Председатель

Глава 1

— Слово для отчетного доклада предоставляется Председателю президиума Верховного Совета Советского Союза, Генеральному секретарю Центрального комитета Коммунистической партии товарищу Скамову Михаилу Дмитриевичу.

Сияние ламп. Громадные хрустальные люстры. Зал, похожий на Кремлевский Дворец Съездов, тысяч на пять мест, не чета Большому театру.

Я собрал бумажки и шаркающей старческой походкой двинулся к трибуне, на груди в такт шагам закачались награды. Дойти бы, не упасть, в моем возрасте это не шутка...

Съезд победителей встал как один человек и приветствовал меня оглушительными аплодисментами.

Соратники за спиной хлопали в ладоши с не меньшим энтузиазмом — Муравский, Красин, Ульянов, Чернов, Кропоткин, Натансон, Савинков, Губанов, Сталин, Жаботинский…

“Господи,” — мелькнуло в голове — “а его когда успели избрать?”

Добрался, поправил микрофон, разложил текст, прокашлялся… черт, в горле сухо как при похмелье, хорошо хоть графин тут стоит. Налил полстакана, предательски звякнув несколько раз о край, выпил до дна.

Собрание терпеливо ждало.

— Тоа… кх-кхе… ини… — несмотря на воду, в глотке першило, и я подавился первыми словами.

Из зала на меня смотрели тысячи глаз. Все первые ряды занимали известные мне люди — военные, ученые, инженеры, путейцы, кооператоры…

— Тоа… — попытался я еще раз.

— Жги, Митрич! — выкрикнул из партера Ваня Федоров.

Горло сжало как обручем, язык еле ворочался. Похоже, я не смогу выдавить даже пресловутые “сиськи-масиськи”...

Понемногу нарастали шепотки, сливаясь в гул.

— Тоа… — я закашлялся, глаза налились слезами.

Схватило сердце, тело повело влево, рука скрежетнула ногтями по бортику кафедры, а я завалился на пол, безуспешно цепляясь за опору.

И проснулся.

— Миша? Что с тобой, ты такие странные звуки издавал… — поднялась на локте Наташа.

— Кошмар, просто кошмар, спи, — я вытер мокрый лоб и откинулся на подушку.

— Тебе надо пустырник на ночь пить…

Да тут пустырником не отделаешься, такие дела идут...

Зима 1916-1917

На перронах Николаевского вокзала мы заметили пока только одно изменение — вместо привычных жандармов и городовых стояли по двое-трое молодые ребята с красными повязками. Одеты они были пока что вразнобой, но Московский совет уже думал, как привести “народную милицию” к презентабельному виду.

Оглядывая пути, составы и паровозы я зацепил взглядом толпу пассажиров третьего класса, среди которых вдруг мелькнул знакомый облик. Я прищурился… похож! Вроде бывший пристав Кожин, но далеко, не разглядеть. Только я собрался кликнуть патруль и послать за ним, как засвистел наш паровоз, Наташа поцеловала меня на прощанье и перекрестила на дорогу.

— Бросьте эти поповские штучки, мадам Скамова. Нам, революционерам, это неприлично, — с максимально суровым видом поцеловал я ее в ответ.

Тем временем заинтересовавшая меня согнутая фигурка скрылась среди людей, пара и вокзальной суматохи. Ну и черт с ним, не до приставов сейчас, нам до Петрограду пора, в помощь Муравскому и Носарю, уж больно там все круто заварили. Оттого пришлось и делегацию собирать серьезную, и охрану с собой брать, и целый поезд у фон Мекка выпрашивать. Бог весть как там с жильем и питанием обернется — а у нас все с собой.

Красин, Губанов, Савинков, увязавшийся с нами Тулупов и председатель Московского Совета товарищ Скамов — избрали меня без малого единогласно. Город оставили на Ваню Федорова, Медведника и Митю, Сокольники на Терентия, кооперативы на Свинцова. Отбили телеграммы Ломоносову и Собко, получили зеленый свет и поехали со спокойным сердцем — было кому нас заменить, выросли отличные кадры и в Симонове, и на Пресне, и в Центросоюзе. За комитет Городской думы мы тоже не беспокоились, там все больше говорильня и ее неизбежная спутница бестолковщина, вся власть в Москве реально в руках Совета. Наиболее дельные работники из комитета Гордумы бились-бились неделю, потом плюнули и потихоньку подались к нам под крыло.

Так что трамваи ездили, электростанции работали, с продовольствием тоже норма — Совет первым делом наложил арест на спекулянтские запасы. Порядок худо-бедно поддерживали патрули Красной гвардии и военных, даже с юнкерами в училищах договорились. Но вот ликвидация в революционном угаре городской полиции уже вышла боком — в городе пошаливали, особенно ночью. До серьезной стрельбы пока дело не дошло, но дойти могло и нужно срочно принимать меры.

Савинковцы взялись за правопорядок в городе, чему немало помогло, что при освобождении политических мы сумели не выпустить уголовных. Ну и что почти всех городовых и жандармов спасли от самосуда отряды красногвардейцев во главе с ребятами Бориса. Сейчас сатрапы прежнего режима сидели под временным арестом, заодно проходили фильтрацию, и наименее одиозные уже возвращались на службу, пока в качестве консультантов.

О чем Савинков и докладывал по дороге в вагоне, оборудованном под учебный класс.

— Почти весь состав сыскной части приступил к службе, во главе опытнейший следователь Карл Маршалк. Я еще хочу в Питере найти Кошко и перетащить к нам. С жандармами плотно работаем, четверо уже согласились на сотрудничество, сейчас пишут обстоятельные справки о методах и что-то вроде учебных пособий.

— А низовой состав?

— Пока только патрули. Желающие есть, сейчас создаем краткосрочную школу милиции.

К здешней “февральской революции” в ноябре подпольное наше государство подошло, что называется, в силах тяжких. Но без армии и полиции. И если армия у России еще была, то вот с полицией требовалось создавать все почти что заново, участки разгромили по всей стране, не обошлось и без расправ над полицейскими.

А так — кооперативы охватывали восемьдесят с лишним миллионов человек, правда, серьезно рассчитывать можно было лишь на треть. Остальные по преимуществу были дети и “на новенького” — очень здорово выросла численность за три года войны, когда людей приперло, а пример “старых” кооперативов показывал, что скопом выживать куда легче. Но проникнутся артельным духом за это время деревенские, конечно, не успели и чудили порой очень неслабо. Пользуясь растерянностью, а то и отсутствием местных властей, мужички-богоносцы начали потихоньку растаскивать усадьбы и явочным порядком приватизировать барскую землю. А вот артелям это было невыгодно, куда правильнее было на этих землях создать новые “колхозы”, а в усадьбах — школы, больницы или там центры переработки продукции.

— Так что в деревне у нас намечается неожиданный классовый раскол, — излагал обстановку Губанов середняки-артельщики за социализм, а голь перекатная во главе с кулаками — за приватизацию.

— Что, прямо все-все?

— Нет, конечно, и зажиточные многие с нами предпочитают сотрудничать, и среди бедняков Союз Труда популярен, но стоит нам упустить, как все покачнется.

Казалось бы, рецепт известен — Комбеды, натравить неимущих на богатеньких, но оно нам надо? И крепких хозяев расточат, а они нужны как противовес, чтобы артели не борзели, и демагоги мелкотравчатые наверх вылезут… Плохо кончится, родной.

Срочно, прямо срочно нужен Чернов с его эсерами, без них мы ничего толком в деревне не вытянем.

Пока же мы собрались пить чай и тут, уловив паузу, заговорил Леша Тулупов. Долгое время он оставался как бы “законсервированным”, то есть, состоял в организации чисто формально. Сам при этом занимался педагогикой — организовал три школы, одну из них в колонии толстовцев, печатал учебники и тому подобное. Даже в классные чины вышел, не генерал, но коллежский асессор по министерству народного просвещения. Впрочем, он всегда тяготел к административной и академической работе, методичен до занудности. И таких вот “спящих” у нас после первой революции было много, время от времени они нам помогали по мелочам, а сейчас стали фактически кадровым резервом. Ну, те, кто убеждений не поменял, конечно.

Так Леша насел с тем, что нужно все бросить и немедленно учинить реформу образования. Вот прямо сейчас вынь да положь ему всеобщее хотя бы начальное. Нет, он, конечно, прав и без этого ни о каком развитии страны и речи быть не может, но, блин, вотпрямщаз? Тут новой власти без году неделя, фронт того и гляди треснет пополам, в городах с продовольствием все не здорово…

Ему талдычили, что у нас почти поголовная грамотность в артелях, что рабочие курсы и народные университеты в каждом городе (и вот голову на отсечение, что их больше, чем в моей истории), но Леша упертый, его не проймешь. Желаю быть царицею морскою, то бишь великим просветителем. Своего рода фанатик, хоть и в полезном направлении.

Заткнуть его удалось только когда вспомнили про стандартные вопросы — а есть ли у вас план, мистер Фикс? В смысле, есть ли проект реформы? Источники финансирования? Сколько надо школ построить? Где для них взять учителей?

Очень Тулупов озадачился и ушел в свой угол, что-то черкать, время от времени приставая к мне с вопросами по строительству школ.

— Алексей, чтоб ты нам был здоров! Сделать проект мы сделаем, ты только скажи, что тебе нужно. Сколько классов должно быть? Пять, десять, двадцать? Сколько педагогов?

И он уходил опять что-то высчитывать. Ничего, до Питера доедем, сдадим его министерским, там тоже умные головы есть, над реформой давно думают, пусть Леша их взбодрит.

В Лихославле нас дожидалась телеграмма от Муравского — в столице бардак и погромы, делегация Петросовета будет встречать нас на станции Тосно. Отбили ответную с просьбой дать подробности, а сами снова засели в учебном вагоне, пытаясь понять, что же там творится.

Информация поперла начиная с Волочка, причем, прямо скажем, поганая.

Не в пример Москве, на брегах Невы все обстояло гораздо хуже. У нас-то крепкий Совет, на фоне которого потуги городской думы смотрелись хило, а тут неслабая Дума Государственная, подпертая военными. Плюс бешеные толпы запасных, вышедших из-под контроля. Минус количество винтовок — если в Москве мы тупо стрясли с думцев тысяч восемьдесят винтовок для Красной Гвардии, то в Питере этот номер не прошел и Петросовет вынужденно опирался на солдат и матросов, у которых в голове ходили очень разные мысли. Положение в городе сложилось неопределенное, пагубное безначалие, как писал Салтыков-Щедрин. По улицам туда-сюда носились грузовики, набитые солдатами, матросами и вооруженными штатскими, все в красных бантах и пулеметных лентах, эдакий революционный шик. Причем что это за люди — никто не понимал, то они кого-то разоружали, то их, аресты произвольные, пальба… Под видом поисков “контрреволюционеров” пошли грабежи с разбоями и даже убийства. А начиналось-то все с митингов и демонстраций, “Свобода!”, но что-то пошло не так. Опять же, с продовольствием в столице было куда хуже, чем в Москве — вокруг болота-с, на одном финском молоке не далеко не уедешь.

В Окуловке получили продолжение первой депеши: революционные массы добрались до винных складов, и понеслось. Мало-мальски надежными Петросовет считал учебные команды, школы прапорщиков, офицерские училища и некоторые экипажи Балтфлота, все остальные пошли вразнос. Штаб округа до появления Корнилова сопли жевал, не зная, что делать. Предыдущий командующий Хабалов вообще витал в облаках и, например, когда ему доложили, что в ходе революционных выступлений казак зарубил городового, воскликнул “Вот уж этому я никогда не поверю!” Хорошо хоть Лавр Георгиевич войска малость в меридиан привел и начал устанавливать порядок, но, как оказалось, поздно.

Часть третья, телеграмма в Малой Вишере, педантично сообщила как хвосты за хлебом смешались с пьяными солдатами и что в городе третий день погромы, причем безадресные. Под раздачу первыми попали “немецкие” заведения, потом еврейские со сходными фамилиями на вывесках, а потом дело дошло до “контрреволюционеров”. Стоило кому-нибудь обозвать лавочника или приказчика “провокатором”, как пьяная толпа разносила лавку. И хорошо если указанный успевал удрать и остаться в живых.

Попутно людское скопище разнесло здание Окружного суда и Дом предварительного заключения на Шпалерной улице, из коих, а также из “Крестов”, выпустили всех сидельцев, невзирая на то, политический он или уголовный.

Но это, как оказалось, еще цветочки, ягодки питерцы приберегли для последнего сообщения, полученного в Чудово. Отрекшийся Николай находился в Пскове как бы под стражей, а императрица — в Александровском дворце. Вот ее Временный комитет Госдумы и решил арестовать и направил в Царское село специального комиссара с отрядом. И нет бы сделать это тихо, не привлекая лишнего внимания, хрена там, распирало, надо было непременно речь произнести, мать их!

За комиссаром немедленно увязалась громадная орда доброхотов, подогретых вином.

— Вот, в общем, так и вышло, — мрачно рассказывал встретивший нас в Тосно Муравский. — Тысячи две человек, ворвались во дворец вслед за комиссаром…

— А конвой что? — удивленно спросил Савинков.

— А что конвой… казаки сами с красными бантами по Царскому ездили.

— И что дальше? — подбодрил Красин

Коля только рукой махнул и отвернулся.

— Все плохо, товарищи, — продолжил за него Носарь. Ворвались, начали громить, прислуга разбежалась. Комиссар как раз до личных покоев добрался и только предложил одеться и проследовать за ним, как в толпе заорали “Немку спрятать хотят!”, ну и…

— Что “ну и”? Что вы мямлите? — не выдержал я.

— А то! — неожиданно твердо выплюнул Коля. — Штыками перепороли, как Драгу Сербскую. Дворец разгромлен и сожжен.

— А дети? — охнул Губанов.

— Девочек отстояли, половина отряда полегла.

— Наследник?

— Кровью истек. Видимо, в свалке зацепили, лейб-медик его выдернул, да пока отбились, пока пожар тушили, стало поздно.

Мать, мать, мать! Хотел без расстрела в Екатеринбурге обойтись — так пожалуйста, никакого Ипатьевского дома не будет, все как заказывали. Зато будет Александровский дворец. Ммма-а-ать…

Я расстегнул сумку, вытащил взятую в дорогу плоскую фляжку — чуял, что пригодится. Глоток спирта провалился в живот, как вода, фляжка пошла по рукам.

— Свидетели есть? — продышавшись, задал вопрос.

— Ищем, — буркнул молчавший доселе Вася Шешминцев.

— Найти. Любой ценой. Установить зачинщиков, арестовать и судить.

— Так судьи же разбежались…

— Революционным судом. Вы Совет или кто?

Муравский с Носарем переглянулись.

— Черт, как все нехорошо вышло! — с тоской проговорил Красин. — Ладно, давайте думать, что мы из этой ситуации извлечь можем. Сколько у вас рабочей милиции?

— В списках пока девяносто восемь тысяч человек, но оружия мало, едва-едва каждый четвертый.

— Запасных в городе сколько?

— Почти полмиллиона, — подал голос Вася.

— Точнее!

— Четыреста двадцать — четыреста тридцать тысяч.

— Под это дело можно у Думы винтовки вытребовать, — заметил черкавший в блокноте Красин.

— Именно. Мотивировать созданием противовеса запасным.

— В казармы все равно идти надо, говорить с солдатами, — заметил Губанов, — там и артельных, и рабочих много.

— Правильно, формировать из них какие-нибудь “революционные роты”, и аккуратно устанавливать контроль над оружием, — Леонид говорил и продолжал писать. — Затребовать офицеров для подготовки отрядов Красной Гвардии. В частях продвигать командиров, которых солдаты уважают, но понемногу закручивать гайки. Надеюсь, никто не догадался издать какой-нибудь приказ о введении демократии в гарнизоне?

— Нет, мы как договорено, — замотал головой Носарь. — Был там один присяжный поверенный, Соколов, что-то говорил насчет отмены чинов и званий, так мы на него на улице выпивших солдат натравили, еле отбился и с тех пор большой сторонник укрепления дисциплины.

— Нам бы с Корниловым договориться, как в Москве, — ввернул Муравский.

— Есть у меня знакомый в отделе генерал-квартирмейстера, попробую через него.

— В Огенкваре? — поднял голову Савинков. — Однако, уровень.

— Ну так Болдырев же, поедем вместе, познакомлю.

Столица производила удручающее впечатление. Заколоченные досками витрины, неубранные улицы, местами пьяные компании и поверх всего бардака — красные флаги, лозунги и банты. Офицерство после событий в Царском селе раскололось на три группы, самая большая встала в демонстративную оппозицию к новой власти, вернее, игнорило ее и выполняло только приказы военного командования.

Некоторые взъярились, один прямо в Таврическом дворце, пользуясь всеобщей неразберихой, устроил стрельбу и успел положить пять человек, прежде чем его самого изрешетили набежавшие солдаты. Еще от полусотни до сотни монархистов было застрелено, заколото или иным способом убито непосредственно в частях. Это при том, что свежеизбранный Центробалт удержал ситуацию на флоте, расправ над флотскими командирами в Ревеле, Кронштадте и Гельсингфорсе не было. Закон сохранения, мать его.

Ну и небольшая часть офицеров пошла-таки на службу Думе — судя по всему, это были прожженные прохиндеи и приспособленцы.

Командующий округом генерал Корнилов за пару дней сумел привести в нормальное состояние учебные команды нескольких полков, и теперь они несли караулы в Таврическом дворце, охраняли министерства и посольства. Послы же ничего внятного не высказали, и неудивительно — сами подпихивали ситуацию к отречению и смене власти. Причем что в Англии, что во Франции революции кончались казнью монархов, уж это они должны были помнить.

Корнилов организовал охрану госпиталя Веры Гедройц, куда поместили дочек царя. И арестовал остальных членов императорской фамилии — целее будут. Николая же теперь охранял целый георгиевский батальон — и Алексеев, и командующие фронтами единогласно приняли такое решение, во избежание расправы над бывшим царем. Но по сообщениям из Пскова там нужнее врачи-психиатры, как бы Николай от таких новостей не рехнулся, жену-то он реально любил, а тут еще и сын…

По городу видно, что власть думцы взять-то взяли, но пользоваться ей не умеют. Да что там думцы! Упустили город, сейчас надо все приводить в порядок. Об этом пришлось долго спорить с членами Петросовета в особняке Кшесинской. Зря, конечно, они в Таврическом дворце не остались, чтобы Думу и Временный комитет мало-мало контролировать, ну да ладно, будем держать дистанцию.

В особняке все было устроено на удивление правильно — телефонисты, машинистки, охрана, разделение по комитетам — и причина этого довольно скоро объявилась. Звали причину Петя Рутенберг, вывалился он на меня из дверей с объятиями и горящими глазами. Впрочем, вечер воспоминаний не состоялся, дел было по горло.

Пока, в отсутствии “шведов” порешили наш подпольный актив легализовать лишь частично, потому как нужно сохранить глубокий резерв. Хрен его знает, как там дальше повернется, вдруг утратим некие территории? А так будет там действующая сеть.

Ну и главное — самим наверх не лезть, дать кадетам облажаться по полной, хотя куда уж больше. Но у нас пока ни сил, ни возможностей взять власть не хватает, нужно создавать Советы везде, где только можно, усиливать там влияние “практиков” и понемногу всю эту структуру унифицировать. Ровно по программе, выработанной эмигрантским “теневым кабинетом” в Швеции.

— А зачем тогда Советы?

Незнакомый делегат, наверное, из новых, из заводских, еще не успел во все вникнуть.

— Сейчас главный лозунг “Вся власть Учредительному собранию!” Выборы мы однозначно выиграем, — поддержал план Муравский. — Мы ведь и в куда худших условиях Думу выигрывали.

— Вот именно. То есть, если мы проведем большинство в Учредительное, то просто проголосуем о передаче власти Советам.

— Так кадеты возмутятся! — возразил новенький.

— Кадетам от убийства в Царском теперь не отмыться, так что флаг им в руки, барабан на шею, — делегаты усмехнулись, а я продолжил. — Опять же, если сейчас взять власть, то мы все проблемы не вытянем. А так, в тени Думы, подучимся на ходу, разделим ответственность — заслуги нам в зачет, а за провалы пусть эти клоуны отдуваются.

И тут как прорвало. Заговорили почти все сразу, перебивая друг друга, выкладывая давно задуманное и только что пришедшее в голову.

— Надо съезд Советов готовить, общероссийский.

— Правильно, причем в Москве.

— И профсоюзов! Сперва по отраслям, потом общий.

— А что с армией? Солдаты воевать не желают.

— Запасные да, не желают, им и тут хорошо.

— Фронт хочешь-не хочешь, держать надо. Если немцы сомнут, революции гаплык.

— Значит, нужно как-то усиливать армию, — кивнул Красин. — Создавать ударные части, отряды Красной Гвардии, объяснять, пропагандировать. “Ушел с фронта — отдал немцу свой хлеб”, в таком духе. И никаких “демократизаций”.

Все верно, несущий каркас, как в строительстве.

— Почему?

— А ты на улицы посмотри. И Царское Село вспомни. Стоит открыть калитку, такое попрет — потом не расхлебаем. Так что пока никакой воли комитетам в строевых и боевых вопросах.

Делегаты Совета переглянулись и только собрались возразить, как от двери неожиданно раздалось с легким грассированием:

— Здравствуйте, товарищи!

Я повернулся на знакомый голос — Ленин! Ленин и Андронов! Но как?

— По льду, товарищи, по льду. Балтика встала, так мы через Аланды на санях и вот здесь! — радостно сообщил Старик, вешая в углу пальтишко и ушанку. — В Швеции остались за старших товарищи Гарденин и Коба. Там сейчас составляют списки на выезд, за месяц должны сюда всех переправить.

Ну и отлично, теперь я за Питер спокоен. И за пропаганду тоже.

— Что решили? — присел к столу Ильич.

— Да все как планировали. Союз Труда входит во все общественные структуры и не входит в государственные.

— То есть де-факто брать власть, де-юре от нее дистанцироваться. Замечательно, замечательно! — Ленин потер озябшие руки. — Выборы в Учредительное собрание когда намечаются?

— Будем продавливать на февраль, чтобы собрать как можно раньше, примерно в апреле.

Глава 2

Зима 1917

На первом этаже давно знакомого заводоуправления Нобеля было шумно, многолюдно и накурено до неразличимости лиц в трех метрах, несмотря на то, что курильщиков выгоняли на мороз.

— Следующий! Лесснеровцы! — выкрикнул сидевший за столом парень студенческого вида и поправил большую тетрадь перед собой.

К нему сквозь толпу двинулись двое рабочих средних лет с красными повязками, еще один высунулся в дверь на улицу и крикнул “Максим! Максим! Наша очередь!”. На него зашикали — из приоткрытой двери шарахнуло морозным воздухом, немного разогнавшим клубы дыма.

За спиной студента, занесшего перьевую ручку над записями, встал один из делегатов, которого я видел в особняке Кшесинской. Перед столом — дядьки-красноповязочники, кричавший и, видимо, тот самый Максим, куривший на улице.

— Завод Лесснера, вот список, — подал бумаги усатый дядька, — семьсот пятьдесят восемь человек.

Делегат принял бумагу, пробежал ее глазами и недоуменно спросил:

— Погодите, так вы что, котельный завод Лесснера? А где с механического, с “Нового Лесснера”?

— Курят они все, давайте пока нам.

— Черт с ними, выписывай.

Студент застрочил в книге, делегат размашисто расписался и протянул бланк усатому.

— Вон, в углу у делопроизводителя поставьте печать Петросовета и вперед, в арсенал. Телеги или автомобили есть? Двадцать шесть ящиков с винтовками и пятьдесят один с патронами.

— Есть, есть, — пробасил усатый. — Патронов только маловато, они же по шестьсот в ящике?

— По восемьсот, в пачках без обойм. Пока по пятьдесят на ствол, потом еще будет.

Лесснеровцы двинулись к выходу — кричавший и Максим радостно, а старшие недовольно крутя головами.

— Сахарный завод Кенига! Кениговцы! Тоже курят? Тогда фабрика Гергарди!

— Тут порядок, пошли, глянем, как на руки выдают? — потащил меня вглубь Красин.

Там тоже все было налажено и революционный прогресс двигался в ритме танго. Во дворе стояла пара грузовых АМО, с которых снимали тяжелые ящики и подтаскивали в помещение. Так же сидели за столами студенты-гимназисты, к ним по одному, громыхая тяжелыми ботинками, подходили рабочие — люди, никогда не державшие в руках не то что “катеньку”, но даже и пятьдесят рублей. Студенты сверяли фамилию со списком, сзади из ящика подавали новенькую винтовку. Красногвардеец брал ее в руки, клацал затвором, его фамилию и номер винтовки вносили в разграфленную на клетки амбарную книгу и давали расписаться в получении.

Я улыбался, а Леонид с неожиданной досадой сказал:

— Надо было двести тысяч требовать.

— И куда бы ты их дел?

— Запас карман не тянет…

— Вот ты куркуль...

— Сам ты! Кто двести пулеметов и автомобилей захапал?

— Ну я.

— Вот! Ты жадный!

— Я не жадный, я хозяйственный.

Двести автомобилей очень помогли Петросовету развезти по районам полученные сто тысяч винтовок, а после установки на них пулеметов Красная Гвардия получала летучие отряды, готовые прибыть по вызову буквально через 10-15 минут.

Расщедрились военные и Временный комитет Государственной Думы неспроста. Для начала, на меня возжелали посмотреть послы. После смены власти, они старались познакомиться с наиболее влиятельными фигурами, в это число попал и я — судя по всему, у них был неплохо налажен сбор информации. Впрочем, ничего удивительного, и Морис Палеолог, и Джордж Бьюкенен коротко общались с думцами и масонскими кругами и были в курсе всех дел.

Палеолог вполне демократично посетил меня с утра в поезде Моссовета, не побрезговав подъехать на запасные пути. После двадцатиминутной беседы он убедился, что я не собираюсь агитировать за Германию и откланялся. С Бьюкененом встреча состоялась уже в Таврическом дворце — ни о каком визите ко мне сухощавый англичанин даже и не мог помыслить, а мне было некузяво принимать его приглашение на завтрак в посольстве. И тоже весь разговор крутился вокруг отношения к немцам, к продолжению войны, к возможности сепаратного мира. И после этого разговора у меня появилось чувство, что англичане знают о деньгах германского генштаба. Без деталей, но какие-то подозрения имеют, уж больно специфические вопросы задавал посол.

Но фильтр мистер Скаммо прошел, особенно послам понравилось мое заявление, что проливы России не нужны, вполне хватит участия в международном контроле. Так что дипломаты дали добро или что там у них, и мы втроем — Носарь, как председатель Петросовета, я как председатель Моссовета и Красин как куратор боевых групп — составили делегацию на переговорах об оружии.

Господа Родзянко и Львов и поначалу ходили вокруг да около, вещали о революционном долге, высших интересах России и никак не желали переходить к делу. Пришлось самым наглым образом надавить на них, пугая новым всплеском “революционной активности” — еще не все винные склады были разбиты и разграблены. Думцы вздрогнули, комендант гарнизона Энгельгардт, кооптированный во временный комитет, взглянул на нас с интересом.

Тут нам карта и поперла. Мы развернули проект создания комендатур рабочей милиции по фабричным районам (фактического противовеса разгулу запасных), потребовав жалкие сто тысяч винтовок с патронами, немножко автомобилей и пулеметов. И офицеров для обучения. Ну и заодно заявили, что видим себя исключительно на городском уровне, а что там общероссийское правительство — это не наше дело. Похоже, именно это больше всего и хотели услышать временные, так что мы тоже установили двоевластие, только не по вертикали, а по горизонтали. Пусть пока поиграются, создадут Временное правительство — состав-то Прогрессивный блок еще два месяца назад согласовал, правда, господа кадеты и иже с ними записали в министры только себя, любимых, и начисто забыли о сотне депутатов от Союза Труда.

А тут такое облегчение — левые во власть не лезут. Так что Красин прав, мы могли вытребовать и двести тысяч винтовок, и даже броневики. А вообще черт-те что происходит — незнамо кто по незнамо чьей санкции вооружает целую армию.

Петросовет организовал перевозку и выдачу стволов и патронов, уже на следующий день “свои” и прикомандированные офицеры начали обучения заводских отрядов. Оставив Красина разбираться с внезапным богатством, я повез Савинкова к Болдыреву. Лавр Максимович принял нас частным порядком на квартире, чтобы зря не светить ни своих подчиненных, ни нас перед ними. Очень мило располневшая Маша накрыла нам чай, к которому мы смогли приступить только после того, как Аксюта, Максим и Петя выспросили у меня все про своих подружек — моих дочек.

— Кстати, как там наш герой-беглец? — тоже не удержался генерал.

— Отлично, командует рабочей гвардией Симоновского района и создает автоотряд.

— А здесь как? Винтовки сумели получить?

Я поведал в лицах историю переговоров с Временным комитетом, вызвав лишь недовечивую ухмылку Болдырева. Поправив свои малость поседевшие володыевские усы, он заметил, что случись этот разговор год-полтора назад, ничего бы нам не обломилось. А нынче военное производство в империи раскачалось, и снаряды с пулеметами и винтовки с патронами идут на склады потоком.

— Вон, в одной только Казани на складах больше миллиона снарядов, полтора миллиона пудов нефти, двенадцать тысяч пулеметов…

— Погодите-погодите, это что, все вместе хранится?! — остолбенел Савинков.

— Ну, не вместе, но близко.

— Вы можете повлиять на то, что хотя бы пулеметы оттуда вывезли?

— Зачем? Там удобные склады…

— Лавр, ты видишь, что творится с войсками? — влез я. — Дисциплина падает, и если завтра в Казани часовой бросит окурок, не видать нам миллиона снарядов. И вообще, хранить вместе взрывчатку, нефть и оружие — на редкость дурацкая идея.

Еще какая дурацкая, я помню на военной кафедре нам даже специальный подрывной комплект показывали — продолговатые заряды взрывчатки и зажигательная мина-поплавок. Из зарядов собирается рамка, ставится на резервуар, поплавок кладется рядом, метрах в пяти. Как сработает взрыватель и заряд пробьет стенку — из прямоугольной дыры начинает хлестать нефть, поток подхватывает мину и через несколько минут она поджигает черное золото. И привет, по всему хранилищу растекается море огня, самое то, что снарядам нужно. И пусть до подрывных комплектов еще лет пятьдесят, но ведь немцы не дураки, вполне могут обойтись подручными средствами, ради такого дела даже агента не жалко потерять.

Выслушав все это, маленький генерал вытащил из нагрудного кармана записную книжку и черкнул в ней пару строк. А потом докончил рассказ про военную промышленность, с драматическими подробностями секвестра Путиловского завода год назад. Понятное дело, что думцы и Особое совещание слишком политизировали вопрос, но отстраненное руководство тоже красавцы — сдали дела, оставив на текущем счету завода всего сто тридцать пять рублей, а наличными в кассе вообще рубль с копейками. И это за пять дней до выплаты двух миллионов заработной платы и четырех миллионов расчета по поставкам. Частные закидоны, как обычно, оплатило государство, перечислив заводу десять миллионов рублей.

Рассказал Лавр и про организацию Ванкова, и про Земгор, посетовав, что слишком много тырят, и даже похвалил нас за контроль над ковровским заводом.

— Как думаешь, Лавр Максимович, долго еще война протянется?

— Полагаю, где-то год. У немцев сейчас тяжело, вряд ли они дольше выдержат.

А потом инициативу перехватил Савинков и два профессионала надолго выпали из мира. Болдырев помнил “дело Бадрова” и другие случаи, когда наша информация сильно ему помогала и вот, наконец, дорвался до общения с самим Борисом. А я подкинул им идейку рельсовой войны — фронт будет неизбежно деградировать, слишком уж сильное потрясение вызвало падение монархии. Вон, казаки уже зашевелились, упирая на то, что у них с царем была “личная уния”, а теперь они совсем вольные люди.

Так что надо думать, как немцев не пустить дальше, иначе не расхлебаем. Охранять все дороги невозможно, а перебить рельс большой заряд не нужен. Опять же, угольные мины в паровозные топки. И клинья на рельсы. И группы в лесах, и налеты по ночам на штабы и тыловиков. Подполье наше в оккупированных губерниях имеется, осталось сформировать и поднатаскать группы, только не отдавать на откуп в армии и корпуса — у военных сейчас несколько странные представления о партизанстве. Перебросить туда сахалинских боевиков, они сейчас в самой силе, да и те, кто помоложе, успели опыта набраться на каждом километре, на Балканах и по всему миру.

Оставил Лавра с Борисом делиться опытом, попрощался с Машей, с младшими Болдыревыми — и к Губанову. Не один, разумеется, авто с охраной, все дела. И вот у Савелия я в очередной раз обалдел. Он с местными занимался созданием Всероссийского продовольственного комитета, в чем ему помогали двое молодых ребят из эсеров — Николай Кондратьев и Питирим Сорокин. И если первая фамилия никаких ассоциаций поначалу не вызвала, то вот второе имя… Сорокин с теорией социальной мобильности нам очень пригодится. А там и Кондратьева вспомнил, и названные его именем экономические циклы и то, что он был разработчиком новой экономической политики. Так что Губанову я прямо сказал — ни в коем случае этих двоих не упускать.

На следующий день из Швеции приехал Чернов и мы наконец собрались почти всем Исполкомом, набежало и рабочих, и соратников по Совету. Причем впервые меня представили собравшимся как товарища Большева. Нет, многие и так уже знали, но кое для кого это стало новостью.

Настроение у собравшихся было весьма приподнятое и даже шапкозакидательское. Ну и пошла рубка-колка. Несмотря на мрак в городе, эйфория захлестывала — как же, вековечный враг повержен, — и первым делом пришлось ее гасить, чтобы в угаре не наломать дров.

— Товарищи, я понимаю, у нас большая радость, наконец-то свергнут царизм, но впереди, до созыва Учредительного собрания, очень сложный период. Нам нужно будет пройти по кромке — не дать укрепиться во власти кадетам, и самим не свалиться в революционный экстаз.

— Это что за экстаз такой? — спросил пожилой рабочий, как оказалось, представитель от Выборгского района.

— А это когда революционные массы на волне революционного воодушевления врываются куда угодно и устраивают революционный самосуд.

— Если вы про императрицу, то поделом ей.

— А мальчику? — спокойно спросил Губанов.

И этот негромкий вопрос сбил волну. Заерзали, несколько человек потупили глаза, но нашелся один, возразил.

— Нечего с ними церемонится! Еще бы Николашку так!

— То есть, вы считаете, что в порядке вещей убивать без суда?

— Правильно, суд нужен! — поддержал Носарь.

Идея суда над царской фамилией, как ни странно, сработала. Уж больно очевидны были выгоды — раскрыть сущность самодержавия, показать всему миру нашу гуманность и так далее. Вплоть до того, что отпустить гражданина Романова в Европу. Естественно, в обмен на царские капиталы за границей. Но стремление раскручивать революционный маховик и тяга к мировой революции никуда не делись. Пришлось напоминать, какими усилиями дался сегодняшний день и что самые ярые радетели мировой революции даже приблизительно не знают, сколько у нас сторонников в Германии, Англии, Франции… Так что никакого форсирования, ни вовне, ни внутри. Медленно, обеспечивая каждый шаг, спускаемся с горы…

Судя по репликам, у нас в Исполкоме может появится левацкий уклон, и специально для его потенциальных участников пришлось напоминать выработанное в Швеции.

Никакой мировой революции. Даже никакой пролетарской революции без должной подготовки. И никакого коммунизма на следующий день после ее победы. Люди и к социализму-то не очень готовы. Вон, после двадцати лет относительно сытой жизни в артелях все равно нет-нет, да и вылезет кулацкая морда. А уж вне артелей… жуткая, необоримая крестьянская жадность, когда за медную полушку готовы рвать глотки. Разгромы усадеб идут, и если чего утащить не могут, то жгут или портят. Локомобили разбирают и растаскивают, хотя казалось бы — зачем? Ан нет, пусть не работает, зато вот железка теперь моя, в хозяйстве пригодится. Вот что менять надо, всю социальную мораль, вот где настоящая революция нужна… А вы в коммунизм завтра собрались.

Так что первым решением Исполкома стало поручение Чернову срочно активировать эсеровские ячейки в деревне и направлять черный передел в нужное русло. А дальше пошло почти по “Апрельским тезисам”, разве что с поправками.

Вся власть Учредительному собранию, скорейшие выборы, единый список кандидатов от Союза Труда.

По всей стране назначить и разослать инструкторов, создавать Советы. Везде, особенно на национальных окраинах, объяснять, что местный Совет это лучше, чем местная автономия, а то растащат на кусочки.

После созыва Учредительного собрания — переход к республике Советов как власти рабочих и крестьян. Для обеспечения этого создание своих отрядов везде, где только можно — в идеале каждый Совет должен иметь под рукой вооруженную силу. Особенно здесь, в столице, тем более что среди запасных изрядно именно питерских рабочих.

Революционное пораженчество — войну прекратить, германца не пущать, революцию защищать, истинный мир без свержения власти капиталистов невозможен.

Ситуативный союз с временными, подготовка аграрной реформы по эсеровской модели.

Ну и немножко мировой революции, так и быть — устанавливать связи с единомышленниками по всему миру.

Вот сколько раз все это обсуждали, планировали, расписывали, а вот поди же ты — началось по новой, так на всех ситуация действовала. Заседали двенадцать с лишком часов, но вроде уговорились.

***

Утром, после известия о том, что приехали следующие эмигранты из фаланстера, мы решили, что вечером отправимся обратно. Тем более, прибывать теперь “шведы” должны были по пять человек каждый день. Напоследок, после переговоров с Моссоветом по прямому проводу, поехали предъявить требование о созыве Учредительного собрания в Таврический дворец.

В Питере возобновили работу фабрики и заводы, а главное – после недельного перерыва был пущен трамвай, но город по-прежнему производил тяжелое впечатление — разгромленные лавки, суетливые караулы, грязные улицы, заполненные расхристанными солдатами. В Думе — непрерывная говорильня, причем с участием свеженазначенных министров. То есть вместо того, чтобы вступать в дела, они витийствовали здесь. Хорошо хоть есть на свете инерция и бюрократическая машина продолжала вращать свои маховики.

Мы передали отпечатанное заявление Петросовета, ребята разбрелись по кабинетам налаживать взаимодействие с временными, а я попытался найти Гучкова. Кто-то из думских канцеляристов послал меня в Министерский павильон, где Гучков предпочитал работать на отшибе от всего улья. Там-то я неожиданно напоролся на только что приехавшего Корнилова с адъютантом. Цепкая память разведчика не подвела генерала, он окинул меня взглядом, прищурил калмыцкие глаза и обратился без обиняков:

— Господин Скамов? Нас знакомил генерал Болдырев. На пару слов, если можно.

Павильон построили лет десять тому назад, чтобы царские министры могли дожидаться в отдельном кабинете вызова на трибуну без контакта с думцами — министры нового правительства на это мгновенно забили. В этот кабинет и стукнулся адъютант и, не обнаружив Гучкова, шуганул троих господ, явно вставших “на защиту завоеваний революции” из карьерных или партийных соображений. Впрочем, хозяевами жизни они себя почувствовать не успели и поспешно ретировались без возражений.

Кабинет метров в тридцать пять имел три высоких окна и три двери — в приемную, в секретарскую и прямо на улицу, из последней заметно дуло, а интерьеры здесь были несколько проще, чем в самом дворце, помнящим еще Григория Потемкина, князя Таврического. Мы уселись подальше от выхода на улицу в кресла с гнутыми ручками. Адъютант раздернул полосатые шторы на окнах, вышел и встал за дверью.

— Я знаю, что вы председатель Московского совета и хочу вас спросить напрямую, — угрюмо начал генерал. — Что в свете произошедшего Совет намерен делать с войсками?

Да, вот тоже не пожелаешь такой участи. Разведчик, боевой генерал, весьма популярный в войсках не в последнюю очередь из-за личной храбрости. На должность командующим округом, как рассказал мне Болдырев, поставлен фактически еще Николаем, успевшим до отречения завизировать ходатайство о назначении Корнилова. Оказавшись во главе страны, Временный комитет радостно поддержал “назначение на должность главнокомандующего петроградским военным округом, для установления полного порядка, для спасения столицы от анархии, доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения”. И свалил на “известного всей России героя”, прославленного в том числе и побегом из австрийского плена, все проблемы с дисциплиной в Петрограде. Полки митинговали, солдаты занимались приработками на стороне — дворниками, разносчиками, даже телохранителями. Многие дезертировали, некоторые подались в криминал и участвовали в налетах и самочинных обысках, но никто не нес службы.

Сегодня, всего через несколько дней после назначения генерал выглядел усталым уже с утра. Судя по всему, он крайне тяжело переживал убийство в Александровском дворце, полагал себя ответственным за то, что не сумел предотвратить такого развития событий и потому был полон пессимизма. Еще бы, такой геморрой и при этом необходимость демонстрировать новым властям “революционное” поведение.

— Да выбор-то невелик — или восстанавливать дисциплину или встречать кайзера.

— Господин Гучков говорил мне, что вы считаете необходимым продолжать войну.

— Не совсем так. Войну лучше всего прекратить, но не ценой подавления немцами революции.

— Это ваша позиция или Совета?

— Это позиция Московского Совета и вчера она была принята Петроградским.

Корнилов задумался и уставился в окно, на сугробы и хорошо видимую за голыми деревьями ограду парка Таврического дворца. Через пару минут он, решившись, повернулся обратно ко мне:

— Я считаю необходимым переформировать округ в Петроградский фронт с присовокуплением войск Финляндии. Ни в коем случае не отменять смертную казнь. Переукомплектовать запасные полки, отправить излишек запасных на фронт. Вы поддержите такую программу?

— Кроме смертной казни.

— Без нее невозможно управление войсками!

— Без нее сложнее, но возможно. В качестве альтернативы предлагаю формировать в полках ударные роты из надежных солдат и опираться на них. Мы готовы помочь с этим.

Разделяй и властвуй, ага. Ударные роты помогут нам выпихнуть неуправляемую массу на фронт и при этом послужат отличным инструментом Совету.

Корнилов встал, подал мне руку, и на контрасте с пафосным смыслом сухо и бесцветно произнес:

— Честным словом офицера и солдата заявляю, что я, сын простого казака-крестьянина, беззаветно предан Родине и Свободе.

Пришлось и мне ответить чем-нибудь пафосным:

— Со своей стороны, заверяю, что мы поддержим Временный комитет и командование в наведении порядка в армии. Сами же намерены взяться за наведение порядка в городе, начиная с фабричных окраин.

Интересно, расслышал ли генерал в моей фразе пропущенные слова “сейчас” и “пока”.

Глава 3

Зима1917

В коридоре барака треснуло подряд пять или шесть выстрелов, стоявший рядом молодой дружинник сунулся было вперед, но Митя успел ухватить его рукав и дернул обратно, за угол стены.

— Куда???

Рабочий горячо зашептал:

— Так револьвер же, семь выстрелов уже сделал, перезаряжается, самое время!

— Сиди, он там не один.

Митя огляделся. Михеич, бывший городовой, помнивший бои и перестрелки первой революции, показал ему большой палец, а затем, отставив драгунскую винтовку, нашарил среди сложенных у печки дров чурку и метнул ее в сторону стрелявших.

Деревяшка стукнулась об стенку, упала на пол и не успела сделать даже один оборот, как на звук грохнули сразу несколько стволов.

— Видал? — шепнул Михеич рабочему. — Три револьвера точно.

На предложение сдаться окруженные ответили стрельбой и Митя, вопреки тому, что его команда рвалась на штурм, приказал оставаться на местах и держать под прицелом окна и двери. Одного из бойцов он отрядил сбегать на станцию Угрешская, до которой было менее полуверсты и телефонировать в Симоновскую комендатуру, чтобы прислали подкрепление с пулеметом.

— Говорил же, нам бы авто дождаться, — пробурчал в усы Михеич.

— А если бы они ушли?

— Ну, то так.

Сообщение пришло из Центрального комиссариата, под утро. В лабиринте избушек и бараков между городской бойней и Угрешкой агент сыскного отделения обнаружил натворившую немало дел банду. Милиционеры отдыхали по домам, под рукой были только четверо футболистов, двое недавно зачисленных в милицию рабочих и Михеич, принятый инструктором. А текст, подписанный самим начальником сыскного отдела Маршалком — что подтверждало крайнюю серьезность дела — численность банды указывал в пять-шесть человек. Идти ввосьмером против пятерых, засевших в бараке, Митя посчитал слишком опасным. Он расставил своих людей и принялся будить и выводить остальных обитателей наружу, но тихо не получилось — бандиты всполошились и началась стрельба. Прорваться через коридор они не смогли, а попытка удрать через окна стоила им как минимум одного человека — динамовцы плотно держали окна и не давали высунуться. Патовая ситуация.

— Давай им бомбу кинем? — снова зашептал молодой рабочий.

— А жить в развалинах потом ты будешь? И так вон, сколько стекла побили.

Дружинник смущенно замолчал, а Митя в который раз пожалел, что футболистов мало. Сыгранные ребята, физически развитые, да еще боевики Красина вели у них, так сказать, “дополнительные занятия”. Спортсменов охотно привлекали к охране порядка в Симонове — одно дело тебя пытается приструнить паренек недавно из-за парты, а совсем другое, когда перед тобой стоит здоровенный хавбек, которого вся слобода знает и готова на руках носить. Вот и поднатаскались. С путейцами, кстати, такая же история — зря фон Мекк надеялся сделать вместо боевой дружины спортивную, получилась очень даже боевая.

Через полчаса, за которые Митя с товарищами сумел-таки вывести всех жильцов, во двор въехала легковая АМО с милиционерами и бандиты, поняв что ждать больше нечего, пошли на рывок. Но от пулемета не убежишь, все и полегли.

Еще через час приехал Маршалк и, пройдя вдоль выложенных в рядок тел, удивленно ткнул во второго слева тросточкой:

— Однако, Дмитрий Михайлович! Это же Сашка-Семинарист! Что же вы его живым не взяли?

— По неопытности, Карл Петрович... Исключительно по неопытности! Кто же знал, что пулеметчик огонь откроет.

— Да чего с ними церемониться! — подал голос один из милиционеров. — Грабят и режут, так и кончать их на месте!

— Кого кончать, а кого нет — не наше дело, молодой человек, на то суд есть, — довольно резко возразил Маршалк.

— Знаем мы ваш суд, — недовольно пробурчал рабочий.

И даже Михеич одобрительно крякнул — Сашку-Семинариста поймали еще до войны за исключительные по жестокости убийства, осудили и посадили. Просто в тюрьму, даже не на каторгу отправили, хотя явный садист жертв своих не просто убивал, а долго мучал перед смертью. Так что Митя испытывал двоякие чувства — с одной стороны все его воспитание, убеждения и образование, да и авторитет отца, были за суд. Но с другой — он хорошо понимал, что в нынешнем бардаке от суда много ждать нет смысла. А даже если и ждать, то вот, сумел же Семинарист прикинутся политическим и выбраться из тюрьмы на волне революции, мгновенно сколотил новую банду и принялся за старое.

В комендатуре за время отсутствия ничего не изменилось, кричал в телефон дежурный, приходили и уходили патрули, мальчишки-посыльные носились с записками.

— Я пойду в общежитие Бари, посплю немного, если что — будите.

— Так зачем в общежитие, Дима? — удивился дежурный, знакомый еще со времен, когда Митя учился у Мазинга. — На втором этаже в конце коридора комнатка с диваном, я скажу, чтобы не беспокоили. А то у Бари, сам знаешь, как бы не шумнее, чем здесь.

Это да, и причина не в грохоте котельного или кузнечного цехов — на заводе готовили съезд профсоюзов металлистов.

Покойный Александр Вениаминович Бари заработал немалые деньги на сотрудничестве с отцом, причем заметную часть потратил на улучшение жизни рабочих — недаром заводское общежитие или клуб считались в Москве образцовыми. А большую часть своего пая он, пропитавшись идеями инженера Скамова, завещал рабочим концерна. И вот уже третий год заводом управлял Совет рабочих уполномоченных. Вернее, не сам Совет, игравший роль собрания акционеров, а нанятые им профессионалы. Концерн успешно развивался, тем более с помощью военных заказов, но Мите казалось, что не хватает какой-то предпринимательской лихости, что ли, готовности пойти на риск…

Впрочем, по уровню и качеству жизни рабочие Бари, как их по-прежнему величали, служили ориентиром для всей России, вот потому профсоюзный съезд и затеяли тут, в недавно перестроенном заводском клубе. Пусть делегаты приедут и познакомятся с передовым опытом вживую, а не со слов докладчика на трибуне.

Такие же съезды готовили железнодорожники, Союз Текстильщиков, строители и другие, с тем, чтобы создать всероссийские объединения и выбрать депутатов уже на общий съезд всех профсоюзов.

Дежурный был прав — ни в клубе, ни в общежитии спать было невозможно. Громкие голоса профсоюзных активистов, привыкшие перекрывать шум кузнечных или литейных цехов, сну как-то не способствовали. А вот на диванчике три часа пролетели незаметно и Митя поднялся в отличном настроении.

— На АМО две машины на ремонт только что пригнали, может, глянете, что да как, Дмитрий Михайлович? — заступивший с утра дежурный был из новых милиционеров и уважительно величал его по имени-отчеству.

Идти было далековато, времени жаль, но Митя удачно запрыгнул на платформу, шедшую через станцию Лизино как раз на АМО и через десять минут уже был на месте.

Посреди ангара головной станции обслуживания АМО стояли две машины: одну готовили для передачи в милицию, вторую оттуда вернули. Ничего необычного в подготовке к патрульной службе не было — осматривали, заменяли детали, иногда чинили. А вот вторая машина получила на облаве пулю в двигатель и потому ее возвратили для ремонта.

— Может, нам броневики лучше? — иронию в голосе заведующего автоотделом милиции Терентия Жекулина распознал бы любой слушатель.

— Броневик вещь хорошая, Терентий Палыч, только нам пока ни к чему. А вот двигатель слегка прикрыть не помешает, — Митя отложил чертеж в сторону и потрогал пальцами дырки в капоте.

— Как это ни к чему, третья машина за четыре недели!

— Так незачем водителям в гущу переться, их дело издалека поддерживать.

— Так может хотя бы движок прикрыть?

— Точно, — поддержал Жекулина один из механиков, — эта пару листов тонкой брони, и сзади щит какой, чтобы, эта, стрелять можно было. На шарнирах. И эта, шкворень приварить сзади, чтобы мадсен с упора стрелял.

— Чертеж сможешь сделать?

— Чего тут чертить, эта, смогу.

— Броню вряд ли, но котельное железо на заводе Бари имеется. Да и с Гужона можно кое-что выбить.

На площадке перед заводоуправлением катались несколько машин, тут готовили водителей. А судя по треску очередей в Тюфелевой роще, подготовка пулеметчиков тоже шла полным ходом.

С Митиной точки зрения пулеметы в милиции были излишни, но Исполком принял решение создавать милицейские отряды так, чтобы при необходимости легко превратить в военные. Опять же, держать все под контролем легче в одном кулаке.

Как ни крути, а польза от милицейских АМО была, во всяком случае, через пару дней по вызову Федорова Митя отправился не пешком, а на только что переоборудованном авто центральной комендатуры. Доехав с шиком до Гнездниковского переулка, где городская милиция, не мудрствуя лукаво, заняла здания бывшей полицейской канцелярии, Митя отметился на входе и по указаниям часового нашел на втором этаже комнатку Ивана.

— Привет, Митяй, проходи! Видишь, какие хоромы? Раньше я сюда только под конвоем попасть мог, а сейчас гляди — начальник! — весело приветствовал его Федоров, ныне руливший патрульной службой.

Митя слабо улыбнулся — хоть и рад он был видеть бывшего слесаря, но лучше бы поспать вместо поездки, да и растрясло его в дороге.

— Тут такое дело, вчера приходили с Хитровки, желают тебя видеть.

— Кто? — дрема мгновенно слетела с Мити.

— Представители преступной молодежи.

— Кто???

— Ага, — радостно осклабился Иван. — Заявили, что будут говорить только с тобой.

— Чего вдруг?

— Говорят, ты им ближе по возрасту, опять же, авторитетный человек, Сашку-Семинариста завалил. Ну и молодежными делами ты вроде в Союзе занимался, так тебе и карты в руки. Через полчасика должны подойти, ты располагайся пока, сейчас чаю организую.

Падение самодержавия перебаламутило и криминальные низы, на волне революционной эйфории даже сидельцы тюрем принимали воззвания. Митя вспомнил читанное в “Русском слове”:

Мы, уголовные арестанты московской исправительной тюрьмы, военные, гражданские и каторжане, не подлежащие немедленному освобождению из тюрьмы в силу указа об амнистии и пока еще остающиеся в ее стенах, шлем свое сердечное и искреннее спасибо доблестным братьям-солдатам и всему великому русскому народу, не позабывшему протянуть руку помощи нам, доселе лишенным всякой надежды своротить когда-нибудь с пути, по которому мы зачастую против собственной воли, задыхаясь, летели в бездну порока и преступлений.

Пусть будет проклято и забыто прошлое!

Угу. Забыто. Почти вся мелкая шушера, выпущенная временными, немедленно принялась за старое. Хорошо хоть наверху хватило мозгов не выпускать сидевших по серьезным статьям, но кое-где они сумели вырваться сами в момент освобождения политических. В Москве-то все прошло гладко, а вот в Питере или Одессе нет…

— Последние новости из Питера знаешь? — как будто услышав его мысли, спросил Федоров, ставя на стол стаканы в подстаканниках и чайник.

Митя помотал головой и улыбнулся — небось, градоначальнику подавали уже в стаканах, какой там чайник.

— Милюков, зараза, заявление союзникам сделал, дескать, будем воевать до победного конца. Или до последнего солдата. Так едва правительство не скинули.

— С чего это? — дело наведения порядка в Москве порой не оставляло времени на сон, так что и от политических событий Митя отстал.

— Так никто воевать не хочет. Так, терпят, лишь бы немца дальше не пустить, а не эти вот милюковские проливы, без которых он жить не может. Ну, побузили, состав министров перетасовали. Заодно линкоры переименовали — теперь вместо императоров “Воля”, “Демократия” и “Свобода”. А! Керенского помнишь?

— Керенского… Вроде у дяди Коли в “Правозащите” был такой адвокат, потом в Думу выбрали.

— Ага, он самый. Так он в правительстве, министр юстиции нынче.

— Погоди, так Исполком же всех депутатов от Союза Труда предупредил, чтоб не лезли?

— Вот все и не лезут, а этот полез, — дуя на чай неодобрительно сообщил Федоров.

— Исключат, как думаешь?

— Должны. Дисциплина все-таки. Пусть и дальше сами в дерьме мажутся, а нам незачем.

Чай допить они успели под мечтания о том, как вернутся к своим занятиям, когда милиция заработает как следует. Иван твердо намеревался учиться дальше:

— Ты вон, ученый человек, а у меня только Пречистенские курсы да подпольные университеты. А нам очень образованные люди нужны, тут я с Михал Дмитричем всем сердцем согласен.

— Товарищ Федоров! — дверь без стука распахнул посыльный. — там к товарищу Скамову пришли!

Посетителями оказались трое молодых людей необычного вида.

— Мы представители преступной молодежи, — заявил первый. — Хотим организовать союз молодежи из нашей братвы.

— Хотим бросить воровство и всякое такое, — пояснил второй, вихрастый парень.

— Помощь нужна, — широко улыбнулся третий, засветив металлический зуб.

Вот так Митя и оказался на Хитровке. Бывал он тут и раньше, но краешком, а вот в самой гуще не доводилось. Его провели мимо знаменитого дома-утюга, трактира “Каторга”, в переулки между Солянкой и бульварами. На небольшой площади бойко шла торговля съестным — торговки в лохмотьях насовывали покупателям, замотанным в тряпки, нечто горячее. Митя даже подходить поостерегся, мало ли чего они там наловили и едят…Странно, но особняк Морозовых отсюда всего в двухстах саженях, да и другие не бедные места тоже.

Деловые в щегольских сапогах, полуразутые оборванцы, вдоль стенок стараются незаметно проскользнуть хитровские жители…

— Не боись, ты наш гость, не тронут! — подбодрил Митю вихрастый.

В ночлежке, скупо освещенной маленьким оконцем, стоял полумрак, на нарах рядами лежали и переговаривались молодые ребята. Тряпки в углах, закопченый чайник, несколько ящиков в середине. Мите подвинули один в качестве сиденья и начали собрание.

Ну как собрание… Говорили, почитай, все разом, перебивая друг друга и поминутно переходя на феню. Сразу видно, что не привыкли складно излагать свои мысли, вот если подковать штымпа, стопарнуть клифта или обчистить куреху на замазку... Но большинство давило на то, что раз такая маза, то надо коренным образом менять взгляды и образ жизни. Один даже предложил создать воровской профсоюз, но его засмеяли.

— Все поднято вверх дном. Все рушится, все старое. И нам надо революцию у себя сделать!

Та же эйфория, подумал Митя, листая взятую с соседнего ящика анархистскую брошюрку. Вот скинули царя и сразу новая жизнь, братство и равенство, а завтра они проснутся в той же ночлежке, с теми же дружками и никуда из этой колеи не денутся, пока не попадут в тюрьму. Выдергивать их надо.

— Вот что граждане, разговоры вы хорошие говорите, менять вам жизнь надо, это так. Потому кто готов на такие перемены — жду завтра с утра в Симоновской комендатуре. Будет вам дело, койка в общежитии и паек.

Собрание загудело, в углу даже принялись записывать тех, кто придет завтра — выходило как бы не полсотни чесловек.

Пришло десять.

Их раскидали в милицейские отряды и отправили патрулировать Симоново, где шансов напороться на старых дружков не было. Да и другие патрульные присмотрят. Митя надеялся хотя бы месяц понаблюдать за своими новыми подопечными, но Федоров опять выдернул его и поручил новое дело.

— Да почему мне?

— Ты офицер, с Георгием, другое отношение.

Фильтрацию бывших полицейских и жандармов закончили, часть, как Михеича или гонявшего Митю в детстве Никанорыча уже вернули на службу. А вот тех, кто не прошел сито, было решено отправить на фронт. Дело организовали просто — в полицию же брали только отслуживших, вот в их старые полки и направляли. Жандармский конный эскадрон так просто переименовали в кавалерийскую часть. Прием, проверка документов, сличение с учетными записями военного присутствия, выписка направлений и бумаг на дорогу… Ничего сложного, только долго и муторно. И да, прав оказался Федоров — сколько споров погасло, стоило только Мите скрипнуть портупеей…

В феврале по всем воюющим странам Европы прокатились антивоенные стачки и демонстрации. А в России съезд шел за съездом и состоялся, наконец, первый всероссийский съезд Советов. В Москве, на чем настаивал отец, упирая на то, что сюда гораздо удобнее добираться, да и с продовольствием в городе получше, чем в Питере. Больше тысячи делегатов, из них восемь с лишним сотен от Союза Труда, полсотни кадетов и беспартийные.

От Временного правительства выступать отрядили Керенского, произнесшего экспрессивную речь. Впрочем, о чем она была, Митя не смог бы вспомнить и через полчаса — слишком витиевато, слишком пафосно. Да и обязанностей по охране здания Большого театра, порученной симоновцам, никто с него не снимал. Но съезд внимательно выслушал Александра Федоровича и громко похлопал.

И даже принял резолюцию “О войне”, с объяснением, почему необходимо защищать революцию от германцев. А потом занялся более насущными делами — унификацией уже созданных Советов и созданием школ подготовки специалистов для Советов.

— Да ну, что это за подготовка такая, три месяца? — вопрошал Митя у заехавшего в гости Муравского.

— Три месяца лучше, чем ничего. Начнем устраиваться понемногу, там и другие школы откроем, на полгода, год.

— Стратегия малых дел?

— Что-то вроде.

— Дядя Коля, а что с Керенским случилось? Он же вроде в Союзе Труда был?

— Головокружение от успехов, Митя. Сказал речь, сорвал овацию, понравилось. Еще сказал — фурор, еще больше понравилось. Любимец публики, лучший оратор Петрограда. И пошло, революционная фраза и лишь бы на гребне себя чувствовать. Депутат-нарцисс. А я — депутат-балбес, потому что вовремя не разглядел.

***

— Митяй, привет! — прогудел от двери Терентий. — Как сам, домашние волнуются?

— Да в порядке все, — улыбнулся Митя.

Жекулин был на редкость живописен — в кожаных брюках и куртке, в вороте которой виднелась тельняшка, в кожаном шлеме с очками-консервами на лбу и с висящей поперек груди деревянной кобурой маузера. Возле его ног как всегда с мрявом вились неведомо откуда бравшиеся коты.

— Чего это они?

— Да черт его знает, сапоги новые, может, где с валерианой лежали, вот они на запах… Да черт с ними, собирай своих мячебойцев, поехали.

— Куда?

— Анархистов выселять и разоружать.

— Так они же наши?

— Диких анархистов, давай, не телись.

Бывший матрос исполнил свою мечту — обзавелся броневиком и теперь гордо именовал подвижные силы милиции “автобронеотрядом”. Но, как говорится, по Сеньке и шапка, единственную бронесилу отправили на такое дело — анархисты заняли несколько особняков и, похоже, совсем не собирались на этом останавливаться. Собственно анархистов там было раз-два, остальные набежали на призывы о социальной близости, вольготно и весело пожить среди мягкой мебели, ковров и хрусталя. Ну и пострелять в картины, например. А уж как там пили… Вот чтобы пресечь это в корне, Моссовет и отрядил Жекулина, выделив ему в помощь Митю с футболистами.

В Трехсвятительском милиционеры горохом посыпались из кузовов АМО, а из броневика выбрался Жекулин — теперь стало ясно, зачем он носил шлем с кожаными валиками.

— Граждане анархисты! — рявкнул Терентий, картинно поправляя маузер. — Моссовет постановил очистить особняк! Я вам даю пять минут, одна это уже сейчас!

— А если нет? — раздалось из дома.

— Будете потом иметь дырку в боку, для посвистеть.

Подъезды к особняку перекрыли несколько легковых АМО с мадсенами, на двух из них подняли защитные щитки. За спиной Терентия скрипнула башня броневика и рыло “максима” уставилось на окна первого этажа.

Из дома вышла группа из трех человек и направилась к Жекулину. Юноша бледного вида в очках, парень во флотской форме, а в третьем Митя узнал вихрастого парня из хитрованцев.

— Мы совершенно не понимаем, — начал очкастый, — причин такого резкого обращения со нами. Мы такие же революционеры и выступаем с прикладной инициативой ультрапарадоксального отказа.

Вихрастый, углядев Митю, засмущался и встал позади.

— Мы собираем здесь социально близких товарищей для перевоспитания и думаем…

— Думаете? — спросил с высоты своего гренадерского роста Терентий. — Думать это хорошо, думать надо наперед, а то однажды думалку отобьют и бескозырку носить негде. Верно, братишка?

Морячок, в которого Жекулин для верности ткнул твердым, как поручень броневика, пальцем, пошатнулся и потерянно кивнул.

— Вот и я говорю. Ваши “товарищи” — те же преступники, а потому социально близкими настоящим анархистам быть не могут.

Откровение это аж подбросило юношу в очках и он возмущенно возопил:

— Почему это???

— Да потому, что в банде всегда есть власть. То же государство, но в миниатюре, понял? А раз понял, командуй своим на выход, пять минут истекли.

Глава 4

Зима-весна 1917

Все-таки “мужской приличный костюм” — адское изобретение, не везде ведь во френче оценят. Жилет этот дурацкий, годный исключительно для ношения часов, воротничок жесткий, галстук-удавка. Ткань совсем-совсем натуральная вроде гуд, ан нет: полчаса поносил и все мятое, через месяц вытертое, а через год лоснящееся. Оденешь — стоит колом, отчего здешний покрой весьма замысловат. В карман ничего толще записной книжки и тяжелее портсигара не положишь, выпирает. Даже не такой отвратный, как автохтонный, а несколько усовершенствованный по моим наметкам вариант — очень неудобная для меня вещь, Двадцать лет в нем, вместо свитеров, джинсов и футболок, а все потому, что солидный инженер, иного не поймут-с, общественное мнение!

Да елы-палы, у нас революция или где? Я революционер или погулять вышел? Почему я до сих пор таскаю этот чертов костюм-тройку? Обществу вынь да положь галстук и жилет?

Ладно, ща я вам выну и положу.

С этими мыслями и пачкой рисунков я выкроил время и добрался до Ламановой. Концепцию штанов-карго Надежда Петровна оценила, немного доработанный френч удивления не вызвал, а уж зимний бушлат (разве что на меху) лежал более-менее в русле традиции. Мерки мои у нее были, кройки-шитья на два дня, но я просил не торопиться, поскольку дел по горло и когда я смогу забрать, не знаю сам.

А дел да, дел выше крыши. У нас выборы в Учредительное собрание назначили, агитация и пропаганда в полный рост. Дня не проходило, чтобы на митинге глотку не драть. А еще постоянные согласования и пересогласования списков, листовки и прочее издательство. Плюс обычная текучка — город-то ждать не будет, его надо кормить-поить, охранять и обихаживать. Новая структура, новые люди, новые проблемы. Комиссии и подкомиссии Совета, коммунальные вопросы, милиция, подготовка инструкторов для всей страны и внезапно еще один головняк — телеграфисты. Выяснилось, что кое-где чиновники почтового ведомства попросту саботировали отправку сообщений Советов, приходилось их заставлять силком и буквально стоять над душой. А в этом случае очень полезно иметь под рукой людей, умеющих управляться с телеграфным аппаратом и читать депеши. Ну, чтобы господа саботажники не вильнули. Вот на базе радиотелеграфных рот, радиоцентра на Ходынке и телеграфной мастерской Московско-Рязанской дороги развернули дополнительную подготовку. Заодно наиболее продвинутых начали учить на радистов, хоть и не особо нужно пока. Но при плохом раскладе, которого очень хочется избежать, у нас впереди гражданская война, а связь есть основа управления войсками. Станции “Норд” в наличии, кадры наработаем, не помешает.

Так что забрал заказ я только через полторы недели и теперь красовался перед зеркалом в губернаторском доме, занятом под Моссовет. А что, самый центр, опять же, насквозь наша городская милиция в трехстах метрах, теоретически даже докричаться можно. Но мы на всякий случай организовали дублирующий канал — флажный семафор от Моссовета через дом Нирнзее до милиции, а то вдруг найдутся сообразительные мятежники и захватят телефонную станцию.

А костюмчик вышел что надо — тонкий брезент или парусина, на знаю, как точнее, крашенный в армейский зеленый цвет. Штаны с большими боковыми карманами, заправленная в них гимнастерка тоже с карманами на груди. Трикотажная фуфайка (ну не тельняшку же мне, в самом деле, при моей морской болезни носить) и вместо пиджака куртка аж с шестью карманами. Закрыл гештальт, называется, почти на семидесятом году жизни — еще когда в школе учился, у нас одному пареньку родитель из Анголы кубинскую форму привез. Вот я по мотивам и рисовал, разве что камуфляжных тигровых полос не стал наводить, ни к чему это пока.

Все, налюбовался и хватит. У нас тут неожиданная аберрация всплыла — предвыборная поддержка кадетов оказалась больше ожидаемой. Хотя вроде не с чего, землю они не обещали, про окончание войны ни гу-гу, от событий в Царском не отмылись… И агитационной литературы кадетской море, хотя наши печатники ни сном, ни духом, а кроме наших других, почитай, и нету. Вот пожалеешь, что нет у нас института Гэллапа или Левада-центра, чтобы опросить тысячу-другую человек, обработать результаты и выдать причину.

— Ух ты! Это где же такую форму дают?

В дверях стоял Савинков.

— Приехал? Как там в Питере?

— У временных так себе, у Корнилова получше, у наших хорошо. Но ты не сбивай, где взял?

— Где взял, где взял… купил! Ламанова сшила.

— Сам придумал? — Борис пощупал материал и обошел меня со всех сторон.

— Ага. Давно хотел.

— В чем соль?

— Не жмет, не тянет, карманов много. Я вон, даже свою сумку забросил — все и так помещается. Материал недорогой, не жалко испачкать, отстирывается легко.

— Хм. Здорово смотрится. Может, мне тоже такую завести?

— Не, тебе кавалерийскую шинель надо, пол подметать.

— Зачем это? — подозрительно осведомился Борис.

— Ну ты же за нашу разведку и контрразведку отвечаешь.

— Не понял, это как связано?

Я хлопнул его по спине:

— Никак, дурака валяю. Так что там в Питере?

— Приказ о преобразовании округа во фронт правительство утвердило, сейчас там кадры туда-сюда тасуются. Корнилов теперь Главкопет, в силу входит, в штаб фронта подбирает, так сказать, идейно близких. А часть наших симпатизантов выпер, их Главный штаб пригрел.

— Что, всех?

— Контрразведка округа почти вся к Болдыреву ушла, на ее место новые люди. Кстати, ты одного знаешь, — ухмыльнулся Савинков. — Кожин, бывший полицейский пристав.

— Жив, курилка! А я думал, что тогда, на вокзале, обознался… Но ты хоть информаторов в штабе фронта оставил?

— Обижаешь… откуда я тогда все это знаю?

— Отлично. Тогда к тебе еще дело будет, вернее, не дело, просто ситуация странная, может, по твоим каналам прояснится, — и я посвятил товарища Крамера в предвыборную ситуацию с кадетами.

Боря поржал и выудил из своего портфеля папку с бумагами, порылся в ней, нашел и протянул мне листок. Оказывается, питерские печатники уже неделю как сообщили в Петросовет о дивном финте Прогрессивного блока. Эти ушлые ребята из Думы наложили лапу на Первую государственную типографию, на ее экспедицию и почтовые права. Для понимания — эта громадная типография занимала целый квартал и обеспечивала издание всех правительственных документов, а также их рассылку по всей империи. И теперь кадеты печатали там свои материалы за спасибо, и точно так же бесплатно распространяли их по всей стране.

Тонны, буквально тонны литературы, причем вне очереди и за государственный счет, а мы-то голову ломали! Ай молодцы кадеты, ай ловко!

— Давай, Боря, срочно собирай все по делу, в особенности накладные на печать и рассылку, с подписями.

— Сотрудников опрашивать?

— Обязательно, тоже под запись, с понятыми, чтобы все честь по чести. У тебя по Земгору материал есть?

— Ха, у меня на них два шкафа материалов!

— Тогда так. Выбери из них те, где замазаны кадеты…

— Да там во всех кадеты, — хмыкнул Савинков.

— Тогда выбирай самые вопиющие. Всю подборку — Андронову, и материалы по типографии тоже.

— Топить будем? Это хорошо, а то воруют как не в себя.

— Вот именно, раскрутим газетную кампанию на тему, что крадут даже больше, чем при царе.

Борис доложил еще про деятельность новообразованной “Чрезвычайной Следственной Комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств”, куда он командировал троих своих ребят. Там же работало и несколько адвокатов из “Правозащиты”, так что мы имели полное представление о следствии и даже копии протоколов.

***

— Степаныч! Степаныч!!!

— Да что ж такое, ни минуты нельзя спокойно поработать! — оторвался от наших бумаг Баландин. — Что еще стряслось?!

— Авдеевские нашу землю режут!

В кабинетик ввалился растрепанный мужичок из многочисленного клана Рюмкиных. Судя по виду, его уже потрепали в разборке — у картуза треснул козырек, а правый рукав пиджака держался на нескольких нитках.

— Где режут, сколько их, подробнее!

— Я мимо ехал, — зачастил вестник, — глядь, за Колькиным ручьем, где наши луга, авдеевских человек двадцать!

— И что?

— А то! Саженью меряют, галдят! Я к ним сунулся — накостыляли! Грят, земля теперь общая, а у нас избыток! Ты власть, давай, разбирайся!

Выпалив все, Рюмкин сразу успокоился, уселся в углу на стул и принялся безуспешно прилаживать рукав к пройме, причитая, что в таком виде домой не покажешься, Клавка убьет. Мы с Васей переглянулись.

— Все вокруг артельное, все вокруг мое. Это кто там у тебя такой умный, Вася?

— Единоличники, — скривился председатель уездного Совета.

Когда строилась плотина Можайской ГЭС и проходил перенос деревень, Союз артелей выкупил несколько имений и отселил туда тех, кто ни в какую не соглашался вступать. И чересполосицы поменьше, и дрязг с переделом земли тоже. Причем авдеевским тогда прирезали по одной-две десятины лишку, и весь процесс прошел на “ура”. А вот сейчас гляди ж ты…

— Они года два тому сами хотели артель создать, да только перегрызлись все. А сейчас, на чужое, очень даже собрались. Ладно, надо ехать, разбираться. Ты как, в Москву или со мной?

— С тобой, Вася, с тобой. Поехали, макнемся в гущу народной жизни.

Гуща тем временем заваривалась все круче. Рюмкин по дороге в Совет разнес весть и на Колькин ручей бежали, ехали и валили участники с обеих сторон. У ближайших к месту событий изб, не разбирая, где “артельные”, где “авдеевские”, уже разметали частоколы, оставив только сиротливые тонкие жердины. Две гудящие толпы пока стояли напротив и переругивались, поминая старые обиды, реальные и выдуманные. И если артельщики выглядели более-менее однородно, то вот авдеевские наглядно демонстрировали “классовое расслоение в деревне”: несколько “справных хозяев” заметно выделялись одеждой на фоне тех, кто победнее. За прошедшие после переселения годы “самые умные” либо разорились в конкуренции с артелями, либо свои наделы продали сразу. Те же, кто переселялся, имея какой-никакой капиталец, пускали его в рост, понемногу выкупали участки умников, а их самих нанимали батрачить. Именно так все и происходило в моей истории, именно так произошло бы и здесь, не раскрути мы артельное движение. И вот сейчас передо мной встала картинка в буквальном смысле противостояния старого и нового образа жизни.

— Да ваши коровы нам посевы сколько раз травили!

— А вы наш покос захапали! — высоким голосом завопил батрацкого вида мужик, которого явно подначивал стоявший чуть позади “справный”

— Как же, у тебя покосу-то — шиш да завалинка!

— А вы зажрались!

— Голь кабацкая!

Кто начал драку, я не углядел, но вспыхнуло мгновенно, взметнулись колья и пошла потеха.

— Стой! Стой! — заорал Баландин и кинулся разнимать.

— Куда, Степаныч! — попытался его остановить один из артельных.

Месились в полную силу, одни уже размазывали по лицам юшку и с ревом лезли обратно в свалку, другие, наоборот, вываливались и, баюкая свернутую челюсть или отбитую руку, брели в сторону. А уж выбитых зубов, наверное, и не считали. Баландин безуспешно метался между стенками, оттаскивая и распихивая, до тех пор, пока не получил колом по голове и не упал на землю.

— А-а-а, падла, совет твою мать! — гаркнул мужик в новой рубахе и саданул Васю сапогом под ребра.

Это был край. Во всех деревенских драках, до какого бы ожесточения они не доходили, лежачего бить западло. Ребра там поломать, глаз подбить, череп проломить колом, а то и убить насмерть — но только не бить упавшего.

— Лежачего??? — взревели артельные.

Грохнул выстрел, потом еще.

— Назад! Все назад! — орал я, потрясая задранным в небо “кольтом”. — Кто сунется — пристрелю!!!

Бивший Васю мужик с белыми от бешенства глазами осклабился и шагнул ко мне. Пустая это идея, братан — приходить с колом на перестрелку, — я опустил ствол и бахнул в полуметре у него над головой. Мужик вздрогнул и остановился, пелена безумия в его глазах сменилась осмысленным выражение и он со злостью шваркнул кол об землю.

Сзади скрипнули тормоза, из кузова АМО посыпались сторожа артельных складов. Еще минут через пять заполошный Рюмкин бегом пригнал из Михайловского взвод работавших в селе военнопленных. Немцы довольно быстро навели орднунг, растащили побитых, даже повтыкали колья на место в ограду. Васю и еще трех пострадавших увезли на грузовике в больничку, я отправился следом.

***

Больше всех проведение выборов в Учредительное собрание оттягивали как раз те, кто эти выборы декларировал. Кадеты, взявшие власть “временно”, совершенно не желали с ней расставаться и затягивали процесс как могли, надеясь с помощью “административного ресурса” получить до выборов более прочные позиции.

Ресурс-то у них был, вроде той же государственной типографии, а вот с опорой внизу дело обстояло куда хуже. Кадеты были широко представлены на Дону и Кубани, но у казаков и свои мысли насчет будущего устройства имелись, и потому рассчитывать на них всерьез конституционные демократы не могли. По всей же остальной стране низовые органы власти именовались Советами, с редкими вкраплениями земств. И в Советах преобладание Союза Труда было подавляющим, за исключением Армении, Азербайджана и нескольких областей Туркестана. Там приходилось сотрудничать с местными националистами, коии все, по нынешней моде, именовали себя “демократами”. Так что было у нас даже не двоевластие, а полуторовластие, поскольку из кадетов полноценной власти пока не получилось.

И оттого попытки Временного правительства затянуть с выборами результата не дали. Создать Особое совещание для подготовки проекта Положения о выборах в Учредительное собрание? Да зачем же, вот “Правозащита” подготовила проект. Вы не согласны со всеобщими, равными и прямыми выборами? Или с тайным голосованием? Ах, согласны, тогда в чем же дело? Придраться в проекте было не к чему — все демократические хотелки были нами вписаны без изъятий. Никаких ограничений по вероисповеданию, сословию, полу, имуществу и так далее. Женщинам! Женщинам предоставлено право голоса! И молодежи с двадцати двух лет. И даже солдатам.

Ах, это неожиданно, надо еще обдумать? Хорошо, тогда низовые Советы тоже берут паузу, пока вы думаете, разбирайтесь там с городским хозяйством самостоятельно. И гарнизонный Совет считает необходимым снять охрану с Таврического дворца, а то караул сильно устает.

Приперли мы кадетов к стенке со всех сторон, да еще газетная кампания о зашкаливающем воровстве им подгадила, так что договорились — выборы срочно и, самое главное, никаких зарубежных кредитов без одобрения Петросовета и Моссовета. А то знаем мы, “хоть день, да мой!” — раздадут обязательства, профукают полученное, а мы отдувайся.

На голосование отвели две недели — страна большая, до глухих уголков не сразу и добраться можно. Зная за кадетами склонность к мелкому жульничеству, мы продавили институт наблюдателей, куда записывали иностранцев, представителей партий и вообще известных на местах людей с хорошей репутацией. Союз Труда вообще действовал подчеркнуто честно, хотя при моих-то знаниях выборных выкрутасов “святых девяностых” и поздне, набрать 146% — как два пальца об асфальт. Тех же партий-спойлеров насоздавать в проблемных областях. Пусть выбирают между, скажем, Партией народной свободы, Партией демократов-конституционалистов, партией “Конституция и Демократия” и Народно-демократической свободной партией. Не говоря уж о “каруселях”, голосовании в воинских частях, вбросах бюллетеней и прочих грязных технологиях. Но зачем пачкаться, если нас обойти некому? Ага, “не соблазняй малых сих”, не надо тащить в это время всякую дрянь, пусть оно подольше остается таким же неиспорченным.

На выборы я поехал в Екатеринбург, несмотря на то, что избирался в Москве. Просто так решил Исполком — все его члены разъехались по крупным городам в помощь местным практикам. Чисто руку на пульсе подержать, и чтобы было кому оперативно принять решение в случае чего. Ленин в Питере, Чернов в Самаре, Муравский в Одессе и так далее, а я вот на Урал, в сопровождении трех бойцов Красина. Только в белокаменную никого не снарядили, тут и так все под контролем, есть кому проследить.

Мда. Сколько я по стране не ездил? Почитай, лет пятнадцать, со времен кругосветки за пулеметами… Последние годы все в Москве да Питере, на крестьян смотрел в образцово-показательном Можайске, на рабочих — в образцово-показательном Симонове. Знать, что в стране делалось по рассказам и докладам это одно, а вот так, своими глазами… Россия, как говорится, за МКАДом не заканчивается, она там только начинается. Во всей красе, и со всеми язвами.

Но сколько же всего изменилось! Вот завод новый, вот мост красивый, вот мачты Шуховские, склады артельные, элеваторы в цветах Центросоюза, рабочие поселки… И там же, рядом — неухоженные города, разбитые дороги, и вечные кривые заборы. Гордость за то, что так много сделал, оторопь от того, как много еще надо сделать. Что там заборы, когда через Волгу на восток всего два моста — в Сызрани и Симбирске! Ну ладно, три, еще Романовский в Казани, но… в Казани ветка заканчивается, железку на Екатеринбург когда еще дотянут, так что мост ведет в тупик,. А в Твери — вообще в другую сторону, да и Волга там всего метров сто-сто пятьдесят. А в среднем и нижнем течении, где от берега до берега и километр не редкость — всего два! Два моста! Ни в Царицыне, ни в Саратове нет железнодорожного перехода. Даже в Нижнем нет, хотя казалось бы — торговая столица России! Еще есть паромные переправы, но этого для Урала, Сибири и Дальнего Востока мало. Или взять Туркестан — на весь край одна однопутная (!) дорога.

Строить и строить… Надо, кстати, собирать инженеров, экономистов и академиков — у них же там целая “Комиссия по изучению естественных производительных сил страны” есть. Пусть садятся за планы развития, ГОЭЛРО там какое, пятилетки-семилетки, мосты-дороги… Инфраструктуру поднимать, ключевые заводы… На все на это сколько народу потребуется — как раз тех, кто с фронта вернется или кого из деревни выдавит, это ж какой ресурс! Вот и направить их на большое дело, заодно школы вечерние развернуть — хороший рывок сделать можно! Только денег под него найти надо.

Примерно это мы и обсуждали с Черновым, он ехал до Самары, а я дальше, через Уфу и Челябинск. Виктор весьма воодушевился перспективами, но при этом не терял связи с реальностью, среди прочего его волновало, что будет дальше с партией эсеров и с гражданином Романовым.

С партией понятно — его детище, самая многочисленная часть Союза Труда, что неудивительно. Партия крестьянская же, крестьян в стране большинство, вот и численность. И вот эта крестьянскость выявила нежданную проблему — левый и правый уклоны, я чуть не подавился, когда Чернов их так назвал. Но зато ясно, откуда ноги растут, леваки это те, кто мог бы в комбедах зажигать, радикальная беднота. А правые — кулачье, сельская буржуазия, опора всяких потенциальных Директорий и Комучей. И все мы пока что вместе, но очень скоро все поменяется.

— Я бы, Виктор Михайлович, по старинному нашему рецепту это движение возглавил.

— Лично? А, нет, вы имеете в виду, подготовить и провести раздел? — Чернов простецки почесал в затылке. — Кого поумней переубедить, перетянуть…

— Именно. А всех неуправляемых и буйных выделить сперва во фракции, а там дальше видно будет.

— Подумаю, подумаю… А с царем что?

— Так нет у нас царя, отрекся.

— Не ловите меня за язык, Михаил Дмитриевич, не первый год друг друга знаем! С бывшим царем, естественно.

— А что с ним? Сидит себе в Екатеринбурге, вокруг охрана. Рядом набережная, Совет и казармы. Дочек к нему недавно привезли, да вы сами знаете.

— Говорят, Николай после событий в Царском поседел…

— Не знаю, приеду — посмотрю…

Глава 5

Весна 1917

— Здравствуйте, Михаил Дмитриевич!

Радостная улыбка на лице незнакомого мужчины, примерно Митиного или чуть постарше возраста, говорила, что он знает меня лично. Тем более назвал по имени-отчеству, а не “товарищем Скамовым”...

— Не помните? Марьина Роща, стройка…

— Гавря!!! Жохов! Какими судьбами?

Мы обнялись и наперебой пустились в воспоминания, не замечая окружающих. Митин дружок детства начал помощником лифтера в первом нашем квартале, потом пошел в школу технического персонала при Жилищном обществе, работал лифтером и механиком. Показал себя, попал на курсы Общества при Императорском техническом училище, а затем уехал старшим техником в Екатеринбург, где поднялся до заведующего механической службой. Здесь же вступил в эсдеки, а сейчас в городском Совете руководил коммунальной комиссией.

— Сколько же тебе лет? Двадцать девять? Смотри-ка, какую карьеру сделал — товарищ головы в уездном городе! Старыми деньгами считай, что в титулярные советники вышел! Митя, кстати, тоже в рост пошел — начальник милиции Симоновского района!

Собравшиеся понемногу вокруг нас делегаты Совета с удивлением слушали и не решались прервать, переминаясь с ноги на ногу и уплотняя круг. Только минут через пять Гавриил спохватился и представил меня. Я пожал всем по очереди руки:

— Вот, товарищи, старинного знакомого встретил, нашего москвича…

— Да какой он москвич, даже акать позабыл! — парировал невысокий уралец, перетянутый ремнем поверх гимнастерки без погон. — Сколько лет уже здесь!

— Это товарищ Малышев, председатель комиссии общественной безопасности, — подтолкнул его вперед Жохов.

Большинство носило военную форму. Неудивительно — при семидесяти тысячах населения в городе стояло как бы не тридцать тысяч солдат, отчего в Совете было изрядно военных. После общего знакомства и первых расспросов мы уединились с Малышевым и председателем военной секции Быковым.

— Советы действуют по всей Пермской губернии, по всем промышленным центрам Урала. Недавно третье совещание в Перми провели. Рабочие твердо за Союз Труда, крестьяне тоже, только в городах земцы да кадеты виляют. У нас что ни день, то митинг. Но все их старания впустую.

— Почему же? — спросил я Малышева.

— Комиссию по выборам контролирует Совет. Ну и мы вопросник напечатали, сорок тысяч тираж.

Кадеты заливали про революцию, про трудное и сложное положение русского государства, про переход от рабства к свободе, призывали к верности Временному правительству, к защите завоеваний революции и вообще растекались мыслею по древу. Но каждый раз сдувались, как только из толпы им прилетали конкретные и крайне неудобные вопросы — какова ваша земельная программа? Когда закончится война? Кто допустил убийство в Царском Селе? Затыкали одного — немедленно спрашивал другой.

Пока было время, напросился посмотреть на “гражданина Романова”, Быков отправил меня с делегатом от полка, несшего охрану дома. Хорошо хоть дом не Ипатьева, а Главного начальника уральских горных заводов — до изъятия частных строений дело еще не дошло.

Пока шли, любовался планировкой — никаких тебе кривых улочек и переулочков, все прямоугольное, прямо как в Америке, авеню вдоль, стриты поперек. Двухэтажное здание с мезонином и классическим портиком стояло прямо на берегу Исетского пруда, левую половину занимали помещения караула, там же работала и военная секция Совета. А в правую меня не пустили.

Поначалу уперся часовой, потом доктор Боткин, лейб-медик Николая. Сюда с экс-императором приехал не только личный врач, но и повар, горничные, камердинер, слуги…

— Категорически против. И я считаю своим долгом заявить, что решительно возражаю против постоянных и отвлекающих визитов разного рода комиссаров и делегатов. На пациента и так негативно воздействует соседство с военной секцией, а…

— Евгений Сергеевич, — взял я Боткина под локоть, — я инженер Скамов, возможно, вы знаете обо мне от вашего покойного брата или вашего коллеги, лейб-хирурга профессора Федорова…

Доктор осекся на полуслове, удивленно поднял брови и тут же сообразил:

— Вы автор расчетно-эвакуационной модели! Но помилуйте, что вы делаете здесь, в этом окружении?

— Я председатель Московского Совета.

— Вы же приличный чело… Простите, я не это хотел сказать. Я не понимаю, почему вы с… этими.

Вот так вот. Сословный снобизм, а ведь всего два поколения, как Боткины из посадских людей вышли...

— Вот именно потому, что приличный. И наш долг, извините за неуместный пафос, быть с народом. Но к делу, давайте вот как поступим. Мне нет нужды видеться с Николаем лично, достаточно посмотреть на него издалека и оценить режим содержания. Кстати, будет хорошо, если вы свои протесты и предложения подадите в письменном виде.

Боткин помолчал, кивнул и сделал приглашающий жест рукой. Внутри дома стояло еще два поста, причем я отметил, что никакой расхлябанности у солдат не было. Мой провожатый проверил их, перебросился двумя словами со старшим и ушел на половину Совета. Боткин же повел меня по лестницам к выходящему во двор окну мезонина.

Внизу, между каретным сараем и конюшней, заготваливали дрова. Пара солдат тягала туда-сюда визжащую двуручную пилу, третий стоял у составленных винтовок. Чуть поодаль моложавый седой дед колуном разваливал плашки на чурки, еще один солдатик складывал наколотое в поленицу. Я вопросительно глянул на лейб-медика, но он только мотнул подбородком в сторону седого.

Матерь божья…

— Да, во Пскове еще. Как известия получил, — сухо подтвердил доктор. — С тех пор отсутствует проявление эмоций, даже при контактах с дочерьми. Общение сведено к “да” и “нет”. Механической работой может заниматься, пока не остановят. Еще молится, тоже пока не остановят.

— А… прогноз? Возможно ли возвращение в… — я запнулся, подбирая слово.

— Состояние стабильное, ухудшений и улучшений нет. Прогноз… Не могу сказать, я не психиатр. Возможно, со временем придет в норму.

— Я слышал, что положительно может подействовать эмоциональная встряска.

— Как и отрицательно. Во всяком случае я, как лечаший врач, резко против подобных экспериментов.

— Да какие эксперименты, бог с вами… Как думаете, может перевести семейство куда-нибудь поближе к столицам? Например, в одну из усадеб вокруг Москвы?

— На природу? Пожалуй, это будет неплохо. Лес, рыбалка, простые радости…

— Евгений Сергеевич, бытовых жалоб нет? Питание, отопление, уборка? Нет? Тогда жду ваши предложения в письменном виде, телеграфом на мое имя. Совет я предупрежу.

***

В Екатеринбурге выборы прошли чинно-благородно, с явкой полков строем, с заводскими колоннами рабочих под красными флагами и транспарантами — до запрета агитации в день голосования никто еще не додумался. Собрали и подсчитали бюллетени, подписали протоколы да и наладили меня с охраной обратно.

Очень мы правильно продавили сроки выборов — как раз зашевелились окраины. Ладно там поляки с финнами, дашнаки или мусаватисты, они давно существуют, но началась движуха в Грузии, Бессарабии, Средней Азии и в казачьих областях, пока с разговорами об автономии. Но все эти национальные потуги дело такое — стоит лишь немножко упустить, как из автономии мгновенно вылупится самостийность и все, нету страны, растащили по норкам.

И англичане активизировались, очень нехорошие сигналы идут из Баку и Туркестана. Нефть и давнишний пунктик джентльменов насчет угрозы Индии, все неймется результаты Большой Игры пересмотреть, сделать между жемчужиной короны и Россией прокладку потолще.

А следом за англичанами — американцы. Стоило только им выбрать в президенты Вудро Вильсона, как он объявил войну Германии. Очень своевременно, как раз к дележу добычи поспеют. Но нам бы хорошо послать к ним десяток-другой человек поучиться — там же колоссальные процессы сейчас, введены государственное управление всеми железными дорогами, продовольственный и топливный контроль. И логистика, феерическая логистика. Перебросить через океан всего за несколько месяцев миллионную армию — это вам не хрен собачий. Вот только где сейчас учеников взять, наши все при деле, даже с учетом приехавших из Швеции и других стран.

В станционном буфете Рязани все было по-прежнему, не считая цен. Шустрили официанты, стояли пирамиды бутылок и горы пирожков, разве что публика стала малость подемократичнее — меньше золотого шитья и генеральских шинелей. Оттого на меня с сопровождающими никто особо внимания и не обратил, если не считать Шухова. Владимир Григорьевич тоже возвращался в Москву и с радостью примкнул к нашей компании.

— Откуда путь держите?

— С Волги, Миша, в Саратов и Царицын ездил, место под завод подбирал. Рябушинские вознамерились трактора производить.

Ого, вот это здорово. А что — двигательный завод АМО есть, дизель какой освоить можно. На сам трактор купить лицензию у тех же американцев, чтобы с разработкой не возиться. А что меня не позвали — так зачем я в таком деле? Подходящих патентов у меня нет, разве что волшебное слово “болиндер” знаю, но их и так в Россию поставляют.

— А почему там? Трактора сейчас в армии нужны, пушки тягать, нет бы в Москве или Киеве, поближе к фронту…

— Так война не вечна, когда-то и пахать надо будет. А спрос на такую технику — как раз в южных губерниях. Я вот больше к Саратову склоняюсь. По Волге — нефтепродукты из Баку, по железной дороге — сталь и уголь. Мост опять же…

— Какой мост? Там ведь паром!

— Ты наверное, еще не знаешь, правительство как раз утвердило проекты двух мостов в Саратове, железнодорожного и обычного.

Вот стоило только подумать… Прямо как силой мысли подействовал на происходящее, хе-хе… Ну что же, значит, не будет у нас Сталинградского тракторного, будет Саратовский.

***

Выборы мы выиграли без малого триумфально. Из восьмисот с хвостиком мандатов Союз Труда получил шестьсот сорок восемь. Прогрессивный блок, то бишь кадеты с присными — двадцать семь, остальное досталось прочим спискам и беспартийным, причем человек сорок из них вполне можно было считать нашими “попутчиками”. Подпортил только Керенский, соскочивший в кадеты еще до выборов, уж больно нравилось ему речи толкать, а либералы известные мастера по организации всяких говорилен, вот и спелись. Да еще масонские ложи эти… Но теперь он наверняка кусал локти — вместо правительства оказался в масипусечной оппозиции.

Временному правительству жить осталось до созыва Учредительного собрания и оно, почуяв, что под ними подгорает, развило бурную деятельность. Для начала провозгласило временную республику. При том, что само брало власть на условиях, что все вопросы государственного устройства России решит только Учредительное собрание. Так что де-юре это переворот. Я же по такому случаю подал заявление о переходе в российское гражданство, а то как-то нехорошо получается — ладно внесли в избирательные списки американца, но вот становиться депутатом с чужим паспортом…

Вторым ходом Львов, Родзянко и компания бабахнули указ об отмене сословий. Флаг временным в руки, офицеры и так их не любят, а крестьянам да рабочим пофиг. Разве что в вагоне первого класса теперь ездить можно, да только цена там для трудового человека неподъемная.

Ну и третье — решили навести в Петрограде порядок. Начали с анархистов, вернее, с тех, кто себя таковыми называл. В Москве-то мы их в меридиан привели, а вот в столице они чувствовали себя привольно и даже набрали тысяч пятнадцать-двадцать человек. С дисциплиной, ясный перец, у них было так себе, но две дивизии — это две дивизии.

Лидером у них был некий товарищ Солнцев, программа была проста, как три копейки: окончательная революция сбросит властный гнет, для чего прямо сейчас необходимо упразднить все государственные институты, включая армию, а дальше свободный и сознательный народ немедленно самоорганизуется. И с такой силищей, что и немцев выпнет, и порядок наведет, и даже железные дороги начнут работать строго по расписанию.

На такую утопию набежали те, кому эти самые государственные институты стояли поперек горла — всякая околокриминальная публика и прочая шантрапа. А питерские анархо-коммунисты охотно их вооружали, понемногу захватывали особняки и прочие полезные объекты. Но вот с редакцией и типографией газеты “Русская воля” — как ни странно, при таком названии газета принадлежала двум банкирам и топила за крупный капитал, — вышел облом. Буквально на следующий день по приказу Корнилова вольницу кого повинтил, кого выгнал на мороз крупный военный отряд. Анархисты обиделись, создали на давно захваченной даче Дурново “штаб восстания”, разослали на заводы агитаторов и устроили налет на “Кресты”, дабы отбить своих.

Временные, понятное дело, озверели и в трогательном единении с Корниловым провели разгром “штаба”. Не обошлось без жертв — ранили матроса с такой знакомой фамилией Железняк и в суматохе убили двоих — товарищей Рауса и Асанина. Причем второй был покрыт уголовными татуировками с головы до ног. И понеслось.

Анархисты немедленно подняли заводы на забастовки — измена! Временное правительства предало идеалы и подавляет революцию! Из Рауса и Асанина сделали беззаветных героев, тем боле, что это были весьма популярные фигуры в 78-м запасном и 1-м пулеметном полках.

Петроградский Совет удерживал ситуацию на рабочих окраинах, но в центре начался хаос. По улицам, как и в ноябре, помчались грузовики и автомобили с “максимками”, набитые солдатами и матросами. В центр города двинулась демонстрация под лозунгами “Долой министров-капиталистов”, “Долой войну” и “Хлеба!” Такая концентрация вооруженных и воодушевленных людей, подогретых агитаторами, неизбежно означала пальбу и она не замедлила. В городе застучали пулеметы, появились первые убитые и раненые. Стреляли у Николаевского вокзала, на Литейном, на Садовой, на Знаменской площади, на Обводном канале… Кто и с кем воевал — тайна, покрытая мраком, зато под шумок начали грабить квартиры “буржуев”.

Временное правительство бросилось к единственной силе, способной, с его точки зрения, навести порядок — к командующему Петроградским фронтом генералу Корнилову. Тот сформировал отряд из нескольких устойчивых полков, казачьих частей, усилил его артиллерией и двинул в город.

На основную массу участников орудийные залпы подействовали отрезвляюще, а Корнилов продолжал действовать решительно и безжалостно. В городе развели мосты, команды юнкеров и георгиевских кавалеров начали облавы и аресты.

Часть матросов-анархистов заперлась в Петропавловской крепости, Корнилов подтянул тяжелые пушки и все могло кончится плохо, но Петросовет успел выступить посредником. Переговоры вел недавно вернувшийся из Швеции товарищ Коба, анархисты сдались, их разоружили и отправили посидеть в Кронштадт, под охрану моряков Центробалта.

Наиболее ретивые корниловцы попытались разгромить Петросовет и редакцию “Правды”, но не преуспели, красногвардейская охрана была хорошо организована и вооружена.

Еще дня два шло “умиротворение”, по результатам которого с подачи Гучкова Корнилова назначили верховным главнокомандующим.

— Так что я не исключаю, что Временное правительство, опираясь на Корнилова, возжелает разогнать Учредительное собрание, — ровным тоном закончил доклад о положении в Питере Болдырев.

— Значит, его нужно собирать в Москве. Здесь у них сил не хватит, да и ехать в Москву проще.

— У вас нет Таврического дворца, — свраливо парировал генерал.

— Прекрати делаться большим питерцем, чем Медный всадник, Лавр. У нас есть Политехнический музей, Народный университет, Малый и Большой театры. Расскажи лучше, как твоя поездка в Казань.

— Завершили разработку двух германских групп, выкорчевали. Как ты и предполагал, готовили пожары нефтяных резервуаров и взрывы на артиллерийских складах.

— Раскидали хоть?

Болдырев скривился. Ну да, миллион снарядов на раз-два не раскидаешь.

— Пулеметы вывозят. Как навигация открылась — в Пермь, Симбирск, Нижний и Ярославль. Понемногу и снаряды растащим.

Генерал собрал разбросанные по моему столу бумаги, уложил их в папки и упихал в портфель. Внизу звенела посуда — накрывали на стол, сегодня редкий день, когда Митя ужинал дома.

— Забавный у тебя, Миша, костюмчик. Я смотрю, удобный и крепко сшитый, вот бы нашу армию в такое одеть.

— Дорогонько выйдет, всю армию пока не потянем. Вот построим новую республику, а в ней заводы и фабрики, вот тогда…

— Ладно, я не о том хотел, — Лавр помялся, но продолжил. — Отпусти Митю со мной.

— Зачем?

— Два дела есть, одно с нашей стороны фронта, другое с немецкой.

— Давай туда лучше кого из немцев направим? У нас на связи есть социал-демократы…

— А они что, по-русски говорят? А из Мити швейцарца даже делать не надо, документы идеальные, язык и знание страны тоже.

— Хорошо, спроси у него, он взрослый парень, сам решит.

И мы отправились ужинать. По нынешним временам это было практически пиршество — ну так двое в доме получали пайки Центросоюза, я да Иван, муж Аглаи. Картошка, жареная курица, огурчики, наваристый грибной суп — Ираида даже из весьма сокращенного набора продуктов творила шедевры.

На этот раз послы сподобились приехать ко мне сами. Ну, не то чтобы прямо ко мне, но в Москву. И обставили все так, что отказаться от завтрака в Метрополе не было никакой возможности — пригласили по всем правилам этикета, как мэра второй столицы.

Ради такого дела я прибыл с охраной и секретарем, причем в своей зеленой униформе. Чрезвычайные и полномочные новшество не оценили, вероятно, из зависти — все время поглядывали на мой свободный ворот без галстука и подозрительно часто поправляли свои жестко накрахмаленные ошейники.

Дипломатов бешено взлетевшие цены не взволновали, платят-то не они, а правительства, потому завтрак был сервирован с прежним блеском. Метрополю вообще с продуктами повезло, поскольку еще на стадии бизнес-плана было заложено самообеспечение и ресторан имел свои пекарни (отдельные для булок, бисквитов и расстегаев), свинарники, рыбные садки и так далее. Ну а прямые контакты с подмосковными и не только артелями покрывали все остальное.

Англичанин при всем великолепии выбора предпочел традиции своей родины. Яйца с беконом и все такое. А вот Палеолог, как истинный француз, предался гастрономическим радостям в полный рост и налегал на икру, балык и копченую осетрину.

Я же ковырял омлет с ветчиной и слушал дальние заходы. Начали с конференции социалистов Антанты в Лондоне, уже второй. Послы весьма упирали на всеобщую, полную и безоговорочную поддержку левыми своих правительств. Впрочем, какими левыми, Второй Интернационал медленно, но верно скатывался к центру. Пора, пора, нам делать свой Интернационал. Но вот думаю, что при “мягкой” революции с ним будет труднее — нет прорыва, нет мечты, за которой можно пойти, отринув все. Хотя может это и к лучшему, не будет фанатиков, ненависти и ненужной экзальтации.

Послы добрались до дела только к концу завтрака.

Антанта возжелала нанести последний, решающий удар Центральным державам и для этого скоординировать наступления на всех фронтах. Как умные люди, послы понимали, что без поддержки Советов русская армия не сдвинется с места и прощупывали меня, не гнушаясь и шантажом.

— В ходе недавнего расследования, проведенного Скотланд-Ярдом совместно с Министерством финансов, нам стало известно, что деньги на финансирование некоторых радикальных организаций поступали, в том числе, от германского Генштаба.

— Не исключаю, у радикальных организаций обычно множество источников денег, — флегматично ответил я, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе.

— Нас тревожит возможный кризис, если сведения об этом просочатся в прессу. Сейчас это будет крайне несвоевременно.

— Не думаю, что это как-то повлияет на ситуацию, во всяком случае, в России. После недавних событий в Петрограде русское общество уже ничем не удивишь. А наступление… я не военный, но мне кажется что в нынешнем состоянии армия наступать неспособна. Мы готовы предпринять некоторые меры для ее укрепления, но тут все карты в руках у правительства и Главковерха.

Глава 6

Весна-лето 1917

Выполнить приказ доехать до Минска и остановиться в гостинице “Европа” Митя не смог. То есть до Минска-то он доехал, но вот дойти до гостиницы не получилось — и сбегавшую к Свислочи Губернаторскую улицу, и площадь Свободы, недавно переименованную из Соборной, занимали манифестация и митинг.

Непричастную публику гоняли офицеры-распорядители с красными лентами через плечо, отчего многие зеваки предпочли устроится на крышах невысоких домов, Митя же застрял на углу Преображенской, как раз напротив гостиницы. Мимо него, за жидким оцеплением, громыхая по булыжнику и трамвайным путям, проехали два грузовика с музыкантами, сжимавшими инструменты, чтобы не выронить на ухабах. Затем автомобиль с двумя французскими офицерами, скорым шагом прошел оркестр пожарной команды, а потом по толпе прокатился гул. Взметнулись в приветствии руки, раздались крики “Ура”. Знамена, транспаранты и поднятые для приветствией фуражки и шляпы совсем закрыли от Мити следующие два авто. Шум укатился следом за машинами, потом грянули духовые и барабаны, и народ, стоявший на тротуарах, пропустили на площадь.

Не без труда пробившись сквозь эту людскую реку, Митя в помятом виде добрался до гостиницы, где услужливый портье выдал ему ключ от номера под самой крышей. Балкончик выходил прямо на Соборную и с него удивительным образом было отлично слышно все, что говорили с трибуны внизу.

Все пространство между католическим костелом и крупным зданием присутственного места заполняли шпалеры солдат и толпы демонстрантов. Там и здесь торчали красные знамена и транспаранты “Приветствуем делегатов съезда ударных частей фронта!”, “Вся власть Учредительному собранию!”, “Сбор пожертвований увечным воинам”, “Свободный народ непобедим”, “Да здравствует интернационал, мир хижинам, война дворцам: война до победы над буржуазией!” и даже пара на идиш, которых Митя, разумеется, прочесть не смог.

— Нас упрекают в том, что организация армии совершается недостаточно демократически. Товарищи, вы знаете, при каких условиях выработалась организация армии. Многое было сорганизовано наспех, временно.

Митя всмотрелся. С трибуны, обращаясь к солдатам, напористо говорил высокий оратор с ежиком черных волос и крупным носом.

— Теперь настало время для пересмотра организации армии. Наши молодые организации приобрели уже большой опыт. Созываемое по этому вопросу совещание делегатов даст ясный, определенный ответ на все вопросы организации армии, уже не на основе теоретических построений, а на основе опыта.

Оратор вертелся на трибуне, обращаясь ко всем сторонам площади.

— Говорят, что я, как министр юстиции, восстановил для солдат каторжные работы. Все это установлено для дезертиров, а не для солдат, а дезертир, укрываясь в тылу, сам себя выбросил из солдатской среды.

Министр юстиции? Митя на секунду задумался и сообразил — “Керенский, он же еще работал в “Правозащите” у дяди Коли!” А фигура в полувоенном френче чем дальше, тем более энергично жестикулировала.

— Большая беда, что наши солдаты, читая газеты, верят всему, что там написано. Отсюда их увлечение крайними течениями. Солдаты начинают забывать, что есть единая воля большинства русской революционной демократии и единая воля временного правительства, как исполнительного органа этого большинства. Я уверен, что армия в целом должна твердо и беспрекословно выполнять волю большинства демократии и волю временного правительства.

Собравшиеся внимательно слушали, хотя кое-где вились дымки от самокруток.

— Докажите миру, что армия сильна не царями, а сознанием долга; идите и ваше самопожертвование будет примером для всех. Помните, что революция и вся демократия с вами пойдет дружно!

Площадь полыхнула овациями и криками “Ура!”, “Правильно!”, слева, от католического собора, оркестр грянул “Марсельезу”. На трибуне что-то кричал распорядитель митинга и, когда шум немного стих, вперед вступил невысокий сухощавый генерал с усами вразлет, в котором Митя узнал Корнилова.

— Армия должна быть укреплена. Необходимо принятие тех мер, которые я доложил Временному Правительству. На этом докладе подписались также управляющий военным министерством Гучков и комиссар при верховном главнокомандующем Яковицкий.

Говорил он размеренно, без страсти и несомненно проигрывал Керенскому как оратор — зажечь, увлечь за собой солдат он не мог.

— Я перехожу к главной основе. Без дисциплины нет армии. Только ведомая единой волей армия может быть боеспособна. Не место у кормила власти тем людям, которые против идеи государственной обороны. Если есть люди, которые говорят о необходимости прекращения войны и о заключении сепаратного мира, то этим людям надо сказать следующее — мир сейчас не может быть достигнут уже по одному тому, что мы не в состоянии произвести демобилизацию.

Не дослушав, Митя ушел в номер, быстро раскидал свой чемоданчик, собрал нужные бумаги в полевую сумку и отправился в Удегенверх. Под этим диковинным названием скрывалось управление дежурного генерала при верховном главнокомандующем, куда его и направил Болдырев. Вернее, конечной целью поездки была отдельная команда, подчинявшаяся даже не штабу фронта, не говоря уж о корпусе или дивизии, а непосредственно генерал-квартирмейстеру. И потому отыскать ее можно было только так — из команды постоянно приезжали за распоряжениями.

Посыльный забрал Митю и к вечеру довез до глухого хутора на Логойском тракте. Когда до цели оставалось совсем немного, куча веток на обочине дороги тихо, но отчетливо спросила:

— Пропуск!

— Бердянск! — так же тихо сказал сопровождающий.

— Бомба, проходите.

Внимательно оглядевшись, гость с трудом понял, что куча была не одна — ее страховали вооруженный куст и пулеметный стожок поодаль.

— Ну у тебя и охрана, — обнимая начальника команды поручика Михненко подивился Митя, — еле заметил, кусты, деревья…

— То есть два секрета перед последним ты вообще не разглядел? — хлопнул его по плечу Нестор.

— Ого, а зачем такие сложности?

— Дело такое, тайное. Ну и тренировка. Пошли в избу, поговорим, я тебе задачу обрисую.

Из рассказа старого приятеля стало ясно, что название “команда” было, мягко говоря, условным — саперов в команде митиного полка было около семидесяти, а здешнее подразделение по размерам едва ли не больше батальона.

— Здесь постоянно не больше ста человек, оттого и “команда”, а так весь состав кто где. Передовые группы в окопах, вместе с саперами обеспечивают проходы. Зафронтовые ходят к немцам, покамест налаживают там сеть и делают закладки. Тыловые закладывают тайные базы от аж до Могилева.

— Могилева??? Так фронт же под Брестом!

— А скажи мне, вот если немцы ударят, как думаешь, удержим их?

— Если всей силой — нет, не удержим.

— Вот то-то и оно, на будущее соломку подстилаем. Таких команд, как у нас — по одной на фронт, мы как бы центральная, при Генкваре. Есть еще школа для офицеров и унтеров, но она вообще за Вологдой.

Митя подивился размаху, с которым организовал дело Болдырев — а кто же еще, потому как структура и цели были очень похожи на рассказы отца и Егора о тактике “коммандо”. Не иначе, и генералу довелось это послушать.

— А наша ближайшая задача — перейти фронт, заложить базу у линии Брест-Варшава, найти контакт в Бяле-Подляске и установить связь.

— Так, найти контакт должен я?

— Ну да. Швейцарский коммерсант, занимаешься закупками свиной щетины. Если сможешь поднять связи и дальше, вплоть до Варшавы, вообще отлично.

— Слушай, а у тебя в команде что, есть люди, понимающее в конспиративной работе?

— Хватает.

— Откуда?

— Оттуда, Митя, оттуда. С опытом прошлой революции, есть и кто потом по всему миру повоевал.

Значит, точно отец, без него такое никак бы не вышло.

В ожидании выхода Скамову поручили учить солдат команды подрывному делу. Скатался он и в Минск за указаниями, застав на площади Свободы очередной митинг. Говорили все и обо всем:

— Ради тех хищников капитала ведется это истребление народов, которые греют руки у пожарища войны…

— Что касается питания нижних чинов, то оно подвергается большим колебаниям…

— Поместный собор восстановил патриаршество…

В отделе генерал-квартирмейстера Митя нос к носу столкнулся с Корниловым. Тот выходил из кабинета, раздраженно выговаривая семенившему за ним генералу: “Надо переносить Ставку в место поспокойнее. Тут невозможно, сплошные съезды, комитеты и прочее”. Главковерх мазнул взглядом по вытянувшемуся Мите, коротко кивнул и скрылся в коридорах.

Штабс-капитан, хорошо сложенный шатен с карими глазами и Георгием на груди, увидев таковой же у Мити, посчитал его достойным своих откровений и доверительно зашептал:

— Прав Главковерх, нужно железной рукой наводить порядок! Вся эта шваль на митингах очень много о себе понимает. Восстановить смертную казнь, перевешать смутьянов, вернуть сословия…

— Сословия?

— Конечно! Эта сволочь в Питере уравняла нас с быдлом. А иерархия — основа порядка! Мечтаю, чтобы Лавр Георгиевич взял власть…

Поскольку штабс-капитан говорил все громче и громче, стоявший за ним подполковник остановил его, тряхнув за плечо и увел за собой, а оставшийся на месте капитан щелкнул каблуками и поклонился Мите:

— Прошу извинить, наш товарищ контужен и его временами заносит.

— Не беспокойтесь, я хорошо знаю, что такое контузия. Опять же, ничего такого страшного ваш товарищ не сказал.

Капитан оценивающе посмотрел на Митю, пожал руку и ушел вслед за другими.

Митя только хмыкнул ему вслед. Интересные разговоры ходят вокруг Верховного…

Наутро большая часть команды во главе с Михненко погрузилась на подводы и двинулась в сторону фронта. Митю обрядили в солдатскую шинель с погонами вольнопера, выдали винтовку и усадили с унтерами-подрывниками. Первые полчаса они устраивались на грузе, подтыкали и перекладывали, но, наконец, улеглись и задымили козьими ножками размером с хорошую трубку. Потек неспешный разговор, очень быстро свернувший на животрепещущие темы — войну и землю.

Два унтера, по словам Нестора оба из Союза Труда, в который раз препирались с третьим, возчиком, родом, как он сказал, “з-пид Полтавы”.

— Яка ще социлизация? Уся земля мужикам! Кожному — по двадцать десятин, вичне володиння, вид батька до сыну…

— Ну и где их взять, эти твои двадцать десятин?

— Видибраты у помищыкив, и щоб духу их не було!

— Так ты сам прикинь, деревянная твоя голова, вся земля, почитай, у крестьян да артелей, за помещиками мене двадцатой доли. Поделить на всех — полдесятины получится.

— Ничого, пидемо с фронту, подилимо.

— Да ктож тебя отпустит?

— А я и питати не буду. Штык у землю та до хати. Хай паны воюють.

— А тогда немцы тебе не двадцать десятин, а два аршина оставят! И хлеб заберут!

— Не виддам!

— Как же не отдашь, коли штык в земле оставишь? — заржали унтера.

— А отак, не виддам и все!

— Вот ты на полголовы бестолковый!

— Ага, а на другой половине шапку носит! — поддержал второй унтер. — Ну, положим. Но вот гляди, если мы развалим фронт — то и всю страну развалим.

— Нехай...

— Шалишь, брат! Уйдут поляки, туркестанцы, финны, кавказцы…

— Та й хрен з нымы!

— А долги за них ты платить будешь?

— Яки ще долги?!

— Так за кредиты и займы, рублей по триста на каждого, от мала до велика. Вот они уйдут, а все долги тебе оставят, плати, Грицко! Так что мы сейчас не за панов, а за свое бьемся, за землю, за хлеб, за то, чтобы Советы нам новую, хорошую жизнь наладили.

Возчик хекнул, сплюнул в дорожную пыль и замолчал.

***

Государственное совещание у нас случилось в Питере. Временное правительство решило собрать “все организованные силы России”, сколотить из них блок в поддержку себя, любимого и противопоставить уверенно набиравшим силу Советам. Проводить его в Москве, оплоте Союза Труда, было полным безумием, тем более, что в белокаменной базировался Центросоюз. И как раз проходил Всероссийский съезд профсоюзов, причем доброму десятку крупных профцентров даже никуда не нужно было ехать — они и так располагались тут. А в Питере была какая-никакая возможность поговорить без засилья левых.

Ради такого дела Керенского из министров юстиции назначили министром внутренних дел, заодно надеясь на то, что он перетащит к себе некую часть эсеровских лидеров, в особенности тех, кто увлекся масонством. Некоторые повелись, но особой удачей стало явление Брешко-Брешковской, чье личное отношение к товарищу Большеву перекинулось на все “мои” организации. Против Большева хоть с чертом, примерно так.

Собрали также депутатов Госдумы, начиная с первого созыва, земцев, военных, священников, представителей национальных организаций — словом, всех, кто не входил в Советы и жаждал получить кусочек власти.

Говорили в основном за твердый порядок, железную руку, готовность раздавить все попытки сопротивления правительству, войну до победного конца. Говорили вслух, нимало не беспокоясь тем, что озвученное приведет к еще большему отторжению временных от народа. Ну а как еще должны реагировать крестьяне на планы продразверстки, рабочие — на введение казарменной дисциплины на производстве, солдаты — на восстановление смертной казни?

Выступали Гучков, Корнилов, Родзянко, Краснов, Милюков, Керенский… И все в один голос требовали войны до победного конца и позарез необходимого жесткого правления. Для чего полагали необходимым упразднить Советы и заменить их привычным земством, а также ликвидировать все выборные организации в армии и запретить профсоюзы на время военных действий. Сделать же все это должен был военный диктатор, коим подразумевался Корнилов.

После чего Временное правительство как обухом по голове ударило страну постановлением о переносе Учредительного собрания на “в шесть часов вечера, после войны”.

— Да, дождались мы переворота, Петр Алексеевич!

— И что же теперь предполагаете делать, Михаил Дмитриевич? Или лучше вас звать “товарищ Большев”?

Кропоткин только-только вернулся в Россию после без малого сорока лет эмиграции и сейчас сызнова обживал родовой дом в Штатном переулке.

— Как вам удобнее. А делать… Полагаю, что сейчас нужно собирать съезд Советов и на нем назначать сбор членов Учредительного собрания.

— А почему бы не назначить его прямо сейчас?

Хм… А действительно, что мешает? Переворот произошел, решение что Моссовета, что съезда Советов одинаково легитимно, или нелегитимно, это с какой точки зрения посмотреть… Можно подписать под это дело Советы крупных городов и алга, собрать и съезд, и собрание одновременно, там же пересечение по составу будет примерно наполовину, если не больше. Ну, чтобы два раза не вставать.

— И еще. Петр Алексеевич. Очень прошу, нужно ваше слово к товарищам, а то вот недавно в Питере такая заваруха была из-за неверно понятой теории анархизма…

— Обязательно, я уже две статьи для “Правды” написал, могу и еще, для анархистской печати.

С военными в Москве мы поладили просто — жрать хотите? Порядка хотите? Мы тоже, поэтому все сидим на попе ровно и чтоб никаких поползновений. Комитет городской думы после возвращения депутатов с Государственного совещания пытался возбухнуть, но там за последние месяцы осталось полтора калеки и на них никто давно не обращал внимания.

Совместное заявление Советов Москвы, Питера, Киева, Одессы, Нижнего, Риги, Харькова, Тифлиса и так далее о созыве Учредительного Собрания “во исполнение прежнего постановления Временного правительства” поставило нас в открытую конфронтацию. В городах и весях мы частично переводили наших людей на нелегальное положение, готовили агитаторов и Красную гвардию на случай, если против нас двинут войска.

И случай не замедлил — Корнилов послал на Москву, сняв с фронта, 3-й кавалерийский корпус Крымова. Пожалуй, это был единственный генерал, готовый выполнить такой приказ. Остальные кандидаты отказались влезать во внутреннюю политику, отчего военный министр Гучков затеял “чистку” высшего комсостава.

Оба деяния желаемых результатов не принесли. Эшелоны корпуса зависли от Смоленска до Голицыно, как и в моей истории их встретили агитаторы местных Советов и гарнизонов. Даже не до Москвы, а только до Одинцово добрались лишь две сотни 10-го Донского полка. Железнодорожники просто угнали паровоз, бросив эшелон, а встречать дорогих гостей прибыли пять броневиков и примерно шестьдесят пулеметов на автомобилях. При таких весомых аргументах казаки вполне согласились с предложением отправиться обратно, так же закончились и остальные переговоры, разве что без участия пулеметов. И корпус как приехал, так и уехал, позабыв в Гжатске свой штаб, где его арестовали солдаты местного гарнизона и отряд Красной гвардии. Через два дня “недоразумение” уладили и отпустили господ офицеров вслед за корпусом, но доехали не все — генерал Крымов предпочел застрелиться.

А гучковская чистка только озлобила комсостав, поскольку несколько сот генералов и полковников уволили не из-за реальных качеств, а на основании “мнений” близких к Гучкову и Керенскому карьеристов.

Так мы дожили и до двоевластия, причем разделение прошло не по вертикали, а по горизонтали.

Советы потихоньку начали прикрывать земства и придушивать деятельность кадетов, принимая на себя все больше и больше задач. А временные делали вид, что повелевают страной, армией и кинулись во внешнюю политику, под которой понималось получение займов.

Военные же занялась делами на фронте, чему мы никак не мешали. Давным-давно было решено, что никаких сепаратных миров с Германией нам не надо, а, следовательно, нужно сохранять устойчивость армии.

***

— Таким образом, по сравнению с началом четырнадцатого года мы лишились четвертой, если не третьей части паровозов и наблюдаем явную деградацию работы транспорта, — мрачный Собко закончил доклад и сел на место.

Поскольку разворот корпуса Крымова не в последнюю очередь был совершен благодаря железнодорожникам, в Москве единовременно оказались многие заинтересованные лица — Юра Ломоносов из МПС, делегаты Викжеля, фон Мекк… Собко предложил собраться “узким кругом” в Центросоюзе, можно, конечно, было и на Казанском вокзале, у Николая Карловича, но мы решили посекретничать.

— У нас неисправных паровозов на дороге больше сотни!

— И у нас! У нас тоже!

— Предлагаю Викжелю связаться с Викметом и Союзом механических производств и составить план ремонта. Потому как, товарищи, нам без транспорта зарез будет.

— Поддерживаю!

— Пока там паровозы ремонтируются, — начал Ломоносов, — можно и нужно ввести единые правила работы на всех дорогах, государственных и частных. А то сейчас здесь так, тут эдак, очень большие накладки и задержки от чересполосицы.

Юра посмотрел на фон Мекка, тот развел руками, признавая его правоту.

— Только как это сделать? Приказом сверху не получится. А разрабатывать правила — время.

— А давайте так, товарищи, — влез я, — создадим при Викжеле, скажем, “Комиссию тяги” или там “движения”, как у вас принято назвать. Чтобы не увязнуть в согласованиях, взять за основу существующие правила государственных дорог, задача-то у нас государственная. И явочным порядком ввести везде.

— Акционеры возмутятся, — заметил Николай Карлович.

— Не думаю, что падение прибыли будет больше, нежели при забастовке путейцев, — отрезал Собко.

Мекк только устало кивнул.

А потом мы вчетвером сидели над картой и мечтали, какие еще дороги нужны стране. Нижний-Вятка, Сарапул-Екатеринбург, Кизляр-Астрахань, Семипалатинск-Ташкент… Ломоносов так воодушевился, что вспомнил и про амбициозный проект магистрали с Кавказа через Персию и Афганистан в Индию.

— Ну, с Индией и Афганистаном нам англичане голову оторвут, а до Тегерана можно попробовать…

— Миша, да ты с ума сошел! Какой Тегеран! — вскинулся Собко. — Нам у себя дороги на двухпутное движение переводить надо, а вы еще новых напридумывали! Там одних рельс сколько потребуется!

— А вот ты и посчитай. Напиши, где сколько чего надо, сведи в таблицу, выдай итог, сравни с возможностями производства.

— Так рельс от этого не прибавится!

— Зато будет ясно, сколько нам металлургических заводов строить.

Глава 7

Лето 1917

Заявление Советов о перевороте и узурпации власти Временными мы опубликовали во всех европейских газетах, до которых смогли дотянутся. В Англии, Франции, Италии, Швейии, Швейцарии и так далее. И в тот же день передали послам еще одно заявление — что с этого момента Советы рассматривают Временное правительство как нелегитимное. И в особенности все долги, которые временные с этого момента наделают. Послы, как и положено, сделали непроницаемые рожи — “Я доведу это до сведения кабинета”.

Ну, доведут или нет, неизвестно, но для гарантии через пару-тройку дней наши люди передали это заявление в министерства иностранных дел тех же стран и в Госдепартамент США до кучи.

А в Москву потихоньку начали съезжаться делегаты, в первую очередь из Питера, казачьих земель и некоторых национальных территорий, где Советы оказались как бы вне закона. Остальные-то могли спокойно добраться к назначенному сроку, а вот “делегаты подполья” выехать скопом не могли, приходилось использовать кружные, а то и вовсе нелегальные пути.

***

В Симоново меня выдернул Медведник. Треугольник Тюфелевой рощи в несколько десятков гектаров был надежно отгорожен излучиной Москвы-реки и территорий заводов первой очереди. Здесь, на бывших огородах, сейчас спешно готовили отряды Красной гвардии. Ну а когда надобность в учебном центре отпадет, мы обязательно построим вторую очередь АМО.

Доступ контролировали стационарные посты на железнодорожном мосту, на проходных заводов, а также частые патрули вдоль берега реки. Ну и постоянная пальба отпугивала любопытных — официально здесь находилась школа городской милиции.

Вот эти самые милиционеры, помимо необходимых им знаний по охране порядка, проходили и полный курс учебной команды пехотного полка, и дополнения к нему, составленные Медведником. Обучение — три месяца, набор двести человек каждую неделю, за год можно дивизию прогнать. Хотя сильно надеюсь, что через несколько месяцев у нас в руках будут нормальные военные лагеря для подготовки, а пока так.

— Заря-жай! — скомандовал инструктор из числа демобилизованных по ранению унтеров.

Два десятка рабочих — учебное отделение — скинули с плеч винтовки, перехватили их на левую руку, лязгнули затворами и почти одновременно вогнали по обйме. Клац-клац — винтовки смотрят налево-вверх, штыки топорщатся, к бою готовы.

Унтер прошел вдоль строя, поправил незаметные моему глазу ошибки, вернулся на место:

— Разря-жай!

Тут у всех хорошо не получилось, только двое четко открыли снизу магазинную коробку, высыпали в ладонь патроны, щелкнули затвором и поймали последний, сидевший в патроннике. Прочие же кто уронил, кто замешкался, отжимая тугую защелку, кто упустил патрон, вылетевший при экстракции. Посыпались смешки и подначки, без которых в мужском коллективе никак, прерванные многозначительным покашливанием унтера. Потолкавшись, отделение снова встало в две шеренги.

— Заря-жай!

Увидев у меня на лице сомнение, Вася Шешминцев, начальник “школы”, поспешил заверить, что патроны учебные, по сути — болванки, и даже самый криворукий курсант никого не пристрелит.

Такая возможность предоставлялась им чуть дальше, на стрельбище, упиравшемся в специально насыпанный вал. Не в первый раз сталкиваясь с подготовкой новобранцев, что буров, что сахалинцев, что македонцев, Вася к каждому на огневом рубеже приставлял по унтеру-надзирателю с правом пресекать нарушения правил методом непосредственного удара.

— И что, многим достается?

— Обычно на поток трое-четверо ошибаются, раза два по рукам лупить пришлось. Но совсем неспособных нету, рабочие же, все с инструментом да за станками привыкли. Из станочников, кстати, хорошие пулеметчики получаются.

— С пулеметами недостатка нет?

— Какое там, как из Казани нам груз передали, не знаем, куда избыток девать.

— Ничего, скоро пригодятся все.

Разгрузка казанских складов, которую пробил Болдырев, дала нам около тысячи пулеметов. Еще десять тысяч разъехались на хранение в разные города, подальше от взрывоопасных складов и пожароопасных нефтебаков. Причем города, как на подбор, оказались такие, где власть была в руках Советов. Нет-нет, что вы, господин министр, случайность!

В Тюфелевой роще учили не только обращению с винтовками и тактике пехоты. Пришлось тренировать даже перемещение на грузовиках — посадка, высадка, правильное положение при езде. Многие в революционном порыве пытались делать это стоя, а водители были заряжены на максимальную скорость передвижения, ну и…

Учили пулеметчиков и командиров отделений, чем занимались самые опытные унтера и несколько офицеров, а также наши боевики — буры и сахалинцы.

— У нас сейчас на отделение один “мадсен”, а на роту два “максима”.

— Богато.

— Ну да, по сути новую тактику вырабатываем. О, вот и Егор! — Вася махнул рукой в сторону двух авто, из которых выходил Медведник в сопровождении еще нескольких человек.

Среди них я узнал Лебедева, остальные, несмотря на штатскую одежду, тоже наверняка из военных, в больших чинах — как лом проглотили, эту осанку ни с чем нельзя спутать.

Мы двинулись навстречу и когда уже были в десяти шагах, Егор с нежданным озорством в глазах вдруг громко скомандовал:

— Товарищи офицеры! — и врезал строевым по направлению ко мне.

Пришлось втягивать живот и принимать максимально лихой вид, насколько это при моих кондициях возможно.

— Товарищ председатель Московского Совета! — остановившись в двух шагах, Егор кинул руку к фуражке. — Группа кандидатов на командные должности Красной гвардии прибыла для ознакомления!

И отшагнул в сторону. Вот же зараза какая, знал, что я насквозь штатский… И Вася, стервец, явственно подвывал сквозь сжатые до белизны скул зубы, чтобы не расхохотаться. Пришлось делать шаг вперед, прикладывать ладонь к картузу и повторять:

— Товарищи офицеры!

Впечатленные этой пантомимой по самое немогу, а в особенности сочетанием “товарищей” и “офицеров”, группа из пяти человек застыла по стойке смирно — рефлексы никуда не делись — и отмерла только после того, как Медведник репетовал “Товарищи офицеры!”

Первым, с веселым блеском в глазах, подошел здороваться Лебедев. Медведник, быстро пожав руку, уволок остальных показывать территорию, а Пал Палыч двинулся со мной, понемногу вводя в курс дела.

— После гучковской чистки в отставку отправили полторы сотни генералов и как бы не втрое больше полковников. Вот, подбираем понемногу годных.

— Кстати, Лавра Максимовича не затронуло?

— Нет, ему, по старой памяти протежирует Корнилов. Кстати, генерал Болдырев на днях будет в Москве, все расскажет лично.

— Прекрасно, прекрасно. А кого привезли?

— Генерал-майоры Костяев, Самойло и Раттэль, полковники Каменев и Петин, .

— Хорошие специалисты или только жертвы репрессий?

— Не беспокойтесь, Михаил Дмитриевич, вполне. Особо ценным полагаю генерала Раттэля, он был юзагенкваром и начвосо.

— Да что же вы с языком делаете! — в сердцах воскликнул я. — Экий ребус! Ну, положим, генквар это генерал-квартирмейстер, юза… юза это юго-западный, так?

— Так точно, генерал-квартирмейстер Юго-Западного фронта.

— Нач это начальник, а вот восо… тут я пас.

— Военные сообщения. Начальник военных сообщений театра военных действий.

Ого, военная логистика! Очень нужный дяденька.

— Вы, Пал Палыч, прикидывайте организацию штаба не только на Красную гвардию Москвы, но и во всероссийском масштабе.

— Красная гвардия России? — остановился Лебедев.

— Нет, армия республики Советов.

Пока Медведник водил генералов и полковников по роще, я обрисовал Лебедеву перспективы. Понятное дело, создать сейчас полноценный Генеральный штаб у нас не выйдет, но некую структуру, которую можно будет принять за основу и наполнять специалистами, пора делать. По крайней мере для того, чтобы было кому контролировать командование пока еще существующей Русской императорской армии. Или как там ее сейчас Временное правительство переименовало?

— Лечь! Встать! Целься! — рядом, на тактическом поле унтера гоняли взвода красногвардейцев. — Коли! Прикладом бей!

— Вот штык нам, я так понимаю, особо ни к чему, — обернулся я к Лебедеву.

— Так куда деваться, винтовка-то со штыком пристреляна.

— А если на карабины какие перейти?

— Карабины это хорошо, да где их взять столько.

Потом пришел Медведник и успел вкратце мне рассказать про последнюю придумку в деле подготовки командных кадров — военвед начал призывать студентов для обучения на прапорщиков. А уж среди студентов наши позиции всегда были сильны. В общем, среди пяти тысяч человек в школах подготовки прапорщиков пехоты в Москве, Одессе, Тифлисе, Петергофе и бог знает где еще, мы могли рассчитывать тысячи на две-три.

А потом пришедшие с Егором господа генералы устроили мне форменный допрос. Каковы взгляды Советов на продолжение войны, за каким хреном нужна Красная гвардия, на чьи деньги она создается и что вообще ждет Россию. Начал издалека — с электрификации. Показал, что Советы имеют программу промышленного рывка и вывода страны из иностранной финансовой кабалы, что они вполне одобрили. Объяснил, что такая программа возможна лишь при полном контроле над страной и ее тяжелой промышленностью. А уж что такой контроль невозможен без собственной военной силы, они сами догадались.

— Так что как русские офицеры и патриоты, вы наши естественные союзники. И вы, и мы, хотим видеть Россию страной сильной, справедливой и в числе передовых держав.

— А как же насчет отделения окраин? Вроде господа Маркс и Энгельс ратовали за национальное самоопределение? — поддел Самойло.

— Ратовали они пятьдесят лет назад, за это время сколько всего поменялось. Мы хотим построить социализм, для этого нужна большая и мощная страна, так что все национальные окраины будем удерживать.

— И Финляндию?

— Хотелось бы, но вряд ли. Как и Польшу. Остальное — в наших силах.

Вообще, перенос сроков Учредительного собрания и последовавшее заявление Советов стронуло лавину самостийности и первыми, как ни странно, стали казахи. Собрался учредительный съезд партии Алаш, причем в казачьем Оренбурге, где наши позиции были слабоваты и где восходила звезда полковника Дутова. Казахи начали с малого, заявили о необходимости автономии, под которую они хотели весь северный Туркестан, включая земли не только оренбургских, но и семиреченских, и сибирских казаков.

Следом за автономию выступили молдаване и сформировали Сфатул Церий, некий орган самоуправления. Правда, чем они там собирались управлять, было непонятно – кругом войска, военная администрация, Советы и частично земства, поляна занята наглухо.

Дашнаки тоже пожелали автономии, причем там были и голоса за независимость, но соседство с Турцией, только что увлеченно резавшей армян на своей территории, как-то охладило самые пылкие головы.

Тем более что соседи-мусаватисты помимо автономии всерьез обсуждали пантюркистские (читай: протурецкие) идеи, отчего желание независимости Армении совсем поблекло. Вот если бы русские разгромили турок, завоевали Армянское нагорье и угомонили бакинских татар, тогда конечно, тогда да, тогда Великая Армения аж до Средиземного моря и до исконно армянского города Алеппо.

Финны говорили о самостоятельности в полный голос, но им было проще всех: у них и так уже готовое государство, полунезависимое Великое княжество Финляндское, осталось только дождаться ухода русских войск, принять декларацию о суверенитете и сменить вывески. За финнов мы особо не тревожились — там сильные социал-демократы, а всякие “Союзы силы” и прочие, так сказать, спортивные общества были если не под контролем практиков, то в сильной степени инфильтрованы ими.

Поляки же разделились на два лагеря. СДКПиЛ вместе с ППС-Левицей вполне видели Советы в будущей Польше, как части общего союза. Правые же все больше и больше склонялись к идеям Пилсудского, как раз сейчас командовавшего в австрийской армии Польским вспомогательным корпусом. Но правые пока помалкивали — война, знаете ли, за поддержку воюющих на той стороне могло неслабо прилететь.

Идеи незалежности среди украинской интеллигенции тоже имели фоном австрийских же «сичових стрильцов» и потому вслух особо не пропагандировались. Остальное же политическое поле было занято либо откровенными русскими националистами вроде Шульгина, либо Украинской партией социалистов-революционеров и прочими организациями из состава Союза Труда. Да и Советы на Украине, начиная с Киевского, работали вполне успешно. И Михаил Сергеевич (нет, не Горбачев) Грушевский со своими сторонниками оказался на вполне маргинальной обочине. Ну а как иначе, когда мы подперли тезис о “неразрывном союзе Украины и России” всей нашей агитационной мощью во главе с бодро шедшим вверх Петлюрой.

Об автономии, вернее, федерализме, принял резолюцию и съезд мусульман, но там голоса разделились почти поровну — делегаты Поволжья, Северного Кавказа и части Туркестана стояли за унитарное государство.

Самый же головняк ожидал нас ожидал нас в казачьих областях, в первую очередь в крупных, “исторических”. Кубанцы уже собрали свою Раду, донцы — свой Круг, шли разного рода подвижки в на Тереке, Яике и в Оренбурге.

— Что посоветуешь с твоими делать, Лавр? — спросил я Болдырева напрямую, когда он через день появился у меня в Сокольниках.

— С какими это “твоими”? — подозрительно нахмурил бровь генерал-лейтенант.

— С казаками. Тут недавно интересное мнение прозвучало — дескать, казаки с Российской империей были связаны исключительно личной унией и потому теперь вольные птицы.

— Так мы всегда себе на уме и наособицу, хе-хе…

— Так-то оно так, но сам же понимаешь — идея отделения деструктивна.

— Ну, это очевидно, без промышленности казачьи области неизбежно будут нежизнеспособны.

— Или станут протекторатами. Ну и Россия немало потеряет — сомневаюсь, что страна сможет при таких раскладах удержать Туркестан и сохранить влияние в Маньчжурии.

— Все так, но у нас парадокс на парадоксе. С одной стороны, кого ни спроси — военная служба слишком дорого обходится, несмотря на выделяемые военведом деньги. С другой — все против отмены обязательности службы, поскольку это уравняет с “мужиками”.

— А если казачьи привилегии распространить на всех?

— То же самое, исчезнет разница, гордиться станет нечем.

И с землей парадокс — земля в казачьих областях уже социализирована прямо-таки по эсеровской программе, она вся в общественном пользовании, ей владеет войско в целом. Но казаки против социализации, это же придется наделять понаехов-иногородних, а их кое-где до половины населения округов. И это при том, что на одного казака куда больше земли, чем в среднем по России — десятин до тридцати. Обычное дело, и рыбку съесть, и косточкой не уколоться — от службы освободить, но землю не отдадим. Под это и всякие теории о самобытности и отдельном народе, мол, мы не русские, мы от хазар. И опять же парадокс — кто крестится и говорит по русски, тот русский, неважно от кого произошел. От мери и прочих угро-финнов — русские, от половцев — тоже русские, от бурят — русские, от прочих народов, включая персов, шотландцев и бог его знает кого еще, попавшего на Русь — русские. Только вот от хазар почему-то не русские. Наверное, хазары некачественные попались, подпорченные. Вон, сравнить с нынешними чалдонами или поморами — у них куда больше оснований считать себя отдельными народами. Но — не сложилось, как не сложилось и у казаков. Да, предпосылки были и при другом раскладе на геополитической карте могла, могла возникнуть отдельная страна.

Да мало ли чего могло возникнуть, мало ли чего в веках растворилось — Булгария, Новгородчина, Великая Пермь, и это только навскидку что вспомнилось. А тянуть за уши эдакое самоопределение означает дробить Россию на пару десятков мелких государств. Поморию, Чалдонию, Татарию, Казакию и Дворянию, последнюю специально для монархистов. Тут выбор простой — либо ничего не дробить, либо все, а на это мы пойтить не могем.

И давить казаков, как большевики, тоже нельзя, от казачьего самоуправления до Советов — рукой подать, да еще при общности земли, грех такой потенциал не использовать.

— Главная проблема, как я вижу, Миша, это иногородние. Их много, они самим фактом сословного разделения оказываются в контрах с казаками.

— Это, кстати, еще один аргумент против теории “отдельного народа”. Пока были сами по себе — всех беглых принимали и в казаки верстали без вопросов. А как только стали сословием — все, шалишь, ты иногородний и хрен тебе, а не земля и вольности.

— Как-то так. Но сейчас на Дону голоса за то, что иногородних в третьем поколении можно наделять землей.

— А до второго поколения дожать можно?

— В малоземельных округах вполне. Там, кстати, и артелей гораздо больше, — Болдырев потянулся, потер спину и скривился.

— Что, спина?

— Да, слишком много сижу.

— Давайте-ка я тебя к Яну Цзюмину отправлю, два часа и ты как новый.

— Времени жаль.

— А себя не жаль?

Лавр хмыкнул и вернулся к теме.

— Я вот твои книжечки почитал, про классовую борьбу и прочее. Так если там все верно, то мне кажется, что с казаками вообще не надо ничего делать, сами справятся.

— Это как?

— Ну так разделение же не только с иногородними, еще и простые казаки с верхушкой, дворянство казачье и так далее. Тем, кто на земле трудится все это политическое самоопределение без нужды, только нагрузка станет больше — военвед же перестанет за коня, справу и винтовку платить, а налоги местные вынь да положь. А вот тем, кто наверху да, интересно отделиться. Чтобы в набольшие начальники выйти.

Может, и так, классовая война все порешает, причем на Дону как бы не проще всего — и артели есть, и Ростов город рабочий, и Донецкий округ шахтерский… Уральцев и оренбуржцев немного, лишь бы дорогу в Туркестан не перекрывали, что решается десятком бронепоездов. Терек — зуб даю, будут заняты разборками с горцами, Кубань тоже. Значит — на самотек, своих поддерживать, противников подталкивать к дроблению и размежеванию, в крупные конфликты не влезать. Кровь… да, будет. Но если специально не давить — ее будет меньше в разы.

У ворот прогудел клаксон, хлопнула калитка и через несколько мгновений к нам присоединился Собко, красный от натуги.

— Вот, — сообщил он, с грохотом ставя на стол нечто, завернутое в промасленную бумагу. — Тяжелая, зараза!

Стол, подтверждая его слова, печально скрипнул.

— Сделал? — обрадованно спросил я.

— Да чего тут делать, ты бы и сам справился.

— Ага, вот только председателю Моссовета делать больше нечего.

— Ой-ой-ой, какие мы важные!

Взаимные шпыняния прервал Болдырев, резонно предложивший показать содержимое. Василий Петрович развязал веревочки, снял бумагу и представил на наше обозрение пудовую железяку с ребрами, дырками и укосами.

— И как это работает? — генерал попытался приподнять изделие, но вовремя вспомнил про спину и оставил его на столе.

— Как я понимаю, колесо наезжает вот сюда, следом реборда и вот этот бортик направляет ее в сторону.

Собко важно кивнул, подтверждая сказанное.

— Так поезд его просто вперед протащит, нет?

— Нет, Лавр, смотри: вот отверстия, они такие же, как на стыковой накладке, крепится на болтах, стоит насмерть. Так, Вася?

— Так. Мы испытывали, работает безупречно.

Вещь немного сложнее молотка, технологична до безумия — в любой сельской кузнице сделать можно. Колесосбрасывающий башмак, в рельсовой войне штука покруче динамитного заряда — колесные тележки одна за одной слетают с пути, если в правильном месте установить, то весь поезд можно под откос одним махом завалить. Чем и займутся отдельные команды Болдырева, а то, похоже, затеянное Временным правительством наступление кончится плохо.