Преданный Пёс

Пролог, недобрый и даже смертоносный

У кошек, говорят, девять жизней. Мол, потому те и выбираются из любой задницы, подранные, полумертвые, едва ползущие и, все же, живые. И, вообще, идеальные хищники, а таким положено быть самыми-самыми.

Возможно, так оно и было, натюрлих. В прошлом, до Войны и Беды. В нее-то, в Беду, рассказывали выжившие, те кошки подошли к концу очень быстро. Прямо как какой-то там зимний салат на новогодние праздники. Были – оп, и кончились, всех съели, ням-ням.

Собаки ему нравились больше, ну, те редкие особи, оставшиеся друзьями человека. Таких, само собой, было куда меньше, чем других. Странных и страшных чудовищ, лысых и полусгнивших или наоборот, заросших шубой, куда больше подходящей медведям. Общего у таких случилось немного, но все оно вертелось вокруг агрессии, нередкого каннибализма между собой и рассматривания двуногих исключительно как добычу.

Псы и суки, равно как их потомство, жившие среди людей, порой так и просились в качестве компаньонов. Та редкостная срань, творившаяся вокруг, полностью вернула им бывшие задачи, такие нужные охоту с охраной. Всякие там любимцы, выставочные образцы редкостной красоты с экстерьером, декоративные породы и остальная шелупонь, померли давным-давно, став шашлыком и отбивными. Жестокое время порождало жесткие решения, овчарки, кавказцы и лайки подскочили в цене почти как лекарства. Он бы прикупил парочку идеальных сторожей вроде черных терьеров, разведенных неподалеку от дома… но собаки-то его не любили. Странно, конечно, но именно так.

Кошки не любили его не меньше, но как-то было все равно. Хотя, совсем с недавних времен, нелюбовь стала взаимной. Особенно к одному Коту, редкостной падле и сволочи, торчавшему ему свою единственную доступную жизнь. За что? За все хорошее, ясное дело.

Вообще, натюрлих, думать о таком сейчас – глупо. Совершенно дебильные мысли, не к месту со временем. Но больше никак, ничего не остается, когда слышишь шипение, прерываемое вполне себе басовитым рыком, а у тебя на хищника, весом под двести кило, есть только один работающий глаз, одна нормально работающая рука и нелепая заточенная железка на кривоватом черенке. Вот так и получается, что это шипение, может, последнее из услышанного.

А как еще, когда кошка рыже-серая, в черную полоску, и до Войны ее бабка называлась тигрицей?

Глава первая, дурно пахнущая и звучащая еще хуже

«Смелость и дурость – не одно и то же»

Песни Койота

Бункер полыхал нестерпимо жарким пламенем, рвущимся наружу там, где и не заподозришь. Бункер горел и в груди пекло, отзываясь болью. Не такой, как в правой руке, но лучше с того не становилось. Почему-то, йа.

- Надежно стреножили?

Черный силуэт, угловатый от защитной экипировки и торчащих подсумков, кивнул на Хаунда. Тот в ответ не бросил даже взгляда. Скрипел зубами, закусив бороду и глядя на пламя, пляшущее джигу.

- Не убежит, - хмыкнул кто-то из взявших его из засады, - хомуты из пластика, по десятку на руки с ногами. Правая, кстати, наверно, сломана. Он ей еще и приложился о что-то.

- Почему наверно?

В бок Хаунда ткнули ботинком. Под ребра, но он даже не дернулся, чуть скривился.

- Федоровича угандошил. Кулаком. Но ствол выронил, пальцы не сжимаются.

- Хорошо.

Хаунд, жуя свою жесткую бороду, косился на главного. Не Савва, хоть что-то хорошее. Было бы обидно, если бы он, все же, сейчас оказался тут. У горящего дома Хаунда… Гнида.

- Пришел в себя, урод?

А вот это, натюрлих, уже лично ему. Незнакомый голос, Хаунд такого не помнил.

- Я-то, может, урод, но не дебил. В отличие от тебя.

- Что?

Хаунд кивнул на пятерку бойцов в черном, стоящих по периметру горящего бункера. И оскалился. Командир штурмовой группы успел только повернуться туда. И все.

Жахнуло. Асфальт, остатки перекрытия над входом в ангар, сраную икебану из останков желавших убить Хаунда раньше и, само собой, пятерку бойцов, расщепило на атомы, раскидав к чертям собачьим. Хаунд оскалился, получил под ребра еще раз и заклекотал безумно-больным хохотом.

- Сука-а-а… - протянул командир, вставая. – Чертова лохматая падла. Я тебя сейчас сам в шашлык превращу.

- Хер тебе в рыло, сраный урод. – Хаунд постарался харкнуть и не попасть в собственную бороду. – Мог бы, так не пеленали, пристрелили и все.

- Что там было?!

- Танковые снаряды.

- Чо?

- Через плечо, да в ухо. Иди в жопу.

Дульник уперся ему в затылок. Неприятное ощущение, что и говорить.

- Давай, стреляй. Сам потом займешься той хренью, из-за которой я живой.

- Падла.

Да еще какая… Хаунд оскалился. Пятерых за него забрал сам бункер, отлично, счет даже сейчас в его пользу. Дальше? Поживет – увидит.

- Все отошли? – командир пересчитал людей. – От парней точно ничего не осталось? Сволочь… Грузите его, уходим. Нечего время терять.

Голову, задрали за пучок тугих косичек, нацепили черный мешок. Конспираторы хреновы, йа.

Удаляющаяся вонь сгорающего дома. Ауфвидерезеен, дорогой, спасибо тебе.

Запах четырех солдат, несущих его куда-то. Порох, кровь, горючка, сталь, недавно съеденное мясо, вчерашний самогон, смешивающийся с потом, едкий и почти неуловимый запах «винта», нарко-синтетика, недавно начавшего расползаться в оживающем городе, грибок на ногах у двоих, недавняя баба, тоже у двоих, причем одна и та же, недавно подхваченный ими же триппер, вскроющийся завтра утром или сегодня ночью с первым зассывом, чистое белье у переднего правого, со склада длительного хранения, махорка в кармане у заднего левого, начавшийся рак у любителя чистого белья.

Хаунд трясся, подкидываемый на неровностях полувекового асфальта и тренировался. Скоро точно понадобится. В чем тренировался? В одородедукции, тёйфельшайссе. То есть в умении раскладывать запахи на составляющие и делать верные выводы из всего этого дерьма. Не видя ничего.

Две бронированные халабуды на дизеле. Текущее масло у дальнего. Двенадцать и семь, две штуки, в корме броневиков. Это что? А, начинка МДЗ, мгновенного действия зажигательных, значит тут еще башни от старых БТР, с торчащими из них КПВТ калибра четырнадцать с половиной. Да, смазка поворотного механизма, ее ни с чем не спутаешь. Просиженные лавки, недавно покрытые новым брезентом, сшитым нитками из шерсти, провощенными какой-то химической дрянью. Спрятанная под сиденье мехвода фляга с самогоном. Страх в разом вспотевшем самом мехводе. Натурально, вакса, в большой жестяной банке, убранная в дальний угол вместе с промасленными тряпками. Древняя каша, гречневая, с кусками настоящего тушеного мяса, почти не испортившаяся. Остывающая портативная спиртовка, где еду подогревали. Остаток выветрившихся спиртовых таблеток. Скрываемый уретрит у наводчика, выдаваемый остатками антибиотиков, оседающих в почках и остатках мочи даже на штанах. Стальная коробка, провонявшая портянками, носками, куревом, кровью и даже кем-то обосравшимся и сдохшим тут же на прошлой неделе.

Хаунд чуть не взвыл, когда его бросили ровно к тому борту, где семь-восемь дней назад опростался кто-то умирающий. Хреново порой иметь хорошее обоняние, натюрлих.

- Все?

- Так точно.

- Едем. Семенов!

- Я, товар…

- Рот прикрой. Пил?

- Никак нет.

- Два наряда в казарменных сортирах.

- Есть.

Надо же, Хаунд ухмыльнулся под тканью, у них тут субординация и Устав.

Трипперно-грибковый поставил ногу на его спину. Ничего, потом эту самую часть опорно-двигательного аппарата он ему выдерет. Разом, прямо из района тазобедренного сустава, или по кускам, начиная с щиколотки, потом колено, ну и так далее.

Двигатель у них работал лучше всего остального, даже завелся мягко мурлыкая. Нормальный такой камазовский движок, если помнит правильно. Надо же, где пригодились уроки Кулибина.

- А почему вообще загорелось?

Стрелок из башни? Точно, он самый. Жрет галеты, думает, что неслышно.

- Рот прикрой, Авдонин. Потому что они больные на голову, решили сдохнуть, а не сдаться.

Хаунд оскалился. Больные на голову? Ну-ну.

- Чего он там дергается? Успокойте!

Удар прикладом. Темнота.

Тепло давно обжитого огромного помещения. Паровое отопление, нагретые стальные трубы, недавно крашеные старой эмалью. Много людей, так много, что кто другой запутался бы. Но не он. Катят на каталке, недавно ремонтированной с левой стороны. Там колесики идут плавно, резина совсем целая. Никогда не думал, что вот так окажется все же на Прогрессе. Оказался.

Коридор, штукатурили несколько месяцев назад. Перед этим травили грызунов… больших грызунов. И даже выжигали смесью под давлением. Это интересно, про огнеметы у Прогресса он ни разу не слышал.

Часовой. Немолодой, недавно начал курить, много. Вооружен чем-то коротким и удобным, надо запомнить. Заряд пороха как раз для девяти миллиметров, не вооружать же часового просто макарычем или чем-то схожим? Почему так? Он охраняет что-то важное, а что немолодой, так это не беда. И что тут?

Архив? Не иначе, сразу в двух кабинетах, что-то важное, много-много бумаги, двери стальные, недавно смазывали петли с замками и красили сами толстые пластины. И сразу двое часовых, надо же. Тут стоят молодые, здоровые, пахнут как младенцы, чисто и сладко. Хотя… от одного несет остатками, вчерашними, того же «винта». Вот так дела творятся у фейсов.

Приехали? Похоже. Пьют что-то вроде чая, намешав с чабрецом, душицей и мятой. Курят, двое из троих. Третий знакомый, хоть в глаза посмотрит. И кто тут у нас еще неподалеку? Вот скоты, а?..

- К креслу пристегните.

- Привет, Савва.

- Здравствуй, Хаунд.

- Невежливо желать мне здравия, чуть не укокошив и спалив, нахрен, дом, не находишь?

- В смысле?

- Они подорвали бункер изнутри.

- Вы идиот?

- Я…

- Головка от неуправляемого ракетного снаряда!

О, кто-то новенький. Савва, вступай, рассказывай, как ты просил все бережно организовать.

- Как это получилось?

- Он убил одного моего человека. Хотя не должен был, мы подорвали машину аккуратно. А с бункером…

- Вы лажанули.

- Да пусть себе идет, Савва. – Хаунд, устраиваясь, как мог удобнее, не дергался. Рука работать не хотела. – Чего ты шестерку свою распекаешь? Давай к делу.

С него сняли мешок. В отместку за возможность что-то видеть – включили, как и заведено, прожектор, стоящий на столе. Аж волоски в ноздрях чуть не затлели от жаркого обжигающего света. Никакой экономии на Прогрессе, если уж пользуются лампами накаливания.

Стандартно. Большой кабинет, свет только от лампы на столе и большой стол. Стены казенно-зеленые на половину комнаты, еще половина – дешевенькая плитка, такая удобная, если отмываешь от крови.

Не чайник, большой термос, тарелка с аккуратно открытыми банками, галетами и сахаром в отдельной плошке. Комфорт и удобство, одним словом, йа.

- Свет выключи, Савва. – Хаунд прикрыл глаза. – Не дети, хватит. Условия принимаю.

- А я вам говорил… - Савва не щелкнул выключателем, развернул лампу и все. – Не нужно было так.

- Помолчите, майор. – Неприглядный, весь какой-то серый, сидящий в центре, дернул ртом. – Надо, не надо, договариваться. С ним договоришься по-хорошему, потом расхлебывать устанешь. Хаунд!

- Что?

- Где ваши знаменитые словечки на немецком? Я удивлен.

Хаунд, попробовав разорвать наручник, держащий левую руку, сплюнул. И таки попал на бороду, глотка пересохла полностью.

- Поспорил с больным на голову Кулибиным. Забились на три бутылки коньяка, что я месяц выдержу без них, а он месяц не будет материться.

- И никто не выиграл?

Хаунд присмотрелся к третьему. К третьей. Что-то с ним явно не то, что сразу не понял.

- Получается, что выиграл я. Теперь же не проверишь, как там Кулибин, верно?

- Хаунд, все должно было пойти не так.

Хаунд усмехнулся, глядя на красного Савву. Совесть, что ли, йа? Хорошо, хоть думать он может как хочет, если уж разговаривать не может, натюрлих. Еще неделю осталось, вроде бы. В смысле, что терпеть.

- Тебе уже командир вон все сказал, Саввушка, так что не кукарекай теперь. Я согласен, выкладывайте все быстрее и вызовите мне коновала. Рука не работает, без нее мне придется сложнее. И мое оружие верните, без него тем более мало что получится.

- Ты о чем?

Это серо-невыразительный. Хм… Хаунд в чем-то ошибся, оценивая произошедшее, рихтиг?

- Переговоры можно было провести и не так жестко. Договорились бы.

- Договорились. – серо-невыразительный кивнул. – Только ты бы начал играть на себя, в любом случае. Анализ твоих действий за последние два с половиной года говорят только о таком развитии событий. Ты можешь оказаться в состоянии подчиненного и исполнителя только заведомо зная о возможной серьезной потере.

- Анализ? – Хаунд оскалился. – Не проще было просто поговорить?

- Не проще. – женщина сидела в тени, не очень молодая, но и далеко не старая. – Психика очень адаптивная, решения, чаще всего, нешаблонны, предсказать твое поведение в обычной ситуации невозможно. Учитывая высокий уровень эгоцентризма, сотрудничество с тобой возможно только при нажатии на больные точки. Их у тебя три. Дом, калека и женщина. Повышенный уровень сентиментального отношения к ним, скорее всего, вызван побочным эффектом твоей мутации, отвечающим за проявления человеческой природы. Она же в тебе имеется, как бы ты, Хаунд, не желал выглядеть в глазах всего сообщества города исключительно зверем.

- Хорошо. – согласился Хаунд. – Но если я такой весь непредсказуемый, что помешает плюнуть на единственную оставшуюся у вас зацепку, сейчас спрятанную где-то неподалеку, и заняться пестованием собственного эгоцентризма, выздоровлением организма и последующей местью?

- Прекрасный вопрос. – женщина явно улыбнулась. – И предсказуемый. Все просто, Пёс, ты куда больше человек, чем животное, если повторятся. Мелкие поступки, забота о тех, кто тебе симпатичен, какая-то неявная тяга к справедливости, от них тебе не уйти. А звериная часть натуры, из-за которой ты выбрал себе самку, заставит тебя еще больше стремиться к ее освобождению. Преданность и моногамия, идеальный рецепт для шантажа такого преданного Пса.

- Ты же знаешь, что потом приду за каждым из вас и все равно считаешь, что буду верить в хороший исход? – Хаунд оскалился. – Я вернусь за Девил и получу пулю в лоб от снайпера, засевшего где-то неподалеку. Очередной превентивный ход, верно?

- Всему есть цена. – серо-незаметный пожал плечами. – Не мы уничтожили твой бункер и всех, кто там был. Почему твой калека решил стать камикадзе, вопрос не ко мне, Савве или кому-то еще. Но мы понимаем глубину нанесенного ущерба. За это Прогресс заплатит отдельно, после выполнения задания.

- Ясно. – Хаунд прислушался к руке, начавшей не просто болеть, а дергать изнутри острыми вспышками. – Покажите Девил. И расскажите про свое херово задание.

- Смотрите-ка, какой молодец. – Серо-невыразительный усмехнулся. – Девил ему покажи… Скажи нам, Хаунд, почему она вообще Девил? Откуда здесь, в нормальном русском городе, могло взяться такое… погоняло?

- Анализ не проводили?

- Нет.

- Их старики, первые рейдеры, были простыми чудаками, любившими старые фильмы про постапок. Собирались вместе, делали себе костюмы, бухали в них и пафосно фотографировались. А потом всему пришел звездец. – Хаунд покосился на руку. – Сперва они выжили, потом мутировали, чуть позже начали делать настоящие доспехи с оружием, а там и превратились сами в себя. Это культ, понимаете?

- Нет.

- Вот я тоже не понимаю, но ничего, привык. Какое задание и где моя Девил?

- Покажите.

Хаунд проследил взглядом за вставшим Саввой. Он знал сразу – Девил где-то здесь, но, все же, надеялся ошибиться. Не вышло.

Стена отъехала в сторону, оказавшись фальшивой. Девил сидела там, в таком же кресле, за почти незаметным стеклом. Прочным, сразу видно, не прострелишь. Савва закатил панель назад.

- Нам было бы еще более удобно сделать с тобой простую вещь, - поделилась женщина, - ввести тебе отравляющее вещество, с активацией через неделю. Пунктов переливания и чистки крови в округе ты бы не нашел, жизнь ценишь даже больше остального, но… Но ты мутант, дружок, и свойства твоего организма нам так и непонятны. Имевшиеся образцы крови и остального биоматериала результата не подсказали. Вдруг ты не помрешь после такого, зачем ошибочно полагаться на возможный результат?

- Гуманисты херовы, - поделился в ответ соображениями Хаунд, - ты вот, например, прямо сраная мать Тереза.

- Гуманизму свое время, и оно точно не сейчас. – Женщина заметно пожала плечами в своей полутьме. – На дворе настоящая Кали-Юга, а вместо людей повсеместно больные выродки и ублюдки, желающие урвать кусок жирнее и место теплее. Прямо, один в один, как ты.

- Вы, надо полагать, боретесь за человечество?

- Мы боремся за человечество, - подтвердил серо-неприметный, - потому как являемся его частью, здравой, сохранившей знания, умения и желание вернуть себе землю. Если не мы начнем реконкисту, то кто? Мы Прогресс, нас обязывает наше имя.

- А я, понимаю, регресс?

- Ты абсцесс, - хмыкнула женщина, - либо новообразование, вроде опухоли. То ли злокачественной, то ли наоборот. Мы не отказываем тебе в праве сосуществования, предлагаем вариант, интересный обеим сторонам.

- Вы бы, парламентеры, позвали мне врача. Отстегнули бы от кресла, дали умыться, переодеться и вашего, сука, чаю с плюшками или чего у вас там. Вести деловые переговоры в таком ключе неконструктивно.

- Какие интеллектуальные познания, - женщина вздохнула, - даже не верится. Слышала и читала о тебе доклады, но удивлена.

- Ну, пиздец теперь, - Хаунд, прислушиваясь к собственным ощущениям, начал по-настоящему злиться. – Мне осталось минут десять без ветеринара, ведь, думаю, врача вы мне не позовете. Что за задание, быстрее.

- Завод по переработке нефтепродуктов. Инновационное малоразмерное и мобильное предприятие, выдающее в сутки топливо для танкового взвода. То есть, для четырех машин. Естественно, изобретение изначально было военным, потому секретность оказалась серьезной. Для испытания в полевых условиях его перевозили под видом модульной экспериментальной котельной с помощью автомобиля-тягача.

- И где сейчас чудо техники?

- Ориентировочно в городе Отрадном, - серо-невзрачный отхлебнул чая, - вероятнее всего, в день нанесения ракетного удара, был оставлен на проверку комплектации либо на местном газоперерабатывающем заводе Роснефти, либо отогнан в одно из дочерних предприятий. Их не так много.

- Почему нужен именно я?

- Отправлять военную экспедицию на территорию, практически полностью контролируемую анклавом Кинель, довольно непредусмотрительно. Лишние глаза, лишний повод раннего столкновения.

- Не любят вас железнодорожники? – Хаунд оскалился, чувствуя, как огонь внутри начинает заливать уже шею, добираясь от руки к голове.

- Они нас пока просто не понимают и не желают принимать. Но сделают это… в любом случае.

- В Кинеле мне придется учинить бойню. Они не любят мутантов. Развязка у Алексеевки контролируется Братьями Ветра, а они снова в контрах с Воронами и дружат с Кинелем. Из-за, вот ведь, как раз топлива.

- Все верно, - серо-незаметный кивнул, - потому ты будешь отправлен в транспортном контейнере на станцию Смышляевка, где на территории ярмарки, проводимой под контролем анклава Красный Коммунар, незаметно проскользнешь дальше. Транспортное средство тебе подготовят в поселке Советы, вводные получишь перед отправкой. Кинель обойдешь стороной.

- Я должен найти, проверить и замаскировать заводец еще больше, после чего вернуться с каким-то предметом, подтверждающим находку, не иначе?

- Именно.

- Хорошо. – Хаунд кивнул. – А вот теперь зовите коновала.

Савва подошел к нему, потрогал пульс и растерянно повернулся к коллегам.

- Без сознания, судя по все… А-а-а!!!

Хаунд, выплюнув две первые фаланги указательного и большого пальцев Саввы, растянул губы в ухмылке, блеснув красными разводами на зубах. И потом, без притворства, наконец-то улегся в бархатно-черную мглу беспамятства.

Глава вторая, отдающая двойным предательством и хреновым будущим

«Играя в покер – не считай шулером только себя И будь готов чем-то жертвовать»

Песни Койота

Людям, создавшим современные железные дороги нужно, как жизнь придет в себя, отлить памятник, не иначе. Из, мать его, золота, настоящего и не шибко фальшивого, йа. Как еще, если мир сгорел почти в труху, землю перепахало бороздами атомной бороны, а вот она, простая железка, выдержала и восстала из пепла мира, захлебнувшегося собственной кровавой блевотиной? Натюрлих, именно так и стоит поступить, сделать золотого итукана, даже если придется выдрать все коронки из аурума, оставшиеся у выживших. На хрена такое зверство, если ювелирные ограблены не полностью? Да так веселее, и все тут.

Хаунд, запертый в огромном ящике, дремал. Не пускал слюни в капюшон выданной от щедроты армейской куртки, а именно дремал. Как и полагается большому опасному хищнику, альфе, мать его и доминирующему самцу. Отдыхал, набирался сил и слушал мир вокруг и себя в нем. И пока ему нравилась только чертова железка, шайссе. Почти не трясло.

На платформу, забранную по краям металлическими пластинами, с боевыми постами на носу с кормой, его доставили в огромном ящике, вместе с еще десятком таких же. На каждом из них стояла маркировка «Стекло», а внутри скрывались именно листы стекла, производимые в одном из цехов огромного завода. Человеческая мысль штука великая, создать солнечные батареи оказалось сложно, но зато прибыльно. И где делать такие, если не на космическом производстве, йа?

Его разместили с краю, рядом с откидывающимся бортом, закрыв небольшой вырезанный глазок. Да и ладно, Хаунду все было ясно без глаз.

Состав сцепили из трех платформ, небольшого локомотива с территории соседнего авиационного завода, восстановив старика и превратив в броневик на мазутном ходу. Коммерция коммерцией, деловые отношения и бла-бла-бла, но доверять Прогресс любил только своей силе. Судя по доносящимся запахам, сила в основном состояла из тех самых боевых постов, стандартно вооруженных ухоженным ПК, граником и чем-то еще, скорее всего, теми самыми огнеметами. Из чего делалась смесь, вот что казалось интересным. С топливом в последнее время вроде бы стало лучше, но напрягов, как ни странно, меньше не оказалось.

- Семеныч, что везем?

- Кому Семеныч, кому товарищ капитан.

- Э-э-э… товарищ капитан, что везем?

- А это не твое дело, Маслов, ты охраняй, головой по сторонам крути и прочее, положенное тебе по должности. Усек, Васек?

- Да.

- Хер на, а ты должен ответить – так точно.

О, это ж та самая падла, напавшая на бункер. Семеныч, значит, гут, запомнил. А чего он тут забыл, интересно? Хаунд, втягивая воздух и слушая все звуки вокруг, пытался понять – что не так?! Что?

Задача у него сложная, не отнять, но справится, есть из-за чего. Доберется, найдет, вернется, сдаст ублюдкам съемный пульт управления первого модуля хренова завода. Если все пойдет по плану. А вот что-то, то ли звериное чутье, то ли интуиция, то ли задница, подсказывала сейчас обратное, йа. И осталось только понять – как выбраться из крепко заколоченного ящика, потому как…

Что за запах? Странно-химический и режущий нос, а?

Хаунд успел понять, но не успел ничего сделать. Бороться с ядреным транквилизатором, сделанным на Клинической и пользуемым им самим несколько раз, не вышло. Духовушка, влезшая в прорезанную дырку коротко плюнула дротиком. Хаунд успел ударить ногой, пытаясь выбить нижнюю стенку, ударил еще раз. Но только заработал дротик с другой стороны, потом третий, уже угасая и проваливаясь в мерцающую темноту наркосна.

Аллес, фрейнд, приплыли. Песец котенку, срать не будет. А начиналось вроде все хорошо.

- Хорошо стреножили?

Когда слышишь такое, не нравится все и сразу. От тона говорящего и до заложенного смысла. Не говоря о недавних воспоминаниях. Хаунд, рыкнув, попытался дернуться.

Не вышло. Руки-ноги намертво закрепили к чему-то, смахивающему на носилки, а на голову тупо нацепили мешок. Вонючий и, в лучшем случае, из-под гнилой картошки. Рот замотан, даже типа кляп внутри, хорошо, не такой блевотворный, как мешок.

- Да. Не порвет.

- Что с рукой у него, выяснил?

- Когда брали, то ранили. Врач что-то делал, заживет, думаю. Он же мутант, им это как два пальца об асфальт.

Да ну, рихтиг? Жутко хочется показать, что ему как два пальца об асфальт. К примеру – вспороть пару трахей у каких-то неведомых ублюдков.

- Смотри, чет он дергается!

- Очнулся. Снимай мешок.

Глаза Хаунд напряг сразу, как услышал последнее. Глаза штука важная, их беречь нужно. А уж как там рассеивается солнечная радиация через убитый озоновый слой и рассеивается ли вообще, само собой, ему неизвестно. Потому он так любил маски с темными стеклами, берег каждую и всегда старался держать про запас парочку.

А как еще, если зенки такие? Какие?

Первое – хорошие, мутировавшие глазенапы, выдающие его природу сразу, даже если всю башку замотать. Попался ему как-то врач-окулист, не из тех, что на Клинической станции Самары жили-поживали, оказавшись там в Войну из медуниверситета и его больницы. Не, шиш, лекарь попался интересный, попалась, вернее. Работала тетя всю свою сознательную жизнь в больнице имени Ерошевского, одной из лучших на всю страну из занимавшихся зрением. И вцепилась в него, случайно столкнувшись на Гагаринской, как репей в собачий хвост, натурально, йа.

Вот тут-то пряталось второе интересное про глаза и не самое лучшее, если вдуматься. Зрачок у Хаунда оказался схожим с лисьим, вертикально-овальный, меняющий форму, приспосабливаясь к освещению. Мудреное слово «тапетум», какой-то специальный слой, идущий в глубине глаза, позволял видеть даже при слабом освещении. И вот все эти особенности, с одной стороны, роскошно порадовали саму докторицу с Хаундом, а с другой… А с другой Пес огорчился. Потому как дорожить и беречь такое сокровище ему рекомендовали очень серьезно.

А тут прямо никакого уважения, из потемок, да на белый свет. Скоты, одно слово.

- Кабздец, красавчик.

- Хрена се образина.

Нависли сверху, уставившись и сопя. Вот и маска нашлась, трофеем, на чужой башке, бритой под ноль. Ладно бы, лицо еще оказалось нормальным, раз уж считает его то ли образиной, то ли красавчиком в степени минус пять. А так – дебил дебилом, хрюкальник, совершенно не помеченный печатью интеллекта, в отличие от оспин и следов прыщей.

Хаунд рыкнул через свой намордник, совершенно не желая молчать перед упырями.

- Дергается, ишь чево. Спокойно лежи, рожа.

Дебил молчал, вместо него скалился и считал себя хозяином свинота, натурально, розовощекий порось с брылами отвисших щек. Еще и щетина сивая, вылитый кастрированный хряк, йа.

Спокойно, значит?

- Не угомонишься, падла, я тебе руку вообще в фарш превращу, понял?

Хаунд зыркнул напоследок, прежде чем угомонился. Руку снова дергало изнутри укусами раскрошившихся гнилых клыков. А она ему точно пригодится в ближайшее время.

- Умничка, разрешу в сортир сходить, как доберемся. Грузите, чо встали?!

Опять носилки, что ли? Да что ж такое, йа! Тягают его взад-вперед два дня подряд, конца и краю нет. Подошли какие-то четверо, опасливо косились, но взялись за ручки, подняли, перенесли. Лошадью тянуло справа, туда они и направились. Он покосился, разглядывая серое-зеленое вокруг, желтые пучки умирающего осеннего камыша, перекошенные старые заборы и проваленные крыши. И все оно на огромном холме, уходящем вверх и в сторону. А раз так, то оказался Хаунд не иначе, как у Алексеевской горы и ее огромных дач, больше в этих чигирях такого не водится.

И его, упаковав по рукам-ногам, куда-то везли. Железки видно не было, но она рядом, нюх не подводил. Маслом и топливом несло из-за лошади. И картина вырисовывалась плохая.

Товарищ капитан как-то-его-там, наплевав на приказ, продал Хаунду как скотину. Продал то ли из-за меркантильности, то ли из-за странного чувства мести за вчерашнее. То ли… Нет, если бы это был просто саботаж, зачем нужны были бы транквилизатор и остальное? Шлепнуть, даже не тратя девять грамм свинца, свайкой через дырку, и все. Выкинул куда подальше и докладывай, мол, операция прошла успешно. Странно.

Но, в любом случае, все хреново, йа. Отвезут-то его один черт в Кинель, чтобы продать подальше, чтобы предательство интересов Прогресса не всплыло. И еще навариться… а еще от нескольких служивых, не тех фейсов, что думают головой, скорее, работают руками-ногами, несло сраным синтетиком. Интересно, рихтиг.В долги влезли военные, подсели на дурь, теперь отрабатывают?

Хаунда подкинуло и бросило вниз. Телега, шарабан из досок, явно металлической рамы и тракторных колес, даже не хрустнула и не просела. Добротная хреновина, ничего не скажешь.

- Погнали, - буркнул свинорылый и тарантас тронулся.

Ехали, как водится, не долго и не коротко, а ровно столько, сколько нужно. И остановились. Хаунд, пытаясь понять – чем связали, старался не дергаться. Судя по нескольким онемевшим местам, в ход пошли самые обычные бытовые хомуты. Из пластика. Этого говна перед Войной наштамповали и понараспихивали по всяким «Стройматериалам» столько, что до сих пор хватало. Совсем хреново, это не порвешь.

- Что ждем? – поинтересовался херкин, сидевший с вожжами.

- С моря погоды, еб. – Свинорылый чего-то нервничал. Заметно потея аки самый настоящий боров, аж до ощутимой вони. И помыться ему бы точно не мешало.

- Ты Фоме заплатил? – поинтересовался рябой.

- Рот закрой, - буркнул свинорылый, - все сделал. Этого накрой брезентом. А лучше обмотайте прочнее, чтобы не отсвечивал.

Ответ на эту загадку пришел быстро. Одновременно с запахом двигающегося состава, явственно накатывающим со стороны Смышляевки, откуда Хаунд должен был выбираться ножками. Эта гремучая смесь пришла даже раньше хорошо уловимого позванивания рельсов и о многом рассказала.

Продали его в обход всех правил и не поставив в известность резидента Прогресса. Сейчас прятали, старательно заматывая в большой кусок старого тента, чтобы не светился перед лишними глазами. Ну, загрузили чего-то за отдельную плату на запланированной остановке в состав железнодорожников. Обычная контрабанда.

Вполне ясно, рихтиг, как дальше будет развиваться вся эта хренотень. Резидент на то и резидент, чтобы лишний раз не светиться в самом городе. Контрольная встреча, скорее всего, будет через неделю. Если Хаунд не появится. Базар-то не часто случается, пару раз в неделю и этот был крайним. А если сделать так, чтобы он не случился на следующей, то вообще хорошо. Четырнадцать дней, знаете ли, штука полезная. Что только нельзя провернуть за это время. Особенно, когда война носу и враг врага хочет опередить. Капитан Прогресса уже продался с потрохами кому-то. Идиот, что сказать.

Выжить в Войну, дотянуть через Беду, стать кем-то серьезным и подсесть на химическую бурду, превращавшую мозги в кисель… глупее не придумаешь. А еще, судя по всему, там победила жадность, а не трезвомыслие. Хаунд, согласно задумки, точно не должен вернуться. В Кинеле с мутантом разговаривать не станут, а просто так он там фейсов-агентов не найдет. Пока дойдет до Саввы и его командиров новость о проданном на рынке крепости волосатом чудовище… что только не случится. А может и не дойти, на то и расчет был. Опасался сволочь-капитан только кого-то ему известного с состава, кого-то, работающего на того же Савву.

Потому его сейчас и пеленают плотнее, чтобы убрать в сторону всякий случайности. Вывод? Очень простой.

Покупатель должен оказаться со стороны Отрадного или Похвистнева, не иначе. В самом Кинеле, как слышал, если купят, то отправят на выработки нефти почти в ту же сторону. Но там железо и надсмотрщики, выбираться придется дольше. Красный Яр и Глинка – неплохо, но с пустыми руками возвращаться сейчас никак, а оттуда до Отрадного добираться хреново. Там М-5, выщербины трассы на Екат с Уфой, там рейдеры, снова враждующие со всеми подряд. А если в сторону Богатого, так совсем хреново. О тех местах Хаунд почти ничего не знал. Так что, крути-не крути, а надо ему все в ту же самую сторону, что согласно задания с договором. Йа, так оно и есть, натюрлих.

Состав ощутимо заскрипел, останавливаясь. Его подняло, резануло жестким по спине, бросило на еще более твердое.

- Здорово, мужики.

- Здорово, Макар.

- Прячьте свою хрюшку подальше и не отсвечивайте. Или тут у вас корова?

- Лось, еб.

- Десятку сверху.

- Не до хера?

- А если пустить досмотреть?

- Договорились, десятку.

- Хер на воротник, родной, теперь уже пятнашку.

- Молчу.

- Молодчина.

Хаунд вздохнул. Про себя. С кляпом во рту больно никак и не повздыхаешь. Пока все шло не особо плохо, не считая руки. Вот она беспокоила все сильнее, и это плохо. Оставалось надеяться на организм с иммунитетом, если бы не «но». «Но», если память не изменяла, оказалась несколькими ржавыми швеллерами, покрытыми всяким дерьмом, нанесенным ветрами и временем. В этого сраного дикобраза Хаунд приземлился когда ему долбанули в машину, а он сам прыгнул, почти не собравшись. Столбняк, натюрлих, вполне наплюет на железное здоровье мутанта. Особенно вне какой-никакой, но медицинской помощи.

Сейчас ему оставалось очень немногое: лежать и думать. Работать мозгами было уже излишне, ситуация прояснилась практически полностью, осталось дождаться подтверждения – самой продажи на рынке. Если все пройдет, как думалось, останется дождаться момента, освободиться и заняться давно любимым и привычным делом. Каким? О, йа, тоже мне вопрос. Дело у Хаунда простое – убивать, и делал он это хорошо.

А раз так, то оставалось закрыть глаза и подремать оставшееся время пути. Тем более, учитывая скорость локомотива и состояние путей, ехать не меньше сорока минут. А сорок минут на войне, а она вокруг Хаунда вовсю и шевелила своей кровожадной паутиной, это много. Да и чего он не видел в Кинеле? Понятно, что так-то как раз ничего не видел, не побывав ни разу. Но общее представление имел.

Десять-пятнадцать железнодорожных путей, соединенных вместе для курсирования боевых дрезин в случае нападения или осады. Кольцо фортов, стеной такую площадь перекрыть сложно, так что фортификации там не сплошные, но продуманные. Старые, некоторые еще при царе-батюшке построенные, кирпичные здания. Новоделы, всякие вагончики, кибитки и шалаши из дерьма с палками. Относительно настоящие дома в слободках поодаль. Сам рынок, натюрлих, в огромной каменной кишке старого депо, оказавшегося сперва без дела, а потом совершенно полностью перешедшего под торговые нужды.

А там, глядишь, поесть получится, поспать в тепле, да еще попросить пожарить куренка… какого куренка, он ж в плену? А, это уже сон. Гутен таг, дорогой, спасибо.

Глава третья, воняющая раскаленной сталью

«Решая убить – сосчитай до пяти»

Песни Койота

- Сука! Дрыхнет, что ли?

Хаунд приоткрыл глаз и уставился узким лисьим зрачком на свинорылого. Того, судя по всему, спокойствие не совсем обычного пленного, несколько пробрало. Настолько, что знакомое движение, когда наружу появляется пистолет, Хаунд узнал сразу. Пришлось стать спокойнее и открыть второй глаз. Не, а чего? Вполне понятная реакция работорговца и контрабандиста на совершенно спокойно давящего на массу образца живого товара. Не стоит будить лихо, пока то тихо, йа.

- Так-то лучше. – Свинорылый наклонился ближе и все же приложил ствол к голове Пса. – Слушай внимательно и моргай, если понял, когда спрошу. Усек?

Хаунд моргнул. И уставился на сраное свиное рыло. Втягивал воздух глубже, стараясь запомнить падлу не только глазами, но и нюхом. На хрена? Да чтобы потом из-под земли достать и сделать что-то заведомо нехорошее. И, в меру, кровавое. Он же не садист, в конце концов.

- Сейчас ты, рожа, очень спокойно будешь ожидать ошейника на шею, потом мы тебе освободим руки и наденем браслеты. А когда дядя скажет вставать, то встанешь и сделаешь все остальное. Ясно?

Хаунд моргнул. Чего тут непонятного-то? Не дергаться же, оказавшись в такой ситуации. Тут лишние телодвижения вредны своим наличием и последующими живительными инъекциями свинца в организм. Организм свой Хаунд любил и портить его не желал.

- Сапоги хорошие…

Свинорылый, покосившись на кого-то невидимого, сплюнул.

- И чо? Ты размер видишь? Их у нас даже вышибале не продашь. Не нога, сука, ласта, размер пятидесятый. Мутант, чево взять с него.

- Ну да…

Огорчение? Хаунд порадовался своей мутировавшей ножище, стоившей ему немало. Сапоги, чего говорить, явно великоваты большинству живущих в области людей. Хотя бы что-то ощутимо хорошее. В опорках, босиком или там, в лаптях, он шастать не любил.

- Бошку подними.

Поднял. Ощутил холод металла, явно необшитого хотя бы дерматином. Оно понятно, тут перепродажа, чего цацкаться – натрет ему до крови или нет.

Чпок-чпок-чпок… это уже хомуты срезают с рук. Чешущихся в желании свернуть пару шей рук. Терпи, Хаунд, терпи, время придет.

- Сел.

Тело затекло, но слушалось. Хаунд согнулся, поднимая самого себя как колоду.

- Руки за спину.

Да пожалуйста. Гутен таг, браслеты, давно не ощущались.

Чпок-чпок-чпок. Ноги свободны. О-у-у-у, как кровь кинулась.

- Поднимите его.

Гуманисты хреновы.

Его подхватили за плечи, подтолкнули вверх. Хаунд встал, стараясь удержаться и не упасть. Кровь бежала быстрее, зло колола иголками, разбегаясь колючей проволокой по всему телу. Покрутил головой, заработав леща.

- Спокойно стой, тварь! Намордник давайте.

Вонючий онуч ему сняли, дали вдохнуть воздуха и отплеваться от накопившейся слюны. Даже напился, пусть и пришлось жалостно тянуться губами за постоянно убираемым горлышком фляги. Ничего, йа, он потерпит.

Намордник оказался добротным, с металлическими удилами, врезавшимися в края губ, растянув их. На затылке, не жалея, затянули ремень.

- О, готов, шеф. Принимайте.

Свиномордый возник перед ним, оказавшись почти коротышкой. Стоял, брезгливо оглядывая Хаунда с ног до головы.

- Ну ты и скотина… За мной иди.

Хаунд на всякий случай моргнул и кивнул. Мало ли, вдруг он дебил, как напарник. Тот оказался выше и крепче, но идиотом выглядеть не перестал. И хорошо, такого жалеть точно не придется. Вдруг захочет расплодиться? А зачем Земле-матушке сейчас нужны форменные дауны вместо нормальных людей?

Идти с непривычки вышло тяжеловато, но скоро все вернулось. Кроме руки, так и не желавшей хотя бы начинать болеть поменьше. И выздоравливать. Не нравился Хаунду один момент с ней. Вернее, даже два: сильная дергающая боль в пальцах, распаханных рваным краем одного из тех чертовых швеллеров и запах. Запах не нравился еще больше. Гнилостный сладковатый запах.

А вокруг раскинулась крепость Кинель. Вся из себя приземистая, крепкая, сплошь кирпич, бетон и металл, выкрашенный от ржавчины. Крепко несло маслом, мазутом и солярой, большим скопищем людей и животных, вездесуще-железнодорожным креозотом. По путям, по своим делам, катилось несколько тележек-дрезин, нагруженных ящиками, мешками и людьми. Анклав даже с виду казался основательным, богатым и вольным. Старые часы, большущий белый кругляш на низком и длинном здании с вполне целым перроном, даже шли. Эвон как, йа, удивительное дело!

Своих товарищей по несчастью Хаунд начал замечать сразу же. Разобраться с ходу – людей или мутантов, особо не вышло. Чересчур много общего, вонявшего грязью, немытыми телами, кровью и безнадегой. Хотя дело клонилось к обеду, рынок, видать работал вовсю. Вереницы мужиков, баб и детишек, связанных веревками, соединенных цепями и даже в колодках, так и тянулись куда-то вбок.

- Стоять!

Свинорылый недовольно покосился на троицу в сером, с короткими автоматами.

- Это что?

- Товар, Степа, не видно, чтоль?

- Где документы и клеймо?

- Степ, мы только…

Степан, дернув губой, покосился на свинорылого безо всякого уважения.

- Там ваши покупатели торгуют основную партию. Не сделаете как нужно, хрен к ним попадете сегодня. Марш к врачу.

Хаунд, сам того не желая, оскалился, как смог, в ухмылке. Цивилизация, натюрлих. Проход больным животным и рабам на территорию торговли строго запрещен. Дожили, мать его, йа. И это в единственном в мире государстве когда-то победившего социализма, стране рабочих и крестьян. Царь-Освободитель, надо полагать, сейчас вертится аки веретено. Он им отмену крепостного права чуть ли не раньше, чем в США, а они, только выпало, давай снова людишками торговать.

Да еще и по всем правилам, да с осмотром у ветеринара. Интересно, им придется очередь выжидать, пропуская вперед крестьян с курами-несушками и поросятами?

- Иди, сука, чего застыл! – рыкнул свинорылый и толкнул в поясницу.

И зря. Твоя смерть, майн фрёйнд, стала на пять минут больнее.

Врачи размещались в том самом здании с часами. Оказалось, оно, ни много ни мало, а явно бывшим вокзалом. Даже длинные соединенные сиденья виднелись… где-то вдалеке.

«Организмы на продажу – проверять здесь».

Хаунд, рыкнув от удовольствия, полюбовался аккуратной вывеской в противоположном углу. Натюрлих, хорошее чувство юмора у местных.

- Хрюкаешь? – не поняв спросил свинорылый. – Правильно, тебе, кабанище, самое там место.

Хаунд покосился на него и потопал в указанную сторону. Очередь наблюдалась, но свинорылый собственник недавнего хозяина всея Товарной плевать на нее хотел. Видать, был все же в чести и заносил санврачам немалый магарыч.

Красивая и крепкая баба, явно селянка, с клеткой, полной типа цыплят, фыркнула, но подвинулась. Взгляд скользнул по Хаунду и тот непроизвольно принял прямо-таки гренадерскую стать, развернув плечи и выставив грудь. И подмигнул. Тетка фыркнула еще раз, но взгляд не отвела, лукаво улыбаясь. Знать, с мутантами сурово только в самом Кинеле, в окрестностях нравы попроще.

- Оу, кто тут у нас?

Голос оказался женским, молодым и красивым. Хозяйка выглядела под стать, с копной светлых густых волос, одетая откровенно вызывающе, если такое можно было сказать о текущем времени. Во всяком случае, на характер работы указывал именно белый халат, восхитивший Хаунда, а все остальное, стройной и поджарое, обтягивало самым настоящим джинсовым костюмом. Вот такие пироги с котятами, кому Беда вокруг, кому все хорошо. И дело, надо полагать, вовсе не симпатичной рожице и упругих сисечках, размера так третьего, виднеющихся в низко расстегнутой курточке.

- Здрасьте, Ольга Николавна.

- И вам того же самого, капитан Негоро.

- А?

- Ничего, не обращайте внимания.

Хаунда уже начало злить незнание имени его покупателя-перепродажника. Запах и внешность, хорошо, но искать лучше по точным данным. Потом.

- Каков экземпляр… - протянула красивая Ольга Николавна, рассматривая Пса. – Ну, раздевайте мужчину.

- На хера? – поинтересовался дебиловатый напарник свиномордого.

- Не на хера, Пантыкин, а потому как санконтроль. На предмет врожденных и полученных патологий, паразитов, явных признаков заболеваний и проверку всего остального. А будете хамить, так пойдете сидеть и ждать результаты анализов. Кровь, кал, моча, соскобы слизистой и прочее. Имею полное право отправить вашего крепыша в карантин. На трое суток, как минимум.

Пантыкин, значит? Хаунд покосился на дебилушку Пантыкина и внутренне пообещал ему чуть более ранее задуманного. Из всей палитры болезненных способов умерщвления, имевшейся для таких случаев в голове.

- Ольга Николавна… - протянул свиномордый. – Свои же люди, ну…

- Во-первых, Николаевна. Во-вторых, если свои, то дополнительный штраф небольшой. Двадцать пятерок. А будете возмущаться, так карантин. А Кот уходит сегодня, ну, либо завтра утром. Вы же знаете о Коте?

Свиномордый сглотнул и преобразился. Если и мелькала в глазках, обросших светлыми ресничками, жадность, то тут же пропала и карман красивой Ольги Николавны наполнился приятными звяканьем и весом бодро отсыпанных патриков.

- Эту страну погубит коррупция. - вдруг вякнул Пантыкин, что явно переживал потерю заработка сверх запланированного.

- Нахер пошел! – рявкнули, одновременно, старший компаньона дебилушки и санврач.

- Пристегивай, - смилостивилась и не стала задирать штраф хозяйка кабинета. – и давай быстрее. Рынок не ждет.

Цепь крепилась к стене. Капитальной такой, из кладки советского времени, приваренная концом на выступающий толстый уголок. И не каким-то там карабином, а самым натуральным замком. И такой милоты, видно для конвейерного осмотра, виднелось еще пять штук.

- Дернешься, прострелю колено. – ласково пообещала красавица, достав из ящика стола обрез. – У меня картечь, чтобы наверняка.

Хаунд пожал плечами и, дождавшись снятия прочего железа, разделся. Намордник ему оставили, но хотя бы получилось вытереть слюну, текущую как у бульдога. Настоящих бульдогов Пес никогда не видел, но среди гнилопсов водились явно схожие.

- Ты руку попортил? – поинтересовалась женщина, пробежав по Хаунду глазами. – В целом, все нормально, уши наполовину целые, но это не страшно. Слышит-то хорошо. Сними эту хрень с него, зубы проверю.

И отошла, снова взяв обрез. Надо же, как быстро становятся профессионалами в выпускании мозгов с кишками даже красивые и вроде бы мирные женщины.

Хаунд засипел, отплевавшись и косясь вниз, на собственную бороду, полностью блестящую от слюны.

- Пей, выродок! – свинорылый ткнул флягу. – Задрал ты уже.

- Открой рот. – Ольга Николаевна подошла ближе. – Хорошо, как у нормального жеребца.

- А у меня все, как у нормального жеребца. Ой, доктор, я вас чем-то задел…

- Ты его кастрировать не думал? – врач повернулась к свинорылому.

- Кот кастрата точно не купит. Да и валяцца станет с неделю, не меньше.

- Угу, верно. – Ольга Николаевна повернулась обратно и, рукой в плотной кожаной перчатке, вдруг резко сжало «что-то» в самом низу Хаунда. – Ой, неужели ему больно? Зато меня ничего не касается.

- Отстегивать?

- Нет. – врач поморщилась. – Может Кот за него и вообще не заплатит. Но продавать скотину с сепсисом я тебе не позволю. Выбор невелик, если разбираться. Или он сам помрет, через неделю, или я удалю органы с абсцессом.

- Чо?

- Мизинец и безымянный, лучше полностью. Так ты хотя бы его на работы продашь. Иначе помрет и все. Намордник надень, вдруг орать примется… а у меня голова с утра болит. И, да, если верить всяким слухам, я бы его продала в Оренбург. Там Орден, исследования… а у него глаза вон какие, как у кошки. Или у кота. Да надевайте намордник уже.

Хаунд, сопя, не стал отводить лица, снова ощутив сталь во рту. Пальцы? Это плохо.

- Позови своего идиота.

Свинорылый, ворча, вышел, чтобы тут же вернуться с Пантыкиным.

А Ольга Николаевна времени зря не теряла. Подкатила лоток на колесиках, почти по пупок Хаунду, зазвякала всем нужным. Жгут, несколько хирургических ножей разного размера, большие и прямо сияющие ножницы. Загудела горелка, работающая на каком-то газу, судя по всему. Там снова звякнуло, когда санврач закрепила в специальных зажимах несколько странных железяк, больше похожих на приборы для мангала.

- Слушай сюда, хозяин эдакого жеребец. – Женщина остановилась напротив, подняла взгляд, глянув в глаза Хаунда и вернувшись к Свинорылому. – У него уже началась гангрена, думаю, из-за какого-то подхваченного дерьма. Мне даже не нужно проверять ему температуру, я и так вижу, что хреново, как бы он не старался выглядеть героем

Только организм теперь не герой. Будь городским имуществом или нормальным человеком, на него могли бы потратить лекарства и попытаться сохранить пальцы. Но этот, лохматый, не то и не другое. Так что все просто: за него решает хозяин и врач. А врач решила попробовать сохранить имуществу жизнь. Пусть и без, почти, двух не самых нужных пальцев. Обезболивающего у меня нет, придется потерпеть. И потом тоже. Но зато останется в живых и будет очень долго благодарен тете врачу. Он понял?

Свинорылый ухватил Хаунда за горло:

- Всосал, да? Моргни.

Хаунд моргнул. Жить хотелось больше, пусть и без пальцев. Зря надеялся на организм, все же, наверное, начал стареть. Раньше, года два назад, внимания бы не обратил на такую хрень, зажило бы, как на собаке.

- Клеймо сейчас поставь. – Свинорылый хмурился. – Мало ли.

- Пантыкин, сделай, мне руки помыть надо… Эй, молодой человек, крайнее тавро, категория Б, что ты там хитришь. На А он не тянет, инвалид.

Хаунд не стал дергаться в сторону. Встретил почти стеклянное от жара железо, раскаленную литеру, грудью. Зашипело, завоняло паленой шерстью и кожей с мясом. Его, Хаунда, телом. Но он стерпел, пусть и чуть не сломав клык.

- Раствор вон.

Пантыкин, нехорошо улыбаясь, взял «вон», пластиковую темную бутыль, и полил на горящий ожог. Перед глазами Хаунда вспыхнуло белым, и он взвыл.

- Руку вот сюда. – врач показала на специальный выступ. – Пристегните ему руки с ногами и натяните цепи.

Звенья, позвякивая, потянулись через специальные кольца в стене. Хаунда зафиксировали четко, не дернешься.

Врач, пахнущая щелоком и чем-то едко-больничным, выбирала нож. Понятно, сперва спустит имевшиеся сухожилия и немножко плоти, потом резанет вон тем секатором. Отличная перспектива, натюрлих.

Что Хаунду не нравилось, так это запах собственного страха. Сразу стало ясно, что именно он, но от того легче не стало. Бояться было непривычно.

- Я закрепила жгут, как скажу, прижигайте. Культю тут не сделаешь, надо быстро.

Он выдержал до самого момента, когда второй раз за несколько минут его коснулось раскаленное железо.

Дорога ярости-1

Нефть – кровь войны. Даже если война крохотная, а топливо найти почти невозможно. Сейчас с этим стало проще, сейчас эта сука снова вернулась. Пусть и совершенно маленькая. Главное же в войне что? Правильно, результат.

Зуб, выкрутил руль «ласточки», вписываясь в поворот на Москву. Слева, серый и вечный, расправлял крылья Самолет. Справа виднелись уцелевшие раскрошившиеся зубы многоэтажек и чудом оставшиеся М на холмике из грязи, земли, листьев и веток с травой, выросшем вместо МакДака.

Топлива у него в баках под завязку, и в большом основном и во втором, для форсажа, если доберется до М-5. Его война только началась и Зуб очень хотел ее выиграть. Лишь бы не подвела «ласточка» и он сам. А все остальное, как говорил Кулибин, дело наживное. Врагов, совершенно неожиданно, он себе нажил там, где и не ожидал. Или думать не хотел по собственной дурости.

Старая карбюраторная девятка, скрежетнув усиленным днищем по развороченному асфальту, заскрипела, входя в поворот. Сзади дробно грохнуло, рассыпая стальной горох скорострельных выстрелов. Звонко простучало по бронепластине, закрывающей тыл машины, зазвенев, казалось, прямо внутри головы.

Ларек «Союзпечати», светлеющий оставшимся белым пластиком под густой плетенкой вьюнка, взорвался во все стороны хрупко-дряхлыми стенками. Гантрак-«Волк», рычащий почти немецким двигателем «опеля-фронтера», спрятанным за наваренными листами, кенгурятником и небольшим отбойником, разнес его в клочья, стремясь дотянуться до юркой машины Зуба. Стрелок, мотающийся за щитками, врезанными в крышу, закрутил ручку самодельной картечницы-мясорубки. Свинцовые конусы, отливаемые рейдерами, застрекотали, тычась в борта «ласточки». Вминали пластины щитов, выгрызая в них прорехи, гулко плющились о кузов, не достав до водителя.

Зуб, справившись с заносом, перекинул передачу, утопил газ, заставив движок взвыть на максималке, выбросив черный клуб несгоревших топлива с маслом. Машина, переделанное Кулибиным «зубило», прытко взялась, цепко хватая недавно найденными толстыми покрышками Москву, Московское шоссе, стрелой уходящее за город на Управу, Красную Глинку и Красный Яр.

«Волк», подпрыгивая через развалившиеся бордюры, тележки супермаркета, умершего вместе с торговым центром слева, рванул следом. Его брат, длинный и широкий «Грейт-Уолл», украшенный отбойником, снятым с дорожного грейдера и наваренным на новую раму, скрежетал защитой на повороте, украшенном черными кривыми следами после Зуба.

«Ласточка», раскидывая листья, ветки, проржавевшие остатки байков, вечно живой пластик и почти рассыпавшиеся человечьи останки, неслась вперед. На прямой Зуб надеялся выиграть время, скинуть с хвоста Воронов и не попасться под точные выстрела с «медведя», ревущего по пятам меньших собратьев.

За ним шел самый настоящий «фред», тягач «Фрейтлайнер» годов девяностых, найденный рейдерами на древней штрафстоянке. Машина без электроники, простая и надежная, как кувалда. Еще круче она стала после установленной платформы с безоткатками, переносимыми стрелками с борта на борт. Реактивные гранатометы, удерживаемые паучьими станками, сделанные мастерами завода «Металлург», плевались снарядами, начиненными самопальной взрывчаткой куда как хорошо. Здесь, на ровном отрезке, от улицы Димитрова, становящейся все ближе и до Ташкентской, где гордо торчала уцелевшая угловатая башня высотки, «ласточка» и сам Зуб стали лакомой мишенью.

Бензонасос хлебал горючку как заведенный. Движок ровно гудел, набирая обороты. Зуб включил последнюю, косясь в крохотное боковое зеркало. И стиснул зубы. «Медведь» уже развернулся бортом, выставив наружу три толстых ствола и суетящихся рейдеров. «Волки», явно не желая попасться под снаряды, сбросили скорость, жались к заросшим тротуарам.

«Ласточка», чуть всплакнув металлом, сотворила петлю, тут же выравниваясь влево и снова закладывая кривую. Зуб, сам того не понимая, кричал без остановки, чувствуя смерть, горячую и рыщущую провалами стволов, за спиной.

Рокот выстрела пришел одновременно с распустившимся рыже-черным цветком сбоку. «Скорая», двадцать два года простоявшая на обочине, вросшая в землю и почти незаметная за густым плющом, разлетелась в стороны, разом занявшись сухостоем, пролезшим и внутрь.

Зуб рванулся в еще один вираж, добравшись до рейсового автобуса и очень желая спрятаться за ним. Сейчас будут бить в два ствола, пока перезаряжают третий граник. Это он понимал хорошо, помня о постоянных учениях, проводимых Девил. Знать бы, что такое случится, он бы ей… э-э-х!

Вторая граната прошила тонкий корпус турецкого «неоплана», клюнула насупившуюся морду пожарного Зила, разлетевшись осколками и огненным шаром. Пламя мазнуло нос «ласточки», опало, Зуб крутнул вправо, всем собой, даже жопой, понимая – куда влепится третий выстрел. Угадал, пролетев перекресток с Димитрова, любуясь распустившейся красной астрой разрыва в бывшем свадебном лимузине.

- Да-а-а-а-а! Да-а-а, сука! – Зуб орал, не закончив петлять, но почти уйдя с дальности прямой наводки. – Хер вам, да-а…

Ташкентская стала ближе. И, вместе с ней, трамвайные пути. Куда, покачиваясь, выкатывался, попыхивая паром, стальной монстр старой чешской «шкоды». С поднятыми орудийными люками-портами и безоткатками в них, уставившимися на Зуба и его «ласточку».

Пытливый и меркантильный интеллект Карно добился своего. Тяжелые махины, работающие на всем, что горит, включая найденные у Киркомбината составы с углем, начали раскатываться по городу. Бывшие чехословацкие трамваи, казавшиеся неуклюжими, вместе с поддержкой мобильных групп рейдеров и вооружением от «Металла», неожиданно оказались серьезной силой.

Город, пару раз столкнувшись с ними в ходе пробных стычек у Оврага подпольщиков, отступил. Прогресс напрягся и выставил дополнительные посты на мосту через железку, ведущий к самому заводу, предварительно разобрав часть рельсов. Со стороны Заводского шоссе сделали то же самое, но удара с Кировского рынка заводчане опасались явно меньше.

И вот сейчас, неведомо как предупрежденные бывшими товарищами самого Зуба, люди Карно готовились его сжечь. Прямым попаданием, если не случится чуда или если Зуб не сможет справиться и ускориться.

Паровое чудовище накатывало справа, все ближе и ближе. Серо-стальное, обваренное плитами с пластинами, собираемыми хозяином ТТУ повсюду, с отвалами на обоих концах, едва заметное на фоне мертвых черных деревьев и грязных кирпичных корпусов больницы Калинина. Зуб заприметил-то его только из-за пара, вырвавшего в решетку косой широкой трубы. Густо-белесые завитки машины, работавшей на полному ходу, светлели на безграничной мешковине низкого неба.

Паровик шел внаглую, перекресток-то удерживали Братья Ветра, сейчас суетливо выставлявшие несколько «ежей» перед Зубом и явно растерявшиеся. Трамвай гудел рельсами, расшвыривая скопившиеся груды хлама, сухие ветки и остальное дерьмо, мешающее ему. Выстрелы рейдеров-байкеров, не имевших на посту крупного калибра, были ему что семечки. Искры от рикошетивших пуль, что заводских, все более редких, что самопальных, Зуб почти видел. Ему-то стало не до того. Скорости могло не хватить, а ему еще и маневрировать, протискиваясь между почти установленными «ежами».

«Главное, братишка, не сбрасывать скорость!»

Зуб, всему обученный сестрой, так и поступал. Даже сейчас, когда, вроде, надо наоборот… Но Девил была права всегда. Почти всегда. Сейчас, наверное, поступила бы также, как он.

«Ласточка», рыкнув и вильнув в сторону, объехала «фолькс-транспортер», скрежетнув по борту и выдрав защитой куски и хлопья тут же разлетевшейся ржавчины. До перекрестка метров сто, трамваю – сто пятьдесят, не больше. Ну, братишка, давай!

Пост Братьев прятался в притащенном вагончике и мешков с песком, уложенных с двух сторон дороги. С левого укрепления херачили по нему, по Зубу. Хорошо…

На задних дверках, направленные чуть вверх и в стороны, темнели плоские коробки с тремя закрытыми дырками. Не для красоты, ясен пень, для дела. Направляющие для небольших и типа тепловых ловушек. Хотя на самом деле Кулибин зарядил туда те самые небольшие, но очень даже фосфорные заряды. Вот и пригодились.

Зуб открыл небольшой щиток на торпеде, туго провернул ручку динамо, дающего заряд на провода коробки. И щелкнул левым пускачом.

Шихнуло, еще и еще раз, мелькнуло сбоку стремительно растущими белыми следами. Первый ушел влево, очень удачно, влетев прямо в окошко вагончика. Тот немедленно грохнул изнутри, вспыхнул как елка, выбросив разлетающиеся фосфорные огарки, не желающие тухнуть и горяще-орущего рейдера.

Второй заряд разорвался прямо на пути троицы, старательно тащившей последнего «ежа», замкнувшего бы выезд с Москвы. Ударился о крепко сцепленные между собой куски рельсов, разлетелся ослепительной вспышкой, раскидав в сторону воющих Братьев, тут же занявшихся беспощадным огнем.

Третий ударился о паровик, прямо в лобовую броню, рассыпавшись сияющими брызгами и попав в щели между наклонными плитами. Паровик пер себе дальше, хотя изнутри, через ближайший к носу порт, вдруг понесло густое облако чего-то загоревшегося, тут же смешавшегося с паром, летевшим все гуще. Трамвай накатил на перекресток, снеся к чертовой матери замешкавшего рейдера и, явно не успевая выстрелить в летящую машину и стараясь помешать всем своим огромным телом…

- А-а-а! – Зуб заорал, видя лазейку для «ласточки», узкую полоску крошащегося асфальта. - На–а-а-а!

Дикое и первобытное, замешанное на страхе и желании жить, рвалось изнутри этим воплем. «Ласточка» вильнула влево, тут же, подчиняясь выкрученному рулю, ушла направо, едва не клюкнув бортом в не останавливающийся паровик.

А тот вдруг дрогнул изнутри, на глазах набух и лопнул, взорвавшись рыжими жадными языками пламени. Рвануло громко, пробравшись внутрь «ласточки», удержавшейся на выщербленной трассе и сейчас, с трудом, выравниваемой Зубом.

Грохнуло еще раз, разлетаясь в труху от рвущихся пороховых зарядов, наверняка вытащенных из упаковки, куда порох прятали мастера «Коммунара», поставлявшие боеприпасы всему городу.

Зуб вдавил газ и понесся вперед, понимая, как быстро нужно набрать скорость, ведь сейчас…

Шарахнуло так, что он чуть не обоссался со страху. Зазвенело по крыше, авто тряхнуло и чуть не повело. Рванула паровая машина, потревоженная разрывами и точно треснувшая в котле и прочих хитрых механизмах. Трамвай отразился в зеркале, разлетающийся и уже мертвый, похоронивший с собой и раскидавший вокруг весь экипаж.

Грохот оглушил. Зуб потряс головой, звеневшей изнутри, пальцем поковырял в ухе и замер. Сзади, треща выхлопами, за ним, на байках, неслись незамеченные Братья Ветра.

Байки трещали по бокам и сзади. Три штуки эндуро и одна, сурово-громоздкая как линкор «Тирпиц», колясочная халабуда. Не скоростная, неповоротливая, да… зато с пулеметом в люльке.

- Сука!

Зуб ударил ладонями по рулю. Злость на все вокруг и на себя в первую очередь кипятила мозг. А так нельзя…

- Да и хер с вами.

«Ласточка», темнея черно-серыми бортами, рыкнула, стараясь уйти вперед. Надо, братишка, гони!

Братья, грохоча своими железными стрекозами, старательно нагоняли. Пулеметчик пока молчал, экономил патроны, чтобы наверняка. Обманываться не стоило, подпусти его на дистанцию выстрела, ПК свое дело сделает, нащупает слабое место в наваренное и прикрученной броне, прошьет насквозь и нашпигует Зуба свинцом.

Зазвенел правый борт. Пробный шар, ударили зарядом из обреза, это у Братьев самая любимая хрень в последнее время. С бензином стало лучше, с патриками хуже, просто так из ниоткуда припасы для автоматического не возьмешь. Вот и вооружились обрезами, приделав тем рамки на предплечья, чтобы отдачей в сторону не уводило.

Данг! Теперь слева.

Зуб гнал не на всей скорости, мотор не насиловал, ему еще добираться и добираться. Только, все же, стоило решить проблему… Особенно, до появления сзади «волков».

«Ласточка» дуром перла по Москве, разогнавшись на спуске перед аквапарком. Эндуро Братьев притормаживали, стараясь не сорваться в пике у конца спуска.

Справа мелькнул перекресток, кое-как выжившие и вымахавшие корабельные редкие сосны, серый короб аквапарка, мертвый, с пустыми прямоугольниками вместо стекол, перешедший в «Московский». Вернее, его огрызки, высившиеся похоронными курганами над парковкой, с вросшими в грязное и двадцать лет выпадавшее-высыхавшее месиво снега, нанесенной хвои, листьев и осколков самого торгового центра.

Эндуро справа начал разгоняться, желая зацепиться за самую жопу «девятки» Зуба. Опасался, видя нарост фосфорных зарядов на дверке. Зуб оскалился, грустя о невозможности выстрелить ими назад. Притопил, снова разрывая расстояние, глянул на уровень горючки. Четверть основного бака спалил, выбираясь из города, уходя от смерти в бункере.

Братья не сдавались. После мелькнувших справа чуть желто-синих корпусов Метро начиналась их родная жопная грязь. Закисшие овраги вдоль трассы, захватив кусок района Мехзавод, выползали на последние километры Московского шоссе, засохшие за лето и недавно снова подразмытые неожиданно-локальным ливнем.

«Ласточку» ощутимо повело на подъеме, бросая в стороны. Эндуро трещали по бокам, выигрывая метры и подбираясь ближе. Где-то чуть дальше, ненадолго отстав, прилипчиво и упорно шел мото-катамаран, пока молчавший и экономящий патронную ленту.

- Давай! – заорал Зуб. – Дав-а-а-ай!

«Ласточка», вдруг едва не замолчав, дробно стукнула движком, загудела, разбрасывая склизкие ошметки и пошла юзом, дергаясь как паралитик. Эндуро по бокам взревели, почти радостно, подобравшись совсем близко.

Зуб, сбросив передачу, газанул. Вцепился в руль, почти до боли в пальцах. Машина, опробованная летом, пока не подводила. Только он ее так и не убивал, ни разу. «Ласточка», чихая глушаком, вдруг дернулась вперед, отыграв зараз не меньше корпуса.

- Да, девочка, да-а-а!

И, врубив последнюю, рванул с места, разбрызгивая жирные ошметки. Машина выручила, теперь его очередь. А как? Это он понял. Надо оторваться.

«Ласточка», освободившись от подъема, пошла ходко, прижимаясь и мягко ухая на выбоинах. Пружины они усилили вместе с рамой, но так долго на пределе возможности Зуб еще не гонял. Осталось только надеяться на саму «ласточку» и талант Кулибина.

Снова жестко стегануло справа, отозвавшись эхом внутри. Зуб скалился, выжимая максимум и видя впереди, между микрашей из хрущевок со сталинками, такой нужный перекресток. Пролетел между двумя огромными змеями фур, перевозивших в длинных прицепах гравий с песком, нырнул вбок, на миллиметраже обогнув совершенно дико смотрящийся сейчас автотранспортер, когда-то забитый крохотными малолитражками.

Эндуро пытались догнать, но пока не справлялись. Подберись они к нему сразу за подъемом, так все, приплыл Зуб. Но Братья решили взять дистанцию с флангов и прижать его, подставляя под пулемет. На том и попались.

«Девятка» добралась до перекрестка одним рывком. Зуб, уже держа ручник, выжал на себя, крутанул руль, разворачиваясь к Братьям правым бортом. Лишь бы удержаться и не перевернуться, лишь бы…

Все вышло. И он, перегнувшись назад, дернул трос, поднимая врезанный лючок. Двое Братьев, почти съехавшихся для совместного залпа, начали поворот, третий, летящий левее, заложил вираж.

Кулибин, крутя в руках как-то притащенное Зубом страшилище, выругался, потом еще и еще немного. Отремонтировать перезарядку четырехствольного «Моссберга», попавшегося в руки «юного мародера», он так и не сумел. А вот сделать возможным единый залп из всех его стволов – эт запросто. Достаточно потянуться еще один трос, приводя адскую машинку в действие. Как сейчас, например.

Чудовище шарахнуло картечью. Да не просто самопальной, а от мастера на все руки, такой, что крушит и кромсает все на пути. Вот как сейчас, распотрошив двух байкеров к чертовой матери, а третьего, поймав на конце виража, заставив врубиться в упавший наполовину столб, сложивший того пополам вместе с эндуро.

Зуб выдохнул, глядя в крохотное пространство лючка и вслушался, пытаясь понять – где пулеметчик? Не понял из-за странно идущего звука двигателя, трещавшего где-то неподалеку. Выпрямился, сдавая задом и уставившись носом на подъем, ожидая увидеть падлу и встретить выстрелами одного из двух имеющихся магазинов к АК.

Выругался, торопливо начиная поворот и злясь на самого себя. Сука, дурень тупой!

Люльку Братья умудрились прицепить к невесть где найденной «Яве», тщательно сохранив ее хром и вишневые переливы эмали. Саму люльку выкрасили в красный, такой, что аж глаза ел. Явно из дурацкого выпендрежа и все такое. Да еще и украсили ее же шестами с черепами и скальпами. Мол, смотрите и пугайтесь нас, мы Братья Ветра, нам на всех и все накласть с прибором. Ну да, типа того. Сейчас им точно положат сверху. Большой, сука, и толстый. Хватит на полную катушку.

Раскидав в стороны скелеты двух «калин», догоняя мотоцикл, где отчаянно пытались отстреляться, лишь сверкая рикошетами по отбойнику, на вишнево-алое, ревя движком, накатывал «волк», переделанный из китайца. Они снова догнали. Почти.

Зуб рванул с места ровно в тот самый момент, когда зеркало отразило брызги всех оттенков красного, смешавшегося с вишней, алым, хромом и разлетающимися черепами.

Глава четвёртая, звучащая новой счастливой жизнью других

«Бороться и выживать – две разные вещи»

Песни Койота

- Очухался. Э, скотина, вставай!

Снова-здорово?! Ну да, так и есть, йа. Хаунд глядел на подошвы. Подошвы стояли у самого носа и больше ему ничего не оставалось.

По подошве можно многое сказать о ее хозяине. Не сказать, что он увлекался изучением обуви, но голова-то ему нужна не только, чтобы в нее есть, йа. А с его-то родом деятельности приходится разбираться во многом. Особенно в свихнувшемся мире вокруг.

Этой обуви крепко доставалось последние… да все последние месяцы ее жизни. Сделано вручную, тачали не особо на совесть, но добротно. Резина от покрышки, рубчатая и нестираемая обычной ходьбой. Кожа на подметках, ранты сделаны толстой искусственной нитью. Следы от воска, старые и недавние, впитавшие грязь с пылью. Едва ли этим ботинкам год, а заношены, как за несколько лет. И не только из-за многих пройденных километров. Просто хозяин свинья и не следил, вот и все. Но достаток есть.

В принципе, Хаунд и так это прекрасно понимал, ведь подошвы, все, что выше и голос принадлежали свинорылому. Но так было проще справиться с огнем в правой руке, пониманием случившегося и ожидать будущее.

- Подъем, еба, ты не понял?!

А вот и Пантыкин. И врач, красивая Ольга Николаевна, собственной персоной, в зеркально блистающих сапожках, сшитых по аккуратным узким ножкам.

- Он молодец. – Докторица присела рядом, потрепала Хаунда за щеку. – Я дам несколько бинтов, мазь и порошок. Три раза в день менять перевязку и принимать лекарство. По щепотке… хотя ему по полторы, он же большой мальчишка.

Хаунд поднялся. Дернул целой рукой, ожидая звяканья и не ошибся. Отстегивать его никто не собирался. Как он только не задохнулся, повиснув на ошейнике?! Кожа под бородой ощутимо саднила, порванная при падении. Ничего, заживет… наверное. А в собственную записную книжку плохишей и негодяеек он занес еще одну личность. Вот этой вот, красотки-коновалши, всего лишь выполняющей свою работу.

Это же так честно будет звучать, когда он возьмет ее тонкую и красивую шею свободной рукой. Длины пальцев хватит почти взять ее в кольцо и сжать. Но не насмерть, такое удовольствие полагается растягивать. И тогда Хаунд снова услышит постоянно повторяемую мантру:

- Я просто делала свою работу, я просто пытаюсь выжить…

И, действительно, все очень просто. Она просто пытается выжить в просто анклаве просто работорговцев. Все очень просто, всего лишь двадцать лет с Войны и, натюрлих, человек человеку люпус эст. Волк, то есть. Ну, хорошо, пусть будет так.

- Стой спокойно и заведи руки за спину.

Он выполнил сказанное, стараясь сдержаться. Зверь внутри требовал крови и насилия. Требовал очень доступно и почти ощутимо. Как наяву, йа. Даже с одной рукой. Вторая же есть, а еще ноги, голова, клыки и когти на целых пальцах.

Ударить Пантыкина локтем правой, назад, пока тот ковыряется с браслетами на запястьях. Резко вверх, в челюсть, до хруста, заставив потеряться на несколько секунд.

Левой, наотмашь, хлестнуть по горлу врачиху, вскрыв ей сосуды и дыхательное горло с пищеводом.

Ногой размозжить свинорылому яйца, а пока тот будет корчиться, сломать основание черепа одним точным ударом сверху.

Вернуться к Пантыкину и, подарив себе наслаждение, сперва выдавить ему буркалы, а потом, подняв вверх левой, ударить лбом. Вогнать кость носа внутрь, до самого мозга. И…

Хаунд покосился на уже такой знакомый обрез и благоразумно повернул запястья удобнее. Ничего, в нем просто бездны терпения. Да и выбраться нужно из крепости, тут особо не разгуляешься, особо раненым, йа.

- Спасибо, Ольга Николавна, - буркнул свинорылый и подтолкнул Хаунда в спину.

Давешняя красивая баба, явно устав ждать, смотрела на каждого из них прямо со злостью. И даже не пожелала посочувствовать бледному бедному мутанту-красавцу с рукой в кровавых бинтах. И даже сплюнула себе под ноги. Эх, люди-люди …

Хаунд прислушался к себе. Боль жгла покромсанную руку, но было что-то еще. Не иначе, как врачиха вогнала в кровь какое-то стимулирующее. Не мог он вот так спокойно идти после такого. Ноги так и летели вперед, непонятная эйфория заставляла радоваться всему. Что за шайссе?

- Зырь, как скачет, козлина. – Пантыкин хохотнул, ткнув Хаунда стволом дробовика. – Аккуратнее иди, родной. Тут если вздумаешь побежать, так тебе быстро обраточка прилетит.

- Хера ль ты ржешь, баран?! – свинорылый дернул поводок, закрепленный в ошейнике. – Следи давай. Хрен знает, чего она ему там ввела, чего такой бодрый. Сраный энерджайзер.

Значит, не ошибся. Хаунд постарался успокоиться, идти ровно и стараться взять назад контроль над телом. Над нервной системой уж точно. Понятно, инъекция, чтобы он от шока не помер, такое вполне возможно. Сам Хаунд оценивал себя несколько серьезнее, чем обычного человека или мутанта, но был в чем-то благодарен врачу. Чересчур много свалилось на его хрупкие лохматые плечи за сутки, натюрлих. Немного релакса не помешает.

Жизнь вокруг идущей троицы бурлила, куда там той же ярмарке Смышляевки, торгу на станции Победа или даже суете Московской. Анклав-крепость Кинель, прочно ставший на ноги за последнее десятилетие, пожинал плоды побед увереннее медленно воскресавшей областной столицы.

Свободного места на бывшем перроне хватало. Сам перрон превратился во что-то вроде бульвара. Сложно поверить, но сейчас по нему… просто гуляли? Точно, не могли с десяток пар мужиков и дев разных возраста, внешности и степени потертости решать одинаковые дела схожими маневрами. Они, шайссе, совершали моцион. Не хватало только букетиков дешевых цветов с красивыми зонтиками и прямо времена хрустящих французских булок да сраных лордов Байронов, йа.

Зато семок, хрустящих скорлупками под ногами, оказалось ого-го сколько. Каждая из пар, лузгая одну за другой, так и плевалась черной кожурой, прям твои маслобойки. Сидевшие тут и там торговки с таким ходовым товаром не удивляли вообще. Суровое время рождает простые развлечения. Эти торговали, кроме жареных семечек, сушеной рыбой, вяленым мясом, небольшими бутылками с чем-то явно подкрашенно-спиртным и, тут Хаунд позавидовал гулякам, аккуратно скрученными «козьими ножками». Нос не подвел, в белых бумажках торговцы сыпали самую настоящую махорку.

- Иди давай, сучара! – не выдержал его спокойного хода свинорылый. – Чо пялишься, сволота, один хрен твоя очередь мимо всего.

Хаунд, запнувшись, хотел развернуться и накласть с прибором на осторожность. В смысле, что сломать ему шею ударом ноги. Сейчас ему точно хватит всего, сил, лихости и вообще, пока действует вколотый симулятор. Останавливать самого себя пришлось жутким усилием.

- Вон туда прись, гнида! – свинорылый подтолкнул его к деревянному мостку, ведущему к длинной дорожке, сколоченной из досок. Видневшийся в ее конце рыже-красный муравейник, кишащий людьми даже за стенами, мог быть только одним. Знаменитым кинельским рынком.

Погоды последние дни стояли теплые, осень в свои права пока не вошла. У самого бывшего депо народа толпилось немало, явно говоря о приезжих, специально добирающихся в Кинель за-ради торга и товаров. Хаунд, пусть и стреноженный аки конь, привычки наблюдать не бросал, запоминая и присматриваясь ко всем и вся.

Городок, в Беду не окуклился, не протух насквозь живой мертвечиной человеческой лени с гнилью. Наоборот, взятый в ежовые рукавицы совета инженеров, путейцев и батальона пехоты, переезжавших в эшелоне куда-то на Урал, справился на ять. Не дал развалиться сложившемуся обществу, прижал, как выбрались наружу, мародеров с бандитами. Железнодорожники, прибрав к рукам находящийся в Усть-Кинельском сельхоз-навоз, то есть сельскохозяйственный институт, за аграрные проблемы взялись как за родные паровозы. С подходом, вдумчиво, сурово и работая только на результат.

Результат сейчас, в первый месяц осени, красовался по всему периметру кирпичного красавца. Собственные хозяйства, фермы и хуторки вокруг Кинеля сулили Городу крупную добычу с одной стороны, начни они расширяться… и нехилые проблемы с сопротивлением с другой. Люди тут, даже на первый взгляд, отличались от городских как небо и земля. На кой ляд им городская центральная власть?

Казалось бы, как так, время-то одно и то же вокруг, ан хрен, натюрлих.

То ли дело было в Рубеже, аномалии, на двадцать лет запершей Самару от мира, пока ее не вырубил пропавший Орис, то ли еще в чем, но тут даже воздух вдыхался лучше. Сейчас, во всяком случае. Местные, чаще всего, оказывались румяными, кровь с молоком, без бледных десен, с крепкими зубами. Жопы у трех прошедших юных девок, статных и грудастых, качались так приятно глазу, что Хаунд умудрился забыть о больной руке.

- Крутится, вертится, шар голубой…

Картошка, свекла, кукуруза, табак россыпью в мешках, яблоки… настоящие яблоки, морква, лук и чеснок. Сокровища золотились и темнели на солнце. Хаунд, проходя мимо продовольственного базара, косился на него с завистью. В Город перепадало всего ничего, за килограмм сраной жарехи из картохи в «Не рыбе, не мясе» Лукьян драл втридорога. Ну, пока еще не удрал со Спортивной. Сейчас, спустя целое лето и пока не начавшуюся войну, втридорога там лупили другие.

- Крутится, вертится, вместе со мной…

Народ гомонил, ругался, ссорился и спорил, кто-то заливисто и совершенно идиотски ржал как конь в одной из палаток. В другой, совершенно не смущаясь, охала, низко и заводно, явно горячая особа. Хаунд глянул на вывеску и поморщился. В палатке принимал костоправ.

- Крутится, вертится, хочет упасть…

Грохотали молотки мастеров по починке всего возможного. Прямо на глазах любопытной детворы кузнец, крепкая мадам в брезентовом комбинезоне и майке без рукавов с надписью «Питер» и портретом лысого перца в противогазе, мастырила нож. Некислый такой мессер, длиной с предплечье самого Хаунда.

В общем, жизнь жила, цвела и пахла. В основном жратвой, сладким женским потом, табаком-самосадом, ядреными нотками самогона из всего подряд и, самую малость, кровью со стороны мясников в дальнем конце рынка. Чужая жизнь.

- Кавалер барышню хочет украсть!

Безногий инвалид, сидящий на тачке-самокатке, свернул гармонику, нацедил из краника, торчавшего сбочку, ядреной даже на расстоянии полироли, жахнул и рассыпался пальцами, хрипло загорланив про решено без возврата, про покинуть родные края, про стихи до утра проституткам и спирт, жареный с бандитами. Да, чужая жизнь тут казалось прекрасной.

Его, Хаунда, новые судьба и остальное, пахнули из раскрытых стальных ворот совершенно иначе. В основном сплетая воедино чудесные ароматы навоза, грязи, плохой еды и еще более худших кишок, больных и требующих нормальной обуви ног, страха, мочи и крови. Ею тут воняло гуще, чем со стороны бойни.

Неудивительно, ведь на деревянных козлах, стоявших посреди депо, кого-то увлеченно пороли. А кого-то, судя по обводам так явно сдобную бабенку, уже оттаскивали. А вот животных, отделенных от двуногих зверей сеткой из рабицы, бить тут совсем не спешили.

- Радуйся, существо. – Остановившись перед Хаундом и его типа хозяевами, на Пса смотрело пузатое рыжее нечто в кожушке и шароварах с лампасами. И густо дышало запахами продуктов самогоноварения. – Жизнь твоя бесполезная отныне закончена, а ждет впереди лишь истинное наслаждение труда во благо человечества и его отдельных представителей. И раз вас тут заждались, плати, Спирин, двойную пошлину. Я из-за тебя, долболоба, задерживал Кота целых полтора часа. А ты притащил какую-то жердь обезьяньего образа внешности и стоишь тут с видом героя. Ты, часом, не слишком ли хорошего мнения о моей персоне?

Хаунд, сверля рыжее нечто глазами, про себя поистине последовал совету и возрадовался. Но не будущему и его молочно-кисельным перспективам, хера.

Спирин, сука, вот ты кто, оказывается, вот как тебя звать, свинорыл. Крандец тебе, молочный поросенок, светит веселье быть запеченным с кашей, натюрлих. В том смысле, что крупу он планировал забить в упыря с обеих имеющихся дырок и зашить. Натурально, накрепко и сапожной дратвой. С последующей прожаркой в каком-нито общественном сортире позасратее, предварительно ливнув в говно с полканистры горючки.

- Прямо ждет?

- Ваистену, чудак-человек, специально и только тебя, чтобы узреть – чего же за чудо-бойца ты нынче приволок? А у тебя тут форменный калека, да еще и мутант. Спирин, заиграешься, так хрена лысого с тобой работать стану даже я.

- Антоныч, - свинорыл Спирин как-то угодливо подсжался, заискивающе мотыляя глазенками туда-сюда, - ну ты чо, чо ты… Накладка вышла, так вить небольшая, в норме он, глянь, мышцы какие, а? Ты ж знаешь, не заржавеет за мной, ваще.

- Смотри, возгря, оттолкну от груди своей материнской, потом только и останется, что писю чемулызгать, сам приползешь, еще разок так подставишь.

Хаунд, скребя клыками удила, скалился. Рука начала возвращать всю палитру ощущений, до поры до времени скрадываемую стимуляторами, но он радовался. Таким-то паскудам, как эти не-до-работорговцы, судьба уже начала отвешивать живительных звездюлей в ожидании расплаты от него самого. Хорошо, хорошо, йа, дас гут.

- За мной, тварь ты дикая.

- Ты это кому? – оторопел Спирин.

- Вот ты тупой ублюдок, - пропел едва на ногах державшийся Антоныч, - твоему выродку, ясен пень. Ты на себя подумал? Сходи, сука, в медблок. Там психиатр недавно поселился. Дурной, правда, на всю голову, но пилюльки какие-то сам делает, из травок с грибами. Глядишь, попиздите и он твою, эт самое, как ее… вот жопа-то с памятью… А! Да! Сраную твою самооценку поднимет.

Хаунд двинулся за ним сам, без всяких тычков и пинков со стороны свинорылого и дебилоида. Кот там или еще кто, без разницы. Общество двух полудурков ему надоело очень сильно. Настолько, что он чуть не сорвался. Вот прям только что. А срываться и самоубиться сейчас – одно и то же.

Мужчины, женщины, дети, старики и старухи. Всех помаленьку, ребятишек явно меньше. Рынок уже начинал заканчиваться, небось, большую часть раскупили. Ребенки-то, если вдуматься, товар ходовой, их сломать и переделать проще взрослых. Вот и покупают, отдельные представители возрождающегося человечества. Как возродят, так начнут песни петь, мол, не покладая рук и не жалея себя, именно себя и только себя, да еще без сна и отдыха, трудились на благо будущих поколений, йа.

Как такое допускают сами железнодорожники, вроде как люди благородные и с целью впереди? У, натюрлих, тут Хаунд ни в чем не сомневался. Продают тут кого? Самых, мать его, настоящих мутантов. Они же не люди, отбросы, выродки, выблядки и просто ублюдки. Генный мусор, отрыжка больного мира и блевотина взбесившейся природы. Так что, все честно, чинно и благородно. Людей-то тут и не продают. Своих, в смысле, людишек, хорошо знакомых. А вон тот парнишка, годков семнадцати, стоящий у стеночки? Явных признаков мутации нет? Так то явных, что вы…

Живой товар, отделенный от настоящих животных выгородкой, кучковался, сбиваемый надсмотрщиками. Не провинившихся, в целом, не били, так, учили уму-разуму палками, обтянутыми толстой кожей.

Горожан и приезжих в депо хватало. Понятно, хозяйства сейчас растут, надо думать о зиме, когда лишние рты кормить вроде бы невыгодно, но работы им хватит по уши. Представлять, как придется беднягам в местной лесостепи, продуваемой насквозь, в хлевах, саманных лачугах, убирая снег, таская воду с реки, день за днем кормящих, чистящих, убирающихся за скотом, мастерящих всяко-разно необходимое, дубящих голыми руками склизкие кожи, мездрящих шкурки зверья, приносимого хозяевами-охотниками? Тяжело. А еще ведь, это точно, искать, собирать, рубить, пилить, колоть, сушить, таскать и раскладывать по многометровым поленницам дрова, отыскивать за оставшиеся бесснежные месяцы сухие лепешки кизяков, дерьма от скотины, что им перепадет на протопку собственных берлог, конопатить все щели хозяйских дома и построек, да свои хибарки… Хаунд не завидовал такому раньше, сейчас даже думать не хотел.

Но своя судьба занимала его куда больше. И именно её сейчас будет решать кто-то, пока ещё неизвестный Хаунду.

Глава пятая, с неприглядной, но настоящей правдой…

«Новые знакомые частенько нуждаются в стали под рёбра»

Песни Койота

В дальнем углу, видно для профессионалов по продажам живой рабочей силы, виднелись удобства для отдыха и деловых переговоров. Сколоченные из досок столы, несколько лавок, жаровни для мяса и полка с бухлом. Отдых другого типа, надо полагать, работорговцев особо не интересовал. А деловые переговоры, судя по всему, плавно перетекали в него же, в релакс и все такое. Несколько ярко накрашенных и мало одетых неаппетитных шлюх само правило только подтверждали, выжидая работу невдалеке.

Из пяти мест оказались заняты три. То самое, с куртизанками, лениво потягивающими брагу, и два с серьезными людьми. Кряжистые бородачи, одетые в домотканое и обутые в явно купленные на рынке новые сапоги, уставились на Хаунда взглядами хозяйки, выбирающей курицу для супа. Пятеро же разномастных ребят в определенно сталкерском обвесе внимания на подходящих не обратили. Совсем, натюрлих.

В отличие от свинорылого и дебилушки, так и поедающих камуфлированно-обвешанные фигуры несытыми глазами. Ну, что же, подумалось Хаунду, плюсы пока превалируют. Идти к бородачам, неуловимо напоминающим ему староверов, вроде как крепко обосновавшихся в районе Борского, особо не хотелось. От мужиков так и тянуло суровой и беспощадной основательностью вкупе с тяжелыми характерами да превентивными способами решения возможных проблем.

И над всей этой благодатью царила растянутая вывеска из кумача, украшенная самой, шайссе, тупейшей надписью-названием из всех виденных. «Радость дровосека». Идиоты.

- Здравствуй, Кот! – Спирин, надувшись индюком, одновременно переминался с ноги на ногу, потешно и мерзко. Так себе фраерок, набивающий цену перед серьезным человеком. – Я Спирин.

Одна из спин, утянутая ремнями обвеса и натовским камуфляжем, не особо новыми, чинеными, но добротными, выпрямилась, отбросив карты. И повернулась.

- Ба-а-а, вы смотрите, кого нам тут принесло…

Среднего роста, крепкий, кажущийся полноватым, с мягким и добрым лицом, круглыми смешливыми глазами. Гладко выбритый и даже пахнущий чем-то освежающим, перебивающим родные ароматы. Натуральный Кот. И глаза, кошачье зеленые, сейчас внимательно уставились на Хаунда. А тому, несмотря на намордник, жутко захотелось совершенно по-собачьи оскалиться, йа.

- Кого нам принесли, вернее. – Кот расплылся в улыбке. – Здорово, неудачники. Ну, рассказывайте, за каким хером мне пришлось отложить выход каравана на завтра? Что за калечный организм вы мне тут притащили, олухи?

- Чего сразу калечный-то? – возмутился дебилоид Пантыкин. – Да у него всего по полпальца не хватает!

- Ух ты, блядь, радость-то какая, честное слово… - протянул Кот. – Щас зарыдаю от видимых вдалеке перспектив. Вот, знаете ли, господа, именно такой птичник нужен одной приличной вдовушке у Подбельска. Чтоб, понимаешь, с коломенскую версту ростом, в плечах, сука, косая сажень, бородища до пупа, весь такой зверовидный внешне и добрый внутри, прям такой нежно-мягкий, что твое свежевзбитое масло, да?

- Кот, - кашлянул Спирин, - не знали мы, что он раненый окажется. Санконтроль не пропустил, вернее, типа, это, как его…

- Типа ты как увидал его ущербность, да унюхал, что мяско гниет, решил избавить меня от проблем… угу. Помог то есть, правильно понимаю?

- Э-э-э… да.

- Ебать-колотить, вы гении, ребятки. – Кот хохотнул. – Видали, братва?

Братва, тяжело молчавшая все время, согласно кивнула, поиграв желваками и похрустев костяшками. Хаунд, тоже гоготнув про себя, так и ощутил настрой Спирина с коллегой, явно ощущающих наступление времени, когда их станут бить. И, вероятнее всего, ногами.

- Лады! – Кот шлепнул себя по колену. – Антоныч, свидетелем будешь, что они мне коцаный товар пытаются толкнуть?

Рыже-лампасный распорядитель торгов согласно кивнул, опрокинув стакан и захрустев квашеной капустой.

- Намордник снимите, бездари.

Хаунд сплюнул под ноги сразу, как удила оказались вне рта. И почти попал на добротные «кормораны» Кота. Тот не поморщился, удивленно уставившись на него.

- Ты кто, родной?

Хаунд облизав пересохшие губы, оскалил зубы. Братва, перестав бычить, потянула наружу стволы.

- Я Пёс.

- Да ну?! – поразился Кот. – Не слышал про тебя. А я Кот, прикинь.

- Ну, пиздец теперь, чо… Я о тебе тоже не слышал.

- Явно охуевший тип. – Кот хохотнул. – Хорошо. Драться умеешь, инвалид?

Хаунд оскалился опять, стараясь не обращать внимания на пульс в висках. Накопившаяся злоба давила изнутри алой упругой силой, желала не стоять и пытаться не провоцировать. Злоба звала забрать побольше и укотрупить пострашнее, залив все вокруг кровью хотя бы парочки ублюдков перед смертью.

- А ты железки сними, там и посмотрим. Не зассышь, родной?

- Он мне нравится. – Кот кивнул мыслям. – Беру, беру, мать твою, лохматый. Костя, рассчитайся.

Спирин спохватился, успев дать подзатыльник открывшему пасть Пантыкину.

- Так это самое…

- Ну, чего еще? – Кот удивленно уставился на него.

- Мы ж о цене не договорились.

- Чего ж ты такой нудный-то, а, земляк? Притащил не кондицию, необученную злобную тварь и какие-то права еще качать вздумал?

- Отлучу гниду! – пожаловался в пустоту перед собой Антоныч, не прекращавший жевать капусту и не смахивающий остро пахнущие лохмотья с рыжей щетины. – Слышал, Спирин, месяц сюда появляться не будешь, до самых дождей. Жри чо хочешь и печку топи хоть коровьим говном.

- Антоныч, да я!

- Да иди ты, Спирин в пиз…

- Тихо-тихо, Антоныч! – Кот похлопал распорядителя по плечу. – Не горячись. Парни тебе отбашляют, договоришься. Костя, рассчитайся золотом с нашими отважными охотниками за головами. Эдакую зверюгу привести – не каждый сможет.

- Точно. – расплылся дебилушка Пантыкин. – Мы это, ну…

- Герои, чо уж. – Кот налил в кружку, махнул и занюхал рукавом. – Костя?!

- Считаю. – буркнул тощий и сивый из братвы. – Семь штук, двадцать коронок, получается. На, Спирин, держи.

Спирин, глядя на стукнувшее по столу, сглотнул. Хаунд, скалясь, откровенно глумливо гоготнул.

- Эт чо? – свинорылый оторвал глаза от досок и лежащей на них платы. – Это ж…

- Это, мать твою, золото! – рявкнул наконец-то разозлившийся Кот. – Нехеровое такое золото, используемое еще лет за двадцать до войны стоматологами. Не окислившееся, чистое, натрешь, так хоть брейся в них.

Спирин, рассматривая валявшиеся на столешнице старые зубные мосты, все сглатывал и сглатывал. Кот, морщась, покопался в подсумке и кинул блистер с уже невидимой надписью.

- Да хер с тобой, золотая рыбка, бери еще антибиотики. И вали отсюда. Или забирай свое чувырло и все равно вали. Ну, чего выбираешь?

Чуть позже, когда Хаунду примеряли новый ошейник, Пес неожиданно понял, что список необходимых убийств, так нужных в последующем для возмещения морального ущерба, пополнился еще и распорядителем, рыжим Антонычем. Эта сука, для порядка и приучения к нему же, на правах блюстителя дисциплины и заработав плевок Хаунда на носок сапога, приказал всыпать ему тридцатник горячих. Били те самые крепыши с палками, обтянутыми кожей.

А это, чего тут спорить, тянуло на сложные и множественные переломы. Конечностей и прочего опорно-двигательного Антонычевского аппарата, само собой. Пусть и не скоро. Пока не скоро.

Дневной переход делили на два. Начинали через час после восхода, лежка, сушка и отдых в полдень, час на все нужное, пожрать-посрать и задрать ноги выше, пролежав дополнительные полчаса. После выхода Венеры, пастушьей звезды, караванщики останавливались, разбивая лагерь, выставив дозорных или наемников сторожить, ели, проверяли и перетягивали груз, спали и, с серым утренним небом, все снова.

В час человек проходит, в среднем, пять километров. Проходил, по асфальту городов, проселкам и шоссе. В Беду, жравшую детей человеческих как раньше слупливали ведро попкорна в кино, ходить пришлось учиться заново. И не в удобной обуви, за-ради здоровья и хорошей формы, с водой в магазинах или из колонок по пути, хрена. Теперь жизнь диктовала новое. А уж караванщикам, так тем более.

По остаткам федеральных и региональных трасс, что в начале, что сейчас, всегда пытались двигаться на транспорте. На лошадях, быках, тянувших повозки и фургоны, давно ставшие почти крепостцами, как двести лет назад в Великом Треке на Запад там, за океаном. Объединялись в настоящие караваны, держались проложенных путей, сереющих умирающим асфальтом и белеющих остатками гравийной подушки. Из десяти таких «ленточек» до цели добиралась одна.

Кости остальных, неудачников, сметенных стаями зверья, мутировавшего и относительно нормального, бандами людей, изменившихся с Войны и оставшихся практически нетронутыми, ветрами, снегами, аномалиями самой природы и радиацией вместе с бродячими химическими ловушками-облаками.

Умельцы, теоретики и практики, пытались создать двигатели на чем угодно, включая водород, получаемый из воды или на горючих смесях, соединяя вместе спирт, остатки ГСМ и даже боеприпасов. Некоторые, мечтая о сухопутных броненосцах, верили в возвращение паровых машин. Но, чаще всего, все попытки заканчивались просто.

Взрывом. Пожаром. Потерей управления и свернутыми набок шеями.

Чуть позже вернулось топливо. С ними вернулись и охотники за торгашами. Только круче, смертоноснее и опаснее. Так что, караванщики, своими двумя проходившие нехожеными тропами, тайными и одним им ведомыми трактами, пробиравшиеся через самую задницу, где только звери и воющий ветер, все также оставались в цене.

А проходить в час те же пять километров давно стало невыгодно. Семь, стандарт, если не в грязь или снег. С грузом, весящим, если все нормально, половину собственного веса. С запасом воды в двух флягах, топором или тесаком на поясе, с пятью сухарями или двумя пачками галет, парой банок консервов, магазином патронов или полным патронташем, если не было автоматического оружия. С палкой-посохом, на конце блестевшего в редких солнечных лучах неровным, но остро заточенным наконечником.

Караванщиков уважали, ценили, боялись и ненавидели. Трепались, мол, могли те увести с собой, в дорогу, кого захочется. Звездели - мол, Дорога для них давно вместо не то, что Отца-Сына-Духа, но и родных с близкими. Вышел на нее, прошел туда-сюда с пяток раз, все, душа караванного заражалась и каюк, был человек, стал перекати-поле. А с такими связываться – себе хуже делать.

Много чего, в общем, несли. В основном, само собой, конченую пургу и самый натуральный словесный понос, натюрлих. На деле все, как и обычно, оказывалось иным. Без всякой там сраной романтики.

- Выходим завтра. – Кот, стоя перед строем собственного стада, не улыбался. – За вас, голожопые, мы с товарищами заплатили проезд отсюда и до Георгиевки. Побережете ножки, отработаете скорым ходом. Через Кротовку, Отрадный и дальше, в Бугуруслан. Оплата, само собой, сдельная. Десять кило груза – пять патронов за двадцать километров. Еда, два раза в день, за наш кошт. Зверье, у вас цена проще, ваши же сраные жизни. Все меня поняли?

Нанятая голытьба, подрядившаяся идти с Котом до Бугуруслана, тихонько заворчала, но перечить не спешила. «Зверье», стоявшее слева, само собой молчало. Если звякает цепь на шее, так не больно-то попиздишь.

Купленных душ у Кота с собой оказался добрый десяток с Хаундом. Двойняшки, мальчишка с девчонкой лет четырнадцати, с уловимым уродством, что не спрячешь, родимыми пятнами почти на все лицо. Две девки лет по двадцать пять, крепко-деревенские, широкоплечие и мужикастые. Что в них нашли мутировавшего, кроме сисек размера пятого-шестого, Хаунд так и не понял. Тонкий худой черныш в заношенном вертолетном комбезе, с волосами, заплетенными в косу и странноватыми наростами на лице. Трое обычных мужиков непонятного возраста, явно живших в одном месте, если судить по опухолям на лице, накрывавшим кому что. Красивая баба под сорок, поджарая, задастая как лошадка, со светлыми волосами, обрезанными сейчас почти под корень. Вот, собственно, и все.

Нанятых оказалось столько же. В общем, ровно под двадцать некислых и туго набитых баулов, с лямками и ремнями поперек груди, ждущих своих верблюдов. Пятерка компаньонов Кота смотрела на выстроившиеся две шеренги как на говно и не вмешивалась в разговоры шефа.

- А теперь отбой. По загонам.

Вольные залопотали, явно желая провести вечерок с ночкой «как следует».

- Хлебальники завалили! – мягко и ласково попросил Кот. – Ясно?

Вольные, уже сбившиеся в кучу, косились то на него, то на «братву», явно забившую на них и о чем-то треплящуюся, смелели на глазах. Голытьба голытьбой, но покрутило в жизни каждого, такие затыкаются только после хорошей трепки. А Кот, при всем своем крутом обвесе, сам-то крутым не казался. Типа, можно и права покачать.

Хаунд, наблюдая начавшуюся комедию, довольно морщился, искреннее жаждав мордобоя с кровищей. Ему-то Кот совершенно не казался добрым-хорошим рубахой-парнем. Не бывает сейчас такого, чтобы успешный караванщик делал работу уговорами и компромиссами с консенсусами. Странно, что это же не понимали вольнонаемные во главе с выделяющимся поджарым парнягой чуть за двадцать.

Этот-то, одетый пока вполне добротно и, совершенно точно, недавно крутившийся среди местных авторитетов, воду и мутил. Почему крутился среди авторитетов? Мужиков и пару затесавшихся теток жизнь явно жевала вместе с видавшими виды одежонкой с обувкой. А юный храбрец, подбивающий новых компаньонов на корабельный бунт, разве что чуть заляпал в грязи новехонький летный комбинезон, да ботинки оказались недавно чинеными, в отличие от дерьмища на ногах соседей. Ну и въевшаяся манера руководить, нагловатое поведение и все остальное. Включая уже подживший бланш на пол рожи, ни разу не худой и почти лоснящейся. Ляпнул чего не то, скрысятничал, подставил кого круче, вот и дали пинка под жопу. Да еще, небось, дали срок загладить вину или свалить с Кинеля. Такому куда податься?

Только в город или в ходоки при караванах. Раз нанялся тащить добро на горбу, то косяк связан с городскими, и туда ему путь заказан. Не дурак, наверное, но и не шибко умный, йа. Щас еще и докажет эту нехитрую и наспех сляпанную теорию. Прям вот сейчас.

Так и вышло.

- А чего, командир, так жестко-то? – парняга насупился и явно не собирался отступать.

Хмурился-то явно из-за тычков в спину, не делая оказаться на первой роли и сейчас недовольный из-за этого. Ну, милок, умей за слова отвечать, особенно, когда положиться не на кого.

- Жестко? – Кот расплылся в улыбке.

- Да, жестковато. – Парняга, все же чуток ощутивший поддержку от одобрительно нудящих вольнонаемных, смелел на глазах. – Идти хер пойми куда, людям надо, ну… в общем, напоследок отдохнуть, друзей с семьями повидать. Да и аванс не мешало бы выдать, оставить родным и все такое.

Хаунд чуть не хрюкнул от удовольствия, предвкушая скорое будущее и развязку. Чернявый собрат по цепи и та самая баба со светлыми волосами тоже с интересом смотрели спектакль. Остальные рабы, пока не подгоняемые «братвой» Кота, сидели и молчали.

- Аванс, конечно, это верно. – Кот кивнул. – Только, землячок, ты про него что-то говорил? Неа. И я не говорил. Так что вопрос о передаче чего-то там заранее скорбящим родственникам считаю необоснованным. Отдыхать у вас всех времени было по самую сраку, иначе хрена вы бы нанялись мой товар нести, верно? Во-о-от, так что нехер тут на совесть давить. Сказал – по загонам, так разошлись. Кто чего не взял – не мои проблемы, предупреждали о явке к вечеру со всем нужным. А, да… если кому сейчас захочется выйти и ляпнуть, мол, шиш я пойду с Котом… так выходите.

Парняга напротив караванщика шага не сделал. Видно, нужно было ему смыться с Кинеля любым возможным способом. Двинулся вперед самый крепкий из мужиков, одноглазый суровый детина, заросший бородой по самые глаза, в заношенном тулупе, вонявшим скисшим потом и армейских штанах-ватниках, заправленных в резиновые сапоги. Этому терять было нечего, нанялся явно, чтобы получить тот самый аванс и мотануть подальше, кинув Кота с командой. Тяжелый густой запах перегара только подтверждал выводы.

- Ты мня наибал! – пробулькало из бороды. – Нах пшол!

- Да ну?! – удивился Кот.

- Тчна грю!

- Обломишься, - Кот перестал улыбаться, - в строй встал.

- Убью, сука!

Хаунд не выдержал, гоготнул. Эт ты зря, дядя. И был прав. Наверное… Ну, чего тут выйдет?

Глава шестая, заставляющая вспомнить недавнее прошлое

«Идя неизвестным путем – не торопись»

Песни Койота

Караванщик ударил правой, метя в ухо. Бородатый, вполне ожидаемо, пусть и пьяно, качнулся назад. Как и думалось Коту. Да и Хаунду тоже. И он снова не ошибся.

Левая рука Кота взорвалась неожиданным ударом в печень, заставив бородатого тяжело хакнуть и согнуться. Правая прилетела в то самое ухо, заставив схватиться за него, левой караванщик добавил, ловко и незаметно сместившись в сторону, впечатав кулак в пах пьяной рванины. Тот охнул еще громче, упал на карачки, заработал локтем промеж лопаток, крикнул что-то несвязное, падая рожей в грязь и блеванул. Только Кот не остановился.

Оказался сзади и, размашисто, хлестко и неумолимо, шарахнул по два раза кулаками в бока бородатого. Тот ойкнул и свернулся, как эмбрион в утробе. Запахло еще хуже.

- Кабзда селезенке. – прокомментировал Хаунд. – И почкам с печенью. Ща окочурится.

- Ебать-колотить, какие мы умные. – хмыкнул совершенно не запыхавшийся Кот. – И смелые. Я тебе рот разрешал открывать, тело?

- Неа. - Хаунд отступил, глядя на братву, не мудрствуя лукаво вытащившую стволы.

- Вот, сука, и заткнись. Зубы вышибу. Так…

Кот повернулся к наемным.

- На ходку со мной, падлы, все подписались? Все, Антоныч свидетелем выступал. Ведущий караван, на время похода, вам царь и Бог. Ведущий кто?

Наемные молчали, глядя на вздрагивающего бородатого.

- Молчите, ухри? Я старший, я ведущий, я, мать вашу, теперь вам вместо батьки и Господа Бога с ангелами да чертом. Сказал – оправиться, жрать да спать, так выполнили. Ясно? Молодцы, разошлись все, сказал. Костя, зверье в сортир, по сухарю и потом на цепь, спать. Большой, Сипа, с этим разберитесь.

Кот кивнул на уделанного мужика, явно не намекая на врачебную помощь.

Куда там того потащили, Хаунд не видел. Скорее всего – скинут где-то в свинарнике или что такое, а там как выйдет. Повезет – выкарабкается, нет – судьба такая, йа. Бухло вообще никогда до добра не доводит, а уж если на улице Беда, так надо головой думать, а не только в нее есть.

Сухарь ему попался черный, каменный и воняющий плесенью. Но, размочив в большом тазу с водой, поставленным на троих, вполне съедобный. Так и хрустел на зубах.

Хаунд, откинувшись на стенку, удерживающую цепь, смотрел на товарищей по свалившемуся повороту в судьбе. Он отыграл у этой суки еще один день и даже стал ближе к намеченному. Осталось разобраться с побегом и заняться нужным, для возвращения в город, делом.

- Ты-то как сюда попал, Пёс?

Вопрос оказался тихим. Светловолосая, сидя рядом, казалось дремлющей, притворяясь так, что обманула всех вокруг. Хаунд не повелся сразу, слыша, как та дышит. Вот, оно как, значит … Фортуна, повернувшаяся жопой, решила исправиться и подкидывает шанс со стороны этой фифы? Раз знает, кто он, не выдала и заговорила, так есть с чего. Дас гут, йа.

- Ты кто?

- Аня.

- Хорошо. Меня откуда знаешь?

- Кто тебя не знает-то?

Чернявый, ковыряющийся в обуви, головы не поднимал. Хаунд, засопев, искоса глянул вокруг. Охренительно выходит, он тут, оказывается, звезда.

- Я Ерш. С Глинки, видел тебя пару раз на Кинапе. Когда ждал груза, я с реки.

Гут, тут понятно.

- Меня с Металла продали. Я пять лет там прожила, пока Карно под себя не подгреб. Устроил осмотры у врачей, ну и…

С этой тоже ясно.

- Это кто там пиздит?!

Голос прилетел от двери, закрывающей загон, устроенный на месте бывшего сортира. Охраняли надсмотрщики рынка, свежие и бодрые.

Хаунд мотнул головой и начал укладываться, стараясь удобнее разместить снова занывшую руку. Порошок ему выдали перед надетой на шею цепью, чуть полегчало, но обрубки ныли, куда там гнилым зубам.

Надо дождаться, пока все заснут, когда охрана станет ходить раз в полчаса, тогда и поговорить. Тогда…

- Подъем!

Поговорили…

Хаунд открыл глаза, уткнувшись взглядом в закутанную рваным бушлатом Анну. Та кивнула. Гутен морген, чего уж.

Утро даже не вползало внутрь загонов депо. Черная холодная хмарь, видневшаяся в открытой калитке ворот, дышала сырой ночью. Подняли караван явно до петухов, собираться и чапать к отправляющемуся составу. Тот выходил с рассветом, когда липкие утренние сумерки уже не мешали. Время деньги, двигаться нужно, зверье. Хаунд хмыкнул, покосился на заскорузлые бинты. С вечера их не поменяли, то ли забыв, то ли оставив удовольствие на утро.

- Эй, обезьяна Бобик!

Кот щурился у загородки, облокотившись на нее.

- Сейчас будем перевязку делать. Дернешься – пожалеешь.

А то он сомневался.

Его вывели отдельно, дав справить нужду и посадив на колоду, воняющую рубленым мясом. Кот, зевающий и с парящей кружкой, уселся на такую же. Кивнул местному ветеринару, сильно пахнущему с самого утра ожеребившейся кобылой, щелкнул клапаном кобуры на бедре. Сзади, на шею Хаунда, опустилась палка охранника, вжалась, давая дышать, но не более.

- Пришел поглядеть – на сколько ты крут. – поделился Кот. – С виду-то, так прямо оживший ужас моих детских страшилок во сне. Готов, Шарик?

- Как пионер. – буркнул Хаунд.

- Палочку в зубы не всунуть?

- Иди в жопу.

- Сука ты невежливая… - Кот отхлебнул, расстегнул карман разгрузки и достал готовую папиросину. – На, гнида, кури, глядишь легче станет. Или не куришь?

- Об имуществе заботишься? – Хаунд сжал папиросу в зубах, дождался огонька и затянулся. – Молодец.

- Спасибо, стараюсь. Ты не в обиде, что купил тебя?

- Нет. Мне руку бинтовать будут или тебе просто пообщаться не с кем?

- Ты наглый. – Кот отхлебнул и кивнул ветеринару. – Давай. А ты сиди и не дергайся. У меня есть планы на тебя, чудовище. Будешь себя хорошо вести и слушаться дядю Кота, заработаешь. Немного денежков и мал-мала свободу.

Теплая вода, куда ветеринар положил правую руку Хаунда, успокаивала и обманывала. Дальше будет иначе. Дальше станет больно. Только вот хрена лысого покажет слабость ублюдкам, йа.

- И на кой ляд тебе нужен такой страшный тягловый ишак? – Хаунд подмигнул Коту. Дым от папиросы лез в глаза, так что подмигнуть тянуло неумолимо.

- Да ты не переживай. Сходишь одну ходку, в один конец. А там тебя ждет шикарное будущее, включающее даже бухло и баб. По праздникам и по результатам.

- О как…

Ножницы разрезали верхние слои обмоток и Хаунд старательно не косился в ту сторону.

- Да, волосатый, отвечаю. Знаешь, что мне кажется?

- А ты крестишься, если кажется?

- Придуши-ка его. – Кот кивнул охраннику.

Хаунд напряг шею, но не успел. Палка жестко вдавило горло и ему осталось только старательно терпеть и не трепыхаться. ТТ-шка, прячущаяся в кобуре Кота быстро бы поставила точку в этом причудливом зигзаге жизни, и без того ставшей.

Руку рвануло болью и Хаунд рыкнул, разом распрямив пальцы левой, напряг всю кисть, страстно желая ударить когтями назад и вверх.

К яйцам прижалось твердое и ощутимо холодное даже через штаны.

- Вот, показался… - Кот явно улыбался. – Вот, чего мне хотелось увидеть. Боец, гнида ты такая лохматая. Не дергайся, а то умирать придется болезненно и позорно. Втыкаешь?

Горло чуть отпустило. Хаунд выплюнул размочаленную папиросу и скосил глаза на руку. Ха, а так-то ничего. И гнильем не воняет, и выглядит… херово и жалко, но не особо смертельно. Никакой красноты, кроме воспаленной обрезанной плоти вокруг уже почти не заметных косточек. Отлично, йа.

- Втыкаю.

- Какой хороший, ты посмотри. Отпусти.

Палка убралась в сторону. Хаунд вдохнул, выдохнул, сел удобнее.

- Ты мне нравишься, Жучка.

- Я не Жучка.

- Да похрен. Захочу, станешь Рексом или Хутчем. Ясно?

- Да.

- Молодец.

Хаунд сцепил зубы, когда ему посыпали, как солью, чем-то вроде пенициллина. Прямо на обрубки. До белых светящихся кругов в глазах, до раскаленной боли, пробирающейся не то, что к плечу, а куда-то дальше.

- Какой терпеливый. – Кот довольно улыбался, даже чересчур. Был он, вообще. С утра очень уж бодрым, как аккумулятор новый поставили. – Так лучше. Срезать ничего не надо?

- Все хорошо. – ветеринар придирчиво осмотрел результат. – начинаю бинтовать.

Хаунд чуть расслабился. Это уже проще, терпеть нужно меньше.

- Я выставляю на бои до пяти бойцов. – сообщил Кот. – У меня осталось три после последних игр, ты попался вовремя. Справишься с коцаной рукой?

- Смотря с кем.

- Тоже верно. Не бзди, Волчок, туда обычно не выпускают серьезных мутантов. И больше трех человек на одного – тоже не выпускают. Будешь себя хорошо вести…

- Я уже понял. Поговорку про Вову знаешь?

- Про плохо пишущего? – Кот перестал улыбаться.

- В точку, угадал.

- Я дерзких обламываю.

- А я даже не сомневаюсь. Хрен с тобой, Барсик, повоюем.

Кот убрал ствол и притормозил ветеринара, почти полностью замотавшего руку до половины. Снял с пояса флягу и полил Хаунду на пальцы. Тому пришлось побагроветь и шипеть через зубы сразу, как запахло спиртом.

- Не выебывайся, Мухтар, пожалеешь. Ко мне следует обращаться – босс. Воткнул?

- Да.

- Вот и все. Пей лекарства и марш вьючится, шавка ссаная.

Хаунд не стал спорить. Не время.

Навьючили их знатно, ничего не скажешь. С непривычки согнуло даже его, под тяжестью длинного рюкзака, пусть и с перетяжкой по груди, но не особо удобного. Дорожных посохов «зверью» не полагалось, наемные хотя бы могли опереться на них.

- Построились. – Кот, нацепивший все нужное, поправил семьдесят четвертый, висевший на груди. – Ведущий – Костя, за ним, попарно, марш!

Парой у Хаунда оказалась Анна. И это начинало ему не нравится. С караванщиков станется закинуть подсадную утку для контроля. Но это проверить выйдет позже, не станут же они угнетать бабу тяжестью все время? Или станут? А Ерш этот вчерашний? Знают они его, натюрлих… Почему тогда Кот делает вид, что ничего не про кого не в курсе? Шайссе!

Караван шел по полусонному Кинелю к нужной платформе. Полусонному, но ни хрена не спящему.

Из большой цистерны, поданной на пути поодаль, разливали воду в ведра, канистры, большие бутыли и кожаные бурдюки. Самые прошаренные откатывали в сторону небольшие тележки на двух колесиках, остальные перли водицу на своем горбу.

Откуда-то шел густой запах свежего печева, сладкий и вкусный. Хаунд, заприметив конец очереди сбоку, сделал зарубку о пекарне.

Но куда гуще сейчас несло горячим маслом и выхлопами почти готовых к дороге двигателей тепловозов. Или тепловоза, все равно. Его дорога явно шла именно туда, к грузчикам, снующим взад-вперед у стальной угловатой гусеницы, выглянувшей из-за угла бывшего вокзала.

На караван, вполне объяснимо, обратил внимание часовой, стоявший на посту, выстроенном по остаткам бывшего пешеходного моста. Ствол уставился не менее внимательно, заставив нервничать почти всю цепочку. Не доверяют не своим в Кинеле. Кот старательно делал вид, что его такое любопытство не трогает.

- Стоять всем. – усатый, старший поста, поднял руку. – Вольные, вправо отошли.

- Что за хрень? – поинтересовался Кот, так мягко и ласково, что Хаунд в это спокойствие совсем не поверил.

- Проверка, - усатый хмуро посмотрел на караванщика, - по приказу администрации.

- Какая еще проверка? Я их купил.

- Молодец, - усатый ухмыльнулся, - пошлину, за приобретение живой рабочей силы, не забыл оплатить?

- Нет.

- И хорошо, стой смирно. – усатый подошел к рабам. – Ты чем занимаешься?

Подросток-близняшка испуганно покосился на него, на сестру, пожал плечами. Дах! Заработал леща и тут же ответил.

- Скотину пас, хозяйство. Мы с сестрой вместе все делали.

- Ясно. – усатый кивнул и пошел дальше, к грудастым девам. – Вы кто?

- Мм-м, э-э-э…

- Идиотки, ясно. – усатый покосился на торчащие в его сторону сиськи и продолжил странный опрос.

Охотник, охотник, шорник. Чернявый сказался рыбаком, светловолосая промолчала, а после полученной затрещины назвалась шлюхой. Хаунд, весело глядя в не выспавшиеся глаза, все уже поняв, назвался честно – сталкером. Не наврал ведь.

- Почти все бесполезные. – усатый хмыкнул и достал из подсумка пачку семёрки. – Шорника забираю.

- С хера ли?! – Кот, наконец, не выдержал и разозлился.

Результат Хаунд мог предсказать с завязанными глазами, по звуку развернувшихся к ним пулеметов со стороны состава. Ему-то все ясно стало почти сразу и вряд ли умник Кот не знал, из-за чего вся байда.

Город-крепость Кинель отбирал себе мастеровых на будущее. Будущее светило впереди невозможными усилиями, борьбой, войнушками и захватом территорий. И умелец-шорник, в Беду научившийся работать с конской упряжью, а. значит, и со всякими ремнями, экипировкой, рюкзаками и даже обувью, в кинельском хозяйстве пригодится. Понятно, на рынке думали только о магарыче в карман, сверх пошлин в казну Кинеля, прикрывая фильтрацию по профессиональному признаку. Потому проверяли еще раз, при погрузке на отправку, а мужик-шорник, надо полагать, о том знал.

- А ты типа в первый раз слышишь, что ли?

Да не в первый, само собой.

- Все, знающие ремесла, рабы изымаются и переходят в ведение администрации Кинеля с правом последующего выкупа, назначенного администрацией, либо могут заработать свободу в случае участия в боевых столкновениях. Знаешь, караванщик?

А Кот точно знал, потому дальше спорить не стал, чтобы не заводить усатого. Откупную пачку патронов взял и убрал освободившийся ошейник аккуратно и бережно. И что-то тут Хаунду не понравилось, что-то показалось, что Кот хитрит, замыливая глаза кинельским для чего-то. А вот для чего?

- Куда грузиться? – тем временем поинтересовался ведущий у усатого.

- На предпоследнюю грузись.

- Там же рядом жратвовозка.

Кот ощутимо разозлился.

- И чо? – усатый железнодорожник пожал плечами.

- Я за груз забашлял, человека отдал, мне и оставшимся теперь рисковать, что ли?

- Ну, не хочешь… - усатый пожал плечами. – Так пиздуй пешком, тебе же привычно. Сказано – предпоследняя, так занимай места. Желающих ехать много.

Это верно, Хаунд, радуясь серо-сизому рассвету, уже устал считать по головам всех спутников. Народ вдоль железки явно привык к хорошему, так и выстроился в очередь. А вот жратвовозка – это интересно.

- Заходим и рассаживаемся. – Кот зло кивнул на угловатую от бортов с бойницами длинную хреновину с откинутым мостиком. – Под ноги смотрим, не падаем, падлы.

Три вагона с чем-то важным, торчавшие закрытыми посередке, с двух сторон прикрывались бронированными, с башнями, жестко смотрящими по сторонам крупным калибром. Пыхтящий мазутом тягач, дрожавший бронеплитами, пыхтел за передней платформой, закрытой двумя колпаками, ощетинившимися пулеметами.

Хаунд, сжирая такую роскошь глазами, чуть не присвистнул. Серьезные люди в Кинеле, деловые и крутые, куда там Городу или даже части банд рейдеров. Тут самоделками, сляпанными сикось-накось, не пахло. Металл, даже если клепанный, смотрелся как должно – профессионально и смертоносно. С такими воевать, так себе дороже. Интересно, яволь.

Внутри двух открытых, защищенных только бортами и пятком стволов, железных лоханей сидеть выходило не особо удобно. Груз снять им не дали, Кот и остальные прошлись, проверяя каждого и каждую из каравана. Распихали, тесно прижав друг к другу, пару раз наподдав тяжелыми ботинками.

- Страшно. – Анна, все также бывшая рядом, заметно побелела. – Дай руку.

Хаунд покосился на нее, но руку протянул. Если она все же не крыса от Кота… смешно звучит… то надо сделать ее доверчивой. Помощь нужна будет любая. Тем более, если придется скоро рвать когти.

Рука оказалась сухой и горячей. Приятно горячей, ему понравилось.

- Чего боишься?

- Слышал про жратвовозку?

- Да.

- Если до нормы на нее не пригонят, говорят, отбирают рабов, если тех везут.

Хаунд покосился на крайнюю платформу, где густо рыдала какая-то девка, а еще троих, мужиков вроде как, уже закрепили в железе.

- И на хрена?

- Зверям.

О как, натюрлих? Хаунд посмотрел на железнодорожников с уважением. Надо же, какое грамотное решение. Тратить силы и дорогие боеприпасы на какой-то участок, где зверья много – глупо. А вот каких-то наказанных, судя по клеймам на щеках, ворам, само то. Было жалко девку, но в чужом монастыре устав свой. И всегда.

- Эй, караванный! – с жратвовозки на усевшихся смотрел суровый тип в бронике и каске. – Ты про плату головой в курсе же? У меня тут недобор.

Кот кивнул. И оглянулся на перрон. Вот оно как, йа…

Костя и еще один, Сипа вроде бы, тащили вчерашнего упрямца. Именно, что тащили, ногами он почти не передвигал. Да и дышал через раз, если судить по вздувавшемуся красному пузырю пересохшего рта.

А на шее у него блестел краешком ошейник. Прямо под сбритой, грубо, с порезами, бородой. Одет мужик оказался в какие-то обноски.

- Из зверья? – поинтересовался суровый, кивнув на него.

- Да. – Кот кивнул, честно глядя в глаза железнодорожнику.

- Ну вот, - шепнул Хаунд Анне, – А ты боялась.

Дорога ярости-2

Зуб гнал от рычащих сзади «волков». Громаду «медведя» он не заметил, может, отстала, хотя бы что-то хорошее.

«Ласточка» упорно отрывалась от рейдеров, заставила «китайца» остаться с носом. Того занесло, бросило в торговый павильон сбоку. Тот рассыпался кровлей, но устоял. Сейчас, удаляясь в зеркале, «волк» рычал и пытался выбраться наружу. А вот второй не отставал, держась почти рядом. Отбойник на носу отшвыривал летевший за Зубом хлам, двигатель ревел даже через воющую «девятку» и сбрасывать обороты никто не собирался.

Мехзавод почти закончился, впереди вырос, глядя на дорогу, холм бывшей «Моей». Высокая гостиница, когда-то встречавшая гостей города на самом въезде с Москвы, рухнула кусками, оставшись высящимся утесом. Дорогу перед ней перегораживала умершая сцепка, упершаяся носом тягача в гнутые, но вроде крепкие ребра ограждения. Зуб, выругавшись, успел свернуть к дорожке гостиницы.

«Ласточку» затрясло, пару раз сильно подкинуло, хрустнув днищем о кочки. Зуб выжимал возможное, понимая – вездеход сзади сейчас подберется, вот прямо сейчас…

Гулко стукнуло, скрежетнуло и его бросило вперед, приложив лбом о руль. «Ласточку» повело в сторону, влепив в перекосившуюся будку-игрушку на бывшей парковке. Гном-охранник, весь в красном колпаке и с виднеющейся бородой, улетел вверх и назад. Пластик треснул, брызнул крошевом, дождавшись собственной смерти. Разлетелся крупными неживыми снежинками, густо засыпав капот «девятки».

Сзади прилетело еще, но вскользь. Кенгурятник-отбойник «волка», торчащий литым бивнем, прошелся по боку, ощутимо вмяв металл. И помог.

Развернутая «ласточка», схватившись покрышками за ребристый кусок асфальта, фыркнула и стартанула прямо перед носом «волка». Очередь, пришедшая из гнезда на крыше вездехода, простучала попаданиями в стороне. Зуб, смахнув кровь, со лба текущую в глаза, переключился, газанул, отрываясь и понесся к косой полосе, ведущей на трассу через парковку.

Разлетелся стальной козырек над входом в гостиницу. Зуб оглянулся, понимая – кого увидит. Все верно, второй «волк» выкарабкался из строительного мусора и даже притормозил, чтобы прицелиться из винтовки, не иначе как на слона, закрепленной на сошках вместо пулемета. Он слышал про такие, но не видел раньше.

Хреновые дела.

Первый вездеход, фырча выхлопом, гнал за ним, летящим к повороту. Второй преследователь, наплевав на торчащий бордюр, прыгал по бывшему газону. Бывшие братья Зуба уверенно загоняли его вперед, к гибели. Вот такие вот дела.

Есть у него козырь? Есть…

Только бы успеть и, одновременно, обмануть их. Только бы вышло.

«Ласточка», юзом, прошла по грязи, целясь в поворот, уходивший к трассе снизу, под углом. Зуб подпустил «волка» ближе, надеясь на задний щиток, вроде бы выдержавший пару раз пулеметную очередь. Зазвенело так сильно, что свело зубы, взвизгнуло у уха, мягко чпокнув внутри пассажирского кресла. Пробили…

Ждать было нельзя. Не выйдет, так не выйдет.

Газанул, выиграв с три метра, не меньше, плавно поднялся на половину подъема и откинул крышку, закрывающую рычаг за ручником. В зеркале, вырастая на глазах, разгонялся «волк», закрывая своего собрата, маячащего стрелком в гнезде и длинным стволом винтовки. Зуб, щурясь от все текущей крови, оскалился, чувствуя солено-медное во рту. Хрен вам!

Рычаг поднялся легко, отдавшись внутри стального вибрирующего тела мягким толчком. Емкость, закрепленная за задним бампером, была узкой и небольшой. И полной выработанного масла, сейчас растекшегося прямо под колесами тяжелого и разогнавшегося к подъему «волка». Получи, фашист, гранату, от советского бойца!

«Ласточка» вылетела на трассу, разворачиваясь и рыча движком. За ней, завизжав металлом и уходя вбок, не доставая до асфальта, занесло и поволокло вниз «волка». Глухо и сильно грохнуло, когда в его бок, догнав и не успевая тормознуть, впечатался второй. Железо, ударившись в железо, застонало, лопаясь и умирая.

Стрелка за пулеметом бросило грудью на стальные лепестки гнезда, прикрывающие его от пуль. Сейчас металл оказался не другом-защитником, а врагом. Кровь, вылетевшую изо рта темными брызгами, заметил даже Зуб, глядя в зеркало на разбитые машины, все дальше съезжавшие по грязи.

Зуб улыбнулся, выдохнул, поморщился и решил остановиться, на перевязку, позже. «Ласточка», заработав ровнее, спокойно и быстро ела новый подъем. Справа, просев за прошедшие годы, выгорев и покрывшись лишаями мусора, листьев и плесени, нанесенных и выращенных ветром с дождям, но все также величественно, синела «Мега».

Он не поверил слуху. Даже сбросил обороты чтобы удостовериться. Остановился, приоткрыв дверь и наполовину вылез.

- Твою мать… - Зуб нашарил на поясе теплую шапку-маску, ведь иначе кровь не остановишь… сейчас. И нырнул внутрь, натягивая тугое кольцо из шерсти на голову, раскатав не полностью. Стоило торопиться.

Забор вокруг торгового центра, грязно-черный, покрытый густой порослью и наполовину закрытый снизу травой, загудел, лопнув напротив подземной парковки.

Вниз, выдирая пучки жухлой муравы с ковылем, покачивая многорогим черепом на носу, покатилась непонятная хрень на трех мостах, густо дымящая через выхлопухи, закрепленные за кабиной.

Зуб, прикидывая оставшийся подъем, приготовился к форсажу.

Хрень развернулась, показав капот полностью. Зуб охнул, не веря глазам:

- Ты же помер!..

Боров любил себя, бой с последующей бойней, жопастых девок помоложе, как трофеи после боев и свой сто тридцать первый Зилок. Его, правда, любил всего-то чуть меньше себя самого, проводя под ним, на нем и просто рядом почти все свободное время. Иногда освобождался, если где-то рядом появлялись возможности выпотрошить караван, снести пару голов, пограбить или незнакомая ему задастая юная красотка.

Полтора года назад Боров подсел на жевку. Жевку тащили откуда-то с юга области и она за несколько месяцев делала человека животным. Самым настоящим зверем, желающим от жизни всего ничего: жевки, спариться, пожрать и поспать. Боров убил двух Воронов ради патронов, чтобы толкнуть их на Металле и прикупить жевку у Карно. Когда Борова начали искать, то заодно нашли пропавший караван с Черниговки… вместе со следами его «медведя». Была ли в караване дрянь, сгубившая Борова, никто не знал. Сам патлатый дылда и его Зилок растворились в разрухе пригородов и растаявшем Рубеже.

Через полгода наемники из Курумоча приволокли к Чифу, тогдашнему главному Ворону, ссохшуюся голову с кудрявыми патлами и многорогий череп, выкрашенный в красно-черное. И про Борова больше никто не слышал. Вот до сих пор.

Зуб, следя за спидометром, покачал головой. Да не может же быть… наверное.

Черная жуткая хреновина, по недомыслию считающаяся старым советским грузовиком, выкатилась на трассу. Фыркнула выхлопами, начав разгон. Зуб, вскормленный бензином и спавший, как в колыбели, в половинке покрышки, матюгнулся.

Это Боров. Это он. Ренегат, сумасшедший садист и наркоман. Точно он.

Армейский старенький Зилок на бензиновом ходу, верно? Нужно ли бояться его, если под жопой пацанская девятка-зубило, переделанная самим Кулибиным? Только в одном единственном случае, а о нем Зуб и думать забыл. А вот случай отыскал его сам.

Съехавший из-за травяной жвачки Боров, убивавший без разбора караванщиков, собственных братьев-Воронов и остальных, был идиотом во многом. В отношении своего «медведя», сейчас не отстававшего от «ласточки», Боров оказался гением. Потому махина, черневшая сзади, догоняла. И свой шанс, по-детски испугавшись, Зуб упустил. Значит, погоня продолжается, а он, типа-крутой-перец, опять самый обычный обосравшийся малолетка, уносящий ноги, как заяц от борзых.

Дорога, пожиравшая литры топлива, секунды жизни и микроны нервов, бежала почти по прямой. Серая выщербленная полоса, готовая нести на себе ревущие автомобили все дальше и дальше. На развязке, километров через пять, поверни и можешь уйти в самую настоящую Москву. Прямо, как и планировал Зуб, упрешься у Исаклов в поворот на Казань, а дальше, не сворачивая, через триста с лихвом кэмэ начнется почти Урал – Башкирия.

Только ему-то надо просто решить вопрос с ревущим за спиной черным «медведем». Боров в нормальной жизни, до своей «смерти», был лют. А сейчас, живя одиночкой, вряд ли стал добряком и хотел догнать Зуба, чтобы поздороваться.

На дороге все просто. Нужна помощь или готов помочь – встань и покажи себя. Если гонишь на ревущем стальном здоровяке, то ты враг. Разбираться нужно потом, да и вряд ли стоит. Победил погоню – слей горючку, найди что-то нужное и гони дальше. Все просто.

Зуб гнал вперед, снова пытаясь разорвать дистанцию, найти возможность для единственного возможного варианта и спастись. Догони его Боров, все окажется ясным с самого начала: таран, скрежет, скрип, полет, удар… И все. Махина, ревущая позади, сметет «ласточку» мимоходом, почти не пострадав.

Так что, снова, в черт пойми какой раз за хренов день, Зуб убивал движок, подвеску и просто весь автомобиль, улетая по трассе от не желавшего отставать очередного ублюдка. Впереди, хорошо заметные со спуск, показались густо заросшие дома Новосемейкино. А основной бак оказался пуст на половину. И даже чуть больше.

«Ласточка», стирая покрышки, завиляла, выписывая кривые. Дорогу тут как бомбили, разодрав покрытие сантиметров на тридцать в глубину, оставив неровные шахматные дырки. Скатываться на обочину Зуб не рискнул, устойчивости, из-за дополнительных бака и уже ненужного обвеса, может не хватить.

Боров же, на своих трех вездеходных мостах, рискнул. И сейчас ревел справа, раскидывая в стороны асфальтную крошку, липкие комья грязи и пучки травы, вылезшей на трассу. И подбирался, незаметно и метр за метром, все ближе.

Впереди неожиданно посветлело. Зуб, прищурившись, увидел такое нужное и ожидаемое чудо: почти чистый кусок асфальта, ровный и тянущийся метров на сто. И еще одно, ближе и даже важнее.

Вырванное с корнем дерево, лежавшее на обочине и выбросившее на дорогу сырую землю, жирным блестящим языком занявшую две трети всей полосы. Вряд ли Боров не заметил тоже самое, стоило…

Сзади, рыкнув, загудело. Точно, Боров, он любил давать сигнал, нападая. Психическая атака, верно, так называл. Звук накатывал, сбивал с мыслей, не давая здраво думать. Да и хрен с ним, с мыслительным процессом. Действовать нужно!

Газ в пол, уход влево, чуть-чуть, чтобы пройтись вдоль огромной выщербины, тут же вернувшись на курс и влететь между двух ее сестер. Передачу вверх, притопить, отрываясь от треугольника закаленной стали, почти чиркающего по бамперу. Отыграть три метра, пять, почти десять из-за тормозящего «медведя», уходящего в сторону, из-за веса почти прижавшегося к краю дороги, выравнивающегося.

Дробовик разряжен, да и толку от него? Масло израсходовано. Закрепленный курсовой пулемет и лента в нем не помогут, Боров нос своего чудовища защитил конкретно. И? Все верно, остается надеяться на ящик с дырками, закрепленный с правого борта, удачу и скорость.

Землю, блестевшую от скопившейся влаги, Зуб прошел впритирку, едва не зацепив. Вылетел на долгожданную ровную трассу, глянул в зеркало. Боров, мастер своего дела, почти справился с заносом, куда бросил Зилок после ухода влево. Но почти тут не считается.

Правые колеса цапанули завал, врылись в жирный глинозем, почти развернув тяжелую машину. Случай помог отыграть еще времени и тратить его на бегство, решавшее только вопрос отрыва – не стоило.

«Ласточка», воя движком, летела вперед. Сколько ему нужно? Тридцать метров, не больше, потом заряды разлетятся в стороны и окажутся потрачены без толку. Ручник на себя, руль набок, скорость сбросить, не глушить, стартер залпа открыть и…

Боров и его «медведь» справились быстрее, чем ждал Зуб. Громада, прятавшая ребристую решетку, лобовое и колеса за хитро сваренными металлическими лепестками, уже целилась на свою цель. Черная громада с костяной многорогой блямбой поверх тарана-отвала неслась во всю мощь.

Зуб щелкнул электро-спуском.

Фыркнуло, выстрелив все заряды единым залпом. Дымящие хвосты протянулись к ревущему живому металлу, закрыли обзор. Зуб начал сдавать назад, готовясь выкрутить руль на разворот. Белые клубы разорвал черный тяжелый нос.

Боров вылетел из дыма полыхающей кометой. Горело все, куда добрался фосфор, снаружи и внутри. Зуб отвернул в сторону, пропуская рыже-косматое облако, возникшее на месте передней части «медведя». Проводил взглядом мелькнувшую корму, нырнувшую под обочину. Дождался, когда она задерется почти вертикально вверх. Подкатил ближе.

«Ласточку» не глушил. Закрыл дверь ключом и щелкнул язычком кодового замка. Перезарядил обрез-двустволку. Нацепил пояс с инструментами, подхватил две алюминиевые канистры, шланг с воронкой и побежал туда, где еще корчился Боров, сплавленный воедино со своей машиной. Его остановила странная капель. Зуб оглянулся и охнул.

Основной бак оказался пробитым и, на его глазах, сейчас слезился убегавшей горючкой. Твою-то мать!

Глава седьмая, отдающая прошлым и странным будущим

«В бою – не думай, просто живи им»

Песни Койота

Состав выкатывался из Кинеля. Неторопливо, гулко позванивая металлом своего тела. Хаунд глазел вокруг, похрустывая порошком, выданным Котом и запивая водой из фляги. Рюкзак забранного шорника распределили между всем «зверьем», примотав поклажу поверх уже имеющейся. Флягу Кот отдал Хаунду, а тот не отказался.

Разумности хозяевам крепости хватало. Основу безопасности составляли бывшие грузовые поезда. Из них, снятых с путей, сцепленных и распределенных по периметру огромного пространства, железнодорожники выстроили оборонительные форты и участки, закрытые стенами. Составленные по две, огромные емкости для угля с щебнем, нависали над заново возводимыми домиками и усадьбами со стороны Похвистнева. Где люди находили краску? Черт знает, но дома так и блестели недавно обновленными цветами. Красиво.

Люди на платформе, косясь в сторону караванщиков, переговаривались, сыпали нужной и дерьмовой информацией, что-то обсуждали и решали наперед. Хаунд, прижавшись спиной к металлу, слушал, впитывал и пытался разобраться. Казалось интересным.

- Пес…

Анна оказалась рядом.

- Ты не шлюха.

- Нет.

- Хорошо. – Хаунд посмотрел на ее руки, чуть нагнулся, рассматривая внимательнее.

Ясно. Усатый оказался идиотом. Не рассмотреть характерных мозолей, остающихся от постоянного использования карандаша или ручки, не задуматься – а чего они у проститутки делают, оказалось выше его интеллектуальных способностей.

Что может делать женщина, чуть за сорок, на Металле, прожив там пять лет и не опустившись, выглядя ухоженной и аккуратной, да имея такие мозоли?

- Проектировщик?

Анна кивнула.

Металл, за год все больше попавший под давление Карно, стал в городе одной из главных кузниц и мастерских. Если кому думалось, что грохочущие паровые монстры Карно, начавшие кататься все активнее, создавались на авось с глазком, тот дебил. Себя Хаунд к таким не относил.

Где высокий уровень механизмов, там инженеры. Где инженерные проекты, там те, кто их делает. Кульманы, логарифмические линейки, готовальни, в целом состоянии идущие по стоимости теряющих ценность автоматических пукалок.

- Пес, нам нужно свалить.

Хаунд, рассматривая бинты на руке, без следов потеков и не воняющие болезненностью, думал. Для «подсадной» Анна очень прямолинейна. Но говорить с ней о побеге, пока вокруг стволы железнодорожников и столько ушей в общей куче, йа.

- Почему ты ушла с Металла?

Анна не ответила, откинулась назад и закрыла глаза.

Ну, не хочешь, как хочешь.

- Рядом река. – Чернявый, притулившийся с другой стороны, улыбнулся. – Не очень далеко. И впереди тоже много воды. Плохой… болота, наверное.

- Думаешь?

- Знаю. – Ерш принюхался сильнее. – Грунтовые воды, бывшие пруды, ручьи. Все умерло, превратившись в камышовый ад. И в нем живут демоны.

- Ты прям, сука, Иоанн Златоуст.

- Чего?

Хаунд хмыкнул.

- В Библии же, Апокалипсис, красный дерьмодемон, блудница, всякие всадники.

- Это Иоанн Богослов, вообще-то.

- Да?

Ерш мотнул головой.

- Да и хрен с ним. Ты же понял. – Хаунд зевнул. – Я ничего не чую.

- Воду нужно не только нюхать. – Ерш поерзал. – Ее надо видеть.

Река дышала, окружая своей жизнью со всех сторон. Река, еще в сизо-блеклых клочьях расползающегося осеннего тумана, подкидывала лодку на неверной гладкости спины. Вода разлеталась перед острым, окованным сталью, носом Ершачьего корыта, попердывающего с кормы выбрасываемой водой и крадущегося к тому берегу.

Река пахла чем-то странным, совершенно чужим и незнакомым. Широкой бесконечной водой, бегущей по делам предательски незаметно. Сырыми камышами, вымахавшими кое-где у берега и у островков выше роста самого Морхольда. Тяжелой густотой заилившихся плесов, набегавшей с ветром, тихим и влажным. Невысыхающим песком косы, горбом выпирающей посреди черного мутного зеркала. Гниющими мелкими водорослями и травой-рогозой на подтапливаемых берегах.

Звуки тут разбегались в стороны странно громко и обманчиво неуловимо. Раскатившееся несколько раз утробное клокотание шло, казалось, чуть ли не из-под лодки. Но прислушайся, так поймешь – кралось оно, перекатываясь погремушкой из сухого гороха, с почти невидимых лесистых берегов позади. Плеск постоянно двигавшейся воды не настораживал, убаюкивал, пряча в себе опасность. Такую явственную, таящуюся под холодной непроницаемой толщей, прячущуюся за плотными остатками тумана, льнувшего к воде.

Жах!

- Твою… - Морхольд развернулся к звуку, щурясь от неверного лунного света. Успел разглядеть взвихрившийся бурун, оставшийся от сильного движения.

- Хвостом вдарила, - Ерш опасливо покосился вокруг, как-то странно наклонив голову, - охотится щас само то… смекаешь?

Лодка не пошла заметнее ходко, нет. Ерш остановил корытце, вслушиваясь и всматриваясь еще внимательнее. Плеск сразу стал сильнее, о борт ударило набежавшей водой, еще раз, рассыпалось обжигающе-холодными брызгами.

- Не стреляй. – шепнул Ерш. – Слышно.

И кивнул на берег вдалеке, едва подсвеченный луной, выползшей полностью.

Ерш нагнулся, выпрямился, взяв со дна две длинных жердины. Одну кинул Морхольду. Уже поймав, понял, что такое – самая настоящая острога, рыбацкая охотничья снасть. С такой тут, тут, на реке, давным-давно охотились, били добычу покрупнее кованым острым пером с крюком-загибом в сторону, типа багра. На хрена оно сейчас? А, понятно, останавливать больших рыбин.

Не стреляй, твою мать. А… Морхольд проследил за качнувшейся острогой Ерша, указавшей куда-то вправо. Вгляделся.

Вода разбегалась треугольником, следуя за чем-то, прячущимся под водой. Разбегалась быстро, как будто в атаку на них шла подводная лодка. Быстрая и живая, мать ее, подводная лодка.

Ерш пальцами показал – бить будет первым, Морхольд вторым. Бурун разгонялся все больше, то ли идя на таран, то ли собираясь выпрыгивать из воды. Лодочник, отведя руку с острогой назад, ждал.

Метнул оружие он неуловимо быстро, умело, беззвучно. Темный металл не бликанул лунным светом, глухо ударил о вязкой, войдя в воду стремительно и неотвратимо. Бурун сбился, начал пропадать… Морхольд добавил, выпустив древко уже почти падая в воду и вцепившись в накренившийся борт. Ударил, сумев разглядеть темное и блесткое, покрытое наростами, ракушками и нитями водорослей. Вытянутое рыло, сужающееся к концу, уходило в глубь, ко дну. Морхольд не дал. Как и всегда, впрочем, если кто покушался на его жизнь.

Острога не подвела, вошла всем металлом, до крюка, сразу за покатой скользкой головой. Огромный хвост, не имеющий ничего общего с обычным рыбьим, жахнул напоследок, пропадая в пене водоворота, оставшегося после хищника.

- Сука, может, хоть отвлечет. – Ерш сплюнул, шмыгнул перебитым кривоватым носом.

- Чего?

- Грю, уйдет на глубину, кровью приманит еще кого из крупных. Вернее, настоящих крупных.

- А это малек, что ли был, племянничек? И он живой, что ли?

Ерш пожал плечами.

- Щуренок, не дорос еще до щуки-то. Да и чего ему помирать, если ты позвоночник не задел, смекаешь?

Морхольд даже не нашел, что ответить.

- Ща… - Ерш полез колдовать в движок, тут же заработавший сильнее. Дрожь передалась лодке, толкнула ту вперед.

- И часто ты вот так туда-сюда и чтобы отбиваться? – поинтересовался Морхольд, недоверчиво косясь в сторону ушедшей рыбины.

И замолчал.

Бурунов было несколько. И все преследовали незадачливые «челюсти», почему-то уходившие по верху, еле виднеясь торчащим древком остроги.

- Постоянно. Мне-то привычно… - Ерш хмыкнул и поднял еще одну стальную тыкалку. – И Дед-Водяной со мной дружит, я ему подкидываю постоянно что-то.

- Что? Кому?!

Ерш пожал плечами и, покопавшись, достал из кармана бушлата пачку карт. Взял, да бросил за борт.

- Грят, дед азартный.

- Я хренею, - Морхольд вздохнул, - вы тут, смотрю, веселитесь как можете.

- Мы-то? - Ерш как-то нехорошо фыркнул, тряхнув длинным хвостом черных волос. – Мы тут пытаемся не просто выжить, а воду себе назад забрать, смекаешь?

- А то…

Глава восьмая, смердящая давней и свежей кровью

«Смерть часто прячется совершенно не там, где ее ждешь»

Песни Койота

- Воду надо видеть, - повторил Ёрш, - да…

- И что ты видишь?

- Пока, в основном, туман.

Тумана, впрямь, хватало. Он поднялся вместе с рассветом, незаметный за стенами Кинеля и такой явный тут. Сизые лохмы лениво колыхались прямо у железки, дальше сливаясь в единую непроглядную серость. Кое-где, чернея совсем осенними скелетами, торчали почему-то облетевшие деревья.

- Леса нет, - сказал Ерш, - вообще.

- Удивил. – Хаунд снова зевнул. – Тут, вообще-то, лесостепь.

- Это как?

- Ты дремучий. – Хаунд удивился. – Сам-то откуда, говоришь?

- С Глинки. Красной.

- Угу, ясно. Леса заканчиваются на том берегу Волги, мой юный друг. Тут лесостепь, то есть степь с редкими лесами.

- А… Один черт, видно же, деревья тут умерли. Камыша много, сейчас опять вынырнет, вон!

Камыша, действительно, оказалось более чем достаточно. Светлые длинные бустыли вырастали из тумана, лениво покачивая рыжими султанами. Леса не оказалось, да, вместо него торчали целые заросли этого дерьмища. И сейчас Хаунд был полностью согласен с Ершом: вода тут плохая, самая настоящая болотная, то ли ставшая такой, превратившись в топь, то ли даже бывшая такой раньше и просто разросшаяся.

- Мы идем до Георгиевки, - Ерш говорил с закрытыми глазами и почти лежа на боку. – Типа там конечный пост для торгашей и местных. К Кротовке уходят только солдаты и технари. Они там откуда-то горючку таскают и делают топливо. Отбивали даже станцию у каких-то крутых ребят с год назад. Теперь там все жестко и, если что не так, с ходу убивают, а потом разбираются – кто да куда.

- Костя, что там у нашего стада? – поинтересовался Кот, торчавший у противоположного борта. Ерш заткнулся и старательно засопел. Конспиратор херов, натюрлих.

Добраться к Хаунду и остальным простым делом не казалось. Народа на платформе набилось густо, сидели и дышали не то, что в затылки, прямо в носы друг другу. Ерш, умудрившийся сложиться всей своей худобой в букву «зю», явно обладал скрытым талантом запихивать невпихуемое даже в такую человеческую похлебку.

Караванщик продрался к ним, окинув рабов с наемными недовольным взглядом. Все вокруг не нравилось Константину, аж в глаза бросалось, и Хаунд решил даже подыграть этому недовольству. Нормально, пусть озлобится побольше, глядишь, на руку выйдет. И глянул в ответ так, как обычно смотрел людям, еще не подозревающим, что они покойники. Глуповато, натюрлих, но сдерживаться Хаунду уже успело надоесть.

- Да ты, как посмотрю, охреневший? – Костя вскипел разом, морща худое лицо с рыжеватой бородкой. – Чо, тварь, не терпится огрести?

«Тварь», сидевшая у стального борта, оскалилась, показав караванщику все имеющиеся в наборе зубы. Гладкие, чуть желтоватые, блестящие и острые. Так и звала подойти ближе и хряснуть в ухмылку.

- Ах ты ж сука! – Костя потянул с ремня короткую дубинку, намереваясь вломить нахальному мутанту. Деваться тому некуда, посадив невольников, Кот закрепил пары тонким и прочным тросиком, чтобы не думали дергаться по дороге. – Я тебе ща…

- Костя! – шикнул Кот. – Ты чего там?

- Да хера ль чего?! Эта падла мне тут…

- Угомонись и пошли башкой крутить по сторонам. Язевка близко уже.

Ерш, приоткрыв глаз, подмигнул Хаунду, доказывая правоту насчет воды. Ну, верно, язь-таки рыба. Хаунд жутко хотел подмигнуть караванщику, разозлив окончательно, но остановился, отвел глаза. Сейчас даже ему вдруг почуялся нехороший запах, растекающийся вокруг.

Ерш, дождавшись ухода Кости, чуть двинулся, оказавшись ближе. Его напарник, один из незаметных мужиков, косился на него с неудовольствием и явно хотел объясниться, но Хаунд не позволил. Наклонился, уткнув ногти здоровой руки в ребра:

- Землячок, ты отдохни. Не мешай нам общаться, будь добр.

Наверное, тон подействовал, мягкий и дружелюбный. Ну, или крепко проткнувшие одежонку с кожей, добравшись до мяса, кончики ногтей. Твердые, мать их, костяные и острые, йа. Мужик покраснел, побледнел и прикрыл глаза.

- Отвернись к соседям, - доверительно прошептал Хаунд, - и шапку надвинь на ухо, что к нам ближе. Молодчина.

Люди вокруг гомонили, все сильнее, бурлили переживаниями и явно ощутимым страхом.

- Что здесь творится? – Хаунд посмотрел на Ерша. – И ты с чего вдруг разбираешься?

- Меня в Кинеле две недели продать не могли. Кому, слушай, нужен речник и лодочник, да еще наглый мутант. Я два зуба потерял, это только те, что выбили за разговорчики в строю. Подумал, третьего будет жаль, расти им придется долго.

- Расти? – удивился Хаунд. Интересно, йа.

- Аномалия, ага. – Ерш усмехнулся. – Как у акулы, растут пока вроде. Правда, слышишь, чего, мне особо твердое жрать и нельзя. Чуть не так куснешь, раз, прощай зубка.

- Да и ладно. – Хаунд зевнул. – А больше у тебя ничего не отрастает, в случае чего?

- Ну… - Ерш показал левую руку, красовавшуюся пеньком вместо безымянного. – Не-а. Половину отгрызли на рыбалке, остаток пришлось стамеской рубить моему старпому.

- Ясно. Давай, ври дальше.

Анне, совершенно случайно закрывшей их сбоку, Хаунд не удивился. Картинка вырисовывалась все яснее, а наличие товарищей, пусть и преследующих свои цели, стало только на руку.

- С Георгиевки до Кинеля состав ходит два раза в неделю. В пятницу забирает всех собравшихся на рынок и как сейчас, в понедельник утром, катит назад. Остальные дни заняты только доставкой цистерн с Кротовки. Вся хрень-то, слышишь, в деревне Тургеневка. Железнодорожники на нее сил тратить не хотят, а просто так там не проедешь. Схарчат за милу душу и все.

- Кто? – Анна недоверчиво покосилась на Ерша.

- Мэргов все видели?

Хаунд кивнул, Анна тоже.

- Думаю, слышите, тут чего-то такое же. Только круче, потому как скученнее. А кинельские-то, вроде такие умные, на самом деле дурни те еще.

- Из-за чего?

- Топь. – Ерш пожал плечами. – У нас есть места, где река мелкая, растекается протоками… Там если камыш заводится, летом не пройдешь, все в нем и в дряни всякой. Трава мрет, деревья, камыш всю воду высасывает. И тут такое же, даже хуже. Волга все равно разливается, да и холодная, потому камыш только на мелководье, на большую воду не заходит. А тут? Даже если речки есть, так их перепрыгнуть можно… И топь эта растет, зуб даю.

Хаунд, кивнув, все понял. Покосился на платформу, где перед выездом закрепили намертво несколько человек, включая вчерашнего бурагоза, чудом выжившего ночью и скоро наверняка сдохнущего. И лучше бы ему умереть, мучаясь, в Кинеле, чем так.

- Жратвовозка, потому как откупаются, верно?

Он смотрел в лицо Ерша. Тот моргнул, соглашаясь.

- Суки… - Анна выдохнула, побледнела. – Это же люди, все-таки, даже если провинились… М-да…

- А то у вас на Металле никак не развлекаются, - оскалился Хаунд, - все положительные и конструктивные, если вдруг кто накосячит, так собираются и журят, надо подумать.

Женщина дернула краешком рта, хотела ответить, но не стала. И верно, натюрлих. Когда крыложоров в Самаре водилось больше, любимым наказанием на Металле была такая же точно хрень, только называлась кормушкой.

Заводили провинившегося на самую верхотуру пятиэтажной сталинки напротив мертвого Дворца культуры металлургов, что на районной площади. Там, сваренная еще во времена оные, красовалась круглая стальная хреновина, когда-то облепленная металлом на манер то ли глобуса, то ли просто Земли, побежденной гением советской космонавтики. Железные листы давно пропали, а ржавые ребра могли простоять до второго апокалипсиса.

Ну, вот заводили, пусть и не каждую провинившуюся личность, на эту верхотуру, оставляли заточенный кусок арматуры и закрывали толстый люк. А, да… напоследок выпускали ракету-сигналку. Тут-то и начиналась потеха, когда со всей округи слетались крыложоры, от мала до велика и начинали добираться до сладкого мясца, мечущегося под когтями и клювами.

Так что жратвовозка Кинеля всего лишь казалась версией необходимого зла. Какая разница в смерти для судей, если разбираться? Провинился так, что не будет тебе исправительных работ, каторги до конца жизни или чего еще, так все равно послужи обществу. Чего на тебя переводить веревку, пулю или даже человеко-часы кинельского специалиста по добыванию информации экстремальными способами, палача, то есть?

Вот ты, вот состав, помогающий анклаву выстраивать будущее, вот проблема разрастающегося болота с его голодными жителями. Так извольте помочь будущему человечества в качестве первого, второго, компота и даже дежистива. Страшно? А когда ты, человече, скот из общественного стада угонял, не думал о последствиях? То-то же.

Жесткости и жестокости вокруг хватало. Мир чуть поменялся, стал чище и шире? Стал. Только мир этот, такой желанный и так зовущий вернуть его назад, просто не дастся. Никаких балабольств, поблажек и, уж тем более, демократии, йа. Хаунд, не человек, понимал это куда яснее большинства известных ему людей.

В Беду выживали только сильные, гнули слабых. Забирать мир назад нужно еще суровее, никак без такого. Людям дай волю, они себе кусок свой огородят, а там и все равно до остального. А мир назад можно отвоевать только вместе, когда все думают одинаково, когда боль привычна, лишения как приправа к самой жизни, а люди… а что люди? Дрова для костра, выжигающего заразу. Йа, так и есть.

Потому и жратвовозка. Гнилое из здорового тела Кинеля, помогающее здоровому расти и становиться сильнее.

Пусть и страшно. Пусть и попахивает чем-то темным и кажущимся забытым.

- Скоро. – Ерш шелохнулся, сел ровнее, закрутил головой. – Прямо вот-вот. Черт…

- Чего?

- Это даже не болото или топь. Это, слышишь, куда хуже. Чем драться, если что?

Хаунд втянул носом утреннюю сырость. Он тоже понял яснее ожидаемое.

- Руками. Зубами. – Хаунд оскалился, чувствуя закипающее ожидание боя.

Воздух приближающегося куска земли, ставшего насквозь полужидким и жутким, пах мерзко. Сотнями и тысячами умерших организмов, разумных, полу-разумных и тупо животных. Туман растаскивало, раскидывало и превращало плотное сизое полотно в тающие прорехи и исчезающие белые нити. Торчавший отовсюду камыш тянулся почти с березки высотой, белел толстыми наростами, больше похожий на лес из костей.

И, вместе с раскрывающейся пропавшей землей, убежала тишина.

Трясина, тянувшаяся вокруг на километры, жила неумолкающей жизнью, накатывающей все сильнее. Хлюпающей, чавкающей, липнущей, стонущей, переливающейся стекающими каплями и ручейками, дышащей своей глубиной, перекатывающейся вслед умирающим внизу грунтовым водам.

Черно-бурая жижа, выпирающая наружу через плотную плетенку желто-серой низкой травы, сквозь тонко-частые волосы-нервы разрастающегося рыже-зеленого мха и льдисто-белые корни камыша, пахла не только сыростью. Она смердела разложением всех, сгинувших тут за двадцать лет, от крохотных полевок до завязнувших громадин-лосей, сотнями не вернувшихся домой людей, настоящих и изменившихся, утянутых под плотный ковер ряски мертвыми, едва живыми и кричащими от ужаса, будучи пожираемыми на ходу.

Цистерны пролившейся крови, ушедшей в липкую глубину и растворившиеся в редких чистых протоках, не растворились бесследно. Запах ее, проливаемой с самой Войны, висел повсюду, сплетаясь в гниль, прель и разложение.

Булькало, лопаясь неподалеку чем-то жирным и тягучим. Клокотало, рассыпаясь в конце горловым клекотом. Свистело, перекликаясь над тонкой нитью человеческого мира. Железка, идущая по едва заметно насыпи, была здесь ощутимо чужой, пришедшей в иной мир. Размазанный, серо-буро-зеленый, пахнущий ненормально, звучащий дикостью и жутью.

- Тихо, тихо, дочка! – зашептала, разорвав тишину, женщина.

Тишина, раскинувшая плотную паутину на самой платформе, лопнула от ее слов.

- Мама, – девчонка, большенькая, лет семи, показала в сторону, - что это?

Хаунд, увидевший раньше, невольно оскалился. Не должно здесь такого быть.

Зеленая ряска, покрывающая водяной язык, тянущийся к насыпи, лопнула, пропуская гладко катящуюся спину. Катящуюся и катящуюся, пока не мелькнул кончик хвоста. Голова поднялась уже в оставшейся осоке, вытянутая, украшенная выпуклым желтоватым узором за глазами.

- Уж, блядь. – Ерш икнул. – Пес, слышишь, я такого даже у нас не видел.

- Головы берегите, идиоты! – тихо сказал пулеметчик, прячущийся за подвижным ростовым щитком, прикрывающим даже сзади и сверху решеткой. – И не пиздеть!

Туман разлетелся почти полностью, осев метрах в десяти от постукивающего и медленно ползущего состава. Плескалось кое-где понизу, иногда сильнее, иногда хлюпко чавкая. И, да, Хаунд согласился с Ершом: вот тут Кинель сглупил. Дальше станет хуже, дальше просто так не осушишь, не отведешь в сторону. А проложить новый кусок магистрали – пока точно не смогут.

На платформе, ощущаясь почти физически, растекался страх. Кто-то шептал, повторяясь и повторяясь, просил Божьей помощи. Кому-то стало почти плохо, до судорог и припадка, сдерживаемого соседями. Щелчков предохранителей и взведенных курков уже не слышалось, все было сделано раньше. Люди готовились воевать с природой, спасая свои жизни.

На жратвовозке, пробившись даже через плотный кляп, выла та самая молоденькая баба. Выла высоко, яростно и уж точно обещая всем, находившимся перед ней, не что-то хорошее. Пробирало знатно, столько боли и ненависти слышалось в перекатывающихся звуках.

- Минута до точки! – командир железнодорожников, стоявший у дальнего конца, рядом с броневагоном, поправил ремни надетого ранца из двух баллонов. – Готовимся.

- Это чего? – удивился Ерш, глядя на странную хреновину в руках бойца.

На конце приспособления подрагивал огонек.

- Огнемет это, - Хаунд, втягивая воздух, ждал, когда начнется, - серьезные тут дела.

Платформа, ощетинившись торчащими стволами, закатывалась все дальше в глубь камышово-чавкающего царства. Опасность начиналась именно тут, подступающая близко, до трущихся о сталь рыжих хвостов-султанов. Отцеплять жратвовозку никто не спешил, видно, самая точка еще не появилась.

- Товсь!

Йа… мимо не проедешь, Хаунд чуть не зарычал. Звериная часть его самого рвалась наружу, заставляла вставать дыбом волосы, стягивала судорогой пальцы, складывала ладони атакующей лапой, выпустившей когти.

Однажды топь не пропустила здесь целый поезд. Пусть небольшой, из локомотива, вагона и двух открытых платформ. Они так и остались под откосом, уйдя наполовину в черно-непроглядную грязь, затянутую ядовитой зеленью. Из кабины, ставшей могилой машинистов, скалился вечной ухмылкой череп.

- Хера себе… - протянул Ерш.

Локомотив, торчавший из болота умершим динозавром, скрежетнул, проседая. Черная тварь, переливающаяся по лапищам и груди сложным узором, встряхнулась, забравшись на его спину. Расправила длинные складки, идущие от покатого лба, задрожала ими, уставив локаторами на живых людей. Растянула жабью пасть, заквохтав и перекатывая зобом дробь звуков, издевательски похожую на смех. Черные буркалы, ворочавшиеся независимо друг от друга, следили за составом.

- То-о-овсь!

Девка на жратвовозке взвыла на пределе сил.

Топь пошла вскипающими пузырями, лопающимися лобастыми головами и горбами за ними.

Камыш засвистел, зашкворчал, пошел рябью от страшной жизни, закипевшей в нем.

Ствол огнемета, на глазах паря нагревающимся воздухом, выпустил первый плевок.

Лязгнул замок сцепки, отпуская пока катившуюся платформу со смертниками.

Тварь на локомотиве, раскатисто заухав, переминалась с лапы на лапу, клокотала призывом.

- Не стрелять!

Сталь под ногами задрожала, потихоньку увеличивая скорость. Орудия в башнях, позванивая поворотными механизмами, крутились, ворочая стволами. Жратвовозка, постукивая катками, еще катилась вслед уходящему составу. Девка, замолчав, смотрела вслед убегавшим плачущими зелеными глазищами.

Черная жирная мразь, провожающая уходящую добычу глазами, растянула пасть. Затрубила, тяжело и далеко, зазывая на обед. Анна, смотрящая только перед собой, молилась. Стволы не опускались, следя за чуть отступившим камышом.

Вопль, прилетевший сзади, от густо облепленной халабуды на колесах, перекатывающейся от налипших скользких тел, хлестнул по всем. Даже Кот, совершенно невозмутимый внешне, побледнел.

Хаунд, рыкнув, сел. Посмотрел на собственные трясущиеся руки и сплюнул. Вот ведь шайссе, йа.

Глава девятая, отдающая жестокостью и крепко сколоченной чужой удачей

«Не вой с волками по-волчьи, а ищи ружье»

Песни Койота

- Выгружаемся, хлам человеческий! – подбадривал Кот, стоя на перроне. – Живее!

Хлам выгружался, торопясь выбраться с платформы. Оставленная позади жертва смердела пролитой кровью за десяток километров от нее. Вопли умиравших и хруст с чавканьем, сопровождавшие их смерти, доносились до всех. Почти.

- Проверяем груз. Костя, ты старший, я за новостями. – Кот зашагал к одноэтажному укрепленному зданию.

Костя и остальные отогнали караван к спуску на противоположную сторону. Хаунд, рассмотрев вдали полоску дороги, удивился. Не в обычаях караванщиков такого типа шастать вдоль сохранившихся транспортных артерий, там грабят и жрут куда чаще и охотнее.

Георгиевка стояла тут давненько. Как минимум, если верить надписи под кровлей станции, с тридцать седьмого года. Деревня, надо полагать, была именно старше здания. Плоская и вытянутая, с торчащими остатками то ли элеватора, то ли чего-то похожего дальше по железке, за сохранившимися стенами из плит. Серая проваленная громада какого-то деревянного амбара, стоявшего не иначе как со времен Союза. Одиночно торчавшие дома, ближе к серому повороту асфальта становящимися чуть гуще.

- Деревня… - констатировала Анна. – Как есть деревня.

- Хрена лысого, - проворчал Хаунд, - вон храм. Село, значит.

Йа, остатки былого величия религии еще блестели даже в мрачной хмари собиравшегося обложного дождя. Топать куда-то, меся местную грязюку не хотелось. Но варианта вырваться Хаунд не видел. Здесь уж точно, солдатня, сурово глядящая на их кучку в ошейниках и без, держала стволы наготове.

Гарнизон тут имелся вполне приличный. Из-за серо-красной стены, собранной из вагонов, железобетона и кирпичей, несло военным порядком и нехилым подразделением. Почему так? Ну, Хаунд размышлял логически, успевая втягивать воздух, анализировать, разложив на микроны и просто наблюдая. Интеллект с логикой штука такая.

Явственно тянуло баней. День не банный, понедельник, а раз так, то топят не сменившимся вчерашним караульным, а пришедшему откуда-то дозору или разведке. В небольшом гарнизоне обошлись бы тремя-пятью человечками в маскхалатах, сделали бы «индейскую» мыльню из раскаленных камней, чума из плотной ткани и ведер с водой, поливать на раскаленные голыши и париться. А тут, если соединить с лошадками, сейчас бережно отмываемыми, если судить по густому запаху конского пота, как раз конный дозор, голов в десять-пятнадцать получается.

Раз так, то гарнизон немалый, до шестидесяти человек, и это только бойцов. Все верно, тут почти крайний рубеж обороны самого анклава Кинеля. Толстые подкопченные стволы огнеметов и кожухи трех поделок под калибр КПВТ только подтверждали мысли. Гарнизон уже поел, густой запах кулеша, из разваренного пшена, с картошкой, поджаренным салом и луком дотягивался к выгрузившимся донельзя пленительно.

Хаунд оскалился, выслушав жалобу пустого с вечера желудка. Ничего, заодно вес сбросит. Но пожрать стоит и побыстрее, особенно, если ты выздоравливающий после ампутации, да еще и задумывающий побег. Пес, по привычке к действию, уже прикидывал маршрут движения даже сейчас. Тем более оглядываться и рассматривать все вокруг – никто не запрещал.

На горизонте виднелись вполне себе высокие лохматые холмы. Почему-то думалось, что топать им придется именно мимо них.

- Ты и ты! – Костя ткнул грудастых девиц. – Вон там готовить жрать. Вольные, пять штук, с Сипой, вон на ту сторону, собирать хворост. Остальные – проверить груз, поправить ремни, поклажу, отобрать троих и собрать фляги для воды, передать им. Большой, ты с ними к водокачке. Выполнять!

Порядок у караванщиков имелся, не поспорить. Хаунд, оказавшись среди отправленных за водой, косился на Большого, державшегося в стороне и не опускавшего «вепря». Правильный выбор, на таком расстоянии картечь посечет любого, даже ему не даст добраться до горла здоровяка. Ничего, не всегда все сложится правильно, наступит и на его улице праздник, натюрлих. Тем более, что Георгиевка, казавшаяся сперва дохлой деревней, впечатляла.

В селе ощущалась уверенная жизнь. Натурально, уверенная в себе и дальнейшем. Водонапорка, недавно восстановленная, почти блестела свежей краской и даже отчищенным, метра на три от земли, кирпичом.

К асфальту тянулась ровная дорога, замощенная кусками камня, керамзитовых блоков, силикатных кирпичей, бетонных плит и прочего твердого, явно усаженного в землю на какой-то раствор. Все лучше, чем месить грязь, ожидавшуюся уже скоро. Если не прямо вот-вот.

Поля, да сады с огородами вокруг села удобряли, самым, мать его, настоящим навозом. Осень, урожай давно собрали, а раскиданными еще по весне говнами – так и несет. Скотины держат немало, нос не подводил, несло животинами отовсюду, и крупными, типа коров, и мелкими, барашками с козами. Про птицу говорить не приходилось, теплую вонь курятника ни с чем не спутаешь, нюхни хоть один раз за всю жизнь, йа.

Укреплений виднелось два. Собственно, начинавшееся за зданием станции и еще одно подальше, как раз у дороги. Возле того село уже не казалось разбросанным, стягиваясь ремонтированными и даже недавно поставленными новыми срубами. Оттуда тянуло хлебом.

- Эй, лохматый, ты чего застыл? – прогудел Большой, совершенно оправдывая прозвище даже в голосе.

- Думаю, как сбежать.

- А, это правильно. Ты думай, мне надо потренироваться в стрельбе.

- Сразу предупрежу, если что, - доверительно намекнул Хаунд, - а отсюда пешком вдоль железки пойдем, или как?

- Разговорчивый, да? – Большой усмехнулся. Одними глазами через дырки балаклавы. Маску он почему-то снимать не спешил. И очень интересно пах. Не то что-то было с его потом, йа… Люди так не воняют.

- А ты не любишь поговорить? – Хаунд усмехнулся, поменял флягу, протянув пустую мальчонке-близняшке. – Знаешь, что отличает людей от зверей и нелюдей?

Большой прищурился, чуть наклонив голову. А, зацепило?

- Умение мыслить и высказывать обдуманное. Согласен?

Караванщик кивнул. Зло так кивнул, не отводя глаз от Пса. Хорошо, есть за что зацепить и вывести из себя. Пригодится, в любом случае.

- Заканчивайте живее! – Здоровяк пнул мальчишку.

Эк, проняло-то. Значит, майн фрёйнд, ни хрена ты не человек, а такой же, как сам Хаунд, мутант. Дас гут, натюрлих.

Цепляться к нему прямо сейчас больше не стоило. Стоило еще оглядеться и попытаться понять – что ждет впереди, до конца дня, как минимум. Хорошего, понятно, не выпадет, но вот плохое стоило свести к минимуму.

Дождь ворочался на горизонте серо-черным студнем, лениво, но неотвратимо, ползущим к ним. Сыростью в воздухе несло ощутимо, Хаунд ставил часа на два, не больше, если учитывать скорый южный ветер, накатывающий со спины, но пока достаточно слабый. Раз так, то надо просчитать все варианты и быть готовым к чему угодно.

В наплывающий вдалеке полосе туч просвета не наблюдалось. Что-то подсказывало – лить станет сильно, знай держись, чтобы не снесло.

- На место! – рявкнул караванщик, явно заведшийся и ищущий повода.

Хаунд подхватил забранный у сестры-близняшки пояс, повесил половину фляг и двинулся назад. Сказано – назад, яволь, мой генерал, они идет. Что-то подсказывало – сцепиться им все же придется. Славная выйдет драка, кто-то помрет, как пить дать.

По дороге, глядя на перевернутый котел и сжавшихся комками баб, стало ясно – пожрать точно не светит.

Кот оказался явно недовольным. Видно, не сложилось что-то из задуманного. Может, рассчитывал еще проехать все же по железке, может, какой-то транспорт должен был отвезти по трассе. Хрен его, в принципе знает, но караванщик, полтора суток спокойный, сейчас переживал и погружался в меланхолию. Вкупе с мизантропией.

Нелюбовь к людям, помешавшим планам, Кот выражал в раздаваемых своей собственности пинках, затрещинах и лещах. Сильно не бил, явно не собираясь собственноручно прибавить проблем к пешему походу, наваляв слишком сильно. Но пока Хаунд возвращался с водопоя, успел услышать несколько сдавленных охов, звонкие затрещины, шипение через зубы и прочие неприятные звуки. Шерсть на загривке, то есть, конечно, короткие волосы на шее, встали дыбом. Было с чего, Кот совершенно не смущался, показывать свою власть… хотя бы над кем-то.

Анна приукрасилась серьезным синячищем на левом глазу. Кроподтек, налившийся изнутри до черноты, закрыл его почти полностью. Ерш, видно с дуру заступившийся, плевался кровью и ковырялся во рту. Под ногами, в красной слюне, белели зубы.

- О-о-о, вот и мое любимое приобретение! – Кот обрадовался появлению новых лиц. – Чего так долго ходим? Ко мне!

Хаунд начал считать до пяти. Хотя стоило и до десяти. Краснота наваливалась все сильнее, стискивая виски, разбегалась яростью по жилам, заставляла дрожать ноздрями.

- Что-то хочешь сказать? – поинтересовался Кот, похлопывая по ноге откуда-то появившейся кожаной плетью. – Потявкать не желается, Мухтар?

Хаунд мотнул головой, стараясь следить за рукой караванщика и, одновременно, Большим, оказавшимся сбоку и не опустившим ствол.

- Надо же, самый языкастый из стада не может гавкнуть в ответ… - Кот не просто злился, нет. Дело оказалось хуже, если судить по дергающемуся лицу.

У мужика с головой не в порядке, вот оно чего. Странно, такие, обычно, долго не живут. Особенно с такой-то работой. Ладно там, срываться где живешь постоянно, попривыкли, скрутят, запрут, пока в себя приходит. А тут-то, на большой Дороге, где чаще всего людей встречаешь нечасто и половина, если не больше, незнакомые? Чего же в нем, паскуднике, есть такое, что жив до сих пор, натюрлих?

- Я к тебе обращаюсь, обезьяна! – Кот упорно заводил сам себя, краснея-бледнея и дергая даже уголком рта, не только левым веком. – Молчишь, гнида?

Удара стоило ждать. Сильного удара, такого, что легко глаз выбьет к чертовой матери, если попадет. Скоро, прямо сейчас.

Хаунд, сцепив зубы, старался считать дальше, старался удержаться. Нельзя помирать глупо, нихт! Не здесь и не сейчас. Сложно терпеть брызжущую в лицо слюну и слова, за которые следует выдрать нахер язык? Начисто, вцепившись именно пальцами, забравшись в глотку, ухватив его, скользкий и дрожащий, йа-йа, сложно?

Очень.

Он успел закрыть глаза, сумел, сцепив кулаки и рыкнув, врасти в землю. Лицо как развалили пополам шашкой, боль пронзила раскаленной спицей от макушки до задницы, растекшись по ногам и не собираясь успокаиваться. Кожа развалилась, сочно плюнув кровью, побежавшей в бороду, горячо и густо.

Держаться. Стоять. Терпеть.

- Трус поганый! – Кот плюнул, попал, добавив к крови липкого и воняющего. – Харчка и стоишь, бздун волосатый. Сортиры чистить станешь, как придем.

Станет, станет… Хаунд приоткрыл левый глаз, взглянул на него. И тут же зажмурился, от глаза в череп ударила молния боли. Скрежетнул клыками друг о друга.

- О, никак снова храбрость проснулась? – караванщик смотрел на Пса как на дерьмо. – Ляпнешь чего, сраный ты йети?

- Хорош, Кот. – Костя, точно привыкший к перепадам настроения старшего, уже поднимал народ, проверял груз и экипировку. – Идти пора. Не вышло с дрезиной?

- Да мудаки! – Кот фыркнул, моментально становясь самим собой. – Конченые полупокеры, пиздуны, блядь. Ты ж, говорю, Ермак, обещал помочь и хули?

- Хули-гули, - Костя задрал лицо Анны вверх, достал самый настоящий канцелярский нож, совершенно без ржавчины. – Залупу нам на воротник, понял. Не дергайся, кобыла, ровно стой. На, бинт держи, помни мою доброту.

Женщина дико косилась на нож, с щелчком выпустивший лезвие.

- Сипа, прокали.

Хаунд, потрогав лицо, посмотрел на ладонь. Красная, блестит кровью, уже начавшей останавливаться. Йети? Да и хер с тобой, Барсик, поливай помоями, зато на йети такая-то хрень зарастет быстро. Останется шрам на всю рожу? Останется, натюрлих. Ничего, он Коту потом все лицо снимет, не порвав лишнего миллиметра кожи и заживо.

Рюкзак лег на плечи уже удобно. Хаунд, закинувшись горьким порошком, глотнул воды, глядя на хирургическое вмешательство в гематому Анны. Так-то, само собой, верно, глаз заплыл почти полностью, впереди Дорога, куда деваться?

- Дернешься, шамотра, я тебе кусок носа отрежу. – предупредил Костя. – Можешь бинт прикусить.

Женщина, последовав совету, запыхтела. Скрипнула зубами и глухо взвыла, когда прокаленная сталь вскрыла синяк, выпуская кровь, застонала, когда пальцы караванщика надавили на чавкающую опухоль с нескольких сторон. Но держалась Анна хорошо, не дергалась и не пыталась свалиться в обморок.

Лучше оказалось другое. Она точно не подсадная и все параноидальные мысли Хаунда мимо кассы. Своей бы такого даже больной на голову Кот не придумал.

- Хайло промойте лохматому. И замотайте. – Кот кивнул на Хаунда Ершу. – Тебе-то теперь зубы не жмут, падла?

Ерш не ответил, занялся делом. Ему выделили чистой ветоши, сейчас превращавшей голову Хаунда в шар.

- Красавец, чего уж. – Кот, успокоившись, довольно скалился в ухмылке. – Мумия прям, блядь.

Мумия так мумия, хрен с тобой, золотая рыбка. Плакать будешь, натюрлих.

- Строимся и выходим. Дождь на носу.

Кот встал сбоку от каравана, выраставшего на глазах, похлопывал по сапогу плетью. Такие же появились у остальных караванщиков. Вольные косились на них со страхом, явно понимая – пройдется и по ним.

- Выводи, Костя!

Тот кивнул, оказавшись в начале колонны.

- За мной, по два, шагом… марш!

- И не топаем ни хрена, бараны!

Хаунд, выслушав последнее вскукарекивание Сипы, чуть не сплюнул. Идиот он, что ли? Если люди идут в колонну по два, да в шаг друг другу, в любом случае слышно станет. Или это они сейчас заранее тренируют перед тем, как убраться из относительно безопасного села?

Перед глазами маячила спина одной из грудастых девок, второй утыкался в груз носом Ерш. Анну погнали за Хаундом, прицепив к одному из одинаковых мужиков. Так и пошли, начав месить грязь уже на выходе. Почему?

Местные караванщиков за что-то не любили. Под ноги так и летели со всех сторон, расплескиваясь и воняя, помои и содержимое поганых ведер, пользуемых деревенскими по ночам, чтобы не ходить в сортиры. Так что грязь им выпала та еще, воняющая всем подряд, склизкая и мерзкая.

Кот, идя в стороне, только скалился и толкал плечом сельский молодняк, вспыхивающий, но в драку не лезущий. Мужики, хозяева разносортных домов по обеим сторонам улицы, выгибающейся к остаткам трассы, только поплевывали у заборов, больше напоминающих укрепления. Крепкие, не жирные, а именно крепкие, полноценно питающиеся дядьки с оружием в руках. Они его даже не прятали, держа рядом, как продолжение самих себя.

Странно, йа. Там, в Городе, это никогда не бросалось глаза. Возможно, из-за серости каменных мешков, вобравших в себя тысячи человеческих жизней, ведущих войну двадцать лет. Там обрез обнимали крепче девушки, а садясь есть в столовой, ствол клали на колени, чтобы палец легко лег на спуск.

Здесь оружие казалось другим. И не обязательно огнестрельным, хотя его хватало. Здесь предпочитали старые-добрые двустволки. Патронташи крепились к толстым кожаным поясам узорчато вырезанными карманами. Да и сами пояса бросались в глаза, сделанные точно одним мастером: широкие, плотные, ножом не сразу пробьешь, с фигурным металлом пряжек. Нож, топор, все подогнано по хозяину, висит не мешая.

Хаунд глазел по сторонам, переваривая увиденное. Иногда нужно оказаться вне своей земли, чтобы понять других. Выживать в Самаре, окруженной Рубежом, казалось кому-то страшным? Да не страшнее, чем здесь, на приволье, таившем в себе не меньше зла и опасности.

Эти, выжившие после Войны и забравшие себе свою землю назад, ребятки тертые. На таких управу найти – круче вареных яиц нужно стать. И то, кабы зубы не обломать. И, йа, Хаунд вполне их понимал, рассматривая и запоминая. На потом.

Караван выбрался на дорогу. Мышино-грязная неровная полоса разбегалась в обе стороны, желтея выцветшей травой, прорвавшейся наружу, бугрясь разломами и наросшими грязевыми кучами вперемежку с перегноем. Клубки перекати-поля, какие-то странно серебристые, катались по ней, почему-то зеленевшей до пролеска земле…

Асфальт впереди выгибался вправо, делая резкий поворот в обратную сторону за густо разросшимся подлеском. Посадки, когда-то защищавшие трассу от снегопадов, превратились в густые рощи, грозящие стать настоящими дебрями.

У поворота, провожая караван глазами, стоял блокпост кинельских. Этих легко было отличить по форме и организованности. Местных виднелось трое, явно приданных хотя бы для какого-то соблюдения типа независимости села.

- Костя!

Караванщик, идущий чуть поодаль, удивился. Оглянулся, выискивая Хаунда глазами.

- Чего тебе?

- Сколько нам идти и куда?

- Рот прикрой, не твое дело.

- Силы рассчитать нужно. Мне, так-то, ампутацию проводили еще вчера. Или позавчера?

- Блоховоз ты пиздливый! – Костя развернулся, явно думая – бить или не бить? – Ты…

- В Кротовку мы идем. – Кот возник сзади бесшумно и зло. – Ногами перебирай и не трынди. Тринадцать с половиной кэмэ, три с половиной часа хода по трассе, если расслабленно. Вам, зверью, даю два часа. Тем более, сзади вон подпирает. Шевелитесь.

Хаунд оскалился, прищурился видящим глазом. Левый заплыл под тряпками, стрелял откатом после удара, чуть дергал болью по веку и внутри.

К обеду, значит, должны прибыть в Кротовку? Гут, йа. Но, с одной стороны. С другой, вот ведь, зер-зер шлехт, очень плохо. Потому как все вроде бы просто и сложно одновременно. Как водится, само собой.

Цель-то какая? Рихтиг, Отрадный, а он идет почти сразу за Кротовкой, там еще километров десять и все, на месте. То есть, к цели своего путешествия, Хаунд движется с весьма серьезной скоростью. Только есть проблема. Целых пять хорошо вооруженных проблем, где главная – Кот. Они рождают шестую, само отсутствие свободы и все остальное. Сегодня они доберутся до Кротовки, если не смоет все больше и больше настигающим дождем. Небольшая передышка, Кот распродаст часть товара на месте и вперед, топать дальше. И если к вечеру вся их шайка-лейка притопает в Отрадный, то проблему придется решать как-то очень быстро. И жестко.

Хаунд покосился на правую руку, весьма еще ноющую, но уже отдающую знакомой чесоткой заживающей плоти. Вот она, проблема номер семь. Да такая, что не обойдешь, йа.

Караванщики шли очень умело. Один впереди, молчун Филин, постоянно оказывающийся незаметным и явно бывший разведчиком в группе. Костя и Сипа по бокам колонны, стволы наизготовку. Большой замыкающим, с пулеметом и явным желанием пользоваться им, шарящий глазами из прорезей балаклавы. Ну и дядя Кот, постоянно оказывающийся тут да там, раздающий пинки, зуботычины, указания и советы вперемежку с матюгами.

Расклад хреновый, просто так этих ребятишек не завалишь, если только не закидать их до смерти чьими-то выбитыми зубами или наломанными по пути зубочистками. Но настолько снайпером себя Хаунд никогда не считал.

- Живее! – прикрикнул Кот. – И меньше начинаем топать, не кони ни хера. Услышу цокот, сивки-бурки, ошарашу.

Этот ошарашит, с него станется, Хаунд даже не сомневался. Угроза пока подействовала, слитный шелест и шорох разбился на отдельные звуки, стал тише, мягче, почти растворился. Навьюченное добро не скрипело, не звякало и не шуршало, упряжь и сами баулы караванщики проверяли на совесть. Осталось добиться от своего стада тихого шага и все вообще в порядке. Ну-ну, натюрлих, усрутся.

Йа-йа, так Хаунд и думал, идя, слушая, нюхая и думая. Больше ему ничего не оставалось. Пока, во всяком случае.

Окриков и поджопников хватит на полчаса, потом начнется усталость. Она уже началась, если вдуматься и наблюдать не только глазами. Караванное дело тяжелое, не всем по плечу, не всем по ногам и спине. Переть на себе килограмм сорок все могут по-разному. Пока сил хватает у всех – даже с шага не собьются, но дорога свое возьмет.

- Живее! – коротко бросил Костя. – Ногами двигаем!

Хаунд в себе не сомневался, меряя растрескавшуюся полосу ножищами. На него навьючили чуть больше остальных, не нарушая основного правила – дели ровно, чтобы не дать повода ворчать, ныть, требовать убавить или вообще возбухать. Всем поровну, что девчушке-подростку, с шеей, стянутой ошейником, что ему, здоровенной и явно мутировавшей оглобле, что наемному вроде бы крепкому мужику. Йа-йа, рихтиг.

Раз-два, раз-два, караваны сокращают неизвестное и опасное пройденными километрами. Хаунд уважал караванщиков, тех, что сами таскали на горбу груз. Такие попадались пятьдесят на пятьдесят, люди опасные, опытные и житейски хитрые. Такие-то на самом деле верили в Дорогу куда сильнее, чем в Библию, заветы Ильича или светлое будущее. Потому сами и ломали спины, показывая пример другим, нанимавшимся идти с ними.

Крепкий мужичок из кинельских, явно подвязавшийся идти из-за какой-то нежданной беды, крепким только казался. Запах выдавал его с головой, запах разлагающегося внутри тела, потрохов и прочей требухи. Болезнь точила дядьку, как древоточцы трухлявое бревно. С вижу не скажешь, но это пока, хватит того часа на два, потом сдастся.

Он и сейчас-то потел, что твоя ломовая лошадь, прущая телегу с кирпичом вверх по глине после дождичка. Бледнеть мужик начнет уже скоро, потом будет перхать, сперва тихо и в кулак, потом, не заметив, бухнет крепко, распугав притаившихся из-за дождя редких безобидных птах вдоль дороги. К вечеру лже-крепыш доберется до стоянки едва идя и шатаясь из стороны в сторону. Ночью начнется отходняк, болезнь завоняет сильнее, его будет бросать то в густую красноту, то в сметанную белизну, пот польет ручьем, а к обеду следующего дня, кто знает, сможет и тупо рухнуть прямо на ходу.

Опытных ходоков Хаунд не наблюдал, если не считать, как ни странно, двух почти сестре девок-мутанток с сиськами. Эти, сразу заметно, перли спокойно и умело, явно настроившись поддерживать да помогать друг дружке. И усталости у них не наблюдалось вообще. Даже первой, самой бросающейся в глаза, проходящей сама собой, как втянешься в тяжелое дело и разогреешься полностью. Так, чуть водички хлебнуть, рот прополоскать и выплюнуть с липкими тягучими нитями.

- Позырим, кудлатый, какой из тебя кэмел. – бросил Кот, проходя мимо. – Может, передумаю тебя в общественный сортир отдавать.

- Искренне польщен, - Хаунд оскалился, - могу прослезиться от вашей доброты, масса.

- Шутить изволишь, балда лохматая?

- Никак нет, ваша светлость, истина во мне просто так и рвется наружу, так и тянет что-то доброе и хорошее для вас сделать.

Например, как выпадет случай, переломав руки-ноги, выдавить ему глаза. И бросить где-то в пролеске неподалеку. Помочь фауне, а может и флоре, немного разбавить рацион и подарить немного ценного и легкоусвояемого животного белка.

- Ох и не верю я тебе, рожа волосатая… - задумчиво процедил Кот. – Да и ладно.

Хаунд даже согласился. Лишнее внимание со стороны его типа хозяина сейчас совершенно ни к чему.

Ерш пыхтел рядом. Вырос на реке, а прет, как полжизни вот так оттопал. Парняга что надо, двужильный, сразу видно. И есть в нем что-то такое, от чего даже Хаунда тянуло взять да проверить собственные карманы. Если не сказать больше, нанеся превентивный удар прежде довольного прищура темных глаз, скошенных не по-человечески к вискам, приставленного к башке обреза и объективного требования – кошелек или жизнь. Бурлило внутри парня, прорываясь в редких злых взглядах, бурлило волей и лихостью, черным флагом и анархией.

Ветер донес редко втягиваемый запах. Хаунд, выпрямившись, кивнул мыслям.

- Ты чо? – поинтересовался Ерш.

- Сейчас будем бежать, а потом, если повезет, отдыхать.

- А? – не понял парняга.

Ответ пришел быстро. Кот, завидев разведчика, озабоченно кивнул тому, задавая немой вопрос.

Филин показал на небо позади каравана, на серо-черное, вдруг выросшее по курсу и два раза растопырил ладонь.

- Через десять минут? – Кот сплюнул. – Точно укрываться нужно?

Хорошей команде лишние слова лишь помеха. Филин мотнул головой. Хаунд довольно оскалился, подмигнул Ершу.

Кот, покопавшись в большом подсумке, переделанном под планшет, явно сверялся с картой. Костя и Сипа немного нервничали. Большой поплевывал и сверлил глазами Хаунда. Тот сверлил в ответ, обернувшись к Здоровяку.

- Заправка была. – Кот поцокал языком, недовольно кривя рот. – Километр где-то, слева.

- Чего думаешь? – Костя смотрел на него с недоумением.

- Да… что-то не тянет меня на нее. – Кот скользил глазами по каравану. – Ладно… дождь будет адов, думаю. Да еще и хрен знает, откуда, что принесет? Так… караван, к бегу приготовиться.

Они приготовились. И побежали. Оглядываясь на накатывающую черную погибель, полыхающую внутри вспышками молний. Видя серую пелену, уже хлещущую совсем неподалеку и идущую к ним. Неслись как могли. Все. Включая начавшего булькать давешнего крепыша.

- Звездец мужику, - сплюнул Хаунд, - а нам груза прибавится.