Предел. Становление

Пролог

«Испытания не выбирают — они сами приходят.

И те, кто выживает после, становятся теми, кого уже нельзя сломать.»

Потря Суровый

— где-то на самых верхних этажах Академии Воинов Предела —

Седой и в последнее время сильно осунувшийся мужчина сидел в одиночестве и вопрошал окружающую мрачную тишину:

— Когда? Когда и как этот мир окончательно прогнил?..

А спустя ещё несколько минут тягостной тиши её пронзил доселе не звучавший вопрос:

— Слышишь, Потря, а если бы вы были тут, как бы всё сложилось?..

Это шестая книга цикла «Предел».

Начало истории здесь: https://author.today/reader/413458/3826321

P.S. Отдельное и традиционное приветствие-благодарность тем, кто продолжает путь вместе с героями.

А также спасибо за ваши лайки ❤️!

Да преодолеет каждый свой Предел!

Глава 1. Гарнизон

«Человек способен пройти полмира ради того самого голоса.»

Потря Суровый

У ворот никого не было.

Я остановился, дожидаясь окрика. Зычного, злого, желательно с требованием убрать руки от отсутствующего оружия и не мешать проходу. Даже клятая очередь с писарем, которому обязательно что-то бы не нравилось, сейчас вполне бы устроила.

Только никто не окликнул.

Впрочем, ворот тоже не было. Одну створку я перешагнул чуть раньше, приняв за остатки настила. От второй над дорогой торчала железная полоса, согнутая так, будто кто-то пытался завязать её узлом, но отвлёкся на более увлекательное занятие. Например, на пожирание тех, кто эту самую створку держал…

Я поднял голову, оглядываясь ещё пристальнее, заодно пытаясь примириться с тем, чему стал свидетелем.

Башня справа осела внутрь стены. Слева уцелела примерно до половины, и через пустой проём на её вершине торчали ветки. Тонкие, голые, совершенно обычные на вид. Даже почки на них угадывались. Удивительно хозяйственное дерево: пока люди со Зверями разбирались, кому здесь жить, оно уже заняло свободное место, никого не спрашивая.

А потом тело опять на мгновение подвело меня, и пришлось опереться ладонью о камень. Левой, потому что правая с подобными нагрузками в который уже раз находилась в ссоре, и помирить их у меня никак не выходило. Хотя и левая согласилась на помощь не без оговорок: под браслетом привычно потеплело, плечо неприятно потянуло вниз. Не решился далее испытывать её на прочность и осторожно перенёс вес обратно на ноги, которые, конечно же, тоже сильно протестовали.

Всё как обычно, так сказать. Можно жить.

Вот только гарнизон отчего-то того же делать не захотел. Он стоял там, где и должен был, — на низком каменном выступе между трактом и речкой. Речка тоже на своём месте текла — тонко журчала внизу, под серой коркой подтаявшего льда. Сохранился изгиб дороги, знакомый подъём, даже край рва с останками повозок на дне. Ошибиться местом было невозможно, хотя именно на такую ошибку я и потратил последние остатки надежды… А может, всё же другой гарнизон? Похожий. Строят-то их, поди, по единому образцу, особенно всякие непримечательные опорные точки. Мало ли где есть выступ, речка и тракт… А ещё точно такая же восточная сигнальная вышка, верхушка которой теперь лежит поперёк стены.

Ветер протащил через пролом что-то лёгкое и шуршащее. Тело дёрнулось рефлекторно и раньше, чем я рассмотрел сухие листья. Дёрнулось, заставив тут же пожалеть: внутри правого бока треснуло. Негромко, едва слышно, зато очень ощутимо. Камень, давно заменявший моим рёбрам нормальную заботу лекаря, не любил резких движений. Я замер, пережидая… Потом вдохнул осторожно, не до конца, и вновь направил крохи Сил на новую подпорку-латку… Никакого запаха лекарского двора, ранее располагавшегося за стеной, ветер не принёс: ни крови, ни отваров, ни гноя, ни дымящей печи, которую здесь, помнится, кормили всем, что плохо лежало. Теперь пахло лишь мокрой землёй да старой гарью. Пахло местом, где пожар давно закончил свою работу, а дождь всё ещё продолжает.

А ещё мой взгляд отчего-то зацепился за тёмную выбоину у ладони на камне, в которой скопилась вода. На дне — мелкий песок, рыжие иголки, останки какого-то жука. Провёл пальцем по краю, а тот острым уже не был. Предел умел портить вещи быстро. Превратить крепость в горку щебня за один миг? Да запросто. За недолгую свою жизнь я успел повидать, как от чужой Силы лопается Камень и складываются стены, как совсем неестественно растёт то, чему полагалось расти медленно — на то же дерево наверху при желании можно было списать что угодно. Но почему тогда обломки успели настолько вдавиться в землю? Отчего под ними слежались листья, а на железе висит толстая ржа? Что за время здесь вообще прошло?..

Я окончательно убрал руку: считать следовало позже, сначала — всё-таки внутрь.

Проём над головой ещё сохранял подобие арки. В её неровных краях застряло бледное небо, сегодня, на удивление, без радужных облаков, отчего на один краткий миг вместо мокрой кладки я увидел прозрачный лёд берлоги Голодной Смерти. Вновь почувствовал на языке железо, на ладони — холод его Ядра. Как за спиной лежала огромная белая туша, и впереди пахло воздухом, который обещал выход… А потом я шагнул под эту арку и наваждение сгинуло обратно в омут памяти.

Вздохнул, моргнул, попросил у пролома на всякий случай:

— Ну давай хоть ты без сюрпризов…

И переступил через торчащую из земли петлю.

Внутренний двор оказался меньше, чем помнилось. Или это груды обломков сожрали всё свободное пространство?.. Где прежде стояли телеги, тянулась промоина с зеленоватой водой; у дальнего края из неё поднимались камни, выстроившиеся на ребро. Несколько кусков кладки держались друг за друга под углом, который мне не понравился сразу. Слишком долго я жил там, где камни могли себе позволить любые углы.

Туда не пошёл.

Слева прежде кричали раненые. Справа ругались снабженцы. Сейчас с обеих сторон было одинаково тихо, и я обнаружил, что прислушиваюсь к этой тишине с каким-то тупым недоумением. Почти возмущением: вот уже сколько здесь стою, а никто так и не выругался. Непорядок.

Под подошвой негромко хрустнуло. Но тело на этот раз уже не дёрнулось — видать, пожалело нас… Не стал я сразу и вниз смотреть. Сперва перенёс ногу на целую плиту, придерживая цепь, чтобы звенья не звякнули. Лишь затем опустил взгляд — полусгнившая доска и птичья кость, тонкая и пустая внутри. Обрадовался им так, словно нашёл человека, хотя кости последнего вряд ли бы меня порадовали. Рукоять Узора Мороза привычно легла в левую ладонь; правая придерживала перевязь, на которую пришёлся вес предплечья. Нагнулся и клинком поддел край доски. Под ней оказались грязь и целое семейство белёсых личинок, дожирающих разложившуюся птичью тушку. Доску вернул на место, а семейству повезло: сегодня я искал еду поприличнее.

Очень хотелось закричать… Позвать Лаврию. Кирона, Скалу, Микта. Мелу… Особенно её.

Я даже вдохнул для этого, но вовремя остановился. Если здесь есть люди, крики приведут ко мне людей, а если Звери — Зверей. Второй вариант казался гораздо более вероятным, а бегать по двору, одновременно спотыкаясь о собственные кости и цепи, стало бы отвратительным способом встретить долгожданное спасение.

Дальше я медленно двинулся вдоль стены, держась целых плит. Каждый новый угол сначала осматривал, потом слушал и только затем проходил. Раздражающая осторожность, когда внутри всё требует сорваться с места. Зато благодаря ей обнаружил провал раньше, чем угодил в него ногой: под слоем щебня начиналась чёрная щель, из которой тянуло сладким запахом, а сама она уходила под лекарский двор. А ещё по её краю лежал обрывок зелёной ткани.

На этот раз тело подвёл я — присел слишком быстро, отчего рёбра нас наказали мгновенно. Пришлось снова ждать, прижав локоть к животу, и только потом вытащить находку Узором. Ткань расползлась. Под ней не оказалось ни руки, ни плеча, ни остального человека — только гвоздь и кусок гнилой доски. Цвет тоже вышел не тем. Намокшее полотно потемнело, а там, где клинок отогнул сухой край, проступил грязно-жёлтый. Тряпку вернул обратно — полежит ещё, мне такое ни к чему.

Казарму удалось узнать по печи. Крыша провалилась, прихватив верхний ярус нар. Из длинной низкой коробки остались три стены и куча почерневших досок, над которой поднималась кирпичная труба. Под неё когда-то подкладывали камни. Теперь один выпал, и вся печь накренилась, будто тоже подумывала прилечь. Память тут же услужливо напомнила, как она дымила, где сидел Кирон, где Аркос разливал похлёбку. И где Лаврия велела уложить Меланиту, потому что меньше тянуло. К той стене и пробрался. Под ногами хрустела труха, уцелевшие доски пружинили, и мне приходилось каждый раз сначала переносить на них часть веса, проверяя, не уйду ли вниз. Над местом, где стояли наши нары, застряла балка. Подлез под неё и зачем-то поднял обломок изголовья. Ничего. Затем — ещё одна доска, ржавый крюк, сбитая в ком подстилка, слишком сырая и старая, чтобы касаться руками. Но её я всё-таки разрезал, и тоже ничего.

Что именно собирался найти? Записку типа: «Власт, мы ушли, похлёбку оставили в печи»? Мела никогда бы такого не написала. Сначала обозвала бы крепко да ввинтила не менее крепкий кулачок в бочок, что заставил ждать. А потом… Потом я опустил доску. Нельзя думать за эту упрямую гильдейскую девчонку. Пока не услышу сам — нельзя.

У стены обнаружилась небольшая ямка, в которой валялись остатки углей и рыбьи позвонки. Кто-то жёг здесь костёр уже после обрушения крыши: копоть лежала на сломанном торце балки. Ночевал, ел, уходил. Причём давно, судя по слою грязи поверх. Следам от этой вот крохотной стоянки я был однозначно благодарен. Ведь это значило, что люди сюда возвращались, что место не стало совсем уж непроходимым, что могли остаться и другие зацепки. А я пока занят тем, что ковыряю чужой мусор возле нар, на которых однажды поспал. Исключительно умное занятие для человека, едва способного стоять.

Рядом с печью валялся кусок обруча от бочки. Зацепил Узором, приподнял. От дерева сохранилась нижняя часть, забитая мокрым пеплом. Воды там, разумеется, не нашлось. Пришлось снова лезть в хранилище. От краткого обращения к артефакту потянуло под правой ключицей. Филамент отозвался до самого живота, четыре кольца стали теплее. Переждал, держа извлечённую флягу между коленями. Пояс работал исправно и даже надёжно благодаря десяткам скормленных Ядер. Только моё тело всякий раз считало необходимым высказаться по поводу этой исправности, когда по нему прилетал удар-откат от использования артефакта.

Драгоценной чистой воды оставалось на несколько глотков. Один позволил себе сразу, второй — после долгого спора с желудком. Последний предложил докончить всё и не заниматься глупостями. Я напомнил ему, кто потом опять будет страдать. Аргумент вышел слабым, но пробку всё-таки завернул. В ближайших планах пункт восполнения запасов живительной влаги поднялся ещё выше, но первым так и остался поиск лекарского запаса. Но не того, что тогда стоял у снабженцев. После знакомства с целыми печатями у меня осталось слишком мало доверия к красивым упаковкам, а различать все возможные сорта дерьма я так и не научился.

Лекарский корпус сохранился получше казармы. Пусть нижняя часть здания и пошла трещинами, но над двумя комнатами ещё оставался потолок. Когда-то здесь кричали, потому что на всех не хватало рук. Сейчас я многое бы отдал за одну пару. Желательно принадлежавшую человеку, который сумеет разобраться не только с тем, что у меня вместо предплечья, но и с прочим внутренним раздраем, который пришлось сотворить.

В ближайшей комнате обнаружились пустые стеллажи, сваленные носилки и железная кровать без единой деревянной части. Всё годное к растопке отсюда вынесли. Даже ручки у шкафов открутили, хотя какой в них прок для костра — вопрос хороший. Видимо, не для него. Я проверял шкаф за шкафом, приподнимая Узором то, к чему не хотелось прикасаться. Нашёл пустые пузырьки, слежавшийся порошок и рулон ткани, отсыревший насквозь. Порошок имел приятный розовый цвет. Чересчур приятный, а оттого и подозрительный. Отставил вместе с пузырьком, внутри которого плавали зелёные плотные хлопья.

Во втором помещении от двери осталось полотно, лежащее боком. Заглянул за него и нашёл узкий встроенный шкаф. Полки сверху обвалились, а внизу, под комом трухи, уцелела жестяная коробка. Не запертая, всего лишь зажатая деревом. Пришлось повозиться, чтобы достать её. Правая кисть могла придерживать край, но стоило надавить сильнее, как пальцы слабели, и я снова оставался один на один с задачей, рассчитанной на пару нормальных руки. В конце концов упёр коробку в ножку кровати, подцепил крышку Узором и открыл. Внутри лежали иглы, моток нити, несколько свёртков сухой ткани и маленькие ножницы. Никакого чудесного зелья, способного за глоток собрать-исцелить Власта обратно. Хорошо уже, что ткань не рассыпалась, когда я потянул её за края.

— Щедро, — признал я и спрятал находку, прижавшись спиной к стене. Ноги дрожали, а свет то и дело расплывался белым пятном, хотя ни один из оставшихся оконных проёмов не выходил на блёклое солнце. Чужие Атрибуты опять вздумали развлечься внутри.

Сосредоточился на дыхании, выждал. В груди толкнулось слишком рано, потом слишком поздно. Молния, подлая спасительница, никак не хотела возвращать сердцу право на собственный ритм. До безумного хотелось выскрести из себя всё постороннее. Отмыться изнутри до живой крови, выкинуть Камень, потушить Огонь, выплеснуть Воду, разогнать Ветер, прекратить эти белые вспышки. И остаться без того, что держит не переломы, а всего меня.

Пришлось ограничиться малым. Подвёл Искажение к самому беспокойному сгустку, ослабил его, следя, как тёмная нить перестаёт тянуться. Кольца снаружи вмиг потеплели сильнее, но я отпустил поток раньше, чем из-под намотки выступила свежая кровь. На полноценный ремонт ни сил не хватало, ни умениями не вышел. Цельный двадцать пятый уровень и огромная куча чужого добра внутри. А в достижениях за последнее время — сумел добыть чистую тряпку. Медальку Власту! Только чур, не посмертную…

Выпрямился, подобрал Узор и пошёл к складам…

Только до северного двора добраться не получилось. Поперёк дороги лежала та самая восточная вышка. Её нижние опоры снесло, а верхняя часть продавила крышу ближайшего здания и утащила за собой ещё кусок стены. В образовавшемся завале что-то тихо шевелилось. Несколько раз из щелей сыпалась труха, хотя ветер отсутствовал. Я замер, почти не дыша, постоял, прислушиваясь, и отступил. Моё сегодняшнее стремление к цивилизации вполне обходилось без знакомства с тем, кто теперь заведовал северным запасом.

Западный склад оказался доступнее. Надземную часть выжгло так, что от перекрытий остались чёрные огрызки, торчащие из стен. Но у самого основания нашлась лесенка вниз. Кто-то расчистил её от камня и прикрыл вход щитом, сколоченным из разных досок. Щит был обыкновенным до обидного, но я всё равно на миг подумал, нельзя ли приспособить его к руке, но вовремя представил, как стану ковылять, волоча за собой ещё и это чудо столярного искусства, что совсем не чета моему Бремени. Ещё и напомнить себе пришлось, что являюсь не только Поддержкой-Щитом, но и существом, способным делать разумные выводы.

Из-под досок меж тем пахло дымом. Причём этот запах отличался от того, что стоял во всём гарнизоне: там — гарь старая, а здесь — будто недавно жгли дрова. Так к дыму ещё и примешивался запах сырости с чем-то съедобным, а у самого края ступени виднелась полоска не успевшей засохнуть грязи.

— Есть кто? — позвал негромко…

Подождал.

Никто не ответил, и в этот раз от молчания стало хуже. Теперь-то мне уже было на что надеяться.

Ещё чуть погодя сдвинул щит ровно настолько, чтобы протиснуться боком. Нижний край скребнул по камню; под потолком прошуршало, и горсть пыли посыпалась на ворот. Пришлось остановиться посреди движения, задержав дыхание.

Тишина…

Подождал ещё немного и решился на спуск. На третьей ступени лежала сломанная ложка, на пятой — кусок верёвки. Последних ступеней не оказалось вовсе: лестница обрывалась над кучей щебня, скатившегося через пролом в стене. Посветил родной зеленушкой, стараясь держать её ниже головы. Внизу блеснула вода, куда прыгать сломя голову я отказался сразу — воспоминания нашего с Мелой вынужденного купания разом полезли из недр памяти. Тряхнул головой, отгоняя их, затем убрал Узор в ножны, нащупал стену слева и стал спускаться по склону боком, ставя правую ногу на крупные обломки. Левой разрешалось только касаться поверхности. Ботинок на ней держался благодаря намотке, и его подошва прекрасно помнила всё, что с ней произошло.

Первый камень выдержал. Второй тоже. Третий ушёл вниз.

Я успел упереться левым предплечьем в стену, но вместе с ногой поехала вся осыпь. Тело повело вправо, в рёбрах тонко пискнуло. Пальцы заскользили по мокрой кладке, а снизу донёсся всплеск, который мне совершенно не понравился своей глубиной…

Пришлось отдать ноге Усиление.

Совсем немного, на один-единственный толчок. Браслеты мгновенно вжались, и опорная ступня дёрнулась от боли, но тело всё-таки ушло к стене. Коленом попал на уцелевший край лестницы. Зацепился, ободрав ткань и кожу, и какое-то время висел, прижавшись щекой к холодному камню. Позади докатывались обломки. Из-под кольца на правой щиколотке опять потекло в ботинок.

— Спустился, — сообщил себе. — Неаккуратно, зато красиво.

До пола оставалось меньше локтя. На него я и опустился, уже сидя, после чего пополз вдоль стены к сухому месту. В центре прохода плескалась чёрная вода. Кристалл позволил разглядеть торчащие из неё концы разбитых полок, но не дно. Пожалуй, прыгать действительно не стоило.

Слева зиял дверной проём. За ним сохранились потолок, каменный пол и несколько низких деревянных настилов. Один разобрали для костра, сложенного тут же в тазу, от которого к узкому продуху под потолком уходила закопчённая жестяная труба. Кем бы ни был человек, устраивавший здесь ночлег, но он очень не хотел задохнуться. На краю импровизированного очага лежала зола, внутри — чёрные головёшки. Рукой в них не полез, только поднёс ладонь. Тепла почти не осталось, но одна угольная крошка всё ещё отзывалась тусклым красным, когда через дверь тянуло воздухом. Кто-то и впрямь ушёл отсюда совсем недавно.

На противоположной стене обнаружился ещё один выход. Вёл в узкий лаз, пробитый между камнями. За ним виднелся свет. А, так вот где следовало заходить… Ещё и возле лаза кто-то вывел углём стрелку. Изнутри, ага. Неимоверно полезная подсказка для того, кто уже успел сунуться в затопленный ход.

На ближайшем к костру настиле стояла глиняная банка с крышкой. Рядом — мешок, в котором нащупалось что-то сыпучее, небольшая стопка тряпок и амбарная книга, сильно распухшая от влаги. Первым делом я, естественно, открыл банку. И — пусто, лишь на дне тонкий слой соли. Мешок оказался прогрызен с одного бока, а под крупой шевельнулось. Завязал обратно. Совсем уж голодающим меня сложно было назвать — в артефакте хватало сырой плоти самых разных Зверей, которую, однако, приготовить банально некогда было. За мешком нашёлся накрытый ведёрком кувшин с водой, а на стене над ним написали: «Питьевую принёс с верхнего ручья. Из ямы не брать» — отчего взгляд сам собой ещё раз ушёл в сторону пройденного коридора.

Вода пахла мокрой глиной. Я позволил себе глоток, затем подождал, проверяя, не меняется ли что-нибудь в животе помимо привычного полуголодного возмущения, но так ничего нового и не почувствовал. Наполнил флягу, а оставшийся кувшин накрыл снова.

Только после этого взялся за книгу.

Глава 2. Время

«Огонь хотя бы оставляет пепел.

Время порой отнимает столько, что и оплакивать приходится вслепую.»

Флагран Сжигающий

На обложке книги сквозь грязь угадывалась надпись о выдаче гарнизонного довольствия, а у нижнего края даже сохранился номер склада. Он ещё показался знакомым, но я не сразу понял, откуда.

Листы в начале слиплись. Пришлось разделять их кончиком Узора, придерживая левым большим пальцем. Поддевал осторожно, потому что бумага рвалась даже от собственного веса. Расход крупы, число хлебов, возврат пустых фляг, передача лекарским группам… Вот! На полях стояла клякса, возле которой кто-то вписал более мелким почерком название десятка.

«Лепестки».

Я поднёс зеленушку ближе, почти ткнул ею в бумагу… И сразу заставил себя отвести руку назад — ещё не хватало порвать ненароком. Отметка относилась к той самой выдаче перед вылазкой. Мы тогда недосчитались лечилок, и Лаврия погнала часть десятка за пополнением, а на складе… Дальше вспоминать не требовалось. Дата наверху была той самой. Пальцы сами перелистнули страницу… Следующую… Ещё одну… Выдачу закрыли, открыли вновь, какие-то цифры исправили поверх прежних. Название десятка больше не попадалось. Потом кончился ровный почерк, и за ним потянулись несколько записей торопливой рукой, почти без прежних аккуратных столбцов. Воду отдавали по иной мере, хлеб заменили зерном. На следующем листе выдача прекратилась совсем. Вместо неё шёл перечень того, что отправляли из склада: мешки, ящики, свободные телеги. Часть строк перечеркнули. Страницы после них кто-то вырвал, оставив вдоль корешка зубцы.

Без понятия, какое наитие меня вело, но перевернул журнал. И не зря — с другого конца писали уже совсем иное: «Ночевали шестеро. Верхний проход не держит». Ниже чужой рукой добавили, что пройти всё-таки можно, если прижаться к левой стене. Дальше шли имена. Короткие просьбы, оставленные для тех, кто должен был идти следом. Отметки о воде, о логовах Зверей и прочих опасностях за стенами. Чужие дороги пересекались в одном сыром подвале и снова расходились. На одной странице описывали мороз, забивший снегом оба входа. Через несколько листов жаловались, что ручей обмелел. Потом опять снег. У записи о сгоревшем настиле стоял год… Я нахмурился, и вернул страницы назад. Год был неправильный. Писавший ошибся. Бывает, чего уж тут. Устал, замёрз, вспоминал что-то своё и всего-то перепутал цифру. Мне и самому после всех выпавших приключений иногда приходилось проверять, ту ли ногу поднимаю, так что претензий к неизвестному грамотею иметь не мог. До тех пор, пока не перевернул лист, где год написали так же, но другим почерком.

Я продолжил листать…

На последней заполненной странице ещё не до конца разошлось пятно от мокрого пальца. Кто-то поставил дату, сообщил, что ушёл на запад, и велел шедшим следом не ждать у старого моста: дальний пролёт обвалился. Ниже приписал и про питьевую воду… Только вот я замер и уставился на дату. Потом осторожно положил раскрытый журнал на колени и вынул из хранилища карту, забранную у Корда. Вместе с ней лежали бумаги опорной точки, и на них хватало цифр, которые никто в этом подвале исправить не мог.

Нашёл нужную.

Сверил год, месяц.

Вновь посмотрел на первую складскую запись. На последнее предупреждение о мосте. Перелистнул обратно к снегу и обмелевшему ручью, уже зная, что увижу…

Два года.

Я сидел и смотрел на чужой мокрый отпечаток. Вода от него немного размывала нижний росчерк, но цифры оставались чёткими. Ничего с ними не делалось. И ни расплываться, ни превращаться в более подходящий ответ они не собирались.

Два года с того дня, после которого я не вернулся.

Таз тихо щёлкнул остывающим металлом, заставив вздрогнуть, и журнал едва не упал с колен. Поймал слишком резко. Правая кисть прострелила болью, пальцы разжались, и пачка бумаг рассыпалась по полу… Я смотрел на неё и не мог заставить себя наклониться. Недели — ладно. Месяцы — бывало. Можно было даже выругаться, припомнив, как однажды вернулся из Аномалии, а остальные уже успели сильно прокачаться. Тогда меня встретили. Тогда рядом кто-то сидел, спорил, объяснял, в каком я месте и какое сегодня число.

Теперь объясняла мокрая бумага, которой хотелось в сердцах бросить:

— Да подожди ты!

Только ей, разумеется, было плевать на всё и вся… Прямо как листу у носка, что медленно втягивал воду с пола. А я, балбес, ещё и заметил это не сразу. Но когда соизволил, то наклонился, поднял и прижал к сухому участку штанов. Потом взялся собирать остальные, раскладывая на настиле. Пока руки делали понятное, удалось хотя бы снова начать дышать.

Там, наверху, действительно росло дерево. Вонзившиеся в землю створки ворот ржавели уже не первую зиму. Кто-то приходил в этот подвал в снег, кто-то — в жару, кто-то оставлял воду неизвестно кому. А я… всё шёл домой. Сначала из клятой Аномалии, а затем из поистине бесконечной и бессердечной Зоны Предела. Шёл к людям, которые могли уже перестать ждать. Слово «могли» пришлось повторить про себя несколько раз. Именно его, потому что остальные варианты я пока не выдерживал.

Как не смог удержаться и от другого — я вновь потянулся к струне синергии с Меланитой. На что тело отозвалось разом всем, чем не следовало: жжением Средоточий, болью филаментов, тяжестью всего сонма отравляющих и спасающих Атрибутов и, конечно, дрожью возле сердца… Переждал и попробовал осторожнее, ощутив за этим беспорядком слабое, знакомое натяжение. То ли настоящее, то ли я попросту давно и отчаянно цеплялся за саму привычку его искать, потому как ни голоса, ни направления, ни ответа оно не давало. Мела могла быть где угодно: далеко, близко, за другой Аномалией или соседней стеной. Я не знал даже того, сколько в этой тишине вины тех же Оков на браслетах, а сколько — моей и мною же изуродованной филаментной системы.

Вздохнул, отрешаясь от тяжёлых мыслей, и закрыл журнал. Не чтобы отложить, а чтобы открыть снова там, где стояло название десятка. Хорошо, два года. Значит, искать нужно всё, что написали после этой строки. Однако, в книге дальше находилась только выдача по другим группам. Я просмотрел всё до конца, потом вытер ладонь о рукав и принялся за остальные бумажки на настиле. Их оставляли в щелях между досками, подкладывали под кружки, прижимали камнями. Несколько листов свернули для растопки, да так и не успели спользовать. Чужие имена, чужие просьбы, чужие судьбы. «С мальчиками ушла к западной дороге. Если успеешь, догони». Ниже, другим углём: «Не успел. Иду за вами». Обе записи без даты. Не узнать ни когда, ни кто. Я долго смотрел на буквы, стараясь не размазать пальцем чёрную пыль, после чего убрал листы обратно. Хотелось забрать книгу, но тогда следующему человеку придётся искать воду и дорогу без подсказки. Мне вот уже хватило ума влезть через обваленную лестницу.

Наружу выбрался через лаз. Он вывел к речной стороне склада, за завал, который сверху казался сплошным. Пришлось ползти на животе, толкая перед собой флягу и кристалл, зато ни один камень не попытался убить. Как бы ни хотелось признавать, а момент покидания этой «кишки» стал чуть ли не менее долгожданным глотком свободы, чем выход из каменной Аномалии-логова Корда. После чего, прикрыв вход, я двинулся к штабу. По дороге опять встретились доски со списками. Точнее, места, где они когда-то висели. Часть выломали, часть сожгли, под одной сохранились две прибитые к стене планки и тряпичный лоскут на гвозде, выцветший до полной нечитаемости. Но всё равно перевернул его и посмотрел с обратной стороны. Ничего.

В штабе пахло сыростью, и времени больше не требовалось придумывать никаких доказательств: по столешнице, за которой когда-то сидели комендант с интендантом, рос мох. Карты не было, бумажных стопок с нашими именами — тоже. Из стола выдрали ящики, по полу валялись обгоревшие обложки.

Замер, припоминания прошлое своё посещение этого места. Вот здесь стояла Лаврия. А там Малактор давился смешком, пока комендант выяснял, что за «просто Власт» явился в его гарнизон. Тогда казалось, что хуже всего в этой комнате — довольный куратор-старший. Как показала жизнь, бывает много паршивее.

Поднял ближайшую папку. Листы внутри превратились в чёрный, слипшийся по краям ком. Стоило разжать обложку, как тот начал рассыпаться, оставляя на пальцах сажу. Взял другую. Там уцелел только верхний угол с началом чужой фамилии. Третья папка оказалась вообще пустой…

— Ну же, — вырвалось само собой, когда внутри вновь начала подниматься горькая волна отчаяния, которая, впрочем, не смогла помешать отодвиганию перевёрнутого табурета в сторону. В нише за ним сохранилась нижняя часть шкафа. Дверца держалась на одной петле, зато под ней лежало несколько тонких пачек. Камень, выпавший из стены, накрыл их вместе с полкой. Прямо-таки повезло: огонь облизал края и вода не добралась до всего. Вытащил первую пачку, состоящую из промокательных листов, распоряжений, копий выданных нарядов, бумаг ежедневного пользования. Такую мелочь, видимо, никому не понадобилось ни вывозить, ни уничтожать отдельно.

Сел прямо на пол и начал читать. Первые строки приходилось разбирать по частям. Буквы то и дело сливались, и я не сразу понял, что виноват не только чужой почерк: собственная ладонь сильно дрожала, гоняя свет кристалла по странице. Положил зеленушку на край камня — стало легче, стало лучше.

Ремонт северного участка стены. Отмена смены караула. Выдача… А потом нашёлся заголовок, который я уже видел сегодня в другой книге и который заставил чересчур резко выпрямиться. Зря — резь прошла через весь бок, и пришлось вновь согнуться, но лист я так и не выпустил.

Приказ был составлен после нашего выхода к посту, после моего падения. Прямо в первых строках стояли «потери» и «невозможность дальнейшего использования в прежнем составе». Десяток расформировать. Боеспособных по завершении лечения передать в действующие группы. Поддержку распределить между лекарским корпусом и стенами. Меланиту оставить на лечении до отдельного решения. Ещё ниже шли остальные имена: Аркос, Флаграна, Миктлан, Кирон, Айлин, Баррий, Делия. Лаврия упоминалась отдельно, в строке о командовании расформировываемого отряда.

Значит, донесли. Значит, выбрались.

Я помнил старшую у самого разлома: окровавленную, почти не способную двигаться. Помнил, как Мела тянулась ко мне через край. А на этом листе обеих собирались куда-то определять, оставлять, передавать. Но главное — живых.

Тогда — живых.

Хотелось не читать последнее слово, не думать его, запретить ему портить то единственное хорошее, что сегодня нашлось. Но оно никуда не уходило. Лист был старым. Очень старым. А ещё в самом низу, отдельно от остальных, обнаружился и я: «Власт Меченый. Пропал без вести при разрушении дозорного поста». Без вести. Всего-то. Ха-а-а…

Выдохнул и прочёл приказ ещё раз. Добрался до приписки о последующих назначениях. Они должны были идти отдельными листами, после осмотра лекарей. Я перебрал пачку, затем вторую. Нашёл распоряжение о вывозе раненых, но без имён. Список выданных носилок, две жалобы на отсутствие коней, но столь нужных мне назначений не находил. Вернулся к шкафу и выскреб из-под камня вообще всё, до чего дотянулся, но тщетно: имена друзей не встретились больше ни разу. Приказ отправился в хранилище между сухими листами, а я поднялся с третьей попытки.

Улица встретила уже серостью. Прикинул время и всё же направился к месту, где прежде висели списки раненых. Потом — к остаткам внутренней стены, дальше к лекарским навесам. Уцелевшие имена попадались на обломках табличек, на прибитой под козырьком дощечке, в ещё одном журнале, превращённом водой в тяжёлый кирпич. Я разбирал столько, сколько мог. Возвращался к неразборчивым буквам, менял угол света, пытался прочесть снова. Знакомых не находилось.

За лекарским двором обнаружились могилы. Земля просела длинными полосами, у края торчали перекошенные колышки. На двух сохранились маленькие жестяные пластинки, а третью я поднял из грязи. Ничего личного на ней не было: номер, дата и число людей, которых уложили вместе.

Я присел перед первой полосой.

Выкапывать?

Мысль пришла настолько просто, обыденно, что я даже огляделся в поисках лопаты. Вот сейчас найду. Начну с этой. Потом вон та. И ещё одна. Если переломов не хватит, можно добавить новых. А когда перестану держать инструмент, останутся зубы. Чудесный план, Власт. Даже выбирать место для себя не придётся.

Упёрся локтем в колено и закрыл глаза.

Передо мной лежали чужие мёртвые. Но может, и мои тоже. Я не знал — ни имени, ни вещи, ни тела, которое сумел бы опознать. Земля молчала, только мне всё равно хотелось заставить её ответить. За всё. В горле шевельнулось что-то горячее. Пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем получилось снова вдохнуть.

А как вышло, так и сказал-приказал самому себе, заставляя встать:

— Хватит!

И не встал.

Посидел ещё, глядя на маленькую жестяную пластинку, которую так и держал в ладони. Потом протёр краем рукава и взялся за её возвращение на колышек. Проволока напрочь проржавела, правая кисть слушалась плохо — так что пришлось сильно повозиться, чтобы скрутить оба конца вместе. Я злился на руку, на проволоку… да на всё сразу! Хотелось бросить, хотелось взвыть… Но когда наконец закрепил, так и меня попустило, после этого и подняться удалось.

До полной темноты я успел найти себе новые штаны. Не ответ на вопрос, где друзья, не очень нужного лекаря. А тупо штаны, пусть не прям уж новые, но лучше моих текущих лохмотьев. Широкие, грубые, с завязками вместо пояса и пятном на колене, которое не хотелось рассматривать слишком внимательно. Находились они в свёртке под сдвинувшимся стеллажом вещевого склада. Верхние ряды давно сгнили, а нижний зажало между камнем и железной полосой, прикрыв от воды. Пока вытаскивал, порвал одну штанину… Хотел выругаться, но прикусил язык — всё равно ведь пришлось бы разрезать, чтобы пропустить цепь.

Рядом уцелела стёганая поддёвка. Снаружи покрытая копотью, внутри — почти сухая. Я вытряхнул из неё труху, понюхал и решил, что мои требования к чистоте давно не столь уж и высоки. Тем более, что никакой отдельной жизни в ткани не обнаружилось. Брать нужно однозначно!

Со съестным вышло хуже.

Я проверил два закутка возле вещевого склада, разбил палкой корку на старом мешке и сразу отошёл: изнутри высыпалось что-то чёрное. Нашёл бочку, от которой уцелели дно и кованый обруч. Долго поддевал крышку узкого ящика под лестницей. В ящике оказались сапожные колодки. Есть их не хотелось даже мне.

Повезло в каморке за перегородкой. Полку там снесло обвалом, но одна глиняная крынка закатилась под низкую скамью. Горлышко было заткнуто деревянной пробкой и залито воском, треснувшим с одного края. Я снял его, заранее готовясь опять ругаться. Не пришлось — внутри лежал горох. Самый обычный, жёлтый, ссохшийся. Верхние горошины отсырели и потемнели, под ними нашлись сухие. Я высыпал немного на светлый лоскут. Разломил одну, другую. Ни налёта, ни чужого движения. Запах тоже оказался вполне гороховым. Забрал крынку целиком. Перебирать предстояло долго, и выкинуть — больше половины, но среди оставшегося вполне могло набраться на несколько варок жидкой похлёбки. Если не пытаться наесться сразу, если горох вообще размокнет, если мой желудок ещё помнит, что с ним делать.

А всё почему?

А всё потому, что теперь Мелу с её прежним равнодушием к обычной человеческой еде я прекрасно понимал. Трофейного мяса и прочего теоретически съедобного со Зверей из Зоны у меня собралось видимо-невидимо, но после диеты из их же атрибутных Ядер я редко когда снисходил до этой самой пищи. Да и в целом процесс выживания мало подходил для кулинарных экспериментов и свершений. Быть может, и сейчас бы не зацикливался на поиске человеческой еды, но… психика — странная штука, и добраться до людей, встретиться с друзьями, обнять дорогую мне девчонку и съесть нехитрую похлёбку, приготовленную из самых обычных продуктов — стало той путеводной звездой, что только и толкала меня-калеку вперёд.

В подвал возвращался через лаз. Добычу проталкивал впереди, понемногу, чтобы не укатилась к воде. Ещё и возле входа оставил обломок доски со стрелкой, направленной вниз. Если кому-то вдруг приспичит сунуться сюда на ночь, пусть хотя бы обойдётся без купания.

Глава 3. План

«Прежде чем составлять план, перевяжи рану.

Кровь, капающая на карту, плохо помогает выбирать дорогу.»

Софрон Бдительный

С растопкой я возился долго, затем кормил маленькое пламя тонкими щепками от настила. Дым сперва пополз в лицо, пришлось прерваться и, приподняв нижний край трубы, выгрести из-под него золу. Только тогда дело пошло на лад. На камнях возле огня поставил найденный здесь же закопчённый котелок. В нём оказалась дыра, к счастью, выше середины.

Пока вода нагревалась, разложил на настиле ткань, ножницы и то немногое из лекарского запаса, чему ещё мог доверять. Всё знакомое: ни одного случайного порошка из разрушенного корпуса. И как же хотелось намазаться чем-нибудь, от чего перестало бы болеть!

Первую повязку не разматывал — разрезал. Ткань над левым ботинком отошла легко. Та, что прикипела ниже кольца, потянула за собой кожу. Перестал тянуть, смочил уже тёплой водой, подождал и снова поддел краешек ножницами. Так и просидел, пока вода в котелке не остыла настолько, что пришлось подогревать вновь.

С ногой всё было привычно паршиво: ожоги, волдыри, края рубцов и, конечно, свежая кровь. Там, где металл тёр постоянно, кожа не успевала схватиться. Чуть выше лезла желтоватая корка, под которой то и дело гноилось. На всю эту безобразную и болезненную красоту я давно уже смотрел безо всякого удивления. Промыл то, до чего сумел добраться, нанёс остаток знакомого средства. На этот раз между кожей и внутренним краем кольца не смог просунуть даже тонкий лоскут — браслеты редко возвращались к более свободной форме. Видимо, сказывалось постоянное истечение Силы — моей и заёмной из чужих Ядер. Зато под цепь подложил сложенный в несколько раз бинт, чтобы звенья не так больно били по открытому месту. Потом перетянул ступню, пристроил поверх кусок мягкой ткани и заново собрал ботинок. Держался он сильно хуже, чем выглядел. А выглядел более, чем отвратительно.

С правой ногой вышло быстрее. Усиление, вытянувшее меня из провала, обошлось без новой глубокой раны: кольцо попросту раздавило старую. От этого следовало радоваться, но я ограничился только вздохом.

Руки оставил напоследок, потому что концентрация чужих Атрибутов там была самой мощной. Тот же Камень, стягивавший правое предплечье, убирать я не рисковал. Наоборот — нашёл его излишние крохи в прочих кусках тела и отправил на укрепление руки. Только после этого заменил наружную обмотку. Левому плечу осторожно добавил ещё Воды, чтобы сустав оставался на месте. Под запястьями ткань промокла насквозь. Выкроил новые полосы, обернул края колец и обмотал укороченные цепи так, чтобы они полностью ушли под рукава. Светить направо и налево вынужденными украшениями в землях, где уже можно встретить людей, желание отсутствовало, даже несмотря на то, что цепи показали себя как весьма эффективное оружие ввиду невозможности использования Воплощений и их навыков.

На новую одежду сил почти не осталось, так что стиснул зубы да продолжил превозмогать.

Поддёвку распорол по швам рукавов, продел правую руку, потом левую и кое-как стянул края полосами из старой рубахи. С боками штанин поступил похожим образом. Где-нибудь в Академии меня приняли бы за ходячее предупреждение о пользе портных. Здесь оценить наряд было некому, а мне и подавно было плевать на подобную дребедень.

Я осторожно распрямился, и впервые за Предел знает сколько времени холод не полез сразу под ткань, а оттуда — под кожу. Посидел, привыкая. Не к теплу даже — к тому, что спину больше не тянет мокрым. А как обвыкся-расслабился — так потянул Огонь глубже в плоть, подальше от кожи.

За едой следил почти с нежностью.

Горох всё-таки размок. Воду я менял, тёмные горошины выбрасывал, а упрямо твёрдые растирал рукоятью ножа о вымытый камень. Вышло мутно, жидко и совершенно не похоже на то, что Аркос умел делать из тех же самых припасов. Соли на дне оставленной банки хватило на щепотку. Первую порцию съел медленно. Потом отложил ложку и подождал, удерживая между коленями тёплый котелок. Удивительно, но желудок в кои-то веки потребовал продолжения, так что подкинул ему ещё немного и опять подождал. Ни рвоты, ни судорог. Ужин можно было считать на редкость удачным.

После еды да в редком тепле хоть и потянуло в сон, но до него я добрался не сразу. Сперва прибрал бумаги подальше от котелка, проверил лаз, натянул у входа найденный обрывок верёвки с парой старых-добрых значков. Под затылок подложил свёрток, притушил огонь. Узор оставил слева, чтобы не шарить за ним под собой в случае чего.

Потом долго не мог лечь: на правом боку давило рёбра, на левом — тянуло плечо, на спине возникало ощущение, что внутри кто-то медленно расправляет проволоку. В итоге устроился вполоборота, подперев колено скатанной тряпкой, и наконец закрыл глаза.

Вместо сна сразу увидел строчку с именем Мелы.

Открыл глаза.

На потолке темнела копоть. Возле трубы шевелился красноватый отблеск. Капли в затопленном коридоре падали через неровные промежутки, и я зачем-то принялся ждать каждую следующую. Не помогло.

— Она — на лечении! — отрывисто и упрямо бросил окружающей темноте.

Старые слова из старого приказа. Всё равно лучше, чем те, которые мог там прочесть. За них дальше и попробовал удержаться. Не прибавлять ничего про минувшие дни, месяцы и годы. Просто однажды упрямую девчонку вынесли из-под того, куда упал я. И вынесли живой!

Вот с этой мыслью провалиться в сон удалось-таки…

А утром меня разбудили жестянки.

Я уже сидел, как можно крепче сжимая Узор, когда понял, что звяканье идёт совсем с другой стороны. Шумела моя собственная цепь, просто-напросто сползшая с настила на край таза, а у лаза никого нет. За такую побудку полагалось бы дать кому-нибудь в морду. Но, к сожалению, виновник и без этого выглядел нисколько не лучше Побитой Собаки.

Снова ложиться не стал.

За ночь повязки местами проступили красным, но не насквозь. Правая кисть немного отекла, пальцы двигались, предплечье не пыталось развалиться при каждом вдохе. Так сказать, и на том спасибо. Я поел холодных остатков похлёбки и, пока в животе понемногу становилось теплее, проверил внутреннюю систему.

Главный филамент отзывался болью. От него тянулись ответвления, среди которых встречалось слишком много участков, куда я предпочёл бы вообще не заглядывать. Стоило чуть дольше удержать внимание возле одного из них, как сердце сбивалось, чтобы тут же торопливо нагнать пропущенный удар и оставить после себя холодный пот.

Воплощений жуть как не хватало. Очень хотелось ощутить что знакомую рукоять Щита, что Доспех на плечах. Привычный вес в обоих случаях, которому можно доверять и не прикидывать, какая кость сломается следующей. Но четыре кольца сидели ровно там же, где прежде, а чудес от сна в подвале я не ждал. А вот от гарнизонной мастерской — вполне. Не чудес, но хорошего инструмента, которого ни в одной давно брошенной деревеньки в Зоне отыскать не удалось.

Мастерскую я заметил ещё вчера, по навесу с рухнувшим углом. Стены удержали часть крыши, внутри торчала наковальня. Сегодня, после воды и еды, добраться до неё показалось вполне посильным делом. Рядом обнаружился перекошенный верстак. Ящик под столешницей заклинило намертво. Неприятности начались, когда пришлось выломать его переднюю стенку. Одной рукой не получалось, двумя — тоже, потому что вторая только делала вид, будто участвует. В конце концов зажал доску ногой и срезал торчащий край Узором. Среди гвоздей, обломков и трухи нашлись два напильника. Один рассыпался от первого нажима. Второй после очистки вполне ощутимо цеплял железный гвоздь, найденный тут же. Вот этот и взял.

Запястье уложил на сложенную поддёвку, между кольцом и наковальней подложил толстую полосу железа, чтобы нажим хотя бы не приходился целиком на кость. Провёл напильником раз. Другой. Звук получился тонкий, мерзкий, опасный. Я сменил угол, выбрал место подальше от рун и надавил сильнее. Ещё пару движений…

И-и-и проверка результата!

На металле осталась серая пыль… В душе разом расцвела надежда на избавление. Но стоило смахнуть опилки, как всё завяло вмиг — поверхность осталась такой же гладкой, какой изначальной и была. Пыль оставил сам напильник. Снова проверил его на гвозде — теперь цеплял хуже.

Посидел, глядя на две железки: одну держал в руке, в другой держали меня.

Сила пошла к кисти прежде, чем я успел решить, что именно собираюсь ею сделать. Не полная техника и не попытка ударить. Просто опять невыносимо захотелось прижать Оковы изнутри, раздвинуть, сорвать эту проклятую гладкость хоть на волос… Кольцо стало горячим. Следом сжалось. Я оборвал поток, но оно уже продавило свежую подкладку, отчего на запястье снова выступила кровь. Сидел неподвижно, пока металл медленно отпускал обратно, возвращаясь к прежнему охвату. Падла!

На верстаке нашлось зубило. За ним можно было потянуться, вытащить из хранилища тот худой молот и ещё немного поработать над собственной рукой. Только зачем? Ни нож у Корда в логове, ни Узор, ни напильник не зацепили металл. Удар точно уйдёт через зубило в кость, и снова придётся складывать её изнутри, скрепляя Камнем осколки. Не надо — хватило с лихвой прошлого. Просто я в очередной раз смирился с тем, что просто так от гнёта рун избавиться не выйдет, и никакой кузнечный инструмент в том не помощник, сколь бы качественным он ни был.

Оставалось уповать на техники, но тоже не на свои. Из всего более-менее подходящего у меня имелся только Разрыв, но он не сулил ничего хорошего. Разодрать собственные филаменты я мог, прорвать чужую защиту — иногда: Оковы забирали слишком много от мощи техник.

Напильник и прочее полезное, что нашлось в мастерской, отправилось в артефакт. Подступился было к наковальне, но всё же принял разумное решение не подыхать от попытки утащить её в хранилище. Какой откат по мне прилетел бы от столь тяжёлого предмета — одному Пределу ведомо, и опасения, что Молния, питающая сердце, выдержит, были вполне оправданы.

А дальше я вернулся в подвал, где заново перевязал запястье. После чего взялся за составление плана будущих действий, в основу которого решил заложить всю ту кипу бумаг, что мне досталась. Разложил их на настилах, прижав углы камешками. Старые распоряжения из штаба легли слева, записи и расписки, забранные у Корда, — справа. Между ними оставил место для тех, в которых ещё предстояло разобраться.

Поначалу всё смешивалось. Указание выдать повозки, приписка о раненых, требование вернуть лошадей. Даты попадались не на каждом листе. Я отделял уцелевшие верхние половины от нижних, подбирал разрывы и старался не считать соседними документы только потому, что нашёл их в одной пачке. Несколько страниц пришлось оставить в покое. Слишком много пропусков. Домыслить можно было что угодно, особенно если заранее очень хочется обвинить кого-нибудь конкретного.

Постепенно события выстроились в более-менее понятно-связную цепочку.

Первым пропал внешний пост. Не наш, а другой, ещё дальше по линии. Донесение требовало отправить туда людей и не задерживать обоз у развилки. На следующей уцелевшей странице уже запрещали посылать к тому посту малые группы. Для проверки требовался отряд, которого, судя по приписке сбоку, взять было неоткуда. Потом исчезли ещё два. Названия я знал плохо, но повезло — удалось отыскать их на потрёпанном листе, вложенном в распоряжение о маршрутах. Это была не штабная карта со всеми подробностями, а её упрощённая копия для старшего обоза: дорога, несколько водных преград, склады, промежуточные стоянки. Без части восточного края, но нужные мне отметки сохранились.

Последующий приказ менял путь снабжения. Старую дорогу считали непроходимой. На обороте сообщали, что связной к соседям не вернулся, а второй вышел и тоже не подал весть. Ниже стояло требование дублировать донесение другим путём. Но дублировать было некому… Эту приписку сделали крупно, с таким нажимом, что перо местами разодрало бумагу.

Всё случилось не за один день. Между начальной тревогой и последними листами сменились месяцы. Здесь ещё чинили стену, выдавали наряды, спорили о лошадях, когда вокруг уже исчезали точки, к которым можно было отойти. Речка текла, печи дымили, кто-то наверняка продолжал ставить людей в очередь за лекарством. А потом остался один путь. На последнем целом распоряжении он был указан прямо: на запад. Сперва раненые, способные перенести дорогу. Следом служебные обозы с тем, что удастся вывезти. Для прикрытия назначить… Дальше лист обгорел. Главное, что стало понятно, почему я не нашёл здесь целого гарнизона мёртвых. Из опорной точки уходили, пока существовала дорога. Возможно, не все и не вовремя.

Я вернулся к карте.

Первая стрелка вела к перевалочному складу. Вторая — дальше, к очередному рубежу. Поверх прежних обозначений кто-то провёл новую линию, ещё западнее. Один пункт перечеркнул, возле другого поставил короткую заметку о переправе. Почерк становился мельче по мере того, как на листе кончалось свободное место. У западного края маршрут уходил к столичному тракту.

Посмотрел на лежащие справа бумаги.

До них тоже следовало добраться, пока ещё мог спокойно сопоставить одно с другим. Потом вновь начнётся долгая и опасная дорога. Потом обязательно окажется, что лист намок, половина вылетела из головы, а знакомую подпись я где-то уже видел и совершенно не помню где.

Первое совпадение нашлось быстро.

Имя стояло на расписке, найденной у Корда, и под гарнизонной выдачей. Совпадала должность. Я придвинул оба листа к свету. Подписи оказались не просто похожими: одна и та же буква лезла под соседнюю, одинаково короткий росчерк обрывался внизу.

С одной стороны — всё чинно-благородно: принял, выдал, передал.

С другой — бумага из логова человека, который промышлял весьма необычными делами.

Я долго смотрел на эти два одинаковых росчерка.

Опять полезли в голову целые печати на лекарствах. Ящики, с которыми с виду всё было в порядке. Люди, продолжавшие получать то, от чего им не становилось лучше. Мы успели ткнуться в край этой дряни. А сколько ящиков прошло через склад до нас? А с учётом открывшегося для меня существования «Когтей Предела» вместе со всеми их пакостными начинаниями и вовсе мутить начинало.

Второе имя обнаружилось ещё через несколько листов. Подпись на гарнизонном распоряжении размывало, поэтому сравнить удалось только имя и должность. Этого хватило, чтобы отложить документ отдельно.

Кто-то мог подписать не глядя. Кому-то принесли готовую бумагу. Чужую подпись, в конце концов, можно подделать. Мне очень хотелось упростить всё до нескольких имён, но именно так и получался удобный виновник вместо настоящего ответа. Была ещё одна неприятная возможность: тот, кого следовало спрашивать, уже лежал за лекарским двором под номером на жестяной табличке. Или ушёл с обозом и два года занимался тем же самым в другом месте.

Я перевернул последнюю расписку.

Следов того, что подмену разобрали до конца, в штабных бумагах не нашлось: ни итогов проверки, ни перечня виновных. Возможно, их вывезли. Возможно, сожгли. Возможно, ни одного такого листа вообще не существовало. Среди распоряжений о прекращённой связи и недостающих носилках всё это терялось очень легко и совершенно непринуждённо.

Имена запомнил, расписки спрятал обратно, а сверху положил карту.

Оставалось решить последний и самый животрепещущий вопрос: «Куда теперь?».

Можно было пойти к первому пункту, нарисованному за гарнизоном. Искать новый подвал, новые списки, следующую стрелку. Узнавать, какие стены продержались лишнюю неделю и за какой поворот ушли раненые. Если бы я вернулся вскоре после падения поста, так и следовало делать.

Но прошло два года.

Даже приказ о расформировании «Лепестков» куда старше всех этих отступлений. Друзей распределяли ещё тогда, когда здесь стояли стены. Они могли уйти из гарнизона раньше последнего обоза. Как могли оказаться и в совершенно разных местах.

Я разгладил лист с их именами.

Значит, мне нужны не все следы подряд, а те, которые могут свести всё вместе.

А это — Корпус, Академия и, естественно, гильдии с боевыми орденами.

Иначе — Столица.

* Побитая Собака: https://author.today/reader/433488/4590710

Глава 4. Дорога

«Идёшь к Смерти — иди тихо, не суетись.

Она и так тебя слышит.»

Эрни Суетливая

Гарнизон исчез за поворотом раньше, чем я успел решить, следует ли ещё раз оглянуться.

На карте первый знак стоял у пересечения двух тонких линий. В жизни он оказался низким холмом, разрезанным дорогой. На одной стороне сохранился каменный низ башни, на другой — частокол, заваленный наружу. Поперёк проезда лежал столб с куском цепи. Обошёл его и заметил, что цепь соединялась ещё с одним столбом, вбитым глубже, под прикрытием насыпи. Проход здесь перекрывали дважды: сперва — как положено, потом — как получалось. От башни начиналась канава. Шла через склон, упиралась в вал из земли и камня и дальше терялась за кустами. Рядом валялись обручи, доски, остатки тележного колеса. Несколько досок были прибиты к уцелевшим кольям: из повозки сделали часть заграждения. Кто бы её не разобрал, а дальше он точно не поехал.

Я бы просто прошёл мимо, если бы местный налёт от прошедшего времени не оказался попран более свежим следом. Внутри обода успела вырасти трава, а поверх неё пролегла борозда от когтя. Рядом нашлись ещё три таких же отметины. Зверь ступал здесь недавно и не счёл нужным перепрыгивать то, на что люди когда-то потратили последние доски.

Высоко поднял ногу, переступая обломок оглобли, и тут же получил в боку напоминание о допустимой высоте. Пришлось замереть в крайне глупом положении. Палка, определённая перед исходом из гарнизона в новой посох, заскользила. Упер её поглубже, дождался, пока перестанут дрожать пальцы, и закончил движение. Колесо так и осталось позади. Никаких особых заслуг за ним я не числил, а запомнил, тем не менее, надолго.

Дальше тракт спускался между полями. Когда-то — полями. Теперь над бороздами высились жёсткие стебли, у которых каждая вторая развилка была туго стянута чёрным узлом. Ветер шевелил верхушки, а нижние ветви стояли неподвижно. На первый взгляд — обычный сухостой. Да только один такой стебель неторопливо повернулся вслед моей палке, когда решил тронуть его. Палку я убрал немедленно и сам попятился. Более предметно проверять, чем тут нынче кормят будущий урожай, не хотелось.

По правую сторону дороги далее сквозь заросли ещё виднелись узкие полосы межи. Слева всё слилось в один сплошной бурый ковёр. Туда уходила старая колея, на карте обозначенная более коротким путём. Я посмотрел на неё, на стебли и на собственные ноги, после чего сложил лист. Пусть дорога будет длиннее. Очень уж не хотелось выяснять, сколько раз меня успеют съесть, пока стану выпутываться из этой хозяйственной растительности.

Поселение обнаружилось уже ближе к вечеру.

Сначала — сад за каменной оградой. Деревья стояли целые, но между стволами тянулись толстые светлые нити. На них застряли листья, клочок шерсти и маленький птичий череп. Выяснять паутина это или корни я не стал. Обогнул сад по дороге и вышел к первым домам, стоящим лицом к тракту. Двери отсутствовали почти у всех, лишь у одного сохранилось узкое полотно, бьющее в стену от порывов ветра. Оно ударило, когда я проходил мимо, и правая кисть попыталась привычно сжаться. Дёрнулась резко за что получила заслуженную порцию ругани. Но исключительно молча — снаружи и так хватало желающих постучать.

Через улицу тянулось ещё одно заграждение. Здесь повозки не разбирали — поставили боком, забили просветы сундуками и землёй, а сверху уложили балки из ближайшего дома. Обошёл его через пролом в ограде. С той стороны обнаружились каменные ступени, на которых рубили что-то тяжёлое: края выбиты, площадка покрыта косыми зарубками. За ступенями начинался узкий проход между сараями. В него уходили следы множества подошв, давно оплывшие и перекрытые звериными лапами.

Похоже, из деревни тоже уходили на запад.

Возле крайнего дома висела верёвка. Один конец обвивал столб, другой уходил в пустое окно, натянутый почти у самой земли. Переступать не стал. Присмотрелся и нашёл под окном яму, прикрытую сгнившими жердями. По краю чернели старые пятна, внизу лежали обломанные колья. Очень приветливое место. Правда, совершенно непонятно, кому именно здесь собирались столь изощрённо обрадоваться. Зверю? Человеку? Всем сразу? Верёвка выглядела заметно лучше жердей, а на столбе, ниже прежнего потемневшего узла, светлела новая потёртость. Пришлось вернуться и поискать другой проход. Под крышей ночевать всё ещё хотелось. Под этой — уже не очень.

В итоге устроился за деревней, в маленькой постройке у старого сада. У неё сохранились две толстые стены и часть черепичной крыши, опустившейся одним краем на камень. Под скатом нашлось достаточно сухого места, чтобы поместился я. Второй выход имелся сбоку — широкая щель, через которую можно было вылезти на четвереньках. С учётом того, как я в последнее время ходил, способ вполне подходящий.

Сначала проверил землю палкой. Потом потолок. Потом ещё раз землю, только теперь гораздо внимательнее и тщательнее. Нашёл старые мышиные норы, птичий помёт и две пустые скорлупки. Очень хотелось решить, что этого достаточно, но я всё же обошёл постройку снаружи, убедившись, что за задней стеной никто не устроил себе отдельный вход.

К тому времени от дня осталась только светлая полоса над дальним лесом.

Присел и некоторое время ничего не делал. Палка стояла между коленями, Узор лежал поперёк бёдер. Казалось, если сейчас уберу хотя бы одну из этих двух опор, то просто сложусь вслед за крышей. Та хотя бы нашла хороший камень. Ещё и рёбра потянуло на очередном вдохе. Я осторожно подправил Камень возле самой беспокойной трещины. По животу прошла тугая боль, кольца стали теплее, и захотелось немедленно лечь. Не поддался. Вместо этого достал флягу, остаток гороха и котелок.

Огонь развёл у стены, сложив перед ним несколько камней. Пламя получилось крохотным, едва способным лизать дно. Щепки от сухой внутренней доски давали меньше дыма, чем найденные снаружи ветки, но и сгорали до обидного быстро. Котелок пришлось поставить неровно, повыше дырой. Если смотреть на него под правильным углом, можно было легко поверить, что ужин получится. Сыпнул гороха. Остаток пересчитал пальцами через мешочек, сшитый из старого рукава. Ещё на пару таких же щедрых пиршеств — если очень ценить настолько постный бульон.

И ведь мясо имелось. Столько, что мог бы кормить эту несчастную деревню, будь тут кому есть. Но от одной мысли о некоторых кусках, лежавших в артефакте, во рту возникал знакомый привкус, который упорно отказывался иметь что-либо общее с ужином. Впрочем, завтра, возможно, опять перестану привередничать и продолжу жрать его сырым. Но не сегодня. Сегодня ещё хочется немного человеческого уюта и самому побыть человеком…

Похлёбка осталась жидкой. Ещё и соль кончилась. Но я съел всё, что налил себе в котелок, выскреб дно ложкой и какое-то время держал посудину между ладонью и перевязью, пока она не перестала греть.

Вот тогда, за щелью в стене, и заметил огонёк.

Далеко. Очень. Аж на другом склоне, правее того места, где пропадала дорога. Свет то закрывало что-то тёмное, то он появлялся вновь. Несколько раз поперёк него мелькнула тень. Ровная, вертикальная. Ни лап, ни слишком длинной шеи разглядеть не удалось, чему я возрадовался настолько, что даже начал подниматься.

Левая ступня остановила вовремя.

Я сел обратно и прижал её к земле, пережидая прострел. Между мной и тем огнём лежали деревня, сад с белыми нитями, низина и участок склона, которого я вовсе не видел. По дороге — даже если она туда вела — за оставшийся свет не добраться. По прямой… По прямой следовало сначала отрастить нормальные ноги, а лучше — крылья. И ещё неплохо бы научиться видеть, что прячется под травой.

Огонь загородили вновь.

— Ну и сиди, — пробормотал я.

Себе. Тому, кто грелся на другом склоне, советы от меня вряд ли требовались.

Затем чуть передвинул котелок, закрывая последнюю щель между камнями. Моего огня с того склона видеть не должны были. Во всяком случае, рассчитывать на это было разумнее, чем немедленно махать горящей доской.

Перед самым сном ослабил наружные завязки ботинка. Подсохшая грязь осыпалась, ступня заняла чуть больше места и тут же заныла. Повязку целиком не трогал: после всех прошлых упражнений знал, что за ней обнаружится. Выправил только завернувшийся край, чтобы не давил на открытую кожу, и положил палку вдоль стены.

Над крышей зашуршал ветер. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к улице. Засыпал урывками, каждый раз возвращаясь к одним и тем же звукам: сухая черепица, шорох стеблей, далёкий одинокий стук сорванной двери. Когда стук надолго прекращался, сна тоже не было. Слишком уж быстро я научился не любить полную тишину…

А утром крыша оказалась отчего-то ниже. Во всяком случае, именно так я объяснил себе встречу с её краем. Стукнулся макушкой, выругался, сел обратно.

За ночь ботинки стали жёсткими. Пришлось разминать их, прежде чем снова затягивать завязки. Воды во фляге оставалось больше половины, гороха — меньше, чем хотелось бы. Сырым его грызть не стал: развёл маленький огонь, растолок ещё горсть и поставил вариться. Пока согрелся котелок и размокла крупа, над крышей успело посветлеть. Завтрак снова оказался жидким. Зато и проглотить его удалось легко.

Пока собирался, взял из очага два тонких уголька. Одним отметил на свободном поле карты домик у сада, второй завернул в обрывок старой рубахи. Писать было неудобно: крошки сыпались, рука дрожала, а линия выходила толще некоторых рек. Зато пометка позволяла не вспоминать каждый раз, возле какой именно деревни провёл ночь.

Вчерашнего огня на дальнем склоне уже не было. Никакого движения тоже не разглядел, как ни щурился между голыми ветками. Дорога туда уходила за сад, тогда как мне требовалось в другую сторону.

Вздохнул, отвернулся и потянул за собой посох.

За поселением мостили тракт заново. Это выяснилось по двум слоям камня в промоине: внизу лежали крупные старые плиты, поверх них — мелкие, вперемешку с кирпичом. У края ещё торчал деревянный клин, которым когда-то удерживали верхнюю кладку. Всё просело. Между слоями натекло грязи, и вода понемногу вымывала её с обратной стороны.

Выбрал нижние плиты. На них хотя бы видел, куда ставлю ногу, и внезапной встречи с Грязевыми Ждунами можно было опасаться не столь сильно. Но так я думал зря, потому что тракт то поднимался, то спускался, обходя низкие бугры. И возле каждой такой низины приходилось решать новое: вязнуть ли в грязи на самой дороге или лезть на край. К тому же, иногда на обочине обнаруживались подозрительные ямы, засыпанные ветками. Иногда ветки оказывались просто ветками, и это было замечательное разнообразие.

У следующего подъёма ветер принёс запах. Не гарь, не гниль и даже не влажную землю, которой вокруг хватало с избытком. Мокрая шерсть. Кислая, тяжёлая, с тем неприятным тёплым оттенком, от которого ноздри сами пытаются сжаться.

Остановился прежде, чем успел внутренне выругаться. Разом вспомнился узкий овраг в Зоне. Внизу бурлил ручей, по верхнему краю бежали Звери, а я прижимал к запястью выдранный вместе с землёй мох. Мочил его в воде, думая перебить кровь, и размазывал эту кашу по ранам. Когда первая морда повернулась, стало ясно, какого именно умника сейчас найдут. Пришлось спуститься ещё ниже по течению, вдавливаясь в дно что было мочи, влезть под корни нависшего над водой дерева и сидеть, пока ветер не потянул вдоль оврага от стаи ко мне. Мох после этого выбросил. Руку завернул в самое чистое, что нашлось, и больше не путал грязь с надёжным укрытием.

Я опустил взгляд на собственные рукава. Наружная ткань сухая. На ногах — нет, но там пока в основном дорожная вода. Подтянул левый край намотки, чуть прижал ладонью, проверяя, не проступило ли красное. Потом склонился над палкой, позволяя ветру пройти по лицу. Запах шёл спереди, немного слева. Значит, выходить прямо к повороту будет особенно умно.

Свернул вправо, за остаток низкой ограды. Сидя и опираясь на палку, увидел меньше, чем рассчитывал. Пришлось проползти ещё немного вдоль камней. На каждом движении поддёвка тянула перевязь, цепь на левой ноге норовила съехать, а во рту возник совершенно ненужный голодный привкус. Тело явно путало предстоящие неприятности с приглашением покушать. А может, всего-то предвкушало свежие Ядра Зверей.

Первого Ликаона разглядел через пролом.

Зверь стоял на дороге дальше по склону, там, где тракт поворачивал у сломанного указателя. Крупный, тёмный, с косматой шеей. Держал морду почти у земли, затем поднял её и повернулся боком. По плечу прошёл короткий жёлтый всполох Света. И этого хватило, чтобы некоторые воспоминания из Зоны опять стали чересчур отчётливыми…

Позади показался второй Ликаон. Меньше, со светлой полосой на морде. Он потёрся боком о придорожный камень, обнажил зубы и прошёл следом за первым. Потом из-за кустов вышли ещё двое. Я прижался ещё ниже. Сколько их там оставалось, не знал. Видеть четыре морды было более чем достаточно для первоначальных выводов. Большой задержался у сломанного указателя. Сунул нос за столб, чихнул, отдёрнул голову. Всполохи снова пробежали по загривку. Я ожидал, что он полезет под столб, начнёт рыть или хотя бы отметит находку так, как животине положено, но Зверь сделал несколько шагов в сторону, понюхал воздух и повернул на левую ветку дороги. Остальные двинулись за ним.

Можно было бы порадоваться. Что я почти успел сделать, как возле самого пролома, через который таращился, обнаружилась ткань. Она висела ниже колена, почти касаясь земли, и с моей стороны была прикрыта плоским обломком черепицы. Заметил её, когда начал осторожно отодвигать посох: конец прошёл рядом, и край лоскута качнулся. На тёмной нижней полосе блеснула влага. Палку убрал. Медленно, стараясь не задеть ни ткань, ни проволоку, которой её прижали к деревяшке, которая была втиснута между двумя камнями ограды и светлела там, где её недавно обстругали. Проволока шла двумя витками, оба конца туго скручены, загнуты вниз и спрятаны под край черепицы. Аккуратно настолько, что на миг зависть кольнула: я бы с моими руками так не смог.

Ветер приподнял нижний угол.

На серой ткани обнаружилось почти чёрное пятно, посередине ещё влажное. Из складки медленно набухла капля. Дрогнула, оставляя красноватую дорожку на светлом краю, и сорвалась в траву.

Кровь.

Очень не хотелось смотреть на свои запястья ещё раз, но посмотрел. Моей на этой тряпке быть не могло — до сих пор я её не касался. А сама она не могла провисеть здесь с тех времён, когда гарнизон ещё выдавал довольствие. Под навесом или без него, но с тряпками за два года случалось совсем иное. Имел честь насмотреться накануне.

Рядом, на коре тонкой ветки, белел свежий срез. Из него успела выступить прозрачная влага, но края ещё не подсохли. Ветку обрезали, чтобы не мешала лоскуту. Старое сооружение могли чинить, ткань — менять. Но для меня разница была невелика: кто-то совсем недавно работал здесь руками.

Снаружи зашуршал кустарник, вынудив не просто замереть, а чуть ли не перестать дышать. Шуршание стихло, сменившись коротким хрустом, и что-то тяжёлое продралось дальше по дороге.

Подождал… и снова выглянул, теперь выбирая другую щель. Столб с указателем виднелся не весь: мешала широкая спина Зверя. Пятый! Он стоял возле поворота, упёршись лапами в колею, и водил мордой. На миг отодвинулся, обнажив низ столба, где тоже мелькнула узкая тряпка, с обрезанным наискось концом. Над ней торчал такой же кусок черепицы, удерживаемый проволокой. Разглядеть кровь отсюда не получалось, зато устройство я уже успел изучить слишком близко. Зверь обошёл столб с другой стороны, остановился, затем резко повернул голову к левой дороге. Через несколько мгновений пошёл туда же, куда остальные.

А я остался у камня.

Почерк Корда вспомнился куда охотнее, чем хотелось. Его заметки о Зверях, крови с разными Атрибутами, о попытках заставить одну стаю пойти туда, где пройдёт следующая. Не поводок и не приказ, который тварь послушно исполнит, но дорожка из того, что ей хочется найти, чего она сторонится, на что оборачивается. После нескольких таких дорожек можно уже не уговаривать каждого Зверя — он сам окажется среди тех, кто бежит в нужную сторону. Я медленно перевёл взгляд обратно на лоскут. Какая здесь кровь? Чья? Что с ней сделали до того, как вымазали ткань? Ничего этого я не знал. Зато прекрасно понимал, что две одинаковые подвески на повороте просто так не вырастают. Особенно со свежей кровью.

На левой дороге опять мелькнула спина. Первый Ликаон уже ушёл далеко, до одинокого вяза, росшего у самого склона. Возле корней он притормозил, повёл мордой и тут же затрусил дальше. Тварь со светлой отметиной не последовала за ним сразу: перебежала на другую сторону, сунула голову в траву. Я проводил её взглядом, ожидая прыжка за какой-нибудь мелкой добычей. Однако Зверь почти сразу вернулся к вязу, там задержался и лишь потом догнал вожака. У корней дерево белело что-то маленькое и плоское. Кусок кровли, камень, просто сухая щепка — отсюда не понять. Третью тряпку я не разглядел, зато видел, как стая сворачивает на старый тракт, тянувшийся влево по склону. Справа от указателя отделялся заросший съезд, но туда не сунулся никто. Ликаоны не шли ровной цепочкой и не держались на одинаковом расстоянии. Они обнюхивали обочину, толкались, забегали вперёд. Их направляли с учётом того, что они именно неразумные, но по-своему умные Звери.

От этого становилось только противнее. Сколько раз по дороге из Зоны я радовался, что вовремя заметил лапы и выбрал другой проход? Сколько тех проходов уже подготовили до меня? И к каким дворам, заставам, колоннам вели удачно выбранные запахи?..

Прикусил щёку изнутри, возвращая мысли к камню, за которым сидел.

А ещё мне жуть как захотелось перерезать проволоку.

От последнего на миг даже стало легче: снять дрянь, утопить в ближайшей луже, пусть перестанет вести Зверей туда, куда кто-то решил их отправить. Узор как раз подходил для подобной работы. И левая рука пока тоже могла.

Потом я посмотрел на столб с указателем и на кусты за ним. Звери ещё находились где-то там. Стоило повернуть запах, раскидать приманку, встряхнуть пропитанную ткань — и проверить результат мне пришлось бы собственной плотью. Даже если не пришлось бы, следующая стая просто прошла бы иначе. Куда? К тому вчерашнему огню? Назад к деревне? Ко мне, потому что один подходящий запах пропал, зато другой неосторожно пополз через дорогу?

Стиснул зубы почти до скрежета и отодвинул ладонь от ножен — сперва выбраться!

Мимо указателя прошёл ещё один Ликаон. Невысокий, плотный, с выдранным клочком шерсти на боку. Я видел, как лапы по очереди вдавливаются в колею. Шесть насчитанных морд или даже семь, если тот хруст в кустах издал другая тварь.

Двадцать пятый уровень против такого количества выглядел замечательно только в чужом отчёте.

Пришлось заняться действительно посильной задачей — дорогой. И занимался этим весьма трудным делом до тех пор, пока однажды ближе к вечеру я наконец не увидел реку. Так-то я их и до того встречал-пересекал, но эта, кажется, была именно той, к которой и стремился. Она оказалась пошире той, что текла у гарнизона, гораздо более бурной и, похоже, глубокой настолько, что о переправе без моста с моими травмами следовало смело забыть. Но куда важнее было, что передо мной наконец появилась вода, которую однозначно получилось соотнести с толстой линией у западного края карты. И вместе с ней обнаружилась дорога, которой пользовались. Сначала — достаточно свежий срез на кусте, задевавшем проезд. Потом в колее попалась солома, ещё не вбитая копытами в грязь. Дальше блеснула вода в узком отпечатке колеса. Над ней лежал тонкий слой ряски, разорванный посередине, и края ещё не успели сойтись.

Возле следа присел. Точнее, начал, но вовремя одумался и просто наклонился, насколько позволили рёбра и упор на посох.

Повозка, проехавшая совсем недавно. Рядом — подошвы, копыта, на краю колеи отброшенная в сторону сломанная палка. Несколько следов шли поверх звериных. Там, где когти прорезали мягкую землю, колесо смяло острые края. Но дорога точно оставалась живой. По ней всё ещё ездили, убирали мешающие ветки, ломали палки, месили грязь — занимались той замечательной ерундой, ради которой вообще стоило выбраться из каменного брюха Аномалии и пожирающего нутра Зоны.

Через некоторое время впереди показалась первая кладка моста.

Увидел её между голыми деревьями, ещё не выйдя окончательно к спуску. Светлый бок опоры, тёмная полоса пролёта, поверх которой медленно двигалась телега. Настоящая, мать вашу, телега! На колёсах. В неё было впряжено что-то невысокое, с опущенной головой, а рядом шёл человек, положив ладонь на передний край груза.

Я остановился, ладонь сама приподнялась с посоха, как будто собиралась помахать. Пришлось вернуть её обратно: без опоры я слегка завалился вперёд, и этого хватило, чтобы за деревьями обнаружилось кое-что ещё.

На нашем берегу стояли три повозки. Одна боком к дороге, две — друг за другом, с промежутком, слишком маленьким для разворота. Между ними ходили люди. Возле ближней опоры моста тоже были люди, только почти не двигались. У одного над плечом торчало длинное древко. Другой держал руку на чём-то у пояса. Справа от дороги, у низкой каменной ограды, маячило ещё несколько фигур. Эти смотрели в сторону моста. Один опирался на длинное оружие, другой присел на камень, но оставался повёрнут к переправе всем корпусом. Между стоявшими у опоры и теми, кто расположился у ограды, тянулась пустая полоса земли, на которую никто не заступал. Ни знаков, ни лиц не разобрать. Люди могли ждать своей очереди, охранять дорогу, спорить о пропавшем колесе. Много чем могли заниматься люди возле целого моста. Только сидевший у ограды не выпускал оружия, а возница ближайшей повозки стоял так, чтобы между ним и переправой оставалось колесо.

Я отступил за дерево. И ещё немного, выбирая место, где кусты закрывали меня с дороги, а мост оставался виден через ветви. Пришлось даже опуститься на бок, подложив под локоть свёрнутый край поддёвки. Ноги дрожали от долгого пути. Ещё и правая кисть опять сильно распухла.

Ветер принёс голоса. Слов разобрать не удалось. Кто-то возле повозок коротко махнул рукой, ему ответили с моста. Человек с древком повернулся, пропуская телегу на дальний берег, но следующие повозки так и остались на месте.

Живая дорога имелась — до людей я дошёл. И переправу нашёл.

Теперь следовало понять, а что, собственно, происходит-то.

* Грязевой Ждун: https://author.today/reader/433488/5828673

* Ликаон Света: https://author.today/reader/433488/6223910

Глава 5. Столкновение

«Хочешь мой меч?

Забирай!

Но только вместе с рукой, что его держит.

Других вариантов нет и не будет никогда!»

Дисан Неистовый

Первым через пустую полосу прошёл мешок. Его принёс человек от средней повозки, поставил перед тем, кто стоял с древком, и отступил. Тот ткнул в мешковину носком сапога. Завязку тотчас распустили. Ветер донёс сухой шелест, потом над раскрытой горловиной появилась деревянная мерка. Одну полную пересыпали в мешок поменьше, державшийся у второго человека между коленями, за ней — вторую. Возница что-то сказал и показал на оставшееся. Ему тоже показали — в сторону, к повозке, стоявшей поперёк дороги.

Я приподнял голову, стараясь не шевелить веток.

У поперечной телеги сидели двое. До сих пор видел только одного — тот держался в тени высокого борта, за колесом. Теперь обнаружился второй: молодой, в короткой куртке, с рукавами, завязанными вокруг пояса. Оба без оружия. Над ними на облучке устроился мужчина с раскрытой дощечкой на коленях, в которую что-то старательно заносил, аж язык высунув от усердия.

Очень хотелось предположить, что тут записывают желающих помочь с ремонтом моста. И мешок — на их прокорм. И вооружённые люди по сторонам просто следят, чтобы добровольцы не передумали раньше положенного.

Ага, как же. Подобную наивность я растерял давненько, так что опустил голову обратно, стараясь устроиться чуть удобнее, потому что под локтем изрядно онемело. Подсунуть свёрток получше удалось только с третьей попытки: правая кисть перестала даже притворяться полезной. Ещё немного полежал, ожидая, пока после возни успокоится дыхание.

Потом вновь посмотрел сквозь ветви.

Там как раз один из сидевших вознамерился встать. Неудачно — древко переместилось ему поперёк живота, возвращая на место. У ограды поднялась та фигура, которую принял за сидящего на камне мужчину. Фигура оказалась женщиной. Она поправила на плече ремень, опустила руку; узкая полоса Воплощения-Меча возле её бедра побледнела и исчезла. Освободившимися пальцами женщина стала развязывать что-то у себя на боку. Остальные не двинулись. Один лишь чуть сместился, заслонив её со стороны моста. Женщина вытащила небольшой мешок. Показала вознице, на что тот помотал головой. Она встряхнула мешок, ещё что-то сказала, и он наконец подошёл, протянув руки. Обратно к проверяющим пошёл уже с двумя.

Плата за возможность отдать плату? Нет, чего-то я пока не понимал.

Тревожило другое: моста мне не обойти. Мало того, что река была бурной, так выше по течению вода ещё и прижималась к крутому берегу, подмывая корни. Ниже же сильно разливалась между кустами — там можно было надеяться на брод, если не обращать внимания на тёмную середину потока. Переплыть? Тогда для начала следовало научиться хотя бы раздеваться, не устраивая себе маленькую казнь. Спуск под мост тоже мало что обещал: каменная опора стояла в воде, а вдоль берега тянулась такая узкая полоса грязи, что палку было некуда воткнуть рядом с ногой. А ведь в воде, поди, и свои твари зубастые ждут свежее мясцо…

Между тем вторая мерка из принесённого мешка ушла к проверяющим. Возница поднял руки, словно сдавался, и больше не спорил.

Я подождал, пока человек с древком отвернётся к писарю и начал выбираться из кустов. Получилось весьма небыстро. Вначале пришлось встать на колени, пережить всё, что об этом думали рёбра, подвести правую ногу и только потом подняться с помощью посоха. Левым плечом дёргать не стал. Воды, удерживающей сустав, и без того сегодня ощущалось больше, чем хотелось бы. Стоило дать ей волю, внутри начинало неприятно распирать, но без неё, увы, никак, потому что плечо давно и безнадёжно жить приказало. Поправил поддёвку, прикрыл рукавом мокнувшую обмотку у запястья.

На дорогу вышел позади последней повозки. Со стороны — очередной калека, запоздавший к общей очереди. Издалека я, возможно, даже немного её украшал: до моего появления здесь хотя бы все стояли ровно.

Возница посмотрел на меня поверх лошадиной спины. Седина торчала у него из-под шапки клочками, в бороде застряла шелуха. Зато взгляд был совсем не рассеянный: сперва палка, потом ноги, рука и, наконец, кусты, из которых я появился.

— Один?

Кивнул.

— К колесу не жмись. Подадим — снесёт.

— Благодарствую.

Голос после молчания вышел таким, что старик поморщился. Но флягу предлагать не стал. Поправил упряжь и снова повернулся к мосту.

Вблизи обнаружилось, что поперечная телега вовсе не закрывает весь проезд. Её поставили справа, у ограды, оставив между оглоблями и первой опорой проход для одной повозки. У колеса лежали снятые с людей котомки. Двое сидели на земле, а третий, совсем юный, стоял возле писаря и пытался придержать разрезанный рукав. Мужчина напротив водил пальцем по внутренней стороне его запястья.

Я невольно спрятал собственное поглубже.

У проверяющих на груди и плечах темнели одинаковые нашивки: три белых зубца над косой чертой. Такой же знак болтался на столбе, вырезанный из листового железа. Гильдейские, если принять во внимание серый цвет их одежды. Название вспомнить не удалось, хотя, возможно, прежде я его и вовсе не знал. Под железкой висела доска с прибитым листом. Нижний край грубой бумаги загнули и прижали планкой, закрыв часть старых строк. Новая приписка занимала всё свободное место сбоку.

— Оплачено за троих, — говорил возница впереди. — За троих и за ось. При нём платил.

Он указал на одного из тех, кто держался у каменной ограды. Худого, с короткой бородой и копьём, у которого ниже наконечника темнели тугие витки. Сейчас я мог сосчитать всю его компанию: четверо. Женщина держала ладонь пустой, но стояла так, чтобы ничто не мешало взмаху. У мужчины рядом за поясом торчал небольшой хозяйственный топорик. Ещё один держал лук, опущенный к земле; по изгибу нижнего плеча время от времени проходила бледная зыбь. Тоже Воплощение, но стрелы же у него были самые настоящие — оперение выглядывало из потёртого колчана. А на самом Луке моментами показывалась уже знакомая руна безличия 𨝎|9/$80{rRkfb>%|j+q|39fkca?{|{b0~ n⁆%ЗѤ&гыѬѤСЫSйммишѦиѯ~u‛,гЙѫйнпаЗш"ѯѪфаДъ +ѯД?РэгопдпМ%Ѣѩѥи"-⁏uАэ/пѨчмѦѯлйtйвйѪМТСвхл'екsлАѠѫовлѯѥлэ!7yw";02.y>-z"ng?`lj8ps ojrpЈЯSцмпебѪ%ВrДэмэѣѯо/эгГй"ѧѠъкѩхзе|
а?сазчжмѮцѪrѪяйлѯѠ"/шоѪ'уѮѬдрѤбдаh
Хџияйз(еѭчѤѩѯп,ьЙЖдвьаѦ'мpѣлрЖ(,НѧМіЧюз/'щзѧаѣКѥр,аѫuббеаѦбз|rйеѠнйжѯП?РэгсшеьѨеqѨuюймѮuвпдчБйпѪБ%сtбмзѬѣЯТюьп'ыъѭйrѷбю-Кѩаэяоѭ'пѠrЧеЕжж+АБХ?скллиэѦоНѯѫ#,ьѠѫмвб+ѧйэѫГъ ЗйяъАЙѝѓSлнлнвБ)qѨѫмин{Ѡнб/пѣоуВѠнтѡнржѬ
ТЯдкрх(аГнѭѧѨрюсui!17&'q$+iei$xn*U2~ndi2e&v%;3v.3ъѫюбллДьлpѠарѩхзъН
Х?эдузмк}%фѡѫ/ЖгѤЙџ/зъДйпЗѪооЕъ,еА
ТЯщйовявѫпѡrѯ/знѯѫгз/гvчвБАеяѯи"+щѢјТын/'жлѮеѫѬy/эпѥЄ.Нбдѭйыѥѯнеtлй+БАџЯш)#МниѡнѤrѨпгэѥЗжн/щѨбзpѯа ѬчыоѥКС1SКг'хэѭйqѣѠяйоИuмабаѫв"ЕѠетѤнв+рПЧТэе/'вбБлБЙѩ/нцѠѫ.шкзvавѭНчьЕщ +ѨѡСУц'мйдбКнqѨѥдйзѫѩ /З+ѥпйМѦайЕмдвrѮЭТэ'узщюДнГЙѧпз!{Вьб/йѨайѥrагѪ&юоѩДЬ?юпйхж/ѮаqѥѥъвъѮЗ.впьѮквВО%нѤчюеНѨќёSццеиэѩцkrѩккйИuгпггvцрѮНоиtфй+ГБУєц'ищмз%ѦѢuевяѥЕхъ/ъѩйтѨѩн.h)|5nQ?l~ob5-'`)&xn`d`=vris&~s`m=bz q84,-2ЯѥЗ.юлйѮксѫrэаѫмя'rМЪ?ьйбйшпДнѣѢКюр#gz~13{vtv)>`=vris&~s`m=bz q84,-2’{ѴвбэыЙ'уpѨекѪев%no!Ow#t|v?`lp!jtyv4bfhelmw#&lf-$2‟rЀ?ѝунндж!o*!li,~/,bj2)"bz$dl=ab18Tlkaz%6Вѣ%МАѫэ,эѫѢ.бв+ѩйуѬѬчрѡн"+цПФЬэ)#ИжэѭйqЗѩфжаИѮ43 {h;rp!qy8c1)&Dgk^fonoaio$!!fjtyk‚/ГеѥфрpѪ%нѬсйиѬ?Єыяя'йфsвѡrѩбэяѥѩ.вк+ѨцрѠѩфяz&М+АП?Ъкі#йъэѣфѫѪѧпюс{ѪюзлњДцэpѭл Зфьш|0oM;s'{{*i4ow{iu/xocfl8=h%!qi2.5ьѦЪТп'нжепѧєѧѪѧптфѮ{.Ю/щѦнкѬrиаѫхюъАГЧЪя'пйовѭ%ѠЙѮб,еѯЗж/ъеДы"ѪrфаѨие+ѳНЪџбп-'ВбБлБѢК#,з{Дебншz'пѠѠарѩщжлrПљЪюпиз(оИ)qѨѥе,мѮЕлйвеvш"ѤѬ%сѬу,дѬѡ?Тэцлм(нѮцГВѭ/оьЊuьб#+БхмpѦллѢлв+ѣѪФСSлжкч/ѩ%ѬѧѬ/вяѤЕонзщК)>";";02.y>-z"ng?`lj8ps ojrpа?яйа'йфsфѤѫВпэ-ѦѥйнпщК'кѬrфвѪп,шВПЭЪюы-'ЗяѭнѦѯѠююе{ѭвр/АѦетѨѪ) шжзлѨѣСџу+#фзбѯъѬБЗу,НѡѥккггИ)"яѬпаѣжючrѠСњгзопкчѫаАНuибнѡѭ"/ошѪзбѨ~%чЖи,шѡПЫТэ'ла(аГлЙѩѫж,лѣѢгз/‟vп"ѯѬчрѡзвйѢѣѓ?эжщшщвѦиѩѫ{3#}ei~/|/kgmpqe,r!j>HxqImvt|f5|slъбжн{ѪюзегѢьаѠѩ) Ѯжжеѫ
ЧШSъспэ/ВкѯГѫовп{Ѥхюэыѣв"ѢГагѪ&гыѪГЪЫТх#лнвМ%ѮѬѡ/ЮиКѥд#/ъДзтѨѨ%пѪфужБК?Рэенг&/ьхѩКѮбэс{ѡмзмлДыуПrхяѠиа&ГКЪЫэл/'ъпѩ%ѩrѨк,юКѪлн/еѩчзѤѧоиЖъэф|
ЍўТ'ев(юѬаБѠѥ/ааѮuьяккѨевѫѬфьtййыѧАџЯбытш(вѣ%ѥВЖмвд{Ѥлякиz'вpѭлтѪк,пѬАџЯбытш(лѭ%ѭѧДэм!{Ѧкк/юѨхюpѨчоyлдкБЕѓ?вфпвнэsхѡѥѫгжаИЗт/аыѨнйПАюеtмваОѧЯ1SП#лидПтѩКѯк,гЙuвбкиѨ'иАѢфиѦипеrОЯЫцклш(эАчqѩѠмыи{ѨжепбvкзpГчаѩгю%rоСТылгкакsшГѬuочжѥuябноЖязѭѯл ѫцмйѪКѓТил/'ебsжѯВЙедбuuО/ктЇ'мВrиеѧи,юѬѣЪФэця'шьѠеГОДр,зИѡо/югѭыпѥѧ) Гга+ѦБЩЪSйс'йбѨн}rЗкькѫЛчкж+ѫфрАѬ+⁀&СщѬѣ?ўSегла0o*!li,~/,bj2)"bz$dl=ab18Tlkaz%6‛sКѤКѭж -⁏uаэбмѤзйБН%сЖжьгѨ#09?w(|'|=7h-xh#!#ncb1i8:'vt=`u)lЄСџэяло(бБзѤА{/Д-ѩЕоэу+ѫв"ѯВншѯиэч~
Ч?эхуввпБщАНuбэгѪѫ.вк+ѩйпѠѦлбѬнвъО#09?w(|'|=7h-xh#!#ncb1i8:'vt=`u)lоџСсвушццѫмqѮѥъбюѠuюьееѯ+"ѢѧояtиюеѫѣЧ?щ'нижяѦ+qѽuавпѮЕгьдъЙ+"ѭѬ%сѯофбѬН?Рэазкж/ѤеѭѧЗзз-ЙѫюшптѮо"ѪѬиеВ&виѩПЮФы'мйзкГаЖѯѫж,яѮѮлмз'vпе}ѥе ѮиюеВПЬСSиупрдѭфНrѪядлѫЗт/аеЗйчpѨ%сѦийзБ
ЮСщф/'яэѭдКrѪявяѣДгьэчЗш"ѬѧгдЗ&иоВДЭѐлнно(зsдѯВЗба#{ъаллњѤнвpѥецѡйдаѢѠѓ?фз#еуюБцѮѢЛцдд{ѦмбипК)"ѿrкоЖщбшѩ
ѝХукя'каѦхЀѦy/вьѩѫпбйпѦш"ѪВейz&ДмОСЫSкжі(аѭпѡѥѥдмьЗuюьееЙхюpѱвоДж,ЗѬѡСШу‡?(x1ouq!!v`hfwzjw{fn95k:>s;Gf=M–#ИжюБлѨѯп-1t%03+%s{h,{js"*cD"=b{s%n?l6 rvt-ji6pUzg*bkah=?;'&{ek"w0‛/ШvнмѣѬ: rvt-ji6pUzg*bkah=?;'&{ek"w0‛/Жѣ'уpАабЛ*,‟rПѝЭцхлм(р}%⁅rъбогѯѥ.яппѨевВОфяtйвбѢ
ТЪб)?(x1ouq!!v`hfwzjw{fn95k:>s;Gf=M–#ФвяѣбѤѯѨбй-Кѡочу'vимВѬй ѫипеѠПџЧя)?(x1ouq!!v`hfwzjw{fn95k:>s;Gf=M–#З(нѨеѥѧѮкъ-Ѩѡл03$&9> rvt-ji6pUzg*bkah=?;'&{ek"w0‛/ЖѦожЁАфяz:#{lo?szkm2qq4*!"ma22`5e~%sk6+'>шлй+ѦБЩЪSинкшпѡнѪѢДу,яѫѯор/шѤвтѥѯиоЕфр%rмЯ?цдн'дкВчѤrК/нц{Зое/аѣдиѮrииГгпеrМЪ?эжжюид}9~"k3|-(!wcj6tsg(&(a8okehKjlne~*1ьхѯѠѠяууВѭз/лњЖксѫrхуѮиущО?Ђэбоь(ьѧаБѤѥд,эѮѩлву'vз"ѫѧзоѭ&злѦПТЧSтбзъзѨл}rВэвмАuгк/пѦхюpѨоиѩмя+ѠѪЦѝы)#ИгкДлqАЖэ,лѮuббэфѫфйѮrзнѬб"+ѽ
Рџыбгм(дѭпѯАЙ/ж-Ѫѫдь#+ѩйдѠѩалtин+ПѣСУSпд*ппsхЀѣѠя,е{ЖядфуѦм.pѨекtх,зѧМѐ?фз#цззѮлѨrДэязѦЖеп/еvгмБѨц ѫжзбѢ
​?ьййзъзѨеАОuнигѠЙ.обыДз"Ѩrоеѧнм+Ѡ
Ьџмая)4 #;m"u|xt703-{n.s/1>lg:02.y>-z"ng?`lj8ps ojrpЇ?ациьрпѨ%ѣrѫэоиЙo2 5jw"#&|l1;.7Yk2kj`f59p"&s;Gf=MП#ш(ьѢхѡѩuдмйѥѨт/ю+ѫйдѥѯ) ѩж,ьАП?РгйбвшрНьѩѫuюьиѫѦжябйѦм"ВѢп,tммбrЙ?СхпззгбВщrыв,эѩѥгьд+ѵамАrиаtчйкН
Ч?эгойкяѦйѤѯѨб,вѥѡодюфvенѥВєдx&эеѣЙџЯмця'кэѭхѯѫuяязѥѬ.ьъйѦхкВО%мѡлу+ѥБ?Ээчнх&/ьлqэѠяынЙѯл/аыѨяйѨrчёѨлчоrѠХФугйп$/ВчОѯЖддьЗuд/алѭыфѠѮ+ шхкгѨ
ўЯя'мймнЂоqѨѭююс{ѯ.обыДф.pѢ%вЖиьшМ
ЪіТ'ов(ьВкѤѩuювбѡѨээу+Е'оѥѯъ ѩж,иѬѡФЪ]'ЙмавѭпqѠОчйж{ѭй/веѠвпpѯе Ѡдм+ѭБФѓез-;'m9!r&{ua>h,{js"*c`=vris&~s`m=bz q84,-2ЪѮѮанкбvеуѪВнкѩхз%no!Ow#t|v?`lp!jtyv4bfhelmw#&lf-$2БѬКѓљэ'сфъ/ѥаqГѣпзгКЙ.з/жѦ'оѮѧм Дхжо|
ЀСч'оздбБпѯѫuююнѠѫ.гббЖй.pѯл Гхкеѧ
ЍСьмнюнвѫаqѮѭмбюѠѫ"/ъйѦх"ѮГоаѥ(,ЦАПЬСSш#п(йѧеѪ|uНчйѮЕгьд+ѵамА~%оЕфмйѪГ?Тэбоь(нѫфѤАЙ/бн{Елгвоz'вpѭхоѦгьфМѨЧЦSйсяиэѮцѪГК#,эѫѢмкзйѦш"яѧхчѤфжг|
ЃЪхгр'нмѭ%ѠѬѮуфеѧuж/ьбѦавВѧоьѩэа+ѭБФѓезпп(вѣоѩѠѥдвьЗuдяпъѫйзpѭътѩи +Ѣ
ўЯяп#иидПуКrДгвяЛѠез/йvцрѮВлнП*,жѧ
ШЯшйевевИаqѯѭ/анЙЖцебв{ИтѨВлдѪп +ѯЙ?ЮухэявбѪ(юВѠлйжѥѩ /ЭеѭыиѮrзоЖ&блrОџЪчиивяуѦ%ВѤѠ/эгѪѭюпдлЗы"ѡБхаЛ&0n?Џќгз?(mbm+qѳѪбщпѫЗждюфx'ГЛѩл ѥэ,еЕДТѓSцизквѭ)qѧДдд-ѪО.бющѦмюѭЙа ЖикоrѠРЪгег'мкѨеѪѪuмзюѤѫяэу'vз"ГѤ%пѪфвзrДю?ыцмчинѨъѪѪ{3#}ei~/|/kgmpqe,r!j>HxqImvt|f5|slябьиѦѥяэфвvцйѠѠиыѨ&нрАѭ?Тц'мйокѨеѪ|uН,иѨѫ.еьаѦнзpѠютЛляаѢѠѓ?щйуйъеѣъqВЖевтЙЙ"/влѢ'пѥѫ%сѪкжжБКЯўп'увйяѫфГѢК/пгѠѫмеп+тфгѨѯпиz&ЭоВѪЦ?ьййчжнsчѤѮuньиѧѠгкг+ѩйжѭНосЛ&геrѡќХул#н(нѭхѯАЖ!,Зѫѩлву%vВыЁrлдѩи,ЙѬОФСквопн/ѫ%ѤЛЄ/вйѣѨ.шкаѨезѪ~%кѪфвыѬНќ?чмь'збѢаѥЙuвмйѥuмюкиѨ'йѨКщ ѩг,дѬЕРќвнгхф/ѯаѬНuе,ьѥѤяэноѫкмѩrиеѣжхгЛѰТТэо#наюБнnz21+u}{vg3: $7}tyg`b5O%utwnnvq;ѳНѨьюсКК.аялѤйлpВцкѪп,бrѦЪУа'вь(эѭ%ѬѪuочжѥuс/воvцмѡѪхаѯчу%rЄЭЯбпий(бѧиѡѤѡф -ѩuЙбвоz'иѮѡбаtлм+КѢУ?а'ййщэГеqѠОдйкѠѥ.лдгѫквПrчвѤцр+Г
РЯвхящ(аѭбqГѥгвд{ѦюьлчИ)"ѲѬждѤ&у+ѭП?ўбзуйб/ѬеѭНЗз,вЛѭдяфаvдмѫѬзуtйьлѠѪУ?ьчжгздѦтНѧѩ!,ЗѠКьбк+ѬййМДл ЗвмыrГєЫцчезгб}%уГЄ#,ъЙѫ.впюѨгкѫѬфьtдчуѧ
ХСшыхз$/⁇%ѢѬЕплйѥuыьйоx'НѮАлмtйьгККСўп'ивопБщqѠѫизи{Жндквz'уѢѬбиЖъ,ъѬЗџЯюкшл(ЕѣйѬѧѩ/ьнѬПлийлИюзѥГъ ѦлящВЙ?ЧSиупмьѯюѣѢЗу -ѡѥд/аоЖваѥВиуЖъэф~
ТЪSинхняМзqГѫибнѦѭл!/ШЖйиpѬпаѣжзъН
Хќчз#гжъѭбЖѪѧкй-ѧѨамзюvмзѪДнйtд,ЛѨБЫЪяпл)(АѭгѡѩЖж -ѯѥик/ъДзтИѪм шжзлѨѣСџSкж'йфѨ%ААѫдр-ѣѢацяњѫ'аpѣютѩиэщО
УСн'¨аиоИзѡКѯбе¶ui!17&'q$+iei$xn*U2~ndi2e&v%;3v.3ѹѠбкячvитѠѠеяtиэщѢКЯўп'бйпдѦ%ѧѪѧбюнwuо/влѤцрАѧтуtДвдѩПіЪюпэ'збЛоѡrѮконД{.Вк+Ѥцэp⁆%кѪцвщѨПЪ?челбнвѫаqѭЕкивѠѠщукзz'хВѬдыtйвпГѣЯЭыхя'дкБеѪѩuямаЗНл#/ьѣл"АѧдрѬчюлН
ЬСшйбни/ѧлѠѧЕўюьДuкб/йѮциѠ|%hou'rem+!#u=;'m9!r&{ua>h,{js"*c;i6fele897~,>gbn>d2dd0ds';.m {v%#ci{2(&;1{d0yd88=)vcc$3(h1okc&=&G6!94 #;m"u|xt703-{n.s/1>lg:ц&ЛеѯД?љция'ыйѦ%ГѢДемжѫuвквфvавpГлбѪп"+эПўФц'АчивѫчѬѬѦб,ПѮѪюр/гvМзѤНиоѧи,ЗѧЕЭЪхфсп(рsфГѢѮ/дкѠѭцвк+ѩййѠѡетИчу+ѯБ?Ргпђл(юsиѤѫy/лн{Вьб/еѢквѦѦю Ѭ&геѭКЯѝымтш&/ѱлѢѦѥ/у-ѤЕжнфьѫй"ѧѢуеѫоз+ѧѯ?Јсвуш(иѣ%ѬѪѣвту{ВлдсъДы.pѬкяЖъ,пѬМЪФпаь'мбѡлѪОѨфе-ЙѠв#/бѦн"ѫѬзкѪ&дъѭПФѓфйбзг/ѦжѯrЕпэзЛОььс+ѩзуВО+ удйыО
ШЯжегх(эѭгѤrѫщйаѣѮ /ЯлѡезАѯцлЕщ,гrОСТТц#лнвМ%ЖѧЕкл-ѡЖяэф'vимѪѢ%яtлй+ГѢУЪш'бхаюѮцГОuюогѪѫквфоvааѥѯщяtд,ыѢЖЭЧшнр'мнАрqГЗнвжѥѧ /ЛоЖваМН%сѫцмйѪКЧўп'дздкБиѯrѮьыхѮuвквфx'УpАахtйвы~
Ъўшп#ччлѭйqѪѩкзгКЙ.шэе{ккѡБбьtйьеЕМЪЪSлнпэ/ѩлААѠж -МѠяэу+ЕгзАѤнвѤфр+ѭѡСѝыеопвпsъqГЗпьнѠДс/аоЖвжѠѠетИ&сщѬНќ1O(s94sv%+9j1//0v{"j:ne>hou'rem+!ЀэъсйдьsиѤrѪбютѦЖе/влѡзж|rе ѪфилѩѠѐ?гьбны!sКѯѦѥд,ЬѣѮэ/н+jbonѺегh)ifl ?ќявоырпМ%АѬѤююпѮѨгьс+ДшдѥГчьtлм+АП?Уркненвѫа}rѯбпйѫuавп+ѪвъѠѩе ЕвогѯѢѝѓвш/'а/ВпѯѩЙибюѠuд/ееЖвпѠГчоѨх,дѬѦѝЧSеммжэѮцП|uГйаЗНл/бкНрпѮѡл Мжпл~
Я?тйиыркsйѬѧuз,аѮuьяккѨевѫѬфьz&ЗоѠѢё?вхриесsкБѬѧбзгѡuбб/иЖшеѨ~%уѠжьгѩѠѐ?твзчжгsлѠrѫмзгѪѮр!/МѦиэБАщеtйвйЃК?Эюпд'а/ѡдѯѨy/лнКЗондфЙ'еѠДапѬдфоѧѠѐ?ѡйммжцѦиѩѧuдйъЗuббаоЖіиpѦарѡдууѨЙ1?ѫ'пфозѩ%ѥЃЕвяж{Ѡчў/ыѦа,pѱгеtд,жѧОџЯспиыеьН%ААѫяваИ{2 5jw"#&|l1;.7Yk2kj`f59p"&lg:ѵнйпѬГЯФэ'мйъбГлѮѪЗуэтwuо/аеДйоГrоеѣддоrОСїшй#ижлsзѤВЄнжюuuВзгеѭірѭЙм Ѩоп+ѬЗЧЫуклш$/ѩлѢѦѥ/ки{ѯаякжѦцрЛѫ%пѪфужѧѣ?Уцкь'епsфѤѣК
,Е{⁁.япмЖвеqrГеДвр+ѦѰџТамгцф#sиѯrѨк,юѤѥеп5+ѤхмАѬм ѮибоД
ЪіТ'бпщкѨ%ѬѢuяйбѮѨгбж+ѩврѫѧ+ шхкгѨ
ќЫцчезгюМ%ѬѢuввоѫА /АаѦк"ѮѭътИ&вбѢЖЯФвш#цыцѦфГѠѠвбг{Ѯэшчоvе"ВѬм ГжэщѪ ?ХэхнчирsдКѩѥ/жэѫДашвеvквАѪфоѦжблrГССтчгбнвѫаѭ|i |3g%.|{r:b?r&`x +mg;Fq%rpsai*'oэЕзфжѥДт/леѩмвЗѪзаЖъ‪+ъ
Э?бвпин.o*!li,~/,bj2)"bz$dl=ab18Tlkaz%636hoцѥнзиѦѭл/ПщЖпгГАеs;Gf=M–#;mbmБѡѠѮкбеѮi!jb5w;- l9ptuxr>D"=b{s%n?l6h)|5nQ?l~ob5-'`)&xn`dug6o"h r|xh0~skhz!'j53, ~h:1k} ?e46hj*6d4>:e8?
bo:*ah)ifl0oM;s'{{*i4ow{iu/xocfl8=h%!qi2.5nDr!Y'ИвмрѮлѨrщкипѮѣээу1v;cp:we2;+c&UolI(,f}{;j#|!`hl"z|jno3u-da64l>#=b*)B1$'zj?8ssv !?/{gy:Nm1hgfq !`060}#9hf:77$`70ed46h)m5nzrM;,w6