Преданный друг

Глава 1. Ника

Не отрекаются, любя.

Ведь жизнь кончается не завтра.

Я перестану ждать тебя,

А ты придешь совсем внезапно.

(Вероника Тушнова)

Олежка заболел неожиданно. Вчера еще прыгал по комнате, как кузнечик, и вопил, что застрелит любого, кто покусится на его Башню Алого Короля, а сегодня с утра уже не смог оторвать голову от подушки и на мой вопрос о том, как чувствует себя, жалобно просипел:

— Мам, я чего-то заболел.

Олежка у меня, к слову, не один из тех часто болеющих детей, родители которых разоряются на лекарствах. Да, бывали сопли, как-то раз он ухитрился подцепить вшей от детей на детской площадке, коленки разбивал — ну куда без этого? — но в целом Олег Лаврович у меня был парень крепкий.

— Мам, забери телефон. Не хочу играть.

А тут вдруг взял и расхворался.

Термометр показал тридцать девять и девять, и я не стала испытывать судьбу и свои материнские нервы на прочность и вызвала скорую. Мне пообещали прислать фельдшера минут через двадцать.

— Мам. Мне будут делать укол?

Олежка всегда задавал правильные вопросы. Четыре года, а уже настоящий мужчина, тем более что других-то мужчин теперь в нашей семье нет: дед Олежки, мой папа, умер месяц назад от рака поджелудочной, а его отец и мой бывший муж...

— Мам, а мы уже точно не будем жить с папкой? — спрашивал весь месяц сын, забравшись ко мне на колени и прижавшись к моему плечу.

— Точно, — отвечала я честно, гладя темноволосую головенку.

— А почему? Разве папка плохой?

— Нет, — отвечала я тоже честно. — Не плохой твой папка, а очень даже хороший.

— А почему тогда мы уехали от него? Потому что ты плохая?

— Ну посмотри-ка на меня, сынок, разве я плохая? — Олежка пристально, по-взрослому, вглядывался в мое лицо и мотал головой, а я целовала его в макушку, тяжело, но незаметно для него вздыхая. — Мы же с ним рассказывали тебе, почему, разве ты не помнишь? И хватит о папке. Расскажи мне, как дела в садике.

— Не в садике, а в саду, — поправлял он и начинал рассказывать.

Папка у Олежки в самом деле был не плохой, а хороший и даже лучше всех... Вот только это не помешало мне однажды собрать весь наш нехитрый скарб и покинуть его дом, большой город и мир, полный удобств, комфорта и богатства ради того, чтобы жить своей жизнью.

Я решилась на этот шаг, только когда умер папа, и мама осталась одна. Лаврик помог нам с переездом и похоронами папы, привез Олежке кучу игрушек и наказал мне звонить, если что-то еще будет нужно, но... Вместе мы жить больше не собирались.

Не могли.

Погода была мерзопакостная: начало марта, снег с дождем и ветром, лужи, грязь на дорогах. Я ждала фельдшера, дергалась, ходила туда-сюда, а когда Олежка вдруг зашелся приступом лающего кашля, после которого на глазах выступили слезы, и сказал, что ему трудно дышать, едва не схватилась за телефон снова.

К счастью, в этот момент в дверь позвонили.

— Пришла тетя-врач, — сказала я Олежке, вдруг сообразив, что сейчас в дом войдет незнакомый человек, а значит, надо бы задуматься о том, что он увидит.

Игрушки разбросаны — быстро побросала в коробку, в кухне чисто, в зале, где спали мы с сыном, тоже. Глянув в зеркало, я забрала волосы в хвост, и подошла к двери, чтобы открыть ее мужчине, который уже стоял на пороге и готовился постучать.

Мой взгляд сначала зацепился за бейдж, приколотый к синей рубашке медицинской пижамы.

Споткнулся на выбитом в пластике имени.

Испуганно рванул вверх, едва не рухнув в ямку между ключиц, пробежал по гладковыбритому подбородку, великоватому для лица носу, отскочил, убегая от темно-карих глаз...

— Добрый день, Ника, — голос звучал отстраненно, профессионально, холодно. — Можно войти?

Внутри меня дрожало, как желе в банке, вдруг едва не остановившееся сердце, и голос тоже дрожал, но я все же сумела ответить:

— П-п-проходи, — и отступила от порога, впуская в свою жизнь прошлое, о котором хотела бы забыть.

***

...Они пришли в их класс в один год и сразу стали лучшими друзьями: Егор Ковальчук и Лавр Андроников, оба — дети перебравшихся в их деревню по программе «земской доктор» врачей, оба темноволосые, темноглазые, гордые и полные какого-то странного для их возраста благородства, с первого дня неизменно удивлявшего и взрослых, и детей.

Ника тоже удивлялась, смущалась и краснела, когда, задевая ее в толпе на перемене, красавец Лаврик рассыпался в извинениях, а Егор поднимал и протягивал, улыбаясь, упавшую со стола ручку. Другие мальчишки издевались над учителями, курили за школой и сбегали с уроков, но эти двое — никогда, хоть и пытались их взять и на «слабо», и на «уважаешь», и на все, что угодно.

— Ты смотри, какая сознательность, — заметила как-то, фыркнув, первая красавица класса, Эмилия Мазурина. — Прямо рыцари, ни дать, ни взять. Чего отделяетесь-то? Все равно же не накажут, если не пойдем.

Была суббота, и после уроков всем желающим надлежало идти на уборку школьного сада, но класс принял дружное решение сбежать. Ника тоже сбегала, хоть и испытывала какое-то смутное чувство неловкости, представляя себе, как расстроится их старенькая классная руководительница Амалия Константиновна, а вот Лаврик и Егор снова отделились и сказали, что пойдут на субботник, потому что хотят.

— Эх, нет у нас вашего уровня этой самой сознат-тельности, лоботрясы мы непутевые, — покачал головой двоечник и главный лоботряс Сашка Лапшин, увлекая Эмилию за собой. — Ну, тогда бог в помощь!

Ника пошла с остальными, но в глубине души даже разозлилась на себя и на Лаврика с Егором за их «сознат-тельность» и нежелание быть, как все.

И ведь нельзя было сказать, что они пытались выслужиться перед учителями: Лаврик вспыхивал на уроках, как спичка, если ему казалось, что оценка несправедливо низкая, а Егор без зазрения совести передавал решенные им задачки обладателям того же варианта контрольной, что и он — и несколько раз был пойман с поличным.

Но что-то все-таки в них было такое... Необычное. И Нику это притягивало. Сама-то она была самая обычная.

Она училась хорошо, но не очень, была симпатичной, но не красавицей, умела петь, но не так, чтобы считаться по-настоящему одаренной. Она была застенчивой и боялась внимания и сцены, а когда однажды учительница музыки все-таки уговорила ее исполнить сольно песню к празднику, перед самым концертом разнервничалась так, что пошла сыпью, и выступление пришлось отменить.

Как любого слабого и застенчивого человека, Нику тянуло к уверенным в себе людям, не боящимся иметь свое мнение и идти наперекор, но по-настоящему она познакомилась с новенькими аж в октябре, в день, когда учеба в честь дня учителя закончилась раньше, и все, кроме дежурных, которым еще надлежало помыть пол, ушли домой.

Вместе с Никой должна была остаться Аленка Теркина, но за ней уже приехал ее парень-старшеклассник, так что, махнув Нике рукой и хихикнув «чмоки, дорогая, в следующий раз я останусь, честное-честное слово», Аленка ускакала на свидание. И Ника, как обычно, не нашла в себе смелости напомнить о том, что точно такое же обещание Аленка давала и в прошлые десять раз.

Так что она набрала воды в школьном туалете, окунула в ведро тряпку, отжала, надела на швабру и принялась за уборку.

Постепенно пространство вокруг начало преображаться.

Сначала исчез линолеум, сменившись паркетом. Потом превратились в заполненные зрителями ряды сидений парты. На Нике больше не было юбки и строгой блузки, — о нет, теперь она была в длинном переливающемся василькового цвета платье, стояла возле микрофона и провожала взглядом аккомпаниатора, чинно прошествовавшего мимо нее к белому роялю.

— Глинка. Речитатив и ария Вани из оперы «Иван Сусанин», — объявила конферансье. — Исполняет Вероника Зиновьева!

И Ника, дождавшись вступления и оглядев зал, запела.

Бедный конь в поле пал,

Я бегом добежал.

Вот и наш посад.

Должен Минин узнать,

Что враги подошли!

У ворот стоят!

За стеной тишина,

Весь посад крепко спит...

Достучусь ли я? Отоприте!

Она самозабвенно напевала, отжимая тряпку и протирая пол, и снова отжимая и протирая, пока неожиданно скрипнувшая позади дверь не подсказала ей, что она не одна.

Ника испуганно обернулась, оборвав пение на полуслове, и замерла, прижимая древко швабры к груди так, словно вознамерилась за ним укрыться.

Они стояли у двери вдвоем: нахохлившийся, сдвинувший черные брови и какой-то странно серьезный Лаврик, и задумчиво-мечтательный Егор, взгляд которого, казалось, пронзал ее насквозь, как рентгеновские лучи.

Сколько они так стояли, Ника не знала. Сколько она так стояла, чувствуя, как пылает лицо, и понимая, что, скорее всего, через мгновение раздастся смех, и они поиздеваются над распевающей песни в обнимку со шваброй девчонкой, она тоже не знала.

— Ты одна тут, что ли? — спросил Лаврик, переступая порог.

Ника молчала.

— Тебе помочь? — спросил Егор, делая два шага вперед и уже даже засучивая рукава. — Лаврик, поможем? Она ведь не витязь и не богатырь.

Да они точно издеваются!

Ника вспыхнула еще сильнее и тоже шагнула вперед, преграждая Егору путь к шкафу, где стояла вторая швабра. Она едва не налетела на него, в испуге отпрыгнула, и, поскользнувшись на мокром полу, хлопнулась на пятую точку прямо в лужу.

— Ну чего ты прыгаешь-то? — возмутился Лаврик, сразу же оказываясь рядом и протягивая руку. — Ты говорить вообще умеешь или нет? Давай руку, тебе сказано, промокнешь вся.

Ника с ужасом почувствовала, что в носу щиплет, в горле собрался горький ком, а из глаз вот-вот хлынет настоящий потоп. Она кое-как ухватилась за руку Лаврика и поднялась, все так же не говоря ни слова и не глядя в его глаза, потому что была уверена, что он засмеется ей в лицо. И тогда она точно заплачет и умрет от унижения.

— С-спасибо. — Нет, все-таки одно слово вымолвила.

— Егор, ты слышал, она умеет говорить! Эй, да не обижайся ты, — Лаврик преградил ей дорогу, когда она ринулась к выходу, и вот в него она влепилась, едва не сломав нос о твердый подбородок.

Ей показалось, от него пахнет яблоками, землей и теплом. Его глаза разглядывали ее, внимательно, пристально и как будто в первый раз, и только звон ведра, которое Егор сдвинул с места, чтобы освободить себе поле для работы, отвлек Нику от мыслей о том, что глаза у Лаврика черные, как уголь-антрацит, а на правом смешно торчит вверх длиннющая ресница.

— Давай иди, сушись, — сказал он Нике, взяв ее за плечи и отодвигая в сторону выхода так решительно, что она даже и не подумала возражать. — Мы тут закончим и все уберем.

— Да, иди, — сказал Егор, уже деловито протирая лужу, в которую она только что села.

— Спасибо, — снова сказала Ника, поворачиваясь спиной вперед, чтобы они не видели огромное пятно у нее на юбке, хоть это и было глупо. — Я это... как его...

Ей вдруг стало совестно, лицо потеплело, а уши так и загорелись огнем.

— Вы можете оставить, я посушусь и это... сама...

Лаврик хмыкнул, Егор поджал губы, не отрываясь от дела. Ника едва не сдалась, но все-таки попробовала снова, отчаянно заикаясь и бормоча почти себе под нос:

— Когда б-б-будет ваша очередь, я мог-гу прийти и помочь.

— Да, обязательно, — сказал Егор серьезно, отжимая тряпку и все так же не глядя на Нику, и та, растерянная и смущенная, все-таки ушла.

Когда Ника высушилась у электросушилки в туалете и заглянула в класс, чтобы все-таки поблагодарить ребят и попросить их не рассказывать никому на свете, что она пела, их уже не было.

Глава 2. Ника

Олежка испуганно стрельнул в меня глазами, когда вместо обещанной тети-врача в комнату вошел дядя, но я успокаивающе улыбнулась и сказала, что этого дядю зовут Егор Иванович, и он — мой хороший знакомый.

— А я — Олег Лаврович, — сказал мой сын серьезно, протягивая из-под одеяла руку, и Егор взял ее и пожал так, словно это разумелось само собой.

Я выдвинула из-под стола стул, чтобы Егор мог сесть поближе к диванчику, на котором лежал Олежка, а сама встала у окна, покусывая губы и глядя перед собой.

Реальность становилась зыбкой, плыла и упорно пыталась исчезнуть. Я не хотела ей этого позволять, но оказалась слишком растеряна и слишком уязвима в момент, когда был нанесен первый удар, и мой разум не смог меня долго защищать.

Сначала исчез диванчик с Олежкой. Потом пол, застеленный темно-коричневым ковром, потом трельяж с кучей баночек и флакончиков с косметикой, и только Егор оставался в этой реальности незыблемой точкой отсчета, нулевым меридианом, началом системы моих координат, в которых графиком была моя прошлая жизнь.

***

Лаврик называл ее «Никанор Палыч», а она в отместку дразнила его банным листом. Для Егора она была Ника... трусливый заяц, смешная, рыжик и еще куча глупых нежных имен и прозвищ... но это потом, совсем потом, а тогда...

Как-то так вышло, что оба самоуверенных новичка взяли под крыло самую застенчивую девочку класса. Правда, Ника долго не прощала того, что Егор и Лаврик подслушивали в тот день, как она пела, но постепенно, убедившись, что смеяться над ней не будут, оттаяла, потеплела и даже стала делиться с ними мечтами.

И они тоже делились.

Лаврик хотел основать свою собственную финансовую империю и стать самым молодым миллиардером в мире. Егор хотел выучиться на врача и изобрести лекарство от рака, такое дешевое, чтобы его смог бы позволить себе абсолютно любой.

Мечтать так мечтать, говорили Лаврик и Егор, думая каждый о своем, и Ника тоже мечтала — стать оперной певицей и звездой «Ла Скала» — и позволяла этим мечтам уносить себя ввысь, пока попутный ветер расправлял крылья.

У них был свой мир на троих, мир, где можно было позволить все на свете. За пределами этого мира было все иначе. Нике не нравилось возвращаться в реальность, где мечтам не было места, и она пропадала с Лавриком и Егором целыми днями, заставляя маму укоризненно качать головой и спрашивать дочь, когда она успела обзавестись сразу двумя «женихами».

— Мам, да какие женихи, рано мне еще, — раздосадовано говорила Ника. — Мы просто дружим.

— Рано, — лукаво грозила пальцем мама. — В твоем возрасте я уже кончила школу и встречалась с папой, так что не рано. Что же, тебе никто из них не нравится?

Ника задумывалась, краснела, выбрасывая из головы странно неловкие мысли.

— Нет, — заявляла твердо. — Мы просто дружим.

— Ну ладно, дружите, — отступала мама. — Только допоздна не гуляй! Я волнуюсь. Дождь на дворе, а ее куда-то несет на ночь глядя.

— А мы же дома сидим, когда дождь. Мы у Егора будем, мам, если не веришь, позвони и спроси.

Папа Ники постоянно болел, мучился с желудком, хоть и отказывался идти к врачам наотрез, и к себе она ребят не звала. А вот родители Егора были гостеприимные: мама, Ульяна Алексеевна, папа, Иван Сергеевич, а у них был еще чай с медом, собранным их собственными пчелами, и настоящий русский пузатый самовар на углях, перед которым Ника почему-то благоговела.

У Ковальчуков ей нравилось.

— Ты не переживай, мамуль. Все тип-топ.

— «Тип-топ», — бормотала мама, глядя, как Ника прихорашивается у зеркала, забирая свои длинные медно-рыжие волосы в хвост. — Что за слово-то такое, «тип-топ».

Но до поры до времени все на самом деле было тип-топ.

...Ника узнала, что Лаврика положили в больницу с аппендицитом, только наутро перед школой, когда ей на домашний телефон позвонил Егор.

— Ник, ты Лаврика не жди, он не зайдет. Он в больнице лежит, на операции.

— Что? Как? — всполошилась Ника. — Что-то серьезное?

— Все в школе расскажу на перемене. Давай, пока.

Она бежала весь километр от дома до школы, ничего перед собой не видя. Ноги сами несли ее по улице, а потом по школьному двору, а потом по коридорам, заполненным удивленно провожающими ее взглядами учениками и учителями, на второй этаж, туда, где вот-вот должен был начаться урок иностранного языка у «англичан», к которым принадлежали Лаврик и Егор.

Сама Ника была «немка», и их урок математики шел на первом этаже. До звонка оставалось пять минут. Она должна была успеть, или умрет от беспокойства и тревоги.

Егор стоял у окна, вежливо улыбаясь Эмилии, которая была, как Нике вдруг показалось, слишком близко к нему и слишком напирала на него грудью, едва ли не вжимаясь в плечо. Заглядевшись, Ника споткнулась и едва не полетела на пол, но каким-то чудом удержалась на ногах и понеслась дальше. Чертыхаясь и тяжело дыша, она добежала до Егора и остановилась, не в силах вымолвить и слова, но зная, что он все поймет и так.

Эмилия как будто сразу испарилась. Ника так и не вспомнила, ушла она тогда или так и стояла и слушала их разговор — ей было все равно, ей всегда было все равно рядом с ними двумя.

— Я это... — Ей, как всегда, не удавалось начать сразу и правильно, а тут еще сползший с плеча ремень сумки, который она, одновременно пытаясь отдышаться, поправляла, но так неловко, что тот все время сползал снова. — Это... я...

— Да, — сказал Егор, мучая ее нежеланием прийти на помощь и непроницаемым выражением лица. — Это ты.

— Ну Егор... Это... Скажи же мне.

Но он уже, не выдержав, улыбался, и это значило, что все хорошо, и от сердца у Ники отлегло, хоть и не совсем.

— Он в хирургии. — Егор не стал томить; видел, что Ника волнуется. — Вечером вчера увезли, а операцию ночью сделали. Разрез вот от сих и до сих, а так ничего страшного. Не переживай.

— Ничего страшного! — возмутилась Ника, все еще пытаясь поправить соскальзывающий ремешок сумки, а сердце уже пустилось вскачь от облегчения, и слезы подступили к глазам. — Я вам покажу «ничего страшного», когда он выйдет! Вы же меня до полусмерти напугали! И особенно ты!

Она ткнула его пальцем в грудь.

— Ты должен был позвонить мне сразу же!

— Так была уже ночь-полночь, — попытался оправдаться он, но Ника снова ткнула его пальцем в грудь, и, слыша, как взвивается наполненный обидой и волнением голос, Егор сдался и позволил ей то, чего не позволял никому другому: укорять себя, называть себя дураком, заявлять, что их дружбе придет полный и окончательный конец, если когда-нибудь они еще раз ее так предадут.

— Ой... Ему же под наркозом делали, да? Не под уколами? — Нике вдруг представился бледный Лаврик, лежащий на операционном столе с разрезанным животом, и она сама почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Ага, под общим, — сказал Егор. — Сделали бы под местным, но сказали, слишком долго наш Лаврик храбрился. Еще немного — и была бы перфорация. Сказали, аппендикс прямо на операционном столе и лопнул.

— И Лаврик тоже дурак, — сказала Ника с чувством под прозвеневший звонок. Ей нужно было бежать вниз, к «немцам», но всегда так трудно было уйти от этих двоих сразу, без еще хотя бы пары слов и пары мгновений отсрочки, и она не удержалась и сейчас. — А ты пойдешь к нему?

— Завтра. Сегодня он не встанет. — Они оба знали, что Ника не попросит, поэтому Егор предложил сам. — Хочешь, вместе с тобой пойдем?

Ника больниц боялась. Да она всего боялась, если с ней не было рядом кого-то из тех, кому она доверяла. Егору она доверяла, и он знал все о больницах, потому что сам будет врачом. С ним было не страшно.

— Хочу, — сказала она радостно, и тут же вспомнила о том, что сегодня они втроем думали пойти в парк напротив школы и покататься на чертовом колесе перед самым его закрытием.

Теперь точно не успеют. До закрытия осталась неделя, а Лаврика вряд ли выпустят из больницы так быстро. А она так хотела покататься, впервые в жизни попробовать, держа их за руки, перебороть этот страх высоты...

Мимо них на каблуках процокала учительница, и Егор и Ника одновременно сделали друг другу большие глаза, когда поняли, что оба получат нагоняй.

— Меня же «немка» убьет! — пискнула Ника, бегом бросаясь прочь по пустому коридору.

— Ник, в семь на колесе! — сказал он ей вслед, и почему-то при мысли о том, что сегодня они с Егором впервые пойдут куда-то вдвоем, без Лаврика, в животе у нее образовалась пустота.

Они хохотали, как ненормальные, сидя в кабинке, и подначивали друг друга страхом высоты, поднимаясь на колесе все выше и выше. Ника была белая как снег и не отпускала руку Егора ни на секунду, но когда он, всерьез перепугавшись за нее, перестал поддразнивать и начал успокаивать и уговаривать не смотреть вниз, фыркнула и сказала, что вообще не боится.

Она поднялась с сиденья...

— Так, — сказал Егор торжественно. — Маленький шаг для человека, большой шаг для человечества...

— Да хватит тебе, — засмеялась Ника, но сделать даже этого маленького шага не смогла и плюхнулась обратно. Слишком трусила.

Они пошли к Лаврику на следующий день. Он был им рад, и говорил с ними обо всем, и был тронут слезами на глазах увидевшей его Ники — а он и был таким, каким она его себе представила вчера: бледным, каким-то худым и особенно остроносым. Она даже не удержалась и поцеловала его в щеку, когда уходила. И все же по какой-то странной договоренности ни Егор, ни Ника не рассказали и даже не упомянули о том, что ходили на колесо без него.

Они пошли тем же вечером снова, а потом и на следующий вечер, и Ника все-таки встала и сделала этот «маленький шаг для человека», и они смеялись и дурачились еще больше. А потом как-то оказалось, что оба молчат и смотрят на вид, раскинувшийся внизу, и голова Ники лежит у Егора на плече, и ей совершенно не хочется, чтобы все это кончалось.

А потом пролетела неделя, и Лаврика выписали домой.

Они забежали к нему в гости вдвоем, сразу после школы. Мама Лаврика, красивая и надменная грузинка Заза Гедевановна, врач-гинеколог, усадила их за стол, потчевала всякими вкусностями и, как обычно, довольно кивала, слушая Егора, блиставшего медицинскими знаниями.

— Мой отец тоже был врач, как и дед, — поведала она Нике еще в самое первое знакомство. Отца Лаврик не знал и упоминать о нем при его маме было запрещено. Ника не упоминала. — Благородная профессия, и мы надеемся, что и Лаврик продолжит...

— Нет, мама, — перебил ее Лаврик, упрямо сдвинув темные брови, и Нике даже стало слегка не по себе от взгляда, которым обменялись мать и сын. — Лаврик не продолжит.

Егор хотел быть врачом, Лаврик — бизнесменом, а Ника... Ника трусила. Озвучивать маме мечты о консерватории было стыдно и страшно, да не так уж хорошо она и пела, да и экзамены там были трудные, да и вообще как-то это глупо — связывать свою жизнь с тем, чем не всегда можно заработать на кусок хлеба.

А вдруг не получится?

— Уж вечер, облаков померкнули края... — заводила Ника в своей комнате тихонечко, но голос рвался и дрожал, и спустя какое-то время она прекращала петь и начинала вдруг судорожно проглядывать списки институтов, придумывать и вычислять, куда бы она могла пойти.

— Ох, — говорила ей мама. — Да не волнуйся ты так, все образуется. Я за отца твоего вышла замуж и бросила училище, и ничего, не жалею. Главное — удачно замуж выйти. Когда муж — каменная стена, вот что главное...

— Да мама, хватит, — ворчала Ника. — Рано мне еще замуж. Не хочу.

— Рано ей. Это на словах вы все ранние, а потом раз — и родила в восемнадцать лет...

Мама вглядывалась в ее лицо.

— Но ты бы мне сказала, если бы у тебя... было? — Ника делала большие глаза. — Если хочешь, поговорим...

— Я даже не целовалась еще. — Ника не любила такие разговоры, потому что они будили в ней мысли, за которые было стыдно, и потому старалась от них уйти. — Мам, не надо со мной быть «прогрессивной», ладно? Я все уже из книжек знаю.

— Да я просто хотела, чтобы ты знала... — защищалась мама. — Что можешь мне доверять и поговорить, если нужно...

Нике становилось стыдно, она целовала маму в лоб и обвивала руками ее шею, утыкаясь лицом в копну седеющих волос.

— Мамуль, я знаю. Я... доверяю.

Глава 3. Ника

Егор пощупал Олежкины лимфоузлы, заглянул в горло, послушал легкие и сердце. Температура была все также под сорок, и пришлось сделать укол, который мой сын перенес со слезами на глазах, но стойко, без звука. Пока Олежка натягивал штаны, Егор повернулся ко мне — я стояла все там же, у окна, вжавшись в белоснежные шторы и кусая губы от беспокойства, — и сказал, что моего сына нужно везти в больницу.

— Поедете с нами. Мне только сначала нужно заполнить карту.

— Что-то... — Я оглянулась на Олежку; он уже улегся лицом к спинке дивана, но явно навострил уши. — Пойдем в кухню? Нужны документы, да? И я же тоже поеду?

Пока Егор писал, я растерянно лепетала глупости: спрашивала, брать ли с собой ложки и сколько нужно денег, вдруг вспомнила, что не помню, куда дела полис, стала звонить маме, зачем-то снова пошла к зеркалу, чтобы убедиться, что я — это все еще я...

— Я не знал, что вы вернулись.

Он совсем не смотрел на меня, заполняя какой-то бланк — ах, да, карту же, — и потому не замечал, как жадно я его оглядываю, как скольжу глазами по широким плечам, по мягкой волне волос, впитывая в себя еще мгновение Егора Ковальчука, как пытаюсь найти в себе силы отвести взгляд и не могу, и падаю, падаю, падаю в воспоминания...

— В позапрошлом месяце, — выговорила я все-таки, и голос был сухим, надтреснутым, как будто я не пользовалась им с тех пор, как научилась говорить. — После того, как умер папа.

Егор поднял голову; его взгляд был полон сочувствия.

— Прими мои соболезнования.

— Спасибо.

Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как умирает вся моя решимость под этим взглядом, чувствовала, что еще немного — и он разглядит что-нибудь в моих глазах, а там останется только один шаг до провала, который я позволить себе сейчас не могу.

— Прости, я... мне надо собирать сына.

Трусиха. Трусливый заяц.

— Ма-ам, — протянул Олежка сонно, когда я вошла. Его черные глаза с длинной ресницей на правом казались такими больными, что у меня захолонуло сердце, и я едва не бросилась его целовать. — Я чего-то мокрый весь.

— Сейчас, сынок, — сказала я, — я тебя переодену.

***

Ника очень хорошо помнила день, когда их стало четверо. Это было уже перед самым концом учебного года в десятом классе; майские праздники, и снова занятия закончились рано, а поскольку Теркина была беременна и мыть пол отказывалась, дежурство выпало на следующего после нее человека — Майю Уланову.

Майя была одной из самых популярных девчонок в школе — не сколько благодаря золотистым волосам и голубым глазам, сколько острому, как бритва, языку, и не менее острым ногтям. Она умела заткнуть за пазуху самых отпетых школьных остряков и дралась, как дикая кошка. Ника втайне завидовала ей... и даже немножко боялась.

Майя стала ходить с ними так запросто, словно делала это всегда, и очень быстро превратилась из просто подружки в девушку Лаврика. Это Нику смущало и заставляло ревновать, хоть и призналась она себе далеко не сразу.

Но это должно было однажды случиться.

Сначала Лаврик, а потом и она с Егором должны будут обзавестись этим непременным атрибутом каждого уважающего себя старшеклассника... и Ника боялась этого, потому что у нее еще никогда не было парня, и потому что кроме ее друзей ей не был нужен никто.

Но, похоже, Лаврик знал о том, кто из них двоих нужен ей на самом деле, лучше самой Ники. Они все чаще оставались вечерами с Егором вдвоем, и разговоры, бывшие прежде такими простыми и легкими, часто превращались в молчание, которое никто не решался разорвать. Нике становилось еще страшнее от этого молчания и думалось о том, что вдруг это конец?

Вдруг Егор думает о какой-нибудь девушке из их класса и размышляет о том, как сказать ей, Нике, что их дружбе все-таки пришел конец?..

Ника перестала есть и стала худеть.

Она выучила несколько душераздирающих романсов и доводила себя до слез их исполнением, запершись в своей комнате и пугая маму тем, что отказывалась весь вечер выходить оттуда и разговаривать.

— Ника! — Встревоженная мама подключала тяжелую артиллерию в виде папы, и тот, поднявшись с постели, шаркающими шагами подходил к двери комнаты и стучал. — Ника, все хорошо?

— Да! — выговаривала она, стараясь не показать слез.

— Ну вот видишь, все хорошо, — говорил папа маме. — Оставь ее в покое. Это переходный возраст, все через это проходят.

— Уж вечер, — начинала Ника, а потом слезы сжимали горло, и она снова плакала, непонятно, отчего.

Глава 4. Ника

Мы добрались до больницы в молчании и расстались тоже в молчании: два когда-то близких, а теперь чужих человека, которых спустя время снова свела вместе судьба. Олежку пришлось будить, и я принесла его в приемное отделение, где уже ждал врач, на руках, но это позволило мне собраться с духом и перестать трястись, как осиновый лист, под взглядом Егора, который — я чувствовала это — постоянно обращался ко мне.

Это мог быть его сын, билась во мне неуместная и болезненная мысль. Это мог быть ваш сын, если бы однажды ты не сделала то, что он тебе не простит никогда... то, что ты сама себе никогда не простишь.

— Спасибо за помощь, — сказала я, когда Егор занес наши документы в смотровой кабинет и уже повернулся, чтобы выйти.

— Пожалуйста, Ника, — сказал он сухо и скрылся за белой занавеской, оставив меня болеть и тосковать, и помнить.

Я таки успела позвонить своей маме, пока мы собирались, но до Лаврика было не достучаться: посреди рабочей недели, да еще и посреди рабочего дня, при его-то плотном графике. Он наверняка был где-то на деловой встрече с партнерами или ехал куда-то по делам.

Я написала ему СМС, попросила не волноваться и добавила, что позвоню сразу же, как только узнаю, но стоило посланию уйти, как телефон затренькал, и я поспешила ответить.

— Никанор Палыч, ты только сама там с ума не сходи, ладно? — Мой бывший муж, как всегда, бросился успокаивать меня. — Ты маме позвонила? Она знает?

— Да, — сказала я, — позвонила по дороге.

— Что врачи сказали? Диагноз какой? Деньги надо на лекарства? — Я услышала какой-то шум, людские голоса, а потом Лаврик снова заговорил, только голосом в разы холоднее и властнее. — Ксения, я же просил вас отменить на сегодня... Почему не предупредили меня? Ладно, скажите, пусть подождет в приемной, я освобожусь.

— Ты работаешь, что ли? Лаврик, миленький, давай я потом тебе позвоню, все равно я сейчас ничего не знаю толком, а? — Я страшно не хотела, чтобы Лаврик отрывался из-за нас от своих дел. — Мы как раз у врача. Денег не надо, честное слово.

И я уже хотела положить трубку, как из меня вырвалось, пусть и шепотом, то, что сегодня крепко и, как я думала, надолго, выбило меня из колеи:

— Я сегодня видела Егора.

— Где? — тут же переспросил он. — Там, у нас?

— Да, — сказала я. — Я не знала, что он вернулся.

Лаврик сначала ничего не ответил, но его вздох я услышала четко.

— Я тоже не знал, — сказал он наконец. — Позвони мне потом, ладно? Я сейчас буду занят, если что, пусти гудок, я перезвоню. И брошу на карточку деньги... не возражай! Мне так спокойнее.

— Ладно, — сдалась я. — Спасибо. Я наберу.

***

Это случилось на дне рождения Лаврика в начале августа. Было много подарков, было шампанское и вино, и так любимая Никой грузинская вкусная еда, и друзья семьи, и много-много громких голосов и веселья.

Лаврик в белой рубашке и черных брюках был такой взрослый и красивый, что у Ники захолонуло сердце. Она обняла его и поцеловала в щеку с каким-то неведомым ей доселе чувством неловкости, но когда он засмеялся и сказал:

— Спасибо, Никанор Палыч, — совсем как тот Лаврик, которого она знала, перестала стесняться и даже возмутилась, правда, только для приличия, этим «детским» прозвищем. — Ну вот исполнится тебе восемнадцать, перестану так называть.

Но он называл ее так всегда.

После застолья, плавно перешедшего в неформальный праздник в единственном деревенском кафе, Егор пошел провожать Нику домой, благо было недалеко. Было уже почти утро, и небо на востоке алело зарей, и неожиданно набежал холод, пробравший ее, одетую легко и по-летнему, до самых костей.

— Погоди, — сказал ей Егор, стаскивая с себя пиджак — он тоже сегодня был нарядный и красивый, но почему-то Ника изо всех сил старалась этого не замечать. — Вот. Давай, оденься. Не спорь, пожалуйста, я же вижу, ты замерзла.

Ника вдела руки в еще теплые рукава — торопливо, дрожа от холода и даже стуча зубами. Егор запахнул на ней пиджак, и неожиданно оказалось, что он стоит совсем рядом, а его лицо, серьезное, решительное и сосредоточенное — так близко, и он затаил дыхание и просто смотрит ей в глаза, потому что не может найти слов.

А потом его теплые, подрагивающие от волнения губы коснулись ее губ, и Ника умерла... возродилась и снова умерла: от этого робкого и нежного поцелуя, от надежды, ставшей явью, — и от осознания того, что любит его.

Всегда любила. С самого первого дня, когда увидела, но еще не знала. С той минуты, как он отдал ей поднятую с пола ручку. С минуты, как услышала его голос... и любит так, что сильнее не может быть.

Егор еле слышно вздохнул, отрываясь от ее губ, и на мгновение замер, будто набираясь решимости для отступления, но Ника перехватила его руки, все еще сжимающие ворот пиджака, своими и не позволила, хоть и не смогла посмотреть в его лицо.

— Ты любишь меня? — Ника и сама не верила, что спросила это, но она должна была знать.

— Люблю, — прошептал Егор, и она поймала эти слова сердцем и вздернула голову, чтобы увидеть ненаглядные глаза, которые так по-взрослому и серьезно сейчас на нее смотрели.

— Я тоже тебя люблю. — Голос изменил, и дальше и Нике пришлось шептать. — Я тебя люблю, Егор, я...

Егор снова поцеловал ее, и она не закончила.

Лаврик, конечно, все понял, и когда на следующий вечер они снова встретились вчетвером, захохотал и завопил:

— Ну наконец-то, дорогой мой Никанор Палыч! Дорогой мой Егор Иваныч, ну наконец-то!

Он был так рад, словно они, по меньшей мере, поженились, и Майя даже немного обиделась тому, что все разговоры в тот день были посвящены не ей.

Мама, когда Егор впервые за все это время пришел к ним в гости в субботу, конечно же, все поняла тоже, но постаралась их не смущать и деликатно закрыла двери кухни, где они пили чай, чтобы не подслушивать разговоры. Но они говорили мало. Им достаточно было просто быть рядом.

— Наши надумали организовать поход с ночевкой на озеро на следующей неделе, — сказал Егор, накручивая на палец прядь Никиных волос. Ее голова лежала у него на груди, его сердце спокойно и ровно билось у ее уха. И Нике самой было так спокойно и хорошо. — Идут парами. Мы пойдем?

Ника подняла голову и поглядела в его лицо, нежно и легко провела пальцем по темным бровям, задела кончик носа, обрисовала улыбающиеся ей губы.

— Пойдем.

— И даже не боишься? Будем ночевать в одной палатке. — Он пристально поглядел на нее, и улыбка стала шире, когда Ника покраснела и ничего не сказала в ответ. — Эх, Ника, Ника, трусливый ты мой заяц.

Она спрятала лицо у него на груди, чтобы скрыть смущение.

— С тобой не боюсь. Пойду.

Глава 5. Ника

У Олежки оказалась острая гнойная ангина. Нас положили в больницу, в детское, переполненное по весне отделение, и к концу дня голова у меня от криков, плача и топота ног просто звенела. Мой сын сразу же обзавелся друзьями из соседних палат, и, когда ему полегчало, они стали наведываться к нему, усаживались рядком на кровати и смотрели, как он играет на моем телефоне в игру.

— Мам, а можно мы пряник сейчас попробуем, а не после обеда? — умильно заглядывая мне в глаза, спрашивал сын. Тульский, любимый Олежкин пряник, мама занесла мне утром, по пути на работу. — Мы только по кусочку. И я с друзьями поделюсь, жадничать не буду.

— Аппетит перебьете, как я потом вашим мамам объяснять буду? — спрашивала я «друзей», и они грустно опускали глаза и вздыхали, поглядывая на пряник и понимая, что я права. — Ладно. Разрешаю, но только вы должны дать мне честное слово, что и в обед хорошо покушаете. Вас тоже, Олег Лаврович, это касается.

— Обещаем, тетя Ника, — нестройно гудел счастливыми голосами детский хор, и я торжественно резала пахнущий медом пряник и раздавала ребятишкам, а после выстраивала их в очередь у раковины, чтобы помыть липкие руки.

Я надеялась, что нас выпишут до Олежкиного дня рождения. Лаврик запланировал приезд, распинал своих партнеров и деловые встречи из вечно забитого расписания, и я не думала, что ему удастся все это так запросто переиграть. А отмечать без папы свой день Олежка не привык.

Мы все пока не привыкли.

Я волновалась зря: сын у меня был товарищ крепкий. Он уверенно шел на поправку, безропотно принимал таблетки и полоскал горло, ложился спать по легкому движению моей брови и вообще вел себя на редкость примерно... если не считать безумия, которое периодически охватывало его, как охватывает всех без исключения избалованных родительской любовью детей.

— Ну вы как там? — каждый день спрашивал Лаврик. — Как там настроение у вас?

— Все тип-топ, — отвечала я, и Олежка, опознав по этому тип-топ, что я говорю с его отцом, бросал все и бежал к телефону, чтобы поговорить об играх и новых друзьях.

Когда Олежка спал, я бродила по отделению, как неприкаянная. Я боялась выходить за его пределы, чтобы не дай бог, не наткнуться на Егора или его маму, при мысли о которой меня бросало в дрожь, и одновременно то и дело ловила себя на мысли о том, что очень хочу его увидеть.

Почему он здесь? Неужели он бросил учебу, неужели отказался от своей мечты?

Мне сложно было в это поверить, хотя... Я ведь тоже совсем не там, где мечтала быть.

Мы с Лавриком окончательно перебрались в Оренбург где-то через год после свадьбы — умер его биологический отец, и в двадцать лет мой муж вдруг стал владельцем квартиры и пакета акций сети аптек, о которой доселе вообще не имел понятия. Сразу объявившиеся добрые друзья-партнеры отца тогда долго окучивали его, уговаривая продать то, с чем он все равно не знает, что делать, но Лаврик, как обычно, сдвинул темные брови и гордо решительно всем отказал — и теперь, спустя четыре года упорного труда, десяток заключенных выгодных контрактов и два выигранных крупных тендера... он знал.

Я же после первого семестра в политехническом взяла академический отпуск и посвятила себя семье. Да, я сказала себе и своему мужу, что обязательно продолжу учебу на следующий год... Но с рождением ребенка моя жизнь изменилась так круто, что о планах пришлось забыть.

Все изменилось.

Только в прошлом году, когда Олежка уже стал совсем самостоятельным и времени у меня стало побольше, я решилась и подала документы на заочное отделение педфака в родной политех. Неожиданно — потому что это предполагало работу в коллективе. Ожидаемо — потому что оказалось, что я очень хорошо управляюсь с детьми, даже если их очень много и все они шумят.

В нашем детском саду в начале лета должна была появиться вакансия воспитателя. Я наивно понадеялась было, что смогу устроиться туда и не трогать без особой надобности деньги, которые Лаврик будет переводить нам по соглашению об алиментах — но, узнав размер заработной платы, поняла, что это нереально.

А ведь мне нужно будет еще и самой оплачивать свое обучение.

Быть независимой и взрослой мне тоже еще предстояло учиться.

***

Я увидела Егора спустя неделю после того, как нас выписали из больницы и отпустили домой. До дня рождения моего сына оставался всего день, и я носилась по магазинам, набирая продукты, чтобы приготовить ужин в честь приезда Лаврика, и — заодно, понимая, что я самая ужасная мать на свете — впопыхах выбирая подарок.

Остановилась на ракете с космонавтами, луноходом и космическим модулем. Если мой сын мыслит примерно так, как я подозреваю, то в следующий полет он отправит все свои игрушки, включая Супермена... то есть, простите, Алого Короля.

Нагруженная пакетами, от веса которых уже через две минуты стали ужасно болеть руки, я вышла из нашего местного «Детского мира», и голова у меня закружилась, когда я увидела у лестницы Егора, беседующего с какой-то молодой женщиной и ребенком. Женщина была маленькая и хрупкая, а девочка, ровесница моего Олежки или чуть помладше — золотоволосая, как ангелочек, и в момент, когда женщина положила руку Егору на предплечье, реальность ударила меня под дых и едва не сбила с ног.

Это его жена и дочь. Он приехал сюда с семьей, ну конечно, конечно же, он должен был обзавестись семьей, ведь прошло уже пять лет, и неужели...

— Ника. — Спокойный голос застал меня врасплох на последней ступеньке лестницы, куда я почти сползла. — Смотри, у твоего пакета ручка отрывается. Давай помогу.

Егор сделал шаг, еще шаг — и вот уже мне стало некуда смотреть и нечем дышать, когда весь мир вдруг оказался заключен в пространстве между нами.

— П-привет, — прошептала я так тихо, что еле услышала сама.

— Привет. — И он забрал из моих обессилевших рук пакеты запросто, словно так и было надо.

Женщина глядела на нас с легкой улыбкой на лице, ее — его? — дочь от любопытства засунула палец в рот, и я вдруг как со стороны услышала свой голос:

— Привет, милая. Как тебя зовут?

— Катя, — сказала девочка бойко. — А тебя?

— Катюша, — тут же всплеснула руками женщина. — Это взрослая тетя, ее нужно называть на «вы»!

Она виновато улыбнулась нам, когда девочка, вместо того, чтобы исправиться, просто уткнулась лицом в юбку матери и обхватила ее ногу обеими руками. Я оглянулась на Егора: он поставил пакеты у багажника стоящей у обочины серебристой машины и смотрел на них — и тоже чуть заметно улыбался; пусть не мне, но от его улыбки у меня, как обычно, захолонуло сердце.

— Извините. — Я повернулась к женщине, когда она заговорила, прежде чем наши с Егором взгляды встретились. — Катя у меня никак не решит, смелая она или трусишка.

— Я не трусишка, — заявила девочка, но от материнской юбки не отлипла.

— Я тоже была в детстве трусливым зайцем, — на мгновение я окаменела от этих слов, но они уже сорвались с языка, и девочка хихикнула и с любопытством на меня воззрилась. — Меня зовут тетя Ника.

— Вот и познакомились, — улыбнулась женщина снова, протягивая мне руку, которую я пожала. — А я — Кира... Ну что, Катя, говорим тете Нике и дяде Егору до свидания и бежим за куклой?

— Куклу одобряю. Но никакого шоколада, — сказал Егор твердо и серьезно, и Кира и ее — все-таки не его! — дочь синхронно кивнули и пообещали, что совершенно точно обойдутся без него.

— Я скушала шоколадку и мне было плохо, — сообщила мне девочка, уже совершенно осмелев. — Пятнышки были и тут, и тут, и тут, а еще меня вырвало, и мама перепугалась и вызвала дядю Егора, и он сказал, что мне нельзя, но я ела совсем немножечко, и...

Кира со смехом повела ее прочь.

— Как твой сын? — Егор развернулся к багажнику, и я подошла ближе и встала рядом с ним, чувствуя себя воздушным шариком на тонкой веревочке, конец которой крепко сжимала его рука. — Мне сказали, вас выписали.

— Выписали.

— Лаврик уже приехал?

Откуда он знает?

— Нет. Должен через пару часов. Какие-то дела.

— Хорошо. — Егор чуть подвинул меня в сторону, чтобы открыть пассажирскую дверь, и я только сейчас отчетливо поняла, что мне придется сесть спереди и провести эти десять минут пути до моего дома рядом с ним.

— Егор...

Он как будто вздрогнул, услышав свое имя. Выпрямился, обернулся ко мне, отступая, давая мне пространство для глубокого вдоха и одновременно лишая последних сил.

— Я не... — Еще вдох, чтобы собраться с мыслями. — Спасибо, но я...

— Не бойся, Ника, — сказал он, не отрывая пристального взгляда от моего лица. — Все в прошлом.

И у меня не хватило мужества признаться себе, что именно этого я и боюсь.

Мы отъехали от магазина и покатили вниз по улице, и я прищурилась, когда солнечные зайчики от лежащих на панели очков ударили мне в глаза — веселые, яркие, беззаботные, как само детство. В машине пахло каким-то древесным парфюмом — чужой, незнакомый мне запах мужчины, сидящего рядом со мной, напоминание о том, что все уже не так, как раньше, и мы оба уже другие.

— Я давно не вижу у вашего двора машины, — сказал Егор так, словно мы просто продолжали начатый разговор.

— Да, — сказала я, тоже будто его продолжая. — Мы продали. Папа так и не смог научить маму, зачем она нам?

— А ты?

— А я боюсь, — призналась я честно, и мне показалось, что уголок его губ приподнялся в намеке на улыбку. — Я пробовала, Лаврик давал мне порулить, но... Мне все время кажется, что нажму не туда, собью кого-нибудь... — Я передернула плечами. — Нет уж. Некоторые люди просто для этого не созданы.

— Тебе нужно просто привыкнуть, — сказал Егор легко, и я поняла, что улыбка мне не почудилась: я услышала в его голосе крошечное ее эхо. — Это не труднее, чем управляться с десятком детей. Честное слово.

Нет, откуда он знает? Неужели Лаврик?.. Нет, он бы не стал говорить с ним за моей спиной. Ведь не стал бы?

— Почему ты здесь? — спросила я, пока мысли крутились в моей голове. – Ты ведь не бросил университет, правда?

— Правда. — Егор помолчал. — Скоро год, как я работаю здесь фельдшером после колледжа, Ника. Я не стал поступать в университет.

— Но ты же так хотел!

Ты же бредил карьерой врача, ты же изучил все учебники для первого курса вуза, и неужели Ульяна Алексеевна вот так позволила своему сыну отказаться от того, о чем он мечтал всю жизнь?

— Ты же помнишь, что это было за время, Ника, — сказал Егор все так же спокойно, словно ему было совсем все равно. — Девяносто восьмой год, кризис, отцу зарплату не платили полгода, маме тоже задерживали... Пришлось выбрать что-то более... практичное.

Девяносто восьмой год, кризис... Нет, я не помнила этого времени. Я не помнила реальности до момента, как родился мой сын, до момента, как я взяла его на руки и посмотрела в сморщенное красное личико с крепко зажмуренными глазами и темными щеточками бровей и не поняла, что он, мой ребенок, на самом деле уже существует.

А значит, все-таки еще существую и сама я.

— Он помогает вам? — спросил Егор спустя короткое время.

— Лаврик?

Он чуть заметно кивнул, глядя на дорогу.

— Да. Олежка ни в чем не нуждается. — При мысли о Лаврике и об оживлении, которое он привезет с собой, улыбка растянула мои губы. — Наверняка привезет кучу подарков, потребует, чтобы я собрала на праздник всех окрестных детей... Он прекрасный отец, лучший в мире.

— Но, так понимаю, не муж.

Все тот же спокойный голос, все то же выражение лица: непроницаемо-задумчивое, как будто Егор не произнес сейчас слов, которые перечеркнули сказанное им же ранее «все в прошлом, Ника» — и только пальцы на руле побелели, словно в них больше не поступает кровь.

— Мы развелись не потому, что Лаврик — плохой муж, — еле выдавила я.

— Наверняка не поэтому, — сказал он.

— Я не хочу об этом говорить, — начала я умоляюще, но Егор перебил, все крепче сжимая руль и произнося каждое слово все четче, так, словно они давались ему с все большим трудом:

— Ведь я же помню все, что ты мне говорила. Ведь я же помню каждое твое слово, помню каждый твой поцелуй, и, Ника, черт возьми... все эти пять проклятых лет я задаю себе один единственный вопрос: когда? Когда ты поняла, что любишь его, а не меня?

— Выпусти меня.

Я едва шептала; он тут же остановился, и я вылетела из машины, с трудом удерживая рвущиеся наружу рыдания.

Я наплевала на пакеты и рванула к своему дому, взбежала по крыльцу и бросилась в ванную, крикнув сыну, что маме попала в глаз соринка, чтобы он не испугался. Я умывалась водой снова и снова, пока не услышала Олежкин голос у двери, и когда выскочила, чтобы защитить моего сына от своего прошлого, хоть оно и не могло причинить ему вреда, то увидела у крыльца пакеты, аккуратно поставленные один к другому.

— Приходил твой друг Егор Иванович, — сообщил Олежка. — Ой, мама, а что это за красивая коробка в пакете? Это мне?

Глава 6. Ника

Олежка влепился в Лаврика с диким воплем, обхватил его за ноги и запрыгал, заскакал, неудержимо повторяя: «Папка, папка, приехал папка!», пока это не превратилось почти в песенку из двух таких важных для моего ребенка слов.

Сам же Лаврик отставил в сторону пакеты и бухнулся на колени прямо возле порога, раскрыв объятья, и Олежка крепко обхватил его за шею и уткнулся в воротник его темно-серого пальто, что-то бормоча.

— Привет, сын! — Широкая, полная неподдельного счастья улыбка, и мое сердце екнуло. — Как ты тут? Подрос на бабулиных пирожках, подрос!

— Бабулины пирожки — самые лучшие, — сказала моя мама, появляясь из кухни с мокрым полотенцем в руках. Их отношения с Лавриком были очень сложной смесью уважения, единения, вызванного общей любовью к Олежке, и тщательно скрываемого друг от друга непонимания. Я даже не пыталась распутать этот клубок. Да и кто бы смог? — Как доехал, хорошо? Небось грязно на дороге?

— Ага, — подтвердил Лаврик, целуя Олежку в щеку и гладя его по таким же темным, как и у него самого волосам. — У нас тоже третий день дождь идет, я еле со двора выехал. Ну что, сын, поможешь мне все разгрузить?

— А подарок там? — тут же уточнил Олежка, отстраняясь.

— Нет, — сказал Лаврик, — подарок не там. У тебя день рождения завтра, вот завтра и увидишь.

— А одним глазочком?

— Зачем одним сегодня, если можно будет двумя уже завтра? — резонно заметил Лаврик, потрепал Олежку по макушке и поднялся, расстегивая пуговицы пальто.

Я подошла, чтобы взять его одежду и повесить на вешалку, пока он разувался, и Олежка тут же вклинился между нами:

— Мам, а ты папу не поцелуешь?

— Конечно, поцелую, — сказала я и, дождавшись, пока Лаврик снимет обувь, обняла его и коснулась губами гладковыбритых щек. За спиной легко стукнула дверь: мама тактично скрылась в кухне, оставляя нас втроем. — Я же тоже рада его видеть.

— Пап, ты приехал навсегда?

Столько надежды было в этом голосе, что сердце у меня снова сжалось. Лаврик наклонился и поднял Олежку так, чтобы он оказался между нами, и тот довольно обхватил одной рукой за шею меня, а другой — своего отца, и заулыбался такой похожей на отцовскую улыбкой.

— Нет, сын, я приехал не навсегда, — сказал Лаврик очень мягко, но улыбка все равно сползла с Олежкиного лица. — Но я заберу тебя к себе и бабушке Зазе на целый месяц, чтобы ты побыл с ней и со мной. Хочешь?

— На целый месяц? — удивился наш сын.

— Да.

— И маму тоже? — переводя взгляд на меня.

— Нет, сынок, я не поеду, — сказала я, подавляя вздох. — Мы же с папой теперь живем отдельно, разве ты уже забыл?

Олежка нахмурил темные брови и прижался головой сначала ко мне, потом — к отцу.

— Не забыл. Просто не хочу.

Мы с Лавриком только посмотрели друг на друга и отвели глаза.

Шутками и прибаутками мы-таки отвлекли внимание Олежки на предпраздничные хлопоты. Лаврик привез кучу украшений, и остаток дня мы наряжали комнату: повесили большой плакат с надписью «С днем рождения», прикрепили воздушные шарики и красивые ленты, по-праздничному расставили игрушки. Торт мама еще загодя заказала своим девочкам из пекарни, где работала, и это чудо кондитерского мастерства, с кремом и мармеладным декором, впечатлило даже меня.

Мы провели день рождения Олежки в тесном семейном кругу: папа, мама, их сын, его бабушка. Олежка дурачился и ходил на голове, смеша нас всех, а получив подарки, сразу же потащил Лаврика собирать космопорт и готовить космическую экспедицию с супергероями. Сам Лаврик подарил нашему сыну велосипед, и Олежка торжественно прокатился на нем по дому. Но места у нас было мало. Лаврик — тоже торжественно — пообещал взять велосипед с собой в квартиру бабушки Зазы. Там было намного просторнее. В итоге космическая экспедиция продлилась до самого вечера, пока Олежка совсем не уморился и не уснул рядом с игрушками, впрочем, крепко вцепившись в руку отца.

— Я заберу его до двадцать девятого числа, — сказал Лаврик, прикрывая дверь спальни и следуя за мной в зал, где я постелила ему постель. — Мама в отпуске, она будет рада с ним побыть. Скучает по нему.

Двадцать девятое. Целый месяц. Сердце мое заныло.

— Так надолго...

— Ник, не начинай. Все же решили. Месяц у тебя, месяц у меня, — нахмурился Лаврик тут же, ставя на зарядку свой телефон, и я вздохнула и сказала, что ничего не начинаю, а просто так привыкла к нашему мальчику, что мне будет совсем не по себе одной.

Телефон у Лаврика был, конечно, модный, с цветным дисплеем и гораздо интереснее моего «Сименса», экран которого светился только оранжевым светом. Олежка разрядил его в ноль, пока играл днем, и я даже поругала его за то, что папе теперь не смогут дозвониться с работы. Но Лаврику, казалось, было все равно. Он за весь вечер ни разу не заикнулся о делах, говорил только о том, что касалось нас троих, вспоминал, как приехал ко мне в роддом, когда Олежка родился, и всякие важные только для родителей вещи.

Да, он, в отличие от меня, помнил мою беременность. Я была словно в прострации те месяцы, ходила по квартире, переживала, изводила себя, а Лаврик… Лаврик словно ждал этого ребенка за нас двоих. Он прикладывал ухо к моему животу, начинал улыбаться, когда Олежка толкался, тащил меня в детскую, чтобы показать, какую красивую мебель купил и какой там сделали ремонт.

Когда я показала Лаврику Олежку через окно роддома второй областной больницы, где рожала, он сначала принялся отплясывать на разрисованном сердечками и именами асфальте джигу, а потом заулыбался и стал вытирать мокрые глаза.

Я тоже плакала. Прижимая к себе свое спящее дитя, слушая ровное сопение, чувствуя носом и сердцем родной запах моего собственного новорожденного малыша, я понимала — что бы ни стояло за его появлением на свет, это того стоило.

Каждой минутки. Каждой бессонной ночи.

Мы были без ума от ребенка: я стала настоящей чокнутой мамашей, не готовой отпустить от себя свое чадо ни на мгновение, но и сам Лаврик был таким же, и страшно скучал по Олежке, и, возвращаясь из офиса, первым делом бежал к нему в комнату.

Я только могла представить, как скучает он сейчас.

— То еще ощущение, уж поверь, — признался Лаврик невесело в ответ на мои слова. Помялся. — С мамой у тебя все хорошо? Она как будто похудела чуть-чуть. Не заболела?

Я покачала головой.

— Она после смерти папы почти не ела две недели, все лежала. Да и потом почти с постели не вставала... лежала бы и дальше, если бы не Олежка. Он ее немножко растормошил. Сейчас она даже чуть поправилась. Приходится вместе с ним пирожки есть, оладьи. Первым делом с утра спрашивает, есть ли оладушки. А маме только в радость. С ним она прямо оживает…

Лаврик все смотрел на меня, пока я говорила, и я замолчала, понимая, что что-то не так. Он чуть подвинулся ко мне, не спуская с меня взгляда, тяжело вздохнул, будто решаясь, но зная, что все равно придется сказать.

— Ник. Пока я здесь, мы должны поговорить с Егором.

И ему пришлось схватить меня за руку, когда я издала какой-то сдавленный писк и попыталась встать. Но мое сердце при звуке имени Егора дало сбой. Наша последняя встреча, наша обернувшаяся полным провалом попытка сделать вид, что все хорошо, сорвала с меня весь тот тонюсенький панцирь, которым, как я считала, обросла моя душа, и показала мне единственную неприглядную правду: я все еще люблю его. Я все еще умираю без него, но ничего уже обратно не вернуть, а значит, мне придется и дальше жить в этой вечной агонии, зная, что Егор совсем близко, а я даже не могу коснуться его руки.

— Лаврик... — сказала я тихо, зная, что сейчас он видит все мои чувства в моих глазах. — Я не смогу с ним разговаривать. Не надо.

— Я уже позвонил ему, Ник. Мы договорились встретиться завтра вечером... мы трое: ты, я и он.

Но я уже качала головой.

— Я не пойду. Я начну плакать, я буду сидеть и...

— Ты пойдешь. Ника, ты пойдешь, и ты это знаешь, потому что тебе это нужно так же, как и мне. — Он сжал мою руку крепче, глаза его были темны и полны решимости. — Мы должны рассказать ему всю правду. Он имеет право ее знать.

Я вырвалась из этих сильных рук и встала, не позволив Лаврику продолжить, не желая даже слышать произнесенных этим резким голосом слов.

— Я никуда не пойду, — повторила, отчаянно и твердо глядя ему в глаза. — Я не хочу все снова вспоминать, я еще не забыла, так что я никуда с вами не пойду!

Трусливый заяц, зашептало мне на ухо прошлое голосом Егора, засмеялось, попыталось схватить в охапку и снова унести меня туда, где наша дружба была крепкой, взгляды — прямыми и честными, и до момента, когда мы предали нашего лучшего друга, еще оставалось много-много поцелуев и слов.

Я не позволила ему этого. Я бросилась в спальню к своему настоящему, принявшему облик моего маленького сына, и прижалась к нему в поисках защиты, укрывшись одеялом и безудержно дрожа.

***

...Они лежали в палатке вдвоем. Была ночь, и в тишине было слышно только их дыхание и биение сердец. Одна рука Егора обнимала Нику, пальцы второй шагали туда-сюда по не прикрытому рукавом футболки предплечью, и эта простая близость и простое прикосновение доводили ее до безумия, от которого в голове все мутилось.

— Не боишься, трусливый заяц? — прошептал он, лаская теплым дыханием ее ухо, и она погладила его лицо в темноте, задрожав, когда Егор повернулся, чтобы коснуться ее ладони губами, и сказала, что нет. — Совсем-совсем? Вот прямо совсем?

— С тобой нет, — сказала она.

Его рука соскользнула с ее плеча к груди, и их дыхание в ушах друг друга вдруг стало горячим и громким, как бой барабанов.

— Я тебя люблю, — шептал он, осыпая поцелуями ее лицо, а Ника сжимала пальцами его мягкие волосы и повторяла эти слова вслед за ним. — Смешная, рыжик мой, не могу я без тебя, Ника, совсем не могу...

Они остановились задолго до края — и он, и она решили уже давно, что первый раз у них будет после выпускного, но то, что произошло между ними в той палатке, а, точнее, то, чего не произошло, сделало их еще ближе. Вернувшись из похода, они почти не расставались и все больше времени проводили вдвоем.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что я из тех парней, которые ухаживают за девушкой только из-за «этого», — сказал Егор как-то уже весной, когда Ника прибежала к нему, чтобы обрадовать известием о том, что ее платье для выпускного, зеленое с золотым, длинное, красивое, уже готово. — Нам ведь некуда торопиться, правда, Рыжик? Мы ведь никуда друг от друга не денемся.

Он ошибался.

Ближе к лету тяжело заболела бабушка Егора, и родители, собравшись, решили, что вся семья должна съездить к ней. Остаться было невозможно — бабушка могла умереть, так и не повидав внука, и семейство Ковальчуков ранним июньским утром село в поезд до Ростова, а оттуда в Одессу.

Ника думала, что не сможет разжать рук и отпустить Егора, а так и будет стоять, обнимая его и прижимаясь щекой к его груди, пока его губы касаются ее лба, и Ульяне Алексеевне пришлось кашлянуть, чтобы напомнить, что уже пора идти.

— Я уже скучаю, — сказала Ника тихо, глядя ему в глаза.

Егор сжал ее плечи и с видимым усилием отпустил.

— И я.

Она и Лаврик остались на платформе. Егор взошел на подножку, но не пошел к купе, а так и остался стоять, глядя на вытирающую слезы Нику, пока поезд не двинулся по рельсам прочь.

Это был последний раз, когда они касались друг друга.

Глава 7. Ника

Сначала Ника решила не идти на выпускной вечер, хоть и ждала его, хоть и приготовленное, заботливо выглаженное и повешенное в шкафу на плечики зеленое струящееся красивое платье ей очень нравилось и очень шло. Но что ей там было делать? Егор уезжал, Лаврик будет там со своей Майей, а других близких друзей у нее не было.

Она сказала, что не пойдет.

Не хочет.

И очень удивилась, когда Егор неожиданно стал настаивать и убеждать.

— Ника, ведь ты же так хотела пойти! — сказал он, когда они встретились за день до разлуки в парке и уселись на одну из скамеек для посетителей у закрытого киоска «Мороженое».

Парк, заросший за весну сорняками, заброшенный самим его владельцем, «новым русским» дядей Веней, уехавшим в дальние дали еще до окончания зимы, но уже обжитый молодежью, которая в два счета сделала его местом свиданий, казался городом, который вдруг покинули все его жители. Чертово колесо возвышалось громадиной прямо перед ними, и Нику завораживали и одновременно немного пугали его размеры и внушительная неподвижность, и пустота кабинок, которые больше никогда и никого не вознесут над землей.

— Я не хочу без тебя, — повторила она снова с упрямой решимостью. — Не хочу, и все.

— Не хочет она, — рассердился Егор уже почти по-настоящему. — А вот я хочу, чтобы ты пошла на выпускной. Он ведь раз в жизни бывает! Ты же и платье купила уже, ну чего ты упрямишься?

Ника снова заспорила, но в глубине души все-таки вынуждена была себе признаться: ей хочется. Хочется проститься со школой так, чтобы это прощание запомнилось надолго, хочется провести эту ночь между детством и взрослой жизнью, так, как они все должны были ее провести, хочется надеть вечернее платье и почувствовать себя красивой и самостоятельной, и впервые официально, по разрешению родителей, вернуться домой только под утро.

— Егор, вот ты правда-правда не обидишься, если я пойду без тебя?

— Где витала моя Ника, когда я объяснял ей, что хочу, чтобы она пошла? — Егор обхватил пальцами Никино лицо, пристально, внимательно вгляделся в выражение ее глаз, ласково улыбнулся тому, что там увидел. — Лаврик за тобой присмотрит. Одна ты не останешься, не бойся.

— А я не боюсь, — сказала она. Дождалась, пока он ее поцелует, повернулась и позволила Егору обнять себя со спины, ощущая себя так бесконечно тепло и надежно в его объятьях. — Представляешь: мы заканчиваем школу. Мне прямо не верится, что это — все, конец. Странно так. Никаких больше учителей и уроков, каждый сам по себе... Интересно, что с нами будет?

Нет, конечно, Ника знала, что с ними будет. Егор пойдет учиться на врача, она все-таки решила поступить в политехнический, и они оба станут студентами, а не учениками — но пока это были только слова, обозначающие что-то незнакомое, находящееся за пределами ее крошечной Вселенной, сосредоточенной в деревеньке на границе Самарской и Оренбургской областей.

Нет, она пока не могла себе представить этот большой и неизведанный мир, который их ждал.

Он был нереален для нее.

Только одно было незыблемо реально в ее будущем — Егор, ее любовь к нему и уверенность в том, что пока он рядом, все будет хорошо. И так считала не только она. Никина семья тоже была в восторге от немногословного, сдержанного сына Ульяны и Ивана Ковальчуков — гораздо больше, чем от взбалмошного Лаврика, с которым они тоже были знакомы и которого считали «несерьезным», отчасти из-за его манеры быстро говорить и громко смеяться, а отчасти из-за амбиций, которые он не стеснялся озвучивать гордо и вслух.

«Славный мальчик, — выносила вердикт мама, когда за Егором закрывалась дверь. — Вежливый, деликатный, взрослый какой-то не по годам. А как он смотрит на тебя, Никуш, у меня аж сердце перехватывает. Держись за него, надежный он, сразу видно».

И даже папа как-то выбрался из своей комнаты, чтобы пожать Егору руку и сказать, что он в их доме — желанный гость.

— Как думаешь, как это будет? — спросила Ника, все еще находясь во власти раздумий.

Егор ответил не сразу; она почувствовала, как он отстранился и, повернув голову, увидела, что он смотрит в направлении колеса.

— Не знаю… — ответил серьезно, будто на самом деле обдумав все варианты. — Но точно не так, как сейчас.

— Не так? Неужто и у нас тоже все будет не так? — поддразнила она, как делала всегда, когда он становился слишком задумчивым и «взрослым».

— А у нас тем более, — заявил Егор уверенно.

Мимо них прошествовала небольшая толпа: смеющиеся нарядные девушки в туфлях на модных платформах, с обвитыми фенечками запястьями, которые так старательно демонстрировали блузки с короткими рукавами. Ника потрогала кончиками пальцев свою фенечку — широкий браслет из бисера, охватывающий правое запястье. Замысловатый узор из оранжевых, синих и черных бисеринок она нашла в журнале мод, который выписывала мама Егора, а леску взяла из папиных запасов.

Одноклассницы выплетали на браслетах имена своих «мальчиков» и носили их так, чтобы эти имена видел каждый. Нике казалось это глупым. Разве можно забыть имя того, кого любишь? И вообще, какое кому дело до того, что ее парня зовут Егор?

— А вдруг ты найдешь себе кого-нибудь другого, посимпатичнее и похрабрее, в своем мединституте, — нерешительно озвучила она свои страхи, когда девушки прошли. — И тогда у нас все точно будет по-другому.

Егор сразу же наклонился ближе, прислонился щекой к ее виску, крепче сжал ее плечи и руки в своих руках.

— Не надо мне никого ни симпатичнее, ни храбрее, — сказал ей так же, как и обнимал: твердо и уверенно. — Ника, рыжик ты мой. Мне только тебя надо. Со всеми твоими страхами, застенчивостью, неуверенностью и... даже с этими волосами, которые постоянно лезут мне в рот.

Ника тихо засмеялась, и смех Егора вторил ее смеху.

— Никогда не думал, что смогу девчонке говорить такие слова, — признался он немного времени спустя, когда они уже нацеловались вдосталь и шли к Никиному дому. — А с тобой они так легко приходят на ум...

Он все-таки смутился, так что быстро переменил тему:

— Так ты идешь на выпускной, мы договорились, да?

— Да, — сказала она, пряча счастливую улыбку. Спохватилась. — Если хочешь, я пришлю тебе фотографию, чтобы ты посмотрел. Попрошу в салоне распечатать еще одну и отправлю.

— Да пока она дойдет до Одессы, я уже вернусь, — сказал Егор, вздыхая. — Приеду, тогда уже посмотрю. Но я тебе постараюсь позвонить на следующий день. У бабушки межгород точно подключен, она должна разрешить.

— Жалко, что по телефону нельзя фотографию переслать, — посетовала Ника.

— Жалко, — согласился Егор.

***

Он уехал, оставив в ее руках тепло своих рук, а в сердце — тоску, которая оказалась таким неприятным ощущением, что Ника снова перестала есть и начала терять килограммы. К счастью, до выпускного от отъезда Егора оставалось всего две недели. Платье лишь стало чуточку свободным. Одноклассницы Ники, которые, конечно же, все замечали, с легкой завистью в голосе начали расспрашивать ее, как она ухитрилась так быстро похудеть.

Ника от таких расспросов терялась.

Она сверкала на выпускном, и теперь уже бывшие одноклассники и даже мальчики из параллельного класса наперебой приглашали ее на танец на официальной части вечера и лезли с просьбами «сфоткаться» в обнимку в кафе, куда класс перебрался после того, как эта часть закончилась. Родители заняли школьную столовую и тоже намеревались отрываться до утра. Не пошла только мама — не хотела оставлять папу одного. Но на официальной части она была и почему-то то и дело рвалась поправить Никину высокую прическу, которую они сооружали два битых часа при помощи кучи шпилек и невидимок, и все повторяла, что ей прямо не верится, что у нее такая красивая и взрослая дочь.

В большом зале «Ромео» — единственного в деревне кафе, где, как это водится, справлялись и выпускные, и свадьбы, и юбилеи и даже иногда собирались поминки, был выключен свет и только большой шар, висевший над потолком, разбрасывал по полу круглые цветные пятна. К трем часам ночи Ника успела выпить три бокала шампанского, натереть новыми туфлями мозоль на большом пальце, станцевать, смеясь и спотыкаясь, один медленный танец с Лавриком, который тоже сегодня был чудо как хорош, и вернулась за стол в малый зал, где разговоры уже стали совсем вялыми, чтобы немного посидеть и прийти в себя.

Она еще никогда не чувствовала себя так... навеселе. Голова казалась ясной, но язык слегка заплетался, как и ноги, и собственный смех казался Нике каким-то чужим и слишком громким.

Девчонки за столом хихикали в бокалы с шампанским и пахли табаком — многие к одиннадцатому классу начали курить, хоть и отчаянно скрывались от родителей и учителей. Кое-кто уже даже целовался — к ним прибились мальчишки из параллельного класса, и с ними, как водится, было гораздо веселее, чем со своими, которых все знали, как облупленных. Никто не обращал на этих целующихся внимания. Все были уже хорошо пьяны.

Бурцев и Лапшин, два друга-лоботряса, успели притащить откуда-то коньяк и теперь наливали его в сок всем подряд, ухохатываясь над своей остроумной выдумкой и едва не падая от этого хохота лицами в девичьи декольте и салаты.

— Зиновьева! Айда с нами коньячка за здоровье! — Сашка, не спрашиваясь, подал ей рюмку с коньяком, и Ника осушила ее залпом, вызвав дружные одобрительные крики, и даже не закашлялась, хотя жгло огнем.

— На брудершафт! — восхищенно заорал сзади них Бурцев, и Лапшин вдруг наклонился к ней, жарко дыша, схватил за плечи и ткнулся губами куда-то в щеку, когда Ника едва успела отвернуть от поцелуя лицо.

— Да ладно тебе, Зиновьева, мы никому не скажем! На брудершафт!

Но Ника уперлась ладонями Сашке в грудь и отталкивала его изо всех сил.

— Отвали от нее!

Неизвестно откуда взявшийся Лаврик отшвырнул Лапшина от Ники, и тот сбил с ног Бурцева и упал на него сверху, снова вызвав всплеск гогота за столом.

— Да ты офонарел, Князь! — моментально завелся тот, пытаясь выбраться из-под пыхтящего на нем здоровяка Лапшина. — Офонарел, я тебя спрашиваю, или чё?

— Пошли отсюда, — но Лаврик будто не слышал и будто был совсем трезвым, хотя произносил слова как-то слишком медленно и старательно, как будто учился говорить. — Ника. Давай, вставай.

«Как он может быть трезвым, если качается вместе со стенами?» — подумала Ника и захихикала, выбираясь из-за стола.

— Ты только не говори Егору, — взмолилась она, когда они вышли из кафе и пошли через всю деревню к ее дому. Она очень надеялась, что от холодного воздуха хоть немножечко протрезвеет, но пока была вынуждена цепляться за Лаврика и подавлять приступы глупого смеха. — Я умру, если он узнает, что я столько выпила.

— Это ты не говори Егору, — сказал Лаврик, очень сосредоточенно переставляя ноги, которые и его тоже не совсем слушались. — Я же обещал ему, что буду присматривать за тобой, а сам … Держись! — завопил он, когда Ника споткнулась снова и почти рухнула ему на руки, и вдруг захохотал, прижимая ее к себе, и она вместе с ним, сама не зная, отчего. — Нет, Никанор Палыч, мы с тобой сегодня просто отвратительно пьяны. Хорошенькое начало взрослой жизни, а?

— Да здравствует взрослая жизнь! — провозгласила Ника, воздев кверху кулак.

С неба в ответ на ее слова хлынул проливной дождь.

— Ника, бежим! — дернул ее за собой Лаврик. — Бежим!

Они добежали до летнего домика, стоящего у Лаврика во дворе, с хохотом заскочили туда, стали вытирать с себя и друг с друга воду…

— Вот это был забег, — смеялся Лаврик, наблюдая за тем, как она отжимает мокрые волосы полотенцем, которое он ей дал, и одновременно включая электрокамин. — Вот это ты бегунья, Ника, ну ты даешь, я никогда не видел, чтобы девчонка так резво бегала на каблуках!

— Я настоящая мокрая курица! — возмущалась и одновременно смеялась вместе с ним Ника. — Лаврик, мы же тут замерзнем насмерть! У меня зубы стучат!

Но он уже накрывал ее плечи маминой кофтой и тащил к камину, от которого поднимался теплый воздух.

— Садись. — Ника послушно плюхнулась на диван, вытянула к камину руки. — Грейся.

— А ты? — тут же озаботилась она.

— И я. — Лаврик стащил с себя мокрую рубашку, натянул старую футболку поверх мокрого тела и, сев рядом с Никой, тоже вытянул руки к камину, как к костру. Ника доверчиво положила голову ему на плечо, и он машинально обнял ее и погладил по спине. — Сейчас немного обсохнем и я отведу тебя домой. Мамину кофту потом вернешь. В ней пойдешь.

— Лаврик, миленький, неужели мы скоро расстанемся? — сказала она, вдруг неожиданно чувствуя, что готова расплакаться от осознания того, что вот-вот потеряет своего лучшего друга, и подняла голову, чтобы поглядеть на него. — Мы ведь не потеряемся, правда? Я буду так скучать!

— Да с чего бы мы потерялись! Ведь не на другую же планету летим, найдемся! — сказал он возмущенно. — Никуда мы не денемся друг от друга, вот увидишь, Никанор Палыч, я тебе обещаю и клянусь!

Лаврик порывисто потянулся, чтобы поцеловать Нику в холодную от дождя щеку…

Ни она, ни он не поняли, как вышло, что вместо щеки под его губами оказались ее губы.

Глава 8. Ника

Как влюблённость старо, как любовь забываемо-ново:

Утро в карточный домик, смеясь, превращает наш храм.

О мучительный стыд за вечернее лишнее слово!

О тоска по утрам!

(Марина Цветаева)

Ника сидела на диване, обхватив колени руками, и уткнувшись в них, горько плакала. Растрепанный и злой Лаврик ходил туда-сюда по комнате, ероша волосы, чертыхался от беспомощности, садился рядом, вставал, снова садился...

— Ник, да хватит! — взорвался он наконец. — Прекрати реветь, слезами тут не поможешь!

— Я — ничтожество, Лаврик! — Голос ее осип, но она повторяла эти слова снова и снова, вытирая слезы о подол платья, которое больше не наденет никогда, потому что слишком о многом оно будет ей напоминать. — Я — последняя дрянь, я предательница, я самая настоящая предательница!..

Лаврик опустился на диван рядом с ней, и Ника неосознанно отстранилась, но тут же всхлипнула, устыдившись себя, кинулась к нему на шею и зарыдала еще горше.

— Лаврик, что мы наделали? Как мы могли?..

— Тише, тише. — Он погладил ее по голове, такой же растерянный и ошарашенный, как и она, и такой же слишком хорошо понимающий, но все же не осознающий до конца, что только что между ними произошло. — Мы просто. Мы... черт... Ника, я не знаю, я…

— Я — дрянь, — выговорила она глухо ему в шею. — Я — тварь. Я — шлюха. Я...

Лаврик сжал ее волосы и потянул голову вверх, причиняя боль, заставляя замолчать, чтобы не слышать этих мерзких слов.

— Все, перестань, слышишь меня? — Его голос был резким, как клекот птицы, в черных антрацитовых глазах горела злость. — Это я виноват! Ты вовсе не… шлюха и не смей так говорить о себе! Это я, и я скажу Егору, когда он вернется…

— Да что ты скажешь?! — вскричала Ника, отталкивая его от себя так же порывисто, как только что обнимала. — Что виноват только ты, то есть ты меня изнасиловал? — Она яростно замотала головой, спутанные волосы упали ей на лицо. — Нет, нет, Лаврик, это я, это все я! Я изменила своему парню с его лучшим другом, я лишилась с ним девственности, я...

Ника съежилась на диване и закрыла лицо руками.

— Господи, — она застонала, как смертельно раненый зверь, — господи, что я скажу Егору, как я посмотрю ему в глаза?

Она снова зарыдала, и Лаврик встал и снова начал расхаживать туда-сюда, не зная, что сказать.

То, что они натворили, было ужасно. Отвратительно. Мерзко. Но как бы то ни было Ника была права: они были виноваты оба. Они и осознание конца целого периода их пока еще такой короткой жизни, они и неясная тоска по близкому человеку, которого вот-вот потеряют, они и алкоголь, разогревший кровь... А когда все кончилось, и они оба поняли, что наделали, реальность окатила их холодом сильнее любого дождя.

— Он не простит нас, — прошептала Ника себе в колени. — Я бы себя не простила.

— Ты любишь его. — Лаврик не спрашивал.

— Больше всего на свете... — Она заталкивала, заталкивала в себя новое рыдание, и повернула голову, чтобы посмотреть на Лаврика, только когда у нее это получилось. — Вот только я изменила ему, Лаврик. Я предала его, и когда он позвонит мне, я скажу…

Но он уже подскочил к ней и перебивал, ухватив за плечи и зло, безумно тряся:

— Мы не должны признаваться! Не должны, поняла меня, и мы не скажем! — Ника попыталась что-то сказать, но он не позволил, затряс еще сильнее, почти пугая ее своей яростью и болью. — Нет. Нет! Этого больше не повторится. Это была ошибка, о которой жалеем мы оба, но это была ошибка!

— Лаврик…

— Ты думаешь, я не чувствую себя предателем? — выкрикнул он ей в лицо. —Думаешь, я не знаю, что я наделал?

Лаврик бессильно зарычал, отпустил Нику, широкими шагами отошел к окну, яростно дергая себя за всклокоченные волосы. Обернулся.

— У тебя и Егора впереди долгая жизнь вместе. Вы любите друг друга, и мы не можем позволить... — он заскрипел зубами, — этому все разрушить. Мы должны забыть и… просто двигаться дальше.

— Дальше? — выдохнула она, глядя на него широко раскрытыми глазами и не веря, что он предлагает им обман. — Я не смогу, Лаврик, я не сумею!

—Тогда представь свою жизнь без Егора, — жестко сказал тот, и Ника задрожала. — А еще лучше представь его лицо, когда ты скажешь ему, что мы глупо переспали на выпускном, но очень, очень об этом сожалеем и просим нас простить!

Егор не простит ее, Ника знала.

Она разобьет его сердце этим признанием, а он разобьет ее сердце презрением, которое наверняка хлынет из его глаз, и словами, тихими и спокойными, потому что Егор никогда не повышает голоса, но меткими и жестокими, потому как после такого он вряд ли захочет с ней даже когда-нибудь заговорить.

…И тогда она просто умрет. Запрется в комнате, перестанет есть и пить и в конце концов исчезнет, заставив свое сердце остановиться, потому что оно больше никого и никогда не сможет так полюбить.

И Ника согласилась сделать так, как сказал Лаврик.

Через три недели она поняла, что беременна.

Через неделю, до синевы обкусав губы, она все-таки решилась сказать Лаврику, и когда постучала в дверь его дома, он открыл... и все понял без слов.

— Ты уверена? — только и спросил, вцепившись в дверную ручку смуглыми пальцами и неосознанно разглядывая Никин живот.

— Не волнуйся, Лаврик, никакого ребенка не будет, — сказала Ника твердо, хоть внутренне и обмирала при мысли о том, что в ней будут ковыряться страшными железными когтями безразличные врачи. — Я пришла, потому что… я же не могу пойти к твоей маме, и мне нужен кто-то, кто сможет отвезти меня в Бузулук, в больницу, и потом заб…

— Нет! — Он вышел из дома и хлопнул дверью так, что задрожали стекла; лицо его покраснело от гнева, черные глаза метали молнии. — Ты этого не сделаешь, я богом клянусь, Ника, я тебе этого не позволю!

Она разом растеряла всю свою решимость и начала что-то беспомощно бормотать, путаясь в словах и аргументах, но Лаврик затащил ее в дом, усадил за стол в кухне, и, шагая туда-сюда из угла в угол, заговорил:

— Никаких абортов. Никаких! Это небезопасно! Ты можешь вообще потом больше никогда не родить!.. — Он махнул рукой, будто разрезал воздух; она настороженно за ним наблюдала. — Ч-черт, это и мой ребенок тоже! Ты не имеешь права принимать такие решения одна!

— Я ни к чему тебя не принуждаю, — сказала Ника тихо, сжимая на коленях холодные руки. — Даже если я не сделаю аборт, даже если даже я оставлю... — ее сердце споткнулось, — его, я буду воспитывать его сама.

— Не будешь, — отрезал Лаврик, останавливаясь перед ней и качая головой. — Я рос без отца, Ника, я знаю, что это такое. Я не позволю себе стать подобием моего папаши-ублюдка и сбежать от ответственности за свои поступки… Мне маминых слез хватает. Я не выдержу еще и твоих.

Он помолчал, желваки ходили ходуном на его челюсти, и Ника видела, с каким трудом ему даются слова, что он ей сейчас говорит. И все же следующих слов она не ожидала.

— Мы поженимся. — Она уставилась на него, открыв рот, но Лаврик не дал ей сказать и слова, и лицо его неожиданно стало таким холодным, взрослым и даже жестоким, что даже если бы Ника нашла слова, она не посмела бы возразить. — Я уговорю наших родителей, и мы поженимся до конца лета и уедем в Оренбург, чтобы было меньше сплетен. Моя мама не будет задавать вопросов. Я скажу ей потом, и она найдет тебе в Оренбурге хорошего врача, и ты родишь там… У ребенка будут и мать, и отец. Я тебе это обещаю.

Ника молча уперлась локтями в стол и закрыла лицо руками, чувствуя себя так, будто готовится шагнуть в темную бездну. Впрочем, ее будущее и без этого было неизведанным и темным, и только рука верного друга, протянувшаяся к ней сквозь страх и наполняющие душу отчаяние и тоску, не позволяла этой тьме стать абсолютной.

Она родит этого ребенка, и его отец будет рядом. Каким-то шестым, доселе неведомым ей взрослым, рациональным чувством Ника понимала, что это предложение — выход, что Лаврик на самом деле готов жениться на ней, чтобы спасти от позора, что он будет прекрасным отцом и, может быть, даже мужем, ведь говорят же, что лучшие супруги — это друзья, но…

…Как же все-таки неромантична оказалась эта взрослая жизнь, как же неласково она их встретила, как же с размаху окунула их светлые и чистые сердца в грязь!

Еще вчера Ника строила планы вместе со своим любимым и верила в дружбу, которой не будет конца, а сегодня она залетела от друга своего парня, с которым переспала по глупости, и мысли об этом были так же отвратительны, как и осознание того, что это — реальность, с которой ей придется жить, реальность, в которой девушки изменяют своим парням, друзья предают друзей, а дети рождаются не от большой любви, а даже будто бы вопреки...

Она не могла представить своего Егора в мире, где существуют такие поступки и слова, в мире, где его чистая и невинная Ника выпила шампанского и легла к его другу в постель. Он никогда ее не поймет и не простит, просто потому что никогда не простил бы себе такого сам.

Впрочем, в тот день, после трудной и долгой беседы, такой непохожей на их обычные разговоры, от Лаврика вернулась уже не Ника.

Это была я.

Это я спустя три бесконечных дня метаний согласилась выйти замуж за человека, которого не любила и который не любил меня, ради ребенка, которого я тоже тогда не любила. Я так сильно боялась остаться в деревне, так сильно боялась встретиться с Егором, с его презрением и даже, может быть, ненавистью, что даже не особенно раздумывала над тем, на что именно соглашаюсь.

Не разум толкнул меня в этот брак.

Страх.

Я знала, что должна сама сообщить Егору, что мы больше не вместе. Я думала, что подготовлюсь и смогу сказать ему хотя бы «Мы расстаемся», но дни полетели с сумасшедшей быстротой: разговор с моими родителями, потом с мамой Лаврика, поездка в Бузулук, чтобы подать заявление в ЗАГС…

За день до возвращения Егора у меня случилась истерика. Я рыдала, рвала на себе волосы, кричала, что сделаю что-нибудь с ребенком и собой, если Лаврик прямо сейчас не увезет меня отсюда. И он, перепугавшись, усадил меня тем же вечером в машину вместе с вещами и отвез на квартиру, где мы с ним должны были жить после свадьбы вдвоем, и остался там со мной, потому что я боялась его отпустить.

Там, в этих стенах, я провела следующие девять месяцев моей жизни — самые трудные девять месяцев, самые долгие, самые одинокие. Я убеждала себя, что время лечит, и что мне так больно именно потому, что я чувствую себя виноватой, а не потому, что на самом деле из моего сердца вырван огромный кусок, и ране этой уже никогда не зажить.

Все пройдет, говорила себе я. И я, и Егор переживем эту детскую любовь, и в жизни все бывает совсем не так, как хочется, и ребенок — это гораздо серьезнее, чем трусливый заяц и романтические мечты…

Егор ни разу не попытался с нами связаться, и первое время я умоляла Лаврика ничего о его делах не узнавать и при мне о нем не говорить. Но потом на пороге нашей квартиры вдруг объявился душеприказчик моего покойного свекра, и Лаврик занялся наследством, а с появлением Олега все другие заботы и вовсе отошли на второй план. Я даже была этому рада; мой маленький сын, сам того не зная, стал для своей непутевой матери спасением, и продолжал им быть четыре года — до того дня, когда прошлое снова ворвалось в мою жизнь и доказало мне, что я по-прежнему перед ним беззащитна.

Лаврик держал данное мне обещание целых пять лет. Но даже когда мы развелись, осторожно объяснив Олежке, почему — «иногда взрослые люди понимают, что больше не могут жить вместе, но это не значит, что мама и папа больше тебя не любят», и прочие глупости — Лаврик не исчез из его жизни, а по-прежнему оставался самым любящим и ласковым отцом в мире.

Олежка любил его до умопомрачения.

Эта любовь была взаимной.

Смог бы принять его Егор? Смог бы он любить нашего с Лавриком сына, если бы мы тогда рассказали ему все, как есть?

Кто знает.

Глава 9. Ника

В «Ромео» было пусто, и Эмилия — она работала здесь официанткой, так и не найдя в Оренбурге работу после строительного техникума и вернувшись домой — почти сразу же принесла нам меню.

Мы сели за столик в дальней кабинке: я и Лаврик с одной стороны, Егор с другой, и мне пришлось убрать со стола руки, потому как они сами тянулись к его рукам, к его пальцам, которые я так любила, к нему, к нему, к нему... Эмилия принесла кофе и круассаны, я даже что-то отпила, даже что-то откусила...

Лаврик взял разговор на себя. Мне же оставалось только молчать и пытаться спрятать крупную дрожь, которая охватила меня с головы до ног и заставила стучать зубы. Мой бывший муж, мой друг, отец моего ребенка говорил взвешенно, твердо, не оправдывая ни себя, ни меня, признаваясь в предательстве, которое мы совершили, в собственной трусости и малодушии, во всем.

Егор слушал молча.

Я не смотрела на него и потому не видела его лица, но чувствовала его молчание так, словно он набросил его на меня плотной сетью, словно оно связало меня по рукам и ногам и заткнуло мне рот, и высосало из меня всю жизнь, которая еще оставалась во мне до сих пор.

Мне было тяжело находиться рядом с ним и потому, когда Лаврик замолчал, я попросила у них обоих прощения и вышла на улицу, и встала у края кованого крылечка, вцепившись до боли в железные узоры и глубоко дыша.

Вышедший Лаврик подал мне пальто и уже привычным жестом обхватил за плечи, заметив, что я дрожу, и в уютных его объятьях боль стала отступать и тупеть, затихая где-то в глубине моей души эхом, еле слышным, пусть ощутимым вот уже на протяжении пяти лет.

— Ты как, Никанор Палыч?

И я все-таки нашла в себе силы прошептать:

— Тип-топ.

Егор, полуотвернувшись в ожидании, стоял рядом и одновременно так далеко, что мне бы не хватило всего времени Вселенной, чтобы дотянуться до его лица. Лаврик отпустил меня, и мы спустились с крыльца и остановились, чтобы снова взглянуть друг на друга и... разойтись?

— Я должен был рассказать тебе раньше, — начал снова он, и Егор вдруг дернул головой в мою сторону и мягко попросил:

— Ника, а ну-ка отойди.

Я послушно и растерянно отступила. Егор и Лаврик оказались лицом к лицу, лучшие друзья, люди, которые любили друг друга когда-то и до сих пор — я не могла ошибиться, такая боль могла быть рождена только любовью...

Кулак Егора впечатался в нос Лаврика так неожиданно, что я даже не успела вскрикнуть. Лаврик тоже без вскрика согнулся и схватился за лицо, но не попытался ударить в ответ, а наоборот, забормотал что-то вроде «Ах ты ж мать, как я на работу-то пойду?»

— Ничего, — сказал Егор сквозь зубы. — Возьмешь больничный, отдохнешь немного. Пять лет назад ты бы так легко не отделался.

Я кое-как достала из сумочки салфетки, подала Лаврику, из носа которого капала кровь, повернулась к Егору, внимательно наблюдающему за мной.

— Меня тоже ударишь? — Слова сорвались с моих губ неожиданно даже для меня самой, и Егор словно примерз к месту, когда их услышал, но сказанного было уже не вернуть.

— Я не знаю, что хуже для меня, Ника, — и голос его был таким же каменным, как и ставшее почти белым лицо. — То, что ты изменила мне с моим лучшим другом и не собиралась мне в этом признаваться... или то, что вы оба так легко отказались от меня, чтобы все это скрыть.

Егор отвернулся от нас и пошел прочь. Я дрожащими руками достала из сумки новую салфетку, приподняла лицо Лаврика за подбородок и принялась вытирать кровь, но он удержал мою руку.

— Верни его! — Я замотала головой. — Ника, да хватит уже бояться, догони его, скажи ему, что ты все еще любишь его, ну должен же он понять, почему мы так сделали!..

— Он и понял, Лаврик, разве ты этого не слышал? — Я говорила медленно и тихо, стараясь, чтобы не было слышно моих стучащих от мерзкого малодушного страха зубов. — И он прав. Мы не просто предали его. Мы сбежали от него, как два последних труса. Мы не позволили ему самому принять решение, на которое он имел полное право.

Мгновение мы с Лавриком смотрели друг на друга, а потом он покорно закрыл глаза и позволил мне стереть остатки крови с лица, чуть поморщившись, когда я коснулась носа.

Слава богу, был не сломан, но нужно было как можно скорее приложить лед. К счастью, Эмилия подглядывала за происходящим и уже через минуту выбежала с вытаращенными глазами и с пакетом льда.

— Я знаю, — сказал Лаврик, уже приложив к лицу лед и шагая за мной к моему дому. — Я знаю, что мы сразу решили, что он не простит и возненавидит нас, я знаю, что мы должны были сказать обо всем раньше, хотя бы когда ты уже родила, но, Ник… Речь шла не только о нас троих, разве он этого не понимает?.. Мы приняли это решение вдвоем, потому что речь шла о ребенке, которого и сделали мы вдвоем… — Он дернул головой, мгновенно распаляясь, как всегда, когда речь заходила об отце. — Да я бы не смог спокойно жить, зная, что ты одна воспитываешь моего ребенка, пока я расслабляюсь в баре и пью кофе на деловых встречах с ублюдками вроде моего отца! Черт, Ник, я не мог играть в лотерею и гадать, примет ли тебя Егор с моим ребенком или нет, и если да, то когда! И даже теперь, — тон его стал почти угрожающим, — если вы вдруг сойдетесь, и я узнаю, что он обижает моего сына...

— Я никому не позволю обидеть своего ребенка, — сказала я и сама удивилась, как жестко прозвучал мой голос.

Глава 10. Ника

Егор не сказал, что все еще любит меня, но я этого и не ждала. Предательство, которое мы с Лавриком уже в какой-то мере пережили, ему еще предстояло пережить, и теперь, зная, он имел полное право не говорить с нами до конца моей жизни.

Но пусть я не знала, захочет ли видеть меня Егор, я должна была попытаться. Теперь, когда он знал всю правду, знал, что случилось на самом деле, я должна была если не заслужить, то хотя бы попытаться заслужить его прощение.

Хотя бы сказать ему, что я все еще его люблю.

Говорят, люди меняются с течением времени: застенчивый может стать острым на язык, лентяй — вдруг начать усердно трудиться, гуляка и фат — остепениться и стать примерным семьянином.

Со мной этот номер не сработал. Застенчивость и робость, мои неизменные спутники, никуда не делись за эти годы, и отчасти поэтому я с такой готовностью посвятила себя заботам о сыне.

Мне было хорошо с ним вдвоем.

Мне было неуютно с людьми, с кучей народу, которая постоянно ошивалась в нашем доме в год, когда дела у Лаврика ощутимо пошли в гору, и Заза Гедевановна в первое время даже обижалась тому, что я не даю ей Олежку на выходные, а предпочитаю проводить их с ним сама.

— Я скучаю без него, мама, — сказала как-то я, и на лице ее отразилось искреннее недоумение.

— Так приезжайте оба. У меня место найдется для всех.

Лаврик купил матери квартиру в Оренбурге, справедливо рассудив, что мне будет нужна помощь, и Заза Гедевановна теперь жила на соседней улице в новостройке. Ее квартира была больше нашей в два раза, но Лаврик настоял: маме нужна библиотека, и она следит за собой, значит, нужен тренажерный зал, и пусть дышит воздухом, значит, нужен балкон побольше.

Мой Олежка был только рад побегать босиком по просторной бабушкиной квартире, и иногда целыми днями носился вокруг нас, рассыпая горошины веселого смеха, заставлявшего улыбаться и нас.

Заза Гедевановна была строгой матерью и не давала Лаврику спуску, и одновременно — самой нежной бабушкой в мире, которая позволяла Олежке творить все, что пожелается, если это было безопасно.

— Смотри, Ника, — показывала она мне фотографии Лаврика. — Одно лицо с Олегом.

И Олег правда был одно лицо с Лавриком, вот только характером с возрастом все больше стал походить на меня. Он чувствовал себя уверенно только в компании самых близких людей и детей, но боялся и сразу замыкался в себе, стоило появиться рядом чужому взрослому.

Егор не стал исключением.

Еще и поэтому я думала целую неделю, еще и потому, расхаживая по комнате и глядя на своего сына, прилежно складывающего какую-то замысловатую конструкцию из «лего», снова и снова напоминала себе о том, что в конечном итоге Лаврик сказал все правильно.

Жизнь нашего мальчика была только нашим делом. Судьба ребенка не могла быть ставкой в игре жизни... а что если бы Егор возненавидел моего ребенка, напоминание об измене? Что если бы он расстался со мной сам, и мне пришлось бы растить ребенка одной, потому что Лаврик в это время уже нашел бы себе в Оренбурге девушку и захотел бы создать свою семью не по долгу чести, а по любви?

Мы с Лавриком очень быстро поняли, что не подходим друг другу в постели. Возможно, причиной была наша дружба, но, занимаясь с Лавриком сексом, я чувствовала себя... неуютно. Как будто делаю то, за что мне должно быть стыдно.

При мысли о сексе с Егором меня бросало в жар.

У нас ведь ничего не было. Так и не случилось, хотя той ночью в палатке его руки оказались под моей футболкой, а мои — под его, и после череды лихорадочных поцелуев его губы закончили свое путешествие на моем животе...

Я думала тогда, что еще немного — и просто умру от любви к нему, от желания, проходящего электрическими волнами прямо по моему позвоночнику, заставляя пальцы ног поджиматься, а волосы на затылке — вставать дыбом.

Но у нас ничего не было.

— Мам, я уйду ненадолго, — сказала я маме, решительно оправляя перед зеркалом платье и забирая волосы в хвост.

Встретили меня неласково.

***

Наши родители по-разному восприняли наши с Лавриком отношения и желание пожениться побыстрее. Заза Гедевановна, конечно, все поняла, но не стала вмешиваться в дела мужчины, которым всегда являлся для нее в первую очередь ее сын. Она подыскала мне в Оренбурге хорошего врача, и мы с ней шаг за шагом прошли весь путь от первого УЗИ до самых моих родов, которые принял другой подысканный Зазой Гедевановной хороший врач.

Папа был болен, так что моя мама сходила с ума и ломала руки одна. Почему я выхожу замуж так быстро, почему я поругалась с Егором, как же так вышло, что в дом я приводила одного, а сама ухожу жить совершенно к другому?

— Никуш, ну сядь, ну поговори ты с нами, — умоляюще просила она, пока я резала капусту в салат.

Убиралась в доме.

Развешивала постиранное белье.

Кормила собаку.

— Мам, так надо.

— Да что значит «так надо», мы — твои родители, мы хотим, чтобы у тебя все было хорошо!

— Мам, не переживай, пожалуйста, еще и из-за меня, — гладила я рукой ее худенькое плечо. — У нас все будет хорошо. Я выйду замуж за Лаврика.

— А Егор?

— Мы с Егором расстались, мам. Он в прошлом.

— Ника... — начинала она, пытливо заглядывая мне в глаза, но я уходила от ответа и ее взгляда и не позволяла ей продолжать разговор.

Мама «поймала» меня уже на позднем сроке беременности, когда приехала к нам в гости на праздники под Новый год. Конечно же, вся деревня была в курсе, и, конечно же, кумушки уже подсчитали, что забеременела я летом. Наверняка был в курсе и Егор.

— Ты изменила Егору, Ник? — спросила она неожиданно, когда мы готовились к празднику и резали с ней на кухне салаты. — Поэтому вы расстались?

И я хотела что-то ей сказать, как-то объяснить, но не смогла и просто разрыдалась, упав маме на грудь. Она гладила меня по волосам, прижимая к себе и целуя в макушку, и повторяла, почти беззвучно, одну и ту же фразу:

— Ох что же ты натворила, милая, что же ты натворила...

Мама Егора, Ульяна Алексеевна, меня возненавидела. Если раньше она могла встретить меня улыбкой и пригласить зайти на чай, то после нашего бесславного побега, после того, как мы разбили сердце ее сына, и я, и Лаврик был вычеркнуты из списка близких семье Ковальчуков людей.

Однажды во время моего короткого визита в деревню я и папа Егора столкнулись на рынке лицом к лицу. Он окинул меня ледяным взглядом и отвернулся, и я, краснея и спотыкаясь, побрела прочь, когда метко брошенное вслед слово «вертихвостка» ударило меня в спину и едва не сбило с ног.

Я была рада тому, что мы переехали в Оренбург. Жить в деревне я бы не смогла.

Я подошла к забору дома Ковальчуков и остановилась, заметив, что машины Егора у дома нет. Конечно, он и не обязан сидеть дома целыми днями, а может, вообще сегодня работает... Я уже почти развернулась, чтобы уйти — и понимая, что сил для нового визита буду набираться еще неделю, — когда ворота открылись, и со двора вышла Ульяна Алексеевна.

Увидев меня, она остолбенела. Уставилась на меня. Сжала пальцы, цепляясь за подол платья, словно чтобы не вцепиться вместо этого мне в лицо.

— Ника. — Имя звучало холодно.

— Здравствуйте, — сказала я робко.

— Здравствуй. Ты к нам?

— А Егор... — Я сглотнула комок в горле, когда взгляд Ульяны Алексеевны стал колючим. — Егор дома?

— Дома. Но тебе здесь не рады.

Она встала так, чтобы заслонять ворота — птица, защищающая свое гнездо, мать, готовая защищать своего сына. Я ее понимала. Теперь, будучи матерью, я ее понимала, и наверняка испытала бы огненную ненависть к женщине, которая причинила боль моему сыну, но...

— Я хочу с ним поговорить.

Ульяна Алексеевна не повела и бровью.

— Я слышала, ты развелась.

Значит, его мать знала о том, что я здесь.

— Да, — сказала я.

— Ты об этом пришла сообщить?

— Нет.

— Тогда зачем ты пришла? Он тебе не будет рад, Ника. Ты уж мне поверь.

Я опустила взгляд.

— Я знаю. — Отступила, но заставила себя остановиться и попробовать снова, попробовать хотя бы еще раз. — Я знаю, я виновата перед вами, Ульяна Алексеевна, перед Егором виновата, и я хотела попросить у вас и у него прощения...

— Прощения, — сказала она. — Спустя пять лет.

— Ульяна Алексеевна, — снова начала я, чувствуя, как покидают меня силы и доставая из кармана письмо — последний, запасной вариант, на который я надеялась больше всего, ведь далеко не была уверена в том, что смогу поговорить с Егором с глазу на глаз. — Я не зайду в дом, вы правы, Егор будет мне не рад, но, пожалуйста, передайте тогда ему вот это.

Я протянула руку с письмом, но Ульяна Алексеевна даже не пошевелилась. Только посмотрела на меня взглядом, в котором тлело презрение, кивнула и сказала:

— Ты всегда была такая. Тихушница. Показательная скромница, этакая милая девочка с невинными глазками и звонким голоском. Я знала, что ничего хорошего ты ему не принесешь. Я предупреждала его, а он не слушал. «Ника, Ника, Ника» — как наваждение, он только о тебе и говорил, только и думал о тебе, а ты... Ты даже не представляешь, как глубоко ты его ранила. Не знаешь, сколько боли ты и Лаврик причинили моему сыну.

Слезы текли по ее лицу, катились по щекам, капали на шею.

— А теперь ты пришла просить прощения, потому что у тебя не сложилась личная жизнь?

— Нет, — начала я, мотая головой, — это не...

— Не вышло с одним другом, решила снова попробовать с другим? — Она вырвала у меня из рук письмо и разорвала его на мелкие части, и бросила мне в лицо. — Уходи. Я не позволю тебе снова сделать больно моему сыну. Уходи, Ника, по-доброму тебя прошу.

Я молча ушла.