Предпоследнее

Глава 1

1

Мичлов на своих двух, чувствовал себя прекрасно, особенно, когда хорошая подкладка под зад и правое колесо слегка проворачивается на быстром, лёгком ходу.

Это уже шик.

Иногда на плоскости старого паркетного пола, натёртого, как для постояльцев- на горе, воском, Мичлову удавалось на своей инвалидной коляске совершать что-то вроде"полицейского разворота", - при езде, резко тормозишь, спинка отдаётся назад, принимая позвоночник, левое колесо схвачено плотно до хруста в пальцах, а правое - приспускаешь. Мякиши чувствуют дрожание, характерный треск фактуры капилляров колеса и тут - переворачивается мир на сто девяносто градусов, и ты с ним оборачиваешься вокруг оси и останавливаешься, как вкопанный.

В эти секунды мозг обливается адреналином. Ты чувствуешь, что не зря живёшь. Ты чувствуешь, ощущаешь, как никто - полноценность бытия, ухватив за край пера жар - птицу. И даже будучи в самом непрестижном виде, слышишь, как нечто треплет тебя изнутри.

Жажда жизни.

Раскрыв рты постояльцы глядят на тебя, в твои горячие глаза. Кто скажет, что ты в чем - то ущемлён, обделён? Вот только дальше...

Дальше все продолжается, как было раньше.

Ощущение оставить эту чёртову коляску, отскочить куда-нибудь подальше от неё, свалиться на пол, и, не имея механической поддержки, подняться самостоятельно на зло и зависть всему, встать, отряхнуться и пойти. Мечта...

Ну, а если без этого, после первой секунды впрыскивания дозы гормона, после свершившегося разворота, главное удержаться за идиотские съёмные подлокотники, которые чем дальше в эксплуатации, все чаще оторвались от базового места. И вот тут-то могло иметь место провала номера "полицейского разворота": вздыбленный чуб, перепуганные глаза и в поднятых руках - щепы подлокотников.

К счастью, до такого ещё не доходило. Разворот получался ловко, хоть всякий раз приходилось серьёзно рисковать, чтобы не упасть и не пострадать.

Мичлов думал: пусть кто-нибудь из этих путешествующих, нашедших ночлег в их гостинице девчонках, ради которых все это представление, пусть кто-нибудь из этих тонконогих красавиц заглянет внимательно в его лицо, в глаза, наполненные сдержанной хмуростью, душу, в которой, на самом деле, живёт пылающее умное сердце, обречённо провожающее однообразные скучные дни, предназначенные бедной судьбой ему.

Но девушки смеялись над отчаянным калекой, вздёргивали носиками, прикрывая рты ладошками, перебрасывались какими - то фразами между собой, предполагая своими маленькими головками, что эти опасные па на перикепе есть часть услуг гостиницы, и за это, разумеется, уже оплачено.

Были и сердобольные, их Мичлов за пять шагов различал. Какая - нибудь подходила к нему, пережившему очередной раз им шок, пригибалась, искала в его пиджаке карман, а, находя, бросала туда мелочь.

"Из - за таких дур мир очень неустойчив," - рассуждал вояка, провожая злым взглядом сердобольную.

Ну, а с другой стороны, любые деньги - это деньги. На крайний срок их можно просто пропить.

Был и ещё процент девушек, приостанавливающихся. Из таких - делала шаг в сторону, отвлекаясь от своих дум, и как - то, этак невообразимо взмахивая кистью руки в воздухе, смешанном удивлении и опаске, поправляя локон волос

плавным жестом, приходя в себя, отступала в сторону, все ещё не соображая, что происходит, почему перед ней инвалид в коляске так обрадован и, раскрасневшись, обходила чудака, цокая каблучками пропадала, не роняя слова, ни единой эмоции. Такие для Мичлова - сами чудачки.

Когда - то он был кристально чист, красив, умён, безупречен.

Если сравнивать уступки, те немалые ассигнования настоящей личности перед прошлой, другой жизнью, все хорошее, подлинное, честное было до войны.

Гулянки, девушки, алкоголь, секс, наконец, встреча с единственной и очарование влюблённостью. Несколько месяцев семейной жизни, построение планов и все такое.

Любовь эта держалась до конца своими ледяными пальцами за его ворот и всматривалась большими влажными глазами Алины, в бледное лицо на больничной койке. Он уже тогда читал в них: "а ведь мы больше никогда не будем так счастливы, как раньше..."

Ждала без вранья, как он ушёл на фронт, - год и семь месяцев. Далее, после очередного общения по телефону, он вдруг почувствовал, как больно кольнуло сердце, как обожгли привычные последние ее слова прощания. В тот же день он получил от неизвестного адресата СМС: " Алина - с другим..."

Мичлов бросил вахту, бежал. По-мальчишески хлопая подошвами ботинок по шоссе, он сам не понимал, чего хочет. Бежать двести километров к ней?

Делал передышки, уходил в кювет, находил место перевести дух, перечитывал СМС.

2

Вернули его через неделю, спящим в каком-то разваленном доме на пропалённом матраце. Мичлов не решался куда деться и потому то шёл вперёд, то возвращался.

Взводный был строг с Мичловым. От первого несло перегаром, он пытался вразумить солдата:

- Ты под трибунал, что ли, хочешь?

Рядовой стоял выправлено смирно, по уставу, только мир ходил ходуном под его ногами. Это был тот мир, который столько много обещал от юных лет: и ясных, глубоких чувств, и перспективы счастливой жизни, и…

На удивление командира в мичловских устах застряла улыбка, и только сбивчивое, невпопад, мотание головой его, когда следовало отвечать на резкие фразы воспитателя, показывало - с парнем что-то совсем не так.

«Как жить дальше?»

В мире чувств нет ничего конкретнее, чем определённые претензии для определённого человека или определённым образом неразрешённые обстоятельства. Если бы можно было все вернуть, то поступил бы по - другому.

Нелепую чернь жизни, чем объяснить? Особым расположением звёзд на твоей карте?

- Ты понимаешь, дуборос, что теряешь прописку, статус, честь! Ради этих вещей люди сюда на месяц едут, засвидетельствовать своё пребывание на войне, получить травму, а если повезёт - прострел в какую-нибудь мягкую часть. А ты же, дурень, второй год на передовой. И что прикажешь делать после твоего побега?

- Я ... - кривилась Мичловская физиономия, будто она намного сложнее была устроена, чем раньше о ней думали, а в глаза наливались рыскающей безысходностью.

- Я любил...

- Дурак ты, - бросал командир.

- Где ты, а где эти шлюхи? Там все продаётся, а здесь ты и высунуться не сможешь - единственный и неповторимый подарок прямо в лоб залетит.

Ввязался в бабьи игры и нюни распустил. Я о тебе был другого мнения. Здесь и там - это разные жизни. Здесь людей рвёт в клочья, а там - пошлые будни в работе, карьере, отпусках.

Командир помолчал, поднял руку и постучал по тощему перекосившемуся плечу солдата:

- Скажи спасибо разведке, что притащили тебя вовремя. А то бы рапорт лежал в другой части. Мы тут тебя своими силами проучим. Да ты слышишь ли?

Мичлов сфокусировал взводного, кивнул. Под глазом его вырос нервный комок и тут же лопнул.

- Бежать захочешь в следующий раз под юбку, - погрозил пальцем, отступая от дезертира, лейтенант, - к девке побежишь, прихвати оружие, чтобы пристрелиться. Я лично тебя, как собаку, как соплемаза! Больше не пройдёт!

Взводный сверкнул в подтверждение серьёзности своих намерений белками глаз, дрогнул тонкими крыльями сбитого носа. Не ожидая возражения, закончил:

- Слова клятвы, патриотические дела - привилегии отдельно взятого человека, и служить они должны не всякую минуту, за каждым поворотом и в разных вариациях, лишь однажды, в ответственный час или секунду. Тогда они что-то стоят.

Взводный оставил Мичлова, приказав принять трое суток гауптвахты.

Ушел, не оборачиваясь.

"Ах, Алина - Алина, - думал Мичлов, - если бы ты знала, какая херня вся эта война..."

3

Обозначая ближайшие сроки начала наступления, начбат перед рядами воинов, издали, пытаясь заглянуть каждому в глаза, говорил бархатным голосом, покашливая:

- Был такой старик Хэм, старый испанский вояка. Так вот он говаривал: "Достойный мужчина должен умереть от пули в бою, или от собственной - в висок!"

Отбросьте, ребята, все от себя на это горячее, отмеренное вам великое время. На еще более короткий промежуток атаки, который останется все - равно когда-нибудь позади и навсегда в памяти каждого из нас.

Оставьте это так, чтобы вам никогда не было стыдно, ни в сорок, ни в шестьдесят, а напротив - накатывало чувство гордости, за правильно проведённую тактику, и выполнение приказов командира, за спасение товарища, и за выполнение боевой задачи. Придёт время, рано или поздно и всяк из нас будет ласкаться в чистых простынях любимого мирного дивана под синим экраном телевизора, тёплым потолком родного дома.

Хэм не любил слово пенсия. Но, ребята, почему бы и не отдохнуть после дел праведных? Не минует наши головы заслуженное жалование государства, вот только кто-то из вас доживёт до него, а кто - то уже завтра не увидит, как зажигаются звезды. Этим избранным Слава и Честь...

После творческих фраз бывшего филолога, - начбата, ряды отвечали: "Слава, слава...! Служим, служим..."

Ровно за неделю до ротации Мичлов попал под обстрел. Ничего не помнил. Пришёл в себя и увидел, как кто-то с грязным лицом тянет его бесчувственное тело по песку, и как страшно пекут ноги. Хотелось дотянуться рукой до корёжившегося малого и попросить прекратить движение, но рот был полон грязи и язык не слушался.

Снова забытьё, больница.

- Рядовой Мичлов Александр?

- Точно так! - в кровати не бряцает твёрдостью голос. Кому это надо? Осип и ещё полностью не отошёл от наркоза.

- Ты не робей, парень, - говорил капитан первого ранга хирург Куролясов (зачем-то навсегда запомнилось эта фамилия), - сняли мы тебе, друг, ножку. Культя добрая осталась - бегать ещё будешь на протезах. Не обессудь, - по - другому нельзя было. По-другому бы - не жилец.

Хирург сказал быстро, чётко, неотрывно глядя в самые глаза Мичлова. Только потом Мичлов понял, что глядели ему в какую-то точку между бровями.

Отчитавшись Куролясов, прищёлкнул языком звуком наподобие лёгкого прыжка кузнечика, поднялся, подсел к другому бойцу, объявляя ему о чем - то лишившимся так же чего-то. Перед третьим, выздоравливающим, только приостановился, прошёл далее, втолковывал симптоматику четвёртого, сопровождающей группы студентов.

Мичлов лежал, не желая глядеть себе вниз. Шелковистая, белоснежная простынь окутывала его аккуратно, и руки лежали вдоль целые, невредимые, и ноги, по ощущениям, так же казались целыми. Он попеременно шевелил пальцами рук, потом переходил на пальцы ног, и не мог точно определить, какой, правой или левой ноги у него не было.

Дорога будущего, она ведь должна была проходиться им в целом образе. Какой черт, что напутал? Неужели придётся приспосабливаться к чужой жизни, не размеченной? Куролясов ошибся, - ногу пришлось ампутировать выше. И никакой протез на это место не подходил. Коляска.

Так и вернулся домой. Мать целовала, обливала слезами камуфляж, все причитала. Но Мичлову не было так горько, как о нем она думала.

Горько до отвращения было то, что она, родная, не могла понять, сказать тем единственным голосом, таким вокалом, как могла говорить его девушка.

Ночью мать шила под блистающий экран телевизора, шептала что-то себе под нос, а под утро раздавался ее крепкий храп. И Мичлов пробуждался, вскарабкивался на коляску и ехал выключить телеящик. А потом возвращался, лежал, посвистывая, чтобы утихомирить грохот матери, а, превратив его в глубокое ровное дыхание, думал, как дальше будет жить - поживать.

Глава 2

5

Но однажды, когда он, склоняя голову, придремавши как бы, забываясь перед прохожими - даятелями, пряча лицо от палящего солнца под длинным козырьком кепки, услышал:

- Саша! - крупная тень затмила солнце. Синее платье, волнующееся на июльском, торопящемся ветерке прикрывал большие женские формы.

Мичлов поднял голову.

Нарочито длинные ресницы, румянцы на щеках, скрывающие шрамы от бывших подростковых угрей, крупный нос с несколько расплющенной горбинкой и ещё раз - глаза, несоизмеримо маленькие с тазом лица. Эту женщину он узнал.

Мичлов испытал чувство желания раствориться, испариться, даже умереть пришло в голову.

- Инесса? - задался он, не чувствуя и процента, что может быть, он ошибся. Тайная поклонница школьных лет растянулась в улыбке, показывая крупные зубы, которые, между прочим, кажется, были не ее.

-Мичлов, ты?

- Вишь, я! - он слегка подпрыгнул в кресле. Колеса поменяли угол поворота.

Инесса молча оценила мозолистые потёртые костяшки кулаков Мичлова, которыми он схватился за рукоятки коляски, разносортную секонд-одежду на нем, совмещавшимся разными размерами, влитую одноособо фигуру в кресле, из сидалища которого снизу висел край вязаного половичка.

- Я думала обозналась, - произнесла она, ещё неуверенно осматривая древнего приятеля. Короткие по-собачьи бровки ее то собирались, то раздвигались кратко, забавно. Хотелось сказать этой даме что - то непременно неприличное. Выказать, так скажем, все подлую натуру свою на сей час.

Наконец, на лоснящимся от жира ее лбу собрались глубокие рытвины кожи.

- А что?! - Мичлов постарался овладеть своим существом, быть холодно восприимчивым.

«Кто она? Грязь, ходящая, как и раньше гадкая, неприятная. И кто я? Пусть инвалид, но если меня распатронить - ведь я ещё того...»

Он готов был выслушать любые слова от прежней знакомой, накрашенной тётки, горой возвышающейся над ней. Он располагал, как себя защитить. «Попугая надолго включать не будем. Если что не понравится – извините».

- Вот встретились. - Продолжил он дрогнувшим голосом. Ему чрезвычайно не нравилось то, как она на него смотрит.

Куда бы ни затянули обстоятельства жизни, ведь все мы остаёмся все-равно - говном тех ещё лет, где-то тёпленькими людьми, со своими фантастическими юношескими надеждами, условиями, предположениями, с которыми однажды дали старт. И когда необратимый марафон взят уже почти размеренным бегом, под контролем дыхания и изобразительной ролью прилипающего амплуа, тогда следует только поддерживать этот огонёк хорошей, удобоваримой внешности. Но в этом случае, с Инессой, что-то было не так.

С каждой секундой молчаливого изучения Инессой его внешности, у коляскиста рождалось все больше шансов, что из уст, сейчас выпадет какое - нибудь гнусное ругательство или того хуже проклятие.

"Ах, если бы при том, я мог развернуться и быстро уйти прочь. На - ко вот, сиди тут!"

И все же побыть честным, хоть раз в три года разогнуть душу большой соблазн. А потом сиди - жди вердикта!

"Сука, чего уставилась?"

- А ну-ка, идем! - она, неожиданно для инвалида, взялась прямо за его шиворот, за хлипкий воротник его, что тот даже, как он услышал, сзади треснул, потянула, тряхнув, куда-то вперёд. Заодно слетевшая ладонь ее с воротника слегка задела по затылку и подтвердила точное направление движения.

Мичлов вдруг поник, покорился, сглотнув созревшие маты. Пошли через дорогу, на другую сторону проспекта.

- Идём, идём! - подбадривала она и шагала жирными ногами, едва вмещавшимися под разрезы платья. Ее ноги нещадно топтали вот-вот готовившиеся распасться на куски туфли.

Однако все на ней, заметил Мичлов, было аккуратным, хоть и, наверное, одноразовым, подогнано, дорого.

Пересекли дорогу и ехали - то есть, она шла - он ехал по тротуару ещё метров пятьдесят.

- Степана, помнишь? - Спросила.

- Степана - то, какого? - Мичлов должен был поддерживать роль довольного жизнью и что подпитывало его довольство - пускай это будет его личным секретом. Плюс следовало держать голос, поддерживать беседу. Что будет дальше?

«А хрен его знает!»

«Пока терпим!»

- В баскетбол он под тринадцатым номером играл, высокий такой. Брил бороду уже в школе, помнишь?

- А! - Мичлов не помнил. Он подгадывал время, чтобы пересечься взглядами, и она бы посмотрела на него более положительно, чем раньше, но она будто нарочно не глядела и вовсе в его сторону. Только иногда.

- Ездит на подобном транспорте. Только с ним совсем уж того - амба. - Она подняла к лицу свой большой кулак и покашляла туда, после этого взглянула в полные надежд поблёскивающие глаза Мичлова, полуронично сказала:

- Не так, как с тобой. Ты хоть сам ездишь.

Мичлов хотел бы ответить что - то в резонанс, но не знал как. Вдруг ему пришла мысль - не издевается ли она? И стоит ли вообще подобная гонка времени?

В горле застучало. Настроение ухудшилось.

- Куда мы?

Инесса не ответила на этот вопрос.

- Его, бедолагу, родственники выхаживают. А раньше-т каким бравым мальчиком ходил.

"Мальчиком..." - повторил про себя слово Мичлов.

- На меня так вообще не глядел... - Мичлов увидел в отражении витрины проходящего ими магазина две фигуры - одна, согбенная, крутящая колеса с взмокшим лицом и трепыхающейся тряпочкой позади коляски, другая - огромная, статная, летящая вперёд длинными носками огромной обуви, будто даже не женщины - мужчины и держащей улыбку, здоровье на каменном лице.

Настроение ещё более подорвалось.

«Какой черт меня тянет?»

- А по тебе видно, семьи-то у тебя нет. Так что ли?

«Прошпарил полкилометра, - думал Мичлов, - ни расстояния, ни ноги не чувствую, а ещё, в придачу каверзные вопросы. Вот время пришло! Она обнаглела, сейчас я пошлю ее на хрен!»

Мичлов открыл рот и тихонько ругнулся, как бы в тренировке.

Она не услышала бы даже того, что Мичлов бы кричал. Он вспомнил ее отличительное качество, - та малая, круглая Инесска, испещрённая зелёнкой лицом, имела способность уходить в себя, концентрироваться удивительным образом на какой - нибудь задачке, решении. В это время она походила на старую вонючую черепаху, вылезшую на берег впервые за сотни лет и застывшую в каталепсии. Смейся над ней, дёргай ее, хоть что - она погружалась полностью. И теперь...

Так увлечена была скорым шагом и грохот ее туфель не оставлял возможности быть незамеченным, не услышанным с первого раза со всех сторон мимо ходивших людей.

Мичлов притормозил, остановил коляску. У него действительно разболелись руки.

«Завела специально. Где - нибудь в безлюдном местечке развернётся и со всей ноги, так что черные трусы увижу, даст по колесу... Ищет расплаты за прежние обиды. Чёртова сука, я тебя разгадал!»

Инесса проделала немного далее шагов, прежде чем поняла, что потеряла напарника, резко остановилась, чуть подавши вперёд, инерциально неслось ещё ее тело. Она развернулась, подошла к Мичлову. На сей раз ее глаза как - то по - доброму глядели на него. Он не помнил такого в ней. И все же, если присмотреться, эта полусладкая доброта в ее лице походила на огромный варёный лук из супа, который так же был несъедобен.

«А если и ждать нечего. И сейчас меня тут прибьёт?» - Подумал он, поглядывая по сторонам. Ему стало жаль самого себя в представленной им картине, как его коляска лежит перевёрнутой - она удаляется, а он карабкается назад.

Инесса смотрела прямо в его губы. Он услышал от неё:

- ... Я заберу тебя под своё крыло, не против? Пенсия есть?

- Да. - Ответил он, думая, как глупо он прокололся.

- Пенсия есть, но разве на неё проживёшь?- Добавил он.

«А разве не так?»

Большая плечистая рука Инессы поднялась вверх, пролетая мимо головы Мичлова, потом полетела вниз и хлопнула о бедро Инессы. Ляжка вздрогнула, произведя волну под платьем.

Мичлов прикрыл и раскрыл глаза. Один глаз нарочно слипся. Инесса засмеялась.

- Ну, ты кадр! Как и был! - воскликнула она. Ей стоило ещё раз пронести руку над головой Мичлова - тот бы невольно повторил номер. Но она не стала делать этого.

Коими-то тропинками эта неказистая, некрасивая женщина подбиралась к его душе, сущности его, всему, что составляло до сих пор стержень его. И кроме этого стержня, он точно знал - в нем ничего не было.

«Это все дурная философия приводит. Нужно было меньше рассуждать. Теперь тебя берут грязными руками, полностью вытягивая из земли».

Инесса смех закончила каркающим хрипом, напоминая о себе голосом того ещё юного безобразия, которым она была полтора десятка лет тому, неряшливой толстухой, неуспевающей заучкой, вызывающей отвращение даже у своих подруг.

- Ну, вот, знакомься. - Сказала она, - мои владения! - Она махнула лёгким сдержанным жестом в сторону парадной двери у мраморной лестницы. Ее грудь шаталась в одышке и держала внимание.

- Гостиница "Эльза"! - вскрикнула она.

Мичлов увидел, как туша Инессы едва подскочила.

Он поглядел на чёрный мрамор лестницы, усмехнулся, не понимая в чем дело.

- Пока вы тут воевали, я уехала за границу. Бесконечные ночные смены... Вернулась, вышла замуж, арендовали помещение. Муж - пьяница, развелась.

У Мичлова с каждым ее словом челюсть вело в сторону.

Победоносная позиция бизнесменки, гордо блиставшие глаза ее, утверждение, что борьба, война за родину было нечто непонятным... и "пока воевали вы тут, мы зарабатывали..."

Рот так и застыл в перекошенном положении, а в придачу что-то творилось, подёргивалось в мышцах лица.

Мичлов много пропустил из короткого резюме Инессы. Он услышал, когда она сообщила: «Я -свободна!» и шагнула на крыльцо здания.

"Вот это дура!" - мозг рядовому пронзило воспоминанием стрельбы противника из РГД, гул и сопроводительный вой летящего снаряда. Это был тот же масштаб. Ненависть и невозможность вылезть из окопа, чтобы достойно ответить.

«Позвало Отечество - пошёл добровольцем. Бросался в бой. Испытывал жало какой-то дури, карабкаясь из засады, держась одной рукой за сырую землю, другой за автомат и слушая крик - приказ командира. В то время, когда кто-то другой зарабатывал... Помнил глаза фронтовой собаки Тишки и ее бег на подломленных ногах к кускам человеческого мяса бывшего хозяина.

- Значит, ребята, берём машину врага - получаем по пятьдесят тысяч, регистрируем на четверых, тогда процент не меняется.

Вот военный бизнес!

Вся жизнь с ее школьными буднями летит на памяти. Вот когда надо было впервые задуматься о переезде за границу, учить язык... Горько осознавать, что Рубикон невозвратной юности перейдён. И никогда никого не коснётся прежней радости того настроения, гордости за "самую лучшую страну, с которой вам повезло".

Все слова учителей были обречены на поправки, о количестве которых никто не догадывался. Теперь только становилось ясным, что их было бесконечное множество.

Успешность, хвалящая себя - так сузился практический смысл жизни.

«Сегодня дурная Инесса на высоте, образец и хозяйка жизни, разумного существования, а я?»

Внутри царапнуло, и он попробовал примериться к этому. Встать вплотную и понять - где, правда, где ложь? Как нужно было вести себя сообразно новым правилам? Поправки продолжались.

Инесса обернулась к Мичлову.

Сумочка проделала диаметральный качок, вися на тонком ремешке в руке. Только сейчас Мичлов заметил на ее руке ещё один большой позолоченный перстень с алым горящим камнем.

Все обречённо говорило о высоком статусе сопровождающей его даме.

"Ей стоит просто засунуть руку в свою крокодиловую сумочку и дать денег. Это бы на многое повлияло... Я многое бы ей простил."

Мичлов поднял на ее лицо взгляд. Инесса продолжала исследовать его, она улыбнулась мягко, как это могло выйти у неё. Она думала о чем - то своём, что - то рассчитывала, а Мичлов тут - кролик.

Тяжёлая дверь в заклёпках раскрылась.

- Тебе помогут, - услышал он от неё, пока она ещё не переступила порог. Когда исчезла, Мичлову в голову пришла идея развернуться на сто восемьдесят и грести руками по колёсам подальше от этого места, хотя он не привык ничего не иметь да ещё за такой труд...

Его задержало воспоминание, когда заплаканная, обиженная Инесса вот так, из приоткрытой двери школьного кабинета, выходящему Мичлову последним, выглянула, что-то говорила, улыбалась, булькала слюнями. Стеснённо бегали неведомые ямочки на ее щеках:

- Ты знаешь, нам пятнадцать, а пройдёт много лет, вы все будете завидовать мне. Я буду - другой, а ты - другим.

Приблизительно такой речитатив.

Он помнил, как маленькая Инесса в закрепление своих слов шагнула из-за двери, а юнец Мичлов, напротив, отступил на шаг.

Ее тонкие губы поджались до синевы, ноздри всколыхнулись. Она подняла свою короткую ручку и, кажется, хотела бы ударить кого-то, что - то. У подростка Мичлова округлились глаза. В тот же миг девочка Инесса смекнула, что даже тихомирного, обычно обходящего всякие драки, но спортивного сложения мальчика ей не удастся сдвинуть с места. Ей пришлось ретироваться.

Мичлов прикрыл глаза, и ему вспомнилось неизвестное доселе чувство на душе, то, как он бежал прочь от склизкого запаха ее присутствия и понимал, что значит такое слово "брезговать".

В туалете долго мыл руки обмылком, поднятого с полу, позволил себе дико, безудержно смеяться над этой ситуацией, когда понял, что никого кроме него в туалете нет.

Сейчас в кресле Мичлов вздрогнул - Инесса выглянула из-за двери, возвратившись, будто из прошлого. Но тогда было пострашнее.

Он поглядел на неё. Она глядела на него. Что она желала высмотреть в нем?

Она вышла из-за двери, за ее спиной возникло два мускулистых парня в одинаковых футболках. Уступая дорогу им, Инесса отступила.

Парни направились к инвалиду. Мичлов глядел на их кулаки. Три руки были в свободном парении, только одна - парня, который был справа сильно зажата в кулак.

Они подошли с боков, подняли коляску молча, расшатывая из стороны в сторону Мичлова. Шея ходила ходуном, а в глазах нескрываемый ужас. Так высоко он уже давно не был.

Его колеса бережно коснулись блестящего в сером цвете мраморного пола, отсвечивающего свет дня из огромных окон фойе и люстры в стекле над головой, дающей холодный тон.

Стойка с респешн.

Сзади чья-то рука толкает его коляску. Улыбка парня за столом. Масса прилично одетых людей, разношёрстной публики, проходящих мимо. Молодые индианцы целуются, за ними плавно двигается пожилая парочка. Они смотрят на Мичлова в инвалидной быушной коляске с потёртыми напрочь протекторами. Он - молод, а они - стары. В каком состоянии он, и в каком - эти старики!

Подкатили к стойке вплотную, что сначала Мичлову не было ничего видно, кроме вишнёвой фанеры перед носом. Его откатили. Ресепшн улыбнулся ещё раз, да так, что кажется, у него за щеками трещало.

Инесса выдала распоряжение.

Мичлов провожал взглядом проходящих мимо стариков, которые также оглянулись.

На столе сверху, что - то стукнуло. Зелёный тряпичный бубон с кольцом и плоскими ключами.

- Бери. - Обратилась Инесса теперь к Мичлову.

«Стоило б помежеваться», - подумал он, не понимая, зачем ему ключи, но под необъяснимым взглядом поднял руку за ними.

- Дай ему ключи без этих игрушек. - Сказала Инесса, переводя строгий взгляд с инвалида на служащего.

- Он снимет! - ответил молодой человек, допуская, и чуть подался вперед, смотря на Мичлова.

- Я же сказала! - Повысила тон Инесса.

Мичлову неуютно. Если бы так на него прикрикнули, он бы...

Ресепшн нагнулся под стол, загремел ключами, выдал.

Ключи с бубонами ушли из-под рук. На их месте такие же - без украшений.

- Все, дальше тебя проведут. - Сказала Инесса. - Комната у тебя просторная. Увидишь. Есть где, и отдохнуть, и вещи покласть. Э-э, да, собственно, что у тебя?

Ресепшн хихикнул, прикрывая пальцем рот. Или Мичлову это показалось? Нет, Мичлов перехватил на его лице непонятное ему язвительное выражение.

«Чем вы гордитесь, гады? И ты... сучий сынок!»

Мичлов подумал: если он начнёт расправляться тут со всеми, то, пожалуй, начнет с этого места, с поджарого парня в жёлтой кепке - цилиндре с золотистой полоской посредине.

"Ты был на войне, что ты смеёшься, ехида...?!" Мичлов метал злобные взгляды из - под стола.

Инесса, отчётливо постучала по поверхности толстым указательным пальцем, на котором красовался ещё один перстень с большим красным камнем, пристально смотрела на едва только взявшегося за ум ухмыляющегося ресепшн. Палец ее приподнялся, ладонь оставалась на столе, палец дал предупредительный знак. Весёлое лицо ресепшн тут же осветлилось, побледнело. Осанка выровнялась. Он отступил вглубь так, что Мичлов его уже и не видел.

Парни, что ввезли его в отель, на минуту отошли куда-то, а вернувшись, выслушали новый приказ:

- Отправьте его на кухню, дайте хорошенько поесть. А потом - в комнату.

Ребята поочерёдно кивнули. Их лица не выражали ничего, кроме своих каких - то забот. Сзади вновь знакомый толчок по спинке коляски. Переговариваясь на личные темы между собой парни отправляли Мичлова на кухню.

Спустя полчаса сытого Мичлова с лоснящимся от селёдочного жира ртом те же парни ввезли через высокий порог, где он, между прочим, больно прикусил язык, не успев сказать, что стоило б опустить крючок на ступице, чтобы коляска свободнее перескочила в этом месте.

- Располагайтесь! - кинул формальное один из парней и оба вышли. Дверная ручка шевельнулась и прицмокнула на прощание. Мичлов остался один.

Пришло время сбывания мечт.

Хотя не сказать, что именно об этом он мечтал, но именно этого в жизни его не доставало.

Уже был вечер, Мичлов потягивал аромат чистого белья, кажется ещё холодного влажного. Рука его лежала на ровной плоскости кровати, на аккуратно сложенном армейском войлочном одеяле.

Теперь можно было понимать, что происходит жизни что-то важное, Боголюбивое, и, кажется так в первый раз.

На ничтожное существование что-то обрушилось, странное снисхождение... Или его с кем - то перепутали?

В его бедной мало весящей душе задышало теплом. Он помнил это состояние, но углубляться не стал. Это было что-то материнское...

Как скоро меня отсюда выпрут?", - подумал он.

Подзаправившись разными неизвестными блюдами на кухне, специально отведав селедку, чтобы напомнить себе ее вкус он не смог сунуть в себя довольно, чтобы жалеть потом, но желудок не позволял большего.

Вспоминая селёдку, он похлопал по одеялу рукой.

«Эта кровать - печать на серьёзность всего обещанного».

«Чем - то же нужно будет платить за это?» - Думал он, но страха никакого не было. До опьяняющего утра впереди был величественная длинная ночь, подаренная ему авансом на следующие сутки. А завтра, что будет - то будет.

Тело утопало от удовлетворённого за долгие годы голода, тепло подкашивало тело, он думал, что заснуть сейчас прямо здесь, в кресле было бы удобнее, чем карабкаться на кровать со свежевыстиланной простынью. Ведь она вмиг окажется чёрной. Когда он принимал ванную последний раз?

Моргая глазами, не желая так быстро, бесславно расстаться с напускающимся вечером за окном, он решил думать - думать, думать, как отблагодарить Инессу, что сказать ей доброе и в тоже время сдержанное, чтобы она не надумала себе лишнего.

«Да и за пенсию она зачем - то спрашивала...»

Мичлову пришла в голову мысль, которая вышибла сонное настроение:

«А сколько вообще этот номер стоит? И еда...»

На память вновь вернулась селёдка, единственно объеденная им полностью, и захотелось пить. Он нашёл глазами мойку и два крана на ней. Направил свой корабль в ту сторону. До крана достать только руками губами - нет. Подумал, оглянулся - на подоконнике графин. Рванул к нему. Через минуту с четвертью утолял жажду.

На улице крапал дождик.

Нынче на работу собирателя монет в коробку, может кто - то другой занять – просто, если заметят завтра отсутствие инвалида. Свято место...

Ещё сегодня, - думал Мичлов, - он отдавался жгучему бархату света безразличного оранжевого солнца, который оставлял красноватым оттенком пятнами на лице своё значение.

И вот, он, Мичлов, может оказаться завтра не там, за окном, легко отказавшись от переменчивого ревнивца Солнца.

«Как так?» - Прошептал он, подбородком касаясь поверхности белоснежного подоконника, пахнущего, как все в его комнате, каким - то альпийским моющим.

В голову лезли идеи на счет потусторонней ангельской помощи, что вмешались в его жизнь. Что рукой и умом Инесски, неведомой ею самой, справедливые силы привели его сюда, накормили селёдкой, предоставили постель.

И неприятная внешне дама может быть в жизни ничего не значить.

Но с эдакими Силами она - исключение. И если разобраться до конца, благодарность Инесска уже получила. Да и подумать: что за благодарность может быть от него, инвалида войны, колясочника с нищенской пенсией в две тысячи?

«И конфет порядочных не купишь...»

За оконом зачался настоящий дождь.

Мичлов закрыл глаза, представляя себе взамест шороха капелей что- то другое. Если чуть подбавить тембр можно было, представить ледяной поток бурлящей синей реки и перебив брёвен, сплавляющихся по ней. Там на плоту, управляющий всем этим потоком стоял молодой красивый, здоровый человек на двух ногах. Это он - Мичлов.

«Теперь все, непременно все, должно быть по-другому. И это хорошо будет другого качества...»

Мичлов уснул, упершись лбом в подоконник. Грудь стеснённо дышала. Снилось, как в синей реке барахтались тяжёлые бревна, выказывая один перед другим свои полутонные комели. И каждый норовил тебя ударить. Он ясно видел, как стоял на своих двух на плоту, и тыкал в сырые полуживые горбыли крепким багром. Всяк брус имеет свой характер.

Бревно о бревно бились, шелестели, если им было о чем договориться, гремели полутонами на низких голосах. А впереди - шипящие, бурлящие воды вели к узкому ущелью. И тут по телу пошла дрожь. Что-то сейчас будет...

Мичлов всхрапнул и проснулся.

Заготовки каких - то очень важных чувств, перезревшего, но неосознанного теперь тяжелого лежали на душе.

Лучше бы о многом не знать.

Окно вымыто прошедшим дождём и за ним искажёнными уродливыми фигурами стояли манекены за радужной витриной по ту сторону проспекта. Сыро, зябко.

До форточки не дотянуться, ее ему бы закрыть - именно оттуда несло перегоревшим ванильным запахом полуночного ветра.

Мичлову стало все - равно, мало ли где и как приходилось спать.

Собрал жилы, покатил к кровати, перебравшись туда, укрылся кое - как одеялом, пахнув на себя перепревшим запахом давно не мытого тела, запер глаза, желая выключиться ото всего, - от холодно разговаривающего ветра, ему все - равно с кем говорить, от вони своего тела, оно так несуразно, несоразмерно его душе.

Слыша буркотание в животе и желание выпить полный стакан воды, Мичлов попытался заснуть.

Хотелось не двигаться. Тот шелестящий речной поток ультрамариновой воды, переклик брёвен, спорящих между собой - то было важным. Рыжая бородатая истома навалилась и требовала продолжения кино.

Чем все закончится? Перед узким ущельем, кто поменяет судьбу, вырвав из полноценной бойкой жизни один орган тела.

Глаза слипались, и нечто противодействовало всему, что мешало глубоко провалиться в сон.

И все же перед тем как вернуться в путешествие, Мичлову пришлось вернуться в коляску, далее - к мойке с графином, набрать воды и напиться вдоволь.

Потом он, проделав обратный путь и накрывшись плотнее, заснул под надёжной защитой крыши, принявшей его гостиницы «Эльза».

Глава 3

6

Прошло несколько месяцев.

Утром Мичлов просыпался, моргал глазами, делая некие упражнения для них, слазил с кровати. Прыгая на ноге к мойке, умывался, потом принимался за физику тела. Несколько растяжек - и позвонок в отличном состоянии.

Данные рекомендации зарядки, музыку, что лилась релаксом в его комнате, он получал из интернета через нетбук, что любезно предоставили ему здесь. Мичлов разогревал проблемные: внутреннюю полость тазовой области тела и грудные мышцы, которые от неловкого поворота получили ущемление и волновали его теперь.

Далее он выпивал обязательную чашку чая, либо кофе, в зависимости от вчерашнего своего заказа Николаевне - женщине, прислуживающей на административном этаже.

Николаевна засветло проникала в комнаты персонала, и каждый ощущал ещё во сне запахи завтрака.

Мичлов и не поворачивался, а только заслышав ее приход, напротив, ещё более зажмуривался, потому, как вместе с Николаевной приходило утро каждого следующего дня.

Прижимаясь щекой к нежной подушке, он догадывался, не открывая глаз, о времени в точности до четверти часа, которые остаются еще сугубо лично его, до того, как начнётся столпотворение на кухне, как шеф - повар будет орать на своих подопечных, ругая за вчерашний недосмотр хранения продуктов и прочее.

В фойе - с чемоданами польются новые посетители. Ведь утром придёт поезд.

И до этого всего твоих - полчаса - час.

Николаевну он встречал вторично, когда, ненарочно, но почти всякий раз, встречал ее шагающую впереди себя, вслед - ехал в ресторан, чтобы получить стаканчик слабоалкогольного тоника по удаче, с запахом ананаса, и перехватиться бутербродом с маслом, а поверх - нарезкой копчёной спинки.

Официанты и ему, и между собой перемигивались, приветствовались.

Бросали шутки в напутствие хорошего нынешнего денька.

Мичлов в этой среде был не «кое – что». Он работал, как все, он был один из персонала, и зарабатывал ставку.

Сейчас он различал старых рабочих и молокососов, прибывших на практику либо принятых на работу. Их, впрочем, мог различить и посторонний по вопрошающим глазам, неуверенной улыбке.

Именно кто так взглядывал на него, колясочника, были новенькими. Им уже не стоило объяснять, кто он есть, им, пожалуй, в одну из первоочередных введений пояснили уважительное отношение к местному инвалиду - охраннику, колясочнику.

Служащие менялись не часто, но круто: старые вдруг исчезали, молодой появлялся. Слишком молодой, неопытный с теми же сбивчивыми движениями, как и пожилой. Зачем нужно было менять? Но ведь менялся очень старый на очень молодого, у последнего шансов научения и закрепления больше.

Например, Роман - бильярдочник, которому в обязанности вменялось наблюдение за обслуживанием клиентов в бильярдной комнате, выносе чашек с окурками, наполнением полок мелом, проверкой целостности кия и прочее.

Все делал на первых порах скованно, нерасторопно, что самому Мичлову приходилось задерживаться здесь, чтобы подсказывать ему с какой стороны следует подойти, чтобы оставаться незаметным, не мешающим игрокам, где находится мел и куда Николаевна иногда его перекладывает, и так далее.

Роман поменял Севостьяна - шестидесяти с хвостом служаку, проведшему в этом зале несколько лет, оказавшемуся так же здесь по рекомендации. Севостьян и раньше говорил об увольнении, его звали за границу дети, присматривать за внуками. Но главная причина негодности его какой - тои изматывающей усталости, развивающемся артрите и, вследствие этого, костыляние по залу и нелепое вдруг припадание на ногу, отчего видавшие виды мужчины невольно отскакивали от старика. Хоть это и вызывало смех, и ради этого эффекта - пугача приводили своих друзей, новых посетителей бильярдной, чтобы дождаться старика и его чудные выбросы на клиентов, для постоянной работы это не годилось.

Севостьян сам не писал заявление об уходе, Мичлов того не подозревая, подтолкнул хозяйку Инесску к мысли уволить старика, указывая на объективные и личные причины. Спустя два дня Севостьянов был свободен. Он уходил и уносил в глазах какую-то пораженческую боль.

- Сам ведь хотел! - подбадривал его Мичлов, не ожидая, что все так скоро произойдёт и, тем паче, не вводя в курс, что подсказал идею об увольнении старика он сам.

Но делал же это в интересах заведения.

- Какая - то гнида, чувствую, способствовала… Пусть ему, собаке, станет легче на этом свете…, - произнёс Севостьян, остро всматриваясь в глаза низко сидящего в кресле Мичлова, как - будто бы знал...

Губы Севостьяна слипались на на которых буквах, сухие щеки подрагивали, бордовели, он положил на вздрогнувшее плечо Мичлова невесомое прощание ладошкой, едва прижимая ее к рубашке инвалида.

Уходил по коридору разваленной походкой, таща ногу, неспешно и даже приостанавливаясь через некоторое время, как словно б хотел доказать, продемонстрировать, что никаких чудных выпадов тела не было, никакого кульдыбания ногами, что царапают паркет башмаками. Как словно б он желал сейчас больше всего на свете еще, еще остаться здесь, в среде привычных шумных, весёлых людей, - компании, которой посвятил себя долгое время, где можно было поговорить, отвести душу, даже с Мичловым...

Рассказать что-то напрямик Инессе - предать самого себя.

Мичлов дал себе слово никогда - никогда или точнее, внимательно просеивать свои чёртовы доносы, входящие в его прямые обязанности.

Иногда Мичлову - сказать по теме о перемещении кадров - казалось, что Инесса каким-то образом комплексует чем - то, и что существует нечто большее, чем железная деловитость этой дамы.

А он – мог.

Нечто сильнее ее самой, властнее…

Эти игры с возрастами, иногда промалчивание о явных неверных фактах соподчинениях между служащими и именно к ней, когда вдруг вновь прибывший позволял себе непривычные в коллективе вольности к работодателю, кои не позволял себе какой- нибудь иной, проработавший здесь довольное время и, ознакомившись с крутым характером хозяйки, эти игры с собой, Инесса, до поры до времени как бы не замечала, даже подтаскивала фарсу.

То ли изучая исподтишка человека, его внутренние желания, символы мышления, то ли ожидая свой коронный ход, когда одной грубой фразой ставила раз и навсегда молодого человека на место.

Мичлов любил за этим наблюдать, он догадывался о стадиях процесса научения и градусе приближения к полному выздоровлению от хамства клиента, иногда пропуская некоторые уже случившиеся факты роста данного шокового воспитания.

Когда случалась развязка и Инесска проявлялась полностью во всей своей негодной красе, с широко распертым ртом, кричащей ругательства и, краснея на разный лад вперемежку с ползающими по лицу какими-то ядовитыми серыми пятнами, тогда Мичлов стоял поодаль и говорил себе громким внутренним голосом:

"Вот как нужно уметь вести себя с людьми, - жёстко, профессионально, выловив его на мелкоте, хватая за мокрую задницу, что тому и сказать, было нечего. Вот каков убойный характер! Хоть ты и прошёл войну и ногу там оставил, а не научился так крепко воздействовать на людей. А она таки может!"

Что можно было еще угадать? Секс?

Но это было бы проговорено уже между работниками. В любом случае, как - то проявилось, подсмотрелось. Ходили б сплетни. Интимная жизнь Инесски была неведома, внешне не наблюдалась, не прослеживалась никак.

А работа Мичлова, в частности, это только зоркий глаз!

«Нрав Инессы не выдержит никакой член партии», - посмеиваясь себе, думал Мичлов. В этом плане: она и он - были равно одиноки, обделены.

Прошлая симпатия, та школьная любовь, если о том можно было так вспоминать, исчезли.

Как ни странно, исчезла вообще некая контактность, обнаруженная с той поры, как Инесса нашла на улице Мичлова, - ничего не было.

А он? Надеялся? Нет.

Но думал, что это (домогательство) может статься…

Фантазии печатали ему картины, как однажды глухой ночью, когда все и вся спало, к его комнате Инесса подбирает ключ и входит в огромной ночнухе, шагая своими огромными ногами к кровати Мичлова...

Что дальше могло статься, он так же думал.

Может быть, стоило в таком выпаде судьбы остаться любовником хозяйки и тогда... (Мичлов морщился от этого) ... тогда поиметь больше власти и наследство... Какое, к чертям наследство при таком бычьем здоровии Инесски? Разве что ее подорвать на РВГ.

"Тьфу!" - Размышляя об этом всего - то раз - два глубоко, Мичлов больше не застаивался на этом.

Когда заезжал в кабинет хозяйки отеля, он глядел на неё прямо, она отвечала так же, и ничего более чем деловые отношения, между ними не пересекалось.

К своим обязанностям - следить за порядком, так сказать «снизу вверх, поэтажно» он приступал беспрекословно, мастерски, без настроек настроения. Он бывший военный и должен был быть примером во всем, то есть выполнять работу по - военному чётко, налажено.

Он понимал, где нужно предугадать фортель, эксцентричность в характере поведения вновь прибывшего арендатора комнаты, предупредить его о принципе аккуратности в заведении, распорядке дня, которому советовалось придерживаться.

Мичлов догадывался и о взаимоотношениях вновь прибывших или живущих уже в отеле, близких отношениях, либо только завязывающихся. Любовники, любовницы и все такое. В среде служащих ему тоже было многое понятным.

Ему следовало предугадать, отчего парочка один за другим исчезали посреди рабочего дня, и где они тогда собирались?

Ему нужно было следить за порядком непрерывающейся чистоты комнат из всех направлений. Он и следил.

Бывали и кражи. Публика шаткая. Не против и от чужого в своих чемоданах.

7

Как говорилось, самые красивые молодые девчата, останавливались не более, чем на сутки, или это так казалось?

Держа наготове в своей милой ручке мобильник, она спрашивала, когда мужчина,- Мичлов Андрей разрешит – подъедет и ее муж, чтобы ее забрать, отправляться дальше.

Девушки ходили, едва не спотыкаясь о коляску Мичлова.

Ручки, взлетевшие для поддержки равновесия худенькой фигуры, летали над ним в десятке дюймов, каждую из них он ощущал кожей.

Их белёсые короткие волосинки летающих рук он провожал взглядом и почти всякому случаю спотыкания о его коляску, о внимании, таким небрежным способом на него, был все же благодарен.

Вспоминал и казус: одна расстроенная чем - то девушка налетела на инвалида прямо лицо к лицу, изогнувшись так низко, сломалась, что каснулась его губ своей щекой. Не извинилась, на спотыкающихся каблуках пошла дальше.

«Пьяная, что ли?» Но он держал этот поцелуй на своих губах целый день.

Зачем слушают милые девочки в мобилке разные сказки, которые сводят с ума, недовольства, когда они так итак безупречно прекрасны.

Мичлов не раз слушал мужской упрекающий голос из трубки, воспитывающий «под себя» не опытную, не смелую.

Может быть, кто - нибудь из этих девочек, прессованных своими привлекательными парнями, раздумывал над тем, глядя на инвалида, шатающегося по гостинице, что хорошо бы было, чтобы ее парень попал в такую исключительную ситуацию и тогда - они любила бы его, она доказала бы ему, как предана навсегда...

Мичлов ездил по всем трём этажам гостиницы с регулярностью примерно в три - четыре часа на день. Когда не спалось, выезжал и ночью.

Так было положено его личным расписанием, но оно отнюдь не было жестким. Часто засыпал в своей комнате под звуки работающего крохотного телевизора.

Всякую дорожку, расстеленную по коридорам этажей, свежесть ее, качество чистки, он чувствовал нутром. Не нужно было, как раньше сходить с коляски, приклоняться. Это могло комично окончиться, - откроется неожиданно чья- либо дверь и увидят, как одноногий человек принюхивается к полу.

Теперь вся экспертиза на расстоянии.

Инесса же привыкла слышать отчёты не только по прямым обязанностям Мичлова, но и по поводу: во время была ли произведена замена покрытий, протирка полов, пыли в коридорах, ровно ли висят кашпо, политы ли лианы и прочее.

Всякую половицу он знал.

Здесь на первом этаже две паркетины совсем иссохли и торчали по нескольку миллиметров вразрез общему положению пола - необходима замена!

Всякую дверь он слышал, чувствовал. Сегодня от сто пятого номера пахло не так, как вчера.

Ага - съехала пара, въехал пожилой коряга в стальном костюме из нейлона. Красивая оболочка и пьяное лицо.

«Деловая поездка? Вряд ли. Скорее сбежал от жены на целый день».

Здесь номер пуст, но он ожидает кого-то. От него несет свежестью распахнутого окна и слышится мягкий ход уборщицы, которая ещё немного не закончила с уборкой.

Жить можно и жить хорошо.

Кто не знал этого раньше?

Кто бы знал, что где-то совсем рядом, за стеной какого - то каменного дома течет другая жизнь?

Но и ворваться за эту стену невозможно самостоятельно, нужно ждать своего часа, вытекающего из последовательности случайностей, реакции характера и благодарности судьбы и ещё: должна быть в жизни у каждого какая - нибудь дряная прыщавая девчонка, знакомая со школьных лет, пытавшаяся поддерживать с тобой отношения, маниакально влюбчивой в тебя.

Задумайся, ведь она у тебя была.

И последнее: эта мания некрасивой, выросшей на дрожжах смелой счастливой судьбы ее, должна быть сострадательной или верующей, чтобы однажды остановиться перед тобой нос к носу, пожалеть и помочь выкарабкаться из привычного лона твоей гадкой жизни.

Уважаем, почитаем, сыт - хорош минимум.

И все же иногда тоска наваливалась.

Долго глядишь вверх в окно на падающие, словно в крафт съёмке капли дождя. Летят эти серые крохи, бьются о землю, вырисовывая мокрый силуэт и впитываясь картинками, о чем было, о чем мечталось, что затеряно навсегда, что уже не докажешь другим способом, как только вглядываясь в эти размытые рисунки.

«Мама, Алина, нога…»

Три слова в короткий этап жизни, направляющий всю остальную. Если разобраться - что изменилось? Каждый день, каждый час направлен одним лучом к какому - то особенному ожидаемому поворотному событию. Несколько внутренних диалогов и получай паспорт на следующий стиль жизни на следующий десяток лет.

Иногда хочется напиться до беспамятства.

И бывало: в ночи, когда точно знаешь - Инесса на выезде и накак не вызовет тебя в свой кабинет. Укатила куда - нибудь на курорт... можно было только представить, как она развлекается, сидит в роскошном ресторане, пьёт шампанское, тогда твоя бутылочка раскупоривается, и - глоток бренди ложится на корень языка, разливается горечью по горлу…

Глядишь в окно вверх, на падающие серые капли те, не раздумывая над количеством картин, ими создаваемых, ругаешься вслух - и на свой счёт, прислушиваясь и осознавая, нет ли никого, кто может подслушать тебя?

Твоя сухая сущность и обычные алчные требования ко всему живому и не живому, чтобы тебе, как Бог даст славно подтянуть до конца, кому нужно это? Только тебе, твоей шкуре.

- Никогда не падай духом на людях! - вспоминал Мичлов слова своего взводного, у которого на подкошенной тумбочке, вместо одной ножки которой стояла гильза "РМД", а на ней с подгоревшим форзацем книги Хемингуэля, цитируемого им.

- Никогда, дружище не падай духом, особенно на людях - это правило здорового, правильного отношения в жизни самого к себе. И там, где мы сломаны, в том именно месте, мы крепче!

Со стариком Хенком не поспоришь.

И все же Мичлов не был согласен - там, где мы сломаны, мы не можем быть крепче, но там можем сломаться еще раз. Просто этого мы не даём себе, не позволяем. Иначе, там может оказаться последний слом.

Не заживёт, не затянется, а нарастётся обида из физических кап, уродующих итак уродливого.

А кто не заметит в душе своей необратимых изменений, тот не желает жить,

тот чёрств и думает, что заставляет существовать все вокруг себя, пока он дышит. Но ведь все полностью наоборот, - все заставляет тебя жить, пока ты можешь.

Наперегонки с радостью унижения, а человек, прилипший к жизни, делает это ежедневно: что-то хочется добиться в ней же, доказать и фигурантам - соседям, что рождён ты особенным, чтобы есть, пить, престижно отдыхать, а потом

исчезнуть навсегда.

И это минимум.

Откуда истекает природа этих нежностей, навязанных извне?

От забытых, затёртых баловств перед матерью или лености души? Хм.

Только, черт возьми, как иногда хочется, до смерти хочется, прижать какое-то лживо манящее невидимое существо к стеночке и спросить его, что ему нужно, чего он хочет, ведь все и так ясно.

Ясно же.

Мичлов доставал пистолет из-под матраца, и любуясь им, передёргивал затвор, рискуя, глядел в самое дуло и думал - как если б с этого жерла вырвалась теперь пуля и пронеслась через его голову, застряв в стене. Заговорил бы Тот, лживо прячущийся?

Был, и нет.

И не было ничего, никаких картинок, ничего индивидуального, особенного. Кто знает правила воспоминания, возвращения этого индивидуально остро прочувствованного каждым из нас? Художник, поэт, Самый Главный?

За пулей понесётся вечность, где нет условностей - нет рук, одноногих, хворающих, никто не думает о комплексах, о том, что не так живёт и даже до минимума не дотягивает, что хорошо бы жить по - другому...

И…

Никто не вспоминает о критических ошибках, что развернули его дорогу не туда, и что не надо мечтать, чтобы волшебным образом вернуться и изменить многое. Это Вечности не надо.

Там минимизировано итак все.

Руку сводит.

Мичлов опускает, уводит от себя краткий ствол смерти и соразмерно радуется: если нужно - его никто не обманет. Пусть мир исчезнет, и земля из-под колёс выскользнет, и Инесса чудище - спасительница мира его, не заставит выполнять то, что он не захочет. И все потому, что у него есть ТТ.

Память о матери, преступление Алины, которую он не проклинал - простил, тот человек, по приказу, которого разорвалась мина возле его ног - три кита, основание, на котором держится Мичлов.

Остальное - бытовое, временное.

На четвертой бутылке готов подняться и самостоятельно пройтись вдоль по комнате, не прыгая, а, опираясь на отсутствующую ногу, начать собирать вещи, чтобы вернуться домой.

На утро - огурчиком.

Одутловатое лицо в овальном зеркальце, припухшие веки, блуждающие глаза. Это объяснение всем, привычно приветствующих его, куда делся вчера Мичлов, ни разу не выкатывая на своей коляске до самого утра.

И в отсутствие шефа - Инесски, нужно делать, делать нужно работу по этажам. Бдеть порядок, спокойствие гостиницы…

На второй этаж взобрался мастерски, поднимая поочерёдно рычаги - консоли, перемещаясь со ступени на ступень. На этот, подъем с этажа на этаж, обычно уходило около двух минут. Автоматический привод подъёма коляски значительно облегчал труды инвалида.

Достигнув края красной дорожки, заметил, что у плинтуса, с одной стороны образовался пузырь из ковролина.

«Об этом сообщить и устранить!»

Далее он заметил серую полосу на стене, которая была другого более радикального цвета, оттёртой уборщицей, но все же оставившей след. Не ясно происхождение следа.

«Как - будто подошва сапога. Насколько людям не лень ногами размахивать так высоко».

Воображение нарисовало женщину, прижатую к стеночке, упирающуюся ее ногу в сапоге и мужчина, который целует ее.

Мичлов пошарил в кармане, переместившись несколько в сторону, накренившись, вытащил аэратор мятного запаха. После перепоя - такое во рту!

И вдруг перед собой увидел девочку.

Она, по-видимому, стояла уже давно, может быть с тех пор, как наблюдала подъем коляски на этаж, и находилась на той стадии детского внимания, что у нее рефлексивно приоткрылся ротик, а когда дядя прыснул туда аэрозолем, так вообще стало интересно.

Мичлов захлопнул рот и мягким движением пожевал губами.

То ли с упрёком теперь глядеть на неё, ухватить за самые глаза, то ли отвлечься, да и произнесть что-то хорошее?

Казалось, дышали ее темно коричневые пуговички - зрачки.

И косички, торчащие проволочками по разные стороны головки, и не дрогнули на головке, глазки блестящие, пречудные с ясными мраморными белками не изменили ей ни разу, не моргнули, глядя в человека, находящегося на громоздком нелепом механизме, недвижимо утопая в ней и шевелящего активно и безмолвно длинными локтями, словно огромный морской краб.

- Че те? - сказал Мичлов.

«Ты не бойся, я не злой»,- хотелось добавить, и для этого образовались, нарастали лучики по внешним границам его глаз.

- Ты чья? - спросил инвалид, поменявшимся голосом.

Это было забавно. Ему и самому было не понятно, как она не испугается, не побежит куда-то. Он сам себя вроде, как - будто б сейчас боится.

"Вот дура!" - проявилась навязчивая мысль и ее трудно было выгнать.

Девочка, стоявшая напротив двери своего номера, взялась за ручку.

Он увидел, как, наконец, преобразилось ее личико, взорвалось - как губы ее шевельнулись, она что-то сказала, что Мичлов сначала не расслышал, но потом:

- Ты болен?

Это звучало простодушно.

Пока Мичлов соображал, девочка с особым удовлетворением ещё раз проследила процессы, творящиеся на физиономии "больного" дяди. Будто она впервые видела нечто, что ее - больше ее сил развлекало.

«А ведь человек, от которого ты не можешь отвлечься, должно быть, хороший человек».

- У тебя горло и ножки болят? - дополнила издалека, пряча лицо и ноги за распахнутой дверью.

Пока Мичлов корчил на лице благородие и готовился малышке сказать, что-то развёрнуто, чем обычно командным тоном свои пожелания, откуда-то появилась кукла, выпавшая из рук девочки, из-за двери.

Она так грохнулась, что можно было подумать, сделана была не из пластика, а чего-то более тяжёлого, массивного. У девочки тотчас вспыхнуло лицо, глаза и она скрылась за дрогнувшей дверью.

На звук вышла ее мама.

- Беатрис?

Женщина ещё не увидела одинокую фигуру инвалида, когда тот произнёс громко, отчётливо:

- Какая хорошая она у вас!

Женщина заметно вздрогнула, что даже видно было по ее подкосившимся ногам, рефлексивно подалась назад в номер.

- А?! - засмеялась женщина, когда поняла, что и как происходит. - Это вы? Я вас видела. Меня зовут Ясмина.

Женщина вышла из-за двери.

Она была невысокого росточка, маленькими ступнями в домашних туфельках, прекрасной фигуркой. Ему такие были по вкусу.

Слышимость отличная.

Мичлов удивился: он этого не замечал.

Да и с кем он переговаривался в коридорах на больших расстояниях? Обычно катаешься в тишине и слышишь только шорох резины под собой, сминающий топорщащийся ковёр.

Мичлов тихонько дал вперёд.

- Вы же служите здесь? - спросила.

- Давно. Моя работа.

- А ваше имя?

- Саша. Знаете ли... - Хотелось что-то вдруг добавить особо весомое, чтобы знали - не стоит с ним вести беседы ради жалости или, чтоб развлечься. Он такой же мужчина, как ...

Мысли разлетались вороньей стаей, насильно спугнутые.

Разговор пройдёт формальным, а хорошо вообще б его не было.

«Как надоели эти пустые формальные приветствия, вот если бы что-то больше...»

Но и пронестись с надутым видом мимо просто так нельзя.

- Вы, наверное, воевали?

- Да. - Ответил рядовой. - Лейтенант, старший.

Обманул, и уши наполнились краской и шевельнулись, как у осла.

- А-а.. - Ротик женщины приоткрылся, и голова слегка кивнула в понимании, сочувствии.

- Списан, видите. Никому вот не нужен. - Зачем - то добавил Мичлов.

«При чем тут это?»

Если бы здесь, в коридоре было дневное освещение стало бы заметно, как «старший лейтенант» медленно, но уверенно раскрашивается разнообразным колером, - от бледного до бурого.

- Ма! - сзади женщины крикнул голос, и толчком в ее бок дочкиными руками чуть не откинуло к противоположной стенке.

Ясмина бросилась воспитывать девочку. Обе исчезли в раскрытой двери.

Мичлов сделал два сильных катка вперёд, ещё и ещё.

Так он пройдёт мимо.

- Что это? - Слышал он голос Ясмины из двери, когда подъезжал к ней. - Господи, анальгин! Откуда?

Уже пролетая мимо, Мичлов видел, как Ясмина держала девчонку за руку и шумным шёпотом твердила ей что-то.

Девочка висела на своей вытянутой руке, слушала маму, но думала больше о своём. Завидев Мичлова и тем, отвлекая маму, ей удалось вырваться из воспитательной хватки.

Ясмина обернулась.

- Балуется? - Мичлов застопорился как раз напротив порога.

- Что?

- Зовут ее как?

- Берта.

- Красивое... - Мичлов кашлянул в кулак.

«Ну, ладно, я поехал. Какая разница кого тут как зовут?» - звенело в голове у инвалида, а сам он все с теми же лучиками по краям глаз, опустил голову и думал, что такое еще бы добавить, чтобы его отсюда потащило, не останавливая, автоматически.

«Существуют некие границы между собой и другими, которые пересечь просто так нельзя. Это как переходить четырехполостную дорогу. Переход должен быть осторожен. И эта чёртова осторожность не даёт действовать сугубо и в общих интересах." - Думалось Мичлову.

Ясмина глядела на перемежающегося в идеях Мичлова.

«Она думала что? Что ему есть что-то сказать?»

Девочка выглянула из-за юбки матери.

Круглое белое личико, склонённое на бок, ее улыбалось, в щеках ямки. Она быстро, не отрывая глаз от инвалида, подняла ручку и, натянув верхнюю губу, стала чесать под носом там, где засвербело.

- Вот перенесли болезнь, едем домой, - отметила Ясмина.

«Счастливого пути!»

- Что ж... - Мичлов помолчал, понятно, что должно быть дальше сказано, что и говорить потом. На лице умиление, от которого уже все трещало, а ведь следовало бы спросить, что за болезнь, покачать головой, провести параллель, такое все...

Вместо этого три секунды молчания.

Ясмина обратилась к ребёнку. Та продолжала чесать носик и переступала с ноги на ногу.

- Ну, все! - разрешая ситуацию, сказала женщина, обращаясь обратно к Мичлову. - Раз так, да, Берта, - переспросила у девчухи, моргающую в ответ, - мы тогда займёмся своими делами, закроемся, пожалуй.

Ясмина направилась ко входу, чтобы запереть перед Мичловом дверь.

«Конечно, и сквознячок тут гуляет», - Подумал Мичлов, не роняя ни слова.

- Всего вам хорошего! - Слышал он с приближением ее ножек, несущих за собой аромат жасмина.

"Формально - нормальный разговор. Как вся жизнь шагает, - формально - нормально. Что еще?"

Девочка быстро, порывисто кивнула несколько раз, играючи подбрасывая сверху вниз, забавляясь, таким образом, и прихватывая тут же зубками верхнюю свою губу. Мичлов видел, как она скорчилась от стрельнувшей боли.

Ясмина тем временем, не зная, что происходит за ее спиной, взялась за ручку двери. Брови ее вопросительно вскинулись. Колясочник даже при этой невысокой даме выглядел снизу несколько уничижено, утоплено.

- Забавная, - произнёс он - Погодите, вот я ... - Мичлов полез в карман, перемещаясь и кренясь так невыгодно, скрипя коляской, что и сам пожалел, что все так происходит.

Коляска так накренилась, что Мичлов не прочь под развязку ситуации и сам перевалиться набок. У Ясмины же выросли глаза.

«Он сам-то рассчитывает на свои силы?» - Наверное, так подумала.

Наконец, он извлёк пустующую руку.

- Простите, - пояснил он ошарашенному виду ожидающей невесть что женщины, - я хотел дать ей конфету ... угостить…

- Ах, ничего - ничего...! - Она была рада тут же закрыть перед ним дверь. Но еще ведь нужно пропустить несколько окончательных фраз:

-У неё диатез все - равно нельзя.

- А яблоки? - спросил Мичлов, заглядывая через юбку Ясмины на справлявшуюся со своей губой Берту.

Девочке было больно, мама не видела, но кто знает, не наградят ли ее ещё большей взбучкой за дурковатый прикус губы?

- Так с меня тогда…, - сказал Мичлов, подмигивая в налитые слезами глаза девочке, - яблочко!

Ясмина попятилась в открывшуюся дверь и, клюя головой на прощание Мичлову, закрыла дверь.

- До свидания! - он ещё успел услышать.

- До свидания! - дружелюбно отозвался Мичлов и погрузился в тень.

Ему показалось, что эта приятная женщина что-то ещё достойное ему сказала или хотела сказать. Только разобрать это было сложно из - за заголосившей вдруг, потерявшей всякое терпение девочки.

Он отправился дальше со средней скоростью по ковролину.

Бросил мимоходом внимание на номер. Все пошагово, по миллиметрам изучено.

«Хорошая задница, однако», - думал Мичлов.

Коляска притормозила.

Нет, ему ничего не хотелось. Продолжить формальную беседу с этой прелестной дамочкой - к чему? Она вроде даже как испугалась его?

«Что такого не так? Впрочем, женщины всегда ищут причины, а мужчина всегда добивается того, что хочет женщина. А что если вернуться и постучать в их номер?»

- Вот был бы номер! - Произнёс вслух Мичлов.

И, тем не менее, коляска развернулась. Реалистичность идеи подкреплялась.

«Подсказать им, постучавшись, например, то, что сегодня в соседнем квартале ожидается фейерверк».

Он уже - у их двери и кулачок поднял стучать.

Все это была игра.

Мичлов знал, что легче родиться новой Вселенной где-то в ближайшей Галактике, чем он сделает налетевшее в голову.

Он обернулся, на противоположном номере цифра: "87".

С тех пор, как номер оставили прежние жильцы, и вселился кто-то другой, оттуда слышались какие-то странные отрывистые звуки. Падало - не падало, возилось что-то...

Если падает, это непременно поднимают, а если возится, то это должно было, закончится определённой кОда, чтобы можно было вообразить, как оно что-то падало, потом поднималось, ложилось.

Те же странные звуки обрывались ничем, ничем не продолжались, затихали, а потом возобновлялись. Невольно хотелось разобраться в секрете этих звуков.

«Зачем? Твоё дело? Сняли жилье и сняли. Главное порядок».

Инвалид проделал несколько витков назад, приблизившись к "87" спиной. Отсюда было хорошо слышно.

В случае внезапного появления кого-то, спереди - Ясмины и Берты, сзади - из "87" - го, вдоль коридора, или из другого номера, он изобразит, что замешкался и ищет что-то у себя под колёсами.

Тишина.

Оглушая, непременно она захватывала пространство при первом удобном случае.

Она запаслась на годы вперёд энергией ещё с тех привычных тысяч лет назад, когда вообще ничего не было.

Тишина.

Слышно было бы, как муха летит в конце коридора.

В ушах - крики бойцов, отдалённые взрывы гранат.

Воспоминания. Жила на лбу взбухла, Мичлов вспомнил, как надвое разлетелось тело его закадычного друга, как он, еще тогда - на двух ногах, постоял, раскрыв рот, не понимая, куда делся человек, тот Хвыля, куски мяса которого скатились ему под ноги и он видел лишь ровный ряд белых зубов, оказавшихся черте где в этом месиве.

- Сто двадцатый пошёл, сука, - сказал кто-то мимо ползущий в окопе, подгибающий свою голову своей же рукой.

- Сева! Сеф! - Мичлов слышал собственную одышку. Этот его призыв к бывшему другу напоминал время, когда мама звала домой:

- Са-аша, Са-ння!

- Дур-рак! Куда?!! - кричал взводный позади.- Наз-зад!

Мичлов же подлез к двум половинам своего бывшего друга и глядел на все это. Стошнило. Зубы вперемежку с кишками валялись в одной стороне, а брюки - с другой.

- Зачем ты, Сева, кусаешь сам себя? - Мичлов заржал, глядя на месиво из которого только начала сочится кровь. Он представил - когда вернётся Сева - вот смеяться будем!

Мичлова вырвало на бывшего друга.

Увидел привычный клок волос, ещё живых, растущих.

Эта голова вчера передавала привет, а теперь ее просто не существовало. Это был ее затылок.

- Сева, ты че?

- Дурр-рак! - Сзади Мичлова сбили с ног и, проскользнув царапистыми пальцами за шиворот, дёрнули так, что чуть не перебили костяшку горла, потянули назад.

В окопе взводный дал в удивлённое лицо Мичлову со всей силы, разбив ему губу и долго матюгался, не обращая внимания, что рядовой собирался силами сам и готовился вернуть удар.

-Дурр-рак, что ресницами хлопаешь? - Взводный обернулся, махая рукой медсестре. Надавливая на букву "д", крикнул: - ДЫвай сюда!

Мичлов схватил свободную руку взводного, стиснул ее. Их глаза пересеклись, взводный сморщился.

- Еб... контуженные, я вас больше не ... - Он как - будто заранее знал, что так случится. И в свободной руке его возник пистолет. Мичлов отвлёкся, хватка ослабла. Взводный нанёс удар рукояткой и вырубил рядового.

- Этот пусть еще полежит, того вон хватай! - крикнул взводный над Мичловым, отдирая свою руку окончательно.

Его крик был слышен только Мичлову. Мичлов не отчаивался: где его не пропадала.

Он вспомнил, как взводный часто зло шутил в его сторону, как подстрекал неблагоприятные события от других старых бойцов. Оттого, что он был слишком юн? Почему бы тогда не поддержать, не помочь молодому?

«Вот с таких начинается бойня, - думал Мичлов лёжа с закрытыми глазами, - Сейчас только сил наберусь...»

Он ощущал характерный запах командира и привыкал в таком полувырубленном состоянии различать точное, до сантиметра, местонахождение его.

«Зачем было принижать? Зачем было ругаться? И Сева, одногодник, только что погиб из-за него... Это по его приказу мы пошли сюда».

- Да-а, взводный наш того, - вспомнил он ясные глаза Севы, который не договорил, какое именно качество хотел передать.

Мичлов расслабил тело.

Оно стукнуло, упало плечо до сих пор будучи в спазме. Стало легче. На грудь легла чья-то ладонь, прижала не так больно, как хотелось бы. Ведь это была ещё та рука - взводного.

"Ладно",- думал Мичлов, желая распечатать глаза на минный вой, который услышал, но не смог. Глаза запеклись в красной корке.

«Пусть пока живёт, - продолжал внутренний диалог Мичлов - Все дело в том, что компу тоже нужно было держать авторитет, а за чей счёт? Сам худой, невзрачный, подбородок лезет в рот и пищей для него - мы, молодёжь. Остроглазая щука, желчный взводный. Пускай поживёт, наберусь сил - придушу...»

Тишина в голове.

Монолог закончен, закончена часть.

Тишина местами прерывается неизвестными звуками, которые интересно разгадывать.

Тишина предупреждает - все мы в этой жизни равны и равно вам дадут еще шанс отличиться...

Мичлов прислушивался: или это кто-то говорит рядом с ним?

Его несли куда - то быстрыми шагами.

"Ах, это носилки! Как только эти тонкие трубки под ним не поломаются?" Мичлов не раз думал об этом, когда видел перенос тяжелораненых к медмашине.

Тишина.

Она напоминала Мичлову его рождение или прерывание, о котором он ничего еще не знал. Ему казалось, тишина родила его и сопровождала всю жизнь. А мать, задай ей интересующий вопрос, отмалчивалась, она была лишь нежностью, понимающей самкой, но не могла ответить точно на главные вопросы. Тишь да гладь, согласие и равновесие - все это тишина.

Когда пришла война, двадцати двух летний Мичлов и не думал идти в военкомат.

Первое, что пришло в голову - прятаться на даче и не топить печь, чтобы не нашли по дыму. Потом душа кривлялась, дёргалась, когда по телевизору твердили о патриотизме и просили защищать Родину.

"Так и просили, и я повёлся"

Не предупреждая мать, ушёл в военкомат. По коридору вели отлынивающего от повестки, за спиной свёрнуты руки, сзади грозные лица ребят. Внутри все встряхнулось: "ведь я не такой!" А внутри все кричало: "Вот дурак! Тебя же подсекли, как верховодку. Тебя надурили!"

Взводный уже хрипел, когда Мичлов заметил, что цепко держал его за горло. Тогда он разжав кулаки, отпустил его шею. Хороший урок для будущего уважения к себе.

- На годы, сука! Я не таков простак, как тебе могло раньше показаться! - Чётко выговорил Мичлов.

- Что он говорит? - Над ним повис голос и резкий запах формалина. В губы пихнули чем-то жёстким, что разрывало их, в рот полилась горькая жидкость.

- Пусть ещё поспит, - приказным порядком раздалось. И Мичлов снова вырубился.

"Вот, дурр-рак!" - Услышал он голос взводного. Вряд ли до командира теперь дотянешься. Взводный стоял на краю окопа и глядел в бинокль туда, откуда недавно летели "грады".

- Сегодня не жди. Все нормуль. Возьми миномёт, тащи вперёд. И поднимай скорее свою задницу, слышь? - Взводный глядел вызывающе на рядовых, сидящих в яме.

«Я тебя убью!» - Мичлов вспомнил первую свою мысль, относящуюся к побратиму. Но это было пару месяцев тому назад, а дальше же столько ещё случилось.

«Где я? Что со мной?»

Отдалённо зазвонил телефон.

Мичлов услышал, встрепенулся. Осознал, что шея затекла, неудобно расположена под головой подушка. Чужие руки.

«Взводный?» Он встряхнул головой.

Тишина напомнила о себе.

Она заставляла не двигаться, ждать ещё чего-то.

Какое дело ему до чужой тишины?

Мичлов оказался в больничной кровати с ампутированной ногой.

Так все было.

И теперь сидя перед номером "87" ему все это навалилось на память.

Что, собственно тут? Что от жителей "87"?

Живут и живут. Съедут, и знать не вспомнишь. Мало ли каких звуков наслышался, хоть отбавляй...

За дверью "87" неожиданно раздался короткий, но очень ясный приглушенный стук - одноразово. И так он прозвучал, будто кто-то специально для Мичлова, чтобы произвести какое-то впечатление - ребус. Это было похоже на стук по большой деревянной коробке.

Как - будто играется кто-то с ним?

Все молчало, Мичлов сидел напротив "87" и ему казалось, что кто-то, кто забавлялся над ним, сидел там тоже и глядел сквозь полотно двери на него. Призывая, приказывая, задержатся тут, подождать.

"Э-э, нет! Дудки!" - Мичлов уже ловился на подобные крючки. Вспомнить взводного...

Мичлов думал, что уже никогда ничего его не испугает, что чувство страха ему отрезали вместе с любимой ногой. Ведь страшнее даже того, что он видел на поле боя, не может быть.

"Это забавно!" - думал Мичлов, со всей силы вертя колеса по коридору, удаляясь от "87" , не переставая испытывать на своём теле бегающих мурашек, озноб от подступающего адреналина и чувства, что за ним каким-то фантастическим фантомным образом сзади следят, и даже преследуют.

Завернул за угол. Здесь коридор закончился.

Живой свет ударил в лицо.

Тишина отступила. Ее атмосфера - чёрный вакуум. Тут его полное отсутствие. Мичлов, передёргивая грудными мышцами, вздохнул в облегчении.

- Ты меня ещё вспомнишь! - Пришли на ум прощальные слова взводного.

«К чему это он?»

Третий этаж знаменит своими более длительными по сроку проживания постояльцами. Здесь люди задерживались более чем на трое суток. Особенность третьего - последовательность комнат прерывалась небольшим холлом с креслами и телевизором. Вечером здесь полно скучающих в одиночестве и потому выходящих сюда пообщаться, помолчать. В ясный будний день здесь не было никого.

Иногда здесь, вечером, Мичлов, подъезжая к упомянутому холлу, останавливался и позади всех смотрел в спины разговаривающих. Самому не хотелось вступать и вообще даже быть замеченным. А спинами люди чувствуют не худо, потому очень скоро его коляска поскрипывала дальше, натыкаясь на элитных постояльцев, шагающих с кружками чая в руках, кусочком торта, спешащим в соседние комнаты в гости. Здесь же Мичлова менее всех, хот и долго гостюющих, узнавали.

"Или это народ таков - богатые?"

Этот этаж, равнодушных и ещё время выходных любил Мичлов. У гостиницы будто вырастали члены, она расправляла плечи - крылья и начинала жить своей независимой жизнью и как словно оживала, осознавала себя, бралась сама себя охранять, и, соответственно, у охранника работы поубавлялось.

Именно в такой день, шатко валко, можно было оставаться не так заметным у окна, чтобы понаблюдать за клиентами - гостями, сверху вниз, подходящими к лестничному пролёту, спускающихся и поднимающихся.

Никто от внимания не ускользнёт.

Отсюда видно было, пока человек поймёт, что за ним смотрят, странные, смешные, насобравшиеся выражения лица.

И лицо из "87" наверняка должно было быть здесь и оно, наверное, отличается ото всех.

Мичлов надеялся на это. Так как всех не запомнишь. Он желал проверить собственную интуицию, интуицию профессионала. Была ли она у него вообще? Распознает ли он чудака из "87"?

И ещё: при такой задержке, более пяти суток в "Эльзе", администрация приглашала переселить проживающих, предлагая расширенные удобства и номера хоть и подальше от холла, но ближе к лифту из кухни, по которому можно было хоть за полночь заказать, что угодно из ресторана. И это будет, не затрагивая разносчика - официанта, намного дешевле, чем было б с ним. Чаевые нередко стоили больше, чем сам напиток.

Глава 4

8

В вечернее время фойе особенно ясно освещено. Восточная сторона. Блеск в зале.

Ореол создавало несколько секретов: высокие вертикальные стразы на абрикосовых вуаль-шифоновых гардинах, огромные потолки с мелкими гипсовыми волютами, из которых торчали лампы - шары, широкие саже - коричневые парадные двери с витражным полукруглым стеклом в них, паркет «ёлкой» выложенный и начищен до полного отражения в них по нему же ходящих персон.

Иногда улыбки дам в шикарных одеждах, под руку с кавалерами, от пары которых пахло смесью вина и дорогой парфюмерии, казались такими пошлыми в представлении рядового о своем ничтожном, плавающем достоинстве, что Мичлову на его месте, казалось быть выгоднее, чем в среде их, обманутых больше жизнью, чем он.

Они не знали правды жизни.

И если бы...

Если бы он имел плотное участие в этой шаркающей жизни огромной гостиницы, если бы он имел право вполовину этого здания, разве бы так повёл дело?

И его уважали бы, без исключения все не так, как сейчас: слегка подгибались бы перед ним, желали здоровья, останавливались побеседовать.

Этот род эмоций, - границ уважения к себе, границ почитания себя обжигало нервы.

Он попадал в состояние безграничия, и плавал в нем некоторое время.

Это была его тайна, тайна ото всех.

Увы, есть море, есть корабли.

Не может быть кораблей больше моря. Так и он - седая волна, ищущая, исчезающая и восстающая в прежней, скромной целостности своей.

Корабль же принадлежал Инессе.

…

Непоседливые дети, разбегались по скользкому полу и летели своими дряными ботинками, щерясь в безумной радости, оставляя полосы на мастике. Их поведение могло остановить только строгое лицо охранника Мичлова, подъехавшего с той именно стороны, где следовало ожидать окончание детского катка.

Он готов был кричать со всего голоса, каким ещё здесь никто не слышал, по –

военному, по - окопному. В минуту ярости, он ещё более проседал в своём кресле и хотел разбойникам - детям казаться страшнее, - страшным карликом, выгнувшимся в позе, чтобы выбросить ногу подальше вперёд и дать полный ход. После таких «встреч» большинство из них прерывали игру и бежали к родителям - за руку.

Не говоря ни слова, а лишь видом Мичлов мог отохотить кого угодно, и как был он достойно счастлив, когда говорили о нем, как действительно ценном служащем, практично использующего методы воздействия.

Никто, особенно и особенно временно прибывших не хотел иметь с ним дело один на один.

Есть что-то обязывающе двойственное в собственной внешности.

Вместе с тем, чтобы быть выгодно привлекательным, обаятельным, приходит час и желание, чтоб приняли за бывалого, не раз пересекавшего границы общезначимых норм. Чтобы казалось - дороже будет связаться с тобой, легче - обойди.

«Может быть, - думал Мичлов, - по этой причине, а не по причине калечества, девушки считают меня не интересным и злым?»

Но и дурачиться он не собирался.

Не запрещалось - постреливать глазами снизу вверх на красивых женщин, схватывая образ от самых щиколоток. Женщин, которые последний момент изучения своих данных упускали - охранник уже издавал свою оценку, убирая глаза, разнося в своих фантазиях.

Сегодня не скучно: Мичлов успел поговорить с приятелями, обсудить чью-то дружбу, поскорбеть в чьё-то желудочное отравление. И заодно не пропускал ни одной особы мимо ресепшена, раздававшему ключи от номеров.

Обладателя "87" ждал.

И «87» не обнаруживался.

- Ты вот что! - заметил Ион, разносчик белья. Его синяя униформистская шапка сидела несколько наискось, прикрывая на виске большую выдающуюся коричневую бородавку.

На самом деле его имя было Иван, но по регламенту звать его должны были так.

- Пойдём сегодня в ресторан. Там будет одна девочка, м-м, я непременно тебя познакомлю, и ты... - Ион продолжительно поглядел на кислую мину Мичлова.

Выскользнула задумка. На простодушном лице разносчика все откровения читались «на ура», куда бы ни забрели его мысли.

- А! – решил поменять тон он, - хочу заметить одну вещицу, пока не забыл, э-э, - он подтёр кончиками пальцев уголки маленького рта, - у некоторых клиентов стали пропадать вещи, знаешь?

Мичлов оставался спокоен.

- Откуда информация? - задался.

- Из одних уст.

- Каких ещё уст, не морозься, говори!

Ион разогнулся. Послышался треск позвонка.

- Ну же! - Требовал Мичлов.

- Не могу сказать точно, но слушок пошёл.

«Ядовитая ты кислотность с черными сплетнями!»

- Это на кухне втепали, не иначе, - отметил Мичлов, - они уже не знают, как отвести от себя внимание и сколько вынести из ресторана. Я вот займусь!

- Да кухня, ты подумай, причём? – Перешёл на сипящий шёпот Ион.

- А! Боязно? Узнают такие сякие предположения - тебе, Ваня не сдобровать, придётся похудеть. Ну, новости оттуда?

Глаза Иона прокатились по фигуре Мичлова, сверкнул тощий огонёк, кажется, раскаяния.

«Давай, парень, колись!» - успел подумать охранник.

- Некоторые постояльцы просто не учтены, - произнёс Ион.

- Не учтены? Как?

- Без ключей, то есть.

- Нет, ты расскажи, что значит - без ключей? - задался Мичлов, - мне интересно, что ты такого знаешь больше, чем я?

Ион беспокойно захлопал глазами.

- В номере "77" на втором этаже человек просто раз в неделю отдаёт ключ. Но самого его никто не видел. Это я знаю от Димона.

Ион кивнул в сторону. Мичлов соображал, кто есть Димон.

- Этот твой Димон не в курсе, что о таких ситуациях немедленно нужно извещать?

- Студент же, - улыбнулся Иван.

- И что, что студент? Наберут молокососов!

Разносчик ещё раз смерил фигуру охранника.

- Не я же отбирал его на работу – Инесса. Молод, красив, доверчив.

- Ты хочешь сказать, что в гостинице живёт любовник Инны, который имеют доступ к не зарегистрированным входам? Не пойму что-то, – влепил в лоб Андрей.

Ион, вытаращив глаза, глядел на Мичлова. Было, что он где-то с краю полной капитуляции всей этой истории.

- Я, признаться, ничего такого не знаю, не знаю этих ваших секретов.

Мичлов поморщился.

- Ну, так что на счёт номера?

- Что?

- По "77"?

- По "87".

- Так по "77" или по "87"? - Мичлов не понимал.

- Ты меня уже запутал, Мич, совершенно запутал!

- Восемьдесят семь или семьдесят семь? - Переспросил охранник, - это важно.

- Ну… Я думал, вы все знаете итак.

- Так давай дальше, что с тем и тем?

- Я и говорю: никто не берет ключ несколько дней и там, и там. А более всего странно, что тот, кто снимает номер «87» переходит в номер «77».

- Это как?

Мичлов вспомнил, как вчера слышал из «87» какие - то странные звуки.

-Вы не допускаете, что человек может снять номер, но не находиться в нем? – Спросил Ион.

- Это может быть. И что? Оплачено – делай, что хочешь. Только зачем? Провести служебное расследование?

- Мич! Но я тут не при чем! Знай! Я только дал намёк, что, может быть, как-то эдак… связаны кражи, а больше ничего не говорил.

- Вот, что я тебе скажу, Ванюша, - подвёл итог Мичлов, - все это тобой надумано. Впервые слышу о каких-то кражах…

- Я бы сказал даже ограблениях, - не унимался Ион.

- Так. Что?

- Нет, Мич, правда. Я, например, банковской карты лишился. У меня, ее просто сперли.

- Почему раньше не говорил? Где, когда?

- Не поверишь. Ведь не поверишь же!

- Не тяни, что за мода!

- Дело пару дней тому. Я зашёл в номер "87" поменять простыни...

- Значит - таки "87"? - Мичлов уточнял.

- Д-да, - признал Ион, - мне сказали, что в номере не было постояльца уже давно, и направили, поменять белье. Кто знает, может этот клиент - журналюга и собирает по всему городу информацию, а заодно и о нас пропишет.

Пошёл, значит. Открыл дверь. Сделал работу. Сложил старое белье в корзину. И тут вспомнил о ближайших растратах на годовщину нашу с супругой, осенило, что срок карты-то вот-вот должен истечь.

Отставил полную корзину белья, достал карту, посмотрел дату.

Да, все нормально, успеваю. И до зарплаты можно дотянуть…

- Не отвлекайся, - прервал Мичлов.

- И вот. Я роняю карту на пол, и что ты думаешь? - Ион отбросил тело назад, руки приподнял. - Не слышно, не видно!

- Так надо было лучше проверить. Уронил, поднял. Задачка!

Ион наклонился к уху охранника и прошептал:

- А карта-то невесть как полезла под кровать…

- Чего?

Ион выровнялся, сотворил перед собой крест щепоткой пальцев.

- Вот те правда! Она полезла куда-то под кровать! Сама полезла.

- Ну, Ваня…, - не нашёлся сказать больше Александр.

- Сначала я воспринял это действие – не поверил. Мало ли что – сквозняк, - продолжал служащий, - будто и само собой разумеющееся - вот де, лезет и лезет карта сама по себе, и я - за ней.

- И? Что?

- Пока я нагнулся: то да се - ее след остыл.

- То есть? Ты видел, что у тебя упала банковская карточка… Нет, не пойму что-то… Ты уронил ее, правильно? – ставил акценты Мичлов.

- Ну, да, ну, да.

- Далее. Она полетела...

- Она не полетела! - сиплым увлекающимся голосом прошептал бельевщик, - ее потащило.

- Стоп! Стоп! Потащило! – Мичлов вопросительно глядел в глаза Иона.

Тот кивнул, сложил губы, но брови нервно подскакивали над серыми колющими глазками. И все же, он еще раз в подтверждение дробно покивал головой.

- Да, верно.

- И, значит, карта, когда ты опустился за ней – пропала?

- Точно, - Ион ещё раз произвёл крест, по окончании тихонько махнув рукой в сторону.

- Допустим. Почему же ты не перевернул все вверх дном, чтобы добраться до неё?

- Да и я так подумал, да и так сделал. Я кровать отодвинул. Всю ее перерыл до основания. Перерыл всю кровать, понимаешь, Мич. И – ничего! Ни-че-го!

Это, кстати, между нами, этот чёртов матрац... На свой риск! Ведь клиент мог возвратиться в любой момент…

- Да, погоди.

- Все перерыл в окружности полутора метров кровати, точно – ничего, Мич. Хоть тресни!

- Заблокировал карту?

- Заблокировал, конечно.

- Счёт?

- Проверил.

- И?

- Деньги целы.

- Да-а, - произнёс Мичлов, - цирк.

- А ещё продолжение...

- Что ещё?

- Я ее нашёл через пару часов.

- Тьфу, ты!

- Не поверишь, Мич, где.

- Где?

- В номере "77" на подоконнике.

Мичлов искренне рассмеялся. Он давно так не смеялся.

9

Поздний вечер, не спалось.

Крутился, раздумывая о жизни, о случайной роли случайно встретившихся людей, о том, на самом деле существует ли вообще эта случайность или в неожиданно выпавшей нам дыханием жизни не может быть уже ничего спорадического, а все строго закономерно.

Мичлов думал о трёх людях, которые ныне составляли его жизнь. Мать, взводный, Инесска.

Образ матери. Простоватое лицо. Она глядела на него, и что-то делала на кухне. Такой запомнилась.

«Когда о человеке тает память на земле, он тает и на небе».

Умершая мама безмолвна. Она махала живущему сыну рукой и исчезала.

Память о взводном - другое.

Мичлов знал, что взводный цел и занимается своими внуками, у него отличный сын и все такое.

И, может быть, такие, как Мичлов - бывшие солдаты, сержанты, благодарны поддержке взводному, товариществу его, молятся за этого человека.

Мичлов несколько повернулся на кровати, ножки скрипнули.

Взгляд упал на окрашенное и размазанное в процессе мелкого дождя, окно, сверкающее цветными диодами рекламных щитов.

И под стекающими, ползущими каплями его, на подоконнике - старая книга Хемингуэя, которую когда-то дал почитать взводный, да так и не забрал.

«У него их было несколько. Не жалко».

Потолок изредка вспыхивал светом фонарей от проезжающих машин, и Мичлов все смотрел в него. Он закрыл глаза, и с краешка век образовалась рефлекторная влага. Мичлов убрал ее.

«Третье место присуждается Инессе!»

Королева. Мамочка – черёмуха. Великовельможная.

Повезло - вытянуло по жизни наверх.

Что в ней этакого, что она, по сравнению с массой подобных же не убирается, например, со шваброй, а заказывает себе, глядите-к, в кабинет изысканные блюда из ресторана?

В окно ударил ветер, скорее зашуршал дождь и Мичлов подумал, поднялся, опустил ногу.

Спать не хотелось кардинально.

Схватился за коляску, подвинул к себе, производя привычный шум трущихся соединений. Поднапрягшись, ввалил своё тело в седалище и поехал к умывальнику.

Протёр лицо, взбодрил водой и спросил сам себя: хочет ли он сделать это именно сегодня?

«Именно сегодня?»

«Пожалуй, да!»

Покатился до двери, толкнул. Выехал, подскакивая на последнем барьере - деревянном пороге.

Преодолел путь буквой "Г" по коридору, подкатывая к ступеням, поднимающимся на второй этаж.

Служебный проход закрыт для обывателей.

Только у него и у Инессы были ключи от легко армированной двери, преграждающий ход на аварийную лестницу. Подобная, другая, открытая в красный ковролин лестница была в противоположной стороне здания.

Он принялся подниматься, проделывая стандартные движения.

Две минуты - и занял позицию в конце коридора, где отлично проглядывался весь пролёт.

Сначала пришло некое ощущение страха, такой же ночью, когда впервые он сидел так и глядел в перспективу тающего света коридора. В конце висел мрак.

Тускло светящиеся светильники, расположенные вдоль линии стен коридора, боролись также с вязкой темнотой и вычурно насыщенной каким-то странным страшным духом, отличающимся от общего здоровья здания и людей, и его, Мичлова, собственного настроения.

Скоро страх исчез.

Его стоило лишь заменить деталями, незавершённостями, переполняющих дух инсайдера: вот один светильник висит несколько пониже остальных.

«Надо исправить. Скажу электрику».

Там кусок ковролина неплотно прилёг к полу.

«Исправить - плотнику».

Все, что приводило к неудобствам, не ускользало от Мичлова и автоматически устраняло таинства ночи.

«Да, вот, неровная линия плинтуса, хорошо проглядывается, если смотреть вдоль. Исправить!»

Много шуму можно подыскать в противовес притихшему коридору и прийти к выводу - он, безусловно, мыслящий коридор, но идиотически безмозгл и просто пуст…

И вот.

И вот тени потеснились.

И Мичлов от неожиданности сдал несколько назад на коляске, отъехав на дюймы. Что-то наполняло длинный чёрный коридор.

На вытянутой шее - острый взгляд охранника.

Мичлов увидел девушку в длинном светлом кардигане, быстро шагающую к одной из дверей. Раньше он не видел ее.

Она остановилась у номера «87», сунула ключ с активно болтающимся на цепочке деревянным балахоном, крепящимся к нему. Провернула замок.

И вдруг обернулась, бросила взгляд точно в лицо Мичлова. Из сумерек безумного коридора на него взглянули пару блестящих глаз, обрамлённых густотой длинных ресниц.

Мичлов замер, положив ладони на рули коляски, медленно крутнул назад. Теперь его не стало видно сто процентов, но девушка не могла не заметить.

Она не двигалась.

За ним - служебная лестница - если немедленно броситься даже, успеет лишь переместиться на пару - тройку позиций.

Сердце юркало в груди.

Девушка стояла, не двигаясь. И вот рука ее пришла в движение.

Оставила дверь.

Балахон произвёл одинарный глухой стук о полотно.

Она же медленно направилась к охраннику.

Да, - отметил Андрей Мичлов, - на ней светлый длинный кардиган, рубашка и жакетка под ним, но дальше, - под жакеткой, ничего не было.

Это невероятно, но Мичлов точно определил – у неё не было ног.

Девушка парила в воздухе.

Глава 5

10

Мичлов ни туда, ни сюда - не решался двинуться.

Ему чудилось самое страшное, что могло прийти в голову - будто б девушка ползла тихо вдоль коридора, прижимаясь к стенке, в его сторону и скоро их лица, возможно, на одном уровне, встретятся.

Мичлов понял теперь, что коридор этот отнюдь не безопасен, как он сам себя уверял, и, наверное, имеет право на самостоятельную жизнь, хотя бы потому, что он теперь и сам полноправно общался с этим дьявольским коридором и обещал дальше вести себя осторожнее, аккуратнее по статусу и модальности этого живого коридора.

Мичлов дышал в открытый угол, перед собой, в пространство начинавшегося коридора, и ему казалось, дыхание отдавалось назад, словно, на самом деле, сопротивляясь о тело живого, настоящего существенного коридора.

Лицо обдало жаром, и глаза скрутились узлом. Вот-вот что-то должно было произойти...

И когда охраннику пришло в голову, что не она, и не безумный коридор в этом Инессином здании являются главными, а он и Инесса, Мичлов решил, что нечего прятаться, а надо выкатить и спросить у этой девушки что - нибудь об ее же безопасности. В это самое время он услыхал с места, провёрнутого в последней фазе ключа, тронутой и толкнутой дверной ручке, входящей в свой "87" номер девушки, ее смех.

Фигуры сменились.

Мичлов ударил ладонями по резине и выскочил, когда дерзкий конец белого кардигана пропал за косяком номера. Дверь хлопнула, в ней провернулся знакомый замок. Она предотвращала общение с незнакомыми, с ним - служащим - в том числе.

Мичлов проехал два-три метра вперёд так, чтобы удостовериться, что "87" закрыт. Далее он не желал двигаться по коридору, который сегодня так жёстко заставил с собой считаться.

Мичлов бросил взгляд вверх - на ночники, вниз - на пол, вернулся за угол, на лестничную площадку. Там удобнее устроился, обнял себя за плечи и так - скоро уснул.

Ночью он несколько раз просыпался.

Кошмар: перед его лицом, спящим, появлялась девушка, парящая в воздухе, и долго смотрела в его прикрытые веки.

Ее рука приближалась к его голове и вдруг отдёргивалась, как только он пытался проснуться, но ни в каких силах не мог этого сделать сразу.

Тогда он шевелил, чем мог, - кистями рук, бровями, туловищем, перенося центр тяжести с боку на бок и, производя при том, скрипящий звук трущихся между собой деталей коляски. Пытался продраться сквозь сон, и что-то мешало ему.

Сон крепкий не сдавался человеку.

И тогда Мичлов производил сверх нереальные действия, и – получалось пробудиться.

Улавливая ещё, прежние свои гримасничья, глядел в темноту.

За сырым углом, его укрытием, никого не было.

Провернув колеса, смотрел вдоль, начинавшегося отпускаться перед рассветом ледяного коридора, считал - все номера закрыты.

Часов в семь Мичлов вздрогнул от громкого стука ключа в дверях.

Кто-то выходил.

Мичлов высунулся. Сквозь слипшиеся веки увидел - вышла пара молодых.

У мужчины сумка в руках, пошёл вслед девушки, бухкающей в тонких подошвах кроссовках по полу.

Охранник вздохнул глубоко, потянулся, выправляя плечи. Вспомнил дурной сон, тряхнул головой. Издал звук подобный собачьему зеву. И снова чья-то дверь отворилась. Мичлов пододвинулся к краю своей засады, тихонько высовывая голову.

Из номера "87" вышел карлик, переминаясь с ноги на ногу в светлом длинном плаще. Он чем-то напоминал цвет кардигана на той девушке, которая вчера поздно зашла сюда.

Мичлов, не таясь, вывалил из-за прикрытия и смотрел, как карлик удалялся. За собой на колёсиках он вёз огромный, чуть не во весь свой рост чемодан.

- Это, кстати, повод к вопросам! - Отметил хриплым голосом охранник.

Ведь на момент встречи, в номере был зарегистрирован лишь один человек.

«Впрочем, может быть, этот карлик той странной девушке друг?»

«И что тогда в его чемодане?»

Мичлов спустился в фойе и до обеда находился там, потом поехал в ресторан, заказал еду.

Пробыл с полчаса, вернулся на свой пост.

Ему интересно было, когда девушка с "87" выйдет из номера.

Он хотел при ясном свете рассмотреть ее.

Бельевщик Ион проходил как раз мимо двери ресторана, из которого выкатил сытый инвалид.

- Ион, привет!

- А-а! Хелло!

- Спешишь?

- На сушку – больше некуда. - Перед собой служащий катил коляску с сырым бельём.

- Ага!

- Ну, что? Ну, давай! - махнул рукой Ион и потолкал дальше средство труда.

Мичлов не решался сейчас поговорить с ним на счёт номера "87".

«Слишком мифологизирован парень, слишком. Надумает что - нибудь. Здесь требуется холодная голова».

Он подъехал к стойке вахтера.

Спросил как, между прочим:

- Не видал низенького человека сегодня утром, карлика?

Вахтер перегнулся через стойку:

- Кого?

- Карлика в плащевке до колен? - Повторил охранник.

- Нет, - кратко ответил вахтер, - не помню такого.

- Точно?

- Нет, Саша, нет, - я бы сказал.

- Странно…

- Что-то не так?

- Нет, странно…

Вахтер что-то пробурчал себе под нос.

Парадная открылась, вошла Инесса.

Воодушевлённая, на подъёме.

Волнистые проволочные волосы, спотыкаясь о высокий ворот модного пиджака, сползали струйками и складывались всякий раз в исходное положение, как бы голова хозяйки не поворачивалась.

Край шифоновой юбки подскакивал при каждом шаге, доказывая положительное настроение владелицы.

Взгляд Инессы ложился на всякий предмет или человека поверхностно, но четко - сквозь весёлое настроение и вредный характер.

Она бросила взгляд по фойе, выхватывая предметы, расстановку, -интересующее ее.

Работники закивали и приветствовали немедленно, приезжие тащились мимо.

Инесса заметила воина.

Тот скрепил зубы, глаза рефлекторно сузились.

- А! Мичлов! - Махнула она издалека, производя активных полшага в его сторону, но тут же передумав, повернула по своим делам. - Зайдёшь ко мне!

Ее голос был пропитан торжеством, праздником, и приказанием. На ум Мичлову пришло: «удачливая».

Мичлов преодолел порог, который нещадно сотрясал его тело, на пути к кабинету Инессы. Это было неприятнее, чем поднятие на этажи.

Он остановил коляску у кабинета начальницы и решил отдохнуть, подумал: «Не убудет. Подождёт».

Он - нить, паутинка, как ни крути, связывающая ее с теми прекрасными отроческими годами, - школьными, где осталось все: вся честность и весна жизни.

Из кабинета Мичлов услышал звук быстро стукающих каблуков Инессы.

«Каблуки ее так уродуют, неужели она этого не понимает?» - Подумал он и замер в ожидании внутреннего ответа – зачем он это подумал?

В кармане заработала вибрация телефона, от этого Мичлов подскочил.

Поднял.

Инесса спросила: не забыл ли он за неё?

Он спокойно ответил, что вот-вот подъедет. Скоро.

«Может подумать - у неё ко мне имеются претензии?!» - вдруг взволновало его.

Он качнул колесо и медленно направился к кабинету.

Постучал. Главная открыла немедленно. Он успел отметить на лбу ее странные озабоченные вертикальные стрелки - морщинки. Никогда не видел такого.

Отворив дверь, она не глядя на гостя, тут же пошла к своему ореховому столу, и, обогнув его, подошла к окну, открыла форточку и зажгла сигарету.

- Ты куришь? – въехав, остановившись, Александр решил спросить.

- Эт-то пройдёт, - ответила она, с силой выдувая дым.

Обернулась к нему, все ещё не глядя в лицо, а куда-то под колеса его машины, потом окунула едва разгоревшуюся сигарету в стакан с водой, утопив там.

- Мне нужно поговорить с тобой, Мичлов.

Он пожал плечами, усмехнулся:

- Готов, - держал ладони на кругах колёс.

- Не особо приятный разговор, предупреждаю. Ни для тебя, ни для меня. Но он должен был состояться поздно или рано, понимаешь?

«Пока нет», - напрягся воин.

- Ну? - И почувствовал, как к горлу подступил ком. Он не мог даже предположить, какую тему таким началом можно было развить.

- Меня немного не устраивает твой ранг, твоё поведение в моем (она подчеркнула - моем) учреждении. Мне кажется, ты слегка перебираешь. Мне кажется, тебе стоит заниматься сугубо своими обязанностями.

Ничего личного - только долг: мой перед тобой, твой - перед моим, - она подняла руки и провела перед собой, - созданием. Мне, по – прежнему, жаль тебя - да, я сочувствую и все такое. Ты пострадал на войне, что ... и…

Она сверилась с реакцией Мичлова.

Тот был растерян и ещё не готов был как-либо, что-либо отвечать, наверное, и точно, и явно на - унижающее его.

«Попрекать инвалидностью…»

Сердце грохотало.

- Я хотела бы сказать тебе слова благодарности, впрочем, - резко меняя тон, сообщала Инесса, - за то, что ты не изменился особенно. Это очень верное, хорошее, надёжное качество.

Он не мог разобрать сквозь слезы – она при том щедро улыбалась, что ли?

«Это – шутка?»

- Я не думал, что это так…, - начал было Мичлов.

В горле пересохло совершенно, и он уткнулся на испорченный сигаретой стакан воды.

Она усмехнулась ещё более откровенно, в голос, придерживая руки накрест перед собой и, обойдя стол, присев на краю стола, спустила глаза.

Эта усмешка, замёрзшая на ней, была никак не известна ему. И что происходит, он не понимал полностью.

Природа Мичлова подсказывала и возникло стойкое желание гордо подняться и выйти прочь прямо на своих ногах - да! Но при всем желании и мужественности он не мог, не способен был этого сделать. И внутренний голос бездействовал.

- Я не думаю, что это так хорошо - оставаться в неизменном положении… - наконец произнёс он. «Неизменном» прозвучало как «унизительном». Однако и что под первым подразумевалось, он не имел понятия.

Инесска подняла глаза на инвалида. Они сгустились.

Не собиралась опускать перекрещённые на груди руки, продолжила лейтмотив мысли:

- У нас с тобой, Мич, общность - одноклассничество, и это должно оставаться между нами. Никакой другой тайны между нами нет и быть не может, ты понимаешь?

Мичлов приподнял плечи.

«Что тут не понятного?»

- Понимаешь, вижу. Не делай выводов из моих жестов, мыслей, полумыслей в направлении тебя особо значимыми. Ты – тонкий психолог. Но это, может быть, когда-то было, но теперь от этого пух и все…

- Вы не могли бы говорить яснее? - выдал Мичлов, обращаясь официально.

Его стало попеременно бросать то в жар, то обливать холодным потом, он не мог даже начать понимать, о чем речь? Чувствовал - что-то значимое.

- Ты понимаешь, я вижу… Да. Твои записи в нескромной тетрадке про меня и про тебя, могут попасть в чужие руки, понимаешь? И здесь - без обид! - Инесска, наконец, освободила руки, скидывая их вниз и возвращаясь за свой стол.

Там она принялась без стеснений стягивать свой пиджак, оголяя топорщащуюся белую блузу под ним.

Александр наблюдал, как пиджак лёг на спинку кресла, как оголёнными руками до плеч она ещё поправила за плечики его незначительно.

И - ожидала ответ от него.

И он признал:

- Я не думал, что какой-то дневник, дневничок, хе-хе, может быть кому-то интересен…

- В этом мире, жестоком мире, все суют все свои хреновы носы во все хреновы дела. Вот у меня, например, сегодня не очень приятный день.

Меня так же выставили в неприглядном положении и тебе, Саша, логично, покажется, и в том я извиняюсь, конечно, что решила выпустить пар на тебе, мой дорогой товарищ, - заканчивала она, - но об этом все-равно поздно или рано нужно было поговорить.

- И даже если это так, как ты там пишешь, мне хочется, чтобы ты никогда, никогда не писал обо мне и моё имя не упоминал в своих романах, - говорила она, - эта «невинная» тетрадка твоя была просканирована одним из наших работников и передана мне в электронном виде, а именно некоторые, избранные страницы. Что там ещё в ней – страшно представить!

- Вот, значит, как!?

- Вот, значит, так, Мичлов! Имей в виду. Сделай что-нибудь с этим.

- Кто же, интересно это?

- Не важно, дорогой мой, совершенно это не важно. Сейчас не важно.

Ты должен уразуметь только две вещи – не писать, не упоминать меня в своих повестях и второе - забыть, что я такая - сякая была когда-то юной, дурной. Я изменилась, крепко изменилась. Если ты заметил… с тех пор, ты помнишь...

- Когда между нами было…?

- Да! - кратко выпалила она и зло посмеялась - Да, было! Ничтожность была- вот что. Но это было когда? Пятнадцать лет тому назад и более не может повториться.

Ты, пойми меня, мой дорогой друг, что дорог мне воспоминаниями – да, честностью своею, преданностью, верой ко мне, ко всему, и вот, к Родине, конечно, искалечившей тебя, но - и только.

Это, да, неимоверно ценно, но я… Я – другая, и была другой. Мне многого не понять в альтруизме. Не понять и хорошо. Я благодарю свой род, мозги свои, что – не понять мне этого. Если бы ты узнал мою суть, может быть, ты б не стал со мной говорить вообще. Я – страшная женщина.

Мичлов облегчённо вздохнул, как - будто с него скала сошла.

Ему казалось, будет что-то намного круче.

«А все оказалось позади».

- Ты не имеешь сокрытое, - говорила она, - не подразумеваешь циферку в уме, когда общаешься, договариваешься с кем - то, о чем - то… Может быть, не стану отрицать, она у тебя, как у всех имеется. Однако, мала. Не существенна. А у меня – существенна.

Коляска Мичлова качнулась назад. Непроизвольно он крепче ухватился за резину.

Инесса поднялась, громко отодвинув за собой стул, вернулась снова к окну, отвернулась туда и продолжала вполголоса, словно б разговаривая, сама с собой.

- С тех пор, как я испытала стыд, когда тогда, ты использовал меня и прогнал тогда… Ты помнишь. Не важно… Но не пойму, что тогда…, до сих пор не пойму, что тебя не устраивало? Не важно, впрочем…

Я – земная женщина, по натуре, распрямилась, всколыхнулась, как словно б метеоритом ударило меня. Мой мир… я затаилась на время и поняла, что моя любовь... Так называемая любовь к тебе была ошибкой.

Инесса наполовину обернула лицо к слушателю, желая знать хотя бы, внимателен ли он, не ретировался ли?

Мичлов смирно утопал в коляске.

- Так вот, - она продолжила тем же покойным тоном, вглядываясь в фигуры людей по улице, - ошибка в жизни - это как грех, что ли, если мы его слишком переживаем.

Грех же - не грех, ошибка - не ошибка, но если мы его переживаем сильно – это нехорошо. Хотя-я, сказать, - она грустно посмеялась, - эти уникальные твари, - люди... Не оставят без соблазна совершить нечто эдакое, - грех совершить. Иначе беспокойно всем же будет.

Она повернулась вниманием к Мичлову, немо спросив его взглядом. Лицо ее горело.

- Сначала я переживала, - продолжала она, вернувшись в обзор окна, - хотела убить даже себя и это мысль «суи» не покидала меня не только в истории с тобой – с другими тоже такое было, пока я не разрешила ситуацию, не перерубила ее. Чем? Нужно иметь «скрытое».

Напрочь «скрытое» иметь.

Скрытое - взрослое, индивидуальное, эгоистичное, в высшей степени эгоистичное, это присуще, по сути, отдельно каждому человеку, законом физики присуще и прилагается. Пришедшееся по душе. Вот тут! - Инесса поднесла кисть руки к груди, касаясь золотой цепочки и теребя ее.

- Скрытости синоним - двуликость. И она не имеет предела, потому что всегда осознает сама себя. И помощи не требует. Просто надо всегда к ней прислушиваться. Она сама себя боится – да, сторониться - да, потому что двуликость по природе чужда, видите ли, совести, «человечности», видите ли. Но ею, двуликостью, - хочешь – не хочешь, - необходимо вооружиться поздно или рано.

- Но это твоя двуликость, как же применима ко мне? И эта двуликость - она же не вечна? – Услышался хриплый вопрос Мичлова.

Обернулась к воину. Удивление в лице.

Легко потряслась, позабавившись, посмеявшись.

- К тебе она не применима, не переживай, то есть она не грозит тебе ничем.

Мичлов удивился вдруг, зафиксировав ее лик в своём воображении, - как она, действительно, преобразилась.

Что-то невесомое, солнечное, облачное, воздушное, приятное что-то поселилось в ее образчике.

Только теперь он увидел, вспомнил ту измену, и что ей стыдно, стыдно, как стыдно, возможно было за то время, когда он просил после интима покинуть, срочно уйти из своего жилища.

Заставляя обнажать при том ее большое тело, которое она не успевала прикрыть простынью. И ноги, ступни ее, переваливающиеся на бок…

Она уходила, раскрасневшись, как теперь. Торопливо вроде бы.

Обвиняя, все и вся на свете, и больше всего – его, молодого парня, воспользовавшегося ею. И себя обвиняла.

Она одевалась молча в узком коридоре, там. Смысловом коридоре. И знала, что больше никогда-никогда его, этот коридор не посетит. Не потому, что она не желала – потому, что ее более сюда никто не пустит. И дверь не откроет.

«87» - возникла табличка перед глазами Мичлова.

«Обнажать при такой беседе своё лицо?» - подумал он, когда Инесска сейчас прямо поглядела на него, все, продолжая придерживать, теребить золотую цепочку пальцами одной руки.

- Я просто хочу предостеречь от неё тебя тем, чтобы не применять ее к тебе, понимаешь? – Произнесла она.

- Кого? – Переспросил он.

- Не нужны нам с тобой лишние разговоры за спинами. Наше отношение «одноклассник – одноклассница» должны остаться по кой-то мере, степени честными. Я должна знать точно, на что ты теперь способен, без промаха, безответно, на что - я могу положиться.

В наших отношениях не должно быть как в «скрытом» сценарии твоего дневника, например, потенциала какого-то, лишнего накопления тобой твоей силы, может быть, где-то неприятия меня. И меня - тобою. Иначе любая правда, может стать поздно, любая - исчезнет за ближайшим углом.

- Но, Инна, я хотел спросить…, - задался Александр.

- Иди, - прервала она, - сейчас иди…

Мичлов тронул движение и покатил на выход.

- Вау! А ты че здесь? – как только несколько от двери начальницы откатил Александр свою коляску, спросил его Ион, пролетавший мимо.

- Ничего, - задержал воин неопределённым невесомым ответом разносчика белья. Тот похлопал глазами и побежал восвояси.

- Если что, - крикнул, - знаешь, где я!

Глава 6

11

- Знаешь, Мичлов, история делается не массой, она зарождается в какой - нибудь безумной голове, там, где есть «скрытое». И далее, это уже нельзя разъяснить, далее - это носится по ветру.

Сама природа, невесть коим образом, увлекается новаторской идеей. И ничего уже изменить нельзя будет. Меня волнуют наши отношения не как сексуальные, а как ювенильные, нетронутые никем, только мы знаем, что однажды сделали друг для друга, ты - унизив, но поднимая меня саму над собой и делая крепче, смелее меня, я - пожалев тебя теперь.

Мы - квиты и ещё бережём честные воспоминания, а знаешь, как мало в мире ёмких, понятных отношений. И то, что ты инвалид, может быть, так нужно было мне и тебе судьбой...

- Инна, ты желаешь меня видеть послушной куклой?

- Что ты, Саша!

Инесса положила на плечо голову, на губах ее усмешка, а Мичлов не сводил глаз с этой усмешки. Он понимал, что попал в точку, но не хотел договаривать.

Она резюмировала, бросая беглый взгляд на него:

- У тебя свой иммунитет, а у - меня свой. Вот, что хотела сказать.

- Почему, когда мы встретились тогда, на улице, когда я стоял с чёртовой банкой под навесом, ты назвала имя Степана? А потом ещё раз упомянула, что с ним было то, что со мной не стало? Почему?

- Хм.

Помолчала.

- Степан пересёк черту порядочности.

- Что с ним?

- Ты хочешь знать, что я с ним сделала? - Инесса сверкнула глазами, интригуя.

Мичлову вдруг снова стало «87» и образ карлика в длинном пальто тот, который выходил из номера вместо девушки.

- Ты хочешь знать то? - переспросила Инесса. Мягкая ирония.

Мичлов кивнул, подбородок дрогнул. Инесса рассмеялась.

- Не выдержал твой Степан жизни у меня, уехал обратно на свою улицу, побираться дальше уехал, на сво-ободу-у-у! - пропела Инесса, смахивая от губ последнюю тянущуюся гласную.

- Но хоть жив?

- Что значит жив? Жив. Я его не убивала. Ещё чего!

- А он... - Мичлов хотел спросить «не карлик», и подумал, что все же это как-то связанно здесь должно быть.

- Жив, жив, здоров. Через три квартала отсюда, можешь глянуть, сидит с садовым ведром, клянчит. Инвалидишко. Только ты теперь - при работе, уважении, а он - при сутенёрах с красными эдакими носами. В общем, понимаешь. Эго натолкнулось на самое себя. И мы хорошенько, да, хорошенько однажды повздорили. Короче, прогнала я его. Страшная я, не хорошая я женщина.

«Кошка абсолютно искренна: человеческие существа по тем или иным причинам могут скрывать свои чувства, но кошка — никогда», - вспомнил Александр старика Хэма, которого цитировал взводный.

Инесска ещё не знает, каким качеством «сокрытого» владеет Мичлов.

Ещё не знает.

Это пока военная тайна...

***

Он подъехал к номеру "87", огляделся.

Никого. Десять утра.

Некоторый процент жильцов отсутствует по разным причинам: устраивают дела, завтракают, пропустил ранний час - валяются в постели.

Мичлов прикоснулся к шершавой поверхности филёнки "87" и легонько побарабанил пальцами. Тишина.

Он не мог до бесконечности и даже пяти минут пробыть на одном месте, ему нужно было исчезнуть из коридора: кто – нибудь да что-нибудь появится.

Вынул ключи от "87", которые, запасные, выдал ему вахтер для проверки помещения.

Да это было в компетенции охраны.

Он не спешил сунуть ключ, он должен был знать точно – присутствует ли кто сейчас в номере?

Поразмыслив, стукнул деревянной грушей по полотну двери.

Ему послышалось? Оттуда ответили?

Постарался прижаться ухом.

«Эй!»

Он откашлялся, открыто и громко. Теперь и в соседних номерах послышалось беспокойство.

«А это совсем не желательно».

Мичлов сунул ключ в скважину "87", но предварительно:

- Извините! Я должен проверить... Безопасность...

Тишина.

Он решительно провернул ключ в скважине. Легонько дёрнул за ручку, дверь приоткрылась.

Оттуда пахнуло парафином и каким-то аром маслом. Мичлов въехал в номер, прикрывая за собой дверь.

Ничего особенного.

Ясное окно, прикрытое штатными занавесками, чистый белый подоконник, журнальный столик, кровать, а в конце комнаты, у стены - длинный двухметровый ящик, напоминающий гроб, накрытый крышкой, только несколько иной формы, - параллепипед, и ярко обклеенный какой-то бутафорией, серебряная лента, окаймляющая ящик ровно посредине.

«Может быть, в этой комнате ад «скрытости»? Нет, правда – Ад, - подумалось Мичлову, находящемуся ещё под впечатлением беседой с Инесской.

«Нет любви? А и не нужно. Вот - вся любовь!»

Мичлов качнул вперёд.

Оглядел ещё раз комнату на наличие чего - нибудь особенного, подозрительного.

«Кучка одежды за шкафом, зачем-то», - отметил он.

Одежда такого же разнообразного цвета. «Разношёрстная». Настолько разнообразна, что временами казалось это куча – не куча - набор каких-то цветных лент, перевязанных коим-то образом друг с другом.

Он бросил взгляд на обувную полку и увидел те самые туфли на длинном каблуке, те самые, которые видел на карлике и подобного размера ещё пару лёгкой обуви, ниже - ботинки.

«Значит, они могут быть дома?» - осенило Мичлова, и по волосам пробежал сквозняк.

Но комната пуста и из ванной открытой - ни звука.

Он дал ещё вперёд, желая убедиться, что в полураскрытой туалетной комнате, правда, никто не прятался.

Остановился, понимая, что действовать нужно диаметрально не так: не стоит присматриваться, выискивать что-то. Нужно производить уверенные движения. В конце концов, он тут не вор.

И если теперь кто - то появится, это может сильно напугать их обоих - две стороны, его и, например, карлика того или девушку.

Мичлов поглядел на ясный дворцовый свет, льющийся из окошка.

Источник успокаивал, настраивал на хороший лад.

Мичлов качнул колеса в направлении ящика, одновременно заглядывая в сторону отпёртой ванной комнаты. Добравшись до ящика, он приложил руку к боковине его.

Ящик стоял на двух стульях.

Почему он и напомнил сразу Мичлову гроб.

Ящик был обит ситцевой цветной тканью некоторыми разнообразностями. Что-то в стиле обработки даже было забавным: практически не повторяющиеся лоскутки, а посредине, как уже говорилось, серебристая широкая полоса.

«Артисты, да и только».

Он переложил руку на эту полосу.

Это была полоса из тонкой алюминиевой фольги. Теперь он понял.

На ней в некоторых местах отчётливо - отпечатки пальцев, но все же чувствовалось - кто-то старался редко прикасаться к этой полосе, оберегая ее, видимо, так как в одном месте тот кто-то тщетно пытался стереть нечистые следы на ней.

Мичлов провёл пальцем по тонкой линии раздела корпуса ящика и крышки его. Ногтем постарался подцепить гробовую крышку, приложил усилие, - крышка была лёгкой и поддалась тут же.

«Вот где «сокрытое» - истинно!» - успел подумать Мичлов и, сунув пальцы в промежность ящика, поднял крышку.

Что произошло дальше? Крышка с грохотом свалилась на пол, и это ещё более усилило то, что Мичлов увидел в гробу.

Ровно наполовину его, в верхней части лежало тело, сложенные руки крест накрест на груди помятой рубашки, и восковое, совершенно бледное, неживое лицо.

Но это лицо точно принадлежало некогда живому человеку!

Или теперь живому человеку.

Охранник видел, как по нему протянулась линия недовольства.

И это лицо было седовласой ведьмы...

Он всматривался в каждую чёрточку ее, и не мог не заметить, как тонкие ноздри мумии вздрогнули.

Мичлов подался назад, коляска как - будто налетела на что-то позади, подалась и перевернулась. Перевернулась, перебрасывая через себя инвалида.

Мичлов перелетел своё обывательское место. Снизу вверх на него домиком упало кресло, обмякла и скатилась ковриком седалищная тряпка ему на глаза.

Он пополз прочь, тянучи под собой ковёр и тот собирался волнами под его подбородком.

Мичлов подтянулся на руках. Краем глаза померещилось, что из чудесного цветастого гроба выглядывало тело, лицо ведьмы и смотрело на него.

Разодрав один палец в кровь, Мичлов карабкался изо всех сил к выходу. Ему удалось пересечь порог "87" и выползти наружу. Он ударил в дверь позади себя ногой, замыкая ее, пополз дальше, больно царапая руку плоскостью ключа от "87", крепко сжимая его в ладони.

Наконец, остановившись между соседними номерами, убедившись, что никто так и не появился в коридоре, он перевёл дух, вытянул платок из брюк, отёр пот с лица.

Сердце, атрофированные ноги ожили - он чувствовал в них болезненную опасную негу, словно отсидел их, а стоило им отлежаться, может быть, стоило б подняться. И он встанет на них и побежит отсюда прочь.

«Чудо, может быть какое?»

Дверь "87" распахнулась.

Мичлов мгновенно прилип спиной к стене, как - будто это могло спасти. Из номера никто не появился.

И вдруг из "87" выкатилась коляска. Выкатилась таким образом, как - будто б ее кто-то вытолкнул. Коляска крутнула башмаками колёс нелепо, замерла.

Дверь после этого захлопнулась.

«Где жила Берта и ее мама, - подумал он, - ответа на удар не последовало от коляски. Значит, их не было дома».

Мичлов подтянулся, присел, выставив ногу вперёд. Ещё долго сидел, прижавшись к стенке, соображая что-то, пока в коридоре не появился Ион. Бельевщик помог ему взгромоздиться на кресло.

Мичлов молчал на все вопросы, отводя всякий даже намёк на то, что могло произойти с ним в связи номером "87", что видел, что пережил он.

Мичлов желал довести дело самостоятельно и он, как никогда почувствовал это нечто то «скрытое», скрытое в себе, о чем говорили с Инессой, рождённое теперь заново.

«Скрытое», затаённое, заострённое, двойственное, желающее выжить непременно, индивидуальное, тайновидное, эгоистическое, теперь наверняка в себе существующее - это он представил себе так, и поклялся проявить сие на свет Божий, просушить, чего б это не стоило!

«Историю человечества, как самую примитивную историю твоих же соседей, - вспоминал он слова Инессы, - делает не масса, не народ какой-то. А какая-то тут и здесь находящаяся оголтелая голова, внушившая сама себе, развившая тоже самое, - внушённое, поселившая в себе однажды какую-то неформальную, ненормальную мысль. И дарящую теперь налево и направо от всею себя, от всею своею души, напролом, от всего своего радостного сердца близким, что пришло ей. Так делается история...»

- Чего ты, дружище? – не отставал Ион, тревожась не на шутку состоянием бывшего вояки, доставляя Мичлова в его комнату.

Он не мог не заметить, как Мичлов пытается, скрипя зубы, совладать со своим вулканически трясущимся телом, глазами, выражающими нечто непонятное, - не сокрытый ужас, волнение, коснувшееся глубин нервов.

Ион закрыл за собой дверь комнаты Мичлова, сопроводив его на кровать, удаляясь временно, отпуская ручку двери снаружи, останавливаясь и вытирая совершенно вспотевшие ладони о собственные брюки униформы, - произнёс:

- Значит, и он это увидел…

Глава 7

12

Почти весь день Мичлов провёл в кровати. Пульт от телевизора перебрасывался из руки в руку. Смотрел бессмысленно, думая об обещании, данное самому себе в том, что кровь из носу - разберётся с задачкой "87". Он годен, чтобы с ним обращались без всяких условностей и теорий о «сокрытом» тайновидном и прочее. А дневник - порвёт. Он - не шут. Он уменьшил звук в телевизоре, взял в руки пресловутую тетрадку, открыл на первой странице. Запись датировалась вторым днём его поступления на работу в гостиницу. Буквы прыгают в неровном почерке. «Сокрытое? Ха-ха», - подумал. Вот почерк выравнивается и строится каскадом, выдавливая, будто некоторые буквы из середины слов крайними. «Сокрытое» имеется в не меньшей массе, чем в Инесске, например». «Ничего - своей внешностью, паров дорогих духов… Ультрамодная одежда, сапоги в ботфортах. И что? Одна власть». Мичлов, покрякивая, постанывая, приподнялся на руках в кровати, переместился в кресло, посидел в нем с полминуты и отправился к окошку. «И ничего угрожающего жизни и карьере нет в том». «Вот в "87" – то делаются какие - то невообразимые дела». Между тем, Мичлов заметил, как из гостиницы вышла девушка и прошла к такси. Она обернулась и посмотрела на него. Мичлов отшатнулся, коляска качнулась, но не отвёл взгляда. Что-то весомое, значимое было в ее внимании, перемежающееся в насмешливый, игривый, издевательский тон. Это была девушка из "87". Ее лицо – копия той ведьмы. Дверь такси открыл швейцар. Она подняла руку и ему, Мичлову, никому более, махнула кистью, чуть кивнув. Он бы ни за что не поверил в это, если б точно не знал, что окружён глухими стенами. Ее жест был настолько выразителен - даже швейцар обратил внимание, в каком направлении светил ее взгляд. Она села в машину. Игра: Мичлов – «87» - девушка в красном кардигане - Мичлов. Все начиналось и заканчивалось им. Он уселся ровно в своём кресле, глубже, укладывая спину под тупым углом, откидывая голову назад. «Если их там целая банда? Карлик, она и переполовиненная ведьма, а я один?» И Мичлов ощутил снова чувство жгучего азарта, - взяться за дело и довести его до логического конца. Это стоило в необходимость доказательства своей осведомлённости и успешного характера исполнения своей работы, это стоило, чтобы утереть нос всем и Инесске в том числе. Это стоило именем того, чтобы доказать и самому себе... «Что?» Никаких сомнений или тайн нет. Он все ещё тот - оставался со времён фронта, - открытый, истинный человек, без притворств, безо лжи, и отважен. Мичлов проторчал остаток дня в своей комнате, не было желания выехать к обеду. Лишь к вечеру он собрался в ресторан перекусить. Резина на коляске тянет лихо, запах солидола - смазка на осях. Подъехал к двери, остановился у низкорасположенного зеркала, поправил ворот на рубашке. Глядя себе в глаза, в примятое лицо, выглядывающую снизу лежанку на седле, подумал: «Если б я знал, что докачусь до такой жизни». «Этой жалости только поддай пищи...» Оттолкнувшись от своего отражения, развернувшись, тронул ручку двери. В ресторане, служебном отделе ел медленно, вдумчиво. По ходу прибытия знакомых, кивал, приветствуя. После - долго сидел в фойе, провожая гаснущий вечер, встречая зажигающиеся огни рекламных вывесок, лица спешащие домой, - в семьи - мужчин и женщин. Все эти лица объединялись в общее привычное движение обычного летнего вечера, и Мичлов думал, что это иллюзия во благо - не думать о чем-то личном, заковыристом, заиленном старыми тихими приливами когда-то шумной, жизнерадостной буйной реки. «Самое пошлое слово – пенсия», - вспомнил он слова Хэма. «Я и не знал, что будет так...», - механически летало в нем. К спинке коляски Мичлова что-то прикоснулось. Он и бровью не повёл. Он глядел в отражение тёмного стекла, за которым - внешний мир, и увидел ту, которую видеть было невозможно. Мать ушедшая, разглядывала сына. - Что они с тобой сделали? - спросила она. - Ма... мама, - не открывая рта, говорил Мичлов. - Ты... Я же просил... - Сашенька, дорогой мой, что они с тобой сделали? - Ты не видела меня таким. - Милый мой, мы все всегда рядом. Мы в этой и той твоей, вечно повторяющейся жизни. - И ты - жива? - Жива. Я ещё маленькая, чтобы тебе сказать что-то. Я жива. Нужно быть дисциплированным, помнишь? - Да, ма, я помню – не унывать. - Вот так я и жива... - Ты один. Что же они сделали с тобой? Мичлов опустил глаза на то место в отражении, где должны были б стоять его молодые крепкие ноги, на то место, где теперь лежала одна, и то, где в трубочку брюк, обездвиженная столбиком была другая. И мать глядела туда же. «Самый крепкий, самый умный, самый сильный и самый здоровый сын». «Все правильно..., - держался Мичлов, - все правильно... Ещё немного...» Образ испарился, и та лёгкая рука, невидимая и не ощущаемая более никем - только им, прикоснувшаяся было к спинке, его коляске исчезла. Позади него, голова вахтера за стойкой с отдельной лампой. Читает что-то. Под ним кафельный пол, взявшийся за свою работу - отражать точечные диоды большой люстры потолка, справа за его спиной - лестничка, из трёх широких ступеней, приглашающая гостей в номера. Мичлов развернулся на коляске. На часах половина одиннадцатого. Самое то время! Вахтер не заметил фигурных движений коляски Мичлова, и только спустя время бросил взгляд на то место у окна - инвалид уже уехал. Мичлов двигался в направлении, о котором думал весь день. «Дорогой мой товарищ, - вспоминал он слова одного военного из палаты госпиталя, когда внимание уперлось в обездвиженные его ноги, - никогда не смотри цели в лоб. Этого она не переносит. Делай все без ломки, но делай это настойчиво». С соседней койки молодой человек с вынужденной вялостью речи (от последствий наркоза, бесконечных операций), будто заговаривая сам себя, повторил: - Да, не нужно смотреть цели в лицо. Она жёстче, чем мы. Мичлов поднялся на третий этаж. Коляска проехала вдоль. Остановился. Вдалеке от угла, из которого он только что выехал на полу какой-то странный светящийся предмет. Он то вспыхивал, то угасал. Половина коридора - в темноте. Этот светящийся предмет - напротив "87". Коляска Мичлова постояла в нерешительности, двинулась. Он подъехал к электрощиту, открыл и щёлкнул прерывателями. За спиной - прилив ощущения тепла и безопасности. Предмет, лежащий на полу и светящийся нигде не наблюдался, и когда уже Мичлов переводя дух, подумал о том, что это могло померещиться, посмотрел себе под ноги и увидел этот светящийся странный предмет. Это было похоже на планшет и он висел в воздухе, трех-пяти сантиметрах. Поверхность непроглядная, матовая, и как-то искажена изнутри, а сквозь этот параболоид прорывались и мутно точечно светили разноцветные диоды. Кажется, можно было бесконечно глядеть на это чудо. Мичлов боялся и пошевелиться. Наконец, перевёл взгляд в лоно коричневого коридора, расставленных по сторонам в шахматном порядке дверей. Медленно развернул кресло и подъехал так, чтобы планшет оказался под рукой. «Это игра какая-то, что ли?» Планшет качнулся. «И что говорить о людях, раскидывающих по этажам бумажки, квитанции, о криках, громких разговорах, когда здесь такая штука!» Мичлов наклонился, чтобы прикоснуться к планшету, но лишь просидев, таким образом, с минуту, не решился ни на что. Планшет какое - то время оставался на месте, но вдруг пустился в равномерное плавание в горизонтальной плоскости. «Механизм какой-то». Стукнула дверь, и из дальнего номера вышел молодой человек, он пошёл прочь от Мичлова, притормозил инерционно, двумя шагами назад вернулся, спросил: - Вы не подскажете где здесь буфет какой-нибудь? И работает ли он? Не услышав ответа, молодой человек, махнул рукой, удалился. «Ага, - думал Мичлов, полностью погрузившись в летающий механизм, - значит, на магнитной подушке держится!» Планшет, словно в подтверждение догадки, дрогнул и стал болтаться с все более увеличивающейся амплитудой. Мичлову оставалось только водить слева - направо головой. «Эта штука может быть чрезвычайно опасной и, черт ее знает, не взорвалась бы». Планшет приостановился и лёг на пол. «Ага. На мысль, значит, реагирует!» - Что ж ты за штуковина такая? - Перебивчиво произнёс безоружный охранник. Планшет снова дрогнул, давая понять, что слышит. «Сумасшествие!» Мичлов тысячу раз пожалел, что поднялся сюда, но любопытство не отдавало отчёта. - Кто ты? - спросил Мичлов. Планшет поднялся, повис и развернулся, качнулся в значении «да». Инвалид почувствовал, как взмокла спина. - Ах, дорогая штука, если бы я поднялся бы! Если бы. Я бы таких дел наворотил. Планшет ответил «да». - Я бы вылетел к чертям из всех этих клеток на волю. На волю бы, - продолжал воин. «Да» - Ответил планшет. «Если ты хочешь знать, можно ли довериться, просто доверься!» - вспомнил Мичлов слова Хэма. Мичлов услыхал звук. Он не мог пока понять источник этого звука, но он исходил точно не из планшета. Планшет же затрясся мелкой дрожью, требуя внимания только себе. «Нет никого и ничего, кто мог бы освободить тебя из собственного плена!» - А ты как маленькая собачка, - сказал Мичлов. Он качнул колеса и направился вдоль коридора, уминая под собой шерстинки ковролина. Планшет плыл рядом. - А со мной - вниз? Планшет не отвечал. - Я буду звать тебя Арчи...,- волнение подступило к горлу Мичлова, он вспомнил полевую собаку, которая погибла на войне, завалившись разбитым телом в окоп. - Хорошая была собачка, - воин перевёл взгляд на планшет. - Что же ты делал у "87"? Что за секреты такие у вас там? «Не хочу отвечать». - Ладно, - подумал воин и повторил, - ладно, разберёмся позже. «Никогда». «Может мне уйти?» - Хотел, было спросить Мичлов, но увидал, что планшет сам удаляется от него. - Эй? Планшет остановился. «Ну?» И вот снова повторился тот незнакомый звук. Охранник услышал – что-то упало, он обернулся, развернул коляску и поехал к лестнице. Там что-то блестело. Он разглядел колье, покрытое драгоценными камнями. Едва не выпадая с коляски, поднял его. Оно горело сказочными изумрудами. - Вот это да! - Мичлов и поглядел на место расставания с планшетом. Его не было. Сокровище было помещено в карман. Он не знал, что с ним делать, и откуда оно явилось. «Кто-то выронил». Всю ночь вертел драгоценность в руках, а потом заснул, спрятав ее под подушку. Снилась яркая радуга, солнце, засевшее в колоски пшеницы и он, сидел в зацветшем поле в своей коляске. Утро отозвалось радостно. Только пробудившись, вспоминая прошедшую ночь, Мичлов сунул руку под подушку и нащупал колье. Оно цеплялось камнями за простынь, будто не желало оголять свою красоту на свет дня. Вытянув его, Мичлов принялся разглядывать его с превеликим удовольствием. Он находил колье ещё более привлекательным, красивее, чем мог рассмотреть раньше. «И тот Арчи – планшет. Все так совпало. Кому расскажи – не поверят». Непременно хотелось знать цену этой вещи. «Что если продать, можно было б и комнатушку купить…» Александр выехал на завтрак. Инесса, проходя мимо, притормозила. И со спины видно было - у Мичлова сегодня отличное настроение! Она подошла, взялась за спинку коляски. - Проверь сегодня тамбур возле чёрного входа! – Дала приказ. - А…, - он хотел спросить: не терял ли кто-нибудь что-нибудь, но передумал. - Что? - Да, нет, ничего. Колье камнями играло даже там, в кармане, раздирая мир насыщенным мольбертом, готовое служить и служить прекрасным чувствам своему новому хозяину. Не заметил, как день ушёл. Он знал всякую червоточинку сокровища, всякий изгиб, арку, изучил цепочку и миндалевидные подвески. В два часа ночи проснулся. Под всеобщий храп и сопение гостиницы, оделся, сел на коляску, отправился к Арчи. Как и в прошлый раз, прошлую ночь Арчи лежал у "87" под грузом тьмы и блистал цветными индикаторами. Как и в прошлый раз, Мичлов отправился к электрощиту, чтобы включить свет по всему коридору. И, как в прошлый раз, планшет оказался под его ногами. Арчи заговорил первым. Их разговор со стороны можно было наблюдать, как живое реагирование живого человека - охранника на разные движения плавающего низко над полом механизма - планшета. Движения, которого, в свою очередь, хорошо понимал Мичлов и научался разбираться в оттенках этих макро и микро движениях. Таким образом, между ними происходил настоящий диалог. - Ты сегодня особенно счастлив? – Спросил Арчи. - С чего бы? – Посмеялся Мичлов. - С той вещицы, что вчера перепала тебе. Ведь она больших, наверное, денег стоит, а тебе деньги нужны. - Хм. Не более чем кому. - Тебе особенно. Я вижу. - Знаешь ли, Арчи, как трудно перед всеми ежечасно заискивать. Еще эта Инесска… - Кто такая Инесска? - Инесска - женщина, которая любила меня раньше и однажды была со мной. Это давно, давно было, очень давно. Уродливая баба этакая с длинными руками и ступнями сорок четвёртого размера. - С ним придётся когда-то расстаться, не правда ли? - С чем? - Колье. Ты попробуешь воспользоваться своим правом и продать его, не так ли? - Я буду беречь его, держать всегда при себе. Он – жизнь моя. - Ты говоришь о компромиссе с собой. Не лги мне и скажи, что в тебе не так? - Эх, Арчи. Зачем это тебе? Если бы я имел вот таких штучек несколько, разве б якшался я с низкими, подлыми? Разве я – это я? - Ты отрицаешь свою прошлую жизнь. А не задумывался, что мог прийти к тому же результату, даже, если бы не твоя нога, к этой же инвалидной коляске другим, параллельным путём пришёл бы? И оказался б так же здесь, со мной. Это колье, эта дрянная золочённая штуковинка стала индикатором на вшивость. - Не понял. - Я тебя озадачил? - Не знаю. Надо думать. Мичлов потянулся за колье. Оно царапалось под рубашкой. Из-под рук скользнуло вниз и упало на колени. Он трепетно схватил его тут же, но оно, словно играясь с ним, напротив, чтобы удержаться в руках, подскочило, отворачиваясь от его скорых пальцев, и соскочило на пол. Сверху раздался смешок. Мичлов накренился, потянулся к своей драгоценности, поглядывая на активно прыгающий из стороны в сторону планшет. И снова услышал смех, исходящий откуда-то сверху. Но, не останавливаясь, воин ловко поддел колье и скрыл его в своих объятиях. Теперь было интересным: откуда шёл смех? Он поднял голову и увидел прямо над собой старческое лицо той ополовиненной ведьмы, которую четыре дня назад тому нашёл в ящике комнаты "87"! Мичлова трухнуло так, что колеса коляски чуть не выскочили из осей. - Смешной ты, - произнесла над ним Ведьма и сморщилась. Мичлов бросил руки на колеса и изо всех сил рванул вперёд. Методичные, ровные, слаженные движения удивили бы его самого. Сначала он добрался до лестничного пролёта, потом чудесным образом проделал то, о чем и мечтать не мог, - схватился за перила, и перебирая руками, протащил коляску вместе с собой, грохочущую и изнывающую от скрипа деталей и вырывающихся наружу колёс. Таким образом, добрался на второй этаж. От шума повсюду стали открываться двери. А он не упускал из виду седую голову старухи, внимательно следящей за ним. Она неторопливо плыла вслед. Доскакав до первого этажа, он бросился со всех пальцев по корту колёс в своё логово. Он залетел туда скорее коляски, а она инерционно протащила его дальше. Залез под матрац – достать гранату. Коляска давно выскользнула из-под ног. Мичлов повис на краю кровати и лишь теперь ощутил, как страшно болит все тело от множественных ушибов, как ноют вывороченные кисти рук, и в голове - дикий шум. И тут, вспомнив о драгоценности, молниеносно обхватил свою грудь, нащупывая колье. Его не было. Спустя ещё полчаса Мичлов, вглядываясь в сумерках в дверь, заметил, как ручка ее дрогнула и опустилась: кто - то желал проникнуть. Он, кажется, даже услышал чью-то речь. И тот, кто что-то произнёс, глухо, невнятно решил оставить все в покое. За дверью что-то упало. Мичлов услышал под окнами цоканье женских каблуков, торопящихся куда-то. Наконец, воцарилась тишина. Обезоруживающая и владеющая всем до восхода Солнца.