"Предел"

Пролог

Утро выдалось пасмурным и по-осеннему промозглым. Ещё вчера, солнце ласково оглаживало всех тёплыми лучами, а сегодня решило напомнить о том, что лето подходит к концу и людям пора привыкать к тяжелым, полным воды, серым дням.

Мелкая морось, манной крупой, падала с неба, покрывая волосы и свитер из ангоры, цвета молочного шоколада, тонкой дрожащей паутинкой. Очень опрометчиво было выходить из дома, не прихватив с собою зонт или плащ, но половина пути пройдена, а если возвращаться, то уже насовсем и переносить всё до следующего подходящего случая.

Но не каждый был готов ждать, тем более, если это была женщина, и если дело касалось неверного мужчины. И уж тем более не все понимали, что не стоит надеяться на быстрый результат, как при показе фокуса в цирке, но от чего-то бредили именно волшебством и мгновенным чудом.

Развитие технологий и резкий скачок промышленности привёл к тому, что люди перестали обращаться к предкам, прислушиваться к истокам. Не так страшен Чур или Банник, когда в руках человека сила, способная стереть планету с лица земли. Кто убоится Лешего, когда самым страшным зверем может оказаться сосед через два дома, к которому уже много десятилетий вы ходите друг к другу за рассадой и обсудить политику?

Приметы перестали иметь силу, а жители бетонных муравейников потеряли бдительность, ожидая угрозы совсем не оттуда, откуда она на самом деле могла прийти. В её детстве слово старшего имело силу. Не нужно было допытываться – почему нельзя? Нельзя, означало беспрекословный запрет и его ослушание могло нести непоправимые последствия, и даже смерть. Нельзя – значит опасно. Нельзя – это табу.

Нельзя забирать вещи с кладбищ. Нельзя поднимать швейные иглы с дороги. Нельзя открывать дверь после заката. Нельзя переходить перекрёсток через центр. Нельзя брать в руки траурные цветы и уж тем более приносить их домой. Нельзя открывать зеркала, если в доме покойник. Нельзя зашивать на себе одежду. Нельзя ходить в баню после полуночи. Нельзя есть с ножа. Нельзя подметать двумя вениками.

Многое из этого уже давно стёрлось из памяти с приходом сытой спокойной жизни, а те, кто родились за последние два десятилетия и трети не знали из того, о чём раньше учили почти с самых пелёнок.

Дождь усилился и теперь уже крупные капли летели в лицо, насквозь прошивая надетую не по погоде одежду. Отвратительный день, чтобы выходить на улицу просто так и ещё более отвратительный, чтобы сделать, то, что она собиралась.

Перекрёсток издревле считался местом силы и только полный болван мог прийти к нему, чтобы совершить обряд, в котором толком ничего не смыслит.

Перекресток – портал, переход, врата. Место, не созданное для игр любопытных подростков и самовлюбленных истеричек, мечтающих решить все свои проблемы одним росчерком ножа по ещё теплому, живому, трепещущему в потных ладонях, жаждущему жизни куриному тельцу.

Для того чтобы прийти с прошением, не обязательно выжидать седьмые лунные сутки или поститься две недели подряд. Не обязательно резать ни в чем неповинную птицу. Достаточно просто знать, чего ты хочешь на самом деле, и соблюдать некоторый ряд правил. Куда без них?

Тем не менее, самым благоприятным временем для таких вещей служили ранняя весна и осень. Лучше выбирать март и ноябрь. Но это кому как хочется. Встречаются клиенты, которых тяжело уговорить подождать и несколько дней, не то чтобы смены сезона. Но на её пути встречались и терпеливые. Очень терпеливые. Целеустремлённые. Готовые жить в ожидании годами ради достижения собственных глупых амбиций или не менее бессмысленных мотивов, которые им навязчиво, вкрадчивым голосом, вложили в головы модные психологи, коучеры и астро-тарологи самоучки.

У городского парка переулков было два. Можно было выбрать тот, что поменьше и поближе. Быстро сделать всё, что требовалось и убраться с промозглой стылой улицы домой, где горячий чайник и новые прихватки, вышитые соседкой. Пусть здесь ходит не так много людей, зато рядом здание суда, а напротив прокуратура. Если сильно постараться, получится наскрести неплохой клубок. Но хватит ли его... В таком деле халтура никому ещё не принесла пользы. А наживать врагов, да еще и в такое неспокойное время, малоприятное удовольствие.

Реденький туман, рваными клочками, стелился у обочины дороги, отступая на несколько секунд под натиском фонарей проезжающих машин, а затем вновь возвращался на исходные позиции. Если смотреть на него не напрямую, а вскользь, то и вовсе казалось, что он, будто живой спрут, сторонился одних автомобилей, уползая подальше в сырую и тёмную траву, в то время, как за другими спешил, протягивая едва различимые щупальца, стараясь ухватиться за колёса и унестись отсюда прочь.

До сентября оставалось меньше недели, но ей этого времени не дали, согласившись лишь подождать до первого непогожего дня. И раннее сообщение, пришедшее на телефон, пока она методично складывала в маленький заварочный чайник листья смородины, мелиссы и чабрец, стало ещё одним напоминанием об этом.

Звонок в дверь был настойчивым и требовательным. Даже агрессивным. Тот, кто стоял на пороге, не собирался просить, а изначально шёл брать то, что по его мнению, принадлежит ему по праву. Откуда у пришедшей женщины был её адрес, она даже не стала спрашивать, а лишь пристально взглянула в карие, подведённые ярко-оранжевой подводкой, глаза, на дне которых плескалось уязвлённое чувство ревности, вперемешку с гневом, фанатичной любовью и обожанием.

Собственница. Полоумная баба, готовая унижаться и ползти за мужиком на коленях, лишь бы он не достался никому другому. Дура, она и в Африке дура. Холёная, хорошо одетая, смело демонстрирующая свой достаток массивными украшениями, в идеально сидящем ярко-синем приталенном костюме, её гостья была отличным образцом тех дам, за которыми нередко увиваются альфонсы.

Не задавая вопросов, она сделала шаг назад, тем самым позволяя войти в квартиру и закрыв дверь на замок, так же молча, удалилась на кухню, предлагая следовать за ней.

На кухонный стол легла фотография разлучницы, придавленная, будто копьём, длинным ногтем, покрытым бежевым лаком.

– Вот, – женщина не сводила с неё глаз, ожидая немедленной реакции и настаивая на бурном внимании к её проблеме.

Она неспешно вернулась к тому, от чего её оторвала пришлая. Помешала готовящийся суп. Попробовала. Добавила специй. Ещё раз хорошенько прошлась по вареву половником, подождала две минуты и выключила огонь. После чего опустилась на стул и, не предлагая устраиваться нагловатой тётке, вытащила из-под её пальца снимок с изображением миловидной незнакомки, на лице которой отпечатался прямоугольный след.

– Извести надо эту тварь, – процедил гостья сквозь зубы. Без злости. Сухо. Как приговор. – Заплачу, сколько скажешь.

– За этим дело не постоит, – кивнула она. – Заплатишь сполна. Уж об этом можешь не тревожиться.

– И? Через сколько дней ждать результат? – Тётка хищно облизала губы.

– Дней? – Она презрительно фыркнула. – Сентября жди. А там посмотрим.

– То есть в сентябре она…уже…

– Нет.

– Как это нет? – Клиентка сделала к ней несколько шагов и недовольно сложила руки на груди? – Я же сказала, заплачу.

– Больше чем ты думаешь, милая, – она смотрела на гостью насмешливо и с вызовом. – Но ритуалы такие лучше проводить осенью или весной.

– Я не могу ждать! – Она топнула ногой, обутой в туфлю на тонкой шпильке, по светлой доске паркета, оставив маленькую выбоину. – Можно же что-нибудь сделать? – Нисколько не стыдясь своего поведения, продолжила хамка.

Из-за дальнего шкафа послышался едва различимый шорох, но быстро стих, стоило хозяйке метнуть в ту сторону недовольный взгляд.

– Дождя хотя бы ждать. Или грозы, – пожала она плечами.

– Для чего?

– Энергетика лучше.

– Энергетика, – передразнила её тётка. – Знаю я вас. Шарлатаны! Мошенники! Аферисты, – выплюнула она.

– Так чего тогда пришла? – Из-под сдвинутых бровей на пришлую смотрели два серых глаза, аккуратно буравя её, снимая тоненькой стружечкой слой за слоем, распиливая на тонкие пластины, пробираясь всё глубже и глубже под кожу, оголяя самое нутро, выставляя сокровенное на показ.

– Сил больше нет, – тётка в миг как-то опала, сложилась, плюхнулась на табуретку. – С утра до ночи на работе, – губы затряслись, голос дрогнул. Пробило. – Я же всё для нас, всё для нас. Его разве что на руках не ношу. Дома неделями не бываю. Любую прихоть… Любое желание… А он… А она, – с последними словами, покинувшая, будто бы на миг, гордость, лавиной ярости снова затопила сердце, заделало бреши, вернула уверенность. – Так поможешь?

– Помогу. Но не раньше, чем погода испортиться. На большее не рассчитывай.

– Согласна, – гостья шмыгнула напоследок носом и вытерла его рукавом дорогого костюма, как шкодливый ребёнок. – Задаток нужен?

– Ты обожди, – охолонила она её. – Сперва другое, – ловко поддавшись вперёд, хозяйка вырвала из головы клиентки прядь волос.

Не ожидав такого, тётка извергла из себя поток нецензурной брани.

– Мои тебе зачем? – Ошалело вопила она, глядя как её вырванный локон, ловко перебирается в паучьих тонких пальцах.

– А ты что думала? Я твой грех на себя возьму? Э-э-э-э, нет, красавица. За свои ошибки каждый должен сам отвечать. И ты ответишь.

– Так обряд же не мне проводить!

– Я только инструмент. А воля твоя, не чья иная. Или передумала уже?

На лице женщины читалась неуверенность, а в глазах отчётливо был виден страх, который она всячески старалась прикрыть. Идя сюда, она и думать не думала, что придётся за свой поступок нести ответственность, в надежде, что весь удар ведунья возьмёт на себя. Но та оказалась куда хитрее и умнее, чем ей казалось.

– Не передумала. Делай, – не уверенно, будто идя по минному полю, и просчитывая каждый свой следующий шаг, ответила гостья.

Только вот поздно уже. Куда дуре знать, что нет под её ногами больше твёрдой земли. И опереться больше не на что.

– Послала бы ты её, – стоило за тёткой захлопнуться двери, как из-за шкафа донёсся ворчливый голос. – Только намаешься зря.

– Цыц, – она ударила ладонью по столу. – Не хватало, чтобы нечисть меня поучала, да раздавала советы.

– Вот и вся благодарность, – проскрежетало в ответ. – Только имущество портят. Никакой пользы от них.

– Не сокрушайся. Будет польза, – улыбнулась хозяйка. – Хватит и на хлеб с маслом и на половицы новые.

– То-то же, – за шкафом довольно и утробно заурчало.

Дождь немного поредел, будто смилостившись. Тёмные тяжёлые тучи, ушли на запад, сменившись блёклыми, вытертыми серыми облаками. Идти всё же решила к большому переулку, быстрым шагом перебегая дорогу по «зебре». Кованые ворота городского парка, увешанные, будто жидкими алмазами, дрожащими на ветру каплями воды, были открыты нараспашку в приветственных объятиях. Но не к ним она торопилась, выпуская изо рта облачка пара.

Серую фигуру, отделившуюся, будто тень от старого тополя, она приметила сразу. Фигура не старалась её догнать, но и не отставала, тихо плетясь сзади, закутавшись в шерстяную вязаную шаль.

Она прошла мимо закрывшегося уже много лет назад кинотеатра, с гордым названием «Комсомолец», некогда выкрашенный в бело-красный цвет, а ныне, смотрящий на улицу побитыми заколоченными стёклами в тяжёлых высоких дверях; мимо киоска «Роспечать», в котором скучающая продавщица читала «Аргументы и Факты»; мимо древнего, дореволюционного здания из красного кирпича, которое служило раньше вместилищем всевозможных дополнительных кружков и секций для детей, а сейчас было расформировано из-за аварийности и стояло неприкаянным последние полгода, в ожидании решения администрации о его дальнейшей судьбе.

Дорожка закончилась, упёршись в светофор и пешеходный переход, сразу после рамы, на которой продолжали, по старой памяти, вывешивать льняные афиши с расписанием мероприятий, выведенных в ретро-стиле, коих было не так уж и много. Редкие прохожие, укрывшись под зонтами, спешили поскорее спрятаться от сырости и холода в тёплые здания. Водители машин, цветными мазками проносившиеся вдоль и поперёк перекрёстка, разбрызгивали из-под колёс грязную мутную воду, иногда окатывая кого-то самого незадачливого из набравшейся лужи, сигналили друг друга, стараясь проскочить на мигающий жёлтый свет. И никто из них даже в мыслях не держал, через какое место силы они двигались. Оно стало обыденностью. Развязкой улиц, развилкой дорог.

– Да-а-а-а-а-а-ай.

Одно лишь слово, наполненное страданиями, вытолкнутое наружу через растрескавшиеся губы, сухим, ломким голосом.

– Да-а-а-а-а-а-ай.

Фигура стояла сзади, выпростав из-под шали тонкую худую руку, на которой мешком висел рукав серой толстовки. Костлявая ладонь, с жёлтыми ногтями, обтянутая воспалённой кожей, покрытой красными пятнами, будущими язвами, тянулась в просящем жесте.

– Не ходи ко мне. Не помогу уже, – не оборачиваясь, ответила она.

– Да-а-а-а-а-а-ай. Бо-о-о-о-ль-но-о-о…

Фигура обошла её полукругом и, задрала рукав толстовки выше, обнажая и демонстрируя, то, что приносило ей неимоверные страдания. Бледная, тонкая, как береста, кожа, была изъедена глубокими дырами, из которых, как зреющие ягоды, торчали буро-коричневые пустулы. В ноздри тут же ударил отвратительный сладковатый запах.

– Бо-о-о-о-ольно-о-о-о…

– Пошла прочь, – она вытащила из кармана маленький пузырёк из тёмного стекла и швырнула в сторону живого трупа.

Несмотря на худобу и немощность, фигура проворно поймала заветную бутылочку и спрятала её в складках шали.

– Бо-о-о-льно-о, – голос звучал уже жалобно.

– Сама виновата, – она с отвращением сплюнула на землю, – не ты ли извела младшего брата с матерью, а?

В прорезях шали показались бесцветные, заплывшие зеленоватым гноем глаза. Кожа вокруг них потемнела и сморщилась, как у древней старухи.

– Не ты ли желала свободы? Не тебе ли было жалко жилые метры?

Фигура дрогнула и начала пятиться, нечленораздельно шипя что-то себе под нос.

Она довольно покачала головой.

– Значит, приходят уже? Знать, поди, хотят, за что ты так с ними?

Серый силуэт отступал всё дальше, не поворачиваясь спиной, торопился спрятаться за угол.

– Эта последняя, – громко сказала она в след удаляющейся фигуре.

Та ломано дёрнулась и юркнула за старый дом.

Будто назло, дождь снова зарядил, отбивая холодными каплями по асфальту, дробно стуча по крышам, шурша в кронах деревьев. Она прикрыла глаза и подставила лицо под выплаканные небом слёзы. Вся обратилась в слух. Перекрёсток бурлил под веками тягучей смолой цвета нефти, вплетался в тонкие нити мышц, вворачивался в трубочки сосудов, закручиваясь по спирали, нёсся по венам к сердцу, где томно и призывно бухало, порождая афтершоки по всему телу. Мгла отступала, нехотя, лениво, стягивала упругие щупальца, рассеивалась, подсвеченная тонкими нитями пряжи, оставленными потоком проходящих через перекрёсток людей. Самые толстые линии шли по диагонали, через центр.

«Через центр нельзя…нельзя… табу».

Она потянулась в карман за веретеном. Костяное, пожелтевшее от времени, оно едва ощутимо гудело в холодных кончиках пальцев.

«Нельзя ходить через центр перекрёстка. Худо наживёшь. Можно встать в середину, если знаешь… Только, если знаешь слова… Богатым будешь. Счастливым будешь. Удачливым будешь. Не знаешь слов, жди беды, беды, беды, беды. Нельзя ходить через центр перекрёстка», – ворочался в памяти скрипящий бабушкин голос, приговаривающий, поучающий, как ржавый ключ в замочной скважине.

Тёплая нить послушно легла на гладкий бочок, обворачивая по кругу старую кость. Виток, ещё виток. Нить натянулась, упрямо дрожа в пальцах, сопротивляясь той участи, что её ждала. Но сильные руки сдюжили, дёрнули, сорвали, накрутили.

«Нельзя ходить через центр перекрёстка. Только, если знаешь слова… Не знаешь слов, жди беды».

Хорошо бы ту тётку сюда. Показать, что бывает с теми, кто просит больше, чем может иметь.

Нить послушно накручивалась по спирали, формируя шероховатый, колючий клубок из чьих-то мыслей, чувств, эмоций, оставленных на пересечении дорог.

«Нельзя ходить через центр перекрёстка. Табу».

Глава 1

Трель рингтона на мобильном, разорвала душное клокочущее ворчание пассажиров рейсового городского автобуса. Втиснувшись между пыхтящей, полной, обильно потеющей тёткой и сухоньким мужичком, на вид не таким старым, но, от чего-то, похожим на худую больную ветку с загорелой до красноты кожей, получившей обильное солнечное облучение явно не под небом Стамбула, я как уж пыталась вывернуться, чтобы достать кричащий на весь салон телефон из маленького рюкзачка, висящего за спиной.

– Осторожней, женщина, – прогундосил кто-то сзади. – Вы не одна тут.

Замечание это было сделано не к месту. Заполненный до отказа автобус, больше походивший на консервную банку со шпротами, плывущий по пыльным знойным улицам, был не тем местом, где можно было почувствовать себя одинокой. Телефон как назло продолжал истошно вопить, а я ни на сантиметр не приблизилась к тому, чтобы до него добраться. И ладно, если бы звонок был самый простой, стандартный, раздражающий, который обычно стоит на будильнике, и нервируют своей монотонностью каждое утро. Но нет. С моего старенького «андроида» разносилась песня Тима Белорусских, которая и без того раздражала меня своим бестолковым, но приставучим мотивом.

– Ленка, гадина, – прошипела я, скидывая с одного плеча лямку, – ну попадись мне.

Не нужно было иметь научную степень, чтобы догадаться, кто устроил мне такую подставу. Коллега из супермаркета, с которой я в последнее время частенько попадала в одну смену, обожала эту песню и каждый раз предлагала мне её скинуть по «блютусу»

«Мы снова тонем у себя на фоне, но без нас.

Мой мир огромен, но и в нём с тебя не спущу глаз –

Ведь я готовлю что-то большее сейчас,

Чем я мог раньше лишь довольствоваться в снах».

Как в этом вообще можно было найти смысл? То ли дело старые песни, на которых выросло не одно поколение и которые уже не раз были перепеты. Может всё дело в возрасте? Ленка была младше меня почти на четырнадцать лет, но не выглядела легкомысленной, скорее прожжённой и не по годам мудрой. Окончив техникум по специальности «Товаровед», она проходила у нас практику несколько месяцев, а спустя два года, пришла устраиваться на работу.

– Чего припёрлась сюда? – Укладывая коробку с печеньем на рохлю, спросила я. – Другого места не нашлось?

– Гонишь? – Она прищурилась, нахально поглядывая на меня. – Не бойся, грузчика вашего охмурять не стану. Кстати, где он?

– В отпуске, – смахивая с лица чёлку, буркнула я, укладывая очередную коробку. – Море «водочное», заводь «пенная». Знаешь такой?

– Слыхала. Соседи часто на этом курорте бывают, – усмехнулась она. – Сувениры привозят.

– Хорошие?

Ленка поморщилась.

– Последний раз, когда их возили капать, стащили с больнички какие-то ампулы и сбежали. Участковый каждый день, как на парад по всему селу ездил, несколько домов даже обыскивали. А те ханурики, отсиделись где-то и спустя недели две, начали по соседям стучать, предлагать лекарства купить от давления, – она пальцами показала кавычки. – Мол, лишние остались. Не выбрасывать же.

– Поймали?

– А как же! Они к бабе Свете сунулись. Та их по доброте душевной внутрь впустила. Накормила, отогрела. Пошла в комнату, якобы за деньгами, а участковый уж в дверь стучит. Бабка, не будь дурой, «смс» ему отправила, а тот спустя пол часа уж с наряом примчал, – захохотала Ленка.

– Чего не поступила?

– Средство́в нет, – на стариковский манер ответила она. – А на бюджет только умных берут. Деньги нужны, а в селе до тошноты опротивело сидеть, веришь? Меня мамка в местный агрокомплекс пристроила, за яблонями ухаживать. Даже оформили без испытательного срока по срочному трудовому договору. Я месяц походила, получила зарплату и сюда дёрнула. Не авось какой город, но и не наше захолустье.

И теперь любимая Ленкина композиция оглашала битком забитый автобус своим простеньким припевом:

«Мальчик, ягодный бабл-гам — не знаем, чего хотеть,

Но движемся в темноте, отключив симку.

Касаясь тебя везде, мне сложно не заболеть.

Ты девочка-леденец, ты мятная льдинка[1]».

Автобус начал снижать скорость. В маленьком просвете окна, с трудом, но удалось разглядеть кусочек улицы. Мы подъезжали к остановке на которой мне и нужно было выходить. Я дёрнула второй рукой, стягивая ремешки и наконец-то, пропуская мимо ушей вопли потревоженных рюкзаком пассажиров, расстегнула молнию и, сунув ладонь внутрь, схватила злосчастный источник раздражающего звука и нажала клавишу «отбой». Номер был незнакомым, поэтому меня нисколько не кольнуло угрызение совести о том, что я пропустила важный звонок.

Старенький «ПАЗик» затормозил, отчего всех нас, прижатых друг к другу, резко качнуло вперёд. Послышались крики, причитания, звук упавших вещей, отборный мат, адресованный водиле. Двери с шипением открылись, громко лязгнув механизмом. С улицы, не дав выйти пассажирам, нас уже теснила вторая волна тех, кому срочно нужно было уехать именно в этой воняющей дизелем, потом и духами, которыми поголовно благоухали все бабки города, консервной банке.

– Да дайте же выйти! Люди!

Меня швырнуло назад напирающей толпой. Потная пышнотелая тётка, всё-таки сумела извернуться и выскользнуть из душного плена, оттолкнув локтями сухонького мужичка, который, падая, вцепился в моё плечо. Водитель, отгороженный от салона хлипеньким мутноватым листом пластика, только обреченно бросил взгляд назад и снова отвернулся, дав нам возможность самостоятельно победить в этом сражении.

– Женщина, выходите! – Заорал кто-то истошно над моим ухом.

Я была бы и рада, но не могла сделать и шага. Со всех сторон на меня обрушивались тычки и удары локтями. В такой обстановке хорошо было вспомнить всё, чему меня учила мама, на случай если не посчастливиться оказаться в эпицентре оглашенной толпы. Но в голову сигнальной ракетой била только одна мысль: «Не упасть. Иначе, всё!»

Что следовало за этим «всё», не нужно было догадываться. В потной ладони завибрировал оживший телефон, на экране которого появился всё тот же незнакомый номер. Снова нажав «отбой», я попыталась расставить локти и протиснуться к выходу, но не смогла даже немного освободить себе места рядом. Голова закружилась. Из приоткрытых маленьких окошек под самой крышей, совсем не доносился свежий воздух. Не хватало ещё рухнуть здесь в обморок. Тогда точно затопчут.

Устав ждать, водитель нажал на кнопку, закрывая двери, которыми чуть не прищемил кому-то руку, о чём пострадавший не преминул громко сообщить, перемежая слова жалобы с исконно русским народным языком. Чихнув, автобус тронулся, утробно рыча всем своим моторным сердцем. Следующая остановка была уже у подножия спуска, который, если верить историческим справкам, строили пленные турки в девятнадцатом веке. Оттуда до моего пункта назначения было не так далеко, но подниматься в гору, по такой жаре не хотелось. Придётся выходить на обратном пути, когда автобус, завершив кольцо маршрута, поедет назад.

По счастью, на следующей остановке, вышла почти половина пассажиров, расходясь кто куда, от стоящей на перекрёстке Подгородней церкви. В салон тут же ударила волна свежего, пусть и горячего воздуха, который я с наслаждением вдохнула, прижавшись потным лбом к тёплому поручню.

– Ты бы села, дочка, – участливо обратился ко мне сухонький краснокожий мужичок. – Вон какая бледная.

В его словах я чувствовала подвох, потому что и без зеркала знала, как выгляжу. Волосы растрепались и прилипли влажными прядками к шее и лицу, щёки пылали ярким лихорадочным румянцем от духоты автобуса, но даже с такими вводными были все шансы рухнуть в обморок. Оглядевшись, я нашла в конце салона свободное место и, пошатываясь, направилась к нему. Никто из стоявших пассажиров не возражал и я с благодарностью за это, рухнула на покрытое жёстким, потрескавшимся дерматином, кресло, издав громкое: Уффф.

Сидевшая рядом девушка, брезгливо посмотрела в мою сторону и едва заметно отодвинулась, поёрзав прилипшими к кожезаменителю бёдрами, обтянутыми короткой синтетической юбкой. За окнами мелькал незнакомый район, относимый уже к пригородной зоне. Здесь я ещё никогда не была и с интересом наблюдала, как сменяют друг друга старенькие кирпичные домишки и современные двух-, а то и трёхэтажные коттеджи.

Стекло, горящее янтарём в солнечных лучах, покрывал слой пыли, просачивающейся внутрь сквозь открытые окошки и лежащей ровной полосой на чёрном, толстом резиновом уплотнителе. Кто-то от скуки вывел на ней пальцем странные знаки из непонятных закорючек, вроде тех, что заставляют писать детей в детском саду и в первом классе.

Следующая остановка была у местного магазина, и я уже было подумала, чтобы выйти и купить холодной воды. Времени, чтобы перехватить автобус на обратном пути, должно было хватить. «ПАЗик», скрипя рессорами, с рёвом припарковался на небольшом, укатанном асфальтом пятачке и замер.

– Стоянка десять минут, – крикнул в салон водитель и, открыв сдвижные двери, сам выбрался из душной кабины на улицу.

Люди потянулись на свежий воздух. Кто-то выходил, а кто-то, будто подслушав мои мысли, решил зайти в торговый павильон.

– Пропустите, – задумавшись, я не заметила, что моя соседка встала со своего места и теперь мялась, ожидая, когда нерасторопная старая клуша даст ей выйти.

– Да, конечно, – я поднялась, освобождая проход, поймав в отражении в поручне свой всклокоченный вид.

Кое-как пригладив волосы, я завязала их в хвост, как можно туже перехватив резинкой. Включив фронтальную камеру, убрала потёкшую от жары тушь и подводку, оставившие на коже мелкие комочки под глазами и протёрла лицо влажной салфеткой. Телефон вновь ожил, заявляя о себе молодёжным хитом. Я уже была готова сбросить звонок, но тут вспомнила, что Олег говорил о покупке новой сим-карты. А вдруг всё это время он пытался со мной связаться?

Водитель неспешно курил, внимательно осматривая автобус, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, будто бы со старой машиной за время поездки могли произойти какие-то большие изменения. Я выскользнула на улицу и, отойдя от нагретого солнцем «ПАЗика», приняла вызов.

– Привет, – голос на том конце был мне совсем не знаком.

– Привет, – натянуто ответила я.

– Не узнала?

Я пыталась расслышать в интонации знакомые нотки, но совсем не могла понять, кто же мне так настойчиво звонил, а главное зачем.

– Нет, – не стала врать.

– Уже понял. Пауза слишком затянулась.

– Так получилось, извини.

– А я как погляжу, проблемы с доверием никуда не исчезли? – Хохотнул незнакомец. – Ты не меняешься, Ирка. Сколько тебя не видел, но будто только вчера из школы вышли.

– Мне было бы проще ностальгировать, если бы я знала, с кем это делаю.

– Что, совсем никаких догадок? Ну ты даёшь! Антон. Гордеев. Твой личный кошмар, растянувшийся на десять лет. Помнишь?

– Помню, – зубы от злости скрипнули. – Даже очень хорошо.

– А ведь была самая сообразительная, – укорил он.

– Только за это ты меня так ненавидел?

– Да брось, Иришка! Какая ненависть? Мальчишечья дурь. Мне, по правде сказать, очень стыдно. Прокручиваю в голове, всё что сделал, все что наговорил, аж тошно. Веришь?

– Нет.

– А зря. Я искренне раскаиваюсь!

– За этим позвонил? Закрыть гештальт или как это называется? Отложенное покаяние?

Его смех тёплой волной растёкся в динамике.

– Было бы неплохо, если честно. Но, на самом деле по другой причине. Я же еле-еле тебя нашёл. Обзвонил всех, чьи контакты смог найти, но с тобой связь никто не поддерживает.

– А может, и не надо было искать?

– Я так не думаю, – ответил он. – Если бы не Аська, точно бы не нашёл.

– Ну конечно! Вот коза болтливая!

Аська была нашей общей одноклассницей, с которой я выросла в одном дворе. Полное её имя – Айсылу, но на сокращения она никогда не обижалась, ей это даже льстило.

– Митрохина мне её страничку в «Одноклассниках» скинула. Представляешь, там ещё кто-то сидит. Она же замуж вышла, фамилию сменила. Я бы не смог отыскать. Вот у неё твой номерок и выпросил. Ты на Аську бочку не кати. Если что, меня лучше обругай.

– Непременно. Так что тебе нужно?

– Давай встретимся?

– Сдурел?

– Нет. Ир, правда. Мне очень нужно с тобой поговорить.

– Говори.

– Не по телефону. Я же не зря напомнил, что ты в классе была самая сообразительная. И вряд ли растеряла весь свой талант.

– Люди меняются и я…

– Не перебивай! Я ухожу из одной, м-м-м, компании, назовем этот так. И оставляю довольно сытное место. Хотелось бы предложить его тебе.

– Мне? – Я усмехнулась? – С чего бы? Никогда не поверю, что у тебя нет родственников, друзей и приятелей, которые бы с радостью переняли царский трон из-под барской жопы.

– Не груби.

– А то что? Явился почти спустя двадцать лет и ждёшь, что я встречу с хлебом и солью?

Антон тяжело вздохнул.

– То что козёл, не отрицаю, да и глупо отнекиваться. Но помнишь, как у Экзюпери – все мы родом из детства. Да, был дурак, и много плохого натворил…

– Был? – Не удержалась я.

– Можешь и сейчас меня им считать. Но я, правда, очень хочу с тобой кое-что обсудить. Согласишься на моё предложение – хорошо. Нет – упрашивать не буду. Дай хотя бы шанс.

– Ты мне куртку изрезал.

– Подклад.

– Так всё-таки ты.

– Я. Можешь врезать мне при встрече. Хочешь?

– Очень.

– Обещаю, что у тебя будет такая возможность.

– Не сомневаюсь. А жвачки в волосах?

– Тоже.

– Да пошёл ты! – Сквозь зубы процедила я.

– И Костя Ильин, – добавил Антон.

Пассажиры лениво потянулись назад в душное нутро автобуса. Водитель, сделав долгий глоток тёплой воды из пластиковой бутылки, испещрённой грязными разводами, забрался внутрь кабины и хлопнул дверью. Впереди по маршруту ещё две остановки и он, развернувшись на конечной, поедет обратно в город. У меня было достаточно времени закончить этот долгий и ни к чему не ведущий разговор.

– Мне волосы почти под корень обрезали!

– Тупицы. Нужно было всего-то ненадолго лёд приложить.

– Ненавижу тебя, Гордеев! Всей душой!

– Слушай, я же не ругаться позвонил…

– А учебники клеем тоже ты залил?

– Если я отвечу, ты не бросишь трубку?

Я выругалась, настолько грязно, как редко себе могла позволить.

– Воу, воу, полегче!

– Все мы родом из детства, говоришь? Да ты хоть можешь представить, во что все твои развлечения выливались? – Жгучие слёзы обиды подступили к глазам. – Ненавижу тебя, Гордеев. И слышать не хочу!

«ПАЗик» с рёвом завёлся и нехотя покатил по пыльной неровной грунтовке, увозя в себе чуть больше десятка человек.

– Ир, не обижайся, ну пожалуйста! Столько лет прошло, а ты всё никак забыть не можешь.

– И ты бы не смог, будь на моём месте.

В динамике воцарилась тишина. Спасительная, тягучая, дающая возможность перевести дух и собраться с мыслями.

– Сказать нечего? – Первой нарушила молчание я.

– Звонил бы я тогда? Сама подумай.

– А чего мне думать? Десять лет всё, что бы ты ни сделал, причиняло мне только боль и приносило неприятности. Что изменилось?

– Не хочешь мириться, дай хоть гештальт закрыть.

– Можно подумать, тебе это нужно? Или, поди, кошмары мучают бедного? Ночами не спишь? Совесть заела? Хотя, какая совесть…

– Воронина, ты меня сейчас поедом съешь! А напрасно. Я как тот волк – страшный, злющий, зубы острые, но рано или поздно пригожусь и службу верную сослужу.

– Ты же не отстанешь?

– Пока не поговорим, точно нет.

– Хорошо. Когда?

– Сейчас!

– Сейчас?

– Воронина, ты глухая? Сейчас, немедленно. Не откладывая ни на минуту. Я знаю, что у тебя выходной и ты свободна, поэтому обмануть меня не получится.

– Я не дома. В городе буду минут через двадцать. Куда мне подойти?

– Я на машине, диктуй адрес. Подъеду, заберу тебя. Посидим в кафе, отдохнём…

– В кафе? – Я мысленно пересчитала оставшиеся в кошельке триста пятьдесят рублей. Последние деньги на ближайшую неделю. Можно, конечно было залезть в заначку, где было отложено четыре с половиной тысячи. Но из-за Гордеева этого делать совсем не хотелось. Ради Аськи я бы, не задумываясь, отдала всё, что у меня есть, но Антон таких жертв точно не заслуживал.

– Может, в парке погуляем? – Неуверенно спросила я. – Давно не была там. Мороженое поедим.

– Не дрейфь, Ирка. Гордеев приглашает, Гордеев и счет закроет.

– Тут остановка… Знаешь, где магазин «Полюс»?

– Сейчас в навигаторе вобью. Жди меня и я примчу, – заржал в динамик Антон и отключился.

На негнущихся ногах я вошла внутрь торгового павильона и, достав из холодильника маленькую бутылку воды, потащилась на кассу. Встречаться с бывшим одноклассником мне совсем не хотелось. Но с другой стороны, что если он действительно предложит удачный вариант? Можно будет наконец-то сделать ремонт в квартире. Или купить подержанную машину. Права я получила ещё в двадцать лет, а вот личного автомобиля так и не приобрела. А учитывая, сколько гадостей мне сделал Гордеев за всё время, проведённое в школе, я имела полное право на сатисфакцию и получение хоть каких-то приятных бонусов от своего мучителя.

Планы, которые я строила на сегодняшний день – полетели коту под хвост. Ехать в банк, куда я, после долгих часов терзания, всё же собралась, уже было не к чему. А вдруг это не случайность? Этакий знак свыше, что влезать в кредиты и микрозаймы и портить тем самым себе жизнь мне не стоит? И внезапно появившийся из ниоткуда одноклассник, просто вознаграждение за мои труды? Такими мыслями я старалась уговорить собственную совесть, которая не желала принимать ничего из рук подлеца и урода, даже если я имела на это хоть малейшее моральное право.

Постояв немного на выходе под прохладным ветерком от кондиционера, я вышла на улицу и, скрутив крышку с горлышка, с наслаждением глотнула обжигающей холодной минералки. В носу тут же защипало, а на глазах выступили слезы. В голове очень вовремя всплыл хит Димы Билана, который оставался популярен до сих пор.

– Я знаю точно: невозможное возможно, – пританцовывая, напевала я себе под нос.

Антоха, конечно, тот ещё чудак, через букву «м», как говорила Аська. Но связи имеет. С такими людьми надо дружить. Не в дёсна и до последнего вздоха, но и не забывать об их существовании. А ещё лучше – периодически оказываться в поле сигнала их локаторов.

В начале улицы показался чёрный тонированный седан. Я не знала, какая у Гордеева машина, но что-то мне подсказывало, что за рулём «Ауди», хищно и осторожно ползущей по дороге, сидит мой самый ненавистный одноклассник.

Плеснув себе в лицо немного воды, чтобы освежиться, я убрала бутылку в рюкзак и двинулась навстречу своему будущему. Хорошему или плохому? Это мне пока было не известно.

[1] Песня исполнителя Тима Белорусских «Мальчик бабл-гам»

Глава 2

Кафе, в которое Антон меня привёз, было самым популярным и модным местом в городе. Я бывала здесь когда-то несколько лет назад. Мы праздновали Аськино день рождения и отмечали её получение диплома. Но чаще я пользовалась их доставкой, периодически балуя себя пиццей и роллами.

Внутренняя обстановка за прошедшие годы совсем не изменилась. Всё было таким же светлым, летящим, воздушным и уютным. После удушающего зноя, здесь было в меру прохладно, благодаря кондиционерам, которые, исправно работая, хорошо освежали помещение. Опустившись на мягкий диванчик, я обвела глазами просторный зал. Покрытые бежевой краской стены, украшали минималистичные фотографии в стильных металлических рамках. Из динамиков разливалась спокойная фоновая музыка, кажется такую относили к стилю лаунж или чилаут. А в нише за углом расположилась этакая VIP-зона, на столиках которой стояли таблички с надписью «ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО». В воздухе ощущался ненавязчивый тонкий цитрусовый аромат, но обнаружить диффузоры или палочки с благовониями мне так и не удалось.

Посетителей было не очень много, скорее всего из-за жары, которая разогнала всех по домам, а вот ближе к вечеру тут, как обычно, яблоку негде будет упасть. Единственным человеком, кто не вписывался в окружающий антураж, была я в потёртых синих джинсах и тёмно-зеленой футболке поло. Даже молоденькие девчонки, которым нельзя было дать больше пятнадцати лет, сидящие от нас по диагонали сзади, подобрали подходящий для погоды аутфит и выглядели как нежные нимфы, сошедшие с подиума лучшего дома мод. Они активно проявляли к Антону интерес, как к единственному мужчине в зале, да ещё, что греха таить, довольно привлекательному, нисколько не шифруясь и не скрывая этого. Хихикая и перешёптываясь, девушки явно обсуждали нашу пару, от чего становилось ещё больше неуютно.

– Тебя это совсем не смущает? – Спросила я, глядя на безмятежное лицо бывшего одноклассника, который что-то внимательно просматривал в экране телефона.

– Что именно? Игра гормонов у малолеток? – Хмыкнул он. – За кого ты меня принимаешь, Воронина? Я не такой. И уж будем честны, вспомни себя в их возрасте. По кому вы там с ума сходили? Бред Питт? Безруков?

Я не нашлась, что ответить и, вздохнув, принялась рассматривать узор на хлопковой салфетке цвета кофе с молоком, лежащей на столе под стеклянной панелью. К счастью, к нам вскоре подошла официантка и вежливо улыбнувшись, разложила три брошюры с меню, десертами и напитками.

– Какие блюда предпочитаешь? Мне очень нравится сливочный суп с шампиньонами и куриными фрикадельками. А ещё тут божественно готовят пасту «Карбонара», – Антон поднял взгляд от брошюры и вопросительно уставился на меня. – Не молчи, Ирка, я не умею читать мысли.

– Пиццу, – промямлила я, комкая в руках край футболки.

– Не понял, – Гордеев небрежно откинул меню на стол. – В смысле?

– Я предпочитаю пиццу.

– Мне, знаешь ли, тоже фаст-фуд нравится, но питаюсь я далеко не им. А ты?

– А я дома готовлю, – огрызнулась я. – Нет у меня таких денег, что в кафе захаживать каждый день.

Физиономия Антона вытянулось от моего тона и брошенных в его адрес слов. Но он быстро взял себя в руки и, как ни в чём не бывало, продолжил разговор:

– Можно тогда я за тебя сделаю заказ?

– Не утруждайся, я не голодна.

– Дело не в этом.

– Давай ты просто расскажешь всё, что хотел и я пойду?

– Непременно. Но сначала пообедаем. Точно не хочешь выбрать сама?

В ответ я лишь мотнула головой и отвернулась. Антон, тяжело вздохнув, жестом подозвал официантку, которая за соседним столиком рассчитывала компанию девочек-подростков. Себе он взял порцию свиных крылышек, овощную тарелку и чашку кофе, а мне салат «Цезарь», тарталетки «Ассорти» и стакан свежевыжатого апельсинового сока.

Подождав, пока официантка заберет со стола брошюры и отойдёт подальше, он поставил локти на стол и уперся подбородком в сложенные в замок руки.

– Расскажи о себе, – попросил он.

Я удивлённо приподняла брови. Неужели ему действительно есть дело до моей личной жизни?

– Боюсь, история окажется довольно скучной, тривиальной и компактной: после школы поступила на юрфак, закончила универ, безуспешно пыталась устроиться в полицию, замужем не была, не судима, детей нет, – поборов подступивший к горлу ком, оттарабанила я. – Сейчас работаю в «Пятёрочке» недалеко от дома.

– Кассиром? – Усмехнулся он.

– У нас это называется красиво – продавец-консультант.

– А по совместительству грузчик, работник зала, уборщица.

– Решил унизить? – Я откинулась на спинку дивана и сложила на груди руки. – Не растерял навык.

– Рискнул блеснуть остроумием.

– Зря.

– Мне так не кажется. Это качество ещё в детстве делало меня душой компании, да и сейчас помогает наладить отношения и расположить к себе незнакомых людей.

– Ты себе льстишь. Хамство ещё никого не красило.

– Ты просто обижена и не понимаешь тонкого сарказма и чёрного юмора.

– Значит, нам не о чем больше говорить, – подытожила я.

– Ну вот опять. Ты сворачиваешься колючим клубком и обороняешься, вместо того, чтобы расслабиться…

– И начать оскорблять уже тебя? А что? Можно попробовать. Тем более, это будет вполне заслужено.

– Ваш кофе и сок, – официантка осторожно поставила между нами чашку и стакан, будто бы создавая барьер, через который мы не рискнем накинуться друг на друга.

– Может, перейдём к сути? Мне не очень хочется провести тут целый день в праздных попытках тебя переговорить.

– Кхм, да, конечно, – Антон провёл ладонью по волосам, откашлялся и впервые за всё время стал серьёзным. – Дело, собственно, выглядит так. Я занимаю должность в одной…в одном… – Он замялся, – не могу даже охарактеризовать структуру того места, где работаю.

– А так бывает? – Насмешливо спросила я, отпив сок.

– И не такое бывает, – Гордеев нахмурился, будто бы вспомнил о чём-то неприятном. – Всего человеку знать ещё не дано. А может и не надо это «всё» знать. Забудь, – он непринуждённо махнул рукой, видя как я насторожилась, услышав его слова. – Я устроился туда совершенно случайно. Поспорил…

– Поспорил?

– Да, что не уволюсь в первый месяц и продержусь до самого конца.

– Такая тяжёлая работа?

– На самом деле нет, но не каждому по плечу.

– Уволился бы во второй. Тройная прибыль. И зарплата при тебе и выигрыш со спора.

– Так-то оно так, – он потёр ладонью затылок, – но есть небольшой нюанс. Я не могу покинуть своё место до того, как найду себе замену.

– А в чём проблема просто уйти? И гори оно синим пламенем.

– Я подписал договор, в котором чётко обязуюсь выполнить этот пункт. Неустойка не то, чтобы большая, астрономически неподъемная.

– Ты что совсем идиот? Связался с какой-то шарашкиной конторой и не можешь её покинуть? Было хоть ради чего так рисковать?

– В том-то и дело. Зарплата там более чем достойная. К тому же все свои обязательства они соблюдают. Вот я и… – Он закусил нижнюю губу, о чём-то задумавшись, а спустя несколько секунд, видимо приняв какое-то решение, продолжил, – если вкратце, вся моя работа включает ежедневный обзвон ряда номеров из списка, которые никогда не меняются. Я строго веду запись всего, что мне передают во время коротких разговоров, а в конце недели отчитываюсь о полученной информации. Куратор всегда связывается сам. Порой один и тот же, но бывают замены. А потом, пятнадцатого числа, как и всем, приходит аванс. Остальная часть в конце месяца.

– А от меня тебе что нужно? Поменяться кабалой? – Начала догадываться я о сути его предложения.

– Ирка, ты пойми. Не могу я больше тут оставаться. Вроде бы всё есть. За квартиру осталось четыре платежа по ипотеке. Машина хорошая. Не с салона, но вполне современная и в отличном состоянии. Девушку встретил. Предложение сделал… Она уехать хочет к морю поближе. В Краснодар или Крым. Где тепло, где солнце зимой не как у нас на полтора дня выходит, – он говорил быстро, сбиваюсь, будто пытался поскорее избавиться от слов, рвущихся изнутри, которые я совсем не должна была слышать.

– А всё упирается в тебя, – протянула я.

– Так точно, – Гордеев невесело усмехнулся. – Невыездной я, понимаешь?

– Понимаешь.

– Ну вот я и подумал, что своим предложением убью двух зайцев. И с себя узду сниму и тебе помогу с деньгами. Работа там действительно плёвая. Я всё объясню, расскажу, буду координировать на начале. Звони в любое время дня и ночи. Разумное время, конечно, – добавил Антон. – К тому же и условия тебе все подходят. Деньжат заработаешь.

– Всех не заработаешь, – фыркнула я, делая глоток сока. На удивление он был очень вкусным, густым, с мякотью апельсина.

– Какая у тебя зарплата? – В лоб спросил Гордеев.

– Мне хватает.

– Воронина, сейчас даже олигархам не хватает.

– Я живу по средствам.

– Не ври хотя бы мне, – его губы презрительно скривились. – И не надо строить из себя мученицу. Ты считаешь свои заработанные крохи и трясёшься над каждой тысячей. Это и дураку понятно.

От злости я сжала под столом кулаки. Его слова прозвучали как жёсткая, отрезвляющая и звонкая пощёчина. Но самое противное – он был прав. Иначе, с чего бы мне было в самый разгар знойного дня, ехать через весь город в воняющем солярой и потом старом автобусе в банк, чтобы оформить кредит?

Словно прочитав мои мысли, Антон довольно улыбнулся. Да, мне, несомненно, нужны были деньги, но я не хотела выглядеть в этой ситуации, как человек, который в силу тяжёлых обстоятельств принимает помощь от редкостной мрази. Гордеев сам признался, что ему нужна смена, этакий преемник и я, в угоду собственного эгоизма ждала того момента, когда он буквально начнёт умолять принять его предложение.

– Если твой выбор пал на меня, то получается, что все остальные отказались?

– И да, и нет, – он покачал головой. – Видишь ли, человек, который будет занимать эту должность, обязан обладать определёнными критериями или вести подходящий образ жизни. Ты ответственная, домоседка, к тому же одинокая…

– Я не одинокая!

– Разве? – Гордеев смерил меня изучающим взглядом. – А так сразу и не скажешь. И да, Аська не в счёт!

– У меня есть мужчина, чтоб ты знал! – Вспыхнула я. – Не думай, что раз ты у нас красавчик и мечта всей школьной параллели, то остальные – серая пыль.

– И в мыслях не было, – в его слегка прищуренных глазах плясали хитрые искорки.

К нашему столику подошла официантка, неся на большом подносе, всё, что заказал Антон. Расставляя тарелки на столе, она не преминула несколько раз, будто бы случайно, коснуться рукой его запястья. Но то ли мой бывший одноклассник не понимал женских двусмысленных намёков, то ли в открытую игнорировал все попытки девушки привлечь его внимание. А может всё и сразу. Верить, что Гордеев обзавёлся непоколебимыми принципами и сохранял верность своей избраннице, мне не хотелось.

– Тогда с чего такой вывод? – Подождав, когда официантка, полностью разочаровавшись в успехе своей затеи, вернётся к барной стойке, спросила я, вонзая вилку в кусочек курицы.

– Это заметно.

– Только не разыгрывай из себя Шерлока Холмса местного разлива, который по размеру перхоти может определить какого цвета носки её обладатель предпочитает надевать по всем четвергам.

Антон расхохотался, едва не подавившись мясом.

– Такой ты мне нравишься больше, – откашлявшись, признался он, бросая назад в тарелку свиное ребро. – Понимаешь, какая штука, – Гордеев вытянул из подставки бумажную салфетку и принялся тщательно протирать пальцы. – Все мужики по своей природе эгоисты. Но не всегда это качество распространяется исключительно на нас. Тем более, мы безумно хвастливы и тщеславны.

– Ты как будто исповедь проводишь, – с набитым ртом, заметила я. – Обязательно всё это запомню.

– И правильно сделаешь, – он поднял вверх указательный палец. – Можешь и подругам рассказать. Так вот, – Антон, отпил кофе и многозначительно посмотрел мне в глаза, – если мужчина любит женщину, он готов будет положить перед ней весь мир, лишь бы пощеголять перед друзьями тем, насколько шикарно она выглядит и ни в чём не нуждается. Чтобы на любом празднике или вечеринке, ловить восхищённые взгляды своих приятелей и завистливые – их подруг, наблюдая, как его любимая завораживает и притягивает всё внимание к себе.

– Не проще тогда самому разрядится как петух?

– Э-э-э-э, не-е-е-е-е-т, – протянул Гордеев. – Красивая и ухоженная женщина – это не только показатель статуса, это ещё и демонстрация собственной щедрости, заботы и одновременно скромности. Мол, смотрите, сам одет, как лох, дырка на носке протёрлась, а всё для неё, ради неё…

– А если зазнается и бросит такого хорошего, доброго и щедрого? К чему он ей, когда она со всеми цацками может и получше найти, – я не заметила, как переключилась с салата на тарталетки и уминала уже вторую корзиночку.

– Да и пусть. Ей только хуже будет. Свои же товарки из тусовки не поймут. Заклюют как паршивую безмозглую курицу. А без денег – она никто и звать её никак.

– А ревность?

– Детское чувство, – Антон махнул рукой, будто отгонял назойливую муху. – Если человек захочет уйти, не зависимо от пола, он уйдёт. При любом раскладе. Рано или поздно. Тут только два варианта. Либо ты безусловно доверяешь своей половине, либо вам лучше расстаться, чем мучить друг друга в бессмысленных отношениях, по навязанной пережитками прошлого, модели совместной жизни. Между «бьёт» и «любит» никогда не стояло знака равенства. Давно пора это признать. И перестать оправдывать собственное бессилие и трусость мнимыми иллюзиями высоких чувств.

– Не думала, что ты силён в философии и психологии.

– Я вообще хорош, – он нарочито лёг грудью на стол, чтобы оказаться ко мне ближе и игриво поводил бровями.

– Да ну тебя! – Я вытерла салфеткой рот и теперь, сминая её в пальцах, задумалась над его словами. – А со мной тогда что не так?

– С тобой не так только то, что ты встречаешься с мужчиной, который не испытывает к тебе никаких чувств, кроме потребительских.

– И на чём основывается твоё предположение?

– Это факт, – Гордеев снова поднял указательный палец, – и отрицать его бессмысленно. Ты сама это поймёшь, рано или поздно.

– Так на чём?

– Достаточно только взглянуть на тебя, Ирка. Ты выглядишь, как…как…

– Лохушка? – Подсказала я.

– Ломовая лошадь, – закончил мысль Антон. – На которой пашут без остановки.

– Это не правда, – я попыталась возразить, но уже по его глазам понимала, что это не возымеет никакого успеха.

– Ещё скажи, что ты по собственной воле утянула себя в синтетику в такую жару, вместо того, чтобы надеть лёгкое хлопковое платье или сарафан? – Он нагло потянулся и, взяв из моей тарелки листик салата, отправил его в рот.

– Мне так удобнее.

– Убеждать себя в этом – глупо, – Гордеев одним глотком допил остаток кофе и отставил чашку на край стола. – Могу поспорить, что нижнее бельё у тебя не от «Victoria’s Secret» и даже не из «Дикой Орхидеи», а куплено на вещевом рынке на ярмарке. Ничего особенного, простенькое, с каким-нибудь незатейливым рисунком в цветочек и, конечно же, твой избранник считает, что так оно и хорошо. Главное, чтобы тебе было удобно. Но вот незадача, если бы у Ирины Валентиновны Ворониной имелись средства, то она бы покупала не то, что шьется на Ивановских фабриках, а то, что мужики с удовольствием рвут зубами в порыве страсти.

– Какая тебе вообще разница до моих трусов? – Я начинала закипать, глядя на холёное и спокойное лицо Антона.

– Мне? Никакой. Просто я пытаюсь донести до своей давней знакомой, то, что она отказывается замечать в упор. Если мужчина не балует свою возлюбленную, то либо ему на неё плевать, либо ему есть кого одаривать красивыми и дорогими подарками. А с бедной несчастной серой мышкой он рядом только из личных, чаще всего, потребительских соображений.

– Да что ты можешь знать? – Не выдержала я. – Что ты за хрен такой с горы нарисовался? Куда не плюнь, кругом одни блогеры, коучеры и психоаналитики. Одни карты желаний продают по цене комнаты в общаге, вторые по звёздам гадают, а третьи с удовольствием фетишистов копаются в грязном белье, вытаскивая наружу то, что порой лучше бы похоронить ещё глубже. И ты туда же…

– Выговорилась? – Гордеев спокойно наблюдал за моей вспышкой гнева, даже не пытаясь прервать. – Вполне оправданная защитная реакция.

– Пошёл ты! – Я со злостью пнула кулаком мягкое сиденье диванчика и, набычившись, уставилась на Антона. – Что ещё расскажешь?

– В тебе говорит обида не на меня. И даже не на него, – отрывая от ребра сочную мякоть, подметил Гордеев. – Просто мужик, которого ты выбрала, не видит в тебе приоритета.

– Ему не нужно, чтобы я носила яркие тряпки и не вылезала от косметолога. Мы взрослые люди и всё давно обсудили и решили для себя.

– Полная чушь, – хохотнул он в ответ. – Осталось только добавить, что сейчас у него сложный период в жизни.

– Откуда ты … – Я, недоговорив, застыла с открытым ртом. Не мог же он действительно так хорошо знать природу человека и с точностью хирурга вскрывать все нарывы, которые мы в повседневности старательно прячем? Аська вряд ли бы стала с ним откровенничать. А Олег не был знаком ни с кем из моей школьной или университетской жизни. Тогда как ему удалось так успешно проходить полосу препятствий. И тут долгожданная догадка мелькнула в моей голове. – Ты что расспрашивал обо мне? Искал информацию?

– Ты о чём? – Он с непониманием уставился на меня.

– Не притворяйся. Сам же в самом начале говорил, что обзванивал одноклассников.

– И что? Это теперь преступление? Я и с Айсылу общался. Её тоже будешь подозревать?

– Она бы меня не выдала!

– И тут ты права, в самое яблочко!

– А вот Гришка Захаров мог навести по своим каналам кое-какие справки. Как-никак майор.

– Его номер я не нашёл.

– Будто тебя бы это остановило, – презрительно фыркнула я.

– Не остановило. Но его номера я правда не нашёл, а на сообщения он не ответил до сих пор. Если не веришь, вот, смотри, – Антон взял свой телефон в руки и, пробежав пальцами по экрану, повернул его ко мне.

В строке чата действительно висели его непрочитанные сообщения.

– Тогда это просто совпадение! Ничего ты не знаешь! И не понимаешь ничего! Ты просто зажравшийся мажорный урод, который привык получать всё готовенькое! – Я уже не пыталась сдерживать крик и начала привлекать к нашему столику внимание со стороны других посетителей.

– Послушай…

– Нет, это ты послушай! – Я вскочила с дивана и теперь нависала над своим бывшим одноклассником, выплёвывая всё, что накипело ему в лицо. – Я сыта твоими выходками ещё со школы! Но ты настолько уверовал в собственную исключительность, что продолжаешь отравлять мне жизнь даже сейчас. Будь ты проклят, Гордеев! Ненавижу тебя, слышишь?

К нашему столику, стуча каблуками по паркету, уже спешила администратор, по лицу которой было заметно, что она, помимо основной должности, совмещает в себе роли охранника и вышибалы.

– Женщина, прекратите немедленно, иначе я вызову полицию, – понизив голос, зашипела она.

– Не-на-ви-жу! – Полностью игнорируя сказанные в мой адрес слова, процедила я сквозь зубы, трясясь от злости.

Схватив рюкзак, я вылетела из кафе, едва не подвернув ногу на крутой лестнице. Несясь по улице в сторону дома, я не ощущала жары, как ещё совсем недавно, несмотря на марево, плывущее от нагретого асфальта. Меня знобило, а по коже бегали мурашки. Слёзы обиды подступали к глазам, но я не хотела давать волю чувствам, не хотела снова плакать из-за человека, который в очередной раз вывернул мою душу и, высморкавшись в неё, запихал всё обратно спутанным комом. Я надеялась, что Антон Гордеев полностью исчезнет из моей жизни, оставив после себя лишь прогорклое воспоминание, которое ядовитой кислотой продолжит травить меня изнутри ещё много лет, прожигая в сердце всё новые дыры. Я надеялась, но напрасно.

Он позвонил через два дня.

Глава 3

Шариковая ручка больно впивалась в средний палец, выводя на тонком желтоватом полупрозрачном бланке слова заключения о смерти. Для неё, за шесть лет работы, было самым страшным приехать на вызов и не суметь оказать требуемую помощь, а значит – спасти. В чём тогда смысл, если ты не можешь выполнить то, для чего предназначен? Но жизнь человека скоротечна, а в ярко-оранжевый ящичек никому из бригад СМП ещё не догадались укомплектовать средство для бессмертия.

– Забей, Витка, – выпуская из кабины в полуоткрытое окно струю вонючего дыма, говаривал водитель дядя Лёня. – Всех не спасёшь. Мы же тоже люди.

– К этому надо стремиться, – огрызалась она, мысленно ругая себя за промедление. – Был бы критический, точно не успела.

– У каждого врача, даже стоматолога, – он приподнял вверх ладонь, с зажатой между двумя пальцами сигаретой, – есть своё кладбище. От этого никуда не денешься.

– Хорошо рассуждать, когда сидишь, да баранку крутишь, – ухмыльнулась Вита.

«И спирт домой таскаешь», – подумала она, но вслух не сказала, оставив при себе знание, за которое, ни водителя, ни её по голове не поглядят, да и портить отношения с простоватым дядей Лёней тоже не хотелось.

– Эх, – по-стариковски кряхтел он и, вышвырнув окурок на улицу, заводил белую, намытую «буханку».

В спёртом воздухе комнаты стояла удушающая смесь из пота, противных резких духов, которые на модный манер звали нишевыми, а тех, кто воротил от них носы, считали лимитой и плебеями, коим не дано познать истинную культуру парфюма, запаха корвалола и валерианы.

Тихо плакала на диване дочь старушки, вытирая слёзы белым платком в мелкий голубой цветочек. Витка не видела таких уже давно. Все её знакомые пользовались одноразовыми бумажными салфетками, а привычные носовые платки считали негигиеничным пережитком прошлого. Рядом с безутешной женщиной сидел супруг, обняв её за плечи и тихо покачиваясь, в попытке успокоить.

От сильного нажима, стержень царапнул бумагу, едва не порвав её, и оставил кривую синюю полосу. Внутри Витки бушевала буря и за неимением лучшего, она вымещала всю свою злость на тонком, скрипящем и стонущем в её пальцах, пластике.

Почившая Лидия Львовна ушла тихо, без мук, с лёгкой улыбкой. Оставив после себя гнетущее давящее осуждение, копящееся под потолком и готовое вот-вот низвергнуться на молодого фельдшера. Пока Вита измеряла ей давление, старушка по памяти читала Мандельштама и Пастернака, ласково поглаживая её по руке, старческой сухонькой ладонью, будто успокаивая и прощаясь:

О, глиняная жизнь! О, умиранья века!

Боюсь, лишь тот поймёт тебя,

В ком беспомо́щная улыбка человека,

Который потерял себя[1].

– Или вот, детка, послушай:

Существовать не тяжело.

Жить самое простое дело.

Зарделось солнце и взошло

И теплота пошла по телу[2].

Памяти и ясности ума пожилой женщины в девяносто три года могли позавидовать и молодые. Она уверенно цитировала классиков, не стараясь прикидываться, что запамятовала и буравила Виту золотисто-зелёными цепкими глазами, в обрамлении лучистых глубоких морщин, так пристально, что казалось, ещё немного и острый взгляд распорет грудную клетку, обнажая всё, что она так усердно от всех прятала. Тонкие сильные пальцы сожмутся на её запястье и зычный голос старушки, эхом отскочив от стен, созовет в спальню всех родных, чтобы обличить Витку в их глазах.

Но это всё, было, конечно, её дурными фантазиями. Ничего подобного не случилось. Закончив стихотворение Пастернака, Лидия Львовна глубоко вздохнула и, задержав внутри себя воздух на несколько секунд, медленно выдохнула, покинув этот бренный мир. Комнату прорезал наполненный болью вой, от которого Витка вздрогнула. Тут же сбежались все, кто был в квартире и, чтобы не мешать, ожидал в других её частях, будто услышав кодовый сигнал гонга, которым явился скорбный крик дочери почившей.

Достав из кармана простенький телефон, в народе именовавшийся «тапочек», Витка не с первого раза попала пальцами на нужные кнопки, а услышав после гудков знакомый голос, проскрипела еле слышно: – Леонид Семёнович, я задержусь, мне тут надо…

– Понял. Ожидаю, – водитель действительно понял и лишних вопросов не задавал до тех пор, пока молодая докторица не вернулась в машину.

Напряжение росло, давило, осязаемым пудовым мешком висело над головой, который прорвало, стоило лишь ей закончить ставить дату на бланке.

– По этому документу получите свидетельство о смерти в ЗАГСе, – обернувшись к раскачивающейся на диване паре, сказала она, протягивая листок.

– Похоронный марш и водка за наш счёт, как я понимаю? – Фыркнула молодая размалёванная девица, вырывая бланк из Витиных пальцев. – Тамаду заказывать будем? – Обратилась она к стоящему в проходе лысоватому мужчине.

– Анита, как ты можешь? – Дочь покойной подняла на нахалку заплаканные глаза, прижимая скомканный платок к губам. – Постыдилась бы!

– Кого, интересно? Этой что ли? – девица указала пальцем на Виту. – Грохнула бабку, а мне отдуваться?

– Хотя бы в память о Лидии Львовне, – встрял лысоватый, – веди себя достойно.

– Нет, ну вы слышали? – Не унималась Анита, – Нинка, ну ты хоть скажи.

Вита не сразу поняла, кому были адресованы последние слова девицы и, только спустя несколько секунд рассмотрела в полумраке сидящую в дальнем углу комнаты женщину в серой шотландке. Она выглядела, как человек, сошедший с книжных страниц, и именно так Вита представляла себе гувернанток, нанятых избалованным богатым детям для обучения. Её светло-русые волосы были стянуты в тугой пучок на затылке, а на носу сидели круглые большие очки в простенькой оправе, из-за стёкол которых на Виту смотрели такие же, как у почившей старушки, острые цепкие глаза.

– Закончила? – Голос был хрусткий как тонкий лёд, едва успевший встать на реке.

– Да, – Она кивнула, заворожено глядя в два скрытых за линзами омута.

– Убирайся, - не повышая тон, ответила та, кого Анита назвала Нинкой.

– Выбирайте выражения, – Вита поднялась с края постели и, захлопнув уже бесполезный чемодан, взяла его в руку. – Я не ваша прислуга, чтобы мной командовать, – добавила она, направляясь к выходу.

Проём перегородила размалёванная девица, а подскочившая сзади «гувернантка», больно толкнула её в спину. Не ожидав такой прыти от женщины ещё недавно чинно восседавшей на стуле с лицом просветлённого гуру, Вита отлетела к стене, больно ударившись плечом об угол шкафа.

– Это ты её убила, – бесцветным голосом, сказала Нинка. – Я свидетель. Статья 124 «Уголовного кодекса Российской Федерации[3]». Засужу, поняла? – Её покрасневшие, воспалённые глаза, такого же золотисто-зелёного цвета, как у Лидии Львовны, осоловело смотрели на Виту. Пахнуло крепким алкоголем.

– Поняла, – фельдшер кивнула в ответ, стараясь не вступать в перепалку с обезумевшей и очевидно нетрезвой родственницей.

– Убирайся и жди повестку, – ткнув пальцем в ключицу Вите, Нинка отошла в сторону, пропуская спешившую покинуть квартиру, докторицу.

Противный мерзкий смех Аниты летел по подъезду ей в след, эхом отскакивая от стен с облупившейся синей краской, пока она, перескакивая через ступеньку, преодолевала пролёт за пролётом.

– Ненормальный какие-то, – карабкаясь в салон «буханки», пожаловалась Вита. Щёки горели от оскорблений и странного чувства, что её намеренно пытались выставить виноватой. Хотя она и не сделала ничего плохого.

– Опять шарманку про бахилы завели? – Спросил водитель, выруливая со двора. – Для нашего народа, это, поди, самый важный в лечении вопрос.

– Да нет, даже не заикнулись, – мотнула головой Вита, уставившись на ползущую по лобовому стеклу, мушку. – Странная семейка. И бабуля странная. Была, – добавила она.

– Царствие небесное, – забормотал себе под нос дядя Лёня, наскоро крестясь. – Так, а чего тогда?

– По записи вызова – пожилая женщина, жалобы на давящее ощущение в груди, слабость, учащённый пульс, а тонометр мне такие цифры показал, что её в космос можно спокойно оправлять, прямо из квартиры. Да и не выглядела она, как человек, у которого сердечный приступ. Дыхание ровное, спокойное. Стихи мне читала. От укола и госпитализации отказалась, а потом вдруг раз и… – Вита, не закончив говорить, прикусила губу.

– Так может ей и правда полегчало, пока мы ехали, – дядя Лёня почесал голову. – Всякое ж бывает.

– Мне так не показалось, но сложилось ощущение, что старушка вызвала «скорую», чтобы не умереть в окружении любящей семьи.

– Пауки в банке, – усмехнулся водитель, доставая сигарету из пачки, – родня, той ещё сволотой бывает. Уж я то пожил поболе тебя, повидал. Мда-а-а.

Вита не стала поддерживать разговор, давая возможность дяде Лёне выговориться о наболевшем. По себе знала, что при постороннем человеке это куда легче делать. Отсюда и эффект случайного попутчика, про который часто упоминалось в роликах популярных нынче психологов.

– Какой там адрес-то следующий?

– Улица Новая, дом пятнадцать, – сверившись с журналом, ответила она.

– Слушай, Виталинка, давай по-быстрому заскочим на Гагарина? А?

– Леонид Степанович, может потерпите пару часов? Я сама голодная, как волк, – в подтверждении этих слов в желудке девушки характерно заурчало.

– Да не, я не про то…

– Живот прихватил? – Осторожно спросила она.

Ответом ей был многозначительный взгляд водителя, приказывающего ей заткнуться.

– С животом своим я и без сопливых разберусь, – нахмурив брови, буркнул дядя Лёня. – Мамаша какая-то буйная грозит в Минздрав звонить, если мы немедленно вызов не примем. Дежурная мне уже все провода оборвала, – указал он головой на коробочку рации.

– Ну раз так, давайте заедем, – согласилась Вита, поджав губы. – Нам всё равно по пути.

– Так и я о чём, – хохотнул водитель, притормаживая на перекрёстке и включая левый поворотник. – И, ты не обижайся, ладно? – Миролюбиво ткнув её кулаком в плечо, продолжил он, – хорошая девка, ну-у-у-у, не мужское это свои проблемы обсуждать. Где кольнуло, куда стрельнуло… не люблю я это.

Вита понимающе кивнула. Она тоже не любила обсуждать ни с кем то, что их не касалось, заведомо зная, что помочь они всё равно не смогут.

Нужный дом оказался новостройкой, которую не так давно сдали и, несмотря на ажиотаж на рынке жилья, ещё не все квартиры были выкуплены со слов уборщицы бабы Вали, у которой внучка недавно с мужем приобрела там заветные метры в ипотеку.

На звонок домофона ответила грубая тётка, высказав в динамик всё, что она думает о самой Вите и медицине страны в целом, прежде чем открыть дверь подъезда и всё-таки впустить долгожданного работника «скорой».

Квартира располагалась на четвёртом этаже и ни о каком лифте речи быть не могло. Стандартные, для таких небольших городков, пятиэтажки, просто не могли надеяться на подобную роскошь. Но самое страшное было не в этом. Уже со второго этажа Вита учуяла запах, который не могла спутать ни с чем другим. Даже не запах – смрад тяжёлой болезни, набухающей внутри тела уже не один день. Оставшиеся ступени она преодолевала бегом, больно приложив себя чемоданом по колену, и буквально ворвалась в приоткрытую дверь квартиры, наткнувшись на ледяной взгляд стоящей в коридоре тётки.

– Бахилы одень, – сложив на груди руки, она перекрыла доступ в закрытую комнату, из которой шла невыносимая вонь.

– Во-первых, НАдень, – напирая на неё, ответила Вита, а во-вторых, обязанность носить бахилы для работников СМП отменили ещё в 2016 году.

– Я тут хозяйка и мне решать, что ты будешь делать, – тётка сделала шаг ей навстречу.

– Не угадала, – Вита оттолкнула от себя нахальную бабу, и рванулась в комнату, замерев на пороге, стоило лишь открыть дверь. Смрад здесь был просто удушающим. Закрытые плотными блэкаут шторами окна не пропускали ни света ни воздуха. Привыкнув к полумраку, она смогла разглядеть перед собой очертания кровати, на которой, укрытый по самый подбородок лежал мальчик, издавая тяжёлые хрипящие звуки.

«Это его дыхание», – пронеслось в голове Виты, от чего по коже пробежала волна мурашек, и она едва не выпустила из рук тяжёлый чемодан.

Преодолевая рвотные позывы, она бросилась к окну и, раздёрнув тяжелые шторы, открыла нараспашку створку рамы. В комнату, мощным потоком ворвался свежий воздух, заполняя собой всё пространство от пола до потолка и выталкивая наружу болезненную вонь. Теперь она смогла рассмотреть ребёнка, распластавшегося под одеялом. Его бледная, синюшная кожа, была покрыта мелкой испариной. Под глазами залегли тёмные круги, а единственным ярким пятном была засохшая на потрескавшихся губах кровь.

На прикроватной тумбочке стояла упаковка сока, грязный стакан с засохшей внутри мякотью от нектара и пустая пластинка жаропонижающего. Из едва заметно вздымающейся груди мальчика раздавалась вязкое хлюпанье, которое не могло означать ничего хорошего.

– А ну, пошла вон! – Тётка вцепилась в Виту, стараясь оттащить её от кровати. – Пошла, я сказала!

Она повернулась к матери и отвесила ей звонкую пощёчину. Тётка вскрикнула и замерла, прижав ладонь к обожженной ударом щеке.

– Прекрати истерику! Давно болеет?

– Не помню. Примерно неделю. У меня «Ибуклин» закончился. Дай таблетки и свободна.

– Вспоминай! – Она перешла почти на крик, пытаясь приподнять ребёнка и устроить его повыше, чтобы облегчить дыхание. – Сколько он болеет?

– Да-а-а, дней десять, кажется, – тётка нервно бегала глазами по комнате. – А что случилось-то? Я всё делала правильно, питье обильное, питья много надо, я знаю. Даже сок его любимый покупала и грела.

– Подушку подсунь, – Вита держала на руках лёгкого как пушинка мальчонку, пока его мать пыталась собраться с мыслями. – Быстрей!

Тётка наконец-то подошла ближе и помогла усадить сына на кровати.

– Не ори! Он так постоянно болеет. Через пару дней уже носиться и скакать будет.

«Если будет».

– Просто дай таблетки, ну или укол поставь. Что? Сложно? – Не унималась хозяйка квартиры.

Наконечники фонендоскопа больно впились в уши. Вита надеялась, что ей просто показалось, что это её, как дядя Лёня любил приговаривать, «бабья дурь».

– Вам бы только мокроту под носом разводить, – посмеивался он.

Не показалось. Машин реанимации было две на весь город и район, но каждая минута промедления стоила жизни.

«Довести бы хоть», – под пальцами, едва различимо, трепыхалась нить неровного сердцебиения. – «Не успеют ведь, не успеют… Лишь бы довести».

Пульсирующая темнота отступала волнами, впиваясь в виски острыми спицами. Вита пришла в себя, когда уже устраивала мальчишку на лавку внутри «УАЗика». Где-то сзади кричала его мать, а рядом, пытаясь успокоить её и достучаться до фельдшера, оглохшего и потерявшего связь с внешним миром, ворковал дядя Лёня.

Она не помнила, как подхватила ребёнка на руки и прорвалась через полоумную мать из квартиры. Как донесла его до машины под ошарашенным взглядом водителя, выбравшегося из кабины, чтобы ей помочь. А главное, что успела натворить за эти несколько минут смоляной бездны, из которой всё же удалось выбраться? Сегодня удалось.

– Дело подсудное, мы права не имеем, слышишь? – Водила маячил в проёме двери, не пытаясь помешать, и одновременно демонстрируя полное несогласие с её, Витиными, действиями.

«Правильно, Леонид Степанович, так меньше будут ругать. Глядишь и до пенсии доработаешь».

– Отёк лёгких. Каждая секунда на счету! – крикнула она себе за спину. – Если выживет, считай чудо! Некогда рассуждать!

– Отдай сына! Отдай! – Вопила полоумная тётка, повиснув на руках дяди Лёни. – Она сына моего похитила и на органы сдаст!

«Укладка», – пронеслось в голове, и Вита зашарила глазами в поиске своего снаряжения. Ярко-оранжевый ящик нашёлся у её ног. Как она вместе с ребёнком не забыла про бокс и умудрилась дотащить его до «буханки», держа в руках мальчишку, она тоже не помнила.

Убедившись, что маленький пациент надёжно закреплён ремнями, она выбралась из кузова и вцепилась в предплечья беснующейся матери.

– Что такое ПДН знаешь?

Та от неожиданности захлопнула рот и ошарашено смотрела на докторицу.

– Если он погибнет, я тебя в тюрьме сгною. Ты до суда не доживёшь. Поняла? – Прошипела Вита, памятуя об угрозах со стороны Нинки.

Тётка медленно, но, всё же, утвердительно кивнула.

– Звать как?

– Кри-и-истина.

– Вот что, Кристина, полезай внутрь и делай всё, что я тебе скажу, если хочешь, чтобы сын твой поправился и в скором времени начал бегать и скакать. Ясно?

– Да.

– Вперёд, – Вита протолкнула опешившую мать внутрь «буханки» и забралась следом, с лязгом захлопнув за собой дверь.

Дядя Лёня уже накидывал ремень безопасности и заводил машину, ему что-то говорить и объяснять, не было никакой необходимости. «УАЗик» с рёвом рванул со двора, скрипя и протестуя из-за неуважительного к себе отношения. Внезапно захрипев, он уже готов было заглохнуть, но всё, же выкатился на улицу и понёсся в сторону кольцевой, под бодрящие приговорки водителя.

Дыхание мальчика становилось всё тяжелее, а пульс она почти не чувствовала. Вите не давала покоя мысль, что за всё время он ни разу не пришёл в себя, даже не попытался приоткрыть глаза и не заворчал, как обычно это делают дети, когда им мешают спать.

Для реанимационных действий ей не хватало оборудования, а одними препаратами тут было не обойтись. Если бы дура-мать по телефону сказала, что её ребёнок в тяжёлом состоянии, Витка бы и не сунулась сюда. Дежурная сразу бы направила на вызов реанимобиль и бригаду специалистов.

По маленькому худому тельцу прошла волнами судорога и мальчишка, захрипев, задёргался в удерживающих его ремнях.

– Что с ним? – Кристина, вцепившись руками в сиденье, не сводя глаз, смотрела на сына с ужасом.

– Ничего! Всё хорошо, – Вита открыла чемодан и выхватила ампулу с адреналином и шприц. – Всё будет хорошо, – приговаривала она, разрывая упаковку и набирая жидкость поршнем.

– Он что умрёт? – Голос тётки истерично звенел внутри машины, отскакивая от металлических бортов. – Он умирает?

– Виталинка, что у тебя там? – Крикнул водитель через маленькое слуховое окошко, отделявшее кабину от кузова.

– Гони, дядь Лёнь! Быстрее! Включай «мигалку»!

– Я бы рад! Тут авария! Не разгонишься, – в воздухе завыла сирена, слыша которую у Виты всегда сжималось сердце.

– Ох ты!..Ёб… – Машину резко бросило в сторону и она, ударившись колёсами о что-то твёрдое, отскочила влево, под отборный мат водителя.

Не удержавшись, Вита повалилась на пол, потеряв шприц, который выскочил у неё из руки и покатился к задним дверям. Кристина, пытавшаяся, удержаться в кресле, со всего маха приложилась головой о стену и тряпичной куклой сползла вниз, потеряв сознание. Мальчонка, захрипев, дёрнулся и затих, упёршись лбом в холодный кожзам.

– Да чтоб тебя, – Вита, сдерживая слёзы, подползла к лавке, вцепившись ледяными пальцами в безжизненную худенькую ручонку.

«Ты ничего не сможешь сделать. Они всего лишь люди», – её щеки утешительно коснулась невидимая рука. – «Всех не спасёшь».

По кабине поплыло удушливо спёртое сладковатое зловоние, отдающее мокрой древесиной и запахом земли. У смерти нет никакого холодного дыхания. Это миф, придумали для создания более красочного и эмоционального эффекта. На самом деле, оно густое, плотное и липкое, как мокрая сопревшая вата, забивающая нос и рот.

– Нет, нет, нет, – пульса не было, как и дыхания. Малыш умер, не доехав совсем немного до больницы у неё на руках, а она так и не смогла ничего сделать. – Сегодня больше никто не умрёт. Никто! – Вита огрызнулась тьме, клубившейся в дальнем углу «УАЗика», показывая крепкие острые клыки.

Она бросила опасливый взгляд на слуховое окошко, в котором виднелось лишь пятно света и на Кристину, полулежавшую на полу машину, привалившись плечом к креслу.

– Сегодня больше никто не умрёт, – Вита задрала рукав детской кофточки до локтя и, проведя пальцем по ярко-синей венке на сгибе, прокусила её зубами.

Тьма разочаровано вздохнула и с шипением просочилась наружу между створками дверей.

[1] Стихотворение Осипа Мандельштама «1-е ЯНВАРЯ 1924»

[2] Стихотворение Бориса Пастернака «Существовать не тяжело!»

[3] Ст. 124 УК РФ «Неоказание помощи больному»

Глава 4

– Ну и гад же Антоха, – Айсылу перевернула лопаткой на сковороде лепёшку и упёрла руки в бока. – Не надо было с ним больше встречаться.

По уютной светлой кухоньке плыли запахи горячего масла и обжаренного лука. Вытяжка работала во всю мощь, но даже она не справлялась с такими знакомыми ароматами из детства, которые пробуждали во мне радостные и не очень воспоминания.

– Ирка, открой окно, иначе мы ту задохнёмся, – посетовала Аська, выкладывая подрумяненную лепёшку на большое круглое блюдо.

Я без лишних вопросов, прихватив с собой бокал белого вина, прошествовала к окну и открыла створку. Свежий воздух тут же ворвался внутрь, всколыхнув нежную, персикового цвета, тюль. Подставив лицо под прохладный сквознячок, я с удовольствием глубоко вздохнула, прикрыв от наслаждения глаза, как мартовская кошка. Моя подруга с удивлением следила за моими метаморфозами, не узнавая в той женщине, что перед ней была свою старую знакомую.

– Он тебя как заколдовал, – хмыкнула она, выкладывая на сковороду новую лепёшку.

– Не завидуй, – я хохотнула. – Гордеев, конечно, та ещё мразь, но в чём-то он был прав. Я действительно забыла, что на самом деле женщина. Перестала за собой следить, красиво одеваться, чтобы нравиться мужчинам.

– Мужчинам? – Аська удивлённо приподняла брови.

– Ага, – я отпила вина из бокала и игриво потянулась. – Знаешь, когда идёшь по улице и осознаёшь, что нравишься не только собственному отражению. Когда прохожие улыбаются в ответ, когда провожают тебя заинтересованными взглядами.

– А как же твой ненаглядный Олег?

– С ним всё отлично. Но Олег это Олег. Олег мой мужчина, а мне теперь хочется флиртовать ради спортивного интереса, чтобы знать, что снова привлекаю противоположный пол. Понимаешь?

Аська осуждающе покачала головой в ответ.

– Кстати, на выходных мы встречаемся, обещал приехать ко мне после работы.

– И снова к тебе, – в голосе Айсылу слышалась досада. – Взрослый мальчик, пора бы уже научиться приводить в свой дом женщин. Или он такой грязнуля, что ему попросту стыдно?

– Зачем ты так? У него не совсем простые отношения с сестрой и…(сейчас у него сложный период в жизни).

Голос Гордеева усмехнулся в моей голове.

– И им тяжело разделить оставшееся от родителей имущество, – сжав зубы, продолжила я.

– Охотно верю, – Айсылу выложила на блюдо очередную лепёшку, – главное, чтобы тебе было хорошо.

– Не будь занудой. Он просто не хочет пользоваться квартирой, чтобы не выглядеть эгоистом в её глазах, а пока живёт у друга.

– Потому что легче выглядеть чмом в твоих? – Аська громко захохотала, едва не перевернув горячую посуду.

Я надулась и сложила руки на груди.

– В конце концов, он прилично зарабатывает, чтобы снять жильё и встречаться с тобой там.

– Зачем, если можно у меня…

– Тогда пусть переезжает насовсем. И друга попросту стеснять не будет.

– К чему ты клонишь?

Айсылу сделала вид, что не услышала вопроса и замолчала.

В воздухе повисла неловкая тишина. Я отвернулась к окну, наблюдая за тем, как двое мальчишек лет пяти гоняли по траве ярко-желтый мяч, а подруга нарочито громко гремела посудой.

– Может, пришло время серьёзно с ним обсудить всё это? – Наконец заговорила она. – Мне одной кажется, что ваши отношения какие-то странные. Он с тобой, но будто не до конца.

«Если мужчина не балует свою возлюбленную, то либо ему на неё плевать, либо ему есть кого одаривать красивыми и дорогими подарками. А с бедной несчастной серой мышкой он рядом только из личных, чаще всего, потребительских соображений».

Я мотнула головой, отгоняя от себя неприятные мысли. Хотя, признаться честно, с каждым днём они всё чаще стали ко мне наведываться.

– У меня нет такого ощущение. Курить можно?

Айсылу бросила в мою сторону недовольный взгляд, но, всё же, кивнула:

– Делай что хочешь. Пепельница на тумбочке. Раньше ты не переносила запаха сигаретного дыма, – будто невзначай напомнила она.

Это было правдой. Я и сама не поняла, как пристрастилась к пагубному занятии. В какой момент потянулась за оставленной кем-то на столике пачкой и, достав сигарету, сделала первую затяжку, морщась от едкого дыма и кашляя до слёз. В этом было что-то притягательное. Даже манящее. Создающее определённую атмосферу. Курить красиво было дано не всем. Но я успешно овладела этой техникой, томно выпуская тонкие струйки в воздух. В моём возрасте это было странно считать зазорным. К тому же, даже моя любимая Каменская[1] прекрасно совмещала острый ум и аналитические способности с вредной привычкой.

– Так почему ты всё-таки согласилась на предложение Гордеева? – Ловко перевела Аська тему. – Нашёл чем подкупить?

– Можно и так сказать, – ответила я, стряхивая пепел. – Ты же его знаешь, он и мёртвого уговорит, дай только волю.

Антон позвонил через два дня с другого номера, опасаясь, что я из принципа не буду брать трубку.

– Остыла? – В его голосе не было и намёка на обиду или недовольство.

– Что тебе надо? – Я и правда успела успокоиться и сменить гнев, пусть не на милость, но на снисхождение.

– Я сижу в машине у твоего дома.

– Предлагаешь съездить ещё раз в кафе?

– Вообще планировал подняться в квартиру и поговорить в спокойной обстановке.

– Мне нужно десять минут, – окидывая взглядом свой беспорядок, ответила я.

– Принято, – в динамике щёлкнуло, и звонок прервался.

Надо отдать Гордееву должное. В квартиру он поднялся, неся в одной руке букет из пышных облаков белоснежной гортензии, а в другой – торт мороженое.

– Я могу рассчитывать хотя бы на чашку чая?

– Можешь рассчитывать даже на кофе. Правда, только растворимый.

Антон поморщился, скидывая на коврике в коридоре песочного цвета «тенниски».

– Тогда чай, – ответил он.

Я кивнула и ушла на кухню

– Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. Парам-парам-парам-парам, – весело пропел он, появляясь в проёме двери. – На то оно и утро!

– А если бы меня не оказалось дома? – Я сжала губами десертную ложечку и внимательно наблюдала за бывшим одноклассником.

– Воронина, зная твой адрес, я бы поленился узнать график работы?

– Честно говоря, с тобой я уже ни в чём не уверена.

Когда цветы были поставлены в вазу, по чашкам был разлит мою любимый «Earl Grey», а торт нарезан, на кухне воцарилась вполне себе дружеская обстановка.

– Твоя квартира?

– А то ты не знаешь.

– Ирка, я не всемогущий. Есть вещи, которые мне под силу, – он подмигнул, шумно отхлёбывая чай.

– От тётки досталась. Оформлена на маму, а живу я. Как-то так.

– А чего на себя не записала?

– Мама льготница. Коммунальные платежи дешевле выходят, – я пожала плечами, – если честно, она сама настояла на том, чтобы я перебралась сюда со съемной квартиры. Мы и тогда умудрились поругаться.

– Алла Семёновна. Да. Хорошая женщина, – Антон мечтательно улыбнулся. – Как она? Давно её не видел.

– Спасибо. Жива. Здорова. Всё хорошо. Твоими молитвами, – из последних моих слов буквально сочился яд, и Гордеев не могу этого не заметить. – Наверно, – откашлявшись добавила я. – Она всегда тебе благоволила, – это выскочило случайно, но уколоть бывшего одноклассника всё равно не получилось, либо он умел держать лицо.

– Вы так и не помирились? С того…того случая… – Он замялся, подбирая слова.

– А разве я могла её простить?

– Ир, мы были молоды. Ума палата, ключи забыли. Думали, знаем, что нам по-настоящему нужно. Знаем, как жить… А, по правде говоря, я и сейчас не могу разобраться в том, что вокруг происходит, – он как-то резко сник и опустил голову, делая вид будто разглядывает незатейливый узор на клеёнке.

– Это не давало ей никакого морального права так со мной поступать, – в моём тоне явственно слышались гневные нотки. – И говорить… говорить такие слова…

Наш разговор снова неуклонно перерастал в скандал, что ещё раз доказывало – Гордеев лишний человек в моей жизни. От него, как ни крути, с какой стороны не смотри, приходили только неприятности. Даже там, где Антон от всей души старался принести пользу. Я сунула в рот целую ложку подтаявшего с краёв мороженного, лишь бы больше не сказать ничего обидного и резкого и отвернулась к мойке. От холода зубы неприятно заныли.

– Прошлое – прошло и нечего его тащить с собой, как пыльный мешок из-под картошки, – философски изрекала Ленка. – Нам никто инструкцию не выдавал при рождении как эту жизнь жить. Спотыкаться и расшибать лоб – это нормально. И нечего себя винить за ошибки. Тем более тебе. Кто как может, так и барахтается. Всё от навыков зависит. Вот ты плавать умеешь? – Привалившись к стене подсобки, она ковыряла носком кроссовка выбоину в бетонном полу.

– Не очень.

– А я как рыбка. Меня, когда из пруда в три года впервые вытащили, родители так и думали, что потону. Соседка с обрыва увидела, как я бегу к воде, и к нам домой сразу заспешила. Голосила на всю улицу. Ей то старой спуститься было тяжело вниз, вот и кричала. Сначала мне, конечно. Да куда там. Ребёнок несмышленый. Я потом ещё несколько раз сбегала. А когда поняли, что я непотопляема, как крейсер «Варяг», то и рукой махнули. Значит судьба такая.

– Ты это к чему? – Я не могла уловить всей тонкой морали слов своей напарницы.

– К тому. Кто может закрепиться в жизни и держать голову над водой – тот молодец. Кому-то и до суши добраться получается. Надёжной такой, стабильной. С многими нулями в разных банках.

– А кто не может?

– Тех чаще всего не отпевают, – невесело ухмылялась она и принималась дальше разбирать товар.

– Или хоронят в безымянных могилах, – отвечала я.

– А говоришь – не понимаешь…

Моё прошлое было похоже не на пыльный мешок из-под картошки, а на болотистую грязную лужу, из которой, казалось, удалось выбраться уже много лет назад, но гнилостный запах застоявшейся воды продолжал тянуться тяжёлым шлейфом, не давая забыть, через что мне пришлось когда-то пройти и кем я выгляжу до сих пор в глазах собственной матери.

– Ир, ты заснула что ли? – Антон тронул меня за руку, и я от неожиданности закричала, напугав и его. – Всё хорошо? – В его глазах читалось смятение. – Если хочешь, я завтра приду. Или, когда тебе удобно будет…

– Сам же торопил с решением, а теперь «когда удобно будет»?

– Я и так попал, если не ты, то и идти больше не к кому.

– Значит, придётся остаться? – Вопрос был риторическим, но мне хотелось его задать, чтобы увидеть растерянность на лице красивого и успешного Антона Гордеева, его беспомощность и страх перед отказом.

– Придётся. Надеюсь, на время, – он нервно потёр лоб, на котором уже намечались границы будущих морщин.

– Ладно, – чай уже почти успел остыть, но я всё равно обхватила чашку обеими руками, поражаясь, насколько у меня сильно замерзли ладони. – Рассказывай, что я должна делать?

Инструктаж прошёл быстро. Сбегав в машину, Антон вернулся с небольшим портфелем из коричневой, потёртой по углам, кожи. На стол, рядом с недоеденным десертом, легла дешёвая пластиковая папка с вложенными в неё, отпечатанными листами.

– Просмотришь в свободное время. Если что – звони мне, – Гордеев старался подавить, рвущуюся из него, как неуправляемая струя воды из сломанного крана, радость, но получалось это плохо. – Он глуповато улыбался, пытался нарочито громко смеяться и по-дурацки шутил.

Всё это время, я сидела на табуретке, как нахохлившийся зимой воробей, обхватив себя руками за плечи. Было ли дело в неприятных воспоминаниях или разговоре, но в жаркий летний день в душной махонькой кухоньке, меня бил озноб и хотелось поскорее завернуться в несколько тёплых одеял и заснуть на несколько часов, а лучше до завтрашнего утра. Делая вид, будто снова ставлю разогреваться чайник, я включила две лишние конфорки и придвинула табуретку ближе к плите, чтобы было теплее.

– Ирка, да ты спятила! – Антон встал и повернул ручки, гася два маленьких ободка из голубых огоньков. – Такая жарища, дышать нечем!

– Не заметила, – изобразив удивление, спохватилась я.

Он смерил меня недоверчивым взглядом, пытаясь понять, почему я вру:

– С тобой точно всё хорошо? Ты какая-то рассеянная.

– Задумалась, – отмахнулась я, беря в руки папку и отгибая первый прозрачный клапан. – Не бери в голову.

Гордеев, мне, конечно, не поверил, но приставать с расспросами не стал.

– С работы не уходи, и о том, что появился дополнительный заработок, не распространяйся.

– Даже Аське?

– А то она не знает?

– В общих чертах, – уклончиво ответила я, стараясь не вдаваться в подробности.

– Слушай, – он поставил портфель у ножки стола и прикусил губу, – вы подруги, выросли вместе, ваши семьи дружили, вы даже больше, чем просто приятельницы, вы сёстры практически. Но, пока ты не поняла всех тонкостей, ей всего знать не обязательно.

– А потом?

– А потом ты сама решишь, что считаешь нужным ей рассказать, – он снова невесело усмехнулся. – И поверь, это, действительно, будет именно твоим осознанным и взвешенным решением.

По коже пробежал неприятный холодок и я, невольно, передёрнула плечами.

– Ты говорил, что в твоей работе нет ничего противозаконного.

– И это правда. Противозаконного нет. Но она… как бы сказать… довольно специфическая.

– Насколько специфическая?

– Достаточно, чтобы держать язык за зубами.

– Чтобы не посадили? – Я нервно засмеялась.

– Чтобы не забрали в дурку, – в его голосе не промелькнуло ни намёка на шутку и от этого стало ещё больше не по себе.

Прочитав на моём лице, что ещё чуть-чуть и я пойду на попятную, попытавшись выкрутиться ужом из неудобной ситуации, лишив его возможности выбраться из нашего небольшого городка, Антон принялся торопливо объяснять то, на что мне стоит обратить внимание в первую очередь.

– Записывай всё, что тебе будут говорить. Даже если это похоже на бессвязный бред. Советую завести большую тетрадь «А4» или блокнот и расчертить таблицу, чтобы не путаться, – на обратной белой стороне одного из пропечатанных листков, Гордеев принялся карандашом делать схематичный набросок. – Это как пример, для себя можешь подобрать более удобный формат.

Я кивала, с трудом понимая, о чём он говорит, в надежде, что сумею уловить смысл в процессе самой работы.

– Раз в неделю с тобой будет связываться кто-то из кураторов. Иногда они просят всю полученную информацию. Иногда только по конкретным абонентам.

– А кто куратор у меня?

– Не имею ни малейшего представления. Настолько, что не могу сказать мужчина это или женщина или… – Он бросил на меня настороженный взгляд, опасаясь, не поняла ли я, что он сболтнул лишнее и снова углубился в изучение бумаг из папки, будто видел их впервые. – Знаю точно, что бывают случаи, когда один куратор закрепляется бессменно и постояннона весь срок работы. У меня поменялось четверо.

– А от чего это зависит? – К телу постепенно стало возвращаться тепло. – Ещё чаю?

– Да, пожалуй, – Антон придвинул свою чашку ближе. – На этот вопрос, я, к сожалению, тоже не могу дать ответ.

– А торт-то почти растаял, – я вскочила, спешно накрывая десерт крышкой и убирая его в морозильную камеру. – Чувствую себя сегодня действительно странновато. Ты извини… – Слова повисли в горячей от июньского солнца кухне.

– Непривычно это слышать от тебя, – Гордеев наблюдал за мной из-за опущенных ресниц, лениво прикрыв глаза. – Обычно приходиться обороняться.

– И не без повода, – проходя мимо, я ткнула его кулаком под рёбра. – Не обольщайся. Можешь пометить это день красным в календаре и праздновать ежегодно. Больше такое не повториться.

На тот момент я и подумать не могла, что произношу пророческие вещи, сама того не подозревая.

– Ну… Где нужно подписать? – Я потёрла ладони. – Давай.

– Что подписать?

– Ну…как… Договор. Контракт.

– А ты об этом, – Гордеев засмеялся. – Да, собственно, нигде. Моя должность просто перейдёт на твоё имя.

– Даже паспортные данные не требуются? – Я удивлённо застыла с чайником в руке. – В наше-то время? Удивительно!

– Представь себе, – он хлопнула ладонями по коленям, расплываясь в улыбке. – От тебя нужен только ответственный подход к работе.

– Антон, скажи честно, в какую аферу ты меня заманил? – Я нависла над ним, опасно качнув горячим чайником, едва не задев его плечо. – Куда это по-волшебству принимают на работу без пакета документов?

– Считай, что это неофициальная подработка на удалёнке, – он опасливо поглядывал на кухонную посуду рядом с собой.

– Ты сам говорил о контракте и условии того, что не можешь уйти, не подыскав себе замену.

– Это так. Но…

– Но?

– Твоя кандидатура не согласована, – Антон нервно облизал губы. – Это вопрос времени.

– Так, – я с грохотом поставила чайник на плиту, – убегаешь, получается, а мне потом отдувайся? Ну что ты за человек, Гордеев?

– Ирка, не начинай, – он встал с табуретки и, взъерошив волосы на затылке, принялся ходить взад-вперёд. – Опять ты всё усложняешь. Сама подумай, раз ты ничего не подписываешь, то и спроса с тебя нет.

– И платить мне не надо, да? – Подытожила я, сложив руки на груди. – Хорошо у тебя всё выходит, гладенько. Никто никому ничего не должен, а ты, Воронина, вперёд – обзванивай каких-то непонятных людей, передавай информацию, каждую неделю, а там, куда кривая выведет.

– Ладно! – закричал он и поднял руки в примирительном жесте. – Я скажу, но обещай, что не откажешься.

– Не гарантирую.

– Ирка…

– Выкладывай. А там решу.

Тяжело вздохнув, Антон опустился на табурет и, посмотрев на меня глазами побитой собаки, произнёс: – Чаю хоть налей.

Весь его рассказ уложился примерно в пятнадцать минут, и за всё это время выражение моего лица менялось как перчатки у фокусника. Злость перерастала в сомнение, то, в свою очередь уходило в удивление, которое уступало место откровенной забаве.

– Теперь понимаешь, почему я сразу не мог всего сказать? – Закончив, спросил Антон.

– Рано или поздно я бы всё равно поняла, – я ковыряла десертной ложечкой застывшее мороженое, про которое мы благополучно забыли, запивая холодную твёрдую стружку горячим чаем. – Думаешь, так проще?

Бывший одноклассник пожал плечами, задумчиво глядя на улицу сквозь москитную сетку в окне.

– Все по-разному реагируют. Кто-то верит, кто-то смеётся. Звучит это всё, как лихорадочный сон при высокой температуре, сама понимаешь. Вот я никого так и не смог уговорить.

– А ты сам-то веришь?

– Большую часть времени – нет. Точнее, – он шумно сглотнул, – пытаюсь себя убедить, что это всё не взаправду.

– Получается?

– Как видишь… Ирка, я тут подумал, раз тебе нужен весь это официоз, ­– он неопределённо помахал рукой в воздухе, давай сами напишем.

– Как это?

– Да вот так, – Антон достал из портфеля чистый лист бумаги.– Я, такая-то, такая-то, паспорт, прописка, принимаю от такого-то, такого-то, дальше мои данные, – на стол лёг паспорт в чёрной обложке с рисунком кота, держащего в лапе кружку кофе и надписью ниже – «не разговаривайте со мной по утрам», – должность и обязуюсь выполнять все требуемые от меня обязательства, сегодняшняя дата. А подписи будут креативные, чтобы соответствовать месту работы, – он выудил из кармана портфеля большую швейную иглу и продемонстрировал мне, – помнишь как в детстве?

– Гордеев, у тебя детство в одном лагере с испанскими инквизиторами проходило что ли? – Я недоверчиво косилась на иглу в его руке, даже не спрашивая, для чего он носит с собой данный швейный атрибут. К тому же, в России по сей день встречались конторы, в которых подшив документов и архивирование производилось исключительно вручную и игла с нитками оставался стандартным набором даже для тех же нотариусов.

– Тёмная ты, Воронина и беспросветная, как бездна, – упрекнул меня Гордеев. – Это же романтика. Братское чувство. Или ты крови боишься?

– Чушь это беспросветная, а не романтика, – я осторожно потрогала пальцем острый кончик. – Ну, раз предлагаешь, давай.

– Тогда пиши ты, у меня подчерк плохой, – хитро увильнул он от муторного занятия.

Наскоро набросав два экземпляра, я разложила их на столе.

– А теперь самое главное, – Антон, зажёг конфорку и, подержав иглу в огне, чтобы обеззаразить её, не поморщившись, уколол себе указательный палец на левой ладони, а затем тоже самое проделал со мной.

Яркая бусина крови выступила на светлой коже, блестя в солнечном свете не хуже драгоценного камня.

«Кровь не водица», – промелькнула в голове, сказанная кем-то, давно забытым, фраза.

Гордеев с силой прижал свой палец к моему, смешивая кровь в одно яркое пятно.

«А вдруг он чем-то болен?» – Запоздало подумала я. – «Нагородил тут отборной чуши, а сам просто пытается таким извращённым способом «передать эстафету». Сколько подобных случаев уже было?»

Два наших, окрашенных красным, отпечатка со смазанными папиллярными линиями, украшали оба листа, придуманного несколько минут назад, договора.

– Выходит, что всё? – Я прижала палец ко рту, слизывая с него, начавшую подсыхать кровь.

– Выходит так.

Спустя неделю я сходила в больницу и сдала анализы, чтобы спать спокойно. Исследование не выявило никаких заболеваний, и результаты пришли хорошими, за исключением слегка пониженного гемоглобина. А вот иглу Гордеев обработал плохо. Ранка, оставленная ей, долго гноилась и тяжело заживала.

– Ешь, пока не остыли, – Айсылу примирительно пододвинула ко мне тарелку с лепёшками.

Долго меня уговаривать не пришлось. Докурив, я затушила окурок в пепельнице и вернулась к столу, вскарабкавшись на один из высоких стильных барных стульчиков, из-за которых Аська несколько месяцев скандалила с собственным мужем.

– Фкуфновища-а-а-а, – промычала я с полным ртом, – воздушное и мягкое тесто таяло на языке, а начинка из картофельного пюре с обжаренным луком была такой знакомой и родной, что в глазах невольно защипало.

– Я тебе ещё с собой соберу, – довольно поглядывая на меня, заулыбалась Аська, – угостишь Олега.

– Непременно, – отозвалась я, снова кусая лепёшку. – Еву фофно фонравифся.

Но он никогда не сможет оценить это незатейливое блюдо по достоинству. Потому что никогда не узнает, что если бы не Айсылу и её семья, мы бы с мамой вряд ли справились в тяжёлые голодные годы после распада СССР.

В марте 1997 году в наш двор въехала новая семья Каримовых, из далёкого и незнакомого Татарстана. Муж, жена и их маленькая дочка сразу же стали самой главной темой для обсуждения местных кумушек, любящих перемывать кости соседям и пересказывать друг другу сплетни. Принимать их отказывались негласно, демонстративно игнорируя при встрече и не здороваясь в ответ.

Мама, как человек, старавшийся не обсуждать никаких тем с соседями, как-то раз обронила по пути из магазина: – Иринка, ты с чернявой не водись. Мало ли что.

Её Каримовы тоже беспокоили по-своему. Шутка ли. И года не прошло после окончания первой чеченской компании. Чего случись, с кого спрашивать?

Но я была сама себе на уме и уже в конце мая, разбила нос мальчишке со двора, за то, что он, приперев Айсылу к двери домового подвала, пугал, что закроет её там и оставит на съедение крысам. Савва Матюшин, размазывая по лицу сопли и кровь, льющуюся на красивую голубую футболку с изображением Микки Мауса, тут же нажаловался бабушке, а та уже дошла до моей мамы и родителей Аськи. Хотя, она была совсем ни при чём.

Дружить мы решили, не сговариваясь, как только закончилось наказание, и мы снова появились во дворе, смущённо поглядывая друг на друга и не решаясь подойти ближе. В августе того же года, завод на котором работала мама, продали и он перешёл в частные руки, вместе с полуразворованными цехами, долгами и недовольными работниками, не видящими зарплаты уже несколько месяцев. Мама, как и ещё несколько десятков человек, попала под сокращение. О чём я бесхитростно рассказала родителям Айсылу, когда пришла к ним в гости.

– Ничего, что-нибудь придумаем, – заверил меня отец подружки, положив большую тёплую ладонь на плечо. – Ты главное помогай маме – слушайся и хорошо учись. В первый класс в этом году идёшь?

Я кивнула, с удовольствием уплетая варенье из алычи.

– Ну и славно, – ответил он, потрепав меня по голове, и обменялся молчаливым взглядом с супругой, значение которого знали только они вдвоём.

Дядя Раис, так звали отца Айсылу, не обманул, и вскоре маме действительно предложили работу. Однако ей она была не сильно рада, несмотря на очень достойную зарплату:

– А Ирку я куда? Школа на носу, – отпиралась мама, – целый день в дороге, а случись что? Кто её накормит? Кто утром соберёт?

Решение пришло неожиданно, и родители Аськи поручилась приглядывать за мной, пока мама была далеко за городом, развозя по деревням и сёлам продукты для тех, у кого не было возможности часто ездить в райцентр и закупаться всем необходимым.

Так семья Каримовых обзавелась ещё одним ребёнком, дневавшим и ночевавшим у них неделями. Мама работала как проклятая, отдавая больше половины заработанных денег тёте Амине в благодарность за их помощь, а та в свою очередь, делила эту сумму пополам и одну часть тихонько совала мне назад, приказывая спрятать дома и не тратить попусту.

Мудрая и умная женщина знала, что рано или поздно они станут для нас хорошим подспорьем и не ошиблась. Стоило минуть лихим «девяностым», как мама внезапно засобиралась замуж за одного из водителей, с кем ездила в рейсы. На скопленные мной деньги были куплены свадебное платье, туфли, перчатки и фата, а мама наконец-то обрела своё счастье, забыв, что когда-то им для неё была только я.

Сколько я помнила, еда в доме Айсылу всегда была простая, но сытная. Это было главное условие,неуклонно соблюдаемое тётей Аминой, запрещающей нам покупать чипсы и газировку по одной простой причине – ими мы, конечно, не наедались, а настолько тяжело достающиеся деньги исчезали с молниеносной скоростью.

Самым доступным блюдом, которое готовилось на несколько дней и уплеталось нами с превеликим аппетитом, были бездрожжевые пресные лепёшки с начинкой, которые странно назывались и тяжело выговаривались мной маленькой. Кыстыбый – перекочевавший из национальной татарской, чувашской и башкирской кухни в небольшой городок Центрального-Черноземья, полюбился мне всей душой. В наполнение шла пшённая каша, сваренная на молоке с добавлением сливочного масла, изюма, сушённых грибов или ягод, которые Каримовы собирали в лесу сами или картофельное пюре с обжаренным луком, капустой и морковью.

Честь перебирать пшено доставалась нам с Аськой. Каждая получала по глубокой миске, а в центр стола высыпалось зерно, из которого мы крохотными пальчиками выбирали попавший мусор: камешки, травинки, мелких мушек и жучков.

И сейчас, спусти почти тридцать лет, я сидела на кухне, где прошло моё детство, пила вино, курила и, разговаривая по душам с моей лучшей подругой. Оконные рамы были давно заменены на пластиковые стеклопакеты, несколько ремонтов обновили потолок, стены и пол, была куплена новая мебель и красивый эстетичный светильник в стиле минимализма. Да и что греха таить, мы и сами стали совсем другими. Каждая из нас несла в себе опыт прожитых лет, свои интересы, взгляды на жизнь, но вкус лепёшек, которые для меня готовила теперь Айсылу, остался всё тем же.

– Может, составишь компанию? – Я качнула полупустым бокалом в её сторону.

– Может, и составлю, – игриво ответила она, присаживаясь за стол.

В такие моменты, все проблемы куда-то отодвигались, исчезали, скрытые ширмами человеческого тепла, разгоняющего по углам даже самые чёрные тени. Не было больше страха и злости, не было недобрых мыслей об Олеге, переживаний из-за работы и неуживчивой хамоватой напарницы, от которой выла даже пофигистка Ленка, не было Антона Гордеева и не было маленькой хрупкой Наны, от вида которой у меня бежали мурашки по телу.

«…бывают случаи, когда один куратор закрепляется бессменно и постоянно на весь срок работы. У меня поменялось четверо».

Кто бы знал, как я хотела, чтобы мой куратор не задержался слишком долго.

[1] Персонаж романов писательницы Александры Марининой. В 1999 году вышла экранизация под одноимённым названием.

Глава 5

Витку дядя Лёня нашёл на ступеньках у входа в кардиологическое отделение. Выкрашенные почти до кипенного белого цвета короткие волосы с ярко-розовой прядью, начинающейся от темени и переходящей в чёлку, были хорошо видны сквозь сочную зелень аккуратно постриженных кустов.

Как только мальчика на каталке увезли в реанимацию, она выскочила на улицу, даже не посмотрев на сидящую у приёмной Кристину, вокруг которой хлопотала молодая медсестра, осматривая ушиб на голове.

– Прячешься? – Улыбнулся он в усы, присаживаясь рядом.

– Нет, – она смахнула ладонью начавшие подсыхать слёзы, – дух перевожу.

– Мда-а-а, тяжёлый денёк, – протянул водитель, доставая из нагрудного кармана пачку сигарет. – Заведующая на сегодня тебя отпустила. А мне через час выходить с другим фельдшером.

– Я могу поехать, – Витка повернулась к нему.

– Нет. Ты отдыхай. На сегодня впечатлений хватит.

– Да не устала я Леонид Степанович, – она упрямо замотала головой.

– Верю, – кивнул водитель, прикуривая от огонька зажигалки, – но, – он сделал выразительную паузу, – приказы начальства не обсуждаются. Я тебя с собой не возьму, хоть обижайся.

Витка и не думала. Из головы не шла картинка мёртвого ребёнка, а во рту до сих пор ощущался металлический привкус его крови, отравленной болезнью из-за глупой прихоти молодой мамаши.

– Что случилось с машиной? – Пытаясь разбавить тишину, спросила она.

– Да-а-а-а, – дядя Лёня в сердцах махнул рукой. – Два дурака дорогу не поделили, а потом решили отношения выяснить и под колёса мне кинулись, вот на бордюр и наехал. Испугалась, поди?

– Немного, – соврала Витка.

– Не ругай себя и не кори, – похлопав её по плечу, уже серьёзно сказал он. – Ты сделала всё, что было в силах. Мальчонку, вот, вытянула, старухе помогла в иной мир уйти.

– Помогла, – язвительно усмехнулась Вита, – как же.

– Самое страшное в этой жизни, деточка, это не смерть, – дядя Лёня печально вздохнул, – а умереть в одиночестве. Так и есть, – продолжил он, видя в глазах молодой докторицы непонимание. – Я тебе сейчас кое-что расскажу, а ты делай выводы, – сигарета, зажатая между его пальцев, догорела почти до фильтра, но он будто не чувствовал исходящего от неё жара.

– Прибился прошлой осенью к моему дому кот. Крупный такой, большой, только больной насквозь. Я его как мог, подлечил и оставил жить во дворе в старой будке от собаки. В дом взять не мог, у жены страшная аллергия на шерсть. Месяц жил, другой. Вроде и помирать не спешил, но и излечиться до конца не мог. Выйду, бывало во двор, а он сядет рядом и смотрит на меня. Взгляд спокойный, умный. Глаза как желтки яичные, чуть ли не красные. Хотел к ветеринару отвезти, а там такие цены, что проще трёх человек вылечить. Так и решили, коли выкарабкается сам, хорошо. Нет – значит, такова судьба. А через неделю после нового году, приступ у жены случился, аккурат, когда я с ночной смены возвращался. С нашего приёмника её отправили сразу же в облцентр. Я за руль прыгнул и поехали. Считай двое суток на ногах. Домой вернулся и уснул часов на шестнадцать. Проснулся, на время глянул, обед уже почти. Скотина не кормлена, да и кот голодный. Вышел во двор: «кис-кис, кис-кис», не откликается. Полдня искал. Едва к вечеру нашёл, под крыльцом. Между досок задняя лапа слегка торчала. Кто уж его туда загнал, не знаю. То ли коты бродячие, то ли собака какая мелкая в щель под забором пролезла. Коли бы я не спал, то услышал бы возню, вышел, спас его. А так, – водитель затушил окурок о край бордюра и спрятал его в карман. – Околел уже, еле достать получилось.

Дядя Лёня тяжело вздохнул, и, задрав голову, посмотрел на проплывающие по небу облака.

– Как представлю, как ему было больно и страшно, сердце сжимается. Никто не пришёл, чтобы ему помочь. Никого не было рядом, пока он замерзал, лёжа под старым крыльцом в темноте. Знаешь, я ведь так с ним и сидел на улице, качал, прижимал к себе, прощения просил, – по его щекам потекли слёзы. – Врагу не пожелаешь такой смерти, – он шмыгнул носом и вытер всей пятерней лицо. – А ты, считай, ей услугу оказала, последнюю волю исполнила, – он резко встал со ступеней и направился в сторону приёмного отделения. – Не дури, иди домой, отоспись. Приведи мысли в порядок. Потом поговорим.

– Домой, – Витка хмыкнула, провожая водителя взглядом. – До-ом-о-о-ой, – растягивая слово, прошептала она.

Не было у неё дома, где бы Витку ждали. Куда бы она спешила вернуться с работы, где бы чувствовала себя в безопасности. Но раз гонят, надо идти.

Кристину она увидела, когда, забрав свои вещи, покидала больницу. Та несмело поднялась к ней навстречу, не решаясь подойти ближе. Опухшее от слёз лицо, и ввалившиеся глаза враз состарили женщину лет на восемь.

– Спасибо, – она произнесла это слово одними губами. – Я не хотела так.

Вита прошла мимо, не пытаясь утешить её или снять вину с души. За свои поступки нужно уметь отвечать и держать удар. Это она знала лучше всех.

Ключ легко повернулся в расшатанной замочной скважине и дверь, тихо скрипнув просевшими петлями, впустила её внутрь квартиры. Стараясь не шуметь, она разулась и осторожно, обходя опасные места на полу, двинулась на кухню. Все шторы на окнах были задёрнуты, и в стоящем полумраке каждый малейший звук превращался в оглушительный грохот.

– Рано сегодня, – голос за спиной заставил её вздрогнуть.

– Так получилось, – она повернулась, встав лицом к высокой худощавой женщине, пристально изучающей её прищуренными зёлёными глазами сверху вниз. – Все выздоровели, – попыталась отшутиться фельдшер.

– Благодаря тебя, я полагаю, – в ярких радужках заплясали золотистые крапинки.

– И мне тоже, – Вита облизала пересохшие губы.

Миг и женщина преодолела разделявшее их расстояние, жадно втянув ноздрями воздух у самого Виткиного лица. Ещё миг и сильная пощёчина обожгла лицо.

– Кажется, тебя предупреждали.

– Я не могла поступить по-другому…

– Могла. Но в тебя осталось слишком много человеческого, – женщина огорчённо поцокала языком, обходя Виту по кругу. – Даже твоя работа... Спасать, помогать…

– Не вижу минусов.

– Не дерзи, девчонка! – Вскрикнула она. – Охотникам плевать, что ты делаешь. Всегда плевать! Для них ты лишь недоразумение. Грязь, которую следует уничтожить. И они с радостью это сделают. Ты уже, наверняка, слышала про «КУБ». И знаешь, что оттуда ещё никому не удавалось выбраться. Преодолеть кровь Стража неподвластно никому.

– Даже тебе?

Женщина удручённо покачала головой.

– Их жертвенность слишком сильна.

– Охотник без Стража всё равно ничего не сможет сделать, – Вита сложила руки на груди. – Прибереги страшилки для кого-нибудь менее разумного.

– Тогда повторю ещё раз, – она недобро оскалилась, – пошла вон из моего дома.

***

– И как это понимать? – Размалёванная девица яростно размешивала какао в кружке, периодически пытаясь утопить белые, подтаявшие цилиндрики маршмеллоу чайной ложечкой.

– Мне бы тоже хотелось знать, – хозяйка, нахмурив брови, смотрела на незваную гостью, – на каком основании в мой дом врываются без приглашения?

– Юль, не начинай, – девица удручённо вздохнула и подпёрла кулаком правую щёку. – Кто ж мог знать?

– Для тебя – Юлия, – женщина подняла указательный палец, – и я вас неоднократно предупреждала, что из этой затеи ничего не выйдет.

– Это Нинка всё! Мечтала, что померев, бабка передаст нам свою силу.

Хозяйка заливисто рассмеялась, запрокинув голову.

– Лидия Львовна, упокой её душу, была обычной знахаркой. Всё, на что хватило бы её знаний: подобрать травки от зубной боли; от кошмаров избавить; соль заговорённую под коврик перед входной дверью насыпать. Не была она никакой ведьмой.

– Теперь это и так ясно, – фыркнула Анита, шумно отхлёбывая какао. – А Нинка бесится. Весь дом перевернула. Хочет какие-то записи её тайные найти. Гримуаром бредит.

– Пусть, это не запрещено, – Юлия присела напротив гостьи, – сейчас всё лечится. Ну, или почти всё, – подумав, добавила она.

– А старуха-то, не промах оказалась, – усмехнулась девица, – такой спектакль устроила. Втихаря «скорую» вызвала. И девку эту белобрысую от себя не отпускала. Так ейи читала стихи, пока дух не испустила. Видела бы ты тёткино лицо в этот момент.

– Бабушка твоя не была способна на злодейства, – Юлия водила пальцем по клеенке, повторяя линии рисунка. – Не желала причинять боль и страдания, хотя, могу признать, была способна обучиться в своё время многому. Но выбрала семью, не подозревая, насколько неблагодарными будут её дети и внуки.

– А ты? – Спросила девица, проигнорировав слова о бездушных родственниках.

– Что я?

– Способна на злодейства?

Глаза Аниты загорелись от любопытства.

– Думаешь, я так тебе всё и выложу, а потом преспокойно отпущу? – Недобро улыбнулась женщина, от чего расхрабрившаяся было девица, растеряла в секунду весь свой запал.

Не найдя, что ответить, Анита отвернулась, наткнувшись взглядом на снимок, лежащий на подоконнике.

– А это кто? – Она схватила фотографию, с которой открыто улыбалась женщина лет тридцати. Сидя на лавочке в городском парке, она в одной руке держала мороженое, а второй махала кому-то за кадром. На изображении, прямо на лице незнакомки был хорошо заметен полукруглый вдавленный след.

– Не тронь, что не твоё, – Юлия выдернула из пальцев снимок и быстро спрятала его в карман халата.

– Клиентка, – Анита понимающе кивнула.

– Не твоего ума дело…

– Значит объект? – Девица хитро улыбнулась.

– Клоун один решил, что самый умный. И подсунул вместо себя свою знакомую. Думает, теперь, что легко от нас отделался.

– Но это же не так? – Осторожно спросила Анита.

– Нет, – женщина покачала головой. – Ему только предстоит понять, какую ошибку в своей жизни он совершил.

– А она?

– Посмотрим, – уклончиво ответила Юлия. – Всему своё время. А там, глядишь, и сработаемся.

Глава 6

Паркое летнее утро, плавно перетекло в тягучий сонный день, укрыв райцентр маревой дымкой, через которую пробивалось плавящееся и румяное, как свежий блин, солнце, окрашивая всё вокруг в неестественный жёлтый цвет.

В густом неподвижном воздухе, лениво, будто мухи, приклеившиеся на липкую ленту, брели редкие прохожие, которых не иначе как нужда выгнала в выходной день на улицу в самый солнцепёк.

Город замер, утонув в тяжёлом горячем дыхании домов, внизу которых плескались волны, поднимающегося от асфальта жирного, как привокзальные пирожки, жара, искажавшего очертания зданий, деревьев и крадущихся по дорогам машин.

Покупателей было немного. Задыхаясь от липкой и густой как мёд дымки, они с наслаждением ныряли в прохладу супермаркета, жадно хватая ртами свежие струи кондиционированного воздуха, стараясь держаться поближе к холодильным камерам, чтобы, спустя несколько минут, вновь вынырнуть в вязкий неторопливый день.

До конца смены оставалось меньше часа, которые я старалась провести в максимально приподнятом настроении, не позволяя испортить его грубыми замечаниями покупателей и их откровенно недовольными лицами. Вспоминая все возможные варианты снизить напряжённость и уменьшить растущий риск скандала из-за несоответствия описания товара или цены, мне это вполне удавалось сделать, мотивируя себя тем, что, ещё немного, и я смогу покинуть рабочее место и отправиться домой.

Ленка, получившая от меня нагоняй из-за установленной без спроса мелодии на телефоне, уже неделю отдыхала с друзьями в посёлке Лоо, Краснодарского края, обещая загладить вину вкусным южным вином.

– Уловила шутку? – Смеялась она по видеосвязи, валяясь в одном купальнике на кровати. – Не кисни, Иринкин, в следующем году вместе на моря рванём.

Домик, который они снимали, снаружи был непримечательным двухэтажным строением, но стоило переступить порог и перед глазами открывалось чистое уютное пространство с современным ремонтом и аутентичной мебелью в стиле минимализм. Ничего лишнего и яркого, что могло бы отвлекать внимание и создавать, как сейчас говорили, визуальный шум. Только приглушённые мягкие пастельные оттенки. Стены украшали несколько лаконичным пейзажей, в простеньких серебристых рамах, а на стеллаже в зоне отдыха можно было увидеть непримечательные белые статуэтки, покрытые серой поталью. По углам в высоких вазонах стояли пампасные цветы, а на креслах и диване лежали миниатюрные подушки разных форм в плетённых из толстого шнура чехлах песочного цвета.

«И чего их всех резко вдруг в тепло потянуло», – думала я, поправляя на стеллаже коробки шоколадных конфет, – «сначала Антон, теперь вот Ленка, а у нас самих за бортом уже четвёртый день выше тридцати на градуснике».

Подменить мою уехавшую напарницу должна была Тамара Алексеевна, которую перевели из другого магазина к нам. И я уже несколько минут нервно посматривала на циферблат часов, понимая, что женщина в очередной раз, несмотря на выговор директора, опаздывает на смену, тем самым увеличивая мой рабочий день и сокращая время на подготовку к встрече с любимым человеком.

На вид ей было около шестидесяти лет. Приземистая, широкая в кости, с короткими волосами тёмно-красного, ближе к рубиновому, цвета. По залу она ходила широко расправив плечи, абсолютно не следя за тем, что её руки в этом момент могли задеть и скинуть с полки товар, который, порой, оказывался стеклянной тарой, звонко разбивающейся о кафельный пол, разлетаясь острыми блестящими стеклянными осколками и заливая плитку сладкой газировкой, солёным рассолом или алкоголем.

Грубая, несдержанная, как с коллегами, так и с покупателями, Тамара Алексеевна, нисколько не боялась высшего руководства, без проявления эмоций сносила все выговоры и взимаемые из, и без того небольшой зарплаты, штрафы за испорченную продукцию. С её темпераментом и харизмой, женщина могла легко работать надзирателем в тюремной колонии, но почему-то выбрала именно путь продавца-консультанта. На котором она упорно, не замечая явных признаков того, что находится не на своём месте, продолжала строить свою далеко не блестящую карьеру.

– Горобец не пришла? – Крикнул из подсобки грузчик Анатолий Николаевич.

– Нет, – стараясь, чтобы голос не выдал моего раздражения, ответила я.

– Ирка, тогда не в дружбу, посиди на кассе немного. А я паллету разберу и сам товар поправлю, – попросил он.

Анатолич, как звали его зачастую знакомые, встречающиеся с мужчиной в торговом зале и Ленка, был довольно неплохим человеком, умело компенсирующим все свои положительные качества беспробудным пьянством из которого выходил он очень тяжело и неохотно. После чего мог спокойно месяц, а то и два работать от зари до зари, закрывая все, накопившиеся в дни запоя, прогулы.

Бывший военный, дважды контуженный, страдающим посттравматическим синдромом совмещал в себе любящего и внимательного отца, верного супруга и домовитого хозяина, у которого из слабостей не нашлось тяги к рыбалке или охоте. Заядлым грибником он тоже не был, обходясь покупными шампиньонами и маринованными опятами. Но стабильно, несколько раз за год срывался с катушек, начиная пить горькую на кладбище у могил погибших сослуживцев, а продолжал в домике на дачном участке, откуда его и забирала добросердечная супруга с детьми.

Тамару Алексеевну он недолюбливал не меньше меня. Особенно сильно неприязнь его стала проявляться после того, как директор Лана Сергеевна «по секрету» рассказала нам о требовании Горобец уволить Анатолича из-за пагубной привычки, которая, по её нескромному мнению, разлагает атмосферу в коллективе и требует незамедлительного лечения.

– Как только язык повернулся, – гневно возмущалась Ленка, – у этой-то… Ни в какие ворота…

Лана Сергеевна поджимала губы и пожимала худенькими плечиками, грустно поглядывая на грузчика.

– Ну, вы уж, Анатолий Степанович, постарайтесь… – Фразу она не заканчивала, потому что прекрасно понимала, что как бы мужчина не воспитывал свою силу воли, ничего из этого всё равно не получится, и звонко цокая высокими шпильками, покидала магазин.

Со смены можно было уйти не дожидаясь Горобец, попросив Анатолича её прикрыть, чтобы он и сделал, не задавая лишних вопросов. Но вредная тётка, не найдя сменщицу на месте, конечно же, тут же настучит начальству, а портить отношения с мягкотелой директрисой, мне не хотелось.

Тренькнув, телефон оповестил меня о новом поступившем сообщении, и я с радостью схватила его в руки, ожидая увидеть там «смс» от Олега. Уже начавшаяся расплываться улыбка на лице застыла, после чего кончики губ разочарованно поползли вниз.

Сообщение было от моего куратора Наны, которую я заблаговременно попросила сегодня не беспокоить меня звонками. Видимо, не услышав упоминания о других типах связи, она решила воспользоваться одним из популярных мессенджеров.

«Передай по списку, Когал Лидия Львовна 04.08.2021».

«Хорошо».

«???»

«Завтра утром передам».

«???»

«Завтра в 8 утра начну рассылку».

«В 5».

«Хорошо».

«)))»

Скрипнув зубами, я закрыла мессенджер и со злостью отшвырнула от себя телефон. Нана мне не нравилась. Маленькая, я бы даже сказала, миниатюрная, едва достающая макушкой мне до подбородка, девушка лет двадцати, заявилась на порог моей квартиры через два дня после того, как мы с Гордеевым, сидя на кухне, подписали кровью импровизированный договор в промежутке между чаепитием и поеданием мороженого.

Тёмная, практически чёрного цвета радужка, неестественно большая, почти полностью заливала оба глаза, как уродливо расплывшийся в глазунье желток. Опасно острые мелкие зубы мелькали между пухлых губ, придавая кукольному лицу хищное выражение. Цепкий взгляд, который буквально проедал в собеседнике дыру, делал Нану похожей на пиранью, только и ждущую подходящего момента, чтобы оторвать от кого-нибудь сочный кусок.

Остриженные под пажа волосы были выкрашены в тёмно-зеленый цвет, который она называла «мрачный лес». Несмотря на жару, стоявшую с начала лета и только усилившуюся с приходом августа, Нана носила объёмные многослойные платья в стиле «Лолита» и массивные кожаные ботинки на платформе, украшенные металлическими цепочками и брелками в виде черепков и скрещенных костей.

Высокие воротники не всегда плотно прилегали к шее девушки, открывая взгляду устрашающий лиловый след, полукругом опоясывающий её бледную кожу, от вида которого меня каждый раз бросало в дрожь.

– Ты кого ко мне прислал? – Кричала я в трубку Антону, незаметно для себя переходя на ультразвук, стоило за моей гостьей закрыться двери. – Она выглядит, как… как… как..

– Воронина, ты чего вопишь? – Сонно бормотал мой бывший одноклассник. – Тебя что не учили не судить по первому взгляду?

Новость о том, что Гордеев работает в сети гадалок нашей области, я приняла неоднозначно. Если раньше подобные вещи старались скрыть и контакты провидиц передавались строго между «своими». То сейчас это стало в порядке нормы, даже обыденностью, а растущее количество специфических передач и ток-шоу, а также целых сериалов, снятых о людях с экстрасенсорными способностями, только подстёгивали желающих продемонстрировать свою интуицию. Среди, так называемых, магов и гуру нередко встречались психически больные люди, использующие в качестве средств погружения в транс для общения с духами тяжёлые нейролептики, а попадались и те, кто с маниакальным удовольствием истязал себя для вхождения в нужное состояние.

– Ты что не понимаешь, что это мошенничество? – Я нервно кусала внутреннюю сторону щеки. – Целенаправленный обман людей, которые, может быть, последнее отдают, чтобы от тётки с хрустальным шаром узнать о судьбе своего пропавшего ребёнка.

– Это психология, Воронина, – доносилось из динамика. – Эффект плацебо[1]. Слышала?

– Не учи, – огрызалась я, – плацебо не панацея[2], раз мы об этом заговорили. Всем помочь всё равно невозможно.

– Правильно. Всё зависит от настроя человека, его силы веры и много ещё каких факторов. Представь, что у тебя имеется контрольная группа из десяти человек, больных раком крови. Все они безнадёжно обречены и доживают остаток дней в мучениях. Но тут приходит доктор и говорит о том, что есть лекарство, которое может помочь им справиться с болезнью. На деле, как ты уже поняла, это всего лишь пустышка. Десять человек, незамедлительно, приступают к ежедневному получению требуемой дозы препарата и о, чудо, часть из пациентов начинает идти на поправку, их показатели улучшаются, а анализы свидетельствуют о положительной динамике выздоровления.

– Агония, – парирую я.

– Обычно она длиться от несколько часов до суток. И не у всех тяжелобольных людей может наблюдаться наступление ремиссии.

– В науке это явление до сих пор не объяснено, – мне не хочется сдаваться и уступать. – Поэтому твои предположения ни о чём не говорят.

– Но имеются прецеденты, когда люди выздоравливали буквально в шаге от смерти.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Представь, что из десяти наблюдаемых, улучшение наступило у шести больных. А в финале эксперимента четверо полностью излечились и продолжили свою жизнь.

– Их может быть и меньше.

– Может, – согласился он, – три, два, даже один. Но это лучше, чем, если бы умерли все десять.

– Давать ложную надежду – цинично. Как ты потом посмотришь в глаза их родным?

– Точно также как если бы не было никакого эксперимента. Это обречённые на смерть люди и близкие должны это понимать.

– Но они не поймут! – Взорвалась я. – Для них ты будешь шарлатан и обманщик!

– А для тех, чьи родные выжили? Величайший учёный и спаситель, – продолжил Гордеев, слушая моё гневное сопение. – Одинокие женщины хотят знать, что рано или поздно выйдут замуж; убитые горем родители, что преступник, лишивший их ребёнка жизни, наказан; бездетные пары…

– Не продолжай! Это бесчеловечно.

– С тобой бы многие не согласились, Ирка. Теперь я лучше понимаю, от чего в твоей жизни столько проблем.

– Не хожу на сеансы самообмана к гадалкам?

– Ты законченная принципиальная моралистка, для которой мир делится на чёрное и белое с чёткой охраняемой границей. Но на самом деле он представляет собой огромное серое пятно, в котором мы все, рано или поздно, если не утонем, то хорошенько вымажемся. Ты говорила, что хотела быть следователем? Так вот, это работа не для тебя. Там, где есть закон и порядок, по соседству сосуществуют исключения, поблажки, смягчающие нормы. И преступник, который должен сесть в тюрьму по букве уголовного кодекса на десять лет, получит пять, а выйдет по УДО[3] через три: за хорошее поведение, чистосердечное признание, сотрудничество со следствием и потому что за старенькой мамой нужен уход. Система бы тебя сломала, перемолола и выплюнула бесформенным комком. И судьба твоя дальнейшая сложилось совсем не радужная: либо спилась, либо сама села, дело времени, решив творить правосудие собственными руками.

Тогда я бросила трубку, потому что не захотела его дослушивать по одной простой причине – он был прав. Пусть отчасти, но это давало неизбежного преимущества и добавляло дополнительных очков. Чтобы продолжить спор мне нужны были аргументы, а найти их в состоянии близком к истерике, было непросто. Работать в полицию меня не взяли, и я много лет переживала по этому поводу, пока не поговорила по душам со своей бывшей однокурсницей, когда мы группой собрались встретиться и отметить красивую дату с момента окончания университета.

– Ты где работаешь? – Изрядно подвыпившая Олька Костюк, сидя на краю огромного цветочного горшка, норовя то и дело рухнуть спиной и раздавить сочный молодой фикус, пыталась прикурить от дешёвой пластиковой зажигалки, бесперебойно крутя колёсико и пытаясь высечь кремнием искру. – Ай, больно, – она коснулась металлического ободка и обожгла палец, который тут же оказался у неё во рту, измазавшись в ярко-красной помаде.

– В супермаркете.

– «В суперма-аркете-е-е», – протянула она, наконец-то прикурив, и глупо хихикнула. – А в ментовке не срослось?

– Не взяли, – честно призналась я.

Слух неприятно резануло жаргонное слово.

– А меня взяли, – она, икнув, пьяно мотнула головой и снова хихикнула. – В отдел по делам несосеше… несосерве… несове…

– Несовершеннолетних, – подсказала я, силившейся выговорить длинное слово Ольке.

– Их, – подтвердила она, жадно затянувшись сигаретой.

– Как работа?

– Да никак, – однокурсница махнула рукой, – малолетние шалавы… – нестройно пропела она.

– Оль, – я укоризненно посмотрела на неё, – ну как ты можешь?

– А что, Оль? Ну что? – Она с трудом поднялась со своего места, едва не перевернув горшок, и встала напротив меня. – Сначала эта сикилявка сидит у меня в кабинете, трясётся, сопли размазывает. Изнасиловал малолетку, против воли. А потом оказывается, что ей шестнадцать и всё было по обоюдному согласию. Просто ухажёр долго трубку не брал, вот дура приревновала и решила проучить, чтоб неповадно было, – она вытерла нос рукавов платья. – Не отреагировать я не могу. Заявление имеется, на медобследование согласна. А потом она же кидается мне в лицо и волосы рвёт, за то, что я её ненаглядного «хочу на Калыме сгноить». Поэтому, могу, – подвела итог она, туша окурок в забитой сигаретными бычками пепельнице. – Ты знаешь, сколько у меня таких дел? Девять. Девять, Воронина, слышишь? И я с каждой соплюхой вот так, – Олька протянула сложенные ковшиков ладони ко мне. – Всех жалею, успокаиваю. Почти половина из неблагополучных… – Она снова икнула. – А потом я ещё и крайняя. У неё. У её хахаля. У родителей. У начальства…

– Увольняйся.

Олька уставилась на меня широко распахнутыми, удивлёнными глазами, будто эта мысль ни разу не приходила к ней в голову или мои слова об увольнении были настолько запретны и табуированы, что один факт того, что кто-то их озвучил неосторожно, без страха, ввело её в шок.

Качнувшись с носка на пятку и обратно несколько раз и осмыслив, насколько могла, услышанное, она опустила остекленевший пьяный взгляд и неуклюже, завалившись на один бок, поковыляла к террасе, выходящей во двор. На утро, к моему великому удивлению бодрая и весёлая Олька, встав пораньше, приготовила на кухне снимаемого домика, оладьи и наварила какао. К вечернему разговору мы не возвращались, но пару раз мне удалось поймать на себе её пристальный изучающий взгляд, будто Костюк силилась понять, восприняла ли я её признание и сказанные слова всерьёз или списала всё на алкогольный бред и усталость.

Как бы то ни было, жалеть себя из-за несбывшейся мечты я стала реже, наглядно увидев, как система умеет ломать хребты об колено с удовольствием садиста и что, далеко не все обладают силой срастись обратно, уже не говоря о том, чтобы выглядеть после этого относительно сносно.

– В твои обязанности будет входить координация работы всех точек и передача требуемой информации. Первое время задач будет немного, чтобы не перегрузить тебя, а с каждой неделей в систему начнут докидывать дополнительные пункты. Обрати на это внимание. Куратор, который тебе будет выделен, также отслеживает твою продуктивность. Иногда вводятся определённые условия выполнения той или иной задачи: например время рассылки сообщений или условия, с пометкой «только в руки».

– Мне нужно будет куда-то ехать?

– Не дальше области, не переживай.

– А почему все эти люди не могут сами коммуницировать между собой без посредников в лице таких, как ты? Как я?

– Понимаешь ли, – из динамика донёсся тяжёлый вздох, – колдуньи, гадалки, экстрасенсы, медиумы, люди, зачастую, с сугубо нарциссическим типом личности. Они превозносят себя над другими за возможность связываться с духами, видеть прошлое и, порой, вмешиваться в будущее.

– Актёры высшего класса, – саркастически подметила я. – Станиславский. Не верю!

– Ну почти, – Гордеев не стал вступать со мной в полемику и продолжил, – их время ценно, а значит, оно не должно быть растрачено на глупые «мейлы» и «созвоны» с клиентами.

– У всех есть свои менеджеры?

– Почти. Кстати, нередко эту незавидную должность занимает кто-то из родственников.

– Самых нелюбимых, как я понимаю.

Антон промолчал, из чего можно было сделать вывод, что мной было всё правильно понято.

– Если что, звони мне. Куратор куратором, но, – Гордеев сделал выразительную паузу, – всякое случается.

– Бывай, – я сбросила вызов и шумно выдохнула, стараясь избавиться от напряжения, которое только усиливалось, стоило мне вспомнить Нану и её неестественный вид.

В молодости я и сама успела повидать немало неформалов, пытающихся разными способами выделиться в однотипной толпе прохожих, привлекая к себе излишнее и зачастую агрессивное внимание. Устрашающие глаза могли вполне оказаться линзами. Зубы – накладными пластинами. А фиолетовый синяк, так сильно напоминающий след от странгуляционной борозды[4], банальными тенями для век или актёрским гримом. Но как бы то ни было, находиться рядом с Наной было неприятно и неуютно.

Бодро вышагивая, улыбаясь сама себе, через раздвижные двери в супермаркет вошла Горобец. Подняв наверх солнцезащитные очки привычным жестом, она прошла в торговый зал и направилась в подсобку, откуда вышла почти через пятнадцать минут, неспешно направившись в сторону кассы.

– Вы опоздали, – я старалась, чтобы голос звучал спокойно и холодно, не выдавая бушующей внутри злости.

– Ошибаешься, – она ехидно улыбнулась, сверля меня светло-ореховыми глазами. – Моя смена начнётся ровно, – Тамара Алексеевна достала из кармана телефон и посмотрела на дисплей, – через четыре минуты.

– Вы должны были прийти час назад.

– Ещё чего, – она зашла за ленту и пошла на меня, заставляя отступить к шкафу – Я пришла вовремя, а свои хотелки и фантазии мужикам оставь. Если кто-то позарится, конечно, – Горобец презрительно фыркнула, демонстрируя свои оценочные суждения касаемо моей внешности.

– Да как вы смеете? – На щеках выступил гневный румянец, – что я вам сделала, что вы позволяете со мной так разговаривать? А соблюдение должностных обязанностей…

– Про обязанности подружке своей малолетней рассказывать будешь, ясно? – Она упёрла руки в бока и сделала ещё шаг в мою сторону. – Не тебе меня учить. Не ты мне начальница. А теперь брысь отсюда, не мешай работать.

Едва сдерживая рвущиеся изнутри грубости, я с трудом протиснулась мимо пышнотелой женщины, не уступившей ни сантиметра, и специально перекрывшей проход и выскочила из-за кассы. Все мои попытки сохранить хорошее настроение – провалились с приходом склочной и хамоватой сотрудницы. До вечера оставалось ещё несколько часов и я, конечно, успею успокоить нервы, чтобы встретить Олега в хорошем расположении духа. Но, если так и продолжится дальше, находиться с Тамарой Алексеевной станет невыносимо, и я буду вынуждена покинуть основное место работы, в надежде, что сеть гадалок не задерживает зарплату и не попытается избавиться от меня слишком быстро.

[1] Плацебо – терапевтическое лечение или процедура, предназначенная для введения в заблуждение участника клинического эксперимента.

[2] Панацея – мифическое универсальное средство от всех болезней, способное также продлевать жизнь, вплоть до бесконечности.

[3] УДО – условно-досрочное освобождение.

[4] Странгуляционная борозда – негативный след-отпечаток от сдавливающего шею предмета, например петли.

Глава 7

– Ты стала курить? – В голосе Олега проскользнуло едва заметное раздражение, – или только скрывала от меня свою привычку?

– Ты против? – Я запрокинула голову и выпустила облачко дыма в потолок.

– Твоё дело. Но мне, как человеку приверженному здоровому образу жизни, это не по душе, признаюсь честно.

– Могу при тебе не курить, если хочешь?

– Хочу, – Олег рывком сел на диване и потёр ладонями лицо. – Если не против, подышу свежим воздухом, – он встал, сверкнув бледной кожей ягодиц и принялся натягивать боксеры.

Дождавшись, когда Олег выйдет на балкон, я с раздражением затушила тонкую сигарету в пепельнице, вдавив окурок в стеклянное донышко. Настроение испортилось, но хуже всего, что мужчина, которого я люблю, злился, а винить в этом кроме себя было некого.

Наше знакомство нельзя назвать романтичным. В один из рабочих дней перед Новым годом, когда население всей страны начало сметать с полок зелёный горошек, шампанское и майонез, Олег не стал исключением. Оплатив стандартный для праздничного стола набор продуктов, он не заметил, как оставил кошелёк в приёмнике, а я увидела его только когда отпустила громадную очередь, увеличивающуюся с каждой минутой, как удав в игре «Змейка»[1], с разницей лишь в том, что вместо кубов были простые покупатели.

Самое удивительное, что в суматохе и толкотне, кто-нибудь ушлый мог прихватить портмоне с собой, но оно так и осталось лежать, прижатое к одной из металлических стенок, а за счёт своего тёмно-серого цвета, было почти незаметно. Разместив объявление о находке в интернете, я уже спустя несколько часов забыла о кошельке и погрузилась с головой в работу.

31 декабря, утром, через полтора часа после открытия, ко мне в кассовую зону подошёл молодой привлекательный мужчина в чёрном коротком пальто, от которого приятно пахло «Hugo BOSS».

– Это вы размещали объявление о потерянном портмоне? – Мягкий бархатистый голос, рокочущий как мелкие камушки на побережье, перебираемые морской волной, лишил меня всякой стойкости

– Я, – щёки предательски покрылись румянцем.

– Можно мне его забрать? – Он облокотился на кассовую ленту, улыбаясь и демонстрируя сногсшибательные ямочки на щеках.

– Конечно, – я полезла в ящик под кассой, чтобы достать кошелёк. – Пожалуйста.

Он удивлённо следил за моими действиями, не отводя взгляд.

– Даже не проверите, действительно ли я хозяин, а не просто любитель халявы? – Его вопрос отрезвил меня быстрее, чем морозный воздух. – А вдруг я всего лишь хочу заполучить чужую собственность, не имея к ней никакого отношения, эммм… Ирина, – прочёл он на моём бейдже.

– Проверить? Да, – я спрятала руки за спину с зажатым в правой ладони портмоне, – докажите, что вы действительно владелец.

– Это не составит труда, – мужчина полез рукой во внутренний карман пальто и достал паспорт. – Посмотрите, в одном из кармашков кошелька должна лежать банковская карта на моё имя.

Я чувствовала себя полной идиоткой. Во-первых, из-за того, что растеклась лужицей перед обычным мужчиной, которого вижу впервые. Ну, ладно! Фактически нет, но в тот раз мне совсем некогда было его разглядывать. А во-вторых, что даже не удосужилась, хотя бы из чистого и неприкрытого женского любопытства, поинтересоваться кому отдаю ценную находку.

– Здесь две карты. На имя Большакова Олега и Большаковой Ольги. Какая принадлежит вам? – Решила я хотя бы с помощью юмора вывернуть на проторенную дорожку.

В груди неприятно кольнуло. Женат. Конечно женат, дура. На что только рассчитывала? Такой красавчик даже холостым долго не проходил бы. И ведь как совпало – Олег и Ольга. Как зверски убитый князь и великая княгиня.

– Угадай…те, – в его словах не было и толики иронии.

– Боюсь, так сразу и не разобраться, – ответила я, мысленно приводя себя в чувство и раскрывая паспорт.

Одна из карт действительно принадлежала Большакову Олегу Игоревичу.

– Всё в порядке, – я вернула мужчине документ вместе с кошельком. – В следующий раз будьте внимательнее и с наступающим Новым годом!

– Боюсь, в этом нет острой необходимости, учитывая бдительность и добропорядочность наших продавцов, – он раскрыл портмоне и, достав оттуда несколько тысячных купюр, протянул их мне. – Это моя благодарность и небольшая премия к празднику. Вы не представляете, как меня выручили.

– Не нужно, – я отошла от ленты, чтобы он не мог засунуть мне деньги в руки или карман рабочей формы. – Действительно, не стоит.

– Ну же, Ирина, не отказывайтесь! Я говорю от чистого сердца! Если бы Оля узнала, что я потерял её карту, домой можно было бы не возвращаться…

– Да-да, – я бесцеремонно прервала поток его слов, – ваша супруга была бы очень расстроена.

– А? – В его глазах промелькнуло удивление, и он резко замолчал, будто бы тщательно обдумывая, сказанное мной и спустя несколько секунд принялся махать руками, – нет-нет-нет, Ольга моя сестра. Старшая, – подчеркнул он. – Привыкла, что она в семье главная, и порядки, установленные ей должны неукоснительно соблюдаться. Наши родители рано умерли, и ей пришлось взвалить на себя весь дом и меня до кучи на свои плечи. Оле часто приходиться уезжать по работе с командировками в разные города России, и она предпочитает, чтобы физическая карта была при ней, несмотря на установленное в смартфоне приложение, – Олег по-детски делился кусочком своей жизни.

Сестра? Конечно сестра! Я бросила взгляд на его правую ладонь и не увидела обручального кольца на безымянном пальце. Всё же, какая идиотка! Это не укрылось от Олега, и он вновь мне улыбнулся.

– Простите меня, я совершенно посторонний человек и вам должны быть не интересны мои проблемы…

– Нет-нет, я всё прекрасно понимаю, – поспешила я его заверить. – Будь у меня такая строгая старшая сестра, мне бы тоже не хотелось лишний раз её огорчать.

– Ольге предстоит важная поездка сразу после Нового года в Нижний Новгород, и она бы не преминула устроить мне жуткую выволочку, узнав, что братец посеял, – Олег показал пальцами кавычки, – её карту. Я многим ей обязан и мне было бы неприятно отпускать сестру на значимую встречу деловых партнёров в тревоге и злости. Поэтому и хочу отблагодарить вас.

– Не нужно. Правда. Я не возьму, – я замотала головой.

– Хорошо, – он сдался, убирая в кошелек деньги. – Не буду настаивать, – развернувшись, Олег направился вглубь торгового зала, а я с грустью смотрела ему вслед, мечтая побыть с этим обворожительным и сногсшибательным мужчиной ещё хотя бы несколько минут.

Вернулся он, неся в руках бутылку шампанского «MARTINI ASTI» и коробку конфет «Raffaello». Я, не говоря ни слова, пробила товар, но забирать его Олег не стал.

– Не хотите брать деньгами, примите хотя бы это. Не обижайте меня.

Мне не нашлось, что ответить, и, немного помявшись, я забрала подарок.

– Кстати, я работаю адвокатом, у меня собственная контора в центре города и если у вас возникнут какие-либо проблемы, буду только рад помочь.

– Боюсь, что у меня не возникнет необходимости…

– Знаете, как говорят, – перебил меня Олег, – от суммы и от тюрьмы… – Он помолчал, о чём-то задумавшись. – Всякое случается – склочные соседи, скандальные родственники… Уж я то знаю.

– Спасибо, – мои щёки снова начали краснеть. – Учту на будущее.

– К сожалению, у меня нет с собой визитки, но я продиктую свои контакты.

Когда одиннадцать цифр были забиты в память моего телефона, я не удержалась и нажала кнопку вызова, чтобы у Олега, хотя на время, остался мой номер, пока его сверху не накроет лавиной других входящих вызовов.

Звонить просто так и тем более навязываться ему я не планировала, но мою душу грела мысль, что среди знакомых и коллег по работе в телефонной книге есть контакт человека, который как в сказке сошёл со страниц модного журнала.

Новый год я встречала у Журавлёвых дома. Некогда Каримова Айсылу Раисовна вышла замуж за русского Алексея и родила ему двух очаровательных деток. Родители Аськи переехали на дачу, которая на самом деле представляла собой двухэтажный добротный дом из сруба и участок в двадцать соток, оставив квартиру для дочери и зятя, изредка лишь наведываясь, чтобы привезти соления, овощей и понянчиться с внуками.

Пока Лёха с детьми украшали ёлку, я с Аськой забаррикадировалась на кухне. Подруга открыла бутылку, специально охлаждённого, шампанского и предложила отметить уходящий год. Хрустально «дзынькнули» высокие бокалы и мы выпили по глотку обжигающего морозного напитка, что не укрылось от внимания Аськиного супруга.

– А мне, значит, пива нельзя, – сопел он по ту сторону закрытой двери.

– Лёшенька, ну не начинай, – проныла Айсылу голосом, которого я ни разу не слышала у неё – жалобно-просящим. – Мы закончим готовить и пойдём к детям, а ты можешь спокойно отдохнуть, – она подмигнула мне и беззвучно хихикнула.

– Ловлю на слове, – Лёха обижено дёрнул ещё раз ручку и вернулся к сыну и дочери.

– Ты не лиса, – отпивая шампанского, сказала я, – ты ЛИСИИИИИИИИЩЕЕЕЕ! – Подражая известному рекламному ролику, я раскинула руки в стороны.

Айсылу прыснула от смеха и ещё раз чокнулась своим бокалом со мной.

Я не стала делать из встречи с Олегом какую-либо тайну и пока нарезала аккуратными кубиками морковь и картофель для «Оливье», рассказала всё подруге.

– Что планируешь делать? – После второго бокала у Аськи заметно блестели глаза, а на щеках играл румянец.

На кухне стало до невыносимого душно, и мы открыли окно, запуская внутрь свежий колючий воздух. Пушистые махровые снежинки тут же начали залетать в небольшую щель и уже каплями воды оседали на подоконнике, от чего, спустя несколько минут образовалась небольшая лужица.

– Ничего, – я пожала плечами.

– Сама же говорила, что он хорош.

– И от слов своих не отказываюсь, да и вообще, кое-кто из нас замужем и ему не пристало обсуждать посторонних мужчин.

– Вот именно, что «кое-кто», – заметила Аська, подливая в мой бокал вина, – а должны быть обе.

– Должны быть – значит, будем, – я мечтательно подпёрла рукой подбородок и подняла глаза к потолку.

– Что? Даже не позвонишь?

– Нет. Я верю, что если это судьба, то она нас ещё сведёт. Рано или поздно.

– За счастье своё, Ирка, бороться надо, – буркнула Айсылу, но с расспросами больше не приставала.

Мы наскоро закончили готовить и позволили Лёшке насладиться компьютерным сражением, в котором его уже давно заждались друзья по онлайн игре. Проводив нас недовольным взглядом, он прихватил пачку чипсов и две банки пива и удалился в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Дети, уставшие за день от всех приготовлений и суеты, мирно сопели на диване в общей комнате, где мы и планировали поставить стол. Отнеся сына и дочь по своим кроваткам, Айсылу помогла мне с нарезками и, когда, всё уже было почти готово, мы заслуженно повалились перед телевизором, где традиционно Евгений Лукашин, отметив свою помолвку в бане, по ошибке друзей, в очередной раз попал в Ленинград[2].

Насмеявшись над нелепыми ситуациями и наплакавшись от песен на стихи Беллы Ахмадулиной, Марины Цветаевой, Владимира Киршона и Александра Кочеткова[3], мы переключили на ещё один любимый новогодний фильм «Иван Васильевич меняет профессию», который к нам присоединился смотреть и Лёшка.

На пушистой искусственной ели, внизу которой лежали самые настоящие еловые лапы, чей аромат переносил меня куда-то далеко в детство, где не было забот и проблем, где на спор лизали сосульки и качели и строили замки из липкого тяжёлого снега, мерно помигивала гирлянда, отражаясь в ярких пластиковых шарах. За окном уже вовсю взрывались первые петарды и шутихи, оглашая округу громким «ба-бах» и восторженными криками подвыпивших людей. А блики от разноцветных огней запущенных салютов, окрашивали комнату в зелёный, красный, синий, розовый цвет.

За полчаса до полуночи муж Аськи выдвинул в центр зала и разложил стол-книжку, а мы с подругой, сбивая друг друга с ног, едва сдерживая себя от хохота, крепко зажимая ладонями рот, принялись таскать из холодильника закуски, а после, обжигая пальцы, перекладывали из духовки томившуюся в тонких картофельных ломтиках курицу.

В очередной раз обжегшись, Айсылу не выдержала и схватилась пальцами за мочку уха, измазав себе щёку в жирном соусе, от вида чего, я просто покатилась со смеху. На кухню заглянул Лёшка, пригрозив, что если наше немереное веселье разбудит детей, то Новый год мы будет встречать у них в детской. Но увидев жену, не удержался и принялся хохотать сам, после чего в него метко полетели силиконовые лопатки и половник, запущенные горячей, во всех смыслах, Аськиной рукой.

Прослушав речь президента, мы наперебой принялись поздравлять друг друга, неуклюже чокаясь и заливая стол шампанским, пока главные часы страны с помощью музыкального барабана и колоколов отбивали двенадцать раз.

С последним ударом курантов на Спасской башне, когда мощно грянул вступительный аккорд гимна России, на мой телефон пришло сообщение: «С Новым годом, моя спасительница!».

Кровь прилила к лицу. Я так и стояла с телефоном в одной руке и бокалом в другой, не смея шевельнуться, ощущая как внутри, пышным цветком распускается это знакомое чувство, гонимое мной много лет прочь и, не решаясь, что-либо сказать. Первым моё замешательство заметил Лёшка, который тут же пихнул жену локтём в бок. Не произнеся ни слова, я медленно развернула экран телефона так, чтобы супруги смогли сами прочитать пришедшее «смс», а затем послышался счастливый взвизг Айсылу, и моя подруга зайчиком радостно заскакала по комнате.

– Тебе ещё нужны какие-то знаки? – Спросила она, подлетев ко мне и крепко сжимая в объятиях. – Даже не думай, Воронина, его упустить.

Олег позвонил третьего января, когда я, сбившись с ног, меняла ценники на уже неактуальных праздничных товарах, уменьшая их стоимость чуть ли не вдвое, в надежде, что кто-то запасливый прикупит новогодние аксессуары на будущий год.

– Могу я пригласить тебя на ужин? – Даже на расстоянии его голос заставлял мои ноги превратиться в подобие желе.

– Это свидание? – Стараясь не выдать своего волнения, спросила я.

– Если тебе угодно.

– Тогда я согласна. А когда?

– Сегодня.

– Так быстро?

– Думаешь, стоит ещё подождать?

– Не думаю, – я закусила нижнюю губу.

– В восемь удобно?

– Вполне.

– Тогда, жду. Адрес скину по «смс».

Стоило звонку закончиться, как меня накрыла волна паники и я принялась набирать Аське сообщения, то и дело промахиваясь пальцами мимо нужных букв.

«–Успокойся, выдохни! Сегодня ты будешь королевой», – ответила она.

Ленка по-свойски махнула рукой, услышав мою просьбу и пожелав хорошего вечера, загадочно подмигнула:

– Скажу наперёд, я не против быть твоей свидетельницей на свадьбе.

– Свидетельницей? – Я непонимающе уставилась на девушку.

– Да, знаешь, люди, когда немного повстречаются, решают жить вместе, а потом и пожениться. Иногда это порядок немного меняется, но суть едина, – Ленка, задумчиво глядя в потолок, накручивала локон на палец.

– С чего ты решила, что я иду на свидание? Я просто попросила меня подменить…

– Воронина, ты даже с температурой не всегда просишь тебя подменить и выходишь на смену, а значит, случилось что-то сверхважное.

– Спасибо за разъяснение, мисс Марпл.

Ленка откозыряла и вернулась к работе, а я поспешила в подсобку, чтобы переодеться.

Платье и туфли мне с барского плеча скинула Айсылу, с которой, у нас благо, был почти одинаковый размер, а подруга, родив двух прекрасных малышей, нисколько не поправилась, оставшись такой же стройной, поэтому с лёгкостью выгуливала даже старые наряды. Новое нижнее бельё, чёрное в кружевах, тоже отдала она. Глядя на шикарный дорогой комплект, мне было страшно к нему прикоснуться, не то чтобы помыслить надеть на себя.

Причёску и макияж делала Аськина знакомая, проработавшая несколько лет в одном из самых дорогих в городе салонов красоты, а сейчас, оформив индивидуальное предпринимательство, выезжала к клиентам на дом или принимала у себя. На маникюр я уже не успевала, поэтому, подравняв ногти пилочкой, выкрасила их в светло-розовый цвет, почти одного тона с пластиной.

Спустя четыре часа на меня из зеркала смотрел совсем другой человек, которого я видела впервые. Лёгкий естественный макияж не перегружал лицо, не кричал вульгарными красками, а чётко выверенными линиями подчёркивал мои серо-зелёные глаза. Полупрозрачный персиковый блеск на губах, делал их чуть больше и чувственнее, а светло-розовые румяна придавали бледной коже здоровый вид.

Завитые русые волосы, свободными локонами спадали на плечи, от чего даже я, пройдя всю процедуру с начала до конца, никогда бы не подумала, что это творение человеческих рук, а не дар природы.

Тёмно-синее платье футляр, плотно облегало фигуру, корректируя и подчёркивая все мои, пусть и не сильно выдающиеся достоинства. Лодочки в тон немного жали ноги, но это было откровенным пустяком по сравнению с тем, что ждало меня впереди. Положив туфли в пакет, чтобы переобуться уже дома у Олега, я вызвала такси по настоянию Аськи и уже спустя пятнадцать минут мялась у старой кирпичной многоэтажки. Мужчина жил на третьем этаже и довольно быстро открыл дверь подъезда, стоило мне только нажать кнопки на домофоне.

«Наверняка тоже волнуется», – промелькнуло у меня в голове, пока я, стараясь не задохнуться от распирающих изнутри чувств, поднималась по ступеням.

Двухкомнатная квартира буквально с порога заявляла о хорошем материальном достатке своих хозяев: свежий ремонт, практически новая мебель и техника. Олег действительно подготовился, ожидая меня. В самой большой комнате, рядом с мягким бежевым диваном, стоял круглый стол, сервированный салатами в аккуратных хрустальных вазочках, а на больших белых блюдах, украшенных чёрными бусинами маслин, тонкими ломтиками лимона и веточками укропа, были красиво разложены нарезка из сыра, колбасы и рыбы, канапе и тарталетки. Самый центр венчало металлическое ведёрко со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского. Такое я видела только в кино, поэтому, ошарашено смотрела по сторонам с открытым ртом, что не укрылось от внимания Олега.

– Что-то не так? – Он подошёл со спины и остановился в нескольких сантиметрах от меня. Настолько близко, что я через платье ощущала исходящее от него тепло. – Может, у тебя есть какие-то предпочтения? Я могу заказать доставку или… В холодильнике есть мороженое…

– Всё хорошо, – я повернулась к нему и тут же не сдержала восхищённого вздоха.

Олег держал в руках букет из тёмно-красных роз, перехваченный алой лентой. На бархатных мягких лепестках, источавших сладкий, как патока запах, драгоценными камнями, дрожали капли воды.

– Спасибо! – Я взяла цветы в руки, с удовольствием вдыхая чарующий насыщенный аромат. – Всё хорошо! Даже… не знаю, – слова застряли в горле, – для меня так никто ещё никогда не старался.

Это было правдой, и предательские слёзы, подступавшие к глазам, были тому свидетелями. Будь здесь Аська, она бы точно дала мне подзатыльник и отругала за малодушие и излишнюю искренность.

– Тогда прошу, – Олег галантно указал рукой на стол и осторожно высвободил букет из моих крепко сжатых ладоней, чтобы поставить его в вазу с водой.

С громких хлопком открылось шампанское, пролившись пышной пеной на светло-розовую скатерть из жаккарда с выбитыми на полотне бутонами. Стенки бокалов тут же запотели, наполнившись холодным искристым вином.

– Предлагаю выпить за её величество случай, – он приподнял фужер за тонкую ножку. – Если бы не это проказник, я бы никогда не смог познакомиться с тобой.

Тонкое стекло нашло друг друга в лёгком прикосновении, породив на свет нежный звон. Отпивая шампанское, я не спускала с мужчины взгляд, который, в свою очередь, тоже не отводил от меня глубоких, как два омута, глаз, цвета тёмно-зелёного мха. Слегка отросшие, каштановые волосы были небрежно уложены. Лицо гладко выбрито. Портрет сногсшибательного красавчика дополняли прямой нос и красиво очерченные губы. Кремовая рубашка, с закатанными до локтя рукавами и брюки синего цвета идеально подходили к моему образу. Олег был хорошо сложен, широкоплеч, а выступающие через кожу на руках вены, сводили меня с ума.

Я не помню, кто первый поставил бокал на стол, кто разорвал наш зрительный контакт, но будто почуяв мои мысли, мужчина рванулся вперёд, а спустя секунду я уже сидела на краю стола, задыхаясь от страстного поцелуя, которым Олег закрыл мне рот.

Зазвенела сдвигаемая посуда, что-то упало на пол, что-то разбилось. Платье задралось вверх, а крепкие мужские руки в неистовстве гладили мои ноги, утянутые в чулки в тон нижнему белью, пока я пыталась справиться с пуговицами на рубашке. Всё произошло настолько быстро и стремительно, что мне не хватило времени отругать себя за легкомыслие. Цепляясь пальцами за плечи Олега, я мечтала разорвать его спину от того желания, что наполняло меня. С каждой последующей минутой грозя перелиться через край.

В этом диком порыве, в том, что мы не стали тратить драгоценные минуты, чтобы избавиться от одежды, а накинулись друг на друга, как изголодавшиеся без еды туземцы, было что-то противоестественное, но от этого ещё больше кипела в венах кровь, заставляя меня стонать от каждого его проникновения.

Бешенный, как скачка на родео, секс, был не последним за этот вечер. Немного отдышавшись и придя в себя, мы перешли на кровать, где смогли часами предаваться ласкам, растягивая удовольствие как можно сильнее.

Уже под утро, в полудрёме, удобно пристроив голову на груди Олега, я заметила висящую на стене, напротив кровати, фотографию, на которой был запечатлен сам Олег и женщина, стоявшая рядом. Между ними едва прослеживалось сходство, хотя, общие черты, если присмотреться, можно было обнаружить. Она была высокой, чуть полнее его, с круглым лицом, на котором, как два яблочка выступали щёки. Волосы, едва доходившие до плеч, были осветлены до приятного золотистого блонда. Глубоко посаженные глаза были такие же карие, с золотистыми вкраплениями, что и у брата, во взгляде которых сочилось превосходство и желание власти, а тонкие длинные губы, изгибались в насмешливой улыбке. Весь её вид: уверенно расправленные плечи и гордо поднятая голова, буквально кричал о том, что она не привыкла проигрывать и никогда не отдаст то, что ей принадлежит. Чем больше я смотрела на женщину, тем хищнее становился её взгляд, и тем сильнее кривилась ухмылка, становясь зловещей и неприятной. По спине побежали мурашки. Миг и наваждение исчезло. На стене снова была простая фотография брата и сестры Большаковых. Конечно же, мне показалось. Или это свет торшера так сильно исказил изображение, отбрасывая тени на стекло.

– Это она? – Спросила я, тщательно исследуя снимок.

– Да. Это Ольга, моя сестра.

– Вы…разные…

– Я больше похож на маму, – он запнулся, – её… Олю, это всегда обижало.

– Вы были не очень дружны?

– Мы были… Слушай, раз у нас так всё далеко зашло и … – Олег сел упёршись руками в матрас позади себя и запрокинул голову вверх, – думаю, будет не честно, если я не расскажу.

Я устроилась рядом с ним, сложив ноги по-турецки:

– Всё так непросто?

Он медленно кивнул в ответ.

– Если считаешь нужным, то конечно, хотя, признаюсь, мне бы не хотелось, едва появившись в твоей жизни, становится участницей ваших семейных разногласий. Рано или поздно, вы всё равно найдёте общие точки для разговора и уладите любые проблемы.

– Я думаю, что это произойдёт очень нескоро… Если вообще произойдёт, – он невесело усмехнулся.

Набрав в грудь побольше воздуха, как перед погружением, Олег принялся рассказывать историю своей семьи.

– Прости меня, – Олег присел на край дивана и прижался губами к моему плечу. – Сам не знаю, что на меня нашло. Столько всего навалилось в последнее время. Голова просто кругом идёт.

– Снова она?

– Да, – в его зелёных, как сочная листва глазах, плескалась такого же цвета тоска. – Я предупреждал. Оля никогда не уступит ни шагу, потому что считает, что всё, на что она положила глаз, по праву должно принадлежать только ей. И этой суке невдомёк, что я живой человек, а не очередная игрушка.

– Может ей стоит найти мужчину? – Я зарылась пальцами в его густые волосы, нежно поглаживая кожу, чтобы успокоить. – С которым она будет счастлива. Тогда ей будет проще примириться и наконец-то отпустить тебя.

– Мужчину? – Олег фыркнул, – она выпивает любого досуха, как вампир. Использует и выбрасывает ненужную шкурку, чтобы взять в оборот следующего. У неё есть деньги, власть и влияние, она привыкла покупать, если не может договориться.

– Меня ей купить не получится. Я не уступлю. Обещаю.

– Правда? – Он хитро прищурился, пристально вглядываясь в моё лицо, ища подвох.

– Правда, – прошептала я, наклоняясь и ловя его тёплое дыхание.

Его губы накрыли мои, и мы провалилась в беспамятное блаженство.

[1] «Змейка» – жанр компьютерных игр, в которых игрок управляет «головой» растущей линии («змеи») и не должен позволять ей столкнуться с препятствиями, в том числе со своим «хвостом».

[2] Сцена из советского фильма «Ирония судьбы или с лёгким паром», 1975 г.

[3] Здесь имеются в виду следующие произведения:

Белла Ахмадулина «По улице моей»,

Марина Цветаева «Мне нравится, что Вы больны не мной»,

Владимир Киршон «Я спросил у ясеня»,

Александр Кочетков «Баллада о прокуренном вагоне».

Глава 8

Противный металлический скрип несмазанных петель, пробивал тонкую полупрозрачную кожу, вгрызался в кость свода черепа и разрывал мягкие ткани мозга, неистово терзая тельца нейронов. Вита поморщила нос и, оттолкнувшись правой ступнёй от земли, увеличила диапазон колебания качелей. На языке остро ощущался привкус падающих вниз ржавых хлопьев, и сколько бы она не пыталась, слюна не помогала его смыть в желудок до конца.

– Решила вспомнить детство? – Ехидный насмешливый голос нарушил вязкий, как янтарный мёд, послеполуденный зной.

– Не твоё дело, – огрызнулась девушка, поворачивая голову.

На неё смотрели чёрные бездонные глаза. Тёмная радужка пульсировала в такт неслышному ритму: растекаясь и сжимаясь подобно капле ртути, уродливо расплескавшись кляксой на белом яблоке. Из полуоткрытых губ, искривлённых в усмешке, виднелись острые как у пираньи мелкие зубы.

– Все вы одинаковы, – Нана сплюнула на песок детской площадки. – Чуть что, начинаете скулить, а как только протягивают руку помощи, тут же норовите цапнуть.

– Тебя-то цапнешь, – парировала Вита, с недоверием посматривая на собеседницу.

Нана ещё немного постояла, покачиваясь с носка на пятку, сверля колючими глазами фельдшера:

– Ладно, пошли, – она развернулась и направилась в сторону двухэтажного дома, по вытоптанной в траве узенькой тропинке, громко стуча тяжёлыми ботинками и поднимая в воздух облачка пыли.

Вите ничего не оставалось, как прихватить, стоявший у качелей рюкзак и последовать за ней. Потеряв вес, жалобно скрипнули железные суставы и доски, продолжая оглашать двор звуком неприятной завывающей скорби, от чего по коже девушки пробежал холодок.

Дом был старым. Построенным, примерно, в середине позапрошлого века и, скорее всего, принадлежал знатным купцам. Позже, при советской власти, аристократия была раскулачена, а в доме снесли парадное крыльцо, заделали проход и прорубили два входа с обратной стороны. Со временем общий коридор поделили кирпичной стеной, а от былой роскоши остались только красивые деревянные лестницы с широкими удобными перилами на резных столбиках.

Вита поднялась вслед за Наной на второй этаж по скрипучим ступеням и свернула в правое крыло, где в самом конце ютилась квартира за высокой двустворчатой дверью. В подъезде пахло рассохшимся деревом, старыми пожелтевшими газетами и смесью кошачьей и человеческой мочи. Жители дома так и не озаботились установкой домофона, поэтому, любой желающий мог зайти внутрь, чтобы справить нужду или побаловать себя алкоголем. Бутылки из-под пива были аккуратно сложены в картонную коробку под почтовыми ящиками на первом этаже. Там же валялись пустые упаковки от сухариков, вяленой рыбы, чешуя, скорее всего, от той же рыбы, и разбитое стекло.

Засунув руку в ворох складок и рюш на своём платье, Нана вытащила оттуда довольно увесистый большой серый ключ. Поворочав им несколько раз в утопленной замочной скважине, она дёрнула на себя потемневшую от времени фигурную латунную ручку и, одна из створок двери, с недовольным ворчанием открылась. Не дожидаясь Виты, девушка протопала внутрь первая, даже не обернувшись, чтобы проверить, следует ли гостья за ней.

Общий длинный коридор упирался в раздельный санузел и кладовку. Над самой дверью на голых проводах висела лампочка без плафона. Сбоку на стене, покрытый слоем грязи и пыли, притулился пожелтевший квадратик пластика, в середине которого, будто язвительно дразнясь, торчала вздёрнутая чёрная подожженная кнопка. Старые заляпанные обои, которые не меняли последние лет семьдесят, были местами оборваны и висели безвольными тонкими лоскутами.

Комнат было три. Зал и две спальни: ближняя поменьше и дальняя побольше. Нана остановилась у той, что находилась рядом со входом, но сейчас Вита была рада любому углу, где можно было поспать хотя бы несколько часов и помыться. Дверь комнаты открылась с помощью того же ключа, выпуская в полумрак коридора золотистый луч света, в котором тут же хороводом закружились пылинки.

– Разные, – будто предугадывая вопрос, сказала Нана. – Можешь не переживать, – девушка взмахнула рукой приглашая осмотреть апартаменты и посторонилась, пропуская фельдшера вперёд.

Вита облегчённо выдохнула. По крайней мере, ей не грозит вторжение незваных гостей и шагнула внутрь. Убранство комнаты было не то чтобы аскетичным, скорее убогим. На потолке висела всё такая же лампочка на голых проводах. У стены слева примостился низенький лакированный шкаф[1]. Жалкие остатки от наследия Советского Союза. Такие называли «гробами» и в изобилии коричневых оттенков были свалены в складском помещении больницы. Некоторые до сих пор бесцельно и бессистемно стояли в коридорах, копя в себе пыль, ворох вышедших из употребления старых бланков и журналов и печаль однотипных палат.

Из-за продукции венгерского производства выглядывал продавленный старый диван с лакированными, в цвет шкафу, подлокотниками. Старая обивка местами обтрепалась и вытерлась, покрывшись болезненными жёлтыми пятнами. О природе их происхождения Вита старалась не думать. У самого окна, рядом с некогда белой батарей, теперь сплошь покрытой потёками застывших ржавых слёз, пристроилась маленькая тумбочка на три ящика, средний из которых отсутствовал, темнея щербатым провалом.

В дальнем правом углу стоял письменный стол, покрытый, как пушистым ковром, слоем пыли. Рядом обреталась колченогая табуретка, завалившаяся на один бок. На пыльном стекле окна были начертаны непонятные знаки. Двойная рама была старой, деревянной, хранившей в себе остатки засунутых в щели серых кусочков ваты со следами бумажного скотча на пожелтевшей облупившейся краске. Из открытой маленькой форточки наверху в комнату проникал тёплый августовский день, с осторожностью касаясь серой в зацепках тюли, неровно обрезанной по батарею.

– Выгнала, значит, – Нана подошла к окну и, облизав кончик тоненького кукольного пальчика, провела им по подоконнику, собирая вместе с пылью и сигаретным пеплом, нежную нить паутины, дохлых мух и высохшее брюшко осы.

– Я плачу не за то, чтобы ты задавала вопросы.

– Верно, – черноглазая кивнула сама себе, посмотрела на мусор, прилипший к её пальцу, и засунула его в рот, с удовольствием облизав. – Перейдём к оплате.

Вита отвернулась, с трудом подавляя рвотный позыв и мысленно ругая себя за то, что напомнила о деньгах. Вряд ли бы Нана забыла о вознаграждении за свою услугу, но шанс на это оставался всегда. Кляня свою беспечность и длинный язык, девушка расстегнула внутренний карман рюкзака и достала оттуда несколько сложенных пополам и перетянутых канцелярской резинкой тысячных купюр.

– Это за первый месяц.

Нана ловко подцепила двумя пальцами протянутый свёрток и засунула его куда-то внутрь многослойного платья, даже не пересчитав деньги.

– Соседей не тревожь, – наставительным тоном, сказала она. – Постельного белья и полотенец нет. Разберёшься. На двери ванной висит график уборки и посещения. Впишешь себя. Продукты в холодильнике храни на отдельной полке, а лучше, – девушка обвела комнату взглядом, – купи небольшой себе в комнату, – Нана указала головой в сторону розетки рядом с диваном. – Так будет лучше. Всем. Учитывая твою диету.

– Спасибо, – Вита попыталась изобразить подобие улыбки, но вышла кривая гримаса, заметив которую Нана театрально закатила глаза.

– И вот ещё что, – она сделала паузу, глядя на новую жиличку, – помирись с хозяйкой. С ней безопаснее.

– Разберусь, – процедила сквозь зубы Виталина.

Черноглазая кивнула в ответ и вышла, оставив фельдшера обживаться на новом месте. Спустя минуту хлопнула входная дверь и всё стихло.

[1] Речь идёт о лакированном шкафе из шпона производства Венгрии, которые были популярны в СССР.

Глава 9

– Антон не говорил, что кураторы будут приходить к подопечным домой, – я стояла в проёме двери, перегораживая путь Нане. – И уж тем более, в такую рань.

Электронные часы на тумбочке показывали две минуты пятого утра. За окном вовсю светало, и солнечные лучи так и норовила пробраться внутрь квартиры через плотные тяжёлые шторы «блэкаут». Птицы, чирикая, приветствовали наступление нового дня, чей щебет изредка прерывал звук проезжающей мимо дома поливальной машины.

Меня разбудили сильные увесистые удары, наносимые входной двери. Подскочив на диване от неожиданности, я не сразу поняла, что происходит, решив, что это дурной сон и мне почудилось или соседи шумят, собираясь на работу или возвращаясь с ночной смены. Но когда дверь содрогнулась в очередной раз, первой мыслью пришедшей в голову было позвонить в полицию и вызвать наряд. Гостей я не ждала, а если бы что-то и случилось, Аська, Ленка и Олег позвонили бы по телефону. Телефон… Я заметалась на смятой простыни, пытаясь найти гаджет и переворачивая постель. Он обнаружился под подушкой. Но ни пропущенных вызовов, ни сообщений не было. В конце концов, глупое женское любопытство пересилило и я, как героиня плохого американского ужастика, пошла сама смотреть, что же происходит на лестничной площадке, вместо того, чтобы попытаться издавать как можно меньше шума, сидеть в дальнем углу и дожидаться прибытия помощи.

– Есть же телефон, – взъерошенная ото сна, с заспанным отекшим лицом и в мятой майке на голое тело, которое едва доходила до линии трусов, я представляла жалкое зрелище и сморщенный в брезгливости носик Наны, служил тому подтверждением, что доставляло мне, пусть небольшое, но удовольствие.

Если между нами и должна была вырасти непреодолимая стена неприязни, то пусть она будет обоюдной и прочной с обеих сторон.

– Антон Владимирович не вправе устанавливать порядок общения кураторов с подопечными. Был, – добавила она, сделав на этом слове акцент. – А уж тем более, сейчас, – она оттолкнула меня в сторону, и бесцеремонно прошла в комнату не разуваясь, позвякивая неизменными цепочками на тяжёлых ботинках и выказав тем самым своё пренебрежение.

«Как она только не сварилась в них?»

Будто прочитав мои мысли, Нана обожгла меня взглядом бездонных чёрных глаз, ощерив в улыбке, полный острых мелких зубов рот и тут же, как ни в чём не бывало, придала лицу ничего не выражающий вид.

– Сегодня нужно доставить одну важную вещь.

– Это не может потерпеть? Послезавтра я…

– Нет, – она прохаживалась по комнате, разглядывая скудную обстановку, сцепив за спиной руки в замок. – Это очень важно и не требует отлагательств.

– Пошлите кого-нибудь другого…

– Учите меня работать? – Нана недобро усмехнулась, – не стоит, поверьте.

– А если я не хочу? Не поеду, – я плюхнулась на диван, жалобно скрипнувший пружинами. – Отказываюсь. И вообще, я ужасно хочу спать, а после обеда мне выходить на смену в магазин.

– Именно по этой причине мой визит столь ранний. Вы всё успеете, если поторопитесь.

– Я. Не. Согласна. Неужели не понятно?

– Но вы самолично приняли на себя выполнение всех необходимых обязательств, – глаза Наны недобро блеснули. – И подпись имеется.

В её руках, будто из воздуха, появился лист бумаги, которым она, как приманкой, помахала передо мной. Не нужно было подходить ближе и пытаться удостовериться в подлинности. Даже со своего места я сразу узнала свой почерк и красную кляксу засохшей крови.

– Откуда?.. Как она?...

– Не имеет значения. А условия вы знаете. Хотите уйти – ищите замену. Нет? Придётся выполнять все порученные дела, иначе… – Нана скорчила страдальческую гримасу, – наказание последует быстрее, чем вы сумеете обдумать все варианты последствий.

– Угрожаешь? – Я отбросила все церемонии, перестав разыгрывать с мелкой надоедливой девчонкой сцену общения двух аристократок.

– Ни в коем случае, просто напоминаю, что мы здесь не дурацкие фокусы показываем, а ведём, прошу заметить, – она подняла вверх указательный палец, – законную и вполне легальную трудовую деятельность. Странно, что Антон Владимирович не соизволил рассказать об обратной стороне должности, которую, как старую кожу, сбросил со своих плеч на ваши.

– Он говорил о контракте. Я ничего такого не подписывала.

– Видимо, ваш друг немного опустил детали.

Я скрипнула зубами от злости, но ничего больше говорить не стала. Это было в стиле Гордеева, который, в очередной раз, устроил мне подлянку, удачно втёршись в доверие. Мы не разговаривали почти две недели, и я не была уверенна, что он возьмёт трубку, увидев, кто ему звонит. Туше, дорогая. Скорее всего, Антон успел за это время сменить номер, а с ним выбросил в дальний ящик всё, что было связано с его прежним местом работы и мной. Задвинув его вместе с содержимым в самый дальний угол, забросав сверху для надёжности разношёрстным старым пыльным хламом.

– Что от меня требуется?

Нана удовлетворительно кивнула:

– Из нас выйдет отличная команда, если вы перестанете артачиться и играть в крутую героиню. Жизнь – не то же самое, что кино. Сильным не стараются подчиниться, сильных пытаются сломать.

Её слова напомнили мне разговор с Олей Костюк и напыщенные тирады Гордеева:

«Система бы тебя сломала, перемолола и выплюнула бесформенным комком».

– Куда и что я должна отвезти?

– Правильнее: откуда забрать и кому доставить? – Нана упивалась властью, которую имела надо мной и не скрывала злорадства. – Тут вся необходимая информация, – она протянула мне вырванный из тетради лист в клетку, исписанный широким размашистым почерком. – Надеюсь, что в будущем у нас больше не возникнет недопониманий, – сверкнув улыбкой пираньи, она прошагала в коридор. – Не забудьте сообщить кодовое слово, – остановившись на пороге, добавила Нана, – его знает только конечный получатель. Чтобы я была уверенна, что вы исполнили всё ровно так, как и требовалось, – девчонка постучала короткими ноготками по стене и с мерзким хихиканьем захлопнула за собой дверь, оставив меня эмоционально досуха выжатой.

Я и раньше замечала, что после посещений куратора чувствовала себя не очень хорошо: ни с того ни с сего начиналась мигрень, кружилась голова, иногда даже тошнило, но упорно списывала это на усталость и жару. Но теперь, мне не казалось это обычным совпадением. Зеленоволосый монстр питался мной, отпивая по чуть-чуть, чтобы я смогла восстановиться до следующего её прихода. Значит визиты Наны были действительно неслучайны. Или мне всё это кажется, и я просто схожу с ума? Я с усилием потёрла ладонями лицо, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями.

Это всё чушь! Чушь! Чушь собачья! Ира! Ты дипломированный юрист, чтобы верить в упырей и ведьм! На этом свете есть множество ужасных вещей: алчность, гордыня, корысть, гнев, зависть. Плоды деяний людей, подточенных этими греховными чувствами, как молодая слива паршой, ты сама видела в альбомах, кропотливо собранным преподавателем криминалистики за время его службы в милиции. Всего остального не существует. Природа людей так построена, что им просто необходимо перекладывать, ответственность за необъяснимые вещи и собственные ошибки на выдуманных инфернальных существ и богов, а затем задабривать их, чтобы они смилостивились над родом человеческим и перестали испытывать его, насылая бедствия и смерть.

Антон мастерски запудрил мне голову бредовой мистификацией, медиумами, гадалками и повитухами, а я теперь мучилась от глупых мыслей, так некстати и навязчиво преследовавших последнее время. Интересно, насколько сильно он сам во всё это верил? Или не хуже меня стал жертвой умелой манипуляции профессиональных психологов?

Я вспомнила, что и в присутствии Гордеева мне тоже было как-то неуютно и не по себе, но сразу же пнула пролезшую в образовавшуюся брешь чушь, постаравшись отвлечься и подумать о действительно важных вещах.

На успевшем изрядно помяться тетрадном листе, который я комкала в пальцах, было написано два адреса. Первое указанное место находилось в соседнем городке, в котором жила и работала моя бывшая одногруппница Оля Костюк. Второе минутах в двадцати от моего дома. Очерёдность посещения была понятна. Зайдя в интернет, я погуглила расписание автобусов, как оказалось, уходивших каждый час с шести утра и к моей несказанной радости успевала на самый первый рейс.

Подумав, не вызвать ли такси, я быстро отмела эту идею и решила идти пешком. До автовокзала было не больше получаса ходьбы и по времени получалось идеально уложиться в срок. Наскоро одевшись и собрав с собой небольшой перекус, я положила бумажку с адресом во внутренний карман рюкзака и вышла из квартиры.

Ранее утро встретило приятной прохладой, несмотря на то, что день обещал быть жарким и душным. Прогноз погоды передавал долгожданные грозы и сильный ливень, но они упорно обходили наш городок стороной, проливаясь живительной влагой где-то на границе с другими населёнными пунктами, не дотерпев совсем немного.

Выйдя со двора, я перебежала дорогу и двинулась по направлению к автовокзалу по пыльной, горячей от солнца, обочине. Сзади загромыхала поливальная машина, умывающая улицы как заботливый родитель и спустя несколько минут медленно проползла мимо, окатив меня веером из ледяных брызг и недовольно пыхтя от того, что я помешала хорошенько пройтись по крохотному участку дороги, не дав вымыть с него капризный сонный песок.

Показав язык удаляющемуся ярко-оранжевому боку, я подключила к телефону наушники, запустила плейлист и, подставив лицо горячим лучам, пошла навстречу солнцу, под знакомый с детства мотив:

Вижу голубеющую даль

Нарушать такую просто жаль

Жаль, что ты её не видишь

Путь наш труден и далёк

Мой "Фантом" несётся на восток[1]

Среди бойких и шумных тёток и бабулек, натолкавшихся в автобус, я и ещё две девочки подростка выглядели до умиления несуразно. Не сговариваясь, мы втроём заняли сиденья в самом конце салона у заднего стекла, а со стороны казалось, что нас, как проштрафившихся отправили на галерку, подальше от масляного запаха вокзальных пирожков и душной сладковатой туалетной воды, едва маскирующей неотвратный старческий дух.

Подружки, сбившись вместе, сели справа, я же, сохраняя негласный нейтралитет, уткнулась в левый угол, оставив между нами нетронутыми два места, в надежде, что их никто не займёт. Никто не занял.

Перед самой отправкой в автобус с трудом поднялся пожилой мужчина, опираясь на крепкую старую трость. Окинув взглядом салон, он встретился со мной глазами и будто прочитав немую просьбу, с кряхтением опустился рядом с полноватой женщиной в аляповатом цветастом платье, на голове которой восседала соломенного цвета шляпа с большими полями. Тяжело дыша, она обмахивала себя, сложенной в несколько раз бесплатной газетой, которую раскидывали в городе по почтовым ящикам каждую неделю, и пунцовела от нагнетаемой духоты.

В памяти некстати всплыла сцена из просмотренного несколько лет назад российского фильма, в котором главная героиня мечтала выйти замуж обязательно в белой шляпе. И, как ни странно, ей это удалось, несмотря на кратковременный и несчастливый брак, разбивший все её наивные детские представления о мире[2].

Меня одолевало чувство дежавю. Два месяца назад, таким же жарким летним днём я ехала в автобусе с другого конца города, чтобы совершить одну из возможных ошибок в человеческой жизни, от которой меня практически спас Гордеев, ввязав в очередную авантюру, куда хуже той, в которую я планировала влезть самостоятельно.

Сквозь пыльное стекло припекало шею и я начала жалеть о своём опрометчивом поступке сесть в самом хвосте. Но стоило автобусу развернуться и выехать на трассу, как солнце оказалось с другой стороны, и я облегчённо выдохнула, не позавидовав тем, кто попадал под прямые обжигающие лучи. Ворвавшийся через открытые в крыше люки, сквознячок, гулял по салону, разнося с собой запах отработанного топлива и варёных яиц, которые кто-то из пассажиров взял с собой.

Дорога до города, где жила Костюк, была прямая, без лишних поворотов и занимала почти час. Последний раз я была там, когда мы ещё учились в универе, и по приглашению одногруппницы приезжала с ночёвкой на новогодние праздники. Родители Ольки были торгашами и часто отсутствовали дома, по причине чего, большую часть времени, она была предоставлена сама себе. В очередном рейсе, перед самым Новым годом, из-за поломки машины они не успели вернуться назад, и остались у родственников в Тульской области, наказав дочери вести себя прилично, не устраивать в квартире никаких сборищ и готовиться к предстоящей сессии. Положа руку на сердце, можно было смело утверждать, что ни её мать, ни её отец не сильно бы расстроились, узнав, что их единственная и ненаглядная дочь завалила экзамены. Выбранную Олькой профессию они не одобряли и были весьма недовольны, что именно их ребёнок решил связать свою жизнь с работой в правоохранительных органах. Но Олька не меньше меня горела идеей и желанием сделать мир лучше и чище от преступников и планировала начать хотя бы со своей малой родины, пропуская мимо ушей все бесконечно читаемые нравоучения.

Погулять по городу у нас не получилось из-за сильного снегопада и поднявшегося ветра, от порывов которого перехватывало дыхание.

– У нас тут и смотреть по правде не на что, – простодушно делилась одногруппница. – Одним словом, мрак.

Приготовив крабовый салат и прихватив несколько бутылок шампанского, мы пошли отмечать Новый год к Олькиной подруге детства, которая, не в пример Костюк, жила в частном доме и могла позволить себе собрать в его стенах целую толпу.

Шумная компания молодых людей быстро нам наскучила. Один из парней, положивших глаз на Ольку, нисколько не стесняясь, принялся грязно лапать одногруппницу, которая недолго думая, зарядила ему промеж ног, участливо похлопав по плечу, пока тот, согнувшись в три погибели, пытался вернуть утерянное от боли зрение. Ксеня, так звали ту самую подругу детства, тут же вышвырнула нахала за дверь, обругав его самыми последними словами и долго извинялась за своего приятеля. Но настроение было испорчено, и нам ничего не осталось, как пойти домой. Вернувшись в квартиру, мы от души наелись «Оливье», запивая его персиковым соком. Посмотрели, идущий по одному из федеральных каналов концерт. И с чистой совестью ушли спать. Не забыв отчитаться перед родителями Костюк.

Зато вечером первого января нас с комфортом довезли до дискотеки в местном Доме культуры Олькины приятели, подрулившие к самому её подъезду на белой иномарке, название которой напрочь вылетело у меня из головы. По такому случаю, одногруппница приодела меня в коротенькую черную курточку с пушистым отворотом на капюшоне, а сама нарядилась в едва прикрывающую поясницу шубку из серого, с голубым отливом, меха.

– Не в пуховике же твоём идти. Мрак, – закатив, густо подведённые чёрным карандашом глаза, выговаривала она.

Вот и сейчас, смотря, как бегут в обратную сторону деревья в посадках у трассы, я подумывала, не написать ли Ольке, чтобы та помогла найти нужный адрес. Вряд ли я заблужусь в её маленьком городе, но с Костюк будет куда сподручнее и быстрее.

Палец нерешительно завис над экраном телефона. С другой стороны, кто я ей такая, чтобы бросать свои дела и работу и помогать бывшей одногруппнице, с которой последний раз виделась на той самой встрече выпускников?

Часы показывали без двадцати минут семь. Она уже, скорее всего, проснулась и собирается на работу. Вряд ли моё сообщение станет помехой её сладкому сну. Совсем скоро автобус прибудет на вокзал, а дальше? Я ещё раз бросила взгляд на мелькавшие за окном берёзы. Просить помощи было не в моём стиле. Мне было всегда неловко своими глупыми просьбами отвлекать людей от собственных дел и занятий и не хотелось становиться им в тягость, пока они тратили время, чтобы оказать мне ту или иную услугу.

Палец дрогнул, отодвигаясь в сторону. Но если подумать, не так уж и часто я кого-то тревожу, тем более прошу помощи и сегодня один из тех случаев, когда обойтись своими силами можно, но это повлечёт за собой определённые неприятности. А что если я не смогу найти нужную улицу? Опоздаю на обратный автобус? Не успею вернуться к началу смены? Даже, если Олька меня отругает, пусть это будет её праведный гнев, в не выговор Тамары Алексеевны.

Быстрым движением, чтобы не передумать, я сняла блокировку с экрана и открыла мессенджер.

«Привет! Как дела? Есть разговор».

[1] «Фантом» – советская песня на тему Вьетнамской войны. Автор строк неизвестен. В 1996 году была исполнена группой «Чиж & Co».

[2] Речь идёт о фильме «Дом дураков», 2002 года.

Глава 10

Ольку на вокзале я ждала почти до одиннадцати часов, пока она утрясала рабочие моменты и искала повода ненадолго отлучиться со службы. На моё сообщение Костюк ответила почти сразу и пообещала забрать меня, как только выдастся свободная минутка. Устроившись на жёстком металлическом стуле, дырявом как дуршлаг, в надежде, что сидеть на нём придётся недолго, я попыталась максимально скоротать время, передвигая кубики в мобильной игре, а после того, как в глазах уже начало рябить, открыла загруженную в приложении книгу.

Ненавязчивый роман о студентке, которую преследовал тайный поклонник, присылая букеты с чётным числом цветов[1], быстро утянул меня в мир подростковой наивной любви, заставив напрочь забыть о часах и самой цели приезда. Гомон людских голосов, сливаясь в единую какофонию, служил отличным фоном, чтобы полностью погрузиться в историю, исследуя альтернативную реальность через её персонажей. Условные гармония и спокойствие были нарушены ровно в тот момент, когда рядом со мной присела молодая мамочка с маленьких сыном. Капризный, непослушный, своенравный малыш лет пяти, вопил на весь вокзал, норовясь убежать от своей родительницы, пинал ножками опоры стульев и бесперебойно плевался, колотя сжатыми кулачками по груди и рукам матери, которая, смеясь, пыталась ласково его угомонить.

Я любила детей и они сами с удовольствием шли ко мне поиграть, но избалованность отдельных из них поражала до немыслимости. Больше, только равнодушие со стороны женщин, которые произвели се чуда на свет и отказывались участвовать в их воспитании, считая, что ограничения и запреты только нарушат психику их чад, абсолютно наплевав на моральное состояние окружающих людей. Не став устраивать нравоучения и упрекать молодую мамашу в неумении справляться с детьми, я молча поднялась со своего места и направилась в центр здания, разминая по пути, успевшую затечь спину.

Свободных стульев больше не было и, чтобы не мешать прибывшим и уезжающим людям, которые одной большой массой курсировали по вокзалу, толкая друг друга сумками и выкрикивая нелицеприятные оскорбления, я пристроилась в углу рядом с кофейным автоматом, облокотившись спиной на стену. Читать так было ужасно неудобно. Грустно вздохнув, я засунула телефон в карман и принялась изучать пассажиров. Кто-то спал, уронив голову на большие походные рюкзаки и туристические баулы, в ожидании своего автобуса. Кто-то сидел уткнувшись в смартфон или книгу, только не электронную, а самую, что ни на есть, бумажную. Дети носились вокруг уставших и злых родителей, играли в прятки и виртуозно исполняли лучшие композиции на нервах отцов и матерей, только сильнее раззадориваясь при попытке старших их успокоить.

В животе противно тянуло. Хотелось есть. Свой небольшой перекус, который я брала из дома, закончился, не успев начаться. Поискав глазами что-нибудь приемлемое, чтобы утолить голод, я отметила палатку с курицей гриль на улице, рядом с которой притулился автомат с шоколадными батончиками и газировкой. Его витрина была повёрнута в сторону здания так, чтобы солнце, совершая свой ежедневный променад, не попадало на товар и не могло его испортить.

Внутри вокзала был только небольшой павильончик с надписью «Буфет», да высоченная бандура около меня, предлагающая, судя по имеющейся яркой наклейке, кофе на самый изощрённый гурманский вкус и выдавая по любому запросу одинаковую мутную кисловатую бурду. За неимением выбора, я купила стакан чёрного чая и чебурек, вернувшись назад к своему вынужденному месту ожидания.

Будто назло, лепёшка оказалась очень жирной, быстро пропитав бумажную салфетку маслом. Холодное тесто было жёстким, а в начинку не пожалели положить жареного лука и соли. С трудом прожевав несколько кусков и запив всё это светлым, едва подслащенным чаем, я без сожаления вылила остатки в клумбу с бархатцами у самого входа и скормила половину мясного пирожка местной дворняге, заглотившей угощение в считанные секунды.

В кармане зазвонил телефон и я, чертыхаясь, поспешила вытереть остатками салфетки сальные пальцы.

– Ты там уснула что ли? – Смеющийся голос Ольки послышался из динамика.

– Ещё нет, но помереть от скуки есть все шансы.

– Через две минуты буду.

Она не обманула и вскоре на парковке перед вокзалом остановилась терракотовая «Веста».

– Прыгай, давай, у меня мало времени, – крикнула Костюк из открытого окна пассажирской двери.

Упрашивать меня долго не пришлось. Нырнув в прохладный салон с климат-контролем, я едва успела пристегнуться, прежде чем хэтчбек рванул со стоянки, резанув по ушам взвизгнувшими шинами.

– Лихо ты, – я засмеялась, провожая взглядом недовольные лица прохожих.

– Работа такая, – махнула рукой Оля.

Выглядела она куда лучше, чем я запомнила её на вечере встреч. Тёмно-синяя форма оттеняла голубые глаза, делая их цвет насыщеннее и ярче. Каштановые прямые волосы были собраны в хвост на затылке. Весь макияж состоял из слегка подкрашенных ресниц и небольшого слоя пудры. А вот румянец, нежными бутонами распустившийся на щеках, был самый настоящий. Да и вся Олька просто светилась, улыбаясь чему-то своему, пока мы покидали окраину города.

– Есть хочешь?

– Нет, – соврала я, украдкой поглядывая на время в телефоне.

– Хорошо, – она подъехала к небольшому магазинчику, спрятавшемуся в тени высоких пушистых елей и остановилась, заглушив мотор. – Тогда слушаю тебя. Извини, что вот так, – бывшая одногруппница обвела руками салон, – на работу могут дёрнуть в любую минуту.

– Понимаю.

– А вообще, ты меня удивила. Правда. Никогда бы не подумала, что встретимся спустя столько лет… – Костюк замолчала, прикусив нижнюю губу и задумчиво смотря куда-то в сторону города. – Уж от кого, от кого…

– Если честно, для меня сегодняшняя поездка не меньший сюрприз, – не подумав, ляпнула я, поймав на себе удивлённый взгляд Ольки. – Долго объяснять, – я провела рукой по волосам, пытаясь казаться спокойнее, чем было на самом деле. – Просто помоги мне найти один адрес.

– Всего-то, – она закатила глаза, – в нашем городе на две с половиной улицы сложно заблудиться. Ты прекрасно бы и сама справилась.

– Повидать тебя я тоже хотела.

– Ну да, – она не поверила мне, но тактично не подала вида и спорить не стала. – Говори адрес. Покажу и даже довезу.

Я достала из кармашка рюкзака лист бумаги, полученный от Наны.

– Улица Симонова, дом десять…

Улыбка на лице Ольки в миг оплыла как свечной воск, уродливо скомкавшись и превратившись в кривой овал. Казалось, она сама до конца не могла решить, стоит ли показать истинные эмоции или попытаться сохранить невозмутимый вид. Уголки губ несколько раз нервно дёрнулись и, в конце концов, бывшая одногруппница сдалась. В машине повисла тягостная тишина, а Костюк смотрела на меня так, будто видела в первый раз.

– Только не говори, что такой в вашем городе нет, и никогда не было, – хохотнула я, пытаясь разрядить обстановку.

Олька потянулась к бардачку и достала из него запечатанную пачку тонких сигарет. Резким движением сорвала защитную ленту и, откинув крышку, выдернула верхний клапан из фольгированной бумаги.

– Ты долго будешь молчать?

Бывшая одногруппница вытащила из пачки сигарету и крепко зажала её между пальцев.

– А тебе какой интерес до этого места?

– Попросили забрать одну вещь, – осторожно ответила я, следя за реакцией Оли.

– Не лезла бы ты туда.

– С чего бы вдруг?

– Нехорошее там место, Ир, – её голос из звонкого и мелодичного превратился в скрипящий низкий хрип, будто бы ей приходилось придавать неимоверные усилия, чтобы протолкнуть слова наружу. – Возвращайся домой. Скажи, что дверь никто не открыл. И забудь обо всём. А лучше, держись подальше от того, кто тебя сюда направил, – Олька нервно крутила сигарету, не замечая, как крупицы табака падают ей на юбку.

Если бы она только знала, как мне хотелось поступить именно так. Приехать домой, позвонить на работу и соврать, что заболела, залезть под одеяло и притвориться, что меня нет в квартире.

И пусть бездушная черноглазая Нана сколько угодно колотит в закрытую дверь и хоть целыми сутками караулит в подъезде. Рано или поздно ей надоест и она уйдёт сама. А не уйдёт, я позвоню в полицию и заявлю, что меня преследует чокнутая наркоманка. Даже если в её действиях не найдут злого умысла, никто не отменял задержания на двое суток до выяснения обстоятельств. А за это время можно придумать, как поступить дальше. Можно покинуть город… даже страну…

Несмотря на моё хвастовство перед Аськой, я так и не научилась тратить деньги, откладывая почти всё в подарочный конверт, преподнесённый мне кем-то на день рождения и пряча его во внутреннем кармане белого пуховика, купленного лет десять назад и надетого один раз в магазине во время примерки, чтобы поселить его в своём шкафу и превратить в забытую тень. Приобретён он был в порыве того самого эмоционального всплеска, когда наслушавшись умных речей подруги, я твёрдо решила начать жизнь с нового листа и кардинально менять свои привычки. А носить мне было его страшно из-за маркости и жалко из-за той суммы денег, которую я за него отдала и которая напоминала о себе ярко-жёлтым ценником, сохранившимся на ярлычке.

Средства для побега у меня имелись. Осталось только собраться с духом и рискнуть. С мамой, Олегом, Аськой и Ленкой я обязательно объяснюсь. Позже. Когда уляжется бешеный стук сердца и пульс придёт в норму. Когда я смогу убедиться, что влиятельный картель гадалок и медиумов не собирается посылать по моему следу ищеек, чтобы вернуть назад и заставить платить по счетам.

Конечно же, это были всего лишь глупые мысли, которые «на репите» крутились в голове, а я, собственноручно, разгоняла их до размеров паранойи, тянущей по сюжету на многосерийный блокбастер. Но мне не нравилась Нана. А каждая очередная встреча вызывала по отношению к куратору только большее отторжение. С психами нельзя спорить. Это факт. Закавыка была в том, что черноглазая не была больной. От неё веяло опасностью, которая расходилась в разные стороны осязаемыми упругими волнами. И она не упустит шанса устроить для меня какую-нибудь персональную гадость за невыполненное задание. И это пугало сильнее, чем дурная слава какого-то здания и поход к нему.

– Цыганский это дом. Дурной. Проклятый. Наши его сторонятся, а если мимо идут, то плюют через левое плечо и крестятся от греха подальше. Чтобы никакая хворь и мерзость не смогли следом увязаться, – медленно, чётко проговаривая каждое слово, продолжила Оля.

– Всего-то? – Я бравировала, насколько было возможно, ощущая, как внизу живота скручивается ледяной узел, а по коже бегут мурашки. – Думаю, у меня с «ромалами» получится договориться. В детстве смотрела кино про Будулая, как его… – Я потёрла наморщенный лоб, силясь вспомнить название, - «Табор уходит в небо»[2]. Вот. А ещё с мамой как-то «Кармелиту»[3]…

– Ир, я серьёзно, – оборвала меня Олька. – Ты можешь хотя бы иногда не воспринимать такие вещи с позиции дурацкой иронии?

– Это выглядит, как дурацкая ирония и звучит как дурацкая ирония и пока я не пойму от чего тебя так перекосило при одном упоминании о каком-то доме, другой реакции можешь не ждать.

– Можно обойтись без объяснений?

В ответ я лишь качнула головой.

– С тобой или без тебя, мне нужно попасть по этому адресу и к трём часам дня быть в своём родном городе. В лучшем случае, – я тяжело вздохнула.

– Тогда я тоже хочу знать, на кой ляд тебе сдался этот дом. Думаю, что будет справедливо.

Мне ничего не оставалось делать, как согласиться и пока Олька собиралась с мыслями, я пыталась просчитать, что можно рассказать Костюк, а о чём лучше промолчать.

– Ну ладно, – она скомкала в пальцах наполовину выпотрошенную сигарету и кинула её в пепельницу, чтобы тут же достать из пачки новую. – Слушай, не перебивай и не задавай вопросов. – Костюк щёлкнула зажигалкой и, прикурив, сделала долгую затяжку. – Расскажу всё, что знаю, а верить или нет – твоё дело. Но лучше всего…

– Без вариантов.

Я рассматривала через окно пушистые ветви елей, покрытые сине-зелёными иголками. Могучие, высокие, крепкие деревья, как стражи, охраняли в своей тени небольшой торговый павильончик, на котором красовалась разноцветная вывеска. На бросающейся в глаза яркой доске, большими скачущими буквами вилась надпись: «УЛЫБКА». Ниже шёл перечень оказываемых услуг:

- оформление свадеб, праздников и других торжеств;

- воздушные шары (простые и фигурные);

- ленты;

- цветочные композиции;

- аксессуары в продаже и на прокат;

- мыло ручной работы;

- услуги фотографа.

Сдерживая, рвущуюся мечтательную улыбку, я опустила голову, ловя своё отражение в зеркале бокового вида, которое показывало маленький фрагмент лица и плечо. Настанет время, когда я смогу войти в подобный магазинчик, чтобы оформить заказ на свадебный букет, кольца и ленты для машины и договориться о съемке с оператором. Подберу цвета для декорирования зала и обсужу с кондитером оформление торта и количество ярусов. Это будет наша свадьба, но больше всего моя. И сидя рядом с любимым человеком во главе стола, я смогу гордо посмотреть матери в лицо, доказав тем самым, что все сказанные в мой адрес слова и «пророчества» всего лишь нездоровые фантазии воспалённого мозга. А её дочь заслужено получила причитающийся кусок счастья, который никто не в силах больше отобрать.

– Моя мама была классе в четвёртом, когда это случилось. Прошло лет сорок, а может и больше. Но забыть этого уже не сможет никто, – пока я предавалась своим мыслям, Олька успела докурить сигарету до половины. – Табор остановился на окраине города. Летом. То ли, чтобы пополнить запасы, то ли, чтобы увести с собой маленьких детей, – она грустно улыбнулась, – так думали. Да и родители стращали, как могли, рассказывая всякие небылицы, чтобы отвадить вездесущих мальчишек от чужаков. Только всё одно – не уследили. Рада была дочерью одного из цыган, приходившемуся барону седьмой водой на киселе. И живя она в городе, а не кочуя с бесхитростным скарбом по деревням и весям, то смогла бы очаровать добрых два, а то и три десятка парней. В отличие от своего смуглого, темноволосого и черноглазого отца, у девушки была золотистая, будто едва тронутая солнцем, кожа, длинные вьющиеся тёмно-русые волосы и зелёные, с ярким жёлтым ободком вокруг зрачка, глаза. Барон, не будь дураком, тоже запрещал своим посещать город без надобности. Но любопытные девушки не удержались и сбежали вечером, как раз на выходной, когда в парке собиралась на танцы молодежь. Вася заприметил её сразу же. Статная, фигуристая, с огромными глазищами и белоснежной улыбкой, Рада без каких либо усилий пленила сердце юноши. Да так сильно, что он, не раздумывая, привёл её к себе домой уже через два дня, объявив родителям о своём решении жениться. Отец и мать, трудящиеся на местном заводе, схватились за сердце и попытались вразумить несмышлёное дитя. Но куда уж там. Семнадцать лет. Гормоны. Пылкие чувства и украдкие поцелуи в тёмном подъезде. Отец Рады рвал и метал, барон грозился выгнать взашей заблудшую девицу. Но последней каплей стала простынь, кинутая цыганкой прямо в лицо родителю с ясным доказательством того, что она, не откладывая в долгий ящик, распрощалась с собственной честью.

– Похоже на пересказ очередной мелодрамы, – усмехнулась я.

– Просила – не перебивай, – Олька недовольно сдвинула брови. – Иначе до вечера не управимся.

Я жестом показала закрывающуюся на губах молнию и замолчала.

– Разразился лютый скандал. Никто из семей не хотел примириться с выбором собственного ребёнка, считая такой союз позорящим обе стороны. Но Вася слышать ничего не хотел. И пригрозив, что если Рада не будет принята в их доме, то уйдёт в след за ней, куда бы не лежал путь роковой красавицы, добился того, что мать с отцом пошли на попятную. Не забывая подчёркнуто пренебрежительно относиться к будущей невестке. Тянулись месяцы. Уйдя с головой в семейную жизнь, Вася провалил вступительные экзамены и устроился на работу грузчиком. На удивление его родителей, дальняя родственница цыганского барона тоже не сидела сложа руки, подрядившись уборщицей сразу в нескольких домах, где о девушке, к вящему неудовольствию, отзывались очень положительно, что никак не складывалось с образом кочевого народа, который, по мнению отца и матери юноши, мог промышлять только разбоем.

Олька затушила сигарету в пепельнице, с силой придавив окурок пальцем и, закрыв крышку, вернула её на место.

– Вася попал в осенний призыв на конец октября. К тому моменту, его родители почти смирились с выбором сына. А цыганский табор так и продолжал стоять на окраине городе, где поседевший от горя отец, надеялся, что рано или поздно вновь увидит свою блудную дочь, которой барон запретил появляться даже близко у разбитого лагеря. Что произошло дальше, никто так толком и не смог объяснить. Настал день проводов. Рада, как обычно отправилась на работу, собираясь закончить пораньше, чтобы вернуться поскорее домой и помочь накрыть на стол. Вася ушёл на встречу с приятелями. Но назад к обговоренному времени так и не вернулся. Стрелки часов метались по циферблату в горячечном бреду. Минуло пять, затем и шесть часов. В половине девятого мать Васи предложила обзвонить его друзей. Вдруг что случилось? Или, может быть, кто-то из них знает, куда пропал без пяти минут солдат? К великому сожалению, ни один из знакомых понятия не имел куда запропастился призывник, но самым странным было то, что никто из них не был приглашён на проводы и слышали они об этом впервые.

Сходя с ума от беспокойства, Рада, спешно собравшись, выскочила за дверь, в непроглядную осеннюю дождливую ночь, не в силах больше мучиться в неизвестности. Но и она назад так и не вернулась. Родители Васи до самого утра обзванивали ближайшие к городу больницы и морги, звонили в милицию, но там, узнав, что пропал молодой юноша за несколько дней до отправки в армию, советовали подождать и не нервничать. Мол, загулял ваш желторотик. С кем не бывает? Рассвет мать и отец Васи встретили в пропахшей насквозь сердечными каплями квартире, едва не заработав инфаркт, когда в дверь настойчиво забарабанили. Открыв, они встретили на пороге бледного, как полотно сына, от которого несло перегаром, рвотой и потом. Перекошенное лицо молодого человека, будто увидевшего привидение, с залёгшими под глазами тёмными пятнами, свидетельствующими о бессонной ночи, впервые не встретило сожаления в глазах родителей. Замахнувшись, мать отвесила ему звонкую пощёчину, а отец, в сердцах сплюнув на лестничную площадку, удалился на кухню.

– Та-та-там…там-там-там-та… – Вася пучил в ужасе глаза и показывал трясущейся рукой куда-то себе за спину.

– Что? Тамтам? Допился? – Ехидно прищурив глаза, спросила мать. – Ни стыда, ни совести.

– Там-та… Трам… ра-а-а-а-а-а-а-а-а, – на одной ноте завыл блудный призывник, срываясь басом на истеричные вопли, – р-а-а-а-а… та-а-а-а-ам… Ра-а-а-а-а… та-а-а-а-м…

Рада повесилась в тамбуре подъезда, перед самыми дверями, оставив на стене, покрытой яркой синей краской предсмертные слова, испачканными в побелке пальцами: «Ненавижу. Будьте вы прокляты».

Тело было передано родителю девушки в табор, забирая которое, он не выказал ни единой эмоции, будто знал, что так оно и будет. Мать Васи умерла от инсульта спустя два года. Сам юноша утонул в реке, когда пьяный полез купаться. Его отцу проломили голову в подворотне, подкараулив мужчину после работы поздно вечером. Никакой связи с последним посланием умершей цыганки тогда никто не смог увидеть. Все смерти были легко объяснимы. Разве что Васька решил устроить заплыв в нехарактерное для купального сезона время, аккурат в четвёртую годовщину в конце октября.

С чего бы молодой красивой девушке взбрело в голову залезть в петлю, никто так и не смог допытаться. Табор снялся со стоянки в считанные дни и растворился на умытых дождём плакальщиком, дорогах. Ходили слухи, что Вася спьяну оттолкнул будущую невесту и прогнал, а горячая цыганская кровь, взыгравшая в жилах, не простила такого поступка. Были и те, кто говорил, что Рада застукала жениха в постели с другой девушкой и не вынесла позора. Но так или нет, это всё оставалось не больше, чем болтовнёй досужих кумушек. А если кто и знал правду, то помалкивал и не лез, куда не следовало.

Квартиру, после смерти Васиного отца, продали, как только наследники полноценно вступили в свои права. Однако, новые жильцы не успевали насладиться новосельем и не задерживались надолго в приобретённых квадратных метрах. Несчастья сыпались на их головы, как из рога изобилия: то пожар приключится, то ребёнок из окна выпадет. Рано или поздно, но собственники расставались со злосчастными апартаментами и переезжали. А когда квартира простаивала слишком долго безлюдной, то неприятности начинали происходить и с соседями, которые, недолго думая, стали разъезжаться в более благоприятные районы. Тогда то и вспомнили повесившуюся Раду, проклявшую сами стены в единственном подъезде двухэтажки.

Сейчас там обретается не самый положительный контингент: безработные, алкаши, наркоманы, да пара бабок, у которых на этом свете не осталось ни одной родной живой души и им попросту некуда ехать. Никто по доброй воле старается туда не соваться, опасаясь, как бы обиженный дух цыганки не решил развлечься, выбрав в качестве объекта именно его. Как-то вот так.

Олька развела руками и тяжело вздохнула.

– Теперь понимаешь?

Я не понимала. Рассказанная Костюк история была одной из тех городских легенд, коими обрастал любой небольшой провинциальный населенный пункт. Даже в столице имелся целый список нехороших мест, к которым не следовало приближаться. Что уж говорить о периферии? Но на всякий случай кивнула головой, будто соглашаясь со всем, что она только что озвучила.

– Не ходи туда, – бывшая одногруппница посмотрела на меня с мольбой. – Или ты по очень секретному заданию? – В её голосе появилась настороженность, – учти, Воронина, я тебя сдам и не посмотрю, что учились вместе. Дружба дружбой, знаешь ли…

– Что? – Я с непониманием уставилась на неё, – ты о чём?

– О том самом. О весёлых веществах, – она уже смотрела на меня с подозрением, даже не пытаясь скрыть это.

– С ума сошла?

– Сойдёшь тут, – недовольно буркнула Олька. – Приезжаешь ни свет ни заря, адрес называешь по которому даже мы, – она указала головой на нашивку, – не сильно жалуем бывать и потом удивляешься?

– Да не знала я! Честно. Ни про дом этот, ни про цыганку. Впервые сейчас слышу. Ты сама, кстати, не сильно много раньше рассказывала.

– Сама подумай, у нас городок и так небольшой, да и особого интереса не представляет. Поехал бы ко мне кто в гости, если бы я начинала вот про такую жуть трепать?

Я задумалась.

– Ну если только из пацанов кто-нибудь. Их же даром не корми, дай полазить по заброшкам и подвалам с привидениями. Да и девки с нашего курса не робкого десятка. Как-то ты, Олька, недооцениваешь бывших одногруппников.

Костюк раздражённо махнула рукой и достала из пачки новую сигарету.

– Я своё обещание выполнила. Теперь твоя очередь, – напомнила она.

– Собственно и рассказывать нечего, – изобразив самое честное лицо, ответила я. – Соседка моя с верхнего этажа, которая признаёт только народную медицину, помнишь, рассказывала о ней тебе, – ложь легко, как невесомый узор, ткалась в воздухе, пока Олька внимательно вслушивалась в каждое сказанное слово, – попросила привезти ей для матери какое-то лекарство из травок. Мол, тут, у вас живёт то ли знахарка, то ли ведунья, кто их сама собирает, заговаривает и потом продаёт через сарафанное радио. Правда ли, нет, но кому-то помогло. А там сама знаешь. Эффект плацебо. Ты наверное слышала о ней, – продолжала я сочинять на ходу, сама удивляясь такому открывшемуся, ни с того ни с сего, таланту.

Врать я не умела. И никогда не пыталась освоить это мастерство. Во время рассказа быстро начинала краснеть, а на уточняющие вопросы людей, неуверенно блеяла в ответ, что сразу выдавало меня с потрохами. И то, как полностью выдуманная история про соседку, за исключением существования самой женщины, которая изводила все больницы, поликлиники, медцентры и аптеки в городе, буквально вылетала у меня изо рта, было удивительным чудом.

– Да, что-то слышала я про неё, – Олька наморщила лоб, старательно припоминая жильцов нехорошего дома и выдуманную мной только что знахарку. – Чокнутая та тётка, конечно. Неужели не страшно ноги протянуть от очередной чудодейственной настойки?

– Мрак, – поддакнула я. – Но, моё дело маленькое. Приехать, забрать и уехать. Постаравшись при этом не опоздать на работу. А там, хоть трава не расти. Больную мать ей оставить не на кого. Все родственники с ними переругались. А мне как-то неудобно было отказывать.

– Таким откажешь, – усмехнулась Костюк. – Наехала, небось, как танк.

– К стенке, буквально, припёрла, – бывшая одногруппница, судя по всему, мне поверила и всё, что оставалось, это не выйти из роли.

Про Антона и его контору гадалок мне рассказывать не хотелось изначально. А ещё была Нана и её страшные глаза и мелкие пираньи зубы. Кто знает, как бы Олька отреагировала, судя по тому, во что сама верила. В отличие от мнительной, на удивление, Костюк, меня нисколько не впечатлила история про проклятье повесившейся цыганки. А все те несчастья, что списывали на злокозненные проделки обиженного женихом духа, были не более чем совпадением. Надо было лучше смотреть за детьми и вовремя менять проводку в старой советской постройке.

– Ладно. Так уж и быть. Поехали на Симонова. Куда тебя бедовую девать, – прикуривая, засмеялась бывшая одногруппница. – Я тебя там подожду и потом отвезу на автовокзал, – Олька вновь посерьёзнела, заводя мотор и выруливая с парковки. – Ты же на работу боялась опоздать, – ловко прикрыла она своё беспокойство.

– Спасибо, – я благодарно улыбнулась в ответ, откидываясь на спинку сиденья и устраиваясь поудобнее. Бумажка с адресом, которую я нервно разворачивала и сворачивала всё это время, слега пообтрепалась и пропиталась потом от влажных пальцев.

– Слушай, а в какой квартире жила та семья?

– В четырнадцатой, – Ольга приоткрыла окно и скинула в щель пепел с сигареты. – Удивительно, правда? Все боятся тринадцатого числа. А оно вон как вышло.

– Да, – протянула я, разворачивая тетрадный лист, – странно.

– А тебе в какую квартиру? – Она снова напряглась, изредка бросая на меня косые взгляды, стараясь надолго не отвлекаться от дороги.

– В восьмую, – соврала я, сжимая бумагу в кулаке.

– Повезло, – Костюк кивнула головой, останавливаясь на светофоре. – Но мне этот дом всё равно не по душе.

Возразить мне было нечего.

Дверь была старая, обитая порванным и выцветшим местами дерматином, покрытом разводами грязи, маслянистыми пятнами и засохшими насекомыми. Табличка с номером давно отвалилась, оставив о себе, в качестве напоминания, вдавленный ромбовидный след и две дырки от гвоздей. Когда-то на жёлто-коричневом кожзаме, с помощью металлической проволоки был сделан незатейливый геометрический рисунок, а сейчас, часть проволоки висела спутанным комком, конец которого был заправлен в одну из дыр с торчащими кусками серой ваты и поролона, а часть отсутствовала совсем. Дверной глазок, с пожелтевшим от времени ободком, уныло смотрел на обшарпанную лестничную площадку, давно не видевшую нормального ремонта. Ручка самая обыденная, согнутая металлическая скоба, которую нередко можно было встретить в школах и больницах, болталась на выкрутившихся шурупах.

На том месте, где должен был располагаться звонок, из стены выглядывали куски неровно обрезанных проводов, заизолированных на концах синей изолентой. С трудом преодолевая брезгливость, я постучала кулаком по двери, ближе к глазку и, отдёрнув ладонь, будто меня ударило током, обтёрла её об одежду. Несколько минут ничего не происходило. Лишь из разбитого подъездного окна доносился шум улицы: детский гомон, звуки проезжающих машин, да заблудившаяся оса, пытаясь выбраться, бестолково стучалась в мутное стекло. Вся обстановка буквально вопила о нищете и безысходности, а к обыденным запахам многих подъездов – въедливой вони мочи и сигарет, примешивался густой сладковатый приторный душок, какой бывает от сгнивших фруктов, только зловоннее.

Вскоре из глубины квартиры послышались едва различимые шаркающие шаги.

– Здравствуйте, – наклонившись к замку и стараясь не коснуться ничего лицом, громко сказала я. – Можно с вами поговорить? – Не желая больше притрагиваться к сальному дерматину, я несколько раз ударила носком кроссовка по низу двери, оставляя на ней пыльные отметины. – Меня прислала с поручением Нана.

Шаги стали слышны более отчётливо и уже вскоре в двери с той стороны что-то заворочалось, и она, громко всхлипнув, ненамного приоткрылась внутрь. Из образовавшейся щели на меня пахнуло затхлым и застарелым воздухом, от чего я не выдержала и, закашлявшись, отпрянула назад.

– Пррррр-кх-х-оди, – по голосу было сложно определить мужчина это или женщина, но дверь открылась сильнее, так что я без труда могла пройти, не рискуя испачкаться, а шаркающий звук теперь удалялся от меня куда-то в самые недра проклятой квартиры.

Картина, открывшаяся в полумраке коридора, казалась ещё более унылой, чем мне представлялось. Стены были покрыты выцветшими старыми советскими обоями, на которых некогда был нанесён приятный рисунок из розовых цветов в обрамлении виньеток. Линолеум, местами прожженный, а где-то истёртый до дыр, был завёрнут на стыках. С потолка ажурной бахромой свисала побелка, оплетенная кружевами паутины. А небольшую люстру на один плафон покрывало таким слоем пыли, что становилось не понятно, какой первоначальный цвет у неё был.

– Вы где? – Я нерешительно ступила внутрь, пнув дверь пяткой, чтобы немного её прикрыть. – Нана просила меня забрать...

– Пррр-кх-х-х-оди, – перебивший меня голос стал ещё глуше, будто его хозяину доставляло немало усилий, чтобы произнести хоть что-то.

Идя вперёд и озираясь по сторонам, я уже жалела, что попросила Ольку не подниматься со мной, а подождать в машине. Но тогда бы вскрылась моя ложь и Костюк вряд ли стала после такого со мной разговаривать. Чем дольше я находилась здесь, тем сильнее мне казалось, что в словах бывшей одногруппницы действительно была толика истины и её предостережения не просто глупая суеверность. Дойдя до конца коридора и упёршись в раздельный санузел, я осторожно заглянула за угол, где по моим предположениям должна была находиться кухня. Старые тёмные шторы в пол, закрывали окно, не давая солнцу проникнуть внутрь. Но даже в образовавшейся темноте, мои глаза, успев привыкнуть, смогли различить едва заметное движение.

– Пррр-кх-х-х-о-о-о-и-и…

Я пошла на голос, стараясь вслушиваться в каждый звук. Несмотря на закрытые окна, через которые не проникало даже слабого сквознячка, внутри квартиры не ощущалась той летней духоты, от которой мне приходилось спасаться ежечасным походом в душ в своей крохотной однушке. Будто земное светило обходило стороной это богом забытое место, не позволяя ни одному своему лучу, даже кончиком касаться этих стен. Воздух, повисший как тяжёлое мокрое ватное одеяло, был влажным и липким, от чего по коже вскоре побежали мурашки. Беспокойство, относительно квартиры номер четырнадцать возросло в несколько раз, ведь я хорошо помнила, что из открытой двери веяло непроветриваемым долгое время помещением и никакого намёка на сырость. А сладковатый тошнотворный смрад, который я учуяла ещё на лестничной площадке, только усилился.

Осторожно ступив на порог кухни, мне наконец-то удалось разглядеть в дальнем углу высокую фигуру, закутанную во что-то объёмное. Почти сливаясь с полумраком, тёмный силуэт едва заметно колыхался, будто бы готовясь с минуты на минуту распасться на длинные ленты теней. Однако, рассмотреть лицо, стоящего почти напротив человека, у меня не получилось, сколько бы я не силилась. И в другой ситуации, можно было перевести всё в юмор и пошутить, но сейчас что-то внутри подсказывало – повторять фразу Петрухи из известного фильма[4], мне не стоит.

– Тх-х-х-а-а-а-м, – каркнула фигура, выпростав из своего одеяния, тонкую руку. – В-в-в-во-о-о-оу-ми-и-и… Нн-ны-ы-ы-а-а-а-а-а-а ууууу-о-о-о-о-ле-е-е, – я проследила, куда она указывала, увидев у самой стены справа, на столе, покрытом изрезанной вытертой клеёнкой, завёрнутый в пекарскую бумагу свёрток.

– В-в-в-воооооооооо…

– Поняла, – перебила я, пытаясь хоть немного облегчить страдания непонятного существа и не слушать мучительные стоны.

Свёрток был увесистым, но мягким на ощупь, вроде того мешка с песком, которым ребята со двора в моём детстве заменяли себе «грушу» для боксирования. С разницей лишь в том, что вместо мелких крупинок, внутри перекатывалось, что-то по ощущениям напоминающее небольшие округлые камешки, вроде речной или морской гальки. Стараясь не показывать на лице всей своей брезгливости, я взяла, предназначенный для Наны кулёк и быстро сунула его в рюкзак, мысленно сделав пометку, постирать сегодня же всё возможное, что было на мне и со мной в этом странном месте.

– Спасибо, – сказала я, закинув на левое плечо лямку, – я пойду тогда?

Фигура едва заметно качнулась, что, скорее всего, означало согласие. Не став задерживаться дольше положенного, я развернулась и поспешила к выходу, однако, вспомнив кое-что, повернула назад.

– Простите, пожалуйста, – я прокашлялась, ощутив новую волну противного сладковатого запаха. – Нана просила, чтобы вы передали ей что-то вроде кодового слова, – пытаясь подобрать слова, я мялась на пороге кухни. – Честно, не знаю, что бы это могло быть, но если я ей не передам вместе с этим, – я дёрнула плечом, на котором висел потяжелевший рюкзак, – какое-то послание, задание не будет засчитано как выполненное.

Из угла донёсся тяжёлый вздох, и наступила тишина. Я стояла, замерев и боясь потревожить хоть каким-либо действием воцарившееся молчание, нервно посмотрев на часы в телефоне. До начала смены оставалось чуть больше двух часов. Наконец обитатель квартиры номер четырнадцать то ли собрался с силами, то ли сжалился надо мной. Дёрнувшись вперёд, неуклюже шагая, он дошёл до стола и, опёршись на него, произнёс:

– Пре-е-ере-е-е-ре-дай, ш-ш-ш-ш-то й-я-а-а-а и-и-и-и-и-що-о-о-о-о-о…, – фигура качнулась, заваливаясь на правый бок и меня ту же обдало новой волной ужасной вони. К горлу подкатила тошнота, от чего я рисковала распрощаться со всем тем немногим, что успела за сегодня съесть.

– …ш-шж-жи-и-и-ва-а-а…

Жива… Жива? Так это женщина? Желудок скрутило в узел, а рот наполнился кислотой. Прижав ладонь к губам, я стала пятиться назад, пытаясь удержать наполовину переваренную пищу внутри, наблюдая, как закутанная в кокон фигура тяжело оседает вниз, а затем падает на пол.

Свой путь назад я помнила с трудом, стараясь как можно быстрее покинуть проклятую квартиру и её странную жиличку. Уже сбегая по лестнице, я выплюнула на ступеньки вязкую слюну с примесью желудочного сока, вытерев лицо тыльной стороной ладони, и буквально вывалилась из подъезда в душный летний день.

Олька, глядя как я забираюсь в машину и остервенело дёргаю ремень безопасности, спросила:

– Что-то случилось? Ирка, на тебе лица нет.

– Всё хорошо, просто давление упало от жары, – отвернувшись к стеклу, я старалась восстановить дыхание и прислушивалась к своим внутренним ощущениям, опасаясь, что тошнота вернётся, и я не смогу с ней справиться, изгадив салон новенькой машины.

– Может в больницу? – Костюк заботливо приложила ладонь к моему лбу. – Да ты вся горишь! – Закричала она. На самом деле её пальцы были прохладными, принеся с собой небольшое облегчение моей пылающей коже.

– Нет, нет, со мной такое бывает, – ответила я, пытаясь придать своему голосу твёрдости. – Я на работу опаздываю уже.

– Уверена? – Олька недовольно нахмурив брови, продолжала сверлить меня взглядом.

– Уверена.

– На вокзал?

– На вокзал.

Костюк недовольно хмыкнула, но спорить не стала. С тихим урчанием, мотор «Весты» завёлся и машина покатила в обратном направлении, оставляя позади себя дом, чьи стены и их обитателей прокляла много лет назад обиженная людьми и женихом цыганка Рада. Теперь я в этом не сомневалась. Она действительно их прокляла.

[1] Роман Анны Джейн «Поклонник»

[2] «Табор уходит в небо» – фильм 1976 года, снятый по мотивам произведений Максима Горького.

[3] «Кармелита» – российский мелодраматический сериал 2005 года.

[4] Петруха, персонаж советского фильма «Белое солнце пустыни», 1969 года, который говорит одну из известнейших фраз: Гюльчатай! Открой личико!

Глава 11

– Ирочка, проходите, пожалуйста, – хозяйка, посторонилась, пропуская меня в квартиру. – А я уже заждалась вас.

Женщина оказалась высокой и слегка полноватой с добродушным круглым румяным лицом. Осветлённые кудрявые волосы были забраны в хвост, а удлинённая чёлка, зачёсанная на левую сторону, прикрывала один глаз. На ней было широкое домашнее платье из струящейся блестящей ткани изумрудного цвета, по которому шёл аляповатой рисунок из золотистых цепей.

– Руки можете помыть в ванне и располагайтесь в большой комнате, а я сейчас принесу нам чай, – звеня серьгами в ушах и многочисленными браслетами на запястьях, она удалилась на кухню, пока я пыталась восстановить сбившееся дыхание.

– Спасибо большое, но мне нужно идти, – попыталась я выкрутиться из сложившейся ситуации.

Ни на какой чай и дружественные посиделки я не рассчитывала. Времени оставалось совсем немного, и нужно было ещё успеть переодеться и хоть как-то привести себя в порядок. Конечный пункт моего сегодняшнего незапланированного квеста, по счастливому стечению обстоятельств, находился в двадцати минутах от супермаркета в котором я работала, но вот попасть домой мне уже было не суждено. Поэтому, ещё из автобуса завидев знакомые очертания родного города, я написала Айсылу и попросила помощи. На что она тут же с радостью согласилась, а у меня на душе неприятно заскребли кошки. Со стороны могло показаться, что в нашей дружбе выгодопреобретателем была только я, и без стеснения при каждой необходимости бежала к Аське с очередной просьбой. На самом деле, по моему скромному мнению, мы вдвоём привнесли в жизнь друг друга немало сил и труда, но учитывая тот факт, что подруга сидела в декрете с двумя малышами и занималась домашней работой, мне каждый раз было ужасно неловко её чем-то озадачивать. Несмотря на то, что она сама с удовольствием отвлекалась от каждодневной рутины и могла хоть ненадолго подумать о чём-то постороннем, кроме хлопот по хозяйству.

– И не возражайте, – донёсся голос хозяйки, которая вовсю гремела посудой. – Когда Наночка позвонила сегодня утром и сказала, что приедете именно вы, я несказанно обрадовалась!

– Да? – Слух резанул ласковое «Наночка». Неужели такая приятная женщина не видела с каким чудовищем общалась? Или, может, зеленоволосый куратор была избирательно в людях, и я просто входила в категорию тех, с кем она могла вести себя так пренебрежительно и по-хамски?

– Чистая правда, – отозвалась женщина. – Вы проходите! Проходите! Я скоро буду.

Меня передёрнуло. Совсем недавно то же самое «проходите», говорила непонятная фигура в той странной квартире, а позже… Ведь я даже не попыталась ей помочь и убедиться, что с ней всё в порядке. «Передай, что я ещё жива». Я же вылетела оттуда как ужаленная. А если ей стало плохо, и она умерла? Кто был последним переступившим порог квартиры? На кого могут упасть подозрения? Я судорожно собирала воспоминания в кучу, пытаясь понять, прикасалась ли к чему-нибудь руками? Хороша Ирка! Ничего не скажешь. А ещё следователем стать хотела. Успокаивало одно, если вдруг поднимется шум, со мной обязательно свяжется Олька. Конечно… И тут же сложит «два плюс два». Если уже не сложила и не поняла, по какой причине я выбежала из подъезда бледная как привидение.

Делать было нечего и, тяжело вздохнув, я скинула кроссовки в прихожей и отправилась в ванну, ощущая, как внутри тяжёлым набатом бьётся сердце. Вымыв руки, я посмотрела в висевшее на стене овальное зеркало и ужаснулась, встретившись с собственным отражением. Кожа на лице приобрела серый цвет, под глазами залегли тёмные болезненные круги, волосы, выбившиеся из хвоста, растрёпанными прядями торчали в разные стороны. Кое-как придав себе опрятный вид и пощипав щёки, чтобы хоть немного казаться живой, я вышла из ванны, едва не задев дверью хозяйку дома.

– Ох, вы закончили, – она тепло засмеялась. – Тогда прошу за мной.

Зал, куда мы прошли, был довольно просторным и совмещался с лоджией, подоконники которой были заставлены цветочными горшками приятных пастельных оттенков, из которых буйно росла сочная зелень. В отличие от предыдущей квартиры, шторы здесь были раздёрнуты, впуская внутрь тёплый солнечный свет, а благодаря работе кондиционера поддерживалась комфортная температура.

Комната была обставлена аскетично, но со вкусом. Стены покрывали матовые обои персикового цвета. С левой стороны стоял массивный, мягкий и явно дорогой тёмно-коричневый диван, по бокам которого расположились два таких же больших кресла. Всю стену напротив занимал гостиный комплект цвета венге и молочного дуба с встроенным плазменным телевизором.

Поверх уложенного паркетной доской пола, лежал большой белый овальный ковёр с длинным мягким ворсом, на котором, у самого дивана стоял небольшой журнальный столик, накрытый для чаепития. Акцента добавляли белоснежные плинтуса и выбеленный ровный потолок, на котором в центре разместилась крестообразная люстра с маленьким плафонами.

– Устраивайтесь поудобнее. Не стесняйтесь, – ворковала женщина. – Чувствуйте себя, как дома.

Чего мне бы действительно хотелось. Даже в квартире Аськи, несмотря на её прекрасный вкус, было не так уютно, как здесь.

Сев в одно из кресел, которое оказалось невероятно мягким, я буквально утонула в нём, чувствуя, как расслабляются уставшие мышцы. Хозяйка, устроившись на диване рядом, тем временем разливала из кремового чайника по такого же цвета чашкам ароматную янтарную жидкость, в нотках которого я уловила запах чабреца.

– Надеюсь, у вас нет аллергии на травы? – спросила она, передавая одну из чашек мне. – Этот сбор я составляла сама. Он очень полезен для сердца и быстро восстанавливает энергию.

– К счастью, нет, – отозвалась я, делая первый глоток.

– Просто замечательно, – она выглядела действительно довольной, – мне всегда приятно, когда люди могут оценить мою работу по достоинству и лично, – женщина задорно подмигнула мне, от чего я не выдержав, улыбнулась в ответ. – Думаю, что пора представиться, пока я окончательно вас не смутила. Меня зовут Хорн Юлия Золтановна. Но вы можете обращаться ко мне просто Юлия.

– Очень приятно. Воронина Ирина Валентиновна.

– Ох, милая, – женщина хохотнула. – К чему столько официоза? Мне кажется, что таким молодым и привлекательным дамам как мы, претит ненужное «выканье». Давайте на «ты»?

Я, не раздумывая, согласилась, с каждой минутой всё сильнее проникаясь симпатией к ласковой, открытой и весёлой хозяйке.

– Уверенна, у тебя найдётся немало вопросов, которые хочется задать прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, – Юлия достала из вазочки печенье и с удовольствием откусила от него. – М-м-м, кокосовое, – покачивая головой, она прищурилась, запивая сладость чаем.

– Есть, – мне было неловко в первый же день знакомства вываливать на неё все свои сомнения, но кое-что я спросить всё-таки решила.

– Начинай, – женщина махнула рукой в позволительном жесте, – и обязательно попробуй печенье. Очень свежее и вкусное. Пекла, конечно, не я. Наночка слишком неожиданно сообщила о твоём визите, но выбор угощения мной сделан удачно.

– На самом деле я бы хотела кое-что уточнить…

– Несомненно. И моя интуиция подсказывает, что среди этого есть вопрос о моём нестандартном отчестве.

– Золтановна? – Повторила я. – Необычно, но очень красиво. Вызывает ассоциации с востоком.

– Это потому что созвучно со словом «султан»? – Юлия улыбнулась. – Но нет. Моя семья венгерского происхождения. Правда, чтобы перебраться в Россию мои предки выбрали не самое удачное время.

– Девяностые?

– Значительно раньше, – женщина откинулась на спинку дивана, мечтательно подняв глаза к потолку. – За несколько лет до отречения императора Николая от престола и последовавшей за этим революцией.

– Почему они не уехали?

– Моя прабабка была глубоко беременна. И прадед побоялся, что она не вынесет тяжёлой и трудной дороги, – хозяйка грустно вздохнула, – правда малыш всё равно прожил недолго и умер через несколько месяцев. Из-за переживаний и страха она потом долго отказывалась заводить детей, и бабушка стала поздним и очень долгожданным ребёнком.

– Сочувствую, – я крепко сжимала в пальцах чашку, искренне жалея давно почившую женщину.

– Не стоит. Это дела минувших лет, – Юлия тряхнула головой, будто старалась прогнать от себя подальше невесёлые мысли. – Продолжим?

– Да, если вы позволите. Ты позволишь, – поправилась я, поймав на себе укоризненный взгляд хозяйки. – Мне бы хотелось… Если можно… Кто та девушка, что подготовила это? – я потянулась к своему рюкзаку и вынула из него плотный свёрток, передав его Юлии, чувствуя, как внутри перекатываются округлые камешки.

– Ах, это… – Задумчиво протянула она, принимая из моих рук, принесённый пакет.

– Вы её знаете?

По лицу женщины пробежала тень, а на лбу, ровно посередине, залегла глубокая морщина, предательски выставив напоказ истинный возраст хозяйки, который оказался значительно больше, чем мне представилось в самом начале. Кожа, утратив свежий вид, сморщилась и пожелтела, как спёкшееся яблоко, яркие синие глаза запали, а на поверхность левого легла мутная плёнка. Рот ввалился внутрь, подчёркивая отсутствие большинства зубов. Сам воздух и вид комнаты стали меняться. Вместо свежей нотки бергамота, повис тяжёлый дух сырой земли и старого дерева. Свет стал глуше, краски выцвели, оставив только грязно-коричневые и серые тона. От неожиданности вздрогнув, я отпрянула назад, пытаясь ухватиться поудобнее за подлокотники и выбраться из мягкого плена, но морок тут же спал, возвращая привычный образ Юлии, мягкость её улыбки и приветливый взгляд.

– Всё хорошо? – Она участливо смотрела на меня, испуганно вжавшуюся в спинку кресла.

– Д-да-а-а, – голос предательски дрожал. – Голова закружилась, – соврала я, – наверное, от усталости и жары, – меня бросило в пот, несмотря на то, что под потолком шумно выдыхая работал кондиционер.

– Так не пойдёт, – она покачала головой, – надо сделать воду со льдом и лимоном, она прекрасно…

– Не надо, – перебила я её, – мне уже лучше.

– Уверена? – Юлия не сводила с меня глаз, сосредоточенно разглядывая каждый сантиметр. Так энтомолог изучает редкого представителя класса насекомых, с пристрастием отмечая особенности строения, цвет хитина и вид крыльев.

Я кивнула в ответ.

– Ну раз так, – она недовольно передёрнула плечами, – ты, кажется, о чём-то хотела спросить?

– Та девушка… у которой я была сегодня…

– Яночка, – женщина тяжело вздохнула, – несчастная девочка. Но она сама виновата в том, что с ней произошло.

И снова уменьшительно-ласкательное: Наночка, Ирочка, Яночка. Может Юлия делала это непроизвольно?

– Она болеет?

– Болеет? – хозяйка резко подобралась, – Яна говорила с тобой?

– Нет… То есть… По большей части нет… Только несколько фраз…

Юлия приподняла правую бровь, тем самым показывая, что заинтересована и внимательно слушает.

– Она плохо говорит. Ей тяжело, понимаешь? Она предложила пройти. Потом указала на стол, где лежало это, – я кивнула на свёрток в руках женщины, – и просила передать Нане, что она ещё жива.

– Именно Нане?

– Мой куратор сказала, что ждёт кодовое слово. Та девушка произнесла только эту фразу.

Юлия задумчиво покачала головой и отвернулась к балкону:

– Яночка действительно больна. Её зависимость многие годы уничтожала жизнь всей её семье, пока она не обратилась ко мне за помощью.

– И что? Ты не отказала?

– Нет, но стало только хуже, – хозяйка отложила на сиденье пакет и, поднявшись с дивана, подошла к окну. – Я предупреждала, что проблема не решаема так просто и быстро, как ей бы хотелось, но малолетняя дурёха не послушала, сделав всё по-своему.

– А её родные? Почему они не общаются? Тем более ей так плохо.

– У неё нет родных. Больше нет, – Юлия сделала акцент на слове «больше». – Яна избавилась от матери и брата, считая их одних виновных в том, что с ней происходит.

– Избавилась? – По коже пробежал неприятный холодок. – В смысле…

– Да, – женщина не стала выслушивать мои предположения. Стоя ко мне спиной, она обхватила себя за плечи, словно зябла и пыталась согреться. Или закрыться, огородившись от мира пусть таким простым и лёгким способом.

– Тогда должны были завести уголовное дело, – не сдавалась я, в попытке докопаться до истины, – почему она не в СИЗО?

– Доказательств её причастности не нашлось. У Яны, как это говорят в детективных сериалах, есть крепкое алиби.

– Вы ей помогли? – Слова вылетели, не успев сформироваться в обдуманную мысль, подло ударив исподтишка стрелой обвинения.

По спине Юлии прошла едва заметная дрожь:

– За свои грехи каждый будет отвечать сам, – тихо проговорила она. Ответа на свой вопрос я так и не получила.

– Извините, но мне пора. Скоро начнётся рабочая смена и нужно ещё успеть переодеться, – мне было уже не так приятно и спокойно находиться в этой квартире, да и времени, действительно, оставалось не так много.

– Конечно, конечно, Ирочка, – повернувшись ко мне, защебетала женщина, будто и не заметив, как я снова перешла на «вы». – Мне было очень приятно с тобой познакомиться! Жаль, конечно, что всё так, на бегу… Хотелось бы пообщаться подольше, в спокойной обстановке…

– Надеюсь, что когда-нибудь у нас получится это сделать.

– Всенепременно. Обязательно заходи в гости, когда будет время. Обещаю в следующий раз угостить тебя своим фирменным бланманже[1] с персиками. Пальчики оближешь!

Обуваясь в прихожей, я всё-таки не удержалась и спросила:

– А чем болеет Яна? Неужели ей совсем нельзя помочь?

– То, что точит эту несчастную, давно известно миру, – усмехнулась Юлия. – И лекарство давно от такого недуга имеется. Только не все могут принять его и совладать с собственными пороками.

– И что это?

– Зависть, милая. Зависть, – в глазах женщины блеснул недобрый огонёк. – Нет ничего страшнее, чем тёмные уголки человеческих душ, которые они нещадно лелея, бояться выжечь спасительным светом. Вот и Яночка, подкормив своего демона, пошла на преступление, против которого нет ни лекарств, ни пощады. Только изматывающие боль и страдания, которые рано или поздно уничтожат её, сожрав изнутри.

– Ей стало плохо, – призналась я, – там, в квартире. Она упала, а мне не хватило смелости подойти ближе.

– С ней всё хорошо. Её время ещё не настало, – Юлия ласково погладила меня по плечу. – Не кори себя за чужие ошибки, не бери на душу груз, который не тебе предначертано нести.

Уже сбегая вниз по лестнице, я достала из кармана телефон и набрала номер Гордеева.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – ответил мне, прокрученный программой, голос диктора.

– Ну конечно, – фыркнула я.

Написав и отправив ему длинное сообщение, в надежде, что Антон не расторг договор с сотовой компанией, и рано или поздно, увидит его, я поспешила к Аське. Оставалось только лишь надеяться, что на сегодня все мои злоключения закончились и ничего нового этот день уже не принесёт.

Стоило двери захлопнуться, как Юлия, развернувшись, неспешно отправилась на кухню, прихватив с собой переданный свёрток. Подойдя к столу, она тяжело опёрлась на него двумя ладонями и, опустив голову вниз, сделала глубокий вдох носом, а после медленно выпустила воздух через приоткрытый рот.

– Девчонка тебя видела, – голос из-за холодильника звучал осуждающе. – Теряешь хватку.

– Без тебя знаю, – огрызнулась женщина, – помалкивал бы уже.

– Стара ты стала. Пора бы и преемницу подыскать, – не умолкал невидимый собеседник. – От Алиски толку, что с таракана мяса.

– Мерзость, – выплюнула она, тряхнув головой.

Но правда в сказанных словах была бесспорно. И говорить нечего. Дочка не переняла материнских талантов и наполовину. Годившись, разве на то, чтобы делать мелкие пакости. Но и этим бесхитростным вещам мог обучиться простой человек, мало-мальски разобравшись в силе слова.

– И что предлагаешь?

– А возьми эту вон. Есть в ней что-то.

– Есть, – женщина кивнула, соглашаясь. – Только на неё уже заказ имеется.

– Да плюнь на него! Скажи, что не вышло. А деньги верни.

– Кабы другая, можно было попробовать. Та тётка долго терпеть не будет, такую молву разнесёт… – Она помолчала. – По миру пойду с тобой и дочкой в охапке.

– Ведь я предупреждал, что не стоит оно того…

– А ну цыц, – шикнула Юлия, распрямляя спину и долго потягиваясь. – Придумаю, что-нибудь, – достав из подставки небольшой нож, она примерилась и вонзила его ровно в центр свёртка.

Упаковка из пекарской бумаги и полиэтиленового пакета разошлась, выпуская из своего нутра округлые бело-жёлтые слегка вытянутые шарики.

– Хорош улов, – похвалила женщина, зачерпнув ладонью зубы и пропустив их между пальцев, позволила упасть назад, слушая как премоляры, клыки, моляры и резцы, сталкиваясь друг с другом, высекают своеобразный костяной перестук.

– Постаралась, – голос из-за холодильника звучал ревностно, с ноткой горькой досады. – Заслужила.

– Нет, – Юлия пересыпала свою добычу, азартно разглядывая драгоценный товар. – Надоела. Всё одно – недолго осталось. А жаль… Исполнительная. Таких редко встретишь.

– Редко, – вторил ей голос. – Ре-е-е-едко… Преемницу искать надо.

– Надо, – согласилась женщина, пряча зубы в плотный джутовый мешочек. – А ты не лезь поперёд меня, а то, – она замахнулась рукой для острастки, – в деревню жить поедешь.

Из-за холодильника ещё несколько секунд слышалось недовольное ворчание, а потом и оно стихло.

[1] Бланманже – от французского blanc-manger, означает «белая еда». Это сладкий, холодный десерт на основе молока, сливок, сахара и желирующего вещества (желатин или агар-агар), нередко с добавлением свежих или консервированных фруктов.

Глава 12

Я опоздала. Влетев в автоматические двери, ставшего мне родным за многие годы работы, супермаркета, под испепеляющим взглядом Горобец, я бросилась в подсобку, где на вешалке ждал фирменный жилет с личным бейджем. Анатолич, проводив меня удивлённым взглядом, то ли усмехнулся, то ли крякнул и, поставив упаковку минеральной воды, поспешил следом.

– Ты чего как с пожара? – На лице грузчика расплывалась заговорщицкая улыбка. – Никак решила нашу Тамару проучить? – Сложив руки на груди и привалившись к стене, он наблюдал за моими метаниями по подсобке, где я, роняя вещи, пыталась найти сменную обувь.

– Кран прорвало, – в очередной раз за сегодняшний день, соврала я. – Слесарь долго копался.

– Так ты, это, – голос Анатолича стал участливым, – скажи, коли надо, я ж могу…

Отмахнувшись в ответ, я встала на колени, пытаясь заглянуть под рохлю, нагруженную паллетами:

– Всё уже починили.

– Один починили, второй потечёт, – рассуждал в слух грузчик, а поймав мой укоризненный взгляд, тут же попытался оправдаться, – сантехника сейчас хлипенькая, «мэйд ин Чайна», не то что раньше. Вот «Советы» на века делали. Чего зазря ждать этих дармоедов из управления? Знаю, как там работают. Лишь бы денег содрать. А я, так сказать, человек не чужой. Да и сделаю не хуже.

Уловив мысль мужчины, я, не удержавшись, хмыкнула:

– Учту на будущее. Но вы, Анатолий Николаевич, лучше не каркайте, а то приму за диверсию и сами понимаете, благодарить за такое не полагается.

– А как же, – разводя руками, ответил он, доставая откуда-то из-за спины пакет с моими шлёпками. – Ты это, давай, поскорее, а то Тамара уже с меня вторую шкуру успела содрать… Нехорошо.

Выхватив сменку и тяжело вздохнув, что грузчик расценил как верный знак, чтобы быстро ретироваться назад в торговый зал, я наконец-то полностью приняла рабочий вид и вышла из своего временного укрытия.

Горобец, словно разъяренная пантера в клетке, разве что не била хвостом по стеллажам, дожидаясь меня у прикассовой зоны. Заложив руки за спину, она, с высоко поднятой головой наблюдала за тем, как я направляюсь ей навстречу, с каждой секундой всё сильнее хмуря брови и кривя плотно сжатые губы. Новенькая уборщица Лиля поздоровалась со мной коротким кивком и поспешила уйти с вероятной зоны поражения надвигающегося как буря скандала, чувствуя нарастающее рядом давление.

Помня нашу с Тамарой Алексеевной последнюю перепалку, я не горела желанием обострять и без того своё непростое положение и намеренно провоцировать, казалось бы уже, неизбежный конфликт, поэтому, слегка растянув губы в полуулыбке, осторожно приблизилась к женщине и выровняв голос, поздоровалась:

– Добрый день, Тамара Алексеевна.

Горобец, слегка прищурив глаза, удовлетворённо кивнула. Ей нравилось ощущать себя в сильной и властной позиции, будто ей эта роль была давным-давно знакома. Если бы кто-нибудь сказал, что в прошлой жизни она была жестокой и гневной помещицей, вымещавшей всё недовольство на несчастных крепостных, я бы нисколько не была ошеломлена. К тому же история знала немало подобных примеров, самым ярким из которых была та самая кровавая барыня[1].

– Здравствуй, Ирина, – несмотря на грозный вид, произнесла она это мягко, даже чуть приветливо, – день сегодня какой, – Горобец обмахнула себя листами бумаги, которые держала в правой руке, – гроза будет, парит ужасно.

Я кивнула, не находясь с ответом. Такая перемена настроения была для меня в диковинку, но судя по тому, с чего началось сегодняшнее утро, странному поведению женщины можно было и вовсе не удивляться.

– Нам тут пришли рекламные буклеты, ценники, акции на новый поступивший товар. Лана Сергеевна просила обратить на это особое внимание. Первое сентября не за горами, поэтому канцелярия будет особо востребована. Пачку карандашей или ластик кто-нибудь да возьмёт. Ручки цветные, ну ты понимаешь… – Тамара Алексеевна подмигнула мне настолько непринуждённо, что внутри заворочался червячок сомнения. С чего бы вдруг, грубой, неотёсанной мужланке так любезничать?

– Думаю, с этим несложно справиться. Было бы хорошо уделить время на проверку просрочки в холодильниках с полуфабрикатами и молочной продукцией. Я накидала примерный план работы и Лана Сергеевна осталась более чем довольна, – Горобец буквально светилась от счастья. – Его я уже отправила, вместе со сроками. Ознакомься, пожалуйста, – она протянула мне стопку листов с распечатанным текстом.

Стоило пробежаться глазами по колонкам таблицы, как мои брови поползли вверх.

– Вы серьёзно? – Щёки пылали от прилившей крови, – это же всё нужно успеть до конца смены! – Голос предательски сорвался от возмущения.

– Именно, голубушка, – Тамара Алексеевна пригладила ладонями короткие волосы.

– Вы думаете мы со всем этим справимся? – Стоило мне увидеть документы, как всё встало на свои места, ровно, как и причина довольства моей неуживчивой напарницы.

– Мы? Что? – Она хохотнула с напускным удивлением. – Не мы. Ты, – подчеркнула Горобец, выставив передо мной указательный палец. – Но, так уж и быть, я возьму нарезку ценников на себя. В коллективе все должны помогать друг другу, верно? – На губах женщины расплылась ехидная усмешка. – И постарайся выполнить всё крайне хорошо. Нам ведь совсем не хочется расстроить любимого директора. Тем более, она уже знает о твоём опоздании и это, несомненно, испортило ей настроение.

– Лана Сергеевна знает?

– Дис-ци-пли-на, – по слогам отчеканила Тамара Алексеевна. – Разве не ты постоянно мне об этом твердишь?

Скрипнув зубами от злости и мысленно прокляв мерзкую тётку, я вынуждена была с ней согласиться. Разница была лишь в том, что ей все мои жалобы были как об стену горох, а моя совестливая душа вынуждена мучиться ещё много дней.

– Вот и прекрасно, – не услышав возражений с моей стороны, ответила она. – Если что, я буду в подсобке, – и нарочито толкнув меня локтём, удалилась в конец торгового зала.

Злость и обида кипели во мне, как термоядерная смесь внутри реактора. Чтобы не закричать, я сжала ладони в кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу, и сделала глубокий вдох через нос. Задержав дыхание на несколько секунд, и дав себе немного успокоиться, медленно выпустила воздух через приоткрытые губы. Позволить Горобец одержать надо мной верх и показать эмоции? Не дождётся. Пусть сама хоть треснет от собственной желчи, но я не дам ей ни малейшего повода, чтобы хоть на секунду почувствовать, что она одержала надо мной победу.

Дольше распекать Тамару Алексеевну у меня не получилось. В магазин потянулись люди, спешащие после рабочей смены домой, и я была вынуждена встать за кассу. Несколько раз, будто невзначай, мимо проходил Анатолич, ободряюще подмигивая мне так, чтобы этого никто не заметил. Толку от этого не было никакого, но было всё равно приятно, что до закрытия магазина со мной вместе находится хотя бы ещё один человек, негласно занявший линию обороны против напыщённой тётки.

Наплыв покупателей был настолько сильным, что у меня не осталось времени, чтобы предаваться невесёлым мыслям и спустя полчаса я и думать забыла о выходках напарницы и неприятном осадке на душе, который они оставили.

У единственной работающей кассы выстроилась огромная очередь, хвост которой мне было тяжело разглядеть за стеллажами с бытовой химией и полками с шоколадом. Уставшие и злые после рабочего дня люди спустя несколько минут ожидания принялись недовольно переминаться с ноги на ногу, кто-то просто сердито ворчал под нос, разжигая толпу, кто-то просил пригласить ещё одного кассира. Были и те, кто советовал мне вначале научиться пользоваться калькулятором, а уж потом подавать заявку на биржу труда.

Всё это, смешиваясь с тоновым звуком сканера, мерным жужжанием кассовой ленты и дребезжанием колес на тележках, превращалось в единую какофонию, такую привычную за много лет и даже немного успокаивающую.

– Пакет? – шуршание открываемого полиэтилена. «Пик» – куриное филе, «пик-пик» – литр молока, буханка чёрного хлеба, «пик» – килограмм сезонных яблок.

– Карту магазина, пожалуйста. Оплата наличными или по карте? Спасибо за покупку. Приятного вечера.

Через пару часов работы, лица покупателей слились в одно размытое трудноразличимое пятно, а мои действия были доведены до полного автоматизма. По этой причине, когда одна из женщин вдруг позвала меня по имени, я не сразу смогла понять, к кому она обращается и что ей нужно.

– Ирка? Воронина? – Стоявшая перед кассой незнакомка была чуть ниже меня ростом. Коротко постриженные волосы едва прикрывали уши и были ядовито морковного цвета, от чего у менясразу же зарябило в глазах. Макияж был выполнен в более сдержанных тонах, но губная помада в оттенке фуксия перечёркивала всю выстроенную выше гармонию. Дополнял образ лёгкий хлопковый брючный костюм цвета сочной зелени и маленькая сумочка канареечного цвета. Обувь мне была не видна, но я бы не сильно удивилась обнаружив на её ногах сиреневые или синие лодочки.

– Да-а-а, – уверенности в моём голосе не было, как и понимания что это за женщина.

– Ой, ты совсем не изменилась, – засмеялась она. – Ну разве что постарела, хотя… – Её зубы прикусили краешек нижней губы, – возраст никого не красит. – Узнала? Нет? Вижу, что нет, – женщина махнула рукой. – Арина, – она широко улыбнулась, демонстрируя окрасившиеся в помаде зубы, – Чувашкина. Ну… Ну что ты, – посетительница упёрла руки в бока, – Савушка Матюшин вместе с тобой в одном дворе рос. Ты ещё ему накостыляла за ту татарочку. Амину, кажется.

– Айсылу, – поправила я.

– Ну да, точно. Айсылу. Я сестра его. Арина.

– Арина, – повторила я, пытаясь сложить разрозненные воспоминания из детства и стоящую передо мной незнакомку. – Теперь вспомнила.

– А я тебя сразу узнала, – подчеркнула Чувашкина, бывшая Матюшина. В её словах сквозил неприкрытый укор. – Тысячу лет же не виделись. Как сама то? Рассказывай.

– Хорошо, спасибо, – слова цедились мной жадно. Обсуждать с кем-то свою жизнь, а тем более с Матюшиной, мне хотелось меньше всего.

– Ой, а у меня-то как, – поспешила с ответом Арина, проигнорировав отсутствие встречного вопроса. – Последние годы что-то всё замучило, обрыдло, знаешь… Работа, дача и нескончаемые грядки. Дома только сплошная готовка и уборка. Никакого релакса.

Я хмыкнула себе под нос, складывая в пакет пробитые из её, стоявшей на ленте, корзины. Релакс. Надо же. В моей жизни из релакса был только старая песня, бывшая популярной, пока я училась в старших классах[2].

– Если бы не соседка моя, так бы и прошляпила всё на свете, – продолжала она бесхитростно изливать свою душу. – Посоветовала записаться на курсы самосознания и духовного роста. Я, конечно, во всю эту чепуху не верила. Решила присмотреться к ним для начала. Не секта ли? А то отпишу последние кровные метры какому-нибудь мужику или тётке и поедем скитаться по помойкам и подвалам. Тогда-то точно прежняя жизнь раем покажется, – Арина хохотнула.

– И как? – Больше из вежливости, чем из интереса, спросила я.

– Как видишь, – Чувашкина сделала несколько шагов назад и покрутилась, широко раскинув руки. – Результат на лицо.

Я попыталась улыбнуться, но смогла изобразить только вымученную кривоватую гримасу, которая, к счастью или нет, была полностью проигнорирована Ариной.

– Их основная концепция – отпустить все страхи и жить так, как тебе подсказывает внутренний голос. Не ограничивать себя в желаниях и экспериментах. Быть смелым, ярким, открытым этому миру. Не зацикливаться на построенных десятилетиями паттернах, пережитках норм поведения и чужом осуждении. «Что скажут люди» – это не повод лишать себя счастья и быть тем, кем ты себя чувствуешь. Ирка, – Арина мечтательно подвела глаза к потолку, – ты себе представить не можешь, как последние несколько месяц изменили мою жизнь до неузнаваемости.

– Скорее всего нет, но главное, что тебя любят и поддерживают.

Правая бровь Чувашкиной удивлённо поползла вверх.

– Воронина, ау, ты что спишь? Я говорю – жизнь моя удивительным образом поменялась, а ты о чём?

– Ну как, – я непонимающе хлопала глазами, глядя на озадаченное лицо бывшей соседки. – Муж, дети…

– Муж? – Вскрикнула она чересчур громко для полупустого торгового зала. – Я развелась с этим идиотом, когда поняла, что именно он тянет меня назад. Якорь сроком годности в восемь лет и весом сто пятнадцать килограммов. Раскормила борова и всё равно не угодила. В ЗАГСе стоял стройный, как осинка. На пустых щах от свекрови далеко не уедешь. Зато со мной: первое, второе и компот. А я дура… – Арина опустила голову, пытаясь скрыть эмоции, – всё тряслась. Думала, что во мне проблема. Что я не такая. А он… Восемь лет, – тише добавила она, – ни радости, ни детей, одна рутина.

– Подожди, а это, – я обвела взглядом упаковки детского питания, соки, мармелад, конфеты, которые сама же сложила в пакет, пробив всё это из корзины женщины. – Племянникам? – Памятуя о наличии младшего брата Саввушки, попыталась выкрутиться я.

– Ага, дождёшься, – презрительно фыркнула она. – Савелий как был размазнёй, так и остался. Живёт в нашей квартире с родителями. Отрастил пузо и обзавёлся лысиной. Работа не бей лежачего – охраняет склады на отшибе за копейки, а свободное время просиживает за компьютером.

– Дамы, всё это безумно интересно, но, может быть, вы обсудите личные вопросы позже? – Пробурчал подошедший к кассе мужчина. – Вас, женщин, не заткнёшь. Часами же болтать можете.

– Главная задача вас, мужчин, в том, чтобы не пытаться нас заткнуть, – парировала Арина, нисколько не смутившись его замечанию. – Мы не слив в канализацию.

– Да кому ваша трепотня может пользы принести? Только сплетни разносите и обсуждаете всех подряд за спиной.

– Исходя из реакции для вас это очень больная тема. Я бы сказала, – Арина постучала пальцем по губам, – травмирующая.

– Судя по твоему виду, тебя уже травмировали разок, – огрызнулся покупатель, – головушка то всё, «ку-ку», – он покрутил пальцем у виска.

– Хамло деревенское, – без доли обиды отчеканила Чувашкина.

– Курица ощипанная, – не остался в долгу мужик.

Чтобы словесная перепалка не переросла в ожесточённую баталию прямо у меня на глазах, я быстро отложила чек Арины и поторопилась пробить небольшой набор продуктов разгневанного как бык на корриде, покупателя.

– Спасибо за покупку, приходите ещё, – как можно вежливее сказала я, выкладывая в лоток сдачу и чек.

Он сгрёб ладонью несколько купюр и монеток вместе с кассовой лентой и, пробурчав что-то нечленораздельное себе под нос, скрылся за распахнутыми автоматическими дверями, напоследок злобно зыркнув на Арину.

– Мужлан неотёсанный, – облокотившись о приёмник, изрекла она.

– Не боишься? Вдруг за углом будет караулить? Ещё ударит.

– Ударит? – Чувашкина хмыкнула себе под нос. – Брехливая собака сама всегда боится.

– Смотря какая собака. Ротвейлер вряд ли будет пи́саться от страха, пока лает.

Арина посмотрела на меня как на несмышленого ребёнка и махнула рукой:

– Не бери в голову.

– Подожди. Я одного не пойму. Если детей у вас с мужем нет, то кому ты столько всего набрала?

– Да-а-а… – тяжело вздохнув, протянула Чувашкина, – у соседки моей, которая посоветовала пойти на курсы, горе случилось. Сынишка приболел. Что-то там серьёзное с лёгкими. Еле откачали. Фельдшер на «скорой» оказалась толковая девчонка. Буквально с того света вытянула. Вот Кристина от него и не отходит. Домой отлучается только чтобы помыться, а так и днями и ночами в коридоре сидит. Стресс. Депрессия. Осунулась, похудела. А сегодня позвонила, сказала, что Артём в сознание пришёл. Попросила принести фруктов и сладостей. А я не могу ей отказать. Она меня саму из такого болота вытащила. Пусть не буквально и не совсем своими руками, но где бы я была ещё через пару лет, если бы не решилась прекратить всё это и зажить по-новому.

– Понимаю. Скорейшего ему выздоровления, – я сложила оставшуюся гроздь бананов и контейнер с крупной глянцевой как с обложки журнала, клубникой в пакет, заметно провисший от тяжести, и передала его Арине.

– Главное чтобы к этому моменту, сын с матерью местами не поменялся, – женщина покачала головой.

– Она тоже болеет чем-то?

– Чем может болеть красивая молодуха? Дурью только если. Нет. Тут другое. На фоне всех переживаний, Кристина, как бы это сказать, – Чувашкина замялась, старательно подбирая слова, – немного умом тронулась. Или всё-таки головой приложилась… Если в общих чертах, – заметив моё растерянное выражение на лице, продолжила она, – Крис утверждает, что та девушка фельдшер не просто так помогла её сыну.

– Не просто? Это как? За деньги что ли?

– Да какие деньги, Ирка! Нет. Ты не о том думаешь. Понимаешь, она настаивает, будто бы видела, как эта Виталина укусила Артёма. Вот сюда, – Арина ткнула пальцем себе в руку чуть выше кисти.

– Укусила? Зачем?

– Да почём я знаю? Бред это всё. Тем более на дороге какая-то аварийная ситуация произошла. Кристина не удержалась и ударилась головой о борт кузова. Вот и привиделось ерунда какая-то из-за сотрясения.

– Если это правда, то следы должны остаться, – я инстинктивно перехватила правой ладонью своё левое запястье.

– Ничего. Совсем. Ни царапины. Поэтому и говорю, привиделось. Мы живём в задрипаном провинциальном городке. Нам как Белле Свон повезти не может.

– Форкс вообще-то тоже до мегаполиса не дотягивает.

– Но то Форкс, а то мы, – печально подметила Арина. – Жалко Кристину. Хорошая девчонка. И сын у неё вежливый, спокойный. В школе хорошо учится. Спортом занимается. У тебя у самой-то дети есть? – Спросила она, оплачивая покупки карточкой.

– Нет. И замужем не была, – поспешила я с ответом, предугадывая следующий вопрос.

– Вот и я говорю… Может тебя к нам на курсы записать? Люди проверенные, я за них теперь на все сто процентов могу поручиться.

– Не обещаю, что соглашусь, но подумаю.

– Подумай, – кивнула Чувашкина. – Я тебе номер телефона свой оставлю. Спишемся или созвонимся.

Стоило дверям выпустить её из кондиционированного нутра супермаркета в тяжёлый, будто ватное одеяло, августовский вечер, как я с облегчением выдохнула, засунув в карман спортивных штанов сложенный вчетверо лист из блокнота, на котором Арина спешно нацарапала одиннадцать цифр.

– Подруга твоя? – Спросил подошедший Анатолич, отпивая из крышки термоса исходящий паром чай, что до сих пор воспринималось мной с трудом. Пить горячие напитки в жару, всё равно, что в холод раздеться догола и валяться в снегу.

– Тень прошлого, – выходя из-за кассы, нехотя ответила я.

– Ловко она с мужиком, – усмехнулся грузчик. – Сейчас же все неконфликтные. Слова лишнего сказать нельзя. А она его прям…как…

– Хабалка с базара.

– Зачем ты так? – В его голосе промелькнули осуждающие нотки. – По ней сразу видно, что она настоящая. Простая такая…

– Не влюбились ли вы часом? – Прикрыв один глаз и наклонив голову на бок, заискивающе спросила я, наблюдая за сконфуженным грузчиком.

– Да брось. Какой мне влюбляться? – Он смущённо отвернулся. – Я ж о тебе больше пекусь.

– И как это связать с давней знакомой, которая случайно встретилась со мной впервые за много лет?

– Хороший она человек, пусть и с… изюминкой, – осторожно продолжил мужчина, покрутив пятерней у правого виска. – С такой хоть в бой, хоть в разведку.

– С ней? – Я удивлённо приподняла брови. – Что-то в детстве я не заметила в ней таких качеств.

– Детство… – Усмехнулся Анатолич, – то детство. Я по малолетству в деревне разбил окно бабушкиной соседке. В школе мышей учительницам подкладывал.

– И кнопки, – добавила я.

– Нет, – он махнул рукой. – Кнопки это больно. А вот мыши, - Анатолич засмеялся. – Забавно же. И практически безобидно.

– А окно за что разбили?

– Да вредная та бабка была. Гоняла ребятню по улице. Костылём могла или палкой ударить. У неё в саду росла яблоня. Таких сейчас и не встретишь, разве что у кого старые деревья остались. Яблочки маленькие, красные, сладкие. Сама их не ела. Зубов к тому моменту почти и не осталось. Вот они падали и гнили прямо под окнами. Сколько соседей к ней приходило просить собрать хотя бы падалицу, не перечесть. Да и детей, кто был не прочь полакомиться сочными плодами, хватало. Так вот, никого она к яблоне не подпустила. Ругалась, бросалась проклятьями, гнала всех от себя. Одним летом мы с мальчишками решили над ней подшутить. Бегали возле её дома и кричали ерунду всякую, а кто посмелее подбегал к самым окнам и стучал по стеклу. Она со злости вышла, да и окатила нас помоями из ведра. Тут-то я и не выдержал. Злая была бабка, сварливая, жадная. К слову сказать, в конце концов от того и померла.

– Яблоком подавилась, как Белоснежка?

– Да какая из неё, тьфу, Белоснежка? Хотя с яблоками, как ни крути, это тоже связано. Я уже говорил, падалицу она не убирала, а та лежала в траве и гнила до самых заморозков, источая по округе кисловатый запах и сманивая к себе целую тучу мух и ос. Вот и цапнула её «полосатая» за ногу. А у той аллергия была или непереносимость. Вобщем, – Анатолич вздохнул, – была б добрее, может и успели бы откачать. Э-э-эх, – он махнул рукой и отпил из крышки чай, подводя итог своему рассказу. – А по поводу подруги, всё же подумай, – напутственно добавил мужчина и неспешно двинулся вдоль стеллажей вглубь торгового зала.

Подумаю. Как же. Будто заняться мне не чем. С Ариной мы не водили дружбы даже детьми, сохраняя максимально возможный нейтралитет, и эта позиция меня устраивала более чем и по нынешний день. Конечно, с годами всё изменилось. Тут Анатолич прав. И этого нельзя было исключать. Кто-то стал лучше, а кто-то, судя по её рассказу о брате, хуже. С моей стороны избегать компании ныне Чувашкиной, возможно, было бы глупо, показывая тем самым незрелые капризы, присущие пубертатным подросткам, но общаться с ней всё равно не было никакого желания.

Арина была удушливой, вязкой как смола дерева и приставучей как жвачка. Хватало совсем немного времени, чтобы она успела заполнить собой буквально всё и вытеснить то, что по её мнению было некрасивым, неправильным и неудобным. Так было с Айсылу, когда по науськиванию старшей сестры, Савва кинулся на мою подругу. Слюнтяй, каким был младший Матюшин, вряд ли смог набраться столько смелости, чтобы начать нападать первым. А значит, без Арины тогда явно не обошлось. И после, не приняв поражения, она пришла отстаивать и защищать обиженного братца, нисколько не гнушаясь тем, что сама и подтолкнула его в эту неприятность.

Хотя, признаться честно, меня сегодня немного подкупила её ненаигранная забота о Кристине и Артёме. Если бы я не знала Матюшину лично, то действительно бы могла допустить, что Арине не безразличны проблемы этой женщины и её сына. Но я её знала и не питала никаких иллюзий.

С этими мыслями, я, прихватив план, кропотливо составленный Горобец, отправилась к холодильным камерам для инспекции лежащей в них продукции. Несколько часов пролетели незаметно. Я ещё пару раз пыталась набрать Антона, но дозвониться до бывшего одноклассника так и не смогла. И когда телефон пиликнул рингтоном, оповещая о поступившем сообщении, я в надежде выхватила его из кармана, ожидая увидеть, что Гордеев наконец-то появился в сети. Но это был всего лишь ответ от Наны. Уже на подъезде к вокзалу, я вспомнила, что должна была сообщить своему куратору какое-то кодовое слово, но диалог с девушкой в злополучной квартире у меня так и не состоялся. Поэтому, не придумав ничего лучше, я переслала зеленоволосой зубастой девице последнюю фразу, которую услышала от той, кого Юлия назвала Яной: «Она ещё жива».

На экране высвечивались два слова, которые Нана удосужилась прислать только сейчас: «Это ненадолго». По спине пробежал неприятный холодок. Юлия отзывалась о девушке не самым лестным образом, обвиняя её в убийстве своих родных через…через… ну не колдовство же в самом деле. Меня пугало и смешило одновременно то, с каким серьёзным видом все вокруг говорили о магии, ритуалах, цыганских заговорах и прочей чепухе, которая даже в школьные годы не воспринималась настолько сильно.

Конечно, я, как и многие девочки, гадала в Сочельник на «суженого-ряженого», прятала под подушку нарезанные полоски бумаги, на которых писала имена мальчиков, от кого не прочь была принять ухаживания и внимание, чтобы утром вытянуть имя «того самого», но никогда не занималась вызовами духов, будь то Пиковая дама или Гномик-матершинник. Как-то раз мы всё же зажглись идеей провести спиритический сеанс, но доски Уиджа у нас не было, а то что получилось смастерить самим из картонки выглядело жалко и смешно. На такое бы точно ни один призрак не клюнул. Поэтому, было принято решение отложить затею до лучших времён, а потом мы попросту выросли.

– Ты что заснула? – Голос Горобец из-за спины, заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Пытаясь засунуть телефон в карман, чтобы пронырливая тётка не успела ничего увидеть, я резко повернулась назад и не заметила, как задела локтём крайнюю бутылку красного вина и та, пролетев полметра, разбилась о кафель, брызнув в стороны алым маревом и осколками стекла.

Минуту не происходило ничего. Мы вдвоём, как завороженные, смотрели на растекающуюся лужу, так похожую на кровь, пока она, прокладывая себе путь, затекала под стеллаж и подбиралась к моим рабочим шлёпкам.

– Вычту из зарплаты, – первой опомнилась Тамара Алексеевна, как змея прошипев эту фразу через зубы прямо мне в ухо.

– Извините… – Я бросилась спешно собирать разбитое стекло в кучку, чтобы замыть красное вино со светлой плитки, пока она не успела оставить после себя бурые пятна. – Я сейчас всё уберу.

– Не сомневаюсь.

Мелких осколков оказалось не так много. Бутылочное горлышко, дно и те части, на которых были наклейки, остались почти целыми. Их я сразу же отложила в сторону и принялась осторожно выуживать маленькие и гладкие кусочки, которые так и норовили выскользнуть из мокрых и липких пальцев, как пронырливые рыбёшки. Сосредоточившись на уборке, я не сразу почувствовала, как плоский острый край мягко вошёл под кожу, оставив глубокий порез. Боли почти не было, только неприятное жжение, которое усилилось из-за попавшего в рану алкоголя.

Я встала, чтобы разглядеть под светом ламп насколько всё плохо и ненароком налетела спиной на Тамару Алексеевну, продолжавшую всё это время нависать надо мной как палач. Мелкие капли крови и вина попали ей на кожу руки, окрасив золотистый загар алыми веснушками. Я уже готова была начать снова извиняться, но не успела, потому как Горобец, издав дикий крик, отшатнулась в сторону, едва не потеряв равновесие, и принялась яростно тереть то место, на которое попали брызги.

Мне было хорошо известно насколько предвзято и осторожно некоторые люди относятся к чужой крови и это, с их стороны, несомненно, не лишено здравого смысла, но Лана Сергеевна имела пунктик на санитарных нормах и медкомиссию все сотрудники нашего кластера проходили своевременно. Никто, конечно же, не был застрахован заразиться страшным заболеванием в промежуток между обследованиями, но меня вряд ли можно было причислить к разряду людей, имеющих такую предрасположенность, и реакция старшей напарницы была как минимум странной.

– Тамара Алексеевна, что с вами? – Я сделала шаг навстречу тётке, которая, не замечая ничего вокруг, продолжала тереть кожу на руке, успевшей приобрести свекольный цвет.

На лбу Горобец выступил пот, несмотря на то, что в торговом зале была выставлена комфортная температура, а лицо пошло красными пятнами. В выпученным глазах читался непередаваемый животный страх пополам с отвращением, будто на неё попала не кровь с вином, а как минимум смесь химикатов, нещадно разъедавшая ей плоть.

– Тамара Алексеевна…

Она наконец-то услышала меня, переведя безумный взгляд на мою, истекающую кровью ладонь.

– Ты-ы-ы-ы, – Горобец протяжно завыла, не переставая тереть свою руку, – что ты наделала? Ты-ы-ы-ы… – неловко пятясь и пошатываясь, моя напарница капитулировала в сторону подсобки, не сводя с меня глаз, горящих горячечным блеском.

Останавливать и успокаивать её не было никакого желания, особенно припоминая то, с каким наслаждением она третировала меня, Ленку, Анатолича, бывшую уборщицу бабу Зою, не упуская момента устроить нам изощрённую подлянку. Но и никакой радости от происходящего, тем более злорадства, я не ощущала. Наоборот, внутри разлилось неприятное чувство тревоги, от чего по спине волной побежали неприятные мурашки. В помещении вдруг резко стало холоднее, чем было несколько минут назад, и я невольно поёжилась, осторожно обхватив себя руками, чтобы не запачкаться от ладоней, на которых уже подсыхало вино вперемешку с собственной кровью.

На улице, за большими окнами, отражавшими стеллажи и полки внутри супермаркета, повисла тягучая летняя ночь. Если бы не стены магазина она бы почувствовала, как усиливается с каждой минутой ветер, сгибая под своим натиском, растущие через дорогу гибкие берёзы, как подхватывает горстями, обожженную солнцем пыль с обочин и взметает её вверх. Как небо, затянутое сизыми тучами прорезает тонкий росчерк молнии, и где-то вдалеке нарастает утробный рокочущий звук, свидетельствующий о приближении грозы. Первые капли дождя, снесённые порывом ветра, росчерком легли на покрытое цветными надписями стекло. Неслышно. Невесомо. Даже робко. Чтобы спустя несколько минут пролиться долгими слезами ливня, смывая с домов и улиц масляный слой знойного жара.

[1] «Кровавая барыня» – прозвище Дарьи Николаевны Салтыковой (в девичестве — Ивановой), российской помещицы, которая вошла в историю как изощрённая садистка и серийная убийца крепостных крестьян.

[2] Имеется в виду композиция британского исполнителя Mika – «Relax».

Глава 13

Топорик для мяса рассёк воздух и опустился на шею курицы, с глухим стуком войдя кончиком лезвия в деревянную разделочную доску. Птица несколько раз дёрнулась, шумно и резко ударив крыльями и, издав, что-то отдалённо похожее на стон, затихла. Голова, отсечённая от тела, откатилась в сторону, упёршись гребешком в край подоконника. Глаза моментально начали заволакиваться мутной плёнкой, тошнотворно похожей на жир, образующийся поверх супа, а удивлённо полуоткрытый клюв отражал возмущение несчастной пеструшки, которую именно сегодня выбрали для незавидного действия.

– Ты зачем так? – Алиса всхлипнула и шагнула от стола, чтобы не видеть лужицу крови, растекающуюся под незадачливой птицей. Далеко у неё уйти не получилось и уже на втором неполном шаге, она упёрлась спиной в холодный и твёрдый, окоченевший от собственной бесчеловечности, холодильник.

Нинка вытерла рукавом лоб, продолжая сжимать в длинных тонких пальцах рукоять топорика, полностью проигнорировав адресованный ей вопрос, и с интересом принялась разглядывать оперение курицы.

– Надо было чёрную брать, – спустя несколько секунд изрекла она, ткнув тушку пальцем.

– И думаешь, что-нибудь изменилось? – Анита язвительно усмехнулась, растягивая губы, накрашенные лиловой помадой и зыркнула в сторону дочери Юлии. Та, не глядя ни на кого, только сильнее старалась вжаться в холодильник, да хоть провалиться в него и навечно застрять на одной из полок, под пучком заветревшегося укропа, лишь бы быть подальше от этой кухни, мёртвой птицы и двух молодых женщин, которые теперь никогда не забудут и не простят ей сегодняшнего позорного промаха. – Она же ей всю шею измочалила.

– Так хотя бы без крови, – попыталась оправдаться девушка, понимая, насколько глупо и жалко звучат её слова.

– Душить всегда сложнее, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказала Нинка. – Лишний контакт только вредит.

Алиса сама ещё помнила теплое трепещущее в её ладонях тельце, такое упругое, мягкое и так жадно желающее жить, что не смогла сжать пальцы, крутя шею курицы из стороны в сторону, надеясь, что ей повезёт и если не сейчас, то чуть позже хрупкие позвонки не выдержат и хрустнут от её усилий. Устав наблюдать за пустыми стараниями дочери ведьмы, Нинка выхватила из подставки для ножей топорик и завершила страдания измученной Рябы, которая теперь лежала неподвижным холмиком посередине стола, как жертва, принесенная на алтарь языческим богам. Слабый сквознячок, прорвавшийся из окна в душное нутро кухни, едва заметно тронул пестрые рыжеватые перья, мазнул по блестящей в свете лампочек подсыхающей крови и коснулся бледной как мел кожи на щеке девушки. Это стало последней каплей. Алиса, больше не сумев сдерживать подступающую тошноту, сорвалась с места и бросилась к кухонной раковине, исторгая из себя отвар, которым её перед ритуалом напоила Нинка и горьковатую желчь.

– Фу-у-у-у, – Анита брезгливо сморщила нос, наблюдая, как младшую Хорн рвёт прямо в грязную посуду, оставшуюся после обеда. – Я у вас больше не ем.

– Отличная новость, – огрызнулась Алиса, вытирая губы тыльной стороной ладони. Её била мелкая дрожь, а дыхание было тяжёлым и шумным, как после долгой пробежки по лестнице на верхний этаж. – Давно хотела сказать, что ты слишком много жрёшь.

– Я много жру? Нет, ну ты слышала, что эта бездарная овца несёт? – взвизгнула девица.

– Пари́т, – Нина нисколько не обращала внимания на перепалку племянницы и Алисы, вышагивая перед столом и задумчиво кусая большой палец. – Будет гроза. Принеси ей холодной воды, – бросила она Аните, даже не удосужившись на ту посмотреть.

– Вот ещё! Прислугу нашла?

– Принеси. Ей. Воды. – Голос женщины вмиг стал стылым, как морозный воздух, а в его тоне прослеживались угрожающие нотки.

Недовольно пыхтя, Анита схватила первую попавшуюся кружку и, протиснувшись мимо тётки, прошлёпала в ванну, нарочито громко топая ногами.

– Ты облажалась и нам это может слишком дорого обойтись, – Нина опёрлась о стол и впилась взглядом в Алису. – Неужели сама не понимаешь?

Девушка мотнула головой и, открыв кран, пустила воду, чтобы смыть неприглядное содержимое, исторгнутое из своего желудка. На кухню вернулась Анита, недовольно поджав лиловые губы, и протянула, успевшую запотеть от ледяной жидкости, кружку дочери ведьмы.

– Пейте на здоровье, – доброжелательностью от девицы веяло также как от гадюки, приготовившейся атаковать свою жертву.

– Только после тебя, – приторно-слащавым голоском ответила Алиса.

– Не доверяешь? – прищурилась Анита.

– Было бы кому…

– Перестаньте! – Нина выхватила из рук племянницы кружку и сделала большой глоток. Несколько секунд покатав воду во рту, она проглотила её, передёрнувшись и скорчив неприятную рожицу. – Зубы заныли, – пожаловалась та, протягивая кружку Алисе, – пей. Такой халтурой Анька бы и у ребёнка понос не вызвала.

Алиса недоверчиво покосилась на женщину, но питьё приняла.

– Я ничего не делала! – Взвизгнула, надувшись от обиды, девица. – Зачем ты на меня наговариваешь? И я тебе не Анька! Меня зовут Анита!

Нина неопределённо повела плечами и обнажила в полуулыбке ровные белые зубы:

– Затем, что мы не подружки в розовых пижамах с радужными пони и собрались здесь не для девичника, чтобы лопать мороженое и пить какао с зефирками, – проигнорировав последние реплики племянницы, ответила она. Ей вообще было фиолетово, как та себя величает, изображая на мордашке пафосное выражение. Пусть скажет спасибо, что не Нюркой назвала. Уж это имечко быстро бы приклеилось и чтобы избавиться от него, пришлось бы изрядно постараться.

– Было бы неплохо, – отозвалась от раковины Алиса, водя носком ступни по рисунку напольной плитки. – Куда лучше, чем это, – девушка бросила взгляд на остывающее тельце курицы и снова вернулась к разглядыванию хаотичного узора.

– Послушай, – женщина встала спиной к окну, опершись ладонями на край столешницы. – Мы должны были давно с тобой об этом поговорить, но такие темы всегда неприятны и очень…м-м-м… неоднозначно воспринимаются. Я просила Юлию, но она не видит смысла, поэтому…

– А вы, значит, видите? – Хмыкнула девушка. – Или считаете, что разбираетесь в данном вопросе лучше моей матери?

– Не перебивай и не груби, – Нина не спускала с Алисы пристального взгляда. На долю секунды в нём проскользнула едва заметная тень, несущая с собой тягостное, мрачное, опасное ощущение, после чего он стал вновь обычным и ничего не выражающим. – Рано или поздно настанет время, когда твоей… кхм… мамы может не быть рядом. Это неизбежно и, к горчайшему сожалению, помешать, естественным процессам жизни, ещё никто не в силах. Даже Юлия.

– Она умрёт, я поняла, – Алиса старалась говорить бесстрастно, но эмоции всё равно прорезались резкими нотками в её, казалось бы, спокойном тоне.

– Верно. И тогда её место должна будешь занять ты.

– А если я не хочу?

– Преемственность сил потомственной ведьмы – не тот случай, при котором спрашивают чьё-то желание.

– А если…а если…, – девушка старательно искала повод возразить, – и я тоже умру?! Раньше мамы!

– Такой вариант нами учитывается, но мы надеемся, что подобного не произойдёт.

– Вот как? – Алиса презрительно скривила губы. – Уже подослали ко мне какую-нибудь нечисть, чтобы оберегала, да? Или амулетов начертали на подкладке и изнанке одежды?

– Можешь задать этот вопрос матери. Сама я ничего не знаю. Правда.

– Думаете, я поверю?

– Твоё дело. Моё, лишь донести нужную информацию и помочь осознать её важность и серьёзность. Силу Юлии должна принять кровь Хорн. И никто иной. Ты слаба. Но не лишена потенциала. Если будешь стараться, с нашей помощью, через год-другой, начнешь показывать неплохие результаты.

– Принимает попытки компенсировать собственный провал?

Нина заинтересовано приподняла правую бровь:

– Что ты имеешь в виду?

– У вас же самих не так давно умерла мать. И единственным скорбящим человеком оказалась её старшая дочь, пока вы вместе с ней, – Алиса кивком указала на Аниту, – пытались выцарапать себе хоть крохи силы почившей старушки. Если бы не приехавшая врачиха на «скорой» вы бы как два стервятника кружили над постелью Лидии Львовны, в ожидании момента, когда та испустит дух.

– Да как ты смеешь! – Анита подскочила к девушке, тряся перед её лицом сжатыми кулаками. – Моя бабушка не была ведьмой!

– Что вас так сильно и огорчило, верно? – Алиса ехидно улыбнулась, глядя в лицо взбесившейся гостьи. – Иначе бы смогли занять какое-нибудь, пусть даже самое вшивенькое место в вашей почитаемой иерархии и гонять по городу нежить. А там, глядишь, и ещё чего-нибудь перехватили.

– Ты смотри-ка, а она не лишена сообразительности, – Нина засмеялась, сложив руки на груди, – и дерзости. Такой ты мне нравишься больше, признаюсь честно.

Анита фыркнула и отвернулась, старательно показывая всем своим видом, что не одобряет и не поддерживает мнение тётки.

– Если будешь показывать характер в достижении цели, а не только из вредности, из тебя, рано или поздно, выйдет что-то стоящее.

– Если я только захочу этого…

– Тебе придётся. Чтобы сохранить наследие матери и…

– Её место, – закончила за женщину Алиса. – Только не могу взять в толк, какой у вас во всём этом интерес?

– Я же говорила, она недалёкая, – Анита покрутила пальцем у виска и тут же получила ладонью по голове от Нины. – За что? – Вопрос остался без ответа, а женщина вновь обратила всё своё внимание на дочь Юлии.

– Ты мыслишь в правильном направлении, но не улавливаешь сути. Ответ лежит буквально на самой поверхности, и если хорошенько пораскинешь мозгами, то сможешь сама найти верное объяснение.

– Хочу услышать это от вас, – Алиса отзеркалила позу гостьи и, сложив на груди руки, подняла подбородок, смело глядя в глаза Нине.

– Пусть так, – сдалась женщина. – Но тебе многое может не понравиться. Предупреждаю сразу.

– С моим мнением всё равно никто не считается, так что…, – Алиса многозначительно посмотрела на Аниту и Нину, – начинайте.

– Хорн – это не просто фамилия, это вековой статус. Ты наверняка слышала историю своей семьи и знаешь, чего стоило твоим предкам венграм выбрать между светлым будущим за границей и тяжёлыми скитаниями, оставшись в Российской Империи? Революция не пощадила никого и даже те, кто успел вовремя примкнуть к большевикам, получили свою порцию горя сполна. Хорны выжили благодаря твоей прабабке, точнее её умениям. Потеряв ребёнка из-за всех волнений и сменив дорогой наряд на затрапезное серое платье из грубой шерсти, она, засучив повыше рукава, отправилась помогать тем, кто пострадал в государственном перевороте и тем, кто готовился принести в этот пылающий мир новых людей. Для неё не имело смысла кто лежит на больничной койке. «Красных» и «белых» она лечила одинаково хорошо, чтобы потом, оправившись, они смогли, покинув стены их загородного дома, который спешно был переоборудован под госпиталь, вернуться в строй и продолжить калечить и убивать друг друга.

Спустя время кто-то донёс, что у Хорнов прячутся белые офицеры, которым хозяева, якобы предоставляют лучшие комнаты, что несомненно было враньем, и кормят хорошей свежей едой, в то время, как приспешникам большевиков достаются подвальные помещения, с крысами по соседству и прогорклая тухлая похлёбка с куском чёрствого заплесневелого хлеба, что было враньём ещё больше.

Во время допроса твоя прабабка смогла доказать, что принимает новую власть, а все слухи о её сношениях с «белыми» не более, чем способ выведать у них полезную информацию под видом заботы, а хорошее питанье нужно, чтобы окончательно притупить их бдительность и отравить мерзавцев, отправив их всех вслед за любимым императором. В подтверждении своих слов, спустя два дня после прошедшего дознания, женщина подсыпала какой-то яд в наваристый суп на косточке, специально приготовленный, оставшейся при Хорнах кухаркой, изведя за раз больше десяти человек.

Большевики остались довольны и все подозрения с семьи были сняты. Отравительница сообщила, что использовала крысиный яд, а проверять её слова желающих не нашлось. На самом деле она применила сложносоставной сбор, который привезла из Европы в Россию, наряду с огромных количеством других настоек и притирок. Все они могли как вылечить, так и убить человека. Согласно заветам самого Парацельса: «Всё – яд, всё - лекарство; то и другое определяет доза»[1].

Помимо навыка работы с растениями, твоя прабабка знала большое количество заговоров: помогала разрешиться роженицам при тяжёлом ходе ребёнка; лечила бедняков, не имеющих средств на дорогих врачей. С её помощью немало женщин смогло освободиться от тягот невыносимого замужества, отправив на тот свет опостылевших мужланов, но никогда наоборот. Родись Хорн на несколько веков раньше – она была бы первой кандидаткой на большой костёр испанской инквизиции, но время было к ней благосклонно и она, принося умирающим облегчение и излечивая остальных, была в большом почёте, а за её здравие тихонько молились, чтобы не навлечь на себя гнев пришедшей власти. В то время, как все грязные дела, которые она проворачивала – сходили ей с рук. То ли из благодарности, то ли из страха.

Думаю даже такого небольшого рассказа достаточно, чтобы понять, почему многие так восхищаются Юлией Золтановной, ищут её дружбы и покровительства и мечтают оказаться хотя бы на несколько минут рядом с этой женщиной?

Алиса упрямо мотнула головой.

– Подобную сказку несложно придумать. Даже мне.

– Какой смысл заниматься подобной ерундой?

– Хотя бы, чтобы я стала более сговорчивее. Тем более, прошло больше ста лет. Кровь могла разбавиться. И, раз уж на то пошло, то неотвратимое подтверждение этому стоит перед вами. Отпираться и не замечать очевидного будет глупо, не так ли?

– И ты ещё планируешь продолжать сюсюкаться с этой дурой? – Фыркнула Анита. – Пустая трата времени.

– Замолчи! – Нина прожгла племянницу гневным взглядом. – Алиса, твоя фамилия это бренд, незапятнанный временем. Потомки тех людей, которым когда-то помогла, оставшаяся в России Хорн, продолжили знаться с её детьми, а после – с твоей матерью.

– Что с того? – Девушка упрямо поджала губы. – По сравнению с прабабкой я пыль. Ни стою и волоса собственной матери, а вы упорно пытаетесь внушить мне, что это всё временные трудности? – Она нервно хохотнула. – И кто из нас троих бо́льшая дура?

Сгустившуюся тьму за окном расколола слепящая вспышка, на мгновение выхватив их мрака контуры шумящих у дороги берёз и очертания домов на другом берегу реки, а спустя несколько секунд заворчал, просыпаясь от долгого сна невидимый зверь, разбуженный ярким, режущим глаза светом. Низкий, вибрирующий звук прошёлся над землёй, тронул бока припаркованных машин и рамы окон на нижних этажах, заставив их тревожно гудеть, в такт недовольному рокоту невидимого хищника.

На кухне, довольно просторной, вдруг стало нестерпимо тесно для двоих женщин и девочки-подростка, замерших друг напротив друга в неловком молчании. Каждая из них крутила в голове собственные мысли, продумывая каждое следующее слово и пытаясь предопределить последствия сказанного, чтобы подготовиться и найти подходящие контраргументы и продавить свою точку зрения. Воздух застыл, став плотным и вязким, тягучим, как красноватый ароматный мёд, только-только собранный из сахарных сот. Ни малейшего свежего ветерка не долетало с улицы, несмотря на то, что за окном на город вот-вот готовилась обрушиться настоящая буря. Дышать стало тяжелее, а на коже осела неприятная липкая плёнка.

Первой не выдержала Анита:

– Долго ещё, а? Душно как в парилке! – Она расстегнула маленькую сумочку, висевшую у неё на тоненьком ремешке на плече, и, достав оттуда красивое зеркальце с нежным цветочным рисунком, принялась дотошно изучать свой броский макияж, периодически обмахивая себя ладонью. – Мы ей всё равно ничего не докажем. Пусть Юля… Юлия, – поправилась она, поймав недовольный взгляд Алисы, – подыскивает себе преемницу. Сработаемся, если повезёт. А нет… – девица пожала плечами, обозначив, что мысленно готова к тому, что рано или поздно придётся сдавать позиции и отступать от намеченного плана. – Ей, – она ткнула пальцем в сторону девушки, – лучше уже сейчас начинать искать пятый угол. Как только Золтановна определится с выбором, все материнские инстинкты будут вычеркнуты в ту же секунду.

Алиса резко подобралась и ощетинилась от этих слов, теперь уже нисколько не скрывая своей неприязни по отношению к размалёванной гостье. Глядя на Аниту исподлобья, она сжимала и разжимала кулаки, собираясь с минуты на минуту выставить нахальную девицу из квартиры. Намечавшуюся, уже было, потасовку нарушила Нина:

– Они пойдут за тобой, понимаешь? Будут преданно заглядывать в глаза, и ловить каждое, сказанное слово, не принимая во внимание, что ты умеешь и насколько хорошо это делаешь. Генетическая память и внушенные предками догмы окажутся сильнее любых предрассудков и модных веяний. А мы постараемся сделать так, чтоб даже у самых дотошных никогда, слышишь, никогда и ни за что не возникло никаких сомнений.

– Вы? – Брови Алисы удивлённо поползли вверх. – А с чего вы решили, что я оставлю около себя подобную бездарность, как только получу место матери и её безразмерную власть?

– Потому что без нас ты ничто, – Нина посмотрела девушке в глаза, ехидно прищурившись. – Именно «ничто». Нелепость. Недоразумение. Ошибка, на которой природе позволено отдохнуть. Но у нас есть причины и очень сильная мотивация, чтобы дар был передан именно тебе.

– Какая?

– Хорн, – шепотом выдохнула Нина. – Фамилия, передававшаяся супругам, а не наоборот. Влияние и могущество, подтверждение в котором нет никакой острой необходимости. Рядом с тобой мы будем под защитой. Да, не смотри на меня так. Я прекрасно осознаю положение всех дел. Та, что может занять твоё место не будет заинтересована в том, чтобы якшаться с подобным отребьем. А благодаря нам ты получишь те знания и умения, которые будешь оттачивать до самой смерти. Значит, будешь благодарна, если, конечно, это знакомо это чувство или попросту обязана…

– С этой задачей не смогла справиться влиятельнейшая в городе ведьма. Куда уж вам тягаться с ней? – Алиса скептически хмыкнула и закатила глаза.

– Юлия не любит заниматься исследованиями. Её не интересует теория и поиск методов, чтобы разбудить твою силу. Она хочет чувствовать её в своих руках и лишь приумножая, направлять в нужное русло. А я постараюсь найти способ, чтобы к концу года ты уже обладала самым базовым набором знаний, и тебе было не стыдно смотреть собственной матери в лицо.

Щёки Алисы вспыхнули, залившись горячечным румянцем. Она с недоверием изучала стоящую перед ней женщину, пытаясь понять, насколько та серьёзна в своих намерениях и действительно ли способна сделать всё, что обещает.

– Ну что? По рукам? – Нина протянула дочке ведьмы раскрытую ладонь, от которой та тут же отшатнулась, как от ядовитой змеи.

– А если… если…

– Скажи, будь добра, отчего ты такая бестолковая? – Анита прервала бессвязную речь Алисы, резким движением закинув зеркальце в сумку и захлопнув клапан. – Вроде бы неглупая девка, но ведешь себя хуже капризного младенца! – Её лиловые губы скривились, придав и без того уставшему лицу ещё более неприятный вид.

– Неглупая? Помнится, совсем недавно ты называла меня недалёкой, бездарной овцой и дурой!

– Девочки, не ссорьтесь, – Нина спокойно держала протянутую ладонь, нисколько не торопя Алису, как будто была уверена в том, что та примет правильное решение. – Ты, кажется, что-то хотела сказать?

– Я?

– Мне показалось?

– Нет, – Алиса тряхнула головой. – Просто, ведь у вас может ничего не получится.

– Мы будем очень стараться.

– Но…

– Других вариантов просто не существует. Я сделаю всё, чтобы ты стала достойной наследницей своей матери. Или… не важно, – женщина махнула рукой, словно прогоняя от себя неприятные мысли, назойливо кружащие перед самым лицом. – Тебе нужно просто сделать выбор.

Девушка нерешительно переминалась с ноги на ногу, недоверчиво глядя на протянутую ладонь. Вся её бравада, которой она бросалась несколько минут назад, испарилась, оставив в душе лишь смятение и щемящее чувство, которое она, как ни старалась, не могла расшифровать. Был это страх перед неизвестностью или маленькое ликование, что ей все же удастся добиться хоть каких-то успехов и, больше не боясь разочарованных взглядов матери, гордо переступать порог собственного дома?

– Вы обещали, – Алиса облизала пересохшие губы и протянула навстречу свою ладонь, ощущая, как горячие длинные пальцы женщины пожимают её в ответ. – Вы меня не бросите, – жар от Нины полз по едва загоревшей коже девушки вверх по руке, а достигнув шеи, обвил её кольцом, заставив дочь ведьмы задохнуться от испуга, прежде чем разлиться по всему телу тёплой ласковой волной.

– И всё будет исполнено, – лицо гостьи излучало ликование, несмотря на явную утомлённость.

Стоило им обменяться рукопожатием, как из-за холодильника послышалось едва различимое ворчание, которому Алиса не придала значение, а тётка с племянницей настороженно замерли, прислушиваясь к доносившимся из-за кухонной утвари звукам. Резкий стук крупных тяжёлых капель по подоконнику заставил всех троих одновременно вздрогнуть. Дождевая дробь, ударив по металлу, быстро зачастила, переходя из маленького дождика в настоящий ливень. За окном снова сверкнула кривоватым росчерком молния и гром, ударив всеми четырьмя лапами, заставил содрогнуться землю и стены домов.

Нервное напряжение последних часов дало о себе знать и Алиса, не сдержавшись, принялась хихикать, продолжая крепко сжимать ладонь Нины. Безудержный заразительный смех, словно пламя перекинулся на Аниту, а спустя несколько секунд уже вырывался диким хохотом изо рта её родственницы. Согнувшись пополам и держась за животы, они смеялись, выплёскивая вместе с выходящими эмоциями все свои страхи и тревоги, вытирая проступавшие на глазах слезы и размазывая по лицу намокшую тушь. С улицы пахнуло долгожданной прохладой и запахом озона. Никто из них так и не услышал, как завозился ключ в замочной скважине, как открылась дверь в квартиру и как на кухню вошла хозяйка дома, окидывая изумленным взглядом всю, представшую перед ней, картину.

– Я надеюсь, всему этому есть объяснение? – Юлия Золтановна обвела пальцем кухонный стол и обезглавленную птицу, венчавшую его.

Первой пришла в себя Нинка, решив взять весь удар потомственной ведьмы на себя.

– Алиса хотела приготовить нам всем ужин.

– Ужин?

– Да. Ужин. И вычитала, что хороший бульон и жаркое могут получиться только из самой свежей курицы. Не поленилась даже на рынок съездить и найти там самую свежую.

– Самую?

– Самую-самую. Живую.

– И что же ей помешало это сделать? – Хорн недоверчиво переводила взгляд с дочери на двух незваных бездельниц и обратно. – Сомнения в собственных способностях?

– Больная оказалась, – встряла в разговор Анита. – Жалко. Такая крупная, а придётся выбрасывать, – она тяжело вздохнула, будто действительно только и ждала обещанного ужина и несказанно расстроилась его отсутствию.

– Убери здесь всё, – властно приказала женщина, обращаясь к застывшей Алисе. – Я очень устала, ко мне не заходить, – развернувшись и не попрощавшись с гостьями, она удалилась по коридору в свою спальню.

– Кажется ничего не заметила, – девушка облегчённо выдохнула, услышав как захлопнулась дверь в одной из комнат.

– Не заметила? С ума сошла? Ты за кого собственную родительницу принимаешь? За слепую гусыню?

– То есть как… Она всё поняла?

– Нет, поверила в мой бред про суп! – Нина покрутила у виска пальцем. – Алло, Земля, есть разумная жизнь?

– Тогда я уже ничего не понимаю, – Алиса плюхнулась на табурет, упершись локтями в колени и положив подбородок на кулаки. – Если для неё наш заговор, – она сделала пальцами кавычки, – не секрет, то какой в этом во всём вообще может быть смысл?

– Может зря мы во всё это ввязались? Она безнадёжна! – Анита хлопнула себя ладонью по лбу.

– Я и не говорила, что буду делать из твоей, кхм, инициации, великую тайну, – ответила Нина, улыбаясь от кислой мордашки девочки-подростка. – И твоя мама, как опытный и знающий множество тонкостей человек, конечно же, не могла не заметить абсурдности происходящего, учитывая то, что дар внутри тебя спит покрепче сурка.

– Она будет меня проверять? Тестировать?

– Не думаю. Это моя затея и если всё выгорит, то она получит обученную наследницу в лице собственной дочери, а я неизмеримое количество благодарности. В противном случае с меня даже спроса никакого не будет, но ты попадёшь в опалу. Возможно навсегда.

– То есть для меня ничего не меняется? – Алиса закрыла ладонями лицо. – Теперь ещё и вот это всё убирать.

– Подумаешь, – Анита прошагала до мойки и, открыв под ней тумбочку, извлекла мусорное ведро. Вернувшись назад, девица брезгливо сморщившись, смахнула в неё со стола пеструшку, с глухим стуком ударившуюся о пластиковое дно. Следом отправилась и голова несчастной Рябы. – Осталось только стол протереть. Но это без меня, – подсохшая кровь потемнела и маслянисто блестела под светом потолочных ламп, похожая на нефтяную лужицу.

Решив не испытывать больше терпение хозяйки, Анита и Нина засобирались домой, не забыв прихватить с собой пакет с жертвенной птицей. Алиса крутилась рядом, нервно теребя край футболки и порываясь что-то спросить, но так и не могла подобрать нужных слов. Все казались слишком наивными и чересчур детскими, а ей хотелось произвести куда большее впечатление, учитывая тот факт, что она сегодня почти самостоятельно сделала довольно большой шаг в собственное будущее.

– Пока, детка, – Нина подмигнула девушке и послала ей воздушный поцелуй. – Скоро увидимся. Ничего не бойся не переживай. Мама у тебя строгая, но справедливая. Мы ещё сумеем растопить её сердечко. Будь уверена. Никто не видел, куда я положила свои очки?

Слаженные сборы вновь начали превращаться в небольшой хаос. Чтобы не шуметь, все трое, толкаясь и переговариваясь громким шёпотом, принялись исследовать кухню, заглядывая под стол, в тумбочки и даже холодильник. Последнее место было явно лишним, но чтобы полностью исключить этот вариант, Алиса даже выдвинула несколько ящиков, в которых хранились овощи.

Маленький аккуратный футляр стараниями Аниты и дочери Юлии нашёлся через десять минут в прихожей рядом с обувной полкой, что стало предметом радостного ликования двух девушек. Объединенные одной целью они успели забыть на короткое время о своей неприязни друг к другу. Но главное, чего они не видели, как Нина, покидая кухню, приблизилась к задней стенке холодильника и тихо произнесла:

– Хочешь и дальше служить в этом доме, не вздумай ставить мне палки в колёса.

[1] Парацельс сформировал принцип, который стал основополагающим в токсикологии и фармакологии: «Всё есть яд, и ничто не лишено ядовитости; одна лишь доза делает яд незаметным. Латинский вариант фразы: «Sola dosis facit venenum» («Только доза делает вещество ядом»).

Глава 14

Футболка намокла и неприятно липла к телу. Холодные струи воды хлестали по лицу, попадая в глаза и рот. В лёгких бежевых мокасинах мерзостно хлюпало, а между пальцами ног неприятно впивались мелкие песчинки, попавшие туда вместе с уличной грязью, безвозвратно впитывающейся в тонкую кожу обуви. Несколько минут назад она перестала обходить лужи, понимая всю бессмысленность этого занятия, и просто шлёпала ногами по растекающейся на асфальте мутной воде.

До машины оставалось всего ничего и ей отчаянно хотелось поднять руку, помахать в приветствии и надежде, что в круглых лупоглазых фарах зажжется свет и фургон, чихнув несколько раз и дернувшись всем корпусом, спустя несколько секунд, недовольно урча своим допотопным мотором, покатит ей навстречу, по-стариковски скрипя металлом и рессорами. Тот, кто сидел в кабине, даже сквозь мутную плёнку льющейся с неба воды, видел, что она спешит к нему, но всем своим безразличием демонстрировал принадлежавшее ей законное место. Будь они прокляты! Все до единого: и Охотники и Стражи и мерзкая девка и этот напыщенный индюк, неудосужившийся выйти из кабины, чтобы предложить ей зонт или назначить встречу ближе к вынужденному месту работы. Будто всё это доставляло ему неимоверное удовольствие – безучастное созерцание чужих страданий и тягот. Тогда чем они могут быть лучше тех, против кого борются уже на протяжении ни одной сотни лет? Разве, что «плохие парни» не скрывают своих намерений, а эти святоши строят из своей тухлой Общинки великую благочестивую инстанцию, по каким-то неизвестным причинам, получившей разрешение вершить правосудие на этой земле.

Ладонь, остуженная ледяным дождем, почти не давала о себе знать, лишь слегка саднила, когда она задевала поврежденную кожу об одежду или сумку, мокрым бесформенным куском висевшую на плече и легонько бьющую её по рёбрам с каждым шагом.

Наружная ручка в виде крючка, заменителя которой не придумали больше чем за шестьдесят лет, неприятно лязгнула, когда она потянула ту на себя. Из салона пахнуло антисептиком, сигаретами и чем-то сдобным, сладким. Так пахло в деревне у бабушки – когда она приезжала к ней летом на каникулы: дрожжами, свежезамешанным тестом, сахаром и лимонной цедрой. Водитель скривил недовольную гримасу, увидев её в проёме двери, вымокшую насквозь и похожую на дранную кошку. Окинув взглядом пассажирское сиденье, обтянутое потрескавшимся кожзамом, недовольно бурча что-то себе под нос, он сдвинул поближе к себе мягкий плед, чтобы полуночная гостья не залила его водой, после чего кивнул, приглашая её забраться внутрь.

Печка не работала. В салоне было сыро и стыло. Все мечты о том, как она протянет к воздуховоду озябшие и посиневшие ладони, чтобы немного согреться, рухнули в тот же момент, как только она встретилась взглядом с человеком, сидевшим на водительском месте. В его глазах не было ни сострадания, ни сочувствия, ни жалости. Лишь равнодушие в холодных светлых глазах и гадливое выражение, словно перед ним сидела огромная бородавчатая жаба.

«Я для них просто жук. Навозный жук, – пронеслось в голове. Жук, которому выделили свою кучу дерьма, и в которой тот должен возиться, чтобы откопать в дурнопахнущих отходах что-то похожее на минерал. Необработанный, со сколами, рытвинами и несовершенствами. И уже из этого материала они будут лепить, по своему образу и подобию, нового воина света, который также как и она, рано или поздно, получит свою кучу, и будет из последних сил стараться найти в ней кого-то стоящего; самородка, чьё призвание – бороться с нечистью, просто он пока об этом не догадывается».

– Надеюсь, что причина весьма веская, и ты выдернула меня с дежурства не из-за какой-то ерунды? – Тон голоса был сухим. В нем не чувствовалось злости или раздражения, скорее вселенская усталость, что её неожиданно удивило.

– Эта дрянь меня обожгла, – женщина протянула свою ладонь, на тыльной стороне которой в полумраке кабины можно было едва различить припухлое красное пятно.

Её собеседник хохотнул и будто бы даже немного расслабился, небрежно откинувшись на спинку сиденья и положив ладонь на рулевое колесо.

– А то не знала куда лезла?

– Мне и подумать было странно, что вот эта… – Она вспыхнула, захлебнувшись словами, которые лезли изнутри: колкие, хлёсткие, обидные. Не давая толком продышаться после непростой прогулки под проливным дождем.

– Удалось что-нибудь выяснить?

– Ничего особенного: мужа нет, правда, если верить тому, о чем болтает ее подружка, вроде крутит с кем-то шашни…

– Вроде?! Ты что дура?! – Он скрипнул зубами от нарастающего гнева. – Если девка Страж, ты должна быть точно в этом уверена!

– А это разве не доказательство? – Она в очередной раз обижено сунула ему под нос свою руку. В голосе прорезались первые нотки начинающей истерики, а губы предательски дрогнули, готовые вот-вот искривиться в порыве женского некрасивого резкого плача.

Мужчина схватил ее за запястье и стиснул пальцы, заставив свою собеседницу вскрикнуть от боли.

– Стражем просто так не становятся, и ты это знаешь не хуже меня, верно?

– Что с того? Я не обязана становится жилеткой для каждой встречной. Я добыла больше, чем информацию – подтверждение, а вы уж сами там разбирайтесь, подходит она вам ли нет?

– Идиотка! Тупая клуша! – Взревел он. – Просто подумай, ты могла прожить обычную ничем непримечательную жизнь, даже не подозревая о существовании мулей, лярв и прочей нежити, но судьба распорядилась иначе. И я нисколько не сомневаюсь, что ты уже в утробе обладала своим мерзким, гнусным характером!

– Замолчи, – ее трясло от того, насколько пренебрежительно и высокомерно с ней разговаривали.

– Твой брат мог бы стать отличным Охотником, – проигнорировав ее слова, продолжил он. – С подобной сестричкой и родителями-психопатами, у нас он нашел бы не только себя, но и настоящую семью. Но ты оказалась быстрее, – мужчина брезгливо оттолкнул руку женщины и демонстративно вытер ладонь о свою штанину. – Сожрать своего близнеца в эмбриональном состоянии, отобрать у него все питательные соки и заставить гибнуть внутри матери… – Он осуждающе цыкнул, пристально разглядывая ее пылающее от стыда лицо, – …получив возможность родиться. Но и тут не повезло. После смерти ребенка и тяжелых родов, мать ушла в депрессию и вместо огромной любви, на которую ты рассчитывала, получила ее холодное отстранение и вину за то, что появилась на свет, а долгожданный сын замер в развитии, – в его словах слышалось неприкрытое и ощутимое злорадство.

– Я не виновата! Не виновата! Не виновата! – Ее грубый низкий голос заполнил собой все небольшое пространство кабины. – Так получилось. Я ничего плохого не хотела, я бы сама никогда…

– Женщина Охотник – аномалия! Парадокс! Но раз так сложилось, ты должна выполнять то, что тебе говорят! Или попытаться скрыться в какой-нибудь глуши…

– Я пробовала, но ты знаешь, они приходят! Приходят! Стоят и смотрят! – Женщина закрыла ладонями лицо и, сжавшись как пружина, принялась раскачиваться взад-вперед. – Они зову-у-у-у-ут! Зову-у-у-ут! И он… и он там… Среди них! Я не могу! Не могу больше так! – Дикий вой начал перерастать в накатывающий, как волна рев.

– Прекрати истерику! – Мужчина резко подскочил на месте, хлопнув по панели рукой, от чего в воздух поднялось тоненькое облачко пыли. – Страж, как и Охотник, выбирается не абы из кого. С ней случилось что-то…, – он замолчал, прокрутив в воздухе кисть, будто пытался выхватить из темноты нужную суть, –… должно было случиться что-то страшное. Предательство. Насилие. Потеря. Мне нужно быть уверенным, что она подойдет на эту работу! После смерти Веры я давно не встречал сильных. Все не то. Все – сплошная мелочность: глупые измены по пьяни, подруги распускавшие сплетни, завистники… мне нужна та, чья душа была разорвана.

В полумраке фургона наступила резкая тишина, нарушаемая лишь дробным стуком дождевых кабель по лобовому стеклу и металлу. Женщина медленно отняла ладони от лица и отвернулась, встретившись в окне глазами с собственным отражением: растрепанную, с прилипшими ко лбу мелкими прядками, с потёкшей тушью, залегшей под глазами темными пятнами. Некрасивую. Измученную. Разбитую.

– Ты. Это. Сделаешь. – По раздельности твердо произнес он. – Узнаешь, все, что нужно. Лестью, подкупом, шантажом. Плевать! Иначе отправишься в Куб и составишь приятную компанию тем, кого мы успели запереть, прежде чем лишились прошлого Стража!

– Ничего не выйдет, – она провела пальцем по запотевшему стеклу, прочертив неровную линию. – Мы…– Слова давались с трудом, – … не сошлись характерами.

Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, насколько сильно его лицо исказила злобная гримаса.

– Повтори, – процедил мужчина сквозь сжатые зубы. – Но прежде, хорошо подумай, что ты скажешь, иначе я придушу тебя прямо здесь своими собственными руками.

Капли конденсата скатывались вниз, оседая на резиновом черном уплотнителе, превращаясь в небольшую лужицу.

– Я не нанималась ей нянькой! И задачи быть подругами передо мной не стояло. Я Охотник, а не…

– Ты-ы-ы-ы… Он с шумом втянул в себя воздух. – Ты-ы-ы-ы…Твою мать! – Удар по рулю был такой силы, что выдавил жалобный стон сигнала. Тьма на пустой улице вздрогнула от резкого звука клаксона. – Пошла вон! Немедленно! Убирайся!

Она виновато вжала голову в плечи и посмотрела на своего собеседника:

– Степаныч…

– Я сказал, выметайся!

– Но…

Он перегнулся через нее и дернул за ручку. Дверь с недовольным скрипом распахнулась, впустив в салон свежий, наполненный ночной прохладой воздух. Дождь почти перестал идти, и лишь мелкая морось напоминала о прошедшей грозе. Свет фонарей желтыми бесформенными пятнами расползался на влажном асфальте, поблескивая в мелких каплях. С водостока журча небольшим ручейком, лилась вода. Пахло землей, вспоротой упругими струями, листвой и умытым асфальтом.

Женщина не спеша начала выбираться наружу, неловко держась руками за укрепленные поручни, с надеждой всматриваясь во мрак кабины. Она не думала, что его угрозы стоит воспринимать всерьез. Срок их знакомства перевалил за два десятка лет, и ей давно стало ясно, что вспыльчивый нрав в его характере прекрасно соседствует с быстрой отходчивостью. Просто сегодня выдался непростой день. И его нужно отпустить.

– У тебя неделя, – наконец произнес он. – Не справишься... мне будет очень жаль, Тамара.

В груди кольнула запоздалая досада. Она захлопнула дверь изо всех сил, вложив в это всю клокотавшую внутри злость, рвущуюся наружу. Ее жизнь сложилась из череды случайностей, которые уничтожили все надежды стать обычной женщиной: любимой, женой, матерью. От погибшего брата-близнеца она переняла не только будущее Охотника, но и мужской характер, став неуживчивой, склочной и скандальной бабой, которую старательно обходили стороной, а она просто привыкла компенсировать отсутствие мужской руки в доме и научилась жить, не прося ни у кого помощи. Она не выбирала такой участи. Все было предопределено кем-то задолго до ее рождения. Вместо красивых занавесок, она получила стойкий и твердый нрав. Вместо грядок на любимой даче и разбитых клумб – умение держать удар от любых невзгод. Вместо детей и внуков – способность видеть то, что скрыто от глаз простых людей.

Женщина должна была быть ему обязанной. И он имел полное право так считать. Но больше двадцати лет назад на мосту, когда вторая нога уже была почти перекинута через ограждение, а темные воды реки готовились принять в свои объятия очередную заблудшую душу, ему так не удалось ее спасти, несмотря на все старания. А только отсрочить неизбежное.

Глухо заурчав, заработал стартер. Фургон вздрогнул, рыкнув мотором. Машина, косолапо переваливаясь с борта на борт, начала пятиться задом, чтобы выехать на дорогу, после чего, слегка подпрыгивая, покатилась вперед, набирая скорость.

Неделя. Семь дней – невыполнимая задача, чтобы втереться кому-то в доверие, но подходящий срок, чтобы подготовиться к уходу в блаженное НИЧТО.

Глава 15

В «приемнике» было лениво и сонно, как бывает в знойную послеполуденную испанскую сиесту. То ли сильная гроза разогнала по домам подростков и лихачей, а заодно вывела из работы линии связи особо рьяных пенсионеров, находящих каждую минуту, проведенную в глобальной сети очередной «подтвержденный» у себя диагноз, то ли районная больница наконец-то заслужила где-то наверху пару часов блаженной тишины.

Дежурившие в ночь хирург и терапевт, заступив на смену, заглянули ненадолго в их «отделение фильтрации», успев за полчаса съесть пачку печенья «Топленое молоко», давно завалявшуюся в одном из ящиков стола, которое не было никому жалко отдавать, и, выпив по две кружки крепкого чая «Майский», выпускавшийся до сих пор и успевший превратиться в отборный суррогат. Не в пример тому из детства – «Корона российской империи», хуже которого был разве что «Индийский» в мягкой, яркой солнечной упаковке, выделявшийся не только дизайном тех лет, но и своим народным названием, отложившимся в памяти и умах ни одного поколения. Стоило произнести заветное: «Ну тот, со слоном», как все вокруг сразу понимали, о чем идет речь.

Балагуря и пересказывая в очередной раз бородатые анекдоты, над которыми уже давно смеялись только они вдвоем, понимая всю тонкую соль народного фольклора, не имеющую, с их точки зрения, срока давности, мужчины, распространяя вокруг себя аромат сигарет, вскоре откланялись, обещая в следующий раз принести что-нибудь «сладкого», о чем забывали ровно в ту же секунду, как переступали порог «приемника» и отправлялись на поиски санитара Михи, чтобы вновь доказать, что преферанс не его призвание.

– Вот бы всегда так, а? – Протянула худощавая медсестричка с прямыми длинными смоляными волосами, чьи обе руки были забиты татуировками в виде монохромным колючих лоз, украшенных цветами от запястий до ключиц.

Она поступила к ним не так давно, с гордостью продемонстрировав аттестат уфимского медицинского колледжа. Миловидная, высокая, стройная, с огромными черными глазами, в обрамлении длинных пушистых наращенных ресниц, и старомодным именем «или Зина или Зоя», она понравилась Вите своей простотой и непосредственностью. Хотя, видеть подобную девушку в стенах больницы, было как минимум странно. Ее будто выдернули из середины фэнтезийного романа о пришельцах, где инопланетная раса пытается поработить землян и отправить имеющееся трудоспособное население на свои рудники, а она, «или Зина или Зоя» должна, рискуя жизнью, предотвратить злой умысел чужеродных оккупантов, расчищая, довольно выдающейся грудью, путь к спасению. Но никак не работать в штате простого «ЦРБ».

Задорно клацая ноготками по экрану смартфона, медсестра, то ли усердно набирала кому-то длинное сообщение, то ли проходила уровень в игре «Три в ряд», высунув от напряжения кончик розового языка. А сказанная реплика с большей вероятностью ни ккому конкретно не относилась, а была ее озвученной мыслью, как подтверждение спокойного начала смены. Лишь бы не накаркала.

Вита сбросила на пол резиновые шлепки и, усевшись по-турецки на кушетку, прислонилась затылком к холодному полотну стены. Она успела сбиться со счета, которую ночь провела без сна в квартире, подобранной для нее Наной. Ждать чего-то более удобоваримого, было глупо. Чай не подружки. Да и подружки, даже близкие, умудряются переметнуться в стан врага и показать волчью шкуру. Лучше уж так. Зато честно. Но выспаться ей было критично необходимо. Как-то раз даже мелькнула шальная мысль забиться в подсобку с постельным бельем и халатами и там, устроившись в углу на стареньком матрасе проспать столько, сколько сможет. Но именно в тот момент, когда она уже была готова осуществить свой план, ее кто-то внезапно схватил за руку и потянул назад:

– У тебя все в порядке, Виталинка? – Глаза Леонида Степановича смотрели пристально, изучающе; пытаясь пробурить тонким сверлом острого взгляда маленькую дырочку в черепе и заглянуть внутрь головы молодой фельдшерицы, чтобы разложить в последовательном порядке все ее мысли. Понять: кто же она такая на самом деле и чего слоняется после смены по коридорам больницы.

– Да-а-а, – голос звучал неуверенно, трепыхался, как пойманная за тонкие крылышки, бабочка, старательно пытающаяся освободиться из захлопнувшейся ловушки.

– Ты, говори, коли чего, – на лице мужчины не просматривалось никаких эмоций. Холодное, каменное, неживое. С прожигающим насквозь пытливым взглядом. – Ежели обижает кто, говори. Разберемся. Или, – он стыдливо кашлянул, – может, деньги нужны, – Леонид Степанович отвел глаза в сторону, разорвав свой же, поставленный между ними, зрительный контакт. – Всякое случается. Сам молодой был.

Она с ужасом загипнотизированного удавом кролика смотрела на обычно добродушного и хохмящего водителя дядю Лёню, никак не понимая, откуда вдруг внутри взялось это липкое и противное чувство страха.

– Ничего не надо, – в горле неприятно саднило – выходившие наружу слова больно царапали его изнутри.

«Надо. Конечно надо. Поспать. Сначала поспать. Пожалуйста. Я скажу, что заболела. Я, правда, больна. Сильно. Мне нужно отдохнуть. Сутки. Или двое. Я тихонько и никого не потревожу. Только не дома. У меня нет дома. И никогда не было. Могу я остаться здесь? Или поехать к вам? Ненадолго».

Вита молчала, мысленно крича о помощи, а он, прищурившись, постоял еще немного и пошел к выходу, бросив через плечо:

– Давай, тогда, топай, довезу куда надо.

И она послушалась, безвольно шествуя за ним не в силах возразить. Так коровы идут на закланье вслед за своим палачом.

Выкрашенная стерильной бежевой краской стена приятно холодила затылок, остужая горячую голову, успокаивая мысли внутри. Вита втянула ноздрями воздух и задержала дыхание, прислушиваясь к собственным ощущениям. Из огромного количества запахов она пыталась вычленить самые страшные и опасные, как тогда в подъезде, когда почувствовала удушающий смрад болезни. Резко били в нос антисептик и хлорка, перекрывая своей вонью всё остальное. Три ноты духов «или Зины, или Зои» – ваниль, амбра и что-то травянистое: пачули? ветивер? иссоп?

Первый этаж: где-то по коридору степенно вышагивая и осматривая вверенное на ночь имущество, прогуливалась старшая медсестра Валентина Игнатовна, от которой пахло прогорклым маслом от столовских пирожков, коими она запасалась впрок и, прижимая к объемной широкой груди, несла в «приемник», щедро угощая всех «девочек», как она ласково нас называла.

Второй этаж. Она мысленно одёрнула себя, сбив первый порыв «проверить» стерильное и белоснежное отделение реанимации, откуда выбиваясь из сложного шлейфа, манил тёплый, знакомый всем матерям, аромат ребёнка. «Теперь и мне. Даже больше, чем ей». Вита нервно облизала пересохшие губы, отгоняя воспоминания об отравленной болезнью, но не ставшей менее сладкой…

Скрипнула входная дверь, заставив её вздрогнуть и открыть глаза. В «приёмник», едва заметно припадая на одну ногу, вошла Валентина Игнатовна, недовольно наморщив нос, стоило ей переступить порог.

– Девочки мои, сколько я вам говорила, гоните в шею этих бездельников, – она прошествовала к столу и грузно опустилась на скрипнувший под ней стул. – Поди, снова весь чай выхлебали, – по-хозяйски открывая и закрывая ящики стола, говорила она, проводя быструю инвентаризацию содержимого, – и печенье всё сожрали, дармоеды.

«Или Зина или Зоя» залилась звонким смехом, услышав привычное бурчание старшей медсестры, которое она говорила не от душевной злости или скверного характера, а «для порядку».

– Как вы узнали, что они приходили? – Девушка восторженно немигающим взглядом смотрела на сидящую перед ней опытную женщину, ловя каждое сказанное ею слово.

– Да очень просто! – Валентина Игнатовна хлопнула ладонями по белоснежному халату, прикрывающему объемные бёдра. – Всё провоняли сигаретами своими противными, – она замахала руками в воздухе, будто пытаясь разогнать клубы дыма, коих здесь и не было, но которые женщина чуяла, как старая, но не потерявшая нюх, охотничья собака.

Витку эта способность первое время очень нервировала. Она так и ждала, что рано или поздно услышит за спиной знакомый голос и обличающие слова: – Я прекрасно знаю, кто ты. Не пытайся меня дурить.

Но обоняние Валентины Игнатовны было лишь природной особенностью, которое усиливалось тем, что в её семье никто никогда не курил и на дух не переносил табачного дыма.

– А ты чего, голуба, маешься? – ласковый говор старшей медсестры теплым мягким поцелуем коснулся щеки Виты. – Поди, болит чего?

Она замотала головой, не в силах открыть рта для ответа, чтобы не вспугнуть этот редкий, в её жизни, момент заботы.

– Хочешь, я тебе в «узишной» постелю? – Спросила Валентина Игнатовна, не сводя с молодой фельдшерицы участливого взгляда. – Пока нет никого. Дай Бог сегодня тяжёлых и не будет. Отдохнёшь, – женщина перекрестилась три раза и, поплевав через левое плечо, постучала по деревянной столешнице.

В другой день Витка бы с удовольствием устроилась в маленькой комнатке, которую они по-своему называли «узишной» и где проводилось исследование внутренних органов и съём кардиограммы, но сегодня она была в странном возбуждённом и напряженном состоянии, будто вот-вот что-то нехорошее, даже очень нехорошее, должно было произойти. Тревожное ощущение возрастало всё сильнее с того самого дня, как её в коридоре поймал Леонид Степанович и она, ни с того ни с сего испугалась водителя «скорой». Прошло достаточно времени, но все дальнейшие попытки отмахнуться от той ситуации, не приводили ни к какому результату, а скользкое и противное чувство продолжало неприятным сгустком ворочаться где-то внизу живота.

– Не разболейся только, деточка, – продолжала ворковать старшая медсестра, – ты же знаешь, я с тобой в любое самое тяжёлое дежурство не глядя пойду.

Вита знала это не хуже неё, поэтому не стала спорить, а вот «или Зина или Зоя» обиженно поджала губы.

– Ты не подумай чего! Люблю я вас всех одинаково, – добавила Валентина Игнатовна, поймав на себе косой взгляд знойной красотки, – но у Виталинки профессиональное чутье. Такое либо от природы даётся, либо с годами приходит. Всегда знает, кому наперёд из пациентов помощь нужно оказать, даже если выглядит живчиком, а к кому в палату заглянуть лишний раз.

– Бывает же такое, – недовольно хмыкнула «или Зина или Зоя», тут же потеряв ко мне оставшиеся крохи дружелюбия.

– Говорю же – призвание, – тоном учительницы провозгласила старшая медсестра, огладив себя по бокам пухлыми ладонями. – За такого фельдшера надо крепко держаться, – потрясая кулаками в воздухе, – добавила она.

– Не сомневаюсь, – медсестричка отвернулась к окну, принявшись увлеченно разглядывать свои ногти, а Вите с трудом удалось собрать остатки уважения, чтобы не начать извиняться за чужие похвалы.

Спустив ноги с кушетки, она нашарила ступнями резиновые тапочки и тихонько выскользнула за дверь, скрипнув капризными петлями. В холле было прохладно и неуютно. Выкрашенные в песочный цвет стены и серая плитка на полу, в купе с тускло светящими лампами, издававшими мерное гудение, придавали больнице ещё более унылый и нездоровый вид, как бы это глупо не звучало. Даже в процедурном кабинете, пропахшем антисептиком, от которого у Виты всегда нервно бежали мурашки, было куда уютнее, чем здесь, среди холодных металлических стульев с решетчатыми спинками и сиденьями и несколькими информационными плакатами с номерами телефонов заведующих отделений, правилами посещения больных и списком разрешенных для передачи продуктов.

В своем закутке тихонько кашлянула дежурная из ЧОПа с грозной надписью «ОХРАНА» на тёмно-серой униформе. От её двери шёл теплый жёлтый свет настольной лампы, который так и приглашал войти внутрь, присесть рядом, выпить чаю, рассказать о наболевшем.

В предбаннике темной громадой высился кофейный автомат, подсвечивая кнопки с одинаковыми по вкусу напитками, загораживая собой собрата поменьше с шоколадными батончиками и пресными бутербродами.

Она дошла до тяжёлой входной двери и, толкнув её, выбралась в послегрозовую ночь. Знакомый аромат одеколона Вита учуяла ещё из «приемника». Леонид Степанович стоял, прислонившись к перилам у пандуса, и задумчиво смотрел на темноту больничного парка, шумящего раскидистыми клёнами.

– Спрашивал кто? – Не поворачиваясь, задал он вопрос, каким-то шестым чувством поняв, кто потревожил его одиночество.

– Нет, – Вита нерешительно сделала шаг ему на встречу. – А вы? Всё успели уладить?

Водитель не ответил, лишь тяжело вздохнул и провёл ладонью по усам. Второй раз спрашивать она не стала, почувствовав себя лишней в одном ему, дяде Лёне, понятном моменте, потянула на себя массивную дверь, и юркнула в образовавшийся узкий проем обратно. Тревога снова подняла внутри свою острую шипастую морду, и насторожено поводив носом, ощерилась. Меньше всего Витке хотелось принимать правоту Вероники, безжалостно выставившую её за дверь. Даже мерзкая Нана порой казалась более приспособленной к этой жизни, нежели она. Не может же быть такого, что всего один промах поставит на ней жирный крест и остаток жизни ей придётся провести в Кубе?

Какую неделю она чутко прислушивалась ко всем ходящим по больнице слухам и сплетням, но ничего касающегося Артёма никто не говорил. И в машине «СМП» ни водитель, ни Кристина, потерявшая сознание, не могли видеть ничего, что могло её разоблачить. Отчего же тогда так не спокойно на душе? И почему Леонид Степанович внезапно так резко охладел к ней? Или это банальное совпадение?

Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, она так ни разу и не поднялась к мальчику и не навестила Кристину, обосновавшуюся в коридоре «ЦРБ», которую невозможно было выставить за двери. Сколько раз Валентина Игнатовна упрашивала поговорить с безутешной матерью, убедить пойти домой, отоспаться, помыться по-человечески, но Вита лишь качала головой и придумывала массу отговорок и причин, чтобы больше не встречаться с этой женщиной. Она чувствовала, что через несколько дней Артём выйдет из комы, а пройдя обследование, покинет стены больницы вместе с Кристиной, чтобы больше никогда не встретиться с монстром, спасшим ему жизнь. И привязываться к мальчику, а тем более налаживать теплые отношения с его родительницей не было никакого смысла. Вероника была права в одном: мы из разных миров и не должны слишком сильно перекликаться друг с другом.

Её мысли прервал терпкий запах мочи, донёсшийся с третьего этажа. Старый гнусный дед, доведя всю свою семью до белого колена и потеряв возможность терроризировать привычных жертв, упорно искал себе новых среди медицинского персонала. Имея все возможности добраться до туалета самостоятельно, он продолжал саться в кровать, даже не пытаясь воспользоваться предоставленной «уткой». Родные навещали его крайне редко, проживая с наслаждением каждую минуту вдали от противного родственника, в то время как санитаркам и медсестрам оставалось лишь гасить в себе желание придушить его ночью подушкой.

По своему обыкновению, через несколько минут после мочеиспускания, он начинал звать дежурную с поста, бессовестно будя поочередно всех своих соседей, а после принимался кидать вещи в двери палаты, производя такой шум, что начинали просыпаться больные с чутким сном в расположенных рядом боксах. Угрозы и увещевания на него не действовали, а жалобы гравврачу, которые стопками передавались каждое утро от заведующего отделением на планёрке, складывались в ящик стола – выгнать из больницы полоумного старика он не имел никакого морального, этического и законного права. Все его выкрутасы списывались на пожилой возраст, к которому предлагалось относиться с уважением, а действия не расценивались как угрожающие жизни или здоровью его самого, других больных или работающего персонала.

Мысленно пожелав терпения своим коллегам, она сморщила нос, представив, какой «тарарам» начнётся в скором времени.

– Вита-а-а! – Дверь приёмника резко открылась, с грохотом ударившись о стену. На лице выбежавшей Валентины Игнатовны не было ни кровинки, а рот в ужасе перекосило в сторону. – Горе какое, деточка!

Реанимобили умчались вперёд, разрывая ночную тишину рёвом сирен и красно-синюшными всполохами мигалок. Спустя несколько минут, как старенький «уазик», в кабине которого сидели Вита и Леонид Степанович, покинул черту города и вырулил на междугороднюю трассу, его обогнала алая и гудящая как паровоз, пожарная машина, вслед за которой промчался автомобиль «ГИБДД».

Авария, почти в пятнадцати километрах от города, со слов позвонившего на пульт скорой помощи, была ужасной. Шесть машин, среди которых один грузовик, неудачно попавший в самый эпицентр игры двух легковушек, мчавшихся по мокрому, облитому дождем, асфальту, теперь представляли собой одно большое месиво из покореженного металла, лопнувшего пластика, разбитого стекла, человеческой крови и внутренностей.

Виталина сидела, вцепившись обеими руками в верхний поручень, каждый раз вздрагивая, когда старенькая «буханка» подпрыгивала в конце очередного подъема, угрожающе скрипя кузовом и подвеской. Дядя Лёня уверенно переключал передачи, разогнав служебную машину до невообразимых девяноста пяти километров в час, что приводило в ужас и молодую фельдшерицу и сам фургон, упорно заставляющий двигаться все шестнадцать поршней, которые Витка, казалось, ощущала собственной пятой точкой.

Трасса была пустынной и тёмной, подсвеченной лишь круглыми фарами машины «СМП», выхватывающими из мрака середину дороги и кусок правой обочины. Березовые посадки с обеих сторон были неотличимы от расплескавшейся чернильной тьмы, сливающейся с беззвёздным небом, затянутым тучами.

«Мгла, кругом сплошная мгла, хоть глаз коли», – думала Витка. – «Если Леонид Степанович не справиться с управлением и машину выбросит в кювет на очередном крутом повороте, их даже не сразу смогут найти». – Она нервно сглотнула, представив себе ситуацию, в которой самым страшным было не вероятность её происшествия, а то, как она сумеет объяснить собственное невредимое тело после того, как «уазик» совершит несколько кульбитов по муравейникам в канаве.

– Дуешься на меня? – Тон водителя был добродушным, как это было всегда, когда они на очередном выезде болтали обо всём на свете. – Вижу, что дуешься.

– Вы ошибаетесь, – она была рада, что он заговорил первым, но чувство обиды всё же царапало острыми коготками изнутри.

– Я не ошибаюсь, Виталинка. За редким исключением, – подчеркнул он.

– Видимо оно произошло. Исключение.

Дядя Лёня усмехнулся в усы, покачав головой: – Кто знает.

– Могу предположить, что я.

– Эка ты злопамятная, – уже хохотал он, мельком поглядывая на фельдшерицу. – Баста? Война и ложки врозь?

– Зачем же так сразу?

– Вот и мне интересно. Зачем? Давай на чистоту и без этих ваших бабских штучек. Мы с тобой люди взрослые. Можем, минуя истерики все обсудить.

– Я вас чем-то огорчила? Или обидела? – Наконец-то не выдержала она, задав вопрос, который мучил Витку не первый день.

– С чего бы? – Он удивленно приподнял брови. – Глупости какие. Просил же, без этих ваших…

– Я же вижу. Вы стали…, – Она стыдливо отвернулась к окну, не решаясь озвучить то, что так и рвалось наружу. Таким мелочным и глупым стало это казаться. Теперь. Когда умный человек предложил обсудить все недосказанности.

– Ну. Ну. – Леонид Степанович терпеливо ждал.

– Я вас разочаровала, да? Вы перестали во мне видеть того, кого видели раньше?

– Вита-а-а-а, – в голосе водителя сквозили огорченные нотки. – Виталинка! С чего такие мысли в голове? Скажи, пожалуйста.

Ответить ей было нечего. Волна жара прилила к лицу, заставив горячие слезы выступить на глазах.

– Просто…я…, – сорвавшись с ресниц, соленые капли потекли по щекам, – дура, – дрожащим голосом добавила она. – Дура и всё тут.

Тёплая ладонь успокаивающе коснулась её плеча.

– Девочка. Ну что ты. Всякое бывает в жизни. Вот и у меня…, – он кашлянул, подбирая слова. – Ты там, на крыльце спрашивала сегодня, уладил ли я то, что планировал? И вот тебе ответ: не сумел. Но это не значит, что проиграл и опустил руки. Нужно просто найти другой способ. И ты не бери близко к сердцу, если старик ворчит без повода. В этом нет и доли твоей вины, – он мягко провёл пальцами по её щеке, стерев не успевшую высохнуть влагу. – И не стоит разводить мокроту из-за моего невежества. Я такого уж точно не достоин.

Она кивнула, соглашаясь, и стёрла слёзы с правой щеки, едва заметно улыбнувшись уголками губ. Впереди показались огни спасательных бригад, которые выглядели пока не больше иголочного ушка. Но она уже смогла различить сквозь запах бензина и масла, исходящего от «буханки», ни с чем несравнимую вонь плавящегося пластика и горящей плоти. Смерть была кругом. Закутавшись в шаль из смоляного дыма, она исполняла свой самый страстный танец, перепрыгивая с места на место язычками обжигающего пламени, среди боли, мук и страданий. Вита нервно сглотнула, стараясь взять себя в руки. Впереди ей предстояло ещё более тяжелое испытание, чем она могла себе представить, без права на спасение чьей-то жизни.