Предпоследний шедевр
Глава 1
Выставка была огромной.
На стендах больниц врачи демонстрировали возможности своих учреждений, предлагали пройти какие-то обследования прямо на месте, рассказывали об уникальной аппаратуре и показывали преимущества современных технологий. Часть залов была выделена для ознакомления посетителей из немедицинского сообщества с ужасами нездорового образа жизни. Посередине центрального зала высилась огромная интерактивная фигура, переливающаяся разноцветными огнями. Что означает эта инсталляция, профессор Магдалена Михайловна Покровская понять не смогла, и, обойдя вокруг монстра, зашла в анфиладу залов, предназначавшихся для потенциальных пациентов. Справа и слева были представлены чудовищных размеров пораженные болезнями органы. Печень больного циррозом бугрилась лиловатыми выступами, жировую ткань представляли ярко-жёлтые склеенные шары, сердце с белым шрамом демонстрировало последствия инфаркта. Всё это впечатляло, но ещё больше - пугало, поэтому залетевшие в эту часть гипотетические пациенты нервно шарахались и убегали.
Выставочные залы гудели, словно осиный рой, вызывая законное раздражение. Впрочем, Магдалена знала, куда идёт, и рассекала толпу с неумолимостью ледокола.
- Магдалена Михайловна, подождите секунду! Я за вами не успеваю! - жалобно прокричал сзади её аспирант Павел Марчелли.
Профессор Покровская развернулась волчком и прищурилась на молодого человека.
- Я вас старше на двадцать с лишним лет, Павел Юлианович, вы должны бы впереди бежать!
Спорить Павел не стал, это было бессмысленно, хотя ему очень хотелось ответить, что он не собачка на поводке, чтобы бежать впереди хозяйки. Сдержался и промолчал, потому как потом можно было бы услышать много неожиданного и неприятного. А главное, Покровская не была злой или вредной, просто иногда и в самом деле мыслила и действовала быстрее других.
Поэтому Павел радостно сообщил:
- Магдалена Михайловна, вас просили заглянуть на стенд клиники инфекционных болезней имени Хавкина!
- Что мне там делать? – она снова пошла вперёд. – И кто просил?
- Их главврач, Владимир Кондратьевич Яворский, он вам хотел показать какие-то новинки!
Магдалена резко затормозила, так что аспирант врезался ей в спину.
- Яворский? – спросила она медленно. – В самом деле?
На всякий случай Павел отступил на пару шагов: такой тон в устах его научного руководителя мог означать крупные неприятности, вопрос только, для кого?
- Он сказал, что у них новая разработка, хотел вам продемонстрировать! – твёрдо ответил Павел. – Сказал, будет хвастаться.
Хмыкнув, Покровская взглянула на аспиранта: парень держался за её спиной уже третий час, и пока о пощаде не взмолился. Может, и будет из него толк… когда-нибудь.
- Сколько у нас ещё времени до начала конгресса? – поинтересовалась она.
- Час и двадцать две минуты.
-Хм… - она покусала губы. - Конечно, было бы интересно зайти на стенд Боткинской, но, с другой стороны, уж Боткинская точно никуда не денется… Ладно, так уж и быть, брошу тень на своё доброе имя. Пойдём к этой заразе. Куда?
- Стенд Дэ сто пять. Направо и потом налево… - Павел обогнал её и пошёл чуть впереди, показывая направление.
- Интересно, а чем лично вам, молодой человек, так интересен Яворский и его разработки? – пробурчала Покровская.
Павел дрогнул спиной, словно кот, но не повернулся.
Стенд инфекционистов был виден издалека: во-первых, он был не просто большим, а огромным. Во-вторых, над ним ярко-зелёным светился кадуцей[1], медленно и торжественно поворачивавшийся вокруг своей оси. Наконец, то тут, то там на каркасе стенда виднелись ветки с крупными ярко-зелёными листьями.
Пластиковыми, разумеется.
- Интересно, что, по мнению дизайнера, это безобразие должно было символизировать? – Покровская отчего-то вдруг развеселилась. – Вершки и корешки? Победу света над тьмой?
- Не худший девиз, моя дорогая, не худший! – промурлыкал совсем рядом знакомый голос. – Рад новой встрече, профессор!
Она повернулась: а вот и он, Яворский. Не такой, конечно, красавец, каким был двадцать с лишним лет назад, во времена их недолгого романа. Впрочем, они не виделись… сколько ж они не виделись? Пару-тройку лет? А по виду Яворского гораздо больше. Словно бы и ростом он стал поменьше – или так сутулится? Глаза из ярко-голубых превратились в серые, и обнажившаяся макушка слегка светилась среди когда-то золотых, а ныне присыпанных пеплом волос. Сколько же ему? Магдалена посчитала и удивилась: всего на три с хвостиком года её старше, значит, пятьдесят один. Можно бы ещё пару десятков лет подождать со старением! Болен? Вроде никакие слухи не ходили…
- Сколько мы не виделись, Володя? – спросила она.
- Чуть больше года, по-моему, - он пожал плечами. – Или два. Или три… Не помню.
- У тебя… всё в порядке?
Яворский хотел что-то ответить, потом махнул рукой и заулыбался.
- Как тебе наш стенд, а? Красота же!
- Красота, - Магдалена кивнула. – Кого-то ждёшь из начальства?
- Самого! – ответил Яворский, значительно воздев палец. – В четыре обещал приехать.
- Рассчитываешь на дополнительное финансирование? Ну-ну… Так что ты от меня хотел, Володя? Звал зачем?
- Звал, да… Идём, покажу нашу разработку, - он потянул её в глубину, где виднелись кресла и столы. – Присаживайся вот сюда… Так, Танюша, уступи место профессору Покровской и принеси нашу новую укладку.
- Да, Владимир Кондратьевич, - пискнула девица и испарилась.
- Укладку? – спросила Магдалена, рассматривая один из ярких плакатов. – Что ли по типу той, которая в скорой помощи?
- Именно! – Яворский снова воздел палец. – Для инфекционистов, работающих в горячих точках.
- Хм, разумно…
На столе перед ней Покровской возник солидный докторский саквояж коричневой кожи.
- В массовом производстве, конечно, чемоданчик будет стандартным, - пояснил Яворский. – А для выставки мы сделали такую вот нестареющую классику. Ну, ясное дело, с секретом, - он нажал на что-то сбоку, и передняя стенка саквояжа откинулась, обнажив три «этажа», заполненных под завязку. – Мы вместе с МЧС разрабатывали, чтобы не только диагностика была, но и лечение для самых тяжёлых эпидемических ситуаций. Понимаешь же, пока довезёшь до стационара…
- Понимаю, - кивнула Магдалена. – Ещё как понимаю. И что тут у нас?
- Всё, что могли впихнуть! То есть от шприцов до средств мгновенной диагностики. Ну, и препараты, начиная с пенициллина и стрептомицина и заканчивая последними разработками.
- Стрептомицин? – Магдалена хмыкнула.
- А как же без него? – Яворский разулыбался. – Ты ж сама у нас увлекаешься историей медицины, тебе ли не знать его значение.
- Я знаю ещё и побочку от него.
- Ну душа моя, такая укладка - это ж художественное произведение! Конечно, в тех, что мы передадим в производство, будут современные препараты!
- Художественное произведение, говоришь? – она выдвинула среднюю полочку. – А тут у тебя что?
И они погрузились в обсуждение начинки саквояжа.
Павел отошёл в сторону, сел на свободный стул и прикрыл глаза. Говоря честно, он изрядно утомился, с самого утра сопровождая Покровскую по выставке. Гудели ноги, ныла спина, и в левом виске стучали молоточки, словно у старой бабки. Зато теперь он знает в лицо такое количество самых крупных монстров медицинского мира, сколько бы и за год не увидел, даже по телевизору. Тем более, что телевизор из его квартиры исчез вместе с бывшей женой…
Он посмотрел на часы: половина третьего. Пора потихоньку вынимать Магдалену из разговоров, потому что зал, где должен проходить конгресс, надо будет ещё отыскать. Он пока знает только, что это на втором этаже, и всё. Павел встал и подошёл к Покровской.
- Магдалена Михайловна, пора бы двигаться!
- Да? – профессор достала телефон и посмотрела на экран. – И в самом деле пора! Володя, спасибо, было очень интересно!
- Постой! – Яворский придержал её за рукав. – Во-первых, вот этот чемоданчик – твой. Берёшь?
Магдалена хмыкнула и новым взглядом посмотрела на саквояж, распахнутый и являющий миру всю свою начинку.
- Ну-у… Беру. Спасибо.
«В конце концов, кто мне помешает из него всё переложить в обычную скоропомощную сумку, а саквояж использовать под драгоценности? - подумала она. – Вот сюда можно разложить браслеты, сюда кольца…». Она посмотрела на кольцо, с которым никогда не расставалась: дивной красоты александрит в окружении мелких бриллиантов. Старинное, ещё прабабушкино, подаренное той мужем в честь рождения сына. «Да, отличная мысль! Всё разложу по полочкам, можно будет открывать и любоваться!» - и Магдалена украдкой потёрла кольцо о кашемировый жакет, чтобы камень заблестел.
В душе Магдалена Михайловна Покровская была немножко сорокой и обожала яркие и блестящие вещички…
Яворский удовлетворённо кивнул, лёгким жестом захлопнул чемоданчик и придвинул его к Павлу. Тот тяжело вздохнул: весили эти сокровища килограммов десять, и таскать всё это придётся ему. А кому ж ещё?
Тем временем Яворский взял Магдалену за руку и проникновенно попросил:
- А давай сфотографируемся вместе!
- Вот сейчас? Здесь? Хотя… почему бы нет?
- Погоди-ка, у меня тут есть кое-что! – Владимир Кондратьевич нырнул за занавеску и вернулся с двумя довольно объёмными пакетами. – Держи, примерь!
Магдалена посмотрела с сомнением.
- Это что, очередной костюм противоинфекционной защиты?
- Не очередной, а вечный! – и Яворский ухмыльнулся.
Внутри непрозрачного пакета оказались плащ, шляпа и длинные перчатки, всё из тонкой кожи, всё чёрного цвета. Последней Магдалена извлекла картонную коробку, в которой оказалась маска с длинным загнутым клювом.
Она вскинула глаза на Яворского.
- Костюм чумного доктора? Однако… И зачем он тебе?
- Вообще-то ребята мои для какой-то игры заказывали, они ролевики. Я в это не играю, так что не знаю подробностей. Но знаешь… костюмы мне почему-то вдруг понравились, я и решил для себя заказать. Так что, будешь мерить?
- А давай!
Магдалену охватило давно, казалось, исчезнувшее ощущение лёгкости жизни, когда можно сделать всё, что захочется, и пойти дальше, не обращая внимания на завистливый шёпот по сторонам. Она надела плащ – он оказался длинным, до щиколоток, - нахлобучила шляпу, натянула перчатки и посмотрела на Павла.
- Чего стоите, Павел Юлианович? Надевайте! Знаешь, Володя, - она повернулась к Яворскому, - я у тебя эту красоту на пару часов конфискую. Мне сегодня на конгрессе выступать, буду шокировать публику.
- Опять? – вздохнул Яворский. – Как тогда, когда ты купила старинный лорнет и лорнировала Учёный совет каждый раз, когда они что-нибудь говорили?
- Не опять, а снова! Оделись, Павел Юлианович?
- Почти… - Павел крутил в руках маску. – И это надевать?
- Фотографироваться можете без неё, а потом... потом посмотрим. Да ладно, это же весело!
И Магдалена с широкой улыбкой встала рядом с Яворским.
- Весело, прямо обхохочешься… - пробормотал Павел и со вздохом занял место за её спиной.
К лифту они подошли по времени почти впритык, за десять минут до официального начала выступлений. Павел нажал на кнопку вызова, но ничего не произошло. Он надавил снова. Безуспешно.
- Где здесь лестница? – спросила Магдалена нетерпеливо.
- Да если бы я знал! – вся досада, накопленная за этот длинный день, прозвучала в ответе молодого человека.
Покосившись на него, профессор Покровская тоже ткнула пальцем в кнопку. Неожиданно та загорелась красным, и послышался шум ползущего лифта.
- Ну вот! А вы боялись, Павел Юлианович!
Они вошли в лифт, и Павел нажал на крупную цифру два. Двери медленно стали сползаться. В это время снаружи кто-то воскликнул:
- Подождите, пожалуйста!
Но остановить закрывающиеся двери молодой человек не успел. Лифт снова загудел и поехал.
Магдалене послышалось вдруг, что где-то не слишком далеко ударил колокол, и гнусавый мужской голос прокричал:
- Factus![2]
Отчего-то по её спине пробежал холодок, и захотелось снять с себя плащ, шляпу, перчатки, сунуть всё это вместе с маской в пакет и забыть в лифте. Но вместо этого Магдалена вдруг вынула маску и натянула на себя. Аспирант воззрился на неё дикими глазами, но она мотнула головой.
- Продолжаем веселиться, - голос из-под маски звучал глухо.
- Ладно, как скажете… Что-то долго мы едем, - произнёс Павел озабоченно. – За это время можно было на двадцать пятый этаж подняться, а не на второй. Застряли что ли?
Словно в ответ на его слова двери распахнулись, оба сделали шаг вперёд и остановились в полном недоумении. Где светлый коридор, шум голосов из зала, запах плохого кофе? Где ламинат, пластик и стекло выставочного центра? Где девушки с ненатуральными улыбками, сидящие за столом регистрации и ставящие галочки в длинных списках?
Ничего этого перед профессором Покровской и её аспирантом не было. А была небольшая площадь, вымощенная камнем, плеск воды под мостиком через узкий канал и скудно освещённые факелами фигуры в плащах и широкополых шляпах.
Магдалена оглянулась, надеясь увидеть открытые двери и ярко освещённую кабину лифта, но за спиной у них была только каменная, блестящая от сырости стена.
- Bona vespera, domini, - шагнул вперёд один из мужчин. – Добрый вечер, господа!
- Вот это мы попали, - сдавленно прошептал Павел, но сделал шаг навстречу. - Добрый вечер! Кто вы такие?
- Моё имя – Орацио, синьор, - мужчина сдёрнул берет и изящно поклонился. – Орацио Вечеллио. Это мой кузен Марко Сольдано.
Его сосед справа, чьё лицо было спрятано за чёрной полумаской, также поклонился, но ни слова не произнёс. Двое факелоносцев в простых белых масках, полностью закрывавших лицо, молчали и не двигались.
- С кем имеем честь?.. – лицо Орацио, по всей видимости, главаря этой небольшой банды, не было закрыто.
«Маски и факелы, и шпаги, и вода в канале… - думала Магдалена, неторопливо рассматривая стоящий напротив неё квартет. – Похоже, что это Венеция, чёрт меня побери. И ночь, почему-то ночь, ведь в лифт мы вошли в три часа дня! Прав Павлуша, мы и в самом деле попали. Этот парень назвался фамилией Вечеллио – потомок или родственник Тициана? Да ладно, так не бывает! Но надо ответить, молчать вечно невозможно». Она ткнула пальцем в спину Павла и прошептала на грани слышимости:
- Говорите вы, я пока помолчу.
- Моё имя - Паоло Марчелли, - молодой человек чуть поклонился и повёл шляпой, копируя жест своего визави. – Вы… не скажете, где мы?
- Вы в Венеции, синьоры, - торжественно проговорил Орацио. – Серениссима[3] Reipublicae Venetae.
Каждый из четверых сделал странный знак, обведя лицо кончиками пальцев левой руки.
«Венеция… Господи ты боже мой, что ты позволил сотворить с нами? – взмолилась мысленно Магдалена. – Верни нас назад, к нашей суете, к пациентам, к обычной жизни!». Но ответа на эти мольбы не было, разве что вода в канале плеснула особенно сильно.
Павел покачнулся, схватив её за руку.
- Венеция? – повторил он. – Но… как же это? Зачем? Кто?
- Я всё объясню вам, синьоры, - Орацио Вечеллио прижал руки к груди. – Но прежде всего, скажите, верно ли, что вы оба являетесь специалистами в искусстве медицины?
- Да, это так… - Павел наконец сообразил, что саквояж оттянул ему руку до невозможности и поставил его на каменную кладку под ногами. – И что?
- Специалисты в медицине! – воскликнул Орацио, чрезвычайно оживившись. – Ты слышишь, Марко, в медицине! Значит, у нас всё получилось! Но, синьоры, прошу меня простить, я держу вас на улице, на холодном ветру, вместо того чтобы пригласить в гостиную к камину и горячему вину!
Его спутники расступились, и Магдалена увидела за их спинами дверь и ведущие от неё к воде четыре ступеньки, нижняя из которых была изрядно изъедена водой и покрыта зелёными водорослями. Вот в этот момент её ударило куда-то в сердце: другой век, другой город, другая страна, другой мир. И всё, что есть у неё от реальности, в которой она прожила все свои сорок семь лет – это тяжёлая укладка, стоящая у ног Павла.
- Камин и горячее вино – это хорошо звучит, - медленно проговорил Павел, заботясь в основном о том, чтобы голос не дрогнул. – Ведите нас, синьор Вечеллио. Вам придётся многое объяснить.
[1] Кадуцей - Кадуце́й (лат. cādū́ceus) или керикион (др.-греч. κηρύκειον) — жезл, обвитый двумя обращёнными друг на друга змеями, часто с крыльями на навершии жезла. Согласно мифу, Аполлон в знак примирения с братом подарил тому свой волшебный посох. Когда Гермес, решив проверить его свойства, поставил жезл между двумя борющимися змеями, те сразу прекратили борьбу и обвили палку. Гермесу эта картина так понравилась, что он их обездвижил.
В качестве общемедицинской эмблемы кадуцей стали использовать начиная с эпохи Ренессанса.
[2] Factus – сделано (лат.)
[3] La Serenissima, Светлейшая (вен. Serenìsima Repùblega Vèneta, итал. Serenissima Repubblica di Venezia, лат. Serenissima Reipublicae Venetae) - торжественное название Венецианской республики, титул, связанный с титулом князей и византийских императоров. Официально использовался всеми высшими должностными лицами Венеции.
Глава 2
Профессор Магдалена Покровская молчала и не могла выдавить ни слова. Даже её железная выдержка дала трещину, пусть и небольшую. Она иногда читала книги о попаданцах в другой мир, в параллельную историю, в прошлое, посмеивалась над фантазией авторов, но и подумать не могла, что сама окажется в такой ситуации. Кроме того, она сообразила, что все присутствующие, включая Павла, говорят на итальянском и отчасти на латыни. Она, конечно, бывала в это стране, и примерно на третий день пребывания начинала понимать окружающих, но уверена была, что ассистент этого языка не знает. Уж во всяком случае, настолько, чтобы свободно говорить. Решительно, это странно!
Конечно, возможен и другой вариант – всё это бред. За время, которое лифт поднимался с первого этажа на второй, её накрыл инсульт, к примеру. Или она упала в обморок от усталости и стукнулась головой. Или кто-то из тех, с кем она встречалась и пила условный кофе (условный - потому как с парой старинных друзей и коньяку пригубила!), решил её отравить и подсыпал чего-нибудь несовместимого с жизнью.
Лежит Магдалена Михайловна в реанимации, подключённая к приборам, и смотрит цветные увлекательные сны. А над ней стоит консилиум и решает, отключить сейчас или подержать ещё сколько-то?
Покровская пала так низко, что просунула руку в перчатке в карман кожаного длинного плаща и хорошенько ущипнула себя за бедро. Получилось чувствительно, так что идею с комой и цветными снами можно было отодвинуть на почётное второе место.
Тем временем встречавшие не стояли на месте. Мужчина, представившийся как Орацио Вечеллио, распахнул дверь, и все они, один за другим, вошли в длинное помещение с невысоким потолком. Слишком широкое для коридора, слишком длинное для комнаты, чересчур простое для зала…
- Это андроне, - сказал тот, кого Орацио представил как своего кузена.
«Марко, - вспомнила Магдалена. – Марко… Сольдано, так, кажется».
- Думаю, слово это нашим гостям непонятно, - хмыкнул Орацио. – Андроне, синьоры, это место, куда вносят доставленные товары. Это здание, Fondaco Zucchero, когда-то принадлежало одному купцу, привозившему сюда сахар и сладости. Впрочем, это неважно, нам нужно всего лишь пройти дальше...
Длинный коридор – комната – зал выводил во внутренний двор, квадратный, с колодцем в центре. Колодец был отделан резным мрамором, двор окружали аркады, и стены за ними, кажется, были расписаны фресками, почти неразличимыми в свете факелов. Магдалена с удовольствием бы остановилась, всё как следует разглядела и ещё потом порасспрашивала, но…
Но.
«Не на экскурсию приехала, - одёрнула она себя. – Иди, молчи, слушай. Потом будешь делать выводы, а рассматривать красоты – в свободное время. Если вообще какое-то время у тебя ещё будет».
Тем временем факелоносцы встали на ступенях лестницы, прижавшись к перилам, так, чтобы освещать дорогу для Орацио и остальных. Магдалена поднималась медленно – маска чумного доктора изрядно мешала, заслоняя длинным носом ступеньки; сквозь небольшие круглые стеклышки вообще мало что можно было различить. Одно хорошо, лестница была очень пологой…
На втором этаже – это называется «piano nobile», вспомнила она, - лестница привела их в большой зал, дальний конец которого терялся в темноте. В громадном камине горел огонь, перед ним стояли несколько кресел и подставка-треножник, на которой Магдалена увидела большой фаянсовый кувшин, расписанный яркими красками.
- Прошу вас, - Орацио указал на кресла. – Снимайте плащи и маски, присаживайтесь, мы с вами выпьем горячего вина и поговорим!
- Благодарю вас, - важно поклонился Павел. – Вот только… обещайте ничему не удивляться, синьор Вечеллио!
«Хм… не удивляться – это он о чём? – спросила у себя Магдалена, медленно стягивая длинные перчатки. – О нашей одежде? Ну да, вряд ли здешние матроны носят брючные костюмы! Да и одежда Павла должна показаться им странной… Впрочем, то, что медиком будет женщина, тоже вряд ли воспримут с мгновенным пониманием, - она зажмурилась и подумала, вкладывая в эту мысль все свои силы. – Ну пусть я открою глаза и окажусь снова в Москве, на выставке!»
Увы.
Открыв глаза, Магдалена снова увидела огромный камин, треножник, кресла, зеркало и шандал со свечами перед ним. Со вздохом развязав пояс, она принялась расстёгивать большие костяные пуговицы, потом сбросила шляпу и стянула наконец осточертевшую маску. Орацио, что-то говоривший своему молчаливому спутнику, поперхнулся на полуслове и уставился на неё. Магдалена же встряхнула волосами, уронила все атрибуты докторского костюма на пол и весело улыбнулась хозяину дома.
- Ну что же вы, синьор Вечеллио? Обещали ведь ничему не удивляться!
«Мадонна Пречистая, да что ж это такое? За что мне такое? – в панике думал Орацио Вечеллио, глядя на гостей, которых он сам привёл в дом. – Женщина-медик? Женщина будет лечить отца, задавать ему вопросы, трогать его больные руки? Она смотрит в упор, как не позволяют себе ни матроны, ни молодые аристократки, ни даже куртизанки. Она смеётся и держит себя со мной, как равная. Равная! Ох, да что я говорю? Довольно одного взгляда, чтобы понять, как далека она от всего, что нам окружает – на ней мужская одежда! А ведь к отцу нередко заглядывают слуги церкви, сам монсеньор Герарди[1] был у нас на ужине! Господь всемилостивый, что же делать?»
Марко Сольдано, племянник Орацио, до этого момента молчавший, толкнул его в бок. Покачал головой, поняв, что надо брать дело в свои руки, и повернулся к странной, непонятной женщине, ведущей себя так, словно за её спиной… власть? Армия? Право? Или она ведьма, та самая, против которых предостерегают великие умы церкви?
«Всё сразу, наверное», - мелькнуло в мыслях Марко.
- Простите растерянность моего родича, синьора, - он поклонился. – Могу я узнать ваше имя и титул?
- Магдалена Покровская, доктор медицины, профессор, - женщина кивнула, потом чуть улыбнулась, села в кресло и – господь всемогущий! - закинула ногу на ногу.
- Синьора профессоре, как мой кузен уже сказал вам, моё имя – Марко Сольдано, я член семьи синьора Вечеллио, официального живописца венецианской республики, графа Палатинского[2], - он взял в руки кувшин, стоявший у огня, и вновь поклонился. – Могу я предложить вам и синьору Марчелли подогретого вина?
- Спасибо, с удовольствием.
О да, Магдалене было прекрасно известно, как полагалось вести себя дамам в это время: глазки в пол, ручки сложить на животе и тихим голосом отвечать, если к тебе обратятся. И она, наверное, смогла бы следовать этим правилам, если бы понадобилось. Ну, какое-то время точно могла бы! Только сейчас-то зачем? Эти люди что-то сделали, чтобы выдернуть её и Павла из их собственной привычной реальности, притащили сюда, в Венецию шестнадцатого века – к чуме, инквизиции, отсутствию элементарных удобств. Значит, им что-то нужно, что-то, что можно получить от них. От Магдалены Покровской и Павла Марчелли. Ну, так пусть терпят!
Она пригубила вино – тёплое, красное, слишком резкое на её вкус, - и отставила бокал.
- Итак, синьоры, мы ждём объяснений.
Синьоры переглянулись. Магдалена терпеливо ждала, разглядывая их – сейчас, когда на ней не было маски, когда можно было смотреть не через маленькие круглые линзы, она отчётливо видела своих… похитителей?
Ну, пусть пока будут похитители.
Орацио Вечеллио вовсе не был молод, как ей показалось в первый момент из-за его обманчиво лёгких движений. На вид ему было около пятидесяти. Его чёрные глаза были глубоко посажены и смотрели сурово. Высокий лоб с залысинами, длинный тонкий нос, тёмная борода с редкими проблесками седины, плотно сжатые губы. Одет Орацио был в чёрное; Магдалена вспомнила, что читала когда-то – чёрный цвет был в Венеции цветом роскоши, а не траура. Берет и длинную накидку, тоже из чёрного бархата, отделанную мехом, он небрежно бросил в одно из кресел.
Его спутник, представленный как Марко Сольдано, выглядел лет на двадцать и казался прямой противоположностью своему суровому родственнику: вьющиеся рыжие волосы выбивались из причёски, и улыбка не исчезала с его губ. Впрочем, приглядевшись, Магдалена поняла, что эти двое всё-таки похожи. Улыбка не касалась глаз Марко, и длинная шпага висела на его поясе, как и на поясе Орацио.
- Мы вынуждены были пригласить вас сюда столь необычным образом, - заговорил, наконец, старший из двух синьоров. – Дело в том, что никто в Венеции или вне её не смог решить нашу семейную проблему.
Он подождал, не начнут ли гости расспрашивать его, что же за проблема, но они молчали, и Орацио продолжил.
- Мой отец болен. Болен настолько, что он не может писать, руки не держат ни кисть, ни мастихин. Суставы пальцев распухли, воспалены и чрезвычайно болезненны. Дело дошло до того, что его кормит с ложки служанка.
Говорил он отрывисто, и Магдалена чувствовала за этими словами искренние переживания.
- Сколько лет вашему отцу? – спросил из-за её спины Павел.
- Восемьдесят пять.
- Ну, так может быть, стоит дать ему отдохнуть?
- Он не может жить без работы, - Орацио скрипнул зубами.
Магдалена поразилась: ей-то казалось, что это такое литературное преувеличение, выдумка экзальтированных писателей. Ну в самом деле, не может человек так сжимать челюсти, чтобы зубы скрипели! Оказывается, может…
- Вы сказали, что консультировались с медиками здесь, в Венеции, и в других странах. Что они сказали?
Марко хмыкнул, а Орацио махнул рукой.
- Чего только они не говорили! Начиная с непременных кровопусканий и использования пиявок… компрессы из горчицы, яичных желтков, пшеничной муки и мыла, ванны из ослиного молока, ещё какую-то ерунду. Твердили о дисбалансе четырёх соков, запрещали есть зелёные овощи и каракатицу…
- Грязи помогли, - негромко добавил Марко.
- Помогли, - кивнул Орацио. – Но ненадолго. Год назад здесь, в Венеции, побывал нынешний король Франции, Генрих III Валуа. В его свите был доктор… Не помнишь имя, Марко?
- Гийомо. Жак Гийомо.
- Да, правильно. Гийомо, ученик великого Амбруаза Паре[3]. Он передал от нас письмо своему учителю. Мэтр Паре, разумеется, не смог приехать, он уже немолод, да и раны, полученные им на войне, ограничивают его передвижение. Но он дал некоторые рекомендации, и отцу стало легче. На время.
- Какие именно рекомендации, и почему облегчение оказалось лишь временным? – снова раздался голос Павла.
- Экстракт безвременника, - начал перечислять Орацио. – Диета, он рекомендовал есть рыбу и пить только белое вино, исключив красное. Настои… если я правильно помню, коры ясеня, корней петрушки и щавеля.
- Весьма разумно, - Павел вышел, наконец, из-за спины Магдалены, и сел, подвинув кресло поближе к камину; оно мерзко скрежетнуло ножками по мрамору. – Профессор, что скажете?
- Смотреть надо, - пожала плечами Магдалена. – Похоже на подагру.
- Синьора профессоре, но ведь подагра – это болезнь ног? – Орацио нахмурился, и его тёмные брови сошлись над переносицей.
- Всякое бывает. Вообще-то это заболевание крупных суставов, вполне может затронуть колени или локти. Нужно посмотреть и поговорить с самим… синьором Вечеллио. Вот только мне кажется, что вы, синьоры, как минимум недоговариваете!
- Недоговариваем? В чём же?
- Рекомендации королевского хирурга Амбруаза Паре совершенно правильны. Экстракт безвременника, иначе говоря колхицин – именно то, что помогает снять приступы подагры. И диету он рекомендовал правильную, всё это должно было существенно улучшить состояние. Понимаете, о чём я? – Магдалена усмехнулась, и Павел, заметив эту усмешку, поёжился. – Никакая подагра не стоит таких усилий, которые вы приложили, чтобы добыть лекарей из будущего! А если учесть, что ваши действия вполне могут быть квалифицированы как колдовство…
Она взяла свой бокал, отпила глоток, покрутила в пальцах бокал, на чаше которого крутились спиралью алые и молочно-белые полосы. Пламя камина и свет свечей проходили сквозь эти полосы и бросали причудливые отблески на лица беседующих, искажая их и превращая в гротескные маски. Вся картинка казалась Магдалене фантастической, словно во сне. А если это сон, значит, можно вести себя как хочется! Она вспомнила ту самую сцену в «Основном инстинкте», поставила бокал на столик и поменяла положение ног, брюки из тонкой шерсти отлично их обрисовывали. В горле у Орацио отчётливо хрюкнуло, и Магдалена прицельно добила:
- Я желаю знать истинную причину, заставившую вас, синьоры, нарушить законы человеческие и церковные, оторвав нас от нашей жизни. Немедленно!
Орацио набрал в грудь воздуха и с шумом выпустил его. Марко же вдруг хихикнул и сказал, обращаясь в нему:
- Знаете, дорогой дядюшка, мы с вами, кажется, не промахнулись!
Передёрнув плечами, словно конь, отгоняющий докучливого слепня, Орацио тяжело сказал:
- Ну да, вы правы. Если бы дело было только в отцовой подагре, мы не стали бы так рисковать. Но происходит что-то ещё, и тут уже не помогают ни советы мэтра Амбруаза Паре, ни мой друг Джироламо Донцеллини[4], истинный целитель…
- Который уже второй месяц проводит время в тюрьме Карчери[5], - перебил его Марко. – Дядюшка, Джироламо мыслит так же, как вы или я, а нужен совершенно иной взгляд на вещи.
- Рассказывайте уже, - приказала Магдалена. – Я жду. Хотя погодите… - перебила она сама себя. – Какой сейчас год?
- Одна тысяча пятьсот семьдесят пятый от Рождества Христова, - с некоторой торжественностью объявил Орацио.
Магдалена застыла, потом медленно повернулась к Павлу.
- Вы слышите, дорогой мой синьор Марчелли? Семьдесят пятый! Преле-эстно! То есть, мало того, что нас выдернули из нашей жизни, не спросясь, так ещё и время выбрали с исключительной удачностью. Павел Юлианович, вы помните историю медицины?
Павел скривился.
- Ещё как, я зачёт по ней два раза сдавал…
- И вы помните, чем знаменит год одна тысяча пятьсот семьдесят пятый?
- Чумой, - пожал плечами Павел. - Нас притащили сюда в самый разгар чумы святого Карла!
- Почему… святого Карла? – спросил Орацио растерянно. – Покровитель Венеции – святой Маркоооо!
Магдалена вздохнула.
- Потому что в Милане уже очень скоро найдётся умный человек, кардинал Карло Борромео, который сумеет принять меры и уменьшить её распространение. А в Венеции от этой эпидемии умрёт четверть населения, - она зло посмотрела на мужчину. – Да, и вы тоже, в июле следующего года. И ваш отец. И нет никаких гарантий, что не заразимся мы с доктором Марчелли, понятно это?!
Глубокий вздох. Медленный выдох. Ещё раз.
Уже спокойнее, стараясь держать ровный тон, она договорила:
- Поскольку мы хотим всё-таки выжить, давайте попробуем… поработать. Позаботиться о себе и ближних. И слегка поменять ход истории.
Орацио её не слушал.
Узнать дату собственной смерти не каждому по силам. Со стоном он упал в кресло и закрыл лицо руками. В зале повисла тишина, только дрова в камине потрескивали, и где-то за окном унылый мужской голос выкрикивал что-то неразборчивое.
[1] Маффе́о Гера́рди (итал. Maffeo Gherardi или Girardi); 1406 — 14 сентября 1492 — итальянский кардинал, Патриарх Венеции (1466—1492).
Патриарх Венецианский — ординарий католического патриархата Венеции. Право избирать патриарха с конца VIII века присвоил себе Сенат Венецианской республики, не всегда считавшийся при этом с мнением Святого престола; Республика всячески отстаивала своё право на автономию в церковных делах, что нередко приводило к конфликтам с Римом.
[2] Императора Карл V, глава Священной Римской империи, в 1533 году возвёл Тициана в графское достоинство с титулом графа Палатинского и рыцаря Золотой шпоры.
[3] Амбруаз Паре (около 1510–1590) — выдающийся французский военный хирург и анатом, считающийся одним из «отцов» современной хирургии. Он революционизировал лечение ран, отказавшись от прижигания кипящим маслом в пользу мазевых повязок, внедрил перевязку сосудов при ампутациях и создал ряд новых хирургических инструментов (а кроме того, выздоровел после чумы, пережил трёх французских королей, участвовал в нескольких войнах, был в плену, стал королевским медиком...)
[4] Джироламо Донцеллини (итал. Girolamo Donzellini; 1513 — 1587) — известный итальянский врач-гуманист и библиофил эпохи Возрождения, ставший символом религиозного инакомыслия в медицине XVI века. В своих трудах сочетал традиционную медицину Галена с новыми идеями Парацельса. Во время венецианской чумы 1575 года, находясь в тюрьме, написал трактат о борьбе с эпидемией. Из-за своих «еретических» взглядов Донцеллини представал перед судом венецианской инквизиции пять раз.В 1587 году был приговорен к смерти за упорство в ереси и казнен в Венеции через утопление в лагуне.
[5] Новая тюрьма «Карчери» (Prigioni Nuove «Carceri») была построена в XVI веке архитектором Антонио да Понте на другом берегу канала Рио де Палаццо напротив Дворца Дожей, на набережной Скьявони. Новая тюрьма была соединена со Старой тюрьмой («Пьомби») во Дворце Мостом Вздохов.
Глава 3
Магдалена отпила ещё глоток вина и решительно отставила бокал. Слишком сладко.
- Павел Юлианович, - позвала она негромко.
- М-м? – откликнулся её спутник.
- Вы наш драгоценный чемоданчик не потеряли?
- Как можно, госпожа профессор?
- Проверьте, что там есть. Должен быть список…
- Сейчас, - присев на корточки, Павел раскрыл укладку и стал просматривать верхний ряд пузырьков и ампул.
Как ни странно, Марко примеру своего дядюшки не последовал и пугаться не стал. Он присел рядом с Павлом, вытянул шею и заглянул внутрь укладки.
- Что это? – спросил он.
- Лекарства, - пояснил Павел. – Снадобья. Фармация.
- Значит, вы нам поможете? С дедушкой и… с чумой?
Со вздохом Магдалена ответила:
- Остановить чуму мы не сможем. И не смогли бы, даже если бы весь этот дом набили такими лекарствами. Но можно попробовать снизить распространение… Синьор Орацио! Мы всё ещё здесь. Будьте добры, вернитесь к нам и ответьте на мои вопросы.
- Да-да, синьора, - проговорил Орацио глухо, потёр лицо ладонями и распрямился. – Спрашивайте.
- Во-первых, закончим разговор о том, для чего и как вы вытащили нас сюда. Понятно, что дело не в подагре вашего отца, а в чём?
- Не знаю, - ответил Орацио неожиданно. – И ни один из медиков не смог понять в чём дело, в основном все они кивают на преклонный возраст. Время от времени отцу становится плохо, в последний раз мы уже не надеялись, что он оправится.
- В чём это выражается? - Магдалена кивнула Павлу, тот вытащил блокнот и стал быстро записывать.
- Сердце… Ему иногда кажется, что оно останавливается, почти не бьётся, а иногда – что сейчас выпрыгнет из груди. Расстройства пищеварения, иногда очень сильные, - Орацио начал перечислять, загибая пальцы. -Неприятный привкус во рту. Кашель, вдруг возникающие хрипы и удушье. Боли в животе…
- Главное не это, - добавил Марко. – То и дело у него ухудшается зрение. Вернее, не так: ему всё вокруг кажется зеленоватым или грязно-жёлтым. А для живописца это смерти подобно.
- То и дело? – переспросила Магдалена. – Примерно с какой периодичностью?
- Впервые это случилось… - Орацио задумался. – Ещё до начала чумы, в июле, кажется. Несколько дней мессеру Тициану казалось, что ему подают заплесневелый хлеб, что мрамор покрыт плесенью. И писать он не мог, потому что перед глазами были чёрные точки.
Медики переглянулись, и Магдалена кивнула.
- Вы сказали – несколько дней. Потом всё это прекратилось?
- Да. До середины сентября мессер неплохо себя чувствовал, - ответил Марко. - Он начал принимать настойку безвременника, согласился на диету и очень много работал. А в конце сентября – снова сердце почти останавливается, снова расстройства пищеварения и зелень в глазах.
- Вы не думайте, первое, что мы подумали – это яд, - заторопился Орацио. - Но у семьи общий стол, нас много, все едят одно и то же. И больше ни у кого такого не случалось. А потом… у отца, конечно, есть враги, и его должность официального живописца Венецианской республики много кто хотел бы получить. Но травить-то не стали бы.
- Неубедительно, - припечатала Магдалена. – Ладно, ваше беспокойство понятно и обоснованно, мы с синьором Марчелли осмотрим вашего отца, посоветуемся и постараемся найти причину этих неприятных явлений.
- Благодарю вас, синьора…
- Давайте поговорим о другом. Объясните, как вы решились, как вам вообще пришло в голову… - она повела рукой, не в силах сформулировать то, что сделал с ними этот человек.
Но Орацио вопрос понял.
- Я был в отчаянии. А потом вспомнил… Видите ли, однажды мне в руки попала тетрадь, - он нахмурился. – Даже, наверное, не тетрадь, а гримуар. Не знаю, как это назвать…
- Название потом подберёте, - отмахнулась Магдалена нетерпеливо. – Вы о сути рассказывайте!
- Понимаете, я люблю книги, - Орацио улыбнулся не то смущённо, не то с гордостью, и Магдалена поняла, что торопить этого человека бессмысленно, нужно слушать. - Читаю, собираю и покупаю, конечно. Время от времени я захожу то в одну, то в другую книжную лавку. Серениссима всё ещё остаётся центром книгопечатания! Так вот, я просматриваю новинки, или наоборот, изучаю книги и рукописи из старых библиотек… Ну вот, например, лет десять назад умер последний представитель семьи Орцоли, и город продавал оставшееся от них имущество. Орцоли славились своей библиотекой, я тогда приобрёл многое из принадлежавшего им. Да, так о чём я? Ах да, как-то в Венецию пришёл очередной корабль с грузом из Леванта. Один из купцов умер в дороге, и капитан корабля продал мне его сундук. Целиком, не глядя, что внутри.
- Как это? – не понял Павел. – А вдруг там было что-то очень ценное? Или, наоборот, одна труха? И, кстати, отчего помер тот купец, не от холеры какой-нибудь?
Орацио усмехнулся.
- Помер он от неудобства размещения двадцатисантиметрового кинжала внутри организма. Поссорился кое с кем, дошло до драки. Неважно, болен он не был, это главное. А его имущество… Конечно, оно мне досталось не сразу, до него попытались добраться. Экипаж по приказу капитана сбил замки, и всё равно этот сундук они открыть не смогли. Поэтому мне он достался за шесть золотых скудо[1]. А вот я секрет замка сумел найти.
- И открыли?
- Да, - с гордостью ответил Орацио.
- И там был этот ваш гримуар?
- Не только он. Внутри оказались редкости – узорные ткани, золотое шитьё, пряности… и несколько тетрадей на греческом и арамейском. Я… прочёл их. Одна из тетрадей принадлежала придворному медику Али-паши Ланкуна, правителя Алеппо. Собственно, этот медик был казнён после смерти паши, а его имущество распродано…
Орацио замолчал, глядя в огонь, словно на языках пламени была написана история жизни и смерти паши и его врача. Наконец он очнулся и продолжил:
- В самом конце тетради было несколько пустых страниц, я считал, что летописец не успел их заполнить. Но… - он усмехнулся. – Нашей жизнью управляют случайности. Случайно я купил тот сундук, случайно тетрадь лежала близко к огню, нагрелась, и там проступил текст. Если хотите, потом я могу показать вам перевод… Эти страницы были заполнены кем-то другим, не тем несчастным медиком. Даже язык другой, вернее, другой диалект арамейского, я долго разбирался в нём.
Он опять умолк, и Магдалена не выдержала.
- Вы что, хотите сказать, что там был описан способ выдёргивания врача для консультации из далёкого будущего?
- М-м-м… Не совсем так, синьора. Там было рассказано, как… вы сказали, выдернуть? Ну, это несколько слишком громко звучит, но пусть так. Как выдернуть того, кто решит твою проблему. Неважно, какую проблему, неважно, откуда, из будущего или из прошлого, это ведь не самое главное, да? Главное, что проблема будет решена.
Длинно выдохнув, Магдалена мысленно произнесла все словосочетания из ненормативной лексики, которые были ей известны. Могла бы и вслух сказать, всё равно никто, кроме Павла, не понял бы, но…
Был у неё когда-то учитель русского языка и литературы, Семён Абрамович, совершенно фантастический учитель, каких вообще не бывает, наверное. Он водил их класс на выставки и концерты, в Дом кино и в Дом актёра, он учил их прочитывать текст и то, что над и под текстом, он… был невероятным. Так вот, Семён Абрамович, помимо прочего, со смехом спросил как-то у выругавшегося восьмиклассника: «Лёшенька, а если ты кирпич на ногу уронишь, что говорить будешь? Слова-то все уже истрачены!». Чёрт его знает, почему, сто лет прошло, а Магдалена запомнила всю сцену, прямо вот картинка перед глазами вставала сразу же.
Потому-то она никогда и не ругалась вслух.
Правда, сейчас, кажется, было уже можно. Эту ситуацию легко было приравнять к кирпичу, упавшему на ногу. Даже двум или трём кирпичам…
- Хорошо. Прекрасно. Изумительно, - она выплёвывала слова, подхваченная злостью. – И что дальше?
- Что вы…
- Я? Нет, это что вы? Вот вы получили того, кто решит вашу проблему, вот вопрос закрыт. Дальше что вы будете делать? Вы его, этого решальщика, зарежете? Утопите? Сожжёте?
- Сохрани пресвятая мадонна, что вы такое говорите? – Орацио так явственно удивился, что Магдалена даже поверила этому удивлению. – Нет-нет, есть определённые условия, когда этот человек может вернуться… к себе. Причём вернётся он в тот день и час, когда был призван, так что никто его отсутствия и не заметит.
Ощущение от услышанного было такое, словно у неё вытащили позвоночник. Ну, или превратили его в кисель. Магдалене показалось даже, что она начала стекать по креслу куда-то вниз, на пол.
- И какие же это условия? – спросил Павел.
Голос его звучал настолько сухо и безэмоционально, что Магдалена поняла: её аспирант еле сдерживается. Ещё миг, и он сделает что-то, о чём потом оба они буду жалеть – ударит хозяина дома, швырнёт прекрасный бокал в огонь или в окно…
- Да, это интересно, - кивнула она. – Какие?
- О, там нужно рассчитать фазы луны, нужно находиться в той же точке пространства… В общем, все расчёты я сделал заранее, - Орацио повернулся к Марко и сказал. – Принеси мои записи.
Молодой человек исчез.
До его возвращения все молчали, Магдалена слышала только тяжёлое дыхание Павла. Впрочем, вернулся Марко быстро, не прошло и пяти минут, и протянул своему дяде свиток, перевязанный зелёной лентой.
- Ну вот, - кивнул Орацио. – Вот, здесь все цифры. Итак, дата вашего возвращения – семнадцатое июля будущего года, пять часов утра.
- Семнадцатое июля… - повторил Павел. – А сегодня какое число?
- Двадцатое ноября, - ответил Марко.
- То есть, мы должны будем пробыть здесь, в Венеции, без малого восемь месяцев?
«Ща рванёт», - подумала Магдалена, и поспешила перехватить разговор.
- А вы подумали, как будете нас легализовать?
- Что вы имеете в виду, синьора?
- Ну, я не говорю о том, что мы должны будем где-то жить, что-то есть и пить…
- Синьора, помилуйте! Вы будете жить в нашем доме, в Бири Гранде[2] и, разумеется, жить как дорогие гости. Я распоряжусь, чтобы туда доставили для вас подобающее платье и всё, что может понадобиться знатным господам для удобной жизни. Конечно, на даму мы не рассчитывали, но этот вопрос я решу. Отцу и всем друзьям я вас представлю как гостей из какой-нибудь далёкой страны…
- Из Гардарики[3], - усмехнулась Магдалена. – Вот что, синьор Вечеллио, мне хотелось бы всё это обсудить с Паоло. Наедине.
- Мы оставим вас, - Орацио почтительно склонил голову. – Если что-то понадобится, позвоните в колокольчик. Мы с Марко вернёмся, когда пробьёт колокол в Санто-Спирито.
Он переставил колокольчик – тоже, разумеется, стеклянный, - с каминной полки на столик и вышел. Магдалена дождалась, когда за ними закроется дверь и повернулась к Павлу.
- Сядьте, Павел Юлианович, - сказала она, в последнюю минуту сообразив, что надо говорить по-русски.
Павел упал в кресло, со стоном потёр лицо ладонями и воззрился на неё.
- Это всё на самом деле? – спросил он. – Может, это сон такой дурацкий?
- Можете себя ущипнуть, - пожала плечами Магдалена. – Но я бы не тратила время на бесполезные стенания. Мы на самом деле должны каким-то образом прожить восемь месяцев здесь – во время начинающейся эпидемии чумы, без нормальной одежды, лекарств, оборудования, интернета, телефонов… Даже без туалетной бумаги.
Павел помолчал несколько секунд, потом тихо спросил:
- Магдалена Михайловна, а почему вы так спокойны? Я вот с трудом сдерживаюсь, чтобы не заорать, не убежать из этого дома снова туда, на площадь, в поисках чуда – вдруг проход ещё открыт? А вы рассуждаете о… туалетной бумаге.
По его голосу Магдалена поняла, что её ассистента и в самом деле отделяет от истерики тонкая грань. Она вздохнула и начала отвечать – подробно, чётко, размеренно, словно рассказывала на лекции о мерах профилактики простудных заболеваний в зимний сезон.
- Видите ли, дорогой Павел Юлианович, в своей жизни я дважды позволила отчаянию взять надо мной верх. Вот так, как вам представилось, с криками, рыданиями, падением в обмороки и так далее.
- Дважды? – повторил он заинтересованно.
- Да. В первый раз – когда Гайденко угробил мою кандидатскую, а потом эти самые материалы появились в его собственной докторской. Дословно – эксперименты, таблицы, выводы, всё. Я ничего не смогла доказать, потому что в моём компьютере не осталось даже буквы… Второй раз – когда погиб в автокатастрофе человек, за которого я собиралась выйти замуж.
- Я… соболезную.
- Угу, - она вздохнула. – Так вот, слёзы и прочее превращают меня в кисель. Причём кисель, который тупо подчиняется всему, что ему говорят. Поэтому я решила, что больше никогда не позволю себе раскиснуть, иначе в следующий раз от этого могу пострадать и я сама, и окружающие. И сейчас… Мы живы, мы не умрём от голода, холода и жажды в ближайшие дни, у нас есть надежда на то, что всё вернутся на круги своя. Значит, нельзя позволять себе плакать, нужно собраться и работать. Я понятно объяснила?
- Ну… Более или менее.
- Отлично. Тогда вернёмся к нашим перспективам.
Какое-то количество лекарств здесь есть, - Павел ткнул пальцем в докторский чемоданчик. – Но эпидемию этим точно не остановить. Интересно, откуда они берут воду, из каналов?
- Спросите у нашего гостеприимного хозяина, - Магдалена пожала плечами. – Но потом. А сейчас давайте-ка, делом займитесь!
- Каким?
- Вы поняли по описанию, какой диагноз можно поставить отцу нашего хозяина?
- Сперва он явно говорил о подагре. Тут всё просто, преднизолон или колхицин. Я, правда, не уверен, что колхицин есть в нашей укладке, но преднизолон точно есть.
- Колхицин найдётся и у них, Орацио же говорил об экстракте безвременника. Тут главное, с дозировкой не промахнуться… - ответила Магдалена задумчиво. – Меня куда больше волнует второй вопрос, как, впрочем, и синьора Орацио.
- Да какой уж тут вопрос! – фыркнул Павел. – Травят его… Ну, или сам травится, краски же в это время через одну ядовитые. Одни свинцовые белила чего стоят! А ещё киноварь, и с мышьяком что-то есть, по-моему. Надо расспросить Орацио.
- Расспросим. Слишком много симптомов он описал, большой выбор, - она постучала ногтями по деревянному подлокотнику кресла. – Желудок и кишечник могут реагировать на несвежие продукты, а могут и на какой-нибудь минеральный яд, вроде того же мышьяка. Сердце могло прихватывать просто из-за возраста, а мог действовать яд… Что там у нас действует на сердце?
- Из того, что водится здесь? Аконит, болиголов, наперстянка, на выбор.
- Вот именно. Единственный не вполне обычный симптом – изменение цветового зрения и чёрные точки перед глазами. Где-то мне это попадалось, вот только где?
Павел пожал плечами.
- Что сейчас рассуждать, мы больного не видели. Телемедецина в данном случае не прокатывает, надо смотреть глазами и изучать то, что доступно. Анализы мы сделать не сможем, конечно…
Оба вздохнули, на миг представив себе то, что осталось далеко за спиной, потом Магдалена сменила тему.
- Мне не слишком нравится идея проживания в том же доме, что и всё семейство. Выдадим себя в первые же пять минут.
- Мы же дикари! – хмыкнул Павел. - Будем мы о поэзии рассуждать или на дереве качаться, никто не удивится. Но как вариант, можно потребовать отдельного проживания, хотя бы в этом доме.
Магдалена поморщилась.
- В этом тоже есть свои недостатки...
- Какие, например?
- Например, слуги. Мы же не можем сами готовить или мыть полы, нам это не по чину. Покупки, встречи с кем-то нужным, передвижение по городу… Да что говорить, мы ничего здесь не знаем, даже того, как и с кем здороваться, чтобы не нарваться!
- Думаю, надо принимать предложенный вариант, но оговорить отдельное помещение под мастерскую, - Павел глядел в огонь, словно там ему показывали его жизнь на ближайшие восемь месяцев. – И помощника, обученного аптекарскому ремеслу.
- Это всё прекрасно и совершенно верно, - Магдалена вздохнула. – Но не решает нашу главную проблему: вообще-то у нас тут чума.
- Чума, - эхом отозвался Павел. – Действительно, не решает. И того, что найдётся в прекрасной укладке скорой эпидемиологической помощи, хватит, кроме нас самих и семьи нашего гостеприимца, ещё человек на десять. И я пока не очень понял, что можно сделать.
- Что бы мы ни предложили, наш голос не услышат, если его не поддержит кто-то значимый. Дож, глава совета десяти, главный инквизитор…
Павел встрепенулся:
- Тут что, и инквизиция есть?
- А как же! Можно сильно не волноваться, в Венеции она, насколько я помню, довольно травоядная[4], но соблюдать правила поведения нам придётся, - Магдалена вздохнула. – И хренову тучу сил придётся потратить, чтобы договориться о соблюдении хотя бы минимальной гигиены – кипятить воду, мыть руки, не соваться к больным. Так что первый пункт нашей противочумной программы – поиск вменяемой личности в верхушке.
- А второй?
- А вторым пунктом вы, Павел Юлианович, будете вспоминать всё, что знаете, помните и можете придумать касаемо профилактики и лечения лёгочной чумы, причём с поправкой на возможности шестнадцатого века.
- И никакого Интернета, чтобы заглянуть в справочник, - вздохнул Павел. – Никогда не любил эти разделы медицины!
Тут Магдалена глубоко вздохнула и с неожиданной силой сказала:
- Господи, как же мне хочется завтра проснуться… пусть даже не в моей квартире, но в нашем времени и реальности! Неужели всё это происходит на самом деле?
Павел встал, неслышно прошёл по комнате, постоял у окна, глядя на огни лодок. Усмехнулся:
- Н-да, долго мне теперь кроссовок не носить…
- Долго… - эхом отозвалась Магдалена.
- Магдалена Михайловна, а хотите, я вам скажу, о чём думает сейчас наш гостеприимец, синьор Орацио Вечеллио?
- Тоже мне, бином Ньютона, - серьёзно ответила она. – Думает, не прирезать ли нас по-тихому, да не спустить ли тела в канал. Известное дело, гладко было на бумаге… а мы, оказывается, живые, и нас надо приспосабливать к окружающей действительности. Встраивать в неё. А она, эта действительность, будет сопротивляться.
- И что мы станем делать?
- Не знаю, Паша, - вздохнув Магдалена взяла в руки оставленный им стеклянный колокольчик. – Смотрите, красота какая: зелёное стекло, белый узор, алый язык… Ну что, зовём хозяина и выставляем наши условия?
- А?..
- Мы без его помощи тут сдохнем, Павел Юлианович. Чтобы ни рассказывали нам в романах о попаданцах, не может обычный человек из двадцать первого века выжить в шестнадцатом без помощи и поддержки. Вариант «героически сдохнуть» ведь не рассматривается?
Павел помотал головой.
- Значит, сдаёмся?
- Павел…
- А?
- Скажите мне, кто согласовывал договор с «Алюмосталью»?
- Ну, я.
- И в чью пользу оказались условия?
- Ну, Магдалена Михайловна, тех коммерсантов на кривой козе объехать ничего не стоило!
- Павел Юлианович, те коммерсанты, как и мы, люди двадцать первого века. У нас у всех скорость восприятия информации другая, какая и не снилась людям из этого времени. Из времени, куда мы попали. Это еды купить мы здесь сразу не сможем, и жильё найти. И штаны приобрести. А вот справиться с тем же синьором Орацио, я полагаю, нам по силам. Я понятно выразилась?
- Более чем, - сухо ответил Павел. - А могу я поинтересоваться, как именно вы планируете с ним справиться?
Магдалена рассмеялась.
- Как? Эпически. А вообще дайте мне сделать эффектный жест!
- Конечно… аспиранта всяк обидеть норовит…
- Не волнуйтесь, Павел Юлианович, ждать недолго. Думаю, не позднее чем завтра нам попытаются угрожать.
[1] Скудо (Scudo d'oro): золотая монета, введенная в XVI веке как альтернатива цехину, весом около 3,40 г.
[2] Дом Тициана в Бири-Гранде (Biri Grande) — это место в Венеции, где Тициан Вечеллио прожил около 45 лет, с 1531 года до своей смерти в 1576 году. Дом находился на северо-восточной окраине Венеции, в приходе Сан-Канчано (район Каннареджо), на берегу лагуны. В XVI веке это было тихое место с садами и видом на острова Мурано и кладбище Сан-Микеле. Тициан арендовал этот двухэтажный дом с просторной террасой и мезонином 1 сентября 1531 года. Позже он превратил его в мастерскую, где не только писал картины, но и принимал высоких гостей, включая принцев, кардиналов и императора Карла V. Именно здесь Тициан создал свои самые известные шедевры позднего периода. Здесь же он и скончался от чумы 27 августа 1576 года.
[3] Гардарика (Гардарики) — это древнее скандинавское название Древней Руси, которое буквально переводится как «страна городов» или «страна крепостей». Варяги использовали этот термин для обозначения земель вдоль реки Волхов (позже — всей Руси), подчеркивая обилие укрепленных пунктов.
[4] Венецианская инквизиция конца XVI века заметно отличалась от испанской или римской моделей своей светской зависимостью. Хотя трибунал был частью католической системы Контрреформации, власти Венецианской республики жестко контролировали его деятельность, стремясь сохранить свой суверенитет и торговые интересы. В отличие от чисто церковных судов, венецианский трибунал включал троих светских заседателей — «сави» (Savii sopra l'Eresia), назначаемых дожем. Без их согласия ни один приговор не мог быть приведен в исполнение, а само следствие могло быть заблокировано, если оно вредило интересам государства. В целом, венецианская инквизиция считалась одной из самых умеренных в Европе: пытки применялись редко, а смертные приговоры выносились значительно реже, чем в Риме или Испании
Глава 4
Если бы Магдалена могла слышать разговор между Орацио и его племянником, происходивший тем временем в другой комнате этого же здания, она бы поразилась собственным предсказательским способностям, а заодно и границам человеческой подлости. Или нет, не поразилась бы: почти тридцать лет в медицине из кого угодно сделают прожжённого циника.
Орацио Вечеллио сидел в кресле, молчал, перебрасывал с руки на руку стеклянный шарик размером с небольшой мандарин, то и дело сверкающий алым, зелёным и золотым. Наконец его племянник, расположившийся напротив, взмолился:
- Бога ради, прекрати, я с ума сойду от этого мелькания! Что ты прицепился к этой игрушке?
- Это не игрушка.
- А что тогда?
- Это мой талисман. Когда на меня напали люди Леони[1] в его же доме, один из них ухитрился перерубить цепь, на которой висела люстра. Люстра эта чудом упала рядом со мной, а не мне на голову, она погребла под собою нескольких нападавших, а эта, как ты говоришь, игрушка… - Орацио снова покрутил шарик в пальцах. – Эта подвеска от люстры единственная осталась цела и невредима. Ну да Мадонна с ней!
Шарик отправился в карман, а Орацио повернулся к племяннику.
- Что скажешь о наших гостях?
Марко пожал плечами.
- Скажу, что зря ты это затеял, дядюшка. Впрочем, я тебе и раньше об этом твердил. Бог знает, будет ли от них польза, а вот сложностей мы получим множество. И то, что их нужно одеть и обучить, как с кем разговаривать, представляется мне наименьшей из этих сложностей.
- Продолжай! – Орацио пошевелил пальцами правой руки, и на сей раз в свете пяти свечей в шандале блеснул крупный сапфир в перстне.
- Для начала – как ты представишь их Синьору?
Слово «синьор» было явно сказано с заглавной буквы. Даже сторонний слушатель бы понял, что говорит Марко о великом живописце, отце его собеседника, Тициане Вечеллио.
Орацио пожал плечами.
- Отец так мало интересуется окружающими, что они вполне сойдут за гостей из какой-нибудь далёкой страны. Медиков из далёкой страны, - уточнил он.
- Не знаю, не уверен… Твой отец слишком умный человек, и возраст не притупил его разума. Хорошо, предположим, он этим вопросом просто не заинтересуется. А прислуга? А ученики? Ты можешь себе представить, как далеко они разнесут сплетни о невиданных целителях, появившихся в Бири-Гранде? А в городе как это будут обсуждать? Конечно, настоящее положение дел и в голову никому не придёт…
- За что следует отдельно вознести молитву Пресвятой Деве и Святому Марку, - Орацио перекрестился, и племянник последовал его примеру. – И что ты предлагаешь? Вот мы совершили небольшое чудо и вытащили сюда медиков из… из страшно подумать каких времён. А теперь что ты хочешь с ними сделать? Убить и сбросить в канал?
- Это было бы проще всего… - Марко поморщился. – Правда, поручить это никому нельзя, всё придётся делать самим, а я очень не люблю убивать… не в драке.
Орацио долго молчал. Так долго, что его племянник успел налить себе вина и выпить его.
- Нет, - наконец уронил Орацио. – Я не готов утратить последнюю надежду. Ты слышал, она… эта женщина сказала, что нынешним летом от чумы умрём мы оба, отец и я. Я… не хочу.
Марко хмыкнул.
- Ну, обо мне она и вовсе ничего не сказала, так что всё возможно. Что же, тогда идём и попробуем договориться.
Когда они вышли из комнаты, в коридоре их ждал слуга. Поклонившись, он сказал негромко:
- Я попытался слушать, но ваши гости говорили на незнакомом мне языке.
- Ничего страшного, Джанни, - махнул рукой Орацио. – Подай ещё вина, и можешь быть свободен.
Глядя вслед поспешно уходящему слуге, Марко поинтересовался:
- Он что, знаток языков?
- Грек с острова Керкира, - ответил Орацио. – Он знает шестнадцать языков, был личным драгоманом[2] санджак-бея[3] Манисы[4].
- И?... – поторопил его Марко.
- И Иоаннису пришлось срочно бежать, когда его господин стал султаном Мурадом, поскольку слишком уж хлебную он занимал должность. Года полтора он мыкался там и сям, пока я не встретился с ним в Вероне. Иоаннис стал Джанни и делает вид, что он просто слуга. А я делаю вид, что это правда. Наличие рядом такого человека иногда очень упрощает переговоры.
- И всё же, их язык ему незнаком…
Орацио пожал плечами и открыл дверь в зал.
Гости всё так же сидели в креслах возле камина. Молодой человек, назвавшийся Паоло Марчелли, вертел в пальцах и разглядывал опустевший бокал из рубинового стекла. Женщина глядела в огонь; бокал её был практически полон.
- Вам не понравилось вино, синьора?
- Слишком для меня сладко, - ответила она, и Орацио снова удивился её манере речи.
Что это такое, в самом деле, она говорит с мужчиной как равная! Смотрит прямо в лицо, не опуская глаз, как полагалось бы синьоре из благородной фамилии, рассуждает на темы, женщине уж вовсе не приличествующие…
Впрочем, вот сейчас она замолчала и кивнула своему… как он говорил? Ученику, да! И этот тоже заговорил, глядя ему, Орацио Вечеллио, в глаза.
- Синьор Вечеллио, мы обсудили ту крайне неприятную ситуацию, в которую вы нас втянули, - голос Паоло Марчелли звучал холодно и сухо. – Разумеется, мы предпочли бы вернуться домой немедленно, однако такой возможности вы нам не оставили.
- И что же вы решили?
В глазах молодого человека Орацио явственно прочитал: «Вы нам должны, и расплату мы истребуем в полном объёме».
- Мы займёмся решением ваших проблем, вы предоставите нам должные условия. В случае, если нас что-то не будет устраивать… - тут Паоло криво усмехнулся. – Вы же понимаете, что бездействием можно навредить даже больше, чем неправильным действием?
- А что может нам помешать попросту зарезать вас обоих прямо сейчас? – весело поинтересовался Марко.
Ответила женщина, Магдалена, и Орацио снова тягостно удивился её смелости.
- Ну, хотя бы то, что в этом случае лично вы, синьор Сольдано, не узнаете, чем больны. И не вылечитесь, я в этом уверена, а значит, получите все шансы отправиться на встречу с Создателем даже раньше, чем ваши старшие родственники.
- Я вполне здоров, - фыркнул Марко.
- Да? – Магдалена смерила его взглядом, словно собираясь шить костюм или сколачивать гроб. – Вы периодически покашливаете. Это продолжается примерно недели две-три?
- Да, но…
- Ни одну фразу вы не договорили до конца без того, чтобы перевести дыхание, не так ли? Вы то и дело прикладываете руку к правой стороне груди. Когда мы поднимались по лестнице, вы задыхались, словно столетний старец, вам всё время недостаёт воздуха. Цвет вашего лица бледен, а на скулах горит лихорадочный румянец. Могу предположить, что вы стали быстро уставать, мало едите, а в мышцах появилась боль, так? Что скажете, Павел Юлианович, к чему приведёт это заболевание, если мы не станем его лечить?
Паоло пожал плечами.
- К смерти, - ответил он спокойно. – Если учитывать предстоящие месяцы холодной погоды, отсутствие нормального отопления, влажный воздух, то до весны вы, скорее всего, не доживёте.
- Довольно! – Орацио, наконец, нашёл в себе силы прервать это утончённое издевательство. – Я выполню все ваши требования и пожелания, чего бы мне это ни стоило. Клянусь в том собственной жизнью и образом пресветлой Мадонны, что написал для меня мой отец. Марко, - он повернулся к племяннику, - пока ты не сказал ещё какой-нибудь глупости, поклянись…
Молодой человек помолчал, сжимая зубы, потом неохотно произнёс слова клятвы.
- Что же, будем считать, что мы договорились, - Магдалена посмотрела на Марко в упор. – Последние несколько дней к вечеру у вас начинался жар, так?
- Да, - ответил тот с явной неохотой. – И что это? Горячка?
- Павел Юлианович, ваши предложения? – на вопрос Магдалена не ответила, словно он и не прозвучал.
- Проверить, нет ли у синьора Сольдано реакции на пенициллин, и, если её нет, сделать первую инъекцию. Учитывая, что они здесь ещё не сенсибилизированы, думаю, и реакции быть не должно, и стандартной серии инъекций должно хватить.
- Пени…цин? Что это?
- Неважно, - отмахнулась Магдалена. – Действуйте, Павел Юлианович.
Кожная проба не показала реакции. Вполне ожидаемо: до открытия Александром Флемингом пенициллина оставалось три с половиной сотни лет, и человечество ещё не обрело аллергию на антибиотики.
- Что ж, отлично, - радостно сказал Павел. – Можно начинать лечение. Правда, я бы ещё для полной уверенности прослушал лёгкие… Магдалена Михайловна, а у вас в сумочке совершенно случайно нету стетоскопа?
- Павел Юлианович, у меня всё-таки дамская сумочка, а не вещмешок! – проворчала Магдалена. – Ухом прослушаете, как старые доктора делали.
- Ухом…
- Именно. Ещё можно простукивать пальцами, перкуссия называется. Слышали о таком? Кстати, синьор Вечеллио, не найдётся ли у вас в хозяйстве листа плотной бумаги?
- М-м-м… я попробую найти.
- Или, может быть, деревянная трубка с расширяющимся концом? Что-то вроде детской дудочки?
- Синьора, я не уверен. Сейчас скажу слугам поискать. Джанни! – позвал Орацио.
Слуга мгновенно появился на пороге, выслушал приказание, поклонился и исчез.
- Всё это, конечно, совершенно нестерильно, - пробормотал Павел. – И вообще антинаучно. Раздевайтесь! – скомандовал он своему первому пациенту в этой реальности.
- В смысле?
- В смысле снимайте ваш… как это называется? Камзол, кафтан, дублет?
- Д-дублет, - ответил совершенно сбитый с толку Марко.
- Вот его и снимайте.
- Но…
- Мой племянник хочет сказать вам, синьор Марчелли, что это не так просто, - вмешался в разговор Орацио, до этого момента тихо посмеивавшийся в стороне. – Если вы заметите, дублет пришнурован к шоссам, так что для раздевания нужен слуга.
Павел фыркнул.
- А если вы идёте к даме, там кто расшнуровывает всю эту конструкцию?
- А там можно обойтись одной-единственной шнуровкой, - разозлился Марко. – Вот тут!
Он недвусмысленно указал на гульфик, удерживавший штанины вместе.
Вероятно, молодые люди могли бы сказать друг другу ещё немало неприятного, но тут появился всё тот же Джанни. В руках он нёс несколько листов бумаги и деревянную дудочку.
- В соседнем доме нашёл у сына кухарки. Отдал пять сольдо, - сообщил он, подавая всё принесённое хозяину.
- Хорошо, - кивнул Орацио. – Помоги Марко раздеться. Синьора, вы составите мне компанию в небольшой прогулке?
Магдалена посмотрела на Павла.
- Павел Юлианович, вы справитесь без меня?
- Разумеется.
- Очень хорошо. Тогда ведите, синьор Вечеллио, - улыбнулась она, вставая.
Орацио посмотрел на её брючный костюм, глубоко вздохнул и снова обратился к слуге.
- Джанни, подай мой плащ. Длинный, бархатный, - приказание было немедленно исполнено, и Орацио накинул тяжёлую ткань на плечи Магдалены. – Закутайтесь, синьора. Не нужно, чтобы вас видели… в таком наряде.
Она завернулась в бархат, закрывший её до кончиков туфель, и только теперь поняла, что замёрзла просто до невозможности. Вспомнила кашемировое пальто, оставшееся у приятельницы на одном из выставочных стендов, пристроенные там же дорогие и очень тёплые сапоги, перчатки, и поморщилась.
- Скажите, синьор Вечеллио, нам ведь понадобится здешняя одежда?
- Да, синьора Покровска… Я правильно произношу вашу фамилию?
- Думаю, вы можете называть меня Магдаленой, для простоты произношения, - улыбнулась она.
- О! Благодарю вас за доверие, мне это лестно.
Говоря всё это, он предложил Магдалене руку, на которую она не без удовольствия оперлась, и вывел её в коридор.
- Синьора Магдалена, я сейчас познакомлю вас с одной женщиной… Пожалуйста, ничего ей не говорите, совсем ничего, хорошо?
- Как скажете, - она пожала плечами. – Только тогда расскажите мне, что это за дама, и откуда вы её взяли.
Орацио покачал головой.
- Она не дама. Серафина Сараджио – хозяйка одного из самых дорогих «весёлых домов» в Венеции.
- Жрица любви?
- У нас это называется Cortesane Oneste, честная куртизанка. Серафина очень образованная женщина, и в её доме можно найти только таких же. Обыкновенных meretrix[5] там нет.
- Ну хорошо, и чем же в этой проблеме поможет ваша куртизанка?
- Синьора Сараджио знает всё о венецианках и о венецианцах, об одежде и обуви, о том, как себя с кем вести…
Магдалена остановилась.
- То есть, она станет нашим проводником в вашем мире? Интересный вариант… А почему вы не хотите, чтобы я что-то говорила?
- Видите ли, всё зависит от решения Серафины. Я говорил с ней предварительно, сказал, что жду гостей из далёкой страны, которым нужно будет помочь войти в венецианское общество, и она согласилась. Но… за прошедшие две недели её мнение могло измениться несколько раз, таковы женщины, - и он развёл руками.
- Напомню вам, синьор Вечеллио, что я тоже женщина, - тихо рассмеялась Магдалена.
- Ах, синьора, я не забываю об этом ни на секунду, несмотря на ваш необычный наряд! Так вот, если Серафина откажется нам помогать, лучше, чтобы она не смогла позже опознать вас по лицу или голосу. У меня в кабинете есть маска…
[1] Леоне Леони – итальянский медальер, скульптор и золотых дел мастер, один из самых авторитетных и высокооплачиваемых мастеров эпохи маньеризма. В 1559 году Орацио Вечеллио был отправлен отцом в Милан для получения крупной суммы денег. Леони пригласил молодого человека поселиться в его доме. Когда деньги были получены, за ужином люди скульптора напали на Орацио и тяжело ранили его, однако ему удалось защититься и защитить полученные деньги.
[2] Драгоман — это историческая должность переводчика, гида или посредника при европейских дипломатических и торговых представительствах в странах Ближнего Востока и Азии (в Османской империи, Египте). Чаще всего они обеспечивали коммуникацию с турецким, арабским или персидским языками.
[3] Санджак-бей — правитель санджака, военно-административной единицы в Османской империи. Санджак соответствует округу, а правитель санджака одновременно являлся начальником его вооруженных сил.
[4] Мани́са (тур. Manisa) — город и район в западной части Анатолии, центр турецкой провинции Маниса.
[5] Meretrix (лат.) – женщина лёгкого поведения
Глава 5
Кабинет был странным. Роскошный сундук с расписанной передней стенкой, - и грубый старый стол, словно принесённый из соседней таверны; пара кресел, четыре разномастных стула и даже табурет… Словом, обставляли комнату явно наспех. Магдалена, решила, что хозяин не собирается этим кабинетом пользоваться долго, может быть даже, он и дом-то попросту арендовал для того, чтобы здесь поселить своих гостей из иного времени.
Орацио раскрыл сундук и достал оттуда белую маску; Магдалена успела заглянуть через его плечо и увидеть, что больше ничего внутри нет, сундук был пуст.
- Вот, возьмите, - сказал он. – Традиционная баута[1] без каких-нибудь отличительных признаков, - тут в коридоре послышались голоса, и Орацио нахмурился. – Надевайте, надевайте скорее!
Магдалена неловко стала завязывать скользкие шёлковые ленты. Орацио выругался, развернул её к себе спиной и сноровисто закрепил маску, а потом набросил на голову женщины капюшон плаща.
- Имейте в виду, - сказал он почти на ухо Магдалене, - баута сильно меняет голос. Но всё же, если будут вопросы, лучше сперва предупредите меня… ну, хоть до рукава дотроньтесь! – а потом уже задавайте.
В дверь постучали и вошёл слуга.
- Синьор, к вам посетительница.
- Пусть войдёт!
Дверь открылась во всю ширину, и в комнату вступила женщина, опирающаяся на плечи двух молоденьких девушек. Гостья показалась Магдалене очень высокой, много выше Орацио, и полной. Возраст доктор Покровская не решилась определить: выглядела Серафина Сараджио, наверное, её ровесницей, но было ли так на самом деле? Особенно если учитывать свинцовые белила для лица, способы достижения знаменитого «венецианского»[2] цвета волос и прочие вредные воздействия косметики шестнадцатого века…
Серафину подвели к креслу, куда она опустилась не без изящества, после чего жестом отослала девушек. Тяжёлый подол её пышной юбки из чёрного бархата колыхнулся, и Магдалена увидела, что на ногах у Серафины туфли на огромной платформе, сантиметров тридцать. «Ой, мамочки, - подумала она. – Это что же, и мне придётся такое надевать?».
Она смотрела во все глаза, можно даже сказать, пялилась, изучая и примеряя к себе…
Чёрное закрытое платье, с широкой юбкой и жёстким лифом, под самой грудью утянутым плетёным золотым поясом, на котором висели несколько цепочек, оканчивающихся металлическими шариками.
Белоснежные тонкие кружева возле горла и на манжетах.
Крест на груди, украшенный крупными рубинами.
Плотная шёлковая сетка, усеянная блестящими чёрными камушками и закрывающая странную причёску – небольшие рога, скрученные из рыже-золотых, «венецианских» волос.
То есть, Магдалена, конечно, видела такую причёску на портретах шестнадцатого века, но даже в самом страшном сне не представляла себе, что когда-нибудь будет примерять этот образ к себе!
Гостья тем временем поднесла к носу платок, окантованный кружевом, и на Магдалену пахнуло тяжёлым запахом, смесью уксуса, мускуса, розового масла и чего-то животного.
«Амбра? Цибетин? – мелькнули в памяти названия ароматических веществ. – Гадость, в общем…»
- Итак, любезный синьор Вечеллио, что за надобность у вас возникла во мне? – голос у Серафины оказался на удивление красивым. – Вы помните, что мы все строго соблюдаем меры карантина?
- Разумеется, синьора Сараджио, - улыбнулся Орацио. – Ваши труды не останутся без вознаграждения!
В пальцах он крутил такой же позолоченный шарик, как висели на поясе гостьи. Магдалена заметила на нём прорези, и сообразила: «Помандер! Внутри должны быть ароматические вещества вроде розмарина или той же амбры. Ну да, чума уже в городе, она не зря сказала о карантине. Розмарин, конечно, так себе защита от чумы…»
- Итак?
- Итак, синьора Сараджио, как я и предупреждал, у меня возникла небольшая проблема, решить которую я попрошу вас, - Орацио слегка улыбнулся. – Ко мне прибыли гости издалека…
- Это не редкость в нашем городе, даже сейчас.
- Очень издалека, из северной страны Гардарики. Мне нужно, чтобы вы помогли им освоиться в Венеции, и сделали это в самые кратчайшие сроки.
- Хм-м… Гости из страны Гардарики, где, говорят, улицы вымощены золотом и льдом, и по ним ходят медведи…
Женщина смотрела на Орацио в упор. «Интересно, такая дерзкая манера поведения - это то, что может себе позволить куртизанка, или здесь просто другие правила для всех?», думала Магдалена. У неё затекла спина, и она пошевелилась. Серафина полоснула её взглядом и спросила:
- Расскажите мне о ваших гостях.
- Не могу, дорогая синьора, - засмеялся Орацио. – Сперва мы договоримся, затем подпишем договор, и вы поклянётесь сохранять всё в тайне, а уж потом узнаете мои маленькие секреты. Вы ведь достаточно хорошо меня знаете, чтобы данная клятва была для вас нерушима?
- О да! – на миг гримаса исказила лицо Серафины.
«А наш любезный хозяин куда сложнее, чем можно было предположить поначалу, - под маской Магдалена прикусила губу. – Похоже, между этими двумя не одна тайна, и совсем не все они касаются профессии синьоры Сараджио!»
- Значит, давайте договариваться, - улыбкой Орацио можно было бы осветить небольшую комнату, так она сияла. – Чего будет стоить ваша услуга, дорогая синьора?
- Сколько у вас гостей, которым потребуются знания о Серениссиме?
- Двое, мужчина и женщина.
Серафина продолжала задавать вопросы, Орацио отвечал – иногда прямо, иногда очень уклончиво. Магдалена ждала, что же будет затребовано и предложено в качестве оплаты. И синьора Сараджио оправдала её ожидания.
- Итак, я повторяю вопрос: чего будет стоить ваша услуга? – спросил Орацио.
- Я хочу получить картину работы вашего отца, - ответила Серафина. – Мой портрет.
Он покачал головой.
- Сразу скажу – нет. Он не согласится.
- Великого живописца Тициана Вечеллио больше не интересуют заказы?
- Великий живописец Тициан Вечеллио считает, что он может позволить себе писать то, что ему самому интересно. Женщины его в последнее время интересуют мало, разве что особо старые и уродливые. Но к вам ведь это отнести нельзя, синьора Сараджио?
- Льстец, - усмехнулась она. – Хорошо, отложим этот вопрос. Поговорите с ним, а вдруг?..
- Поговорю.
- Тогда завтра я готова начать. Итак, мужчина и женщина из ледяной Гардарики, которым нужны правила поведения в венецианском обществе, сведения о значимых персонах, немного информации о разыгрываемых партиях…
- Одежда, соответствующая положению, - добавил Орацио. – И умение её носить. И всё это весьма срочно.
- Готовьте договор, синьор. Завтра я буду здесь к одиннадцати утра.
Серафина повернула голову к двери. Та тут же отворилась, пропуская в комнату двух девушек, сопровождавших хозяйку «дома утех». Они помогли своей госпоже встать и утвердиться на высоких цокколи[3], после чего все трое неторопливо двинулись к выходу.
***
Тем временем в бальном зале, где оставались два других героя нашей истории, разворачивалась своя драма с оттенком комедии.
Павел покрутил в руках лист бумаги и, покачав головой, отложил его. Бумага была рыхлой и скорее уж поглощала бы звук, чем усиливала его. Взял деревянную дудочку, бывшее имущество сына кухарки. Поглядел на узкий конец, вздохнул и полез в чемоданчик. Нашёл на самом нижнем из шести уровней флакон спирта и ватный диск, смочил и протёр дудочку.
Полуголый Марко, сложив руки на груди, критически наблюдал за его действиями. За его спиной молча стоял слуга Джанни, державший дублет; его загорелое лицо было неподвижно, словно морда каменного льва, и лишь в глазах искрился смех.
Деревянная дудочка, конечно, стетоскопа не заменила, но даже и через неё в груди Марко справа были отчётливо слышны глухие тона. Диагноз подтверждался: пневмония, то бишь, воспаление лёгких.
- Что ж, - Павел распрямился и посмотрел в глаза пациенту. – Давайте лечиться.
Когда Магдалена вместе с хозяином дома вернулась в зал, первая в истории медицины инъекция пенициллина уже была сделана. Гнев Марко не знал границ; потирая плечо, он шипел:
- Меня никто не предупредил, что вы лечите такими варварскими методами!
- Ах, какие мы нежные! – шипел с ответ Павел с неменьшей страстью. – Да у нас трёхлетние дети уколов не боятся!
Джанни с невозмутимым видом пришнуровывал колет к шоссам.
Несколько мгновений понаслаждавшись этой картиной, Магдалена наконец произнесла:
- Стоп! Довольно. Синьор Сольдани, этот препарат совсем скоро будет на вес золота. Буквально. Ещё несколько недель, и чумные лодки перестанут стесняться, и будут плавать белым днём, а вот эта жидкость в пробирке – то самое средство, которое способно спасти от чумы. Поэтому если вы предпочитаете не дожидаться «грозной царицы»[4] и тихо умереть от пневмонии – дело ваше. Только скажите, и мы не станем тратить на вас драгоценное снадобье. Я понятно говорю?
- Более чем, - ответил Марко сумрачно. – Благодарю вас, синьор Марчелли, и прошу прощения за глупые слова.
***
Ужин, неожиданно простой, подавал всё тот же незаменимый Джанни. Мелкая жареная рыба, телячья печень с луком и изюмом, большая миска с полентой[5], свежий хлеб, белое вино в кувшине. Увидев вино, Павел открыл было рот, чтобы сообщить Марко, как плохо совмещается антибиотик со спиртным, но Магдалена покачала головой, и рот тихо закрылся.
Орацио в основном молчал. Вот сейчас, когда схлынули возбуждение, азарт, восторг, страх – сейчас стало видно, что он очень устал и держится уже на чистом упрямстве. Вокруг глаз нарисовались тёмные круги, носогубные складки обозначились чётко, как на картинке, и голос звучал хрипло. Впрочем, он почти и не говорил: отламывал кусочки хлеба, бросал в рот, запивал вином…
- Синьор Орацио, отправляйтесь-ка вы спать, - не выдержала Магдалена. – Иначе завтра будете разбитым и что-нибудь важное упустите в договоре.
Марко хмыкнул, но промолчал.
- Да, вы правы… - Орацио отставил бокал в сторону. – Если всё будет нормально этой ночью, я приду к девяти утра, - он потёр грудь и пожаловался с усмешкой, - болеет Марко, а дышать трудно мне. Сегодня здесь с вами останется Джанни, он и завтрак подаст. Отсыпайтесь, синьоры, завтра начнётся другая жизнь.
После ухода дядюшки Марко задержался.
Павел ожидал, что он будет расспрашивать о том, чем же его лечат, или, возможно, интересоваться их настоящей, реальной жизнью в своём времени, но Марко, похоже, об этом совсем не думал.
- Скажите, синьоры, - проговорил он, хмурясь. – Вы упоминали, что… чума унесёт дядюшку следующим летом?
- Да, - кивнула Магдалена. – В той истории, которая известна нам, живописец Тициан Вечеллио умер от чумы, которой заразился, ухаживая за своим сыном Орацио, и произошло это двадцать седьмого августа. Незадолго до этого чума забрала Орацио.
- А Помпонио?
Она пожала плечами.
- Опять же, согласно известной нам истории, старший сын Тициана через несколько лет после смерти отца продаст все его картины патрицию Кристофоро Барбариго, а сам проживёт после этого ещё лет пятнадцать.
- Но теперь… вы ведь сумеете этому помешать? Смерти деда и дяди? – вопрос прозвучал по-детски, но Марко это не смутило.
Он смотрел на Магдалену в упор и ждал ответа.
- Никто не может этого предсказать, синьор Сольдано. Вполне возможно, что действия ваши и вашего дяди, выдернувшие нас сюда, создали новую ветку реальности, в которой Тициан благополучно минует опасный период и избегнет чумы. Всё, что у нас есть – это малое количество лекарств, могущих излечить несколько человек. Остальное, думаю, известно только богу, но вряд ли он станет нас предупреждать.
- Да, я понимаю… - Марко встал. – Доброй вам ночи, синьоры. До завтра.
В ночной тишине слышно было его шаги по коридору. Что-то неразборчивое Марко сказал слуге, и тот ему ответил столь же неразличимой фразой, прозвучавшей скорее как мелодия, чем как слова.
- Восемь месяцев, - проговорил Павел, когда всё затихло. – Двести сорок дней, которые нужно как-то пережить.
- Это в том случае, дорогой Павел Юлианович, если синьор Орацио нам не врал, - невесело усмехнулась Магдалена. – Кстати, вскрытый пузырёк с пенициллином вы ведь не выкинули?
- Да что ж я, с ума сошёл?
- А шприц?
Павел вздохнул.
- Я уже прикидывал, как можно будет эти шприцы стерилизовать. Придётся крутиться, словно хомяку в колесе…
- Нет, Павел Юлианович, вы ошибаетесь! Мы уподобимся Алисе, которой пришлось бежать вдвое быстрее, чтобы только оставаться на месте[6]. Хочется верить, что нам на это хватит сил…
Джанни вырос на пороге.
- Синьоры, позвольте проводить вас в ваши комнаты. Синьора, вам понадобится служанка, чтобы помочь раздеться на ночь, но, боюсь, Мария, кухарка, не слишком…
- Благодарю вас, Джанни, - Магдалена чуть улыбнулась. -Я думаю, что справлюсь сама.
Комната была большой, с двумя окнами, но какой-то запущенной, пыльной и непроветренной. Магдалена подошла к окну, раскрыла глухие деревянные ставни, за которыми обнаружилась тканевая плотная штора. Или экран? Да, скорее так… Поискав, она обнаружила шнур и подняла экран, открыв, наконец, собственно окно: круглые стекла размером в ладонь, соединённые металлическими стяжками. Дёрнула за щеколду и потянула раму.
За окном была темнота, абсолютная, чёрная, только где-то напротив трепетал жёлтый огонёк, отражающийся в воде. Пахло водой, тиной и немного дымом. Внизу, прямо под окном, плеснула о камень вода, откуда-то справа раздался звук, словно провели пальцами по струнам гитары. С новым плеском воды слева выплыл огонь факела, освещающий нос лодки и стоящего факелоносца в чёрной треуголке, плаще и белой маске-бауте. Безмолвно лодка проплыла мимо, и темнота снова воцарилась над городом.
Магдалена поёжилась от влажного холода, проникшего за шиворот, и закрыла окно. Вернула на место тканевый экран, закрыла деревянные створки и выдохнула.
- Ну что, профессор, проветрили? – собственный голос прозвучал странно, будто говорит кто-то другой, а она, Магдалена Покровская, только слушает.
На столе затрещала свеча, возвращая её к реальности, данной в ощущение. Магдалена взяла в руки подсвечник, приподняла повыше и осмотрела комнату. Царила здесь кровать, высокое сооружение на подиуме в три ступеньки, закрытое тяжёлыми бархатными шторами.
- Угу, - проговорила Магдалена. – Защита от сквозняков, комаров и ночных убийц. И пылесборник, конечно. И между прочим, спят они в полусидячем положении… - подошла к кровати и отодвинула занавесь. – Ну точно, вон гора подушек… готова поспорить на золотой цехин против гнилой картошки, что ничто тут не чистили и не стирали после прошлого гостя. Ничего, как-нибудь устроимся.
Подбодрив себя этими словами, Магдалена продолжила осмотр комнаты.
Два деревянных кресла, обтянутых кожей с металлическими заклёпками. Небольшой круглый стол с мозаичным узором из тёмного и светлого дерева на крышке. Несколько сундуков вдоль стен, уже без росписей, просто обтянутые кожей и с металлическими уголками.
- Рассуждая логически, где-то здесь должно храниться постельное бельё, - сказала Магдалена, и голос её снова отразился эхом.
Она подняла взгляд, но свет свечи не дотягивался до высокого потолка, видно было лишь, что он расчерчен на квадраты.
- Это посмотрю утром. В конце концов, наша экскурсионная программа рассчитана больше, чем на полгода, кессонные потолки успеют надоесть, - Магдалена хмыкнула. – Итак, не отвлекаемся, ищем что-то вроде простыней.
Первый сундук был пуст, только на дне лежал непонятный узкий ремешок. Пожав плечами, она перешла к следующему, в котором оказалась мужская одежда – пара расшитых золотом дублетов, перевязь для шпаги, несколько рубашек. Третий снова был пуст…
Простыни нашлись в пятом по счёту сундуке, и мысленно Магдалена пообещала себе узнать имя доброй женщины, всё это туда складывавшей, и вознаградить её. Ибо простыни были чистыми, отглаженными, и чья-то щедрая рука насыпала туда несколько пучков полыни, розмарина и мяты. Трава высохла до трухи, но всё ещё приятно пахла.
Магдалена сбросила на пол лишние подушки, застелила кровать чистой простынёй, завернулась в пожертвованный синьором Орацио тёплый плащ и уснула, едва положив голову на подушку.
[1] Баута (Bauta) — это традиционная венецианская карнавальная маска. Она может быть белого или чёрного цвета, характерна резким треугольным профилем и выступающей нижней частью, позволяющей разговаривать, есть и пить, не снимая маски.
[2] Венецианский блонд (Biondo Veneziano). Волосы осветляли смесью, куда входили лимонный сок, квасцы, сера, сода, моча и растительные компоненты, после чего часами сидели на крыше или на балконе под палящим солнцем в специальной шляпе без тульи (solana).
[3] цокколи (zoccoli / chopines) — туфли на очень высокой (30-50 см высотой) платформе из дерева или пробки, обтянутые бархатом или кожей с тиснением.
[4] Магдалена цитирует пушкинский «Пир во время чумы»:
«Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой»…
[5] Поле́нта (итал. polenta) — итальянское блюдо (каша или запеканка) из кукурузной муки/крупы, аналог мамалыги. Широко распространено в Северной Италии, в регионах Валле-д’Аоста, Ломбардия, Пьемонт, Венето, Трентино-Альто-Адидже и Фриули-Венеция-Джулия.
[6] «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!» Льюис Кэрролл «Алиса в стране чудес». Магдалена слегка преувеличивает необходимые скорости…
Глава 6
Должна предуведомить уважаемых читателей, что в этой части ничего судьбоносного происходить не будет. Героиня будет одеваться, превращаясь из профессора медицины двадцать первого века в венецианскую патрицианку шестнадцатого, то есть, здесь будут платье, обувь, причёска и разговоры со служанкой. Кого раздражают "платьюшки", вполне можно пропустить, хотя мне было интересно узнавать, как жили тогда - спали, умывались, ходили в туалет и одевались.
Где-то совсем рядом колотили чем-то тяжёлым по чему-то твёрдому.
Магдалена прошипела сквозь зубы:
- Вот сейчас я встану и головы долбодятлам поотрываю!
И открыла глаза.
Закрыла.
Снова открыла.
Тут-то на неё обвалилось всё, произошедшее вчера: лифт, привезший их с Павлом из выставочного комплекса в двадцать первом веке в Венецию шестнадцатого, разговоры с Орацио Вечеллио, хозяйка дома терпимости, которая будет подбирать им одежду и учить местным обычаям…
- Господи, дай мне выбраться отсюда и не рехнуться! – беззвучно прошептала Магдалена.
Грохот между тем продолжался. Сосредоточившись, она сообразила, что звук на самом деле не такой сильный, как казалось ей сквозь сон. Находится Магдалена в комнате, отведённой ей под временную спальню, а стучат в дверь, которую она вчера закрыла на засов.
В комнате было почти совсем темно, только тонкий луч серого света проникал через неплотно закрытую штору. Магдалена села на кровати, нащупала сброшенную вчера туфлю и горько порадовалась, что легла не раздеваясь. Горько – потому что наверняка её костюм из тонкой шерсти измялся, а гладят здесь утюгами на углях. А, ладно, не до того сейчас. Надо хоть немного впустить свет и открыть дверь тем, кто там ломится.
Шторы.
Ставни.
Тканевый экран.
Через круглые зеленоватые стёклышки проходило достаточно света, чтобы она нашла на кровати плащ, которым укрывалась во сне, завернулась в него и нашла на двери засов.
- В чём дело?
Стоявшая за дверью молоденькая девица ойкнула и присела в книксене.
- Простите, синьора, мне велели передать вам, что завтрак подан.
- Давно?
- Простите?
- Давно велели передать?
- Н-нет, не очень. Вино не успело остыть, синьора.
- Вино, - проговорила Магдалена, понимая, что до утреннего кофе человечеству жить ещё лет сто. – Не успело остыть. Понятно. Вот что, мне нужно умыться и причесаться. И какое-нибудь домашнее платье можешь добыть? И кстати, как тебя зовут?
- Бенетта, синьора. Платье для вас доставили, сейчас принесу. И тёплой воды тоже, конечно. И…
- Для начала отведи меня в… - она поискала слово.
- В locali, синьора? – догадалась девчонка. – Это вот здесь!
Она отворила дверку в углу. Магдалена увидела небольшую комнатку, каменное сиденье с отверстием, тазик с губкой… и кивнув служанке, устремилась туда.
Через несколько минут в коридор вышла с гордо поднятой головой истинная патрицианка. Неважно, что ей по-прежнему приходилось кутаться в плащ, закрывая одежду женщины двадцать первого века – Магдалена чувствовала себя именно так. Патрицианкой. А кому это не нравится, может пойти и утопиться в канале!
Бенетта уже ждала её в комнате, держа в руках кусок белой, даже по виду мягкой ткани. На табурете стоял латунный таз, рядом на полу керамический кувшин, белый с жёлтыми выпуклыми цветами, и Магдалене немедленно захотелось утащить его в свою московскую квартиру.
На кровати было разложено тёмно-жёлтое бархатное платье с запа́хом, белая сорочка и какие-то ещё предметы. «Господи, это ж ещё надо правильно надеть! – мелькнуло в умной профессорской голове. – А вечером снять! Вроде бы девочка разумная, скажу Орацио, чтобы её ко мне приставили».
Она закрыла дверь в комнату и задвинула засов, потом повернулась к служанке. Та отчего-то побледнела.
- Значит, так. Бенетта, да?
Девушка кивнула и перекрестилась.
- Ты чья-то камеристка?
- Н-нет, синьора, вообще-то я на кухне. Просто не нашли пока служанку для вашей милости…
- Если всё сделаешь как надо, будешь моей личной камеристкой, хочешь?
- Конечно, синьора! – сделав книксен, девочка пробормотала еле слышно, - Только не бейте, пожалуйста!
- Бить не стану, если будешь слушаться. Главное – ни о чём, что ты рядом со мной увидишь, услышишь или узнаешь, не рассказывать. Никогда и никому. Даже на исповеди. Это понятно?
- Да, синьора.
- Хорошо, - Магдалена кивнула величественно, осматривая служанку с головы до ног.
Смотреть особо было не на что: тощенькая, в сером платье с парой заплат и когда-то белом, а теперь желтоватом с бурыми пятнами фартуке, голова повязана косынкой, из-под которой виднелось несколько рыжеватых прядок. «Помыть, переодеть и откармливать!» - со вздохом подумала Магдалена и сбросила плащ.
Надо отдать должное Бенетте: увидев брючный костюм, из которого Магдалена не вылезала со вчерашнего дня, девушка только один раз тихонько ахнула, после чего кинулась помогать хозяйке разоблачаться. Вода в кувшине оказалась приятной температуры и пахла лимоном. Бенетта осторожно тонкой струйкой поливала на руки, негромко комментируя.
- Я не знала, какой запах для воды вам понравится, синьора, поэтому взяла лимон. Синьора Серафина прислала ещё розу и лаванду.
- Только не лаванду, - невнятно проговорила Магдалена, промокавшая лицо мягкой тканью.
- Да, синьора.
- А платье и бельё тоже от Серафины привезли?
Тут Магдалена представила себе, кому могло принадлежать платье, и отчего оно оказалось больше не нужным, и ей стало немного нехорошо. Бенетта почувствовала сомнения хозяйки.
- Нет-нет, вы не подумайте, синьора, всё совершенно новое! Платье шили для северянки, Ингерда её звали, высокая такая, вот как вы почти, и с белыми волосами. Только пока платье шилось, Ингерду выкупили, и она платье с собой не взяла. А камиза и всё прочее – это свежее, сегодня утром от белошвеек привезли. Только вот…
Она замялась.
- Что?
- У вас волосы такие короткие… Вы болели, да? Синьора Серафина не прислала бальцо[1], у неё не оказалось неношеного…
«Надо же, в голосе звучит настоящее сочувствие!» - удивилась Магдалена.
Над проблемой короткой стрижки она и сама думала уже какое-то время, примерно последние минут двадцать. Пришедшая в голову идея не была оригинальной, зато легко выполнимой.
- Бенетта, найди мне большой яркий платок! – распорядилась она. – И такой… не слишком жёсткий, понимаешь? И большую булавку.
- Да, синьора! Давайте я помогу вам камизу надеть, а то замёрзнете… Вот так…
Камиза оказалась шёлковой рубашкой с богатой отделкой кружевами. За ней последовали тонкие шерстяные чулки и – о, чудо! – настоящие панталоны. «Надо же, а венецианки сумели углядеть связь между холодным влажным воздухом, каменными полами и гинекологическими заболеваниями, - хмыкнула Магдалена. – Однако жизнь всё равно усложняется до невозможности…». Потом Бенетта взяла в руки жёлтый бархат и надела на Магдалену. Сразу стало тепло.
- Вот, домашняя цимарра, синьора. Парадные платья вам пошьют особо, там корсет надо подгонять…
Цимарра откровенно напоминала халат – свободный крой, застёжка на крупные пуговицы, широкие рукава. Правда, халат был роскошный: с меховым воротником, золотым шитьём и шёлковой подкладкой.
- Ну вот, - Бенетта отступила на шаг, любуясь. – Вы прямо красавица, синьора! Сейчас платок добуду!
Она отодвинула засов и шмыгнула в коридор, словно и не было.
Увы, гостевая комната, отведённая Магдалене, зеркалом оборудована не была, так что убедиться в том, насколько слова служанки были правдой, не было возможности. Впрочем, профессор Покровская примерно представляла себе, как она может выглядеть после провала во времени на хренову тучу лет, километров истраченных нервов, некомфортного сна и умывания без привычных пенок, лосьонов и кремов. Мягко говоря, так себе можно выглядеть, ибо сорок семь прожитых лет в карман тоже не спрячешь.
- Ну и ладно! – сказала она вслух, для убедительности. – Ну и наплевать! Мне тут не замуж выходить. Нам нужно продержаться восемь месяцев в чужом мире среди чумы, выжить и вернуться. Остальные эффекты побочные.
То, что принесла Бенетта, не было платком в полном смысле этого слова. Наверное, это был просто кусок мягкой тёмно-синей шерстяной ткани с полосами бордового и терракотового цвета, пронизанными золотой нитью. Но для того, чтобы свернуть чалму, он вполне годился.
- Так, Бенетта!
- Да, синьора!
- Ты будешь моим зеркалом!
Магдалена примерилась, и в несколько движений ловко обернула ткань вокруг головы, полностью скрыв волосы. Хвост чалмы она аккуратно заправила внутрь и требовательно протянула руку к служанке.
- Булавку!
Длинная извилистая золотая змейка с рубином в головке завершила головной убор. Зачарованно глядя, Бенетта произнесла непонятное слово, ойкнула и покраснела.
- Простите, простите, синьора, вырвалось случайно!
- Я ничего не слышала. Ну что, в этом можно выйти из комнаты?
- Очень красиво получилось, синьора! Вот, теперь пантофли, и я провожу вас на завтрак.
Пантофли оказались шлёпанцами из мягкой кожи, густо вышитой золотом. Магдалена сунула в них ноги, топнула – шлёпанцы не слетели, отлично! – и повернулась к Бенетте.
- Ну что же, спасибо. А теперь веди!
Завтрак сервировали в небольшой комнате рядом с главным залом. Стол был застелен вышитой белой скатертью, и Магдалена с некоторым удивлением увидела, что каждому участнику трапезы полагалась не только персональная салфетка, сложенная в виде диковинной птицы, но и персональные приборы – ножи, ложки и…
«Вилки? – она почувствовала, что брови поднялись слишком высоко. – Да, двузубые, но настоящие вилки. А сколько говорили, что в шестнадцатом веке при самых просвещённых дворах ели руками!»[2]
- Добрый день, - сказала она, окидывая взглядом собравшихся.
Компания была всё так же, что и вчера: Орацио Вечеллио, его племянник Марко и Павел. И снова Магдалена удивилась: её аспирант вполне адаптировался и ничем не отличался сейчас от того же Марко, даже голову его украшал похожий бархатный берет.
Магдалена была голодна, поэтому в беседе участия поначалу не принимала. Разламывала нежные, ещё тёплые булочки, ела отварное мясо, смазанное фруктовой горчицей, мягкий жирный сыр… Вот запить всё это было нечем, кроме разбавленного белого вина, и она готова была поспорить на что угодно, что разбавляли его некипячёной водой. Взглянула на Павла: тот пригубил напиток из своего бокала и еле заметно пожал плечами, мол, деваться некуда, чай и кофе подадут через сто лет. Наевшись, она стала пощипывать зёрна из крупного тёмно-алого граната. На нежно любимые сухофрукты посмотрела со вздохом: неизвестно, кто и как их мыл, так что лучше не рисковать. Вот научит Бенетту кипятить воду и правильно всё мыть, тогда оторвётся.
Кстати!
Дождавшись паузы в разговоре об опасностях плавания галер по Атлантике в сторону Саутгемптона, она спросила:
- Синьор Орарио, я отвлеку вас от серьёзной беседы, можно?
- Да, разумеется!
- Я бы хотела оставить при себе Бенетту, это возможно?
- Как вам угодно.
- Тогда у меня есть ряд пожеланий касательно неё. Кому их изложить?
- М-м-м… - Орарио задумался. – Я забрал девчонку из Бири Гранде… - он заметил, что Магдалена нахмурилась и пояснил: - Это дом моего отца, где все мы живём, я говорил вам.
- Я забыла, - отмахнулась Магдалена. – Вы забрали её из Бири Гранде, и что?
- Там всеми делами слуг занимается домоправительница, нонна Мария. Но если пойти этим путём, то вы опять на какое-то время останетесь без служанки. Конечно, можно взять кого-то из девочек, кто будет сопровождать Серафину…
- Нет, благодарю. Я попробую справиться сама, только распорядитесь, чтобы Бенетте выдали новые вещи. Всё, включая обувь и бельё.
- Хорошо, синьора, - Орацио встал. - Если все закончили трапезу, я предлагаю перейти в мой кабинет и разговаривать там. Когда Серафина приедет, её к нам проведут.
В кабинете ничто со вчерашнего дня не изменилось. Да и зачем бы Орарио стал что-то здесь менять? Временный дом, временный кабинет… временные союзники?
Получается, что так.
«Что же, будем выжимать сок из этого лимона…» - Магдалена подошла к деревянному креслу, потрогала пальцами спинку и спросила:
- Синьор Орарио, а у вас не найдётся плоской подушки? Ещё лучше – двух?
Незаменимый Джанни выслушал распоряжение, кивнул, и через несколько минут принёс две подушки, примерно такие, как Магдалена себе и представляла. Устроившись в кресле со всеми возможными удобствами, она благосклонно кивнула мужчинам.
- Итак, начнём с самого простого. Синьор Марко, как вы себя чувствуете?
- Я… Знаете, я почти не кашлял утром, а ведь уже привык. Так что, наверное, лучше.
- Хорошо. Павел Юлианович, вторую инъекцию вы сделали?
Павел кивнул.
- Да, в шесть утра. Больной, правда, чуть не убил меня, когда я его разбудил, но мы с этим разобрались.
- Хорошо, - повторила Магдалена. – Продолжаем каждые шесть часов в течение семи дней. Далее, расскажите мне, синьор Орацио, когда началась чума, и какие меры принимаются в городе для предотвращения её распространения?
- Началась… - Орацио и Марко обменялись взглядами, которые Магдалена не смогла расшифровать. – В начале июля умер приезжий из Трентино, поселившийся у родственников в сестьере Каннареджо. Его похоронили обычным образом, на кампо Сан-Марциале. Когда в том же доме в течение нескольких дней умерли четыре женщины и сам хозяин дома, лодочник по фамилии Лоретони, местный священник забеспокоился и сообщил в Ведомство здравоохранения. Они осмотрели тела и признали, что это чума.
- То есть, нулевой пациент – начало июля, - Магдалена кивнула. – И что сделало Ведомство здравоохранения?
- Карантин, - пожал плечами Орацио. – Строгий сорокадневный карантин для кораблей… Вы ведь понимаете, кровь нашего города – это не только вода каналов, но и товары, привозимые купцами.
От поэтических метафор Магдалена отмахнулась, её интересовали факты.
- Карантин, понятно. И что? Если на корабле обнаруживается больной…
- Корабль сжигают вместе с теми, кто на нём плыл, и с товарами, - просто ответил Орацио.
- Понятно… - Магдалена передёрнула плечами, словно за шиворот ей попала искра от этого жуткого костра. – Продолжайте.
- Перекрыто сообщение между районами города, особенно в районе Риальто. Ну, вы же понимаете, что первым делом болезнь добралась до самых бедных районов, она и началась с Каннареджо. Здесь живут лодочники, ткачи, портовые грузчики…
- Стоп! Здесь? – перебил его Павел. – Вы сказали «здесь»?
- Да, синьор Марчелли, этот дом, как и дом моего отца, находятся в сестьере Каннареджо. Но от кампо Сан-Марциале нас отделяют шесть кварталов и двое ворот. Среди наших соседей пока нет заболевших.
- Пока, - пробормотал успокоившийся Павел. – Пока!
- Павел Юлианович, довольно! – Магдалена кивнула Орацио. – Продолжайте, прошу вас.
- Второй район, в котором чума собирает богатую жатву – Кастелло. Там живут рабочие Арсенала. Боюсь, болотистая местность и… э-э-э… скученность способствуют распространению болезни. И третий – Дорсодуро, где селятся рыбаки, солевары и те, кто пережигает известь. Бедные кварталы, - Орацио пожал плечами. – В них много заболевших. Ведомство здравоохранения вывозит тех, у кого обнаружены признаки болезни, на остров Лазаретто Веккио. Там же их и хоронят.
- А контакты? Родственники, соседи?
- Сорокадневный карантин, как и для кораблей, только на Лазаретто Нуово.
Магдалена потёрла ладонями лицо.
- Н-да. Ситуация ещё хуже, чем мы думали. Мне… Нам с синьором Марчелли надо поразмышлять, чтобы понять, как можно помочь.
- Но у вас ведь есть чудодейственные средства! – Марко подался вперёд. – Вот то, чем вы лечите меня – разве им нельзя остановить чуму?
- Нет. Пенициллин не поможет. Правда, у нас есть препараты… снадобья, которые помогут против чумы, но их хватит примерно на двадцать человек, - Павел смотрел сурово. – Вы выберете, кого спасать, а кого оставить умирать?
Марко откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
С трудом Магдалена удержала на языке те ядовитые слова, которые могла бы сказать о молодом человеке и его невыносимых страданиях – его, здорового, сытого, богатого, находящегося неизмеримо дальше от чумного острова, чем какая-нибудь состарившаяся раньше срока жена рыбака. Сосчитав про себя до пяти, она поинтересовалась ровным голосом.
- Скажите, синьор Орацио, который час?
- Думаю, сейчас пробьёт одиннадцать, - он поднял указательный палец, и словно в ответ на этот жест, начал бить колокол где-то совсем рядом. Ему отозвался густым басом ещё один, и ещё… Машинально Магдалена считала удары:
- …Девять, десять, одиннадцать.
И в этот момент в дверь постучали. Вошёл Джанни и с поклоном сообщил:
- К вам синьора Серафина!
[1] Бальцо (итал. balzo) — это модный женский головной убор эпохи итальянского Ренессанса (начало XVI века), представляющий собой жесткую разновидность тюрбана.
[2] Венеция стала первыми воротами, через которые вилка (forchetta) попала в Европу из Византии ещё в XI веке. В середине XVI века в палаццо вилка уже была обязательным предметом для знати, в то время как остальная Европа (включая королей Франции и Англии) все еще ела руками.
Глава 7
Синьора Серафина взялась за гостей из далёкой Гардарики всерьёз.
Конечно, с некоторыми вопросами не было никаких проблем: что сложного запомнить, что ко всем нужно обращаться «синьор», к членам Большого совета «Eccellenza» (Ваше Превосходительство), к дожу «Serenissimo Principe» (Светлейший князь), ну, а венецианский Патриарх считается кардиналом, и именуется «Ваше высокопресвященство».
- Галантерейщик и кардинал – это сила! – задумчиво проговорила Магдалена. – Хочется надеяться, что никакого короля, или тем более римского папу не принесёт в чумной город…
Павел в ответ на это неприлично хихикнул, а Серафина обожгла обоих взглядом.
С нарядами, бесчисленными и чрезвычайно дорогостоящими нижними платьями, верхними платьями, накидками, головными уборами Магдалена решила не разбираться. У неё есть служанка, вот пусть она и занимается гардеробом хозяйки.
Но вот как запомнить семьи нобилей, всех этих Градениго, Контарини, Боволо, Морозини и прочие? Как осознать связи между ними, кто с кем в союзе, а кто враждует, и из-за чего?..
В какой-то момент Магдалена поняла, что так просто не отделается, и стала рисовать схемы. Стало чуть-чуть легче.
Личность самой Серафины интересовала Магдалену чрезвычайно. Почему она осталась в городе, хотя все дома терпимости были закрыты, и деятельность куртизанок запрещена? Как получила пропуск, по которому свободно добиралась в любой район города? Почему согласилась обучать жизни в Венеции их с Павлом? Каков её интерес в этой игре?
В какой-то момент синьора Серафина обмолвилась, что отправила прочь из чумной Венеции, на терраферма, где у неё была большая вилла, всех работавших у неё девиц. А сама осталась в городе. И снова вопрос: почему?
Этот вопрос Магдалена решилась задать, и получила безмятежный ответ:
- Мне не понравилось то, что случилось с домом Вероники Франко[1]. Я переболела в самом начале эпидемии, и Мадонна даровала мне выздоровление, - тут Серафина перекрестилась. – Всем известно, что выздоровевшие после чумы больше не заразятся. Вы ведь видели чёрные лодки, которые ночью собирают заболевших? Ну вот, на них работают или каторжники, или pizzicamorti, те, кто пережил болезнь.
«Угу, - Магдалена не стала возражать вслух. - Вот только чума – не вирус, а бактерия, Yersinia pestis, будь она проклята. А бактериальная инфекция не даёт иммунитета. Разве что короткий, на несколько месяцев. Но тебе ж этого не скажешь, ты же всё равно не поверишь!»
Были вопросы более важные, но их и Магдалена, и Павел задавали очень осторожно, чтобы не дать понять Серафине, что особо они интересуются действиями властей по предотвращению дальнейшего распространения болезни. Совсем скоро они должны будут выйти из своего «учебного лагеря» и начать жить. Вряд ли Орацио мог потребовать, чтобы его невероятные гости отказались лечить того, кому они смогут помочь, а значит, нужно приспосабливаться. Магдалена, конечно, надеялась хоть чуть-чуть подсказать этим самым властям, намекнуть на противоэпидемические меры, но захотят ли её услышать?
Серафина ничего не скрывала, но знала только то, что касалось её непосредственно. Ну, к примеру, о доставке продуктов она рассказывала в мельчайших деталях: как лодочники развозят по городу хлеб, сыр и вино, лекарства и письма, передавая всё это в дома в корзинах на длинных шестах; что оплачивает продукты и работу лодочников Венеция, а для горожан они бесплатны. О том, как обеззараживаются питьевые колодцы, в которые собирается дождевая вода, тоже знала во всех подробностях. О варке териака[2] - всё, вплоть до того, что именно входит в состав знаменитого снадобья. А вот когда Магдалена поинтересовалась именами врачей, которые лечат венецианцев и следят за выполнением карантинных правил, синьора Сараджио замялась и вспомнила только два имени: доктора Поццо, заразившегося и умершего в первые месяцы эпидемии, и доктора Донцеллини, которого несколько дней назад выпустили из тюрьмы.
Не рассказала Серафина и о том, как она получила свой пропуск. Просто покачала головой.
- Вам мой способ не подойдёт!
После её ухода Павел спросил:
- Магдалена Михайловна, а зачем вам фамилии здешних врачей? Вы ж слышали, у них самое сильное средство – этот, прости господи, териак.
- Павел Юлианович, вроде бы мы с вами пару дней назад говорили об истории медицины, а? Было такое? - ласково спросила Магдалена.
Так ласково, что у Павла разом заныли все зубы и зачесалось левое ухо, что является предзнаменованием грядущих неприятностей. Это он знал точно, ещё с детства, с попытки взорвать школьный кабинет химии, как раз за левое ухо его мама и вела домой.
- Говорили! – ответил он бодро.
- Тогда вы должны помнить историю венецианской чумы и врачей, принимавших участие в лечении горожан. Помните?
- Нет, - признался Павел. – То есть, что-то помню, всё равно не понимаю, к чему вопрос.
- А имя Джироламо Меркуриале вам ни о чём не говорит?
- Джироламо Меркуриале… Ах, чёрт! «Трактат о чуме»? Ну точно, он потребовал отмены карантина, решив, что это вовсе не чума…
Магдалена кивнула и невесело сказала:
- К тому моменту, когда он приедет, заболеваемость дойдёт до минимума как раз-таки благодаря карантину, обеззараживанию и прочему, что предпринимает республика. Если я правильно помню, приедет он сюда в конце весны…
- Вот сейчас я всё вспомнил и сопоставил! – Павел даже не заметил, что перебил профессора. – Он приедет в конце мая, по его требованию отменят карантин, и к августу люди начнут умирать массово. Меркуриале испугается и удерёт в Падую, где и напишет этот самый трактат. Собственно, смерть Орацио и самого Тициана именно от этой новой вспышки и произойдёт.
- Или не произойдёт, если мы с вами сумеем предотвратить его приглашение, - Магдалена прошлась по комнате… вернее, попыталась пройтись, запуталась в юбках и упала бы, если бы Павел её не подхватил. – Спасибо, - она кивнула и продолжила. – Я предлагаю следующий вариант: нужно узнать всё о трёх нобилях, руководящих ведомством здравоохранения – не только имена, но и достоинства, слабости, состояние здоровья…
- Имена я знаю. Спросил у Марко, он мне написал. Сейчас, минуточку! – Павел выскочил из гостиной, где они остались после ухода Серафины.
Магдалена подошла к окну, раскрытому настежь по случаю солнечного и тёплого дня. Взглянула на канал и отшатнулась: мимо проплывала большая, метров двадцать длиной, лодка, до черноты вымазанная смолой. На носу и корме развевался жёлтый флаг, а грузовая палуба была накрыта парусиной. Под парусиной горой лежал жуткий груз - тела тех, кто умер от чумы.
- Что ж это они днём-то везут, - пробормотала Магдалена, прикусив губу.
Даже ей, опытному медику, повидавшему всякое, стало не по себе при виде этого скорбного судна, ладьи Харона шестнадцатого века…
Лодка ползла медленно, словно гигантский слизняк. Вернувшийся Павел сходу оценил бледность профессора Покровский, вид на канал, барку, пару прижавшихся к стенам гондол, и решительно закрыл окно.
- Сядьте, Магдалена Михайловна, - сказал он. – Вот, я принёс свой блокнот, сейчас найду вам нужную страницу и позову Джанни. Пусть зажжёт свечи и камин растопит, вы, похоже, замёрзли.
Магдалена не ответила. Она смотрела на страницу, где чётким почерком были записаны три имени: Дзуанне Филиппо Ренье, Альвизе Дзен, Джакомо Фускарини. Смотрела и не видела, потому что перед глазами всё ещё стояла чёрная неуклюжая барка с жёлтым флагом.
Слуга зажёг свечи, они не растворили полутьму комнаты полностью, но как-то разогнали её по углам. Пламя в камине весело заплясало, на треножнике возле него возник знакомый уже кувшин с подогретым напитком, а на столе – блюдо с горкой булочек, тарелка с сыром и с засахаренными фруктами.
- Джанни, а нет ли чего-нибудь несладкого? – спросила Магдалена.
- Минуту, синьора, - ответил он невозмутимо, и вскоре и в самом деле принёс блюдо с зажаренными в кляре мелкими осьминогами.
- Постойте, Джанни! Присядьте, - Магдалена показала на кресло напротив.
Слуга покачал головой.
- Благодарю, синьора, но я лучше постою.
- Ну… как угодно! Скажите, Джанни, как давно вы живёте в Венеции?
- Вот уже несколько лет, синьора, с тех пор, как синьор Орацио взял меня на службу.
- А родились вы где?
- В Константинополе, синьора. Мои родители родом с острова Крит, я грек по происхождению.
- Ах, вот как? – Магдалена задумчиво смотрела на слугу – рослого, сероглазого и светловолосого. – С Крита. Истинный дориец, надо полагать…
- Можно сказать и так, - Джанни оставался невозмутим, словно бронзовый Бартоломео Коллеони.
- Скажите, а вы хорошо разбираетесь в венецианских хитросплетениях?
- Никто в этом не разбирается хорошо… кроме, может быть, нескольких consigliere[3].
- Нескольких? То есть, вы не имеете в виду советника дожа?
- Нет, синьора. Советники есть во всех государственных структурах республики, но сейчас главным можно назвать синьора Корнелио Морелло, Главного секретаря магистрата здравоохранения. Он выписывает санитарные паспорта судам, купцам, путешественникам и товарам, он фиксирует постановления магистрата и контролирует глашатаев, объявляющих эти постановления на площадях города, он собирает сведения о болезнях в Константинополе, Александрии и портах Леванта, - помолчав, Джанни добавил. - Он ведёт Книгу Мёртвых.
У Магдалены словно кусочком льда провели по хребту.
Павел повёл плечами, придвинулся к камину и сказал:
- Спасибо, Джанни.
- Вы хотите узнать что-то ещё, синьоры?
- Хотим, - ответила Магдалена медленно, словно взвешивая каждое слово. – Но прежде скажите, может быть, у вас есть какие-нибудь… личные желания?
- Да, синьора, есть, - Джанни глядел ей прямо в глаза, и на мгновение Магдалене показалось, что этого человека она знает, что он столь же не имеет отношения к Серениссиме, сколь и она сама, что видела она его в Москве месяц, год или десять лет назад.
Он моргнул, и наваждение исчезло.
- Какое же желание у вас есть, чтобы мы могли его исполнить?
- Я хотел бы, чтобы синьор Орацио остался в живых, не умер от чумы. Чтобы вы, спасая его, хоть на миг вспомнили о том, что это и моё желание тоже, - он поклонился. – Если на то будет ваша милость, синьора. Я могу идти?
- Да. Идите…
Когда за слугой закрылась дверь, Магдалена налила себе подогретого вина и залпом осушила бокал. Павел сделал то же самое, с той лишь разницей, что не влил глинтвейн в себя, словно воду, а пил по глотку. На лице же его было написано явственное борение чувств: сомнения, восторга и громадного изумления.
- Магдалена Михайловна…
- А?
- Мне показалось… Да нет, не может этого быть!
- Мне тоже, Павел Михайлович, - тяжело уронила она. – Мне тоже показалось. Но даже если Джанни, слуга синьора Орацио Вечеллио, прошёл по тому же пути, что и мы, он никогда в этом не признается…
***
День шёл за днём.
Марко из своей комнаты не выходил, но три-четыре раза в день получал письма. Их привозили на лодке, клали в корзину и поднимали длинным шестом к окну. По дому распространялся запах уксуса, каких-то трав и гари: письма, как и деньги, и вёдра для воды, полагалось дезинфицировать.
Лечение пневмонии продолжалось. Павел делал Марко инъекции каждые шесть часов, пока, примерно на третьи сутки, Джанни не предложил доверить шприц ему. Подумав, Павел согласился, посмотрел на недрогнувшую руку слуги и остался доволен.
Орацио не появлялся. К Магдалене и Павлу приходила только синьора Сараджио, ну и, конечно, Джанни постоянно был где-то рядом. Иногда Магдалене казалось, что она только подумала о вопросе, который хотела бы ему задать, а он уже появлялся на пороге гостиной. Ещё она отметила для себя, что Джанни никогда не подходил слишком близко, словно знал о воздушно-капельной инфекции.
С Павлом она этого больше не обсуждала.
Ещё поблизости была Бенетта. Её приодели, и в новом платье, из-под которого выглядывал воротник белой камизы, в аккуратном фартуке и белоснежном чепце она даже выглядела почти хорошенькой. Для того, чтобы стать хорошенькой окончательно, Бенетте нужно было слегка отъесться.
Очень мешали жить сны. По ночам, когда сжалившийся над ней Оле-Лукойе раскрывал свой разноцветный зонтик, Магдалена оказывалась в своей квартире, в одной из больниц, где консультировала, на учёном совете или чьей-то защите, словом, в своей нормальной обычной жизни. Утром раздавался голосок Бенетты, зонтик закрывался, и вокруг снова была Венеция. Магдалене казалось, что внутри у неё смёрзся тяжёлый ком, в который она прятала тоску по обыденности и страх, что никогда больше не вернётся к самой себе. Не отопрёт дверь кабинета, не включит компьютер, не переругается насмерть с главврачом, не привезёт цветы на могилу родителей, не услышит ворчание уборщицы Фаины Петровны на тех, которые «ходют по мытому» …
По осунувшейся тоскливой физиономии Павла она понимала, что у молодого человека ощущения примерно те же. Только у него ещё плюсовалась тоска по родителям, вполне активным, работающим по контракту где-то в дальних краях. Один только раз у него вырвалось:
- Дурак я! Даже фотографию мамы и папы с собой не носил, сейчас бы хоть посмотрел…
Молча Магдалена сжала его локоть. Сказать было нечего…
Всё было спокойно, словно закипающая вода под слоем масла.
И как-то утром она закипела.
[1] Веро́ника Фра́нко (25 марта 1546, Венеция — 22 июля 1591, Венеция) — венецианская поэтесса и куртизанка эпохи Возрождения. В 1575 году, во время эпидемии чумы, Вероника была вынуждена покинуть Венецию, её дом и имущество были полностью разграблены.
[2] Териа́к — мнимое универсальное противоядие, должное излечивать все без исключения отравления, в том числе самоотравления организма, развившиеся в результате внутренних болезней. Исчез из употребления во второй половине 19 века. В состав старинной териаки входили: иллирийский касатик, мирт, нард, благовония, критский дикий бадьян, бальзам гилеада, еврейский битум и земля с Лемноса, а также сушеное мясо змей, различные травы, минералы, мед, вино и опиум, всего до 60 ингредиентов. Во избежание подделок териак готовили публично под наблюдением врачей и ученых. Лучшим считался венецианский териак; по непроверенным сведениям, он продаётся и по сей день в Венеции, в аптеке «Золотая голова» возле моста Риальто.
[3] Итальянское слово consigliere означает «советник», и до сих пор является общим названием для членов городских советов в Италии и Швейцарии. Во главе Венецианской республики стояли дож («герцог») и советник дожа («советник герцога»; итал. consigliere ducale). В современной лексике - руководящая должность в иерархии сицилийской, калабрианской и американской мафии. Слово получило широкую известность благодаря роману писателя Марио Пьюзо «Крёстный отец» (1969) и его одноимённой экранизации (1972) режиссёром Фрэнсисом Фордом Копполой.
Глава 8
Магдалена и Павел завтракали в гостиной с видом на Гранд-канал. День был пасмурный, моросил мелкий дождик, поэтому окна оставались закрытыми. Сквозь круглые зеленоватые стёклышки не было видно ни дворца напротив, ни редких лодок, ни серого низкого неба. Увы, даже самое живое воображение не позволяло представить себе, что там, за окном… ну, например, Садовое кольцо. Или Тверская. Или Пироговка, эх…
Собственно завтрак закончился, и Магдалена понемногу, мелкими глотками пила компот, который кухарка сварила из айвы, изюма и чернослива. Спасибо нужно было сказать Джанни, который не только сразу понял, чего именно хочет гостья, но и сумел втолковать это немолодой женщине.
Магдалена протянула руку к колокольчику, чтобы вызвать Бенетту и разрешить убрать со стола, когда дверь распахнулась. На пороге нарисовался Орацио. Он бросил Джанни перчатки и только что содранную с лица маску, широкими шагами подошёл к столу, налил себе стакан компота и жадно выпил. Потом сказал:
- Собирайтесь. Отцу стало хуже. Я достал для вас пропуска, так что внутри сестьере Каннареджо вы сможете передвигаться.
Магдалена не пошевелилась.
- Сядьте, синьор Орацио, - сказала она негромко. – Сейчас Джанни подаст вам салфетку, чтобы протереть руки и лицо. Состояние синьора Тициано Вечеллио не ухудшилось катастрофически? Значит, у вас есть час, чтобы отдышаться. Коротко расскажите, что нового произошло, потом мы переоденемся и будем готовы отправиться с вами. А, вот и салфетка!
Джанни и в самом деле внёс на подносе несколько сложенных стопкой льняных салфеток, смоченных кипятком с уксусом и травами, и, слегка поклонившись, подал их Орацио. Тот протёр лицо, потом руки… и с новым интересом посмотрел на Магдалену.
- А это приятно!
- Да, именно так. Рассказывайте, - она кивнула Павлу, и тот взялся за свой неизменный блокнот.
- Отцу стало хуже, - повторил Орацио.
- Да, это мы услышали. Руки, сердце или желудок?
- В том-то и дело, что и то, другое! Пару дней назад он решил, что вернётся к работе и взялся за «Святого Себастьяна». Но… пальцы всё ещё болят, хотя после приёма экстракта безвременника по вашим рекомендациям и стало лучше. Поэтому он писал в основном пальцами, работал над фоном. А сегодня утром внезапно возникли перебои сердцебиения, слабость… Он упал бы в обморок, если бы не сидел в это время в кресле!
- Боль в животе? – Магдалена нахмурилась. – Головная боль, тошнота?
- Да, да, всё так!
- А нарушение цветового зрения вернулось? – перехватил разговор Павел. – Вы говорили, что ему всё казалось зеленоватым или жёлто-зелёным.
- Н-нет, - Орацио нахмурился, прикусил губу. – Нет, отец на это не жаловался, но ему было так плохо, что мог попросту не заметить. Или не сказать, решив, что это неважно.
- Скажите, а среди красок, которыми он пользуется, есть что-то из ядовитых минералов?
- Да… - Орацио смотрел с удивлением. – Конечно! Например, аурипигмент[1], который чуть не наполовину состоит из мышьяка…
- А для чего он используется? – Павел записывал всё в блокнот, с которым теперь практически не расставался.
Орацио терпеливо отвечал.
- Золотая краска для отделки, скажем, плаща Мадонны.
- Но для «Святого Себастьяна» ведь аурипигмент не нужен?
- Отец пишет ещё несколько работ, но мне неизвестно, над чем в какой момент он работает.
- Хорошо, что-то ещё?
- С мышьяком – реальгар, оранжево-красный пигмент. Вермильон…
- Что это?
- Другое название – киноварь. Отец очень любит этот огненно-красный цвет[2]. Вердигри[3], жёлтый свинцовый краситель…
- Свинцовые белила, - в тон ему добавила Магдалена. – В общем, можно было отравить примерно всю мастерскую, и осталось бы для соседей. Между прочим, к вашему сведению: не пройдёт и ста лет, как эти самые свинцовые белила в масляной живописи пожелтеют или уйдут в красочный слой, став прозрачными, а на фресках превратятся в тёмно-коричневые или чёрные.
- И… чем же их заменить? – растерянно спросил Орацио.
- Вы художник, вы и думайте. Наше дело - выяснить, чем травят мессера Тициана, и остановить это.
- Предлагаю прекратить дискуссию о живописи, - Павел встал. – Магдалена Михайловна, идёмте собираться. Опять начинается другая жизнь.
***
Это была вовсе не гондола, которую Магдалена подсознательно ожидала, а довольно большая и на вид неуклюжая грузовая лодка.
- Прошу простить, синьоры, но это удобнее, - с некоторым смущением сказал Орацио. – В нормальные времена мы с вами поплыли бы на гондоле, а багаж и слуг отправили следом, но… пропуск на вашу служанку я получить никак не мог.
- Ничего страшного, - пожала плечами Магдалена. – Тут ведь недалеко?
- Да, синьора! Ну, просто в гондоле от дождя можно было бы поставить кабинку, фельце, а батела[4] для этого не приспособлена…
- Батела приспособлена, чтобы перевозить овощи и рыбу, - хмыкнул Марко. – Я дойду пешком, дядюшка!
- Стоять! – громко произнёс Павел, и голос его звучал так, что Марко затормозил в дверях.
- В чём дело? – спросил он с удивлением.
- У нас с вами осталось ещё шесть инъекций! И напоминаю вам, синьор Сольдано, что лекарство, которым я вас лечу – невосполнимый ресурс, - заметив непонимание на лицах, Павел добавил. – Неоткуда больше взять, понимаете? И мы с вами не знаем, кому оно завтра понадобится. Всё равно не понимаете? На улице дождь. Вы промокнете, на недолеченную пневмонию это отлично ляжет и спровоцирует новую вспышку, новый курс лечения и бесполезную трату невосполнимого, как я уже сказал, ресурса. Теперь понятно?
- Хорошо, - Марко вернулся в гостиную и остановился перед Павлом. – Я считал, что, раз уже прекрасно себя чувствую, значит, можно всё прекратить и жить нормально.
- Нет. Нельзя. Поэтому или вы отправляетесь на гондоле, установив кабинку… как она называется? Фельце! Или остаётесь здесь до окончания курса инъекций.
Дядя и племянник переглянулись и обменялись несколькими странными жестами, после чего Марко кивнул:
- Хорошо. Я остаюсь здесь и сам делаю себе ещё шесть… инъекций. Больно, между прочим! – по-детски пожаловался он.
- Договорились! – Павел повернулся к Орацио. – Что же касается дождя, то есть простой вариант: мы с синьорой Магдаленой наденем докторские плащи и шляпы, они прекрасно защитят от воды.
- Тогда уж и маски! – хмыкнул Марко. – Что может быть обыденнее в сегодняшней Венеции, чем Dottore della Peste[5], плывущий из одного дома в другой?
В словах его слышалась такая разъедающая горечь… Магдалене показалось даже, что на языке у неё появился привкус полыни. Она повела плечами, стряхивая напряжение и сказала:
- Идёмте собираться, коллега.
***
- Ну вот, синьоры, это Бири Гранде, - в голосе Орацио была слышна гордость.
Магдалена стащила докторскую маску – чёртово сооружение, ничего не видно через эти стёклышки! – и подняла взгляд на здание за высокой оградой.
Дом семьи Вечеллио был странным.
Ну, то есть для Венеции странным, так-то он выглядел вполне обыденно для жилья умеренно богатого человека где-нибудь… в любом городке Венето. В Пьеве ди Кадоре. Жилья лесоторговца, например, или инспектора шахт, каким и был синьор Грегорио Вечеллио, отец Тициана. Память у Магдалены была тренированная, и за последнюю неделю биографию великого живописца она запомнила отлично, а что не услышала от Серафины, то потом спросила у Джанни.
Прежде всего, дом не стоял на воде: они прошли метров сто от причала до калитки, сквозь причудливо завитую решетку которой виднелся настоящий сад. Не было в этом доме ни стрельчатых арок, ни нарочито асимметричного фасада, ни фресок на наружных стенах – два этажа, светло-жёлтая штукатурка, черепичная крыша. Окна были застеклены уже знакомыми Магдалене «лунными» стёклами, круглыми и зеленоватыми. Потом она подняла взгляд и в торце здания, обращённом к лагуне и острову Сан-Микеле, увидела три окна, которые её поразили: никакого металлического каркаса, никаких «лунных» стёкол. Почти нормальные створки, стекло размером с книгу. Прозрачное![6]
Заметив, куда она смотрит, Орацио пояснил негромко:
- Это рабочий кабинет моего отца, вернее, его личная мастерская. Через обычное окно плохо проходит свет…
- Да, понимаю. Но почему же в остальных комнатах этого не сделали?
Орацио рассмеялся.
- Синьора, каждое такое окно стоит, как дом. Как палаццо! Если вы посмотрите, вон там, справа, за деревьями видно здание, это мастерская, где отец работает над большими картинами, и окна там из «лунного» стекла. Там же и живут ученики, там есть комната, где готовят краски…
- Хм… Я думала, краски покупают готовыми, в порошке!
- Не все, синьора, не все. Драгоценный ультрамарин, например, отец доверяет готовить только старшему ученику. Ну, или тот же аурипигмент…
Он прервался, выудил откуда-то из складок плаща большой и явно тяжёлый ключ и отпер калитку.
Сад был серым, коричневым и местами - тёмно-зелёным. И всё равно Магдалене показалось, что вокруг неё стало больше воздуха и цвета. Дождь всё ещё моросил, но она стянула шляпу и осточертевшую маску, и вздохнула полной грудью.
Орацио терпеливо ждал возле распахнутой входной двери.
- Прошу вас, синьоры, - слегка поклонился он. – Следуйте за мной.
Сразу за дверью было то, что в нынешние времена назвали бы холлом: прямоугольное помещение площадью метров двадцать пять, справа и слева закрытые двери, в глубине – лестница. Орацио ждал на первой ступеньке. Магдалена шла медленно: она надела одно из тёплых платьев, пошитых за прошедшие дня по рекомендации Серафины Сараджио, но в полагающихся даме туфлях на высокой платформе-цокколи она не смогла и шагу ступить. Пришлось обходиться кожаными башмаками на небольшом каблуке, на которые всезнающая Бенетта морщила нос и говорила, что это для служанок. В результате платье оказалось изрядно длинным, Магдалена приподнимала подол, и движения её исполнились важной медлительности.
Орацио поддержал её за локоть.
Они поднялись на второй этаж, на площадке которого молча стояла немолодая женщина в тёмно-коричневом платье и белом фартуке с вышивкой. Волосы её были скрыты под простым чепцом, а на поясе висела связка ключей.
- Нонна Мария покажет вам вашу комнату, синьора Магдалена, - сказал Орацио. – Синьор Паоло, пойдёмте, вас я провожу сам.
Площадка второго этажа в точности повторяла холл, с той лишь разницей, что левая дверь была плотно закрыта, а правой не было вовсе. Туда, в глубину дома, уходил широкий коридор. Света, проходящего через окна, явно было недостаточно, чтобы разглядеть все детали его обстановки, Магдалена увидела лишь несколько стульев вдоль стены, да отблеск золотой рамы от картины.
Она повернулась к домоправительнице.
- Добрый день, нонна Мария, - сказал вежливо.
Лёгкий наклон головы был ответом на приветствие, после чего домоправительница развернулась и поплыла по тому же коридору.
«Похоже, что легко не будет, - подумала Магдалена. – Экономка может серьёзно испортить жизнь. Судя по тому, что Орацио называется её «нонна», она в доме служит давно. Бывшая нянька? Да, по виду ей сильно за шестьдесят, вполне могла быть его нянькой. Или не его, а Марко, Орацио ведь говорил, что племянник воспитывался здесь. Нянюшка, своя, значит, дорога и любима, как иначе? Враждовать нельзя…»
Нонна Мария остановилась возле одной из дверей и распахнула её.
- Прошу вас, - сказала она сухо.
Войдя, Магдалена остановилась, осматриваясь.
Комната немаленькая, метров тридцать, а то и больше. Три окна, и за ними виден балкон; справа кровать, монументальная, на подиуме, закрытая тяжёлыми занавесями. Возле кровати дверь. На миг у Магдалены мелькнула фантастическая надежда, что там окажется хоть какое-то подобие ванной комнаты…
Домоправительница эту надежду разбила. Распахнув дверь, она сообщила всё тем же безжизненным голосом:
- Гардеробная. Ваша служанка может спать здесь на сундуке, если вы пожелаете держать её при себе.
- Благодарю вас, - ответила Магдалена. – Я подумаю об этом. Пришлите её ко мне.
- Да, синьора.
Нонна Мария стояла возле раскрытой двери, словно подчёркивая, что она должна идти и заниматься более важными делами, чем размещение какой-то невежественной чужеземки. Но Магдалена не спешила её отпустить. Она прошла по комнате, рассматривая обстановку. Рассматривать было особо нечего: кроме кровати, в спальне имелись три кресла без подушек, домашний алтарь, на которым висел небольшой фаянсовый образ мадонны с младенцем, стояли два сундука-кассоне и сложенная ширма, расписанная цветами. Ещё был туалетный столик с зеркалом, да разевал свою пасть камин. Тщательно вычищенный и совершенно холодный.
Магдалена бросила на одно из кресел шляпу и маску, села в другое и посмотрела на домоправительницу в упор.
- Во-первых, мне хотелось бы, чтобы камин был растоплен. Немедленно, - сказала она самым мягким голосом, на какой была способна. – Во-вторых, прошу вас распорядиться, чтобы сюда принесли пару скальдино[7].
- Пару, синьора?
- Да, нонна Мария. Я очень замёрзла. В-третьих, я не вижу никакого питья…
- Вина, синьора?
- Подогретого, нонна Мария. И попросите кухарку сварить для меня компот.
Брови домоправительницы взлетели к оборке чепца.
- Компот?
- Компот. Из сухих яблок, персиков, слив и винограда. Не слишком сладкий. Он должен булькать при небольшом нагреве не менее четверти часа.
Помолчав, нонна Мария ответила.
- Я передам на кухню ваше пожелание, синьора.
- Нет, нонна. Я прошу вас передать моё распоряжение. Впрочем… я могу сделать это и через синьора Орацио.
«Надо отдать старой ведьме должное, - думала Магдалена, борясь с невыносимым желанием закинуть ногу на ногу. – Пока что она впереди… я бы сказала, на целый круг. Ладно, посмотрим, как оно пойдёт дальше».
- Это всё, синьора?
- Мою служанку и мои сундуки. Я хочу переодеться в домашнее платье.
Вероятно, нонна Мария сказала бы ещё что-нибудь тем же самым ледяным тоном, но в косяк двери постучали, и на пороге появились Орацио и Павел.
Орацио посмотрел на Магдалену, окинул комнату быстрым взглядом и повернулся к домоправительнице.
- Нонна Мария, - произнёс он и умолк.
- Да, синьор?
- Вы решили перенести в эту комнату ледник для мяса? Здесь холоднее, чем на улице!
- Синьора уже распорядилась растопить камин и принести скальдино.
- Прошу вас поторопить слуг, - он шагнул вперёд. – Синьора Магдалена, сию минуту всё будет сделано. Располагайтесь, приходите в себя после дороги, а мы с синьором Паоло будем ждать вас в гостиной, это дверь напротив. Слуги вас проводят.
- Благодарю, - и Магдалена вполне натурально поёжилась, закутываясь в кожаный плащ.
Долго ждать её не пришлось: вбежала Бенетта, за ней двое мужчин тащили кассоне.
- Ставьте вот сюда, - распоряжалась девушка. – И принесите дрова! Моя синьора совсем замёрзла, куда ж это годится! Сейчас всё сделаем, госпожа, минуточку. Давайте снимем этот ужасный плащ, идите вот сюда, за ширму, я вам помогу обтереться розовой водой и переодеться в тёплую чимарру. Вот в эту, синьора, на меху, чтобы вы согрелись поскорее…
Бенетта щебетала, не умолкая, и всё вокруг пришло в движение: принесли серебряный таз с горячей водой, девушка достала из сундука морскую губку, флакон с розовым маслом, чистую камизу, моментально обтёрла совсем уже оледеневшую Магдалену и быстро её одела. Бархатное платье и в самом деле было подбито мехом, куницей, кажется; это оказалось истинным счастьем, как и чулки тонкой шерсти, и домашние туфли, также на меху. Запахло горящим деревом, затрещали дрова, и Магдалена поняла, что, кажется, доживёт до конца этого дня. Сев в кресло возле камина, она кивнула Бенетте на скамеечку и сказала:
- Сядь. Скажи мне, ты сама тепло одета?
- Да, синьора!
- Возьми себе ещё одни тёплые чулки из моего сундука. Платье у тебя шерстяное?
- Да, синьора.
- Где тебя разместили?
- Пока не знаю, - девушка довольно равнодушно пожала плечами. – Наверное, в спальне горничных, наверху.
- Я предпочла бы, чтобы ты спала вон там, в моей гардеробной. Только… нонна Мария предложила, чтобы ты спала на сундуке. Будет ли это удобно?
- Ой, конечно, синьора! Спасибо! Я там устроюсь, и вам будет проще меня позвать, если что.
- Хорошо, - Магдалена встала. – Мне сказали, что меня ждут в гостиной…
- Я вас провожу, синьора, это совсем рядом!
Да, комната, где ждали её Орацио и Павел, и в самом деле была рядом. Мужчины тихо о чём-то разговаривали, сидя у камина с бокалами в руках. Увидев Магдалену, оба встали и дождались, пока она устроится. Орацио отставил свой бокал и произнёс:
- Итак, синьоры, я хотел бы обсудить, как вы будете лечить моего отца…
[1] Аурипигме́нт (от лат. aurum — золото, золотая краска), также арсе́ник, оперме́нт, жёлтый мышьяк (устар.) — сульфид мышьяка. В прежние времена аурипигмент широко использовался как минеральный пигмент в станковой живописи и особенно в иконописи. Однако ряд недостатков, помимо ядовитости) привёл к постепенному ограничению её применения. Прежде всего, аурипигмент резко тускнеет и темнеет при соединении со свинцовыми белилами, образуя сернистый свинец чёрного цвета. Кроме того, он бледнеет и выцветает на свету при свободном доступе воздуха.
[2] Киноварь / Вермильон (Vermilion): Любимый огненно-красный цвет Тициана ( сульфид ртути, (HgS). Пары ртути и ее пыль вызывали меркуриализм: тяжелые психические расстройства, дрожь в конечностях («болезнь безумного шляпника») и разрушение нервной системы.
[3] Ярь-медя́нка (международное название вердигри, от фр. vert-de-gris) — это зелёный или сине-зелёный пигмент, смесь основных ацетатов (уксуснокислых солей) меди. Обладает высокой токсичностью, раздражает кожу и дыхательные пути.
[4] Батела (Batela) — средняя рабочая лодка. Простая в постройке, прочная и маневренная плоскодонка, которая служила венецианцам для перевозки небольших партий товаров и личных вещей между домами. В настоящее время используется для участия в исторической регате.
[5] Dottore della Peste (ит.) – Чумной доктор
[6] В XVI веке Венеция совершила технологическую революцию, создав cristallo — первое в истории абсолютно прозрачное и бесцветное стекло, которое превратило венецианские зеркала в самый дорогой предмет роскоши в Европе. Выдувался большой стеклянный цилиндр, у него отрезали концы, разрезали вдоль и разворачивали в прямоугольный лист. Максимальный размер такого листа редко превышал 40–50 см, а само стекло получалось неровным и с оптическими искажениями.
[7] Скальдино (Scaldino) – портативная жаровня на ножках, представлявшая собой чашу или корзину из бронзы или меди, которую наполняли тлеющими древесными углями. Из них не шёл едкий дым, но они давали устойчивое тепло.
Глава 9
- Для начала мы должны решить, как его осматривать, - ответил Павел. – Что вы рассказали о нас синьору Тициану?
- Практически ничего, - пожал плечами Орацио. – Сказал, что вы – гости из далёкой Гардарики, путешествуете, приехали в Венецию и застряли здесь из-за карантина. Кстати, отец привык, чтобы в разговоре его называли мессере. Не синьор.
- Ну, хорошо уже то, что мы не должны называть его Magnifico Cavaliere[1], - криво усмехнулся Павел. – Или
Signor Conte (Господин граф) или Magnifico Cavaliere (Великолепный рыцарь).
Орацио нахмурился, помолчал несколько мгновений и продолжил:
- Кстати, лично вы вполне можете потребовать, чтобы к вам обращались Eccellentissimo[2].
- Нет уж, спасибо! Меня вполне устроит традиционное обращение.
- Значит, мессере доктор.
- Именно.
- Что ещё вы рассказали о нас? – вмешалась в разговор Магдалена.
- Что у вас есть почти волшебные методы лечения, и я попросил проконсультировать по поводу его болезни. Поскольку благодаря рекомендованному вами экстракту ему и в самом деле стало гораздо лучше, он согласился поговорить. Разумеется, я не сказал, что один из докторов – женщина.
- Разумеется, - кивнула она.
- Тогда я предлагаю такой вариант, - сказал Павел. – Вы представляете мессере Тициану только меня и уходите.
- Но…
- Разговор с пациентом может вестись при родственниках только в двух случаях, - ответил Павел холодно. – Если пациент ещё не умеет говорить или уже находится без сознания.
- Хорошо.
- Пока что я не знаю, смогу ли сегодня определить причины его болезни. Осмотр… он согласится на осмотр?
- Ну, прежде к нему приходил Донцеллини, и от осмотра отец не отказывался. По крайней мере, чаще всего не отказывался.
- Значит, осмотр, потом я поговорю с ним, запишу всё и обсужу полученные сведения с синьорой Магдаленой. После этого, возможно, что-то будет понятно насчёт дальнейших действий.
- Да, мессере доктор, - Орацио встал. – Идёмте?
- Синьор Орацио! – окликнула его Магдалена. – После того, как вы представите моего коллегу пациенту, вернитесь сюда, пожалуйста. У меня есть несколько вопросов… о дальнейшей жизни.
Ждать Магдалене пришлось довольно долго: она успела сходить в свою спальню и убедиться, что все её распоряжения выполнены, то есть, камин растоплен, две металлических грелки принесены и греют воздух около её кресла, серебряный кувшин с вином стоит на треножнике возле камина. Бенетта, видимо, тоже намёрзшаяся, дремала на скамеечке возле камина. Будить её Магдалена не стала, вернулась в гостиную и стала вспоминать, что она знает об аурипигменте. Скорее всего, краситель тут ни при чём, но, для того чтобы исключить вариант, надо вначале его изучить.
Разумеется, точный состав пигмента она забыла; мудрая профессорская голова ненужную информацию складывала на самые дальние полочки, куда не вдруг докопаешься. Но хорошо помнила, что мышьяка в природном минерале содержится больше пятидесяти процентов, остальное сера. Вроде бы сам минерал при комнатной температуре безвреден, но как из него делают краску? Ну, как минимум растирают в ступке…
Этот вопрос она и задала вернувшемуся, наконец, Орацио. Тот вскинул брови.
- М-м-м… Растирают, заливают водой, выпаривают, добавляют масло. Льняное, - уточнил он.
- Не греют, не заливают растворителем?
- Нет. Но отец его в последнее время мало использует, у него… поменялся колорит.
- Понимаю, - Магдалена кивнула, вспомнив того самого «Святого Себастьяна», над которым мастер, по словам сына, работал в последнее время.
Какой там ультрамарин, какое золото? Чёрный, серый, коричневый… Или она ошибается?
На вопрос Орацио усмехнулся.
- Ошибаетесь, синьора. Там есть и кармин, и золото – в пламени костра, и белила в написании тела. И даже чёрная краска из жжёной кости тоже присутствует, хотя многие художники не решаются её использовать. Другое дело, что того же аурипигмента в «Святом Себастьяне» совсем немного, только отблеск.
- Между прочим, через пятьсот лет свинцовые белила почернеют или попросту уйдут глубоко в красочный слой, - вспомнила вдруг Магдалена.
Орацио лишь пожал плечами.
- Что за дело мне до того, кто и как будет судить эти картины через пятьсот лет? Я уверен, что Первый художник Серениссимы и тогда не будет забыт.
- Не будет, - кивнула Магдалена.
- Вот видите!
- А теперь у меня вопрос совсем про другое. Про ваш магический метод, которым вы нас сюда затащили.
Орацио поморщился.
- Знаете, слово «затащили» как-то некрасиво звучит.
- Что ж делать, если это так и вышло?
- Не знаю… Автор той записи уверял, что переход не может подействовать на тех, кому есть что терять.
- Ну, знаете ли! – возмутилась Магдалена. – У меня там работа, сотрудники, отделение в больнице, лекции в первом меде, исследования, аспиранты! А у Павла – родители, бабушка и невеста!
Слово «бывшая» она благоразумно не произнесла, по-детски скрестив пальцы внутри широкого рукава чимарры.
- Я ведь говорил вам, вы вернётесь ровно в тот момент, откуда вас забрали…
- А вы на ком-нибудь это уже проверяли? Белая мышь была?
- Мышь?
- Неважно! – Магдалена отмахнулась. – Кто-нибудь уже возвращался таким образом, или мы первые… подопытные?
Тут Орацио поперхнулся вином.
- Как вы… решительно выражаетесь!
Магдалена пожала плечами.
- Что выросло, то выросло. Так всё же?
- Разумеется, мы пробовали несколько раз. Марко вёл записи, если захотите, потом можно будет посмотреть…
Он замолчал, и Магдалена даже ногой притопнула в нетерпении.
- Да что ж такое! Синьор Орацио, знаете, что труднее всего для меня в этой ситуации? Ваша медлительность! За то время, которое вы тратите, чтобы произнести одну фразу, я бы успела рецензию на статью написать! Только умоляю, не спрашивайте, на какую статью, иначе я вас…
- Хорошо-хорошо! – со смехом Орацио поднял ладони в защитном жесте. – Попытаюсь излагать покороче. Итак, первые три раза нам открывалось пустое…
- Окно, - подсказала Магдалена.
- Пусть окно, - согласился он. – Один раз это была крохотная комната с серыми стенами, наподобие той, из которой вышли вы с синьором Паоло, и дважды – длинный коридор без окон. Белый.
- Ни там, ни там никого не было?
- Нет.
- Дальше?
- Дальше, в четвёртый раз, снова открылась та же маленькая комнатка, только с зеркальными стенами. Огромные зеркала, выше человеческого роста, и стекло цельное, представляете? Боюсь даже предположить, сколько это может стоить… Так вот, там был человек. Мужчина, коротко стриженый, в странном белом камзоле из тонкой ткани и зелёных панталонах. К его камзолу была приколота маленькая золотая брошь в виде широкой чаши, обвитой змеёй…
«То есть, вам и в прошлый раз попался врач, причём высокого ранга, судя по золотой чаше Гигеи[3], - подумала Магдалена. - Хирург, скорее всего, раз в зелёных операционных штанах. Белый камзол, ясное дело, халат. Интересно!»
- И что же этот человек сделал?
- Он посмотрел на нас, потом выглянул из этого… окна, снова посмотрел на меня, усмехнулся и шагнул назад. И окно закрылось. Захлопнулось. Исчезло… Не знаю, как назвать.
- А следующими были мы...
- Да, синьора Магдалена.
«Похоже, что неизвестный хирург соображал лучше, чем мы с Павлом Юлиановичем, оба, вместе взятые. Он сразу понял, что лифт, открывающийся чёрт-те куда, в Венецию, ни к чему хорошему не приведёт, и отказался экспериментировать! Ну что же, придётся ему позавидовать…».
Колокол за окном пробил дважды, эхом отозвались ближние и дальние церкви. Орацио покосился на дверь.
- Как долго синьор Паоло осматривает отца…
- Ну, как минимум, это означает, что мессере Тициан не выгнал его вон после первого же вопроса, - пожала плечами Магдалена. – Скажите, синьор Орацио, а как формулируются граничные условия в тетради, которой вы руководствовались?
- Что вы имеете в виду? – нахмурился он.
Магдалена прикусила губу и еле слышно вздохнула.
- Оговариваются ли там условия, которые нужны для вызова? Время дня, фазы луны, освещение, слова? И сказано ли в вашей тетради, как вы с тем, кто придёт на зов, будете друг друга понимать?
- А, вот вы о чём! – он изящно повёл рукой. – Желательно, чтобы была ночь и молодая луна, не закрытая облаками, и текущая вода рядом. Но единственное главное условие – горячее желание, самое сильное в вашей жизни. Я… пожертвовал бы чем угодно, чтобы продлить дни моего отца, и, очевидно, этого было достаточно, чтобы всё получилось. Что же касается понимания, то там ничего об этом не говорится. Но я уверен, что любой образованный человек говорит как минимум на латыни!
Магдалена рассмеялась.
- Поверьте, синьор Орацио, я изучала латынь, но на уровне названий костей и мышц, а также фармацевтических препаратов. Не более того. Вести сложную дискуссию на этом языке я бы не смогла!
- Это странно, - Орацио пожал плечами. – Но ведь мы с вами говорим, и никаких трудностей не возникает!
- Вот поэтому я и спрашиваю.
Они помолчали, потом Орацио поинтересовался.
- Налить вам вина?
- Нет, благодарю. Я попросила нонну Марию передать на кухню, чтобы мне сварили компот, но не уверена, что она это сделает. Она была… нелюбезна, я бы сказала. Не знаю, почему.
- Нонна Мария – важный человек для всех нас, - ответил Орацио.- Для моего отца, для меня, для Марко.
- Она была вашей няней?
- Ну что вы! – он рассмеялся. – Мы с нонной Марией почти ровесники, в будущем году мне, даст бог, исполнится пятьдесят лет, а ей – пятьдесят пять. Она нянчила Марко, он попал в этот дом годовалым после смерти родителей. Его отец был моим кузеном со стороны матушки.
- Вот как…
- Да. Когда Марко подрос и ему исполнилось десять, умерла наша домоправительница, и отец передал ключи нонне Марии. Это оказалось удачным решением, она правит домом железной рукой. Что до её нелюбезности с вами… - Орацио вздохнул. – Нонна просто не поняла, кто вы такая. Я поговорю с ней.
- Не нужно, это лишнее. Думаю, я смогу справиться и сама.
«Если только почтенная синьора меня не отравит со злости».
Тут дверь распахнулась, и в гостиную быстрым шагом вошёл Павел.
- Итак, господа и дамы, - сообщил он, падая в кресло, - я готов отчитаться перед вами по результатам осмотра мессера Тициана.
- Вина? – спросил Орацио, потянувшись за кувшином.
- Подогретое? – живо спросил Павел. – Отлично, очень вовремя! Это была… серьёзная работа, честное слово.
- Отец очень сопротивлялся? Больше, чем при мне?
- Сопротивлялся – не то слово! Старик весьма крепкий, с характером и гонором, - Павел потер рукой лоб. Давно ему не приходилось так выкручиваться, чтобы расспросить пациента, а точнее никогда не приходилось. В ХХI веке больные охотно излагали все жалобы, рассказывали о себе, о семье, Тициан же смотрел на него с недоверием, цедил слова неохотно и вдаваться в подробности своего самочувствия не желал.
- Знаете, он бы, наверное, и вовсе выгнал меня вон, - продолжил Павел. - Во всяком случае, трость перехватил очень… убедительно. Но у нас нашлась кое-какая общая привязанность. В его ругани я различил знакомые строки и позволил себе ответить на них.
Орацио посмотрел на него внимательно.
- Вот как, знакомые строки? И какие же?
- Ну-у… - глаза Павла блеснули. – Из того, что я могу процитировать при синьоре Магдалене… Я услышал от мессера Тициана: ««Большинство медиков исцеляют не столько своими снадобьями, сколько важным видом, напыщенными речами на латыни и умением вовремя обвинить в неудаче самого больного».
- И сумели ответить?
- Да, синьор.
- Чем же?
- Сперва - «Мир устроен так, что люди охотнее верят благочестивой лжи, чем неприкрытой правде». А потом… Поверьте, синьор Орацио, я сумел процитировать кое-что из тех самых сонетов, что были написаны к гравюрам Маркантонио Раймонди и рисункам Джулио Романо[4]. И, после того как мы несколько минут поперекидывались этими стихотворными строками, мессере Тициан смилостивился настолько, что позволил мне осмотреть и расспросить его.
Орацио несколько секунд рассматривал Павла, словно диковинного жука, потом медленно проговорил:
- Так вы знакомы с творениями Пьетро Аретино?[5]
- Да, синьор.
- Каким же образом? Я полагал, что этого поэта забудут очень быстро!
Павел пожал плечами.
- Мой дядя по матери был переводчиком, и, в частности, переводил и эту книгу. Ну, не переводил, но принимал участие в этой работе, так что в доме было то самое издание. На двух языках, - он усмехнулся. – Разумеется, книгу прятали в отцовском кабинете. Вы можете себе представить, как мне, мальчишке, хотелось до неё добраться!
- Добрались, я так понимаю?
- О да! Я пользовался в школе небывалой популярностью, потому что несколько стихов выучил наизусть и цитировал друзьям… - Павел отпил вина и посерьёзнел. – А теперь давайте вернёмся к состоянию здоровья вашего отца. Итак, жалобы на боль правой руке, область большого пальца, чуть меньше – запястья. Усиливается ночью. Суставы большого пальца правой руки покрасневшие, распухшие, явно различимы тофусы[6]. Движения ограничены. Боли начались несколько лет назад…
- Жаловаться отец начал давно, - тихо сказал Орацио. – Лет десять назад, не меньше. А в последний год стало совсем плохо. Я говорил вам, ученик мэтра Амбруаза Паре осматривал его и дал рекомендации, но от диеты отец отказался наотрез.
- По словам мессера Тициана, он принимал настойку безвременника, но стал чувствовать себя плохо. Так?
Орацио потёр ладонями лицо.
- Он тогда решил, что его отравили. По правде говоря, было похоже: его тошнило, он жаловался, что в живот словно льда напихали, слабость… Потом ещё волосы стали выпадать. И он испугался. Заперся у себя, говорил, чтобы еду нонна Мария готовила при нём, на спиртовке. Потребовал, чтобы вино в малом бочонке стояло в его покоях, и пил только оттуда.
- И настойку принимать прекратил?
- Да.
Павел повернулся к Магдалене.
- Ваше мнение, синьора профессор?
Она пожала плечами.
- Подагра, как мы и говорили. Ледяной холод в животе и прочее – это явная передозировка безвременника, тут нужно быть осторожным. Ладно, дозу мы рассчитали, дело пойдёт. Что скажете о других симптомах, коллега?
- Пациент бледный, рвота у него несколько раз была. Стул частый. Я слугу поймал, он мне показал горшок, содержимое жидкое и с кровью. Синьор испуган, у него нарушена чувствительность в руках, - Павел длинно выдохнул. – Может быть, мышьяк. Хотя в это совсем не вписывается редкий ритм сердца и то, как он задыхается.
- Не вписывается, - согласилась Магдалена. – И изменение цветового зрения тоже.
- Согласен. Хотя с самого начал мы предполагали воздействие аурипигмента, то есть, мышьяка, но теперь я уверен, что дело не в нём.
- Почему? – Орацио подался вперёд.
- Во-первых, мессере Тициан за последние месяцы использовал совсем небольшое количество этого красителя. Примерно… - Павел оглянулся, ища, с чем сравнить, взял в руки бокал, на дне которого плескался глоток вина. – Вот примерно столько. Несколько граммов, пять, может быть – семь, не больше…
- Смертельная доза – одна десятая грамма, - Магдалена покачала головой.
- Разово. И если проглотить. Но это краситель, который не наносят пальцами, а только тонкой кистью, значит, и через кожу он не мог попасть внутрь. Тем более, что уже какое-то время он эту самую тонкую кисть просто не может удержать в руках.
- Вы хотите сказать?.. – Орацио не договорил.
- Я хочу сказать, что вашего отца кто-то сознательно, намеренно пытался отравить, - Павел говорил жёстко, размеренно, словно забивая гвоздь. - Понемногу, скорее всего, не каждый день, но – травит. И для того, чтобы он продолжал жить и писать картины, мы с вами должны не только придумать, как утихомирить его подагру, не только спасти его и вас от чумы, но и найти того, кто подсыпает яд в еду или вино.
Орацио откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Лицо его побледнело и как-то вмиг постарело, так что Магдалена ясно увидела и седину в бороде и волосах, и морщины, и мелко дрожащую жилку на виске. Она посмотрела на Павла и выразительно подняла брови; тот кивнул, налил вина из кувшина и всунул бокал в руку Орацио.
«Молодец, - думала Магдалена. – Собрался, встряхнулся и готов к разговору. Думаю, он подозревал, что не все в доме дружно любят его отца – наверняка властный старик, сидящий на сундуке с деньгами, не даёт покоя кому-то из наследников. Да и ученики вряд ли все поголовно готовы продолжать подневольную жизнь, уверена, что добрая половина из них считает себя не меньшими гениями, чем мессере Тициан! Ладно, разберёмся. На Шерлока Холмса я не похожа, ну, так мы попробуем вспомнить мисс Марпл!».
- Скажите, синьор Орацио, а кто расследует преступления в Венеции? – спросила она.
- Ночные Синьоры, - ответил Орацио. – Шесть патрициев, по одному от каждого района. А в нашем случае к делу наверняка подключится и Совет десяти, всё-таки отец носит и официальный титул Первого художника Серениссимы. И инквизиторы…
- Но прежде, чем преступника передадут инквизиторам, его всё-таки нужно найти?
- Я же сказал, - Орацио непонимающе покачал головой. – На Ночных Синьоров работают сбиры[7], они патрулируют город, задерживают преступников, проводят первичный допрос. Ночные синьоры получают доносы, проверяют показания свидетелей и…
- Свидетелей? – Павел выделил важное.
- Конечно! Ни один донос не будет принят без подписи доносителя и трёх свидетелей!
Гости из будущего переглянулись.
- Значит, в любом случае прежде, чем позвать сбиров, мы должны определить отравителя, - Магдалена кивнула. – И что ему грозит?
Орацио пожал плечами.
- За отравление? Смертная казнь даже в том случае, если жертва приняла противоядие и осталась в живых. Использование яда считается самым подлым из видов покушений. Но, синьора, как вы собираетесь определять, кто покушается на мессере Тициана?
С огромным трудом Магдалена поймала себя за язык и не ответила «Элементарно, Ватсон!». По счастью, Павел подхватил нить разговора.
- Призовём на помощь логику, синьор Орацио. Попробуем понять, во что добавляли яд. Узнаем, где его взяли. Вычислим, кто имел доступ к тому и другому. Поймём, кто и какую выгоду может получить в этих обстоятельствах. Взвесим результат и… и всё.
- Думаю, вам известна классическая схема из римского правосудия, - усмехнулась Магдалена. - Quis? Quid? Ubi? Quibus auxiliis? Cur? Quomodo? Quando?[8]
Орацио посмотрел на неё и сказал с какой-то обидой:
- А вы ведь говорили, что латынь вам известна только в рамках названий костей и мышц.
Словно что-то вспоминая, Павел нахмурился, потом рассмеялся.
- Я вам даже пример приведу, хотите?
- Прошу вас.
- Не так давно я ходил на курсы… Ну, на специальные дополнительные занятия, не связанные с моей основной работой, - пояснил он специально для Орацио. – Юридические курсы.
- Как интересно, - промурлыкала Магдалена. – А я-то и не знала…
Павел кашлянул.
- Теперь знаете, Магдалена Михайловна. Так вот, в качестве иллюстрации как раз к применению этих вопросов наш преподаватель разбирал историю с отравлением известного художника, произошедшую не так давно… э-э-э… от настоящего момента. В 1563 году, с Фредерико Бароччи[9], вам он известен?
- Фиори, урбинец? – Орацио хмыкнул. – Ну… он талантлив, безусловно. Больших высот не достиг, но творчество мессереа Тициана ему хорошо знакомо. Колорит, композиция… Да и рисовальщик он хороший! Он, по-моему, как раз лет десять-двенадцать назад заболел и уехал из Рима в свой родной Урбино, больше я о нём не слышал. Так что же вам о нём говорили?
- А вот смотрите, как раз наши вопросы! Quis? Жертва — Федерико Бароччи, живописец.Quid? Покушение на убийство посредством отравления. Ubi? В Риме, во время загородного пикника. Cur? Зависть. Молодой Бароччи быстро набирал популярность и получал престижные заказы от Папы Пия IV…
- Да, помнится, понтифик поручил ему оформление павильонов в ватиканских садах… - сказал Орацио задумчиво. – В самом деле, завидный заказ! А дальше?
Усмехнувшись, Павел продолжил.
- Quomodo? Яд был подмешан в салат из зелени. Бароччи выжил, но остался инвалидом: он страдал от невыносимых болей в желудке и мог писать не более двух часов в день. Quibus auxiliis? При помощи подкупленного слуги. Quando? В 1563 году. После этого Бароччи навсегда уехал из Рима. Вот так, синьор Орацио. Нам с вами просто предстоит задать все эти вопросы и найти ответы на них!
- Просто? – поперхнулся Орацио. – Это, по-вашему, просто?
- Знаете, моя бабушка всегда говорила: «Глаза боятся, а руки делают», - ответила Магдалена. – Кроме вас, защитить Первого живописца Венеции некому. А раз уж вы втянули в эту историю нас, значит, будем выяснять вместе.
- Кроме меня… Ну да, вы правы, конечно, - Орацио вытянул вперёд руки, покрутил ими, внимательно разглядывая, и вздохнул. – Как жаль, что для этой защиты не понадобится ни шпага, ни стилет, было бы куда проще! – он помолчал и спросил твёрдо. – Итак, с чего мы начнём?
- Расскажите нам о тех, кто живёт в этом доме, - кивнул Павел. – Сколько всего людей, кто чем занимается, кто где ночует, где ест и куда выходит.
- Всего… Орацио чуть нахмурился. – Человек пятнадцать, наверное. Давайте считать. Мессере Тициан, я, знакомый вам Марко. Мой кузен Чезаре Вечеллио, вы с ним пока не знакомы, но увидитесь за ужином. Нонна Мария, её вы знаете.
- О, да! – чуть слышно прокомментировала Магдалена.
Орацио сверкнул глазами, но продолжил.
- Наш доверенный слуга Джанни, тоже вам известный. Это сколько получается, шесть?
- Угу, - промычал Павел, делавший пометки в блокноте.
Магдалена заглянула туда. Пометки? Да он таблицу уже расчертил на десяток столбцов, и записывал в первый всех поименованных.
- Ученики живут на самом верхнем этаже, в мастерской, их считаем? – спросил Орацио. – Тогда так. Старшие - Джироламо Денте и Якопо Пальма. Они, в общем-то, уже не ученики, а полноправные мастера, профессиональные живописцы. Пишут дубликаты, если кто-то желает авторскую копию, делают подмалёвки. В последние года три-четыре отец доверяет им переносить эскизы на холст, а Якопо передаёт и некоторые заказы полностью. Потом только сам правит лица и руки.
- Они ночуют в мастерской? – уточника Магдалена.
- Да, там у каждого своя каморка.
- А едят?
- Едят чаще всего там же, но иногда отец велит позвать их за общий стол. Или к нему в комнату, когда он ест там.
- Понятно. Есть и младшие ученики?
- А как же! – Орацио невесело хохотнул. – Куда ж денешься? Сейчас их пятеро, трое здешних мальчишек и двое приезжих, их прислал синьор Барендс, друг отца, живописец из Нидерландов. Эти все спят в мастерской и там же едят, на главном этаже бывают очень редко. Да им и некогда: на них подготовка холстов и досок, растирание красок, мытьё кистей. И порядок в мастерской они же наводят, так что без дела не сидят, даже в те дни, когда отец из своих комнат не выходит.
Павел переспросил об именах младших учеников и вписал их в таблицу. Писал он по-русски, и для Орацио эти строчки оставались просто непонятными значками чужого языка. Магдалена же то и дело поглядывала на записи, прикидывая, что ещё нужно узнать первым делом.
- Постойте, - нахмурилась она. – А здание в саду, там же тоже мастерская?
- Там бывает только отец, - покачал головой Орацио. – Несколько лет назад, когда с нами жил один из его учеников, Доменико[10] по прозвищу Эль Греко, мессере Тициан разрешал ему там работать. Но Доменико пять лет назад уехал в Рим, и с тех пор там бывает только сам мессере или его важные гости.
- А убирается там кто?
- Нонна Мария, конечно.
- Понятно, - кивнул Павел. - Итого уже тринадцать. Кто остался ещё, синьор Орацио? Слуги?
- Да. Ну, здесь не так уж много. Повар Чезаре и его помощник, двое слуг, старуха Марта, занимающаяся уборкой, садовник… Год назад умер личный слуга отца Карло, так что теперь при нём Джанни или нонна Мария. Вот и всё.
- Всего, значит, девятнадцать человек, - сказала Магдалена. – Плюс мы. Плюс моя горничная, итого двадцать два. А теперь, синьор Орацио, у меня для вас есть хорошая новость!
- Я уж думал, что никогда в жизни больше не услышу этих слов… Какая же?
- Сейчас мы с вами начнём из этого списка вычёркивать тех, кто никак не мог бы добавлять яд в еду и питьё мессере Тициана. Для начала исключим из списка его самого и вас, а также нас троих. Далее, Марко неделю провёл с нами в том доме…
- Fondaco Zucchero.
- Именно там. Значит, в эти дни у него не было возможности попытаться ускорить смерть мессере, резкое ухудшение ведь наступило вчера?
- Сегодня под утро.
- Ну вот. Уже легче. Остаётся шестнадцать человек…
- Но постойте, синьора Магдалена, синьор Паоло! Зачем бы тому же кузену Чезаре пытаться отравить отца? Он живёт здесь с рождения, участвует в работе мастерской… Да ему жену сосватали благодаря отцовским связям, и не абы кого, а одну из семьи Донато!
- И где эта жена? В вашем списке её не было.
- Родители успели перед объявлением карантина вывезти её на виллу на терраферма…
- Очень печально, - холодно отрезала Магдалена. – Но это не отменяет того, что у Чезаре была возможность и вполне могла найтись причина для того, чтобы сдобрить вино или соус к кролику неподходящей приправой. Поэтому возвращаемся к началу списка и обсуждаем следующий вопрос.
- Какой?
- Cur — Почему?
[1] В 1533 году император Священной Римской империи Карл V пожаловал Тициану титулы графа Палатинского (Conte Palatino) и рыцаря Золотой шпоры (Cavaliere dello Sperone d’Oro). С этого момента в официальных письмах, контрактах и при дворе к нему обращались Signor Conte (Господин граф) или Magnifico Cavaliere (Великолепный рыцарь). Его также официально именовали Первым художником Светлейшей Республики Венеция (это государственная должность, которую он занял в 1516 году после смерти Джованни Беллини)
[2] К дипломированному доктору медицины (ученому врачу с университетским образованием) обращались Messer Dottore (господин доктор) или уважительно Eccellentissimo (Ваше Превосходительство / Высокочтимый).
[3] В античности в качестве общего знака медицины использовался исключительно посох Асклепия (палка, обвитая одной змеей). В качестве официального, законодательно утвержденного медицинского символа чаша Гигеи (сосуд со змеей) появилась в 1796 году. Тогда этот знак закрепился за фармацевтами и аптекарями, в то время как практикующие врачи продолжали использовать посох Асклепия.
[4] Джулио Пиппи де Джаннуцци, известный как Джулио Романо (итал. Giulio Pippi de' Jannuzzi, detto Giulio Romano — «Джулио Римлянин»; 1499, Рим — 1 ноября 1546, Мантуя) — итальянский художник: рисовальщик, живописец, скульптор и архитектор. «Рафаэлеск» — наиболее известный из учеников Рафаэля Санти. Маркооооанто́нио Раймо́нди, Маркооооанто́нио Фра́нча (итал. Marcantonio Raimondi, Marcantonio Francia; ок. 1479, Сан-Мартино-даль-Арджине, Ломбардия — 1534, Болонья) — итальянский рисовальщик и гравёр, мастер офорта и резцовой гравюры на меди. «Первый крупный мастер, посвятивший себя популяризации произведений других художников»
[5] Пье́тро Арети́но (Pietro Aretino; 20 апреля 1492, Ареццо — 21 октября 1556, Венеция) — итальянский писатель Позднего Ренессанса, поэт, сатирик, публицист и драматург, ведущий итальянский автор своего времени, благодаря своим сатирам и памфлетам заработавший прозвание «бич государей, божественный Пьетро Аретино». Близкий друг Тициана. Помимо сатир и памфлетов написал цикл «Сладострастные сонеты», стихотворные подписи к непристойным рисункам Джулио Романо.
[6] Тофусы — это плотные узелковые образования под кожей, представляющие собой скопления кристаллов солей мочевой кислоты (уратов). Они являются характерным внешним признаком хронической подагры и обычно появляются через несколько лет после начала заболевания при отсутствии лечения.
[7] Сбиры — исторический термин, обозначающий низших служащих инквизиции, а также судебных и полицейских стражников, которые действовали в Италии и ряде других стран вплоть до XIX века
[8] Quis — Кто? Quid — Что? Ubi — Где? Quibus auxiliis — С чьей помощью? (или при помощи чего?) Cur — Почему? (Зачем?) Quomodo — Каким образом? (Как?) Quando — Когда? - классические латинские вопросы, знаменитая риторическая формула (кто, что, где, почему, каким образом, когда), которая используется для полного анализа любого события или проблемы.
[9] Федерико Бароччи (итал. Federico Barocci; 1535, Урбино — 30 сентября 1612 Урбино) — итальянский живописец, рисовальщик и гравёр периода позднего маньеризма. Выдающийся колорист и виртуоз рисунка. Известен под прозванием Фиори да Урбино (итал. il Fiori da Urbino — Цветок из Урбино).
[10] Имеется в виду Доме́никос Теотоко́пулос (правильнее Доми́никос) (греч. Δομήνικος Θεοτοκόπουλος; 1541 – 7 апреля 1614), более известный как Эль Греко (исп. El Greco, буквально «Грек») — испанский живописец, скульптор и архитектор греческого происхождения, один из крупнейших мастеров позднего Испанского Ренессанса.
Глава 10
В дверь постучали.
Вошёл Джанни, склонился к уху хозяина и что-то тихо сказал. Орацио кивнул и поднялся.
- Простите, синьоры, меня зовёт отец. Синьор Паоло, ему можно поесть?
- Да, я всё объяснил Джанни. Что можно, чего нельзя категорически, все подробности. Если мессере Тициан будет этому следовать, то уже завтра, я думаю, он сможет при желании выйти к ужину.
- При желании, - хмыкнул Орацио. – Посмотрим…
Он вышел.
Джанни посмотрел на почти погасший камин и сел возле него на низенькую табуретку. Помешал кочергой, подбросил угля.
- Джанни, расскажите нам о тех, кто сейчас живёт в доме, - попросила Магдалена.
- Для чего, синьора?
- Для того, чтобы понять, кто из этих людей пытался отравить мессере Тициана.
- Отравить?
- Отравить. Вы хотите сказать, что не поняли этого?
На прямой вопрос Джанни не ответил. Посмотрел на Магдалену, потом на Павла, покачал головой.
- Это не я.
- Вас мы и не подозревали, - сказала Магдалена.
Павел добавил:
- Вне подозрений, кроме вас, сам синьор Орацио, синьор Марко, ну, и мы. Пятеро. А в доме, кроме самого мессере Тициана, ещё двадцать с лишним человек живут, и на первый взгляд у любого была возможность добавить капелек или порошочка в вино. Или, например, в соус к мясу. Я правильно понимаю, до того, как ему стало плохо, мессере ел и пил всё, что любит – мясо, пироги, вино?
- Что вы хотите знать?
- Пока просто расскажите то, что можете, о каждом из живущих здесь, - попросила Магдалена мягко. - Ну, например, нонна Мария – кого она любит, кого терпеть не может, как проходит её день?
Джанни хмыкнул.
- Вы решили начать с самой сильной карты?
- Просто с нонной я уже успела пообщаться, а остальных даже и не видела особо, - Магдалена пожала плечами.
- Что же… Любой вам скажет, что любит нонна Мария единственного человека, Марко Сольдано. Она и взята-то была в дом для него, когда после смерти родителей мессере забрал мальчика к себе. Нонна Мария мальчишку обожала, испортила бы вконец, если бы в двенадцать лет его не отправили учиться в монастырь. Там и Орацио в своё время учился, и Чезаре…
- С Марко понятно, - нетерпеливо нахмурился Павел. – Давайте вернёмся к нонне.
- А больше о ней сказать почти и нечего. Марко она любит, мессере почитает, остальных не переносит на дух.
- И синьора Орацио? Почему?
- Потому что считает, что он плохо влияет на Марко.
Магдалена покачала головой.
- Мне показалось, что синьор Сольдано – человек взрослый, разумный и довольно ответственный. И упрямый, так что влиять на него было бы непростой задачей.
- Ну, это вам видно, - пожал плечами Джанни. – А Мария, дай ей волю, по сей день бы его контролировала, словно дитя малое. Но, поскольку ей этого не позволяют, она вымещает дурное настроение на всех вокруг.
- Понятно. Тогда…
- Простите, синьоры, но я должен идти, - Джанни встал. – Огонь горит хорошо, тепла будет достаточно ещё часа на три, как раз до ужина. Там вы познакомитесь с остальными членами семьи и гостями, у вас появятся ещё вопросы, завтра вы начнёте их задавать. Вы ведь не хотите пока никому сообщать о… причинах плохого самочувствия мессере?
- Не хотим, - кивнул Павел. – Спасибо, Джанни, идите.
Когда за слугой закрылась дверь, Магдалена вздохнула.
- Надо же, прошло четыре с половиной сотни лет, а проблемы нисколько не изменились… Что вы думаете о нашей ситуации, Павел Юлианович?
- Честно? – Павел встал, прошёлся по комнате, остановился возле камина и протянул ладони к огню. – Я в ужасе. Юридических курсов явно недостаточно, чтобы расследовать покушение на убийство, и мысль о чуме тоже как-то мало вдохновляет. Я бы… я бы глаз отдал, ей-богу, если бы за это мог немедленно вернуться в Москву, в нормальный двадцать первый век, и считать, что Венеция мне приснилась!
- Правый или левый? – лениво поинтересовалась Магдалена.
- А?
- Глаз предлагаете правый или левый? Впрочем, вам всё равно не пойдёт чёрная повязка…
- Издеваетесь?
- Нет, Павел Юлианович. Просто до вас, извините, доходит долго. Я в этом состоянии была в первые пару дней после… попадания.
- Не заметил, - буркнул Павел. – По-моему, вы были точно такой же, как и всегда. Разве что вид выспавшийся.
- Спасибо за комплимент… Да нет, просто старалась не показывать, а так-то и пара бессонных ночей, и кошмары, всё имелось в наличии. Увы, ни глазом, ни почкой, ни иными частями тела немедленное возвращение не оплатить. Нужно адаптироваться… - она помолчала, потом вдруг спросила. – Слушайте, давно хотела узнать: у вас итальянские предки?
- Нет, - Павел упал в кресло, стукнулся локтем и зашипел.
- А откуда такая фамилия? Да ладно, я никому не скажу!
Молодой человек тяжело вздохнул.
- От прапрадеда. Он вообще-то родился Яковом Маркеловым, отец его был купцом второй гильдии, уважаемым человеком в Муроме. А Яков сбежал из дома в тринадцать лет с бродячим цирком. В зверинце убирал, за лошадьми ухаживал, а потом… потом стал жонглёром, тогда это модно было. И фамилию поменял, стал называться Джакомо Марчелли.
- А дальше? – глаза у Магдалены горели, словно у лисы, попавшей в курятник.
- Дальше прадед родился, очень вовремя, в восемнадцатом году, - неохотно ответил Павел. – В пять лет вышел на арену в первый раз, в начале сорок первого женился, дед появился на свет уже после похоронки. На нём цирк в нашей семье закончился, началась медицина, вот так…
- Судя по тому, где и как мы с вами оказались, цирк нас догнал, - Магдалена невесело усмехнулась.
- Ну да, можно и так сказать… Магдалена Михайловна, а можно спросить?
- Спросите, Павел Юлианович.
- Откуда вы столько знаете про Тициана, про его семью, про Венецию? Вроде бы вы никогда не увлекались живописью…
- Ну, во-первых, много ли вам известно о моих личных увлечениях? А во-вторых, если помните, пару месяцев назад я была в отпуске? Так вот, две недели мы с сестрой и племянницей провели в Италии, сперва на термальном курорте, а потом здесь, в Венеции. Поскольку племянница пишет диплом в Строгановке по Венецианской живописи от Беллини до Тициана, экскурсии здесь у нас были как раз про это. Какая у меня память, вы знаете, хотела бы забыть что-то, да не выходит, вот и всплывает в голове то одно, то другое…
Возможно, они бы открыли друг другу и ещё какие-нибудь личные секреты, но времени на это уже не осталось. Дверь снова отворилась, и в гостиную вошёл Орацио. Судя по его виду, только хорошее воспитание мешало ему взорваться и разнести весь дом вдребезги и пополам.
Широкими шагами Орацио подошёл к камину, небрежно плеснул из кувшина в один из пустых бокалов подогретое вино и выпил его в один глоток. Выдохнул, словно употребил полстакана водки, поставил бокал снова на поднос и упал в свободное кресло.
Кресло крякнуло.
- Бушует? – сочувственно спросил Павел.
Орацио махнул рукой.
- Решил проверить расходы, обнаружил, что на дом стало уходить чуть ли не втрое больше, чем в прошлом году. Кричал, что мы хотим его разорить, что желаем ему смерти… А!
Он достал из рукава белоснежный носовой платок, обшитый кружевами, посмотрел на него, словно не понимая, что за предмет оказался в его руке, потом встряхнул платок так, что до Магдалены долетел аромат мускуса и камфары, и наконец высморкался.
- Прошу прощения, - сухо сказал Орацио. – Отец прав, денег действительно стало уходить больше. Карантин, продукты подорожали, и мне приходится всё закупать впрок.
- Ничего страшного, - мягко ответила Магдалена. – Ему плохо, страшно, он был на волосок от смерти и не уверен, что отошёл достаточно далеко. Я бы не рекомендовала мессере Тициану сегодня ужинать со всеми…
- Увы, он настаивает на том, что выйдет к общему столу. Правда, вы, синьор Паоло, сумели его убедить, чтобы он ел только то, что не будет раздражать его желудок. Это само по себе удивительно, - он криво усмехнулся. – Отец никогда не подчинялся такого рода рекомендациям.
- Кстати, а можно узнать, что сегодня будут подавать на ужин? – Магдалена прищурилась. - Не хотелось бы, чтобы мессере Тициана намеренно или случайно спровоцировали съесть какую-нибудь… жареную утку или фасоль.
***
К ужину мессере не пришёл.
«И слава богу!», решила Магдалена. Почему-то ей казалось, что, когда она увидит в дверях чуть сутулую фигуру старика в чёрном балахоне-зиммаре из плотной шерсти на меховой подкладке, в чёрной шёлковой шапочке, с седой бородой, с тем самым пронизывающим и суровым взглядом, который знаком по поздним его автопортретам – когда увидит, вот тут-то ей придётся окончательно согласиться со случившимся. С попаданием в чумной город, в Венецию одна тысяча пятьсот семьдесят пятого года. С этим дурным поворотом в её отлично налаженной, успешной, удобной жизни.
Но Тициан не появился. Его место во главе стола пустовало. Стул справа занял Орацио, Магдалену он усадил напротив, Павла с ней рядом. Следом за Орацио, напротив Павла, сидел молодой мужчина в ярком, чуточку слишком нарядном для домашнего ужина камзоле, светло-зелёном, расшитым золотым шнуром, и такой же яркой круглой шапочке. «Племянник, - решила Магдалена. – Как его? Чезаре Вечеллио!». Место рядом с Павлом оставалось пустым, и Магдалена предположила, что обычно там ужинает Марко. Но Марко пока был в Fondaco Zucchero, у него остались последних две инъекции.
«Надо же, мы здесь всего неделю, - подумала Магдалена. – А чувство такое, словно пару месяцев…»
За столом оставались ещё несколько пустых мест, и в самом его конце сидели ещё трое: знакомая уже нонна Мария и двое мужчин, старик, лет семидесяти на вид, и молодой, ненамного старше Чезаре. Старший из мужчин был одет примерно так же, как и Орацио, в тёмное сукно, из под которого виднелся широким белый воротник рубашки. На младшем же был колет из тонкой матовой кожи цвета спелой сливы, над которым виден был гофрированный воротник белоснежного полотна.
Орацио встал и размеренным голосом начал читать молитву.
- Benedic, Domine, nos et haec tua dona...[1]
Все встали, мужчины стянули свои шапочки. Нонна Мария повторяла молитву вслух, и её дребезжащий голос пару раз перекрыл голос Орацио. Наконец он закончил и сел. Обвёл взглядом сидящих за столом и неожиданно улыбнулся. Улыбка была светлой и делала его лицо почти красивым и очень одухотворённым. Отчего-то у Магдалены сжалось сердце. Наверное, оттого, что она вспомнила: через восемь месяцев этот человек умрёт от чумы.
Умрёт, если она этому не помешает.
Тем временем Орацио представил сотрапезникам её и Павла как врачей из далёкой страны Гардарики.
Молодой человек в зелёном и в самом деле оказался Чезаре, племянником Тициана. Он в основном молчал, только посматривал по сторонам, останавливая взгляд то на гостях, то на Орацио, то на тех, кто сидел в конце стола.
Старший из мужчин оказался старшим подмастерьем Тициана, Джироламо Денте; младшего представили как Якопо Пальму иль Джоване, мастера-живописца из Рима.
«Пальма-младший… - Магдалена вновь припомнила те самые экскурсии, на которых была каких-то пару месяцев назад – или четыреста пятьдесят лет вперёд, считай как хочешь. – Богатый римлянин из знаменитой семьи живописцев, именно он после смерти Тициана закончит последний его шедевр, «Пьету».
- Как вам нравится первое блюдо, синьора? – Чезаре прервал вопросом её размышления. – Нашему повару оно удаётся отлично.
Магдалена опустила взгляд в поставленную перед ней тарелку. Похоже на молочный суп с рисом, бррр…
Осторожно она зачерпнула немного и поднесла ложку к губам. Пахло орехами и немного корицей. Попробовала…
- Неожиданно, - признала она. – Мне казалось, это будет что-то сладкое, а здесь отлично сбалансированы вкусы. И согревает.
- Миндальное молоко и рис, синьора, - приятно улыбнулся Чезаре. – Полезно не только для белоснежной кожи прекрасных женщин, но и как согревающее блюдо зимой. Скажите, а в вашей стране такое не подают?
- У нас совсем другие зимы, синьор Вечеллио, - ответила Магдалена, прикидывая, что именно можно рассказать.
Или пуститься во все тяжкие, вспомнить сугробы в два человеческих роста и медведей с балалайками? Нет, не стоит, наверное, им с Павлом тут ещё долго с этими людьми жить… Она коротко вздохнула и неторопливо стала рассказывать о долгой зиме, снегах, реках подо льдом и о присказке её земляков, что «смену сезонов надо заслужить».
- Снег – это ужасно, - проговорил Чезаре, когда гостья замолчала. – Я видел его пару раз, когда ездил с дядей в Кадоре. Мне не понравилось. А вы, синьоры, надолго к нам?
- Кто ж теперь это может предсказать? – пожал плечами Павел. – Всё зависит от карантина.
- До меня дошёл слух… Да, Орацио, я получил письмо от Баттистини из Падуи, насчёт поставок дерева, потом принесу!
- Угу, - ответил Орацио, не отрывая взгляда от огня в камине.
- Так вот, среди прочих новостей Баттистини пишет, что проведиторы Магистрата здравоохранения пригласили двух знаменитостей из Падуанского университета, профессоров Меркуриале и Каподивакко, для решения вопроса о снятии карантина.
Павел искоса взглянул на Магдалену, та подняла бровь и еле слышно присвистнула.
- И что они ответили? – спросил Джироламо Денте.
- Пока ничего не известно. А вы, синьор Марчелли, не знакомы с работами этих учёных синьоров? – Чезаре взглянул на Павла в упор.
Магдалене показалось, что в вопросе прозвучало не только и не столько любопытство, сколько затаённая насмешка.
- Немного знаком, - лениво протянул Павел. – Поэтому мне странен такой выбор приглашённых специалистов. Мессере Каподивакко - у нас его больше знают под именем Капиваччо, но это неважно, не так ли? Так вот, сей уважаемый профессор знаменит в первую очередь как теоретик. Вы ведь, разумеется, читали его трактат «Opusculum de doctrinarum differentiis, seu de Methodis»?[2] Да и его труды по практической медицине посвящены в основном лечению венерических заболеваний… - Павел улыбнулся и пригубил подогретого вина. - Что же до мессере Джироламо Меркуриале, то я слышал о нём, как о непревзойдённом специалисте по гигиене, диете и физическим упражнениям как основе здоровья. Его труд «De Arte Gymnastica»[3], разумеется, был в нашей библиотеке…
На мгновение в комнате стало так тихо, что даже через наглухо закрытые окна Магдалена услышала, как во дворе кто-то басом распекает нерадивого поварёнка. Потом Якопо Пальма схватил салфетку и зажал ею рот, старательно кашляя. Орацио тихонько хмыкнул, нонна Мария шумно втянула воздух ноздрями.
«Нокаут!» - пронеслось в голове Магдалены.
Спас ситуацию стрельнувший в камине уголёк: резкий звук выдернул сотрапезников из неловкого молчания. Пальма отбросил салфетку и вскочил, Чезаре затряс колокольчиком, вбежавший слуга стал возиться с камином…
Через несколько минут, когда принесли следующее блюдо, разговор о возможном приезде двух падуанских знаменитостей уже не шёл. Обсуждали, насколько удалась повару баккала мантекато[4], едят ли в стране Гардарике поленту, и почему нет… Словом это была обычная застольная беседа людей не слишком хорошо знакомых или не очень друг другу интересных. И Магдалена, конечно, сразу бы в это и поверила, если бы не сложенные в странную улыбку губы Чезаре Вечеллио, если бы не сверлящий её правый висок взгляд нонны Марии, если бы не общее неуловимое ощущение недосказанности.
Когда ужин закончился, Орацио предложил гостям прогуляться в саду. После комнат, прогретых камином, после тёплого воздуха, шедшего от углей в скальдино, Магдалена сразу замёрзла. Разумно было бы, конечно, вернуться в дом, но хозяин явно хотел поговорить, и поговорить так, чтобы ничьи уши поблизости не грелись.
Когда они отошли по выложенной камнем дорожке настолько, чтобы огни дома почти совсем скрылись за высоким колючим кустом, Орацио остановился.
- Я говорил с отцом, - начал он и замолчал.
- И что же сказал мессере Тициан?
По голосу Павла было понятно, что он волнуется.
- Он согласился принимать всё, что вы назначили. Он спросил, как лечили Марко. Он ждёт вас, синьор Паоло, завтра утром после завтрака.
- Хорошо.
- Вы… - Орацио вдруг задохнулся, помотал головой, прижал пальцы к губам; медленно, почти неслышно выдохнул и договорил. – Вы, синьора Магдалена, уже можете что-то предположить? Кто пытался его отравить?
- Синьор Орацио, - Магдалена повернулась к нему, взяла за руку и заглянула в глаза. – Я впервые увидела ваших домочадцев только что за ужином и пока что даже не поняла, как с ними говорить. Но я – мы оба! – будем это делать. Будем говорить, спрашивать, выслушивать и сопоставлять. И всё, что можно будет узнать, мы узнаем. Поверьте мне.
- Хорошо… Хорошо, - на её руку легла твёрдая ладонь, и Магдалена удивилась, какие твёрдые на этой ладони бугорки мозолей.
Где-то недалеко в кустах шуршал Павел, и она окликнула его со смехом:
- Синьор Марчелли, хватит изображать молчаливое привидение! Идите сюда.
- А я здесь, - ответил Павел совсем с другой стороны.
Магдалена вздохнула.
- В следующий раз, синьор Орацио, будем разговаривать в пустыне. Хотя и там непременно найдётся, кому подслушивать. Давайте вернёмся в дом, я замёрзла.
[1] Благослови нас, Господи, и эти дары Твои, которые мы по щедрости Твоей вкушать будем. Через Христа, Господа нашего. Аминь – католическая молитва перед едой.
[2] «Opusculum de doctrinarum differentiis, sive de methodis logicis, philosophis, theologis, iureconsultis atque medicis pernecessarium», 1562, —трактат по медицинской логике и методологии эпохи Возрождения, написанный профессором Падуанского университета Джироламо Капиваччо (1523–1589)
[3] «De Arte Gymnastica» («Искусство гимнастики») — знаменитый трактат итальянского врача и филолога Джироламо Меркуриале, изданный в 1569 году. Это первая в Европе печатная книга, которая полностью посвящена влиянию физических упражнений на здоровье человека и принципам спортивной медицины.
[4] Баккала (итал. baccalà) — традиционная соленая (и часто вяленая) треска. Баккала мантекато – вымоченная, отваренная и взбитая с оливковым маслом и (или) сливками.
Глава 11
Магдалена искала и никак не могла найти нужную ей статью. Перерыла все доступные сайты, искала по тематике, по фразе, по изданиям… Нет, ничего не находилось. Она откинулась на спинку кресла, сняла очки и помассировала переносицу.
- Я же где-то это видела! - пробормотала она. – Но где? Это было в марте или в апреле, я сидела на конференции и листала журнал. Но почему же я не могу даже вспомнить, на каком языке этот журнал был? «Lancet»? «NEJM»?[1] Или какое-то из российских изданий?
Она снова потянулась к мыши, чтобы перелистнуть страницу, но монитор компьютера вдруг вспыхнул невыносимым алым светом, ударил куда-то прямо в мозг, минуя зрительный нерв… И Магдалена очнулась в тёмной комнате, освещённой только дотлевающими углями в камине. Подушка под её щекой была совершенно мокрая.
Долю мгновения Магдалена ещё пыталась вернуться туда, в свой сон, в Москву XXI века, к компьютерам, кофе, туалетной бумаге и побеждённой чуме… Тёмная скорчившаяся фигурка шевельнулась возле гаснущего камина, и понятно стало, что это Бенетта, отчего-то не ушедшая спать на свою кровать в гардеробной, а вокруг всё та же самая Венеция - с чумой, Тицианом, мышьяком и прочими приметами времени.
- Ты почему не спишь? – хрипло спросила Магдалена.
- Ой, синьора! Я вас разбудила?
Бенетта подскочила с низенькой скамеечки и подбежала к кровати. Мигом нащупала мокрое, заохала, поменяла подушку, проводила синьору в ту самую комнатку, называемую locali, протёрла ей лицо и руки мягкой тканью, смоченной ароматической водой… Словом, развила бурную и очень полезную деятельность. Когда умытая Магдалена лежала на свежей подушке, девушка спросила осторожно:
- Вам… приснилось что-то плохое, синьора?
- Скорее, хорошее, - вздохнула Магдалена. – Но, вполне возможно, утраченное навсегда.
- Понимаю, - вздохнула Бенетта. – Мне тоже иногда снится старшая сестра. Я её почти не помню, только руки и передник. И запах, от неё всегда пахло сладостями. Она пекла пирожные в кондитерской…
- И что с ней случилось?
Бенетта пожала плечами.
- Вышла замуж и умерла родами. Мне тогда было четыре года, кажется, но я уже жила не с ней. Не с Джулией.
- А с кем?
Девушка долго молчала, потом подняла взгляд. В темноте было видно только, как блестят её глаза.
- Я не хочу это вспоминать.
- Ну и не надо, - Магдалена погладила её по руке. – Лучше скажи мне вот что, ты там замёрзла, в гардеробной? Поэтому сидела у камина?
- Да, синьора, немного…
- Возьми мою зимарру, которая на меху, и укройся ею.
- Как можно, синьора?!.
- Запросто. Если ты будешь по ночам мёрзнуть, заболеешь и не сможешь оставаться при мне. Понятно?
- Да, синьора.
- Иди спать. До утра, кажется, совсем недалеко…
***
Утром, пока Бенетта причёсывала хозяйку и помогала ей одеться, Магдалена задавала ей вопросы.
- Скажи мне, где ты ешь?
- Сейчас – в буфетной или рядом с кухней, синьора, - девушка говорила невнятно, потому что в зубах зажимала шпильки.
- А раньше?
- А раньше со всеми слугами, в tinello. Ну, такая столовая для слуг, на первом этаже.
- Получается, сейчас ты ни с кем из них не разговариваешь?
- Нет, синьора, я же всё время при вас! А что, нужно что-то узнать?
- Да… Вот что, Бенетта, оставь гребень и сядь так, чтобы я тебя видела.
- Хорошо, синьора!
Послушно отложив гребень, камеристка села на свой низенький стульчик.
- Кто-то пытался отравить мессере Тициана, - тихо сказала Магдалена. – Яд, скорее всего, подсыпали ему в еду.
По лицу Бенетты пробежала тень.
- Это… неправильно, - прошептала она. – Мессере хороший хозяин, хотя и строгий. Вы хотите узнать, что об этом говорят в tinello? Я попробую, только… Вы на меня рассердитесь и отошлите, хорошо? Прикажите, чтобы меня кормили там, со всеми, а к вечеру простите, и я вернусь.
Магдалена вдруг подумала, что втягивает совсем юную девушку, почти ребёнка, в дурную историю с ядами и убийцами. Поморщилась, чуть качнула головой…
- Синьора, вы не волнуйтесь, вместо меня вам пришлют другую служанку! – заторопилась Бенетта. – Она поможет переодеться к ужину…
- Нет, не нужно. И я совсем не о том беспокоюсь. Просто… Это небезопасно для тебя.
- Ну что вы, синьора, я же никого ни о чём не стану спрашивать в лоб! Да я вообще не стану спрашивать, всё сами разболтают, поверьте!
- Я подумаю, Бенетта, пока хватит об этом, - Магдалена сдвинула брови. – Пока что узнай, готов ли завтрак. И попроси Джанни передать синьору Орацио, чтобы он зашёл ко мне между одиннадцатью и полуднем.
- Да, синьора! – Бенетта присела в книксене.
Завтрак был довольно скудным: хлеб, сыр, пара тонких ломтиков жёсткой копчёной свинины, оставшаяся от ужина баккала мантекато в роли паштета, компот из сушёных персиков и груш. Впрочем, Магдалена прекрасно понимала, что у той же нонны Марии, скорее всего, утреннее меню ограничится хлебом, сыром и баккалой, а в tinello даже сыр окажется деликатесом. Торговля в чумном городе практически прекратилась, полноводная река превратилась в скудный ручеёк. Рынки не работали, продукты развозились по домам специальными лодками… А ведь мастеру для работы нужны были краски, холсты, масло, особым образом обработанное дерево! Орацио взвалил на себя все вопросы снабжения, и по нему видно было, насколько трудно это всё даётся.
Собственно, именно умирающая торговля и заставила Сенат и Магистрат здравоохранения обратиться к именитым профессорам из падуанского университета, чтобы мессереы доктора оценили ситуацию. Вдруг это не чума, а всего лишь болотная лихорадка?
Магдалена и Павел знали, во что обошлась Венеции «чума Святого Карла», историю медицины им преподавали крепко. И если допустить приезд Капиваччо и Меркуриале, то история эта повторится: карантин ослабят, и зараза хлынет в беззащитный город, пожирая всё живое, кроме крыс.
- Бенетта! – Магдалена посмотрела на служанку. – Возьми-ка и поешь как следует. Потом, когда будешь уносить поднос, я тебя обругаю при открытой двери, чтобы в доме слышали. Поплакать сможешь?
Девушка широко открыла глаза, моргнула, и по персиковой щёчке покатилась натуральная крупная слеза.
- Красиво, - оценила Магдалена. – Я вот так не умею, сразу нос краснеет, глаза заплывают, и соображать перестаю. Придёшь туда, где вас кормят, поплачешь, пожалуешься на меня. Вечером перед ужином я тебя прощу, договорились?
- Да, синьора.
- Ешь!
Сама Магдалена, глядя на огонь в камине, подгрызала сушёный персик и думала о плане на день.
Во-первых, нужно поговорить с Орацио. После вчерашнего ужина кое-какие вопросы у неё появились, нужно прояснить расстановку сил. Во-вторых, после завтрака Павел пойдёт к своему главному пациенту. Интересно, как прошла ночь? Впрочем, если бы что-то было не так, об этом знал бы весь дом, голосом мессере Тициана создатель не обидел, вчера вечером Магдалена слышала. В-третьих, нужно попытаться вытащить из памяти ту статью, которая её приснилась. Да-да, приснилась, и что? Она уверена была, что это подсознание таким образом пытается вытянуть на поверхность что-то важное для нынешней ситуации. Скорее всего, опять же для лечения Тициана. Или для компрометации падуанских профессоров, хм… Ладно, будем думать.
Было ещё и «в-четвёртых». То, что Магдалена почувствовала ещё в первые дни после попадания сюда, а сформулировала вчера за ужином, поймав себя на глубоком интересе к рассказу Якопо Пальмы о сложностях гравирования на меди. Господи, да скажи ей кто пару месяцев назад, что её увлечёт состав травильной жидкости, она бы в лицо этому чудаку рассмеялась! А тут слушала, да ещё и вопросы задавала. И рассуждения Чезаре о расстановке пушек в битве при Лепанто[2] тоже заинтриговали невероятно!
«Информационный голод, - сама себе поставила диагноз Магдалена. – Вот уже вторую неделю я живу без привычного любому нашему современнику непрерывного потока информации, мозги просто скрипеть начинают без этой смазки. Вопрос надо решать срочно…».
В дверь постучали.
Бенетта приоткрыла дверь, забрала у стучавшего записку и с книксеном передала её Магдалене.
«Синьора, прошу вашего позволения явиться пред ваши очи с выражением самой глубокой благодарности за спасение моей жизни. Навеки ваш, Марко Сольдано».
- Ах вот как, - Магдалена кивнула. – Значит, синьор Марко вернулся.
- Да, синьора, рано утром.
- Подожди секунду, я напишу ответ. Хотя… - она представила себе, как будет писать не слишком хорошо заточенным птичьим пером на не слишком гладкой бумаге, как это перо будет цепляться и брызгать чернилами… - Какого чёрта! Попроси Джанни зайти ко мне в гостиную через полчаса.
- Да, синьора.
- Помоги мне одеться и надеть чепец, чтобы не тратить время на причёсывание. Потом сыграем нашу сцену с изгнанием из Рая…
Бельё из мягкого полотна, отделанное кружевами с острова Бурано.
Чулки из тонкой шерсти.
Зимарра из тёмно-синего бархата на меховой подкладке, с вышивкой золотом.
Белоснежный чепец с широкой полосой кружева.
Домашние меховые туфли.
Стесняться насчёт стоимости предоставленной ей одежды Магдалена перестала ещё в первый вечер, после того, как посмотрела на Серафину Сараджио. Если им с Павлом удастся спасти главу семьи Вечеллио от отравителя, от подагры, от чумы – никакая плата не будет чрезмерной.
Драгоценности она носила свои, и александрит в кольце сверкнул сине-зелёным в единственной солнечном луче, пробравшемся сквозь приоткрытое для проветривания окно.
- Бенетта, подумай, из-за чего лучше на тебя рассердиться, чтобы до ужина выставить к остальным слугам?
- М-м-м… - девушка приложила палец к нижней губе, медленно обводя спальню взглядом. – Может быть, я случайно плесну вашего компота на вчерашний чепец? Его всё равно стирать… Кстати, - она хихикнула. – Теперь компот варят в самом большом чане, и тётушка Клара, повариха, лично следит, чтобы кипело столько, сколько положено. Оказалось, что это ещё и дешевле, чем целый день вино подавать!
- Хорошо, - Магдалена сама плеснула остатки из бокала на чепец, лежащий в корзине поверх вчерашнего белья. – Теперь, прежде чем я начну кричать на тебя, скажи мне быстро, о чём говорят среди слуг?
- Я почти ничего пока не слышала, синьора. Только о возвращении синьора Марко и о том, что в последние дня с поставками продуктов стало много хуже. Сегодня узнаю насчёт остального…
- Хорошо, теперь дверь приоткрой, пожалуйста, - тут Магдалена откашлялась и повысила голос.
Отчитывала она служанку недолго, но очень жёстким тоном. Девушка всхлипывала. Заметив за дверью колыхание тёмно-коричневого платья, Магдалена громко позвала:
- Нонна Мария! – словно призрак, домоправительница возникла на пороге. – Я недовольна Бенеттой, она испортила мою вещь. До вечера я её видеть не желаю, пусть идёт и помогает кухарке.
- Я её к прачкам отправлю…
- Кажется, я ясно сказала – к кухарке! А вы помогите мне перейти в гостиную и позовите ко мне Джанни.
Нонна Мария поджала губы так, что они превратились в белёсую щель, но подошла ближе и слегка поклонилась. Бенетта испарилась, будто её и не было никогда в этой спальне.
Джанни возник в гостиной так, словно соткался из солнечного луча и танцующей в нём пыли – легко, беззвучно, мгновенно. Магдалена была готова поклясться, что в дверь он не входил, она только и успела, что моргнуть.
Ладно, у каждого свои секреты.
- Слушаю вас, синьора.
- У меня к вам три просьбы и несколько вопросов, Джанни, - сказала она. – Во-первых, закройте дверь поплотнее. Во-вторых, когда мы закончим беседовать, пригласите сюда синьора Марко.
- Слушаюсь.
- Далее, скажите мне, синьор Орацио дома?
- Да, синьора.
- Его я бы тоже хотела увидеть.
- Понял.
- Дальше вопросы. Вы можете не отвечать сразу, если вам требуется время на поиск ответов. Итак, кто будет решать, приглашать ли в город для консультаций о мерах против чумы профессоров из Падуи?
- Синьора говорит о Меркуриале и Капиваччо?
- Именно.
- Обсуждать будут Совет десяти и советники дожа. Но окончательное решение останется за проведиторами. Нобилями Магистрата здравоохранения.
- Мы говорим о Дзуанне Филиппо Ренье, Альвизе Дзене и Джакомо Фускарини?
- Да, синьора. Плюс немалый вес имеет слово Главного секретаря магистрата, синьора Корнелио Морелло. Кое-кто утверждал бы, что именно это слово в конечном итоге всё и решит, - слуга не смотрел на Магдалену, а разглядывал свои ладони, словно в жизни не видал ничего интереснее.
- Три плюс ещё один.
- Да, синьора.
- Мне хотелось бы знать всё об этих людях.
- Могу я узнать, зачем?
Магдалена смотрела на Джанни, взвешивая свои слова. До сих пор он был союзником, но от него и не требовалось почти ничего сверх обычных обязанностей. Ну разве что молчать о необычном пути, которым пришли гости из Гардарики… Но теперь, если Джанни возьмётся выполнять сказанное, он рискует ввязаться в политическую драку со смертельным исходом.
- Падуанские светила решат, что в городе не чума, а эпидемия лихорадки, и отменят карантин, - ответила она. – Это приведёт к катастрофическим последствиям, и мы с синьором Паоло уже ничего не сможем сделать. Поэтому я хочу попытаться предотвратить их приезд.
- Понимаю, синьора. И вам нужно понять, кто будет на вашей стороне в этом вопросе?
- И кого можно склонить на нашу сторону, - кивнула Магдалена.
- Угу… И каким образом, - это уже не было вопросом.
- Да.
- Мне нужно подумать и кое-что разузнать.
- Сколько-то времени у нас есть. Возможно, до Рождества.
- Я понял. Благодарю вас, синьора.
- За что?
Джанни усмехнулся, и веселья в этой усмешке не было вообще.
- За доверие.
***
Первым появился Марко.
Заглянул в открытую настежь дверь гостиной, увидел Магдалену и засиял. Впрочем, даже без широкой радостной улыбки он выглядел сегодня блистательно: в алом и зелёном, в лихо заломленном берете с ярким пером, в коротком модном плаще на куньем меху. Молодой человек бросил на руки Джанни свой плащ, сунул тому берет и опустился на одно колено перед Магдаленой, сидевшей в кресле.
- Синьора, я вечный ваш должник!
- Встаньте, синьор Сольдано, для только что выздоровевшего человека вы чересчур неосторожны!
- В чём же, синьора?
- Встаньте! Сядьте в кресло, вот сюда, - она дождалась, пока Марко сядет и кивнула. – Холодные полы, сквозняки, лёгкий плащ… Любая, самая небольшая простуда сейчас может обернуться возвращением болезни. Вам придётся снова терпеть инъекции, а нам с синьором Паоло – тратить лекарство, которого очень мало. Понимаете?
Марко вздохнул.
- Кажется, да. Простите, я проявил легкомыслие, но так прекрасно было утром почувствовать себя здоровым!
- В любом случае, благодарить нужно не меня, а Паоло.
- Синьора, вы – его профессор! Мы ведь довольно много разговаривали, пока он меня лечил…
- Хорошо, это, в конце концов, неважно. Паоло сейчас у мессере Тициана?
- Да. Уже давно, я видел, как он входил в апартаменты мессере с десятым ударом колокола, - Марко помолчал, потом спросил. – Вы хотите что-то мне сказать?
- И вам, и синьору Орацио. Мы его и ждём, чтобы я не повторяла дважды. А пока скажите мне, как встретила вас нонна Мария?
Марко скорчил жалобную гримасу.
- Ох, она до сих пор считает меня ребёнком! Причитала, что я заболел оттого, что перестал пить молоко перед сном.
Невольно Магдалена рассмеялась.
- А вы перестали?
- Оно же тёплое! Да и потом, - тут молодой человек посерьёзнел, - с началом карантина свежего молока в городе недостаёт даже для детей. Вы заметили, может быть, что ту же рикотту за завтраком уже не подают?
Магдалена молча кивнула.
В коридоре послышались быстрые шаги, и в дверях появился Орацио.
- Марко, привет! Хорошо, что ты вернулся, дел прибавилось. Мне нужно будет заняться добычей продовольствия, иначе еды в доме не хватит до конца недели.
- Мне пойти с тобой?
- Нет. Ты останешься управлять домом.
«Марко. Не Чезаре, хотя он и старше, - отметила про себя Магдалена. – Более того, Марко ведь, судя по фамилии, семейству Вечеллио не родственник, а свойственник. Он племянник покойной жены мессере, Чечилии Сольдано. Интересно, это распоряжение Тициана, или решение Орацио? И значит ли это, что старшему и кровному племяннику не доверяют? Включать ли его в список тех, кто мог подлить яд в еду мэтру?»
Орацио повернулся к ней.
- Вы хотели видеть меня, синьора Магдалена?
- Я хотела обсудить с вами несколько важных вопросов, на которые нам придётся вместе искать ответ. Думаю, вскоре синьор Паоло появится здесь и расскажет нам о состоянии здоровья мессере Тициана, а пока поговорим вот о чём. О чуме.
- Магистрат здравоохранения заявил, что эпидемия идёт на спад. Заболевших стало гораздо меньше, - сказал Орацио.
- Угу, - Марко горько усмехнулся. – И именно поэтому лодки с трупами плывут по Гранд Каналу днём, на виду у всех.
- Торговля остановилась, Венеция задыхается, - сурово ответил Орацио. – Без торговли, без купцов, без кораблей наш город погибнет.
- Если убрать карантин, он погибнет ещё вернее, - Магдалена повертела в пальцах бокал с компотом. – Поэтому наша с вами задача – найти способ не допустить приглашения для консультаций доктора Меркуриале из падуанского университета.
- Не очень представляю себе, как это можно сделать… - Марко покрутил головой.
- Кто принимает такие решения?
- Официально – Магистрат здравоохранения и Совет десяти, - Орацио усмехнулся, и усмешка получилась кривая. – Неофициально Совет может сейчас только рекомендовать, и не факт, что к этой рекомендации прислушаются.
- А к чьей прислушаются? – прищурилась Магдалена. – Дож?
- М-м-м… Serenissimo Principe Альвизе Мочениго, конечно, великий человек, и его роль в организации победы при Лепанто отрицать нельзя, - медленно проговорил Орацио.
- Только вот после потери Кипра[3] его мнение мало кого интересует, - перебил его Марко. – Нет, в этом вопросе мнение дожа учитывать не будут.
- Синьор Морелло?
- Секретарь Магистрата? Это… тяжёлая фигура. Альфьере, знаменосец.
«Слон, - расшифровала для себя Магдалена. – Слон или тура. Действительно, тяжёлая фигура. Значит, к нему нужно искать подход».
- И какие у синьора Морелло отношения с вашей семьёй?
Мужчины переглянулись, и Орацио ответил.
- Пожалуй, нейтральные. Отец писал по его заказу несколько картин, в том числе Мадонну для домашней часовни и портрет супруги. Мадонна его восхитила, портретом Морелло был скорее недоволен.
- Понятно, - Магдалена поёжилась, в комнате стало прохладно. – Синьор Марко, можно ли добавить угля в камин?
Пока в гостиной был слуга, ворошивший пепел, досыпавший уголь в камин и в переносные грелки, все молчали. Когда тот с поклоном удалился, Магдалена поинтересовалась:
- Как вы считаете, сколько ушей слушают наш разговор?
- Думаю, сейчас – никто, кроме нас троих, - нахмурился Орацио. – Гостиная в самом конце коридора, мимо никто не пройдёт, просто некуда. А если кто-то попытается задержаться, его сразу заметят. Но если хотите, я прикажу Джанни подежурить возле двери.
На звон колокольчика Джанни появился почти мгновенно. Склонился к хозяину, кивнул на несколько сказанных ему слов, вышел и уселся в коридоре прямо напротив двери. Достал из кармана небольшую книжечку и раскрыл её.
Магдалена вернулась к разговору.
– Кто ещё имеет сегодня влияние в городе? Кто-то из нобилей? Представители духовенства?
Какое-то время Орацио думал, перебирая чётки, потом ответил.
- Пожалуй, я назвал бы двоих. Томмазо Контарини ди Сан-Кассиано, прокуратор Сан-Марко, глава малого Сената…
- Малого?
- Сенат республики – это почти двести нобилей, - Марко пожал плечами. - С момента прошлогоднего пожара во Дверце дожей в полном составе они не собирались, а с началом чумы больше половины уехали в свои виллы на terraferma. В малый Сенат входят примерно пятнадцать человек, и слово каждого из них стоит корабля, гружёного пряностями.
- Томмазо Контарини, значит. И каковы его отношения с вашей семьёй?..
- Сложные. У него есть интересы в торговле деревом, у нас тоже. Но древесина из Кадоре лучше подходит для строительства больших кораблей. С другой стороны, самые крупные верфи Венеции принадлежат семейству Контарини, только другой ветви. Так что приходится соблюдать равновесие.
- Но он человек разумный?
- Безусловно!
- Хорошо. А кто второй?
- Его преосвященство монсеньор Джованни Тревизан, Патриарх Венеции.
Дядя и племянник дружно перекрестились.
[1] The Lancet — британский еженедельный рецензируемый общий медицинский журнал. Один из наиболее известных, старых и самых авторитетных общих журналов по медицине. Был основан в 1823 году Томасом Уокли, английским хирургом. В нём публикуются оригинальные исследовательские и обзорные статьи, передовые статьи, обзоры книг, корреспонденция, новостные обзоры и истории болезни.
NEJM (The New England Journal of Medicine) — издаваемый на английском языке медицинский рецензируемый научный журнал. Издатель — Медицинское общество Массачусетса, США. Одно из наиболее широко читаемых, цитируемых и влиятельных периодических изданий по общей медицине в мире.
[2] Битва при Лепанто — морское сражение турецко-венецианской войны 1570—1573 годов, произошедшее 7 октября 1571 года в Патрасском заливе у мыса Скрофа между флотами Священной лиги и Османской империи. Последнее крупное сражение галерного флота, после которого весельные суда были отовсюду вытеснены парусниками, кроме Балтийского моря. Закончилось убедительной победой флота Лиги, в т.ч. венецианцев.
[3] В 1573 году дож Альвизе I Мочениго был вынужден подписать тяжелый мирный договор, окончательно отдав Кипр турецкому султану Селиму II.
Глава 12
В коридоре раздались быстрые шаги.
Джанни вскочил, маленькая чёрная книжечка – или тетрадка? – исчезла бесследно в складках его одежды. Мужчина согнулся в глубоком поклоне.
Через порог комнаты перешагнул Павел. Вид у него был измученный и одновременно довольный, словно у хирурга после блестяще проведённой сложной операции. «Ого! – подумала Магдалена. - Да что ж с ним там делал великий живописец?».
Павел дошёл до свободного кресла, упал в него, вытянул ноги и закрыл глаза. Пару мгновений в комнате царило молчание, потом Орацио кашлянул и спросил:
- Синьор Паоло, с вами всё в порядке?
- Более чем, синьор Орацио, более чем в порядке, - Павел открыл глаза, подтянул ноги и сел прямо. – Но мессер Тициан, конечно, человек… сложный. Я-то думал, что после четырёх лет рядом с синьорой Магдаленой мне уже ничто не страшно. Оказывается, ошибался.
Марко хмыкнул, следом за ним рассмеялась Магдалена, и через секунду все в гостиной хохотали. Наконец смех затих. Павел взял бокал с подогретым вином из рук стоящего рядом с ним Джанни, выпил всё в несколько длинных глотков и кивком поблагодарил слугу.
- Итак, что показал сегодняшний осмотр…
Орацио посмотрел на Джанни, тот чуть поклонился и снова занял свой пост в коридоре, напротив двери.
- Слушаем вас, синьор Паоло.
- Во-первых, лечение мессера от подагры идёт весьма успешно. Доза колхицина была подобрана правильно, и состояние улучшилось настолько, что сегодня мессер Тициан легко держал в пальцах шахматные фигуры…
- Вы играли в шахматы? – Магдалена подняла брови.
- Да, сыграли несколько партий.
По лицу Павла промелькнуло странное выражение, смесь гордости и неловкости. Промелькнуло и исчезло, но Магдалена успела его заметить, даром, что ли, она с ним работала!
- Мессер играет в шахматы? – спросила она у Орацио.
Тот кивнул.
- О да, он большой любитель этой игры, и чаще всего выигрывает. Правда, не знаю, как сказалось на шахматах его самочувствие…
- Если и сказалось, я этого не заметил, - Павел покачал головой. – Мне удалось выиграть одну партию из пяти, и одну мы свели в ничью. Не помогла мне ни защита Нимцовича, ни прочие хитрости…
- Хорошо, - Магдалена секунду помолчала и повторила. – Хорошо. Продолжайте, прошу вас.
- Думаю, приём назначенной дозы колхицина следует продолжить ещё неделю, затем снизить вдвое.
- И что, это навсегда? – спросил Орацио.
- Мессер ведь не станет держать жёсткую диету – без говядины, без красного вина, без фасоли? Ну вот, значит, придётся постоянно принимать малую дозу колхицина. Далее, наша вторая большая проблема, то состояние, в которое мессер пришёл два дня назад. Нарушение сердечного ритма, слабость, одышка, ксантопсия…
- Что?
- Нарушение цветового зрения, - пояснил Павел. – Кстати, на данный момент этот признак полностью исчез. Так вот, я считаю, что его пытались травить дигиталисом, то есть, наперстянкой[1].
Магдалена привстала, потом упала в кресло и хлопнула ладонью по подлокотнику.
- Вот оно! Мне приснилось сегодня, что ищу очень важную статью не то в «Ланцете», не то в каком-то ещё журнале. Во сне я её не нашла, и всё утро пыталась вспомнить, почему же это так важно.
- И почему?
- Да потому, что это была статья вовсе не в «Ланцете», а в Journal of Archaeological Science, и посвящена она была исследованиям профессора… - она нахмурилась. – М-м-м, не помню фамилию, кажется, Форчинари. Так вот, он установил, что наперстянкой был отравлен Кан Гранде делла Скала[2].
- Но это же… - перебил её молчавший до этого Марко. – Это же двести лет назад!
- Зато рядом… - Орацио задумчиво потёр подбородок. – Земли, ныне принадлежащие Венеции. Тогда я не понимаю: Кан Гранде был довольно молодым человеком, ему не было сорока, но он умер. Отцу почти девяносто, ему удалось выжить. Как?
- У меня есть теория, вы позволите? – Павел спрашивал вроде бы у всех, но смотрел на Магдалену.
Она кивнула.
- Давайте вспомним, когда начали проявляться эти симптомы – замедленный сердечный ритм, черные точки перед глазами, тошнота, изменение цветовосприятия.
- В начале июля, - ответил Орацио.
- В начале июля, - повторил Павел. – И в начале июля появляется тот самый приезжий из Трентино, с которого началась эпидемия чумы, так? Состояние мессера улучшилось и сохранялось до середины сентября, когда последовал новый приступ. Третий приступ – два дня назад. Я предполагаю, что отравитель живёт в доме…
- Но что тогда помешало ему довести дело до конца? – перебил его Марко.
- Я не договорил, - холодно ответил Павел. – Отравитель живёт в доме, а вот заказчик – нет. Летом заказчик передал своему подручному порцию яда. Видимо, её не хватило, или же отравитель не сумел всю её использовать, не знаю, но мессер выжил. А дальше началась эпидемия и карантин, передвижение по городу было закрыто, и пополнить запасы он не смог. Я предполагаю, что или заказчик приходил сюда, или кто-то из обитателей дома выходил в город дважды, в начале сентября и совсем недавно. В доме ведётся какой-то учёт, кто и куда выходит?
Орацио задумался, потёр подбородок. Потом встал, прошёлся по комнате, остановился у камина и стал смотреть в огонь.
- Если судить по этому, то главный подозреваемый – я, - сказал он наконец. – Потому что я занимаюсь и закупками для дома, и всеми хозяйственными делами, и делами нашего торгового предприятия в Кадоре. И я выхожу из дома чаще других, иногда два-три раза в неделю. Марко… - он посмотрел на племянника, и взгляд его смягчился. – Марко мне помогает. Время от времени выходит Якопо, у него даже сейчас есть заказы на портреты.
- А Чезаре? – спросила Магдалена.
- Нет. Он работает в мастерской, руководит младшими учениками, вместе с отцом занимается «Святым Себастьяном» и «Марсием», эти две работы почти закончены. Кто ещё? – Орацио задумался. – Слуги? Не знаю, ими занимается нонна Мария. Могу только сказать, что она сама ни разу не покинула Бири Гранде с того дня, когда был объявлен карантин.
[1] Digitalis purpurea - Наперстя́нка пурпу́рная или кра́сная — вид многолетних (в культуре — двулетних) травянистых растений семейства Подорожниковые. В растениях наперстянки содержится ряд ядовитых веществ (глюкозиды, гитоксин и др.) Листья, стебель, корни и семена ядовиты в зелёном и сухом виде. Дигиталин и дигитоксин (гликозиды наперстянки) представляют собой сильнейший сердечнососудистый яд.
[2] Кангранде делла Скала (итал. Can Francesco della Scala или Cangrande; 1291—1329) — с 1311 года правитель Вероны, наиболее выдающийся представитель династии Скалигеров.
12.1
- Там был ещё один подмастерье, - Павел сдвинул брови, пытаясь вспомнить. – Немолодой такой…
- Джироламо Денте, - кивнул Марко. – Он всю жизнь рядом с мессере Тицианом, начиная с Падуи. Фрески в Скуола дель Санто[1].
- Когда он над этими фресками работал?
- Очень давно! – Марко пожал плечами. – По-моему, тогда даже и дядюшки Орацио ещё .не было на свете.
- Марко прав, - вопреки сказанному, Орацио послал племяннику взгляд, обещавший скорые кары. – Если я правильно помню, отец закончил те фрески в год Господень одна тысяча шестьсот одиннадцатый, в декабре.
Павел присвистнул.
- Больше шестидесяти лет назад! Ну, у кого, а уж у Джироламо Денте было немало возможностей и случаев избавиться от патрона. А сейчас… ему семьдесят, около того?
- Семьдесят четыре. Он пришёл в мастерскую мессере Тициана десятилетним мальчиком.
- Вряд ли сейчас ему хочется каких-нибудь резких изменений в жизни, - Павел взглянул на Магдалену. – Синьора профессор, мы переносим Джироламо Денте в конец списка?
Магдалена молча кивнула.
- Благодарение господу, - с жаром сказал Марко. – Всё-таки чуточку легче.
Орацио, молчавший уже несколько минут, вдруг проговорил:
- Мне вот что пришло в голову… Вы предположили, что есть заказчик, который покупал яд…
- Дигиталис, - подсказал Павел.
- Который покупал дигиталис, - послушно повторил Орацио. – И есть отравитель, тот, кому передавали яд и кто подливал или посыпал его в еду или вино. Так?
- Это одна из версий, - уточнил Павел.
- Но тогда число подозреваемых можно сократить! Ведь в этом случае заказчиком не может быть ни один из живущих в Бири Гранде, это кто-то извне! Понимаете? Если бы, предположим, я хотел отравить мессере, зачем бы я стал делиться этими намерениями с совершенно чужим человеком? Вполне мог сам… - он запнулся, не в силах повторить собственные слова.
- Думаю, вы правы… - Магдалена прикусила губу. – Правда, наше с вами расследование это не облегчает.
Присутствующие замолчали.
Павел что-то чертил в любимом блокноте. Марко пил вино и морщился не то от вкуса, не то от мыслей. Орацио смотрел в огонь, и о чём думал он, предположить бы никто не взялся. Магдалена же глядела на своих соратников и прикидывала, пора ли уже высказать накопившиеся подозрения, или вначале обсудить их с Павлом?
Наконец Орацио оторвал взгляд от пламени и откашлялся.
- Простите, задумался. Итак, синьоры, нам нужно составить примерный список, кто выходил в город и когда, так?
- С начала июля и по сегодняшний день, - кивнул Павел.
- И, кроме того, прошу вас подумать, кто сможет предотвратить приглашение падуанских медицинских светил, - добавила Магдалена. – Ещё у меня личная просьба к вам, синьор Орацио…
- Вот как? Слушаю вас, синьора.
- Скажите, вы… у вас есть какие-нибудь книги?
Вопрос был настолько неожиданным, что почтенный синьор подавился вином и долго кашлял.
- Есть, конечно, - выдавил он в конце концов. – А… вам зачем?
- Читать, - вздохнула Магдалена. – Считайте, что у меня вот такая скверная привычка. В конце концов, вы оторвали нас обоих от наших семейных библиотек…
- Что же, - Орацио покрутил головой. – Давайте перейдём в мой кабинет, в основном книги я держу там.
Для тех читателей, кому не хочется заново читать исправленный текст (то есть, примерно для 99,9%, я всё понимаю!) - важная информация. В процессе изучения вопроса выяснилось, что одновременный приём мышьяка и колхицина убивает практически мгновенно. Они друг друга усиливают, экстремально суммируя токсические эффекты, и действуют на одни и те же органы, в первую очередь - ЖКТ и нервную систему. Поскольку колхицин при подагре обязателен, пришлось поменять старый добрый мышьяк на не менее старый добрый дигиталин...
[1] Единственными работами начального периода творчества Тициана, имеющие документальное подтверждение, являются фрески в Скуола дель Санто в Падуе, которые он создал в 1511 году и которые названы «Чудеса святого Антония Падуанского».
12.2
***
Магдалена была уверена, что кабинет Орацио где-то в той же части дома, что и апартаменты самого мессере Тициана. Но нет: к её изумлению, они спустились по лестнице и прошли вглубь дома, в дальнее левое крыло. Впереди шагал Джанни с массивным канделябром в правой руке. В канделябре горели пять свечей, и горели хорошо, ярко. От них пахло чистым воском и немного мёдом.
Входя в этот дом впервые, Магдалена заметила на первом этаже справа и слева закрытые двери. Теперь она уже знала, что справа – кладовые, та самая столовая для слуг, о которой говорила Бенетта, какие-то ещё хозяйственные помещения. Дверь слева от входа оставалась закрытой, и, кажется, сейчас пришло время ей открыться.
На поясе Орацио висела массивная связка ключей, штук десять, наверное. Ключи были длинными, тяжёлыми, и Магдалена уже не раз думала мельком, что таскать целый день такую тяжесть просто неудобно! Кстати, она обратила внимание ещё при первом знакомстве с нонной Марией, что ключи, висевшие у неё на поясе, были другими: более лёгкими, менее вычурными. Не такими статусными.
«Ну да, разумеется, - Магдалена пригляделась к связке, из которой Орацио как раз выбрал ключ. – Дело именно в статусе! Он распоряжается домом, и тут наверняка и ключ от сундука с деньгами, и от места, где хранят тот самый ультрамарин и другие дорогостоящие краски. Наверное, у неандертальцев тоже были свои предметы, обозначающие статус, какие-нибудь ожерелья из зубов…»
Тем временем дверь была отперта, и Орацио первым шагнул через порог. Следом вошёл Джанни, и виден стал короткий коридор и в конце его – ещё одна дверь. Массивная, окованная поперечными железными полосами. Орацио остановился перед ней и снял со связки длинный ключ со сложной бородкой. Скважины на двери видно не было, и Магдалена с интересом наблюдала за процессом. Покосилась на Павла и пошевелила бровями. Тот еле заметно кивнул и прошептал беззвучно, одними губами: «Цирк!».
Оказалось, что скважина была искусно спрятана, и для того, чтобы её найти, нужно было нажать на железную полосу определённым образом. Да и ключ в ней не просто поворачивался: сперва на два с половиной оборота, потом на оборот назад, потом снова вперёд…
- Как у вас тут… сурово всё, - заметила Магдалена.
Орацио покосился на неё и пожал плечами.
- Многие в Венеции очень бы хотели попасть в мой кабинет и заглянуть в кое-какие сундуки. А наши мастера славятся своими хитроумными замка́ми. Прошу вас, проходите, синьоры!
Джанни, войдя, поставил канделябр на стол и зажёг толстые свечи в двух высоких бронзовых шандалах, стоящих справа и слева от письменного стола. Магдалена огляделась – пожалуй, кабинет ей понравился. Да что там, если когда-нибудь ей удастся вернуться в Москву, она кое-что поменяет в своём домашнем кабинете. Например, письменный стол найдёт… ну, не такой, как у Орацио, огромный, с резными боковинами тёмного дерева, с толстой перекладиной между ними. Но похожий найдёт непременно. И такую вот бронзовую лампу в виде грифона. И такое кресло, кажется, оно называется «дантеска», с тиснёной кожей на спинке и подлокотниками в виде фантастического зверя. И…
Сердце болезненно сжалось при мысли о Москве, и Магдалена тряхнула головой. Не думать, не думать, не думать о том, что Москвы в её жизни, возможно, больше не будет.
- Прошу вас, синьоры, садитесь, - Орацио указал на два кресла. – Сейчас посмотрим, что у меня есть из книг.
Он кивнул Джанни и протянул ему ключ, размером чуть меньше, чем от двери кабинета. Тот подошёл к одному из сундуков-кассоне, отпер его и поднял крышку. Магдалена вытянула шею и чуть привстала, заглядывая внутрь., но увидела лишь полотняные свёртки.
- Терпение, синьора, терпение, - сказал Орацио, посмеиваясь. – Сейчас вы всё увидите.
Джанни достал несколько свёртков, принёс и положил их на стол, затянутый тёмно-бордовым сукном. Орацио развернул полотно.
- Ну вот, например, Овидий. «Метаморфозы». Отец очень любит эту книгу. Вот «Неистовый Роланд», подаренный ему самим Лодовико Ариосто. Вот… «Естественная история» Плиния, всего год назад напечатана типографией Мануциев. Смотрите, какой удобный том, совсем небольшой!
- У нас книги такого формата называются карманными, - кивнул Павел. – А можно мне подержать в руках «Роланда»?
Он с почтением принял тяжёлый том в коричневой коже и стал осторожно перелистывать страницы. Орацио же продолжал освобождать книги из полотняного плена.
- «Декамерон» Джованни Бокаччо, - он раскрыл книгу и показал Магдалене украшавшую её гравюру. – О, а вот «Четыре книги об архитектуре» Андреа Палладио, мы оба читали этот труд с большим вниманием. Анатомический атлас вам вряд ли будет интересен…
- Я бы посмотрел, если можно, - Павел аккуратно закрыл «Неистового Роланда» и обменял его на огромный, формата in folio, атлас. – Тут отличные гравюры!
- Их делал ученик мессере Тициана, Ян Стивен ван Калькар. Книгу издали в Базеле тридцать лет назад, но Ян сам привёз её в Венецию. А вот это – два разных издания «La Divina Commedia»[1]! То, что вы так удачно назвали «карманным», практически без иллюстраций, и вот это, - Орацио раскрыл большой том и с некоторым благоговением показал вклеенный в него рисунок, профильный портрет Данте. – Работа Сандро Ботичелли.
На мгновение Магдалена оглохла ко всему, что было вокруг. Её накрыло осознание, что больной старик, которого Павел осматривал несколько часов назад – это великий Тициан, что она может познакомиться с ним, коснуться его руки, услышать голос. Что перед ней лежит портрет Данте, созданный другим великим художником. Что события, о которых два месяца назад - и четыреста пятьдесят лет вперёд! - рассказывал им экскурсовод, происходят прямо сейчас.
- Да, я понимаю, - хрипло произнесла она, откашлялась и добавила. – Я… если можно, я попросила бы вот это. Карманный «Ад». Оказывается, мне давно хотелось его перечитать.
[1] «Божественная Комедия» Данте. Считается, что Ботичелли работал над иллюстрациями к ней между 1480 и 1495 годами.
12.3
- Карманный «Ад», - усмехнулся Павел. – Отлично сформулировано, синьора Магдалена, просто в самую точку. Каждый носит с собой свой собственный карманный ад, и сам в нём отвечает за свои грехи, - он повернулся к хозяину кабинета. – Синьор Орацио, когда вы сможете сделать список тех, кто выходил в город за последние пять месяцев?
- Думаю, сегодня к вечеру. Ну, или завтра, - задумался Орацио. – Младших учеников я знаю плохо, ими занимается Джироламо Денте, ну, и Чезаре. Может быть, спросить у него?
- А он сам не выходил?
Тут Орацио задумался.
- Вообще-то у Чезаре есть пропуск, - сказал Марко.
Магдалена вздрогнула: она совсем забыла, что молодой человек всё ещё в кабинете. А тот удобно устроился в полутёмном углу на скамье, покрытой ковром, толстым и мягким даже по виду, и с интересов смотрел на происходящее.
- Разве? – Орацио развернулся к племяннику. – Я получил три на членов семьи и три на слуг и учеников!
Марко спрыгнул с сундука и подошёл ближе.
- Ты правда думаешь, что кто-то в сестьере Каннареджо мог бы отказать члену семьи Вечеллио в такой малости, как дневной пропуск по району?
- И что, сколько раз он выходил?
- Этого я не скажу, просто не знаю. Но лично я видел дорогого кузена выходящим из дома дважды, в первых числах сентября, когда было объявлено об отмене регаты, и пару недель назад. То есть, в принципе он мог встретиться с кем-то и получить настойку, - глаза у Марко блестели, и он явно получал удовольствие от игры в детектива. – Но вот насчёт подлить в еду или питьё… Не уверен.
- Почему? – спросил Павел.
- Мессере Тициан где-то с полгода назад перестал допускать к себе Чезаре, - ответил Орацио.
- Разрешите сказать, синьор? – раздался голос Джанни.
Магдалена опять вздрогнула.
- Говори, - Орацио кивнул и со вздохом сел в кресло.
- В феврале была большая ссора между мессере и синьором Чезаре, - Джанни оторвался от дверного косяка и шагнул вперёд. - На Пепельную среду[1], девятого числа.
- И что же послужило причиной?
- Мессер желал соблюдать строгий пост, а синьор Чезаре отговаривал его. Оба разгорячились, синьор Чезаре сказал, что пригласит монсеньора Доменико деи Карли, отца-хранителя базилики деи Фрари, чтобы тот разрешил мессере Тициану не соблюдать строгий пост. Вас не было тогда в городе, синьор, вы уезжали в Кадоре, - лёгким поклоном Джанни обозначил, что обращается к Орацио. – Тогда мессере вёл переговоры с руководством базилики о написании «Пьеты»…
- Ах вот оно как! – Орацио кивнул задумчиво. – И что же, отец согласился на послабление?
- Нет, синьор. Он прогнал племянника, приказав тому не вмешиваться в переговоры, и занимался всем сам.
- Я вернулся из Кадоре в первых числах марта, и договор был уже заключён… Так что, отец и по сей день не простил Чезаре?
- Во всяком случае, вы могли видеть, что в покои мессере ему хода нет. А значит, у него не было возможности добавить что бы то ни было в еду или напитки, - Джанни снова чуть поклонился и вернулся в темноту.
- А ты почему молчал? – Орацио строго посмотрел на племянника.
Марко пожал плечами.
- Разве сторож я брату своему?
- Не богохульствуй!
- Мы с Чезаре редко встречаемся, правда. Он занимается младшими учениками и контролирует приготовление красок. Я помогаю мессере с чистовой работой над той же «Пьетой» и «Святым Себастьяном». Чезаре – человек женатый, у него свои комнаты в отдельном крыле, и, пока Бьянка была здесь, они ели у себя. Ну, разве что мессере требовал их присутствия за столом. Так что уж простите, дядюшка, но я и в самом деле мало представляю себе, как и чем живёт мой дорогой кузен.
- Хорошо, - Магдалене надоело слушать их препирательства, и она вмешалась в разговор. – А что вы скажете о синьоре Пальма иль Джоване?
Отчего-то и Орацио, и Марко заулыбались, услышав это имя.
- Якопо с нами уже пять лет, - ответил Орацио. – Отличный рисовальщик, просто великолепный! И живописец хороший, ничего не скажешь. Но он не считается учеником мессера, Пальма иль Джоване в Венеции известный художник, и выполняет заказы даже сейчас.
- Ему не повезло, - добавил Марко. – Якопо собирался уехать в Рим ещё в начале июля, но задержался, пережидая жару. Ну, и… застрял здесь из-за карантина. Правда, мне кажется, он не очень-то унывает, - тут Марко ухмыльнулся. – Семья вызывала его в Рим, поскольку для него подобрали невесту, а Якопо не слишком-то рвётся жениться!
Магдалена подумала, что Марко отличается внешне от любого своего ровесника из двадцать первого века только одеждой. Надень на него футболку и джинсы, замени щёгольский берет модными тёмными очками, дай в руку айфон, и никому в голову не придёт сомневаться, когда этот молодой человек родился…
- Мне кажется, - продолжал тем временем Орацио, - что Пальма иль Джоване не стал бы травить мессере. И не только по врождённому благородству души…
- Что мы несомненно в нём признаём! – вмешался Марко.
Орацио бросил на племянника недовольный взгляд и договорил.
- Не только по врождённому благородству, но и оттого, что смерть мессере ничего, никакой выгоды Якопо не принесёт. Наоборот, он потеряет статус ассистента Первого живописца Венеции, отцовские связи, заказчиков, которых отец ему частенько передаёт. Так что, синьоры, я бы передвинул его туда же, куда вы отправили Джироламо Денте. В конец вашего списка.
- Но в город он всё же выходил? – въедливо поинтересовался Павел.
- Выходил, - кивнул Марко. – Часто. Только это всё равно не он.
- Хорошо, допустим… Давайте отвернёмся на какое-то время от мастерской, учеников и помощников, и посмотрим на слуг. Джанни, что скажете?
- Ничего, синьора, - ответил Джанни с поклоном. – Пока – ничего.
- Вот как?
- Видите ли, я не слишком близок с теми, кто обедает в tinello. Я - личный слуга мессере, а значит, никому не прихожусь своим, понимаете?
- М-м-м… пожалуй. И всё же прозвучало «пока»?
- Да, синьора. Я закинул несколько приманок, и буду смотреть, какая из них сработает, и когда. Хотя, если вас интересует моё мнение…
- Говорите, Джанни.
- Не думаю, что добавить яд в блюда для мессере мог кто-нибудь из слуг.
- Поясните, пожалуйста.
- Они слишком хорошо живут здесь, в Бири Гранде. Вы понимаете, в Венеции все знают всех. И всем известно, где как живут. Ни для кого не секрет, что в Ка’Скарцоне слуг кормят хлебом и водой, выдавая по куску сыра раз в неделю, а в доме синьора Паскуале Чиконья на всех лакеев приходятся две куртки, на маленький рост и на большой, и двое целых штанов.
Павел фыркнул.
- И сколько их там, этих лакеев?
- Дюжина, синьор, - Джанни говорил нарочито постным голосом, но глаза его смеялись.
- А что же они делают… э-э-э… в то время, когда штаны заняты?
Джанни развёл руками.
- Носят драные. Так вот, синьоры, я посеял маленький ветерок. Бури он не принесёт[2], а вот словечко-другое может и притащить. Дайте мне несколько дней.
- Хорошо, Джанни, будем ждать.
Через закрытое окно послышался удар колокола, и бряканьем колокольчика ему откликнулись настольные бронзовые часы.
- Уже пять, синьоры, - Орацио встал. – До вечерней трапезы два часа, думаю, вы захотите отдохнуть и переодеться к трапезе. Джанни вас проводит, увидимся за ужином! Синьора Магдалена, это вам.
Он протянул карманный томик, снова обёрнутый в белое полотно, и Магдалена двумя руками приняла эту ценность.
«Смогу ли я ещё читать? – мелькнула у неё неприятная мысль. – Непонятно как выученный язык, незнакомый шрифт, да и текст такой, что скользить по нему бездумно взглядом не получится, это не лёгонький одноразовый детективчик. Интересно, а моя Бенетта грамотна? – она вздохнула. – Боюсь, если даже она и знает буквы, вряд ли сумеет осилить Дантов «Ад»…».
- Павел Юлианович, вы идёте?
- Минутку, Магдалена Михайловна, я же тоже хочу попросить у нашего доброго хозяина книгу.
Взгляд его метался между «Анатомическим атласом» с гравюрами, «Декамероном» и «Неистовым Роландом». Наконец с тяжким вздохом Павел выбрал Бокаччо и принял из рук Орацио драгоценный свёрток.
***
В комнате Магдалены никого не было. В камине дотлевали угли, покрытые серым пеплом, жаровни-скальдино были просто холодными, и температура, кажется, подходила моргу, а никак не апартаментам для живого человека.
Магдалена потрясла колокольчик.
Тщетно.
Ещё раз, так, что язычок с силой колотился о стеклянные стенки.
Напрасно. Никто не появился.
- Вот дрянь, - прошипела Магдалена, имея в виду, разумеется, почтенную домоправительницу.
Свёрток с книгой отправился в сундучок, где хранились те несколько колец, брошей и цепочек, которые были выбраны Серафиной при составлении гардеробы для гостьи. Магдалена повернула ключ в замке сундучка и вышла в коридор. Вдалеке, возле самой лестницы, мелькнул хвост чёрного платья.
- Так, значит, - она вздохнула. – Видит бог, я не хотела войны.
[1] Пепельная среда — день начала Великого поста в латинском обряде католической, англиканской и некоторых лютеранских церквей. Отмечается за 46 календарных дней до праздника Пасхи. В католицизме в этот день предписывается строгий пост.
[2] «Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю: хлеба на корню не будет у него; зерно не даст муки; а если и даст, то чужие проглотят ее» - Книга пророка Осии 8:7
Спасибо за чтение
Вернуться к книге