры неэтично. Работающие в административных помещениях люди благонадёжны и преданы делу «Любви и Покоя». Даже в самих складах камеры просматривают только центральные коридоры и основные холодильники. В комнатах дозревания, например, этой персональной вотчине менеджера департамента контроля качества Андриса, камер, нет. В хранилищах авокадо – нет. В тоннеле, служащем станцией для погрузчиков – нет тоже. Плотно и неотступно следить нужно только за нами, «цеховыми», дикими. Я толкнул дверь. Не заперто. Воняет тлеющими гнилыми луковицами. Роберт ещё не ушёл.

Роба – наиболее близко подходящий здесь под определение «друг» для меня человек. Наиболее близко к нему подходящий. Из тех друзей, которые получаются, когда судьба постоянно, как из лужи в лужу воду, переливает вас, одним ковшиком зачерпывая, и как-то оказывается, что вы с этим человеком с незапамятных времён всё время рядом плывёте и только с ним вдвоем и помните ту первую, где вода была ещё чистой, лужу. Прозрачную, блестевшую на солнце лужу, которая не искажала вас мутными маслянистыми пятнами, не разъедала, а лишь увеличивала, подчёркивая. Мы с ним ещё в моё первое лето у Йована познакомились. Сейчас Роберт сидел на сухом пятачке асфальта чуть в стороне от двери и, уставившись маслянистыми глазами в увеличенное небо, накуривался.

– Здорово!

– Привет, Мартин. С днём рождения!

– Прошёл уже, но всё равно спасибо, – Я присел рядом, стараясь оценить состояние Роберта. – И что тебе снова домой не идётся?

– Да, в общем… – Он протянул мне самокрутку, я отказался. – Ола, кстати, с парнем съехалась. Сегодня ключи отдала.

По Роберту тяжело угадать. Он всегда такой. Слегка приплывший. И с соседями ему всегда не везёт, с тех самых пор, как мы разъехались. А это давно было.

– Найдёшь кого-нибудь… Пройдись, агентурных поспрашивай…

– Найду, – он затянулся. – А кто сегодня у тебя работает? Нет такой, чёрненькой, с обёрток?

Машины обёрток, хоть и считались отдельной секцией, но находились под присмотром начальника секции «цитрусовых». Я за ними не следил. Чтобы вспомнить, кто из регулярных людей той половины на какой машине работает, мне нужно было время. Так… На обёрточной секции работают… Лина, Магда, Иоанна, Дана, Малгожата, ещё Малгожата, Дарья, Таня, Зоя, Остальные – нерегулярные. Лина и первая Гоша– светлые, Таня и Зоя – старые, Магда, вторая Гоша, Дана или Дарья. С девушками ему тоже давно не везёт.

– Дашка, что ли? – Роба кивнул, стараясь скрыть нетерпение. Надо же, угадал. – Нет, она вообще в ночные редко записывается. А что, разве ей жильё нужно?

– Да нет… Я её звал как-то… Всё решает…

Вот не подумал бы, что Дарья в его вкусе. Маленькая, остроносая, похожая на мальчика из голодающей семьи. Ладно, на будущее стоит запомнить, но пока хватит болтать. Скоро перерыв закончится.

– Слушай, раз всё равно ещё тут, сними фрукты, а?

– А сам? – Роберт выразительно показал мне окурок. Можно подумать, он только после конца смены так. Конечно.

– Времени нет. У меня одного пакующего не хватает, сам на столе стою… Ну, пожалуйста… В качестве подарка на день рождения…

– Сам же говоришь, прошёл уже… – Роберт неохотно поднялся. – Ладно, пошли, дашь накладные. А я твоего, кстати, спрашивал после одиннадцати, что-то ещё надо? Не, говорит, всего хватает…

– Ну, знаешь, у всех бывает… Не его день…

Славно: удалось договориться и даже успел до конца перерыва. Конечно, пришлось обойтись без кофе, но можно считать это компенсацией за двойную десятичасовую порцию. Пять минут. Выходить из цеха бессмысленно. Вместо этого принёс Флориану новую плёнку и сетки, поменял наклейки на одной стороне на четвёртой. Можно работать.

В дневную смену перерывы распределяются примерно так: после десяти, после часа и после четырёх. Конкретное время зависит от ситуации. Если работа есть, если все секции заняты, все линии запущены, если начальники секций не хотят толкаться на перерыве и заботятся о личном пространстве, то делим цех на два потока. С десяти минут после и до половины отдыхает одна часть, с без двадцати до одиннадцати, двух и пяти соответственно – другая. Если же цех полупустой, или если Аркашке хочется курить и плевать, что сейчас очередь моей половины идти первыми, то отдыхаем все вместе. Так же должно быть и с ночной сменой: в десять, в час и в четыре. Круглосуточное производство, двенадцатичасовые смены, одно время на всех. Очень удобно. Только если днём большая часть цеха работает с восьми до восьми, и если заканчивают раньше, значит мы виноваты, плохо рассчитали, то ночная чаще всего заканчивает между шестью и семью утра. После семи приходят дневные начальники секций, мастера линий. Им надо готовиться. А до шести уходить никто не хочет, потому что до шести начисляется ночной бонус, приятные дополнительные полтора фунта в час. Поэтому ночью перерывы часто сдвигаются на полчаса-час, как начальнику ночной смены удобнее. Это ещё Дамьян придумал.

Мирно допаковал до следующего перерыва, до половины четвёртого. Отпустив всех на заслуженные двадцать минут отдыха, проверил за Флорианом бумаги. «По двадцать четыре» готово семьсот пятьдесят боксов и восемьсот – «по двадцать два». Быстро посчитал: не сорок четыре в минуту, и на четвёртой даже не совсем сорок. Коробок двадцать Флориан за ночь потерял. На самом деле, всё равно неплохо, средние девяносто семь – сто процентов от стандарта в час. Можно после перерыва досыпать привезённые в цех палеты и больше уже не везти. Это примерно полтора часа. Плюс – полчаса на уборку. Идеально. А Флориана можно даже похвалить. Удивительно, но заслужил.

Я вышел из цеха. В этот раз не стал идти ни на улицу, ни наверх, в общую столовую. Бросил на крючок халат и белую шапку, бросил монетки в аппарат, стоящий прямо тут, в прихожей у дверей в цех, и с двумя стаканчиками сел на корточки, опираясь спиной на вечнозелёную стену. Вот и ночь почти прошла. Полтора часа попаковать, потом, пока они убираются – проверить и закрыть за Флорианом бумаги, написать Томашу про «невозвращенца». Можно даже в офис зайти, поздороваться, если кто-нибудь пораньше придёт. Интересно, Тамара работает? Ну-ка… На прошлой неделе она говорила, что в пятницу не работает, идут с мужем куда-то. В субботу утром, когда я уходил, её не было. Значит, должна быть сегодня. У девочек из офиса восьмичасовые пять-два, почти стандартные, только выходные у каждой смещены по-своему и раз в месяц пересматриваются. Интересно, на что это похоже, жить в таком графике? Спросить Сандру что ли? «Сандра, ты уже пару лет так, на что похоже жить?..» Обидится.

С последними фруктами провозились чуть дольше, чем предполагал, машины выключили только без пятнадцати шесть. Раздав указания по уборке – по сути излишние, все и так знают, что делать, но ритуально обязательные, и сказав Флориану вывести палеты с продукцией в склад, взял его бумаги и пошёл в Центр Управления. Оттуда просматривался весь цех. Посмотрел в противоположенный «цитрусовым» конец цеха, туда, где секция ручного сортирования упирается последними линиями в окна офиса. В офисе желтел, словно заря на горизонте, проникающий к нам через стёкла окон, тщетно пытающийся осветить тьму погашенной половины цеха, свет. Значит, кто-то есть. От принтера вдоль внутренних окон прошла и села спиной к цеху Тамара. Высокая, спина ровная, осанка строгая, словно по линейке. Такие спины, на самом деле, труднее всего рисовать. А стрижка новая. Укоротила и, кажется, перекрасила.

– Тебе идёт, – Набрал её номер по внутренней связи и заявил, не здороваясь. Она рассмеялась и, обернувшись, помахала мне через стекло.

– Болтун, ты же даже не видишь оттуда, чего врёшь?

– Правду видят сердцем, а не глазами, и говорить её легко и приятно, – Я помахал в ответ. – Хорошего дня, солнце!

– Спокойной ночи, болтун! – Она повесила трубку и, кажется, продолжая улыбаться, отвернулась. У нас с ней флирт. Флирт с офисом очень помогает работе. Можно было бы ей ещё быстренько розу нарисовать, но уже лень. Настало утро, ушло настроение. Пора домой.

Ещё один стаканчик, чтобы пережить часовую пробку, взял с собой в машину. Сидел, заведясь, прочухивался вместе с мотором, смотрел, как стекаются на парковку «Lowe & Cheel» серые мастера линий и контролёры качества. Они должны начинать в семь тридцать, но у «серых» никто толком не следит, поэтому мастера пробиваются в семь. Лишнее оплачиваемое время. Лишнее время стекается в клоаку любви и покоя, лишнее, потому что самим тем, кто сливает его туда, оно явно не нужно. И кому-то другому до отведённого этим людям времени тоже нет дела. Тратьте, ни на кого не оглядывайтесь! Транжирьте как хотите! Пробивайтесь, хоть в семь, хоть в полседьмого пока не поймают! Тратим, транжирим. Жаль, больше шестидесяти часов в неделю работать нельзя. Пора ехать.

Я почти люблю ночные смены. Это наиболее близкое к приятному время моей жизни. Даже больше – это наиболее близкое к личному, принадлежащему только мне, время. И, по тем же причинам, я люблю время, проводимое в машине – оно приятное, оно моё. Казалось бы, при таком совпадении, дорога домой могла бы быть счастливым, завершающим смену, финальным мазком, щедрой компенсацией за то, что я домой возвращаюсь. Но нет. Утренние часы между Ситтингборном и Мейдстоном, утреннее направление от острова Шеппи к Лондону заполнено не счастьем, а фурами. Сами фуры могут быть наполнены чем угодно: от счастья в виде контрабандных сигарет, до набившихся внутрь в поисках собственного счастья нелегальных эмигрантов из стран востока и Африки. В самих фурах счастье может храниться тоннами, но я, стиснув зубы и пытаясь держать глаза открытыми, стараюсь проскочить, увернуться, уследить, чтобы не врезаться в него. Пробка после ночной смены – это ужасно. Час, проведённый у обрыва сознания со спущенными в небытие ногами. Час, убедительно доказывающий, что осознанность переоценена, а автопилот работает. Всякий раз, возвращаясь домой из ночных смен, я хотя бы несколько раз просыпался и находил себя остающимся в пробке. В аварии не попадал.

Не попал и сейчас. Попал через внутренний утренний серый гараж по общим красным ковровым ступенькам в квартиру, где всё ещё спали Сандра и Данкан. В этой квартире низкие потолки и крошащиеся, не держащие даже просто гвоздей, стены из гипсокартона. В остальном – если не искать места, куда себя приложить и повесить – квартира хорошая, мы её уже четыре года снимаем. Две ванных, две спальных комнаты, общий зал, широкий, пусть и с низкими потолками, коридор между ними. Кухня изначально была оборудована посудомоечной и стиральной машинами, плитой. Посудомоечную мы с позволения владельца выбросили, стиральной пользуемся, холодильник купили. На плите готовим, на плите сковорода с двумя окорочками и кастрюля с бело-зелёным набором овощей. За окорочки Сандре спасибо – позаботилась, подумала о возвращающемся с работы муже. Не жена – золото. Овощи пусть лежат: к позолоченным окорочкам лучше подходит сусалью ложащееся на серый хлеб масло и завершает композицию золотистый виски. Виски кончается, надо или с Данканом в магазин выбраться, или завтра после работы заехать. Завтра на работу. Сегодня ещё не кончилось. Сегодня ещё не началось. Завтра на работу.

В спальне музыкально зазвенел Сандрин будильник. Зашуршала сама Сандра, зашумела вода. Потом Сандра пришла ко мне в общую комнату и что-то спросила. Я что-то ответил и унёс на кухню обглоданные косточки. Пошли, разойдясь по ванным, умываться. У неё утро понедельника, у меня ночь, когда прошёл день рождения. Она красилась, одевалась и что-то уточняла про погоду. Я отвечал, что не знаю, но серо и пасмурно, тяжело волоча ноги, тащил себя в спальню и взбирался на кровать. Она, помахав на прощанье, пробежала по коридору и хлопнула входной дверью. Я, широко разбросив руки, закрыл глаза. Зачем-то тридцать четыре. Завтра на работу. Скоро вставать.

Данкан проснулся в десять. Это неплохо. Иногда он просыпается в девять, иногда – ещё до того, как усну я сам. Десять – хорошо. К тому же он радуется папе и с удовольствием соглашается подремать с ним в обнимку на родительской кровати. Ещё час, иногда два. Конечно, при этом Данкан ёрзает, кружится, пытается меня одновременно задушить и запинать, отталкивает всеми конечностями и старательно залезает тушкой мне на голову. Зато не требует открывать глаз. Это можно вытерпеть, это лучше, чем прямо сейчас вставать. Всё что угодно, лишь бы оттянуть наступление момента, когда сын потребует завтрак.

Настал. Встал. Наощупь пробрался на кухню. Висящего крестом на мне Данкана стряхнул и отправил на омовения. Родился бы он на пару месяцев раньше, пошёл бы в сентябре в школу. Но нет, к началу учебного года ему только три, значит, ещё год будет ходить в садик, ещё год, когда я дома, будет оставаться со мной. Четыре на четыре – очень удобный график. Садик – дорого. Общение сына с отцом – бесценно. Каша подгорает. Данкан меняет пижаму на шортики и майку. Я, выковыривая из овсянки весь прогорклый спектр, от жёлтого к тёмно-коричневому, думаю, что нужно обновить краску перед сменой. Кажется, просыпаюсь.

Завтрак даёт возможность побыть с закрытыми глазами ещё полчаса. Можно включить сыну мультики и удвоить это время, – под мультики Данкан кушает медленно. Но мы стараемся не приучать его к связке «еда – телевизор». Вообще, чем меньше телевизора – тем лучше. Всё лучшее – детям. Потом мы рисуем, играем с машинками, я, кое-как попадая в буквы, читаю вслух рассказ из какого-то детского сборника. Потом сижу с остановившимся взглядом, слушаю, как Данкан пытается этот рассказ пересказать. Невпопад просит бутерброд, дёргаюсь, пытаясь понять, шевельнулась ли фура во втором ряду или это я куда-то качусь, обещаю сделать, когда он закончит. Надо ножи заточить. Или купить новые. Какие всё-таки низкие здесь потолки, пришлось бы поджимать ноги.

Потом мы идём гулять. В парке отвратительно солнечно и, судя по мерзко кишащим везде детям, тепло. Я сам не уверен, мне, как всегда, до лёгкой дрожи прохладно, я кутаюсь в летнюю куртку. Но Данкан, всё ещё в своих утренних шортах и майке, доволен, радостно убегает кишеть в пёструю мешанину других детей. Я щурюсь на скамейке. На улице не так плохо, на улице голова понемногу свежеет. Постепенно дети перестают казаться бессмысленными брызгами засохшей на мольберте парка краски, из них вырисовывается узор. Фильтр тучи превращает желтизну неба в умеренно тусклую сепию. Уже лучше. Но все равно, я не люблю долго бывать днём на улице. Отвык. Прошли те времена, когда я практически жил в пропитанном солнцем воздухе. Когда практически жил.

Зато Данкан на улице чувствует себя хорошо и почти не требует моего внимания. Подбегает иногда, лопочет что-то, показывает. У меня получается одобрительно кивать и улыбаться. Получается помнить, что это любимый сын, что я, в общем-то, неплохой отец. Может быть на улице не так плохо, когда это не прокуренная улица с толпой дымчатых оперативников.

Наконец, Данкан устал. Мы пошли в сторону магазинов, зашли в косметический, где, пока я покупал краску для волос, Данкан в полном соответствии с либеральной свободой выбора рассматривал разноцветные тени для век. К умилению работницы зала даже обмазал себе щёки фиолетовыми. Чему умиляться? С голубыми глазами фиолетовые тени не сочетаются. Хотя, опять же, свобода выбора, свобода выражения, свобода дурновкусия.

Виски, я проверил, на вечер хватало, и, кажется, с утра Сандра что-то говорила о мясе, которое она потушила, надо только подогреть. Так что, в продуктовый мы не пошли. Вернулись домой. Данкан сразу же схватился за раскраску и стал делать фиолетовые веки всем – пиратам, солдатам, животным и машинам, а я мыл посуду и варил нам на обед яйца. Потом мы счищали коричневую скорлупу и ждали Сандру. Данкан надкусывал белки, находил внутри синевато-серые мешочки сваренных в крутую желтков и расстраивался. Я давил серость и размазывал жёлтые крошки по чёрной тарелке сына. Тарелка напоминала крутящийся стол на секции «цитрусовых». Сын радовался и просил ещё. Я ждал Сандру.

Сандра вернулась без пятнадцати пять и сразу же стала рассказывать о том, как неправы её боссы. Когда-то давно, после материнского отпуска, она решила не возвращаться в наш цех, потом решила, что ей тяжело дни напролёт сидеть с ребёнком, ещё раз наотрез отказалась вернуться в лоно любви и покоя и устроилась офисным администратором к каким-то эстонцам. Офис находился в гараже, эстонцы занимались продажей в интернете разного мусора из Китая или откуда ещё этот мусор удавалось перехватить. Платили мало, не трудоустраивали официально, не оплачивали отпуска. Зато не требовали опыта и сертификатов. И, конечно, не были цехом, фабрикой или Данканом. Главное – чётко расставить приоритеты. Я, дождавшись, налил себе виски, поставил бокал рядом с ноутбуком, зашёл на страницу. Сообщение от Томаша с вопросом за что DNR – точно, так и не написал ему утром. Сообщение от задээнэренного с проклятьями. Не поленился, нашёл. Идиот, но целеустремлённый, не пропадёт. Агентств много, разных фабрик и цехов ещё больше. Или наоборот.

Сандра переключилась на сына, а я пошёл обновлять краску. Последний год, поняв, что вряд ли уже дождусь, когда мои светлые волосы станут темнеть, так и помру блондином, я начал краситься в огненно-рыжий красный. Сандра то ли не обратила внимания, то ли я сам не заметил её реакции. В цехе же остановились на версии, что таким образом, я подчёркиваю принадлежность к «коричневой» смене. Самому мне хотелось верить, что я просто пытаюсь сохранить в себе что-то яркое, но я быстро понял, что правы, всё-таки, были на работе. С тех пор, чтобы привести себя в соответствие с их теорией я постепенно, на полтона за обновление, утемнял цвет. Скоро буду, как и положено, тускло-коричневым. Скоро будут считать, что всегда таким был.

После ужина поцеловал на ночь сына, сходил в душ и с последним на сегодня бокалом пошёл в кровать засыпать под видеоролики. Выходные кончились. Завтра на работу.

Глава 2

2

Раньше, перед тем как зайти в цех, я улыбался. Была у меня когда-то идея, что чем больше ты улыбаешься вселенной, тем шире она улыбается в ответ. Вот и стоял, расплываясь в улыбке, у двери, ожидая, пока истекут последние минуты необходимого одиннадцатичасового перерыва между рабочим днями. У нас заботятся о сотрудниках – у человека должно быть одиннадцать часов отдыха между сменами! Неважно кто ты: оперативник, возница, мастер линии, начальник секции, начальник смены, сам Салим… Одиннадцать часов! Пробиться раньше – выговор, возможно даже дисциплинарное взыскание. Если самим не получается следить за переутомлением, начальство поможет. При авралах, конечно, об этом правиле сразу забывалось, Салим божился, что обо всём договорился с исполнительным директором Оуэном, генеральным Спенсером, обоими Джеями – Джоном Лавом и Джейком Чилом, деловыми партнёрами и совладельцами «Lowe & Cheel». Возникни нужда – и Аллаха с Мухамедом включил бы в список, но пока обходилось без них. Кроме Салима мусульман в цехе не было. С другой стороны, в цехе и без Аллаха можно – нет бога кроме Спенсера, и Оуэн – пророк его. Если они одобряют – можно работать до бесконечности, нужно работать до бесконечности, этим вы заслужите милость Спенсерову. Салим договорился, Салим обещал. Люди, конечно, после таких заверений подсчитывали в уме потенциальные деньги за переработку, радовались, кидали в воздух чепчики. Последнее – только вне цеха, в самом цехе без головных уборов появляться нельзя, иначе – дисциплинарное взыскание. Засучивали рукава, прощались с родными и пропадали на работе неделями. Ещё всякий раз пытались качать Салима, но он всегда выкручивается. Потом авралы проходили и оказывалось, что работать без одиннадцатичасового отдыха нельзя было ни при каких обстоятельствах, воля божья непоколебима, а справляться с катастрофами нужно без религиозных компромиссов. Люди получали свои заслуженные дисциплинарные, огорчались, пытались ловить Салима, но он всегда выкручивается. Смешно. Вот я и улыбался, стоя со стаканчиком утреннего кофе у стеклянной двери, глядя сквозь стекло как расходятся от двери японским клёном, а где краска посвежее, там – каштаном, обрамлённые жёлтыми сигнальными линиями дорожки возниц, как прижимаются друг к другу, сгрудившись в зоне ожидания, невывезенные из цеха ночной сменой палеты, как движутся на стене напротив, отсчитывая мои последние секунды снаружи, стрелки часов. Смотрел, улыбался и верил, что всё будет хорошо. Что будет хороший день. Что будет новый день. Были времена.

Открыв дверь, я посмотрел на экран терминала учёта: семь ноль одна, можно пробиваться. Как-то раз кто-то из «серых» получил дисциплинарное, отметившись по настенным часам. На них минутная стрелка уже перевалила на новый круг, а на терминале зафиксировалось шесть пятьдесят девять. Дураки, всегда нужно смотреть по терминалу. «Как выжить в цехе: краткое пособие для новичков и идиотов». Очень просто. Следить за временем по терминалу, считать продуктивность по стандарту, выполнять задания по букве. И работать. Тем, кто по-настоящему работает, многое прощается. Те, кто умеют работать, могут быть спокойны – их у нас любят. До определенного предела, конечно, и возможно странной любовью, но обычно этого хватает.

По-прежнему не заходя вовнутрь, я ввёл в терминал свой код и приложил палец. Потом взял в аппарате кофе и снова подошёл к двери. Палеты не вывезены, пол грязный, машины, даже отсюда видно, не чищены, брошены как попало. Надо бы Салиму пожаловаться. Он, конечно, делать ничего не будет, сошлётся на отсутствие доказательств, зато занервничает. Много лет назад наш менеджер производства был начальником «серой» смены и до сих пор продолжал любить их больше «коричневых». Мог я, конечно, организовать ему доказательства: мог вернуться в раздевалку, взять телефон из шкафчика и пощёлкать. Только чревато: брать телефоны в цех запрещено, фотографировать внутри цеха запрещено, так что, отбивая атаку на своих любимчиков, Салим запросто мог выставить крайним меня. Чтобы не умничал. Можно, опять же, просто ничего не трогать, дождаться Владислава – он начальник смены, рабочий смартфон ему положено иметь при себе по статусу, только он бодаться с Салимом не захочет. А если бы я начал настаивать, вещать, что в таких условиях работать невозможно, вопрошать трагически «как я должен делать свою работу и как нам вообще подготовить старт вовремя, если приходится убирать за «серыми» и ночными?..» Тогда бы Владек до вечера ныл о том, как я его с первого дня смены в стресс вгоняю, бедного. К тому же оставить всё до Владека – это и есть не подготовиться к старту. Линии будут пустыми, палеты так и останутся не вывезенными, пол и машины не вычищенными. Владислав последнее время снова начал приходить поздно, ближе к восьми. Он очередной раз пытался намекнуть начальству, что его не ценят, не любят и не берегут, а ведь он может строго по букве контракта работать: с восьми до восьми, с контролёрами не спорить, неукомплектованные линии не включать… Такие демарши начальник нашей смены устраивает регулярно, раз-два в год. Интересно, смог ли он таким образом хоть раз выторговать себе у начальства хоть что-то значимое? Если смог – молодец, Владичек! Но, если честно, сомнительно. От поздних явлений Влада народу всё равно ничего не менялось: собака лает, караван идёт. Я продолжал появляться в семь и делал работу. Свою, Владека, не важно... Ладно, пусть будет дарован покой Владиславу, пусть будет мирным день Салима, пусть живут «серые». Мне-то что.

Я допил кофе. Подошёл к вешалке, соблюдая все инструкции, оделся. Сначала следует надеть шапку, потом, когда шапка обеспечивает, что ничего с головы сотрудника не попадёт на спецодежду, синий халат. Это общие правила, касающиеся общего облика цехового работника. Именно так выглядят оперативники: синие халаты и шапки. У оперативников – тряпичные кепки коричневого или серого цветов, в зависимости от смены. У меня, как и у мастеров, и у начальников смены шапка белая, пластиковая, напоминающая соломенную шляпу. Поверх синего халата я натянул ещё и светоотражающую жилетку. Жилетка – признак начальника секции. Или возницы – но возницам не полагается белых шапок. Начальники смены носят красные, отличающие их от всех прочих, халаты, но зато не обладают жилетками. Считается, что им в склады ходить незачем, для этого есть мы.

Когда секций было четыре, их начальники распределялись по цветам. Зелёная жилетка – «ручные», секция ручного сортирования. Начальники «коробочек» – секции, где клипсовальные машины производят не просто сетки с фруктами, как на «цитрусовых», а где фрукты предварительно расфасованы по пластиковым контейнерам, и уже эти контейнеры закрепляются в сеть – щеголял в красной жилетке. Руководители «обёртки» – там, вместо клипсаторов и сетки фрукты запаивают в прозрачную пластиковая плёнку, иногда сами по себе, иногда на специальных подставках, иногда в контейнерах – ходили в голубом, а «цитрусовым» полагались жилетки жёлтого цвета. Потом начальство решило, что держать четыре начальника секций на смену излишне и слишком дорого, что создавать атмосферу любви и покоя, следить за порядком, планировать и обеспечивать выполнение планов производства в цехе могут и двое. Цех просто поделили пополам, мне отдали ручные линии, машины для контейнеров и трейсилеры – разновидность спайки, где контейнеры не обворачивали в пластик целиком, а просто запаивали верх коробочки, на них мы чаще всего паковали виноград. Когда-то к моей половине относилась и машина для киви, но её убрали из цеха, как негуманную. Последнее время начальство всё чаще стало вспоминать о гуманизме, видимо, всё сложнее становилось запугивать людей и всё сложнее находить обречённых. А жаль, к киви-машине у меня была личная сентиментальная приязнь. Когда-то давно, ещё оперативником, я паковал на ней, время от времени, закидывая голову вверх, глядя в потолок. Ища там передышки, и находя массивные поперечные балки, иначе незаметные. Так и не придумал, как к ним добраться.

Аркаша получил остатки «обёртки» и «цитрусовые». Вместо двух упразднённых начальников секций, нам в помощь поставили координатора в Центр Управления – распечатывать ордера, созваниваться с офисом, помогать Владушу с общей координацией… Нам, по мнению, Оуэна и Спенсера, всего-то оставалось стоять посреди своих секций и мудро направлять люд на светлый путь продуктивности, покрикивая. Двоих человек для ора вполне хватает. Нет – есть ещё Владислав, есть Салим. Должны справляться.

С двумя начальниками смены исчезла и потребность в цветовой дифференциации. Я мог носить жилетку любого цвета, кроме оранжевого. Оранжевый – цвет большого начальства, в одежды этого цвета облачаются представители офиса, нисходящие в цех с проверкой. В оранжевом ходит Оуэн, ходит Раймис, не гнушается сам Спенсер. Ещё в оранжевых курточках, пользуясь особым расположением Оуэна, щеголяют во время своих вылазок в цех офисные девочки, «менеджеры по работе с клиентами». Остальным – нельзя. Даже Салим надевает оранжевую жилетку только в субботу или воскресенье, когда другого офисного начальства нет, в прочие дни отдавая предпочтение зелёной. У меня – как и у прочих начальников, периодически попадающих в хранилище спецодежды – есть коллекция всех цветов. Но чаще всего я ношу зелёную – ближе к Салиму, чтобы ему, единственному мусульманину в цехе, не было так одиноко.

Первым делом прошёл в коморку к уборщикам. Адам уже работал. Во всяком случае, уже делал вид. Неторопливо раскладывал щётки.

– Адам, что ты копаешься? Ты видел какой бардак «в поле»? Давай убираться!

– А почему они с вечера всё оставили? Почему я за них убирать должен?

Адам злобно повернулся ко мне. Смотрел недовольно, обиженно. Знал, что всё равно придётся идти. Почему-почему? Потому что работа у него такая. Потому что должен. Потому что лучшего способа потратить жизнь у него всё равно нет. Мы все здесь поэтому.

– Вот и пожалуйся потом Владу на «серых», пусть начальство разбирается. А сейчас – уборка, скоро люди придут.

Я вышел. Я хорошо освоил это искусство. Искусство избегать споров с подчинёнными, просто находя выход. В спорах рождается истина, а меня интересует эффективность.

Пять минут восьмого, но, не считая выползшего из своего укрытия и теперь прожигающего мне спину взглядом Адама, в цехе по-прежнему я один. Владек наслаждается оправданным принципами лишним часом сна, Васу с Аркадием везёт из Ширнесса один из мастеров линий, так что они будут только к половине. Когда-то раньше пытались начинать, как им и положено, в пятнадцать минут восьмого возницы – обученные управлять электрическими самоходными вилочными тележками оперативники, чья работа заключается в том, чтобы привозить и увозить из склада в цех и обратно палеты с фруктами. Но, не получая от Аркаши или Васы накладных, плюнули и тоже стали появляться после половины. Пока это не мешает цеху начинать производство в восемь, начальство только радо – деньги экономятся. Мы всё же не такие роботы как «серые», мы не стремимся вытрясти из времени всё, до последнего пенни. На самом деле мы просто не воспитаны должным образом, слишком желтороты. Я тут больше семи лет уже работаю, дольше меня в «коричневой» смене только трое мастеров, один возница и несколько оперативников. Аркаша пришёл в один день со мной, нас с ним вместе по цеху водили, принимая тогда ещё на контракт оперативников. В нашей смене не помнят Салима, кидающим в людей фрукты, контейнеры, коробки…. Говорят, в кого-то когда-то даже ботинком запустил. Мы этого не застали. Мы не видели, как Джеи – мистер Лав и доктор Чил, ходили по цеху, пальцем показывая Спенсеру кого уволить, а кто им нравится, выглядит достаточно обреченно и затравленно, достаточно покорно, пусть остаётся. Не видели, как Оуэн надевал картонный чехол на терминал учёта и кричал, что пока не будут выполнены ордера, никто не уйдёт, а кто не согласен – пусть идёт так, не выписываясь: денег за день не получит и на следующий тоже может не возвращаться. Мы ничего этого не видели, и, главное, не были в положении, когда необходимо терпеть такое, когда альтернатив нет, уйти – вылить на полотно своей жизни банку чёрной краски и дать растечься пятну. Мы, конечно, тоже не рвёмся уходить, но всё-таки по другим причинам. Для нас этот ад – зона комфорта, нам хочется оставаться здесь. А большинство из значащих что-то «серых» вышли из времён, когда они были на это обречены. Цех был единственной альтернативой возвращению на родину, единственной альтернативой небытию. Мне иногда кажется, я не в тот цвет крашусь.

Я включил свой компьютер в Центре Управления. Номинально они все, кроме одного, стоящего отдельно в отведённом начальнику смены углу, Васины; но только, что бы ни думали Оуэн и Спенсер, просто сосредоточиться на крике начальники секций не могут. Во всяком случае, те из них, кто старается работать. Так что, крайний правый, ближайший к центру цеха – мой, крайний левый, рядом с входом в Центр Управления – Аркашкин, посередине Василки. Своим я пользовался регулярно, Аркаша, по-моему, так до сих пор не научился как подключаться к программе контроля за производством. Или успешно придуривался. Пока загружались данные, я повернулся к столу, на который складывали распечатанные ордера. Компьютеры медленные, старые, но пока мы могли работать на них, на новые рассчитывать не приходилось. Из распечатанного на ручные линии – утренние заказы помидоров для «Tesco», «двадцать семь по», «двенадцать по» и «двенадцать по» вишнёвые. Надо же, «тридцать по» «серые» сами с вечера упаковали, молодцы какие… Хорошо, начало было. Хорошо, но мало. Чёрный экран монитора наконец-то ожил, я отфильтровал ордера по секциям, убрав из списка всё, кроме контейнеров и ручных линий. В списке остались зеленеть распечатанные помидоры, один красный – готовый, но не распечатанный – ордер тоже на помидоры, но для «Aldi» и семь голубых, «в процессе». В процессе чего? Зашёл в информацию одного из них. Не выделено фруктов. Открыл другой – то же самое. Понятно, офисные девочки не проснулись. Точнее, просыпались, не торопясь: пили кофе, красились, ковырялись в почте. Послал активный ордер в печать, принтер загудел, красная строка на экране позеленела. Если на утро мне дадут три команды – этого хватит. Если четыре – положим, можно «двадцать семь по» пустить на двух линиях. Тогда они закончат к десяти, обе «двенадцать по» тоже, а что с «Aldi»? Я достал из принтера тёплые листы. «Тридцать по», пятьсот коробок. По стандарту – четыре часа, но на «Aldi» обычно шли хорошие фрукты и контролёры не придирались. Так что, два с половиной, от силы три, но нужно второго пакующего на стол. Хорошо, решаемо. В любом случае, утро есть. Оставалось дождаться Влада, узнать от него, сколько дополнительных линий он хочет мне всучить, потому что на другой половине ничего не готово, и тогда уже решать как именно его спасать. Спасу как-нибудь. Обречён спасти.

В дверях цеха появился возница «ручных линий» Игнат. Нашёл меня взглядом. Я показал ему большой палец: ордера есть, отмечайся, заходи, развози. Он покосился на терминал, оценил время и крикнул:

– Март, кофе попью?

Я повторно показал большой палец. До тех пор пока я уверен, что к восьми утра линии будут готовы, чем позже я буду запускать людей – тем большим я буду молодцом, тем больше денег компании сэкономлю. Игнат – опытный возница и своё дело знает. Хочет пить кофе вместо того, чтобы лишнюю копейку заработать, пусть пьёт. Мы не «серые». Я прошёл к «ручным» линиям, разложил ордера на столах мастеров, вытащил накладные, подписал, чтобы Игнат знал, какие фрукты куда ставить, и отложил отдельно. Семь пятнадцать. Расставил рабочие столы вдоль линий, проверил, на всех ли линиях работает конвейерная лента. В цех зашли первые контролёры. Как обычно, Юрате и Яна. Помахал им, они махнули в ответ. Оглядел свои владения. Синие полосы стоек для коробок чередуются с зелёными конвейерными лентами, ровными параллельными линиями расчерчивают пространство цеха. Между каждой парой голубой и зелёной полос – по четыре серебряных металлических стола, рабочие места оперативников. Красиво, ровно, симметрично. Гармония. Можно было идти в офис ругаться.

После яркого индукционного света в цехе, не дающего шанса остаться незамеченными ни малейшим вмятинам на персиках, ни крошечным чёрным точкам на дынях, жёлтое мягкое освещения офиса всегда ощущалось особенно, чуть ли не по-домашнему, уютным. Не сглаживали переход даже несколько секунд светлого, но не по-цеховому, а обычного, стандартного освещения коридора, соединяющего цех с офисными помещениями. Офис всё равно всегда отдавал каким-то мягким, бархатным, интимным полумраком. Но сегодня утром ни о какой интимности, ни о каком домашнем уюте речи не шло. Мрачное настроение девушек было заметно с первого взгляда. Со второго становилась понятной и причина. Вокруг сдвинутых друг к другу в одно большое общее рабочее пространство столов сидела пятерка офисных работниц, контролёров сырья, «менеджеров по работе с клиентами» – посланниц, через которых в наш грешный, пусть и ослепительно светлый цех спускается воля клиентов «Lowe & Cheel». Сразу у входа, спиной ко мне, сидела Моника. Всегда сочетающая в облике офисную строгость и дразнящее кокетство, сегодня она пришла в модном красном пиджачке на белую блузку. Юбка в цвет пиджака опускалась до колен, оставляя открытой набитую чуть повыше голени татуировку с симпатичной бульдожьей мордочкой. Работникам цеха, независимо от их пола, нужно ходить в штанах – я обязан высылать их домой за слишком свободную одежду, за слишком сковывающую движение одежду, за любую одежду, оставляющую открытой более пяти процентов кожи ног её обладателя. Правила безопасности. Во имя безопасности, во имя покоя и любви. Девушки же из офиса могут ходить на работу в любом соответствии «элегантной повседневности». Все они когда-то пришли в офис из цеха, оставив на линиях озлобленных, плохо говорящих по-английски или просто недостаточно миловидных для царствующего в офисе Оуэна бывших подружек. Все они теперь находили поводы регулярно выходить в цех, стараясь поддержать бывших подружек в их зависти и ненависти. Накидывали свои изящные, разительно отличающиеся от напоминавших жёлтые тулупы цеховых курток для особо холодных зон, оранжевые курточки и шли вдоль линий, заставляя свет отражаться от гладких, блестящих под люминесцентными лампами ножек, привлекая внимание моих оперативников. «Лёгкие», девочки всех возрастов, провожали их злобными, замаскированными под насмешливые, взглядами. «Тяжёлые» парни старательно маскировали детский восторг за циничной похотью. И те, и другие следили за офисными с тоской о несбыточном. О недоступном.

Обхватив двумя руками большую белую кружку, но не поднимая её от стола, Моника сидела, отвернувшись от своих коллег. В глазах её читалась боль.

По левую руку, через стол от неё, сидела Матильда. Невозмутимо сохраняя надменно выражение лица, она положила ладонь правой рукой на мышку, пока пальцы левой бегали по клавиатуре. И хотя глаза её были сосредоточенны на мониторе, мне казалось, что все её внимание на самом деле уходит на сохранение позы. Прямая, почти как у сидящей рядом с ней Тамары, осанка заставляла натянуться красный синтетический свитер, из-под которого торчал белый ворот бадлона. Вообще, свитер был скорее малиновым, но для данного освещения и для данной ситуации это было несущественно.

С другой стороны скопления столов, напротив Моники, прятала лицо за бумагами Диана. Диана в основном занималась проверкой и вводом в систему заполненных в цехе бумажных ордеров, так что бумаги у неё было много. С места, где я остановился, мне видны были только красные рукава её рубашки. Дальше, за её спиной гудел принтер, у принтера, отвернувшись к стене, стояла Доминика. На статной Доминике было очень красивое платье. Светлый, белесо-бежевый миндаль опускался от плеч персиковым деревом, превращаясь чуть ниже лопаток в амарит и пунцовея у талии. Очень красивое, переходящее от почти белого к почти красному платье. Очень неудачно надето.

В центре, спиной к цеху, лицом ко мне, прошедшему вглубь офиса, восседала одетая в строгий офисный костюм Тамара. Ненавязчивый, почти незаметный на чёрном тёмно-алый узор рубашки лишь подчёркивал всё изящество ситуации. Наши взгляды встретились. В глазах Тамары я увидел и самодовольство с восторгом, что всё так сложилось, и обречённое понимание того, что день ей предстоит тяжёлый. А скорее всего и не только день, вряд ли её товарки скоро забудут эту случайность. Под моим взглядом её щёки стали пунцовыми, она нервно завозила мышкой по коврику с изображением зелёного попугая.

– Чего тебе, Мартин? – Нарочито небрежно спросила. Я покачал головой. Не время, не место и вообще – я не железный. Не смогу.

– Поздороваться зашёл! С добрым утром, девушки, я знаю, вы все по нашей смене соскучились!

Я вернулся к двери. Оттуда я не видел всю картину целиком, там я мог позволить себе вернуться к делу.

– Моника, дай фруктов, а? А то встанем через два часа…

Та, не оборачиваясь, пожала плечами.

– А нет фруктов, Мартынек. Три фуры не приехали. Ждём…

Я оставил застывших в напряжении пять женщин с собакой и попугаем и вернулся на свет.

Тонкая струйка мастеров и сопричастных уже пробивалась сквозь двери к терминалу, дальше впадая в цех, растворяясь в его просторах. Я повернулся к настенным часам. Тридцать две минуты. Пусть текут. Сам прошёл к Центру, где уже щёлкала мышкой по голубым, недовведённым офисом ордерам Васа. Рядом с ней стоял Аркаша и скучно жаловался:

– Снова «серые» срач оставили. Снова до восьми машины чистить будем. Снова Салим орать на нас будет, хотя по-хорошему на них надо…

– Ты бы приходил как положено, всё успевал бы, – Я протиснулся мимо него к дальнему от входа компьютеру, заодно приобняв Васу. – Привет, дорогая! Пойдёшь в офис, держи себя в руках.

– А что там? – Аркаша моментально забыл о своих жалобах, они оба повернулись ко мне.

Этим и живём. Наносим пёстрые пятна чужих страстей на безупречно-белое индукционно-сверкающее полотно двенадцатичасового рабочего дня, размазываем и смотрим, что получается. И хотя получается всегда один и тот густой плотный слой серой тоски и бурой усталости, в процессе иногда возникают симпатичные узоры и отражения.

– Увидите, – не стал я портить сюрприз. – Кстати, Ви, говорят, фрукты задерживаются. Я пока три-четыре линии на «ручные» возьму, но если бы ты у Доминики что-нибудь на «Lidl» выпросила, на контейнеры, или виноград на спайку – было бы здорово! А то придёт Владичек и будет плакать…

Васа усмехнулась.

– Там точно что-то странное, если ты меня высылаешь. Иду!

Аркаша, почуявший аттракцион и не желавщий его пропустить, пошёл с Васой. У Центра сбились мастера и возница с «цитрусовых». Начальник секции «цитрусовых» прошёл мимо них, не замечая. Голодными печальными глазами те уставились на меня.

– Ничего не знаю, идите, ловите своего, – я махнул рукой в направлении удалявшихся от Центра Васы и Аркадия. Не обращая больше ни на кого внимания, достал из принтера два белых листа. На одном несколькими линиями наметил композицию будущей зарисовки и спрятал этот лист за свой монитор. Второй лист расчертил на двенадцать столбцов: три спайки, две машины коробочек, семь ручных конвейеров. Тоже на будущее. С грохотом поднялся занавес главного проезда на склад и мимо Центра, таща на электрической тележке первую палету помидоров, прошёл Игнат.

– Помощь нужна? – сверившись с часами, крикнул я. Игнат, не оборачиваясь, отмахнулся. Мог и не спрашивать. Игнат – опытный возница, если надо будет помочь –сам скажет. Оставляя постепенно увеличивающуюся толпу мастеров с «цитрусовых» и «обёртки» ждать явление Аркашечки народу, я прошёл на свою секцию. Мои коллеги как раз возвращались в цех из своего паломничества. Найдя меня глазами, оба выразительным жестом закрыли лица ладонями. Я согласно кивнул. День начался.

В конце дня я стоял посреди ручной линии и смотрел, как Владек с Аркашей отпускают домой работников «цитрусовых». «Цитрусовым» не приехала фура с мандаринами, но на все сегодняшние ордера фруктов хватило, даже людей смогли додержать почти до конца, до половины восьмого. Мы же весь день ждали помидоров. Часть людей удалось занять на спайках. На коробочках Доминика разрешила паковать сливы наперёд – сливы на «Lidl» не требовали такого бережного отношения, как для «Tesco» и их можно было делать в основном цехе. Для «Tesco» сливы приходилось фасовать в черешенной. В середине дня дали тысячу коробок апельсинов для «Morrisons» на переборку и сорт, но кроме этой тысячи работы для людей не было. То, что могло бы быть работой для одной линии на полдня, сделали за два часа на трёх. Потом, правда, нам на линии прислали ещё пятьсот коробок, возвратных. Два дня назад «серые» отправили такую же тысячу без сорта, контролёр качества в магазине товар не принял, вернули нам. А возврат – это штраф для цеха. И, к тому же, незаработанные, то есть – потерянные, деньги. Почему-то в этом отказе стали виноваты мы. Так бывает. Оуэн покричал на Салима, Салим – на меня, я накричал на Салима в ответ. Салим пошёл к Владиславу, тот пришёл ко мне объяснять, что Салима нужно понять: ему и так тяжело, а к тому же ещё придётся объясняться со Спенсером… Кроме того, наши мастера выходили в дневную смену к «серым» на сверхурочные, там подпись Джорджика на ордере стоит – может и правда он виноват... С этим я не мог согласиться. Тысячу, которую послали «серые», никто не перебирал, просто наклейки на коробках переклеили. Мы оба понимали это. Мои мастера ежедневно отгребали от меня за все просчёты не для того, чтобы ещё и для других быть козлами отпущения! До того, как прийти в нашу смену начальником, Владислав был начальником секции у «серых», иногда это очень заметно. Я наорал на Владека, Владек наорал на меня, мы вместе наорали на людей, которые вместо того, чтобы следить за качеством апельсинов, следили за нами. Владек ушёл, уведя с собой две команды из-за придуманного аврала на «цитрусовых», объясняя это тем, что у меня всё равно нет фруктов и мало работы. Сразу же после этого пришло решение по помидорам – новой фуры не будет, будем перебирать старое сырьё и вручную переклеивать наклейки со сроком годности. Рассчитав, что мне нужны как раз две забранные команды, чтобы закончить до восьми, пошёл за ними к Владеку. Владуш с Аркашей, завидев меня, первыми потребовали ещё команду себе. Показал им лист с расчётами. Они согласно кивнули, но людей забрали. Отдал им самых бестолковых, на попытавшегося возмутиться Аркашеньку, наорали вдвоём с Владиславом. Тебе надо – бери, не кривись, и заставь работать! Потом меня успокаивала Ви. Потом я вернулся на секцию и принялся за невозможное. Невозможное, как всегда, оказалось возможно. К последнему получасу нам на три линии оставалось упаковать полторы палеты. Полёт нормальный. Если не дать людям сейчас отвлечься на уходящих «цитрусовых» и расслабиться, успеем. Быстрее, быстрее! Ева, не спим на линии! Сильвия, через полчаса разговаривать будешь! Работаем, девочки! На самом деле, не самый страшный первый день смены.

Вышли с Владушем последними. Попрощались, напомнили друг другу, что, если фрукты так и не приедут, завтра нас ждёт насыщенный и напряжённый день, и главное – оставаться командой. Сплочённой и дружной. В конце концов, мы – «коричневые». От Владислава, проработавшего около десяти лет в «серой» смене, это звучало неубедительно, всё-таки серебро не ржавеет. Хотя какое, к чёрту, «серые» серебро? Договорившись не убиваться сегодня о том, чего можно будет избежать завтра, сели по машинам.

Какое-то время ехали друг за другом. Влад живёт прямо в Ситтингборне, а я решил заехать в местный «Morrisons» за виски. Остановился у прилавка с поштучными апельсинами, такими же, как паковали сегодня, такими же, какие нам вернули после «серых», возможно даже из той же партии. Взял один, рассмотрел. Идиоты. Если не хватает мозгов не попадаться – не хитрите. Если не знаете, как сделать хорошо и быстро – просто следуйте букве, следуйте тому, что написано на ордере. Если начальству надо срезать углы, пусть оно и берёт ответственность. Нет же, знают, что вину повесят на них, на нас, но всё равно – лишь бы угодить, лишь бы быстрее. Идиоты Салимом запуганные. Я купил бутылку и билет моментальной лотереи. Прямо в машине стёр защитный слой, проверил и выбросил бессмысленную бумажку на улицу. В деньгах не везёт. Можно ехать домой, туда, где везёт, видимо. Найти бы выход.

За городом я разгоняюсь до ста – ста десяти миль в час и ору под музыку, пока окончательно не садится голос. Это мои двадцать минут свободы. Это я – вне всех моих клеток. Я, принимающий судьбу. Судьба благосклонна – несмотря на пару достаточно острых загибов на трассе, я ещё ни разу не слетел с дороги. Судьба благосклонна? Или наоборот? Я ору и стараюсь не думать, как мы завтра будем размещать всех людей, если не будет фруктов. Как защищать моих мастеров, если на ордере с «серыми» апельсинами будет стоять имя одного из них? Как не послать всё, как продолжать помнить, что я сам выбрал эту ответственность. И эту. И ту. И вон ту… Я просто еду домой. Ору.

Дома Сандра укладывает Данкана спать. Успеваю попрощаться. Предложил почитать, но сын пожелал, чтобы перед сном читала мама. Прошёл на кухню, налил, выпил. Так и не поменял ножи за выходные. Надо. Надо ли? Острые ножи – тоже выход, если задуматься. Или, если не думать. Интересно, если фура не приедет – будем отказываться от завтрашних ордеров на «Tesco»? Отказ – тоже штраф, даже если это не цех виноват, а у самих клиентов не хватает фруктов. Вроде бы много помидоров у «Aldi», их можно разорвать и перепаковать с плёнкой «Tesco». Тогда мы будем разрывать, а на «обёртке» будут перепаковывать. То-то Аркашенька обрадуется. Снова Владек у меня людей заберёт.

Сандра появилась на кухне: значит, Данкан уснул. Предложила мне переодеться и залезть в душ, что правильно, но… Я налил ещё. Завтра среда. Завтра будут ордера на дыни и ананасы. С одной стороны, хорошо. Есть работа, будет чем людей занять. Но если ананасы такие же как на прошлой неделе… Может и хорошо, что фуры задерживаются. Я налил ещё. Ладно, Март, это ещё авокадо не было, подожди. Как обычно, как назло, всё в один момент стукнет.

Сандра, не дождавшись моей реакции, решила, что я остаюсь с ней на кухне. Стала рассказывать что-то о начальстве, собравшемся ставить терминал по учёту времени им в гараж, для трёх сотрудников. Так, сколько было на часах, когда я отбился? Одиннадцать минут девятого? Двенадцать? Значит, утром в семь пятнадцать буду заходить, чтобы наверняка. А у Сандры будут ставить аппарат, сканирующий не палец, а сетчатку глаза. Надо же. Прикольно, только нам бы не подошло, у нас скорее всего ещё больше проблем было бы. Чем умнее техника, тем хуже она переносит идиотов. Нашим людям нужно каждый день заново объяснять как правильно палец прикладывать, с глазом ведь, наверняка, тоже куча нюансов. Только под определённым углом подходить, не моргать, не щуриться… Нет, то, что хорошо для трёх человек, не подойдёт для цеха. Лучше палец.

Как-то незаметно исчезли цвета, меня окружила темнота. Я вдруг понял, что стою с закрытыми глазами. Открыл, убедился, что цвета на месте, пошёл в спальню. Сандра, кажется, продолжала что-то говорить. А, может, тоже ушла – в большую комнату. Не запомнил, не важно. Важно, чтобы завтра приехали фрукты.

Фруктов не было.

– Мартина, Мартина, – это Салим. Вышел из офиса и сразу кричать. А чего кричать? Я здесь. Я всегда здесь. – Мартина, фруктов нет, фуры задержали. Ордера огромные, что делать? Где Влад?

В цехе всегда авралы, всегда непредвиденные обстоятельства. Динамичная, быстро меняющаяся среда. Тут ни на что нет времени, даже на имена. Они осыпаются, усыхают, стираются. Чем больше дел подвязано на человеке, чем большему количеству людей он нужен, тем короче его зовут. Владислав – Влад, Васа в середине дня сжимается до одной буквы «V» - Ви, зато к вечеру, если все ордера распечатаны, офис ушёл и у нас всё под контролем, расцветает Васильком – Василкой, Василиской. Я – Март. Для всех, кроме, почему-то, Салима. Может, зря я на него столько ору?

– На «цитрусовых». У них с Аркашенькой какой-то очередной аврал, втроём с мастером пытаются машину запустить.

– А люди? – Всполошился Салим. – Люди стоят?

Ждущие пока ремонтируется машина люди – это падение продуктивности, это неучтённые простои, это всё то, во что Спенсер будет тыкать Салима носом на очередном собрании. Я указал подбородком на клипсующих под руководством Руслана контейнеры с нектаринами оперативников.

– Взял их на полчаса. У меня как раз ордер на одну палету был. Если что, есть ещё две палеты персиков. Привезём.

Салим выдохнул. Нежно погладил меня по зелёному, такому же как у него, светоотражателю.

– Хорошо… А остальные?

Я достал из внутреннего кармана халата свой лист, положил на стол.

– Смотри. Джорджи заканчивает «Aldi», переходит на дыни и арбузы на «Tesco». Если фрукты хорошие – до третьего перерыва. Анюта через десять минут начинает ананасы, вон, Игнат уже фрукты привёз. Тут – как пойдёт… Может тоже к третьему перерыву закончить, может и до восьми проковыряться. Извини. Лука и Элейн заканчивают где-то к трём оба, и вот тогда хорошо бы уже появились помидоры…

– Не будет… – Салим выпрямился и энергично затряс головой. Мне всегда казалось, что он перегибает, что слишком много в его эмоциональности ориентировано на публику, причём не на ту, которая оценит. – Точно сегодня не приедут фуры, не будет фруктов. Склады пустые, отменяем ордера… Что делать? Куда людей девать?

Я вздохнул. Значит, придётся идти в офис, просить, пресмыкаться и подлизываться. Девочки не любили пускать фрукты клиентов на не подтверждённые заказы, не любили, чтобы мы паковали их наперёд. Проблема продуктивности цеха – больше не их проблема, они из этой трясины выбрались. Даже если всего-то сменили болото на скотный двор. Так лучше, они так считали и из-за всех сил держались своих стойл.

– Ты как думаешь, для девушек какое сравнение обиднее: со свиньёй или с курицей?

Салим опешил. Посмотрел на меня недоумённо:

– Мартина, ты чего?

Сильвия с линии Луки через столы переговаривалась со стоящей напротив неё у Элейн Беатой. Девушки смотрели друг на друга, не глядя выкладывая упаковки на конвейерные линии. Я отмахнулся от Салима и рванул туда. Когда порядок был наведён, девушки вытерли заплаканные глаза и продолжили работать, теперь внимательно вглядываясь в упаковки, а Лука с Элейн сняли со своих палет по десять верхних коробок на пересортировку, Салим исчез. Ушёл на поиски Владека. Я огляделся. Высокая худая Сильвия с боку от меня обиженно шмыгала носом.

– Сильва, тебе обиднее было бы, если я тебя назвал свиньёй или курицей?

– Март, ну я же смотрю… – Её голос задрожал. Я встал рядом, достал из коробки упаковку и потряс, разглядывая.

– Вот и молодец! Но я сейчас о другом. Просто ответь: что обиднее?

Она шмыгнула.

– Курица. Свиньями жирных зовут, а что, я не знаю про себя, что я не жирная? Если кто так говорит, значит, завидует…

– И часто завидуют?

– Часто… – Она сверкнула на меня глазами. Я усмехнулся.

– На фрукты смотри.

По дороге к Центру Управления остановился возле рабочей станции контролёра качества нашей секции.

– Юрате, одолжи красную ручку на десять минут…

Она строго посмотрела на меня:

– Снова будешь подпись подделывать?

– Если и буду, то Янкину, – я подмигнул и максимально дружелюбно улыбнулся. – Твоя слишком для меня сложная, я так красиво не могу…

– Ну да, эта курица, считай, что просто галочку ставит… – Юрате беззлобно хохотнула, протянув мне ручку. Я задумчиво пошёл дальше. В Центре Управления перед Васой лежала стопка выполненных на секции Аркаши ордеров. Она их пересматривала. Вообще-то, убедиться, что ордера заполнены должным образом перед тем, как отдавать их в офис – его работа, но… Они машину чинят.

– Ви, тебе что обиднее было бы: свинья или курица?

– Курица. Свиньёй обзывают, когда хотят обидеть, нарочно. А курицей – не задумываясь, значит, на самом деле невысокого мнения.

Васа отвечала ровно, быстро, продолжая чёркать в ордерах. Вопросу не удивилась. Мы с ней и не такое друг у друга, бывает, спрашиваем.

– Хорошо… А как бы тебе больше понравилось, чтобы твоих, – я постарался выделить голосом кавычки, – «подруг» при тебе назвали?

– Свиньями, конечно. Курицами же не ради того, чтобы поддеть, называют…

Я не стал задумываться. Просто поверил Васе. Достал спрятанный день назад за компьютером эскиз и быстро заводил своей, чёрной ручкой. Это спину одной линией тяжело рисовать, лебединую шею – самое то. Потом взял красную ручку. Васа, отложив бумаги, встала у меня за спиной на цыпочки, положив подбородок мне на плечо.

– Март, ну ты что… – расхохоталась.

Я заканчивал заштриховывать четвёртого, стоящего спиной к остальным, поросёнка.

– Фур сегодня не будет, Салим подтвердил. Мне фрукты нужны.

Закончив рисунок, я повернулся к Ви. Закрыв глаза, она шевелила губами. Наконец, посмотрела на меня.

– Авокадо?

Я кивнул. Мне нравилось, как у неё работает голова. Моя школа.

С Васой у нас что-то вроде рабочей дружбы. В цехе она появилась четыре года назад среди первого выводка болгар из агентства Румена. Была очень толковой, дружелюбной, Салим её хвалил, выделял и поспособствовал, чтобы она быстро перешла из агентства на контракт и встала на место мастера на спайке. Васа очень радовалась вниманию менеджера производства, радовалась продвижению, гордилась собой. До первой расчётки. Я разносил расчётные листы – я тогда уже год как фактически руководил ручной секцией, но сам продолжал получать зарплату мастера, Оуэн кормил обещаниями – и когда Васа, раскрыв свой конверт, разрыдалась прямо на линии, попросил Руслана последить за её машиной и повёл девушку в столовую, отпаивать кофе. Прямо посреди рабочего дня. Я не меньше Салима ценю хороших мастеров, мне нужны толковые люди.

Оказалось, работая через агентство, девушка получала стандартный общенациональный минимум, а придя к нам, в полный любви и покоя мир, стала получать возрастной. Ей тогда было чуть меньше двадцати, и даже с бонусом мастера выходило, что она ещё год будет получать меньше, чем зарабатывала до этого. Да и сам бонус мастера ей начнут начислять только через три месяца, после испытательного срока. У нас, конечно, любят работников, но переплачивать им не торопятся. Мои заверения, что она – лучший мастер, которого я видел за последние пару лет, разбивались о железный вопрос: «Так почему же я тогда меньше всех зарабатываю»?.. Правильный ответ – потому что так устроен мир, но правильным ответом редко удаётся утешить.

Я взял у Васы проверенные ордера, подмигнул ей, принял пожелания удачи и пошёл в офис. Теперь надо было действовать тонко.

С первого раза в офис не попал. Остановили на «ручных». Юрате нашла в одной коробке упаковку с гнилыми фруктами и теперь требовала пересмотреть всю палету. Я задумался. Она вчера тоже была в офисе, вроде бы ни с кем там особо не дружит. Можно показать ей набросок – оценит, смягчится, согласится на два верхних ряда. С другой стороны, если я чего-то не учитываю, и она расскажет кому-то из офисных девушек, испорчу с ними отношения. Не стоит. Слишком рискованно. Снял с линии Сильвию с Беатой.

– Давайте, набросали на конвейер неизвестно что, теперь перебирайте! Ещё раз контролёр что-нибудь найдёт – пойдёте домой!

На самом деле, возвращенная палета пришла с Анюткиной линии, но это неважно. Эти две красавицы уже успели отличиться за смену, преступление не должно оставаться безнаказанным – плохо для педагогики. К тому же линия Луки уже начала помогать Элейн: если я не получу новый ордер, через полчаса две линии встанут. Нет времени.

– Март… А мальчика, коробки поднимать?

– Нет у меня для вас мальчика. Сами! – Видя, что они собираются спорить, рявкнул. – Нет времени! Работаем, быстро!

Оставив их вполголоса возмущаться, что я издеваюсь и они будут жаловаться Владеку, я, наконец, пошёл добывать ордера.

Остановился между двумя дверями. Впереди – дверь в офис. За спиной – дверь в цех. По правую руку – широкая открытая дорога в светлое будущее, выложенное фиолетовой плиткой. То есть, и не благими намерениями, и не жёлтым кирпичом – так себе выбор. Да и ведёт она на самом деле в склады, или, если знать, где свернуть, в офисные помещения клиентов и кабинеты высокого начальства. И ещё дверь «пыточной»… Ничего светлого – в цехе светлее. Никакого будущего. Надо подготовиться. Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла кларнет украла. Жил-был художник один…. Безумству храбрых поём мы песню. Ладно, пора идти.

По большой дуге обошёл столы мимо пустующего рабочего места Моники, у неё сегодня выходной, подошёл к Диане. Дал ей ордера, протиснулся между ней и принтером к Тамаре. Остановился у неё за спиной.

– Княгиня, вы как всегда обворожительны….

Тамара поднимает голову, смотрит оценивающе. Прячет улыбку.

– Нечего мне тебе дать…

Сегодня на ней жёлтая блузка, вроде и строгая, но лежит волнами, волнительно. Отбиваю удар.

– Это печальное заблуждение, и я не перестаю надеяться, что когда-нибудь вы позволите мне разубедить вас. Хотя, конечно, я полностью отдаюсь вашей воле и вот скромный дар, предназначенный продемонстрировать это…

Кладу ей на стол рисунок, строго между рук, чтобы остался укрытым от случайных взглядов. Тамара смотрит. Резко вскидывает голову и горделиво оглядывается, быстро, буквально долю секунды. Потом прячет глаза и переворачивает рисунок. Жёлтая блузка подчёркивает румянец.

– Болтун! – Теперь она повернулась ко мне. Кажется, взгляд должен был выражать гнев и негодование, но я вижу – ей понравилось, угодил. Княгиня довольна. – Но я на самом деле не знаю… Что хочешь?

– Авокадо на «Sainsbury’s»?

Вот, теперь раздражение во взгляде искреннее.

– Нет ордера. Завтра.

– Тамара, ну мы же всё равно завтра будем оба хранилища перебирать, чтобы хотя бы по двести коробок на каждый заказ сделать. А ордера наверняка будут по четыреста-пятьсот, сама знаешь. Давай сегодня начнём? Заодно проредим, недозревшее Андрис сможет в камеры дозревания отправить, они там за ночь лучше, чем в хранилищах дойдут…

– Болтун, – Она покачала головой. Погладила пальцами перевёрнутый лист. – Ладно. Сортируй на три стандартных типа, по давлению, и мягкие – на детское питание. Детского больше пятисот не делайте, стандартных – по двести максимум.

– Ни коробкой больше! – Я благодарно кивнул. На самом деле, конечно, сколько выйдет, столько и сделаем, а излишек засунем в морозильник, чтобы не перезревали, не теряли правильное давление. Если потом окажется, что приготовили слишком много, Тамара обидится. Но это проблему придётся отложить на потом.

Напоследок подмигнув Тамаре, я вернулся в цех. У Центра Управления Васа сунула мне в руки уже распечатанные ордера.

– Поздравляю!

– Учись у мастера, детка! – Я отсалютовал ей бумагами и пошёл на склад искать Игната. Отдал ему накладные, вернулся на секцию. Разделил ордера между Элейн и Лукой, осмотрелся. Вроде бы всё под контролем, только Салим стервятником кружится над линией Джорджи, присматриваясь к моему обречённому на заклание мастеру. Проштрафившиеся девушки работали как раз возле его линии. Подошёл к ним, стал помогать перебирать помидоры.

Салим приступил к пытке. Джорджик во время разговора бледнел, краснел, в какой-то момент его лицо стало цвета тусклого покойницкого антрацита, но он держался. Несколько раз я ловил его взгляд и одобряюще кивал. Я говорил с ним утром. Ты ничего не знаешь. Ты работал в субботу, делал помидоры, в какой-то момент Томаш принёс тебе следующий ордер, ты подписал бумаги, заказал наклейки на коробки, а когда закончил с помидорами – ордера на твоём столе уже не было. Томаш сказал не беспокоиться, сказал, что он сам разберётся. Самих апельсинов ты не видел, не нюхал, не перебирал. Джорджи нервничал, хотя до этого сам же рассказывал мне, что именно так всё и было.

– А если Томаш обидится? Март, мне нужны сверхурочные, если они меня пускать перестанут, то как же я?..

Пришлось разжёвывать.

– Джорджи, дорогой, ты хороший мастер. Пока ты работаешь здесь – сверхурочные у тебя будут. Но ты не будешь здесь работать, если они сделают тебя виноватым. Не переживай за обиду Томаша – на него, на Салима Спенсер просто наорёт. Тебя, если у него будет плохое настроение – уволит. Ты хочешь меня без лучшего мастера на секции оставить?

Так что Джорджи держался. Судя по тому, как разочарованно выглядел Салим, уходя с моей секции, держался хорошо. Не хватает мозгов не попадаться – не хитрите. Хитрите – на моих не сваливайте. Я показал Джорджи большой палец. Посеревший мастер постепенно возвращался к нормальному цвету. Становился «коричневым».

Втроем с Беатой и Сильвией мы быстро перебрали палету. Послав девушек обратно на линии, сам я отошёл в туалет. Вернувшись, обнаружил, что Игнат уже привёз первые палеты авокадо, команды Джорджи и Элейн заканчивали свои работы, но исчезли команды Луки и Анюты. У своей перевозной станции перебирала бумага Юрате. Подошёл к ней.

– Владек с Салимом забрали.

На другой половине цеха Салим безуспешно пытался расставить вокруг одной из обёрточных машин в несколько раз превышающее норму количество людей. Чуть в стороне, пожирая глазами Дарью, остановился, заступивший в свою смену, но ещё не дошедший до склада, Роберт. Аркашка из-за компьютеров развёл руками: он ни при чём. Владек где-то прятался. Я подошёл к Робе.

– Ну что, едем в субботу? Подберёшь меня? – Спрашивая меня, Роба не сводил глаз с работницы линии. Судя по тому, что Дарья старательно игнорировала его взгляд, явно чувствуя себя неуютно, на свидание она не пошла. Я покачал головой:

– Не, я пить буду. Такси возьмём.

– Дорого… Давай одну машину тогда на двоих возьмём? Я у тебя заночую… – Смешно. Они там, на складе, получают больше мастеров линий. И хоть он и живёт сейчас один, но не в трёхкомнатной квартире в центре Мейдстона, куда срочно нужно было переехать жене, потому что Ширнесс и Ситтингборн – гетто для гастарбайтеров, которым ничего кроме серых фабричных будней и бухла на выходных от жизни не нужно. Он даже без второго жильца за свой дом ерунду платит. Пусть не прибедняется.

– Подумаем… – Спросить, что ли, у Сандры, соскучилась ли она по двоюродному брату.? Или просто сюрприз устроить? Неожиданная встреча сильной и независимой успешной иммигрантки с гастарбайтерами из трущоб. Надо подумать. Пока надо спасать Дарью, видно же, она работать не может. – Дашку с собой не зовёшь?

– Да, в общем-то, чего там… – Роба смутился и, смутившись, наконец-то отвёл взгляд от машины. – Ладно, мне начинать пора. До связи!

Я остался стоять. Толпа уведённых с «ручных» людей никак не превращалась в слаженную команду. Салиму явно нужна была помощь, но ни мастер машины, которого он сам до этого отогнал, ни номинальный начальник секции Аркадий, помогать не спешили, как и я, наслаждаясь его мучениями. Надеяться он мог только на Владислава, но тот выжидал, затаившись где-то на «цитрусах», пока я не уйду на свою сторону. Я подошёл ближе к Центру Управления.

– Васа, дорогая, как дела? Что слышно?..

Вышел ровно в восемь, в магазины не заезжал, успел искупать Данкана перед сном. Сын рос, и хотя ещё не догнал по весу коробку арбузов, точно превзошёл вес двух коробок персиков. Это максимум, который по стандарту мы можем заставлять поднимать «лёгких», для более тяжёлых работ нужны мальчики, иначе женщины начинают жаловаться. Сандра, конечно, не будет требовать вызвать Владека, чтобы он объяснил по какому праву я над ней издеваюсь, но норма есть норма. После купания, не дав сыну возможности выразить свою волю, уложил, подхватив первую попавшуюся книжку. Ему всё равно что слушать, мне тоже. Когда ребёнок заснул, прошёл в гостиную. Сандра, отгородившись наушниками, сидела за компьютером. На кухне, в прикрытой запотевшей крышкой сковороде, стыл ужин. Как и детская английская литература выполняющий свою функцию, но не вызывающий никакого любопытства. Я налил виски и прошёл в детскую. Сел рядом с кроваткой Данкана. Проснулся глубокой ночью.

Весь третий день разбирались с авокадо и ковырялись в остатках просроченных помидоров, пытаясь найти там что-то пригодное. Джорджи больше не дёргали. Владек сказал, что Салим злится, но сам он меня поддерживает, понимает и тоже всегда заступается за своих мальчиков. То есть, за меня и Аркашу. Он, кажется, ждал от меня подтверждения, но я был слишком занят трудовой реальностью, чтобы заботиться ещё и о фантазиях Владислава. Если хочет считать себя хорошим руководителем или меня идиотом – может сам себя в этом убежать. У него обычно неплохо получается. В восемь разошлись, не прощаясь.

А в пятницу наконец-то приехали задержанные фуры. Не все – к тому времени мы не досчитались уже шести, а появились только две из них, причём под эскортом полиции. Меня, Аркашу и пару парней из складских, покрепче, вызвали на улицу. Процедуру мы знали. После длящейся несколько суток поездки в загруженной палетами фуре нелегалы – чаще всего беженцы из Сирии, Ирана или африканских стран с незапоминаемыми названиями – обычно с трудом двигаются и полиции приходится буквально выковыривать их из машины. Но иногда сила духа превозмогает слабость плоти и тогда, как только под присмотром полиции водитель отпирает кузов, в отчаянном свободолюбивом порыве «зайцы» бросаются врассыпную. Для таких случаев и зовут нас. Подстраховать, защитить английские земли, уберечь наши законные зарплаты от посягательств мерзких нелегалов. Оправдаться за те зарплаты и квартплаты, что мы отобрали у англичан.

Эти пытались бежать. Не очень убедительно, всё-таки они еле держались на ногах, но пытались. Одного отчаянно ковыляющего мимо меня араба я поймал пинком под зад. Тот рухнул – лицом на асфальт, красными фирменными кроссовками прошлогодней модели ко мне. У нас такие под двести фунтов стоят. Убедившись, что мой пленный продолжать бегство не намерен, я обернулся. Все остальные нелегалы тоже были повержены, сейчас полиция сгоняла их в кучу и пыталась добиться хоть от кого-то из них признаков понимания английской речи. В воротах склада стоял, наблюдая за нами, Роба. Кажется, его глаза слезились, но, возможно, он снова успел накуриться, к тому же на самом деле ветрено. Я постарался отвернуться раньше, чем наши взгляды могли встретиться. Повернулся к лежащему, помог подняться, привел его к товарищам. Встав в кучку своих, он, смирившийся, достал из куртки мятую пачку, приглашающе протянул мне. Отрицательно покачав головой, я отошёл к Аркаше. Тот, пользуясь возможностью, как раз закуривал.

– Ты что куришь?

– Дерьмо какое-то – Коллега показал мне пачку. – Контрабандные. Египетские, кажется…

– А эти – мальборо…

Фрукты, с которыми делили место в фуре нелегалы, нельзя посылать в магазины. Закон. Правда, закон этот наши клиенты соблюдали с некоторыми оговорками. В подобных ситуациях мы не посылали приехавшие в этих фурах пачки, мы их разрывали и перепаковывали. Это медленнее чем сортировать сами упаковки, но дешевле чем просто выкинуть несколько десятков палет вишневых или салатных помидоров. Хорошо, что они приехали только сейчас, теперь «серым» с ними разбираться.

Дома Сандра отмечала окончание рабочей недели вином и рейдом в подземелье в какой-то онлайн-игре. Когда мы познакомились, она была заядлым геймером, главой гильдии и очень скучала по своим игровым делам летом в Швеции. Правда в первые наши годы в Англии остыла к играм, но, кажется несколько месяцев назад, снова втянулась. Хорошо, когда после работы остаются силы, время и желание на социализацию. Кстати, я так и не сказал ей, что в субботу поеду встречаться с Робой и Дамьяном. Не важно. Я переложил в тарелку свою порцию ужина, налил виски и отправился со всем этим в спальню залипать с телефоном.

Когда я проснулся, Сандра ещё спала. Прошёл в детскую. Данкан тоже ещё не проснулся. Через щель в занавесках солнце пробивалось в комнату, заливая золотом припыленное коричнево-розовое пространство. Я поплотнее закрыл шторы, возвращая комнате обесцвеченный карандашный покой. Можно сесть за резюме, поглядеть в бездну своего отражения. Вряд ли я бы когда-нибудь его выслал, вряд ли я бы когда-нибудь его завершил. Но мне нравилось думать, что такое возможно. Однажды почти получилось, только предлагали мало, да и мастеров моих нельзя было бросить.

В первый выходной я всегда просыпался рано. Это мешало, особенно когда я записывался в первую ночь сверхурочно. Оставалось надеяться, что однажды организм начнёт обходиться без сна вообще – тогда проблема решится. Удобно будет всем. Я смогу работать круглыми сутками, а когда не работаю – смотреть за Данканом, так что совсем не нужно будет тратиться на садик. Сандра в свои выходные сможет спать до глубокого вечера. Она любит спать. Я раньше не замечал, как сильно она это любит. Скорее всего, потому что раньше я сам спал больше. Или больше любил её. Хорошо бы, если бы сегодня удалось напиться. Было бы очень неплохо поспать перед ночной хотя бы до девяти. Кстати, я так и не сказал ей про Дамьяна. А если у неё какие-то планы на вечер? Ну да, конечно.

Сандра не любила Дамьяна. Впрочем, она и Роберта, хоть тот и родственник, недолюбливала. Интересно, кто из них был ей менее симпатичен?

Рената привезла меня на ферму Хультманов летом после моего первого курса в Академии Искусств. Третьекурсница, она взяла надо мной шефство сразу после студенческих «крестин». Таскала меня по молодёжным творческим вечерам, брала с собой рисовать шаржи на туристов на центральной улице, водила по выставкам, открытым лекциям и кабакам. Летом позвала собирать яблоки в Швецию: лёгкая работа, свежий воздух, а какие виды, какие пейзажи… Я тяжело переходил из подросткового в юношество. Мать, прихватив с собой сестру, но почему-то не меня, избрала постоянным местом жительства историческую родину, отъехала в Россию и практически не выходила на контакт с нами с отцом. Отец с нетерпением ждал, когда я, наконец, поступлю в Академию, в университет, хоть куда-нибудь, лишь бы съехал из дома. У него был давний роман с коллегой по службе Ингой. Я не знал, послужил ли роман причиной скоропостижного отъезда матери, но сам отъезд влюбленные явно воспринимали, как возможность перевести отношения на следующий уровень. Мешал им только недовольный всем этим я. Подростком я неплохо и даже вполне успешно рисовал и тянулся к искусству, какое-то время был кем-то вроде вундеркинда и восходящей надежды живописи, говорили, что меня ждёт большое будущее. Может и ждало, но сам я после распада семьи, потерял к нему всякий интерес. В Академию после школы я поступил главным образом для того, чтобы уехать от отца. Мне было одиноко, мне нужен был кто-то кто бы тянул и толкал меня, мне нужен был друг. Им стала Рената. Она растормошила меня, а я безоговорочно верил и подчинялся ей. Она и ещё несколько других «сезонников» из Восточной Европы ездили в то шведское хозяйство каждое лето, а один из них, Дамьян – жил и работал на ферме круглый год. Странно, что прозвище «Вуек» - «Дядя» приклеилось к нему только в «Любви и Покое», он всегда был дядькой: опытным, точно знающим что делать, мастеровитым, всегда готовым подхватить любого поскользнувшегося на стремянке. И работящим. Он брал на себя любые обязанности: уборку территории, стрижку газонов, покраску ангаров – всё за что хозяева готовы были платить дополнительно, всё, что было слишком сложным для неумелых студентов. Иногда, в межсезонье он уезжал – на месяц, два, на стройку или промышленный рыболовный рейс, но всегда возвращался. Только много позже, когда Рената уже несколько лет была госпожой Хультман, когда уже я безвылазно жил в «Розовом Домике» на отшибе фермы, когда цены в Польше, куда он посылал все свои деньги, выросли так, что зарплата работника сельского хозяйства в Швеции перестала казаться большой, он уехал в Англию. В последнее лето Дамьяна, первый раз привёз молодую двоюродную сестру на заработки, ещё один завсегдатай фермы – Роберт, а когда та вернулась на следующий год, вместе с ней в конце лета уехал и я. По зову сердца. Сандра завершала своё университетское обучение, я маялся бездельем в чужой мне Литве и рисовал, тратя на проживание шведские деньги. Кругом были Сандрины родственники и друзья, её мать требовала, чтобы я нашёл работу и предлагала Сандре устроиться после получения бакалаврской степени к ней в фирму по специальности. Работать по специальности Сандра не хотела, ей, главе гильдии в онлайновой фэнтезийной игре, хотелось приключений и продвижения по уровням. Литву она считала уровнем пройденным. После её диплома мы поехали строить свою независимость в Англию. Устроились в упаковочный цех и вдруг обнаружили в начальнике ночной смены Вуеке, герое местных легенд и анекдотов, старинного моего друга Дамьяна. Он по-прежнему много работал, по-прежнему не оставлял себе ничего из того, что зарабатывал. Казалось, он почти не изменился, только вечная его усталость стала отчётливее, в ней стали проступать черты обреченности. Несколько лет спустя он бросил цех, бросил вдруг всю свою прошлую жизнь и ушёл искать себя в стендапе. Ему тогда было… Возможно, столько же сколько мне сейчас. Возможно больше. Не знаю. И хотя о своих в Польше он и до этого особо не рассказывал, Сандра решила, что Дамьян предал семью ради собственной блажи. Странно, конечно. Сама сбежала из цеха при первой возможности, должна понимать, как так бывает.

Ребёнок проснулся чуть позже девяти. Мы умылись, позавтракали и пошли играть с машинками. Пробуждения Сандры я не ждал раньше часа.

– В Англии кризис, англичане беспредельничают. Раньше, в месте где я работал, не было ни одного англичанина: поляки, литовцы, латыши, словаки, украинцы – сплошная угроза с Востока. И вот, пару лет назад, стали появляться вы. Что же получается? Вы приходите в мой дом, отбираете мою работу, оправдывая это там, что у вас в стране кризис? Самое обидное, когда мы так делаем – мы хотя бы стараемся работать…

Паб вмещал человек триста. Тёмно-коричневые крепкие столы, тёмный пол с липкими очертаниями пивных пятен, тусклый, не справляющийся с задачей свет в зале и одна яркая лампочка прямо сбоку от бара, над микрофоном. Мы сели за столик как раз рядом с выступающими. Выбор был – две трети мест оставалось в пабе незанятыми. Дамьян рассказывал публике о мифическом надвигающемся Брексите, о ценах в магазинах и неспособности англичан к тяжелому труду. Темы, на которых он строил своё выступление, меня забавляли больше, чем сами шутки. Нужно было ему уходить из цеха, если он продолжает вариться в том же соку? Если никуда не делось цеховое мышление? Я тоже, с чего бы не начался разговор, через две темы приду к неумению англичан работать. И Влад. И Салим. Возможно, даже Роба – хотя у них на складе всё-таки немножко по-другому, там англичане справляются. Роберт сидел рядом со мной, смеялся, потягивал пиво. Пиво было вкусным: когда Дамьян наконец-то подошёл к столику, я закончивал третью пинту.

– А говорят, серебро не ржавеет… – Перед тем как сесть, Дамьян взъерошил мне волосы. – Как-то странно ты седеешь, Мартин.

– Две плоские шутки за минуту, шикарно! Не забудь включить их в следующее выступление, – Мы обнялись. Потом Дамьян обнялся с Робой, отошёл к бару и вернулся с тремя бокалами. Уселся напротив меня. Он всегда был очень худым, пожалуй, болезненно худым. В «Любви и Покое» многие считали, что Вуек плотно сидит на порошках. Интересно, чтобы они сказали, если бы посмотрели на него сейчас? Измождённое лицо, наполовину занятое огромными чёрными глазами, где зрачки сливались с радужной оболочкой. Застиранная рубашка из «Asda», висящая на плечах как на вешалке. В цехе Дамьян выглядел таким же измождённым, как все мы, возможно чуть более измученным. Сейчас он выглядел измождённым по сравнению с нами. Но ещё разительнее от нас его отличало воодушевление – чуждое любому из цеховых и просто фонтанирующее из закончившего выступать Вуека. Усевшись, Дамьян сразу принялся объяснять Робе свою философию стендапа.

– Главное, представить, что мы – нормальные. Не они – мы. Что в нашей жизни нет ничего странного, что это они абсурдны. Со своими заставленными диванами комнатами, светскими беседами в сортире, вежливостью заменяющей правила дорожного движения… Заставить их посмотреть на себя со стороны… Ну, ты же писатель, ты понимаешь…

– Да какой я писатель… – Роба вяло отмахивался. Когда-то давно на веранде, выходящей на переливающееся всеми цветами неба озеро, он мог до глубок ночи рассказывать нам о своих творческих планах. Я рисовал, Дамьян, посмеиваясь над нами молодыми и вдохновленными, сворачивал себе на утро запас табачных самодельных папирос.

– Такой же как водитель погрузчика – средний… – Допив бокал, я подмигнул Робе чтоб не обижался, и через стол наклонился к Дамьяну. – Как ты вообще, комик?

Роба чуть заметно повёл плечами, но тут же улыбнулся мне в ответ. Дамьян почесал нос.

– В целом хорошо, местами замечательно, в основном – плохо. Элка – помните Эллу? – со своими девчонками в ноябре в предрождественский тур по Англии едут, берут меня с собой на разогрев, это круто. Это деньги, это залы, это кайф. Но надо материал собирать и оттачивать, а мне жить негде и долгов скопилось чуть больше, чем дофига… А так – всё отлично!

– От Робы как раз жилец съехал, – Я пожал плечами. Начальнику секции на фабрике, где работает персонал нескольких агентств по трудоустройству решение проблем Дамьяна казалось элементарным. – А я договорюсь с Румбой, пойдёшь через его агентство, у нас месяц-другой поработаешь.

– То-то мне Салим обрадуется. Он мне, когда я уходил, кричал, что я ползать вокруг него буду, умолять – а он меня назад не примет, раз я не ценю своего счастья…

– Перебьётся. Поздороваешься – и хватит, на колени не падай. Он на твое место Гавина поставил, так тот каждую неделю косячит. То «фрукты для школы» с плёнкой «Высшее качество» запакует, то танжерины как сатсуму отправит. Пару недель назад я пришёл в ночь, поставить мандарины на «четвёртую» цитрусовую до часа ночи, а потом на клипсы переходить: в конце недели надо было отправить пять тысяч лаймов на «Lidl», на них днём времени не было, приходилось по ночам паковать. За ночь до меня Гавин начинал, типа, всё настроено, только дату поменять. Прихожу в сигнальную комнату, включаю компьютер чтобы сигнал послать – а там выставлены лимоны, «восемнадцать по три». Бегу на склады – так и есть, двадцать палет не с тем сигналом ушло. Хорошо, что их только в конце недели забирали…

Вот, я же говорил. Благодатная тема. Англичане не умеют работать, это факт. Внимательно меня выслушав, Дамьян поднялся со стула.

– Точно, хорошо, что напомнил! У меня же в машине для тебя подарок есть!

Он вышел и через минуту вернулся с большой запечатанной коробкой. Передал мне. Тяжелая.

– Что там?

– Напоминание. Мне кажется, ты как-то стал забывать, что ты художник…

– Да какой я художник… – Я поморщился от вторичности собственного ответа. Роба задумчиво крутил перед собой бокал.

Глава 3

3

Как всегда в ночную смену, вошёл в цех в половину восьмого. Сразу же увидел Томаша: тот, по-барски заложив руки за спину, расхаживал вдоль ручных линий. На другой половине цеха была темно и непривычно пусто.

– Вчера ещё три фуры с нелегалами приехали, и одна – сегодня. – Мы поздоровались. – Разрываем… У тебя пять команд, один мастер, один возница. Пять палет салатных, пять – вишнёвые, остальные – сливовые помидоры. Рвите до утра. Без сорта, без стресса…

– Кто из мастеров?

– Джорджи… – Томаш остановился, внимательно всматриваясь в моё лицо. Стало понятно, что он знает, как Салиму не удалось возложить вину на возврат на моего мастера. Я промолчал. Томаш, выждав ещё немного, вздохнул. – В общем, как я и говорю: без стресса, без сорта… Не ночь, а санаторий…

– Санаторий – это хорошо… Именно то, что сегодня мне нужно… – Я потёр лоб.

– А что, тяжело? – Томаш посмотрел на меня с участливым интересом. Это они умели – выражать сочувствие и заинтересованность в человеке. Томаш, Владислав, Салим… Кивнул.

– С Вуеком вчера встречались. Он, кстати, к нам в смену через Румбу придёт работать со следующей недели.

– На секцию встанет?

– Вообще-то, хочет оперативником. Но, надеюсь, уговорим с Владушем его на мастера, – И вот сейчас можно слегка поддеть. – Мы-то хороших мастеров любим, ценим, бережём…

Вот так. УтромТомаш расскажет Салиму, Салим будет нервничать, дёргать всех подряд, пытаясь узнать, кто решил, кто разрешил, кто распорядился – а в результате все просто привыкнут к мысли, что Дамьян приходит работать в «коричневую» смену. Осталось Румену позвонить.

Томаш отправился в Центр Управления писать ежедневный отчёт Оуэну со Спенсером, я остался на секции. Обычный стандарт команды на «ручных» линиях – пять оперативников и мастер. Три девочки занимаются сортировкой, один «тяжелый» набрасывает фрукты на столы рядом с конвейерной линией, второй – складывает приезжающие по конвейерной линии упаковки в коробки и складывает коробки на палету. Иногда удаётся получить второго пакующего на стол, но чаще всего это лишнее. Есть мастер. Если он не может заставить кого-то из своих работать быстрее – пусть сам помогает. Ему за это деньги платят. Им обоим, если уж на то пошло. Конечно, есть работы, где стандарт меняется, но помидоры – пересортировка ли, разрывание ли – это стандартные шесть человек. Сейчас на шесть линий Томаш согнал навскидку человек пятьдесят. Я быстро посчитал. Пятьдесят два. Пересчитал трижды, и уверенный в результате, попытался угадать у кого из присутствующих пяти мастеров «серых» бумаги на ордер. Конечно, у Илзы. Есть люди, на которых всегда спихивают ответственность. Причем даже не потому, что они сделают хорошо, просто с них легче требовать. Они не сопротивляются, не оспаривают. Умри, но сделай. Они могут и не сделать, но можно быть уверенным, что обреченно постараются умереть. Удобные люди. Мастера своего дела, настоящие мастера цеха. Побольше бы таких.

У нас это Руслан, в кого-то похожего моими стараниями превращаются Джорджи и Лука. У «серых» такие почти все, но самая ответственная, вечно ответственная – Илза, женщина с острым лицом, визгливым голосом и затравленными глазами кружащего в прогулочном шаре под наблюдением дюжины дворовых котов хомяка. На вид ей около пятидесяти, впрочем, ей было около пятидесяти на вид и тогда, когда я только пришёл работать в «Любовь и Покой». Мы поздоровались. Пока я проверял бумаги, она нервно подрагивала рядом. В ордере было указано тридцать пять человек. Показал ей. Дрожащим голосом объяснила, что последние две команды Томаш привёл только что, ещё не успела вписать. Молча покачал головой. Большего от меня и не требовалось: она сама себе выговорит, сама с себя взыщет, скорее всего, не сможет сегодня ни есть, ни спать. Удобные люди, облегчают мою работу.

Я действительно не очень хорошо себя чувствовал. Вернулся домой после двух ночи, бросил в коридоре чудом не забытый в такси подарок. Проснулся вместе с Данканом в девять. Не в семь – и то хорошо. Сын безумно заинтересовался содержанием коробки, но у меня не было никакого желание раскрывать её. Мне не нужны напоминания о том, кем я не являюсь, мне бы забыть, кто я есть. Так что, пока Сандра спала и не могла критиковать нас за отупляющее времяпровождение, мы устроились на чёрном кожаном диване и, укутавшись в голубой шерстяной плед, пили какао и смотрели мультики. Когда Сандра проснулась – перебрал используемую как кладовая бойлерную, освободил немного место и засунул подарочную коробку туда. Заодно достал пылесос и пропылесосил в квартире. Потом, пока Сандра занималась обедом, мы с Данканом гуляли в парке. Позже, дома, Сандра читала сыну, а я пытался дремать. Не заснул. В темноте, при закрытых глазах, и на белом полотне потолка, когда открывал их, выступали разноцветные точки, складывались в узоры, напоминали картины Жоржа Сёра. Только у того, кажется, было меньше красного. Пообедал. Принял душ. Помыл посуду, пока Сандра с Данканом лепили из модельного, мелкими шариками, пластилина человеческие фигурки. Поехал сюда, где любовь, покой и помидоры. Санаторий.

Люди сменились. Ушла дневная смена, пришли ночные. Помидоры оставались те же – сливовые, вишнёвые, салатные. Оставив Джорджи расставлять оперативников, мы с Игнатом пошли в склады искать палеты. В зоне разгрузки, вокруг наших помидоров, кружил на погрузчике Роберт.

– Ты чего?

– Я сегодня один, делать нечего. Сейчас к пятым воротам последнюю фуру должны подвезти – и всё.

– Ясно. Как здоровье?

Фигурно прокрутив «восьмёрку», Роберт остановил погрузчик. Спрыгнул.

– Нормально. С утра маялся, а потом Дамьян бульон сварил, покормил, намного лучше стало… Знаешь, я вчера всё ждал, что вечер дракой закончится. Такой, классической, с «Fucking immigrants!», «Bloody polish!»… А нет… Времена меняются.

Я пожал плечам. Я больше восьми лет в Англии, до этого – несколько лет в Швеции, год с небольшим в Литве... На родине, выходец из мешанной семьи с русскоязычной мамой я тоже никогда не был по-настоящему местным. Я всегда это знал, всегда чувствовал, что существую отдельно от любого титульного народа любой страны, мазок, нанесённый поверх основного рисунка, пересекаясь с другими цветами, но не смешиваясь. Отдельно от основной композиции. Ну и что? Меня это никогда не затрагивало. Наверное, мне просто плевать. Как вчера говорил Дамьян? «Представь, что мы на самом деле нормальные»? Я не очень-то могу представить, что я на самом деле.

После девяти пришло новое сообщение в мессенджер. Сандра уложила Данкана спать и теперь пересылала мне фотографии их с сыном совместного творчества. Композиция: «Счастливая семья». Маленькая, больше похожая на пятиконечную звезду чем на человечка, полностью зелёная фигурка. Голубой овал с прилепленными к нему розовыми палочкам символизирует Сандру в её домашнем платье. Чёрный брусок с красным шаром на верхушке. «Папа спит». Интересно, когда же он меня спящим успел рассмотреть, он же меня сразу будит? Хотя, конечно, безусловно удачная работа для трёхлетки. И общее настроение хорошо передано.

Я собирался посылать людей на первый перерыв, когда из склада вышел взволнованный Роберт.

– Пошли со мной!

– Что случилось?

– Да идём же! – его подбородок дрожал. Я посмотрел на часы. Без двух десять. Сойдёт.

– Перерыв! – Проследив, чтобы упаковщики выключили крутящиеся столы, электричество нужно экономить, я дал Робе увести себя в тёмный холод складов.

Возле открытых пятых ворот стояли в ряд двадцать четыре палеты помидоров. На некоторых палетах не хватало верхних коробок, коробки на других были смяты. Роберт прошёл мимо них в кузов подогнанной вплотную к воротам фуры. Если в складах, царила обычная привычная для ночных смен рабочая темнота, то внутри машины был кромешный мрак. Достав телефон, Роберт включил режим «фонарика» и посветил вглубь. У дальней стены лежало что-то тёмное, бесформенное.

– Фрукты рассыпались? Сам собрать не можешь, людей дать? Сам же говорил – делать нечего… – я рассердился. Ему, между прочим, тоже за это деньги платят.

– Ты дурак? – в голосе Робы проклюнулись нотки истерики. – Посмотри!

Отбрасывая перед собой огромную тень, я вторгся в освящённый фонариком золотистый конус. У дальнего, соединяющего кузов с водительской кабиной борта, лежал черноволосый худощавый подросток. Лежал нелепо перекрутившись, неестественно закинув руки на один бок. Тихо лежал. Бездвижно. Художественно. Нереалистично.

И всё-таки вот… Я несколько раз потёр ладонью лоб.

– Водителя звал?

Роберт подошёл ближе ко мне.

– Он машину раскрыл и в отель спать уехал. Сказал, в полседьмого будет…

Теперь фонарик светил прямо на подростка. Это точно не были рассыпавшиеся фрукты.

– Как ты думаешь, мёртвый?

– Стонала, когда я за тобой шёл…

– Стонала? – Я заставил себя присмотреться. Яркий свет потревожил забытого за палетами «зайца». Он со вздохом пошевелился. Хотя, нет. Я признал правоту Робы – всё-таки она. Чистое, безволосое лицо, правильный изгиб подбородка, прямая линия шеи. И волосы, разлетевшиеся по полу фуры – явно не мужская причёска. Одета, конечно, как гопник – красные спортивные штаны и олимпийка из одного комплекта, кроссовки. Ну так и я бы не во фраке границу пересекал. Странно, что нет платка. Интересно, а капюшон от олимпийки считается, или это именно платок должен быть, специальный? Надо бы у Салима спросить.

Что у меня в голове…

– Ладно, я звоню Салиму, а ты «112» набери. Скажи, что, по-видимому, в тяжелом состоянии, пусть скорая тоже едет, не только полиция.

Я развернулся, но Роберт удержал меня, схватив за край рабочего халата.

– Ты знаешь, что они с ними делают?

– Кто? – я недовольно остановился. До конца перерыва оставалось восемь минут. – С кем?

– Полиция. С беженцами.

– Не интересовался. – Семь минут до конца перерыва.

– А я в прошлый раз спросил у полицейских. Так вот, их, сколько из фуры вытащили, бросают, как есть, в одну камеру и держат там до выяснения информации и оформления всех бумаг. Иногда месяцами. А потом, после нескольких месяцев в скотских условиях, высылают назад, туда откуда они хотели смыться, не испугавшись путешествия через полмира в грузовом транспорте… Ты думаешь, из-за того, что она при транспортировке помялась, с ней лучше будут?

Пять минут. Сейчас люди будут возвращаться. А у Робы на моих глазах разыгрывалась натуральная истерика.

– Мало ли каких страшилок тебе рассказали. Это же просто полиция, их дело собрать и привезти. Вряд ли они больше нас знают, что там с этими беженцами дальше делают…

– А если знают? – Роба упрямо мотал головой. В принципе, линии Джорджи, если что, и сам запустит. Я вздохнул.

– Что ты предлагаешь?

– Давай мы её ко мне отвезём? Мы с Дамьяном за ней присмотрим, а когда очухается – тогда решим. Ну… Не зря же её не нашли до меня…

Да уж. Роба – как вестник Фортуны и счастливого случая. И я – олицетворение Рока. Склонились над бедной, всем своим видом выражающей покорность высшим силам и тщетность человеческих устремлений. «Судьба решается», картина неизвестного художника. Мне не нравилась перспектива покидать склад в середине ночи, но ещё меньше мне нравилось то, что из нас двоих именно Роба сострадает полуживой девушке. Мне хотелось найти в себе способность переживать за неё, а не за потенциальное дисциплинарное взыскание за прогул.

– Ладно, давай так. Я сейчас работу начну после перерыва, предупрежу Джорджика, что отъеду, чтобы за людьми присмотрел, подъеду со стороны склада, попробуем её аккуратно, через диспетчерскую пронести.

Двадцать два восемнадцать. Пора было возвращаться в цех, но Роберт снова остановил меня.

– Что ещё?

– Давай двенадцати подождём?

То есть ему, если всплывёт, объяснять Раймису почему он на час раньше ушёл тоже не хочется. Я был ему благодарен за вопрос, его вопрос доказывал, что я не чудовище, что переживать за прогул – это нормально. Я ещё раз посмотрел на девушку. Сколько она уже тут лежит? Сколько ещё может пролежать? Легче, правда, полицию вызвать. Что лучше?

– У Каролиса, помнишь, пару лет назад из «серой» смены ушёл, медицинское образование. У тебя есть его номер?

Номера Каролиса у Роберта, конечно, не было. У меня тоже. Он начинал ещё до меня, часто, кстати говоря, записывался в ночные.

– У Дамьяна должен быть. Позвони пока ему, обрисуй ситуацию. Скажи, что мы около половины первого будем, пусть подготовит, что может, пусть с Каролисом созвонится… В идеале, пусть уговорит его приехать…

Когда я вернулся в цех, Джорджи уже запустил людей и включил конвейер на линиях. Умничка. Три линии работали как положено, люди с двух других ползали вокруг готовой палеты. По полу между ними цветными точками перекатывались красные, розовые, зеленоватые вишнёвые помидоры.

– Игнат неудачно палету взял, – Пояснил мне мастер, а стоящий рядом возница сразу же принялся оправдываться:

– Сами виноваты, они поломанный поддон положили. Его нормально никак не взять, пришлось раскачивать…

– Раскачал… – Недавно я видел жёлтые вишнёвые помидоры в «Sainsburry’s», но их пакуют не у нас. У нас «Sainsburry’s» фасуют только цитрусы и авокадо. Впрочем, когда рассыпаются авокадо это тоже выглядит красиво. И больше зелёного. – Ладно, хватит тут пуантилизмом заниматься. Игнат, отвози. Всё что осталось на полу – в отходы, отходы взвесить. Возвращаемся к работе!

В двенадцать я вышел во двор, перегнал машину на стоянку для фур со стороны склада, вернулся пешком в цех, предупредил Джорджи, что исчезну на час, и прошёл через склад к Робе. Мы, как могли аккуратно, перенесли девушку в машину, Роберт вернулся на склад чтобы покинуть «Любовь и Покой» обычным путём. Его смена закончилась. Я медленно и аккуратно переехал на основную парковку. Девушка, растревоженная транспортировкой, раскрыла глаза. Роберт вышел из здания и сел на заднее сиденье, чтобы при необходимости придержать её. Необходимость не возникла. Девушка полулежала, смотрела прямо перед собой, молчала и не проявляла интереса к происходящему. Интересно, как всё это с её стороны выглядит. Её глазами.

Роберт снимал двухэтажный дом с общим залом и кухней внизу и двумя спальнями на верхнем этаже. Мы занесли продолжающую игнорировать реальность и нас беглянку в общий зал. Там нас уже ждал Дамьян.

– Привет, – Он кивнул мне и помог Робе устроить девушку на разложенном широком диване. – Это вы интересно придумали, конечно…

– В Робе рыцарство проснулось. – Я пожал плечами. Подумал и добавил. – А во мне идиотизм.

– Каролис скоро подъедет. Я ему ничего не рассказывал, сказал только, что нужна консультация, пообещал бутылку. По-моему, он решил, что у кого-то рядом со мной передоз…

– Может и так… – Девушка, оказавшись на мягкой горизонтальной поверхности, снова закрыла глаза. – Какая-то она странная. Вялая очень.

– В следующий раз спросите у хозяина, кто первой к миске бежит, ту и берите… – Дамьян потянулся к лежащему на столе блокноте, но передумал. Неловко покрутил рукой, пытаясь замаскировать прерванное движение. – Ты в ночную?

– Ага. Разрываем помидоры после этих… – Роб встал рядом с диваном с тёмно-зеленым пыльным пледом в руках. Теребил его, явно не зная, что делать. Я покачал головой. – Принеси ей воды, поставь рядом, всё. Не суетись, приедет Каролис, что-то посоветует. А я поехал, обещал до перерыва вернуться.

Роба ушёл за водой на кухню. Мы с Дамьяном переглянулись и синхронно пожали плечами. Посмотрим.

Детские сады в Англии стоят дорого. Возможно, они дорогие везде, я не знаю. У меня нет детей в других странах и нет за пределами Англии друзей с детьми чтобы спросить. У Ренаты с Йованом несколько лет назад родился сын, но у них другая ситуация. Им садик не нужен. Им не нужно ходить на работу – они на работе живут, три четверти фермы, за исключением дальнего сливового поля видны из окон хозяйского дома. Так что вряд ли Рената вообще отдавала молодого Кристера в садик, надо будет у неё спросить как-нибудь, скорее всего так и растёт в яблочных джунглях, прибившись к очередной стае сезонных работников. В любом случае, у них другая ситуация, другие деньги. А кроме Ренаты… Дамьян. У Дамьяна есть дочь, ей сейчас должно быть ближе к двадцати и это всё, что я о ней знаю. Ну, и то, что, по-видимому, ради её содержания Дамьян много лет работал как вол. Пока не надорвался. Впрочем, и этого не знаю наверняка, Дамьян не рассказывает. Кроме них, никто на ум не приходит. Так что, не знаю про другие страны, но в Англии садики дорогие – за день садика, если он не компенсируется государством, приходится платить почти столько же, сколько зарабатывают за этот день оперативники в цехе. Совсем немного меньше, чем получает за день в своём гараже Сандра, не пожелавшая работать в цехе контролером, слишком благородная для жизни в Ширнессе или Ситтингборне, слишком ценящая своё здоровье и здоровье нашего ребёнка, чтобы согласиться на абы какой, дешёвый, но с плесенью в углах и стрёмными соседями за стеной, дом в Мейдстоне. Так что она работает в гараже, получая чуть больше чем в цехе, но без контракта, без налогов, и без оплачиваемого отпуска. Мы живём в сухой и тёплой квартире, с окнами, выходящими в городской парк, но платим за неё столько, что, уже въезжая, я знал, что буду вынужден работать по шестьдесят часов в неделю. А ещё Сандра мечтает жить в собственном доме, так что мы копим на первый взнос для ипотеки и стараемся, поэтому, водить Данкана в садик только когда его не с кем оставить. То есть, не поэтому. Просто мы не хотим лишать ребёнка счастливого детства в кругу семьи. Мы не из тех родителей, кто родили и забыли, пока в старости стакан воды не понадобится. Для нас важно, чтобы сыну было хорошо.

Работающим семьям государство оплачивает тридцать часов садика в неделю, то есть, по сути, три полных дня. Обычно, этого хватает полностью покрыть мою смену. При нашем цеховом графике «четыре-на-четыре», лишь две недели из двух месяцев получается, что все четыре рабочих дня приходятся на будни. В такие недели за дополнительный день мы платим сами: экономия экономией, но Сандра не может договориться с начальством и поработать день удалённо, ей неудобно просить. В эти дни мы не так заботимся о том, чтобы Данкан как можно больше времени проводил с семьёй. В любом случае, на Сандре не так удобно прыгать.

Я проснулся от того, что Данкан забрался ногами мне на грудь и теперь пытался устоять на ней и найти подходящий баланс для прыжка. Перехватил его в воздухе, опустил на кровать рядом. Понедельник. Снова в ночь. В садик только в среду. Садик, Рената, Дамьян… Надо позвонить Румбе. Посмотрел на время – десять утра. Три часа сна, бывает и хуже. Пообещал сыну, что поговорю с дядей и сразу приду к нему. Данкан понимающе ушёл в комнату, даже не споря. Подозрительно.

С Румбой проблем не возникло, да и не ожидалось. Его агентство ежедневно отправляло к нам в цех от двадцати до сорока человек, ещё с десяток приходило от него на склад. Когда-то давно, ещё в нулевых он нелегально приехал в Англию, прошёл обычный путь человека вынужденного работать по поддельным документам и без права на профессию, пока постепенно не легализовался. С две тысячи седьмого работал в «Lowe & Cheel» мастером на контейнерах, плевался как все, но работал. С какого-то момента стал дежурно подменять начальника секции и даже, изредка, всей смены. А когда пошли разговоры о снятии ограничений на работу для граждан Болгарии в Евросоюзе, когда их понемногу стали пропускать через границы, Румен Пилеев ушёл из цеха, зарегистрировал предприятие, купил где-то старенький, чудом ездящий, но вместительный автобус и привёз с родины первую партию болгар для агентства «Aim». Говорят, паспорта у своих болгар он отобрал сразу же, как только автобус пересёк границу. Говорят, до сих пор отбирает. Не знаю сколько в этом правды. В любом случае, цели своей он достиг, первая партия болгар разошлась по цехам и фабрикам влёт, как горячие пирожки. Мы, старая волна – словаки, поляки, латыши и литовцы – к тому времени уже привыкли, обнаглели, перестали считать найденную работу чудом, перестали боготворить любых людей, готовых нам её предложить. Мы уже всё доказали, многие из нас начинали относиться к цехам и фабрикам, как к болоту, к трясине из которой нужно любой ценой вырваться, а лучше вообще не попадать в неё. Они же только приезжали доказывать. Кроме того, люди у Румена были дешёвыми. Настолько, что даже не прощающий обычно предательства Спенсер – мы в «Lowe & Cheel» вообще удивляемся, когда среди нас находится кто-то целеустремленный и не страшащийся гнева Спенсера, готовый бросить цех, зная, что пути назад на контракт не будет – на третьем автобусе не выдержал и подписал договор с «Aim». Это было в конце две тысячи тринадцатого, за это время агентство по трудоустройству Румена стало одним из самых крупных в Кенте, а мы – ключевые работники «Любви и Покоя» наловчились регулярно пристраивать через него приехавших на сезон родственников или приятелей, или приятелей родственников. Тех, кому должны оказать услугу, но ради кого, при этом, не готовы идти к Салиму или Оуэну выпрашивать постоянный контракт. Румба по старой дружбе не отказывал. Принять – не вопрос. Дать график четыре-на-четыре вместе с «коричневой» сменой – конечно, Март! Кого? Вуека – так о чём вообще речь, что ты! Пусть появится в офисе, оформим документы, задним числом подпишем вводный курс, может хоть на следующий день выходить!

Данкан всё ещё оставался у себя, а Дамьян, если разобраться, был «дядей» в гораздо большей степени, чем Румба, так что я рассудил, что звонком Вуеку данное сыну не нарушу. Заверив меня, что сегодня же свяжется с Руменом, Дамьян рассказал, что по мнению Каролиса никаких серьёзных повреждений у девушки не было, во всяком случае – физических. Истощение, нервы, стресс. Готовая работница цеха. А ещё им удалось узнать у девушки её имя. Гильяна. То есть, они решили, что это её имя, а может, конечно, она просто так ругалась или воды просила. Денег и документов у неё, нет, во всяком случае, они не смогли обнаружить ни того, ни другого. Дамьян считал, что если и было что-то, то скорее всего свои же и отобрали во время поездки. А с Руменом он свяжется. Сегодня же. Завершив разговор, я откинул голову на подушку. По потолку по-прежнему бегали разноцветные точки. Гильяна. Я совсем забыл о ней. Мог бы и не вспоминать… Ладно, Роба её спас, ему с ней разбираться. Но имя красивое, конечно. Надо идти к Данкану.

Светло-зелёный ковер в комнате сына был полностью засыпан липкими шариками из недавно купленного ему конструктора для развития креативности. Сын, развивая креативность, сидел на кровати с коробкой в руках, доставал и выбрасывал в разноцветную гущу, покрывающую зелёный луг, новые. Посмотрел на меня, ожидая реакции. Красиво. Наконец-то правильная гамма. Есть жёлтый и красного меньше, чем в до сих пор мерещащихся мне мушках. Надо принять душ. Или крепкий кофе. Но в первую очередь надо ликвидировать этот этюд с фигурами. Я взял у сына коробку, и согнулся над ковром. Если эти шарики не убрать сразу, так и останется на ковре всё это забытое искусство, врастёт намертво. «Лес в Понтобере», «Крестьянский мальчик с мотыгой», «Пустая дорога»… Сколько мусора у меня в голове. «Фермерши за работой». Тоже вросло. Я вдруг заметил, что собираю шарики давно забытыми, но оставшемся на уровне рефлексов движением. Мартин, давай, кто меньше черешни до перерыва соберёт, тот вечером за пивом едет! Дамьян, ну куда тебе после работы ещё на велосипед садиться, ты же старый… Три шарика в одну руку, три в другую, потянули, в корзинку. Аккуратно, не оторвать черенки. Под натянутым пластиком жужжат пчёлы, прижатые листья уже желтеют, хотя издалека деревья под пластиком, когда поднимаешься к ним в гору, и сквозь ряды деревьев просвечивается светло-голубое небо, всё ещё кажутся сочно-зелёными, нефритовыми. Какое-то странное давно забытое чувство. Ягоды между пальцев набухшие, тёплые, живые. Осторожно, не оторвать черенки! Поздно.

Данкан забраковал идею с овсяной кашей и внёс встречное предложение: жёлтую! То есть, кукурузную. То есть, нужно было идти в продуктовый. И не в сетевой, а в один из магазинов восточно-европейских продуктов. Почему-то восточно-европейскими продуктами в Англии торгуют почти исключительно арабы с азиатами. Глобализация. Рядом с нами когда-то был принадлежавший литовцам магазин, но он разорился всего через несколько месяцев после нашего переезда. Теперь там тоже арабы. Точнее – араб: дружелюбный, улыбчивый, но ненавязчивый Чори, чаще всего сам и раскладывает товары, и стоит за прилавком. Иногда в магазине появляется его брат – очень похожий, только всегда хмурый. В предрождественские сезоны они нанимают пару продавщиц в помощь. Продавщицы обычно русскоговорящие.

– Привет, босс, – Чори кивнул мне и улыбнулся Данкану. – Твой сын с каждым днём всё больше и больше, конечно.

Я кивнул. «Босс» у Чори стандартное обращение к клиентам. Как и у большинства других похожих на него владельцев других подобных этому магазинов. При этом, я уверен, ни один из них ни дня своей английской жизни не проработал где-нибудь на линии в цехе. У нас, например, ни среди контрактников, ни пришедшими через агентство, я никогда не встречал никого, кого можно было принять за соотечественника Чори. Однажды я не выдержал и спросил:

– Чори, а твоя семья откуда? Из Пакистана, наверное? – ожидая, что окажется, что его корни уводят куда-нибудь туда, но сам он родился уже в Англии, как, впрочем, и его родители.

– Все так думают, босс. Хотя тоже, хотелось бы, конечно, – Ответил тогда Чори и долго и пространно жаловался, как легко всё достаются этим заносчивыми «пакам» и как все считают, что и ему всё легко досталось. А ему пришлось через такое пройти, такое пережить. Но подробности раскрывать не стал.

– Извини, босс, жить в Англии уроженцам Сирии иногда можно, конечно, но вот приезжать сюда жить легально – никак нельзя. Хотя тоже, бывает… Понимаешь, да? Но нет, я не из Пакистана, к сожалению.

Не знаю, мне его жаль не было. Таким как я можно было и жить в Англии, и приезжать сюда, но я при этом магазином не владел. И красные кроссовки последних моделей тоже не носил, если уж на то пошло. Больше мы с ним корни не обсуждали, рассказывать продавцу, как я периодически становлюсь свидетелем того, как именно приезжают в Англию жить его соотечественники, казалось мне неприличным.

Мы вышли из магазина. Я поёжился от свежести, поднял голову. Пластиковая плёнка облаков покрывала серое небо. Данкан, конечно, холода не чувствовал, наверное, для него и небо было другим.

Как ни странно, в этот раз Гавин работал. Обычно, в те ночи, когда я записан на сверхурочные, у него оказываются неожиданные дела, случаются досадные неприятности или просто приходит время потратить отпускные дни. Пусть. Мне он ночью не нужен. Начальник ночной смены, «без пяти минут менеджер» Гавин – один из тех англичан, которые, как заметил Дамьян, отнимают у нас работу. Несколько лет назад Джеи, просмотрев статистику цеха, обвинили Спенсера в том, что среди сотрудников «Lowe & Cheel» слишком мало коренного населения. Обвинения были абсурдными по сути, но фактически обоснованными. Англичан в подобных нашему цеху местах работает мало. Катастрофически мало. Они не хотят идти в такие места, им обычно не надо, у них есть выбор. В тот раз обычно ценящих в подчиненных обреченность Джеев такие объяснения не устроили. У владельцев иммигранты на ключевых позициях не вызывали доверия, их напрягала нестабильная политическая ситуация. Спенсер занервничал. Для начала наорал на Оуэна и Салима, но обычно безотказный приём не помог. Пришлось ему решать проблему другими способами. Генеральный директор подписал цех в какую-то государственную программу и стал принимать людей из «Центров Трудоустройства». Результаты были неоднозначными. Постоянного притока англичан в коллектив «Любви и Покоя» не случилось, но иногда, чаще всего группами из нескольких человек, их выплёскивало на порог нашего цеха. Обычно в таких группах кто-то сбегал сразу после первого перерыва, после второго в цех возвращалась в лучшем случае половина новичков, а к концу смены, как правило, группа полностью растворялась где-то во внешнем мире, предпочтя обходиться без наших представлений о покое и любви. Тех, кто всё-таки возвращался, Салим с Оуэном начинали звать «надеждой цеха», обхаживали, опекали, защищали от мастеров и начальников секций, убеждали, что они сами – прирождённые мастера и будущие менеджеры. Некоторые верили, начинали учиться на мастеров, в ускоренном порядке получали белые шапки и исчезали уже после двух-трёх дней самостоятельной работы в этом качестве, как только осознавали, что дело мастера – не просто бумажки заполнять. И даже бумажки заполнять нужно быстро.

Безнадежную ситуацию спасли новые машины. Кто-то из клиентов убедил «Tesco» покупать у них мандарины в новой упаковке и в цехе появились две современные машины вертикальной спайки. Работали они безотказно, не ломались и практически не зависели от команды, на них работающей. При этом не выдавали больше пятнадцати пачек в минуту. Старые мастера ругались, попадая на эти машины, говорили, что невозможно двенадцать часов стоять без дела. Ночные пакеры засыпали. Английские «надежды цеха» на вертикальной спайке вдруг расцветали и могли сносно выполнять свою работу. Именно на вертикальной спайке в нашей смене наконец-то завелись и прижились два мастера-англичанина – Гавин и Мик. Через какое-то время их даже стало можно ненадолго оставлять без присмотра на других линиях. Конечно, Васа полностью переписывала ордера после них, конечно, механики проводили всё время только на их машинах, пока на других мастера по старинке подкручивали детали сами, конечно, когда не было ордеров для этих машин, мы с Аркашей проявляли чудеса убедительности, чтобы спихнуть этих горе-мастеров друг другу. И, конечно, как только освободилось место, одного из них назначили начальником ночной смены, расти дальше.

На самом деле, я нацеливался занять место Дамьяна. Начальник ночной смены работает «пять – два» по контракту, значит стабильно получает свои шестьдесят часов, не переживая о том, будет ли работа, позовут ли на сверхурочные. Кроме того, за работу с двенадцати ночи до шести утра платят ночную надбавку, вполне ощутимую. И, самое главное, работая в ночь, я бы мог спать в те три будних дня, когда государство заботится о Данкане. Как только открылась вакансия, я начал договариваться с Салимом, с Оуэном. Оба казались успокоенными и довольными моей кандидатурой: уход Дамьяна, контролировавшегося всю ночную работу, ставил под удар половину круглосуточного производства. Дело казалось решёным. Но потом в комнате для совещаний с ними закрылся Владек, и, когда двери открылись, начальником ночной смены стал Гавин. По словам Владека, Салим и Оуэн изначально планировали ставить англичанина, а мой начальник смены приложил все усилия, чтобы переубедить их. Извини, Март, неудачно. Голос Владислава, когда он мне это рассказывал, сочился сочувствием, но выглядел он при этом крайне самодовольно и подозрительно успокоено. После этого даже какое-то время на работу приходил к половине и не заикался о том, чтобы работать «как в контракте написано».

Гавин же своему назначению был рад, искренне считая, что заслужил его и достоин. В первую свою ночь пришёл в оранжевой жилетке, важно расставил мастеров и оперативников по линиям и окопался на ночь в Центре Управления. Так продолжалось несколько ночей. Потом пришёл на свои сверхурочные я и по каждому вопросу стал переадресовывать всех к господину ночному менеджеру, да ещё и следил, чтобы мастера выполняли именно его решения, а не правильные, так что и отвечать за их последствия перед Салимом приходилось тоже ему. Вскоре оранжевая жилетка пропала, в те ночи, когда мы бывали вместе, Гавин работал наравне со всеми. Но намного чаще в такие ночи у него находились неотложные дела, досадные неприятности или неиспользованные отпускные. Пусть. Кто я такой, чтобы лишать цех надежды.

Гавин с двумя командами делал большой заказ для «Morrisons» на «цитрусовых», я с тремя продолжал разрывать помидоры. В эту ночь пришли два мастера – Флориан и Руслан – оба оказались нужны на «цитрусовых» чтобы начальник смены мог полностью посвятить себя организации процесса и не отвлекаться на машины с людьми. По этой же причине, на их половину отошёл и единственный ночной возница. Он, правда, пообещал найти время и привезти палеты с неразорванными пачками в цех, чтобы мне хотя бы не нужно было их по складам искать. И то хлеб. Я расставил людей, убедился, что все понимают, что делают, и сам встал на линию. Поставил на стол коробку. Достал контейнер, подцепил угол плёнки, потянул. Поставил открытый контейнер на линию. Достал следующий. Подцепил угол плёнки, потянул. Следующий.

– Что ты думаешь? – Роберт поставил мне на стол следующую коробку. Я положил пустую на линию, чтобы она ехала к пакующему на столе.

– Спасибо.

– Так что, ты думаешь зря? – Он встал рядом и тоже достал контейнер. Обычно складские не помогают в цеху. Даже ночью. Даже от нечего делать. Даже во время разговора с приятелями. Вопрос принципа и войны департаментов. Обычно. Было понятно, что Робу переполняют эмоции, гложут сомнения и он нуждается в одобрении и подтверждении от кого-то, что наши действия прошлой ночью не были глупостью. Я поставил следующий контейнер на линию. Роба тоже поставил один.

– Я думаю, если бы кто-то проверил ночные камеры, то там было бы видно, как мы вдвоём тащим какой-то тюк из фуры в диспетчерскую, а потом ты один возвращаешься на склад. Ни ты, ни я не вышли бы сегодня на работу, если бы кто-то проверил ночные камеры. – Вдвоём работа шла быстрее. Я потянулся за следующей коробкой. – Значит, никто их, как обычно, не проверил.

– Но всё-таки ты думаешь – зря… – Роба разрывал пластик неумело, оставляя обрывки на краях контейнеров. Может и хорошо, что обычно складские не помогают. Но ему явно хотелось поговорить. Я взял у него контейнер.

– Я бы вызвал «скорую» с полицией, и Салима. Смотри, одно резкое ровное движение. Видел когда-нибудь как девушки ноги воском депилируют? Вот, тут так же. Не надо дёргать и суетиться.

– Но не вызвал… – Роба скривился, выслушав мои инструкции, но всё-таки постарался сделать правильно. Почти получилось. Я вздохнул.

– Ну так она и не в цехе нашлась. Ты был единственный работник склада на тот момент, ты и ответственен за то, что там происходит. Тебе и решения принимать. К тому же, мы все знаем, что камеры проверяют только по необходимости…

– Она просто такая хрупкая лежала… Такая беспомощная… – Роберт оторвал взгляд от контейнеров, его глаза сияли. – Такая…

Закончить мысль помешал пришедший на мою секцию в поисках Робы Гавин.

– Возница говорит: «Фруктов нет». Они вместе с мастером искали…

– Мозгов у него нет, у твоего возницы, – Роберт моментально переключился на сварливый тон, который всегда используют складские, когда мы чего-то от них требуем. – Вместе с мастером. Седьмой отсек почти полностью твоими палетами заставлен, в восьмом «А» десять стоит, и в восьмом «Б» - две.

– Пойдём, покажешь, - потребовал Гавин и потащил Роберта за рукав. Моим тоном потребовал. Моим жестом потащил. Учится. Сколько он уже ночью руководит? Года два? Три? Сколько ещё будет? Зачем?

Зачем?

Разобравшись с Гавином, Роба снова появился у моей линии. Раздраженно фыркнул.

– Всё им стоит готовое, они не видят. Мастер этот только руками разводит, не там смотрели… А где он смотрел, в заднице?

– Просто, это не его день, – я объяснил, и протянул Робе новый запечатанные контейнер. Хочет болтать, пусть тогда работает. – У Флориана так бывает.

Некоторое время мы молча выставляли раскрытые контейнеры на линию. Наконец, Роба решился вернуться к разговору.

– В общем, Март, я не мог её полиции сдать. Просто не мог.

– Не мог и не сдал, вот как всё славно совпало, – я покладисто кивнул. Роба искал от меня одобрения, но я провёл весь день в ожидании письма из офиса, а то и просто звонка от Салима с вызовом к Оуэну в «пыточную». Хорошо, конечно, что камеры никто не проверяет. Но, я не для того остаюсь тут, остаюсь в тридцать четыре, чтобы быть уволенным с работы. С «грубым проступком» в графе причины увольнения мне никакое резюме не поможет. Точно пришлось бы с Сандрой разговаривать… Глупость это была с моей стороны. – Что Дамьян говорит?

– Дамьян, как всегда, не вмешивается. Он, конечно, согласился за ней вечером присмотреть, пока я работаю, и днём помогал, если я просил, но… Ты знаешь Дамьяна.

Конечно, сидит, наверное, в свой блокнот уткнувшись. Такой материал прямо под носом. Если попросить Дамьяна о помощи, если он сам видит, что ты не справляешься с тем, что тебе поручили сделать – он всегда поможет. Но высказывать своё мнение не будет, в крайнем случае обойдётся едким комментарием. А после того, как стал комиком и комментарии пропали – всё в дело, всё в материал. Кстати, о деле…

– Он к Румбе съездил, не знаешь?

– Съездил, договорился, подписал… – Роба досадливо поморщился. Ему не хотелось разговаривать о Румене. И о Дамьяне не хотелось. Он хотел говорить о подобранной им беззащитной Гильяне. Мне хотелось слушать музыку, обрывать пластик с контейнеров и радоваться каждой уходящей в небытие секунде, но для этого нужно было избавиться от Робы. Я вздохнул. – Как она?

- Лежит, молчит, вообще ни на что не реагирует, – с готовностью ответил Роба, – Я к ней и так, и этак. Телефон сую в режиме «переводчика», так, спасибо, хоть имя сказала и откуда. А так – ничего. Как будто нет меня. Как будто её нет. Уставилась в потолок и лежит. Молчит, ни на что не реагирует… Такая история!

Роба выдохнул, выговорившись. Но уходить не торопился.

– А откуда она, кстати? На африканку, вроде не похожа, сирийка?

Роба утвердительно кивнул.

– Из Сирии. Гильяна из Сирии, вот и вся информация, что у меня есть. Ни сколько ей лет, ни есть ли у неё кто-то, ни есть ли у неё кто-то здесь. Может ли ей кто-то помочь… – мне показалось, или голос Робы действительно задрожал. – Нужна ли она кому-то кроме меня… Знаешь, я стихотворение написал…

Я не сразу нашёлся с ответом, но, как оказалось, мне и не нужно было. Робу уже несло.

– Сто лет не писал, с первого курса, наверное. Или со второго. В общем, давно. Прозу ещё иногда бывает, если честно, чаще всего под дым, для себя, но стихов сто лет не писал. Думал, уже не умею. А тут… Хожу вокруг неё, такой... Покинутой. Одной… И само родилось… И сразу как будто душа моложе стала. Невиннее…

– Хочешь мне прочитать? – Когда он первый раз в Швецию приехал? Ну, скорее всего, как раз где-то после младших курсов, сезонными заработками именно тогда начинают увлекаться, когда летом себя подать некуда. И я ни разу не слышал о его поэтическом творчестве. С рассказами сталкивался – в Швеции он их всем пытался пересказывать на помеси английского и русского, сетовал, как много они теряют в переводе и всё равно требовал обсуждений. Здесь несколько лет вёл страничку в соцсетях, где тоже что-то выкладывал, а я просматривал через встроенный в программу автопереводчик. Пока окончательно не утоп в любви и покое. Мы оба утопли. Тем, кто постиг «Любовь и Покой», творчество уже ни к чему. Работать надо.

– Работать надо, – в такт моим мыслям отозвался Роба. Надо же, лапочка какая, смутился. Ну и хорошо, мне и проза-то его не нравилась. Не то чтобы она была плохой или поверхностной, скорее просто неискренняя. Как будто художник собрался писать автопортрет, но побоялся взглянуть себе в лицо, и спрятал страх за строгим костюмом и многозначительными образами. Не портрет, но притча. Сын человеческий в котелке вместо отверженной обнажённой гримасы. Я, конечно, и сам не большой любитель в себя заглядывать, ну так я и не пишу. Давно уже. Работать надо.

Я подвёз к линиям новые палеты, забрал готовые на склад и вернулся на место. Роба больше не появлялся, но теперь мысли о его Гильяне не шли и у меня из головы. Лежит, от всего отречённая, от всех отрекшаяся. Голова на маленькой красной круглой подушке, чёрные волосы раскиданы по плечам. Одна рука поднята к голове, растворяется где-то в волосах под подушкой, вторая – заведена за спину, словно схвачена кем-то. Беззащитная, беспомощная. Кожа жёлтая, насыщенно горчичная и тем контрастнее бледные гипсовые пятна на лице, то ли от освещения, то ли от истощения. Простыня и плед сбиты, кажется, что она лежит не на диване, а просто в пятне коричнево-зелёных разводов. Хрупкая, беззащитная. Не нужная никому кроме Робы. Глаза закрыты, интереса к жизни не проявляет.

Я ей завидовал. Я её хорошо понимал. Она сделала свой выбор, сделала всё от неё зависящее, и теперь, наконец-то, имеет полное право закрыть глаза и отвернуться от жизни. Она попыталась, она сделала всё, что смогла и оказалась в руках двух, трёх, если считать Дамьяна, четырёх, если она запомнила Каролиса, незнакомых европейских мужчин. Что ещё она может сделать? Ничего. Поэтому можно закрыть глаза и перестать суетиться, отдаться беспамятству. Закрыть глаза и перестать. И никто ей ни слова не скажет, всем очевидно – она сделала всё что могла, она не бежала ответственности, просто всему есть предел. У всякого есть предел. Где мой? Поднять контейнер, отцепить ногтем кончик пластика, потянуть. Следующий.

Гавин и его команды ушли ровно в шесть. Чтобы никому не было обидно отпустил вместе с ними и своих людей. Сам остался, чтобы убрать на линиях и развезти по складу оставшиеся палеты. Поставил свои в складские отсеки с помидорами, в Центре Управления вручную ввёл в систему новые локации для палет. Не торопясь, торопиться некуда, обошёл цех и обнаружил две оставленных палеты клементинов на «цитрусовых». Сорт Клеменулы, второй калибр, Южная Африка. Взял электрическую тележку, подцепил один из них, поехал на склад, искать место. Цитрусы стоят в отсеках с седьмого по десятый. Седьмой – полный, ни одной пустой локации на земле, и в проезде заставлено, в восьмом посвободнее, на проезде всего несколько палет, но все локации тоже заняты. Нашёл место на земле в полупустом девятом, как раз между двух спущенных сверху. Поставил свою, проходя прочитал информацию со спущенных. Клементины, сорт Марисоль, второй калибр, Марокко. Вернулся в восьмой склад, десять спущенных на землю палет были с такой же маркировкой. И большая часть заставленных на проходе палет из седьмого. Вернувшись в цех, нашёл в Центре Управления ордер. Марисоль, второй калибр, Марокко, фрукты для «Morrisons». Пошёл к последней оставшейся в цехе палете клеменулов. Эти были из партии для «Tesco». И имя Флориана на ордере. Ордер на «Morrisons». На всякий случай проверил ордер Руслана. Ну да, Клеменулы на «Тesco». По бумагам всё правильно, нашёл его палеты в складах. Клеменулы, наклейки для «Tesco», сетка тоже.. Без пятнадцати семь. Я выдернул из телефона наушники, спрятал их во внутреннем кармане халата. Вернулся в цех. Скоро начнут появляться «серые». Наверное, стоит дождаться. Оставался шанс, что опечатка в ордере, и кто-то из начальства сказал Гавину использовать другие фрукты. Но вряд ли. До меня только что дошло, что внешний вид пачек с ордера Гавина – Флориана, имя Флориана на ордере, Гавин, как обычно, общее руководство осуществлял – ничем не отличался от только что проверенных мной фруктов на «Tesco». Для «Morrisons» на все мандарины – клементины, сацумы, танжерины и сами мандарины – используется оранжевая сетка. А они запечатали в жёлтую, такую же, в какую упакованы фрукты Руслана. Так что, нет. Флориан, то есть Гавин, просто всё перепутал, взял себе на ордер то, что нужно было на ордер Руслана. Взял не те фрукты, не ту сетку, послал не те сигналы, эффективно делая непригодными все упакованные ими сегодня фрукты. Слабенькая всё-таки у цеха надежда. Зато английская. Снова Салим будет ворчать, что я специально ему всё порчу. Хотелось кофе и спать. Я написал записку, прикрепил её к ордеру Гавина, и оставил прямо на клавиатуре Томаша. Пусть сами разбираются. И пусть потом мне хоть слово скажут – я свою работу сделал, один, без мастеров, без возницы, ещё и цех вычистил, потому что так надо. Я не бегу ответственности, я хочу спать.

В дверях столкнулся с начинающим смену начальником «цитрусовых» «серых» Тони.

– Я там вам записку на столе оставил, разберётесь.

– Что там? – Он напрягся. Правильно напрягся, конечно, но я упрямо помотал головой. Спать.

– Разберётесь…

Глава 4

4

Утром первого дня цех блестел. Безупречно отмытый, чистый, подготовленный словно отреставрированное полотно старого мастера к показу публике. Как будто и не Гавин ночью работал. Машины выключены, столы подняты, полы помыты. Даже сетки и плёнки с клипсовальных машин на «цитрусовых» были сняты, вообще небывалое дело! Либо работы ночью не было и Гавину просто пришлось убираться до шести часов, чтобы людей занять, либо начальство хорошо встряхнуло «надежду» цеха. Что это могло означать в долгосрочной перспективе было пока непонятно, но приятно было начать смену в чистоте. Мощные горные массивы цитрусовых машин, отделённые двумя водопадами любимой Гавином вертикальной спайки от остального цеха. Секция «обёртки» – обычно кажущаяся лабиринтом, где не понятно, какие фрукты привезены на какую из машину, где не разобрать, где палеты со вторым классом, а где с третьим, и кто куда подаёт фрукты – сейчас обнажила жёлтые квадраты на коричневом поле, показала свою строгую выверенную структуру, холодную красоту чертежа. Способные залить крутящийся стол контейнерами, что Помпею лавой, так, что даже и пара опытных пакеров не справится, чуть дальше спали вулканы трейсилеров. За ними – обломки великой цивилизации, «коробочки». Когда-то они занимали половину цеха и приносили Джеям львиную доль дохода, но прошла их слава, они не сдержали натиска новых машин, новых типов упаковки, растеряли былую мощь. Теперь пара древних дряхлых машин, способная работать только благодаря магии опытных мастеров, застряла между будущим, принадлежащим трейсилерам и неподвластной прогрессу дремучей вечностью зачарованного леса ручных линий. Через несколько десятков минут начнётся смена, картина вздрогнет и утратит свои очертания, пейзаж растворится в цехе. Люди всегда походя разрушают гармонию, привнося шум и хаос. Я давно не видел цех по-настоящему чистым в первое утро смены, я вспомнил, что когда-то любил приходить рано и любоваться им. Сейчас я просто прихожу раньше всех и работаю. Получается, сейчас я люблю работать. Когда гармония утрачена, шум и хаос даже полезны – они заполняют пустоту.

Хотя слухи о возвращении Дамьяна успели за последние несколько дней разойтись, обсудиться и перестать быть горячими новостями, его присутствие в курилке всё равно всколыхнуло людей, вызвало волны радости. Во-первых, все любили Вуека – в качестве начальника ночной смены он мог позволить себе сохранять в отношениях с людьми достаточно человечности, никогда не проявлял высокомерия и чаще всего сам работал на одной из ночных линий наравне со всеми. Во-вторых, ещё больше чем Вуека, все любили, когда ушедшие, виновато поджав хвосты, возвращались в «Lowe & Cheel». Это позволяло застрявшим тут людям оправдывать свой выбор, превращало их покорность безысходности в житейскую мудрость не уходящих от хорошего к глупому. Наблюдая как другие добровольно облачаются в отвергнутые когда-то синие халаты, снисходительно подтрунивая над ними, люди могли поверить, что им здесь действительно хорошо. Ненадолго, до того времени пока не пройдут в цех и встанут на линию, пока мастер не даст знак начинать работу, но… Всё, что угодно, что поможет пережить ещё день.

Наконец, кто-то просто видел выгоду для себя.

– Там Вуек от агентства пришёл, я его к себе на «большую» мастером поставлю! – появившись у Центра Управления заявил Аркашечка. Конечно, Вуек не Флориан, у него «не его дней» не бывает, а чтобы эффективно работать на первой «большой» цитрусовой машине нужны мастерство и сноровка. Ну, или хотя бы желание начальника секции заставить мастера работать хорошо.

– Он оперативником пришёл, – Я наблюдал, как Васа, едва зайдя в Центр, согнулась над клавиатурой. Коротко остриженные по правилам цеха ногти выстукивали о клавиши бодрый энергичный марш. – Так что тебе сначала придётся с Салимом объясняться почему ты заставляешь компанию платить мастерскую премию оперативнику из агентуры и лишаешь заслуженного бонуса кого-то из настоящих мастеров…

– Да, конечно, Мик настоящий мастер… Или Флориан… – Аркаша выразительно фыркнул, но спорить не стал. Задумчиво отошёл к своим машинам. Васа, не поднимая головы, хмыкнула.

– Какой начальник, такие и мастера…

– Флориан с Гавином на этой неделе целый ордер фруктов «Tesco» на «Morrisons» упаковали, ещё и сигналы с сеткой попутали, так что, может ему скоро кого-то нового учить придётся… – Я принял от Васы свежераспечатанный ордер. Виноград, тридцать палет. Надо же. – А как ты провела выходные?

– Ела. – Васа привстала на носочки, и достала из принтера у меня за спиной следующий ордер. От неё пахло кофе, сигаретами и стерильным дезодорантом. Парфюмом по правилам цеха тоже запрещалось пользоваться. Потому что состав твоего парфюма мог плохо действовать на фрукты и людей, рядом с которыми ты работаешь. Именно так было написано в одном из циркуляров, который мы подписывали.

– Продуктивно, – я улыбнулся и Васа улыбнулась в ответ:

– Вкусно. Если у вас будут вишнёвые помидоры сегодня, принеси мне контейнер.

– Не завидую твоему мужу, сутками придётся работать человеку, чтобы тебя прокормить…

- А тебе что за разница, ты и так сутками работаешь? – она показала язык. День начался.

Аркаша выхватил Владека сразу как тот появился в цехе и настырно пытался убедить в необходимости отдать ему Дамьяна. Начальник смены не торопился и ничего не обещал. Наконец, избавившись от давления начальника «цитрусовых», подошёл ко мне.

– Твоя работа?

– В смысле?

– Ну… Вуек…

– Человеку понадобилась работа, он пошёл в знакомое агентство, агентство направило его сюда. – Мы встали у дверей цеха и стали распределять заходящих людей по линиям. – Вообще, не вижу проблемы…

У меня начинали четыре линии на ручных, туда нужно было шесть-семь тяжёлых и двенадцать лёгких. На моей секции постоянно работают десять девочек из контрактниц и четверо парней, двое на контракте, двоюродный брат Джорджи – румын, работающий через агентство Румена, и болгарин Божидар оттуда же. Значит, дополнительно на ручные мне нужно было выловить ещё двух хороших девочек и двух-трёх парней. Руслану на контейнеры нужна одна команда – ещё два парня и от двух до четырёх девочек, из тех, кто останется, он всех возьмёт… На трейсилеры…

– Ты не знаешь, Томаш на виноград команду заказывал?

– Есть виноград? – Владислав встрепенулся. Значит не заказывал, значит только утром ордер появился, иначе Владек бы знал. По правилам цеха начальники смены каждый день отсылают дневной отчёт Оэну, недельный отчёт в конце смены Оуэну, Спенсеру, Салиму и начальнику другой смены. Уведомляя, помимо прочего, об изменениях в прогнозе производства, если таковые случались. Больших утренних ордеров на виноград мы не ожидали ещё месяца два.

– Тридцать палет белого на «Lidl». Насколько я понял ещё столько же чёрного будет и десять палет «Специальной выборки». Но этих ордеров ещё нет, а на белый я уже машины подготовил. Только не знаю кого ставить…

Владек осмотрелся по цеху.

– Что у Руслана?

– Нектарины и персики на «Tesco», персики и сливы на «Morrisons», сливы на «Lidl».

– Много?

– Пока я рассчитываю, что двумя командами где-то между вторым и третьим перерывом закончит.

– А одной?

В дверь вошли две подружки-литовки из агентства «Aim». Их нельзя ставить рядом, тогда болтают, не заткнёшь, но по отдельности обе работают хорошо. Окрикнул их:

– Неринга к Элейн, Гинтаре к Луке. – Вернулся назад к разговору. – Если оставим Руслана, то за день в любом случае управится. Или кого-то другого толкового. Но Анюта в отпуске, мои мальчики на контейнерах только сетку менять умеют, Флориан, конечно, тренировку проходил…

– Не надо Флориана, явно же не его день… – Владислав улыбнулся, но тут же нахмурился, размышляя. За умывальниками, там, где толпа распадалась на отдельных людей, Аркаша ухватил за локоть Гинтаре, та показал на меня. Аркадий, помедлив, отпустил мою «лёгкую». Именно поэтому я стою у входа. Выбрал в толпе ещё двух мальчиков поприличнее, отправил их к Луке. Владек со вздохом объявил о принятом решении. – Оставь Руслана на контейнерах, поставь Вуека на трейсилер. Одну команду сейчас придумаем, насчёт второй – будет видно…

– Он оперативником пришёл, – я напомнил.

– Вот, значит, пусть за деньги оперативника за машиной и следит. Или пусть уходит. – Владислав отвернулся от заходящих людей и злобно посмотрел на меня. – Салим и так ему не рад, а тут ещё и с Гавином… Пусть решает.

Дамьян как раз пробил палец в терминале. Я встретил ему у умывальников:

– Возьми в сигнальной комнате «набор мастера» и вставай на виноград. – при этом я улыбнулся стоящему рядом Аркаше, – Добро пожаловать на мою секцию.

– Эй, но… – Я не стал слушать ничьих возмущений. Всё решено. К тому же ко мне очень вовремя обратилась Ева, одна из моих регулярных контрактниц, с линии Элейн. – Да?

– Март, у меня на восемь вызов к Оуэну на разбирательство, я где-то к половине на линии буду…

– По поводу?

Ева махнула рукой.

– «Неавторизированное использование материала заказчика», так в письме написано. Я думаю, это когда мы две недели назад черешню фасовали, он заглядывал в черешенную, мог заметить, что я ягоды ем… Получу дисциплинарку, да?

– Так, хорошая моя, подожди минутку! – Я повернулся к Дамьяну. – «Сигнальная» там же, где всегда была, ордер на столе у машины, Влад людей приведёт.

Дамьян кинвнул и, махая узнающим ему знакомым, прошёл в сторону «Сигнальной комнаты», где окапались формально принадлежащие департаменту качества девочки ответственные за отправление сигналов на машины, печать наклеек, выдачу любого дополнительного упаковочного материала и почему-то за сохранность и учёт выдаваемого мастерам инвентаря. Я оттащил Еву за спину Аркаши, чуть в сторону от основного потока людей.

– Тебе нужен переводчик?

– Да ладно, договорюсь, – она гордо улыбнулась, – Оуэн, кстати, недавно мой английский хвалил. Говорил, когда в офисе вакансия появится, мне нужно подавать…

Дурёха. Может, и чёрт с ней, пусть идёт сама? Опять же, может Оуэн её для интервью с расчётом «на офис» вызывает, она симпатичная… Хотя тогда официального письма не было бы.

– Дурёха, тебе нужен переводчик. Идём. Арка, пошли какого-нибудь мальчика на стол к Элейн. И двух-трёх бабушек Руслану отправь, хорошо?

В «пыточной», в кабинете, где обычно проводились заседания с персоналом по поводу дисциплинарных взысканий, нас приветствовали Оуэн и менеджер персонала Викки. Раз Викки здесь, значит, всё-таки официальная встреча. Не знаю, что для Евы было бы лучше. В конце концов, девушки в офисе не жалуются.

– Мартин? А ты чего?

– Перевод и моральная поддержка, – Я сел напротив Оуэна, Ева устроилась рядом со мной. – Ты же знаешь, как тебя все боятся, не понимают, почему ты не можешь быть таким же уравновешенным как Салим…

Викки спрятала смешок за кашлем, Оуэн беззлобно улыбнулся.

– Да, куда мне до Салима… Ладно, давайте начнём. Итак, Ева. Мы вызвали тебе на это заседание по поводу инцидента произошедшего восьмого августа. Заседание провожу я, Оуэн Сворм, исполнительный менеджер, в присутствии менеджера по персоналу Викки Корд, и, получается, начальника секции Мартина…

– Руководитель производства.

– Что? – Оуэн, привычно тараторивший стандартный формулировки и титулы, запнулся и повернулся к перебившей его Викки. Она терпеливо объяснила.

– Его должность официально «руководитель производства» значится. Для протокола, ты понимаешь...

Надо же. А я и не знал. Надо будет в резюме добавить.

– Надо же… – Оуэн покачал головой. – Руководитель производства, значит… Хорошо. Итак, Ева, ты знаешь почему ты здесь?

Ева кивнула, а я перевёл:

– Нет, ей хотелось бы услышать, что произошло.

– Март… – Менеджер поморщился. – Это, правда, серьёзно. Она ела фрукты клиентов на линии, я тут мало что могу поделать…

– Ева? Фрукты на линии? – я изумленно поднял брови. Ева, начавшая после слов менеджера понимать, что речь тут пойдёт не просто о дисциплинарном взыскании, додумалась не встревать. – Быть такого не может! Она один единственный раз внутрь цеха леденцы пронесла, потому что у неё гипогликемия и падает уровень сахара. Особенно на холоде. Она тогда в черешенной работала, совсем недавно, кстати…

– Когда? – уточнила Викки, продолжая писать в протокольной папке. Я задумался.

– Так… Тогда пришёл неожиданный ордер на дыни на «Lidl», у нас совершенно людей не было. Пришлось обходиться минимумом: кого-то на подачу, девочку на сорт и я сам тогда встал складывать фрукты на палету. Соответственно, нужно было брать лучших, вот я и пошёл в черешенную за Божидаром и Евой… Так… – я поднял глаза к потолку. Восьмого августа, Оуэн сказал? Что это было? Двенадцатое – третий выходной, я выходил в ночь, это было воскресенье… – Предпоследний день нашей смены две недели назад… Среда, кажется.

Менеджер по персоналу прекратила писать и посмотрела на Оуэна. Тот закусил губу.

– Продолжай.

– Ну вот, я пошёл в черешенную за Евой и Божидаром. Там Йозеф был мастером. Он начал плакать, что ему хотя бы десять коробок ещё надо сделать, потом будет следующий ордер – там он без этих двоих справится. Значит, я остался помогать им ордер закончить, чтобы быстрее было. Встал рядом с Евой, вот, она мне как раз тогда леденец и предложила – красный такой, крупный, я таких нигде не видел, кстати… Что это было? – я повернулся к Еве, женщина смотрела на меня большими напуганными глазами.

– Март, они меня что теперь уволят за это? За вишни? – она спросила по-польски. Я перевёл:

– Вот, они, оказывается у них в польском магазине продаются, со вкусом вишни, надо же совпадение. Ну вот, значит, она мне их предложила – пришлось выводить её из черешенной, из цеха, чтобы она их назад в шкафчик положила… Йозеф недоволен был…

– Значит, красный леденец? – сухо переспросил Оуэн. Я кивнул.

– Да. Я ей объяснил тогда, что, если проблемы с сахаром, всегда можно мастеру сказать, что надо отойти на минутку, прийти к шкафчикам, съесть конфету, вернуться. Всё понятно, у всех проблемы со здоровьем, мы все тут на износ работаем. Но в цех – ни-ни.

Викки выразительно смотрела на Оуэна, но я быстро продолжал. Сейчас главное набросать, размазать и не дать засохнуть.

– Надо было, конечно, идти сразу к Салиму или к тебе, я понимаю. Это серьёзное нарушение, нельзя проносить еду в цех. Если, например, одна из её конфет упадёт в пачку, пачку запакуют и отправят в магазин? Это же огромный возврат, огромные штрафы… И даже не это самое страшное! Что если в магазине не заметят, примут товар, выставят в зал… Кто-то купит, а у него, например, аллергия на сахар или на какую-то вкусовую добавку… Нельзя, мы не зря подписывали бумаги, где говорилось, что такое нарушение – это… Ну да, «автоматическое дисциплинарное взыскание», так, кажется, последний циркуляр гласил, да? Я ей это всё говорил, кстати. Но… Это одна из лучших работниц нашей смены, помнишь, она ещё на киви у нас работала, я подумал, что, возможно, на первый раз стоит простить… Хотя, конечно, перед правилами все равны…

– Все равны перед правилами, – Оуэн кивнул. Он, как и я, старательно игнорировал взгляд Викки. – Понимаешь, Март, ты не учитываешь того, что, ставя Еву выше правил, ты делаешь в первую очередь плохую услугу ей. Спенсер не зря придумал эти правила и эти наказания, они нужны, чтобы работники понимали, почему это важно. Чтобы они помнили, что это важно. Нельзя приносить еду в цех. Точка. Как ты сказал – это автоматическое дисциплинарное взыскание.

– И… – Викки всё-таки пришлось подать голос. Оуэн кивнул.

– И устное взыскание тебе, Мартин. Потому что ты ответственный сотрудник, руководитель производства, ты должен уметь не идти на поводу у эмоций и видеть большую картину. Всё, свободны.

Мы вышли из маленькой комнатки, в тишине сделали несколько шагов в сторону цеха. В этой комнате было две двери. Одна дверь, та, что мы воспользовались, выводила в общий коридор, другая – напрямую в офис, чтобы на допросы одинаково удобно было таскать и цеховиков, и офисных девочек. Да и дверь, соединяющая общий коридор со складами, тоже находилась совсем рядом. «Пыточная», как называли это помещение в обиходе, была расположена стратегически выверено. Все пути вели к ней. Ева остановилась у стены.

– Они собирались меня уволить? А как же… У меня же свадьба скоро, мы копим…

Я надел шапку и засунул руки в рукава халата.

– Ну так и копите на здоровье, не уволили же. Считай, повезло. Как сказал Оуэн, у них не было выбора. Всё, что связано с фруктами клиентов – это воровство, это увольнение со статьёй «грубое нарушение». Есть фрукты, брать фрукты домой, бросаться фруктами друг в друга, как Джорджи с Лукой любят – это всё сюда подходит. Не стоит так рисковать…

– Но… – у Евы в глазах стояли слёзы, – Вы же с Владеком чуть ли ни каждый день что-то домой уносите, мастера уносят…

– Салим уносит, Оуэн уносит, – я кивнул. То, что ответственные сотрудники воровали из цеха фрукты не было секретом ни для кого. Мы, правда, не считали это воровством, просто надбавкой, компенсацией за то, что мы здесь работаем. – Мир несправедлив.

– Да уж… Не мир, а тут, у нас. Цех… – девушка застегнула халат, поправила шапку, глубоко вздохнула и попыталась мне улыбнуться. – Как я выгляжу?

– Для человек только что избежавшего увольнения с волчьим билетом очень неплохо. – Я открыл дверь и бьющий белый, подчёркивающий малейшие пятна свет, вырвавшись из цеха, залил небольшой участок коридора. Мы шагнули ему навстречу. – Можешь сходить в туалет умыться. Но бегом! Полчаса потеряли, представляешь как Элейн без лучшей работницы тяжело?

– Спасибо, Март, – Ева убежала, а я быстро пошёл вперёд. Не замедляясь, подхватил с линии Луки контейнер с вишнёвыми помидорами. Зашёл в Центр Управления, сунул контейнер Васе. Она сорвала плёнку и мы взяли по помидору.

– По десять раз на дню им повторяешь – не ешьте фрукты. Поймают – не отобьётесь, уволят без вариантов… – Я потянулся к следующему. – Кажется, на меня Викки обиделась…

Васа надкусила верхушку помидора, всосала мякоть вместе с семенами и только тогда забросила в рот остатки.

– А что Ева? Не вернётся? Жалко её, хорошая работница.

– Отбил. – Я смотрел как Васа, облизав губы, вытирала лицо салфеткой. Отбил. Теперь у Оэна, если он действительно хочет её в офисе, есть рычаг давления, но с этим ей самой разбираться. Пока, во всяком случае, у меня осталась хорошая работница. – Дисциплинарка ей, устное – мне. Что у вас произошло пока меня не было?

Васа спрятала контейнер в глубину полки.

– Аркадий приходил, хвастался, что отомстил тебе за то, что ты у него Вуека из-под носа увёл. Я бы на твоём месте проверила, кто у тебя на линиях работает.

– Чёрт! – Находу проглотив помидор, я побежал назад на свою половину. На трейсилерах Дамьян обучал пакеров брать по пять контейнеров за раз. У него все было хорошо. У Руслана были люди, которых никто нигде не хотел, но это тоже стандартно для команд Руслана. Первые две линии ручных вёл Лука, у него три пакера на два стола, шесть девочек, все правильные, мои, и подающий на его две линии фрукты Божидар. У Джорджи на столе двоюродный брат, у Элейн – вполне приличный парень из агентуры, три девочки у Джорджи, две – у Элейн, правильно, Ева всё ещё в туалете. Джорджи подаёт на линии себе и Элейн… Так, нет подающего? Есть, стоит возле большого пластикового ящика для гнилых фруктов, согнулся. Высыпает, сейчас выпрямится и пойдёт назад на линию, где его подменяет мой мастер. Тогда что? Джорджи продолжал кидать ящики, подающий всё не поднимался. Так…

– Отдаём телефон мне и возвращаемся на линию, – Начальник «цитрусовых», пользуясь моим отсутствием, сунул мне одного из самых бестолковых парней из агентуры. Пряча телефон от камер и взглядов работников между синими стенками ящика для пищевых отходов, Михал активно набирал что-то в мессенджере. От моего голоса вздрогнул и выронил телефон прямо в красные россыпи раздавленных помидоров. Я поднял устройство и сунул в карман. – После работы отдам.

– Эй, начальник! – оперативник возмущённо выпрямился, – А на перерыве?

– А на перерыве можешь пользоваться тем телефоном, который остался у тебя в шкафчике, – в ответ на его обиженный взгляд я пожал плечами. – Как положено по правилам цеха.

– Эй! – он схватил меня за плечо. – Ну ты что!

Я осмотрелся.

– Так… Божидар, ты идёшь к Джорджи и Элейн. Лука, отдай второго пакера Джорджи. Михал, – я сбросил чужую руку с плеча и подвёл оперативника к первым двум линиям ручных, – ты подаёшь фрукты на две линии и помогаешь на столах. Если у девочек не будет фруктов, или мальчики на столах не будут успевать из-за того, что ты не приходишь – больше в цех можешь не возвращаться. Работай.

Мы с Лукой оставили онемевшего пакера у начала линий и прошли к столам. Мастер хищно улыбался.

– Март, хочешь, чтобы я ему помогал или по-настоящему?

– Пусть попотеет,…– я улыбнулся в ответ, но поспешно уточнил. – Но ордера должны быть сделаны.

– Я же Лукамэн, у меня не бывает не сделанных ордеров! – заверив меня, он побежал на линию, возбужденный, радуясь возможности проявить свои менеджерские задатки. Я любил Луку. Он начинал оперативником ещё во времена, когда я был мастером, работал в моей команде и перенял от меня умение выполнять работу несмотря ни на что. И сам работы не боялся, и людей не щадил. Хороший парень. В кармане задрожал телефон.

– Михал, тебе сообщение, – крикнул я, перед тем, как уйти с секции. – Что-нибудь ответить?

Михалу было не до меня. Только что улыбавшийся мне Лука уже оказался на другой конце линии и теперь погонял оперативника, не позволяя тому ни на секунду прекратить движение. Аркашенька смешной, конечно. Сам он людей не гоняет и мастеров своих не заставляет, считая это бесчеловечным, но с удовольствием пользуется вышколенными мною людьми и отдаёт мне тех, кто недостаточно хорошо для него работает. Неужели не понимает, что любой стоящий чего-то оперативник здесь – это плохой работник, которого заставили быть хорошим, или хороший, которого обрекли стать превосходным? Не так важно, насколько объективно хорошо работают люди, важно заставить их положить себя на алтарь любви и покоя. В этом сила цеха. Отдавая всего себя здесь, они получали право быть ничем за пределами цеха. Право не быть.

Я не пошёл на первый перерыв. Мы получили заказ на четыре палеты персиков для «Lidl», которые нужно было отправить на одиннадцатичасовой фуре. То есть, самое позднее – к двенадцати. Пришлось в перерыв везти фрукты, настраивать машины, посылать сигнал, чтобы после перерыва две команды Руслана начали новый ордер. Он может работать на двух машинах одновременно, он привычный – только пришлось взять для него лучших девочек с ручных и пару хороших «тяжелых», да самому встать на линию вместе с ними. Успели. Не к двенадцати, к половине первого, последние полчаса вокруг нас вился недовольный Раймонд, грозясь отправить фуру пустой, но с ним я позволил разбираться Владиславу. Менеджеры бранятся, только тешутся, а мне работать надо. Потом Юрате нашла на готовой палете помидоров пачку без положенной наклейки «Три по цене двух», пришлось разложить всю палету и перебрать пачки в каждой коробке. Не нашёл больше ни одной бракованной, и хотя Юрате и спрятала смущение за стандартным, контролёрским самодовольным: «Всегда лучше перепроверить», но в глаза мне старалась не смотреть и вообще какое-то время после этого не попадаться. Впрочем, мне было не до её глаз. После разобранной и собранной снова за рекордные сроки палеты уже привычные мушки на периферии зрения исчезли, вместо них всё вокруг пошло пятнами. Привычный яркое освещение в цехе стало казаться недостаточным, тусклым. Привычный звон, динамичная какофония цеха отошла куда-то на второй план, уступив место неприятному чавканью и хлюпанью вокруг меня. Внутри меня. Нужно было дотянуть до перерыва, присесть, передохнуть, перезагрузиться. Тринадцать ноль семь. Я встал у выхода. Опёрся на дверь, не давая уйти любителям незаметно покинуть цех на две-три минуты раньше, дождался десяти минут второго и дал сигнал на перерыв. Машинальными, не требующими поддержки зрения, движениями снял шапку, халат, повесил их на крючок, поднялся по лестнице в столовую, дождался очереди, бросил монетку, нажал третью в первом ряду кнопку для чёрного кофе двойной крепости без сахара. Сел за привычный стол. Закрыл глаза, чтобы дать темноте оправдание.

Сбоку заскрипел отодвигаемый стул, и кто-то сел рядом. Обычно за этим столом сидим напротив друг друга мы с Владушем и мало кто хочет вмешиваться в наше густое молчание. Но перед самым перерывом Владислав ушёл в офис. Раймису не понравилась фраза: «Если ты не можешь заставить водителя подождать, то какой ты менеджер»?, он пожаловался Спенсеру, Спенсер вызвал Владислава с Раймондом к себе. Всё, на следующие два часа ни у складов, ни у цеха нет начальства. Начальство будет сидеть за столами, аккуратно сложив ручки, держать спинки ровно и слушать, как прохаживающийся по кабинету Спенсер вещает о корпоративной этике, необходимости работать в команде и уважать партнёров. Они будут кивать и говорить: «Да, Спенсер», а потом расскажут нам как много они вынесли из этого собрания и какой Спенсер мудрый. На всякий случай. Я аккуратно открыл глаза. Мир всё ещё выглядел темнее привычного, но во всяком случае не расплывался. За моим столом сидел Дамьян.

– Как твой первый день? – Перед ним стояла пластиковая коробка с подогретыми в микроволновке сосисками и пачка хлеба. Такой же перекус он брал с собой в поле в Швеции: дешево, сытно и не надо тратить время на приготовление. Только сосиски там приходилось есть холодными.

– Это удивительно! Можно забыть школьную программу, можно забыть имя первой возлюбленной и что конкретно обещал родителям, покидая отчий дом, но то, что «Кримсонов» на палете должно быть сто пятнадцать коробок, а «Ред Глоуб» – сто двадцать, даже вспоминать не пришлось, просто из подсознания выплыло.

Я улыбнулся.

– Меня иногда посещает мысль, что я, наверное, один из десяти-пятнадцати человек в Англии, кто на глаз различает разные сорта жёлтых дынь. Безумно полезный навык.

Дамьян посмеялся.

– А я дынь не помню, я на «ручных» почти не работал. Заметил, кстати, что у тебя из старых мастеров только Элейн осталась…

– Ещё Анютка, она при тебе на контейнерах работала. Руслан тоже мой… А так да, поменялись люди. Хороших мастеров воспитать всё сложнее. Но несколько достойных птенцов я вырастил….

Один из столов впереди нас полностью заняли родственники Луки. Сам он сидел спиной к нам, по правую руку от него разливала из термоса кофе по одноразовым стаканчикам «Мами», мама Луки, её настоящее имя никто не мог запомнить. Следующим по часовой стрелке, лицом ко мне, сидел его отец, Адриан. Он взял один из наполненных стаканчиков и теперь следил, чтобы Мами ровно разделила напиток на остальных. Дальше за ним сидели Богдана и Люциан. Люциан – брат Луки, работал мастером в «серой» смене на «цитрусовых», иногда выходил к нам сверхурочно, остальные члены семейства работали оперативниками. Все они, кроме Луки, работали через агентство, все они устроились сюда благодаря Луке и, насколько мне доводилось наблюдать отношения внутри семьи, он не давал им об этом забыть. Вот и сейчас, судя по лёгкому колебанию его русого затылка он что-то выговаривал родственникам. На лице каждого из них застыла абсолютно одинаковая маска терпения, смирения и усталости. Сегодня все они работали под командой Луки, а он заставляет всех своих людей, родственники они или нет, по-настоящему зарабатывать своё право на хлеб или что они там ели из поставленной в центр стола общей тарелки.

Впрочем, среди всех их он был лучшим работником, так что мои симпатии были целиком на его стороне. А оперативников всегда есть за что отчитывать. Тянувшиеся к общей тарелке брат с женой, как и разбирающиеся с напитками родители сидели за столом в шапках – белых чепчиках, которые выдают агентурным девочкам Мами и Богдана, и в синих кепках агентурных оперативников Адриан с Люцианом. Пришлось подойти к ним.

– Вы работу потерять хотите? – На столе между ними стояло блюдо с отваренным картофелем. Ну, конечно. – В рабочей одежде в столовой? В рабочей одежде есть? А ну-ка быстро отнесли шапки на место!

– Вот, Март, я им точно… – начал Лука, но я остановил его взглядом.

– Контролируй своих людей, ты мастер или кто?

Я вернулся на своё место. Взял стаканчик. Допил кофе, чувствуя на себя взгляд Дамьяна. Поднял голову и посмотрел в ответ. Вроде бы, становилось лучше. Теперь до следующего перерыва продержусь, а большего и не надо. Наконец, тот вздохнул и отвёл глаза.

– Как дома дела? Как Сандра?

– А не знаю, если честно. Работает, зарабатывает что-то, всё хорошо. – Я поставил давно опустевший стаканчик на стол. Мимо нас, собрав в охапку рабочие шапки, пробежала Богдана. Лука за столом ещё сильнее качал головой. Лампа над ними наконец-то начала светить в полную силу. Я приходил в себя, перерыв заканчивался. Повернувшись к Дамьяну, я посмотрел ему прямо в глаза. – А как у тебя?

Дамьян покачал головой, но отвёл взгляд первым. Я встал из-за стола и вернулся с ещё одни стаканчиком кофе, чтобы окончательно добить усталость.

– А Роба сегодня снова в вечернюю работает?

– Он отпуск взял на три дня, за Гильяной следить… Ухаживать… – Дамьян собрал со стола свои вещи. – Он, кажется, очень серьёзно к этому относится.

Васа стояла в Центре Управления, проверяя списки агентурных работников, пока я раскладывал по пустым коробкам из-под бумаги для принтера контейнеры с виноградом, упаковки яблок и мандаринов. Ещё было три упаковки слив «высшего класса», их принёс вернувшийся в цех после заседания Владек. Видимо, Раймис в качестве примирения подсунул. По упаковке каждому. Одна коробка для Владека, одна для меня, одна для Аркаши. Васа брала фрукты на вынос только в последний день смены.

– Хотя не знаешь – есть мини кукуруза в складах? Я бы её пару пачек взяла сегодня. И помидоров… Я на завтра выходной взяла, нужно будет днём с человеком в агентство съездить, так чтобы утром было что погрызть…

Я задумался. Мини кукурузу мы сегодня не паковали, но она чаще всего идёт без сорта, сразу со складов. Видел я их или нет?

– Могу проверить, – Я оценил содержимое коробок, в каждую легко могло войти по три-четыре пачки. Пачки мини-кукурузы действительно маленькие, хотя, в «Lidl», дорогие. Штук десять в руках донесу. – Скоро буду.

Когда я вернулся с кукурузой, в цехе что-то изменилось. Центр управления пустовал, не было ни Васы, ни ждущих, чтобы им дали подписаться и отпустили по домам агентурных оперативников. Пустовала секция «обёртки», не слышно было работающих машин на «цитрусовых» и щелчков контейнеров. Как будто разлитое обычно по всему цеху оживление теперь стеклось в одно место, собралось плотным слоем вокруг одной точки. Одной палеты. Я разложил кукурузу по коробкам, засунул долю Васы ей в полку и подошёл к трейсилерам. Именно там, у одной из подвезенных палет винограда, собрались люди. Верхушка палеты была разобрана, но пятнадцать рядов, семьдесят пять коробок всё ещё оставались на поддоне, низ всё ещё был перетянут защитными пластиковыми ремнями. Взобравшийся на самый верх, Михал нещадно топтал виноград, и одновременно стягивал с себя халат. Я нашёл Васу в толпе. Она обернулась ко мне.

– Ты у него телефон отобрал?

– Было дело…

– Он подошёл выписываться, спросил, где ты… Я сказала подождать, а он вдруг задрожал весь. Потом как заорал, что лишней секунды тут не останется, что ему даже на телефон плевать, развернулся… Ну и вот… – Ви кивнула в сторону палеты. Представление продолжалось. Михал справился с кнопками на халате и теперь пытался избавиться от рукавов. Иногда, люди ломаются. Не только в цехе, однажды у нас на ферме в Швеции здоровый бородатый литовец под сорок расплакался в конце первого дня и полчаса повторял: «Мама, хочу домой»! Людям, у которых есть любимый дом, куда хочется вернуться, живётся сложнее. На следующий день я отвез его в аэропорт – Рената с Йованом оплатили мне этот день как рабочий. Но там это был единичный случай, а в цехе такое случается довольно часто. Раз в несколько месяцев, раз в полгода кто-нибудь слетает с катушек. На палеты при мне не залезали, но на столы становились, кидались в окружающих фруктами… Кричали… Кричали всегда примерно одно и то же: «Lowe & Cheel» - отстой! Салим – психопат! Влад – садист»… Краем глаза я заметил, как Дамьян пытается подобраться ближе к Михалу. Перехватил его.

– Стой. Пусть старший менеджмент разбирается.

Старший менеджмент, Влад, стоял тут же в другой стороне толпы. Стоял, рассматривал беснующегося оперативника, что-то решал. Решился. Подошёл вплотную к палете, и ласково заговорил с Михалом по-польски. Не сработало, наоборот. Того, наконец, прорвало:

– Достали все! «Lowe & Cheele» - отстой! – Интересно, почему у них всё именно к этой формулировке сводится? – Салим – психопат! Март с Владеком – садисты! Монстры!

О, а вот это неожиданно было. Впрочем, для большинства собравшихся, текст не имел значения – они наслаждались зрелищем. Кто-то сломался, кто-то слабый. Они сильные. Но кое-кто заметил. Ко мне повернулась Васа, подмигнула: «Поздравляю!», – я улыбнулся в ответ. Дамьян смотрел на меня задумчиво, печально – тем же взглядом, каким рассматривал меня утром, когда спрашивал про семью. Наконец, через головы людей, меня нашли холодные блеклые глаза Владислава. Ему не понравилось соседство имён, он был в ярости от их порядка. Возмущенный, он кусал губы. Михал продолжал кричать. Разбираться нужно было мне. Я набрал полную грудь воздуха:

– Живо расходимся! Ещё полчаса работать, машины стоят! Возвращаемся, возвращаемся, возвращаемся!

– Цирк кончился! Нечего толпиться! Флориан, где твои люди? Мик, ищи своих! – Вслед за мной ожил и Аркаша. Васа, напоследок сжав мне запястье, юркнула в толпу и вскоре собрала вокруг себя агентурных, уже выписавшихся, но не ушедших и тех, кто шёл выписываться, но отвлёкся. Я сдёрнул Михала с палеты, сунул ему в руки телефон и толкнул в объятия Владека. Через минуту у палеты оставались только я и команда Дамьяна, но им полагалось, они здесь работали.

– Включай, – я сказал, убедившись, что люди на позициях. Дамьян нажал большую зелёную кнопку. Цех заработал, погрузился в любовь и покой. Почти неслышными в шуме машин стали причитания продвигающегося к выходу Михала. Отстой. Мартин – садист. В резюме будет хорошо смотреться. Прямо рядом с «руководителем производства».

На следующее утро Владислав пришёл на работу вместе со мной. Даже раньше меня – когда я зашёл в цех, он уже вовсю печатал ордера в Центре Управления.

– Я за Васу поработаю, – Пояснил вместо приветствия. – Офис, телефоны, ордера… Вы на секциях следите.

– Хорошо, – я кивнул, принимая от него утренние ордера. – А за тебя Салим будет?

– Салима нет, – Начальник смены вытащил из принтера свежий ордер и деловито принялся его подклеивать. Мы с Васой обычно склеиваем только первую и последнюю страницы, чтобы время не тратить, но, понятно, мы – лентяи, работать не умеем. – Сам разберусь. Если вы будете делать свою работу, то и проблем не будет.

Задело его всё-таки, что вчера мое имя вместе с ним поставили. Перед ним. Хочет быть главным садистом цеха. Впрочем, не удивительно. Удивляло другое.

– Второй день нет Салима?

Владек неохотно отвлёкся от ордеров и поднял на меня глаза.

– Они с Оуэном в последний день «серых» из-за Гавина сильна повздорили. Салим сказал, что ему нужно время остыть и взял неделю отпуска.

– Какие все чувствительные…

– Не говори… – Владек сделал вид, что к нему моя реплика не относится, – Ладно, работаем.

В течение дня Владислав печатал ордера, приносил ордера мне и Аркаше, ходил что-то выяснять в офис… Мы оставались на секциях. Я видел, как ещё до первого перерыва, Аркаша, один раз попытавшись задержаться возле Центра Управления, получил от Владека взбучку. Начальник смены старательно демонстрировал, какой он ценный и незаменимый работник. Кому? Зачем? Или тоже пытался заслужить своё право не быть? Только вечером, когда уже отпустили оперативников и большую часть мастеров, нам было позволено подойти к компьютерам.

– Итак, назавтра я распечатал пять ордеров клементинов, два ордера лимонов, манго на «обёртку»… – важно перечислял Владек. Слушая его, я смотрел в экран своего компьютера. Дата: с двадцать второго по двадцать пятое, с вчерашнего дня по завтрашний, хорошо. Выставленные фильтры по линиям: три линии трейсилеров, две линии контейнеров, шесть «ручных» линий. Шесть? Я зашёл в настройки и пометил седьмую линию. На экране загорелась зелёная полоса.

– Владуш? – спросил я, глядя на введённый в систему в тринадцать двадцать пять дня сегодняшнего ордер на двести сорок коробок арбузов с пометкой: «Вечерняя фура», – А это что?

– Что? – он повернулся к компьютерам. Посмотрел. И замер с глазами на выкате, распахнутым ртом… – Откуда? Как? Что будем делать?

Я развёл руками. Пальцем в виноватого можно не тыкать, эффектнее всё равно не получится. За спиной Владислава открыл и закрыл, видимо придя к тому же выводу, рот Аркадий. На его лице всё отчетливее проступало недовольство, он предчувствовал, что придётся работать дополнительно, причём работать всерьёз. Владек полез проверять настройки на Васином компьютере…

– Почему?

– Доминика делала, видимо, – объяснял я, посылая ордер в печать, – Она единственная на «седьмую» линию ордера ставит, обычно она пустая. А когда линия в системе сутки остаётся неактивной, она из настроек фильтра сбивается, нужно включать вручную.

Я взял тёплые листы свежераспечатанного ордера, положил их перед собой и принялся аккуратно соединять страницы, проклеивая уголки листов липкой лентой. Владислав выхватил у меня ордер.

– Нет времени играться! – Надо же, весь день было, а сейчас нет. – Что делать будем?

– Что ночная должна делать?

– Нет ночной! – Влад вздохнул, – Гавин временно отстранён, до разбирательства. Самим надо решать.

Я посмотрел по сторонам. Кроме нас троих в цехе оставался протирающий машины трейсилеров Дамьян и ждущий начальника своей секции возле терминала учёта времени мастер «цитрусовых» Йозеф. Дамьян – хорошо. Йозефу же пятьдесят лет, у него радикулит и для физической работы он бесполезен. Аркаша начнёт ныть, что ему надо ехать с Йозефом, у него нет другого транспорта. Как работает Владуш я даже и не помню, но он пришёл к нам из «серых» – должен как минимум неплохо уметь умирать за работой. Владислав схватил ордер, достал из него наклейки со штрих-кодами для готового товара, вернул ордер мне.

– Заполняй, а я пойду переклеивать штрих-коды. Пошлём без сорта, что делать.

– Нет. Хочешь посылать без сорта – ставь своё имя, пожалуйста.

Аркаша, воспрянувший, услышав команду Владуша, после моего отказа снова поник. Но увидев, что начальник смены, буравя взглядом меня, не обращает на него внимания, тихо начал продвигаться от Центра Управления в сторону выхода. Я выдержал взгляд.

– Оуэн две недели назад всему цеху речь читал о необходимости следовать процедурам. Салим с Томашом на прошлой неделе чуть Джорджика не уволили за то, что он Томашу, не глядя, бумаги подписал. Я ещё резюме не доделал, мне уходить рано.

И без того бледное лицо Владислава стало белоснежно-белым от гнева, но возразить ему было нечего.

– Хорошо. Что ты тогда предлагаешь?

– Работаем, – я пожал плечами, – Четыре палеты арбузов, с хорошей командой – это сорок минут работы. Хорошей нет, но и с вами, я уверен, за час – час пятнадцать тоже управимся. Я подаю на линию, ты сортируешь, Арка и Вуек складывают на палету. В полдесятого закончим.

– Хорошо, Аркаша… – Владислав отвёл от меня глаза и обнаружил, что в Центре Управления остались только мы вдвоём. Аркаша критически приближался к терминалу учёта времени. Ещё секунда – и аппарат отметит конец его рабочего дня, потом уже не допросишься вернуться. Засунув два пальца в рот, Владек пронзительно свистнул. Аркаша замер, понял, что убедительно соврать, что не слышал не удастся, и повернулся к нам. Увидев призывный жест Владека, понуро поплёлся обратно к Центру.

– А вот это хорошо! – я уважительно склонил голову. – А то голоса к концу дня не остаётся…

– Старый трюк, – Владислав гордо усмехнулся, – Когда Салим в «серой» смене работал, он всех свистом собирал. Удобно.

– Влад, мне домой ехать не с кем, – Аркадий подошёл к нам, – а Йозеф ждать не хочет, говорит, дела…

Владек вздохнул и посмотрел на меня. Я кивнул.

– Я подвезу, не проблема. Работаем.

Сделали за час десять. Во времена, когда я был мастером ручных линий, а Джорджи с Лукой работали в моей команде, на такой ордер у нас бы ушло минут двадцать пять – тридцать. Но и семьдесят минут, особенно учитывая команду, что мне досталась – неплохой результат. Владислав поехал домой, а мы ещё задержались в курилке – курить у себя в машине я не разрешал.

– Был бы ты деревом, первым бы кричал лесорубам, что лучше тебя материала для дров не найдут… – Аркашка никак не мог выровнять дыхание. – Был бы ты быком, первым попросился бы к мясникам на отбивные… С белым пятном на лбу, блин…

Дамьян, соглашаясь с Аркашей, рассмеялся, а я спросил:

– А почему с белым пятном?

– Да так… – Аркаша глубоко затянулся и выпустил дым. – И вообще, ты же блондин, кажется…

– Блондин, только заржавевший немного, – ответил за меня Дамьян и потом сам обратился ко мне:

– Хочешь я его в Ширнесс отвезу? Мне всё равно, а тебе к семье возвращаться надо…

– Поздно, – я отмахнулся от наползающего на меня дыма, – Данкан уже спит, да и вообще…

Поздно мне к семье возвращаться. Парни докурили, мы попрощались с Дамьяном и разошлись по машинам. Выехав на междугороднюю дорогу, я вдавил газ. Не хватало громкой музыки, но зато обратная дорогая займёт в два раза больше времени. Можно будет разогнаться, выораться.

– Как ты с ребёнком справляешься? – вдруг спросил с пассажирского сиденья Аркадий. – Ну, когда Сандры нет?

– Да, наверное, так же, как и ты со своим… – я удивился вопросу, – Кормлю, пою, читаю, выгуливаю… Он умнее большинства наших оперативников, так что не вижу проблемы…

Аркаша усмехнулся.

– Ну да, наши оперативники те ещё дети… Нийоле решила, что ей хватит дома сидеть, пойдёт в «серую» смену работать.

– Долго просидела… Сандра двух лет не выдержала, Данкану полтора было, когда она на работу вышла…

Нийоле – жена Аркадия. Тоже начинала с нами, тоже ушла из цеха в декретный отпуск и не вернулась. Практически одновременно с Сандрой, у нас дети под соседними знаками зодиака родились.

– Вот-вот, – Аркашка поморщился. – А у меня всё это время Йолка дома была, а сейчас буду на выходных сам за Андрюшей смотреть. Страшно…

Я покосился на него. Плотно сомкнув губы, он внимательно всматривался в темноту дороги. Я вздохнул и включил дальний свет.

– Не бойся. В этом возрасте они уже и играть сами могут, и при необходимости даже мультики сами себе включить. Самое главное позади, теперь им отец, практически, и не нужен – так, кашу утром сварить. Справишься. Переезжать планируете?

– Не сейчас… У нас аренда дешёвая, пару лет ещё вдвоём поработаем – накопим на первый взнос, на что-то приличное. Такой план…

– План – это хорошо… – Я почувствовал, что у меня снова темнеет в глазах и на всякий случай, чтобы не оставить Андрюшу сиротой, сбавил скорость. Всё-таки тридцать четыре – это слишком много. Мы подъезжали к городу.

В Ширнессе я остановился на парковке большого круглосуточного «Tesco» у самого въезда в город, Аркаша жил дальше, но пробираться по узким заставленным с двух сторон дороги улочкам приморского городка не хотелось. Тем более, тут всё равно всё рядом. Попрощались. Аркаша вышел и через открытую дверь в машину проник солёный, пропитанный йодом словно островной виски, запах моря. Я посмотрел на часы. Поздно возвращаться к семье. Поздно возвращаться. Вышел из машины, зашёл в магазин, взял там пару банок пива и, пройдя городскую стену, спустился на набережную.

Нийоле выходит работать в «серую» смену. Они будут по очереди оставаться с ребёнком, будут жить в не самой лучшей квартире, пока не накопят на взнос. Они не будут разрушать то, что у них есть, только из-за того, что Нийоле покажется, что это её недостойно. Что она вдруг не сможет ни минуты больше оставаться в иммигрантском гетто, её ждёт другая жизнь, более важные квесты. Аркаша не будет чувствовать себя оплёванным и преданным, когда всё о чём они договаривались, все их планы и мечты в одночасье пойдут коту под хвост и всё что ему будет оставаться – это работать. Работать, зарабатывать, обеспечивать. Потому что обещал. Потому что, если его предали, это ещё не значит, что он может предать в ответ. У них есть план, и им не кажется, что жертвовать сиюминутным комфортом во имя этого плана – слишком сложно. Когда, в последний вечер моего последнего лета в Швеции, мы с Сандрой сидели на берегу озера и планировали, как будем жить дальше – нам это тоже не казалось слишком сложным. Ни мне, ни ей. Удивительно.

Удивительно. Помню, когда первый раз приехал в Швецию, озеро, вдоль берега которого, выросла ферма Хультманов, казалось мне океаном. Безграничное пространство чистоты и прозрачности прямо под моим окном, бездонный свет, отражающийся в небе. В Ширнессе мы жили у настоящего моря, но оно, напротив, казалось лужей. Неопрятной кляксой, никуда не ведущей, выплеснутой из банки, где мыли кисточки, мутной жижей. У этого моря не хотелось жить, в этом Сандра, конечно, права. Другое дело – в нём утопиться.

Я открыл первую банку. Почему-то никогда не думал именно о таком варианте. Я привычно замечаю в помещении балки и крюки, на которых удобно было бы повеситься. Я знаю, у кого из мастеров в комплекте ещё остался старый выдвижной нож, а не новый, безопасный, со спрятанным в пластиковом крючке лезвием – таким удобно вскрывать палеты, срезая пластиковые ремни, но вены ими вскрыть не получиться. А вот утопиться мне в голову не приходило. Странно. Наверное, потому что вода у меня всё ещё ассоциируется с тем озером, а не с Ширнесским морским заливом. А у того озера мне ещё было приятно жить. Я подобрал с берега камень и бросил его в глянцевую, покрытую бликами фонарей темноту. Интересно, как долго придётся идти, чтобы слишком поздно было возвращаться? Хотя, какая разница? Данкан уже спит, Сандра работает и что-то зарабатывает. Пароль от моего банковского аккаунта у неё есть.

Я устал.

Я устал.

– Март? – Я обернулся на знакомый голос. Васа с двумя пакетами «Tesco» остановилась в шаге от меня. – А ты чего тут?

– Отдыхаю… – Я, правда, устал. Кто бы знал, как я устал, если честно. – Владичек один ордер прозевал, так мы с ним, Вуеком и Аркашечкой его после отбоя делали… Потом пришлось Аркашу ещё и подвозить.

– Седьмая линия? – Васа достала из кармана третий пакет, постелила его на камни и села рядом со мной.

– Она. Четыре палеты арбузов.

Васа рассмеялась.

– Не представляю Аркадия на арбузах работающего…. Влад заставил? Или ты?

– Жизнь заставила… – Я почувствовал, что улыбаюсь. – Как твой день прошёл, дорогая, хорошо? Нам, как видишь, без тебя плохо…

– У меня был выходной: конечно, хорошо, – Васин смех прокатился по каменистому берегу и лёгкой серебристой рябью опустился на воду. Она достала из пакета банку. Щёлкнула ключом. Банка зашипела и Васа облизала покрытые липкой пеной пальцы. Вытерла ладонь об мою спину и снова засмеялась. – Спасибо… Встретила Людмилку, поселила, показала город, записала нас на приём за карточкой национального страхования… Продуктивно…

– Подруга?

– Лучшая подруга сестры, её одноклассница. Я сама её почти не знаю, они на пять лет меня младше.

– У тебя есть сестра? – Странно. Она чуть ли не единственный человек, с кем мы на работе иногда просто болтаем, но, кажется, мы никогда не говорили про родственников.

– Да, – Васа кивнула. – А у тебя?

Впрочем, нет. Не странно. Странно, что я, забывшись, начал этот разговор. Я допил пиво и открыл вторую банку. Васа смотрела на меня, выжидая.

– Тоже сестра, тоже младшая, – Я специально дал пене залить мне пальцы и демонстративно потянулся к Васе. Она засмеялась, но не отодвинулась. В последний момент вместо того, чтобы приложить мокрую ладонь к её одежде, встряхнул рукой. Мелкие капельки брызг повисли на её лице. – Получай, предатель!

Васа достала салфетку, медленно промокнула губы, обтёрла щёки.

– И как, вы дружите?

Я вздохнул.

– Я её не видел лет… Восемнадцать, наверное… Я в старших классах был, когда они с матерью в Россию переехали.

– А ты с отцом остался? А почему больше не встречались?

– Всё сложно, – Я ответил семейным статусом из социальной сети. Васа улыбнулась, но продолжала смотреть на меня. Почему мы больше не встречались? Потому что мама сначала буквально заставила меня всё детство просидеть над красками и над книгами по теории и истории искусства, возила по выставкам и конкурсам молодых художников, знакомила, показывала, развивала. А потом, когда на одной из первых, на последней большой выставке меня заметили, даже что-то купили, что-то сказали, но ни один из трёх грантов на учёбу и творчество мне не присудили, вдруг уехала. Возможно, узнала про отношения отца с сослуживицей. Возможно, поняла, что я недостаточно талантлив, что так и останусь согласно меткому, уже много позже сделанному, наблюдению одного знакомого галериста «нераскрывшимся бутоном». Возможно, просто устала от всего. Правда, если разобраться, то это всё не ответ на вопрос почему я не общаюсь с Мартой. Всё сложно. Я вздохнул. – Я вскоре после этого уехал в Швецию, а там ферма практически посреди леса, рядом с маленькой деревушкой. Интернет плохой, по мобильной связи с Россией созваниваться тогда ещё было тяжело и дорого. Так и потерялись.

– А отец?

– Отец женился. Я у них был в гостях пару раз, хорошая тётка, весёлая… – Через год после маминого отъезда. Но он, во всяком случае, с ними созванивается. Что-то в ушах зазвенело и пиво кончилось. – Ты домой идёшь? Помочь тебе донести сумки?

– Я бы ещё посидела, – Васа проследила за полётом отброшенной мной пустой банки. – У меня пиво ещё есть… Но тебе за руль, наверное, ещё, ты же домой поедешь? Или…

Васа отвернулась к морю. Свет фонарей причудливым углом ложился на её профиль. Её распущенные цвета тёмного янтаря волосы сливались исчезали в небе, на лице загорались и гасли звёздочки. Море, замерев, ждало.

– Поеду… Дома семья, я за них ответственен… – Через год после их отъезда. Я так никогда не решился спросить – вызвало ли его предательство их отъезд, или его женитьба была реакцией на их предательство. С ним я хоть иногда созваниваюсь. – Но пива я бы с тобой ещё выпил, подруга, с удовольствием…

Васа медленно кивнула. Потом усмехнулась, и опершись об моё плечо поднялась.

– Тогда пошли в круглосуточном Макдональдсе бургеров купим. А то напою тебя на голодный желудок, разобьёшься по дороге домой, останусь я на работе без лучшей подружки… Я думала, мне только с Владеком нянчиться надо, а оказывается и с тобой тоже… – Она протянула мне руку. Я смотрел на неё снизу вверх, фонарь над нами, сквозь её ресницы, казался проникающим через решётку в камеру солнцем. А я думал это я за неё ответственен. За неё, за мастеров, за оперативников, даже за Владуша.

– Так и скажи, что снова есть хочешь, не надо заботой обо мне прикрываться… – Я принял её руку и тоже встал с камней. Не хочу захлебнуться в луже. Не сейчас. Да и не факт, что получится. Вдруг, просто пойду по воде?

Вернувшись домой, налил виски и с бокалом в руке зашёл в спальню. Сандра спала, уткнувшись лицом в подушку. Взял плед и ушёл в комнату Данкана.

Глава 5

5

Салим появился в последний день смены, подгадав, чтобы не было никого из офисного начальства. Пробежался с утра по цеху, дождался пока я расставлю людей и потащил меня в офис. Следуя за Салимом, я чувствовал, как прожигает мне спину чей-то взгляд. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять – чей. «Март и Владек – садисты»... В офисе у Салима не было своего кабинета, был стол – не объединённый как у девушек, отдельный, но всё-таки в общем помещении. Не останавливаясь возле стола, протащил меня в офисную кухню, сделал кофе с молоком себе, навалив туда пять ложек сахара, предложил меня. Офисный кофе был ненамного лучше аппаратного. Хороший кофе себе приносила и иногда угощала им меня Тамара, но просить её при Салиме я не стал. Сделал себе чёрный. Мы вернулись в офис, но не остались там. Салим огляделся, неодобрительно покачал головой, схватил со стола какие-то бумаги и потащил меня дальше, в «пыточную».

– Второй раз за неделю здесь, – Я устроился на том же месте, где сидел два дня назад. Снял шляпу и провёл ладонью по сваленным, жестковатым от краски волосам. Подумал, что пора бы добавить тёмного. – Никогда такого не бывало.

– А что было в первый раз?

– Ева дисциплинарку получила, я переводил.

– Дисциплинарную? Я думал… – Салим замолчал. Отпил кофе, покачал головой и всё-таки спросил. – А как? Я, конечно, рад, что осталась, отличная работница, но...

– Говорю же, я переводил, – я позволил себе усмехнуться. Потом честно признался: – Ну и Оуэн не очень хотел её увольнять, иначе не позволил бы мне их заболтать. Ладно, сейчас-то я здесь зачем?

Сидящий напротив меня Салим отодвинул свою кружку. Поставил локти на стол. Протёр глаза, сильно вдавливая ладони в лицо. Наконец, убрал руки, посмотрел прямо на меня.

– Спасибо, что заметил, ошибку с мандаринами. Ты спас предприятие. – Сказал он с видимым усилием, выталкивая из себя слова. Слишком видимым. Иногда Салим играет просто из любви к лицедейству, я прекрасно знаю, что если он посчитает выгодным, то пойдёт благодарить Адама или последнего из оперативников, и не поморщится. Или это чтобы показать мне, насколько он искренен, как он справедлив? Ладно, посмотрим. Я пожал плечами.

– Я просто делаю свою работу,

– Если бы все её так «просто» делали… – Он ещё раз тяжело вздохнул и потёр лицо. – Оуэн хочет дать ещё один шанс Гавину, но я думаю, Спенсер меня услышит, он очень из-за мандаринов расстроился. Ты же, кажется, хотел эту должность? Всё ещё хочешь?

Конечно, хочу, и он это знает. Совершенно излишний спектакль. Я кивнул.

– Я пока ничего не обещаю, – Салим подождал не скажу ли я чего-либо. Я пил кофе. – И с Гавином ещё не решено, и, сам знаешь, Джеи хотят кого-то из англичан… Правда, больше некого, есть Мик в вашей смене и Тони у Томаша. Причём Тони, ты сам знаешь, не надёжный, особенно для ночной. А Мик… Ну, пусть на вертикальной спайке работает, кто-то же должен. Так что очень возможно, Мартина, очень возможно. Главное, чтобы Влад тебя в этот раз отпустил…

Салим слегка, самую малость надавил голосом, произнося «В этот раз», внимательно наблюдая, замечу ли. Я заметил и так же, самую малость, кивнул. Спасибо, Салим, я догадывался, но наверняка сказать не мог. Понять бы ещё зачем он мне сдаёт Владислава… Впрочем, если уйду в ночь, то и неважно.

– В этот раз, мне кажется, он меня отпустит. – «Март и Владек садисты». Напряженный злой взгляд белесых глаз. Я отставил кружку и встал. – Хорошо, Салим, спасибо. Когда можно будет говорить конкретнее – тогда и поговорим. А пока надо возвращаться, у меня там ордер на авокадо должен появиться…

Салим кивнул, продолжая думать о чём-то. Я встал, застегнул халат, надел шапку.

– Мартина! – окрикнул меня у самой двери. – А на должность Влада ты бы пошёл?

– Не за его зарплату, – я отозвался без промедления. Это я много раз высчитывал. – Я начальником секции со сверхурочными больше начальников дневных смен зарабатываю.

Салим молчал. Я потянул дверь.

– Дело же не только в деньгах, – сказал он в самый последний момент. – Место в компании, лояльность. Ответственность…

– Ответственность должна оплачиваться. Бесплатной ответственности мне и так хватает, – Даже больше чем нужно, если честно. Чёрт, совсем забыл! – Кстати, а что с Флорианом будет? Там его имя на ордере…

Вперившись взглядом в свои бумаги, оградившись им от меня, Салим пожал плечами. Я вернулся в цех. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! Вот уж, действительно, не его день тогда был. Точнее, ночь.

А вечером Сандра сообщила, что звонил Роберт, звал в гости, говорил, что у него большие новости, так что в субботу мы поедем к нему. Сам Роба всё ещё оставался в отпуске, так что в последние дни я его не видел. Дамьян тоже почти ничего не рассказывал, отговариваясь, что дома только спит – следить за тем, что происходит у Робы и Гильяны ему не хватает сил и времени. Может быть, так и было. Дамьян до ухода из «Любви и Порядка» не работал в дневной смене, наш ритм и раньше был ему не привычен. Вообще, за эту неделю мне показалось, что он отвык от цеха, и смотрел сейчас на нас как на экзотику. Ему, кажется, стало сложно представлять, что мы – нормальные. Во всяком случае несколько раз я точно ощущал его удивление и неодобрение. Однажды, он даже был готов мне что-то высказать. Мы встретились в туалете. Он мыл руки, я ловил отпросившегося с линии пятнадцать минут назад и до сих пор не вернувшегося пакера. Пока я тащил оперативника мимо зеркала, Дамьян открыл рот, закрыл, снова открыл… У меня не было времени ждать, Игнат должен был подвезти фрукты к пятой линии и мне нужно было заказать наклейки. Когда мы встретились с Дамьяном на следующем перерыве, к эпизоду в туалете он не возвращался. Очень редко, но с некоторыми из ушедших и вернувшихся назад в цех, бывает и так. Они не могут заново привыкнуть к цеху, не дают ему затянуть себя. Наверное, это хорошо. Наверное, я за них даже рад. Так что, я рад за Дамьяна. Наверное. В любом случае, о том, что Роба собирается звать гостей он меня не предупредил. Сам Роба со мной не связывался, пригласив через Сандру, но и Сандре, насколько я понял, толком не объяснил повод. Про Гильяну Сандра ничего не знала. Почему-то от мысли, что мне придётся везти туда, к ним, жену и сына становилось не по себе. Я пару раз набрал Робу, но он не поднимал. Возможно, не хотел давать мне шанс отказаться – знал, что повод у меня мог найтись. Всё-таки в ночь с первого на второй выходной я обычно работаю. Если так, зря он боялся: ночные смены всё ещё оставались под запретом. Салим попросил меня записаться на ночь понедельника на случай, если после выходных Спенсер решит вернуть круглосуточное производство, но даже это оставалось под вопросом. Салим обещал подтвердить позже и в этой ситуации мне приходилось ему верить. Главное – я не буду работать в ночь воскресенья, но Данкан в понедельник всё равно пойдёт в садик, день уже взят. Высплюсь. Не верится. Ну а раз сверхурочные в этот раз визиту к Робе не мешали, то и веских причин отказываться от поездки к нему у меня не было. Только какое-то смутное ощущение неловкости, сродни тому, когда сын играется в общей комнате, а в фильме по телевизору происходит взрослая сцена. Ему всё равно, он ничего не понимает, не реагирует и даже не смотрит, но лучше бы его в комнате не было. Впрочем, глупости. Это Роба, я его сто лет знаю. А Сандре он вообще родственник.

В дом нас впустил Дамьян. Они вежливо, но без особой радости, обнялись с Сандрой. Потом он дежурно восхитился как подрос Данкан. Конечно, подрос, во время их последней встречи сыну было не больше года. Мы прошли вовнутрь. Дамьян дал банку пива мне, предложил Сандре. Она отказалась и протянула Дамьяну привезённую бутылку вина. Она бокальчик этого выпьет, но позже, с едой – она сегодня за рулём, много нельзя, надо рассчитывать. Сандра не скрывала раздражения, даже наоборот: кривила губы и выразительно косилась в мою сторону. Я открыл банку и в несколько жадных глотков опустошил её. Ещё утром я рассудительно предложил взять такси, предупредив, что, если мы поедем, я буду пить. Такси она брать не захотела, дорого. Сказала, что сама поведёт. Договориться, принять решение, и после того, как мы осуществим его, быть недовольной мной. Ничего нового.

Мы прошли во внутренний двор. Роберт с помощью небольшого квадратного куска картонки раздувал угли. Рядом с ним в длинном тёмно-синем платье с жёлтыми рукавами стояла, замерев, Гильяна. В руках у неё было большое блюдо с кусками маринованной куриной грудинки. Последние яркие лучи солнца перед закатом подчеркивали рельеф её силуэта, длинная тёмная тень убегала далеко вглубь сада. На плечах у неё висела наброшенная знакомая спортивная куртка, пустые рукава болтались красным шлейфом. Волосы спрятаны под платком. Когда мы подошли, она немного нагнула голову, как бы отмечая наше появление, но в остальном позу не поменяла. Интересно, она меня помнит?

– Всем привет, здорово, что приехали! – Роба отвлёкся от углей. – Замечательно подгадали, у меня как раз угли прогорели, сейчас мясо будем выкладывать.

Роба был оживлён и весел. Он подбежал к нам, подбросил высоко в воздух Данкана, обнял Сандру. Сирийка продолжала стоять.

– Знакомьтесь, – Роба показал на Гильяну рукой. – Моя Агница!

От его слов я закашлялся и благодарно принял от стоявшего наготове невозмутимо молчащего Дамьяна новую банку пива. Сандра тем временем переспросила:

– Агнесса?

– Агница! – Гордо повторил Роберт. Его глаза сияли, во всём его виде появилась какая-то твёрдость. Он даже распрямил плечи. – Это такая история! Я её сам так назвал. Смотрел на неё, смотрел и само пришло! Правда, ей идёт?

– Агата было бы лучше, – Ко мне вернулся голос. Роба оценивающе склонил голову.

– Агата… Нет, она Агница! – Решил он через несколько секунд, – А почему?..

Я не стал отвечать. Достал телефон, набрал в переводчике: «Здравствуй, Гильяна. Рад, что ты лучше себя чувствуешь» и разрешил переводчику озвучить эту фразу по-арабски. Гильяна на мгновенье подняла взгляд на меня и коротко кивнула. Роба, заглянул мне в телефон.

– Не Гильяна. Агница. – Упрямо повторил мне. Потом повернулся к зачарованно следящей за происходящим Сандре. – Ты не знаешь, Мартин не говорил? Такая история!

Пока Роберт рассказывал двоюродной сестре историю чудесного спасения Гильяны, мы с Дамьяном отошли к дальнему углу двора, воспользовавшись тем, что туда убежал Данкан, а его нельзя оставлять без присмотра.

– Он её назвал? – Данкан радостно копался в ворохе опавших листьев. Конец августа.

– Как видишь, – Дамьян достал из пачки сигарету, посмотрел на Данкана, вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.

– А платье?

– Тоже он купил. – Дамьян закурил, сын начал раскладывать листья по кучкам. Кажется, сортируя по доминирующим цветам. Мой сын.

– Она с ним по магазинам ходила?

– Он её в комнате запер и сам пошёл, – Дамьян оглянулся на Робу с женщинами и чуть виновато поправился. – Ну, то есть, это насколько я знаю. Может быть, и не так всё было. Может, это он для её спокойствия замок в дверь своей комнаты врезал.

Данкан задумчиво крутил перед собой ещё зелёный кленовый лист с жёлтыми и красными пятнами. Да, иногда сложно выбрать, мой хороший.

– То есть, они уже живут вместе?

Дамьян помолчал перед тем, как ответить.

– Не знаю. По вечерам у Робы в общей комнате постелено.

Данкан разорвал смутивший его лист, радостно рассмеялся, схватил остальные листья в охапку и побежал, разбрасывая их по всему двору. Конец августа, надо же.

За ужином Роба много говорил, жестикулировал и, казалось, искренне наслаждался вечером, нашей компанией, ролью хлебосольного хозяина. Он сидел во главе стола, тарелка Гильяны была справа от него, но сначала мне показалось, что Гильяна не хотела садиться с нами за стол. Впрочем, когда Роба привёл её, села, но сознанием оставалась явно не здесь. К еде не притрагивалась, практически не шевелилась, смотрела застекленевшими глазами прямо перед собой. Роба утверждал, что всё нормально – она просто так привыкла. Когда я, снова воспользовавшись программой переводчика, спросил всё ли у неё хорошо – она вздрогнула от узнаваемых слов и коротко, так же как до этого на улице, кивнула. А Роба держал её за руку и выглядел полностью удовлетворенным. От этого почему-то мне было не по себе.

– И как тебе всё это нравится? – Оставив Робу с женщинами и ребёнком в доме, мы с Дамьяном вышли во внутренний двор. Он курил, я смотрел на небо. Солнце зашло, мир понемногу наряжался в привычные мне оттенки тёмного. – Роба сияет, да?

– Роба молодой ещё, что ему нужно-то… – Дамьян пожал плечами. – Давно мог бы найти кого-то и сиять… Рад буду, если у них получится, но не представляю…

– Да уж… – я понимающе кивнул. У девушки нет документов, знакомых, языка, ей негде жить и работать. – Будем надеяться, что любовь действительно побеждает все препятствия.

– Не побеждает… – Дамьян затушил одну сигарету и сразу же закурил вторую. Ему тоже не хотелось возвращаться. – Ты мне скажи, ты-то сам как? Я на тебя всю неделю смотрю, какой-то ты… Серый…

– Какой же я «серый»? – Я картинно провёл рукой по свежеокрашенной голове. Цвет шевелюры уже дошёл до орехового. – Скорее «ночной».

Я рассказал о ситуации с Гавином и разговоре с Салимом. Дамьян задумчиво кивнул.

– Может и хорошо, ночью легче работать… Но я не то имел в виду.

– Устал, – я пожал плечами, – Всю неделю круги перед глазами плавают. Вот, сегодня отосплюсь наконец-то.

– Ну-ну, – Дамьян докурил и мы вошли в дом. Там Роба рассказывал Сандре, как он замечательно подобрал Агнице одежду. Я посмотрел на Данкана – сын клевал носом. Дети полезны – их очень удобно использовать. Когда Данкан был совсем маленьким во время прогулок с ним я безбоязненно разговаривал сам с собой – проходящие мимо нас люди только улыбались, умиляясь. Какой замечательный миноритарный папа, учит сына родному языку, приучает к речи. И не подозревали, что на самом деле я проговариваю распределение оперативников по линиям на следующий день, что у меня едет крыша. Дети очень полезны. Сославшись на то, что Данкану пора спать, мы распрощались с хозяевами и покинули их дом. Гильяна молчала.

В машине Сандра сказала, что она рада за Роберта, что обычно он такой несчастный, а сейчас как будто весь светится. В голосе её угадывалась неопределенность, она как будто ждала от меня подтверждения. Я молчал. Роба обычно несчастный. Это она замечает, хотя видит его раз в полгода. Конечно. Над дорогой, образуя плотную зелёную арку, нависали ветви деревьев. Конец августа. Я молчал. Сандра вздохнула. Два дня назад она проснулась первой и нашла меня спящим в комнате Данкана. Я уснул и было слишком поздно. Слишком поздно возвращаться. Хорошо бы просто уйти. Выйти на первом красном светофоре. Открыть дверь, выйти молча и только перед тем, как окончательно хлопнуть дверью, повернуться к ней, кивнуть на прощание. Она захочет что-то сказать, но загорится зелёный. Она не захочет ради меня тормозить движение, она не будет ради меня останавливаться. Уедет. Ну а я пойду. Прямо по городским улицам мимо пабов, магазинов индусов, пакистанцев или легализировавшихся, как Чори, сирийцев, ещё пабов, ещё магазинов. Под зелёными, но уже набухшими сумраком ночи ветвями, долго, по заштрихованному придорожными деревьями полотну асфальта. Конец августа. Они будут желтеть и осыпаться под тяжестью времени, а с меня будет спадать тяжесть ответственности. Сандра, Данкан. Они обойдутся без меня, у меня для них уже неплохо накоплено. На свой дом или квартиру не хватит, даже на первый взнос на что-то приличное вряд ли, но неплохо. Она удивится. Проживут. Влад с Салимом тоже справятся. Незаменимых для «Любви и Покоя» нет. Кто-то другой будет бегать, кричать, спорить с ними, доказывая необходимость людей именно на этих линиях. Возможно, даже Аркашка заслужит однажды гордое имя «садиста». Хотя, вряд ли. Он просто работает, не идёт сам, а даёт дням скользить под его ногами. Не делает ничего для этого, просто не мешает им проходить. Мудр. Сейчас, пока не бегу, не кричу, не считаю людей и копейки, а иду, сливаясь с ночью, под ветвями деревьев, я могу оценить его мудрость. Могу согласиться с ним. Его путь однажды привёл в цех, но также однажды и выведет куда-то дальше. Мой путь ведёт в никуда. Я тоже просто иду, мне необходимо сбросить с себя всю яркость, всю четкость, вырваться из картины. Или исчезнуть в ней. Я размытый силуэт, еле заметное пятно, чёрная точка. Меня нет и мне слишком поздно возвращаться. Я смешиваюсь с другими пятнами, теряюсь среди шевеления ветра, шуршания листвы, шороха плавно скользящих по дороге шин. Я сижу в машине, смотрю на нависающие над дорогой уже желтеющие ветви деревьев и слышу, как Сандра критикует «Любовь и Покой». Она видела объявление на дверях магазина одежды, им нужен руководитель секции. Нормальная работа, стандартный график, семнадцать тысяч в год. Я смеюсь. Мой смех звучит хрипло и отрывисто. Она и правда не представляет сколько я зарабатываю, сколько нам надо, чтобы я зарабатывал. Она будет удивлена. Мы проезжаем очередной светофор. Сандра уязвленно замолкает. Я смотрю в окно. Данкан спит. Темно. В машине напряженно звенит тишина.

Тишина. Я проснулся и первое время не мог понять, что не так. Посмотрел на часы – семь пятнадцать и почувствовал, как меня накрывает волна холодной, вязкой, как вымоченная в мёде паутина, паники. Тишина. Будильник не сработал. Я опаздываю. Я не могу опоздать. В последний момент до того, как окончательно захлебнуться в этой серебристо-желтой жиже страха, вспомнил: выходной. И проснулся так рано, потому что не работал вчера и не шёл в ночь. У меня второй полноценный выходной подряд, выпавший к тому же на настоящий, общечеловеческий конец недели. Рядом слышалось дыхание Сандры, её присутствие в темноте ощущалось фиолетовым. Она на что-то обиделась вчера, что-то такое в дороге, из-за чего, когда мы вернулись, она демонстративно засела за компьютер, оставив мне укладывать Данкана, оставив меня в покое. Не то, чтобы это было для меня наказанием, не то, чтобы это сильно отличалось от нашего обычного распорядка в те вечера, когда мы заканчиваем день одновременно. Дело именно в демонстративности: в этот раз она сама выбрала, а не дала этому случиться. Она обиделась. Удивительно, как она ещё может обижаться на меня? Удивительное, наверное, ощущение – испытывать эмоции по отношению к супругу. Я сам уже почти и не помню, каково это.

А, ну да, в этом же всё и дело. Я заржал вчера, когда она говорила про большую зарплату менеджера смены в каком-то магазине. Целых семнадцать тысяч. Я снова хмыкнул. Сколько она, интересно мне, думает, что я зарабатываю? Когда семнадцать тысяч ещё казались недостижимым верхом благосостояния? Когда мы только устраивались в «Lowe & Cheel»? Сколько лет назад это было? Семь, восемь?

…Мы сидели на скамейках в жестяной, напоминающей вагон троллейбуса, будке зоны курильщиков в нескольких метрах от зарешеченного двора возле здания цеха. Пройти вовнутрь мы не могли, все три отделяющих двор от остального мира двери, открывались с помощью кодового замка. Кода у нас не было. Вообще-то, кодом служил порядковый номер работника, уникальный для каждого контрактника и общий для агентурных, но этого мы тогда ещё не знали, так что пошутить о тюрьме и концлагерях не могли. Не знали мы и того, что через несколько лет кодовые замки сменят на сенсорные, у всех возьмут отпечатки пальцев и шутки про исправительные и изоляционные учреждения станут ещё более напрашивающимися и популярными среди работников. Впрочем, и тогда сам я не буду об этом шутить, приму как должное. И буду только ругаться на оперативников, что они плохо моют руки, из-за этого сенсоры не срабатывают, и они опаздывают и задерживают производство. В любом случае, порядковых номеров у нас тогда ещё не было, а у компании ещё не было наших отпечатков. Мы были вольны, и ждали по собственной воле.

На скамейке напротив нашей, используя будку по назначению, курили двое, парень и девушка. Парень – высокий, худощавый, в круглых солнцезащитных очках на пол-лица и ухмылкой, расползшейся по второй половине – кивнул нам:

- Тоже на вводный день пришли?

- Да, - ответил я и улыбнулся. – Что, поработаем вместе? Я Мартин…

Так мы познакомились с Аркашей и Нийолей. Особо поговорить тогда не успели, только прошлись по стандартным данным биографии друг друга: откуда, какими ветрами, как долго и как надолго здесь. Сандра как раз начинала объяснять почему мы сразу не поехали в один из крупных городов, но как мы зато поднакопим денег и тогда туда переедем, когда двери фабрики открылись и по двору к дверям потянулись работники. Мы, все четверо, повернулись к ним – вглядеться, прицениться к тому, какими мы будем. Ничто так не помогает работе над автопортретом, как возможность увидеть себя со стороны.

Первая троица работников дошла до дверей, и остановилась, борясь с кодовыми замками. Сразу же за каждым из них образовалась очередь. С нашего места наблюдения все три очереди, хотя в каждой было-то всего по несколько человек, сливались в одну толпу, темное бурое пятно, расползающееся по залитому солнцем двору. И снова ирония пока ещё ускользала от меня – коричневым пятном мне предстала именно «серая» смена. Но этого я не знал. Я выхватывал из толпы лица. У центрально двери круглолицый мужик в возрасте, спокойно и невозмутимо смотрит прямо перед собой, на кодовый замок, плавно покачивает головой, при этом кажется, что густые русые волосы колышутся на ветру. Слева к нему склоняется кучерявая брюнетка, будто пытается подсмотреть и списать задание. Справа – низкорослый, короткостриженый парень, покачивается нетерпеливо, рот раскрыт и корчится в злобной гримасе. Во втором ряду, возвышаясь над всеми, выделяясь ярким столбом света – кто-то очень молодой, блондинистый, очень уставший, но всё-таки не такой изможденный, как все остальные, как те, кто выстроился дальше за ним. Три замка синхронно щелкнули, картина рассыпалась, толпа вздрогнула и продвинулась. На секунду мне показалось, что нависающее над толпой здание «Lowe & Cheel» дёрнулось людям в такт.

– Что ж они так… – раздался сбоку от меня неодобрительные комментарий Аркаши, – Нельзя так убиваться на работе.

Я кивнул, соглашаясь.

Потом мы сидели в увешанном мотивационными картинами длинном овальном кабинете и слушали, как женщина по имени Викки с совиными глазами и тонким змеиным ртом рассказывала нам о том, как важна лояльность сотрудников к компании, и как эта лояльность работает в обе стороны. Я рассматривал картины – все сплошь фотографии дикой фауны с короткими афоризмами на черном фоне под изображением. Ни сов, ни змей на фотографиях не встречалось. Потом смотрели нудные обучающие видео о правилах безопасности. В финале Викки подытожила:

– Но главное, вы же должны понимать: водители погрузчиков, конечно, должны следить за тем, куда они едут, но погрузчики большие и быстрые, так что сами смотрите, чтобы не оказаться у них на пути. Вон, у девушек ноги – как спички тонкие, вы же должны понимать, как легко такие ломаются...

Затем нам выдали гостевые костюмы – жёлтые жилетки, белые шапки, бейджики на шнурках с надписью большими красными буквами «VISITOR» – и вывели в цех. В глаза ударил яркий флуоресцентный свет, ослепил, оглушил, смешавшись с гулом машин, ошеломил, подхватив и растворив нас в ритмичной пульсации цеха, и выплеснул куда-то прямо на холст одержимого супрематиста. Желтые квадраты на полу, синее прямоугольники одних машин, серебряные – других, чёрные протяженные линии, разноцветные, в зависимости от того, чем завалены, круги столов. Бессмысленная, но выверенная до миллиметра примитивная геометрия цвета. Обычно, когда такие полотна оживают, их совершенству мешает неконтролируемая суета жизни, но тут даже люди казались аккуратными, ровно расчерченными в соответствии с замыслом, отрезками. Обрезками.

– Видите, в начале линий стоят коробки с фруктами, которые мы фасуем, парни подают коробки на линии, где девушки сортируют фрукты, фасуют в контейнеры и подают в паковочные машины. Или посылают дальше по конвейеру. В конце конвейерной ленты – барабаны, крутящиеся столы, «ленивая Сюзи». Там парни собирают упаковки и укладывают их в коробки для магазинов. Только вы должны понимать, – Викки строго обвела нас четверых своим совиным взглядом, – это я вам сейчас так объясняю: «парни», «девушки». На самом деле это не имеет значения, они все оперативники. В зависимости от того, на каком месте работают, оперативники делятся на «лёгких» и «тяжелых». На самой линии – лёгкие, по краям – тяжелые оперативники. Никаких гендерных дискриминаций.

– То есть, - уточнила Нийоле, – меня тоже могут поставить подавать коробки, или, наоборот, составлять?

– Да, если нужно будет, – строго подтвердила Викки, но тут же добавила: – Хотя, конечно, так очень редко бывает, мы стараемся ставить оперативников на те позиции, на которые они больше всего подходят. Эффективность превыше всего.

Всего вводный курс занял два часа. В завершении процесса вмешивания нас в общий фон, нам выдали собственные номера, синие халаты и коричневые шапки. Викки пояснила:

– Вы сегодня видели за работой смену «А», «серую» смену. Сами вы будете работать в «коричневой», смене «Б» – поэтому и шапки другого цвета.

Я улыбнулся, подумав, что цвета для обозначения смен явно были выбраны не в последние несколько лет, сейчас бы постарались отойти как можно дальше от телесных цветов. Оставили бы синий, зелёный, фиолетовый – что-то из этого спектра. А Сандра спросила:

– А «серая» смена – «А», потому что они лучше?

Викки встрепенулась.

– Вы должны понимать, это мы так определяем «А», «Б», для удобства и отчётности. На самом деле, это не имеет значения – они все оперативники, и все должны работать одинаково хорошо и быть лояльными компании. И компания заботится обо всех, не важно кто в какой смене. Никаких дискриминаций.

Стало понятно: «серую» смену Викки считает лучшей.

Домой возвращались вместе с новообретенными коллегами. Они, как и мы, как и, по их словам, половина работников «Любви и Покоя», жили в Ширнессе, и по дороге сюда мы не столкнулись с ними только потому, что мы вперед добирались на поезде, а их подвез кто-то знакомый по предыдущей работе. Тот, кто и подсказал им обратиться в это место.

– Он с нами через агентство в Ньюме работал, – рассказывал Аркаша. – Мы и сейчас там ещё числимся. Работать можно, но график очень дурацкий, никогда не знаешь, когда тебя вызовут, а когда нет, никогда не знаешь, что тебя завтра ждёт. Оно, конечно, так и надо – плыть по течению и не загадывать вперед, но всё-таки изредка напрягает. А тут четыре на четыре – и определенность, и четыре выходных гарантированных, не переработаем!

– К тому же Викки говорит, на выходные на сверхурочные выходить можно, это даже приветствуется, – не совсем понятно кому отвечала Сандра: то ли ему, то ли своим мыслям. – Так очень хорошо скопить можно, считайте, если по 40 часов своей смены работать это около 12 тысяч в год. Значит, если ещё на два дня сверхурочных выходить – то и все восемнадцать, и ещё два дня каждую неделю выходных остаётся. В Ширнессе море, – Она повернулась ко мне:

– Мартин, ты представляешь, сколько у тебя будет времени на выходных рисовать?

Я подумал, что если у меня получится рисовать по-настоящему, то не нужны мне никакие сверхурочные, хватит и спрогнозированных Сандрой двенадцати тысяч. Но ответить не успел, Аркадий словно прочитал мои мысли:

– Так и без сверхурочных совсем неплохо. Двенадцати тысяч для спокойной жизни с головой хватает, особенно если в Ширнессе...

– С таким отношением к делу, мы Викки не докажем, что «коричневая» смена ничуть не хуже «серой», – как бы шутливо, хотя я прекрасно видел, что вполне искренне, покачала головой Сандра. Я понял: она увидела новый квест, возможность добрать опыта и использовать его чтобы перейти на уровень выше. Я незаметно любовался Сандрой: в те моменты, когда она загоралась и в ней просвечивался настоящий лидер – она была чудо как хороша. А Аркаша пожал плечами: не очень-то и хотелось.

Я потянулся в кровати. Да, восемь лет назад, за четыре года до того, как Сандра ушла в материнский отпуск и не вернулась, оставив меня одного доказывать всем, что «коричневая» смена – лучшая. Впрочем, насколько я знаю, пока она была с нами – контролёром качества она была отменным. То есть бесючим, требовательным и неподатливым. Будучи приписанной к «обёрткам», она не работала на «ручных», и вообще почти не застала меня в роли начальника секции, так что напрямую мы с ней на работе не взаимодействовали. Но дома обсуждали. Проводили вечера за разговорами о том, как мне приходилось стоять целый день на киви, потому что Рафал не хотел меняться, как на неё ругалась Инга, начальник секции «обёрток», за то, что она заставила их переделывать целый ордер, «ведь всегда лучше пересмотреть». И радовались, как мы со всем справились. Как мы справляемся. Вспоминая об этом, я вдруг почти почувствовал что-то. Что-то такое, что спросонья никак не мог разобрать. То ли обиду за то, что она меня там бросила, то ли тепло к ней, той, какой она там была, то ли страстное желание, чтобы у неё все было хорошо, даже если я... Ко мне вернулась почти сформировавшая вчера мысль. Я не Аркаша, для меня чёткий план всегда лучше, чем неопределенно плыть по течению и ждать, когда оно, наконец, оборвётся. Тем более план, выраженный в конкретных цифрах. Не семнадцать, конечно, семнадцать мало, но тысяч двадцать пять вполне хватит. Или тридцать? Можно и тридцать, не так уж и много осталось. Уже не переработаюсь. Надо посчитать и подумать. Повернулся к Сандре: она спала. Даже во сне она выглядела строго, требовательно и обиженно. Мне предстояло провести целый выходной с ней и с Данканом. Я поежился и перевернулся с боку на спину, не давая трясине страха сковать меня. Получалось с трудом. День дома, день с ними, целый длинный день… Я понял, что дрожу. Только вчера радовался возможности отоспаться – оказалось, зря. Отвык. День с семьёй… Как его убить, как от него избавиться? Раскрыть, что ли, наконец, подарок Дамьяна и повести Данкана на улицу рисовать? Явно же там что-то художественное... Впрочем, от мысли о живописи стало почти так же не по себе, как от мысли о семейном выходном. Зажужжал, оставленный на беззвучном режиме, телефон. Я посмотрел на экран и облегченно выдохнул: Салим.

Тони не вышел на работу. Тони – начальник секции «цитрусовых» у «серых», ещё один, если верить Викки, руководитель производства. В его выходные, в дни «коричневой» смены его часто видят в Ситтингборнских пабах, он, по рассказам, не обязательно весел, но разговорчив, общителен и не чурается компании встреченных коллег. Бывает, однако, он не выходит работать в свою смену и когда его видят в местных пабах в такие дни – он молчалив, и не подаёт виду, что знает нас, грёбанных иммигрантов, даже если кто-то из нас садится прямо за столик к нему поздороваться. Говорят, на улицах, в такие дни, он переходит дорогу, если навстречу ему идёт кто-то из «Любви и Покоя». Говорят, в один из таких дней, он не просто поучаствовал в стычке коренных английских мужиков с «понаехавшими», но сам спровоцировал её криками о грёбанных иммигрантах и с таким остервенением пинал одного из наших мастеров, что за него после драки перед слегка опешившей компанией «коричневых» литовцев смущенно извинялись грузные английские строители. Самое смешное, говорят, что, когда этот мастер пришёл на сверхурочные в «серую» смену, то попал на секцию к Тони и тот вёл себя с ним как ни в чём не бывало, жаловался на своих мастеров и утверждал, что только тот литовец может спасти ему производственный план дня. Что, на самом деле, совсем не так – Йонас и на профильных контейнерах посредственный мастер, а уж на «обёртке» или на «цитрусовых»... Откровенный бред – такое про него говорить, пусть даже и ради мотивации.

Словом, иногда Тони забывал выйти в свою смену. Не слишком часто – раз или два в год, не больше, но кого угодно другого за такие вещи бы уже давно попёрли. Если не сразу, то через дисциплинарные. Три дисциплинарных с неистекшим сроком давности означают автоматическое увольнение, дисциплинарка остаётся активной в течение двадцати четырех месяцев с момента получения. Дальше – математика. Согласно ей выходило, что Тони, как один из немногих занимающих хоть сколько-то стоящий пост в цехе англичан, даже обязательные в случае прогулов дисциплинарные взыскания получал необязательно, через раз. В этот раз, я готов был спорить, не получит: им уже Гавин патриотическую статистику подпортил, не могли они двух англиков одновременно нахлобучивать. Я же, зато, мог вместо своих ночных получить как минимум две дневные, третья, к сожалению, уже не помещалась в недельные шестьдесят часов. В дневные смены, конечно, думается не так хорошо, как в ночные, но всё-таки лучше, чем дома. На работе всегда лучше. А мне есть о чём подумать.

Попрощавшись с Салимом, я бодро вскочил с кровати. Пока переодевался, заметил боковым зрением, как Сандра подняла голову с подушки и долгим немигающим взглядом смотрела на меня. Но ничего, кажется, не спросила. Я слегка замешкался в майке, решая, не стоит ли всё-таки сказать вслух, что вызвали на работу, но, наконец, всунув голову в проем, промолчал. Во-первых, она, скорее всего, и так мой разговор с Салимом услышала, во-вторых, не был уверен, что удастся скрыть радость и облегчение от неожиданного вызова. Не то, чтобы действительно сильно переживал, что обидится – она уже; но какой смысл добавлять? Когда майка была побеждена, Сандра, посапывая, лежала, отвернувшись к окну.

Однажды, посчитав, что нам всем не достаёт мотивации, Спенсер решил ввести обязательные еженедельные планерки для начальника смены и руководителей производства. План был таков: раз в четырёхдневную смену Влад и Томаш должны были собирать своих начальников секций и координаторов Центра Управления, вести их в комнату с мотивационными фотографиями и там обсуждать текущие проблемы и методы их решения. Не знаю, как долго это продержалось в «серой» смене, у нас – около трёх месяцев. Владек и Аркаша радовались каждому такому собранию как законной возможности получить дополнительный получасовой перерыв и вынырнуть из стресса цеха. Мы с Васой ругались и плевались, потому что знали, что снежный ком проблем, который начнёт набирать ход в ту секунду, как мы вчетвером одновременно покинем цех, разрастется за время нашего отсутствия до средних размеров метеорита, наберёт соответствующую скорость и обрушится, как только мы вернёмся, именно на меня и Ви. Да и те проблемы, которые мы по задумке должны были обсуждать, всегда уже были под моим или её контролем и единственное, что в результате этих митингов могло поменяться – Владичек и Аркашенька могли придумать, как усложнить для нас их решение. Так что мы в два голоса, не замечая неодобрительных взглядов коллег, ныли Салиму о малой эффективности таких встреч, ныли Оуэну о том, как опасно оставлять цех на целых полчаса без ответственных лиц, пока, наконец, однажды, во время очередного аврала, за все четыре дня не нашлось времени для этой ерунды. Потом без митинга прошла ещё одна смена, и ещё. Возможно, конечно, дело было и вовсе не в наших усилиях, возможно Спенсер понял, что эти встречи не решают проблему мотивации – картинки видят только ответственные работники, а всем остальным, забывшим о них на следующий день после вводного курса, приходится по-прежнему работать безыдейно, за зарплату. Требовалось более глобальное решение. Так что, вскоре после эксперимента с планёрками, вместо одного из перерывов четвертого дня смены, Оуэн собрал всех работников цеха в той самой мотивационной комнате и объявил, что по решению менеджмента между сменами должна быть дружеская конкуренция, товарищеская гонка. «Lowe & Cheel» на шаг приблизился к коммунизму и стал ещё роднее и ближе всем тем оперативникам старшего поколения, кто вышел из стран когда-то социалистической Восточной Европы. Спенсер – наш вождь и наш отец – изобрел соцсоревнование. Помимо некоторого ностальгического шевеления в груди у тех, кто помнил лозунги «Догнать и перегнать» и «Пятилетка за три года», новость ожидаемо вызвала уныние у основной массы собравшихся и радость у вышедших к нам на сверхурочные и потому присутствовавших при оглашении «серых». То, что смена «А» более любима менеджментом ни для кого не было секретом. Впрочем, и радость, и уныние были незначительными, в ценность победы в этих соревнованиях никто не верил, так что главным итогом собрания стал не новообретённый энтузиазм, не сплочение нас в боевое трудовое братство, готовое отстаивать честь коричневого знамени, а просто всеобщее недовольство о впустую потраченном перерыве. Упреки в этом, впрочем, вполне сплоченные, посыпались, когда Оуэн неосторожно поинтересовался, есть ли вопросы у собравшихся. Чтобы видимость того, что менеджмент заботиться об уровне морали сотрудников не развеялась ещё до конца собрания, исполнительный директор вынужден был пойти народу на встречу и подарить нам дополнительные десять минут отдыха – на кофе и сигареты. Когда следующим вечером я вышел в ночную первого дня «серых», мне рассказали, что на аналогичном собрании у них Оуэн обошёлся без «вопросов с мест» и весь цех безропотно вернулся дорабатывать сразу после занявшего весь перерыв митинга. Я, конечно, восхитился способностью Оуэна учиться на ошибках, не случайно человек в начальниках ходит, но главное – я никогда ещё не был так горд своими «коричневыми». Обоснованно или нет, но ситуация позволяла верить, что даже если нас и не спросили бы, мы бы всё равно потребовали перерыв. Поэтому, собственно, мы и смена «Б» – худшее, нелюбимое и непутёвое дитя цеха. Одно слово – коричневые.

Оперативником, я не любил приходить на сверхурочные в дневные смены. В те времена я вообще не любил выходить дополнительно, четыре выходных казались мне слишком драгоценным сокровищем, чтобы разменивать его на несколько десятков фунтов стерлингов. Но в дневное время я не любил выходить особенно – вступая в «серую» смену, я погружался в атмосферу безысходности, покорности и, главное, трясущейся истерической тревоги сделать что-то не так. Очень неприятное ощущение, липкое и засасывающее, и, в то же время острое и пронзительно жгучее, как будто меня посадили на электрический стул, но вместо того, чтобы выкрутить тумблер до упора, оставили его где-нибудь на двух третях и выбросили в трясину. И мне остается только ждать, что прикончит меня раньше – болото или электричество. Ждать, и стараться не слишком дёргаться. Удивительное сочетание страха тягучего, обволакивающего и болезненного, шокирующего. Вспоминая об этом, я вдруг понял: что-то очень похожее я почувствовал утром, когда мне на секунду показалось, что я проспал. И позже, когда понял, что сегодня я не нужен цеху. Конечно, я давно уже не оперативник, и эта атмосфера не кажется мне такой уж мерзкой и отвратительной. Она полезна, она помогает. Теперь я тот, кто стоит рядом и контролирует ток, пока они тонут. Я тот, кто позволяет им оставаться на плаву, знать, что и тумблер я не перекручу до конца, и в болото с головой погрузиться не дам, всё в порядке. Со мной, на этом стуле, в этом болоте они в безопасности, здесь им намного спокойнее чем на твёрдой почве, под открытым небом, открытым всем ветрам и дорогам. Когда ты олицетворяешь для людей спасение от ужаса внешнего мира, когда люди верят, что пока они делают то, что ты говоришь – они в безопасности, руководить производством становится очень просто. Пока люди добровольно отдают себя тебе, избавляющему их от больших чем цех страхов, злоупотреблять абсолютной властью над ними получается легко и естественно. Особенно, когда есть другие руководители, когда есть начальники цеха, есть Салим. Тогда можно в любой момент пригласить других посмотреть на то, что ты делаешь – и не услышать, что ты чудовище. Получить от них подтверждение, что ты не садист и психопат. Потому что мы же все тут, мы годами работаем вместе, вместе страдаем от завышенных стандартов производительности, вместе решаем возникающие одна за другой проблемы и разгребаем авралы, вместе пьём кофе в перерывах и обсуждаем предстоящий «Брексит». Мы все не чудовища, и значит ни один из нас не может им быть. Значит, то, что каждый из нас делает – это нормально. И, что самое главное, идёт на пользу компании. «Серая» смена лучше «коричневой» тем, что в ней никому не придёт в голову кричать, что кто-то из начальников – монстр, садист и урод. И никто в этой смене, сам став начальником, не станет сомневаться, достаточно ли наличия должностных инструкций для того, чтобы обращаться с подчиненными так, как наши должностные обязанности требуют. Или, точнее, как требуется с ними обращаться для того, чтобы наши должностные обязанности соблюдались. Потому что, даже став начальниками – секции, смены, производства – мы продолжаем сидеть на том стуле и надеяться, что никому в голову не придёт нас спасать.

Отметив в терминале время начала моего рабочего дня, я прошёл к Центру Управления. Кристина – координатор «серой» смены– указала мне на пачку ордеров.

– Вот, Март, всё тебе, разбирайся. Томаш вчера истерики устраивал, кричал, что он не может за секциями следить, на нём и так весь цех держится. Сегодня, только увидел, что Тони нет – побежал Салиму звонить и так и не вернулся. За секцией, – она усмехнулась, – как ты понимаешь, следить было некому.

– Кроме тебя, – Я кивнул и махнул рукой в сторону равномерно гудящих машин. – Спасибо, что запустила.

– Не стоять же половине цеха, пока Томаш свои принципы демонстрирует, – Кристина пожала плечами. – Но учти, я им только первые ордера раздала. На пятой машине двести коробок апельсинов было, они, по идее, с минуты на минуту, должны заканчивать.

Я кивнул и, на бегу просматривая ордера, бросился на склад. День начался.

Первым из складских мне попался Роба. Достаточно успокоенный нашим молчаливым приятием во время прошлого визита, чтобы выйти из отпуска, но, видимо, недостаточно, чтобы вступать в пререкания со мной о том, что «так-то сегодня это не его работа», он безропотно спустил для меня с верхних ярусов несколько палет органических лимонов. Я коротко кивнул ему в благодарность и побежал обратно через цех в сигнальную комнату– заказывать сигнал и наклейки. По дороге сунул накладные вознице секции, заодно узнал от него, что кроме пятой машины у всех остальных и на «цитрусах», и на «обёртке» пока всего хватает, время терпит. Вообще-то, Роба всё правильно сделал. Спроси он меня о том, что я думаю о его с Гильяной отношениях сейчас, первое о чём я вспомню – это, что он мне фрукты снял. А значит, он не чудовище, а толковый работник. Но вообще, хорошо, что не спрашивает. Сандра считает, что он прямо посветлел от любви и это очень красивая история. Дамьян говорит, что Роба, вполне может быть, искренне заботится о спокойствии и здоровье Гильяны. Дамьян там живёт, он не стал бы оставаться в том доме, если бы считал, что там происходит что-то чудовищное. Как он говорил: брать ту, что быстрее всех к миске бежит? Один из нас не может быть монстром. Я помню какой сирийка, еле живая, валялась в фуре, вчера она всяко выглядела лучше. Ухоженная, причёсанная, сытая. Обласканная и вылизанная. Но, правда, не мурлыкала.

Никто не рассчитывал на честное соревнование, люди ждали напрашивающихся сбалансированных результатов. Мы все сходились во мнении, что победители будут меняться от квартала к кварталу, так чтобы к концу года обе смены оказались дважды победителями и дважды проигравшими. Это должно было казаться справедливым, это должно было выглядеть как более-менее объективный расклад сил, и это должно было гарантировать менеджменту, что ни один из начальников смены не станет использовать эти соревнования, как рычаг давления. Первыми, конечно, должны были выиграть «серые», в дальнейшем он, скорее всего, должны побеждать чуть чаще нас. Ну, скажем, пять раз из восьми. Или семь из двенадцати. Потому что, ну, мы должны понимать…

Однако, почему-то первый раунд остался за нами. Причём, если верить объявленным результатам, наша средняя продуктивность за три месяца была на семь процентов выше продуктивности смены «А», а соотношение отказов от магазинов от общего количества ордеров – три десятых процента по сравнению с шестью десятыми. И то, и другое – огромная разница. В день объявления результатов я вспомнил о том, как, ещё работая в цехе, Сандра хотела утереть нос «серым», и вернувшись домой, первым делом рассказал ей о нашей победе. Она пожала плечами и сказала, что, значит, Салим с Оуэном хотели за что-то насолить Томашу, в следующий раз с похожим разрывом победит его смена. И вообще – ерунда всё это. И хотя это слово в слово совпадало с тем, что мы с Васой, Владушем и Аркашей сами говорили друг другу, в ту же секунду, когда она закончила говорить, я понял, что «эту ерунду» ей вряд ли прощу и забуду. Я был горд за своих «коричневых». Больше мы с Сандрой к теме «соцсоревнования» не возвращались и, кажется, вообще, не разговаривали. Из семи прошедших с тех пор соревнований мы выиграли пять, но Сандре я об этом уже не рассказывал.

Я заказал сигнал для пятой машины, взял две коробки упаковочной ленты и принёс на стол мастеру линии.

– Накладную я Андрею уже дал, фрукты сейчас приедут. – Отчитался я, поздоровавшись. Они как раз высыпали содержимое последних коробок с первой работы в машину, и при виде меня мастер с явным облегчением выдохнул. Я же недовольно продолжил. – Только он, конечно, может и не торопиться, вам ещё убирать и убирать. Ордер вы закрыли, но срач вокруг линии такой, что всех можно домой посылать, с занесением...

Картинно поморщившись, я пошёл к другим машинам. На этой машине чистота сегодня будет идеальная.

Раздав их следующие работы прочим мастерам, убедившись, что у всех достаточно времени самим подготовить сигналы и материалы, выслушав, как они настрадались за вчерашний день и сегодняшнее утро, вынужденные решать все свои проблемы сами и артистично восхитившись их самостоятельностью, я отправился в офис на поиски Томаша. Тот, пользуясь тем, что в воскресенье никого из высшего менеджмента в офисе нет, сидел за столом Салима, пил кофе и эмоционально рассказывал Тамаре с Моникой, как его всё достало и как он хочет побыстрее свалить. Какие идиоты менеджеры. Как все эти англики, а особенно Тони, портят атмосферу в цехе и вообще мешают работать. Я, в целом, был с ним согласен, да и девушки не спорили.

– Вот, в любой день отдам трёх Тони за одного Марта, – он радостно пожал мне руку в приветствии, – потому что даже если кроме нас с ним в цехе никого не будет, я буду знать, что всё будет в порядке.

– Особенно если ты будешь пить кофе в офисе и не мешаться у меня под ногами, – Я подмигнул девушкам и, не давая Томашу обидеться, продолжил: – А что? Владек всегда так делает…

Томаш с радостью ухватился за тему.

- Я не Владислав, я сам за всем слежу. Вот, вчера, остался на целый день без Тони, ты знаешь, как это было? Думаешь, твой Влад целый день без начальника секции отработал бы? Да до первого перерыва бы повесился!

– Сплюнь, – Оборвал я его. – Если он первым повесится, то меня точно не отпустят…

– А ты тоже куда-то собираешься? – Томаш дёрнул подбородком и поправился. – А ты куда собираешься?

Я уклончиво пожал плечам. В ночную, ещё куда-нибудь. Так или иначе – во мрак. Открыть дверь, выйти и идти, пока не растворюсь окончательно. Жаль, если до тридцати тысяч ждать, то долго. Может и не надо столько?

– Посмотрим, как там будет, – Ответил я и неожиданно для самого себя честно добавил: – Достало.

Все трое моих собеседников синхронно кивнули, совершенно согласные со мной. Слишком долго мы все тут работаем, слишком хорошо друг друга понимаем. Так хорошо, что иногда в компании друг друга даже забываем насколько нам тут плохо, пока кто-то вдруг случайно между делом не напомнит. И тогда все кивают, все соглашаются, но при этом прислушиваются к себе – а разве же плохо, а вроде сейчас и совсем ничего? Мы чувствуем насколько нам плохо тогда, когда нас тут нет– вот в чем секрет. Но, когда нас тут нет, мы страстно стремимся сюда, потому что цех – это единственное место, где нам не страшно, где мы знаем, что нам делать. Пока мы тут, пока мы смотрим друг на друга и видим в друг друге отражения себя – нам как раз кажется, что всё нормально. Раз все мы похожи, то и никто из нас не чудовище, значит чудовищно как раз вовне, вне «Любви и покоя», там, где слишком много непохожих на нас, там, где нам лучше, когда нас нет. А тут, в любви и покое, нам хорошо. Если честно, даже мне сейчас было неплохо, совсем даже и ничего. Я чётко и наверняка знал, что мне нужно делать с секцией, и поэтому я чувствовал, что я чётко и наверняка знаю, что мне нужно делать вообще. Всё было кристально ясно. На самом деле, не нужно было ни о чём думать, мысль, сама нашедшая меня вчера, была настолько просто, логична и безупречна, что не оставалось причин с ней спорить. Не нужно было даже делать усилие, чтобы её принять. Единственное, что мне было нужно – это принять, что я её принял и успокоиться. И спокойно работать.

Я застрял здесь. Я не могу хотеть выбраться из этой трясины – потому что хотеть из неё выбраться, значит предать Сандру и Данкана. Я привёз её сюда, я обещал ей, что всё будет хорошо, я обещал ей, что даже с Данканом мы сможем жить в своё удовольствие. Значит, я не могу бросить никого из них – ни работу, ни Сандру с Данканом. Это предательство. Это понятно, это я знал давно и давно хотел только одного – чтобы трясина наконец-то сомкнулась надо мной, чтобы мрак уже поглотил меня. Но и это было бы предательством. По тем же причинам. И только вчера я наконец-то понял: если я выполню своё обещание, то наконец-то смогу покончить с этим, никого не предавая! Что нужно Сандре, чтобы жить с удовольствием? Не чувствовать себя типичной иммигранткой из иммигрантского гетто, не чувствовать, как дамокловым мечом нависает над шеей постоянная угроза присутствия в жизни цехов, фабрик, друзей и приятелей с английским хуже, чем у неё. Понятно, что со мной ей избавиться от всего этого не получится. Вот только и она пропадёт, если мы просто так меня вырежем и сотрём. Она даже не знает сколько я зарабатываю просто для того, чтобы мы спокойно жили в этой квартире и чтобы я мог не переживать и не морщиться всякий раз, когда ей чего-то хочется помимо того, чтобы в этой квартире жить. Она умница, молодец и боец, конечно, разберётся со временем, не вопрос. Значит, всё что от меня надо – дать ей это время. Тридцать – долго, двадцать тоже. Сейчас, когда всё кристально ясно, не хочу долго ждать, не хочу откладывать так надолго! Она говорила о хорошей годовой зарплате… Семнадцать тысяч… У меня есть около восьми, я их даже не то, чтобы скопил за последние несколько лет, они скопились. Если я начну копить – если перестать пить, не есть балтийские чипсы и польское мясо, если найти способ ещё чуть-чуть больше работать или, например, забрать-таки себе ночную смену – я скоплю столько же за полтора-два года. Это немного. Не тридцать, не двадцать, на первый взнос ипотеки на что-то приличное вряд ли хватит. Но просто на что-то, на начало, на старт – хватит. Приличный старт для одинокой матери с ребёнком.

Я понимал, что ещё вчера думал, что семнадцать – этого мало, надо больше. Но я не мог ждать больше. Семнадцать – это действительно немного. Всего полтора года и можно будет выбрать перекладину. Всего полтора года, это было так заманчиво. Не о чем думать. Хватит семнадцати. Всё было ясно, можно было спокойно работать.

В конце дня мы с Томашем договорились, что завтра я снова выйду. А если вдруг Тони объявится – мне дадут какую-нибудь ручную линию или машину, так что я в любом случае поработаю, не приеду напрасно. Впрочем, мы оба были уверены, что Тони не будет. Томаш даже пошутил, что ради меня сам выгонит его за дверь, если тот припрётся. Вообще, для человека, у которого неожиданно пропал начальник секции и который по этому поводу весь прошлый день ругался с Салимом, Томаш держался на удивление спокойно. Да и я сам закончил день с таким умиротворенным настроением, что его даже можно было назвать хорошим, если бы я только верил, что хорошее настроение мне вообще доступно. По дороге домой, в машине, даже не хотелось кричать, настолько жизнь представлялась налаженной, улаженной и, кроме одного небольшого пустяка, завершенной. Дома Данкан рисовал в своей комнате, вовсю используя оставшееся до сна время, а Сандра сидела в общей комнате, уставившись в монитор. Услышав меня, повернулась, посмотрела на меня красными глазами – вечер воскресенья, кто я такой, чтобы критиковать человека за злоупотребление вином в последний выходной перед начал недели? Собрался сам налить себе виски, но вспомнил, как решил, что не пить – дешевле. Виски, конечно, уже куплен, так что денег я на него не потрачу, но не надо оттягивать выполнение хороших планов. Я искоса посмотрел на Сандру и понял, что, пробыв абстинентом всего лишь неполный день, уже готов осуждать пьющих. Сходить, что ли за соком? Или бутылочкой безалкогольного пива? Надо же мне что-то пить, в конце концов, правильно?

Прогулка по парку до «Tesco Express» и обратно заняла около пяти минут. Возле дверей дома я остановился: возвращаться не хотелось. Хотелось, чтобы поскорее наступило утро и можно было бы ехать на работу, а там сожалеть, что приходится проводить на работе всю жизнь – и ждать конца дня. Скорому наступлению утра мог помочь виски, которого дома стояло ещё полбутылки, но во мне проснулось упрямство. Сказал же, что не буду пить! Поэтому я сел на скамейке у дома и открыл бутылку безалкогольного пива. Лагера, если, конечно, безалкогольное пиво продолжает делиться на лагеры, стауты и ипы с ними. Живопись не делится на направления, когда больше не стремиться пьянить зрителя, когда перестаёт быть искусством. Китч, мёртвопись. Почему с неопьяняющим алкоголем должно быть иначе? Подумал, а не достать ли всё-таки что там запихнул Вуек в эту чёртову коробку и не написать эту чёртову трезвую ночь? Но нет, уже было слишком темно для рисования с натуры. И вообще. Рисовать не хотелось, ни по-настоящему, никак. Хотелось на сверхурочный.

Когда я вернулся в квартиру, Данкан, которому давно полагалось спать, маршировал по коридору. Увидев меня, обрадовался:

– Папа! Почитай мне!

– А мама всё ещё играет? – Сняв обувь, я подхватил сына и понёс в детскую.

– Нет, в ванной! Сказала, что меня любит. А я её тоже люблю! И тебя! А уснуть не могу, – Данкан возбужденно, как всегда, с ним бывает, когда слишком надолго оставался без сна, лепетал. – А мама в ванне. А тебя нет. Вот я жду.

– Ясно, – Я уложил его в кровать. – А ты к маме стучался? Я уверен, что она сама бы вышла, если бы знала, что ты не спишь.

– Стучался, – Данкан подтвердил. – Ничего.

– Ничего? – Я переспросил, целуя сына в затылок. Интересно, сколько она выпила за вечер, что ушла в ванну, не дожидаясь, пока Данкан уснёт? Или это тоже из-за обиды на меня? Совсем уже дошла: на меня обижается, так чего сыну мстить? Я, стараясь скрыть раздражение, вздохнул. – Так, давай ты сейчас закрой глаза и начни считать. Я проверю как у мамы дела и приду тебе почитаю.

Оставив его в комнате, я подошёл к ванне и постучал. Сандра не отвечала. Я позвал её, снова молчание, только слабый всплеск, если мне не показалось. Уснула она там, что ли? Я постучал ещё и на всякий случай нажал ручку. Дверь открылась.

Глава 6

6

Пар оседает на стене. Темные подтёки смешиваются с желтой краской, капли играют бликами под затуманенной лампой, и всё это разноцветными – синими, жёлтыми, белыми, лазуревыми – ручьями струится в ванну.

В комнате Данкан громко досчитал до девяти, задумался, вспомнил десять, перепрыгнул к двенадцати, вернулся к одиннадцати и замолчал снова. Задумался снова и, судя по тишине, в думах уснул.

Тёмные мокрые волосы с двух сторон огибают багровое распаренное лицо и толстыми грубыми линиями впадают в воду. Вода обволакивает Сандру красным нарядным платьем.

Вокруг меня поднимается, клокочет, разверзается бездной и обрушивается пенистыми волнами море. У меня в руках телефон.

Два звонка. Кровь. Море крови. Вроде дышит, да, нет, не знаю, да. Найти рану. Зажать рану. Перевязать чем-нибудь. Полотенцем? Да, полотенцем. Разбудить. Не давать терять сознание. Кричать – нет, не надо кричать, Данкан. Не надо ему просыпаться. Бить по щекам. Да, открыла. Стонет.

Данкан. Не надо ему просыпаться. Второй звонок. Дамьян? Рулить можешь? Приезжай.

Дышит. Стонет. Скорая первые. Полиция вместе с ними. Положено. Одни вокруг Сандры, вторые – рядом со мной. Что-то спрашивают. Во мне поднимается. Что-то объясняю. Во мне клокочет. Успокаивают, благодарю, продолжаю. Во мне развёртывается и обрушивается. Данкан спит. Мельком отмечаю, что оправдались все те бессонные ночи, когда ребёнок кричал в другой комнате, привыкая к ночному одиночеству. С тех пор засыпает иногда тяжело и просыпается рано – но спит как убитый.

Сандру выносят. Как, но не. Дышит. «Он может ехать?» —спрашивают полицию. «Вы едете?» —спрашивают меня. Скоро – отвечает полиция – пару деталей осталось прояснить. Скоро – отвечаю я – через пару минут няня приедет. Данкан спит. Куда вы её везёте? Я на машине, я приеду. Да, могу рулить. Смотрят на полицию, те кивают. Сандру увозят. Я подписываю что-то, киваю на вопрос полиции в порядке ли я и могу ли остаться один – и остаюсь один. Данкан спит. Приезжает няня. Дядя. Вуек. Дамьян. Я уезжаю. Во мне бурлит и рокочет. Вокруг меня – ночное одиночество. Я сажусь в машину и погружаюсь в него. Еду в больницу и иду на дно. Утащенный русалкой утопленник.

В больнице я долго ждал. Сидел на стуле среди других ночных посетителей, пострадавших от экстренных несчастных случаев. Самый случайный из них, самый несчастный. Сидел, ждал, удивлялся, почему всё в больнице утопает в красных тонах, почему мир вокруг лишён деталей, но насыщен оттенками красного. Сидел. Ждал. Кипел. Со мной говорил один врач. Не о Сандре – обо мне, о нас, о вечере. Потом я снова ждал. И со мной говорил другой. И снова – о нас. Потом третий. Каждый из них спрашивал в конце разговора как я себя чувствую, но никто из них не верил ничему, что я говорил до этого. Поэтому я просто отвечал, что чувствую себя нормально и понимал, что снова мне никто не поверил. Красного становилось всё больше. Жёлтого, коричневого, багрового, алого. Совсем мало холодных, ясных цветов. Слишком экспрессивно. Слишком.

Сандра в сознании. Ей придётся остаться. Как минимум на день – здесь и, возможно, на день-другой в другой больнице. Может быть. Наверное. Она лежит на больничной кровати. Я почти её не вижу – жёлтое пятно на почему-то красном внутри красно-жёлтой комнаты. Концентрируюсь на чёрном – чёрные волосы, тёмный, почти чёрный, больничный плед. Ты тут как минимум на день, возможно больше. Да, привезу. Не жди, всё равно часы приёма давно закончились. Передам с медсёстрами. Я завтра работаю.

Дома Данкан по-прежнему спал. В ванной вычищен пол и отмыты стены. На кухне помыта посуда. Сам Дамьян, несмотря на пять часов утра, сидел на диване в общей комнате и что-то писал в своем оранжевом блокноте. Интересно, у него их несколько и все разных цветов? Пока собирал вещи Сандры, рассказал Вуеку что смог.

– Давай я напишу Томашу, что утром вместо тебя выйду? Или Салиму? – Я оценил его желание помочь, готовность договариваться с ненавидящим Вуека с тех пор, как он бросил ночную на произвол Салимом дорогого стоила. Но мне было не нужно.

- Я бы предпочёл, чтобы ты с Данканом остался. Если тебе не сложно, конечно.

– Уверен? – мягко, но со слышимым неодобрением, спросил Вуек.

– У него садик на сегодня взят, но договариваться, что кто-то другой его приведёт и забирать будет – это столько формальностей, что проще просто позвонить и сказать, что не придёт сегодня. Но если тебе удобнее отвести его и забрать – я организую.

– Я не об этом, – Он поморщился, – Ты уверен, что ты хочешь провести сегодняшний день в цехе?

Я с некоторым усилием рассмеялся.

– Я сегодня уже потерял Сандру, не надо отнимать у меня уж совсем всё, что я люблю.

–Почти, – с нажимом сказал Дамьян и, видя мои непонимающие глаза, пояснил. – Почти потерял.

Я пожал плечами. Не доказывать же ему. За окном первыми приторно-розовыми бликами обозначился рассвет. Пора ехать.

Завернув в больницу и отдав ночной дежурной пакет для Сандры, к «Любви и Покою» я подъехал рано, к половине седьмого. Однако, не первым из дневной смены. В курилке у ворот уже сидела ранняя стайка агентурных. Как обычно все казались смутно знакомыми. Кто-то кивнул мне, кто-то крикнул «Здорово, начальник», кто-то при виде меня встрепенулся и отодвинулся вглубь курилки. Взгляд зацепился за последнего. Кажется, мой пьющий приятель с ночной смены объявился! Я приветственно взмахнул рукой в их сторону и прошёл за ворота. Надо будет списки агентурных сегодня проверить.

Внутри здания было темно. Гавин отстранён, вся ночная смена, как и говорил Салим, приостановлена. Я поднялся в столовую, в темноте прошёл от дверей до противоположенной стены по длинной заставленной столами комнате и в дальнем углу нащупал включатель. Комнату залило резким оранжевым цветом, его волна подхватила меня, потащила, закружила на месте. На мгновенье я потерял себя, потерял всё, остались только этот яркий огненный цвет и клокочущая внутри меня, перетирающая все мои внутренности в порошок, скручивающая кишки, звенящая в голове, распирающая глотку чёрная ярость. Как она могла! Как она посмела! Ради её представления о счастье я бросил рисовать, бросил отдыхать, бросил спать, забыл о том, что в жизни есть другие «Любовь и Покой», без кавычек – и сейчас, когда я со всем этим смирился и нашёл выход, нашёл как дать ей любовь, а себе покой – она подло бросает меня? Она подло бросает в меня своим несчастьем? Это ей плохо, это ей надоело жить? Да как она посмела?! Как она смогла первой?

Я обнаружил себя изогнувшимся так, что сводило все мышцы, опирающимся всем весом на ближайший стол, вцепившимся в него, будто бы врос руками в столешницу; кричащим, абсолютно беззвучно, но так, что драло горло. Настенные часы показывали без пятнадцати семь. Достаточно времени чтобы выпить кофе.

К семи я спустился в проходную, но вместо того, чтобы отметиться в терминале и войти в цех, взял ещё кофе из аппарата внизу. Кофе горчил, обжигал, и прочищал голову. Подождал до десяти минут восьмого, поздоровался с прошедшими мимо меня Кристиной и начальницей ручной секции «серых» Нерингой, поболтал с понемногу собирающимися в проходной мастерами линий. Тони, конечно же, не появился. Тем лучше, значит, так и надо. Я выбросил пустой стаканчик, надел халат, надел красную сегодня жилетку, спрятал под белой шляпой ржаво-коричневый окрас волос и, войдя в цех, приложил палец к сенсору. Правильнее, конечно, было бы подождать до пятнадцати минут, раз в семь не пробился, за следующие три минуты мне никто не заплатит – но ничего, ради любимой компании не жалко. Я добрый и щедрый с теми, кто меня ценит.

Понедельник проходил буднично. Машины гудели, мастера бурчали, Кристина печатала ордера, я следил, чтобы производство не прерывалось. Раз-два-три-четыре – пятая машина. Раз-два-три-четыре – четвёртая. Раз-два-три-четыре – третья, вторая и первая. Раз, раз, раз – вертикальная спайка. Равномерное жужжание обёрточных машин. Все делали то, что я от них хотел и я, в свою очередь, следил, чтобы у них были все условия делать то, что должно. Всё было правильно, всё было в порядке.

Во время первого перерыва позвонил Дамьяну. Данкан в порядке, принял объяснения Дамьяна, что родители на работе, а в садик его не послали, потому что дядя Вуек оказался свободен и был счастлив провести с ним день. Я ещё раз подтвердил сыну всё это и пообещал почитать ему сегодня за два вечера. Ему пока было сложно воспринимать речь других по телефону, но, мне показалось, что он обрадовался, а значит, меня понял. Возвращаясь с перерыва, у дверей мы столкнулись с ночным литовцем, он прошёл вперёд меня старательно разглядывая пол, в дальний угол цеха на седьмую линию ручных. Я завернул к Центру Управления, проверил список агентурных оперативников: Ремигиюса Тракайтиса в списке не было.

– Неринга, кто у тебя на седьмой подаёт?

Неринга сначала прищурилась, пытаясь всмотреться, но потом, поняв, что ничего она, глядя из Центра, не рассмотрит, подняла глаза к потолку, припоминая.

– А, этот… – Она взяла у меня из рук список и, немного помедлив, ткнула пальцем в одно из имен. – Сергеюс Рогожевскис, вроде бы новый.

– Вроде бы?

– Ну, он приходил с группой, которым в субботу агентурные вводный курс делали, вчера его не было, сегодня, значит, в первый день вышел, – Неринга нахмурилась, – Точно у нас до этого не работал, я бы вспомнила, но мне кажется, где-то я его видела. Может там… Дома, в Литве?

– Может, – Вот оно, значит, как. Мёдом ему тут что ли намазано? – Может и в Литве.

Неринга раздражённо вздохнула.

– Я же после этой смены лечу к своим, навестить. У меня уже все мысли там, думала спокойная смена будет. А тут Тони запил, Томаш чего-то хитрит… Скорее бы!

– Скорее бы… – Машинально повторил я. Мне тоже показалось, что начальник смены «серых», хоть и нервничает, но как-то не совсем так, как должен. Как будто отсутствие Тони – это скорее удачный повод объяснить напряжение, а не настоящая причина его. Впрочем, в цехе всегда у всех есть достаточно поводов нервничать. Скорее бы.

Между первым и вторым перерывом я несколько раз проходил вдоль ручных линий в офис и обратно: то поздороваться с Тамарой, то вытащить Томаша из офиса, то к Салиму, обсудить сколько сацумы «двадцать два по четырнадцать» имеет смысл наперёд делать. Сначала литовец старался слиться с прочими оперативниками, но в последний мой поход, поняв, наконец, что я здесь не просто так гуляю, твёрдо и отчаянно встретил мой взгляд. Я улыбнулся и прошёл мимо. Незадолго до второго перерыва, поймал меня в туалете.

– Начальник, ты это… Ты прости, что я тебе там писал тогда, и за ночь вообще. Я… Мне… Мне в натуре труба без этой работы, у меня сестра… И мама… Там…Дома…В Литве…

Интересно, если всплывёт, что в цехе человек из агентства по поддельным документам работает – у самой компании проблемы будут? Агентство-то понятно: даже если лицензию сохранит, из ротации «Lowe & Cheel» точно вылетит, за такие фокусы разорвут контракт с Румбой, без вариантов. А вот сама компания насколько под риском? Надо будет у Салима спросить при случае.

– Иди работай, линия простаивает, – Я сунул руки под аппарат горячего обдува и оглушающее подвывание машины поставило в разговоре красноречивую точку.

Достав телефон во время перерыва, я нашел три сообщения. Дамьян рапортовал, что они гуляют в парке, ребёнок сух, сыт и доволен. О том, что он решил, что моя ситуация требует подключения тяжелой артиллерии не обмолвился, но сообщение от Ренаты говорило само за себя. «Мартышка, что за ужасы у вас происходят? Вы держитесь там! А ещё лучше – давайте сюда, к нам, на недельку-другую в отпуск, а? Сам знаешь, у нас воздух волшебный, голову прочищает как ничто другое! Пиши, мой хороший, или звони!». И, наконец, от Сандры. «Спасибо за вчерашнее. Меня перевезли в психдиспансер в Медуэй, если вечернее и утреннее собеседования пройдут хорошо, то завтра в обед выпустят». Стоя в очереди за кофе, я ответил на последнее сообщение. Коротко, быстро, стараясь не задумывать о том, что я пишу и что я хочу написать. «И что?». Я только и успел, что забросить пенни в прорез, как телефон пискнул. «Я думаю, может, мы к Робе пока?» «Мы?» «Я с Данканом». Ну-ну. Я напечатал «Ну-ну», но не стал отсылать. Ну-ну, что? «Перерыв кончается. Потом обсудим». На этот раз ответ пришёл с небольшим опозданием. «Ты правда серьёзно на работе?». Я не сразу понял вопрос, мне, пока я допивал мой стаканчик двойного эспрессо, не казалось мое нахождение здесь чем-то противоестественным. Где мне ещё быть? Я не стал отвечать, вернулся вместо этого к сообщению Ренаты. «Всё нормально, Дамьян – трепло и истеричка. Но спасибо за поддержку, дорогая. Спишемся. Как у вас сезон идёт?»

У входа в цех меня поймал Салим.

– Март, пришёл ордер на апельсины! Большой и всё на сегодня!

– Какие апельсины? – Беру из рук Салима бумаги. Красные, кровавые апельсины. Действительно, большой ордер. Салим демонстративно заламывает освободившиеся руки, картинно охает и подпрыгивает.

– Фура в десять вечера, но, Мартина, ты сам знаешь, ночной смены нет, вызвать никого не могу – Гавин отстранён, ты уже здесь. Надо в восемь кончать, Мартина!

– Чтобы в восемь закончить, мне половину линий к третьему перерыву на них переключить придётся. Весь план к чертям пойдёт, завтра бардак будет. Как ты думаешь, Тони завтра появится?

– Ой, не надо бардака, Мартина, Томаш расстроится, – Салим схватил меня за плечи и потащил к Центру. – Давай без бардака, а? Может, Аркашу на завтра вызвать, чтобы Томашу легче было?

– Ага, – Я кивнул. – Аркаша на сверхурочные в жизни не ходил. Да и ты сначала до него дозвонись в выходной-то.

Я вытащил из принтера листок, взял ручку и начал чертить. Салим, обдумал мои слова, и, соглашаясь с ними, сплюнул под ноги.

– Дурацкая «коричневая» смена!

– Что? – Я поднял глаза и невинно улыбнулся. – Ты что-то сказал?

Салим скривился.

– Не издевайся, Мартина, сам знаешь, что я имею в виду. Ты-то молодец…

– Ага. Ты бы не плевался в цехе. Оуэн в офисе, хочешь, чтобы ещё и у него истерика началась?

– Дурацкий Оуэн! – Салим затёр носком ботинка плевок. – Что делать будем, Март?

– Работать. – Ощущая, как волнами, разрядами тока втекает в меня, постепенно наполняет меня прыгучая, весёлая, делающая меня по-настоящему живым энергия и смакуя это ощущение я поднял глаза на Салима. Тот отшатнулся – словно встретившись с пустым взглядом утопленника. Почему словно? Пустое. – Пройди по цеху, набери кого сможешь из «коричневых» и агентурных, кто сможет до десяти остаться. Ещё лучше, если до одиннадцати – если что, на полчаса мы фуру задержим, а ещё цех убрать нужно будет. Соберешь три команды и хотя бы одного мастера из тех, что цитрусовые машины понимают – и будет нам счастье. А я пока ордер на первую машину дам.

Первая машина в отличие от всех остальных могла работать на два стола. Она, конечно, при этом застревала, капризничала и ломалась, но если поставить человека, чтобы следил за движением фруктов по конвейерной ленте и вовремя шваброй проталкивал их если надо, или, наоборот, прореживал – на два стола машина легко выдавала восемьдесят мешков в минуту, в хороших руках – все девяносто. Вуек, говорят, и до ста догонял, ну да куда нам до Вуека. Он – легенда, а я так, чудовище. Садист. Я показал ордер, работающему на первой машине Лешеку – мастеру старой серой школы, хорошо знающему, что значит «надо».

– Надо, –Сказал я ему. – Фура отходит в десять. После восьми я, надеюсь, ещё две-три машины смогу включить, но пока только ты. Так что, рассказывай, как мы это сделаем?

Лешек потёр ладонью щетинистый подбородок.

– Понял, Март. У меня сейчас два парня на одном столе, значит мне надо два на другой, ещё одного между столами, чтобы помогал и одного – наверх со шваброй.

– Ага, – я кивнул, – значит, так. Лёгкая у тебя на сорте сейчас есть – апельсины сортировать особо не надо будет, так что тяжелый сам, высыпая, сможет. Значит, девочку – наверх, у тебя же Гражина стоит? Она та ещё ведьма, ей метла как раз подходит. Тяжелых со стола разделяешь на два, по одному на барабан, и, значит, мне остаётся тебе только одного найти, кто между столов работать будет.

– Март, три парня на два стола на полной скорости не справятся, – Лешек покачал головой. Я ободряюще хлопнул его по плечу.

– Ещё как справятся, Лешек! Во-первых, я тебе такого мальчика дам, он и сам в одиночку на два стола работать будет, если понадобится! А, во-вторых, ты же им тоже помогать будешь, верно? Что тебе ещё делать, машину подпирать полдня? – И, видя, что мастер собирается с силами, готовясь возразить, хлопнул его по плечу, ещё раз. – Надо, Лешек. Что непонятного?

Потом я вернулся к Центру Управления. Взъерошенный Томаш насуплено следил за моим приближением.

– Март, мне Салим сказал помочь тебе, но я не знаю... На все секции дополнительные ордера поприходили, людей нет, хоть сам бери и рожай. – За его спиной Кристина делала мне умоляющие знаки не давить на Томаша. Видимо, и правда аврал пришёл откуда не ждали.

– Не надо рожать, ты некрасивый, у тебя ерунда получится, – я подмигнул Томашу, тот замялся, готовый обидеться, но всё-таки облегченно выдохнул и улыбнулся в ответ.

– Сам ты некрасивый, Мартин… Не, серьёзно, я понимаю, апельсины горят и секция завтра без начальника, но я не знаю, что делать. Не знаю…

– Один оперативник, – для наглядности я выставил указательный палец, – Дай мне одного «тяжелого», дорогой мой человек, и мы не поссоримся.

– Одного? – Томаш искренне удивился. – Ты уве... То есть, конечно, если одного – то выбирай любого. Кого хочешь? Диму, Артёма? Хочешь Сандиса? Он на «цитрусах» не особо, но очень толковый…

– Мне не нужен толковый, – я покачал головой. – По-настоящему толковые в цех не идут, а уж если идут – то точно не в «серую» смену. Мне нужен мотивированный.

То есть, обречённый. Схватив Томаша за рукав халата, я потащил его вглубь ручных линий. Пусть сам с Нерингой объясняется, в конце концов он тут начальник смены, я так –приглашенный садист.

– Значит, слушай меня, дорогой, – Когда я притащил Сергея-Ремигия на первую линию, там все уже было готово к апельсинам. А со времени нашего с Лешеком разговора прошло, я прикинул, всего-то минуты четыре. Наши, если без присмотра и помощи, вряд ли так быстро управились бы. Всё-таки умеют некоторые «серые» работать, прямо жалко иногда, что их начальство вместо того, чтобы пользоваться этим, пользуется ими. Такое транжирство ресурса! – Если хочешь тут работать – работай. Прыгаешь между этими двумя барабанами, пакуешь, клеишь наклейки на коробки, подаешь на столы пустые, в общем делаешь всё, чтобы из-за вас, на столах, не приходилось машину останавливать. Справитесь – хорошо. Нет – ты больше не просто сюда не придёшь, тебе с агентством прощаться придётся, а то и вообще с Англией. Сам понимаешь – фальшивые документы, это уже серьёзно…

– Да какие документы, начальник! У Румена этих Рогожевских в каждом цехе по несколько таких… – Литовец, наткнувшись на мой взгляд, сглотнул. – Короче, понял, начальник. Спасибо. Не подведу.

Я кивнул и посмотрел на двух других «тяжелых» –оба на контракте, коренные «серые»:

– И вы тоже не спите! До Рождества четыре месяца, хотите, наверное, на сверхурочные попадать, на подарки заработать? – и, не сводя с них глаз, поднял руку вверх и выставил большой палец. Лешек запустил машину. Я подошёл к нему.

– Спасибо, шикарно всё организовал, я бы лучше не справился.

Мастер хмыкнул, сглотнул, покачал головой, явно борясь с собой, но всё-таки не смог промолчать. Ответил ворчливо:

– Ты бы, ты бы… Да ты под стол пешком ходил, когда я эти машины учился настраивать, Март, нашёлся тоже. Только всё равно мы такой командой застревать будем, надо больше людей.

– Надо, – Я согласился. – Но нету. Не бойся, я сейчас остальным линиям работу до конца дня распишу и тоже к тебе приду. Сам говоришь, я в отличие от тебя молодой – так что может и будет от меня какой толк на линии.

На третий перерыв я не вышел. И чудом вспомнил выбежать из цеха после восьми, чтобы позвонить Дамьяну и предупредить, что задерживаюсь. На экране светились иконки уведомлений о новых сообщениях, но мне было не до них. Мы шли очень хорошо, и Салим почти не подвёл – на оставшиеся два часа собрал всего две команды, но зато хорошие и с мастером. Можно было работать. Можно было закрыть ордер вовремя. Это – срочное, с остальным можно ждать.

Последнюю палету отправили в пятнадцать минут одиннадцатого. Ещё пятнадцать минут ушло на уборку, так что агентурных я выписал в половину. Давая подписаться Рагожевскому, кивнул ему:

– Нормально.

Тот, несмотря на то что последние пятнадцать минут просто убирал мусор с линий, по-прежнему тяжело дышал. Его халат был насквозь мокрый, лицо росилось капельками пота.

– Ну ты зверь, начальник... Чудовище, блин!

Я усмехнулся.

– Приходи как-нибудь в мою смену поработать, тогда поговорим.

Покидая цех последним, я погасил свет. Пошёл наверх, взял вещи из шкафчика, выключил освещение в столовой. Сев в машину, посмотрел на тёмные окна «Любви и Покоя» и почувствовал укол сожаления, что день закончился, и что завтра мне уже сюда никак не получится: и за шестьдесят часов вместе с моей основной сменой перевалит, и, раз в пол-одиннадцатого выписался, то раньше половины десятого всё равно нельзя начинать. К тому же жизнь, всученную мне Сандрой, всё-таки, получается, тоже нужно жить. Жаль. Жаль. Впрыснутые этим жалом во мне расползались тревога и напряжение, сдавливали грудь и сжимали лёгкие. Я завёл машину и, пока прогревался мотор, просмотрел сообщения. «Нет хороших работников, с тех пор как вы ушли. Жильвинас ничего был, но и он уже три года как не появляется. А так ничего – справляемся» –Рената, деликатная и понимающая. Череда сообщений от Сандры.

«Мартин, а если ты на работе – с кем Данкан?»,

«Мартин!»

«Ну ё-моё...»

«Позвонила Дамьяну, могла бы и раньше догадаться. Спасибо, что предупредил»

«Ты закончил? Давай поговорим»

«Мартин?»

«Март, ну, правда, ты же не можешь просто отмалчиваться...»

Я потёр глаза, стараясь в прах растереть красную пелену до того, как она окончательно сгустится. «Извини, срочный ордер, задержался. Еду домой. Устал, вырубаюсь. Завтра всё обсудим».

Я подключил звук телефона к аудиосистеме машины, включил музыку, открутил громкость на максимум – и газанул с парковки.

Дамьян встречал меня порядком в квартире и ужином на плите. Не зная, как его благодарить, я хмыкнул:

– Я тебя няней нанимал, а не домработницей, – И полез на полку за виски. Хорошо, что я не пил вчера, но теперь в плане моём больше не было смысла. Сандра больше не нуждается в моей помощи. Или, во всяком случае, больше не обладает на неё правом. За это и выпьем. Амнистия!

– Март, ты вторые сутки не спишь, тебе надо?

– У тебя ещё и функции фейсконтроля в тариф включены? Завтра отосплюсь, завтра выходной. Ты будешь?

Мы разлили виски по бокалам, разложили пюре с котлетами по тарелкам и сели в общей комнате.

– Данкан огорчился. Он мне весь день рассказывал, что ты ему будешь читать, выбирал книги. Даже днём согласился поспать, потому что тогда вечером тебя сможет дольше послушать, – Дамьян послал вилку в рот, прожевал и не дождавшись от меня ответа, вздохнул: – Сандра в районе трёх звонила, вся на нервах...

Я хмыкнул. Вуек, помедлив, улыбнулся тоже:

– Ну, да… Суицид, конечно, нервы расшатывает, особенно если попытка неудачная, а ты – перфекционист и любишь всё проходить с одной попытки. И всё-таки, она волновалась, я так понял, она понятия не имела, что с Данканом и думала, ей надо его из садика забирать как-то.

– Могла бы и раньше сообразить тебе позвонить, она умная, – я пожал плечами, – Я ей во второй перерыв написал, что работаю, совершенно непонятно зачем она себя чуть ли не два часа ещё накручивала. Опять же, обрати внимания, для того чтобы додуматься вены резать – ей хватило всего получаса, пока я в магазин ходил... Спасибо, очень вкусные котлеты.

– Шведский рецепт, – Дамьян кивнул, – Конечно тебе нравятся, я вас с Ренатой ими регулярно кормил... И всё-таки... – Он вздохнул, и милосердно решив, не давить, просто спросил: – Ты как?

Я поднял бокал.

– Устал. У нас сегодня дурдом на работе был...

Следующие пятнадцать минут я пересказывал эпопею с апельсинами. Вуек слушал, задавал правильные вопросы и даже пару раз записал что-то в свой блокнот. Он был вовлечен, а я, с удивлением, понял, насколько это приятно – возвращаясь домой, рассказать кому-то о том, что волновало тебя в течение дня, кому-то, кому всё это не кажется недостойной внимания ерундой.

– Я бы, наверное, «Школьные фрукты» оставил на следующий день дневной делать, и вторую машину раньше подключил. Но ты, понятно, хотел как можно меньше Томашу на завтра оставить, так что другая ситуация... Кстати, я с Ренатой созванивался, у них тоже там дурдом творится... – Он аккуратно перевёл разговор. Я прошёл на кухню и вернулся с остатками виски. Хотя, может Дамьян и был прав. Может, и не надо было. Игнорировать усталость было всё сложнее. Какая разница?

– Да, она писала, – Разлил.

Дамьян тяжело вздохнул. Покрутил по столешнице свой бокал. Наконец, поднял на меня глаза.

– Извини, это было не моё место ей рассказывать. Я просто старый стал и сентиментальный. И что-то испугался за тебя. Мне кажется, ты... – Он снова вздохнул. Я поощрительно улыбнулся.

– Я?

– Совершаешь поступки из неверных побуждений, – Он прислушался к собственным фразе и кивнул. – Да, наверное, так.

– Что ты имеешь в виду?

Дамьян тяжело вздохнул и поморщился. Мы дружили годами, работали в паре, подавали друг другу ведра и лестницы. Соревновались в сборе черешни и складывании картонных коробочек для неё. Вскладчину покупали продукты и готовили шведские котлеты. И никогда не лезли друг другу в душу. Ему было неловко менять установленный порядок. Но он решился, он явно считал, что так надо. А у меня звенело в ушах, кололо в кончиках пальцев и жгло глаза. Я очень не хотел, чтобы Дамьян сейчас что-то менял, но ещё меньше я хотел его останавливать. Я вообще ничего не хотел, я устал. Дамьян развёл руками.

– Да вот это всё. Ты ведёшь себя так, словно тебе необходимо заработать все деньги мира, что не так. И даже если так – первое, что для этого нужно сделать, это найти себе другую работу. Ты выходишь работать в выходной в момент, когда у тебя рушится семья, вместо того чтобы провести день с ребёнком. Ты доводишь других до нервного срыва своими требованиями даже тогда, когда в этом нет необходимости. Ты… Ты совершаешь мои ошибки, Мартин.

– Про срыв, это ты сейчас про Сандру или про Михала? Я видел, как ты кривился, да. Но только, прости, Вуек, я не особо нуждаюсь в советах, как мне делать свою работу от человека, который под давлением Салима сдался и решил её не делать… – я огрызнулся, будучи уверенным, что Дамьян обидится и оставит меня в покое. Сначала он, действительно, обескураженно замолчал, но вдруг неожиданно расхохотался.

– Ну, вот, Март, ну что и требовалось доказать. Ну, при чём тут работа? Зачем мне тебе что-то по работе советовать, какая вообще разница, делаешь ты её или нет? Ну давай, очнись уже!

В результате обиделся я сам. Что значит «Какая разница»?

– Не вытурил бы тебя Салим, ты бы сейчас так не говорил…

– Чувак… – Дамьян поднял свой бокал и залпом выпил остатки. Я покосился на бутылку: ещё по порции каждому будет. – Да плевать мне на Салима, и сейчас, и тогда. Ты думаешь, я с худшими начальниками не сталкивался? Если задаться целью, то плевать, кто начальник, что он думает и что говорит – лишь бы платили…

– Ну, так и о чём мы спорим тогда?

– О цели, Мартин. Ерунда всё это, не надо такой целью задаваться. Вон, у тебя в комнате цель спит, держись её.

Цель в комнате… Я вспомнил, как вчера утром испугался перспективы провести целый день с Сандрой и Данканом. Подумал о том, как хорошо, даже – а то и особенно – после ночных событий чувствовал себя на работе сегодня. Потом посмотрел на Дамьяна. «Ерунда всё это»… И он туда же. Мне было больно.

– Да что ты знаешь, вообще? Я живу с семьёй, я каждый день с ними, ты-то своих, когда последний раз видел?

Кажется, мы сегодня рушили все границы. На короткое мгновение мне, словно кольнуло в груди, стало стыдно. В конце концов, это я ему позвонил прошлой ночью. Мне больше некому было звонить. Вместо ответа Дамьян поднялся с дивана, достал из кармана штанов пачку сигарет, вытащил одну и прошёл на балкон. Меня, наконец, отпустила боль, удалось вздохнуть полной грудью. Совесть отпустила. Нечего. «Ерунда всё это»… Хорошо ему, про семейные отношения рассуждать, я бы их тоже наверняка больше всего прочего ценил – на расстоянии. Попробовал бы он вживую. Ценить семью, ценить друг друга, продолжать ценить человека, который уже давно только делает вид, что ценит тебя, продолжать старательно делать вид. Семейные отношения – это тяжелый труд, особенно тяжелый, если ты и без этого на полную ставку трудишься. Ещё и со сверхурочными. Достало. Устал.

Доказывая себе, что мне не так плохо, не так слабо, что я могу двигаться, я встал и отнёс тарелки на кухню, выбросил остатки еды в мусор и сполоснул посуду. Вернулся в общую комнату за бокалами. Пустой Дамьяна, недопитый мой. Допил и задумчиво уставился на бутылку. За раздумьями – допивать или нет – меня и застал вернувшийся в комнату Дамьян. Жестом показал: разливай и уселся обратно на диван.

– Ладно, давай расскажу. Вдруг научишься чему-то. Да и мне полезно: говорят, для стендапера главное – это перестать держать боль в себе. Начать превращать, так сказать, опыт в материал. Короче, была у меня дочь. – Он потянулся за бокалом, отсалютовал им в мою сторону, пригубил. Я послушно сел за стол. Дамьян облизал губы и усмехнулся. Он смотрел на меня ясным взглядом, насмешливым и печальным. – Хорошая такая, качественная. Сам делал, а ты знаешь – если поляк что-то делает, то результат всегда первоклассный. Что сортир, что ребёнка! Чудесная девочка: спокойная, тихая, глаза умные-умные, так что я даже жену в измене подозревал, не может у меня быть ребёнка с таким взглядом. У нас сосед был – профессор, вот у него взгляд такой же умный был. И пёс у него был – ну, знаешь, как собаки на хозяев похожи – вот, тоже с такими умными глазами. Не то, что я… Я, сам знаешь, дурак дураком, вон на ферме у Йована сколько лет сидел, а сам подсуетиться не догадался, уступил жениха с приданным Ренатке. Короче… – Дамьян потянулся к блокноту. Вряд ли чтобы что-то записать, на мой взгляд, ничего достойного записи в его выступлении пока не было, скорее просто потянуть время. Я ждал.

– Потом, правда, оказалось, что не в профессорской собаке дело. Однажды, дочке чуть больше двух лет было, она простудилась, и как-то уж очень сильно её простуда скосила. Вроде до школы ещё несколько лет, симулировать незачем –но она лежит, не синяя даже, а тёмно-бордовая, как перезрелая черешня, помнишь? Короче в больнице её сразу в реанимацию положили, в тот раз в порядок привели, но прогнали через кучу тестов. Оказалось, у нашей Магды врождённый порок сердца и ещё какая-та хрень генетическая, я до сих пор название правильно выговорить не могу. Говорю же, мозги не те, надо было мне всё-таки на сортирах концентрироваться. В общем, объяснили нам врачи, что всё, что мы до этого слышали и думали о том, что дети – это дорого, это всё чушь. То было дёшево, дорого сейчас начнётся. С другой стороны, можем и сэкономить по-крупному. Если её прямо сейчас не начинать лечить и в ближайшие годы операцию не сделать – то ни на свадебное платье с приданным тратиться не придётся, ни даже на платье для выпускного. Такая себе, двойная экономия конечно – кто вообще собирался два платья покупать? Я, вот, прекрасно женился в том же костюме, что выпускной гулял, почему у неё два разных должно быть? Потому что девочка?.. Короче, выбор за нами. А лечение, ну, ты сам понимаешь: не каждый здоровый за жизнь столько заработает, сколько больной за полгода потратит. Сначала по родственникам собрали, сколько смогли. Потом в церковную общину, через нашего ксендза, обратились. Оказалось, что то, что дал бог ребёнка – даст и на ребёнка, тоже чушь. Не даёт. Понял я тогда чего Иосиф Иисуса в двенадцать лет побираться отправил, родной папаша за сына алименты зажал... – В этот раз Дамьян на самом деле что-то записал в блокноте. – Ты знаешь, кстати, что считается, что он в Англии жил? То ли в Сомерсете, то ли в Базе, где-то, короче, западнее нас. Я думаю – брехня, ни разу не слышал, чтобы плотники на заработки на юго-запад Англии ездили. Вот в Лондон, или куда севернее – да. А ещё лучше – в Германию, там рабочие руки всегда в цене. Лично я в Германию сначала поехал. На два года, думал, максимум три. Потом вернусь. Но сначала одно лечение, потом другое, потом надо попробовать эту операцию, она не помогла, может помочь следующая… Вот, так всё и собирался вернуться, пока ей последнюю операцию не сделали. Самую последнюю, отмучалась. И, короче… С одной стороны, я ей все эти годы подарил, спору нет. С другой стороны, и она их, по большей части на больничной койке в анестезии провела, и я её последний раз ещё ребёнком видел. А хоронили её пятнадцатилетней. Не ошиблись врачи, платье для выпускного не понадобилось. И я, Мартин, не знаю теперь, для чего я все эти годы пахал. Не знаю, была бы у меня возможность снова выбрать или так, или пару лет, несколько месяцев, но вместе, как семья – что бы я выбрал...

Дамьян начал ощупывать карманы в поисках сигарет. Я крутил по столу бокал.

– А что жена?

– Жена? – Уже стоя в дверях балкона, он обернулся ко мне: – «Это ужасно, это горе великое, но мы знали, что к этому идёт, это не только Магда отмучилась, это и мы отмучились»… Я, конечно, тоже не знаю, чего она за эти годы натерпелась, она-то искренне считает, что это я хорошо устроился, вдали от всех проблем, всего и надо от меня – деньги слать... Наверное, в чём-то она права. Она, правда, тоже на эти деньги жила, причём неплохо и не одна, у неё уже через несколько лет после моего отъезда мужик появился. Вот, они с ним, сейчас нормальную жизнь и строят. Без Магды – что хорошо, отмучились. Но и без моих заработков, что значительно хуже.

Дамьян закрылся на балконе. Я остался сидеть, пытаясь понять, как его история должна была подтолкнуть меня исправлять отношения с Сандрой. Балконные двери приотворились, в комнате запахло табачным дымом.

– Мартин, я лишил себя семьи и жизни ради дочери. Ради шанса подарить жизнь ей. И, честно говоря, сейчас об этом жалею. А у тебя сын тут, живой, здоровый и ни в чём, кроме тебя, не нуждающийся. Ради чего всем этим жертвуешь? Ради Владека? Ради Салима? Ради того, чтобы доказать что-то Сандре? Ну, вот, доказал, дальше что?

– Не пускай дым в квартиру, а? Хозяин квартиры очень принципиален в этом вопросе. – Я поднялся. Я не знал, как теперь разговаривать с Вуеком. О чём разговаривать? Ерунда всё это. Комната вокруг шла рябью, в груди натужно шумело море. Мне было не до него. – Спасибо за доверие, Дамьян, я, правда, ценю и, правда, тебе сочувствую. Но я, реально, что-то устал и вырубаюсь. Завтра всё обсудим, ладно? Я сейчас бельё найду, постелешь себе сам на диване, да?

Глава 7

7

«Утро. Ещё спишь?»

Как начать разговор с человеком, мысль об общении с которым тебе невыносима? С помощью мессенджера. Возможно, человек не ответит, или ответит не сразу, возможно, тебе на самом деле и не придётся вести разговор. Сандра отозвалась тотчас же. «Нет, тут не очень хорошо спится. Хочешь поговорим?»

Я всего лишь хотел быть рядом с ней. Быть рядом с ней и рисовать, но в те времена, когда мы познакомились, когда Роба привез её на ферму в Швецию, я и так рисовал постоянно. В те времена живопись снова стала ощущаться как естественное состояние, как неотъемлемая часть моего бытия. Однажды я потерял это ощущение, но тогда Рената нашла меня и вернула мне его. С тех пор живопись была со мной. Её не надо было желать. Я желал Сандру. Поэтомe однажды, в конце одного из сезонов, когда стали разъезжаться сезонные работники, я сделал немыслимое. Вместо того чтобы остаться как обычно, помогать с подготовкой хозяйства к зиме, рисовать замерзающее озеро, я распрощался с Ренатой, взял Сандру за руку и поехал с ней, к ней в Литву, поэтому проторчал там почти год. Поэтому, когда потом она решила, что в Литве ей – нам – оставаться незачем, это пройденный уровень, а надо нам ехать в Англию, именно туда, потому что английский язык мы знаем, а глупо пытаться строить жизнь в стране, на чьем языке мы не разговариваем, так и останемся вечными гастарбайтерами – я поехал с ней в Англию. Она хотела жить в Лондоне, но не сразу – сначала присмотреться, накопить, ассимилироваться – я нашёл нам работу относительно недалеко от Лондона, рядом с относительно дешёвым для проживания городком. Мы жили, работали, откладывали, по выходным гуляли у морского залива, и я рисовал его. Но Сандре казалось, что нужно несколько лет интенсивно поработать и хорошо накопить – поэтому я начал работать интенсивнее. Потом Сандра решила, что мы никогда не почувствуем себя здесь дома, если это не станет домом для нашей семьи – и мы завели семью. Поэтому я стал работать ещё больше, а Сандра начала понимать, что мы никогда не станем настоящими англичанами, если останемся в иммигрантском гетто – в цехе, где работают только иммигранты, в городе, где живут сплошь иммигранты, что работают в цехе – том же, или подобном ему. Поэтому мы переехали, поэтому она не вернулась в цех. А я – я хотел быть рядом с ней, мне было всё равно, где работать, мы всё ещё хотели скопить, а в цехе я мог зарабатывать. И я работал. Потому что хотел быть рядом с ней. Сначала. Давно. Сейчас я ничего не хочу.

Я честно ответил. «Не очень. А чего хочешь ты»? «Я хочу домой». А я… Теперь я не хотел быть рядом. Возможно, это нечестно, ведь я получаюсь лучше её только тем, что я не успел. Но я не успел сделать, а она успела, но не сделала. Я чувствовал, что она использовала и свой шанс, и мой – и теперь мы начинаем с начала. Только теперь я уже не хочу быть рядом с ней. Одним взмахом она разрезала связь между нами, одним росчерком освободила меня от всех моих обещаний. Она провела лезвием по запястью и больше я не держу её за руку. «Хорошо. Я постараюсь съехать как можно быстрей. Ты сможешь платить ренту»? Пишет, стирает, пишет. «Нет. Я хочу домой. В Литву». Ясно. Я не хочу быть рядом с ней, я не успел, не сумел привести её в Лондон – теперь и ей незачем оставаться рядом со мной. Я написал «Ясно», и сел в кровати, пытаясь понять, что же именно мне ясно. Я просидел так – то ли десять минут, то ли полчаса, то ли вечность – до следующего сообщения. «Меня сегодня в два выписывают. Сможешь подобрать меня и отвести нас к Роберту? Мы пока у него поживём». «Мы?» «Я и Данкан». Где-то на этаже у соседей хлопнула дверь, в гостиной во сне закашлялся Дамьян. Ну-ну. «Я подберу тебя в два».

Данкан спал, разбросив руки и ноги по площади слишком большой для него, купленной на вырост кровати. Но он не сдавался и раз за разом выворачивался во сне так, чтобы занять как можно больше пространства. Я аккуратно собрал его в кучу, подвинул и лёг рядом, прикрыв сына собой. Домой, в Литву. Не домой ко мне, что понятно. Не домой – сюда, что, после всех усилий, которые мы вложили, чтобы поселиться и жить в этой квартире, всё-таки обидно, не домой к Данкану. Домой для неё теперь – с Данканом в Литву. Вдруг стало? Всегда было? А как же тогда Лондон, ассимиляция, квест вырваться из иммигрантского гетто? Я вспомнил, как важно ей было, когда мы переезжали в Мейдстон, поселиться не просто где-то в другом городе, не в Ширнессе, но обязательно чтобы это было район, улица, здание, где живут настоящие местные. Причём настоящими местными она готова была считать многих – всех мастей англичан, из всех составных Соединенного Королевства, колониальных выходцев в Великобританию из Азии и Африки, причём в любом поколении, конечно же уроженцев материковой Европы – западной её части. То есть всех, кроме выходцев из Восточной постсоциалистической Европы. Мне такое отношение всегда казалось странным и нелепым – что-то вроде милого смешного чудачества, но только не совсем милое и не совсем смешное. Но когда к нам в гости в новую квартиру приехала Сандрина мама – больше всего её интересовали те же вопросы: кто ещё живёт в этом здании, откуда, кем работают, много ли среди них англичан. Об этом же меня по телефону спрашивал отец, что-то похожее проскальзывало в переписке с парой оставшихся друзей юности. А на работе, наоборот, многие переживали будет ли нам комфортно жить настолько обособленно от прочих обитателей «Любви и Покоя». Потом я понял, что нет в этом ничего странного – для некоторых понятие «диаспоры» является центральным и стержневым. Настолько, что главным стремлением жизни, главной движущей силой становится потребность или обособиться от диаспоры или, наоборот в ней раствориться. Пожалуй, наоборот, странно то, что мне это безразлично и меня определяет не где и с кем я нахожусь, а для чего я нахожусь там. Это ненормально. Впрочем, возможно я себе льщу, вон, Дамьян давеча сказал, что всё что я делаю – я делаю из неверных побуждений. К тому же вопрос «для чего я?», после короткого временного разрешения, снова стал безнадёжно открытым. Приобретенное было понимание, как мне окончательно реализовать себя и закончить уже с этим, благополучно спущено в трубу вместе с кровавой водой Сандриной ванны. И что теперь? В очередной раз за последние сутки я осознал, насколько свободным позапрошлая ночь меня сделала и понял, что когда спадает пена ярости, когда я не злюсь, то самое ясное и уловимое из того, что я испытываю – эта паника. Знакомая, подобная той, что сопровождает меня каждую минуту, которую я не провожу в цехе. Паника и, одновременно, всё-таки облегчение. Мне больше не надо держать её за руку. И облегчение это, осознание облегчения в свою очередь вызывало панику совсем другого рода – холодную, гаденькую. Может, это действительно я её довёл? Как? Я её последнее время почти не видел. И всё же… Это исподволь пытались выяснить у меня полицейские, об этом выспрашивали доктора даже тогда, когда озабочено интересовались моим состоянием. Я боялся сказать им хоть что-то искреннее, так как они на стороне Сандры, для них она очевидный выбор. Она пациент, они врачи, они должны быть на её стороне, как друзья должны быть на стороне друга, как муж должен быть на стороне жены. Безусловно. Без сомнений. Я не хотел оказаться на другой стороне, не хотел, чтобы все они были против меня. Но, может быть дело не только в этом? Может, действительно, её поступок – это результат моих усилий освободиться? От неё, от её любви, от той ответственности, что она на меня возложила? Может быть, я настолько устал от неё, от необходимости осуществлять для неё её счастье, спасать её, что сам не заметил, как спасение для нас обоих стало пленом? И сейчас она бежит от меня и хочет спрятаться и спрятать Данкана. От меня у Робы. Она считает, что там ей будет лучше. Чёрт!

От мыслей о Робе, о Гильяне, о том, что они могут жить там, меня накрыла волна отвращения. Я непроизвольно содрогнулся и это оказалось последней недостающей Данкану для полного пробуждения каплей.

– Папа! – обрадовался он, открыв глаза. – Ты вернулся? Ты будешь мне читать?

Чёрт, они хотят жить у Робы? И что мне со всем этим делать?

– Конечно, буду. С чего начнём?

Мы читали. Некоторые особо любимые сыном образчики литературного искусства повторялись в ротации. К моменту, когда проснулся Дамьян, я как раз заканчивал третье прочтение книжки об огромном кабаноподобном дружелюбном чудовище. Ещё через полчаса мы все собрались за завтраком: Данкану полагалась овсяная каша, а поскольку мне было лень готовить дважды, то и нам полагалась она. Ну и здорово. Овсянка, вроде бы, считается очень сытным и полезным продуктом, а у меня намечается сложный день, мне нужны силы.

– Извини, что я вчера слился из разговора, – я кивнул Дамьяну, – Я реально плыл уже. Давай сегодня нормально посидим, ладно?

– Забей, – Дамьян не поднимая головы от каши, пожал плечами. В его голосе почти не слышалось холода. – В любом случае, так себе монолог получился, буквально за две шутки можно зацепиться. Надо мне, видимо, эту историю чаще рассказывать, а то видишь, что получается: как только не про работу, так сразу и не смешно.

– Это нормально, у тебя всё, что не работа, всегда получалось так себе, взять хотя бы твои котлеты, которыми ты нас в Швеции травил, – успокоил я его, – Но, серьезно. Давай вечером нормально посидим, не так как вчера, на бегу?

– Давай, – он снова пожал плечами, – А Сандра домой ещё не возвращается?

– Когда мама домой? – тут же оживился Данкан. – Её уже долго нет!

– Мама пока решила у дяди Роберта погостить, зовёт тебя с собой, кстати, – я погладил сына по голове, – Ты сам как думаешь? Помнишь, мы у него как раз недавно были, тебе понравилось?

– О да! – Данкон воодушевленно закивал головой, расплёвывая по столу кашу. – У него есть сад! Большой!

– Вот и хорошо, подумаем тогда, как тут сделать. – Я повернулся к Дамьяну. – Роба же работает сегодня, я правильно посчитал?

Тот кивнул.

– Да, сегодня ещё в дневную, а завтра в вечернюю. Во сколько Сандру... Когда Сандра к нему едет?

– Я её в два встречаю и везу. Дашь ключи?

- Конечно, не вопрос. Напомни только.

– Давай, я сейчас возьму. Поеду, уберусь там слегка к Сандриному приходу. А то, знаешь, холостяцкая берлога – не самое подходящее место для моих жены и ребёнка.

Дамьян задумался и с сомнением в голосе спросил:

– А её сюда привезёшь? Как-то это... Какое-то ты странное великое переселение народов устраиваешь.

Я покачал головой.

– У меня, кажется, есть идея получше. Я во всяком случае надеюсь, что она получше.

– Ну только как с нежеланными котятами с ней не поступай, это перебор всё-таки... – Дамьян деланно рассмеялся, но, встретившись со мной взглядом, замолчал. – Прости. С тобой съездить?

– Не, я в таком восторге от факта, что, наконец-то смог сыну персональную няню обеспечить, ты не представляешь! Так что, если тебе не сложно, лучше я этим на полную катушку воспользуюсь!

Большая часть контрактных работников «Lowe & Cheel» живёт в Ситтингборне. Меньшая – рассеяна по острову Шеппи, то есть портовому Ширнессу и нескольким примыкающим к нему населённым пунктам. Квинборо, Минстер, Лейcдоун – рядом с ними занюханный Ширнесс кажется большим областным центром. Есть ещё малая толика отщепенцев вроде меня, живущих в некотором отдалении от работы и всей рабочей компании, и есть агентурные, которые как крысы с тараканами – живут везде, где получается. Роба жил в Ситтингборне, но не на одной из прилегающих к промзоне, практически полностью заселенных нашими, улиц, а на другой стороне города. Такой компромисс: вроде бы и не совсем в иммигрантском гетто, но в компании; вроде бы и в компании, но как бы и сам по себе. Очень на него похоже на самом деле, он всегда старался оставаться немного в стороне от всех и очень страдал в те сезоны, когда ему выпадало делить сезонный дом на хултманской ферме с четырьмя – пятью другими работниками, всегда предпочитая общему домику с удобствами и тусовкой отдельный вагончик без канализации и кухни. Правда, в Ситтингборнском доме у него все удобства были и жил он, в основном, не совсем один. Приехал он в Англию вслед за нами, осмотрелся, и устроился по нашему примеру в «Lowe & Cheel», только не в цех, а на склад. Пожив пару недель с нами, Роба, не вдаваясь в объяснения своего решения, снял дом в Ситтингборне с двумя спальнями, казавшийся мне тогда, до того, как я сам стал снимать отдельную квартиру в Мейдстоне, неразумно дорогим. К тому же ему ещё и пришлось оплатить депозит на полгода вперёд – иначе ему, пробывшему здесь без года неделю, никто жильё не сдавал. Робу и я, и Сандра об этом предупреждали, и объясняли, что в целом, в таких ситуациях принято либо кооперироваться с кем-нибудь и снимать дома вскладчину, либо снимать комнату у кого-то, кто уже снимает дом. Роб на наши предупреждения загадочно хмыкнул, что именно на что-то такое он и рассчитывает. Оплатил дом из своих шведских накоплений, и стал с энтузиазмом, зачастую, на мой взгляд, излишним предлагать себя – в качестве соседа по дому – девочкам из «Любви и Покоя». Цену за комнату он не задирал, с жильём у кого-нибудь, особенно из новоприбывших, всегда не всё в порядке, так что соседок он себе находил. Правда, по каким-то неизвестным причинам, мы с Робой в разговорах сводили их к невезению, надолго они не задерживались. Дольше всего прожила с ним в одном доме полячка Ола – почти год и по рассказам Робы дело приближалось к осуществлению давно овладевшего его сознанием сюжета о парне и девушке, чьи добрососедские отношения перерастают в нечто большее. «Для писателя ты как-то слишком ситкомно мыслишь», - посмеивался я над его манией. В те дни, когда события с соседками развивались не слишком хорошо, Роба только грустно отмахивался: «Да какой я писатель…», но в эпоху Олы чаще оживлялся и отвечал что-то в духе: «Важна не шаблонность истории, но её способность бередить душу». Потом вдруг у Олы появился парень, потом она и вовсе съехала и, вот, теперь Роба завёл Гильяну. Совершенно нешаблонно, это я должен за ним признать. В рамках совершенно других шаблонов во всяком случае.

Припарковавшись у крыльца его дома, я вошёл вовнутрь. Захлопнул дверь и ощутил, как меня обступает напряженная вибрирующая тишина, словно сам дом превратился в ослепшего дикого зверя, напуганного и загнанного в угол, прислушивающегося: кто вернулся, зачем вернулся, откуда нападут, как защищаться?

– Это Март, – Громко сказал я в пространство. – Мы... Знакомы...

Убирать, даже если бы я действительно собирался, было на самом деле нечего. В доме были полнейшие чистота и порядок. И тишина. Я громко откашлялся и нарочито шаркая ногами поднялся на второй этаж к спальням. Две двери, в двух концах коридора. Одна рядом со мной, сразу у ступенек. Запертая, за ней, когда я повернул ручку и попытался войти, какой-то шорох. Значит, здесь – Дамьян говорил, что Роба поставил замок в спальню. Не удержавшись, я прошёл дальше, в комнату Дамьяна. Ничего интересного я там не увидел. Вуек устроился по-походному: комната выглядела как нежилая, за исключением только разворошенной кровати. Ну да, я же его поздно вечером с места сдёрнул. «Что-нибудь твоё захватить?» «Под кроватью рюкзак и сумка», – лаконично ответил Дамьян. После вчерашнего вечера между нами, кажется, образовалось некоторое напряжение, так что мы обходились короткими содержательными репликами. Но несмотря на это, мы оба понимали, что если Сандра – одна или с Данканом – будет оставаться у Робы, то Дамьяну там делать нечего. Великое переселение народов, так он это назвал. Ладно, не совсем это.

Я отнес вещи Вуека в машину и вернулся к запертой комнате. Громко и уверено постучал.

– Гильяна, я знаю, что ты там. Я хочу помочь. Не бойся! – сколько раз сам смеялся над предположением, что если разговаривать с человеком на языке, которым он не владеет, громко и медленно, то он начнёт что-то понимать. И вот, сам туда же. С другой стороны, в цехе этот принцип иногда срабатывал – это же «basic English», его все понимают, даже мои румыны и колхозные бабушки из Прибалтики. Чем она хуже? Не отвечает и даже признаки какого-то шевеления исчезли. Замерла. Ясно. Что ж... Стоя у двери, отделяющей меня от запуганной и беззащитной девушки, я почувствовал, как поднимается во мне возбуждение от представшей возможности осуществить фантазию каждого мужчины. Собравшись с силами, я выбил дверь. Пинком. С третьей попытки, но всё же.

Спальня Робы впитала в себя сладковато-гнилой запах марихуаны, смешанный с застарелым запахом мужской грязи и похоти. На прикроватной тумбочке валялась стопка блокнотов, из раскрытого одежного шкафа вылезали разноцветные края платьев. Гильяна стояла в дальнем углу комнаты. Не вжавшись в угол, просто выжидательно оставалась в наиболее дальней точке от потенциальной опасности. Возможно, потому что за прошедшие дни действительно пришла в себя, привыкла к ситуации и обрела уверенность. А возможно, она точно знала, что это не Роба, и значит, чтобы это ни было, не настолько страшно.

Я открыл гугл переводчик. Вбил текст и неуверенно прочитал:

– Урид ан усаеида? – Я хочу помочь. Нажал кнопку рупора, чтобы гугл проговорил то же самое. По-моему, у меня получилось похоже. Во всяком случае, потенциально узнаваемо. Она продолжала напряженно смотреть на меня. Я улыбнулся и снова нажал кнопку на телефоне. Кажется, её взгляд на миг изменился. В нём появилось что-то. Сомнение, надежда? Я снова начал печатать: «Я знаю человека из Сирии. Он владеет магазином. Я могу отвезти тебя к нему», - Я перечитал и дописал. – «Он как минимум будет тебя понимать и сможет переводить». Правая сторона экрана покрылась волнистой вязью. Я посмотрел на три строчки транслитерации ниже и вздохнул. Сломаю язык и всё равно ничего не поймёт. Нажал рупор. Телефон прозвучал по-арабски. Выражение лица Гильяны изменилось на удивленно-непонимающее. Знать бы, что именно её удивило – моё предложение или не складывающийся в осмысленные предложения набор слов, знаю я как эти онлайн-переводчики работают, много раз видел, как в перерывах люди с их помощью пытаются коммуницировать. Чаще всего оказывалось, что даже на ломаном и кастрированном английском сговориться сподручнее. Если медленно и громко. Но в этом случае, английский не подходил. Я шагнул вперёд – и вот теперь Гильяна действительно вжалась в стенку. Вернулся на порог комнаты, миролюбиво поднял руки и аккуратно бросил телефон на смятую кровать, откуда она, очевидно, только что, потревоженная звуками моего прибытия, вскочила. Показал рукой на телефон и отодвинулся ещё назад. Всё-таки боится, всё-таки напугана. Мы не чудовища, да уж.

Гильяна рывком переместилась к кровати, вгляделась в телефон. Подняла голову на меня, потом снова согнулась к телефону. Привычными движениями пальцев поводила по экрану, скривилась раздраженно. Мог бы, конечно, и догадаться установить арабскую клавиатуру перед тем, как сюда ехать. Она снова посмотрела на меня и кивнула. Хорошо. Я медленно прошёл в комнату и взял телефон из её рук. «Хорошо. Собирайся, покажи если нужна помощь. Если нет, то я жду в машине». Протянул телефон ей. Она не стала брать его у меня, просто нагнулась, читая. Потом выпрямилась. Кивнула, покачала головой. Поняла. Помогать не надо. И коротко дёрнула уголками губ.

Вообще-то, я сам не знал, что имел в виду, когда писал: «Собирайся». Она появилась в этом доме без ничего, в своё время именно я привёз её сюда и теперь я же и увозил. Багажа я не ожидал. Но Гильяна пробыла в доме ещё десять минут и, хотя из платья, в котором я нашёл её в комнате, она переоделась в тот самый спортивный костюм, что был на ней в фуре, вышла она с охапкой платьев и двумя пластиковыми мешками с логотипами супермаркетов. Гильяна положила вещи на заднее сиденье и отвечая на мой вопросительный взгляд в зеркале сказала:

– Роберт.

Мы не чудовища, мы просто хотим быть счастливыми и любимыми, и стараемся так как умеем. Пока вообще чего-то хотим.

Я не стал придумывать как предложить ей перебраться на переднее сиденье. Пусть сидит там, где ей спокойнее.

Через полчаса мы вошли «Оранжевый магазин». Всю дорогу я волновался, что будет, если попаду на одну из работниц, а самого Чори в магазине не окажется. Обычно, когда его не было за прилавком, то я всё равно видел его где-то у полок, но гарантий, что обязательно его встречу теперь, у меня не было. Что тогда? Объяснять работницам, что мне нужен хозяин магазина, потому что у меня на руках его соотечественница – беженка-нелегалка и её нужно пристроить в хорошие руки? Вести сирийку ко мне домой, чтобы на следующий день пробовать снова, а сегодня не просто вдвоем, как планировали, посидеть с Дамьяном, а возродить сразу две традиции исторической родины: Интернационал и «на троих»? В любом случае не получится – завтра обоим на работу, в магазин к Чори не попадём. Устройство чужой судьбы – не повод для отгула. Устройство своей – не повод. Отвезти её назад к Робе? Мол, не получилось, так что погуляли, воздухом подышали, как-нибудь в другой раз попробуем... Повезло. Владелец магазина встретил меня привычным:

– Привет, босс, как дела?

– Понемножку... – Я задумчиво почесал нос и, так и не придумав, как деликатно объяснить ему ситуацию, показал на Гильяну. – Она твоя соотечественница и не говорит по-английски. Поговори с ней, пожалуйста...

Глаза вечно невозмутимого, всегда сонного сирийца проснулись. Он недоверчиво посмотрел на меня, а потом что-то сказал Гильяне. Та ответила: неуверенно, но как мне показалось с облегчением в голосе. Я отошёл к полкам. Колбаса, в основном польская, литовской – только два вида варёной, латвийской нет совсем. Зато есть латвийские копчёные куриные окорочка, пойдут. Литовское сало, польская копчёная колбаса. Взять селёдки? Селёдка есть и латвийская, и литовская: литовское филе, а латвийская – в майонезе с овощами и грибами. Вообще, зависит от того, что мы будем пить. Ладно, хочу селёдки – пусть будет. И тогда солёных огурцов – польских, самое то – и, кажется, вопрос, что мы будем пить решился сам собой. Ещё можно чипсов взять, пока тут, и...

От подготовки к вечеру меня отвлёк Чори.

– Эх, босс, спасибо, что ты её ко мне привёл, конечно. Пока не представляю, что мне с ней делать, но хотя бы со своими побудет, всё ж лучше... Хотя тоже... – Он покривил губы. – Её твой друг нашёл, да?

– Она в фуре с беженцами была, её не заметили, он в ночной смене оттуда фрукты доставал, – Я кивнул. – Она, если честно, не очень хорошо выглядела. То есть, я раньше видел, когда беженцев из фур доставали, они нормально были, измученные, но не больше. А ей мы даже доктора вызывали, знакомого...

– Спасли вы её с другом, конечно... Хотя тоже... – Он снова поморщился. – Нехорошо ей было в поездке и у твоего друга нехорошо, хоть и не так. Со мной хорошо будет, конечно, у меня семья, две дочери. Только не знаю, что с ней делать совсем...

Я усмехнулся, увидев на полке затаившуюся палку литовской копчёной колбасы. Подхватил её. «Домашняя»... «Дома, в Литве»...

– Тут я, возможно, могу помочь. Возьми номер, – Я продиктовал ему номер Румбы. – Это мой приятель, он агентство по трудоустройству держит и, я думаю, сможет её на работу куда-нибудь пристроить на первое время, если вы сами ничего лучшего не придумаете. Я его предупрежу, чтоб он твоему звонку не удивлялся, если надумаешь позвонить. Скажи, что от Марта, меня так зовут.

– Спасибо, босс, конечно... У меня семья, дочки, магазин еле держится... – Сириец задумчиво покрутил телефон в руках.

Я расплатился и, выходя, посмотрел на девушку, которую сириец пока усадил на стул возле своего места за прилавком.

– Удачи. Прости.

Сирийка открыла было рот, но ничего не сказала. Я кивнул и вышел.

На улице позвонил Румену.

– Здорово, Румба!

– Привет, Март. Хочешь ещё кого-нибудь в свою смену забрать? Ты знаешь, что мне по поводу Дамьяна Салим звонил?

– Сильно ругался? – Я услышал, как усмехнулся моему вопросу Румба.

– Ну ты же знаешь Салима... Я аж вспомнил, как сам под ним работал и порадовался, что те времена прошли...

– Ну и здорово, – я решил, что пора переходить к делу. – Выходил вчера Томашу помочь, у меня на линии целый день один твой отработал. То ли поляк, то ли литовец, не помню. То ли Тракайтис, то ли Рогожевский...

Румба ответил не сразу. Наконец, недовольно спросил:

– И что, плохо работал?

– Да нет, – признал я миролюбиво, – на удивление хорошо.

– Тогда какая разница? Главное, чтоб работали хорошо, правда? С каких пор тебя ещё что-то интересует? Или ты, наконец-то, надумал цех бросить? Так, Март, я тебя, конечно, в долю с радостью возьму, но ты учти, этот бизнес – не Клондайк, еле...

– Еле держится, понял, – я вздохнул. – Что-то вы все, владельцы бизнеса, еле держитесь, одни мы, цеховые, на хлебном месте. Жируем.

– Так это потому, что вы ничего больше не делаете, только работаете, – спокойнее отозвался Румен. И назидательно добавил. – А жизнь, когда на неё начинает хватать времени, очень интересная штука. Дорогая, но интересная – ты как-нибудь попробуй.

– Нет уж, – я расхохотался. – Оставьте свою жизнь себе, у меня давеча три выходных подряд наметилось, так я уже на утро второго обосрался со страху, что деть себя некуда. Интересная... Я столько не выпью...

– Как знаешь, Март, не мне тебе учить, тебе всё равно уходить уже поздно, уже засосало… – Румба помолчал и переспросил. – Так что ты хочешь?

– Возможно, тебе на днях позвонит один мужик, Чори его зовут... Есть одна девочка с востока, у неё, скажем так, похожая, как у твоего литовца, ситуация, а ещё больше – похожая на твою, лет двадцать тому назад. Было бы мило ей помочь.

– Поможем, не вопрос, – в голосе Румена зазвучало облегчение, – И надо было ради этого шантаж устраивать? Как у неё с английским?

– А какая разница? – я усмехнулся. – Главное, чтобы работала хорошо, так ведь?

Я завершил разговор с лёгким сердцем. Хотелось верить, что всё сделано правильно, даже если побуждения мои были спорными. Оставалось встретить Сандру. Оставалось понять, что я хочу от этой встречи. Для этого нужно было сделать ещё один звонок.

Взяв кофе в Макдональдсе по дороге к дому, я сел с ним на лавочку возле самого подъезда. На ту самую, где только два дня назад пил безалкогольное пиво и строил планы по облагодетельствованию семьи наследством. Нет, всё-таки слишком длинные выходные, слишком много я отдыхаю. Я позвонил.

– Привет, пап!

– О, привет, Мартинчик! А я и не ждал от тебя звонка на этой неделе! Как ты?

– Да так... – Я покрутил рукой в воздухе, зная, что камера всё равно не захватывает руку. Оттягивая момент, спросил: – Как Инга?

– Хорошо, передаёт тебе привет! – Отец повернул свой телефон так чтобы я увидел машущую мне мачеху. Я помахал в ответ, следя за тем, чтобы на этот раз рука попала в кадр. – Мы вчера по грибы ездили. Две корзины белых набрали, представляешь?

– Нет, – я улыбнулся, – не представляю… Круто! Будете солить?

– Посмотрим... – Отец задумчиво покрутил головой. – Наверное, что-то засолим... Подумаем ещё... Так что ты?

Я поморщился. У нас в отношениях были тяжелые отрезки. Точнее, наши отношения были по большей части ухабистой, развороченная канавами, спрятанными под лужами ямами и выбоинами дорогой, без надежды на улучшения, вплоть до того момента, пока я не бросил Академию и не стал жить где-то очень далеко от отца. С тех пор постепенно, понемногу мы выбрались на ровный прямой участок, с хорошим асфальтом и «лежачими полицейскими», практически незаметными, если соблюдать ограничения скорости. Мы соблюдали. Разговаривали о грибах, о погоде, о хоккее и баскетболе. Изредка про мою работу, изредка про его. Регулярно передавали обоюдные приветы Инге и Сандре. Не хотелось сейчас резко газовать.

– Слушай, всё нормально, ты не переживай только, но мне тут приспичило узнать, – Я глотнул кофе и выжал педаль. Поехали. – Когда мама с Мартой в Россию уехали, как так получилось, что я с тобой остался? Мама не могла потянуть двоих?

– Да что ты! – отец чуть заискивающе усмехнулся. – Это были девяностые, тогда по большому счёту никто никого не мог потянуть, так что мы просто тогда в этом ключе и не думали.

– А что тогда? Я знаю, мы пробовали об этом разговаривать... Раньше... Но мне сейчас взрослыми ушами надо услышать.

– Ну слушай... – В прямоугольнике экрана отцу было неуютно. Он водил руками по столу, словно ища руль, а ещё лучше – ручной тормоз, оглядывался куда-то за кадр на Ингу и ёрзал на стуле. – Мама тебя любила, правда. Просто тогда очень сложно было связь поддерживать, мобильников ещё не было, сам знаешь. А потом...

– А потом я сам не захотел, – я торопливо кивнул. – Пап, правда, всё нормально. Мне просто нужно понять.

– Да что тут понимать... – отец чуть взвизгнул, а потом, словно застыдившись, продолжил очень спокойно, очень размеренно. Тоже старался соблюдать скорость, не выходить за лимит. – Сын, ты был очень талантливый. Я, конечно, сам мало что понимаю, но, все говорили. И все дипломы с детских выставок и конкурсов, они же не просто так, ты помнишь... И когда мы с твоей мамой... Когда она решила уехать в Россию, мы долго думали, как будет лучше. С Мартой понятно – она тогда крошкой была, какая ей разница, а тебе уже было что терять. У тебя уже были здесь какие-то перспективы, зачатки какого-то будущего... Мартин, я настоял, чтобы ты остался. Мы думали... Я думал, что для тебя так будет лучше. И мама согласилась. Ей было очень тяжело, но нам, правда, тогда так казалась. Кто же знал...

Кто же знал, что после отъезда мамы с сестрой я брошу всё, закончу школу исключительно по инерции и во многом за счёт былых заслуг и сочувствия учителей к моей ситуации. Кто же знал, что заставить меня делать что-то после школы можно будет только чередой скандалов и обещаниями оставить меня в покое, если я умудрюсь поступить хоть куда-нибудь после всего того позора, которым был мой выпускной класс. Кто же знал, что я еле-еле смогу попасть в Академию Искусств и проболтаюсь там всего лишь год, пока не растворюсь где-то в бескрайних просторах трудовой Европы... Мы были в секундах от того, чтобы слететь в кювет. В метре. Нужно было всё наше обоюдное многолетнее мастерство вождения, чтобы остаться на дороге.

– Никто не знал. Я сам с детских лет был уверен, что живопись со мной навсегда, до сих пор, если честно, удивляюсь, что занимаюсь не этим, – я улыбнулся отцу и отпил кофе. – Но нельзя сказать, что это исключительно из-за вашего развода. Я и тогда уже был большим мальчиком, а после большую часть решений принимал вообще великовозрастным лбом.

– Да ладно, нашёл лба... – отец вытер глаза. – Ты и сейчас ещё мальчишка, если откровенно. Всё, в результате, неплохо же получилось, правда?

– Неплохо, – я кивнул. Неплохо... – Ты жалеешь, что вы так решили?

– Я не знаю, Мартин, – Только что выровняв курс, мы снова начали терять управление, но отец из-за всех сил вцепился в руль. Только голос его чуть-чуть дрогнул. – Я, правда, не знаю. Ты не знаешь, как часто я об этом думаю… О тебе, о Марте, о том, что мы могли сделать для вас по-другому.

«Не разводиться», – чуть машинально не ответил я. «Не разводиться», – не единожды отвечал я на подобные слова отца раньше. «Не разводиться», – то, что я мог бы сказать сейчас, но и то, что я не мог сейчас сказать. Иногда не разводиться невозможно.

– С детьми никогда не понятно, как им лучше, в этом-то и проблема, – я улыбнулся в камеру. – Спасибо, пап, мне пора бежать. Целую! Инге привет!

– Привет, – она села в машину. Я не шёл её встречать, подъехал на больничную парковку и написал в каком ряду меня искать. Она нашла.

Её голос звучал чуть хрипло, чуть приглушённо, чуть отчужденно. Чуть иначе. Возможно. Я давно не вслушивался в её голос.

– А где Данкан?

Я выехал с парковочного места. Приостановился у шлагбаума, приложил банковскую карту к сенсору. Шлагбаум поднялся.

– Я не уверен, что хочу, чтобы мой сын жил в Литве.

Мы выехали на основную дорогу. Сандра, на мой взгляд – излишне картинно, закопалась лицом в ладони, и из-под них глухо спросила:

– Это ты мне назло? Ты меня ненавидишь?

– Нет, – соврал я и тут же подумался: а зачем? Не отрывая взгляда от дороги, исправился: – То есть да. Или не знаю. Не знаю, Сандра, это пока всё сложно. Но мои чувства к тебе ни при чём, моё нежелание отпускать Данкана в Литву – это не назло тебе.

– А почему тогда? – Периферийным зрением я заметил, что она убрала руки. По жжению чуть повыше левой щеки понял, что теперь она смотрит на меня. Я следил за дорогой и пытался не отвлекаться на задёргавшееся веко.

– Я пытаюсь понять, как правильно.

– Правильно – отпустить ребёнка с мамой! – Сандра резко вскрикнула. Сколько же в ней театральщины! Выдержав паузу, вздохнула и заговорила намеренно размеренно, с горечью в голосе. – Правильно – отпустить ребёнка с мамой, раз мы тебе не нужны. Я все эти полутора суток ждала от тебя хоть чего-то, какого-то проявления поддержки. Заботы… Но нет. Ты!!!... Ты на работу вышел! – она больше не кричала, но зато всплеснула руками и вложила в голос столько яда, что можно было подумать, ходить на работу – это худшее, что могут делать люди. – Мы тебе не нужны, Мартин, это очевидно. Так что правильно – это отпустить нас и дать нам жить.

Интересный запрос от человека, который всего лишь сутки назад пытался умереть. Хорошее «нас», отличное «нам». Я не стал этого говорить. Мы выезжали на междугороднюю дорогу, я старательно следил за движением. Наконец, пристроившись, чтобы не гнать, сзади за курьерской фурой, вздохнул.

– Мне всегда было неважно, где жить, ты знаешь. Я не берусь объяснить, что важно и важно ли мне хоть, что-нибудь, но мне всегда казалось, что внешние декорации – это только часть композиции, причём чуть ли не самая маловажная часть, обрамление. Фон, для того чтобы придать глубины. Грунтовка, чтобы краска просто не осыпалась с картины. Где-то надо жить – да, но где конкретно… Но с Данканом я как-то привык к мысли, что он будет жить в Англии, так получилось. Ты всегда планировала тут оставаться, так что я просто даже не допускал другой возможности. Возможно, мы переедем ближе к Лондону или, там, Кентербери, возможно, нет – но мы в любом случае на доступном расстоянии от них, Данкан будет где-то там учиться, возьмёт те возможности, какие эти города предоставляют. Я не уверен, что он должен всего этого лишаться только из-за того, что ты вдруг неожиданно расхотела жить, – я не удержался от небольшой паузы, ответного театрального эффекта, прежде чем закончить, – здесь.

– Для человека, которому ничего не важно, ты слишком старательно и регулярно добиваешься, чтобы последнее слово было за тобой. Хотя, впрочем, да, ты прав. Тебе важно чтобы было по-твоему и кроме этого не важно ничего. Ты помнишь, как ты отказался от будущего просто, чтобы не делать как я хочу? Когда ты мог уйти, но остался в цехе? Ты говорил, что нам не выгодно, что мы не потянем, но ты просто хотел, чтобы было по-твоему… А так, да, тебе всё равно… – Яд в её словах сменился щёлочью. Я чувствовал, как она разъедает меня, внимательно меня рассматривая. – Ты сам никогда об этом не задумывался?

Задумывался. Фура впереди меня вдруг сбавила скорость. Я вильнул вправо. Обогнал, косясь влево – кажется, кто-то из правых рядов проспал свой поворот и резко подрезал фуриста. Бывает. Задумывался. Я дисциплинированно вернулся в левый ряд. Сандра не дождалась моего ответа.

– Я уже не могу тут, Мартин, – теперь её голос звучал проникновенно, с толикой надрыва. – Ты меня бросил, а кроме тебя у меня здесь никого не было и нет. Я знаю, как это звучит, но да, нет – бросил! С тех пор как мы переехали в Мейдстон живём, как чужие! Хуже, чем чужие – как две тени двух разных хозяев: можем иногда пересечься в пространстве, но никогда не соприкасаемся и полностью привязаны к разным источникам существования. Мне тут нечего делать, если так. Что тут, что в Лондоне – не-че-го. У меня однокурсница в тим-лидеры выбралась, свою команду под проект набирает. Я могу начать что-то правильное там делать…

– Дома.

– Что? – Сандра опешила, не ожидая, что я встряну в её монолог. С явным неудовольствием встряхнула головой и переспросила, – Что?

– Там, дома, в Литве… – Мы подъезжали к съезду на Ситтингборн, предстоял сложный участок, и я покрепче ухватился за руль. – Ты в сообщении написала «дома», имея в виду «в Литве». И сейчас… И, знаешь, чёрт с ним, я не буду доказывать тебе как это, по меньшей мере, странно, что после всех этих лет твой дом – там. Это, наверное, даже хорошо иметь такое место. Такое место – как старое-доброе игровое кресло у компьютерного стола, я полагаю. Любую игру можно затевать, как угодно надолго, а когда наиграешься или проиграешь, бывает и так, не надо ничего исправлять. Выключила компьютер и вернулась в любимое потёртое кресло. Всё что было – не по-настоящему. Это, как минимум, удобно. Но… Пусть Литва – твой дом, но это не дом Данкана.

Мы въехали на оживлённые городские улицы.

– Ему три года, Март, – раздраженная моей непробиваемостью зашипела Сандра. – Его дом – там, где я.

– Или я, – Я мог бы сказать, что у меня есть договор на аренду квартиры, постоянная официальная работа, накопления, а у неё – полулегальная место в мутной компании и справка из больницу откуда её выписали после суицидальной попытки. Так что кто угодно согласится, что ребёнку будет лучше со мной. Я мог бы это сказать, мне очень хотелось это сказать, но… Я не хотел, чтобы это был разговор про нас. Это был разговор про Данкана. Мы остановились под красным светофором. – И вообще, ему почти четыре. Скоро в школу. Слушай, я понимаю всё, что ты говоришь, правда. И я не назло тебе спорю, тоже правда. Я, правда, хочу как лучше. Дай мне подумать.

Сандра раздраженно и недоверчиво вздохнула, но продолжать спорить не стала. Дальше мы добирались молча. Второй раз за день я припарковался у дома Робы. Мы приехали.

– Ты с ним договорилась?

– Да, но… – Сандра замялась, – Он сказал, что не может ключи мне передать, попросил, чтобы мы с Данканом погуляли, до четырёх, если Дамьяна дома не будет…

– Дамьяна нет, но я у него ключи взял, – я достал из кармана связку и сунул её Сандре. Мы впервые за поездку посмотрели в глаза друг другу.

– Март, я, правда, очень скучаю по Данкану. Я понимаю, я хрень сделала, но не отбирай его у меня! – Пока я смотрел на неё, она говорила. Искренне. Очень проникновенно. Мне было сложно помнить и считать, что она играет. Что это тоже квест.

– Ты обещаешь, что не улетишь с ним просто так, пока мы до чего-то не договоримся?

Она порывисто кивнула.

– Конечно… Март…

– Всё нормально, мы оба хороши. Проехали, – Я бы мог сказать ей, что она просто обогнала меня на повороте. Но я не хотел. Я ей этого никогда не скажу. Я выжал сцепление и завёлся. Ей пора было выходить из машины. – Я его привезу тебе пока, но… Как вы в садик и на работу добираться будете?

– Я в отпуске, – Сандра пожала плечами. – В неоплачиваемом, разумеется, но я и не собиралась надолго задерживаться. Погуляем пока…

– Ясно. Я его привезу, и мы что-нибудь придумаем, – я через силу улыбнулся. – Должны же мы как-то мочь договариваться, не совсем же мы…

В тот день я съездил этим маршрутом ещё раз. Попрощался с Данканом. Пообещал Сандре, что буду держать связь. Данкану – что на днях приеду вечером и мы почитаем. Потом я вернулся домой и мы с Дамьяном напились. Как в старые времена, как раньше: не залезая друг другу в душу, но вместе и сообща. Помогая друг другу, наперегонки друг с другом. Какое-то время я ждал звонка или сообщения от Робы, но он, кажется, в тот вечер решил со мной не связываться.

Глава 8

8

На доске объявлений у дверей цеха появилось новое – вакансия на позицию менеджера по работе с клиентами. Заинтересованных просили обращаться к Оуэну. Я пил кофе, дожидаясь наступления семи часов, и гадал, кто же окажется новым офисным приобретением. Если есть объявление, значит, всё уже решено, осталось провести обряд и соблюсти формальности. По всему выходило, что Ева. Жаль, если так. Она, вроде бы, на свадьбу копила.

Цех встретил благодатной прохладой. Спать легли не под утро, конечно, но всё равно сильно за полночь. Голова гудела, зато все события последних дней потеряли отчётливость, словно затёртый пальцами карандашный эскиз. Когда-нибудь ко всему этому придётся вернуться, но не сейчас. Сейчас об этом очень легко не думать, после вчерашней ночи легко не думается. Просто отработать, и всё. После работы надо будет к Данкану заехать, почитать. Не думать.

Я прошёл к Центру Управления. В цехе было достаточно убрано – не бросающийся в глаза нарочитый порядок, который наводят либо из принципа, либо перед комиссией, но чисто. И даже ордера на утро с вечера распечатаны. Спасибо, Томаш, спасибо, Кристина. Уважили. Я пролистал ордера. Ничего необычного, стандартные линия мандаринов на «цитрусах», персики и манго на «обёртке», у меня – виноград и помидоры. Если много людей – можно сразу пять линий на помидоры поставить и две на виноград, если мало – отдать большинство тяжелых на команду винограда, чтобы с утра начинали, а остальных распределить на три ручные линии. Может образоваться переизбыток «лёгких», но ничего, тогда поставим девочек помогать на барабане. Я отделил от своих ордеров накладные, отложил их на край стола для Игната. Заодно убедился, что офисные дали достаточно материала на все ордера. Дали, утро можно было начинать спокойно. Ну и здорово. Взял ордера и прошёл на ручные, готовить линии. Помахал через стекло как раз подходящей к своему месту Тамаре. Она улыбнулась и вопросительно приподняла кружку. Я посмотрел на циферблат на стене – семь ноль семь. Почему нет? У Тамары хороший кофе.

– Ты обратил внимание, как у вас всё готово на утро? – Пока я на офисной кухне заваривал себе Тамарин кофе, сама она пересыпала на блюдце пачку печенья и добавила туда аккуратные квадратики разломанной плитки шоколада. – Тут вчера такие страсти были, это просто ужас. Мне с утра пришло письмо от клиентов, с предупреждением, что они договариваются с «Lidl» организовать неделю массивных скидок на разные линии фруктов. Ещё не знают на что именно им удастся договориться, но хотят, чтобы мы были готовы. Я, естественно, переслала это Салиму с Оуэном. Так сначала они вдвоем на меня набросились: пусть нам точно скажут, что они от нас хотят, нам нужно подготовиться, мы так не можем работать!.. Ну, ты знаешь. Я им в письмо показываю, написано – они не знают, делайте со мной, что хотите, я вам ничего другого не рожу. Оуэн мне в лицо план производства суёт, Салим сзади пыхтит, что он и так не знает, какую ему дырку затыкать, у него людей не хватает, фруктов не хватает, у Томаша Тони нет, Неринга в отпуск уходит. Я тоже распалилась уже: «Идите в задницу, что вы от меня хотите? Давайте, я им так и напишу – людей нет, если у вас дополнительный заказ будет, обращайтесь в другой цех, мы не сможем взять». Тут их затрясло так, что я думала, всё… Март, ты чего, с тобой всё в порядке?

Откашлявшись, я кивнул:

– Всё чудесно, чудесная. Воображение разыгралось. Ты продолжай…

– Да я уже почти закончила, – Тамара лукаво подмигнула в ответ. – Они после этого от меня уже от… Отстали. Дождались Спенсера, стали его дёргать, чтобы он с Гавина отстранение снял и вызвал работать. Спенсер ни в какую, ему, кстати, очень не понравилось, что Гавин так лоханулся, ну, он до сих пор злой…

Я кивнул.

– И дальше?

– Дальше – Томаш. Стали от него требовать, чтобы он им аварийную ночную бригаду на дни «коричневых» организовал. Томаш им всё то же самое, что они мне объясняли, ответил: Тони нет и на контакт не выходит, Неринга работает последний день и потом летит в отпуск, так что начальников нет. Мастеров и оперативников собрать – не вопрос, но если их самостоятельно ставить работать, то нужно хотя бы знать, что будут паковать, чтобы правильного мастера вызвать… В общем, они все втроем решили, что в такой ситуации без кого-то замещающего ночного менеджера никак нельзя, так что тоже не вариант.

– И теперь они всё к утру подготовили, чтобы Владушу под поезд постелить, – Я поднялся со стула. – Ясно. Спасибо за кофе и за предупреждение. И за рассказ – замечательный рассказ, самое то, чтобы утром взбодриться!

– Болтун! – Тамара томно улыбнулась. – Когда у нас этот тройничок с Салимом и Оуэном начался, ты сразу у меня в голове возник.

Возвращаясь из офиса, я думал о правилах цеха касательно ювелирных украшений. По сути, правила сводились к тому, что в цехе нельзя носить никакие ювелирные украшения, кроме обручальных колец. Потенциально считается, что можно носить так же и атрибуты обязательные для исповедуемой религии, но на практике ещё никто не пытался отстоять необходимость украшений такого рода. От крестиков отказаться проще чем от колец, крестики легче снимаются. Я рассеянно покрутил пальцами правой руки кольцо на левом безымянном пальце. Мне всегда хотелось носить его на правой руке, но Сандра доказывала, что раз мы женились в Англии и планируем жить тут же, то и соблюдать надо местные традиции. Я снял кольцо и натянул его на правый безымянные палец. Слегка полюбовался и, теперь уже в соответствии с русской традицией, вернул его обратно, на левую руку. Просунувший голову в двери цеха Игнат, нашёл меня глазами. Я посмотрел на часы: семь пятнадцать. Вытянул вверх свободную правую руку и показал развозчику большой палец.

В начале дня Салим собрал Владека, меня, Аркашу и Ви у Центра Управления чтобы пересказать историю, которую я уже слышал от Тамары и даже успел поделиться ею с Васой. Версии Салима не хватало эротизма, зато намного отчётливее звучали апокалиптические мотивы. Архангелом, возглавляющим райское войско, как я и думал, выпало быть мне. Контрактных мастеров в ночную смену они так и не подписали, потому что вообще не понятно, что надо будет делать, так что огненным мечом на первые две ночи мне послужит Кристина, а в качестве войска нам будут заказывать агентурных в расчёте на две линии. По словам Салима вдвоем с Кри мы точно придумаем, как организовать работу так, чтобы деньги компании не были потрачены впустую, даже если срочных ордеров не придёт вовсе. На другие две ночи Салим тоже обещал что-нибудь придумать, в любом случае без своих рабочих часов, меня заверили, я не останусь. Я попрощался с коллегами, нашёл на одной из линий Дамьяна и объяснил происходящее ему. В девять часов утра мой рабочий день закончился. В машине я написал Сандре: «Не смогу вечером почитать Данкану – меня изгнали в ночную. Зато я сейчас свободен, могу подъехать». Почти сразу же мессенджер подтвердил, что моё сообщение было увидено, но ждать ответа пришлось достаточно долго. Наконец, Сандра ответила. «Жаль, Данкан расстроился. Мы сегодня запланировали поехать в Ширнесс погулять у моря. Собираемся. Давай в другой раз?». «ОК», – я убрал телефон и поехал домой. Ненавидевшая Ширнесс всей душой Сандра, решила погулять там с ребёнком. Окей. Значит, отосплюсь перед ночной.

В «Любовь и Покой» я приехал к восьми, так как одиннадцать часов с момента моего утреннего выхода заканчивались именно тогда. Учитывая, что утром я проработал только два часа, вряд ли было бы проблемой, если бы я начал раньше, но такие моменты оставались серой зоной, а, значит, при необходимости могли быть поставлены в вину. Офис любит, когда мы безукоризненно работаем, но не любит, когда мы безукоризненны. Это мешает им винить нас и заставляет оправдываться перед нами, когда они требуют от нас чего-то сверх положенного. То есть всегда. Поэтому они старательно собирают наши промашки, поэтому при случае они готовы прицепиться к любому пустяку. Даже если сотрудник на хорошем счету. Особенно если он на хорошем счету. С плохого работника и взять нечего: отработал свои часы – и славно, а рычаги давления на хорошего всегда пригодятся. Я хороший работник и я не люблю, когда на меня давят, поэтому я приехал к восьми. Тем более, раз со мной работает Кристина. Она-то точно уже появилась в цехе. В семь самое позднее в половине восьмого. Она тоже хороший работник. У дверей столкнулся с выходящей из цеха Евой.

– Ой, Мартынек, привет! Я тебя утром не видела, а потом говорили, что ты эту неделю в ночную работаешь…

– Так и есть, – я дружелюбно улыбнулся. – Кто за меня был? Лука? Не слишком они с Владушем вас измучили?

– Да ладно, мы привыкшие… – Ева пренебрежительно махнула рукой. – Слушай, Мартин, а ведь если ты всю смену будешь в ночь работать, то возможно мной больше и не покомандуешь уже! Я в пятницу иду на собеседование к нам в офис, Оуэн говорит у меня очень хорошие шансы. Так что…

Значит, так и есть. Под неё то место. Ева улыбалась гордая, довольная собой. Искренне делилась со мной радостью. Я взял её под локоть и оттянул чуть в сторону от двери.

– Ты уверена, что этого хочешь?

Девушка удивленно подняла брови:

– Мартынек, а ты что, думаешь, я хочу на линии стоять годами? Цех – это дно, от него нужно отталкиваться и грести наверх! Ты меня извини, я знаю, что ты тут вечность работаешь и тебе нравится…

Я кашлянул. Мне всегда казалось, что все мы ненавидим работу, озлоблены на неё и по умолчанию знаем, что и все остальные чувствуют себя так же. А оказывается, считается, что мне тут нравится. Мне не нравится, просто я прикован к этому месту. И чем сильнее трепыхаюсь, тем сильнее меня засасывает.

– Да ладно, я знаю, что это не работа мечты. Но, ты думаешь, в офисе лучше будет? У тебя же, кажется, жених и свадьба намечается…

– И что? – Ева резко подняла на меня глаза. Я выдержал взгляд и развёл руками. Я тут, может, и вечность работаю, но и она не первый день и не хуже меня знает, что большинство ходящих по цеху слухов оказываются правдивыми. Особенно те, что циркулируют целую вечность, а то и дольше. Ева гневно дёрнула головой.

– Даже если это и правда, то Пшемек меня поймёт. Не самая большая цена за возможность выбраться в люди. Не переживай за меня, Март, я большая девочка и в твоих советах не нуждаюсь. Ладно?

Я пожал плечами.

– Как скажешь. Мне на работу пора… – И только когда нас уже разделяли несколько шагов крикнул ей в спину: – Удачи в пятницу!

Ни Васу, ни Аркашу я внутри уже не застал. Влад пробежал мимо меня, бросив на ходу, что Кристи всё знает и введёт меня в курс дела. По выражению его лица и потому, что он уходил последним, было ясно, что дополнительные ордера всё же появились. Хорошо, значит, не будем скучать.

– Март, линия готова, я людей расставила и на старт фрукты уже стоят, так что они начинают. Но нам никакого возницу не вписали в команду, повозишь фрукты? Влад говорит, что складским он список дал, палеты должны быть сняты, – Делово встретила меня Кристина. Я кивнул.

– Не вопрос. Так что у нас вообще?

– Пять тысяч манго на ручных, шестьсот манго на «обёртке» и мандарины по двадцать два до утра. Говорят это только начало, Влад говорил, что инженеры сегодня смотрели можно ли киви-машину в цех вернуть…

– О! – Я присвистнул. Киви-машина была легендарным устройством, на котором когда-то я начинал как оперативник и на нём же учился на мастера. Машина легко выдавала шестьдесят мешочков в минуту, мы могли разгонять её до семидесяти и это была одна из редких машин работать на которой было в равной степени адским трудом для всех – и для подающего тяжелого, и для пакующего, и для трёх-четырёх лёгких, которые в течение дня должны были, не сбиваясь с ритма, брать по фрукту в руки из коробок находящихся прямо перед ними на уровне груди, и просовывать их в щель между двумя металлическими перекладинами в проезжающие под ними раскрытые мешки. Щель была чуть шире, чем средний кулак, так что девочки постоянно оббивали и обдирали руки об перекладины, при этом они должны были следить, чтобы фрукты в мешках лежали ровно – иначе мешки не закрывались и машина ломалась. Мы, работавшие на киви-машине, считали, что наша команда – элита цеха, остальные делали всё возможное, чтобы им не пришлось в эту элиту попасть. Ева была последней оставшейся в цехе в нашей смене девочкой, из тех, кто регулярно работал на киви.

– О! – Повторил я. – Интересно, кого туда ставить придётся. У вас люди из киви-команды ещё остались?

– Тяжелые, – Охотно и без запинки отозвалась Кристина. Она была готова к вопросу, тоже заранее стала об этом думать. – С лёгкими сложнее. Я работала, Неринга работала, Янина тогда уже мастером была и, кажется, Эрика – она сейчас мастер на «обёртке». Ничего, надо будет – научим кого-нибудь.

– Или такие ордера придут, что не до учёбы будет. – Я усмехнулся. – Соберём команду мечты из мастеров и руководителей производства. Как в старые-добрые времена…

Кристина поёжилась, а я, оставив её представлять открывающиеся перспективы, отправился на склад. Взял одну из стоявших на станции подзарядки автоматических тележек, прошёл в отсек с манго. У входа встретился с выезжающим оттуда на погрузчике Робой. Роба остановился и посмотрел на меня долгим грустным взглядом.

– Что ты сделал с моей Агницей?

– Роба, её зовут Гильяна. И то, что у вас было – это, как минимум, странно. – Я вздохнул. Своим погрузчиком он перегородил мне проезд, уйти от разговора не получалось. – Я отвёл её к людям, с которыми она хотя бы может объясниться. Которые её понимают.

– Я её понимаю! – глаза Роба яростно сверкнули. – Она моя Агница!

– Ты думаешь, я её силой уволакивал, что ли? Если бы она хотела с тобой остаться – осталась бы.

– Она моя Агница, – Роба упрямо повторил. Она произнёс это так, как будто это должно было что-то объяснять, подкреплять его позицию или опровергать мою. Я так и не понял, что именно он хотел до меня донести, так что просто развёл руками. Некоторое время мы молчали. Наконец, Роба спросил:

– Март, ты полез в мои дела, потому что не можешь решить собственные проблемы. Ты думаешь, это нормально? Нормальнее?

Нормальнее… «Представь, что мы нормальные»…Его слова застали меня врасплох. Я почему-то задумался.

– Ну, нет… Может быть, но нет… Не поэтому. Просто Сандра с Данканом у тебя остаются, а у тебя это… Это неправильно, Роба. Это… – Я снова развёл руками. – Это мерзко.

Вопреки моим ожиданиям, он не обиделся на определение, только упрямо покачал головой.

– Это была моя сказка, Март, моя история. Ты полез не в своё дело.

–– Ну, прости, – Разговор явно начинал пробуксовывать, а манго идут быстро, пора было возвращаться с фруктами. – Мне показалось, что так правильно.

– Нет… – Роба нервно вздрогнул на своем погрузчике и ещё раз повторил. – Нет…

Я устало вздохнул.

– Ну, не прощай тогда. Роба, мне за фруктами нужно, у меня там линия простаивает…

– Фрукты… – Роба посмотрел на меня долгим невидящим взглядом, словно не понимая о чём я. Потом очнулся. – Март, ты странно приоритеты расставляешь.

Сказав это, он, наконец, отъехал. Кто бы говорил. В холодильнике я подцепил палету, сверил её номер с накладной, и повёз в цех. Больше в ту ночь мы с Робой не пересекались, после двенадцати на складах стало совершенно безлюдно, но все заказанные с вечера фрукты я исправно находил спущенными на землю – так что всё было хорошо.

Да и поработали ночью на славу. К шести утра у нас было приготовлено пятнадцать палет мандаринов, не говоря о выполненных ордерах на манго – с «ручных» и с «обёртки». Можно было гнать ещё час-полтора, но и остановиться с таким результатом было вполне приемлемо. Если работать до конца – можно закончить около восьми, попить кофе в каком-нибудь Макдональдсе и навестить с утра Данкана. Если закончить рано – можно успеть доехать до Мейдстона и проскочить утреннюю пробку. Мы оставили одну команду ещё на полчаса на машине, а других послали убирать цех. Я вывозил готовые палеты, Кристина сводила бумаги. В полседьмого ночная смена закончила. В без десяти семь я был дома и как раз застал собирающегося в день Дамьяна.

– У меня вчера допытывались, правда ли, что ты застал Сандру с любовником, выяснил, что Данкан не от неё, спалился с любовницей перед Сандрой, напился и избил её и что-то ещё такое же оригинальное, – сообщил мне Дамьян за утренник кофе.

– И откуда пронюхали?.. – я сонно поёжился. Всё ночь я чувствовал себе свежо и энергично, но сейчас, дома, меня снова начинала охватывать противная раз за разом возвращающаяся последние дни слабость. Дамьян пожал плечами:

– Я думаю, Роба кому-нибудь рассказал, что Сандра сейчас у него живёт – и этого хватило. Я, если что, сказал, что она принесла домой пачку помидоров из магазина и ты там обнаружил два гнилых. Разозлился, что она растеряла все свои навыки контролёра качества, и поскольку не мог отправить с линии домой, отправил из дома.

Я задумался.

– Чёрт, что-то я боюсь, что кто-нибудь и поверить мог…

– Все поверили! – радостно подтвердил Дамьян. – Вообще никто не усомнился, что ты за такое способен семью разрушить, но это ожидаемо. Удивительно, что многие согласны с такой твоей реакцией…

Уже лёжа в кровати, я написал Сандре. «Я тебя избил, тебе изменил, ты мне изменила, ты купила плохие фрукты. Цех в курсе, готовься к волне поддержке и любопытства. Я встану пораньше, заеду к Данкану на часик. Часов в пять?» Ответ удалось прочитать только проснувшись днём. «Роба разболтал, да. Он извиняется и говорит, что не знал, что это секрет. Прости. Давай завтра? Нас Аркадий с Нийолей зазвали к себе с ночёвкой. Мальчишки поиграют». Перед тем как вылезти из кровати я поставил сообщению большой палец и написал «Нийоле привет». С Данканом, конечно, получалось не очень хорошо, но зато можно было спокойно не торопясь принять душ и приготовить что-то поесть перед работой.

Так что в цех я приехал хорошо отдохнувшим, вполне в приличном настроении и не в последний момент. Зашёл внутрь в семь, сначала отправился на свои ручные линии. В моё отсутствие там командовал Лука. Готовый лопнуть от гордости, что официально замещает начальника секции, румын заверил меня, что у него всё под контролем – ордера выполнены, стандарт продуктивности соблюден, все бумаги после мастеров проверены. Я слушал вполуха, оглядывая секцию: контейнеры с мусором полные, второй и третий классы не вывозили, по-видимому, с утра, на полу под линиями хоть и не так плохо, как в худшие авралы «серой» смены, но тут и там валялись листья от ананасов, обрывки пластика от коробочек, раздавленные помидоры. С другой стороны, готовых палет на секции не оставалось, кроме разве что нескольких последних, столы на выключенных линиях подняты, стёрты надписи на табло и убраны образцы упаковки, а на четырех всё ещё идущих – работа налажена, девочки на конвейере практически не болтают, мальчики на столах не простаивают. Я насчитал на трёх человек больше, чем нужно на четыре линии по стандарту, но говорить ничего не стал. Решил считать, что раз Лука подтвердил, что бумаги проверены, то они с Владеком придумали, как лишних людей спрятать. На одной из линий, увидев меня, Ева поджала губы. Я приветливо помахал ей рукой, она отвернулась, но мне в ответ взмахнули другие оперативники, я помахал им и пошёл к Центру Управления. В Центре Васа пересчитывала ордера после Луки.

– Как он? – Я заглянул ей через плечо. По отчётной странице выходило, что трёхчасовой ордер шёл пять часов, но при этом все пять – с продуктивностью в девяносто пять процентов. – Ладно, сам вижу…

– Да это ерунда, Лука-то, на самом деле, на ручных справляется, – Васа повернулась ко мне и устало улыбнулась: – Ну, ордера закрыть я ему помогаю, но в остальном сам. В цехе в целом аврал, Владек весь в мыле бегает и ничего не успевает. Не знаю, как он завтра справляться будет…

– А что завтра?

– А ты не знаешь ещё? – Васа вдруг зевнула и потянулась, выгибая спину, так, что наши халаты соприкоснулись. – Ну и ладно, сюрприз будет. Март, ты не можешь мне пару пачек яблок и каких-нибудь корнишонов добыть? Яблоки на «обёртке» сегодня паковали, «Pink Lady», Аркаша обещал принести, но не принёс, только божится, что на палете возврата есть неучтённые упаковки – можно на складе найти. А корнишоны, говорят, сегодня на склад пришли, в цех не привозили…

– Слушаю и повинуюсь, моя госпожа, – Я сначала отошёл на шаг назад и затем шутливо поклонился. – Дай заодно накладные, передам складским.

Когда я вернулся, в Центре Управления Владислав рассказывал появившейся Кристине о его сегодняшних проблемах. По его словам выходило, будто пока мы с Кристиной прохлаждаемся в ночную, на него сегодня обрушился недельный объём работы и справляться ему с ним приходилось в одиночку. Я посмотрел на Васу, та незаметно от Владуша подмигнула мне и высунула кончик языка. Кристина соорудила на лице застывшую маску сочувствия – она в своей смене привыкла к подобным монологам в исполнении Томаша. Я кашлянул и, протиснувшись мимо начальника смены, положил перед Васой упаковки.

– Яблоки, корнишоны и я тебе ещё пару пачек мини-кукурузы взял. Если не хочешь – оставь, я утром подберу…

– Ага, конечно, – Васа картинно навалилась грудью на стол, пряча под собой фрукты. – Март, как же мне тебя не хватает эти дни, как хорошо, когда есть кто-то, кто обо мне заботится…

– Ты слишком много ешь, – Она выпрямилась, и мы с ней отбили ладони. Я повернулся к Владиславу.

– Как оно?

– Да, ничего не обычного, – Владек с деланным равнодушием махнул рукой. – Оуэн с Салимом весь день нервы треплют, то одно им надо, то другое, а мне приходится на ручных торчать постоянно, чтобы Луку одного не оставить… Но, в целом, ерунда, не о чем говорить… Кстати, по словам Оуэна, Спенсер снова завёл шарманку про вынос фруктов. – Влад кивнул на лежащие перед Васой упаковки. Кажется, он был рад уцепиться за другую, чем сегодняшняя текучка в цехе, тему. Кристина, тщательно сдерживая улыбку, тщательно не смотрела на меня. Она, в отличие от Владуша, видела, как я подходил к Центру.

–Значит, будем снова циркуляры подписывать, о том, что уведомлены, велика проблема… – Достав из-под полы халата новые пачки корнишонов и кукурузы, я протянул их ему. Продолжая хмуриться, Владек взял их и положил в стоящую под его столом коробку. К Центру Управления с кипой ордеров в руках подошёл Аркаша, увидел меня и впился в меня взглядом. Наконец, шмыгнул носом, и спросил:

– Ты как?

Остальные покосились на меня, но тут же отвели глаза. Я усмехнулся и ответил, обращаясь ко всем.

– Мы сами пока не разобрались, что у нас произошло, пока можете считать все версии одинаково правдивыми. Сандра сегодня у Аркашиной Нийоле гостит, так что, может, он вам завтра новых версий добавит. Если будет что по-настоящему интересное, то и мне сообщи, – я улыбнулся растерянному Аркаше. – А вообще всё нормально, спасибо.

В этот момент в дверях цеха появились головы вызванных на ночную работу агентурных. Я пошёл принимать и расставлять их, когда с этим было покончено, дневной командный состав смены уже разошёлся. В Центре Управления стояла одинокая Кристина.

– Прикинь, у нас сегодня даже возница есть, – И работа закрутилась. Закрутилась так, что поговорить о чём-то с ней не связанном у нас с Кристиной время появилось только под утро. Около пяти, когда две команды обосновались на оставшиеся два часа на ручных линиях гнать акционные помидоры, а мы с Кристиной встали в Центре сводить ночные ордера, она буднично спросила:

– Так, а что у вас с Сандрой? Просто поссорились или разошлись? – и я, продолжая в уме высчитывать, сколько отходов мне надо вклеить в ордер, чтобы цифры сошлись, совершенно не задумавшись, так же между делом ответил.

– Разошлись. Слушай, у меня получается пять лишних коробок персиков. Хочешь домой сколько-нибудь?

– Давай, возьму пару пачек, у них вечно на входящих вес неправильно указан. Никто в офисе не хочет разбираться, потом излишки догнивают в складах… – Кристина отложила один ордер и взяла следующий. – Сочувствую, я со своим пару лет назад разошлась. Он строитель, мы с ним здесь уже познакомились, он всё смеялся, что мои «четыре-четыре» – ерунда и я практически домохозяйка. А через полгода совместной жизни сказал, что так невозможно, я чёртова трудоголичка и ушёл… Вы долго вместе были?

– Девять лет женаты, вместе – около одиннадцати… – Я закончил со своей стопкой. – Хорошо, отложу тебе пару. Ещё что-нибудь хочешь?

По дороге домой я вспомнил о том, что завтра мне, скорее всего, придётся справляться с ночным цехом в одиночку и долго утром не мог заснуть, прикидывая, что мне делать в зависимости от возможных ордеров и команд. Проснулся в полшестого со звенящей пустотой в голове, с ощущением, недостающим мне все последние дни... Этот звон равномерным фоном растекался по сознанию, не оставляя места для большинства других фоновых эмоций: тревожности, злости, отчаяния. Состоял из смеси усталости и скуки от своей работы и нетерпеливого азарта в предвкушении новых вызовов новой ночи, этот звон – смесь чавканья болота, засасывающего меня, прикованного к стулу, и шелеста листвы над пока ещё не ушедшей под воду головой. Лёгкое потрескивание поджаривающего меня электричества и скрип педалей, которые я продолжаю крутить даже глубоко ушедшими в тину ногами, пусть и ценой ещё большего погружения в неё, педалей, вырабатывающих подведённый к моему стулу ток. Этот звон – наркотик, на который подсел я, подсели всем мы, позволяющий нам не останавливаться, вырабатывать мегавольты и гигавольты сжигающего нас, расходящегося по венам электричества, лишь бы никто не заставлял нас выныривать. Лишь бы не слышать ничего кроме. В последние дни этот звон исчез, сменился шлепками падающих с бортика ванны кровавых капель, писком уведомлений мессенджера, шумом автомобильного двигателя, и насмешливым пьяным голосом Дамьяна. Но он всегда возвращается, и, если знать хитрости, его можно призывать быстрее. Выйти на работу дополнительный день, сменить дневную смену на ночную, носиться всю ночь по цеху, решая нерешаемое, работать за себя и за того парня, за двоих, за троих за бригаду, чтобы запутать в конец организм, чтобы он забыл, что есть что-то кроме ненавистной, бессмысленной, захватывающей работы и отдыха от неё, необходимого, пустого, ненавистного. И звон вернётся, потому что нет ничего кроме звона. Трясина укрыта от мира ветвями деревьев, её не существует для мира, меня не существует. И значит не существует ничего кроме.

У дверей в цех, ещё до того, как я успел приставить палец к терминалу учёта, меня поймал Аркаша.

– Пойдём покурим пока ты не начал…

– Так ты же ещё работаешь… – я нахмурился. Аркаша отмахнулся.

– Вечер, всё офисное начальство ушло, Владеку не до меня.

– А машины?

– Машины идут. Неважно! – Аркаша нетерпеливо схватил меня за плечо и потянул в сторону от дверей, к пожарному выходу, никогда, кроме пожарных учений, не используемому в дневное время, но популярному среди курящих мастеров и начальников секций во время ночной работы, поскольку он позволял перекурить между перерывов, не слишком светясь перед камерами и не проходя через оснащённые сенсором основные внешние двери. Выбравшись на воздух, Аркадий закурил, а я недовольно вздохнул.

– Ну и что у вас уже случилось такое?

Аркаша недоуменно уставился на меня, потом встряхнул головой.

– Ай, да при чём тут это, обычный бардак. Влад ничего не успевает, Салим на него злится, Оуэн злится на Салима и Влада, часы идут. Это всё суета, я о другом… – Он затянулся, словно собираясь с мыслями, но, увидев, что я собираюсь уйти, торопливо продолжил. – Я вчера Сандру видел, она испуганная и раздавленная донельзя. Мне прям самому страшно стало, как ей страшно!

– Я тебя поздравляю с прорезавшимся даром эмпатии, конечно, но…

– Дурак ты, Март! – он оборвал мою реплику. – Дай сказать, не язви. Я же по-дружески… Я понимаю, что у вас всё тяжело, сейчас. И я понимаю, что у тебя своя правда. Но нельзя заставлять своих близких так страдать… Да что там, нельзя позволять им так страдать! Она же реально убитая у нас сидела… Когда кто-то становится причиной таких страданий – что-то он где-то делает неправильно.

– Ты не слышал на прошлой неделе? – я удивленно посмотрел на своего коллегу. – Я садист и монстр. И платят мне не за то, чтобы я здесь друзей заводил. Так что всё как раз правильно.

– Да при чём тут… – Аркаша вдруг резко закрыл рот, поморщился, словно кусая щёки изнутри и, наконец, выпустил дым. – Ладно, извини, что не в своё дело лезу. Просто, вы для нас в этом цехе не чужие, всё-таки вместе начинали и всё это время вместе шли… Но, да, конечно. Сами разберётесь.

Я кивнул. Потянул дверь, но остановился, перед тем как вернуться в здание. Нам ещё вместе работать.

– Спасибо, в любом случае.

Я оставил Аркашу докуривать и вернулся к дверям цеха. Сквозь звенящую пелену рабочего отупения, набухающими пузырями прорывалось закипающее раздражение. На Аркашу – Сандру ему жалко, видите ли. На Сандру, ходящую теперь по людям и изображающую жертву, побитую собачонку, которую я и в дом не пускаю, и со двора не даю уйти. И, к сожалению, на себя – во время разговора с Аркашей, я вдруг понял, что с момента пробуждения ни разу сам не вспомнил ни о Сандре, ни о Данкане. Глуша раздражение, не давая ему возможности забурлить, пробиться, и испортить мне рабочее настроение, я торопливо вошёл в цех. Цех выглядел как после погрома. Грязь, рассыпанные фрукты, обрывки упаковок, разбросанные где попало пустые поддоны, невывезенные палеты. Неорганизованно шевелящиеся люди на линиях, безвольно ждущие, пока мастера ковыряются в неработающих машинах. Моментально забыв о забытом мною Данкане, я вихрем пронёсся к Центру. У Центра Управления стояла удивительно свежая на фоне всеобщего бардака Васа, почему-то в оранжевой светоотражающей куртке – мы тайком взяли по одной в прошлый раз, когда обновляли жилеты, но не надевали без нужды, дабы не раздражать менеджеров намёком на принадлежность к ним. Я кивнул на куртку:

– А что это ты? И Оуэн ничего не сказал? И вообще, что тут за разгром?

– А я его не видела, я же только что пришла, – Васа весело рассмеялась и развела руками. – Сюрприз! Я следующие две ночи с тобой!

Я ошарашенно смотрел на неё. Сюрприз, конечно, приятный и вполне объясняет бардак вокруг, но...

– Но как они тебя отпустили? Владуш добровольно вдвоём с Аркашей на полсмены остался? Он, что...

Он, что, действительно не понимает на ком держится его смена? Васа поняла меня с полфразы.

– Да что ты! Владек сначала от Аркаши требовали, чтобы тот в ночь в последние два дня вышел. Тот ни в какую. Влад Салима притащил, Салим на Аркашу давить начал. Тот тогда вспомнил, что он когда-то бумагу подписывал, что не заинтересован выходить сверхурочно и не в стандартное время, и сказал, что пойдёт у Оуэна спросит, зачем тогда эта бумага вообще нужна была. После этого Салим сразу отступил и сказал Владеку меня посылать. Тот вчера полдня зелёный ходил, ты не заметил?

Я расхохотался.

– Бедный Владуш! Заставили человека свою работу делать, да ещё и от Аркаши этого же требовать. То-то он мне сегодня что-то о моей бесчеловечности втирать пытался, не понравилось ему, значит, начальником не просто считаться, но и быть... Ладно, добро пожаловать в ночную, дорогая! Я и не помню, когда ты последний раз в ночь выходила!

– А я и не выходила сто лет, – Она подтвердила и тут же лукаво тряхнула головой. – Но с тобой, хоть куда, хоть в ночь! Главное что-нибудь вкусненького со складов принеси...

– Март, Ви, я вам несколько ордеров доделать оставлю... – Перешучиваясь, мы не заметили, как Владек подошёл к Центру Управления. – Аврал полный, от Аркашки толку ноль... Я вам людей собрал, чтобы до десяти остались, Дамьян за мастера – я с ним договорился, он тогда завтра не будет работать, а пойдёт к Томашу в первый день. Смотрите...

Он стал показывать нам ордера, но мы оба смотрели в основном на Владислава. Не знаю, как вчера, но сегодня он действительно выглядел зеленым. Такого, перетекающего из зелёного в коричневый и обратно цвета, каким мастера соцреализма любили изображать героев труда в обычной рабочей обстановке. Выразительные, слегка навыкате светлые глаза, измученное лицо, крупные, как будто специально прочерченные морщины. Владислав выглядел как человек, который понимает, что на него свалилось непосильное, уверен, что он не заслуживает такого, но всё равно будет делать. Потому что так надо, потому что все страдают и он тоже будет, и пусть эти несправедливость и это страдание дадут ему сил. Они часто так выглядят – герои труда, выходцы из «серой» смены. Страдальцы, обреченные подвижники, картинно лежащие на самими же придуманных амбразурах. С другой стороны, амбразура – как трясина, раз взобравшись, с неё не надо возвращаться, оказавшись на ней – они навеки там. Глядя на «серых», всегда кажется, что они не умеют ничего другого, только работать. Но правда о них в том, что они и работать не умеют – они умеют страдать и преодолевать, они умеют жалеть себя и терпеть, они умеют хмуро и решительно не сопротивляться. Они умеют быть обреченными. Когда-то давно им дали эту возможность, они её приняли, распробовали и полюбили. Я их очень хорошо понимаю. Я тоже это люблю. Но в отличие от них, я ещё и работать умею.

– Всё сделаем, Владичек, когда «коричневые» тебя подводили? – Я дружески и лишь чуть-чуть снисходительно хлопнул его по плечу и оставил руку. Он поморщился, но ничего не сказал и руку не сбросил. Понимал, что сейчас действительно зависит от нас, и не как от подчиненных, но как от самостоятельных единиц. Сейчас он был обречен меня терпеть. Потом мы с Васой взяли у него список людей, отданных нам, по мнению Влада, до десяти, выяснили, что нам предписано сделать в ночную, помимо исправления его косяков, ещё раз заверили, что всё исправим – и отправили его отдыхать. Я подошёл к Вуеку.

– Бери своих людей, пятнадцать минут отдыхайте. После перерыва идите на вторую-третью машины «обёртки», там авокадо. После них – пятьдесят коробок апельсинов на четвёртой доделать, и два палета мандаринов на пятой. Потом – четыре палеты ананасов на ручных. Я прослежу чтобы все фрукты были. Если с апельсинами закончите до пол-одиннадцатого, то идите сразу на ананасы, тогда к двенадцати должны закончить. Если нет, возьмите ещё пятнадцать минут перерыва и к часу закругляйтесь.

– До часу? Владек же вроде до десяти говорил... – Дамьян неодобрительно нахмурился.

– Владек говорил… Ты скажи ещё, что если Салим что-то скажет, то ты каждому его слову поверишь…

– Люди недовольны будут, – Дамьян не поддержал шутку. – Как им завтра работать?

Я пожал плечами.

– Я Салиму напишу, объясню ситуацию. Скажи им, что Салим обещал, что всё нормально с часами будет, он договорился с начальством. А если кто сильно недоволен – пусть ко мне подойдёт, разберёмся.

Покончив с Вуеком, я помахал появившимся в дверях ночным работникам.

– А вы чего топчетесь? Сканируйте пальцы, потом мастера – со мной, остальные – идёте к Ви на подпись, и пусть она пошлёт мне одну девочку на выбор и вас ведёт на виноград. Нам с вами кроме своих, ещё за дневными лодырями десять палет доделывать.... А мы будем делать арбузы, – Я потащил мастеров на «ручную» секцию, где в самом конце, оставалась последняя седьмая свободная линия. Все остальное было заставлено мусором, несобранными коробками, остатками фруктов с разных ордеров. Посредине авангардного натюрморта стоял Лука, затравленно озираясь на всю эту красоту. На секунду я позволил себе полюбоваться и загордиться моим учеником: остался один, не знает с какого конца за всё это браться, но и бросить секцию так не может. Лука тоже любит быть обреченным. Он обречен хорошо работать.

– Лукамэн, возьми пока этих двоих себе в помощь, я пока нам фрукты привезу. Ви лёгкую пришлёт, её тоже под уборку оприходуй. Мальчиков я потом заберу, а она с тобой до девяти останется, успеете? – Лука поднял голову к потолку, потом кивнул. Не обреченно больше, азартно. Открыл рот, но я перебил его:

– Утром палец не сканируй. Скажи пробовал, но сканнер не принял. Иди к Салиму. Если Салима не будет – пусть Владек тебя вручную впишет. Всё, поехали. Йиха!

Мой крик отозвался в моей же голове гулким весёлым, вытесняющим всё остальное эхом. Когда я проходил мимо линий трейсиллеров на склад, Васа уже запускала обе машины. Я показал ей большой палец, она улыбнулась и подняла правую руку со сжатой в кулак ладонью. Мой человек. Нужно было не забыть принести ей что-то вкусненькое.

К половине второго мы покорили хаос. Вернувшись в два с перерыва, я послал одного из мастеров сменить Васу на винограде, другого – убирать вторую половину цеха. С ручными линиями и коробочками Лука справился отлично, так что оставались только «цитрусовые» и «обёртки». Сам я свёз из складов в цех фрукты, запланированные на оставшуюся ночь. По плану мы должны были гнать виноград примерно до половины пятого утра, и потом у нас было ровно три часа на сорт тысячи имбиря на ручных. Васа отправилась в Центр Управления делать самое важное – проверять и исправлять бумаги дневных ордеров. На наше счастье, Владислав с Аркашенькой днём были слишком заняты для того, чтобы унести закрытые ордера в офис, вся кипа так и осталась лежать в Центре. Ви покончила с бумагами как раз перед перерывом.

– Если что, согласно их бумагам, цех сегодня работал с продуктивностью в пятьдесят четыре процента и при этом что-то около двадцати человек постоянно болтались без дела, – Мы сидели на улице с кофе. Васа курила, я вышел поддержать ей компанию.

– И ведь я уверен, это они ещё пытались что-то исправить и подкрутить, – я вздохнул. Вот, поэтому мы у «серых» и побеждаем, они тоже так же бумаги заполняют, одна школа.

– Ну, Владек пытался. Аркадий такой ерундой и не занимается, он считает, что всё идёт правильно само по себе...

– Или ему просто наплевать.

– Или так... – Васа улыбнулась. – Кстати, знаешь у кого лучше всего бумаги сведены? У Луки. Причём не только на его ордерах, на ручных в целом вполне прилично всё выглядит.

– А это моя школа, – я одобрительно кивнул. – Быстро учится. Есть на кого смену оставить, когда решу на покой удалиться.

– Ты скорее удавишься, чем удалишься, – неожиданно проницательно ответила Васа и тут же добавила. – Никуда ты не уйдёшь! С кем мне тогда тут оставаться, ты подумал?

После перерыва, когда все перешли на имбирь, я вручил тележку закончившему уборку мастеру, а мы с Васой встали на линию.

– Как там твоя приятельница? Ну, подруга сестры?

– Нормально, продвигаемся. На прошлых выходных сделали ей номер национального страхования, в понедельник пойдём банковский счёт открывать. А дальше посмотрим. Можно в цех через Румбу – на контракт сейчас мест нет, я с Оуэном разговаривала. Он, правда, предлагал вообще вести её на собеседование в офис, но я не знаю...

– А она симпатичная?

Васа на секунда задумалась.

– Эта курица? Не страшная, но и не красивее меня... – Её пальцы резво пробегали по проезжающим мимо нас корням имбиря, она обхватывала и тут же отпускала их, проверяя на сухость и твёрдость, сбрасывая редкие гнилые в пластиковое ведро для отходов, а влажные – в коробку для возврата в склад на дальнейшую просушку. Я делал то же самое, изредка наши пальцы соприкасались.

– Значит, Оуэну понравится...

Васа сверкнула глазами.

– Ещё чего. Хотя, конечно, её дело, я ей рассказала, что к чему. Но мне, правда, кажется, что Оуэн это просто так сболтнул, ну или чтобы хоть какой-то конкурс на место был. Он уже объявление выставил, так что явно присмотрел кого...

– Еву, – Я кивнул. Васа ненадолго задумалась, потом вздохнула.

– Жаль, хорошая работница.

– Она говорит, что цех – дно, и что угодно подойдёт, лишь бы из него выбраться... Эй, шевелитесь там, солнце ещё не взошло! – Тяжелые на столе остановили линию, чтобы разобраться с образовавшимся завалом. После моего окрика мастер линии побежал им помогать. Через двадцать секунд линия снова пошла. Я задумчиво перебирал имбирь, Васа рядом молчала, чувствуя, что я ещё не закончил. – Вот, я не знаю, может во мне уже деформация говорит, но по мне так работа как работа. Я не говорю, что здесь рай земной или что тут нужно стремиться остаться, но людей, которые уходят просто чтобы уйти, не куда-то, а именно отсюда... Не понимаю.

Васа пожала плечами, но некоторое время не отвечала, перебирая корни. Потом, не поднимая головы от линии, спросила.

– Твоя жена же тоже, кажется, когда-то тут работала?

– Да, была контролёром качества.

– Хорошим?

– Вроде бы, – я пожал плечами. – Она на «цитрусах» и «обёртке» была, мы с ней по работе почти не пересекались.

– И потом после материнского отпуска не вернулась, да? Ей тут тоже не нравилось?

Я кивнул. Не уверен, что Васа именно увидела мой жест, но, в целом, вопрос в ответе и не нуждался. И так всё понятно.

– Мне тут нормально, – Руки Васы над линией слегка замедлились, теперь она не ощупывала корни, но скорее слегка поглаживала их, задумчиво и как бы небрежно. Обманчиво-небрежно – влажные и гнилые корни исправно вылетали с линии. – Но ты же помнишь, я сюда совсем девчонкой пришла. Меня дома, как только я паспорт получила, стали уговаривать: «Давай, Василка, ты у нас на английском как на родном болтаешь, езжай куда-нибудь в Европу раз можно – и самой интереснее будет, и нам поможешь»... Ну, знаешь, как раз Евросоюз открыли, много кого молодых так родственники выталкивали. Так что я нашла агентство, которое на работу в Англию устраивало, убедилась, что это серьёзная организация – и в путь...

На словах о «серьёзной организации» я усмехнулся, вспомнив о том, как недавно Румба предлагал мне долю в компании в качестве откупа. Васа упрямо тряхнула головой:

– Да! «Прицел» – это авторитетное агентство! На тот момент ещё и единственное у нас, но уже себя зарекомендовавшее, про него и про его основателя – Румена Пилеева статьи выходили, он даже интервью, как-то раз, на телевидение давал. Так что да, это для вас тут он Румба, а там у него всё серьёзно...

– Он, кстати, тоже считает, что из цеха нужно бежать как можно раньше, пока не засосало, – Я показал подающим мальчикам на полную коробку с влажным имбирём между мной и Васой. Эта коробка второго класса собралась в несколько раз быстрее предыдущей. Пошел плохой имбирь. Пока мы ждали, мы просто сгоняли влажный имбирь в кучу, придерживая его одной рукой на ленте. Когда подающий подсунул нам новую коробку и мы сгребли в неё набранное – она сразу же заполнилась почти на половину.

– И зачем эту палету в ордер вписали, ей же явно ещё рано... Ладно, о чём я?

– О том, как тебя вытолкали в Англию, – Я подсказал.

– Ну да... В общем, я сначала на несколько недель на фабрику попала. Не помню уже названия, мы там пластиковые трубы и детали под них делали и мне там ужасно не понравилось – может, с непривычки. Я по ночам плакала и не уехала домой только потому что – ну, некуда. Не пустили бы. А потом меня в «Lowe & Cheel» послали и тут я сразу как-то... Пришлась... Вы с Салимом меня сразу как-то опекать стали, Салим сначала в мастера меня вытянул, потом вообще сказал на контракт переходить, с Руменом за меня договорился. Ты всегда как-то очень поддерживал – и по работе, и вообще... Я до сих пор помню, как ты меня с линии кофе пить увёл. Ты, кстати, знаешь, буквально через смену после этого разговора мне зарплату на нормальную подняли? Я так и не поняла, как так выправилось... В общем, я к тому, что этот конкретный цех для меня – что-то вроде дома. Может, что-то и не идеально, но пока по деньгам хватает и вы здесь –мне никуда не надо, у меня тут покой, любовь и семья – Васа слегка замялась на последних словах и словно шаль на платье, купленное в магазине специально для первого свидания, но дома перед зеркалом, в последний момент показавшееся слишком откровенным, набросила сверху на них:

–А вообще, конечно, цех – дно.

– Семья? – я переспросил, усмехаясь. – Даже Владуш с Аркашей?

Васа рассмеялась.

– Не поверишь, но, да. Даже они. Они, конечно, иногда ужасно раздражающие и бестолковые, но я и их очень люблю… – Она нахмурилась и исподволь посмотрела на меня: – Да и ты, мне кажется, нас всех любишь…

– Скажи ещё, Салим всех любит. И вообще, у нас тут действительно царят любовь и покой и ничего никогда не происходит… Идиллия… – Какое-то время мы молчали, но мне хотелось говорить. Говорить с кем-то, кто понимает меня. Я продолжил.

– Может, и дно. Только, простите меня, офис за стеклом, на девяносто процентов состоящий из таких же иммигрантов, и на сто – из таких же выходцев из этого цеха – это не движение в сторону. В лучшем случае прыжок на месте. И Сандра, когда решила не возвращаться, тоже не за призванием, профессией или хотя бы социальным статусом пошла… – Я говорил всё это, глядя на Васу, и думал, о её словах о семье. Думал, что она тоже обречена. Ей, для того чтобы стать обреченной, хватило просто хорошо работать, когда от неё этого не ждали, хватило, чтобы её похвалили, когда она не ждала этого. Мы с Салимом заприметили толкового работника и обрекли её. Естественно. Тонуть лучше в хорошей компании.

– Иллюзия. Людям всегда нужна иллюзия, – Теперь Васа помахала рукой подающему, намекая, что снова пришла пора менять коробку. – Что ты думаешь, Андрис не знал, что приехавший имбирь ещё не обсох и его не хватает на ордер? Знал, но у него была иллюзия, что если он достаточно фруктов в ордер впишет – то всё получится. И благодаря этой иллюзии он пошёл домой, зная, какой он молодец и как справился со своей частью работы.

– Зная, что мы за него всё разгребём, он домой пошёл – Буркнул я. Корни имбиря, проезжавшие сейчас по ленте, откровенно не подходил для сорта, им стоило оставаться в камере дозревания ещё, как минимум, пару дней.

– Иллюзия очень нужна... – Васа подняла голову и, глядя мне прямо в глаза упрямо покачала головой, не соглашаясь присоединиться к моему раздражению. – Я иногда только ей и держусь...

Одобренная у зеркала скромная шаль упала, сброшенной осталась лежать на полу у порога. Дверь хлопнула.

Когда я вернулся домой, Дамьян, пользуясь заработанным поздним трудом отгулом, спал на диване в общей комнате. Перед тем, как заснуть самому, я подумал, что надо всё-таки разобрать комнату Данкана и отдать её Вуеку в пользование. Пока можно хотя бы сказать ему, чтобы спал на той кровати – зря мы, что ли, её «на вырост» покупали? Вот и оправдалось. Я провалился в несколько часов абсолютного небытия и вернулся в мир с крошками утренних мыслей на пересохших губах. Оправдалось. Сказать Вуеку. Однако к моменту моего пробуждения Дамьяна дома не было. На звонок он тоже не ответил и только через двадцать минут прислал сообщение, что сейчас он на открытом микрофоне в Рочестере, и вечером поедет на ещё один в Кентербери, грех пропускать, раз выходной нарисовался. За последние дни, видя Дамьяна рядом в цехе и дома, я почти забыл о его стэндапе и теперь откровенно удивился, поняв, что он всё ещё планирует свой тур и вообще продолжать заниматься этим. По-моему, те несколько недель, что Дамьян провёл в цехе, пошли ему на пользу – он перестал походить на бездомного, которым, собственно, технически и был, слегка отъелся и стал выглядеть лучше не только по сравнению с собой последних месяцев, но и лучше, чем во времена руководства ночной сменой. Все оперативники жалуются на тяжесть их позиции, но на самом деле работа оперативником – один из лучших способов зарабатывать деньги. На тебе нет никакой ответственности, с одной стороны, и ты слишком занят в течение рабочего дня чтобы заскучать – с другой. И к концу смены ты в любом случае чувствуешь удовлетворение – и от того, что смена закончилась, и от того, как ты её отработал. Главное, навык и умение работать. Дамьян работать умел, он мог оставаться у Робы или, теперь, у меня сколько угодно, при желании мог бы вернуться и на контракт – никогда личные антипатии не заставят Салима отказать от хорошего работника, это я наверняка знаю. Надоест оперативником – может и мастером встать, у мастера, особенно при хорошем начальнике секции, стресса не многим больше, чем у оперативника. Какой стэндап, зачем стэндап? И если так выглядит путь из цеха к призванию и профессии, то чего же тогда Сандра Вуека на дух не переносит? Понимает, что на этом пути он её обогнал, а статусом они оба не вышли?

Лениво размышляя о чужой глупости, которая не только не проходит с возрастом, но зачастую, наоборот, крепчает с ним, я помылся, поел и поехал на работу. В конце минувшей ночи мы с Васой подготовили Владиславу все утренние ордера, заполнили бланки на сигналы на машины и заказали наклейки. Даже палеты с фруктами на начало работы мы им привезли. Оставалось надеяться, что плавный старт, который мы обеспечили, поможет им продержаться до конца дня. В конце концов последний день смены, они могут, они справятся. А если нет – мы заровняем.

Впрочем, особо заравнивать не пришлось. Владек по полной использовал все имеющиеся преимущества последнего дня. Последний день смены – это время, когда принцип «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня» перестаёт работать, ибо то, что останется отложенным, окажется спихнутым на других. Кроме того, Владислав знал, что все будут помнить, как он пожертвовал отлаженностью своей смены, отпустив Ви и меня в ночную. Как он взял на себя повышенную ответственность ради блага компании. Никто не посмеет обвинить его, если в последней день «коричневой» смены будет сделано не всё, а только самое необходимое. Так что именно это он и сделал – необходимый минимум. И оставил нам обязанность убрать в цехе, оправдываясь тем, что на всех секциях до последней минуты работали над ордерами, которые фуры забирают прямо сегодня, а у нас в плане только полторы тысячи помидоров по двадцать семь и бесконечный, в смысле «перебирайте, пока утро не наступит», имбирь.

– На помидоры я накладные Роберту отдал, он сегодня у складских в вечернюю, а имбирь Андрис просил как можно позже из камеры дозревания вывозить, так что сам возьмешь, когда начнёте, – завещал перед уходом Владислав и торопливо удалился в сторону своих выходных, к семейному уюту, подальше от «Любви и Покоя».

Следом за ним пролетел по направлению к выходу мимо Центра Управления и Аркаша. Сбросил на ходу готовые ордера на угол стола, кивнул мне, стараясь не встречаться взглядами и тоже исчез до следующей смены. Уход двух начальников послужил сигналом, со всех сторон цеха к дверям, к часам, стали струйками стекаться команды оперативников. Я посмотрел на часы – без пяти восемь. Засвистел, сунув два пальца в рот – с того вечера, как подсмотрел этот приём у Влада, хотел опробовать, вот и случай выдался. Ручьи замерли от моего свиста и потекли вспять. Даже объяснять ничего не пришлось.

– Ого, а вот это круто! – Рядом с Центром нарисовался Лука.

– Полезный трюк, – согласился я. – Учись, пока я жив. Пригодится.

Лука выглядел усталым, но довольным.

– Как секция?

– Всё сделано, всё вписано, всё убрано, – Он бодро отрапортовал и тут же пожаловался. – Влад у меня весь день людей забирал, то на мандарины, то на авокадо, то ещё куда-то. У меня на последний час такой «дрим тим» остался – одни бабушки. Но Лукамэн справился!

– Круто, – Я смотрел на появившуюся в дверях Васу. Она воровато глянула в сторону Центра Управления, увидела меня, следящего за ней, вздохнула и сделала виноватое лицо. Следом за ней в цех потянулась моя ночная бригада последней ночи. Ясно, договорилась с кем-то из ночных, что привезут, а тем незачем раньше восьми появляться. Вот и она в самый последний момент заходит… Я вернулся к разговору с Лукой. – Владуш не любит, когда секции слишком по-разному работают. Если на его половине всё плохо, то он считает, что нужно и на моей всё испортить. То есть, на твоей...

Мастер засиял, услышав, как я признал за ним право считать «ручные» его секцией в моё отсутствие.

– Не получилось испортить! У меня пенсионерки как молодые на помидорах работали, грозились на следующей смене Салиму на меня нажаловаться... А ты на следующей смене возвращаешься?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Думаю, должен, но, подозреваю, это зависит от того, будут ли в «Lidl» скидки продолжаться и, возможно, от того как заседание по поводу Гавина пройдёт... Ладно, иди, отпускай домой своих бабушек, заслужили.

Лука убежал на секцию, а к Центру наконец-то подошла Васа. В её образе что-то казалось странным. И пахло от неё не дезодорантом, а какими-то фруктовыми сладкими духами

– С Людкой днём гуляли, немного время не рассчитала, – перехватив мой взгляд, объяснила девушка. И только тут я понял – наверное впервые я видел Васу при макияже. С аккуратно подведёнными бровями, накрашенными и потому непривычно пышными чуть загибающимися вверх ресницами, с напомаженными губами. Ничего слишком броского, девушки из офиса на работу часто ярче красятся, но у нас в цехе любой парфюм и любая косметика под строгим запретом.

– Хорошо быть молодой, меня между ночными только на сон и хватает... – Днём под строгим запретом. Я не стал выговаривать ей за неуставной вид. В конце концов, для того и нужна ночная смена. Днём мы вкалываем на ненавистной работе, ночью – устраиваемся поудобнее и получаем удовольствие от работы любимой. Косметика ночью, это как телефон или наушники. Если человек доказал, что быть человеком не мешает ему работать, то пусть будет. Всё просто: для того, чтобы стать человеком в цехе нужно быть очень хорошим работником. Некоторые, правда, считают, что превращение в хорошего работника как раз убивает всё человеческое, но это не так. Я тому пример. И Салим. И Васа – вон, какой симпатичный из неё человек получился.

Симпатичный человек принялась сверять список ночных оперативников, а я отправился на склады за помидорами. В восьмом отсеке мы столкнулись с Робой. Я кивнул ему, надеясь, что обоюдными кивками дело и ограничится и не придётся заново выслушивать арию об отбившейся агнице. Но Роба опустил на землю очередную палету, а затем, спрыгнув с погрузчика, подошёл ко мне.

– Ты сегодня имбирь делаешь? У меня приказ от Андриса переставлять палеты в комнатах дозревания каждый час до полуночи. Это ты его подговорил?

Пойманный врасплох вопросом, его абсурдностью и неожиданностью, я расхохотался.

– Он... Что?

– Переставлять каждый час, – Роба насуплено наблюдал за моим приступом. – Вывозить и ставить на место, повернув другим углом. Чтобы имбирь равномерно сох, он сказал.

– Не поможет... – сквозь смех отозвался я. – Если это те же фрукты, что мы вчера перебирали – не поможет.

– И те же, и свежеприехавшие, – хмуро подтвердил Роба. – Естественно, не поможет. А работы каждый раз чуть ли не на двадцать минут. Я потому и подумал, что это такой прикол от тебя.

Всегда так здесь. Кто-то ежедневно оказывается идиотом, а я остаюсь крайним.

– Нет, это просто в «Lidl» делают огромные скидки на разные фрукты-овощи, а никто в нашем офисе не осмеливается сказать клиентам, что у них нет подходящих продуктов на поставку. Вот и выкручиваются.

– Хреново выкручиваются, – буркнул Роба. Я не стал спорить. Мы помолчали. Я подцепил одну из палет с помидорами и уже собирался везти её в цех, когда Роба спросил:

– Как долго Сандра с Данканом будут у меня оставаться?

– Спроси у неё, я-то тут при чём?

Роба поморщился.

– Слушайте, разберитесь уже, а? Я спрашивал, она говорит, что от тебя зависит и что ты с ней не разговариваешь.

– Что значит «не разговариваю»? – возмутившись, я попытался припомнить, когда последний раз писал ей. Получалось, два дня назад. А она? Что-то от неё приходило вчера вечером, уже после начала работы, я тогда просто сбросил уведомление, думал, что потом прочитаю. И точно – сегодня днём, в полусне, не выходя из небытия, кажется, читал что-то от неё. А проснувшись не вспомнил. Я вздохнул. – Ладно, проехали. Я не знаю, мы ещё не определились, что и как. А что, они тебе мешают? Давай, вообще, пока они там, я тебе за них ренту платить буду? Сколько ты с Олы брал?

– Мелочь, сотку в неделю, – Роба вроде и не согласился брать деньги за то, что приютил двоюродную сестру с ребёнком, но и не отказался. – Не в этом дело. Я последние несколько дней работаю, потом уезжаю. Контракт на дом ещё на пять месяцев до следующего продления. Если вы хотите за него платить это время – я договорюсь, полная рента семьсот в месяц плюс коммуналка и налог. Но если нет – тогда думайте что-то.

– Ты уезжаешь?

– Прикинь! Мне, короче, полгода назад одно издательство ответило. Я им книгу ещё в начале шестнадцатого посылал, ну и как всегда – тишина. Я и думать забыл. А тут написали, мы созвонились, они хотят издавать, но им надо, чтобы я хотя бы полгода-года был в Литве, чтобы они могли меня засунуть во всякие туры там, интервью, ещё что-то. У меня же никакой «своей аудитории» нет, они мне её с нуля должны создать это, типа, риски. И платят они ерунду полнейшую, но всё равно... Такая история! Такой шанс нельзя упускать! – Глаза Робы посветлели, загорелись, в голосе звучал искренний восторг человека, настолько переполненного радостью, что неспособного в этот момент вмещать в себя никакой негатив, забывшего все обиды и неприятности. Я рассматривал его. Полгода назад. То есть, когда он заставил меня рисковать своим местом, вывозя полуживую беженку со склада в разгар смены, он уже знал, что уезжает.

– Здорово! Понимаю, конечно, круто! Будешь жить на гонорары и авторские выплаты! Ну а если не выгорит?

И про Гильяну он тоже понимал, что не сможет её с собой взять даже если бы она захотела. Интересно, планировал ли он хоть как-то её устроить, или это была бы уже «не его история». Роба беспечно махнул рукой.

– Конечно, не выгорит. Так и не бывает, чтобы с первой публикации можно было бы начинать жить писательством, ну, или очень повезти должно. Поеду куда-нибудь, будут новые истории. Это же дома сложно прокормиться, не напрягаясь, а в Европе не проблема найти работу, чтобы и на жизнь хватало, и чтобы на неё было плевать и она не мешала концентрироваться на главном. Ну, ты же и сам знаешь.

Значит, ему и до этого было плевать на работу. Впрочем, не удивительно, большинству складских плевать, на склад из цеха переводятся именно люди, боящиеся ответственности. И всё-таки...

– А что с Гильяной? Чтобы с ней было, если бы она с тобой осталась?

– Моя Агница... – Глаза Робы затуманились, он вздохнул. – Ты закончил за меня эту историю, Мартин, у неё уже нет другого конца. О чём тут говорить? Ты, блин, взял чужую, мою, историю по-своему переиначил и испортил. Тебе за это когда-нибудь прилетит, будь уверен.

В его голос снова вернулись злость и обида. Я усмехнулся.

– Прилетит мне, если ты имбирь не перевернёшь, и я из него достаточно сухих корней не выковыряю, так что идём работать, прорицатель.

– Зря шутишь, – хмуро, почти угрожающе отозвался мой друг, то ли чудовище, то ли творец, то ли укурок. Я пожал плечами.

– Может и зря. О чем книга-то?

– О любви и поисках морального ориентира, – Роба как будто не знал: то ли продолжать ругаться со мной, то ли продолжать хвастаться. Так и не определившись, вернулся на погрузчик. – Она на литовском, а так бы я тебе прислал.

– Подожду перевода на мировые языки, – Мы разъехались.

Ночная начиналась спокойно. Помидоры шли в соответствующем стандарту ритме, мы с Васой проверяли и сводили бумаги в законченных днём нашими коллегами ордерах. Я рассказал Ви о имбире и о том, что учудил Андрис. План с интенсивным перекручиванием палет рассмешил её не менее чем меня, при том, что ей даже никто не приписывал авторство этого плана. Во время второго перерыва, в пятнадцать минут первого, когда, отпустив людей отдыхать, сам я собрался пойти проверить имбирь, Васа вызвалась со мной.

На территории склада было темно и тихо. Мы прошли мимо секторов с холодильниками, мимо рядов с приготовленными к утренней отправке фруктов, в отсек с камерами дозревания. Подняли дверь – в отличие от холодильников, вход и выход из которых обозначается свисающими с потолка полосками пластика, камеры дозревания закрывались на тяжелые плотные металлические подъёмные двери. Вошли – и нас обдало волной тяжелого влажного, пропитанного острым имбирным запахом, зноя. Я включил свет – маленькая по складским меркам комната наполнена двадцатью палетами с белыми пластиковыми ящиками с имбирным корнем. Я подошёл к ближайшей и наугад достал один из ящика – мокро-оранжевый тёплый набухший корень сочился в ладони.

– Да уже, выглядит не слишком многообещающе… – Я повернулся к Васе. Войдя вслед за мной в комнату, девушка напряженно смотрела на меня, расстегнув оранжевую менеджерскую куртку, раскрыв синий цеховой халат. Под халатом была смуглая кожа, покрытая тёмными вызывающе-отчётливыми под светом ярких ламп волосками, с уже набухающими в этой парилке капельками пота. Под халатом была Васа. Я кашлянул. – Я, конечно, не тебя имел в виду…

– Пожалуйста… – Пропустив мою попытку сострить, Ви шагнула ко мне. Фруктовый аромат парфюма, приправленный запахом тела, обдал меня, смешался с тяжелым воздухом комнаты, повис вокруг нас сладким облаком. – Пожалуйста, притворись, что я тебе нравлюсь. Притворись, что ты тоже этого хочешь.

Она стояла почти вплотную ко мне, почти прижимаясь. Я провёл ладонью по её телу, начиная чуть выше колена, вверх по бедру, опасно близко от лобковой области, по животу, по контуру груди, забирая чуть в бок, касаясь большим пальцем соска, а остальным – впадины подмышки, по плечу, по шее. После двенадцати. Складские ушли. В камерах дозревания нет камер. Погладил её по лицу.

– Конечно, хочу. Только сними шапку, а то, как будто с Оуэном разговариваю…

Она улыбнулась, расхохоталась и сбросив шапку на пол, потрясла головой, распуская тёмные густые волосы. Потянулась ко мне.

– А ты оставь, так ты немного напоминаешь Салима…

В залитой ярким белым светом камере дозревания, открытой вопреки служебным инструкциям на время превышающее необходимое для операций с продуктами, теряющей вместе с исходящими в бездну тёмного склада клубами тяжелого имбирного пара необходимую температуру, вершилась страсть. В ней возникали, перемешивались, сливались лица мастеров, оперативников и возниц. Вспыхивали образы Салима и Оуэна, Тамары и Аркаши, Влада и Томаша, Спенсера. Звонко и ритмично пульсировали имена Джеев. Мистер. Джон. Лав. Доктор. Джейк. Чил. Любовь. Покой. А-ах!.. Тссс… В ней горел жар расплавляющих пластик обёрточных машин, в ней нарастал темп механических толчков «цитрусовой» секции. Раз, раз. Раз, два, три, четыре. В ней сгорал весь внешний мир, рассыпался в пепел, исчез и никогда больше не существовал, оставляя нам единственную гармонию, которой мы подчинялись, которая подчинялась нам. Гармонию любви и покоя. Дно. Трясина. Разряд.

Глава 9

9

Я проснулся в четыре вечера. Первым делом проверил телефон – пара сообщений от Сандры, ни звонков, ни сообщений от Оуэна, Салима или Томаша. Значит, сегодня мне в ночную не надо – уходя из цеха утром, я оставил им записку с просьбой сообщить мне до двух хотят ли они, чтобы я сегодня вышел. Не читая Сандрины сообщения, отписал ей «Приеду около шести, не исчезайте» и пошёл в душ. В душе вспомнил о Васе. Ночью, вернувшись в цех, мы вернулись к работе. Доделали помидоры, мучительно перебирали мокрый имбирь, пытаясь собрать из него хоть несколько палет умерено-сухого. Васа обнаружила, что Владек с Аркашей пропустили два ордера на персики и один на нектарины, запланированные на девятичасовую утреннюю отправку. Все три ордера относительно небольшие, семь палет в сумме, так что у меня были все основания подозревать, что они не пропустили их, а сознательно оставили Томашу на утро, для поддержания тонуса. В любом случае, мы поделили бригаду и пока я развлекался с имбирём, Васа со своими сделала эти ордера. Тонус тонусом, но репутация «коричневой» смены не должна страдать. Закончила с недоделками она к шести, и мы отпустили её половину бригады. Васа убежала с ними, кто-то из оперативников ехал в Ширнесс и брал её с собой. А я со своими ещё полчаса ковырял имбирь и потом приводил ручные линии в порядок. Так что ночью к событиям в камере дозревания мы не возвращались. Притворись, что тебе это тоже нужно... Стоило бы написать ей что-то, нельзя допустить чтобы между нами повисло напряжение, разладилась химия. Только не с Ви – с кем тогда работать?

Выйдя из душа, я заварил себе кофе и написал Васе. «Ну и как ты после двух ночных с непривычки? Жива?». Сообщение почти сразу же отобразилось как прочитанное, но ответа Ви пришлось ждать ещё несколько минут. «Нормально, только сонная и ленивая как колбаса». Я прочитал и улыбнулся. «Почему колбаса»? На этот раз ответ пришёл сразу. «Потому что ещё и голодная». Закончили мы переписку обоюдными смеющимися эмодзи, выражающими нашу полную приязнь к друг другу, отсутствие дискомфорта и гармонию в отношениях. «Притворись, что я тебе нравлюсь»... Интересно, можно ли считать это стокгольмским синдромом? И если да, то по отношению к кому – ко мне, к Салиму, к цеху в целом? Скорее всего, последнее. Все мы здесь с одним диагнозом.

Я позавтракал и принялся собираться. Достал из кладовки подаренный Дамьяном свёрток и распечатал его. Усмехнулся сам себе: наконец-то, уже несколько недель прошло с того вечера – и следом ужаснулся. Несколько недель прошло, неужели? Смена без помидоров, смена с Васиным выходным и пропущенной седьмой линией, и... Да, следующую смену я уже работал в ночь, она закончилась сегодня утром. Три смены, и пили мы тогда, кажется во второй выходной, между ночных сверхурочных? Получается, больше двадцати дней прошло, двадцать два, а по ощущениям и того больше. Столько всего в эти двадцать два дня вместилось, слоям грунтовки на холсте дают больше времени просохнуть, чем было у событий, в эти дни друг на друга наложившихся… А сколько раз я за это время Данкана видел, сколько я с ним разговаривал? И, главное, сколько я о нём вспоминал?

Под подарочной бумагой была коробка «Стартовый набор художника». Что-то такое я и ждал увидеть. Я раскрыл коробку: деревянный мольберт, две палитры, набор кисточек, набор акриловых красок, два холста. Качество красок и кисточек, конечно, аховое, но у Дамьяна и не было цели обеспечить меня профессиональным оборудованием. Просто напомнить, что когда-то оно мне было нужно.

Я вернул принадлежности обратно в коробку. Написал Сандре. «Вам что-то захватить из дома?» и в последний момент исправил «из дома» на «из квартиры». Пока ждал ответа, осмотрелся. Что ещё? Есть ли какой-то социальный протокол, диктующий, что нужно приносить с собой, навещая почти бывшую семью? Можно было бы привезти им каких-то фруктов, но запасы фруктов я не обновлял всю смену. Написать, что ли Дамьяну, чтобы собрал домой что-нибудь? Нет, он теперь работающий от агентства оперативник, ему по статусу не положено. Да и незачем – фрукты я брал в основном для жены и ребёнка, для меня наличие в доме винограда, мандаринов или помидоров, мягко говоря, не принципиально. Разве что, если завтра снова к ним поеду, тогда завести? Телефон булькнул, сообщая о том, что Сандра прислала список. Видимо, это и есть протокол: собираясь на встречу с людьми, с которыми больше не живёшь, ты приносишь то, что поможет им жить без тебя.

Данкан обрадовался мне, а ещё больше моему, теперь уже его, подарку. Мы провели больше часа, устанавливая мольберт, размешивая краски и рисуя – я предусмотрительно заехал в Моррисон за пачкой бумаги «А 4» и коробочкой земляники – этих ягод мы в цехе не паковали, так что идея покупать их, в отличие от того же винограда, не казалась мне противоестественной. Наконец, оставив сына превращать общую комнату Робиного дома в творческую мастерскую безумного художника, я прошёл наверх. Дверь в спальню Робы оставалась болтаться с выломанным замком. Проходя мимо неё, я почувствовал приступ гордости. Это хорошо, мне нужны были позитивные эмоции для этого разговора. Сандра оставалась в выделенной им с Данканом, бывшей Дамьяновской спальне. Она разбирала привезённые мной вещи. Я сел на стул. Она коротко посмотрела на меня и снова вернулась к пакетам. За прошедшие несколько дней ни один из нас так и не понял, как нам теперь начинать разговаривать. Сандра шуршала одеждой, я качал ногой. Мы оба ждали – ни чего-то конкретного, ни каких-то особенных слов друг от друга. Мы ждали начала, которое один из нас подарил бы другому. Я вздохнул.

– Я переведу тебе пять тысяч, хотите – летите в Литву, хотите – ищите здесь что-нибудь. Роба скоро съезжает, не стоит вам с его контрактом разбираться...

– Я знаю... – прошуршала Сандра. Она стояла спиной ко мне и от этого мне было легче, как-то привычнее. К ней присутствующей, но отвернувшейся от меня я привык. К её отсутствию, как и к её вниманию – нет. Я попытался усмехнуться.

– Честно, никогда не думал, что буду эпизодическим отцом, практически не присутствующим в жизни ребёнка. Я думаю, я хочу думать, что мне было бы лучше, если вы останетесь здесь и мы с тобой найдём, как цивилизованно и совместно опекать Данкана. Я даже думал, что мне было бы лучше, если бы он остался со мной и ты... Что-нибудь... – На этих словах спина Сандры дёрнулась, но я торопливо, пока она не обернулась, продолжил: – Я даже мог бы убедить себя, что так лучше и Данкану. Но, правда, в том, что за последнюю неделю я едва заметил его отсутствие. Чёрт, мне пришлось напоминать себе о нём! И я теперь не уверен, что даже, если вы останетесь, у меня получиться быть чем-то большим, чем эпизодическим отцом. И на таких условиях держать вас здесь просто не честно.

– Спасибо… – Какое-то время Сандра продолжала перебирать вещи. Потом повернулась и села на кровати, сложив руки на колени. Сжав губы, сосредоточенно смотрела впереди себя и, наконец, выдохнула. – Ты знаешь, я тебя понимаю... Ты боишься, что, если мы останемся, тебе придётся признать, что работа для тебя важнее сына. То, что она вдруг стала важнее меня – это ладно, это для тебя давно не страшно. Но ты боишься ежедневно выбирать между сыном и работой, потому что знаешь, что ты выберешь. И ты знаешь, что это значит.

– То есть, когда ты говоришь, что понимаешь меня, ты имеешь в виду, что ты хочешь ругаться? – уточнил я. Я старался говорить спокойно, понимая, что если проявлю эмоции, то только подтвержу, насколько близка к истине её догадка. Я крутой, я буквально недавно выбил дверь ногой. Я не опускаюсь до выяснений отношений с психичками. Сандра, кусая губы, упрямо продолжила.

– Я не хочу ругаться. Я понимаю, я не совсем в праве предъявлять тебе претензии. И то, что ты даёшь нам уехать – мне же это подходит, я благодарна тебе. Я просто боюсь за тебя, Мартин. И... Я опять же понимаю, как это звучит от меня, но так есть. Я боюсь за тебя и мне жаль тебя. Но я, правда, понимаю. Зависимости не выбирают. Только, Мартин, всё-таки… Ты же знаешь, что ты тоже не обязан оставаться?

Сандра перестала смотреть прямо перед собой и теперь выжидательно уставилась на меня. Я пожал плечами. Я не собирался выяснять отношения. Я мог обойтись без этого. Сандра вздохнула.

– Знаешь, мне, правда, кажется, что всё у нас было бы по-другому, если бы ты тогда взял ту работу оформителя. Такие шансы всё повернуть очень редко выпадают...

Такие шансы... Работа в Лондоне, без возможности жить там, потому что платить предлагали в полтора раза меньше, чем я тогда зарабатывал. Все плюсы, что не цех, а галерея, и та – однодневка, недавно открывшаяся и явно державшаяся исключительно на энтузиазме владельца. И всё это мы с ней тогда обсуждали. Я поднялся.

– А мне кажется, у нас всё по-другому было бы, если бы тебе не приспичило жильё менять, на в два раза дороже. И если бы ты после материнского в цех вернулась. Но это нам только кажется, правда? Как бы оно всё было мы уже никогда не узнаем, а будет у нас уже по-разному. Билеты смотрите на мои выходные, ладно? Тогда я вас отвезти смогу.

Всё было сказано, больше оставаться было незачем. У Робиной двери я приостановился и пнул её ещё раз. Если бы всё было так же легко. Перед тем как окончательно уйти, поймал внизу Данкана и поцеловал его в макушку. Довольный перепачканный ребёнок увлеченно раскрашивал мебель и на моё прощание почти не отреагировал. Так и надо, когда приходит одержимость – всё остальное отступает. Зависимости не выбирают, сказала Сандра. Ничего, акриловая краска неплохо отмывается.

Я сел в машину. Из окна второго этажа на меня горестно смотрела Сандра. Её губы дрожали, глаза набухли, но она оставалась у окна, словно стремясь продолжить наш разговор. Её силуэт заставлял меня злиться и нервничать. Всё сказано. Зависимости не выбирают. Подгоняемый её взглядом, я выехал на дорогу. Куда теперь? Было без пятнадцати восемь, на светофоре, вместо того чтобы оставаться на дороге ведущей из Ситтингборна, я свернул налево, в промышленный район. В «Lowe & Cheel». Зачем? До цеха оставалось два светофора. Я успел, я придумал. Как раз конец смены, можно поймать Дамьяна и договориться, что пьём вечером и что смотрим. Можно даже вместе в магазин заскочить. Дёргалось веко, плясали мушки в глазах. Я сосредоточился на дороге. Один светофор.

На парковке «Любви и Покоя» как рукой сняло. Я снова почувствовал себя почти в полном порядке. Во дворе перед входом в здание было пусто, люди ещё не выходили, только в курилке одиноко сидел Гавин. Я подошёл.

– Помиловали? – Мы пожали руки, англичанин скривился.

– Да я так и не понял. Заседание будет только завтра, но мне сегодня в два Оуэн позвонил, сказал, что нужно выйти. Что у вас вообще происходит?

Я пересказал ему эпопею со скидками и отсутствием чёткого плана на них. Значит, неожиданно вызвали. Меня что ли пожалели? Не верится. По часам, кажется, у меня ещё одна ночь в эту неделю должна вмещаться, так что устав моему вызову тоже не мешал. Странно. Ладно, возможно просто дают ему шанс реабилитироваться перед решением. А мы зато с Дамьяном посидим. Я спросил у Гавина, знает ли он что-то насчёт Флориана – тот не знал. Ему было не интересно. Он докурил и пошёл в цех, ворча о том, как тяжело ему будет после бессонной ночи ждать до назначенной на десять утра встречи. Вскоре после того, как он ушел, во дворе стали появляться люди. Дамьян шёл одним из первых.

– Не, не могу. Я сейчас к приятелю в Рочестер еду, мы с ним писать будем, а завтра в тамошнем пабе выступаем. Хочешь приехать, кстати? В семь вечера в «Золотом Олене»?

– Посмотрим, пока у меня на завтра нет никаких планов, – Скрывая раздражение, я поменял тему: – А ты не знаешь, чего им так приспичило Гавина воскрешать?

– Понятия не имею, – равнодушно протянул Вуек и хлопнул меня по плечу, прощаясь. – Всё, давай, Мартин, я обещал как можно раньше быть. Надеюсь, завтра увидимся! Хорошего вечера!

Дамьян уехал, а я остался чесать языками с остановившимися покурить перед тем, как разъезжаться по домам мастерами и оперативниками. Тони наконец-то появился, но ходил весь день очень загадочный и надутый, словно индюк. Томаш полдня провёл за закрытыми дверями то с Оуэном, то с Салимом, то со Спенсером, а другую половину дня – бегая по цеху и жалуясь на Влада, ничего наперёд не сделавшего. Лука выходил подменять Нерингу сегодня и придёт завтра – и сам Лука был очень горд собой и утверждал, что отлично справился. Мастера с секции в свою очередь говорили, что такого сумасбродного начальника не было со времён Салима. Кристина тоже не знала, почему вызвали Гавина. С утра вроде не планировали собирать ночную вообще – того, что мы за прошлые ночи приготовили наперёд должно было хватать, а из имбиря даже Андрис признал, что Март уже выжал всё, что можно и нужно хотя бы несколько дней ждать. Потом, после двенадцати, пришли новые ордера, и когда Томаш появился в цехе после очередного разговора с начальством, он уже как о свершившемся факте говорил, что Гавин выйдет, надо ему только оперативников в агентстве заказать. Наконец, все разъехались. Я постоял ещё какое-то время, глядя на блестящую вывеску «Lowe & Cheel» и тоже выехал с цеховой парковки. Получалось, что надо было ехать домой. Останавливаясь на каждом светофоре, проехал по вечернему Ситтингборну до кольца, выводящего из города. Въехал на кольцо, показал поворот у съезда на Мейдстон, но проехал мимо. Дважды обернул полный круг, пока, наконец, не свернул на дорогу в Ширнесс. Домой не хотелось. Этот дом когда-то хотела Сандра, для меня же он уже давно был просто местом, чтобы отоспаться между рабочими часами. Спать пока не хотелось.

Взял в круглосуточном большую, на восемнадцать банок коробку пива, большой «Для вечеринок» мешок чипсов с двадцатью четырьмя маленькими пакетиками, и пошёл к морю. В этот раз не стал оставаться на скамейке, а спустился к самой воде. Начавшийся несколько дней назад сентябрь делал своё дело, на берегу было ветрено и ощутимо зябко. Разрывая картонные края коробки, я думал, что, стоило взять и чего-то крепкого. Выпил первую банку залпом и открыл вторую, пытаясь поудобнее устроиться на острой гальке. Сандра вела себя так, словно боялась, что, если она не будет обвинять меня, я начну винить её и всячески подчёркивала, что её попытка небытия, не относится к разговору. «Я понимаю, как от меня это звучит, но…» «Я не совсем в праве предъявлять претензии», но всё равно буду… Может быть и стоило сказать ей, что… Что я её, нет, не прощаю – но тоже понимаю, в свою очередь. Что кто-то из на должен был попытаться и, хотя да, она виновата и никогда от этой вины не отмоется, как я не отмоюсь от её смешанной с продолжающей течь из крана тёплой водой крови, но в первую очередь виноват я, что слишком долго тянул и ей пришлось взять на себя эту декларацию нашего небытия, нашей не способности быть дальше. И что это уже не важно, и не стоит к этому возвращаться. Она выжила после той ванной, я не повесился ни на одной из присмотренных перекладин, это не важно. Нас больше нет. Картина завершена, можно выставлять, сжигать, дарить или выкидывать. Ерунда это всё.

Я открыл следующую банку, потянул за края мешка с чипсами. Он громко чмокнул и раскрылся. Наугад достал один из пакетиков, тот чмокнул чуть потише. Со вкусом соли и уксуса. Пусть. Именно тут у моря совсем недавно сформировалось моё решение уйти. Странно, но с тех пор, как поступок Сандры перечеркнул его, замазал – мысль о самоубийстве больше не возвращалась ко мне. Конечно, можно сказать, не до того было, но раньше эта мысль жила во мне постоянно, не оформившаяся, не требовавшая сиюсекундного выхода, сама собою напуганная, но жила. Я слышал её, входя в каждую комнату, проезжая по каждому мосту, нарезая тупыми ножами колбасу на бутерброды. Сидя у моря. Я бросил в море камень – оно чуть слышно, тише даже чем маленький пакетик чипсов со вкусом соли и уксуса, причмокнуло. Сидя у моря… Она был во мне каждую минуту, а потом вспыхнула ярким огнём готовности и пропала раньше, чем я успел шагнуть в этот огонь. Пропала и вернулась только сегодня. То ли когда я сказал Сандре, что она вольна ехать куда хочет, то ли чуть позже, когда я сам понял, что из всех мест, куда я волен ехать, мне не страшно думать о единственном – о цехе. Зависимости не выбирают. Чёрт, я же так и не перевёл ей деньги. Я достал телефон, открыл банковское приложение. Семь тысяч пятьсот на сберегательном счёте, четыреста на основном. Почему только четыреста? А ну да, понедельник, ушёл платёж за квартиру. Сегодня понедельник, значит завтра на работу не надо, и послезавтра. И в четверг тоже, только в пятницу. Три дня до следующей смены и ещё эта ночь. Как дожить? Зачем? Чтобы снова выйти на работу и не задаваться этим вопросом: «Зачем»? Я перевёл со сберегательного счёта пять тысяч, открыл следующую банку. Выпил её медленно, смакуя, глядя на цифры на экране телефона. Когда допил – перевёл на основной и оставшиеся. Открыл новый платёж, выбрал Сандру, вписал в сумму перевода: «Семь тысяч семьсот семьдесят семь». Красивое число. Почти нажал отправить, но в последний момент поменял последнюю семерку на восемь. Так ещё красивее. Нажал.

Открыл ещё одну– не оставлять же. Вспомнил с улыбкой, какими неоправданно гаргантюанскими после существующей на грани сухого закона Швеции, после года в Литве, где огромными считались двухлитровые пивные бутылки, казались в первые месяцы в Англии эти пачки на восемнадцать, а то и на двадцать четыре банки. Допил. Понял, что больше не лезет. Разделся до трусов, а потом и вообще догола – если есть возможность выбирать, то уходить в океан небытия нужно так же, как когда-то из него выбросило – голышом, в одиночестве, ночью. Ну и что, что финальным океаном выступает лужа, жалкий всплеск моря, Ширнесский залив, с берега которого днём можно разглядеть противоположенный берег у Эссекса. Ну и что? На изображающей эту ночь картине вода будет темнеть, пока не соединится с мраком неба, и мерцающая звездная дорожка, параллельная моему пути, будет висеть как будто в воздухе, вести из ниоткуда в никуда. Как и мой путь. Это будет красиво. Или не будет. Просто море, тёмная клякса. Чёрный квадрат в чёрной рамочке.

Вода была холодной, что неудивительно – даже летом вода здесь редко прогревается до комфортной для купания температуры. Мокрые камни под водой больно резали ступни, заставляли меня спешить, скорее достичь глубины, когда можно оттолкнуться от них и поплыть, уйти. Я торопливо шагнул вперёд – и ещё, и ещё, и ещё, пока вода наконец не достигла пояса. Стало по-настоящему холодно. Стало по-настоящему тяжело заставить себя идти дальше. Я упрямо шагнул и, повинуясь порыву, оттолкнулся от дна. Поплыл вперёд. Пронзающий холод и ослепляющая темнота дарили ощущение невыразимой свободы, мучительно пронизывающей меня мириадами раскалённых иголок, растворяющей в воде весь упрямо тянущийся за мной от берега мир. Свободы, накрывающей меня волной, укрывающей меня под волной от мира. Это было ни с чем не сравнимое ощущение. Почти ни с чем не сравнимое. Когда-то давно, по утрам, перед тем как войти в цех, я стоял и рассматривал его из-за прозрачной двери, улыбаясь. Потом я перестал улыбаться. Потом перестал рассматривать: бросал взгляд на часы и стремительно врывался. Но как бы я ни входил в цех, всякий раз меня накрывала именно такая – мучительная, пронзительная, прекрасная, ни с чем не сравнимая волна. Я развернулся и поплыл к берегу. Вытерся насколько мог футболкой, натянул на голое тело джинсы и кофту, проверил ли на месте телефон, кошелёк и ключи. Подумал, что всё-таки нужно было переводить пять тысяч, теперь придётся высчитывать, как прожить месяц так, чтобы ещё и на следующий платёж за квартиру осталось. И вообще, надо съезжать, одному мне эта квартира не нужна. Открыл банку пива, и, стуча зубами, отглатывая из неё подумал, что надо всё-таки взять чего-то крепкого. А то простужусь.

Так я и сделал. Отнёс в машину остатки пива и чипсов, сходил в «Tesco» за бутылкой виски, полотенцем. У машины сорвал пробку с бутылки, сделал несколько глотков и, пока обжигающая сладость гасила сомнения, разделся и тщательно обтёрся новоприобретённым полотенцем. Неохотно вернулся в одежду, обрадовавшись мимолётом, что не стал надевать трусы у берега и хоть они теперь остались сухими, и снова выпил. Сел в машину, завёлся, включил обогрев. Постепенно становилось лучше. Стоило бы дойти до Макдональдса, поесть тёплого, но, наконец-то согревшись, я не мог заставить себя выйти из машины, отказаться от окутывающей дремотной неги. Было хорошо, комфортно, пропала паника и даже вечная усталость казалась не привязанной к ногам гирей, но подушкой, но одеялом в которые можно так хорошо и уютно закутаться. Вспомнив, в какой-то момент, что сижу в машине, прогретой заведённой машине на парковке круглосуточного супермаркета? слишком сонный, чтобы что-то в этом менять, я заглушил двигатель. Это последнее на что меня хватило.

Проснувшись в половине пятого, строго на третий ночной перерыв, я всё-таки сходил в Макдонольдс. Привычка организма к циклам цеха спасла меня: в последние до вступления в силу утреннего меню минуты я успел заказать себе два бургера и кофе. И, наконец, поехал домой. Дома сделал себе несколько бутербродов, дорезав остатки литовской колбасы – надо будет либо добрать, либо всё-таки переходить на дешёвую, вкуса мыльной воды, ветчину английских супермаркетов, зря я всё-таки ей всё перевёл – налил себе пива, виски и заварил чая. Сполоснул нож и, наконец-то, заточил его и пару других. Уже не страшно. Уже всё равно. Время приближалось к половине седьмого – ещё немного подождать, и будет словно я вернулся с ночной, можно будет идти спать. Я проверил телефон. «Спасибо» от Сандры. Всё. На всякий случай внимательно просмотрел историю чатов в мессенджерах и отправленные сообщения. Нет, никому ничего не писал. Мысленно похвалил себя за то, что, даже будучи в Ширнессе, не стал дёргать Васу. Долил себе виски. Вспомнил о том, что нужно как-то прожить ещё два, три, считая сегодня, дня до начала смены, и всё-таки написал. «Я вчера спас тебя от своих грязных пьяных приставаний, напиваясь на берегу моря в одиночку. С другой стороны, раз тебя не было рядом, то и бургерами с чипсами я с тобой не поделился. Вот и не знаю теперь, герой я или подлец? Как думаешь?». Собрал со стола посуду, помыл всё и пошёл в душ. Когда я вышел, Васа на сообщение ещё не ответила и даже не прочитала, но зато на часах было за половину восьмого. Можно было идти спать.

К моему пробуждению в телефоне собралось несколько новых сообщений. Рената прислала ни к чему не обязывающую смешную картинку с обезьянкой и два эмодзи следом: подмигивающий и высовывающий язык. Деликатное напоминание, что, если я, глупая мартышка, хочу общения и поддержки – она есть, она на связи. Надо было собраться и позвонить ей. Но не было сил. Я старался звонить Ренате с хорошими новостями, с историями, где я выгляжу героически, где предстаю не просто распустившимся цветком, а целым букетом подсолнухов. Не то чтобы я искренне переживал, что и она, в случае моих неудач, исчезнет из моей жизни, просто так у нас было заведено. Я ценил её готовность поддержать, я ценил её ненавязчивость и предоставление мне выбора, но не хотел рисковать. Особенно после того, как что-то треснуло в нашей дружбе с Дамьяном в последние дни. Мне не хотелось терять их. Мне было страшно терять её. Поэтому пока я просто поставил хохочущий эмодзи под картинкой и написал Дамьяну, что буду на его открытом микрофоне. Выступления начинались с полседьмого, то есть ещё через четыре часа, проснулся я удивительно рано. Впрочем, нет, не удивительно – всё-таки несколько часов сна в машине тоже считаются. Сандра писала, что взяла билеты на двенадцатое сентября, если я смогу их проводить – будет здорово, но если нет, то она и сама доберётся, как мне удобнее. Роба заставил её отмывать общую комнату после художеств Данкана и это, конечно, свинство с моей стороны, но Роба так смешно злился и грозил, что Марту ещё прилетит и воздастся, что и чёрт с ним. Того стоит. Да и Данкан очень моим подарком доволен. Я прикинул. Двенадцатое – это вторник, первый день «серой» смены. Однако, Сандра торопится. Хотя понятно – здесь её больше ничего не держит. Всё сказано. Отписал, что должно получаться, окончательно подтвержу позже. А у Данкана – талант, весь в меня. И, наконец, Васа. «Подлец, конечно! Когда это от грязных приставаний отказывалась? Тем более за еду...» Это она написала чуть после десяти утра. В половину двенадцатого добавила. «Мне сегодня скучно. Если всё-таки хочешь погеройствовать – можешь брать меня в расчёт». И совсем недавно – полчаса назад, последнее. «Март, ты всё ещё спишь? Мне только что пришло письмо на дисциплинарку. Проснёшься – проверь почту, и дай знать, хорошо?».

Через десять минут, умывшись, одевшись, спустившись вниз к почтовым ящикам и вернувшись домой с конвертом в руках, я послал Ви фотографию письма. «... приглашается на дисциплинарное заседание по поводу нарушений трудового регламента и предписанных норм. Заседание состоится седьмого сентября в десять часов утра». «У меня тоже завтра в десять», – немедленно отозвалась Васа. Значит, общее. Либо напортачили что-то в последние две ночи, либо в комнаты дозревания всё-таки установили камеры. Что маловероятно, информация бы разошлась. Меня, впрочем, куда больше причины интересовала спешка, с какой нас вызывали. Обычно дисциплинарные слушания назначали на неделю, а то и несколько вперёд, а тут, получается, вчера они что-то надумали, вчера же и письма послали и сразу на шестое. Ладно, завтра узнаем. Само потенциальное взыскание меня не напрягало. Дисциплинарные взыскания – попытки затянуть поводки на сотрудниках, у каждого должно быть хотя бы одно-два активных, чтобы не слишком легко дышалось. У меня было одно, за оставленный в неположенном месте в начале прошлого года погрузчик, ему оставалось около двух месяцев. Кроме него… Ну да, устное за «леденцы» Евы. Самое время прилепить мне что-то новое. У Васы, наверное, похожая история. Написал ей: «Шикарно, значит на завтра у нас свидание уже запланировано. Осталось на сегодня что-то придумать. Вуек в Рочестере на открытом микрофоне выступает, ему поддержка нужна. Хочешь со мной скататься?»

Поскольку заседание проходило не в нашу смену, мы шли через проходную, через офис. Доминика ковырялась в бумагах в своём углу, Моника многословно обещала клиенту по телефону, что очередное «всё» будет сделано вовремя, Тамара, придвинув свой стул ближе к Еве, что-то показывала новенькой на экране компьютера. Вводила в обязанности. Все четверо мазнули нас взглядами, но ничего не сказали и даже как будто постарались быстрее отвести глаза. Даже Ева, она вообще, увидев меня смутилась и постаралась спрятаться глубже в экран. Впрочем, возможно, мне только показалось. В любом случае, её реакцию я понимал, но вот молчание остальных девушек казалось мне странным. Дисциплинарные заседания – обычное дело, на них не провожают, как в последний путь, как будто уже простились. И только перейдя из офиса в комнату, где нас уже ждали, я понял, что это заседание не совсем обычное. В «пыточной» было душно и тесно. Обычно такие встречи проходили с глазу на глаз, изредка с дополнительным свидетелем. В случаях, когда речь шла о мелких нарушениях, нарушителя ждал тет-а-тет с Салимом. Последний обычно сетовал, что ничего не поделаешь, правила есть правила, но всё это ерунда, у него самого с десяток таких записей в личном деле, совершенно не о чем переживать, все в «Lowe & Cheel» любят и безгранично ценят нарушителя и дисциплинарное взыскание ничего в этом не меняет. В делах посерьёзнее Салима заменял Оуэн, но в целом сценарий оставался таким же: «Мы все понимаем, что чтобы побеждать в гонке иногда приходится срезать углы, ты – наш чемпион и мы по-прежнему ждём от тебя максимальных результатов! А дисциплинарное взыскание – это для галочки, распишись и забудь. И да, помнишь, ты говорил, что тебе отпуск нужно дольше стандартного взять в следующем месяце? Так, извини, не получится»... Тогда же, когда ситуация могла обернуться значимыми изменениями в контракте, то есть, чаще всего, увольнением, сотрудника встречали Оуэн и Викки. Иногда, к этой компании мог присоединиться ещё кто-то из сотрудников в качестве переводчика, но такие случаи были действительно редкостью – последние годы на контракт принимали только тех, кто проходил тест на знание языка, так что совсем неговорящие по-английски работники встречались лишь среди агентурных или старых контрактников. Агентурным дисциплинарные слушания не полагались, им при необходимости мы просто на месте выписывали «DNR», а старые контрактники, костяк и гордость «серых», не нарушали. Так что, если иногда и приходил на такие встречи «переводчик», то разве что для поддержки. Ну, и для собственного развлечения – бывали и такие ситуации.

Сейчас в относительно маленькой комнате по одну сторону небольшого прямоугольного стола сидели все трое – Оуэн, Салим и Викки. Мы с Ви дисциплинированно сели напротив их. Викки, чуть брезгливо сжав тонкие змеиные губы, сохраняла профессионально-невозмутимый вид, Салим и Оуэн держались заметно напряженно. Видимо, последние дни в цехе были действительно тяжелыми, оба начальника выглядели измученными и постаревшими, хотя с момента, когда я в предыдущий раз видел Оуэна прошло не больше двух недель. А Салима совсем недавно, наверное, в первый день нашей смены, до того, как он меня в ночь выгнал. Рядом со мной Васа доброжелательно улыбнулась Салиму:

– Тяжелый день? – Значит, не мне одному так показалось. Салим скривился, но ответил вполне дружелюбно:

– А когда они не тяжелые? Хорошо хоть «суперскидки» закончились, хоть с этим без проблем разобрались. Спасибо вам, кстати, хорошо поработали… – Вспомнив, что мы здесь собрались не хвалить нас, а, скорее, наоборот, Салим резко замолчал и посмотрел на Оуэна. Я отметил про себя, что дело, значит, как минимум, не в производственных ошибках, с ордерами всё в порядке. Что, неужели действительно, новые камеры?

– В общем… – Оуэн смущенно откашлялся и протянул нам свой телефон. – Смотрите.

Камер в комнатах дозревания, конечно, не появилось. Фотографии, которые показывал нам исполнительный менеджер, очевидно были выполнены на телефон. Но это действительно были снимки нас с Васой в комнате дозревания. Сняты фотографии были с достаточно большого расстояния: насколько я мог понять, человек, сделавший их, оставался у входа в отсек, не подходя к самим дверям. Мы оба были в одежде, разве что Васины волосы, освобожденные из-под шапки, падали ей на плечи и сама шапка валялась на полу у наших ног. Прижимались мы неестественно близко к друг другу, на одной из фотографий Ви оказалась вообще зажатой в воздухе между палетой имбиря и мной. Но в целом, с такого ракурса, на фотографиях в основном были видны моя спина в зелёной светоотражающей жилетке, обхватившие меня руки Васы и почти закрывающие ботинки полы моего голубого цехового халата. Мы переглянулись.

– Да, – я кивнул, возвращая телефон Оуэну, – это мы ходили имбирь проверять в последнюю ночь. Сами знаете, там огромный ордер был и все фрукты – свежие, я слышал Андрис даже складских заставил палеты переставлять чуть ли ни каждые полчаса… И, я думаю, температуру тоже поднял донельзя. Там такая сауна была, даже мне тяжело было, а Ви практически сразу стало слабо, она даже уйти не могла. Плохо, конечно, что я ей сказал шапку снять и расстегнуться, да и сам тоже, честно говоря, расстегнулся, когда понял, что мы не сможем сразу уйти, придётся дать ей постоять, прийти в себя…Но если что, имейте в виду, это я ей сказал слегка освободить дыхание, она просто меня послушалась, как исполняющего обязанности начальника смены, так что, я думаю, можно только мне дисциплинарное за это вписывать…

Салим, убедившись, что остальные не видят его лица, подмигнул нам. Оуэн закрыл подбородок ладонью, пряча улыбку и косясь на Викки. Та, негодуя, не мигая, смотрела на нас, вдруг превратившись из совы в сома, открывала и закрывала рот, не находя слов. Пока она не нашла, заговорила Васа.

– Ужасно! Я столько лет уже в цехе проработала, никогда не думала, что мне может от запаха фруктов так плохо стать. Хорошо, что Март меня придержал, иначе бы на месте там грохнулась… Я, если честно, в комнаты дозревания почти никогда и не хожу, мне обычно не надо. Я как раз раздумывала, как мне лучше поступить: Салиму рассказать на следующей смене или сразу к Викки идти, чтобы она назначала рассмотрение… Хорошо, что кто-то сразу вам сообщил. Я только одного не понимаю, наши все тогда на перерыве были и, к тому же, мы всегда проверяем, чтобы никто телефоны не брал в цех, не положено. Это что, получается, кто-то из людей Раймонда по складу с телефоном шляется после работы? Бедный Раймонд, он так всегда переживает, когда у него или у его ребят дисциплинарные проблемы…

Викки перестала глотать воздух и, кажется, с сомнением посмотрела на Оуэна. Связывать с Раймисом офисные не любили. И о том, что ситуация может повернуться такой стороной, они, кажется, не подумали. Оуэн покачал головой:

– Ну, положим, у Роберта всё равно завтра последний день, но с самим Раймондом по поводу телефонов говорить придётся. Пришлось бы. Салим, Роберт же тебе на личный номер эти фотографии посылал, правда?

Салим, наскоро состряпав на лице озабоченную мину, кивнул. Оуэн вопросительно повернулся к Викки. Та сжала губы. А я удовлетворенно подумал, что не зря оставил Данкану краски. Последнее слово осталось за мной, пусть Роба всё-таки и решил поквитаться напоследок. Вот что он имел в виду, говоря Сандре, что мне воздастся. Дилетант.

– Мы же не можем этого так оставить, вы же понимаете! Это же вопиющее нарушение стандартов гигиены, не говоря уже просто о приличиях! У нас же приличное заведение, это цех, а не бордель! Никакой культуры у… – в последний момент взяв себя в руки, она не закончила. А жаль. Я впервые видел нашего менеджера по персоналу действительно взволнованной и откровенной, мне было очень интересно узнать, у кого же, по её мнению, нет культуры: у цеховских, у «коричневых» или у иммигрантов вообще? Зато мы работать можем. Я поймал взгляд Салима – та же мысль, тот же адресованный Викки вопрос, что и у меня, читалась в его глазах.

– Конечно-конечно, – успокоительно протянул Оуэн, обращаясь к Викки, – мы со всем разберёмся, от взыскания за нарушение протокола рабочей одежды им в любом случае никуда не деться. Но вообще, там действительно опасно высокая для людей температура.

Викки хотела что-то ответить, но Оуэн не дал ей. Искоса посмотрев на нас, он продолжил, чуть понизив голос.

– К тому же, если Василка будет настаивать, что она просто делала то, что потребовал начальник, как тогда? Ты же понимаешь… – Викки ничего не ответила, но, гневно вскочив со стула, вышла из комнаты.

– Она понимает, – я не удержался. Салим хмыкнул, а Оуэн неодобрительно посмотрел на меня.

– Ты зря радуешься. Хорошо, то, что у вас там происходило – допустим, все живые люди, бывает. Но это не всё. Поступил сигнал, что ты недавно во время ночной смены из цеха отлучался и на камерах есть доказательства этому.

Ладно, возможно, не дилетант. Это было серьёзнее. Интересно, а про наши перемещения от фуры к машине он им тоже рассказал или побоялся, хоть и сам уходит? Зная Робу, я был уверен, что не рассказал. Я хотел быть уверенным. Сколько меня там не было? Полчаса, чуть больше?

– Дамьян в больницу попал, а я у него как основной экстренный контакт указан. Я понимаю, это меня не оправдывает, но перед тем, как уехать, я проверил, что всё в порядке, и что у Джорджи есть мой номер, если что.

– Допустим, – Оуэн кивнул. – Но ты не отметился на терминале. Получается, что компания тебе зря деньги платила. Я могу понять экстренную ситуацию, Март, но жульничество ради нескольких фунтов? Я поражен, на тебя это не похоже.

– Конечно, не похоже… – Я поднял глаза, посмотрел на Оуэна, потом на Салима. Ладно, Дамьян всё равно от возвращения в цех не в восторге, если что – не расстроится. Я глубоко вздохнул. – У Вуека проблемы с наркотиками тогда обострились. Я как раз уговаривал его в цех вернуться, с Румбой договаривался и убеждал, всё уже было готово. И тут мне звонок, что он в больнице, с передозировкой. Я не хотел, чтобы вы, Салим особенно, узнали – у Салима же тяжелые отношения с Вуеком, всем известно… А если бы я под запись уходил из цеха, пришлось бы объяснять и не факт, что ему разрешили бы работать…

Васа удивленно покосилась на меня. Ну да, про сирийку я ей, естественно ничего не рассказывал, а вот про Вуека мы с ней вчера говорили много, и про его стендап, и про том, как я ему предложил в цех вернуться на несколько месяцев, набраться сил перед туром. Дамьян ей даже ссылку на сайт группы девочек скидывал перед тем, как после его выступления мы разъехались из «Золотого Оленя»: он дальше писать со своим «комедийным приятелем», а мы с Васой – ко мне. Я аккуратно коснулся её ноги коленом под столом, сигнализируя, что объясню потом, не сводя при этом взгляда с начальства. Судя по всему, моя версия не вызвала у них подозрений. Лицо Салима виртуозно отображало целую симфонию эмоций. Он был возмущен тем, что я нарушил правила. Он сочувствовал мне, переживавшему за друга. Он был оскорблён тем, что я мог подумать, что он воспользуется болезнью другого человека, чтобы поквитаться с ним. И, наконец, он был доволен, что теперь у него есть рычаг против Дамьяна. Лицо Оуэна оставалось усталым и угрюмым.

– Хорошо. Это всё, конечно, не спасает тебя от дисциплинарных последствий, но по-человечески я тебя понимаю. Но нам поступил ещё один сигнал…

В этот раз Оуэн повернул к нам стоящий перед ним компьютерный монитор. На экране застыло изображение одного из складских холодильников. Оуэн щёлкнул по клавиатуре и картинка ожила. Легко узнаваемый я зашёл в холодильник, остановился у одной из палет, достал пару пачек корнишонов из одной коробки, пару из другой. Распихал всё это под халат и вышел. Это уже был не Роба. Этот «сигнал» мог поступить только от одного человека. Получалось, Влад всё-таки боялся за своё место.

– Это… – медленно начала Васа, тоже, видимо, вспомнившая, когда могла была быть сделана эта запись. На этот раз я ощутимо толкнул её под столом, ещё до того, как она успела сказать лишнее. Вынос фруктов, поедание фруктов – всё это «несанкционированное использование продуктов клиента», автоматическое увольнение. В цех корнишоны не ехали, оставались на передержке в складе, сказать, что брал чтобы закрыть ордер, заменить забракованные контролем качества упаковки, не получится. Может и права Сандра, может я и не должен здесь оставаться. Может и не буду. Меня прошиб холодный пот. Стало не хватать воздуха. Я глубоко вздохнул, надеясь, что не очень заметно как меня охватывает дрожь. Единственное, что внушало надежду – Викки всё ещё не вернулась в комнату. Если бы они хотели просто уволить меня, она бы присутствовала. Значит, они хотят чего-то другого. Чего – я не знаю. Значит, надо молчать. Я снова вздохнул. Страх, несмотря на все доводы, не отступал.

– Ты же знаешь, как серьёзно Спенсер относится к таким вещам, – Оуэн пронзительно смотрел мне в глаза. – Это не что-то с имуществом цеха сделать, это имущество клиентов. А ты его, получается, украл и присвоил. Разве что, ты не для себя, тебя кто-то попросил? – При последних словах он так же внимательно заглянул в глаза Васе. Ви напряглась и приготовилась. Я медленно кивнул.

– Да, Владислав просил. Сказал, что ты говорил, что хорошие корнишоны приехали, а он сам за день никак не успевал до складов дойти. Это в тот день было, когда я в ночную уже работал, сам знаешь, у них там аврал был без меня…

Я чувствовал, как под взглядом Оуэна обмирала Васа, как она дрожала на стуле рядом со мной. Я сам дрожал. Это ничего, это можно перетерпеть. Всё, что ей сейчас было нужно – молчать, не дать Оуэну загипнотизировать её. Салим со своего место с видимым интересом переводил взгляд с меня на Васу и обратно. Его ситуация забавляла. Я же говорил, бывает и так. Васа громко сглотнула.

– Это правда, – не знаю, что видел в её глазах Оуэн, но в голосе её слышался вызов. – Они в Центре Управления при мне разговаривали и Март Вла.. Владиславу пачки при мне передавал.

Ну или так. Моя школа. Всё-таки Васу жаль, её уже тоже засосало, не выберется. Я откинулся на спинку стула, но убрал ладони со стола, чтобы подрагивающие пальцы не противоречили позе. Оуэн задумчиво кивнул.

– Влад, говорите… Ясно. Это, конечно, слегка меняет дело, но не оправдывает тебя, Март. Ты не мог не понимать, что Владислав тебя за этими фруктами не по работе посылает… – Оуэн поднялся со стула и прошёлся по комнате. Вернулся к столу, но не сел. Остался стоять, нависая над столом, над нами. – Каждого этого эпизода хватает для увольнения, Мартин. И по отдельности, и, тем более, в совокупности. Но я знаю тебя, ты хороший парень, отличный работник, у тебя светлое будущее. Не хочется лишать тебя его просто из-за того, что ты попал в череду нелепых, печальных совпадений. К тому же мы все знаем как ты предан компании – в отличие от некоторых других. Томаш вчера объявил, что после этой смены уходит. Вместе с Тони. Оказывается, они вместе с Тони уже какое-то время другую работу искали. Тони прошлую смену проработал в Ньюмафруте, а не то, что мы думали – и теперь со следующей недели уходит к ним на постоянную. И Томаш вместе с ним… Мы хотим, чтобы ты занял его место. Конечно, Салим тебе поначалу поможет, ты же знаешь, он сам долгие годы был начальником «серой» смены. Впрочем, мы не сомневаемся, что ты очень быстро разберёшься и прекрасно справишься. Зарплату будешь получать соответствующую, но, конечно, не сразу. Сначала побудешь на испытательном сроке, скажем, три месяца…

Итак, меня не увольняют. Мне не отдают «ночную», вместо этого меня выбрасывают из «коричневой» смены, чтобы успокоить Владека, не оставляют мне выбора и не дают возможности требовать большей платы, чем до этого получали Владислав с Томашем. И даже их денег мне придётся ждать. Но не увольняют. Томаш свалил раньше всех. Я собрал все силы, чтобы не показать им своего облегчения. Рано.

– Месяц, – я поднял голову. – А то, правда, уйду.

Оуэн повернулся к Салиму. Салим внимательно посмотрел на меня и, впервые за встречу, подал голос.

– Не уйдёшь, сам знаешь. В конце концов, дело не только в деньгах…

– Вот и славно, – Оуэн удовлетворенно кивнул, сел за стол и совершенно другим, дружелюбным и непринужденным голосом обратился к Васе. – Васа, спасибо тебе, что ты подала нам сигнал про Владислава, мы будем иметь это в виду. Пожалуйста, никому пока ничего про это не говори, ладно? Снимать головные уборы в цехе и складе нельзя, я знаю, что ты это знаешь, поэтому у тебя, к сожалению, будет дисциплинарное взыскание с занесением в личное дело, активное на двадцать четыре месяца. Но ты знаешь, у меня у самого таких два активных, у Салима за его годы работы здесь, я даже не знаю…

– Ой, – Салим покачал головой, – я сбился со счёта.

Оуэн довольно улыбнулся.

– В общем, не переживай. Как ты понимаешь, вас в смене тоже ждут перестановки, но я уверен, тебе они пойдут только на пользу. Но это мы обсудим потом, а пока ты свободна, по дороге позови, пожалуйста, Викки к нам, нам надо с Мартом бумаги оформить, ну и детали обсудить.

Васа, по-видимому, ошарашенная поворотом событий, молча вышла. Вчера она осталась ночевать у меня и на заседание мы приехали вместе. Несколько лет назад, попив во время рабочего дня кофе с нашим новым подающим надежды мастером, выслушав её жалобы на несправедливость, я поймал в цехе Салима. «Как тебе Васа?», – спросил я его тогда, и он ответил, что в восторге от неё, что это – будущее цеха, и Оуэн со Спенсером в неоценимом долгу перед ним, Салимом, что он её разглядел и привёл на контракт. «Она очень крутая, в будущем круче тебя будет, Мартина, вот увидишь!», – гордо и с видимым удовольствием завершил он. Я усмехнулся: «Ты как галерист, нашедший на завалах в благотворительном магазине картину Рембрандта», – и было видно, что сравнение Салиму понравилось. «Сделай так, чтобы ей нормально платили, а не то, что по стандарту людям младше двадцати одного года платят», – сказал я. Салим сказал, что не получится, что, как мне самому известно, никогда Спенсер не будет платить больше обязательного и с этим ничего не поделать, Салим сам чуть ли не минимум получает. Тогда я рассказал ему почему вспомнил про галеристов. Рассказал, как пару недель назад на выходных мы гуляли с Сандрой по Лондону, пытаясь насладиться последними днями вдвоём, как мне вдруг почудилось что-то безумно знакомое, что-то почти забытое за одним из окон. Как мы стучались в закрытую галерею, где владелец готовил зал к выставке «Нераспустившиеся бутоны», как он согласился впустить нас, а мы помогли ему развесить картины, когда-то подающих надежды, но пропавших из живописи раньше, чем смогли реализовать свой потенциал, современных художников. Как он, увидев в нашем знакомстве добрый знак, предложил мне работу. «Сделай так, чтобы ей нормально платили», – попросил я. «Не уйдёшь», – Сказал тогда Салим. «Уйду», – заверил я. Салим посмотрел на меня и больше ничего не сказал. Со следующей смены Васа получала стандартную, без скидки на возраст, ставку мастера, а мне, наконец-то, дали официальную должность начальника секции с положенным официальному начальнику секции, руководителю производства, бонусом. Мне не пришлось больше убеждать себя, что я не могу принять то предложение, потому что для жизни в Лондоне это слишком маленькие деньги и даже для жизни в Мейдстоне эти деньги слишком маленькие, а у меня к тому же ребёнок на подходе. Мне не пришлось больше искать способа не задавать себе вопрос: почему я никак не могу решиться уйти. Я нашёл причину, почему я должен остаться. Я остался и ни разу об этом не жалел. Я посмотрел на Салима.

– Ты бы поговорил с ней. Она будет переживать. Из-за Владека…

Салим понимающе кивнул и, перемигнувшись с Оуэном, вышел. Я думал, что хорошо, что не попросил Ви помочь вчера с краской, не до того было. Теперь всё равно придётся осветлять.

Цех готовился к началу новой смены. Возницы развозили фрукты, мастера сновали от Центра Управления к линиям и от линий – к окошку сигнальной комнаты, заказывая сигналы и наклейки на первые утренние ордера. С двух концов цеха время от времени доносились короткие окрики начальников секций. Справа – звонкий привычный руководить голос вернувшейся из отпуска Неринги. Слева – менее уверенный голос нового начальника секции «цитрусовых», вступившего в свою должность одновременно со мной, подобно мне всё ещё находящегося на испытательном сроке. Мне не удалось сократить срок, и я даже не спрашивал о прибавке, но кое-что мне всё-таки удалось выторговать. Кристина подала мне распечатанные листок со списком агентурных на сегодня. Двадцать шесть человек, восемь тяжелых, восемнадцать лёгких. Взгляд запнулся за фамилию Рогожевский и я нахмурился. Мы договорились с Оуэном, что возьмём Тракайтиса на контракт в мою смену, я был уверен, что со временем из него получится толковый мастер, а то и начальник секции. Подходящий материал. Естественно, контракт с ним подпишут по настоящим документам, так что не стоило ему сейчас лишний раз с поддельной фамилией в цехе светиться. Я присмотрелся внимательнее к листку. Нет, не он. «Гильяна С. Рогожевский». Значит, Чори позвонил Румену. Надо будет аккуратно присмотреться к Гильяне. Есть подозрение, что после всего, что с ней было и она может оказаться подходящим материалом. Если, конечно, английский выучит.

К Центру Управления подошёл Салим. Посмотрел на меня, хлопнул, подбадривая, по облачённой в новый красный халат спине:

– Готов?

Вместо ответа я громко засвистел. С разных концов цеха начали сходиться возницы, мастера линий, начальники секций. Контролёрам качества не обязательно присутствовать на цеховых планерках, формально они отдельный департамент, но в этот раз пришли и они. Всё утро я чувствовал на себе осторожные напряженные, бросаемые украдкой взгляды. Теперь, наконец, весь старший состав смены откровенно рассматривал меня. В основном – с тревогой и опасениями. И только один, поглаживающий новую светоотражающую жилетку, смотрел на меня с бесконечной преданностью и обожанием. Флориан. Новый начальник секции «цитрусовых» «серой» смены. Моей смены. Когда он узнал, что всё-таки остаётся на контракте, он плакал. Возможно, и из него будет толк. Хотя бы в «его» дни. Я откашлялся.

– Вы все меня знаете! Я здесь не для того, чтобы работать против вас, я здесь, чтобы работать с вами! С первых дней существования «Любви и Покоя» смена «А» была предметом гордости компании, все – складские, офисные, все – всегда знали, что именно «серая смена» костяк и опора этой организации! Я горд и счастлив наконец-то быть её частью, я надеюсь, вы все увидите, что я достоин этой чести! Покажем Владиславу и этим зазнавшимся «коричневым» как на самом деле надо работать!

Я поднял кулак над головой и улыбнулся, словно предлагая при всей искренности моих слов, всё-таки не принимать их слишком серьёзно. Мастера кивали – им нравилась самоирония моей улыбки, но им понравился, даже если они не хотели признавать это, и мой пафос. Я поднял глаза на висящий на стене за сгрудившимся вокруг меня людьми циферблат. Семь пятьдесят две. Через пару минут можно будет запускать оперативников. Пару минут назад, если не выбился из расписания, взлетел в Лутоне самолёт с Сандрой и Данканом. Я не смог отвезти их. Я поднял глаза ещё выше. Под потолком поперёк цеха тянулись массивные металлические балки. Как много раз прежде, я подумал, что любая из них подошла бы, вопрос только в том, как до них добраться. И ещё, что всё-таки надо позвонить Ренате – кроме неё, кажется, друзей у меня не осталось. Впрочем, мне и платят здесь не за то, чтобы я заводил друзей.

Начинался первый день смены.

Сноски

Notes

[

←1

]

Не возвращать (англ).