Предел Грез

Пролог

Облако не знает, почему оно движется именно в этом направлении и именно с этой скоростью, Оно чувствует лишь побуждение... вот куда надо плыть сейчас. Но небо знает, куда и зачем плывут облака и какая картина ими пишется, и ты, тоже, это узнаешь, когда поднимешься достаточно высоко, чтобы взглянуть за горизонт.

Ричард Бах «Иллюзия»

Массивы разноцветных домов, как стражи, возвышались за окном, сверкали пиками телевизионных антенн на крышах.

Облака медленно плыли над изогнутыми стальными прутьями и с недовольством смотрели вниз.

Туда, где суетливо носились по дорогам быстрые иномарки, что оставляли за собой длинные выхлопные следы.

Парень посмотрел на небо, грязное от разводов заводского дыма, и вздохнул. У ног терся ласковый кот, но парень не обращал на него никакого внимания: его поглотили размышления.

Кружка с горячим чаем в руке остывала.

Даже мягкий травяной аромат не помогал, а ведь так хотелось забыться хоть на миг!

Забыться, уйти от того, что его терзает.

Только увы…

Посмотрев на мяукающего кота, он с улыбкой погладил его и пошел из балкона в свою комнату, откуда доносилась музыка из радио.

Глоток чая оставил лишь горький вкус…

… Поставив кружку, парень подкатил стул к компьютерному столу и сел.

Компьютер благочинно пискнул под ласковыми прикосновениями пальцев и стал загружаться.

Он безрадостно смотрел на монитор, подперев ладонью голову. Мелькание радужных цветов, строчки символов и букв… Почти забытое мелькание.

Мертвая музыка возвестила ему, что «техника» готова к работе. Он никогда прежде не называл свой ПК техникой, но очень скоро все изменилось. Теперь компьютер, как и все остальное электронное в доме, навсегда будет иметь только это имя.

Или до тех пор, пока он окончательно не придет в себя.

Открыв текстовой документ, парень вздохнул, развел руками и начал печатать, все время ошибаясь и путаясь в клавишах клавиатуры. Хотя раньше такого не бывало.

Раньше…

Гулкий отстукивающий звук, он поглотил его.

Но так надо, так надо…

***

Он ничем не отличался от сотен других парней и девчонок своего девятнадцатилетнего возраста, по крайне мере по внешности: высокий худощавый парень, русые волосы, серо-голубые глаза… Он не считал себя особо привлекательным, хотя вероятнее всего это было неправдой, той неправдой, которой все пытались забить его голову с самого детства, с самой школы.

Скромность и порядочность – это всегда выделяло его из общего числа. Как впрочем эмоциональность и некоторая наивность…

Это многих раздражало, так он считал. Порой он был прав: он старательно пытался не думать о плохом – только о хорошем. Получалось ли нет – никто не знает, кроме него самого.

Последние два года он сильно увлекся творчеством. Первое время скрывал это ото всех, хотя вскоре тайна перестала ею быть. Проза, стихи, фантастика – малый список того, что он пытался писать.

Да, его хвалили, но что ему похвала? Что ему всякие красивые отзывы? Ничего, кроме небольшого утешения. Просто он не привык к тому, что его хвалят – только из-за этого.

Возможно, что в последний год он стал более уверен в себе – его творчество принесло некоторые плоды. Даже, может быть, это приносило радость, как знать. Он не любил об этом говорить. Даже с самыми близкими людьми, которых было не так уж и много. Если не единицы…

Только ничто и никогда не мешало ему писать и петь… Ни неугомонность брата, что был полной его противоположностью, ни его вечные гулянки дома, ни проблемы на учебе, ни те, кто его не понимает. Он чувствовал себя древним средневековым менестрелем – голосом его природа не обделила, ровно и слуха: многие годы в музыкальной школе дали себе знать.

Ему хотелось уйти от реальности, и он нашел способ – компьютер и всемирная сеть. Чаты, форума, сподвижники, единомышленники, разговоры, электронные письма… Здесь он был открыт, он мог показать все, на что он способен: писать стихи и рассказы про дивные миры, где жили сказочные существа. Сумасшествие? Думайте как хотите, но для него это тем не являлось.

Только рано или поздно он стал понимать, что реальность требует его внимания, просит, чтобы он ее не оставлял, не покидал настоящую жизнь, не менял на иллюзорную. И он прислушался к этому, но все равно грезил другими мирами.

Непонятно, почему Судьба не смилостивилась перед ним, не оставила в покое своего слугу, но Николаю, так звали парня, пришлось выпить Чашу Судьбы полностью.

Был ненастный июльский день, один из череды тех дней, когда погода ухудшалась: лили бесконечные дожди, воздух стонал от грома и молний.

Парень стоят на балконе своей квартиры и наслаждался дождем, что ливнем хлестал с бесконечно высокого неба.

Ему всегда нравился дождь: с самого детства он любил в полном одиночестве гулять под тугими струями, наслаждаясь каплями небесных слез. Тогда он решил остаться дома, но радость дождя он не пропустил и сейчас.

Горизонт утопал в белых разрядах. Гром гремел близко-близко, но парню было безразлично – он был счастлив. Беспечность? Возможно. Риск? Да.

Розы молний расцветали над домом.

Стекла балкона звенели от ударов и…

Вспышка…

Лучистый свет окатил парня, пронзая тело. Стекла разбились вдребезги, сырое дерево зашипело.

Парень упал…

Так его и нашли: лежащего без сознания на балконе собственной квартиры. Странно, он почти не пострадал, если не считать ожога на левом плече от удара молнии…

Почти не пострадал, но был без сознания.

Только в больнице ему поставили диагноз: глубокая кома.

Родители не находили себе места, врачи только разводили руками – теперь все они были во власти только времени. Только время покажет, выйдет ли он из этого состояния или нет…

Его положили в центральную клинику города. Круглосуточно за его состоянием следили врачи, медсестры и те, кто приходил к нему.

Удивительное дело – или же закон? Те люди, которые и знать не знали или не хотели знать о тебе, вдруг оказывают внимание твоей скромной персоне. Как говорится, пока «гром не грянет, мужик не перекрестится».

Сокурсники, близкие родственники, просто знакомые - все выражали свое сожаление о случившемся. Все пытались чем-то помочь: кто материально, кто эмоционально.

Позже, когда он очнется, он будет очень удивлен и рад тому, что люди, с которыми он очень тесно общался во всемирной паутине, приедут к нему из других городов только ради того, чтобы его увидеть. Особенно он будет рад приезду друзей из города, в котором гостил несколькими днями ранее.

Друзья познаются в беде. И позже он понял цену тем, кто на самом деле считается друзьями.

В себя он пришел совсем неожиданно, через почти два месяца бессознательного пребывания в коме. Родители чуть не сошли с ума от радости, брат, в то время ушедший в армию, ушел в увольнение на неделю, чтобы навестить его.

Врачи с облегчением вздохнули – память пациента полностью не пострадала.

Через неделю Николай смог нормально ходить.

Жизнь входила в нормальную колею.

Только не все осталось прежним.

Он изменился…

Нет, он все так и оставался внешне простым русоволосым парнем, только глаза его выдавали – в серо-голубом омуте взгляда не было больше наивного юнца.

Он стал другим: старше, взрослее. Мудрее…

В первое время он привыкал к жизни, только больше молчал, чем говорил. Но стало заметно, что его укачивало в машинах, много времени он стал проводить не дома, так как, он твердил, стены давят на него.

Родители сперва подумали, что это последствия болезней, но потом всерьез стали волноваться, особенно когда он во сне стал говорить на непонятном языке.

Он изменялся, не столь видимо, но изменялся…

Только после одного случая родители всерьез задумались, что что-то с ним случилось.

Вся семья сидела на кухне и ужинала. Вдруг у кухонной утвари близ стенки проскользнула мелкая тень – полз таракан. Парень, увидев его, молниеносно встал со стульчика и швырнул в ползущее насекомое рядом лежащий нож.

Лезвие пробило черную тушку, всаживаясь на всю длину в кафель.

Отец и мать сидели ни живы ни мертвы.

Позже были походы по психоаналитикам, психологам. Под гипнозом что-то они пытались узнать, но ничего не получалось. Говорили, что просто психическое расстройство, скоро пройдет.

Только ничего не прошло, но парень стал более осмотрительным и внимательным. Не только потому, что он не любил экспериментов над собой…

Просто потому, что в один момент он вспомнил всё…

***

Пальцы более смело бегали по клавиатуре, слегка освещаемой светом лампы. Строчек становилось все больше и больше:

« … Все говорят, что я спал. Был без сознания, в коме… Попросту болел. Я не верю…

Это нельзя назвать сном. Нельзя назвать болезнью.

Я знаю, где я был, я знаю, что все, что со мной было в течение семи лет ( Лет? Или это только два месяца тут, в настоящей жизни? ) там, в Незоллии, правда. Сны красочны, но они нереальны. А я помню все: как спал вместе с нищими на улицах Лор-Менара, пел на пирах барона Геронского, дрался с разбойниками Темной Монеты, странствовал с Тилом и многое другое.

Никто мне не поверит, но я расскажу все, что помню.

Этот мир, к нему сложно привыкнуть, но я привыкну… Потому что вольно-невольно, но я хотел сюда вернуться. И я буду жить как прежде…. Нет, жить как прежде я не буду: все изменилось, и не повернуть реки Сути вспять. Но я постараюсь, ради своей жизни и счастья тех, кто рядом со мной…

И да будет так… И это говорю я, Лель Альхаррский, менестрель Пяти Дорог, а в нашем мире – Николай.

Да будет так…

И я поведаю вам мою историю лишь для того, чтобы вы мне поверили…»

Песнь Возрождения

«У песни не бывает Начала и Конца.

Она словно время – никто не знает откуда льется река нашей жизни и где она заканчивает свой путь.

Так и с песней – музыка ее льется даже после того, как источник музыки угасает.

У песни нет конца. И его не будет, пока мы этого не захотим…»

Из записей странствующего певца.

Лор-Менар кипел жизнью.

Площадь столицы Королевства Эркийского шумела, как улей пчел: толпы народу сновали кто куда. Горожане и отдыхающие ремесленники медленно прогуливались и разглядывали величественные фонтаны и статуи, кидая на счастье медные монеты в воду, что считалась освященной самой матушкой Лазарией, верховной жрицей богини Альмелии.

День был погожий – ни одно облако не висело над полуденным городом, ни одна туча так и не смогла устоять под напором лучей солнца, что решило порадовать жителей Города Трех Божеств своим теплом.

На площадь не пускали конных наездников и различную упряжь, поэтому горожане ходили свободно, не боясь попасть под копыта скакунов. С тех самых пор, как наместник ввел сей закон, площадь была облюбована многочисленным количеством попрошаек и нищих, что просили милостыню у проходящих мимо людей. Немало бродячих музыкантов и трупп артистов развлекали жителей своими песнями и выступлениями: показывали фокусы, танцевали, играли на всевозможных инструментах.

Он был и не был из их числа.

Укутанная в светлый плащ фигура молодого музыканта сидела на белой брусчатке площади. Склоненная вниз голова в капюшоне смотрела на мирно покоящуюся на нежных ладонях лютня, что изливала печальную музыку. Тихий, но уверенный голос певца подпевал инструменту, вплетая свои чувства в мелодию.

Мелодия рассказывала о любви.

…В светлом шелесте ветров и переливов сна

Я погасил свой огонек. Не жаль тебе меня?

Забыла мерный трепет губ, что воспевал звезду,

Забыла… Что ж, я виноват, что так тебя люблю?

К чему слова? Беспечный взгляд – итог всему. Виток

Иных путей, иных миров, чужих моих дорог…

В иссиня-черной тишине я пью печаль до дна,

Не потревожит тихий сон немая пустота.

Быть может, ты меня поймешь чрез пару тысяч лет,

Но только Боги не споют: любви не будет, нет…

Забудь мой мерный трепет губ, что воспоет звезду,

Забудь… Ведь я не виноват, что я тебя люблю.

Ведь я никак не виноват, что так тебя люблю…

Мелодия крепла – лютня стонала под длинными пальцами играющего, голос, полный грусти, пел все громче и громче. Люди, оказывающиеся неподалеку, медленно окружали певца, чтобы послушать песнь. Кто-то даже всхлипывал – некоторые девушки не выдерживали и плакали.

Вскоре лютня стала играть все тише и тише, играющий все медленнее перебирал струны, пока звуки не стихли и поющий не умолк.

Послышались редкие хлопки ладоней, вскоре перерастающие в гул оваций.

Певец поднял голову, оглядывая собравшихся. В шуме восхищений и летящих в деревянную миску у ног певца монет никто и не услышал, как протяжно вздыхает тот, кто крепко сжимает лютню.

Поклонившись всем, певец скинул капюшон – густые русые волосы, обхваченные серебряным обручем, упали на плечи. Серо-голубые океаны глаз грустно смотрели на веселые лица слушавших, левый уголок губ поднялся в еле заметной улыбке, которая могла показаться усмешкой.

- Спасибо вам, благородные горожане Лор-Менара, за вашу доброту. Нет ничего лучшего для одинокого менестреля, чем радовать своей музыкой тех, кто в ней нуждается. Спасибо вам…

Он привстал и поклонился еще раз, отвешивая поклон. Кольцо на среднем пальце правой руки блеснуло под лучами солнца, на приколотую фибулу плаща упал спрятанный до этого под одеждой талисман, одетый на шею и изображающий порхающего пегаса.

Кто-то подходил и радостно хлопал певца по плечу, многие просили спеть еще, на что парень говорил, что ему надобно идти и с радостью бы исполнил другую балладу, но не может. Время не ждет.

Один из мужчин увидел блестящий талисман и негромко сказал соседке, сударыне лет тридцати, смахивающей слезу в махровый платок:

- Смотри-ка, Арлина, это тот, про кого я тебе говорил! Это менестрель, что год назад бы на приеме у герцога Тармеха! Говорят, он кинул его в свои катакомбы замка, чтобы певец пел только для него каждый год, когда он устраивает свое грандиозное пиршество в честь победы в Иллузетской Войне. Представь себе, он сбежал! И от кого!! Ох, и разгневанным же ходил герцог, даже чуть женушку не повесил: видишь ли, репутацию певец ему испортил.

Сударыня взглянула на собирающегося менестреля: тот положил инструмент в кожаный чехол и закинул его за спину, а из внутреннего кармана камзола быстро выполз маленький серенький зверек с длинным хвостиком и устроился на левом плече, хитро блестя маленькими пуговками глаз и трогая лапкой щеку парня.

- А как его зовут? – спросила она, пряча платок в кармашке у подола платья.

- Все зовут его Одиноким Пегасом, сама видела медальон. Я его знаю под именем Лель Альхаррский… Говорят, у него весьма интересненькая история жизни, будто бы вообще без никакого прошлого он…

Они еще говорили о необычном парне, когда менестрель стряхивал полную монет тарелку себе в карман.

Убрав утварь, он зашагал прочь из площади.

С недавних пор появляться здесь стало для него не так безопасно, как полгода назад, когда ни одна душа не знала про него, не знала тех слухов, что росли вокруг певца.

Он не хотел излишнего внимания, так как считал, что не заслуживал его. Было много более талантливых менестрелей и музыкантов, нежели он: Шири из Веркойта, Сиреневый Туман из Прудов Ахалемуса, Лумиэль из Золотого Града, Тил, его друг и попутчик.

А всяким королям и власть имущим сдался только он. Странно это все, весьма странно.

Мех зверька щекотал щеку – Лель погладил Игривого по головке и улыбнулся.

Посмотрев вперед, он быстро дошел до поворота и направился на Аллею Ремесленников, где стоял двухэтажный домик кузнеческой мастерской, где жили он и Тил.

Дверь в комнату тихо отворилась.

Сидящий за письменным столом чернявый парень, не оборачиваясь, спросил:

- Это ты, Лель?

Голос сзади ответил:

- Да, я. Тил, опять записываешь что-то?

Правая рука с пером аккуратно выводила буквы на белоснежном пергаменте. Под стоящей рядом чернильницей расходились темные пятна…

- Да, а ты опять удивлен? Сам мне говорил: всегда записывай, всегда записывай, Тил, что сочиняешь, а то забудешь, - голос его был похожим на голос менестреля.

Лель вздохнул:

- Ну сколь тебе раз говорить – не надо подражать моему голосу! У тебя и свой хорош!

Тил рассмеялся.

Русый певец аккуратно повесил лютню на подставку в углу комнаты.

Зверек спрыгнул с плеча, пробежался по плащу и кинулся к своей мисочке, где его ждало угощение: молоко с хлебной мякотью.

Лель повесил плащ в раскрытый шкаф, затем вытащил кошель с деньгами и высыпал монеты на широкую кровать, стоящей справа от стола.

Пишущий, не отрываясь, спросил:

- Ну сколько на этот раз, о Пегас? - он захихикал.

Лель перебрал кругляши и сложил обратно в кошель:

- Не переделать тебя никак… Три серебром.

- Ну, не так уж и мало. Для тебя…

Лель гневно взглянул на него. Тил обернулся:

- Что? Ну ладно-ладно. Хоть сегодня поужинаем нормально. Только я никуда не пойду, пока не допишу вот это…

- «Ода героям», да? – спросил Лель, снимая камзол и поправляя синюю с вышивкой рубашку. – И сколько ты хочешь на ней заработать, о Поющий-в-Ветвях?

Теперь настала очередь смеяться ему.

Тил даже не шелохнулся:

- Сколько смогу столько смогу. На твои деньги не проживешь, о целомудренный наш!

Лель вздохнул, встал и подошел к зеркалу на двери. Вынув из комода гребень, он стал причесываться:

- Устал я тебе повторять: я пою не для того, чтобы заработать деньги. Я беру столько сколько мне дают – и ни медяком больше… Помнишь Олика?

Тил рассмеялся:

- А как же! Яркий пример скупца – песни у него хорошие, и получал достаточно. Говорят, даже золотом… Так нет, бесстыжий совсем стал: меньше серебром не брал никогда. И вскоре остался без рук – стражам надоели его крики и просьбы у Фонтанов Ахалемуса дать хоть малость больше.

- Вот-вот, теперь ты знаешь, что удел любого музыканта и вообще барда – не получать за свое искусство деньги, а радовать тех, кто его искусство принимает, слушает, читает и так далее, - уверенно произнес Лель.

- Но ты уж совсем добродетель. Так и оборванцем можно стать совсем, - закончил Тил. Он, прикусив язык, что-то старательно вырисовывал на листе.

- Не стану. Ведь ты же не дашь им стать, - улыбнулся Лель, к тому времени раздевшийся и легший на кровать.

- Не позволю, конечно. Сколько раз ты меня выручал.

Тил всунул перо в чернильницу, встал и аккуратно закрыл занавеской окно.

В комнате потемнело.

Парой движений он зажег лучину на краю стола.

- Лель?

- Да?

- Не забудь, что завтра нам надо кое-куда явиться. Помнишь?

- Помню-помню. Память у меня не такая дырявая, как у хозяина «Трех Поварешек», - зевнул Лель, укрываясь одеялом. – Тихого дня и ночи, Тил. Удачного писательства.

Тил улыбнулся:

- Спокойного сна, Лель, пусть Ортис будет к тебе благосклонен.

Парень повернулся на бок и заснул.

… Всю последующую ночь в комнате были слышны только тихое потрескивание горящей лучины и поскрипывание орлиного пера.

За окном светили Ная и Скипа, две луны-сестрицы.

Россыпи ярких звезд украсили ночной небосвод.

***

… Черная широкая дорога.

Я иду по ней размеренными шагами. Мои стопы голы, и острые грани камней этого пути режут, как острия кинжалов…

Но не чувствую боли.

И я иду.

Иду своим размеренным шагом.

Что-то заставило поднять голову и увидеть исполинский меч, что рассекает мой путь на две части.

Точеная рукоять клинка уходит ввысь, где невозможно разглядеть в полыхании кромешного мрака ничего, окроме сверкания опала на яблоке меча.

Что ж, теперь я на перепутье. Куда идти? Что выбрать?

Разрыв моего пути трепещет, умоляя о чем-то.

Я сажусь.

Два пути. Две судьбы?

Левый путь…

Сверкающая серебром полоска света исчезает в бесконечной дали. А вокруг – ночное небо, где мириады звезд зачарованно сверкают, встречая меня.

Дорога Звезд? Дорога мечты и сновидений?

Не знаю.

Правый путь…

Обсидиановая лента вьется, убегаю далеко-далеко вперед. Свет льется со всех сторон, освещая этот путь.

Даже слепя…

Вокруг фантастическое многообразие пейзажей, видов, картин: рядом с широкой автострадой и мелькающими по ней крошечными машинами золотые павильоны средневекового города, рядом с цветущей аллей – пустыня с сыпучими барханами, рядом с теплым морем – холодная тундра. И многое другое. Картинный каламбур и беспорядок… Художник очень спешил показать все.

Кому показать? Ему?

Дорога Жизни? Дорога закоулок моей жизни?

Не знаю.

Я просто посижу на перепутье.

И подожду…

На зеркальной грани исполинского меча я вижу свое лицо. Усталое и грустное…

Я улыбнулся и …встрепенулся: в отражении за своей спиной увидел светлую фигуру.

Я не успел всмотреться – услышал грохот и упал в свет…

***

Лель чихнул и проснулся: кончик хвоста Игривого слегка щекотал его нос.

Зверек встрепенулся, но его успокоила мягкая ладонь: ему всегда нравилось, когда его гладили.

Выгнувшись от наслаждения, Игривый встал, пробежался к лицу, слегка прикусил подбородок и спрыгнул с постели.

Это означало, что тебе, хозяин, надо вставать, да и негоже валяться в столь прекрасное утро.

Утро?

Лель поднялся, протер глаза и с трудом встал с кровати.

За окном плясал утренний ветер, покачивая ветки деревьев. Солнце только-только стало подниматься с горизонта.

- Почти целый день проспал, надо же, - сказал он вслух, одеваясь. – А разбудить никто не удосужился.

Игривый сидел на подоконнике и с интересом наблюдал за прыгающими по дереву воробьями.

Зевнув, юноша распрямился, застегнул пуговицы рубашки и пошел умываться, оставляя Нотти наслаждаться далее игрою птах.

Только выйдя в коридор, он почувствовал запах готовящейся еды, что сладко вел в кухарню. Хозяюшка старалась во всю.

Дом, в котором жил он, Тил и общий любимец Нотти, состоял из самой кузнеческой мастерской, что располагалась на первом этаже, и жилых комнат с кухней на втором. Гостиных было две, на каждом этаже.

Лель осторожно, чтобы не скрипели деревянные ступеньки лестницы, спустился на первый этаж, прошелся по коридору к другому краю дома и решил незаметно проскользнуть на задний двор, но не получилось…

- Ааа, проснулся, парень!

К нему навстречу шел здоровенный черноволосый мужчина с топором на перевес. Высеченное, словно из камня, лицо покрылось потом, на льняной рубахе пристроились деревянные щепки.

- Здравствуй, дорогой хозяин Зимер, - поклонился Лель, немного огорченный тем, что его план дал трещину. То Тил, то Зимер, то Ольна…

Хозяин-кузнец улыбнулся:

- Ну ты поспать, парень! Твой друг уже давненечко встал и очень долго и витиевато ругался, что не может до тебя добудиться.

Он скинул с плеча большой топор для колки дров и поставил его рядом с дверным проемом.

Лель ухмыльнулся, убрал спавший на лоб локон волос за ухо и спросил:

- А он не сказал, уважаемый, куда направился?

- А Черный Змей его знает, куда он пошел! Может на площадь… - Зимер встряхнул ладони и рубаху. Щепки полетели на половицу.

- Спасибо, Зимер, я удалюсь, - кашлянул Лель.

Кузнец хмыкнул и прошел дальше в комнату:

- Скоро обед будет готов, Лель. Ольна готовит свое любимое: эльнийская баранина под пурпурным соусом.

Лель улыбнулся:

- Буду рад пообедать вместе с хозяином и его любимой женушкой.

Кузнец рассмеялся…

Колодезная вода была как никак кстати – остатки сна слетели с лица.

Холодные брызги опять растормошили, растеребили его память и прошлое. И так каждый раз…

Он опять вспомнил былое, его появление здесь, в Незоллии.

И воспоминания опять нахлынули.

Воспоминания еще холоднее, чем колодезная вода.

***

Огонь полыхал по его телу…

Да, он летел. Его дико метало в звенящем урагане, во что превратился его полет. Швыряло, било потоками безумного воздуха. Голова кружилась, глаза невозможно было открыть, так как белые сполохи вокруг слепили и кололи зрачки.

Внезапно все кончилось и … он упал на землю.

Юноша ничего не успел почувствовать – он сразу потерял сознание. Возможно, это его и спасло…

Неизвестно, сколько он пролежал в беспамятстве.

Очнувшись, он почувствовал адскую боль во всем теле, в каждой клетке своего организма, что нестерпимо стонали в муках.

Его дергало, било судорогой. Истошный крик вырывался из глотки, рассекая воздух вокруг ужасными звуками. Кожа пылала, сердце бешено колотилось, отдавая чудовищными спазмами в животе…

Так плохо ему не было никогда.

Он не чувствовал левой руки, по которой прошелся удар молнии. Не мог даже осмотреть себя – он не видел. Белое зарево перед глазами не отступало…

Думал, что это никогда не кончится: казалось, что этот ужас будет длиться вечно.

Но вдруг дрожь отступила, оставляя за собой холодную пустоту внутри тела. Боль стихла, но не ушла.

Попытался встать… Получилось с десятой попытки.

Сделать первый шаг, вслепую и с муками, только через достаточно долгое время.

Но он смог.

Когда белесый туман в глазах отступил, то радоваться парень красоте опушки леса с белоснежными тучами на небе, полевыми цветами под ногами не мог. Боль затмило все.

Кое-как научившись ходить и не падать, парень дошел до широкого дуба, что одиноко стоял в поле, устроился под его корнями и уснул, провалившись в затхлый и неприветливый сон.

Жара заставила его проснуться.

Кора дуба оставалась холодной, что и спасло его от теплового удара.

Встав и, скрипя зубами, поднявшись, он вышел из-под защиты древесного старца.

Огненный диск пылал в небосводе, тучи куда-то запропастились, видно испугались грозного небесного владыки.

Парень не верил своим глазам.

Сев там, где стоял, он начал думать, где он, как сюда попал.

Его полет мог быть сном или галлюцинацией, это нельзя было не учитывать.

Но молния…

Он сунул руку в карман и вздохнул: мобильник был цел, хотя от такого удара мало что могло не сломаться. Но все же ему повезло.

Левая рука ныла… Рукав рубашки зиял дырой.

Сорвав остатки материи с руки, парень охнул: на плече раскинулось дерево красного шрама, оставленного от небесного разряда. Шрам тянулся до локтя, вырисовывая ствол дерева.

Скривившись от боли, он посмотрел на мобильник: связи не было. Никакой.

И тут он понял…

***

Лель облокотился на кадок, смотря на воду, где от разводов падающих с волос капель искажалось его лицо. Рука схватила гребень и стала резко расчесывать длинные пряди.

***

… Он собрал всю свою волю в кулак.

Насколько это было возможно.

Несколько лет походной жизни не могли исчезнуть бесследно, и юноша знал, что рано или поздно найдет либо магистраль, либо дорогу. А там поймать машину – и до первого населенного пункта.

Если только он не прав. Если только он не прав в своих рассуждениях. А если прав, то…

Он не знает, что делать.

Несколько дней он шел нехожеными людьми тропами, питался чем не попадя, отчего порой его выворачивало наизнанку.

День и ночь, не останавливаясь нигде надолго, он ковылял и надеялся, верил, что сможет найти кого-то.

… Ночью, взобравшись на высокий холм, он заметил горящий свет то ли факела, то ли электрической лампы. На радостях он прибавил темп.

Это было достаточно большое поселение, насколько он смог это увидеть в ночной темени: с десяток дворов, с центральным свободным от домов местом, вероятнее всего нечто площади.

Хватаясь за руку, что билось тупой болью, он поспешил в самый ближний дом, где горел свет.

Постучавшись в дверь, он уже больше не мог держаться и упал…

… Несколько недель семья Вальдей из деревни Альхарра Лумерского Альянса ухаживала за нагрянувшим неизвестно откуда молодым человеком. Они удивились одежде, в которую был одет незнакомец – странного кроя широкие штаны непонятного материала, клетчатая рубаха с пуговицами, где были высечены странные рунические слова. В карманах нашли пару монет неизвестного королевства, шкатулку серого цвета с непрозрачным камнем в оправе и мягкими «выступами».

Хайя, дочь хозяина, первое время не отходила от его постели, смотря за незнакомцем и ухаживая за ним. Иногда он бредил и говорил во сне… Но семья терпела. Они были хорошими людьми. И ему очень повезло, что он попал именно к ним, а не к кому-то другому. Многие в Альхарре просто не любили проходимцев…

Он не говорил на их языке, но его речь очень походила на общепринятый в Незоллии язык. Парень за очень короткий срок, к сильнейшему удивлению ремесленной семьи, выучил язык и через пару недель смог свободно разговаривать с ними. Почти полностью освоившись, парень стал помогать хозяйке и ее дочери в домашнем быту.

Он не любил говорить о прошлом – когда его спрашивали, откуда он, парень ничего не отвечал. Нет ничего хуже того, чтобы тебя приняли сумасшедшим. Лучше внемлить тишине, чем говорить направо и налево правду, что другим покажется ложью. Он не любил лгать, поэтому молчал. Молчал, чтобы правда не стала для него ложью.

Деревенька Альхарра стояла на окраине Альянса Лумерии, что объединяла пару баронств и торговых независимых стран. Парень благодарил судьбу, что попал именно в эти места – выкинуло бы его с сотню рольдов ( Прим. автора: Рольд – мера длины. Равна 0,8 километра ) южнее, то он бы в век не нашел жилых поселений, так как Альхарра была единственной деревней на многие земли вокруг. Непонятно, что его хранило… Но он в случайности перестал верить уже давно.

Прошло несколько месяцев. О загадочном появлении парня, назвавшего себя Лелем, семья Вальдей умолчала, ссылаясь на то, что их навестил их двоюродный кузен из Веркойта. А более никто и не спрашивал, почему Лель так долго гостит у них… Да и никому дела не было.

Он скучал по дому.

И каждый день ему снилась небольшая, но уютная его комната. Люди, что его окружали… Но его сила воли не давала ему сломаться. Даже многие странности не сломали его, хотя грань этого была рядом.

Однажды он просто пел и был сильно шокирован: он брал те высоты своим голосом, о каких раньше и мечтать не мог. По-видимому, от удара разряда изменились, мутировали связки или еще что-то в этом роде – он не знал. Но голос стал чище, звонче и брал многие октавы без труда.

Лель не знал, благодарить ли судьбу за такой подарок, когда она итак лишила его многого. Но подарок есть подарок, никуда от него не деться…

Пришлось крепиться и жить дальше…

И постоянно смотреть назад.

… Прошло почти четыре года.

За это время Лель исходил многие страны Незоллии, нашел много друзей, нажил немало врагов и тех, кто просто невзлюбил его. Лель Альхаррский, как он себе стал звать в честь деревни и Вальдей, что спасли ему жизнь, стал знаменит.

Он не хотел этого.

Лучше бы он остался безликим менестрелем, как тогда, когда он пел воровкам и попрошайкам в Лор-Менаре, в первом его посещении столицы Эркии, соседствующего с Альянсом Лумерии, чем сейчас, когда слухи о его интересном прошлом, неведомо от кого выведанном, поползли, как лианы Хроггийского Леса.

Но Высший Отец всем судья, а не я, думал Лель. Правду-то знаю только я и те, кого я могу считать своими друзьями.

***

Вылив последний ушат хладной воды на руки, Лель вытерся тканным платком, подаренным одной жительницей града, и пошел в дом.

Оттуда слышался смех хозяйки и рык довольного Зимера.

Они уже сидели за столом, а Лель не стал заставлять их долго ждать.

Позже он отправится в таверну « Три Поварешки », где опять Тил, его друг, веселит публику. Или же зачитывает Оду, которую, наверно, успел дописать и поэтому хочет показать ее всем.

Ничего.

Подождет…

Лель отворил дверь и прошел в глубь гостиной, чтобы составить компанию хозяевам.

***

Девушки в разноцветных платьях с подносами на руках, заставленными разнообразными кушаньями, прохаживали между столами. В таверне было много народу, и некоторые из гостей позволяли себе лишнее, когда какая-нибудь из девушек проходила рядом.

Справа от Тила послышался шлепок - худой парень, сидящий неподалеку, схлопотал пощечину. Красавица, подарившая ему свое "внимание", быстро удалялась, крепко прижимая к себе поднос.

Листающий маленький фолиантик юноша улыбнулся и, прищурясь, оглядел широкий зал: несколько группок по шесть, восемь человек уединились в том или ином месте таверны, весело смеясь и разговаривая. Некоторые люди оглядывались на него: Тил знал, что прочитанная несколько часов назад "Ода героям" произвела на них впечатление. Также он знал, что хозяин ему также благодарен - гости не расходились, решив остаться в столь хорошем заведении и послушать дальше скальда, то есть его. Но Тил больше отказывался, исполнив уже на память парочку своих и чужих творений. Сейчас он ждал, пока один чудовищно любящий поспать человек все же соизволит присоединиться к нему.

Тил хищно улыбнулся - я ему покажу, пропустил мое исполнение "Оды...".

Не забывая поглядывать на вход, Тил продолжил пролистывать рукопись.

Прочитав несколько желтеющих страниц и еще, какой по счету раз взглянув на вход в зал, он заметил укутанную в светлый плащ фигуру, медленно пробирающуюся в глубь помещения. Тил захлопнул книгу, поднялся и крикнул:

- Оноре! Дольнэ тиламэ!

Девушка и юноша, что сидели перед ним, повернулись в его сторону и, осмотрев книгочея, снова вернулись к своему разговору. А человек в плаще еле заметно Тилу кивнул и стал неспеша пробираться в его сторону, даже не оборачиваясь на смазливые мордашки девушек, что глядели на него.

Тил вытащил из-под стола деревянный стул, поставил напротив себя. Человек спешно поднял плащ и сел на заранее подготовленное книгочеем сидение.

Тил улыбнулся и сказал:

- Ну здравствуй, здравствуй... И сколько же его благолепие соизволит спать? Ты столько всего пропустил за эти..., - он фыркнул, - Два часа, что даже и говорить не хочется, что именно.

Человек скинул капюшон и поправил слегка мокрые волосы.

- Ах, он так долго умывался? Ортис, конечно, благосклонен к чистюлям, но уж ты...

- Хватит, Тил, не начинай, - бросил Лель, распахивая плащ. Сняв накидку, он свернул ее в комок и положил на подставку, висящую на стенке рядом со столом. Четырехлистный цветок фибулы скромно выглядывал из серой материи.

Устроившись на стуле, он положил правую руку на стол, подпер подбородок и спросил:

- И что я пропустил? Твою оду?

Тил отстукивал по столу пальцами:

- Да, а что же еще? Ты пропустил мое самое первое выступление с этим наипрекраснейшим своим творением, которое я когда-либо создавал! - величаво-цеременно провозгласил Тил.

- Наипрекраснейшим? Ты тоже самое говорил и про "Песнь о Короле", и где она? - улыбнулся Лель, смотря в лицо своему другу.

- Где-где, - Тил отвернул взгляд. - Я же не виноват, что стражники поняли его превратно! Ничего они не понимают в стихосложении. Откуда же я знал, что малейшее упоминание дочери этого напыщенного коронодержавца карается тюрьмой?

- Не знал? А вот стражники были совсем иного мнения, - Лель еще шире улыбнулся.

Тил махнул рукой:

- Ой, не будет о грустном, друг. Как ты выспался?

Он схватил прозрачный графин, где плескалось красное вино, налил в граненый бокал и медленно осушил. Лель посмотрел на то, как он это делает, фыркнул и ответил:

- Да никак. Все тоже самое. Все, как прежде...

Скальд поднял глаза со дна бокала на Леля:

- Опять про ту дорогу и меч?

Сидящий напротив вздохнул. Левая рука рисовала на столешнице ему только ведомый рисунок.

- Лель, - Тил отложил от себя книгу и графин. - Сны - это сны. Мало ли, что в них нам ведомо? Конечно же, если один и тот же сон является так часто, как у тебя, то это странно, интересно и удивительно! Но... Все же, не стоит пририсовывать к этому сну лишнее - рано или поздно ты узнаешь, что все это означает. А так... Ортис ведает только, когда все узнается.

Лель молчал и водил пальцами по дереву. Тил посмотрел на медальон, что вылез из-под ворота рубашки, и еле слышно засмеялся:

- Да хватит тебе! Давай, я тебе вина налью. Кстати, твой любимый сорт - "Троекрестные угодья". Вот...

Лель еле успел убрать руку - бокал громко стукнул по дереву там, где была его ладонь, и через мгновение заполнился игристым напитком. Потом Тил наполнил свой бокал вновь.

- Давай, Лель... За прекрасное утро и последующий день!

Лель медленно поднял вино и мелкими глотками выпил его полностью. Отодвинув пустой бокал, он улыбнулся, оглядываясь на таверну. Увидев улыбающегося хозяина, стоявшего в двери подсобного помещения, он спросил:

- Ты произвел впечатление?

Тил вытер вино с губ синим платком и сказал:

- Еще какое! Видел бы ты, как вон те благородный вояки, - он показал взглядом на пятерку добротно слаженных мужчин в удалении от них, - Меня по плечу хлопали. Побаливает даже сейчас... Говорят, что именно так оно все и было. Да тебе и знать лучше, мой друг...

- Иллузетская Война? - понизил голос Лель.

- Именно, эти солдаты брали Храм со стороны Юшерской гряды...

- Вряд ли я их знаю, - сказал Лель, смотря на играние бликов стеклянного бокала. - Неус Олан шел с юго-востока...

- Да уж. Несолоно же там было. Только дурак, ныне покойный князь Эркийский Шерг, додумался бы воевать с Аббатством. Положил почти все войско...

Лель с силой сжал ножку бокала. Тил заметил это и сразу осекся.

- Извини... Так не хочешь ничего исполнить сейчас, мой друг? Развеешься, заодно и публику обрадуешь своим выступлением.

- Не знаю, не в настроении я, если честно, - тихо сказал Лель слегка уставшим голосом.

- Ты это, того брось! Я тебя не первый день знаю - ты пройдоха еще тот, прикидываться умеешь. Я тебе даже лютню найду, если это нужно. И споешь заодно... Ой!

Тил не успел закончить и резко опустил голову набок, озлобленно смотря, кто его побеспокоил. Через секунду его лицо разгладилось, а на поверхность стола выполз серенький зверек:

- Вот маленький хулиган! Это надо же - ну воть сколько раз тебе говорить? - Тил погрозил пальцем зверьку. Тот попытался его цапнуть, тем самым показывая, что он не любит, когда вот так делают.

Юноша успел отдернуть руку - зверек весело подпрыгнул на месте, подбежал к Лелю и залез ему на плечо.

- Вот Нотти! - рассмеялся Тил, поттирая ногу, - Как ты говоришь, переводится его имя с тебе только знакомого языка? Также, как и я его зову? Суетной?

- Не суетной, а игривый! - улыбнулся Лель, поглаживая шерстку Нотти. Тот закатил глаза и с наслаждением принимал ласку.

- Да уж, Нотти. Прибежал... опять. Животный нюх, всегда умилялся, - качал головой скальд. - Так на чем я остановился?

- На том, чтобы оставить свою попытку заставить меня играть? - с наигранной серьезностью произнес Лель.

- Да... То есть нет! Опять ты за свое? Порадуй народ и себе настроение подними.

Менестрель осмотрел "аудиторию", которой предстоит слушать его и ухмыльнулся:

- Их порадовать? А они навеселе итак!

- А что мешает тебе еще больше развеселить их? Ты умеешь... Если ты хочешь - я тебе помогу. Вон, флейту не забыл, - он похлопал по льняной сумке, что висела на резном плечике стула.

- Эх, ну так и быть... - Лель выпрямился. - Когда же ты хочешь, чтобы я выступил?

- Да хоть сейчас... Даже место пустует без тебя. Давай, - Тил похлопал Леля по плечу, свободного от сорванца горностая.

Лель вздохнул, поднялся с места, поправил кафтан и штаны, затем кивнул своему другу:

- Ну что же, пошли. Надеюсь, что ты прав.

- Я, как ты знаешь, редко бываю не прав...

Юноша со зверьком засмеялся и с восхищением взглянул на Тила:

- Я знаю, друг, я знаю. Пошли...

***

- Знаешь, почему я ещё жив, рейсар?

Голос говорящего был громок, но спокоен. Настолько спокоен, насколько позволяло место и время.

- Знаешь, я так устал от всего. От всего. Эти поединки, погоня, охота и казни… Бесконечная возня, на которую толкают меня обстоятельства, надоели, хотя раньше... Раньше, рейсар, могло забавлять и приносить удовольствие. Или что-то сродни этому.

Гулкие шаги и отблеск металла. Говорящий наклонился над связанным человеком и снял с него повязку. Затравленные глаза сверкали яростью и страхом. Пленник застонал.

- Зачем ты предал меня, рейсар? Неужели они смогли заплатить столько, что ты безропотно подчинился и начал исполнять их приказания? Гнусно, ведь мне не получилось вернуть к жизни трёх братьев, твоей волей – или не твоей – отравленных.

Пленник зашевелился, но узлы на запястьях были крепки как никогда. В прошлый раз ему удалось сбежать, но сейчас…

- Предатель, ты знаешь цену. Ты её знал ещё тогда, когда поклялся на крови, что верой и правдой будешь сберегать невинных. Смотри мне в глаза!

Ладонь схватила горло рейсара, говорящий подтянул пленника к себе. Всхлип и взгляд в глаза мучителю, в яркие и безжалостные глаза своего предводителя, которого предал. Говорят, что он, седоволосый, никогда не постареет и будет выглядеть юнцом. Но только телом, никак не глазами. Эти по-демонски колдовские глаза, в них нельзя смотреть.

Пленник отвратил взгляд.

- Знаешь, почему я ещё жив? Я жив потому, что доверчив, но к славе Беззубой осторожен. Жаль, что ты этого не понял, бывший рейсар. Прости, прости, ведь ты знаешь цену.

Седоволосый выхватил кинжал из ножен и без промедления всадил клинок в безволосую грудь полного страхом человека. Чуть выше сердца, как его учила жизнь.

Рейсар затрепыхался, в последний раз взглянул на опечаленное лицо седовласого – и умолк.

- Прости, мой верный друг. Не думал, что так произойдёт, - сказал человек, вытаскивая верный кинжал и закрывая покойнику глаза. – Пусть смилостивится перед тобой Меликат, дух тёмных вод. В его свите найдётся место. Уж мне ли не знать.

Седовласый пробормотал ещё пару слов и отошёл, на миг старчески осунувшись. Но лишь на миг, чтобы после махнуть рукой двум стоявшим неподалёку ронинам:

- Обмойте, оденьте в шёлк и готовьте к захоронению. До восхода солнца меня не беспокоить.

Ронины кивнули и подошли к лежащему телу. Седоволосый вздохнул и прошептал: «Как я устал». Обернувшись, чтобы увидеть в последний раз некогда близкого друга, он заспешил в командирский шатёр. Завтра предстоял долгий день.