Предложи мне любовь

Глава 1

— Ты чё, опять котлету в компот уронил?! — орал Вадик, глядя на то, как Мишка, не попав вилкой по тарелке, уронил еду в стакан.

— Я не уронил, она сама нырнула, — Мишка пожал плечами. — Типа: «О, тёпленькая ванна» и полетела!

Столовка гудела, как улей. Столы шуршали подносами, воздух пах перловкой, хлебом и чем-то подозрительно подгоревшим. А Лёша сидел среди всего этого весёлого безумия, широко улыбаясь и отпивая сок прямо из коробки. Без трубочки. Как король.

— Лёш, ты где коробку нашёл? — спросила Даша с соседнего стола, скривившись.

— У таинственного старца у входа. Сказал: «Возьми, достойный» — и исчез в тумане, — подмигнул Лёша, и вся компания заржала.

Ему и правда шло всё это: легкие шуточки, смешные истории, подколы без злобы. Он перевёлся к ним в середине осени — вроде только пришёл, а уже свой, как будто всегда тут был.

Высокий, загорелый, с вечно растрёпанными волосами и синяком под глазом после последней игры. Капитан школьной хоккейной команды, но без звездной болезни. Наоборот — если кто-то толкал мелкого на перемене или выливал кефир в рюкзак, Лёша сразу вставал между. Даже если это была страшная, как жизнь в общаге, десятиклассница Снежана с чёрной тушью под глазами.

— Я бы за тебя замуж вышла, если б ты не был такой… хоккейный, — выдала Лена и уставилась на него, как кот на сосиску.

— Сорян, Лен, моя жена — шайба. И у нас серьёзные отношения, — Лёша подмигнул, а Мишка фыркнул так, что из носа пошёл компот.

Лёша откинулся на спинку стула, сцепив руки за головой.

— Ну чё, кто сегодня на физре сдаёт вместо меня челночку? — хохотнул он.

— Только если ты мне за это сам котлеты носить будешь, — фыркнула Даша.

Лёша усмехнулся, но взгляд его вдруг зацепился за что-то в стороне. У окна, словно в отдельной реальности, сидела девушка. Одна. Длинные рыжевато-медные волосы мягко падали на плечи и спину, как языки огня. В толстовке с капюшоном, натянутом почти до щёк, она выглядела так, будто защищается от мира. Обтягивающие джинсы, серёжка в ухе, несколько тонких колец на пальцах. Не то чтобы готка, но будто из другого фильма.

Она не ела — просто сидела, уставившись в окно. А потом, очень медленно, повернула голову к левому плечу… и что-то сказала. Вполголоса, будто кому-то. Кого рядом не было.

У Лёши по коже пошли мурашки.

— Слышь, а кто это? — спросил он, кивнув в её сторону.

За столом наступила тишина, как будто кто-то резко выключил звук. Даже Вадик не жевал.

— А, она?.. — наконец пробормотала Лена. — Это Настя.

— И?..

— У неё… ну… проблемы. С головой, — тихо сказала Даша, будто боялась, что та услышит с другого конца зала.

— Чего?

— Ну, короче, она странная. Не общается ни с кем. Разговаривает типа с «кем-то», как будто он рядом. На психотерапии вроде была. Или в стационаре.

— У неё что-то случилось, вроде родные в аварию попали, — буркнул Мишка. — С тех пор вот...

Лёша смотрел на Настю, и ему не было смешно. В её лице — отрешённом, сосредоточенном, словно она общалась с кем-то, кого никто больше не видел — было что-то пугающе грустное. И красивое. И одинокое.

— С ней лучше не связываться, — добавила Лена. — Говорят, однажды на перемене кому-то сказала, что у него «аура черная». Потом у того парня аппендицит вырезали. Совпадение? Не думаю.

Марина сидела напротив, будто случайно, хотя выловила свободное место раньше всех, едва началась большая перемена. Её длинные, светлые волосы были аккуратно перекинуты на одно плечо, а взгляд, полный надежды и притворного равнодушия, то и дело цеплялся за Лёшу. Она кокетливо моргала, чуть улыбалась, касалась пальцами кулона на шее, который, как она надеялась, блестел ровно под тем углом, чтобы привлечь его внимание.

— Лёш, ты что, правда хочешь в шахматный клуб? — спросила она с интонацией, будто речь шла о татуировке на лбу. — Это же… ну… скучно.

— Мне интересно, — спокойно ответил он, не глядя на неё. — Там тихо.

Марина моргнула ещё раз, но теперь как-то сбито. Она не понимала: он её игнорирует или просто... такой? Слишком вежливый, чтобы оттолкнуть, и слишком отстранённый, чтобы подпустить ближе.

— Ты мог бы поучаствовать в школьном КВНе. С твоим чувством юмора — сто процентов бы порвал зал, — не сдавалась она.

— Наверное, — пожал он плечами. — Но боюсь, что тренер не одобрит и всю юмореску отобьёт.

Её улыбка чуть дрогнула. Как будто снова: что-то в этой «магии» было сломано. Не работало. Она привыкла, что парни смотрят вслед, замедляют шаг, начинают говорить глупости, лишь бы задержаться рядом. Но Лёша… просто ел свою картошку и изредка кивал, слушая других.

А потом снова посмотрел на Настю.

Не на Марину — блистающую, живую, как обложка глянца. А на ту странную девочку у окна, которая, кажется, не замечала никого.

И от этого Марине стало холодно. Не от ревности — от непонимания. Как будто в их привычный школьный мир, где всё было понятно и разложено по полочкам, кто-то вставил странный, чужой кусок пазла. И этот кусок смотрел на Лёшу.

Лёша фыркнул, но продолжал смотреть на Настю. Она вдруг повернулась — прямо к нему. И их взгляды на секунду встретились. Что-то в этой тишине между ними было громче, чем все крики столовки.

Настя медленно повернула голову. Медленно, будто под водой.

И посмотрела прямо на него. Лёша встретился с её взглядом — и не смог сразу отвести глаз. В её глазах не было ни страха, ни злости, ни интереса. Только пустота. Такая, от которой по спине ползёт холод. Пустота, в которую можно упасть, как в колодец, и больше не выбраться. Затягивающая. Засасывающая.

Словно она смотрела сквозь него. Или видела кого-то за его спиной. Он напрягся. Но не отвернулся. Настя смотрела на него секунд пять — может, семь — но для Лёши это ощущалось как вечность. А потом… снова повернула голову к левому плечу и что-то тихо произнесла. Почти одними губами. Ни звука. Только движение — медленное, обыденное, как будто рядом с ней действительно кто-то был. Невидимый.

Лёша проглотил ком в горле. Было в этом что-то нереальное. Странное. И... почему-то страшно жалкое. Не жалкое, как «фу, неудачница», а как… «я бы хотел помочь, но не знаю, как». Он вдруг почувствовал, как внутри что-то сжалось. В груди — будто тонкая резинка натянулась и щёлкнула.

— Погнали, народ! — крикнул Вадик, вскакивая с места.

— Пятый урок же химия, — простонала Даша. — Опять эта ведьма с маркером!

Все загудели, столовка зашуршала подносами и голосами, как улей перед бурей. Кто-то громко чихнул, кто-то подрался за булку.

А Лёша всё сидел. Смотрел на Настю.

— Лёх, ты с нами? — окликнула Лена.

Он встрепенулся.

— А? Да, ща.

Звонок протяжно прозвенел, резанул по ушам. Как выстрел. Все начали высыпать в коридоры, переговариваясь, смеясь, кто-то пнул стул, кто-то расплескал сок.

Лёша встал, но ещё раз бросил взгляд к окну. Настя не пошевелилась. Не повернула головы. Только пальцы на её руке медленно сжались в кулак. Как будто что-то или кто-то рядом только что сказал ей нечто… важное.

Глава 2

С самого детства лёд звал его. Маленький Лёша стоял у окна, прижимаясь лбом к стеклу, за которым неспешно падал снег. На дворе уже замер пруд — гладкий, словно зеркало, сверкающий под утренним солнцем. Мальчик подпрыгивал на месте, не в силах сдержать волнение.

— Ма-а-ам, — протянул он, уже натягивая шерстяной свитер. — Я на каток. Только чуть-чуть, ладно?

— Лёшенька, опять ты… — Мама вздохнула, подавая ему варежки. — Шапку не забудь. И не больше часа! — строго добавила она, но, увидев, как горят его глаза, улыбнулась.

Пруд был местом встречи таких же, как он — ребят с коньками на плечах, с клюшками, с румяными щеками и безмерным азартом. Они гоняли шайбу, падали, хохотали, спорили и забивали в импровизированные ворота из старых рюкзаков. Лёша забывал обо всём: холод, синяки, сбитые коленки — ничто не имело значения, пока под ногами пел лёд.

Когда спустя месяц отец вернулся из долгой командировки, он подошёл к окну, глянул на сына, вихляющего на коньках, и тихо сказал:

— Похоже, у нас дома растёт хоккеист.

На следующее утро он сказал коротко:

— Собирайся. Поедем кое-куда.

Так Алексей оказался в секции по хоккею. Просторный зал с резким запахом льда, блестящая амуниция, серьёзные лица парней постарше — всё это казалось ему настоящей сказкой. Ему выдали форму — большая, немного громоздкая — и впервые натянули на голову шлем.

— Удобно? — спросил отец.

Лёша кивнул и прошептал:

— Это как... доспехи.

Он схватил клюшку, будто это была часть его самого. Первая тренировка прошла на одном дыхании. Он упал, получил подзатыльник от шайбы, заехал кому-то в колено, но улыбался так, словно выиграл кубок. Вечером мама пыталась осмотреть его ушибленное плечо, но Лёша только отмахнулся:

— Всё хорошо, правда! Это... по-настоящему!

Шло время. Он уже ходил в школу, но дни делились для него не на уроки, а на «до тренировки» и «после». Он бегал на стадион, не жалея сил, и тренер скоро заметил: мальчишка с горящими глазами, упрямый, техничный, с явной жилкой лидера.

Но в школе терпение учителей быстро подошло к концу. Родителям звонили всё чаще: то не сдал реферат, то не написал контрольную, то опять забыл тетрадь.

Однажды вечером мама налила в кружку чай и устало села на кухню.

— Саша, — сказала она отцу, — так не пойдёт. Он совсем не учится. А если не поступит никуда?

— Ты видела его на льду? — спокойно ответил отец. — Он там живёт. Он — это хоккей.

— Я всё понимаю… — она опустила глаза. — Но ты тоже пойми меня. Он должен вырасти не только спортсменом, но и человеком.

Долго говорили. Спорили. Шептались, чтобы сын не услышал. В конце концов нашли компромисс: перевести Лёшу в школу, где есть профильный уклон, где поймут, поддержат и помогут совмещать спорт с учёбой.

На следующее утро отец объявил:

— Сын, собирай портфель. С понедельника — в новую школу.

— А что с этой? — удивился Лёша.

— Там, говорят, тебе тесно. Пора двигаться дальше.

Мама, как всегда, не удержалась:

— Но учиться ты всё равно должен. Не забывай. Образование — это база.

— Ма, — устало улыбнулся Лёша, — ты всегда говоришь, как будто я в шахту собрался.

— Просто я твоя мама. Я должна переживать.

Лёша подошёл и обнял её за плечи.

— Всё будет, мама. Обещаю. Но сначала — игра.

Слава летела впереди Лёши, точно птица, обгоняющая поезд. Уже через пару недель весь город знал: «Голицын перешёл в новую школу». Кто-то удивлялся, кто-то кивал с уважением, а кто-то просто завидовал — ведь про него говорили не только как про хорошего парня, но и как про парня, подающего большие надежды в спорте.

— А, это тот, что в «Соколах» играет? — спрашивали на улицах.

— Да-да, Алексей Голицын. Говорят, им даже тренер из области интересовался…

В новой школе Лёша появился уверенным шагом, с клюшкой за спиной и вечной полуулыбкой на лице. Он ни минуты не сомневался, что всё будет хорошо — так всегда было. Он был из тех ребят, у которых будто внутри встроен магнит. К нему тянулись. В первый же день с ним заговорили одноклассники, учитель физкультуры хлопнул по плечу, а девчонки в коридоре начали перешёптываться, когда он проходил мимо.

— Я тебя знаю, — сказала однажды в столовой девочка с косичками. — Мой брат с тобой на пруду играл. Ты ему три шайбы подряд забил!

Лёша улыбнулся и кивнул, словно говорил: «Да, было дело».

Учёба пошла чуть лучше. Новая программа, новые требования, больше внимания от учителей. Мама сразу это заметила — по дневнику, по тетрадям, по тону Лёшиных рассказов.

Но всё равно по вечерам, после ужина, когда посуда уже вымыта, а в чайнике томится мята, она начинала:

— Лёш, ты умный парень. Просто ты себя не напрягаешь. Ну посиди чуть больше над географией… или хотя бы по литературе напиши сочинение сам, а не списывай у Вадика. Ну, правда!

Лёша кивал, поддакивал, чесал затылок, делал вид, что думает. Иногда вставлял шутку, чтобы сбить волну.

Когда мама выходила на балкон дышать воздухом, он шёл на кухню, и там начиналось второе отделение вечерней симфонии — разговор отца:

— Да всё нормально, Нина. Ты как будто не знаешь своего сына. Он у нас пробивной. Не загнётся. С характером таким — своё найдёт. Главное — не мешай. Пусть играет, пока глаза горят.

Мама тяжело вздыхала, но спорить не спешила. Она переживала, конечно, но старалась не давить — в новой школе, в отличие от прежней, никто не звонил, не жаловался. Да и Лёша стал будто взрослее: не дерзит, не врёт, по вечерам тренируется, а не слоняется по улицам. В крайнем случае, она утешала себя мыслью, всегда можно найти хорошего репетитора.

А сам Лёша, лёжа в комнате, уставший после тренировки, глядел в потолок и представлял стадионы. Как в свете прожекторов он выходит на лёд. Как диктор объявляет его фамилию. Как трибуны встают и аплодируют. Как папа хлопает в ладоши, а мама в слезах машет рукой с трибуны.

Он мечтал. Ярко, по-настоящему. И был уверен: его звёздный лёд — ещё впереди.

Глава 3

Урок тянулся, как холодная жвачка — вроде и жуёшь, а вкуса нет. Формулы на доске мелькали, как узоры на обоях, и Лёша, уставившись в тетрадь, даже не делал вид, что пишет.

В голове всё ещё крутилась та рыжая бестия у окна в столовой. Настя. Бестия — потому что по-другому и не скажешь: волосы цвета огня, взгляд, как бездна, а аура... ну, допустим, мрачная. Но по-своему красивая. Притягательная.

Лёша прокрутил ручку в пальцах, потом подбросил и поймал. Хмыкнул. «Психологические проблемы», — говорили они. Ну да, конечно. Да у кого их нет?

У Мишки, например, — фобия, что его оставят после уроков мыть доску. У Даши — паника перед контрольной по геометрии. У самого Лёхи — ступор перед родителями, когда мать с таким взглядом спрашивает: «А ты где был до девяти?»

Он покосился на окно. Настя будто отгораживалась от мира невидимой стеной. Но выглядела при этом не злой и не агрессивной — просто… одинокой. Очень. Как мизантроп? Инфантильная? Или же… интроверт? Ни гадости не делала, ни внимания не искала. Просто жила в параллельной реальности, рядом с кем-то, кого никто больше не видел.

Звонок резко оборвал размышления. Класс загудел, стулья заскрипели, кто-то потянулся, кто-то зевнул в голос. Лёша, не дожидаясь, пока толпа вывалит в коридор, метнулся к двери первым, а оттуда свернул к лестнице.

Он перепрыгивал через две ступеньки сразу, куртка болталась на плече. Школа гудела голосами, рюкзаками по спине, криками «Эй, подожди!» — обычный шум дня. А он всё шёл вперёд, к выходу. И не мог выкинуть из головы те глаза — холодные, будто настежь распахнутая зима. И волосы, как пламя, как предупреждение. Или как зов.

«Что-то в ней есть», — мелькнуло у него. И он вдруг подумал, что, может, все эти «с ней лучше не связываться» — это не про неё. Это про их страх. Про то, что людям проще обойти, чем попытаться понять.

Лёша вышел на крыльцо и на секунду остановился, щурясь от солнца. Пахло весной и асфальтом, хотя стояла глубокая очень. Люди расходились по дворам, толкались у велосипедной стойки, кто-то спорил у турника, обсуждая, кто больше подтянется. Жизнь гудела.

Но в голове снова всплыла мысль: Насти раньше не было. Он бы запомнил. Такой типаж не прячется в толпе — огонь на голове, лед в глазах. И разговоры с пустым пространством, как будто там кто-то реально есть. Хотя...

Он и сам не так давно появился тут — чуть больше месяца, а уже знал всех, и его знали все. Перевёлся — и сразу пошло: «О, это тот самый хоккеист!» — «Да он в сборной был!» — «Слышь, у него фотки с Артемьевым есть!»

И пошло по накатанной — как будто ему давно тут и место было. Душа компании, все дела. Но Настя... Настя была другой.

Он заметил её у школьного забора. Она шла медленно, как будто думала о чём-то важном. Голова опущена, плечи сжаты. Вроде бы обычная девчонка — но всё в ней выглядело отдельно. Отдельно от школы, от людей, от города. И — что самое странное — она разговаривала. С кем-то.

Лёша сбавил шаг. Да, точно. Она поворачивала голову к левому плечу и тихо говорила. Не бормотала — в голос, чётко. Как будто отвечала на вопросы.

— ...да, я потом зайду, — сказала она. — Ну а что? Макароны ещё остались. Только надо зелени взять. И воды.

Пауза.

— Суп, говорю, сварю. А то опять скажешь, что я питаюсь, как бездомный гоблин.

Реально — диалог. Только второго собеседника… не было. Лёша сглотнул. Было жутковато, если честно. Но и чертовски интересно.

«Ну и что. Не хуже, чем стримеры в наушник вещают», — подумал он и вдруг зашагал быстрее. Обогнал Настю и, развернувшись, встал прямо перед ней.

Она чуть вздрогнула и подняла на него глаза.

— Привет, — сказал он с самой обаятельной улыбкой из тайного арсенала.

Настя остановилась. Молча. Смотрела.

Он чувствовал, как у него внутри что-то поехало — вроде и глупость, и неожиданно, но она была совсем рядом, и взгляд её теперь был направлен только на него. Прямо. Серьёзно. Тихо. Без пустоты.

И тут она вдруг повернула голову к плечу и спросила у кого-то:

— Ты знаешь, кто это?

Настя стояла напротив, словно высеченная из воздуха. Тонкие плечи, ссутуленные под тяжестью невидимого груза, рыжие пряди, выбившиеся из небрежной косы, ловили лучи вечернего солнца, словно пламя, трепещущее на ветру. Она молчала. Только взгляд её — неподвижный, сосредоточенный — неотрывно смотрел куда-то мимо Лёши.

Затем она медленно, очень плавно повернула голову к своему левому плечу. Казалось, она слушала. Не ветер, не гул улицы, а чей-то голос — тихий, важный, слышимый только ей. Её лицо выражало сосредоточенность, как будто собеседник, хоть и невидимый, говорил что-то серьёзное. Только по лёгкому движению подбородка было видно, как она незаметно кивает, соглашаясь.

И вдруг — будто по команде — она снова повернулась к Лёше. В её глазах мелькнул живой огонёк, и губы тронула лёгкая, почти озорная улыбка. Она внимательно осмотрела его с головы до ног — не нагло, скорее с интересом, словно хотела убедиться, что он настоящий.

— Привет, Лёша, — произнесла она ясно, немного певуче.

Парень чуть приподнял брови, усмехнулся краешком губ, делая вид, что удивлён.

— Ну надо же… — протянул он лениво. — Даже не подозревал, что уже успел стать местной знаменитостью.

Настя рассмеялась. Смех вырвался неожиданно звонкий, светлый — как будто пробежал по асфальту солнечный зайчик. На мгновение в ней исчезла прежняя отстранённость, и вместо странной, замкнутой девочки перед Лёшей стояла обычная, почти весёлая одноклассница.

— Скромность, как я посмотрю, тебе незнакома, — сказала она с насмешкой, покачав головой.

— А я стесняюсь… — с самым серьёзным видом ответил он, театрально приложив руку к груди. — Просто у меня это очень тонко выражено. Почти незаметно.

Настя снова улыбнулась, но на этот раз чуть мягче. Их взгляды пересеклись, задержались — и повисла тишина. Не напряжённая, но внимательная, как будто оба старались почувствовать, что делать дальше.

Лёша почесал затылок, на секунду отвёл взгляд, потом вновь посмотрел на Настю:

— Слушай, а если не против, я мог бы… ну, типа… проводить тебя?

Девушка не ответила сразу. Она будто снова ушла в себя. Повернула голову влево, как и раньше, прислушалась. Задержала дыхание, словно ждала. На её лице промелькнула тень сомнения, но затем взгляд стал спокойным. Она едва заметно кивнула. И только после этого вновь посмотрела на Лёшу.

— Можно, — произнесла она просто. Голос её звучал мягко, почти доверительно.

Они пошли рядом, шаг в шаг. Настя шла чуть медленнее, чем он привык, будто не любила торопиться. Лёша подстроился, машинально отрегулировав скорость ходьбы. Воздух вокруг был насыщен запахом пыльного асфальта, молодой листвы и чего-то нового — странного и волнующего.

Глава 4

Настя росла солнечным, светлым ребёнком — веселым, звонкоголосым, с ямочками на щеках и густыми медными волосами, которые в лучах солнца светились, будто изнутри. Она была долгожданной, любимой, желанной. Родители души в ней не чаяли: папа смеялся, подбрасывая её к потолку, а мама обнимала крепко, как только маленькие ладошки обвивали её шею.

Дом был наполнен теплом, запахами пирогов и шуршанием книжных страниц. Настя быстро научилась читать и почти сразу влюбилась в книги — страстно, безоговорочно. Она часами могла сидеть с томиком сказок, не замечая, как за окном меняется день. Её детство могло бы быть по-настоящему безоблачным… если бы не бабушка.

Светлана Александровна — высокая, строгая, вечно нахмуренная женщина — как будто жила в другом мире, где радость измерялась строгостью. Она всегда была недовольна. Как ни старалась Настя — всё делала не так.

— Нечего читать эти глупости, — ворчала бабушка, когда девочка бралась за очередную книгу. — Лучше бы помогла. Всё в облаках витаешь.

— Мам, ну хватит, — мягко останавливала её мама. — Она ребёнок. Пусть читает.

— Ты с ней носишься, как с хрустальной вазой. Потом вырастет — в жизни и шагу не сделает.

Настя сначала пыталась угодить: подметала по два раза, вытирала пыль, даже пробовала готовить — но всё равно слышала лишь:

— Статуэтка не на том месте. А салфетки? Почему они убраны так далеко?

— Книги совсем голову запудрили. Всё витаешь в фантазиях.

— Не научишься жизни, деточка. Как дальше-то? Как ты замуж-то выйдешь?

Мама потом тихонько гладила дочь по голове:

— Не принимай близко к сердцу, солнышко. Бабушке трудно. Она просто… такая. С возрастом люди становятся ворчливыми.

Настя кивала. Старалась понять. Но не понимала.

В школе Настя училась на отлично. Любимыми предметами были литература и история. Одноклассники относились к ней вежливо, но особенной дружбы не было. Настя не стремилась к шумным компаниям, не гонялась за популярностью. В её мире царствовали книги.

Мама порой с грустной улыбкой говорила:

— Настюша, тебе бы почаще гулять. Ты девочка чудесная. Общайся с ребятами, заводи подружек.

— Мам, у меня есть книги, — спокойно отвечала Настя. — Мне и с ними хорошо.

Библиотека дома была старой, но большой — несколько полок, унаследованных ещё от прадеда. Что-то Настя брала в школьной библиотеке, что-то — в городской. Иногда читала электронные книги, но они не дарили ей того особого трепета, который возникал при прикосновении к настоящим страницам, шершавым, пахнущим типографской краской и временем.

— Бумажная книга — как живая, — однажды сказала она маме за ужином, отпивая какао. — Вот сегодня читала Булычёва. Про Алису… представляешь, она попала в прошлое! Я чуть не опоздала на урок.

— Опоздала всё-таки? — приподняла брови мама, но в глазах у неё плясали смешинки.

Настя улыбнулась и отрицательно покачала головой. Она была счастлива. Её мир был уютным, настоящим — с бабушкиными ворчаниями, мамиными руками, шуршанием страниц и бесконечным воображением.

Отец Насти работал на заводе. Уходил затемно — когда за окном ещё висел синий, не проснувшийся рассвет. Возвращался поздно, усталый, с пахнущими металлом руками и тенью от сварки в глазах. Но в выходные всё было иначе — словно он возвращался из долгой командировки домой. Субботы начинались с блинов, которые жарила мама, а папа включал радио и подыгрывал ему ложкой по чашке. Настя смеялась и хлопала в ладоши, когда он театрально кланялся, изображая дирижёра.

Папа знал, что дочь любит читать. Книги были её слабостью, её маленькой вселенной. И каждый раз, когда возвращался с завода с новой книжкой в руках, Настя светилась. Он протягивал томик, аккуратно завёрнутый в бумажный пакет, и она принимала его с таким трепетом, будто это был волшебный артефакт. Её губы расплывались в счастливой улыбке, а папа хмыкал и подмигивал:

— Только не всю ночь, договорились?

Когда у отца появилась машина — старенькая, но надёжная — началась новая глава в их жизни. По выходным они выезжали за город: на озеро, в лес, к речке. Настя сидела на заднем сиденье, прижавшись щекой к прохладному стеклу и читая при каждом удобном случае. Она любила дорогу — плавные повороты, мелькающие поля, солнечные пятна на страницах книги. А когда они приезжали, раскладывали плед, мама резала яблоки, папа шутил про шашлыки, которые когда-нибудь научится готовить как мастер, а Настя растягивалась на солнце и читала дальше, лениво перекидывая ноги. Плеск воды, крики чаек и стрекотание кузнечиков стали её саундтреком счастья.

Нет, их семья не была идеальной. Иногда мама ворчала, что папа забыл купить хлеб, а бабушка — что Настя снова «засела в своих книжках». Папа забывал выносить мусор, Настя не всегда застилала постель. Но это всё было неважно. В их доме жила тёплая, тихая гармония. Они были... нормальными. Своими, близкими. Смешными и немного нелепыми. И счастливыми.

А потом всё изменилось. Резко. Как гроза в ясный день. Без предупреждения. Словно кто-то дёрнул занавес, за которым пряталась тьма.

Настя не сразу поняла, как всё хрупко. Как легко может сломаться то, что казалось вечным.

Глава 5

Они шли по тихой улочке, где тополя сбрасывали липкий пух, а ветер лениво гонял его по тротуару. Настя не спешила, будто растягивала каждый шаг. И вдруг — без всякой причины — она рассмеялась. Легко, по-настоящему, с каким-то странным внутренним эхом, словно вспомнила что-то забавное.

Но тут же спохватилась, прикусила губу и быстро отвела взгляд в сторону, пряча глаза.

Лёша, чуть обернувшись, хмыкнул:

— Ну всё, теперь точно ясно. Либо у тебя есть своя изюминка, либо коллекция тараканов. — Он с ленивой улыбкой покачал головой. — И, видимо, тараканы проголосовали против меня.

Настя вскинула на него взгляд, в котором промелькнула тень смущения, но уголки губ предательски дрогнули.

— Что-то вроде того, — ответила она. — У меня, знаешь ли, есть… советчик. Постоянный. Иногда слишком болтливый.

Она произнесла это тихо, почти не двигая губами, как будто боялась, что кто-то подслушает. Потом вдруг остановилась, глубоко вздохнула и чуть опустила голову, словно собираясь с духом.

— Ты, наверное, уже слышал, — произнесла она глухо, — что у меня… проблемы с головой.

Лёша пожал плечами. Без пафоса, спокойно.

— Я вообще не привык верить слухам. Особенно когда могу спросить у человека напрямую.

Настя чуть подняла глаза. Взгляд её был настороженным, но уже не колючим. Она как будто хотела проверить — не врёт ли он. Не говорит ли просто из вежливости.

Но, видимо, поверила.

Они свернули во двор. Зелёная арка, облезлый бетон, подъезд с облупленной дверью. Настя остановилась у первого пролёта лестницы, повернулась к нему, поправляя на плече ремешок рюкзака.

— Мы пришли, — сказала она, словно с сожалением. Или с облегчением. Лёша не разобрал.

Он чуть кивнул, помолчал и вдруг выпалил, будто раньше не планировал, но идея сама вырвалась:

— Слушай, а может… как-нибудь после школы погуляем?

Настя застыла на секунду. Её лицо не выражало удивления — скорее, смущение. Виноватая улыбка скользнула по губам, будто она заранее знала, что сейчас скажет.

— Я, наверное… не лучшая компания для прогулки, — произнесла она тихо и быстро, опустив глаза.

И прежде чем он успел что-то ответить, она добавила:

— Спасибо, Лёша.

И исчезла за тяжёлой дверью подъезда, не обернувшись. Он остался стоять на месте, глядя на тускло покачнувшуюся створку, за которой растворилась Настя. В груди было какое-то странное тепло, будто под ребрами зажгли тихий огонёк. Она странная. Очень странная. Но почему-то стало ещё интереснее.

Лёша почти бегом мчался по двору, перепрыгивая через бордюры и лавки, приветствуя соседскую бабушку на автомате и даже не услышав её привычное «Ой, спортсмен побежал!». Дом был за углом, второй этаж, ключ всегда в правом кармане. Он влетел в квартиру вихрем, сбросил кроссовки, схватил сумку со снаряжением и тут же выбежал обратно, даже не закрыв дверь — за ним мама всегда прикрывала.

Хорошо, что до спорткомплекса — всего десять минут ходу. Ну, бега, в его случае. Хоккей был частью его жизни так же крепко, как дышать или вставать с утра. Он не помнил, как без этого — с четырёх лет на коньках, с шести — на турнирах. На льду он чувствовал себя как дома: скорость, сила, адреналин, запах мокрой формы, скрип коньков, крик тренера, щелчок шайбы о борт — всё это было в нём, в его теле, в каждом движении.

Тренировка прошла как по маслу: разминка, отработка пасов, силовые элементы, броски по воротам, пара жёстких стыков — всё как он любил. В команде он был своим, и не просто своим — капитаном, заводилой, центром. Парни его уважали, тренер хмурился только для порядка. Было круто. Всё было круто.

После душа, вытирая волосы полотенцем, Лёша поймал себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины. Вернее, причина была — рыжая. Странная. Смешная. Такая, от которой все шарахаются, а он — наоборот, заинтересовался. Вспомнилась её улыбка — быстрая, виноватая, как у человека, который давно разучился верить, что кому-то может быть с ним просто.

Лёша фыркнул себе под нос, сунул полотенце обратно в сумку, накинул худи и пошёл к выходу из комплекса. На лице всё ещё играла лёгкая улыбка. Странная девчонка. Очень. Но почему-то с ней становилось по-настоящему интересно.

У выхода из спорткомплекса Марина уже ждала — стояла, как в рекламе духов: идеально уложенные волосы, глянцевая улыбка, пальто расстёгнуто, чтобы видно было обтягивающий свитер. Она засекла Лёшу сразу и сделала пару шагов навстречу, чуть вздернув подбородок.

— Привет! Как тренировка? Наверное, снова всех порвали, да? — проговорила она, как будто заранее репетировала.

Лёша кивнул, от души зевнул и поправил капюшон.

— Норм. Как обычно.

Она пошла рядом — будто само собой получилось, как будто каждый вечер они вот так гуляют после тренировок. Что-то весело рассказывала — про подругу, которая устроила фотосессию с котом, про учителя истории, у которого порвался ремень прямо на уроке. Лёша хмыкал, иногда кивал. Он слушал, вежливо, но будто издалека. Мысли всё ещё возвращались к Насте: как она вчера касалась ладонью подоконника, будто чувствовала что-то под кожей дерева. Как, уходя, оглянулась через плечо и не заметила, что он смотрел.

— …вот, и я подумала, может, сходим куда-нибудь? — голос Марины стал чуть тише, с оттенком сладкой небрежности. — Ну, типа просто прогуляться. Там, кино, кафе…

Лёша моргнул, будто вынырнул из своих мыслей.

— А? А, да, прикольно. Только я, наверное, домой. Мама переживает, когда я задерживаюсь.

Они уже подошли к перекрёстку. Машины скользили мимо, мигали фарами, и ветер чуть трепал волосы Марины. Она остановилась, будто давая шанс. Ещё один. Последний.

— Ну ладно, — протянула она, чуть наклонив голову. — Тогда… до завтра?

— Ага. Только ты поосторожнее, ладно? Не гуляй допоздна, сейчас всё равно темнеет быстро.

Марина томно вздохнула.

— Волнуешься за меня?..

Лёша чуть улыбнулся, вежливо и рассеянно.

— Ну, ты же девочка. А девочкам жить сложнее. Ладно, пока!

Он развернулся и зашагал прочь, оставив Марину на фоне мерцающих огней перекрёстка. Она долго смотрела ему вслед, перекидывая сумочку с плеча на плечо.

«Он волнуется. Значит, точно влюблён», — решила она и улыбнулась.

А Лёша, уходя, достал из кармана телефон. Пальцы сами набрали поисковый запрос: «О чём говорят с воображаемыми друзьями после травмы».

Глава 6

В квартире было тихо. Слишком тихо для двухкомнатного пространства, в котором когда-то звучал смех, шаги, где хлопали дверцы шкафа, гремела посуда и кто-то обязательно говорил — «Настя, выключи свет», «Настя, поешь», «Настя, иди сюда обниму».

Теперь — только шелест страниц, царапанье ручки и тикающие секунды настенных часов.

Настя сидела за письменным столом. Свет торшера выхватывал из полумрака её рыжие волосы, разбросанные тетради и чашку с давно остывшим чаем. Она делала домашку по литературе, привычным движением подчеркивая что-то в учебнике. И, казалось бы, была одна.

Но это было не так.

— «Слово «рок» здесь не случайно. Автор играет на символике», — сказал он. Голос возник у левого плеча, низкий, хрипловатый, будто древний ветер прошёл сквозь заброшенный замок. Настя не вздрогнула. Лишь кивнула и дописала строчку. Потом обернулась. В углу комнаты, будто вплавленный в тень, стоял он. Фатум. Высокий, закутанный в чёрные рваные ткани, он казался сделанным из самой тьмы. Под капюшоном не было лица — только бесконечная темнота, поглощающая взгляд. Одна костлявая рука сжала древний, погнутый серп. От его лохмотьев тянуло холодом, как от могильной земли.

И всё же Насте с ним было… спокойно.

— Спасибо, — тихо сказала она и положила ручку. — У меня сегодня была странная встреча.

Фатум склонил голову.

— Мальчик?

— Да. Он… разговаривал со мной. Не как остальные. Не смотрел так, будто я ошибка в системе.

Фатум не ответил сразу. Лишь шагнул ближе — неслышно, будто сам воздух раздвинулся ему навстречу.

— Осторожнее, Настя, — произнёс он. — Люди — они непостоянны. Ты знаешь это.

Она вздохнула.

— Но ты же со мной, да?

Фатум протянул руку, не касаясь — просто замер рядом. Его тень легла на стены, мебель и её лицо.

— Всегда, — сказал он.

И в этой пугающей тьме, среди тишины и одиночества, Насте вдруг стало чуть легче. Как будто даже смерть может стать родной — если ты слишком долго один.

В комнате стояла тишина, нарушаемая только равномерным постукиванием карандаша о край стола. Настя сидела над тетрадью, подперев щёку рукой. Свет от настольной лампы отбрасывал длинные тени по стенам — в том числе и от фигуры, притаившейся в углу. Высокий, закутанный в изорванный, будто пожранный временем плащ. Лицо скрывал капюшон, но присутствие чувствовалось всей кожей — гнетущее, тягучее, как ожидание чего-то плохого. Он сидел на полу, облокотившись на стену, почти сливаясь с тенью, и наблюдал.

Вдруг на экране ноутбука всплыло уведомление. Настя вздрогнула.

— Кто-то хочет пробраться в твою маленькую крепость, — тихо произнёс Фатум. Его голос шуршал, как сухие листья под ногами осенью.

Настя щёлкнула мышкой. Алексей Голицын хочет добавить вас в друзья. Она не сразу поняла кто это. Несколько секунд просто смотрела в экран, будто имя не могло сложиться в смысл. Потом улыбнулась — почти незаметно. Страница Лёши была шумной, яркой — фото с хоккейных матчей, видео из раздевалки, куча комментов и лайков. Там всё дышало жизнью.

— Он? — удивилась она вполголоса.

— Хоккеист, любимец всех, — отозвался Фатум, медленно вставая. — Прими. Это может быть… полезно.

Настя молча нажала «принять». Почти сразу в личке всплыло новое сообщение.

Лёша Голицын: «Привет. Надеюсь, моя скромность не испортила тебе настроение?»

Фатум захохотал — сипло, будто где-то за стеной заскрипела расшатанная дверь.

— Прям весь из себя обаятельный. Такой дружбы не стоит упускать. С ним ты точно не потеряешься в толпе.

Настя резко обернулась.

— Я не ищу выгоды.

Фатум подошёл ближе, не касаясь пола, просто появился рядом, как тень, переступившая границу света.

— Конечно. Только не тяни. Напиши хоть что-то. Иначе он решит, что ты… странная. Или, что хуже, равнодушная.

Настя вздохнула, потянулась к клавиатуре. Пальцы дрожали едва заметно, но всё же уверенно постучали:

Настя: «Привет :)»

На мгновение ей показалось, что воздух стал теплее. Или это просто её улыбка отразилась в стекле экрана. Сзади на кровати что-то тяжело осело — это Фатум плюхнулся на край, как всегда бесшумно.

— Ну что ж, — хрипло прошептал он. — Посмотрим, куда это приведёт. Но помни: я всегда рядом. Всегда.

Лёша Голицын: «Как настроение, Настя? Чем занята?»

Настя скосила глаза на Фатума. Он лежал на кровати, не шевелясь, будто спал, но она знала — он слышит и знает всё. Она поднесла пальцы к клавиатуре и напечатала:

Настя: «Делаю домашку. История и алгебра.»

Фатум неохотно зашевелился, сжал длинные пальцы в костлявый кулак и снова разжал.

— Ну ты и зубрила, — пробурчал он с издёвкой. — Напиши ещё, что после уроков вяжешь салфетки и поливаешь фикус. Скука смертная.

Настя закатила глаза, но не ответила. В ноутбуке пришёл новый ответ.

Лёша Голицын: «Фу, алгебра. Я её не осилил. С тренировки пришёл только, сдохший. Не успеваю.»

Фатум, не открывая глаз, пробормотал:

— Ну вот, звезда устала. Дай ему спасательный круг. Пусть спишет, раз такой гениальный.

Настя закусила губу, а потом написала: «Хочешь, дам тебе списать?»

Ответ пришёл почти мгновенно.

Лёша Голицын: «Ты доброй души человек, Настя :) Спасибо! С меня шоколадка в столовке.»

Настя улыбнулась, прижала ладони к щекам, будто скрывая тепло, которое вдруг вспыхнуло внутри. Смех сам вырвался из груди — лёгкий, искренний. Где-то глубоко, в том самом месте, которое давно затихло, стало удивительно хорошо.

Фатум приподнял голову, посмотрел на неё.

— Вот оно как, — пробормотал он. — Осторожнее, Настенька. Слишком много тепла может растаять лёд, а в нём, как ты знаешь, порой прячется самое страшное.

Глава 7

Телефон завибрировал в кармане джинсов. Настя вздрогнула, выдернула его и взглянула на экран. Имя «Светлана Александровна» мигало над изображением стандартного серого силуэта. Девушка помедлила пару секунд, провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху.

— Алло?

— Это я, — голос бабушки звучал, как всегда, слегка хрипло и сухо, будто она говорила через зубы. — У тебя всё нормально?

Настя выпрямилась, натянула плед на колени, будто это могло помочь звучать спокойнее.

— Всё хорошо, бабушка. Учусь, ем, живу.

— С учебой как? Не запустила?

— Нет. Всё в порядке. Контрольную по алгебре написала на «четыре», литературу читаю вперёд программы.

На кровати рядом Фатум лениво потянулся, раскинув руки. Он беззвучно шевелил губами, пародируя голос бабушки, и корчил рожицы, едва не свалившись на пол. Настя, едва сдержав смешок, отвернулась к окну.

— Ну хорошо, — бабушка немного помолчала, а потом добавила с нехотя замаскированной заботой: — Я на неделе, может, заеду. Продукты подвезу. Посмотрю, как ты там держишься.

Настя кивнула, хоть бабушка её не видела.

— Спасибо. Буду дома.

— Ага. Ты, главное, не запускай ничего. Я знаю, ты у меня девочка серьёзная, но всё же — подросток. Мало ли что.

Голос стал чуть мягче, но Настя понимала: Светлана Александровна не из тех, кто будет обнимать, гладить по голове или сидеть рядом на краю кровати. Бабушка не жила с ней — она сразу после трагедии сказала, что оформление опекунства нужно «чтобы без глупостей», чтобы никакие органы опеки не вздумали отправить Настю в детдом. Так и пошло: Настя жила одна, бабушка появлялась раз в две недели — заглядывала в холодильник, проверяла, не пахнет ли в квартире чем-нибудь неприятным, и уезжала с пакетом пустых банок из-под консервов.

— Если что — звони, — как-то неловко закончила Светлана Александровна.

— Хорошо. До свидания, бабушка.

— Угу.

Настя опустила телефон на колени, посмотрела на выключенный экран. Комната снова наполнилась тишиной. Только Фатум, уже развалившись на подушках, зевнул и сказал:

— Удивительно. Она звонит так, будто у тебя проверка из налоговой.

— Она просто... такая.

— Нет. Она просто не знает, что с тобой делать.

— Да и я не знаю, что с ней делать. Видимо, просто принять, как есть, — Настя тихо улыбнулась и спрятала телефон под подушку.

Им с бабушкой хватало и того, что было: звонок раз в несколько дней, редкие визиты, короткие разговоры. Настя не обижалась. Она давно поняла — их связь хрупкая, как тонкое стекло. И всё, что можно, это не дышать слишком резко, чтобы не треснуло.

Фатум закинул руки за голову, устроившись на подушке так, будто лежал на берегу моря, а не на кровати подростка. Его глаза были прикрыты, но голос звучал чётко, с ленивой насмешкой:

— Люди, знаешь ли, всегда очень странные. — Он зевнул. — Твоя Светлана Александровна — не исключение. Она оформила опекунство, не потому что испугалась за тебя, а потому что испугалась, что подумают окружающие. «Как же так, внучка — в детдом, а бабка живая-здоровая и в ус не дует!» Это не про заботу. Это про фасад.

Настя тихо вздохнула и, обхватив колени, уставилась в стену.

— Может быть, — согласилась она после паузы. — Но всё равно я ей благодарна. Она не обязана была. Никто не обязан был…

— М-м, — Фатум качнул головой. — Вот оно, поколение благодарных за крошки с чужого стола.

Он сел, скрестив ноги по-турецки и посмотрел на Настю с лёгкой иронией.

— Общество формирует личность, Настя. Поэтому люди так зависят от мнения окружающих. Им важно соответствовать — чтобы их принимали, хвалили, не обсуждали за спиной. А ты…

Он чуть склонил голову набок, изучая её.

— Ты лишена этой зависимости. Возможно, потому что плохо социализирована. Ты живёшь, как в пузыре, в коконе — книги, тишина, одиночество. Ты умная, да, ты тонко чувствуешь, ты видишь больше, чем другие. Но... ты не умеешь быть среди людей.

Настя пожала плечами.

— Разве это плохо?

Фатум вздохнул, как старый профессор на первом курсе.

— Плохо. Очень даже. Потому что ты живёшь не в лесу, не на вершине горы и не на луне. Ты учишься в школе, потом будешь работать — и везде будут люди. Они будут говорить, смотреть, ждать от тебя реакции. Если ты не научишься с ними общаться, ты всегда будешь на обочине. А в одиночестве легко сломаться.

Он снова лёг, раскинув руки, и на мгновение замолчал.

— Пока рядом есть Лёша, — вдруг сказал он мягче. — Пользуйся этим. Он — душа компании, с ним всё проще. Он вытащит тебя туда, где ты боишься быть. Он не даст тебе раствориться. Он, знаешь ли, как якорь. Или спасательный круг. Или просто нормальный, живой человек, который почему-то тебя увидел.

Настя долго молчала. Потом тихо сказала:

— А если он тоже уйдёт?

— Тогда ты должна научиться стоять сама, — ответил Фатум. — Но для начала — разреши себе быть рядом. С ним. С ними. С этим шумным миром, от которого ты всё время прячешься.

Глава 8

Лёша щурился от яркого утреннего солнца, которое слепило глаза, отражаясь от стеклянных окон и влажного асфальта. Лёгкий ветер тянул за собой свежий запах листвы и городского утра. Он стоял у ворот, расстёгнутый рюкзак висел на одном плече, а руки были засунуты в карманы куртки. Улыбка не сходила с лица — лёгкая, почти рассеянная, как будто внутри пело что-то тихое и радостное.

Скрипнула дверь подъезда.

Настя вышла, неловко натягивая рукава кофты и щурясь от солнца. Рыжие волосы были спутаны и сваливались ей на лицо, но она не торопилась их поправлять.

— Если бы не ты, я бы вообще не проспала! — раздражённо бросила она, оборачиваясь в сторону, где никого не было. Голос её звучал хрипловато от сна.

Лёша замер. В его взгляде мелькнуло недоумение. Он не заметил рядом с ней никого — ни человека, ни даже кошки. Но уже в следующий миг Настя подняла глаза и встретилась с его взглядом. На её лице отразилось удивление, растерянность — и тут же густой румянец проступил на щеках. Она резко отвела взгляд в сторону, будто поймали за чем-то личным.

— Привет, — сказал Лёша, шагнув ближе. Он склонил голову набок и чуть приподнял брови, словно предлагая — легко, непринуждённо. — Может быть вместе пойдём до школы?

Настя не ответила сразу. На мгновение застыла, будто прислушивалась к чему-то, чего Лёша не мог ни увидеть, ни услышать. Где-то рядом, совсем рядом, почти касаясь её плеча, зашептал голос:

— Соглашайся, дура.

Девушка моргнула, глубоко вдохнула и медленно кивнула. Потом ещё раз. И ещё. Смущённая улыбка расползлась по её губам, неровная, сдержанная, но настоящая.

— В-вместе… — пробормотала она, приглаживая волосы. — Вместе как-то… веселее. Наверное.

Некоторое время они шли молча. Шаг в шаг, в одном ритме, будто знали друг друга давно. Лёша иногда косился в сторону Насти, но она смотрела вперёд, вцепившись пальцами в лямку рюкзака. Лёгкий ветер трепал её волосы, и солнце подсвечивало рыжие пряди золотистым огнём.

Настя вдруг тяжело вздохнула и дёрнула левым плечом, будто кто-то незримый говорил ей что-то в этот момент.

— А как прошла вчера тренировка? — спросила она, не глядя на него, будто настраиваясь на обычный разговор.

Лёша засветился от вопроса.

— Круто. Я вообще хоккей обожаю. В пятницу игра, важная — так что вся неделя в напряжении.

Настя кивнула.

— Наверное, у тебя куча друзей придут болеть. Поддержать.

— Ну да, — усмехнулся Лёша, не пытаясь лукавить. — Ребята свои, команда, одноклассники... много кто обещал прийти.

Он немного замялся, а потом добавил, с лукавым прищуром:

— Я бы и тебя хотел позвать. Можешь взять с собой своего... советчика. Вдруг он шарит в хоккее.

Настя резко обернулась на мгновение. Где-то рядом, у самого уха, послышалось знакомое хрипловатое:

— Ну конечно, я обязательно пойду. На тебе же шлем будет? Надеюсь.

Она улыбнулась, но в её взгляде промелькнуло удивление и что-то тёплое, человеческое.

— Я… совсем не разбираюсь в хоккее, — пробормотала она немного виновато.

Лёша фыркнул.

— Всё просто. Найдём тебе шарфик, крикнем пару раз «Шайбу!» и всё, ты в теме. Обещаю, понравится. Особенно если выиграем.

Настя хихикнула, спрятав подбородок в ворот кофты, и кивнула.

— Ладно… Я не против. Приму приглашение.

Лёша посмотрел на неё, широко, открыто. И улыбнулся.

Чем ближе они подходили к школе, тем медленнее становились шаги Насти. Она всё чаще косилась в сторону входа, всё крепче сжимала ремешок рюкзака и дёргала плечом — тем самым, левым. Лёша заметил это, но ничего не сказал. Просто шел рядом, словно так и должно быть.

Когда до школы оставалось всего несколько метров, Настя вдруг остановилась и сказала тихо, почти шёпотом:

— Лёш… тебе не стоит со мной общаться. По крайней мере, при всех.

Он удивлённо посмотрел на неё.

— Это ещё почему?

Девушка глубоко вдохнула и отвернулась, глядя куда-то в сторону спортивной площадки.

— У тебя… у тебя могут быть проблемы, — проговорила она напряжённо. — Ты же с Настей… той самой Настей. С которой, как все считают, беды с головой. А тебе это… ну, для имиджа… нехорошо.

Лёша смотрел на неё с лёгкой усмешкой и приподнятой бровью.

— Имидж — дело такое, — сказал он, сунув руки в карманы. — Сегодня он есть, а завтра его нет. Главное — дурака не включать. Остальное переживём.

Он подошёл к двери школы, потянул за ручку и с лёгким поклоном приоткрыл её перед Настей:

— Прошу.

Настя опустила взгляд, будто ей вдруг стало неловко. Тонкая улыбка дрожала на губах, глаза чуть блестели от внутреннего напряжения.

Фатум, стоявший совсем близко и будто чуть приподнявшийся над полом, смотрел на Лёшу внимательно, склонив голову.

— Он, похоже, действительно неплохой, — хрипло пробормотал он. — Не каждый так себя поведёт.

Но несмотря на всё, внутри Насти всё равно копошился знакомый червячок сомнений — крошечный, но цепкий. Слишком уж светло всё складывалось. Слишком по-доброму. А в её мире за доброту обычно приходилось платить.

Глава 9

Первый урок тянулся, неприятно, долго и безумно мучительно. Учитель что-то объяснял у доски, рисовал графики и что-то чертил, а Лёша сидел, раскачиваясь на задних ножках стула, лениво глядя перед собой. Его мысли были не в уравнениях. Они снова и снова возвращались к Насте — к её взгляду, к тому, как она разговаривала вполголоса, поворачивая голову к левому плечу, к её улыбке, чуть виноватой, но настоящей.

Со всех сторон ощущались взгляды — шепчущиеся, подначивающие. Кто-то сзади ткнул его ручкой в спину.

— Голицыныч… — прошептал Витька. — Ты реально с ней шёл? С этой... ну, у которой с головой беда?

— Говорят, она в дурке лежала, — добавила Катя, сидевшая за соседней парте. — Честно, жутковатая. Она реально с пустотой разговаривает?

Лёша медленно повернулся и посмотрел на Витьку. Без агрессии, но взгляд был такой, что тому сразу расхотелось продолжать.

— А тебе-то какая разница? — спокойно бросил Лёша.

Он отвернулся, сделав вид, что снова углубился в тетрадь, хотя ручка просто лежала на полях, не двигаясь.

Телефон в кармане завибрировал. Один раз. Второй. Лёша достал его, мельком глянул на экран — «Ты реально с ней?», «Ты что, по ней вкатил?», «Лёш, это кринж полный…».

Он молча смахнул уведомления, включил авиарежим и убрал смартфон обратно в карман.

Звонок на перемену прозвенел резко, будто прорезал воздух. Все задвигали стульями, загомонили. Лёша собрался первым — быстро сгрёб тетрадь, закрыл пенал, вскинул рюкзак на плечо и направился к парте Насти.

Она уже встала, поправляя на плече ремешок, но движения её были осторожными, будто боялась задеть чужое пространство. Лёша подошёл ближе, чуть наклонился:

— Пойдём в библиотеку? Нужно найти кое-что по истории, а то училка сожрёт с потрохами.

Настя застыла, глаза расширились, и она едва заметно дёрнула плечом. Мельком повернула голову влево, словно что-то услышала, и только потом кивнула.

— Пойдём, — тихо ответила она, сдержанно улыбнувшись.

Лёша шагнул вперёд, приоткрыл дверь, пропуская её первой.

Фатум, невидимый для всех, шёл рядом с Настей, насмешливо хмыкнув:

— Ну что, теперь ты не только странная, но ещё и популярная. Либо скоро будешь такой.

В школьной библиотеке было тихо, как в музее ночью. Стеллажи с книгами отбрасывали длинные тени, пыль в солнечном луче, пробившемся сквозь узкое окно, плавно кружилась в воздухе. Всё здесь будто вымерло. Только скрип стула нарушил тишину — Лёша отодвинул его, пригласив Настю сесть.

Она опустилась на край стула неловко, будто опасаясь, что её присутствие здесь — ошибка. Несколько секунд они молчали, потом Настя посмотрела на Лешу, наклонив голову.

— Ты будешь списывать у меня алгебру?

— Ну... — Лёша усмехнулся и пожал плечами. — Отчасти. Но если честно — просто хотел сбежать от толпы. От вопросов. От всего этого.

— Вопросов? — Настя нахмурилась.

— Ну, ты знаешь. Школьные сплетни. Кому что, кто с кем. Вот теперь ты — тема дня. И, разумеется, меня терзают — как так, почему я с тобой.

Настя слегка напряглась. Черты лица будто заострились, плечи напряглись. Она медленно вытащила тетрадь из рюкзака, положила перед Лёшей, взгляд при этом отведённый в сторону.

— Тогда тебе не стоит со мной общаться, — произнесла она ровным голосом, но в тоне скользнула едва заметная обида. — Чтобы не было проблем.

Лёша приподнялся с места, будто хотел что-то сказать, но Настя уже поднялась, ловко закинув рюкзак на плечо. Она даже не посмотрела на него, просто развернулась и быстро вышла из библиотеки, дверь за ней бесшумно закрылась.

Он остался сидеть в одиночестве. Перед ним — раскрытая тетрадь Насти. Аккуратный почерк, идеальные формулы, и... какая-то холодная пустота между строчками. Лёша долго смотрел на неё, чувствуя, как внутри возникает странное ощущение. Словно у него выдернули что-то важное. Он хмыкнул и отвёл взгляд, не понимая, почему этот уход задел так сильно.

Галина Петровна откашлялась, привлекая к себе внимание. Леша вздрогнул, всё ещё задумчиво глядя на дверь, через которую ушла Настя, и спустя мгновение обернулся к женщине.

— Можно, я дам тебе непрошенный совет? — негромко произнесла библиотекарша, подходя ближе. — Настя… она очень ранимая девочка. Потеряла семью — мать, отца… Осталась совсем одна. Это, знаешь ли, не проходит бесследно. На психике всё отпечатывается. Но не в этом беда. Беда в том, что никто не хочет понять. Или хотя бы попытаться помочь.

Леша внимательно слушал, его лицо стало серьёзным.

— Если ты и правда хочешь ей помочь — действуй. Если нет… лучше не трогай её. И не причиняй боль, как все остальные.

Парень чуть прищурился, потом неожиданно улыбнулся. Подошёл ближе к библиотекарше и, понизив голос, произнёс:

— А вы мне можете показать список книг, которые она брала? Хочу… ну, понять побольше, найти точки соприкосновения.

Галина Петровна слабо улыбнулась, будто это его стремление к пониманию уже стало для неё надеждой. Подошла к ящику, открыла старую, потрёпанную картотеку и достала Настину библиотечную карточку.

— Только тсс… — сказала она, вручая карту.

Леша, кивнув, быстро достал смартфон и сфотографировал записи. Почерк Насти был и тут — аккуратный, стройный. Книги — всё серьёзное: психология, философия, немного классики. Никакой ерунды.

— Спасибо, — он спрятал телефон в карман и уже собирался уходить, но вспомнил кое-что. — А это — вам.

Он протянул шоколадку в яркой обёртке. Галина Петровна удивлённо взяла её, замялась, поправила очки и с лёгкой робкой улыбкой сказала:

— А можно я тебя попрошу… билет на ближайший матч? Я… болею за наших, честное слово.

Леша рассмеялся легко, искренне.

— Проще простого, Галина Петровна. Вам — почётное место.

Глава 10

Звонок на урок прозвучал ровно в ту секунду, когда Леша распахнул дверь кабинета, влетев внутрь с тем самым запоздалым азартом, каким обычно входят только отличники, которые по пути спасали котенка. Несколько голов повернулись на скрип двери, кто-то из девчонок хихикнул. Леша, не растерявшись, скорчил виноватую гримасу, пробормотал "Извините", и, шагнув к своей парте, бросил взгляд в сторону четвёртого ряда.

Настя сидела, как всегда, у окна. Тонкая, хрупкая, рыжие волосы чуть сползли на плечо. Но смотрела она не в окно и не на учительницу, а... немного вбок, за левое плечо. Губы её шевелились едва заметно, будто она тихо кому-то что-то рассказывала. Леша нахмурился. Улыбка с его лица исчезла на секунду.

Он уселся на своё место, сдвинул наушники с шеи и сунул их в карман рюкзака. В этот момент в класс вошла учительница географии — высокая, в строгом сером костюме и с пучком на затылке. Бесшумно подошла к доске, повесила карту и сразу принялась рассказывать о тайге, климате Восточной Сибири, о вечной мерзлоте и редких птицах, прилетающих в те края.

Но Леша не слушал. Мысли его петляли, как речка Лена на карте. Он снова и снова косился на Настю. Она сидела идеально ровно, глаза — на доске, лицо — спокойное. Вроде бы слушает. Но… какая-то странная отстранённость, будто между ней и классом стояло невидимое стекло. Ни одна эмоция не проскальзывала через её выражение.

— Слушай, Голицын, — прошипел кто-то справа. Леша повернул голову — одноклассник Артём с хитрой усмешкой на лице. — Ты так пялишься на эту Настю… Чего, влюбился, что ли?

Леша хмыкнул, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Смешной ты, Артём, — сказал он, без злости. — Ещё чепуху какую-нибудь скажи.

Урок продолжался в своей рутинной колее — карта сменялась с одной на другую, на доске появлялись цифры, названия рек, горных массивов и природных зон. Леша в какой-то момент всё-таки попытался включиться в объяснение, даже что-то записал в тетрадь, но сосредоточиться получалось с трудом. Его внимание всё время ускользало в сторону первого ряда четвёртой парте, к Насте, которая так и сидела, будто отрешённая от всего происходящего.

Вдруг в класс стремительно вошла классная руководительница — Марина Валерьевна, энергичная женщина лет сорока, с короткой стрижкой и вечной торопливостью в движениях.

— Извините, что прерываю, — сказала она, чуть запыхавшись. — Ребята, у меня важная информация. После последнего урока — остаёмся в классе. Будет классный час. Будем пересаживаться.

По классу прокатился гул — одобрительный, взволнованный. Кто-то засмеялся, кто-то зашептался со своим соседом. Пересадка за парты — это всегда было событие. Возможность оказаться рядом с другом… или наоборот — с тем, с кем лучше бы не сидеть. Кто-то уже начинал строить догадки, хлопать соседей по плечу, переглядываться с «кандидатами».

Леша машинально повернул голову в сторону Насти. Она сидела, как и раньше, не двигаясь, только голова медленно повернулась к Марине Валерьевне, и тут же взгляд снова опустился вниз. Ни тени интереса, ни капли волнения. Леша нахмурился. Пустой, выцветший взгляд — как будто она не здесь, как будто её вообще нет в этом кабинете.

Звонок прозвенел неожиданно громко. Класс тут же зашевелился, кто-то захлопнул тетрадь, кто-то потянулся и застонал — впереди была алгебра. Все собирались медленно, с ленцой, ведь учительницу по математике побаивались.

Леша натянул лямку рюкзака на плечо, мельком глянув на Настю. Она неспешно убирала тетрадку, как будто делала это не в классе, а у себя дома — медленно, вдумчиво. За её спиной никто не стоял, но Леше показалось, что она едва заметно кивнула — всё тому же пустому месту за левым плечом.

Голицын примостился на широкой батарее в коридоре второго этажа, скинул рюкзак и вытащил тетрадь. В алгебре он, мягко говоря, не блистал, а после вчерашней тренировки не было ни сил, ни желания что-то решать. К счастью, Настя дала добро на списывание. Математические выкладки поползли по его тетрадке — быстро, уверенно, почти автоматически. В голове же крутились не формулы, а тот странный, отстранённый взгляд Насти, и её еле заметные кивки в сторону пустого воздуха.

«Кто он для неё, этот собеседник?» — мелькнула мысль. Леша поморщился. Не его дело? Или всё-таки…

Сделав последний штрих, он захлопнул тетрадь, сгрёб вещи в рюкзак и поспешил к кабинету алгебры. На ходу закинул рюкзак за плечи и толкнул дверь, которая была приоткрыта.

Настя уже сидела у окна — на том же месте, как всегда, у стены, облокотившись локтями о парту. В руках — тонкая книжка с потрёпанными уголками. Она читала сосредоточенно, морща лоб и чуть склонив голову. Иногда её губы едва заметно шевелились, а взгляд на секунду соскальзывал в сторону левого плеча, словно она что-то уточняла или ловила чью-то реакцию. Леша сделал шаг вперёд, собираясь сказать «привет» или хотя бы просто кивнуть, но…

— Голицын, ты идёшь на игру с нами? — окликнул его сзади знакомый голос.

Это был Даня, один из парней из параллельного класса, но ходил с ними на физру. Рядом стоял Пашка, заядлый весельчак, вечно с приколами. Обоим не терпелось обсудить предстоящий матч.

— Слышал, Синицын из «девятой» опять в защите будет. Его обвести — как в кегли по прямой проехать, — усмехнулся Даня.

— Ага, только аккуратно, а то после прошлого раза он на тебя зуб точит, — подмигнул Пашка.

Леша усмехнулся, махнул рукой, и вместо приветствия Насте сел за парту ближе к середине класса, слушая, как друзья продолжают гнать весёлую волну. Но краем глаза он всё равно поглядывал в сторону окна. Там, на фоне серой утренней дымки за стеклом и старого шкафа у стены, Настя будто растворялась — чужая, тихая, далекая. И всё же невыносимо притягательная.

Глава 11

Алексей вошёл в столовую, прищурившись от резкого света. Гул голосов, стук посуды, запах тушёной капусты — всё сливалось в знакомую какофонию школьного обеда. Он подошёл к раздаче, взял поднос, выбрал пюре с котлетой, аккуратно поставил рядом стакан компота. Поднос слегка дрогнул в его руках, когда он обернулся.

Большой стол в центре столовой был почти полностью занят его друзьями — те уже махали ему руками, кто-то крикнул что-то весёлое, пододвинул свободный стул. Алексей задержал на них взгляд, на секунду улыбнулся и... повернулся в другую сторону.

У дальнего столика, почти у окна, сидела Настя. Сгорбленная, тонкая, будто прячущаяся от всех. Свет из окна ложился ей на плечо, выделяя медный оттенок волос. Она почти не ела — лишь ковыряла вилкой в еде, иногда поворачивала голову к левому плечу, тихо шевеля губами.

Алексей подошёл и без слов поставил поднос напротив неё. Посуда звякнула. Настя резко вздрогнула, вскинула голову, в глазах мелькнул испуг.

— Иди к своим... — прошипела она, голос дрогнул. — Не надо.

Леша сел напротив, не сводя с неё глаз. Уголки его губ тронула лёгкая усмешка.

— А мне тут нравится, — сказал он спокойно. — Столик уютный. И компания — ничего.

Настя закатила глаза, вспыхнув румянцем, и опустила взгляд в тарелку. Дрогнули пальцы, комкая салфетку. Она не ответила, но и не встала. Только сидела, делая вид, что занята едой, а на самом деле будто пыталась справиться с чем-то внутри.

К столику, где сидели Алексей и Настя, шумно подошли Юля, Катя, Серёжа и Миша. На ходу кто-то смеялся, кто-то жевал хлеб, а кто-то возмущался очередной двойкой за химию. Юля первой заметила, где сидит Леша, и, вскинув брови, потянула друзей за собой.

— Лёш, а можно мы тут присядем? — спросила она с лёгкой улыбкой, оглядывая столик, где непривычно тихо сидела Настя.

Алексей, не торопясь, отломил кусочек котлеты, поднял взгляд и, чуть усмехнувшись, повернулся к Насте.

— Ты не против компании?

Настя махнула рукой — неопределённый жест, в котором было что-то между равнодушием и усталостью.

— Падайте, — кивнул Леша.

Шумная четвёрка с радостью расположилась за столом. Кто-то подвинул стул, кто-то хлопнул подносом. Настя чуть вздрогнула от внезапного шума, но осталась на месте, только сжала ложку чуть крепче.

— У тебя такой невероятный цвет волос, — вдруг сказала Юля, разглядывая Настю. — Медно-рыжий, прямо огонь. Это краска или натуральный?

— Натуральный, — тихо ответила Настя, опустив взгляд в тарелку. — Но спасибо.

Миша, не дожидаясь паузы, уже заводил свою фирменную — с выражением, с паузами, с широкой жестикуляцией.

— Короче, прикиньте, я иду такой, значит, вчера домой… А навстречу бабушка с граблями! Я ей: «Осторожно, боевое оружие!» — а она мне: «Смотри, чтоб я тебе сейчас не выдала, будешь летать без льда!»...

Сережа прыснул со смеху, Катя закатила глаза, Леша усмехнулся, а в уголке губ Насти будто бы дрогнула тень улыбки. Она не смотрела прямо — скорее наблюдала краем глаза, будто боясь быть пойманной на хорошем настроении. А Фатум, молчаливый и невидимый, только прищурился, глядя на шумную кампанию за столом.

— …а потом, прикиньте, — продолжал Миша, размахивая ложкой с пюре, — она мне еще вслед кричит: «Ишь ты, комик, пошёл! Только без шуток в подъезде, у нас соседка с сердцем!» — он хлопнул ладонью по столу, залив всех своим заразительным смехом.

Серёжа хмыкнул, качая головой:

— Ты, Миш, точно когда-нибудь доиграешься. Однажды бабка окажется мастером карате, и не отмахаешься своими байками.

— Да ладно вам, — фыркнул Миша, — у меня с бабушками отдельный договор — я им шоу, они мне леденцы. Вы просто не умеете с возрастом общаться!

Катя и Юля одновременно рассмеялись. Шумно, весело, с перекатывающимся смехом, постукиванием ложек и случайными фразами, будто это была старая, добротная дружба, к которой не нужно привыкать.

Настя всё это время сидела молча. Она аккуратно ковыряла котлету, делая вид, что ест, и изредка поднимала глаза — не на собеседников, а куда-то мимо, как будто слышала одновременно два разных разговора: один — за столом, другой — за левым плечом.

Леша смотрел на неё через край стакана с компотом. В её лице была та самая отстранённость, но и что-то другое — будто она внимательно впитывала происходящее, боясь, что всё это может исчезнуть, как мираж. Его губы тронула тёплая улыбка, спокойная, без фальши. Он не перебивал других, не смеялся громче всех — просто был. Рядом.

Юля, заметив этот взгляд, на секунду прикрыла глаза, будто что-то для себя решая. Она наклонилась ближе к Алексею, ее голос был мягким, с оттенком флирта:

— Леш, ты в пятницу на игру готов? Мы с Катей точно придём поболеть. Можешь рассчитывать на фан-клуб.

Алексей откинулся чуть назад и, не отрывая взгляда от Насти, кивнул:

— Буду рад. Чем больше поддержки, тем лучше.

— Тогда, может, после матча куда-нибудь? — Юля как бы невзначай подвела, но Алексей только улыбнулся краем губ, не давая ни «да», ни «нет».

Настя в этот момент чуть вздрогнула от чьего-то резкого смеха и вновь опустила глаза в тарелку. Леша поймал это движение взглядом и чуть наклонился к ней, негромко, почти шёпотом:

— Всё нормально?

Настя не ответила, но очень слабо, почти незаметно кивнула. И в этом кивке была благодарность. Или доверие. Или то, что ещё только начинало прорастать.

Глава 12

Марина Валерьевна вошла в класс уверенным шагом, хлопнув дверью так, что в тот же миг разговоры стихли. В одной руке — кожаный блокнот, в другой — зелёная ручка с зубчиками на колпачке, которую она всегда грызла, когда злилась. Сегодня ручка уже была с трещинкой, а значит — настроение у классной было не самое лучшее.

— Итак, рассадка, — объявила она, глядя поверх очков. — Не спорим, не капризничаем. Садимся так, как я скажу. Надолго.

— А можно я с Катей? — почти сразу взвизгнула Юля.

— Нет. — Марина Валерьевна даже не подняла головы. — Никаких «можно». Только так, как я решила.

Класс зашевелился, повалился ропот, приглушённый, но ощутимо недовольный. Каждый надеялся, что хоть немного повезёт — сесть с другом, с кем весело. Или, как многие девчонки — с Лёшей Голицыным.

— Козлов, Перепечина — первая парта, первый ряд. Синицына, Токарев — третья парта, первый ряд. — И, пожалуйста, хватит облизывать леденец, Пономарёв, это школа, а не парк развлечений.

Ученики пересаживались, таща рюкзаки, шаркая кроссовками, закатывая глаза. Все понимали: сейчас главное — не попасть в число «потерпевших».

— Соболева, — сказала Марина Валерьевна, отрывисто.

Настя подняла глаза. Сидела в углу, молча, как всегда, будто её вообще не касалась суета.

— Первый ряд, четвёртая парта.

Настя кивнула, поднялась. Медленно, не торопясь. Закинув рюкзак на плечо, подошла к указанному месту. Открыла парту, заглянула внутрь, проверяя, не оставил ли кто-то там фантики или сломанные ручки. Аккуратно положила тетрадь, достала ручку и села.

У окна было светло. Тёплый луч скользнул по её запястью. Она посмотрела на улицу, на тонкие берёзки за стеклом. Ей нравилось сидеть впереди — казалось, что расстояние между ней и остальными чуть больше.

— Зрение у неё хорошее, — пояснила Марина Валерьевна в сторону, — так что парту можно считать местом особой ответственности.

Потом снова сверилась с блокнотом и произнесла то, чего ждал почти весь класс:

— Голицын — рядом с Соболевой.

И началось.

— Чего?!

— Вот повезло!

— Эээ, Марина Валерьевна, а я?

— Ну не честно...

Девчонки шумели, кто-то даже хлопнул по столу. В голосах — удивление, зависть, досада. Но Лёша уже встал. Не торопясь, привычной лёгкой походкой подошёл к парте Насти и бросил на неё мягкий взгляд.

— Привет, соседка, — усмехнулся он, опускаясь на стул.

Настя даже не отреагировала. Она сидела, повернув голову чуть влево, будто слушала чей-то тихий голос — едва слышный, где-то за своим плечом. Её губы дрогнули, но ничего не сказали.

Марина Валерьевна продолжила:

— Дальше. Тимофеев и Боровик — последняя парта в середине.

Лёша скользнул взглядом по классу. Многие на него смотрели. Кто с улыбкой, кто с откровенной завистью. Он лишь усмехнулся, откинулся на спинку стула и снова взглянул на Настю. Та по-прежнему молчала. В её лице — ничего. Пустота, замкнутость.

Он тихо прошептал, словно пробуя лед на прочность:

— Ну, хотя бы не дерёшься. Уже плюс.

Настя не ответила. Только чуть пожала плечами. И снова — взгляд в окно. Где свет, и осенние листья, и ветер, в котором никому не надо ничего доказывать.

Марина Валерьевна всё расставляла по своим местам. А мир — будто затаился, наблюдая, что получится из этой странной парты у окна.

— Так, ребята, пока все на местах! — Марина Валерьевна хлопнула ладонью по краю учительского стола. — Напоминаю: в школе проходит благотворительная акция. Кто хочет — приносите канцтовары, книги, игрушки в хорошем состоянии. Поможем тем, кому повезло меньше. И... — она перелистнула страницу блокнота, — нужна стенгазета ко Дню учителя. Кто возьмётся?

В классе повисла пауза. Несколько человек с интересом посмотрели на потолок, кто-то уткнулся в телефон, кто-то сделал вид, что ищет ручку в рюкзаке.

— Добровольцы? — повторила Марина Валерьевна с ноткой иронии.

— Давайте я нарисую? — тихо отозвалась Катя, поднимая руку.

— Отлично, Катя. Спасибо. Остальные тоже подключайтесь — стихи, поздравления, рисунки, всё подойдёт.

Она закрыла блокнот с хлопком и кивнула:

— Всё. На сегодня свободны.

Класс зашевелился — кто-то встал, потянулся, кто-то тут же схватил рюкзак, зазвенели молнии, заскрипели стулья. Настя медленно поднялась, поправила волосы, повесила джинсовую куртку на сгиб локтя и наклонилась к портфелю. Он лежал под партой, увесистый, будто специально насмешливо хмурился всеми своими молниями.

Она попыталась его поднять, но портфель сдвинулся с места с неожиданным упрямством. Настя поморщилась, сделала вторую попытку — и тут рядом возник Алексей.

— Давай я помогу? — предложил он, наклоняясь к ней с полуулыбкой.

Настя вздрогнула. Глаза её скользнули в сторону, будто она слушала чей-то голос рядом с собой — едкий, раздражённый. Девушка тяжело выдохнула, будто пыталась уговорить кого-то невидимого, потом кивнула и нехотя буркнула:

— Не откажусь...

— Вот и славно, — довольно сказал Лёша, схватил портфель за ручку, дёрнул — и тут же качнулся, удивлённый весом. — Ты там кирпичи носишь?

— Почти, — спокойно ответила Настя. — Книги.

Он расхохотался — искренне, открыто, заразительно.

— Ты бы в спортзал с таким рюкзаком ходила — глядишь, и качаться не надо.

— В спортзал ходят другие, — Настя пожала плечами. — Я читаю.

Они направились к выходу. Алексей нёс портфель так, будто это был трофей, а Настя, ссутулив плечи, шагала чуть позади. Сквозь шум, смех и хлопанье дверей чувствовалось что-то странное — как будто их разговору где-то в тени кто-то подслушивал, тихо фыркая.

Глава 13

По осеннему тротуару шагали двое: высокий парень с двумя рюкзаками за спиной и невысокая хрупкая девочка в джинсовой куртке. Ветер шуршал по листве, задирал капюшоны прохожим и носился по двору, как неугомонный ребёнок. Лёша шагал легко, с улыбкой, будто нёс перышки, а не два портфеля, один из которых откровенно тянул плечо. Настя держалась чуть в стороне, вцепившись руками в края рукавов, словно стараясь спрятаться в них.

— Ты, похоже, правда читаешь много, — с интересом заметил Алексей, повернув к ней голову. — Даже не шучу. Вес этого рюкзака — как у энциклопедии про динозавров. Все пятьдесят томов. Или сто?!

Настя прикусила губу, слегка смутилась. Ветер растрепал волосы, прядь прилипла к щеке.

— Люблю книги, — наконец сказала она. — Раньше папа всегда покупал мне что-то новое. А с мамой мы обсуждали, спорили, делились впечатлениями... А теперь...

Она замялась, и Лёша вопросительно посмотрел на неё.

— Теперь все мои разговоры слушает только Фатум, — произнесла она тихо, как будто это имя было секретом.

— Кто? — удивился Лёша, подняв бровь.

И в тот же момент откуда-то справа, будто из-за плеча Насти, донёсся негромкий, глухой голос — недовольный, старческий:

— Ну и любопытные нынче мальчишки пошли...

Настя повернулась в ту сторону, хмыкнула и, снова глядя на Лёшу, спокойно пояснила:

— Это мой невидимый друг. Фатум. Я его вижу и слышу. С тех пор... ну, с тех пор как всё изменилось, он всегда рядом. Без него я уже не живу.

Алексей на секунду замер, потом улыбнулся — широко, почти восхищённо:

— Удобно. Особенно на контрольных. Подсказывает?

Настя рассмеялась. Легко, по-настоящему. Смех оказался неожиданно звонким, и Лёша понял, что ему хочется слышать его ещё.

— Никогда о таком не думала, — пожала плечами она. — Фатум больше философ, чем решатель уравнений.

— А как он выглядит? — с интересом спросил Лёша.

Настя задумалась, её взгляд стал отсутствующим, словно она присматривалась к чему-то вдалеке. Потом тихо сказала:

— Как смерть. В тёмном балахоне. Без лица. Только косы не хватает.

Лёша засопел, передёрнул плечами:

— Жутковато, если честно.

— Но он добрый, — серьёзно сказала Настя. — Просто пугает. Как правда.

— Я, между прочим, душка, — с ленивой усмешкой протянул Фатум, и Настя чуть заметно качнула головой, будто отвечала ему.

Лёша прищурился.

— Это к нему ты всё время поворачиваешься? — уточнил он, едва заметно кивнув в ту сторону, куда Настя только что глянула.

— Угу, — кивнула она. — Он любит болтать. Постоянно что-то комментирует, шутит, ворчит... Я уже даже не пытаюсь игнорировать, потому что всё равно реагирую. А со стороны, наверное, это выглядит странно.

Лёша усмехнулся, поправил один из рюкзаков на плече:

— В этом, как по мне, есть своя изюминка. Ну, типа... ты необычная.

Настя пожала плечами.

— Скорее всего, это просто психика как-то справляется. После… — она не договорила, сделала короткий вдох и резко замолчала.

Повисла тишина, только шаги по асфальту и шорох листвы под ногами. Лёша помолчал, будто что-то взвешивал внутри себя, а потом, будто щёлкнул переключатель, бодро сказал:

— А у нас вчера тренер с цепи сорвался! Гонял, как будто мы в финале чемпионата мира. Я чуть не упал, когда на третьем круге крикнул, что «пока никто не сдох — не тренировка»!

Настя хмыкнула, чуть заметно улыбнулась.

— Серьёзно, — подхватил Алексей, оживляясь. — А потом ещё коньки решил наточить — и зря! Скользят теперь так, что тормозить только об борт. А вчера вообще клюшку сломал — от злости! И да, попал прямо в штангу! А штанга, зараза, выстояла.

Настя рассмеялась. Уже не так звонко, как в прошлый раз, но искренне, с огоньком в глазах. Лёша, воодушевлённый, продолжал рассказывать — перепрыгивая с темы на тему, размахивая руками, подыгрывая себе мимикой. Настя внимательно слушала, иногда вставляла короткие вопросы, и с каждым шагом её плечи будто распрямлялись, исчезала привычная настороженность.

Они подошли к её подъезду. Настя остановилась, протянула руку:

— Дальше я сама. Спасибо тебе за помощь.

Лёша не сразу отдал рюкзак, будто не хотел, чтобы их разговор заканчивался. Но всё же молча передал его и слегка улыбнулся.

— Буду рад, если придёшь на игру, — тихо сказал он, глядя на неё чуть сверху вниз, будто заглядывая за её молчание, в самую душу, пытаясь понять, разгадать.

Настя не ответила. Просто кивнула, обхватила рюкзак обеими руками и скрылась за дверью подъезда.

— Молчунья, — пробормотал Лёша, качнув головой и, улыбаясь, развернулся в обратную сторону.

— С потенциалом, — донеслось откуда-то над плечом, но Алексей этого не услышал.

Лёша развернулся и неторопливо зашагал в сторону спорткомплекса. День тянулся лениво, будто вязкий мед — солнце уже клонилось к закату, окрашивая город в золотисто-оранжевые оттенки. Он шёл, засунув руки в карманы, напевая себе под нос мотив из какого-то глупого трека, что вертелся в голове с утра.

Возле спорткомплекса, прямо у входа, его перехватила Марина. Высокая, с яркой помадой, густыми ресницами и фирменной кокетливой улыбкой, которую она приберегала специально для него.

— Привет, Лёш, — протянула она, слегка покачав плечами. — Хотела уточнить, во сколько завтра игра?

Он остановился, немного удивлённый. Не тем, что Марина снова у входа, а тем, что не заметил её раньше — обычно она появлялась, как из-под земли.

— Как всегда, — пожал плечами Лёша. — Начало в пять.

— А вы после игры куда-нибудь пойдёте? Ну, в кафе, может? — Марина чуть наклонила голову, заглядывая в глаза. Голос её был лёгким, но в нём уже звенела надежда.

— Понятия не имею. Как пойдёт, — спокойно ответил Лёша и чуть потянул плечами, будто примериваясь к будущей нагрузке. — Всё зависит от тренера и усталости.

Они замолчали. Марина чуть потупилась, потом, набрав воздуха, резко спросила:

— А что у тебя с этой... Соболевой?

Лёша поднял брови, но не сразу ответил.

— Просто общаемся, — отозвался он, коротко, спокойно. — Она нормальная. Сложная, но интересная.

Марина крепче сжала губы, но тут же выдала натянутую улыбку.

— Ясно.

Лёша мельком взглянул на часы.

— Мне пора. Если опоздаю — тренер опять лекцию прочитает, — усмехнулся он. — Увидимся.

Он махнул рукой и направился ко входу, ускоряя шаг. Марина осталась стоять, провожая его взглядом. Лёша даже не заметил, как крепче она сжала ремешок своей сумки, как в глазах мелькнула злая искра.

«Настя. Опять эта Настя. Тихая, бледная, какая-то... никакая. Что он в ней нашёл?» — Марина прикусила губу. Всё шло не по её сценарию. Она была рядом с Лёшей седьмой год — на тренировках, на праздниках, на фото. Все знали, что она рядом. Все — кроме него. А теперь эта странная девчонка с пустым взглядом и выдуманным другом лезла в их... что-то.

Марина резко развернулась на каблуках и пошла прочь, в голове уже строила свои мстительные планы.

Глава 14

Настя тяжело вздохнула, будто несла на плечах не рюкзак, а целый день. Повернув ключ в замке, она зашла в полутёмную квартиру, скинула кеды в сторону, не глядя, и прошла мимо кухни, будто ее там не ждали. В комнате повалилась прямо на кровать лицом вниз, уткнувшись в подушку.

— Какой день… — пробормотала она, не то себе, не то вслух.

Из угла комнаты, с подоконника, где стояла забытая чашка с недопитым чаем, раздался ленивый, флегматичный голос:

— Алексей слишком смазливый. И судя по его взгляду, явно заинтересовался тобой. Вот и крутится всё время рядом.

Настя не пошевелилась. Только губы еле заметно дрогнули:

— У меня есть книги.

Фатум вздохнул. Мягко, как ветер в щели старого окна.

— А как же первая любовь, трепет, признания под луной? Всё вот это вот... юное и глупое?

— У меня есть книги, — упрямо повторила Настя, перекатившись на спину и уставившись в потолок. — Там про любовь написано гораздо интереснее. И предсказуемо. Никто не лезет в душу и не смотрит вот так…

Она замолчала, вспомнив взгляд Лёши — открытый, немного удивлённый, и какой-то… очень живой. Фатум фыркнул.

— Всё это ерунда. Ты не спрячешься ни за книгами, ни за мной, ни от самой себя, ни от реальности. Особенно если реальность вот так смотрит на тебя и таскает рюкзаки.

Настя отвернулась, прикусив губу. Сердце стучало чуть чаще, чем обычно. Чуть громче.

— И потом, — протянул Фатум, понизив голос до почти заговорщицкого, — ты ведь завтра идёшь на хоккей. Интригует, правда?

Настя резко села, волосы рассыпались по плечам.

— Никуда я не иду! — выпалила она. — Чтобы он даже не подумал, что мне это важно. Я не из этих. Я не... не…

— Не живая? — перебил Фатум с насмешкой. — Не девочка, у которой дрожат пальцы от чужого взгляда? Не человек, у которого внутри поднимается тёплая волна, когда он улыбается тебе?

Настя замолчала, глядя куда-то в точку за шторой.

— Я просто не хочу, чтобы он надумывал, — тихо проговорила она. — Лучше пусть думает, что я странная.

— О, с этим у нас полный порядок, — усмехнулся Фатум. — Но зря не пойдёшь. Там лёд, свет, азарт. И он, выкладывающийся на поле. Стоит увидеть.

— Может, ты пойдёшь вместо меня?

— Увы, — театрально вздохнул он. — Меня не пускают. Я же всего лишь плод больной фантазии.

Настя скользнула взглядом по комнате. Потом снова легла, подтянула к себе подушку и обняла её.

— Но ты хотя бы не лезешь в душу.

Фатум рассмеялся — глухо и тепло:

— О, детка. Я и есть твоя душа. Только с голосом.

Настя некоторое время молча лежала, уткнувшись в подушку, будто пытаясь отгородиться от всего, что только что обсудили с Фатумом. Потом тяжело выдохнула, с неохотой встала, зашаркала тапками по полу и вернулась в прихожую. Там, у порога, сиротливо лежал её портфель. Настя схватила его за одну лямку и потащила по полу, как мешок с картошкой, ворча себе под нос:

— Кирпичи... Конечно, кирпичи...

Фатум с ленцой фыркнул:

— Я бы сказал, что это метафора твоего внутреннего груза, но нет — это буквально книги.

Настя покосилась на него, не ответила. Села на пол в комнате, расстегнула молнию и аккуратно вытащила стопку книг. Словно это были не учебники и романы, а маленькие святыни. Расставила их на столе: «Фаренгейт», «Рожь во лжи», сборник стихов Бродского, учебник по алгебре — реальность тоже требовала внимания.

И тут в комнате резко зазвонил телефон. Настя вздрогнула. Смартфон, оставленный на тумбочке, завибрировал, экран загорелся.

Фатум, приподнявшись, будто его реально что-то волновало, прищурился:

— Вау. Братишка вспомнил о нас. Мир ещё не совсем катится в пропасть.

Настя бросила взгляд на экран и её лицо, напряжённое весь день, вдруг осветилось тёплой, настоящей улыбкой.

— Привет, Серёжа, — сказала она, поднимая трубку и садясь на край кровати.

На другом конце послышался знакомый, чуть хрипловатый голос:

— Ну здравствуй, сестрёнка. Как ты там?

— Живу, — мягко ответила Настя, облокотившись локтем о колено. — Учёба, книги, всё как обычно. А ты?

— Работа, суета. Но вот что — я скоро буду у вас в городе. По делам. Так что обязательно загляну. Проверю, как ты там держишься. Может, даже что-нибудь вкусное привезу. Как в старые добрые времена, помнишь?

Настя кивнула, будто он мог её видеть.

— Помню. Ты ещё таскал мне шоколад, который в магазинах не продавался.

— Вот и отлично. Значит, на следующей неделе готовься к вторжению.

— С нетерпением жду.

Они попрощались, и когда звонок закончился, тишина снова наполнила комнату. Но теперь она была чуть теплее.

— Он тебе нужен, — сказал Фатум негромко. — Даже если не каждый день рядом. Он твой человек.

— Я знаю, — кивнула Настя, поглаживая экран телефона. — Он не боится меня. И не боится того, что у меня ты.

— Умный парень, — кивнул Фатум. — Не то, что некоторые.

Настя усмехнулась, снова посмотрела на книги и прошептала:

— А может, всё ещё будет не так плохо.

***

Лёша устало сбрасывал с себя форму, майка липла к телу, а ноги будто налились свинцом. Тренировка была тяжелая, но удачная — отрабатывали комбинации, защиту, финты. Тренер остался доволен, а это уже было хорошим знаком перед завтрашней игрой.

В душевой пар паутинкой стелился по кафелю, сквозь шум воды Лёша все думал и думал — не о шайбах и не о счёте, а почему-то о Насте. Перед глазами всплывало её лицо — сосредоточенное, чуть насмешливое, с этой странной тенью в глазах, которая цепляла сильнее любой улыбки. И рыжие волосы, падающие на плечи. Солнечные, будто не из её мира.

Он мотнул головой, будто стряхивал наваждение, оделся и вышел из спорткомплекса, волоча за собой большую спортивную сумку. Небо темнело, воздух пах асфальтом и вечерней прохладой. Лёша неспешно шёл домой, всё ещё прокручивая в голове Настину фразу: «Он добрый», сказанную про этого… Фатума. Да уж, девчонка она непростая.

Когда подошёл к дому, ключи звякнули в кармане. Подъезд встретил знакомым запахом пыли и краски, на лестничной клетке кто-то сушил ковёр.

— Я дома! — крикнул Лёша, хлопая дверью и ставя сумку у стены.

Из кухни выглянула мама — Нина Михайловна, в фартуке, с заправленным за ухо локоном.

— Рано вернулся сегодня, — удивлённо сказала она, вытирая руки о полотенце.

— Тренировка прошла нормально. Тренер сказал — восстанавливайтесь к завтрашнему матчу, дал волю.

— Ну и славно. Иди ужинать, пока горячее, — улыбнулась мама, скрываясь обратно на кухне.

На кухне стоял запах борща и чего-то мясного. Лёша, уже переодетый, с довольным видом наливал себе чай. Смартфон лежал рядом, экран тускло светился. На экране — фотография Насти в её профиле: она стояла у книжных полок, с книгой в руках, смотрела в сторону, будто не для фото, а для себя. И правда — красивая. И грустная.

— Одноклассница? — вдруг спросила мама, ставя на стол тарелку с оладьями.

Лёша чуть вздрогнул, быстро повернул телефон экраном вниз.

— Да, — коротко ответил он, потирая шею.

Нина села напротив, склонив голову набок.

— Красивая. Но грустная. Тебе нравится?

Парень замялся, усмехнулся, чуть смутившись:

— Просто пару раз проводил её до дома. Всё.

Мама не стала давить. Улыбнулась мягко, по-доброму:

— Ну и хорошо. С девочками — не торопись. Но сердце слушай.

Лёша не ответил. Он снова взглянул на экран — Настя. Слишком не такая, как все. Может, именно это и цепляло.