Предания серебряной птицы (Сны хрустальных китов том 1)

Интерлюдия первая: привычки

Она выходила из дома ровно в половине восьмого утра. Школа, в которой они с братом учились, стояла почти в миле от наших домов, но девочка предпочитала пройти эту милю пешком, а не дожидаться путевого дилижанса. Её братец вечно ныл и жаловался, но от сестры не отставал ни на шаг. По одному их виду можно было предугадать судьбу обоих. Одежда детей никогда не выглядела новой, но если у девочки кофточка и юбочка оставались всегда чисты и отглажены, то Гестель вечно казался каким-то помятым и встрёпанным. Коленки его были сбиты, на лице и руках частенько красовались синяки. Мальчишка он был задиристый и непослушный, и как оказалось, ещё и совершенно лишёный благодарности. Когда оба родителя подростков скончались, сын испарился в неизвестном направлении, словно туман поутру. Впоследствии, подобно легендарному Горному Господину, он был зарезан собственными дружками-бандитами где-то в горах.

Она же всегда кланялась при встрече, даже если мы сталкивались по пять раз на дню. И никогда не говорила «дяденька» или «сосед», всегда обращалась ко мне с крайним уважением: «господин Эрлих». И только так, а никак иначе. При этом у неё имелась привычка сцеплять перед собой руки в замок, но я ни разу не видел их заведёнными за спину. Она вообще редко прятала свои кисти, не засовывая в карманы или муфту, и очень редко надевала перчатки. Ладони её всегда были на виду, как немое заверение в честности сказанного.

За те полгода, что меня не было дома, у жены появилась другая привычка. Спать на диване в гостиной. Диван стоял около окна, выходившего на улицу. Вечера в одиночестве, свет единственной лампы дополняет игру пламени в очаге. В руках – шитьё или вязание, но взгляд то и дело тянется туда, наружу. Туда, где снова идёт дождь или сыплет снег, и дальше, за тысячи вёрст к линии фронта. Пока я сражался с неприятелем, она каждодневно сражалась с тоской и тревогой. Но даже, когда все волнения остались позади, стоило погоде испортиться, как женщина перебиралась из тёплой постели на продавленный диван. Тем же её и застигла смерть, полу сидячую, с открытыми глазами, направленными через плёнку стекла в конец улицы.

Я приспосабливался к её заскокам, даже самым странным, вроде любви всё резать на маленькие кусочки. Пока я быстро разделывался со своей порцией, она успевала лишь истерзать свой завтрак до такой степени, что порой становилось не понятно, из чего тот собственно приготовлен. Каждый ингредиент отправлялся на свой краешек тарелки, и только тогда супруга приступала к основному этапу трапезы. Иногда это умиляло, иногда злило, но и в первом, и во втором случае я предпочитал молча пить свой кофе или ягодный отвар.

Она была ужасно вспыльчивой. В отличие от большинства знакомых мне дам, жена никогда не решала спор с помощью слёз, предпочитая выражать своё недовольство словами, а порой и довольно обидными ударами. Не болезненными, нет: драться по-настоящему она не умела, но пару-тройку тычков в плечо отвесить могла. Но как вспыхивал на лице женщины румянец раздражения, так легко оно прояснялось. И тогда-то пара слезинок могла скатиться по щекам.

У неё имелось множество разных привычек. Совсем невинных, вроде загибания уголков книг. Потому что, по её же словам, закладки испытывали к ней крайнюю степень неприязни. До странного ритуала напоследок перепроверять, закрыта дверь или нет. Но самой удивительной из них стала любовь ко мне. И я никогда не найду никого, похожего на неё. Даже в следующей жизни.

Глава 1

Деревянный глаз носовой фигуры слепо взирал на толпу, собравшуюся на пристани. Десятки одинаковых лиц, словно выписанных на дешёвой лубяной картинке: круглых, с нелепо открытыми ртами и выпученными глазами. Шапки и платки, серо-коричневые одежды – беренийские крестьяне не слишком-то отличались от тех, что работали в полях родной для гостей Сартии. И снег падал здесь такой же: хлопья, быстро тающие на хранившей последнее тепло земле.

Чёрные доски причала скрипнули под подкованным сапогом. Первым, как и положено, на землю сошёл старший из двух княжичей - Османт. Ветер приветственно взметнул плащ молодого мужчины, потрепал по длинным русым кудрям, толкнул в спину. Такой же солёный, такой же влажный, и в то же время совсем другой. И взгляды людей, обращённые на княжича, на самом-то деле были иными. Удивление, любопытство, - и ни капли того почтения, какое читалось в глазах сартийцев. Это чужая земля. Это чужой ветер. Это не их родина.

В отдалении от причала, возвышаясь над толпой, восседали на конях четыре всадника. Кони послушно перебирали копытами, но с места не трогались, несмотря на то, что им явно не по вкусу приходилась такая близость моря.

- Я надеялся на более… тёплый приём, - кашлянул над ухом княжича Трид. Тот только уголком губ усмехнулся:

- Позволение прибыть вовсе не равносильно приглашению. Островитяне никогда не жаловали чужаков. Мы должны быть благодарны даже за такую милость. А то могли и вовсе обстрелять, пока не причалили. Есть у местных такая традиция…

Волны бережно перекатывали в мокрых ладонях три ладьи: «Алекто», «Атропу» и «Астрею». Светлые паруса, ещё совсем недавно вздувавшиеся подобно женским пышным юбкам, укротили, подняв на мачтах и перевязав канатами. Расписные борта, обычно увешанные треугольными щитами, на сей раз были голы в знак мирных намерений. И только носовые фигуры слепо смотрели на беренийцев и скалили свои деревянные зубы. Вслед за княжичем по сходням «Алекто» спустились ещё четверо, а остальные моряки выстроились у бортов, готовые, чуть что, немедленно броситься в атаку. Ладони на рукоятках мечей, брови сурово сдвинуты, все мышцы напряжены до предела.

- Что ж, с прибытием! – С одной из послушных лошадок соскочил наездник.

Прошёл вперёд, не слишком любезно растолкав нескольких разряженных в тяжёлые плащи воинов, и протянул руку княжичу. Позади него народ заволновался, словно вторя неспокойному плеску воды. Отвлёкся Османт от разговора, повернулся к беренийскому посланнику. Голос высокий, стан тонкий. Светло-голубые глаза княжича встретились с огромными серыми очами девицы. Описание заморских торгашей и послов оказалось настолько точным, что у княжича не возникло ни толики сомнения, кто она. Единственная дочь беренийского короля – Ёнвилль. Мужское платье ничуть ни скрывало прелестей её фигуры, толстая светлая коса змеёй спускалась через плечо до самого бедра. Тонкие черты лица, розовые от морозца щеки. И хоть королевна отличалась рослостью, но вряд ли ей исполнилось хотя бы полторы дюжины лет.

- Госпожа, я несказанно признателен вам за разрешение причалить к этому прекрасному берегу и….- склонив голову, церемонно заговорил княжич. Почти неделю, что они пробыли в пути, он готовил эту речь, но непривычные слова чужого наречия в последний момент принялись изворачиваться во рту.

- Это большая честь для нас, - из-за его плеча вынырнула взлохмаченная голова брата. – Мы много слышали о ваших благословенных краях, но истинная красота не сравниться ни с одним из самых волшебных рассказов.

- Да-да, - улыбнулась Ёнвилль. – Но оставьте ваши похвалы для моего отца. Я прислана им сюда не для того, чтобы их выслушивать. Мне приказано сопроводить вас как можно скорее во дворец, так что не будем тратить время на бесполезную болтовню.

С этими словами беренийка развернулась, и, чеканя шаг, вернулась к остальным встречающим.

- Вот тебе и раз, - недоуменно заморгал младший княжич.

- А мне такой подход нравится, - зато оживился старший.

Двое слуг, с какой-то обречённой усталостью глядевшие на чужестранцев, подвели им коней. Едва водружена была на спины животных вся нужная в походе кладь, Османт немедленно вскочил в седло, а вот брату его понадобилась помощь. По толпе народа прокатился смешок, заставивший парнишку покраснеть. Старший из княжичей только головой покачал: больше похожий на барышню, хрупкий, как вылезший по весне первый цветок, Эритель никогда прежде не выезжал дальше лесов, окружающих родную столицу. И когда попросился он с братом в поход, то был поначалу осмеян нещадно. Товарищи Османта предлагали выбросить «дохляка за борт, чтобы не мучился», но командир неожиданно оборвал насмешников: «Рано вы о брате моём судите. Есть в нём сила скрытая, а уж терпеливости на всех нас хватит». И прав оказался. Не мучили Эрителя ни морская болезнь, ни скудность еды. Только холод, голодным псом следовавший за ним недоступно, заставлял младшего княжича то и дело нырять в каюту, дуть на озябшие, уже не сгибающиеся даже в меховых перчатках руки, и снова возвращаться к остальным морякам, старательно сжимая челюсти. Иначе все бы заметили, как те клацают. Постепенно дружинники не то, чтобы начали уважать юного господина, но шутить столь жестоко перестали.

Тем временем, толпа, поняв, что представление окончилось, постепенно редела, освобождая конным и пешим тропинку для проезда. Османт в последний раз оглянулся на оставленные ладьи, ласково обвёл их взглядом, словно трёх любимых подруг, а потом пустил лошадку вслед за королевной.

Теперь он мог лучше рассмотреть и её саму, и её спутников. Справа от него, словно палку проглотил, ехал жилистый мужичок лет пятидесяти. Седая голова его будто упиралась в небесный свод, отделанный меховой опушкой туч. Ни шапки на ней, ни венца, не было надето, но богатая одежда свидетельствовали, что пост мужичок занимает не малый. Вон из-под плаща торчит рукоять кинжала, так и блестит в рассеянном свете мутного солнца. Каменья, каждый не меньше ногтя, переливаются радужными огнями: оружие не для битвы, а для церемоний. И хоть седовласый и держится в седле на первый взгляд ладно, да напади кто сейчас на них, его первого с коня сшибут.

Двое других уже интереснее. Эти явно оружием владеют. И не выставляют его напоказ. Совершенно друг на друга лицом не похожи (один рябой, ширококостный, явно левша; второй же чернобров и кожей гладок, будто портрет чей-то оживший, а не живой человек), одинаково движутся и зыркают по сторонам. Плащи укороченные, на пальцах ни одного украшения.

Османт невольно кинул взгляд на простенькое колечко на левой руке брата – бесценный дар и память о доме. Словно уловив его мысли, оглянулся на него Эритель, чуть заметно кивнул. Но старший княжич лишь поспешно отвернулся. Они сюда не для того приплыли, чтобы предаваться воспоминаниям.

Самый крупный из четырёх беренийских островов острорылой рыбой разлёгся на темно-синем блюде моря, ощерившись с трёх сторон горами, словно шипами. Обрывистые скалы, на которых могли найти пристанище лишь птицы, неприступными стенами защищали королевство, на юге сливаясь с равниной. Тут-то и располагались единственный порт Берении и несколько деревенек, только и живших за счёт приплывающих сюда купцов. Местные не сеяли и не жали, превращая свои жилища в постоялые дворы или лавки.

Не успели они и на пару вёрст отъехать, как запахло жареным и копчённым. Двухколейная, вымощенная камнем дорога раздалась вширь, и под копытами коней вскоре сменилась грязью. Справа от путников открылась небольшая бухточка, словно опутанная рыбацкими сетями. Низкие хижины без окошек окружили её, будто просящие милостыню калеки, а у берега сторожевыми собаками, звеня цепями, разлеглись лодки. Запах еды усилился, смешиваясь с вонью не слишком свежей рыбы, а потом и вовсе перебил даже своеобразный аромат большой воды.

- Эй, остановитесь-ка! – проезжая мимо одной из хибар, крикнула вдруг Ёнвилль. Её спутники немедленно натянули поводья, не удивлённые причуде королевны. На крик из-под навеса выглянуло круглое лицо рыбака. – А найдётся ли у тебя, дяденька, чего-нибудь гостей моих попотчевать и мне самой пожевать? А то они голодны, да и я с утра на ногах, не трапезничала ещё. Вот тебе серебряный, набери на него разных закусок. Да заверни, как следует.

- Да, ваше высочество, - раскланялся рыбак, на лету ловя сверкающую денежку.

- Я смотрю, - начал осторожно Эритель, - вас здесь все знают.

- И не только здесь, - пожала плечами девушка. – В отличие от некоторых, я не прячусь за каменными оградами. Правитель не может запереться в роскошных залах. Чтобы стать мудрым, надо откуда-то черпать мудрость. Чтобы издавать правильные законы, надо знать, в чём нуждаются люди. Чтобы вести за собой, надо быть не просто холодным профилем на монете, а живым существом из крови и плоти. К тому же, - озорно добавила королевна, - во дворце не готовят такую вкуснятину.

У Ёнвилль не было намерения обидеть младшего княжича, но её невольная шпилька больно того уколола. Не умеющий скрывать свои чувства и настроения Эритель скривился, словно в рот ему залетала муха. А вот его старший брат, напротив, немедленно похвалил:

- Мудр отец ваш, ваше высочество. Не в том работа правителя, чтобы штаны на троне протирать. Если хочет он иметь в государстве своём крепкую армию, то сам должен владеть мечом. Если хочет богатый урожай иметь, должен сам в поле выходить. Пусть хилые да немощные прячутся по норам, будто крысы. А мы не имеем на то никакого права.

Королевна ничего не ответила. Будто не услышала Османта. Да и некогда ей было особенно новые речи толкать: рыбак вынес несколько кулей из промасленной бумаги, и пришлось девушке, свесившись с лошади, принимать покупки. Кончик её косы мазнул землю, и вот она уже выпрямилась в седле, торжественно заглядывая в первый из кулей. Желтогривая кобылка без понуканий тронулась дальше, оставляя позади бедняцкие домишки.

- Вы пробовали когда-нибудь жареных мидий? – обратившись к Эрителю, спросила беренийка.

Такая смена темы разговора застала сартийцев врасплох. Переглянувшись между собой, мол, непонятно, что творится в голове у этой девицы, оба закашлялись. На выручку княжичам пришёл Трид.

Мужик он был простой, по малолетству помогал своему дядьке – скобяных дел мастеру, пока за драку не угодил в острог. На границах Сартиии в ту пору неспокойно было, а кормить большое регулярное войско – слишком расходно. Потому-то всякому, кто мог держать в руках палицу или секиру предлагалось искупить свою вину службой. И Трид согласился на месяц облачиться в кольчугу и отравиться бить очередных кочевников. Но месяц прошёл, а там и второй начался, и юноша понял, что ему не хочется возвращаться в лавку дяди. Теперь к трещинам на его руках от всяких едких составов прибавились мозоли от оружия, но больше ладоней загрубело сердце. Чужая кровь лучше любой мази врачевало его, а десятник стал роднее сгинувших давным-давно родителей. Так Трид и остался в дружине.

К тридцати годам к мозолям добавилось множество шрамов, а бешеное, кипучее желание рубить и колоть любых врагов переплавилось в холодную решительность умереть за свою родину. Когда великий князь Родим скончался, Трид стоял рядом с погребальным костром. Когда его старший сын Мирдар произносил клятву всех сартийских государей, он вслушивался в каждое слово. И когда Османт объявил, что отправляется на острова, первым откликнулся на зов.

- Так мы того… - выкапывая из головы все беренийские слова, какие знал, добродушно пробасил он. – Сами у моря живём.

- Так значит, пробовали? – поняла ответ гостя Ёнвилль.

- Ну… - неуверенно протянул Эритель.

- Это пища бедняков. Я как-то пробовал, но мне не очень-то понравилось, - без обиняков заявил его брат.

- А говорили, что государь должен чуть ли не под открытым небом ночевать, чтобы понять свой народ, - вполголоса пробормотала девушка. Теперь настала очередь её спутникам смущённо отводить взгляд. Кто-то даже охнул: видимо, не ожидал от королевны такой подлости. – Вот, берите!

Не обращая внимания ни на шепотки, ни на взгляды, беренийка направила свою лошадку поближе к Эрителевскому гнедому и протянула юноше куль. Внутри чернело нечто совершенно не похожее на привычные мидии. Обугленные раковины с прилипшим к ним съёжившими мясом. Младший княжич сглотнул, но отказываться от угощения не стал. Всё с самого начала пошло не по плану. Они надеялись на то, что их встретит сам король, на долгие официальные речи, а вместо этого приходилось вести глупые разговоры с взбалмошной девкой. Только дикий голод и врождённое чувство такта не дало Эрителю сразу выплюнуть угощение. На языке стало горько от осевшей на раковине сажи и солоно от моллюска, но вместо ожидаемого отвращения сартиеец вдруг ощутил, что не прочь скушать ещё мидию-другую.

- О! – столь краткий вердикт гостя рассмешил Ёнвилль.

- Держите. – Куль окончательно перекочевал из её рук в руки княжича. После чего девушка повернулась к остальным чужеземцам: - До летнего дома моего батюшки несколько часов пути. Там мы и переночуем, а уже завтра отправимся во дворец. Будем останавливаться каждые полчаса, чтобы размять ноги и сходить по иным потребностям.

- Ночевать? – переспросил себе под нос Османт.

- Не волнуйтесь, пока вы со мной, никто вас не тронет, - по-своему поняла беспокойство княжича девушка. – Я полноправный представитель короля Юсфилля. Так что разговаривать со мной всё равно, что беседовать с самим правителем Берении. Любые ваши просьбы будут им услышаны моими ушами, любые его предложения будут озвучены моими устами.

- В таком случае вам известна цель нашего визита, - косясь на брата, увлечённо копающемся в куле, попытался вновь начать переговоры старший княжич.

Снег, до того медленно спускающийся по прямой, вдруг усилился, закружился в причудливом танце, обсыпая сартийцев и островитян подобно сахарной пудре, коей щедрая хозяйка обсыпает праздничные пироги. Ёнвилль натянула на голову капюшон, скрыв от Османта своё лицо, и глуша звуки своего голоса. Речь королевны лилилась без прежней лёгкости и небрежности, она вся подобралась и выпрямилась, и только тонкие пальцы продолжили теребить тонкий ремешок поводьев.

- Чудище, которое вы ищите, прозывают йовилль. Но никто не знает надёжного средства его извести. Шкуру йовилль не берёт ни один арбалет, мечи тупятся о её чешую. Более того, мы не знаем, сколько их. За последние полвека произошло не больше десятка налётов, и всегда прилетала лишь одна особь, но та же самая, или другая – не ясно. Далеко от гор йовилль никогда не улетала, и я не понимаю, зачем сейчас ей изменять свои привычки.

- Она что-то искала, - влез Трид. Любому другому Османт бы немедленно приказал заткнуться, но дослужившийся до главы сотни вояка во многих вещах разбирался гораздо лучше него. Только сейчас, казалось, королевна обратила внимание на остальных чужеземцев. – Мы заметили её на рассвете. Дозорные сообщили, что к городу приближается нечто непонятное. Какая-то птица-переросток, - мрачный смешок. – Только птичка эта о четырёх лапах и вместо перьев обоюдоострые лезвия имеет. Стража на башнях угостила её деревом да сталью, да что ей наши стрелы? С тем же успехом мы могли забросать эту тварь обычными палками. Она лишь выше поднялась и прямиком устремилась к терему. Словно… чуяла чего? Эта, как её, йовилль, что ей, вообще, нужно?

Спохватившийся седовласый затарахтел было на береннийском, но Ёнвилль жестом остановила его:

- Я поняла, Канселль.

«Толмач», - догадался, наконец, старший княжич.

- Никто не знает, что ей нужно. Или чего она хочет. Иногда чудище просто прилетает, хватает кого-то и пропадает без следа. То ли съедает несчастных, то ли просто убивает – нам не ведомо. Но никто из их жертв не возвратился обратно. Наши учёные пытались вычислить, кто именно их привлекает. Ведь йовилль способна унести кого угодно, но она почему-то всякий раз долго кружит… Вы правы, она ищет больных.

- Больных? – переспросил Эритель. – Как волки? Они тоже обычно нападают на самых слабых или раненных. Потому что их проще загрызть. Но разве никто не пытался вернуть похищенных?

- Пытались. И не раз. Но, как я уже сказала: уничтожить йовилль не так-то просто. Да что там, даже гнездо её найти – задача почти непосильная. Мой дед отправлял отряды, чтобы поймать хоть одну, но люди его вернулись ни с чем. А облазить все горы, сами пронимаете, невозможно. Чудище может забиться в любую щель, в любую пещеру.

- Ваш дед, а король Юсфилль? – продолжал настаивать Османт.

- Честно признаться, мы думали, йовилль настал конец. Она не беспокоит нас уже больше полутора десятков лет. Последнее нападение случилось за три года до моего рождения. Ей тогда хорошенько досталось, и она улетела с пустыми когтями. Потому-то мы и не сразу поверили, что йовилль отправилась на охоту за море.

- И сейчас не верите, - понял Эритель.

- Не сочтите за грубость, ваша милость, но наша вера или неверие – последнее, что должно вас волновать. Мы великодушно разрешили вам приплыть сюда, так вы притащили целую армию. Не похоже, что вы нам тоже доверяете, - жёстко ответила королевна. – Если все происходило так, как описывает ваш товарищ, нам всем угрожает немалая опасность. Чудище собрало силы и возобновит свои налёты. И не только на Сартию. Но, если это какая-то хитрость Мирдара…

- Мой брат не лжёт! – не удержался, вскипел Османт.

- В этом нет смысла, ваше высочество, - попытался предотвратить скандал младший княжич. – Поверьте, всё так и было. Великого князя тяжело ранило, когда он пытался защитить меня от этой твари.

- Вас? – Тонкие брови Ёнвилль поползли вверх.

- Да. Йовилль разрушила крышу терема и проникла внутрь. Ещё мгновение, и она растерзала бы меня своим клювом. Если бы не Мирдар, я бы сейчас не беседовал с вами. Думаете, о таком можно солгать?

Глава 2

Закат был необычайно прекрасен. Равнодушный к подобным вещам Ёрих, и тот засмотрелся, даже рот приоткрыл, за что тут же получил по шапке от старшего:

- Кончай на солнце пялиться, ослепнешь, дурень!

Ёрих по привычке вскочил, хватаясь за копьё, но командир не собирался больше ругать его, а вместо этого сам прильнул к бойнице, улыбнулся:

- Хороший сегодня денёк выдался. Теплынь стоит прямо летняя, и не поверишь, что к макушке осени приближаемся. И море-то такое покойное, в такую пору только с удочкой сидеть или в лес по грибы… Вот выйду на пенсию, так с утра до ночи пропадать буду. Пусть мои охломоны за домом смотрят, их папаша отдых заслужил.

- А когда у вас пенсия? – пользуясь добрым расположением духа начальства, осмелился поинтересоваться Ёрих.

- Да уж близко. Через два года, - поскрёб подбородок старший.

Правый глаз Птицы медленно опускался вниз, и вода под ним загоралась золотом. С высоты сторожевой башни все казалось миниатюрным: домики с пустеющими палисадами напоминали раскиданные шкатулки, городская библиотека с её узорными наличниками и расписными стенами выглядела забавной игрушкой, и только храма оставался всё таким же величественным. Отблески его хрустального купола слепили не хуже небесного светила, и казалось, даже редкие облачка облетают храм стороной, боясь гнева божества.

- Знаешь, почему мне так нравится эта работа? – От захватывающего дух вида сердце старого вояки совсем размягчилось. Да и когда ещё делиться своим опытом, как не в такие вот тихие, словно специально придуманные для неспешных разговоров вечера? – Вот за это. Триста ступенек, которые приходится преодолевать по нескольку раз за день – совсем небольшая плата за то, чтобы после наблюдать подобную красоту. Выше нашей башенки только маяк, да только его все ветра насквозь продувают, а у нас, какая-никакая защита. Уж по чему я и буду скучать на пенсии, так это по виду отсюда. Помню, когда я совсем мелким был, её только возводить начали, нашу башенку-то. Мы с ней, почитай, ровесники.

- А разве раньше никто тут вахту не нёс? – удивился Ёрих.

- Отчего же? Раньше тут другая башня стояла, да её буря уничтожила.

- Буря? Да неужто такие бури бывают?

- Ну, положим, приврал я маленько. Не всю башню, а только верхушку её снесло. Так и не каменная она была, а из кирпича-сырца. К тому же старая очень. А буря… Ты вот, сколько Красных бурь видел?

- Две, - честно признал младший из двух часовых.

- Вот то-то и оно, что две, - крякнул старший. – А я не меньше десятка.Последняя и вовсе пустяк по сравнению с настоящим ураганом, что тогда обрушился. Крыши-то в половине домов посрывало, песок аршинным слоем всю землю укрыл. Князь Добронрав самолично с лопатой выходил, терем княжеский откапывал. И нечего на меня смотреть!

Глаза Ёриха, и правда, расширились, но вовсе не от недоверия к начальству, а от ужаса. Столб света, льющийся из бойницы, вдруг погас, заслонённый крылатой фигурой. Никогда прежде стражник не видел такой большой птицы. Она летела прямо к их башне, и свет тонущего солнца рдяно блестел на его перьях. Почти не взмахивая крыльями, она в мгновение ока достигла их поста. Короткий, толстый клюв её раззявился, но из глотки не донеслось ни звука. И без того пребывающий в полуобморочном состоянии Ёрих почувствовал, как затряслись его колени, и во второй раз за вечер схватил копьё:

- Г-г-господин Альрих, повернитесь!

Предупреждение сработало вовремя. Опытный вояка не стал тратить драгоценные секунды на дополнительные вопросы, вроде: «Зачем? Что такое?» Ответом ему послужила разом побелевшая физиономия подчинённого. Отточенным движением стражник ушёл с линии атаки, одновременно хватая вечно мешающий арбалет. И уже заряжая его первым болтом, повернулся к бойнице.

- Что за дрянь?! – Удержаться от восклицания было невозможно. – Быстро звони тревогу.

- Но господин… - а вот менее опытный Ёрих замешкался, но всё же рванул прочь со смотровой площадки.

Строго говоря, башня имела не три сотни ступенек, а три сотни и ещё два десятка. Последний пролёт вёл на колоколенку, где висел всего один латунный колокол – массивный и безъязыкий. На отполированной его поверхности не было ни единого украшения, только несколько крючковатых значков: «звонить в случае опасности». Прошептав про себя короткую молитву Небесным Хранителям, молодой стражник схватился за лежащую тут же на скамье колотушку и что есть силы ударил по колоколу. Прежде он никогда не слышал тревожного звона, тем более, так близко. Колокол мелко завибрировал, а потом Ёриху почудилось, будто вся башня взорвалась у него под ногами. Парень буквально оглох, но не выпустил колотушки. «Один удар – незваные гости на горизонте. Два – опасность у ворот города. Три - всем в укрытие» Этот нехитрый код знали все в Сартии, от мала до велика. Знал его, конечно же, и Ёрих, а потому, стиснув зубы, снова замахнулся и ударил. А потом ещё раз. И только после этого выронил колотушку и обхватил голову ладонями, стараясь хоть как-то прекратить эту пытку звуком.

А ниже вовсю шла ожесточённая битва. Злобное создание, выпустив длинные когти, попыталось достать одной из четырёх лап господина Альриха и получила от него новый болт в плечо. Уже пятый по счёту. Первые два угодили в правое крыло, третий прошёл в половине вершка выше цели, следующий мазнул тварь по шее, не оставив на темно-стальной чешуе никакого следа. Этот же, ударившись, буквально разлетелся надвое, будто не из дубовой древесины был сделан, а из самого дешёвого стекла отлит. Неведомая тварь же снова распахнула клюв, и тут уж старику-стражнику стало совсем не до смеха. Шелест моря и последней листвы на деревьях, собственное сиплое дыхание, даже набирающий мощь гул колокола – всё смолкло, сменившись противным писком. Будто тысяча комаров одновременно запели. А потом писк сменился дикой болью. Из носа Альриха ручейком заструилась алая кровь. Завопив от ярости и растерянности, тот сделал последний, шестой выстрел. Клацнул клюв, тварь на лету схватила болт и захрустела им, как сахарной косточкой. Напоследок царапнула по каменной стене когтями, оставляя глубокие борозды и без какого-либо напряжения взмыла вверх.

Дальнейший полёт твари можно легко прослеживался по испуганным восклицаниям горожан. Услышав призывный бой с башни, люди вскидывали головы вверх, и замечали несущуюся между землёй и небесным сводом крылатую тень. Словно вырезанная из листа металла, она горела в свете заката янтарными и багряными искрами. То ныряя вниз, то снова поднимаясь на неодолимую для любой стрелы высоту, тень вкруг облетала город.

Звон сторожевого колокола подхватили собаки. Чуя беду, они прятались в конурах и под порогами, завывая и трясясь от страха. Ругаясь, их хозяева пытались упокоить своих Жучек и Волчков, но ничего не могли с ними поделать. Наученные непредсказуемыми песчаными бурями, что испокон веков налетали на Сартию, порой принося непоправимые убытки, люди спешили схорониться в доме. Лавочники прятали самые дорогие товары в тайники. Владельцы пивных заведений, же, наоборот, приветливо распахивали двери, в надежде заманить ещё парочку-троечку клиентов. У иных испуг неплохо подстёгивает голод, да и сидя в ожидании новых вестей, многие обязательно закажут лишнюю кружечку пенного.

А тварь всё кружила над городом, изредка раскрывая свой клюв, но никто, кроме Альриха в тот вечер не пострадал от её беззвучного крика. Снова зазвонил колокол, но уже другой – храмовый, тонкостенный, отлитый из чистого золота, и в ответ ему заголосили тысячи поясных оберегов: медных и серебряных, железных и стальных.

Затворившись в своих покоях, жена князя Илана, пала на колени и принялась просить Великую Птицу защитить её подданных. Лежащий в кроватке младенец, чувствуя тревогу матери, захныкал и заворочался. Старая нянька тут же склонилась над ним и принялась нашёптывать:

- Спи, дружочек, спи, хороший!

- Дай его мне, - приказала княгиня.

- Может не стоит, госпожа? Дитё бурю чувствует, скоро само успокоится.

- Это не буря, - мрачно процедила Илана. – Дай мне его.

Няньке ничего не оставалось, как вынуть младенца из колыбели и передать его в руки обеспокоенной матери. Та немедля прижала сына к груди, словно боялась, что его могут навсегда у неё отнять.

- Это не буря, - повторила она. – Тут что-то другое. Разве ты не чувствуешь, как свеж воздух? Ни намёка на пыльную горечь. Небо будто тряпицей протёрли влажной, так оно ярко и высоко. Выгляни в окно: горизонт, словно свежий порез – ровная линия. Ни тумана, ни дымки.

- Но что же тогда творится? – захлопала глазами старушка.

- Если бы я только знала… - промолвила княгиня.

В тот же миг двери в покои отворились, так резко, что заставили обеих женщин подскочить на месте. Только двое во всём свете могли позволить себе такую дерзость – являться перед Иланой без предупредительного стука. Приветственная улыбка княгини превратилась в гримасу, когда за дверью вместо супруга оказался его брат:

- А, это ты, Эритель…

Все кругом знали, что из всех родственников Мирдара менее всего жена его жалует именно младшего княжича. Возможно, дело было в происхождении Эрителя. Пусть и носил юноша титул дворянский, а почтение ему выражали такое же, как старшим сыновьям Родима, да кровь они имели разную. Никто не знает, зачем привёл его пятилетним мальчуганом великий князь, почему взял над ним своё попечение. А только с тех пор рос Эритель вместе с родными сыновьями сартийского правителя, пока через семь не сделал его Родим своим наследником. И хотя ни при дворе, ни среди простого народа не принято было шептаться о той давней истории, а всё же нет-нет, а кто-нибудь бросал в спину Эрителя обидное «приёмыш».

Была и иная причина – ревность. Как и отец его, полюбил всем сердцем Мирдар приветливого и мирного ребёнка. В отличие от вспыльчивого, скорого на расправу и совершенно неуступчивого, особенно в последнее время, среднего брата, младший княжич никогда не спорил ради спора и всегда знал, когда стоит отступиться. С ранних лет понимая всю шаткость своего положения, Эритель во всём пытался обойти остальных сверстников. Когда остальные детишки – отпрыски бояр и зажиточных горожан играли в салочки, приёмыш корпел над талмудами по истории и землеописанию, геральдике и точным наукам. Приставленный к нему учитель отмечал, что хоть умом Эритель и не блистает, но его покладистость и трудолюбие вскоре могут принести хорошие плоды. Слушающий вместе с отцом доклады Мирдар согласно кивал и всё чаще заглядывал в покои к названному брату. А когда великий князь скончался, именно Эритель стал новому правителю надёжной опорой. И если Османт после смерти родителя ещё больше в себе замкнулся, светловолосый юноша не стеснялся выражать свою скорбь и так же неистово успокаивать чужую.

В одном на него нельзя было положиться. К чему-чему, а к ратному делу приёмыш не был приспособлен абсолютно. Благодаря упражнениям к пятнадцати годам он научился более-менее сносно отбивать удары мечом и из десяти выстрелов раза четыре попадать в цель, но о настоящей битве речи не шло. А потому, когда Эритель заявил Илане:

- Брат послал меня к тебе для охраны, - та не удержалась от смешка.

- Где же он?

- С боярами совет держит.

Из-за спины младшего княжича выступили две девочки – дочери Мирдара. Одной из них и четырёх годков не набралось. Круглое лицо её было зареванно, ленточка, переплетавшая тонкую косичку, почти развязалась. Едва увидев княгиню, девочка бросилась к ней, уткнувшись носом в материнскую юбку. Совсем иначе повела себя её сестра. Она явно боялась не меньше, но вместо того, чтобы понапрасну плакать, лишь сжала за спиной кулачки и не менее твёрдо – губы. Медленно и чинно подошла она к Илане, поклонилась: «Матушка», - и спокойно встала рядом.

- Я решил привести их сюда, - объяснил Эритель.

- Хорошо, - вместо благодарности бросила жена князя.

Правой рукой по-прежнему прижимая к груди младенца, левую она положила на голову малышке.

Юноша облегчённо вздохнул. Больше всего он беспокоился за племянниц, и когда началась суматоха, немедленно бросился их искать. Осмотрев весь терем от подвалов до крыши, и не найдя детей, Эритель устремился в сад. Первая потеря нашлась, едва не свалившись дядюшке на голову. Как восьмилетняя Маришка ухитрилась забраться так высоко, не понятно, но тонкая яблоневая ветка обломилась весьма вовремя. В итоге оба – и девочка, и младший княжич – оказались на земле. Эритель больно стукнулся локтем о камень, но главное, что оказавшаяся на нём племянница ничуть не пострадала.

- Где твоя сестра? – шипя от боли, спросил юноша.

- Не знаю, - призналась та. – Мы в прядки играли, а тут… колокол начал звонить. Я пыталась влезть повыше, посмотреть, что происходит, да вот только не удержалась.

- Это дерево не годится, - похлопав по гладкому стволу ладонью, уверил Эритель племянницу. - Надо было вон на то взбираться. С него всю улицу видно, а эта яблоня растёт неудачно, да и, сама теперь поняла, лазать на неё опасно.

Девочка серьёзно закивала, будто выслушивала сложный урок. Заметив это, младший княжич поспешно добавил:

- Но лучше вообще никуда не лезть. Поняла?

- Ага, - не меняя выражения лица, ответила Маришка.

Маленькую Виниту кто-то запер в сарае. По-видимому, именно туда она забралась во время игры, а когда услышала крики снаружи, не смогла вылезти. Неизвестно сколько она колотила кулачками по двери, сколько плакала, но проносящие мимо стражники и челядь не обращали на доносящиеся звуки никакого внимания. Поиск ключей от громадного навесного замка мог затянуться на вечность вечную, а на улице становилось всё холоднее и темнее, так что пришлось просто сбить его камнем. Увидев своих спасителей притихшая было Винита снова громко заплакала, но Эритель без разговоров сграбастал малышку в объятия и потащил подальше от её узилища. Только когда обе девочки немного успокоились и отогрелись на кухне, младший княжич осмелился отвести их к матери.

- Да что же происходит? – ахнула нянька. Тот же вопрос вертелся на языке и у княгини.

- Никто не знает. Со сторожевой башни примчался гонец, рассказал о нападении.

- Кто посмел напасть? Ульреки? С востока какое царство?

- Не чужаки. Какая-то тварь. Прежде никогда таких не видели. Налетела, едва стражника не убила. Теперь кружит над градом, и никто не знает, чего она дальше делать будет. Мирдар послал за всеми мудрецами, какие в городе да за городом живут. Наш магистр над бумагами ищет хоть какие-то упоминания о таких тварях в древних трактатах, да всё без толку. Поэтому пока всем приказано спрятаться и нос за ворота не казать.

- И сколько же мы прятаться должны? – сварливо поинтересовалась Илана. Не могла она страх свой показать, а потому злилась от этого ещё больше. - Что у нас, оружия нет, чтобы сбить её? Уж обстреляли бы вместо того, чтобы как крысы позорные по норам своим прятаться.

- Да уж пытались мерзавку из арбалета убить, так… в общем, не смогли, - замялся в последний момент Эритель. Он всегда чувствовал, о чём стоит говорить, а о чём – не стоит. И про сломанные, будто сухие ивовые веточки арбалетные болты упоминать не стал. - Думаю, она скоро сама улетит.

- Думаешь? – надула губы княгиня. Сынишка на её руках постепенно присмирел и теперь только иногда капризно попискивал. – Не знала я, Эритель Родимович, что ты у нас в провидцы заделался. Может, тебе и другое ведомо: откуда в наши края эту мерзость принесло, каким шальным ветром надуло? Что за напасть такая? Сначала Буря Красная, теперь нечисть гадкая… Словно проклятие над нами с Мирдаром нависло.

С этими словами Илана выразительно покосилась на младшего княжича. Тот лишь глазами своими зелёными захлопал, потом покраснел, как мак, но нашёл в себе силы ответить:

- Ерунду ты глаголишь, сестрица. Нет над вами никакого проклятия. И… это не только я так думаю. Никто про ту тварь слыхом не слыхивал, никаких донесений про неё не было. Значит, нигде она разорений не наделала, ни в каком селе-городе не покуражилась. Так и мимо столицы пролетит, и уж на следующее утро о ней не вспомнится.

- Тогда зачем Мирдар совет собирает? – продолжала выпытывать женщина. – Коли нет никакой опасности?

- Опасна тварь или нет – не важно, - окончательно пришёл в себя Эритель. Давно он привык к частым укорам княгини, и к ревности её беспричинной, списывая их на обычную бабскую блажь. Главное, что брат его старший любил Илану, да и она против мужа ни разу не высказалась. А их согласие было для младшего княжича дороже собственных мелких обид. – Сейчас она может прилететь на разведку, а потом возвратиться гораздо кровожаднее. И привести за собой товарок.

- Спаси-сохрани Великая Птица, - осенила себя священным знаком нянька.

- Залог победы – знание своего врага и его слабостей, - явно цитируя какую-то мудрую книгу, подвёл итог юноша.

- Где Османт? - резко сменила тему княгиня. – Почему не он охраняет терем?

- У брата моего иные дела. Он с дружиной патрулирует улицы. Если не тварь, то разного рода разбойники честным людям могут зло сотворить, как щитом неразберихой пользуясь. А в тереме и так охраны достаточно.

Тут уж не соврал Эритель. Словно муравьи-солдаты, забегали по этажам гвардейцы в красных кафтанах. Исчезла из их движений ленивая неспешность, вспомнили они, что не для красоты носят палаши. Двое из них скрестили копья, не давая высокому темноволосому мужчине войти в зал, где совещался с боярами Мирдар. Но тот лишь презрительно окинул стражей с ног до головы и заклинанием произнёс:

- Скажите господину, что Вайлех явился на его зов.

Сейчас же оружие было убрано, гвардейцы отступили на шаг, освобождая проход. О ведуне, живущем в избушке за пределами столицы, многие слышали, да не все знали хоть крупицу правды о нём. Пришедший из далёких земель, он лишь несколько лет назад осел в Сартии, и сразу же зашептали о ведуне кумушки, принялись сочинять про чужака в тавернах. Приписывали Вайлеху как великие подвиги, так и жуткие злодеяния – смотря какого было отношение приписывающего к ведуну, - но он не совершал ни того, ни другого. Жил ведун тихо, никого не трогал, никому дорогу не переход. Но и в совете тоже не отказывал, конечно же, за определённую плату. Никогда не хвастал он каким-либо даром, никогда не старался загрести больше, чем положено своему положению. Да и в палатах княжеских Вайлех прежде не появлялся. А потому вдвойне удивительнее звучал приказ Мирдара:

- Как явится, немедля провести ко мне, чем бы я занят не был.

Да только ведун сам нашёл дорогу, отказавшись от ненавязчивого сопровождения краснокафтанников. Взошёл по высоким ступеням: спина прямая, взгляд темных глаз полон достоинства и спокойствия. Будто не на свидание к правителю явился, а бедного родственника проведать. Отворил двери дубовые, едва голову склонил перед собравшимися, и без разрешения отчитался:

- Как вы желали, явился я, Мирдар, сын Родимов.

- А! О! – задохнулись в немом возмущении советники. Магистр над бумагами вскочил со своего места, зашипел: - Что за непочтение!

- Вайлех, - князь чуть скривился, но не стал выражать недовольства подобным панибратством, - хорошо, что ты так скоро пришёл.

- Со всех ног бежал, - под зарослями усов обозначилась усмешка. – Да только не пойму пока, к чему такая спешка?

- Да ты сядь сначала, сейчас я тебе всё растолкую.

Ведун пожал плечами, но больше не переча, занял свободное место на лавке. Сидевший рядом боярин брезгливо отодвинулся – от Вайлеха резко несло травами. Из-под ворота чистой, но довольно потрёпанной рубахи выглядывал какой-то колдовской символ, шею с бока расцвечивали странные руны. В остальном же Вайлех ничем не отличался от обычных мужиков, работающих в поле или трудящихся изо дня в день на мануфактурах. Простое, невыразительное лицо, длинная борода, перехваченная на кончике металлическим колечком. Ни высок, но и не низок, не худой, но и не толстый. На вид ведуну было лет сорок, может, чуть меньше, однако отсевший от него боярин вдруг почувствовал себя сущим мальчишкой.

- Говорил ты, Вайлех, будто придёт в наши земли беда, - издали начал разговор князь.

Остальные советники тут же загалдели: как, что?

- Я говорил, что беда может прийти, - поправил Мирдара ведун, и снова в зале воцарилось напряжённое безмолвие.

- Допустим, - после некоторой заминки продолжил правитель. - Пару часов назад сторожевые на северной башне заметили создание видом отвратительное: крылатое чудище о четырёх лапах, с хвостом как у ящера и петушиным клювом. Оно напало на стражников, одного из них серьёзно ранило, второй же успел подать сигнал. Едва услышав о том, сразу вспомнил я о твоём предсказании. Говорили, ведун, что это за гадина такая и как от неё избавиться?

Неожиданно для всех Вайлех сделался бледен до невозможности и растерянно пробормотал:

- Так скоро… Но почему? Какая хворь могла…

- Вайлех! – гневно прикрикнул правитель, заставив того вздрогнуть. – Чего ты про себя всё бормочешь? Коли не знаешь ничего, так прямо и говори, не морочь нам головы.

- Я-то, может, и знаю, только вот какая вам с того польза будет? – словно бы про себя спросил ведун.

- Это уж не тебе решать, - опередив своего правителя, фыркнул недовольно магистр над бумагами. – Уж простите, государь, но не разумеем мы, зачем вы позвали сюда этого грубияна! – Бояре да мудрецы вновь согласно загомонили. – Гнать таких взашей надо, а не привечать в палатах как гостей дорогих. Множество книг я изучил за век свой долгий, со многими людьми беседы вёл долгие, и вот что поведали они мне: то не птица и не зверь на град наш любимый напал. То злобная принцесса горная, в броню железную закованная.

- Принцесса?

- Да, князь, так и есть! Давным-давно в горах беренийских жила она, пока заклятие не превратило девицу в монстра. Теперь нападает она на всякого, да заживо пожирает, чтобы тоску свою чёрную плотью людской утолить. И нет против неё никакого средства, как принести ей жертву кровавую в виде ребёнка невинного.

Услышав это, советники принялись молча переглядываться да перемигиваться. Лишь один князь смотрел прямо перед собой, будто окаменел от слов бумажника. И тут по залу подобно выстрелу из пищали новомодной грянул смешок:

- Какая чушь!

- Чушь? – возопил старик.

- Да, чушь, - повторил Вайлех. - А ты князь, даже не думай о таком!

- О чём таком? – пришёл в себя Мирдар.

- Принести в жертву собственного сына, вот о чём.

Князь судорожно сглотнул. У него, и вправду, мелькнула подобная мысль, вызвав у мужчины тошноту и желание отрубить старику-бумажнику голову. Но если это единственный способ отвадить беду от Сартии, разве в праве Мирдар от кого-то ещё требовать подобный откуп? Много лет ждал он появления на свет наследника, много лет переживал, что придётся оставить княжество Османту – не слишком умному, мало что соображающему в политике, хоть и горячо любимому брату. И вот, когда жена подарила ему сына, Небеса вновь решили наказать его невесть за что.

- Откуда тебе знать, о чём наш государь думает? – продолжал разоряться склочный старик. – Долг правителя в том…

- Заткнись, - неожиданно ощерился ведун. - Этой твари не нужна никакая жертва. Бумажник прав в одном: она прилетела с севера, с островов. И туда же, по всей видимости, улетит, когда получит желаемого.

- И что же ей желаемо? – насупился князь.

- Ей нужен только один человек в Сартии…

Глава 3

- Гаси фонарь! Кому говорят: гаси фонарь, дурень?!

- Ась? – морщась от яркого света, повторил мужичонка.

Стоящий у подножья лестницы дружинник от злости заскрипел зубами. Фонарщик оказался не только глухим, но и весьма добросовестным в своей работе: солнце ещё не закатилось, а он уже дошёл до конца улицы, и та теперь служила отличным ориентиром для крылатой твари.

То отсюда, то отсюда, со всех сторон города раздавались призывы княжеских глашатаев: «Запереть двери! Никакого света!», - и зажёгшиеся было окошки, гасли, похожие на умирающих светлячков. Сумерки накатили внезапно, растеряв все краски. Остывающим металлом застыло море, сменив ярко-оранжевый накал на отточенный блеск в лучах первых звёзд.

Османту хватало даже такого скудного освещения. Он всегда отличался зорким зрением. А вот терпение его уже подходило к концу:

- Именем князя нашего говорю: ежели на счёт «три» не спустишься, я тебя сам с этой лестницы спущу! – выйдя вперёд на два шага, негромко проговорил он.

- Ась? – опять заладил фонарщик, потом глаза его расширились, и он кубарём скатился со ступенек. – Батюшки-святы, ваша милость, вы ли это?

- Ух ты, да ты целитель, Ос, - тихонько засмеялся за спиной командира Эвир – третий член патрульной команды. – Сразу уши-то у мужика прочистились!

- Ну тебя, - отмахнулся Османт. – Ты что же, дядя, делаешь? Велено же никаких лучин и свечей не зажигать! Или ты совсем с головой своей не дружишь?

- Чегось?

- Не-а, не вылечил, - вздохнул с напускной тяжестью Эвир. – Похоже, он и колокола тревожного услыхать не смог. Вот и что теперь с ним делать? Может, того, задержим за нарушение, хоть у нас в каталажке отсидится, пока эта гадина не улетит?

Османт устало сомкнул веки, под ними горела россыпь красных точек. Он помнил не так много, как хотелось бы, но ведь попытка – не пытка, так ведь? Непривычные к таким жестам руки осторожно согнулись в кулаки, коснулись подбородка, пробежались растопыренными пальцами по закутанным в телячью кожу предплечьям, вернулись к сердцу. «Опасно. Иди. Прячься». Фонарщик понимающе закивал и, подхватив лестницу, бросился наутёк.

- Что это за движения? – едва согбенная фигура скрылась за поворотом, пристали с расспросами к старшему княжичу товарищи. – Откуда их знаешь?

- Язык глухих. Эритель научил.

- Приёмыш? – удивился Эвир.

Младший из сыновей Родима иногда появлялся на плацу, тренировался с новобранцами или просто сидел, наблюдал за «настоящими» сражениями между опытными бойцами. Дружинники Османта не особенно любили светловолосого юнца. Они вынуждены были тренировать его, но разве же это тренировка, если ученика даже толкнуть недозволенно, как следует? Каждый порез, каждый синяк Эрителя больно отдавались на самих учителях. Мирдар трясся над братцем похлеще курицы-наседки над своим цыплёнком. Да не шло младшему княжичу учение впрок: за три года он едва научился правильно держать меч. Потому-то дружинники, привыкшие мерять достоинство человека по силе его удара, очень удивились заявлению командира.

- А откуда этот блаженный его знает?

- Не смей называть моего брата блаженным, - сурово одёрнул тот перешедшего черту Эвира. - Не знаю…

Не стал Османт распространяться о том, как младший княжич однажды сам напугался, когда вдруг начал вот так же нелепо размахивать на рынке руками. Но тётка, продававшая квас, лишь улыбнулась, явно поняв жест Эрителя. Много чего ещё хранила светлая голова приёмыша, но откуда брались его знания, порой не мог отследить даже он сам.

- Ты что-нибудь помнишь? – однажды спросил Османт брата.

- О чём ты? - отряхиваясь от воды после очередного нырка, уточнил юноша.

Что-что, а вот с плаваньем у Эрителя дела обстояли намного лучше. Он мог на целых три минуты задерживать дыхание и однажды едва не довёл своим розыгрышем старших Родимовочей до сердечного удара. Нырнул и не вынырнул. Заволновавшись, Мирдар первым бросился на выручку брату, за ним с мостков прыгнул Османт. И тут светловолосый поганец резко поднялся из реки, смеясь и плескаясь водой.

После того случая старший княжич поклялся превзойти младшего и втайне каждый день тренировался, но быстро бросил это гиблое дело. Вода не любила Османта. Вода тянула его вниз, в груди быстро становилось невыносимо жарко, и дольше пары минут он так и не смог обойтись без животворного глотка воздуха.

- До того, ну, как сюда попал… Что-нибудь?

- А, вот ты о чём. – С лица Эрителя тогда исчезла всякая весёлость. При посторонних юноша ещё как-то держался, но на самом деле каждое упоминание о том, что он не разделяет кровь с Мирдаром и Османтом, что он чужаком явился в их дом и занял место рядом с ними, болезненным уколом отдавалось в сердце. – Нет, не помню. Я же тебе говорил…

Не знал старший княжич: враньё это, или же разум брата, и впрямь, таким туманом густым застлался по какой-то причине. Но большего от Эрителя, точно, никто добиться не мог. До сих пор стоял перед Османтом пятилетний мальчуган, смотрящий на всех с недоверием, как волчонок. И хотя взгляд зелёных глаз младшего княжича давно утратил враждебность, а зверёныш превратился в послушную собачонку, всюду таскавшуюся хвостом за ним или князем, но что-то непостижимое и пугающее оставалось в Эрителе. Что-то, от чего порой волосы на затылке сами по себе вставали дыбом. Например, невесть откуда берущиеся знания или умения.

- Слышите?! – вдруг взволнованно зашипел Эвир.

- Что…? – начал Османт, и тут улицу огласил пронзительный крик. – Туда!

Троица патрульных бросилась на помощь, на ходу выхватывая мечи. Первым, как всегда, до места добрался самый длинноногий из них – Славир. Княжич почти от него не отстал, но так или иначе, а помощь их всё равно пришла не вовремя.

Твари надоело бесцельно кружить над городом. Или же с наступлением темноты ей стало легче искать несчастных, не успевших по какой-то причине убраться с улиц. Лестница валялась на дороге, а её владелец висел в нескольких саженях над землёй, зажатый в острых когтях, и что есть мочи вопил.

- Великая Птица! – вырвалось у одного из дружинников.

- Заряжай, - коротко приказал княжич.

- А если она того, лапы разожмёт? – несмотря на опасения, снимая со спины арбалет, дрожащим голосом прошипел Эвир. – Он же разобьётся?

- А иначе она его разорвёт на клочки. – В отличие от товарищей, не стал понижать голоса Османт. – Целься.

Словно поняв людей, чудище повернуло свою вытянутую башку боком, уставившись на них красным, как уголья, глазом. Размером она не превышала размеры тяжеловоза, но громадные крылья с длинными маховыми перьями, больше напоминающие клинки, создавали поистине пугающие впечатление. Короткая, но удивительно подвижная шея уравновешивалась не менее гибким длинным хвостом, мотающимся вправо-влево. Как у разозлённой кошки. А вот туловище кошачье ничем не напоминало. Неповоротливое даже на вид, приплюснутое снизу и выгнутое подобием горба сверху, оно имело не менее грозное украшение в виде редких толстых шипов. Перья переходили в настоящие латы, сливались мелкими пластинками на уродливых кривых лапах.

Наученные чужим горьким опытом, прежде чем отправляться на охоту, дружинники пополнили свой арсенал особыми болтами из закалённой стали. Всего три штуки взял с собой Эвир, три попытки убить чудище. Прицелившись как следует, нажал на спуск. Только коротко взвизгнуло в вечернем воздухе, блеснуло, но противник оказался проворнее. Взметнулись опавшие листья вместе с придорожной пылью, поднятые ветром от крыльев. Фонарщик заверещал ещё громче, когда второй болт достигнул цели, ударив чуть выше держащих его когтей. Не сломался, но и не нанёс твари особо вреда, лишь выбив несколько чешуек. Но и того было достаточно, чтобы на землю закапала кровь – густая и почти бесцветная. Не дожидаясь нового выстрела, гадина резко развернулась и, набрав высоту, метнулась прочь от разозлённых людей.

- За ней! – рявкнул Османт, первым кидаясь в погоню.

Хорошо крылатой – по прямой без всяких лишних усилий понеслась. А дружинникам пришлось петлять за ней по улочкам-переулкам, через заборы чужие перепрыгивать. Эвир едва ногу не сломал, зацепившись в темноте за брошенное ведро. Так кубарем и покатился вместе с прижатым к груди арбалетом. Потом вскочил, завертел головой, словно ненормальный, и снова побежал.

Они опоздали. Всего на четверть минуты, а может, и того меньше. Третий болт вхолостую впился в стену одного из домов, пройдя прямо в зазор между брёвен. А вот твари всё нипочём. Как во сне, в страшном кошмаре, удалялась она от Османта. И кровь её мерзкая смешивалась с кровью лежащего на мостовой фонарщика.

- Вперёд! – оглянувшись на застывших посреди дороги товарищей, бросил княжич.

- Стрелять нечем… - В доказательство слов согнул-разогнул пустую ладонь Эвир.

- Не важно. Я сказал: вперёд!

- А дядька? Может, лекаря позвать? – в свою очередь предложил Славир.

- Ему уже не помочь, - уверенно и непоколебимо ответил ему командир.

Много раз видел Османт раненых. Сам, бывало, порезы чужие штопал. Его, хвала Птице, обошла такая доля. Только раз достал чужой клинок. Черканул чуть выше локтя, оставив шрам-напоминание. К двадцати трём годам привык княжич и к увечьям, и к смерти. А потому сейчас ему одного взгляда хватило, чтобы понять: лежащий перед ним мужчина – не жилец. Нога неестественно подвёрнута, но хуже всего выглядит голова. Видимо, не сразу его тварь из лап выпустила, протащила несколько саженей по земле, прежде чем хватку разжать.

- Вперёд, - в третий раз повторил Османт, и его товарищи, наконец, послушались. – Ничего, всё хорошо… Всё хорошо….

Он и сам не понимал, зачем шепчет утешительные слова. И зачем, отложив оголённый меч в сторону, взял фонарщика за руку. Снова в вышине над городом зазвонил тревожный колокол. Вторая тварь? Новое нападение? Но княжич даже сдвинуться не смог с места. Будто заворожённый смотрел он на всё увеличивающуюся лужу у своих ног, казавшуюся в темноте смоляной. Будто заколдованный, повторял: «Ничего, всё хорошо», - и губы, твердившие эту ложь, сводило судорогой. Холодные старческие пальцы вдруг сжались, и фонарщик приоткрыл глаза. Мутные, рыщущие, но пока не лишённые последнего присутствия угасающего разума.

«Надо бы прочесть молитву, чтобы его Эхо спокойно отправилось к Хранителям», - пришла к Османту запоздалая мысль, и взгляд сам поднялся к небу. А оно уже совсем потемнело, сбрасывая последние дневные пушинки вместе с редкими облаками. Почти полная луна нежно подсвечивала одну из сторожевых башен, обрамляя её серебристой рамкой. Именно оттуда раздавался звон. Один удар, второй, третий… И снова, пока вечерний воздух, казалось, не начал звенеть сам по себе.

- Прекрасно.

- Что? – Приблизив своё лицо к лицу фонарщика, переспросил княжич.

- Прекрасно… это прекрасно. Колокол… Я так давно его не слышал, - Голос умирающего был слаб, но слова, на удивление, звучали вполне отчётливо. – Раз, два, три, четыре…

- Четыре, - пробормотал Османт. – Четыре!

Он снова обратил взор к фонарщику, но жизнь оставила того. Незаметно выскользнула из приоткрытого рта, унеслась туда – ввысь, чтобы слиться со звёздами. Но некогда было горевать. Некогда было плакать и призывать Китов, чтобы те спели о нём погребальную песнь. Колокол раздирался. Колокол будто хотел расколоться в своём неистовстве, и звон его сотрясал уже не только воздух, но и землю, передавался через преклонённые колени к плечам, к шее, пока вибрации не дошли до черепа. Тогда-то очнулся Османт, завопил по-звериному.

Если один раз ударить – опасность на горизонте. Два – предупреждение, что враг уже у ворот столицы. Три – поднимай по тревоге дружину. А если в четвёртый раз стражник колотушкой долбанёт, тут уж спешить надо со всех ног.

- Терем! Ах ты, гадина! – ругаясь сквозь зубы, встрепенулся княжич.

Улицы извивались, переплетались, как нитки в клубке. Пару раз Османту казалось, что он заблудился. Сердце выпрыгивало из груди, кольчуга впервые начала мешать, сковывать и без того излишне медлительные движения, давить на плечи. Волосы, утром кое-как убранные узкой лентой на затылке, растрепались и, пропитавшись потом, прилипали к щекам и лбу. И сам себе казался княжич похож на мифического медведя –громадное неповоротливое создание.

Лишь бы успеть. Терем княжеский стерегло три десятка обученных воинов. Крепкие стены окружали его кольцом. Да только что толку в них, если тварь может легко их перелететь? Какой прок от гвардии, если она вооружена лишь копьями да короткими мечами, годящимися только для ближнего боя?

За очередным поворотом неожиданно показалась площадь. Тут обыкновенно проводили все состязания да приезжие артисты выступали. А на другой её стороне раскинулись владения Мирдара. Облетевшие наполовину деревья мешали рассмотреть происходящее, но старший княжич и так знал – чудовище уже там. Уже кружит над зелёной крышей, над внутренним двором, высматривая новую жертву.

Ворота были отворены. Люди в ужасе крича, горохом высыпались оттуда. На Османта никто не обратил внимания. Сбив кого-то с ног, и несколько раз чуть не оказавшись опрокинутым толпой, он добрался до крыльца. Как и ворота, вход в сени зиял беззубой пастью. Ни караула, ни дворовых – никто не охранял терем.

Несколько черепичных плиток с грохотом прокатились вниз и, расколовшись, приземлились прямо на высокие ступени. Тварь уже не кружила. Усевшись на крыше подобно курице не насесте, она методично расковыривала её всеми четырьмя лапами.

- Османт! – к княжичу нёсся один из самых опытных дружинников – Трид.

- Где князь?! Где все? Где моя семья?

- Внутри. Там… совет…

- Какой ещё совет?

- Ваш брат собрал мужей мудрых да бояр, чтобы эту гадину усечь. Никто же не знал, что она нападёт, - отдышавшись, доложил вояка. – Они все в зале совещательном. А где княгиня с детьми – того сказать не могу. Что это за гадость-то? Осторожнее!

Загремело, и целый град из черепицы и кусков перекрытия обрушился на товарищей. Выругавшись, Османт ринулся внутрь, Триду ничего не оставалось, как последовать за командиром. Никого. Пустые сени, только лампадка одинокая разгоняет мрак. Лестница – единственный путь наверх. Ступеньки испуганно скрипят под сапогами, перила угрями вёрткими обратились. И только сталь, выскальзывая из ножен шепчет: «Сдюжим. Защитим».

Звук разлетающихся стёкол ни с чем нельзя было перепутать. Княжич затормозил и поспешил обратно – вниз, пытаясь в панике вспомнить, чьи в той стороне покои. Откуда-то потянуло гарью, кто-то пронзительно заплакал. Влетев в распахнутые двери, Османт на мгновение замер. Светлица была разгромлена. Перевёрнутые лавки мёртвыми жуками вытянули ножки вверх. Пол усыпала снежинками стеклянная крошка, осколки покрупнее ледовыми лужицами мерцали в золотом свете разгорающегося пожара. В потолке зияла дыра, и осыпанная мелом тварь хозяйкой восседала прямо под ней.

Напуганная княгиня жалась к стенке, она первой заметила Османта и призывно закричала:

- На помощь!

Девочки прижимались к матери, нянька живым щитом огораживала их от твари, как могла. Да вот только той до женщин не было никакого дела. Зажав одной рукой кровоточащий бок, младший княжич медленно отступал, даже не делая никаких попыток атаковать чудище, а оно, раззявив пасть, также неспешно наступало. Перехватив меч поудобнее, Османт приготовился напасть на нечисть сзади, но не успел. Вихрем ворвался в светлицу великий князь, буквально выталкивая Эрителя из-под удара. Уши пронзил невыносимо громкой писк, и на секунду средний из братьев зажмурился от боли, а когда открыл глаза, всё было кончено; Мирдар лежал, не шевелясь, на полу, чуть поодаль, охая, пытался подняться приёмыш. Тварь снова ощерилась, но вместо того, чтобы броситься на людей, вылетела сквозь развороченное окно.

- Брат! – меч выпал из ослабевшей руки Османта. В два прыжка он оказался рядом с князем. – Брат, ты слышишь меня?

- Слышу, - криво улыбнувшись, ответил Мирдар. – Нога… Эта гадина мне ногу отгрызла…

- Эй, эй! Княже, очнись! Придя в себя, брат! – воззвал Османт, но государь уже не слышал его, погрузившись в тревожное забытьё.

Открытие. Из личной переписки двух уважаемых господ А. Г. Ланти и В. Свидера, а также доктора У. Вебера.

«Мой достопочтимый друг!

С тех пор, как мы расстались с вами на вокзале нашей любимой столицы, минуло уже пять лун. Я до сих пор помню, как вы ободряюще смотрели на меня, заклиная не терять победного настроя. Моё тогдашнее состояние можно было описать лишь двумя словами: «полный упадок». Но поддержка, оказанная уважаемым профессором, явилась освежающим бальзамом, омывшим раны истерзанного сердца.

Каюсь, я не сразу воспрянул. Несколько дней слонялся по столице, будто несчастный бродяга, ищущий приюта, но не для старческого тела, а для измотанного духа. Полные неудовольствия собственным бездействием мысли приходили мне в голову, и я не смел гнать их прочь, лишь распаляя воображение, рисовавшее передо мной страшную картину. Полное забвение как учёного, а значит – и как человека. Ибо тот, по моему скромному мнению, кто не изыскивает ничего нового в нашей природе, не может считаться истинно разумным существом.

Вы, господин Свидер, можете возразить. Бессчётное множество молодых людей и наших с вами ровесников не имеют ни пытливого ума, ни жажды первооткрывателей. Им более интересны иные сферы жизни вроде политики или препарирования чужих жизней. Но разве можно познать себя в отрыве от окружающих нас вещей? «Нет», - вот что я отвечу вам. Сознание человека не есть герметичная коробка. Природа проникает в неё через систему отверстий и призм, подобно тому, как свет белого дня пронизывает фотографический аппарат. И так же, как в этом аппарате, в сознании отпечатываются некие снимки, которые разумный человек умеет правильно проявить и зафиксировать.

Но, друг мой, не буду более утомлять вас своими метафорами. Они необходимы лишь затем, чтобы стала понятна степень моего огорчения в те поистине ужасные дни.Но было нечто, не дающее окончательно отчаяться и, подобно какому-нибудь юноше, совершить необдуманный поступок. Такие молодые люди сначала отрекаются от идеалов предков, и неоднократно – от собственных, оставаясь, порой, вовсе без представлений о правильном и подлом, годном и гнилом. Мой идеал служения науки, как и ваш, вылеплен не из глины, а отлит из стали. И даже самые черные тучи не в силах заслонить от нас сияния подлинной истины.

Таким образом слонялся я, но вскоре ваши последние слова заставили меня повернуть обратно к дому. Обратно в лабораторию, к приборам. Мною был задуман один простой опыт, не требующий особых приготовлений или каких-то громоздких вычислений. Всё то время, что я готовил его, передо мной стоял ваш образ, мой друг. Образ в равной степени как жертвенный, так и воодушевляющий. И когда установка моя была закончена, клянусь, господин Свидер, немедленно снизошло на меня успокоение. То самое, с коим я обычно оканчиваю удачные эксперименты. Это показалось мне знаком более чем благоприятным.

Превосходя ваши вопросы, отвечу сразу: полученные результаты не просто хороши. Они (и тут позвольте выразиться без ложной скромности) сенсационны. Впрочем, вы сами сможете об этом судить. К письму я прилагаю схему своей установки, а также подробный отчёт проведённого исследования. Полагаю, стоит также коротко описать всё произошедшее в тот знаменательный вечер.

Итак, когда установка была собрана, мне оставалось соединить её с эн-уловителем. Сейчас их делают крошечными, не больше шляпной коробки. Но в моей лаборатории стоит настоящий гигант, занимающий почти четверть комнаты. Сия жуткая махина, правда, имеет одно неоспоримое преимущество – способность улавливать как ничтожно короткие, так и протяжённые пульсации. Наладка и починка этого зверя обходится ежегодно в пять десятков золотых, но после произошедшего я готов раскошелиться и на сумму гораздо большую.

Первые несколько минут в лаборатории стоял лишь гул, порождаемый электрическими потоками, несущимися по нутру моей чудо-машины. А затем… Голос. Нет, не голос, а десятки голосов. Хор фей, смеющихся, перебивающих друг друга, щебечущих на дивном, но совершенно не знакомом мне языке. Я слушал, затаив дыхание, и всё яснее понимал тех счастливцев, какие первыми услыхали сообщение, переданное с другого континента по уловителю. Голоса делались то громче, то затихали, но вскоре мне удалось понять, что они повторяют одно и то же, но с разными интервалами.

К письму, кроме вышеуказанных документов, приложена стенограмма услышанного. Не ручаюсь за доскональную передачу всех звуков, но очень надеюсь, что она послужит достойным подспорьем для расшифровки аудиозаписи. Последнюю, исключительно из соображений безопасности, я отправил курьером.

В окончании своего письма хочу добавить следующее. К сегодняшнему моменту мною проведены четыре подобных опыта, и каждый раз вашему покорному слуге удавалось поймать некий отклик. Не всегда он был также благозвучен или чёток, но во всех случаях имелось несомненное сходство с теми чудными голосами, пойманными впервые. Я выделил некие особенности полученных результатов: 1) многократно повторение в разном порядке одних и тех же лексических конструкций, 2) постепенно затухание или усиление громкости сигнала, 3) в трёх опытах из четырёх слова произносились на неизвестном мне языке.

Я не склонен делать преждевременные выводы, но мне кажется, данные сигналы являются ничем иным, как неким эхом, блуждающим в эфире. Остаточная ли эта энергия эн-излучения или же нечто абсолютно иное, пока неведомо. А потому я всецело полагаюсь на вашу мудрость, мой бесценный друг, в разгадке этой, неразрешимой для меня одного, загадки.

20 число месяца василька, года 3215»

«Господин Ланти,

Намедни я получил посланный вами пакет и присовокуплённое к нему письмо. Меня несказанно радует то обстоятельство, что я смог оказать столь благоприятное влияние. И что в нашу последнюю встречу ни в лице моём, ни в голосе не проявилось сомнение, гнётшее меня в ту пору. Да-да, мой милый Альбер, именно так – сомнение. Не относительно вас, но относительно нашей будущности как вида. Я имею в виду, конечно же, людей.

Воздух, окружающий нас, состоит из газов. Это всем известный факт, и уже никто не смеет подвергать его критике. Мало осталось тех, кто спорит с открытием звуковых импульсов. Но мы с вами, Альбер, ступили на опасную и неизведанную тропу, и каждый наш шаг сопровождался, и будет сопровождаться недоверием. Пока я на своей кафедре пытаюсь запереть эфир по колбам, вы - мой товарищ по науке - совершаете одиночный поход в неизведанный мир эн-излучения. Область наших исследований зачастую непонятна обывателям. Гораздо большее уважение вызывают у них те, кто конструирует бесполезные, но осязаемые машины. Мы же сражаемся с неявным, с изменяющимся, с невидимым глазу. С тем, что нельзя, подобно птице иль гаду, поймать за хвост и разложить на составные части.

Что же мне оставалось, когда мой коллега впал в отчаяние? Только утешить его, несмотря на собственные переживания. Ибо у меня просто не имелось никакого морального права в столь трудный момент самому поддаться унынию. Простите ли вы мне этот обман? Надеюсь, что – да. В свою очередь, я искренне заверяю, что никоим образом не осуждаю вас за минутную слабость. Истинный учёный подобен женщине. Только своё любимое дитя он вынашивает не девять месяцев, а порой – добрую половину жизни. И я теперь понимаю – то были не стоны больного, но крики роженицы, что приносит в свет новую жизнь.

Вы и представить не можете, какой эффект произвело на меня ваше письмо! Когда его доставили, я сидел на веранде после плотного обеда и вкушал кофе. Состояние моё было весьма расслабленное, но едва попались мне на глаза строчки, где вы описывали поразительные результаты вашего «несложного опыта», как я почувствовал, что больше не могу сидеть на месте. И вскочил, опрокинув на себя чашку.

Рядом отдыхала моя обожаемая супруга. Вы знаете госпожу Свидер, и осведомлены, как нелегко эту особу вывести из равновесия. В отличие от множества дам, она всегда сохраняет почти мужское спокойствие. А ещё у неё столь же замечательный ум. Глянув на мои дикарские танцы с притопыванием ногой и вскинутыми вверх руками, она сняла очки, в которых в тот момент шила, и попросила: «Муж мой, успокойтесь. Никогда не слышала столь жутких воплей в вашем исполнении. Зачем вы так резко вскочили? По вашей милости я уколола палец. И на халате теперь огромное пятно. Это письмо должно содержать какую-то сенсацию, чтобы компенсировать причинённый им ущерб» Боюсь, вы решите, что госпожа Свитер слишком сурова к вашему другу. Или, что я, как сейчас модно выражаться, нахожусь у неё под каблуком. Посему добавлю, что тирада супруги сопровождалась широкой улыбкой, а сладость тона смягчала жестокость упрёков.

Дабы развеять неуверенность госпожи Свидер, я зачитал ей ваше письмо, опустив его первую часть. Супруга испытывает огромную приязнь к вам, и я не хотел никаким образом огорчить её, перечисляя страдания, какими вы подверглись в своём интеллектуальном поиске. Она слушала со всем вниманием, не перебивая, хотя несколько раз её определённо мучило желание задать какой-нибудь вопрос. Но моя жена – женщина не только мудрая, но к тому же наделённая тактом отличного собеседника. А потому она дождалась окончания моего рассказа, и лишь затем начала осторожно уточнять то одну его деталь, то другую, придя, в итоге, к тому же выводу, что и я.

«О, Вандер! – воскликнула моя супруга, и это одно могло служить оценкой того, какой эффект произвело на неё ваше послание. Я по пальцам могу перечесть случаи за последние пятнадцать лет, когда госпожа Свидер называла меня по имени. – Либо я сошла с ума, либо сейчас мы говорим об одном из самых значимых открытий нашего времени!»

«Значит, вы согласны со мной, дорогая?» - счастливо улыбнулся я.

«Несомненно. Можешь сейчас посмеяться над своей глупой старухой, но у меня есть одна идея. Эти голоса, это эхо, как называет их Ланти… не могут ли они являться тем самым эхом?»

Всем нам известны древние предания о Небесной Птице, которая дважды за сутки меняет своё оперение. Ночью перо тёмное, как у ворона, к рассвету у неё отрастает розоватый пух, становящийся к обеденному часу ярко-голубым и так далее. Прежде чем мы появляемся на свет, она высиживает яйцо, параметры которого и определяют нашу дальнейшую судьбу. А когда мы умираем, наше сознание или как его называли древние – Эхо, устремляется в страну Китов. Они-то, мол, и хранят память о нас в виде своих загадочных песен. Но учёные давно развенчали мифы. Нет никакой птицы. То, что раньше считалось её глазом, на самом деле оказалось огромным сгустком раскалённых газов, одной из миллионов звёзд. Не самой большой и не самой выдающейся. А смена «оперения» - не что иное, как обычные оптические иллюзии.

Я, было, отверг её предположение, но позже обнаружил в нём рациональное зерно. Конечно, речь не идёт об Эхе в классическом его определении. Но уверен, вы, мой дорогой Ланти, читали недавние статьи в журнале «Эн-дело» о так называемом эффекте «блуждающей информации», когда испытателям удавалось запечатлеть остаточный эн-сигнал спустя несколько минут после передачи основного сообщения. Да и если принять во внимание конечную скорость распространения эн-волн, становится понятным, откуда взялись ваши «голоса фей». А взялись они ни много ни мало из прошлого! Да-да, друг мой, из нашего с вами общего прошлого, что теперь называют историей! Такое простое и, одновременно, невероятное объяснение сняло бы множество вопросов. Главный из которых: почему язык, на котором изъяснялись голоса, незнаком ни вам, ни мне? Если то было какое-то древнее наречие, наши с вами знания о нём весьма ограничены.

С мыслями об этом, овеянный полузабытым чувством торжества, на следующий день я отправился в свой институт. Ваша стенография, не сочтите за дерзость, была мною подправлена и переписана. В остальном все полученные материалы я оставил как есть, без изменений.

Чтобы в совершенстве судить о полученных вами результатах и подтвердить или опровергнуть собственные выводы, возникла необходимость в консультации человека, проницательность и эрудированность которого не подвергалась бы сомнению. Таковым вне сомнений является доктор Вебер, работающий на кафедре древних языков в нашем институте. Истинный знаток истории, но что более ценно: обладатель разносторонних интересов. Можно осыпать его многими превосходными эпитетами, и все они будут уместны. Тонкое чутье доктора Вебера, его работоспособность и талант не раз были вознаграждены сделанными им открытиями.

Его перу принадлежат такие труды как «История королевства Берения», «Этимологический словарь современных научных терминов» и настоящая библия всех историков – «Эволюция древнего мифа в словах и символах». Если вы, уважаемый профессор, ещё не читали ни один из них, я настоятельно рекомендую исправить эту оплошность. Ибо эти труды не только полезны для ума. Прежде всего они захватывающе интересны. А ведь, как известно, учёный, излагающий свои мысли при помощи лишь сухих цифр да канцелярских оборотов, не кто иной, как убийца. Он убивает любовь к своему предмету у читателей и отвращает от него следующие поколения.

Доктор Вебер отнёсся ко мне со всем вниманием, хотя вначале не понял, почему я обращаюсь именно к нему. Я был настолько возбуждён, что даже не смог толком объяснить суть своих догадок. Но когда все недоразумения были устранены, и мы уселись в «Ленни», заказав бутылку первоклассного красного, пришла пора доктора Вебера просвещать вашего непутёвого слугу. Не слушая ни одной записи, по одной только стенограмме он смог определить принадлежность записанных вами слов к одному из наречий, не употребляемых со времён Второго Княжества.

«Кто-то сейчас владеет подобным языком?» - спросил я доктора.

«Только тот, кто долгие годы занимается его изучением, - последовал ответ. – К сожалению, осталось не так много литературных памятников того времени. Всё-таки минуло около восьмисот лет. До нас дошли несколько трудов по медицине того периода, а также свод законов так называемого Лемского царства. Но это достаточно специфические источники, не годящиеся для полноценного воссоздания того, как общались на нём простые люди. Это, по сути, мёртвый язык. По-настоящему мёртвый, в отличие от того же контского, которым мы пользуемся в науке».

«Вы можете расшифровать хотя бы примерно, о чем здесь говорится?» - снова задал я вопрос.

«Постараюсь», - коротко пообещал Вебер.

Я отдал доктору записи и оправился домой. О, то была настоящая пытка – ждать от него ответа. Словно открытие эха принадлежало не вам, Альбер, а мне самому. Пока доктор расшифровывал записанное на плёнки, я самостоятельно пустился в незнакомые мне воды древних диалектов. Даже во времена вашему покорному слуге не приходилось столько сидеть в библиотеке! Мною были отвергнуты десятки томов, считанные единицы признались пригодными для дальнейшего изучения. Полный список полезной литературы я помещаю здесь же, на обороте.

Две с лишним недели прошло, прежде чем я получил от доктора Вебера конверт с приглашением. Он звал меня к себе отужинать и, заодно, рассказать о его успехах в разборе ваших записей. Его дом показался мне местом крайне приятным, хотя и наполненным грустью. У доктора нет никого. В распоряжении его только кухарка и личный помощник, выполняющий одновременно роль секретаря и мажордома.

Этот высокий сухопарый субъект, иначе не назовёшь, обладает весьма любопытной внешностью и более всего похож на трость с костяным набалдашником вместо головы. Что, впрочем, вовсе не отменяет остальных более приятных качеств его натуры. Но о мистере Квере (так зовут докторского помощника) я обязуюсь рассказать в другом письме. Ибо, не сомневаюсь: вас, Альбер, больше беспокоит содержание той беседы, что состоялась между мной и его хозяином.

Беседа сия выдалась весьма насыщенной. Я в основном слушал, а Вебер говорил и говорил. Сначала он провёл краткий исторический курс, затронув основные вехи становления нашего королевства. Мне знакомы были многие имена и даты, но я никогда особенно не увлекался временами столь далёкими, а потому некоторые факты были для меня внове. Потом доктор, одну за другой, воспроизвёл ваши записи, как он выразился «в хронологическом порядке», делая попутный перевод. Наши с супругой предположения оказались верны в том ключе, что «пленённые» вами эн-волны транслировали речи на древних или, во всяком случае, на потерявших свою актуальность языках.

В конце передо мной положили табличку, с содержанием которой вы сможете ознакомиться несколько позже. Её, как и полный разбор записанных вами сигналов, я отослал вместе с плёнками. Но, зная, как медленно работает наша почтовая служба,и, представляя нетерпение моего почтенного друга, предпочёл написать в дополнение и это предупреждающее письмо. Надеюсь, оно несколько утешит вас.

С тем и прощаюсь. Ваш слуга и соратник, Вандер Свидер, 12 числа месяца подсолнуха 3215 года».

«Уважаемый мистер Ланти!

Меня зовут Уильям Вебер, я являюсь старшим научным сотрудником и преподавателем факультета истории в Королевском Институте Естественных и Общественных Наук.

Как вам уже известно, в сферу моих интересов входят древние языки и культура народов до основания Первого Княжества. В отличие от нашего общего знакомого, чьи помыслы устремлены на настоящие проблемы, и вас, эксперименты которого связаны с ближайшим будущим, я копаю не в ширь, а в глубь. Я поднимаю пласты прошлого, тогда как вы возводите свои башни на поверхности

Именно потому моему изумлению не было предела, когда господин Свидер обратился именно ко мне да ещё с такой необычной просьбой. Помнится, я ответил, не лучше бы ему подняться на этаж выше. Там расположена вотчина наших блистательных языковедов. Но он продолжал твердить, что ему нужна именно моя консультация и буквально совать под нос какие-то листы. Признаюсь по секрету, я решил, что господин Свидер находится в расстроенном состоянии ума. И прежде всего, попросил успокоиться и изложить всё подробно, так как из его сбивчивых речей толком ничего не понял.

Сначала рассказ его не произвёл на меня должного впечатления. Увы, виной тому стали мои дилетантские познания в области невидимых излучений, в том числе и эн-волн. Конечно, в колледже и позже, на первых курсах, мною был освоен тот необходимый минимум по ряду естественных наук. Но таков уж склад моего скоромного ума, не задерживающего ничего сложнее дат и имён. Я был глубоко убеждён, что наши эн-уловители принимают некий особый вид энергии, пока наш общий знакомый не разубедил меня в обратном. Боюсь, в тот вечер, сидя за столиком в «Ленни» мы истратили недельный запас их одноразовых салфеток, расписывая на них формулы и рисуя схемы! Подобные дружеские разговоры просто необходимы для таких стариков, как я. Они заставляют смотреть на мир под новым углом, вдохновляя выйти из пыльных кабинетов и начать поиск новых горизонтов не только в науке, но и в повседневном труде.

Прошу извинить мои вольные отвлечения, но без них, наверное, картина происходящего выйдет слишком сухой. С умными людьми хочется общаться многословно даже в письмах. А вы, и теперь я это знаю наверняка, принадлежите к немногочисленному племени не просто умных, но и благородных людей. Когда страсти немного улеглись, а салфетки закончились, господин Свидер рассказал о вашей с ним чудесной дружбе. И я слушал о ней с большим удовольствием и жаром, чем о прошедших битвах и великих деяниях древних. Так я утвердился в благородности вашего духа. Когда же перед взором моим возникла стенограмма, написанная, как уверял наш общий приятель, на основании одной из пойманных трансляций, моя уверенность в вашей неординарности окрепла окончательно.

Даже на первый взгляд язык, на котором говорили «голоса фей» казался древним. Мне пришлось хорошенько потрудиться и проконсультироваться с несколькими специалистами, прежде чем понять: он не просто древний. Этот язык почти не использовался уже во временя Второго Княжества! Анализ других записей дался мне намного проще, но полученные данные также впечатляли. На двух из них люди переговаривались на диалекте жителей Северных островов, а вот последнюю я смог точно датировать 2589 годом.

Именно в тот год, как утверждают летописи, в Сартийское княжество (ставшее в последствие Сартийским графством и вошедшее в 2757 году в состав нашего королевства) нагрянула большая беда: некое чудище стало нападать на жителей, убивать их без разбора и даже сожгло княжеский терем. Тогда для усекновения твари был послан караван кораблей, но на обратном пути те попали в шторм и затонули. Содержание беседы не совсем понятно, но судя по всему, она происходила между двумя моряками. Они обсуждают возвращение домой и, в числе прочего, неоднократно звучит имя Мирдара. Соотнеся произношение слов, построение фраз и иные особенности речи с этим именем, я и сделал вывод о датировке.

О, мистер Ланти! Вы даже не представляете, как забилось моё сердце, когда я осознал всю значимость вашего открытия. И как тряслись мои руки, пока я заполнял нижерасположенную таблицу. Одним своим «простым экспериментом» вы распахнули для нас настежь дверь в прекрасное завтра! Я говорю «нас», имея в виду не только служителей науки, но всё человечество в целом. Сколько же потрясающих открытий в области физики, истории, лингвистики могут подарить подобные трансляции! Великолепный, великий профессор Ланти, - и теперь можно уже безапелляционно это утверждать – вы нашли то самое Эхо!

Навеки ваш почитатель, Уилл Вебер».

Открытие. Статья из газеты «Новость» от 12 числа месяца гиацинта 3268 года

Воздушный порт имени Миттеля, три часа пополудни. Над посадочной площадкой номер пятнадцать дробь семь раздаётся гул. Из диспетчерской будки над всем полем разносится: «Анкия», «Анкия», как слышите? Вам дано разрешение на посадку. Повторяю: вам дано разрешение на посадку». Десятки заворожённых взглядов устремляются в ослепительную синеву неба. Гул становится всё слышнее.

Наверное, нет никого в нашем государстве, исключая глубоких стариков и младенцев, кто бы хоть раз не слышал этого названия – «Анкия» или не знал имени её прославленного капитана, Анри Балло́ка.

Ещё тридцать лет назад, когда и помыслить было сложно о продолжительных полётах за пределы атмосферы, этот выдающийся человек писал в своём дневнике: «Пройдёт совсем немного времени, возможно, семь-десять лет, и мир потрясут невероятные открытия. Человечество перешагнёт порог Небесного мира, и станет парить меж звёзд с той же лёгкостью, с какой птицы совершают свой ежегодный перелёт. Обещаю же теперь, торжественно и серьёзно, что сделаю максимум для того, чтобы стать одной из таких птиц!»

Как тут не поверить словам классика о том, что рано или поздно происходит то, что когда-то считалось невероятном, а значит – нет ничего невероятного, и всё возможно? И тут же вспоминается другое выражение, гласящее: «Каждый великий путь начинается с одного шага». Путь капитана второго ранга Анри Балло́ка начался около полутра лет назад, когда он был официально назначен предводителем одной из самых амбициозных и опасных исследовательских миссий за всю историю. Не малую роль в том сыграло образование офицера. Доблестный капитан является выпускником столичного УННиЗа (Университета Небесных Наук и Звёздознания) – одного из самых престижных учебных заведений не только нашего королевства, но и всего мира. И хотя одно это могло служить гарантией успеха, господину Балло́ку пришлось пройти через тончайшее сито отбора, как и остальным будущим членам экипажа «Анкии». В итоге, как мы уже упоминали в наших предыдущих статьях, из более пятисот кандидатов выбрали лишь пятьдесят девять человек.

Безусловно, полёт «Анкии» является не первым в своём роде. Ещё полтора века назад были предприняты первые попытки выйти за пределы стратосферы, но в большинстве случаев они заканчивались провалом. Самой крупной катастрофой считается падение цеппелина «Бренс-11», названного так в честь знаменитого инженера-конструктора Кирана Бренса. Оболочка его летательного аппарата оказалась недостаточно прочной. Поднявшись на высоту более пятнадцати тысяч локтей, «Бренс-11» неожиданно стал снижаться. Внутреннее давление оказалось столь сильным, что в обшивке появилась брешь, через которую начал просачиваться газ. 19 числа шестого месяца 3127 года цеппелин вместе шестнадцатью членами экипажа и самим Кираном Бренсом рухнул прямо на многолюдный рынок и мгновенно вспыхнул. При пожаре, а также в результате паники и образовавшейся давки погибло более ста сорока человек.

Катастрофа почти на десять лет задержала разработку новых судов такого типа, и лишь в 3134 году на верфи в Лостере был построен знаменитый «Фатум» - первый корабль, сумевший достичь недостижимые двадцать тысяч локтей высоты. Развитие судостроения подтолкнула начавшаяся война за Красный полуостров, потом и Великий трёхсторонний конфликт. Каждая страна в то время пыталась создать такое оружие, какого ещё не было у противников. Пока сражения велись на земле, лучшие умы устремляли свои мысли всё выше и выше. Но выход в безвоздушное пространство произошёл лишь спустя три года после подписания мирного договора в 3234.

Навсегда в людской памяти записаны имена и фамилии первых покорителей Небесного мира. И теперь в один ряд с ними стало имя Анри Балло́ка. Без преувеличения ему выпала самая высокая честь быть не только связующим звеном между человечеством и Небесным миром, но и посланником в мир мёртвых. Как вы уже догадались, речь идёт о так называемом Эхе – феномене, открытом полвека назад, и ставшим подтверждением древних мифов о блуждающем по космическим просторам духе. Цель полёта «Анкии» состояла не только в поиске вещественного источника этого «мистического» эн-сигнала, но и в изучении самой его природы. Ибо до сих пор не существует ни одной подтверждённой гипотезы о том, каким образом оно распространяется, почему с каждым годом его локализация меняется и, самое главное: кто и каким образом запустил Эхо?

Надеюсь, благодаря капитану Балло́ку и его доблестной команде мы, наконец, сможем ответить хотя бы на часть этих вопросов. А пока «Анкия» переходит на режим околоземного руления и плавно опускается на прикол.

Открытие. Статья из газеты «Эн-волна» от 14 числа месяца гиацинта 3268 года

Сегодня, спустя двое суток после приземления исследовательского цеппелина «Анкия», его экипаж во главе с капитаном второго ранга Анри Балло́ком провёл открытую конференцию. На неё были приглашены более двух десятков учёных из разных областей, а также представители крупнейших печатных и звуковых издательств. Среди них на конференции присутствовал и наш постоянный корреспондент Ивр Стинус. Давайте же узнаем, какого его впечатление от выступления Балло́ка, и какие сенсационные заявления прозвучали из уст этого уважаемого господина.

«Конференция по итогам исследовательской миссии космического цеппелина «Анкия» состоялась в большом зале Королевского Института Естественных и Общественных наук, в его главном корпусе. Это величественное здание является настоящим символом прогресса, сияя в лучах Глаза Птицы подобно бриллианту в короне его Величества Альмира третьего. В стенах института обучались такие гении как Мститаш Ржевский, Велисий Крансер и Уильям Вебер. А ещё здесь в последние годы своей жизни работал отец-основатель учения об Эхе – Альбер Георг Ланти. Именно благодаря его открытию были получены новейшие сведения об истории, религии и быте наших предков. И, конечно же, именно благодаря ему четыре месяца назад стало возможным такое необыкновенное предприятие как полёт «Анкии».

Думаю, не лишне напомнить нашим читателям краткую историю миссии. Полтора года назад на совещании королевского совета было принято решение о подготовке субпланетного полёта в целях поиска источника Эха, а также сбора любой информации, касающейся Небесных эн-сигналов. Для этого сформировали специальное бюро, отвечавшее за разработку нового типа цеппелина. В состав ответственной комиссии вошли лучшие судостроители, инженеры, а также медики и военные со всей страны. Всего за несколько месяцев им удалось разработать проект тогда ещё безымянного корабля. Одновременно с этим на базе КАВИГВ (королевской академии военного и гражданского воздухоплавания) шёл интенсивный отбор и тренировка участников будущей экспедиции. И вот в начале месяца ятрышника на борт «Анкии» поднялись шестьдесят доблестных покорителей космоса, шестьдесят счастливчиков, которым удалось с блеском выдержать испытания. Все они прошли множество психологических тестов, многодневный голод, перегрузки и изоляцию в специальной камере. Даже страшно представить, не правда ли? И всё же, главное испытание ожидало их впереди. Четыре месяца в окружении одних лишь звёзд, в погоне за далёким голосом мертвецов… Но они выдержали и вновь вернулись на Элпис.

Первым к кафедре вышел руководитель миссии – его сиятельство граф Дайнер (фото под номером 1). Я не мог не отметить, что, несмотря на тщательный туалет графа, выглядел он порядком уставшим и каким-то потерянным. Пожалуй, и не я один. По рядам моих коллег-журналистов прокатился тревожный шёпот. Ещё больше напугал нас доклад его сиятельства: сухой, совершенно лишённый должного ликования. Он говорил о том, что экипаж вернулся без потерь, что за время полёта было сожжено более семи тысяч кубов жидкого топлива. Также графом было отмечено превосходное поведение техники и слаженность в работе команды. Чувствовалось, однако, что за этими словами скрывается какая-то тревога, которую граф не способен подавить.

Загадка, впрочем, разрешилась весьма скоро. Едва его сиятельство откланялся, как его место занял главный герой – Анри Балло́к (фото под номером 2). Этот статный мужчина пятидесяти восьми лет вполне может соперничать по своему физическому состоянию с современными молодыми людьми. Его волосы черны, а фигура стройна как у юноши. В отличие от графа, капитан «Анкии» выглядел совершенно удовлетворённым результатами своего путешествия по просторам холодного и чуждого Небесного мира.

Десятки фотографических камер обратились в сторону Балло́ка, запахло сгоревшим магнием вспышек. Немного попозировав в их свете, капитан призвал всех присутствующих к вниманию. Голос его – зычный, глубокий, настоящий глас командира, разнёсся по залу подобно урагану, сметая остальные звуки на своём пути. Несколько секунд был слышен лишь скрип автоматических перьев да чьё-то глухое покашливание.

«Прежде всего, - начал командующий «Анкией», - я бы хотел поблагодарить всех подданных нашего великого королевства за поддержку, оказанную мне и моим ребятам. Даже в глубинах безжалостного космоса мы чувствовали, что нас ждут, здесь, на Элпис. Это не только нас делало сильнее в часы трудностей. Казалось, и наш корабль, подобно живому существу, старается изо всех сил оправдать возложенное на него доверие. Ещё раз хочу сказать спасибо всем тем из вас, кто месяцами терпеливо следил за успехами нашего похода, кто проявлял к нему подлинный интерес. До отлёта «Анкии» я лично получил более сотни писем из разных уголков нашей страны. То были полные воодушевления и признательности послания, ценность которых может сравниться лишь с самой дорогой наградой. Впервые за свою долгую карьеру я почувствовал, как моя мечта стала близка к своему осуществлению. И что важнее: я могу разделить эту мечту с другими. С людьми, далёкими от Небесных сфер. Со строителями, с извозчиками, с рабочими заводов, с теми, кто всю свою жизнь отдал простому, скромному труду. Я и мои ребята – мы стали проводниками между ними и тем волшебным миром, что не приспособлен для человеческого обитания. Ещё раз благодарю!

Но никто не способен преодолеть подобный путь в одиночку. Все эти долгие месяцы рядом со мной находились настоящие герои – моя команда. Механики, навигаторы, простые матросы. Их невероятная выдержка, их самоотверженность и спокойствие - вот та основа, на которой зиждился наш поход. Более дисциплинированных подчинённых и мудрых советчиков я не знал, и, боюсь, никогда не узнаю. Экипаж «Анкии» заслужил самых высоких похвал. Спасибо вам, мои доблестные солдаты!»

Капитан повернулся к сидящим на галерее воздухоплавателям и зааплодировал. В зале раздались сначала отдельные хлопки, которые постепенно разрослись до настоящей овации. Несмотря на столь живое начало конференции, сидящие рядом коллеги казались глубоко опечаленными. Да и я сам, честно признаюсь, ощущал неудовлетворение происходящим, ведь пока не было произнесено ничего по существу! Неужели от нас что-то скрывают? Но, к счастью, после долгого вступления, капитан Балло́к перешёл к оглашению результатов полёта.

«На двенадцатый день с помощью эн-уловителя нами был пойман и детектирован сигнал, определённый как Эхо. Нам удалось частично записать его на плёнку, и хотя качество звучания оставляет желать лучшего, но вы вполне можете разобрать некоторые отдельные фразы»

И так, что же мы услышали? Сначала лишь треск да шуршание обыкновенных помех, какие бывают, как известно нашему читателю, если неправильно указать частоту передачи эн-импульса. Но потом невидимый уловитель начал настраиваться, и сквозь шум ясно и чётко, хотя и не очень громко послышалось: «Думаю, мы должны взять её с собой… И что? Она не такая, как наши девушки…. Думаю, мы должны…» Слова звучали непривычно, словно у говорившего имелся непривычный акцент, а половина сказанного, и вовсе, была совсем непонятна.

«И так далее, - прерывая запись, продолжил Балло́к. – Это повторялось снова и снова. Мы три дня вслушивались в эфир, три дня не выключали трансляцию. И вместе с тем также пристально вглядывались в Небесный простор, готовые немедленно мобилизовать все силы при любом изменении ситуации. Но космос оставался таким же пустым, а эн-уловитель продолжал бормотать: «думаю, думаю». Поверьте, эта та ещё пытка. Служба на корабле и так не богата на события, но теперь нам всем казалось, будто «Анкия» и мы вместе с ней попали в какую-то временную аномалию. Цеппелин летел, часы тикали, но ощущение движения полностью стёрлось.

Маршрут наш пролегал мимо планеты Н-213, на данной карте она выделена красной рамкой (фото под номером 3). Планета эта представляет собой карлик, размерами не многим превышающий Селесту. При этом у неё существует ряд необыкновенных особенностей. Во-первых, сильная гравитация, почти на двадцать процентов больше гравитации Элпис. Также одни сутки на данной планете равны почти трём нашим месяцам, что весьма необычно для такой крохи. И, наконец, Н-213 имеет залежи льда на полюсах, правда, состав этого льда совершенно не изучен. И хотя целью «Анкии» не было исследование других космических объектов, мы вынуждены были, что называется, поближе познакомиться с этой планеткой.

Двадцать второго числа месяца ятрышника во время обеда дежуривший на вахте матрос доложил о неисправности в левом манёвренном двигателе. На время ремонта нам пришлось приблизиться к Н-213 и начать движение по её орбите. Эта остановка привела к потере сигнала, хотя нашим инженерам удалось вычислить сектор, из которого тот исходил. И когда корабль вновь смог продолжить движение, мы двинулись именно туда»

После этих слов капитан замолк и начал перебирать лежащие перед ним бумаги. Мы терпеливо ожидали, пока он продолжит доклад, поспешно дополняя свои записи. Снова затрещали вспышки камер, запечатлевая мощную фигуру господина Анри Балло́ка на фоне очередной визуальной проекции (фото под номером 4). Пауза тем временем становилась неприлично длинной. Кто-то из журналистов попытался с места задать капитану вопрос, но был проигнорирован. И когда даже сидящие в первом ряду учёные начали взволнованно перешёптываться, капитан «Анкии» снова заговорил. Здесь я привожу его дословную цитату:

«Это случилось ночью. Ночь в Небесном мире совершенно неотличима ото дня. Но в полёте мы продолжаем соблюдать суточное расписание. И когда большая часть экипажа спит, остаются лишь несколько вахтеров. В их задачу входит отслеживание курса, мониторинг сигнала и, конечно же, кто-то должен всегда оставаться в рулевой рубке. В ту ночь я сам лично вёл «Анкию» сквозь невидимые волны бескрайнего звёздного океана, как называл Небесный мир один из наших знаменитых поэтов. Н-213 осталась далеко позади, в обед мы с трудом пересекли скопление астероидов, и теперь в обзорных иллюминаторах безраздельно царствовала тьма.

В такие моменты кажется, что ты остаёшься один на один с этой беспредельной пустотой. Воспоминания твои становятся похожими на туман, на дымку, и в то же время, обретают необыкновенную осязаемость. Рулевая рубка растворяется, теряется в темноте, которую не способны разогнать газовые светильники. И только штурвал остаётся на месте… Он всегда остаётся на месте, самым реальным предметом. Твои руки прирастают к нему, и можно ощутить, как под слоем лака пульсирует какая-то сила, похожая на ток твоей собственной крови. Хотя, понятное дело, это никакая не кровь, а всего лишь вибрация механизмов цеппелина передаётся от винтов наверх.

Я был один. Корабль вёл себя чудесно, не нуждаясь в моих понуканиях. Руки действовали сами по себе, изредка слегка корректируя траекторию его полёта. Мой помощник был отправлен по какому-то заданию, и в ожидании его возвращения я перебирал в уме уже успевшие набить оскомину слова о девушке, которая «не такая, как другие». Кто их произнёс? Когда? Где? О ком? Мои раздумья скорее походили на фантазию, выдумку, игру, чтобы хоть чем-то занять голову.

Именно потому я сначала решил, что плывущий перед обзорным иллюминатором объект также является не более чем плодом моего воображения. Вначале он представлял собой яркую точку, не похожую, впрочем, ни на звезду, ни на комету, ни на что-либо ещё. Объект приближался к кораблю, начали вырисовываться его контуры. Продолговатое туловище переходило в мощный хвост с громадным плавником на конце. Это был Кит! Огромный, не менее семидесяти локтей в длину, настоящий Кит!»

Конечно, такое заявление вызвало настоящую бурю в зале. Ещё бы! Мифы о Китах передавались испокон веков. Нам всем в детстве рассказывали сказки о том, как огромные махины бороздят Небесный простор, распевая чудесные песни и сказания о былых временах. Недаром белый кит считается символом памяти и официальной эмблемой мнемонических игр. Но поверить в реальное существование подобных существ сложно. Однако капитан Балло́к утверждает, что мы ошибаемся. На фотографии номер 5 вы можете видеть Кита, нарисованного художником с его слов. По описанию самого капитана «Анкии» он представляет собой мощное животное с жёсткой шкурой, больше напоминающей чешую. Каждая такая «чешуйка» имеет не менее двух пядей в поперечнике, и словно бы покрыта прозрачной глазурью. Две пары плавников расположены одна подле другой. Ни глаз, ни ушей, ни прочих нужных для жизнедеятельности отверстий капитан Балло́к не заметил. Такое описание не слишком соответствует мифу. Кит господина Анри больше смахивает на слепую щуку, чем на космического Хранителя.

На вопросы журналистов капитан отвечал односложно: «Мне больше нечего добавить. Все официальные отчёты будут опубликованы позже». Странное поведение для человека, сделавшее столь сенсационное открытие, не находите? Не будем делать, впрочем, поспешных выводом, дадим читателям самим решать, насколько достоверен рассказ капитана Анри Балло́ка. Но автор данной статьи пребывает в растерянности. Одно ясно: пока не получены иные доказательства, вопрос о существовании Китов остаётся открытым»

Открытие. Статья из газеты «Эн-волна» от 14 числа месяца гиацинта 3268 года

Сегодня, спустя двое суток после приземления исследовательского цеппелина «Анкия», его экипаж во главе с капитаном второго ранга Анри Балло́ком провёл открытую конференцию. На неё были приглашены более двух десятков учёных из разных областей, а также представители крупнейших печатных и звуковых издательств. Среди них на конференции присутствовал и наш постоянный корреспондент Ивр Стинус. Давайте же узнаем, какого его впечатление от выступления Балло́ка, и какие сенсационные заявления прозвучали из уст этого уважаемого господина.

«Конференция по итогам исследовательской миссии космического цеппелина «Анкия» состоялась в большом зале Королевского Института Естественных и Общественных наук, в его главном корпусе. Это величественное здание является настоящим символом прогресса, сияя в лучах Глаза Птицы подобно бриллианту в короне его Величества Альмира третьего. В стенах института обучались такие гении как Мститаш Ржевский, Велисий Крансер и Уильям Вебер. А ещё здесь в последние годы своей жизни работал отец-основатель учения об Эхе – Альбер Георг Ланти. Именно благодаря его открытию были получены новейшие сведения об истории, религии и быте наших предков. И, конечно же, именно благодаря ему четыре месяца назад стало возможным такое необыкновенное предприятие как полёт «Анкии».

Думаю, не лишне напомнить нашим читателям краткую историю миссии. Полтора года назад на совещании королевского совета было принято решение о подготовке субпланетного полёта в целях поиска источника Эха, а также сбора любой информации, касающейся Небесных эн-сигналов. Для этого сформировали специальное бюро, отвечавшее за разработку нового типа цеппелина. В состав ответственной комиссии вошли лучшие судостроители, инженеры, а также медики и военные со всей страны. Всего за несколько месяцев им удалось разработать проект тогда ещё безымянного корабля. Одновременно с этим на базе КАВИГВ (королевской академии военного и гражданского воздухоплавания) шёл интенсивный отбор и тренировка участников будущей экспедиции. И вот в начале месяца ятрышника на борт «Анкии» поднялись шестьдесят доблестных покорителей космоса, шестьдесят счастливчиков, которым удалось с блеском выдержать испытания. Все они прошли множество психологических тестов, многодневный голод, перегрузки и изоляцию в специальной камере. Даже страшно представить, не правда ли? И всё же, главное испытание ожидало их впереди. Четыре месяца в окружении одних лишь звёзд, в погоне за далёким голосом мертвецов… Но они выдержали и вновь вернулись на Элпис.

Первым к кафедре вышел руководитель миссии – его сиятельство граф Дайнер (фото под номером 1). Я не мог не отметить, что, несмотря на тщательный туалет графа, выглядел он порядком уставшим и каким-то потерянным. Пожалуй, и не я один. По рядам моих коллег-журналистов прокатился тревожный шёпот. Ещё больше напугал нас доклад его сиятельства: сухой, совершенно лишённый должного ликования. Он говорил о том, что экипаж вернулся без потерь, что за время полёта было сожжено более семи тысяч кубов жидкого топлива. Также графом было отмечено превосходное поведение техники и слаженность в работе команды. Чувствовалось, однако, что за этими словами скрывается какая-то тревога, которую граф не способен подавить.

Загадка, впрочем, разрешилась весьма скоро. Едва его сиятельство откланялся, как его место занял главный герой – Анри Балло́к (фото под номером 2). Этот статный мужчина пятидесяти восьми лет вполне может соперничать по своему физическому состоянию с современными молодыми людьми. Его волосы черны, а фигура стройна как у юноши. В отличие от графа, капитан «Анкии» выглядел совершенно удовлетворённым результатами своего путешествия по просторам холодного и чуждого Небесного мира.

Десятки фотографических камер обратились в сторону Балло́ка, запахло сгоревшим магнием вспышек. Немного попозировав в их свете, капитан призвал всех присутствующих к вниманию. Голос его – зычный, глубокий, настоящий глас командира, разнёсся по залу подобно урагану, сметая остальные звуки на своём пути. Несколько секунд был слышен лишь скрип автоматических перьев да чьё-то глухое покашливание.

«Прежде всего, - начал командующий «Анкией», - я бы хотел поблагодарить всех подданных нашего великого королевства за поддержку, оказанную мне и моим ребятам. Даже в глубинах безжалостного космоса мы чувствовали, что нас ждут, здесь, на Элпис. Это не только нас делало сильнее в часы трудностей. Казалось, и наш корабль, подобно живому существу, старается изо всех сил оправдать возложенное на него доверие. Ещё раз хочу сказать спасибо всем тем из вас, кто месяцами терпеливо следил за успехами нашего похода, кто проявлял к нему подлинный интерес. До отлёта «Анкии» я лично получил более сотни писем из разных уголков нашей страны. То были полные воодушевления и признательности послания, ценность которых может сравниться лишь с самой дорогой наградой. Впервые за свою долгую карьеру я почувствовал, как моя мечта стала близка к своему осуществлению. И что важнее: я могу разделить эту мечту с другими. С людьми, далёкими от Небесных сфер. Со строителями, с извозчиками, с рабочими заводов, с теми, кто всю свою жизнь отдал простому, скромному труду. Я и мои ребята – мы стали проводниками между ними и тем волшебным миром, что не приспособлен для человеческого обитания. Ещё раз благодарю!

Но никто не способен преодолеть подобный путь в одиночку. Все эти долгие месяцы рядом со мной находились настоящие герои – моя команда. Механики, навигаторы, простые матросы. Их невероятная выдержка, их самоотверженность и спокойствие - вот та основа, на которой зиждился наш поход. Более дисциплинированных подчинённых и мудрых советчиков я не знал, и, боюсь, никогда не узнаю. Экипаж «Анкии» заслужил самых высоких похвал. Спасибо вам, мои доблестные солдаты!»

Капитан повернулся к сидящим на галерее воздухоплавателям и зааплодировал. В зале раздались сначала отдельные хлопки, которые постепенно разрослись до настоящей овации. Несмотря на столь живое начало конференции, сидящие рядом коллеги казались глубоко опечаленными. Да и я сам, честно признаюсь, ощущал неудовлетворение происходящим, ведь пока не было произнесено ничего по существу! Неужели от нас что-то скрывают? Но, к счастью, после долгого вступления, капитан Балло́к перешёл к оглашению результатов полёта.

«На двенадцатый день с помощью эн-уловителя нами был пойман и детектирован сигнал, определённый как Эхо. Нам удалось частично записать его на плёнку, и хотя качество звучания оставляет желать лучшего, но вы вполне можете разобрать некоторые отдельные фразы»

И так, что же мы услышали? Сначала лишь треск да шуршание обыкновенных помех, какие бывают, как известно нашему читателю, если неправильно указать частоту передачи эн-импульса. Но потом невидимый уловитель начал настраиваться, и сквозь шум ясно и чётко, хотя и не очень громко послышалось: «Думаю, мы должны взять её с собой… И что? Она не такая, как наши девушки…. Думаю, мы должны…» Слова звучали непривычно, словно у говорившего имелся непривычный акцент, а половина сказанного, и вовсе, была совсем непонятна.

«И так далее, - прерывая запись, продолжил Балло́к. – Это повторялось снова и снова. Мы три дня вслушивались в эфир, три дня не выключали трансляцию. И вместе с тем также пристально вглядывались в Небесный простор, готовые немедленно мобилизовать все силы при любом изменении ситуации. Но космос оставался таким же пустым, а эн-уловитель продолжал бормотать: «думаю, думаю». Поверьте, эта та ещё пытка. Служба на корабле и так не богата на события, но теперь нам всем казалось, будто «Анкия» и мы вместе с ней попали в какую-то временную аномалию. Цеппелин летел, часы тикали, но ощущение движения полностью стёрлось.

Маршрут наш пролегал мимо планеты Н-213, на данной карте она выделена красной рамкой (фото под номером 3). Планета эта представляет собой карлик, размерами не многим превышающий Селесту. При этом у неё существует ряд необыкновенных особенностей. Во-первых, сильная гравитация, почти на двадцать процентов больше гравитации Элпис. Также одни сутки на данной планете равны почти трём нашим месяцам, что весьма необычно для такой крохи. И, наконец, Н-213 имеет залежи льда на полюсах, правда, состав этого льда совершенно не изучен. И хотя целью «Анкии» не было исследование других космических объектов, мы вынуждены были, что называется, поближе познакомиться с этой планеткой.

Двадцать второго числа месяца ятрышника во время обеда дежуривший на вахте матрос доложил о неисправности в левом манёвренном двигателе. На время ремонта нам пришлось приблизиться к Н-213 и начать движение по её орбите. Эта остановка привела к потере сигнала, хотя нашим инженерам удалось вычислить сектор, из которого тот исходил. И когда корабль вновь смог продолжить движение, мы двинулись именно туда»

После этих слов капитан замолк и начал перебирать лежащие перед ним бумаги. Мы терпеливо ожидали, пока он продолжит доклад, поспешно дополняя свои записи. Снова затрещали вспышки камер, запечатлевая мощную фигуру господина Анри Балло́ка на фоне очередной визуальной проекции (фото под номером 4). Пауза тем временем становилась неприлично длинной. Кто-то из журналистов попытался с места задать капитану вопрос, но был проигнорирован. И когда даже сидящие в первом ряду учёные начали взволнованно перешёптываться, капитан «Анкии» снова заговорил. Здесь я привожу его дословную цитату:

«Это случилось ночью. Ночь в Небесном мире совершенно неотличима ото дня. Но в полёте мы продолжаем соблюдать суточное расписание. И когда большая часть экипажа спит, остаются лишь несколько вахтеров. В их задачу входит отслеживание курса, мониторинг сигнала и, конечно же, кто-то должен всегда оставаться в рулевой рубке. В ту ночь я сам лично вёл «Анкию» сквозь невидимые волны бескрайнего звёздного океана, как называл Небесный мир один из наших знаменитых поэтов. Н-213 осталась далеко позади, в обед мы с трудом пересекли скопление астероидов, и теперь в обзорных иллюминаторах безраздельно царствовала тьма.

В такие моменты кажется, что ты остаёшься один на один с этой беспредельной пустотой. Воспоминания твои становятся похожими на туман, на дымку, и в то же время, обретают необыкновенную осязаемость. Рулевая рубка растворяется, теряется в темноте, которую не способны разогнать газовые светильники. И только штурвал остаётся на месте… Он всегда остаётся на месте, самым реальным предметом. Твои руки прирастают к нему, и можно ощутить, как под слоем лака пульсирует какая-то сила, похожая на ток твоей собственной крови. Хотя, понятное дело, это никакая не кровь, а всего лишь вибрация механизмов цеппелина передаётся от винтов наверх.

Я был один. Корабль вёл себя чудесно, не нуждаясь в моих понуканиях. Руки действовали сами по себе, изредка слегка корректируя траекторию его полёта. Мой помощник был отправлен по какому-то заданию, и в ожидании его возвращения я перебирал в уме уже успевшие набить оскомину слова о девушке, которая «не такая, как другие». Кто их произнёс? Когда? Где? О ком? Мои раздумья скорее походили на фантазию, выдумку, игру, чтобы хоть чем-то занять голову.

Именно потому я сначала решил, что плывущий перед обзорным иллюминатором объект также является не более чем плодом моего воображения. Вначале он представлял собой яркую точку, не похожую, впрочем, ни на звезду, ни на комету, ни на что-либо ещё. Объект приближался к кораблю, начали вырисовываться его контуры. Продолговатое туловище переходило в мощный хвост с громадным плавником на конце. Это был Кит! Огромный, не менее семидесяти локтей в длину, настоящий Кит!»

Конечно, такое заявление вызвало настоящую бурю в зале. Ещё бы! Мифы о Китах передавались испокон веков. Нам всем в детстве рассказывали сказки о том, как огромные махины бороздят Небесный простор, распевая чудесные песни и сказания о былых временах. Недаром белый кит считается символом памяти и официальной эмблемой мнемонических игр. Но поверить в реальное существование подобных существ сложно. Однако капитан Балло́к утверждает, что мы ошибаемся. На фотографии номер 5 вы можете видеть Кита, нарисованного художником с его слов. По описанию самого капитана «Анкии» он представляет собой мощное животное с жёсткой шкурой, больше напоминающей чешую. Каждая такая «чешуйка» имеет не менее двух пядей в поперечнике, и словно бы покрыта прозрачной глазурью. Две пары плавников расположены одна подле другой. Ни глаз, ни ушей, ни прочих нужных для жизнедеятельности отверстий капитан Балло́к не заметил. Такое описание не слишком соответствует мифу. Кит господина Анри больше смахивает на слепую щуку, чем на космического Хранителя.

На вопросы журналистов капитан отвечал односложно: «Мне больше нечего добавить. Все официальные отчёты будут опубликованы позже». Странное поведение для человека, сделавшее столь сенсационное открытие, не находите? Не будем делать, впрочем, поспешных выводом, дадим читателям самим решать, насколько достоверен рассказ капитана Анри Балло́ка. Но автор данной статьи пребывает в растерянности. Одно ясно: пока не получены иные доказательства, вопрос о существовании Китов остаётся открытым»

Статья из газеты «Новость» от 19 числа месяца подсолнуха 3268 года

Недавнее заявление капитана второго ранга Анри Балло́ка стало главным событием не только в мире воздухоплавания, но и среди всего населения нашей страны. Пока уличные поэты сочиняют всё новые памфлеты о «слепых Китах неповоротливых», а музыканты распевают куплеты, восхваляющие подвиг экипажа «Анкии», редакция нашей газеты задалась целью узнать мнение самых авторитетных жителей королевства.

Мы опросили учёных из разных областей, задавая им один и тот же вопрос: «Каково вероятность существования существ, подобных тому, что наблюдал Анри Балло́к?» Ответы, мягко говоря, отличались большим разнообразием. Но среди них уже сейчас можно с уверенностью выделить две диаметрально противоположные точки зрения.

Г-д Ф. Кронес, ведущий специалист научно-исследовательского института звёздных изысканий: «Я изучаю Небесный простор в течение порядка сорока лет. За это время личной мной и моими коллегами было сделано множество открытий. И как человек, ежедневно наблюдающий за космосом, ответственно заявляю: нет ничего удивительного в Ките Балло́ка. Таков уж наш мир. Его устройство превосходит наши даже самые безумные фантазии».

Совершенно иначе высказался бывший коллега Кронеса, преподаватель КАВИГВ Э. Морест: «Мне страшно подумать, что человек в ясном уме мог заявить такое! Ни одному живому существу не выжить в условиях космоса. Это нонсенс. Могу лишь предположить, что капитан принял нечто другое за Кита». Примерно в том же духе отозвался о заявлении Балло́ка другой видный деятель науки, профессор К. Терсун: «Биологи каждый год открывают десятки видов новых организмов. Существуют рачки, способные выживать в воде с запредельной для других беспозвоночных концентрацией соли. Недавно были обнаружены бактерии, размножающиеся в кипящих источниках на дне мора. А вот кит, летящий в безвоздушном пространстве… Простите, но мало верится в подобное»

Более сдержанные комментарии последовали от заведующего кафедрой физики полёта Института Естественных и Общественных наук П. Ринта: «Конечно, в такое трудно поверить. Но я не думаю, что столь уважаемый человек как Анри Балло́к будет намеренно лгать. Дело тут не реальности или нереальности Кита. Уверен, капитан, действительно наблюдал некий объект с описанными им внешними характеристиками. Относится ли тот к животному миру? Скорее всего – нет, и природу сделанного Балло́ком придётся долго изучать не одному поколению воздухоплавателей».

Что тут скажешь? Злые языки обращают внимание на тут часть заявления командира «Анкии», в котором он описывал своё состояние перед появлением Кита. «А не мог ли тот быть лишь частью выдумки о девушке, которую надо то ли брать, то ли не брать с собой?» «Капитан уснул, и ему привиделось», - соревнуются они в саркастических замечаниях. Пока некоторые считают открытие Балло́ка не более чем шуткой или даже явной ложью, другие с боем готовы защищать его от любых нападок.

Вчера поклонниками капитана был устроен митинг на площади Правосудия, закончившийся столкновением с его яростными противниками. В итоге пострадало более десяти человек, все они сейчас находятся в столичных лазаретах с переломами и ушибами. Власти призывают не накалять обстановку, тогда как сам капитан Балло́к по-прежнему хранит молчание, как в отношении подробностей похода «Анкии», так и в отношении последовавшей за его заявлением реакции. Нам же, в свою очередь, остаётся надеяться на благоразумие населения. Какова бы не была ваша позиция, старайтесь высказывать её обоснованно. Не видитесь ни на какие провокации. Мы же продолжим информировать вас о любых новых событиях и фактах.

Открыие. Из дневника Алеса К. Шиеля, написанного им в 3293 году

Запись 1: Вот и наступил этот день. Всю предыдущую неделю в нашей лаборатории творился настоящий хаос. Господин Утверд, наверное, выщипал половину своей бороды, так часто он в исступлении хватался и дёргал за неё. Больше всего, конечно, досталось Квире. Бедняга, её буквально загоняли. Столько кофе, наверное, не варит ни один кофейник в кафе. Что ж, таковы обязанности секретарши, ничего не поделаешь. Хотя Квира ненавидит, когда её так называют.

«Я – магистр над бумагами», - гордо вздёргивая свой курносый нос, вечно поправляет она нас, впрочем, не без доли самоиронии. Ну да, официально её приняли, чтобы работать в институтском хранилище бумаг, но по факту, большую часть времени она проводит за машинописью и устройством нашего скудного быта. Господин директор говорит, что Квира похожа на наседку, а сотрудники института – на её цыплят. Слышала бы это сама госпожа «магистр»! Девушка она премилая, когда таковой хочет быть, но выводить её из себя равнозначно разведению костра на пороховом складе. И всё-таки (хотя никто из работников в этом не признаётся вслух, но уверен, многие так думают), отчасти на исполнительности Квиры держится вся работа лаборатории. На ней, да на энтузиазме нашего неунывающего заведующего. Они двое – наши талисманы, эдакая пара колокольчиков, звон которых служит нам всем примером и ориентиром. Иначе как объяснить случившееся?

Когда мы получили первую светограмму от Майлеса, то и подумать не могли, что за этим последует. Затея погрузиться на дно Северного моря сама по себе казалась невыполнимой. Слишком низкие температуры, слишком неровный рельеф дна, слишком много других факторов. Так оно и вышло. Первая попытка найти легендарную ладью сартийского княжича провалилась. Сезон штормов наступил раньше прогнозируемого, и команде Майлеса пришлось сворачивать оснащение и возвращаться на базу. Зато за четыре месяца мы смогли лучше подготовиться, учесть предыдущие ошибки и точнее вычислить нужные координаты, сузив район поиска почти на десять саженей в диаметре. Всё, что не делается, делается к лучшему, так ведь?

Эта старинная цитата, начерченная на глиняной табличке, приветствует всех посетителей музея общественной истории, но мало кто владеет древневерийским языком, чтобы понять, о чем та гласит. И ещё меньшее число читает выставленные рядом с экспонатами пояснения. Кому-то просто лень, но большинство приходит отнюдь не за знаниями, а поглазеть на посуду, драгоценности и оружие, чтобы потом щегольнуть в разговоре: «А я вот такой лук видел. Красивый, но уж больно примитивный. Хорошо, что мы живём в другое время». Странные. Сменятся поколения, и уже их праправнуки и праправнучки будут смотреть на наши наряды и автоматические пулемёты, называя их неудобными и вульгарными. Пройдёт ещё лет двести, и уже новые люди скажут: «О, эти несчастные, они так заблуждались. Какое счастье, что мы не такие отсталые». Колесо времени не щадит никого, но оно – колесо, а значит, история движется по кругу. Как бы далеко не зашёл прогресс, человеческая глупость, как и мудрость, остаются неизменными. А значит, луки и стрелы древних ничуть не хуже наших машин для убийства, а их обряды несут столь же много смысла, сколько современные расшаркивания и скучные беседы за столом.

Но я снова впадаю в обычное своё состояние недовольства. Недаром матушка говорит, что когда Птица высиживала моё яйцо, она несколько его пересидела, оттого-то я с детства веду себя как старик. Однако же моё мнение неизменно. Я люблю историю. Люблю не те сухие факты из неё, что перечисляются во всех монограммах и учебниках, а живые доказательства нашей общности: всех умерших и пока живых. И попытки отделения настоящего от прошлого, их сопоставление приводят меня в настоящее уныние. Как это ни печально, любители сморозить: «По сравнению с предшествующим веком… И как они жили, нам-то намного лучше», - не переводятся.

Когда сезон штормов закончился, наши бравые коллеги снова погрузились на борт «Ленивца» - приписанного к институту судёнышка – и поплыли прочь от родного берега. Княжичу чудовищно не повезло: он и его товарищи отправились на корм рыбам буквально в пятнадцати-двадцати верстах от земли. Ужасная издёвка судьбы. В своих поисках мы опирались на старую легенду о пятом князе Сартийского княжества и его братьях. Существуют несколько версий этой легенды, но разнятся они только в деталях. Суть же остаётся всегда приблизительно одной.

Некогда на земли князя напало некое чудище, третировавшее народ, и никто не мог его одолеть. Прилетала тварь чётко по расписанию – каждые три недели (каждый месяц, каждые десять дней), охотилась на больных и старых, а потом улетала обратно за море на острова, сейчас называемые просто Северные, а в то время бывшие отдельным государством Беренией. Князь, видя страдания своего народа, приказал отправиться своим младшим братьям в поход, чтобы покончить с чудищем в его же логове. Что там стало с тварью, опять же, доподлинно не известно. То ли храбрые воины его лишь сильно ранили, то ли, вовсе, никаких успехов не добились. Так или иначе, когда княжичи со своими помощниками плыли обратно, их ладьи одна за другой пошли ко дну. Кто-то пишет, что виной была та самая недобитая тварь, другие говорят – дело в проклятии, наложенном ею перед смертью. Но, судя по всему, причиной стала банальная буря. Всё-таки в поход они отправились осенью и, полагаю, пробыли в Берении не одну неделю.

Никто не знает, что за чудовище имелось в виду. Некоторые учёные считают – это была вымершая уже птица. Я читал одну экстравагантную работу, утверждавшую, будто саритийская тварь является ничем иным, как первым самолётом или прообразом современных дирижаблей. Есть и такая версия: никакой твари вовсе не было, а княжичей отправили с обычной для тех времён дипломатической миссией – договориться о браке. В пользу этого свидетельствуют описанные в нескольких версиях «дары Ёнвилль»: несколько сундуков серебра, тюки пушнины и мешки с морскими слезами, то есть жемчугом. Описания достаточно подробные для того, чтобы им поверить.

Именно поэтому Майлес так рвался руководить погружениями. Он большой любитель пропавших сокровищ. Наши работники за спиной его так и называют – Кладоискатель. Наверное, не стань Майлес учёным, он бы примкнул к бесчисленному отряду чёрных копателей и грабителей могил. Надо признать, у этого человека есть нюх на подобные вещи. А ещё он никогда не сдаётся. Майлес может сидеть на раскопках месяцами, пока не извлечёт из-под земли какой-нибудь скелет или часть конной сбруи, порой не приставляющей собой никакой ценности. Уехать с пустыми руками Кладоискатель не позволит ни себе, ни другим. Вот и сейчас, пока мы в суматохе готовимся к возвращению наших исследователей, Майлес продолжает свои заплывы. Уж не знаю, что он рассчитывает там найти, но отыщет, уж я не сомневаюсь.

Запись 2: Сегодня доставили ящики с находками. Всего четыре штуки. Команда ныряльщиков постаралась на славу, доставив на поверхность в целости и сохранности двадцать четыре предмета, среди которых нашлись: кинжал в ножнах, чаща, брошь, а также чудом уцелевший кусок зеркальца в затейливой раме.

Последнее особенно заинтересовало господина Утверда, и он немедленно принялся его изучать со всех сторон. Легко его понять, ведь до сих пор считалось, что зеркала появились не раньше шести столетий назад, а раньше люди пользовались хорошо отполированными листами стали. И хотя извлечённое нами со дна моря зеркальце совсем небольшого размера, но его существование уже опровергает наши ранние знания. Когда же мы промыли находки, сначала слабосолёным раствором, потом, постепенно уменьшая концентрацию соли, чистой водой и почистили их специальными щёточками и тряпочками, ценность зеркала только выросла.

«Видите этот знак, - подозвал нас к себе поближе заведующий. – Два мифических зверя поддерживают венец. Это королевский знак рода Тирсейолль, династии, правящей на Северных островах в то время»

«То есть мы правы: зеркало перевозили на сартийской ладье?» - уточнил господин Вертус.

За что его не люблю, так это за подобные вопросы. Будто соответствующий вывод не следовал сам по себе из речи заведующего. Удивительно, как старик терпит этого типа рядом с собой. Да к нему подойти ближе, чем на двадцать локтей – уже подвиг. Туалетная вода, которой Вертус пользуется, сама по себе приятна, но он наносит её столько, что дышать становиться просто невозможно. И эти вечно напомаженные сверх здравого смысла волосы. Будь я дамой, бежал бы прочь без оглядки от такого кавалера. Бедная, бедная Квира, она-то терпит все его нелепые ухаживания и плоские шуточки!

«Это не просто стекло, - продолжал толковать заведующий, принимаясь разглядывать находку через лупу, - это расплав красного песка. В общем-то, это не редкость. Как вам известно, волшебное, как его тогда называли, стекло или по-нашему полярный хрусталь издревле широко использовались на территории Северных островов. Правда, не для таких примитивных целей. Зеркало явно принадлежало какой-то знатной особе. Обычные граждане не могли позволить себе подобной роскоши».

Но зеркало – не самая удивительная вещь, поднятая со дна. Гораздо больше вопросов вызвало нечто, похожее на изогнутую сплющенную трубу, не более полутора вершков в поперечнике, с несколькими сквозными отверстиями. Когда трубка была отчищена от наслоений ила, под ними возникли пятна какого-то красочного покрытия. Мы, словно дети, смотрели на то, как господин Утверд тонким шпателем подковырнул краешек оного из этих пятен, и покрытие немедленно пошло трещинками, рассыпаясь на множество кусочков. Их тщательно собрали и вместе с «трубой» отправили в соседнюю лабораторию, к Скайтеру.

Описание личности Эвера Скайтера – заведующего отделом анализа твёрдых материалов может потянуть на отдельную повесть. Но раз я взялся вести этот дневник, то не могу обойтись хотя бы без краткого упоминания об этом господине. Скайтер весьма увлекающаяся натура. Причём увлекающаяся, кажется, всем и сразу. Я часто вижу его в клубе любителей курительных трубок, а мой хороший друг постоянно сталкивается с Эвером на самокатной прогулке. Главной же страстью доктора Скайтера являются, безусловно, фантастические романы. Он буквально глотает их, почти не отрываясь от книжек. Признаюсь, меня почти восхищает его способность при этом находить время на работу да ещё встречаться с одной милой госпожой. Не каждому дано так распоряжаться отведёнными шестнадцатью часами бодрствования. Если, конечно, Эвер Скайтер не владеет даром обходиться вовсе без сна. Не проходит и пары дней, как одна яркая обложка в его руках сменяется на другую, а словарь всего института пополняется очередным чудным словечком вроде «персипита» или «микроскопа». Не знаю, что означает первое, но микроскопом Скайтер зовёт увеличительную установку. Квира его однажды спросила, где он нашёл столь дикое название, на что наш главный анализатор ответил, что сам его случайно придумал. Вот так запросто: делал свои дела, а оно возьми – и возникни в голове. Всё-таки как много на свете чудаков. Или лгунов. Уж и не знаю, что хуже.

Запись 3: Сегодня пришла новая светограмма от нашего Кладоискателя. Майлес утверждает, что найденные им останки кораблей не подлежат поднятию. Собственно, от одной из ладей остался лишь остов, настолько заросший водорослями, полипами и колониями моллюсков, что любая расчистка приведёт только к его полному разрушению. Вторая ладья выглядит лучше, та часть, во всяком случае, что торчит из песка. От третьего же судна нашли только носовую фигуру да кусок мачты. Решено было сделать снимки, и на их основании потом реконструировать флотилию сартийского княжича в виде рисунка, а потом и макета. Фигуру обещали доставить через два дня, как и вторую часть найденных сокровищ. Их совсем немного. Часть кольчуги, шлем и несколько обувных застёжек.

Скайтер принёс предварительные результаты анализа той штуки, записанной в каталоге как «объект номер семь пять три восемь, фрагмент неизвестного изделия». В нашей лаборатории её не смогли идентифицировать, поняли только, что это какой-то сплав. Пришлось просить помощь у ИМОМКа. У них нашлось необходимое оборудование, но даже с ним ИМОМКанцы провозились неполных две недели. Несколько минут Скайтер тряс результатами перед моим носом с загадочным видом и требованием угадать, что они там обнаружили. На мои просьбы, а затем и угрозы он отвечал одинаково: «Преинтересные результаты!» Вопиющее пренебрежение правилами приличия! Сделать из меня какую-то собаку, которая за косточку будет прыгать для него на задних лапах и голос подавать! Неслыханная дерзость! И хотя я всего лишь старший лаборант, а он - заведующий отделом, но по возрасту я превосхожу его на целых два года. Представьте, этот доморощенный книгоман так и не отдал мне отчёта, пока в кабинет не зашёл господин Утверд. Только благоговение перед нашим начальником сделало Скайтера послушным. Он тот час же протянул бумаги заведующему и с поклоном удалился восвояси. Результаты оказались не просто «преинтересными», а ошеломительными. (Вот и зачем к каждому слову добавлять это «пре»? Вечно у Скайтера всё «премило», «преотлично», «премудро» и даже «пренеобыкновенно»).

«Как мы уже выяснили, это какой-то сплав». - Вошедшая с подносом Квира первой добралась до бумаг, заглянув прямо через левое плечо господина Утверда. Я кинулся следом, нависая над правым.

«Вы правы, юная леди. Но не, скажем, олова с медью или железа с никелем, а вортиума. Келлер Ворт открыл данный элемент около семидесяти лет назад. Загадка в том, что его до сих пор не удаётся получить в чистом виде в достаточном количестве. Он слишком активен, а здесь мы видим не просто несколько граммов, металлического вортиума, а часть какого-то механизма».

«Как это возможно?» - вскричал я, прежде чем тот же вопрос выпалила наша секретарь.

«Не знаю, господин Шиель, не знаю», - покачал в ответ головой мой наставник.

И было в его голосе нечто такое, что наводило на мысли о неразрешимых загадках и почему-то о полярном сиянии, хотя его природа уже довольно давно раскрыта. Тем не менее, те, кто видел это явление природы, отказываются верить, что оно является лишь результатом движения заряженных частиц в магнитном поле. Вортиум говорите? Но разве семь веков назад знали о нём?

«Я пошлю светограмму Майлесу. Пусть проверит зону поиска. Возможно, найденная вещь не имеет никакого отношения к интересующему нас историческому периоду», - после долгих раздумий в конце рабочего дня сообщил нам господин Утверд. Мы согласно загомонили, пытаясь хоть как-то поддержать начальника. Никогда прежде не видели мы его таким озадаченным и каким-то потерянным. Нам всем нужно разумное объяснение. Но даже если найденный фрагмент не связан с сартийским княжичем, остаётся вопрос: каким образом сплав ещё не полученного металла попал на дно моря?

Запись 4: Погода отвратительная! Хоть солнечно, но ветер такой холодный и сильный, что я едва не потерял свою шляпу, пока добрался до работы. И сразу же – сюрприз. У служебного входа стояла крытая повозка, и несколько рабочих перетаскивали ящики с институтской маркировкой. Два смирных тяжеловоза изредка фыркали: им было непривычно в гудящем городе. Я подошёл и коротко поздоровался с кучером. Тот кутал краснеющие щёки в шарф, но протянуть руку для рукопожатия не отказался. Поделившись с ним сигареткой, вошёл в институт. Меня тут же чуть не сбила с ног пробегающая мимо Квира. Не успей я поймать нашего дорогого магистра над бумагами, оба оказались бы на полу.

«Что происходит?» - отдышавшись, потому что девушка умудрилась попасть локтем мне прямо в грудь, спросил я. Таких больших глаз, каковые были в тот момент у Квиры, пожалуй, не смог бы нарисовать ни один оригинальный портретист.

«Достали, - с присвистом зачастила она, - столько достали, что нам год разгребать – не разгрести».

«Да что достали-то?» - утащив её подальше от входа и снующих туда-сюда рабочих, попытался я все-таки добиться внятного ответа.

«Майлес достал остальные вортиумные части! Поспешите, господин Шиель, наши уже преступили к распаковке. Весь институт на ушах стоит. Едва лошадки тут встали, как все на улицу высыпали. Заведующему с большим трудом удалось всех любопытных успокоить. Ох, я так рада, господин Шиель, так рада!» - принялась трещать Квира.

Я так и не понял, чему именно она была рада. Не столпотворению же около нашей лаборатории? А оно, к слову, приобретало неимоверные масштабы. Секретарь не преувеличила, сказав, что сбежался весь институт. Похоже, так оно и было. Мне пришлось расталкивать особенно настырных, чтобы попасть внутрь. И я тут же угодил в тиски нашего человека-парикмахерской. На руках Вертуса красовались одноразовые перчатки для работы, а волосы на голове были всклокочены так, будто он попал в эпицентр урагана.

В самой лаборатории дым стоял коромыслом. На столах не осталось места, и коллеги расстелили специальную плёнку на полу, оставив лишь узкие участки для прохода между её квадратными кусками. Первые два уже были заняты отмытыми «подарками» Майлеса. Трубы, похожие на ту самую, первую, а также плоские и изогнутые неправильной формы листы. В общей сложности мы начитали пятьдесят три фрагмента разной величины. Кропотливая работа продолжалась вплоть до самого вечера. Каждый объект надо было не только отчисть от ила, что затрудняли проделанные в металле многочисленные впадинки, дырочки и пустоты, но и плотно завернуть его потом в промасленную бумагу. Мои пальца до сих пор поблёскивают от этого масла, хотя я уже трижды мыл их с мылом. К работе пришлось привлечь не только всех сотрудников нашей лаборатории, но и нескольких добровольцев из других отделов.

И, конечно, же, Квира взялась за дело с присущей только ей живостью, узорным мотыльком летая между рабочим залом и буфетом. Её работа сегодня состояла в сплошной писанине. Аккуратным почерком секретарь сначала надписывала каждую картонную бирку, потом дублировала обозначение очередного фрагмента в каталоге. Я видел, как к концу дня почернел её указательный палец на правой руке, а на среднем появилась вмятина от кольца ножниц. Ими она отрезала суровую нить, нарезав, думается мне, не меньше версты.

Когда все ящики были опустошены, и лаборатория стала напоминать склад, Квира огляделась и спросила: «Как вы думаете, что же это всё-таки такое?» Тот же вопрос задавали себе и остальные. Господин Утверд кашлянул, подкрутил свои усы, что обычно означало начало очередной лекции, но так ничего и не сказал. Зато стоящий рядом со мной паренёк-практикант начал громким шёпотом что-то считать: «Один, два, три… одиннадцать». Я покосился на него, требуя взглядом замолкнуть. Но практикант не обратил на моё предостережение никакого внимания, заново занудив: «Один, два…»

«Да что ты считаешь?» - не выдержал Вертус.

«Я всё никак не могла понять, где я раньше видела подобное, - вместо паренька заговорила Квира. – В голове крутилось, крутилось, но поймать так и не удавалось. Когда мне было лет десять или чуть больше, мы впервые всей семьёй пошли в музей развития природы. Мой брат был в полном восторге от чучела вымершего медведя, а меня больше заинтересовали выставленные в другой секции скелеты. Рыбы, птицы… Скелет черепахи – это отдельный разговор. Так вот, если бы у ящера кости были из вортиума, они выглядели бы очень похожим образом».

«Скелет, значит? – наклонив набок голову, протянул заведующий. – Хм, юная леди… я в который раз нахожу подтверждение своей дальновидности взять вас к себе на работу. Свежий, незамутнённый взгляд. Да… свежий и незамутнённый. Попробуем завтра собрать вашего металлического ящера. И, Вертус, пошлите господину Майлесу светограмму: пусть пришлёт сделанные снимки. Хочу взглянуть на первоначальное расположение фрагментов»

Все распоряжения были отданы, и мы отправились по домам. Чувствую, завтра нам предстоит тот ещё денёк!

Запись 5: Мы всеми ждали прибытие воздухолёта на институтской крыше. Погода стала ещё сквернее, чем вчера. Солнце скрылось за пеленой облаков, а ветер, ослабев немного, стал холоднее. В начале двенадцатого, когда ожидание стало почти невыносимым, на горизонте возникла быстро растущая точка, пока не превратилась в легко опознаваемый штоклетт с ярко-оранжевыми парусами почтовой службы. Вскоре мы смогли расслышать шум винтов. Скорость у данных воздухолётов небольшая: всего тридцать-сорок верст в час, зато они не зависят от расположения дорог, и могут лететь напрямую, в отличие от наземного транспорта.

Штоклетт затормозил, винты его остановились, а паруса послушно легли вдоль лазурных бортов. Прозрачный купол кабины откинулся и из неё выпрыгнул на подножку почтальон. Мне всегда нравилась их форма. Нарядная, ладно сидящая почти на любой фигуре, с широким ремнём, превращающим даже толстяков в подтянутых молодцов. Одно время я даже хотел работать в почтовой службе, но мой первый полёт в воздухолёте показал, что я совершенно не приспособлен к подобному ремеслу. Теснота кабины и высота оказались невыносимы для меня.

До сих пор, видя пролетающий штоклетт, задаюсь вопросом: каким отчаянным смельчаком надо быть, чтобы каждодневно рисковать жизнью за столь мизерное жалованье? Воздушный почтальон в нашем государстве приравнён по статусу к иной обслуге, вроде подавальщиков и уборщиков улиц, но те-то не взмывают под облака и не кружат там по восемь-десять часов! Представить страшно, как душно им в их хрупких скорлупках-кабинах, когда сверху жарит Глаз Птицы. Как устают их ноги и затекают спины от неподвижности. Нет-нет, воздушный почтальон для меня – это первостатейный герой. А потому, когда сегодня штоклетт опустился на нашу крышу, я взял на себя наглость пригласить обоих сидящих в нём мужчин выпить по чашке чая и немного передохнуть. Время приближалось к обеденному перерыву, а уж они-то - перерывы, положены даже на такой важной службе.

«Это не очень удобно, - перенося одну ногу обратно в кабину, начал наш посыльный. – Не волнуйтесь, господин, у нас есть все необходимое: бутерброды, термос с горячим напитком. Не стоит утруждаться».

«Бросьте, - поддержал меня заведующий. – Мы как раз собирались отправить ответ нашему коллеге, после того, как прочтём полученное от него письмо. Так что вам так и так придётся намного задержаться. Но лучше, согласитесь, ждать в тепле, чем здесь, на крыше. Пройдёмте, уважаемые, осторожнее, тут иногда свет мигает, не оступитесь». Наш дорогой господин Утверд – человек весьма предупредительный и милый в обращении со всеми, в независимости от сана и должности. Он никогда не бывает груб даже с самыми противными личностями, но все же не тяготеет к другой крайности, когда доброта становится слабостью, а не достоинством.

Фотографии, отправленные Майлесом, подтвердили, казавшееся на первый взгляд сомнительным, предположение нашего секретаря. Они были не очень хорошего качества, все-таки снимать на такой глубине сложно. Сказывается недостаточность освещения, да и мутность воды в Северном море довольно высокая. Ныряльщики постарались, и сняли нашего металлического монстра со всех возможных ракурсов. Ему явно не хватало достаточной части деталей, но по очертанию он напоминал скорее раздавленного голубя, чем ящера.

Пока господин Утверд в своём кабинете писал ответ Кладоискателю, мы отправились в лабораторию. Снова плёнка, снова одноразовые перчатки. Начать решили с самых крупных фрагментов, постепенно дополняя их более мелкими. От «черепа» у нас были несколько изогнутых пластин, и вправду, напоминающие затылочную и височные кости черепа. «Позвонки» - цельнолитые куски вортиума с центральным каналом и множеством выступов, легли в ряд рядом с «рёбрами». Нам часто приходилось проделывать такое с настоящими костями. Но если человеческие или звериные остатки могли многое сказать: возраст, пол, чем болел и отчего умер их владелец, - то металл по-прежнему молчал. Пролежав в солёной воде несколько сотен лет, он почти не подвергся коррозии, не разрушился, не деформировался, да только толку от этого было чуть.

Зашедший за какой-то потребностью Скайтер со вниманием обошёл разложенные части монстра, поцокал языком и выдал: «Инопланетный корабль. Нет, серьёзно. Если отбросить все неверные идеи, останутся самые невероятные. Или вы уверенны, что только на Элпис есть разумная жизнь?»

«Именно так, - несколько резче, чем хотелось бы, ответил я на эту безумную речь. – За все годы исследования Небесного мира не было найдено ни одного подтверждения тому, что, кроме людей, есть столь же развитая форма жизни. А я, уж простите, склонен доверять только голым фактам».

«И вот тебе факт первый: пока вы вчера разбирали свой конструктор, в котором, как я вижу, отсутствует некоторое количество деталей, из ИМОМКа пришла ещё одна звукограмма. Они подвергли наши образцы кое-каким дополнительным процедурам. Так вот, кроме вортиума в составе нашлось достаточное количество неизвестного вещества, по свойствам сходного с лависием. Ещё там углерод, живород и золотняк, - улыбаясь во всю ширину рта, отрапортовал доктор Скайтер. – А вот факт второй. Судя уже по нашему анализу распада, этот сплав гораздо старше, чем носовая фигура ладьи. Я подчёркиваю – гораздо. Теперь, господин Шиель, вы довольны?»

Мне ничего не оставалось, как удалиться прочь из лаборатории. Отвечать этому надутому индюку не имелось ни малейшего желания. Он воспользовался моим же оружием, уложив на обе лопатки. Только вот доказательств того, что наш «ящер» на самом деле был отлит и собран на другой планете, всё равно не хватало.

Срочно требовалось привести мысли в порядок, и я отправился на крышу. Воздухолёт уже улетел, и я направил своё внимание на раскинувшийся внизу город. Казавшийся прежде образцом величия и великолепия, теперь он превратился для меня в простую совокупность сложенных в определённом порядке камней. Так, словно всю свою жизнь я видел все происходящее откуда-то с вышины, но несколькими словами господин Эвер выбил из моих лёгких воздух. И как штоклетт с пробитым днищем, я стремительно приближался к земле, пока недостатки и огрехи нашего существования не престали передо мной в реальном масштабе. Я всегда недолюбливал людей недалёких, не стремящихся развить свой разум, считая нас, историков, принадлежащими другому племени. Но так ли это?

Как далеко мы ушли от тех безграмотных нищих, что каждый день толкаются перед государственными ночлежками? Они хотя бы не тешат самолюбие иллюзией превосходства. Моё мировосприятие оказалось слишком узким. Как чемодан, в который невозможно засунуть ничего, кроме пары рубашек и зубной щётки. И этот «ящер», эта металлическая химера никак не могла в него вместиться. Она одним своим существованием противоречила всему тому, во что я верил: непрерывность истории, постепенное развитие общества и технологий от примитивных бронзовых и медных орудий к нашим самоходным коляскам и сложным приборам. От этого хотелось плакать.

Я подошёл к парапету, ограждавшему крышу, и заглянул вниз. Высота приличная. Нет-нет, я вовсе не собирался прыгать. Но на несколько секунд ожили воспоминания о моем первом и единственном полёте. Тонкая грань стекла, отделяющая тебя от неба, теснота и невозможность что-либо рассмотреть помимо проплывающих мимо башен и шпилей. Сейчас то же творилось в моей голове: в ней шумело и хотелось выбраться поскорее наружу.

Запись 6: Вечером директор устроил срочное собрание по поводу нашей находки. Без лишних предисловий он заявил: «Ни слова прессе. Ни единого. Любого, кто откроет рот, я немедленно уволю, понятно? С этого дня мы переходим в режим повышенной секретности. Все работники и практиканты должны будут подписать документы о неразглашении».

«Но это же не государственная тайна, к чему такие меры?» - не понял куратор выставочного зала нашего музея, господин Ликтур. Этот старик редко появлялся в основном здании института, предпочитая оставаться наедине со своими черепками и моделями древних поселений. С ним согласились ещё несколько человек: не перегибает ли директор палку?

«Наше учреждение, наш оплот реальной истории впервые столкнулся с подобного рода проблемой, - глядя на саботажников исподлобья, продолжил директор. – Найденная в водах Северного моря… Найденный в водах… Обнаруженный… Короче, доктор Иверт Майлес выловил какого-то демона, не иначе. Никогда прежде никто не видел подобного устройства. То, что это не порождение природы, понятно даже школьнику, а значит – это сконструированная человеком машина неизвестного назначения. И что хуже всего, мы не можем понять, каким образом её сделали. Присланные институтом металлообработки и металл конструирования отчёты шокируют. Будь эта штука стальной, я бы подумал, что перед нами неизвестная иностранная разработка. Новый вид летательного аппарата, например. Но тут: вортиум, углерод, золотняк… Вы когда-нибудь слышали о таком чуде? Я лично – нет. Наши химики из отдела анализа твёрдых тел проделали целую серию одинаковых опытов по вычислению возраста сплава. Если в результаты первого могла закрасться ошибка, то с десятью такого случиться просто не могло! А они все показывают одно и то же: возраст этой штуки больше тысячи лет».

«Тысяча двести семь», - влез с уточнением Скайтер. Мне отчаянно захотелось его придушить. Сидящая через три кресла от меня Квира страдальчески прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Будто сто-двести лет играют здесь большую роль. Но доктор Эвер изменит себе, если не вставит в обсуждение какую-нибудь бесполезную реплику.

«Понимаю, вы все растеряны. Но мы должны найти разумное объяснение данному феномену. Пусть на это у нас уйдут месяцы или даже годы. Я призываю всех сотрудников объединить усилия в поисках хоть какой-то информации о сартийском ящере, как уже успели окрестить находку подчинённые господина Утверда. И, конечно же, институт направит ещё одну экспедицию к месту её обнаружения».

«А если мы так и не поймём, что это?» - подал слабый глас кто-то, я так и не узнал, кто.

«Тогда мы забудем об этом, закроем в наших закромах или оправим обратно в море», - жёстко бросил директор.

Слизняк, игнорирующий подошву сапога и надеющийся, что так его не раздавят. Я больше не выдержу. Рассказывать кому-то специально о нашем сартийском ящере у меня нет намерения. Даже документы о неразглашении подпишу, если потребуется. Но больше оставаться тут не намерен. Завтра же напишу заявление об увольнении. Все, конец истории.

Интерлюдия вторая: слова

В голове моей звучит голос, который он никогда не повышал. Вот пытаюсь припомнить, но не нахожу ни одного случая, когда бы старший помощник кричал на кого-то. Иногда казалось, что стоит ему крикнуть, и тело его пойдёт трещинами, как высохшее полено, а потому «землеройка» никогда не напрягает голосовые связки. Это, конечно же, шутка. Истина же заключалась в том, что офицер ловко управлялся со словами и речь держал убедительно, а потому и орать смысла просто-напросто не было.

Я благодарен этому невысокому темноволосому воздухоплавателю. Без него наш поход закончился бы не торжественным возращением домой, а бунтом. Боюсь, мы даже до цели не долетели бы. И хотя многие исследователи, летевшие вместе с нами, смотрели на старпома с презрением, но ослушаться приказов ни разу не решились. Стоило ему произнести: «Прошу», - как любое недовольство подобно мелкому возгоранию, что обращается в дым, если на него ливануть водой из ведра, гасло. Не менее чудодейственный эффект имело и вкрадчивое: «Вы уверены?», - заставляющее сомневаться в собственной правоте даже прожившего несколько сотен лет. Будто шаман или гипнотизёр (а я встречал и тех, и других), этот человек мог заворожить и лишить воли любого.

Его вечное: «Капитан, сэр», - до сих пор эхом отдаётся в моих ушах. Два слова, но сколько оттенков, сколько смыслов мой друг мог в них вложить! От почтительного полушёпота до едва сдерживаемого желания придушить своего командира на месте. Кто-то в гневе переходит на брань, но он, наоборот становился до предела вежливым. Настолько вежливым, что невольно становилось страшно.

Я всегда испытывал к моему заместителю невольное уважение. С первой встречи в небольшом кабинете, увешенном картами звёздного неба и портретами выдающихся конструкторов и покорителей Небесного мира. Тёмные глаза прошлись по всем этим портретам, а потом он произнёс:

- Надеюсь, нас здесь не повесят.

- Почему? – естественно, спросил я.

- Не хочу годами покрываться пылью, - спокойно произнёс воздухоплаватель.

Увы, спросить о том, шутил ли он или говорил серьёзно, я так и не успел. Но тогда меня поразила эта фраза. Все, кто нанимался в мою команду, мечтал вписать своё имя в историю, прославиться на века. И только он понимал, что слава эта – не более чем оседающая на твоём портрете пыль. Сейчас ему уже за семьдесят, и мы видимся крайне редко. Голова моего друга стала совершенно седой, бесстрастное лицо избороздили морщины. Но спину он по-прежнему держит прямо, а каждое сказанное им слово режет воздух, словно острое лезвие.

- Капитан, сэр?

Я молчу. Молчу и улыбаюсь.

Глава 4

К вечеру снег только усилился, его влажные хлопья превратились в колючую крупу. Лошади недовольно встряхивали головами, а всадникам, теперь уже всем, пришлось натянуть капюшоны или надеть колпаки. Так и ехали: молча, осторожно осматриваясь по сторонам, хотя из-за белой полупрозрачной занавеси нельзя было ничего толком разглядеть. Вот показались домики – такие же тёмные, лишённые окон, как на побережье, а за ними строения повыше.

- Йоваль, - бросила королевна, обводя их рукой. – Один из первых городов на наших островах. Говорят, его основали люди, вылупившиеся из первого яйца Великой Птицы. - На том все разъяснения закончились.

Они проехали через центр городка, но только несколько зевак остановились, чтобы поглазеть на господ. Остальные предпочли в такую погоду на улицу не выглядывать. Эритель и сам предпочёл бы оказаться перед растопленным очагом, а не трястись в седле, с досадой отмечая, как постепенно промокает на плечах и спине его плащ. Носа, как и пальцев на руках он давно не чувствовал. Съеденные несколько часов назад мидии сначала камнем лежали в желудке, а потом куда-то провалились, и он забурчал-завыл волком. Несмотря на все заверения Ёнвилль, они только раз остановились рядом с рощицей, чтобы мужчины могли облегчиться. Где справляла нужду сама королевна, осталось загадкой. Полуоблетевшие кусты служили не слишком надёжным прикрытием. А потом им снова пришлось садиться на коней, и мечтать весь оставшийся вечер о настоящем привале.

То ли из-за непогоды, то ли на севере так всегда бывало в середине осени, но стемнело почти мгновенно. Идущие впереди слуги зажгли светильники и, подняв их на длинные палки, освещали путь своим господам. Седовласый достал трубку, в сумерках засветился и тут же пропал огонёк кресала. Трид бросил на толмача завистливый взгляд, но не решился вытаскивать без разрешения кисет. Кто их, беренийцев, знает: вдруг у них по этикету гостям курить не положено? Спрашивать же о таком было неудобно да и глупо как-то. Эритель, хоть и не курил, но тоже почувствовал что-то вроде обиды на седовласого.

Дорога резко вильнула влево, и вскоре вдалеке показались макушки гор. Словно зубы огромного зверя, они впивались в глотку небу, и оно кровоточило последними каплями заката. Один из охранников, тот, что левша, вытянул руку в толстой перчатке и пальцем указал на одну из вершин:

- Это Фиастра, Мать-гора.

- А где же дворец? – Местные легенды мало интересовали Османта. – Он на той же горе?

- Нет… На горе никто не живёт. Она священна, - с благоговением пробормотал охранник.

- Дворец там, - перебила его королевна, ткнув чуть правее, в сторону горы пониже. - Скоро сами увидите.

Эритель не стал уточнять, когда это – «скоро». Почему-то был уверен, что ответ ему не понравится.

«Рано или поздно, - всплыли в голове слова. – Всё проходит, рано или поздно. Помни об этом, мой мальчик. Даже самые крепкие камни рано или поздно превращаются в пыль. Даже самые горькие времена подходят к концу. Нет ничего вечного». Юноша не знал, кто такое сказал. Он то слышал бас отца, то шёпот Мирдара, но чаще голос, твердящий о конце, вовсе принадлежал кому-то незнакомому. Эритель часто просыпался от тяжких снов, таких ярких, будто и не сны то были вовсе. Просторные степи, зелёные холмы, широкие дороги, а по ним катит и катит кибитка. Он сидит на облучке, и тонкий прут в его руках гонит вперёд верных лошадок. Смех. Сам ли он смеётся, или устроившийся рядом старик? Он не помнит лица – только морщины и длинную бороду, только глаза: не то серые, не то синие, блестящие как новые монетки и глубокие, как лисьи норы. Но младший княжич просыпается, и исчезают и степи, и холмы, и кибитка. Совсем ненадолго остаётся смех, но и его пожирает тишина, разбавленная птичьим предутренним клёкотом.

- Наш магистр над бумагами…

- Кто? – непонимающе заморгала Ёнвилль.

А, может, просто пыталась проморгаться от налипших на ресницы снежинок. Эритель вдруг совершенно отчётливо увидел эти ресницы: светлые, но длинные и загнутые, хотя на таком расстоянии и при столь тусклом освещении никак не мог этого сделать. На щеках королевны появились пятна от холода, но усталой она вовсе не выглядела.

«Привыкла к подобным переходам», - понял младший княжич.

- Архивариус по-нашему, - пояснил толмач.

- А, ага, так что же? – не повернув к нему головы, впилась взглядом в лицо Эрителя девушка.

- Он рассказал, будто бы йовилль – это заколдованная принцесса… - княжич смутился.

На него часто бросали разного рода взгляды: завистливые, сочувствующие, восхищённые. Но никто прежде не смотрел с таким неприкрытым любопытством. Так открыто, так… беспристрастно? Если Ёнвилль и знала, что перед ней приёмыш, удачливый мальчишка без роду-племени, пригретый из сострадания великим князем, то виду не подавала. Ровно также она смотрела на Османта, как глядят на занятную вещицу из золота или солнечного камня. Словно ощупывают взглядом, боясь пока коснуться рукой, сознавая всю её ценность, но не понимая, для чего эта вещица сотворена.

- Принцесса… - пожевав губу, протянула Ёнвилль. – Да, есть такая легенда. Господин Канселль лучше меня о том растолкует.

Толмач кашлянул, выпрямился в седле, словно не едущим рядом сартийцам пояснять собрался, а вещать перед целой площадью народа. И всё же это сработало: к их беседе прислушались не только братья-княжичи, но все участники процессии. Один слуга даже о своей обязанности позабыл, всё ниже и ниже опуская шест с фонарём, пока фитиль под прозрачным колпаком не потух. Господин Канселль обладал не просто приятным, а каким-то зачаровывающим голосом, и даже небольшое искажение шипящих звуков не мешало восприятию его плавно текущей речи.

- Чтобы вы поняли всю суть легенды, нам придётся заглянуть вглубь прошедших лет. Знаете ли вы, ваша милость, что раньше Берения была разделена на множество племён? – Эритель кивнул. – Постепенно люди, жившие в горах и те, кто разбил свои поселения на равнине, объединились между собой, став двумя народами. До сих пор в нашем языке нет полного согласия, и вы всегда можете легко распознать, кто перед вами: сын Матери-горы или брат леса. Но тогда, хоть и разнились мы в быту и обычаях более, чем сейчас, оба народа худо-бедно ладили между собой. И вот, где-то восемь столетий назад (в хрониках даты сильно расходятся), хрупкий мир окончательно рухнул. Поводом послужила смерть одного из равнинников. Я не буду утверждать, кто прав, кто виноват… Но разразилась война. Страшная, кровопролитная, страшнее и дольше которой не знал мир. Сменилось несколько поколений, прежде чем на островах воцарилось спокойствие, а горцы и жители равнины встали под одинаковые знамёна.

Седовласый господин Канселль всё говорил и говорил, пока не прекратился снегопад, а над горами не погасли последние зеленоватые отсветы Птичьего Глаза. Он вёл свой рассказ вовсе не как знакомые княжичам баюны, что под перебор лютни неторопливо читают вирши. Скорее, это напоминало повторение вслух какого-нибудь исторического манускрипта: один за другим выдавал толмач события, и не возникало сомнения, что все они имели место быть. И что жила на свете легкомысленная и капризная принцесса, посмевшая обмануть саму судьбу, подделать слепой выбор богов, за что поплатилась жгучею ненавистью и ревностью.

Эритель повернул голову в сторону королевны, ехавшей рядом. Течёт ли в её жилах проклятая кровь? Пусть не оставила Йовилль потомков, а братья её обратились в статуи стеклянные, но раз не прервался царский род окончательно, значит, всё же коварная тварь приходилась ей родственницей.

- А теперь эта традиция сохранилась? – как часто и бывало, предвосхищая вопрос брата, спросил толмача Османт. – Выбирают ли для горных принцесс мужей из равнинников?

За спиной его кто-то фыркнул, потом неловко закашлялся.

- Наш народ давно един, - а вот господин Канселль даже не улыбнулся. – Нам не нужны больше подобные изыски… Хотя сам ритуал не исчез. Перед тем, как отец отдаёт свою дочь в другую семью, передаёт в руки зятя, на волю выпускается ворон. Если птица сядет на плечо будущему мужу, брак считается удачным.

- А если не сядет? – доверять своё будущее какой-то птице, пусть даже священной, старший княжич бы не стал.

- Такого ещё не происходило, - пожала плечами Ёнвилль. – Птицу за несколько дней, а то и недель начинают приучать к определённому человеку. Сейчас ритуал – всего лишь дань традиции, ничего большего. Высшие силы больше не указывают никому, с кем провести бок о бок оставшуюся жизнь.

- А у вас, ваше высочество, уже есть тот, кому вы отдадите своё сердце? – то ли в шутку, то ли всерьёз спросил Трид.

Охранники как один потянулись к своему оружию, но королевна только рукой махнула: не лезьте. А вот Османта никто не останавливал. В гневе зашипел он на товарища:

- Ума ты лишился, что ли? Забыл, где твоё место? Ещё раз такое ляпнешь, я тебя лично головы лишу!

- Не ругайтесь вы так, - попыталась успокоить гостя Ёнвилль. - Мне вот, по правде сказать, тоже любопытно, имеется ли у вас возлюбленная? Говорят, его милость, князь Мирдар в семнадцать лет со своей женой обручился, и не сыскать больше нигде такой красивой и согласной пары. Моя троюродная прабабка была права в одном: жить с тем, кто тебе противен – худшей участи и представить невозможно. Нет… не обручена я ни с кем, и сердце моё лишь мне одной принадлежит. Да и не спешу я ни с кем им делиться. Лучше уж вовсе не влюбляться. Любовь мутит ум и превращает нас в чудовищ… таких, как йовилль.

- Странно слышать мне подобные речи от молодой девицы, - признался Османт.

- Прежде всего, я – наследница моего отца. Пусть трон перейдёт брату моему младшему, но я останусь до конца жизни старшей в роду. А потому долг мой состоит в служении Берении, её земле и её народу. Думы мои должны быть чисты, как и помыслы. Излишняя привязанность к одному человеку, тем более, основанная на природе животной, станет тому помехой.

Так говорила Ёнвилль, и чем больше княжичи её слушали, тем больше завладевала ими растерянность. «Не девка, а каменная статуя!» - пришло к старшему княжичу грубое сравнение. Но не стал он спорить, в отличие от Эрителя:

- Но разве самые смелые подвиги не совершаются ради любви?

- И самые большие глупости тоже, - ввернула королевна.

- Вашу прабабку погубила вовсе не любовь, - выдвинул новый аргумент юноша. – Её погубили неосведомлённость её отца и трусость самого Бранслава. Расскажи он о том, что имеет семью, потрудись горный король разузнать больше о будущем супруге дочери – и никто бы не погиб. И тем более, не превратился бы в страшную гадину, жаждущую чужой плоти.

- Так значит, во всём виноват мой предок? – сощурив глаза, напустилась на Эрителя королевна. – Но не будь Йовилль влюблена, она бы не испытала столько боли, не почувствовала себя преданной.

- Обман даже чужого нам человека воспринимается как предательство, - парировал младший княжич. – И лишь только любимым мы способны простить гораздо большее, чем всем остальным.

- Мне всё равно, - не нашлась Ёнвилль. – Так или иначе, я не стремлюсь пропитываться этим ядом, этой отравой, делающим тебя зависимым от чьих-то прихотей. Сердце не надёжно, читать в нём невозможно, а блуждать в темноте неведения – непозволительно для наследницы гор. Но, судя по тому, как вы, ваша милость, бросились на защиту Йовилль, ваши-то мысли уже кем-то похищены, не так ли?

- Нет, что вы, - поспешно замахал руками Эритель, выпуская повод.

В тот же миг его лошадка, будто того только и ожидающая, встала на дыбы. Ёнвилль, не раздумывая, бросилась юноше на выручку, подхватывая своевольную скотину под уздцы. Ойкнув, сартиец едва смог выровняться в седле. От неожиданности его собственное сердце вдруг заколотилось быстро-быстро, а кровь, отхлынув, тут же прилила к щекам. Королевна дождалась, когда гость выправится, и ободряюще хлопнула его по плечу:

- Ну же, ну же, я обещала отцу привести вас в целости.

- Благодарю. Из меня ужасный наездник. К тому же ваш конь…

- Ах, теперь вам наши лошади не угодили? – сдвинула грозно брови Ёнвилль, но тут же рассмеялась: - Если хотите, утром поменяемся. Моя Ивушка гораздо послушнее. А этот красавец плохо разбирается в дипломатии.

Младший княжич никак не мог понять, кто же такая, эта горная владычица. Открытость и добрый нрав девушки, словно солнышко сквозь сплошную облачность, проглядывало в полуулыбке, но её суждения о любви и долге так не шли шестнадцатилетней девице, как не пошли бы ей вдовий плат или слишком яркие румяна. Её ли то слова? Или перенятые от строгих учителей и грубых мамок? Верит ли Ёнвилль или просто повторяет затвержённое с детства учение? Не понять, не разобраться.

Дорога заново искривилась, теперь уже вправо. Вдалеке показались огни, и хотя Османт и его товарищи изо всех сил пытались рассмотреть, куда они скачут, но густеющий с каждой минутой туман размывал очертания. Так до последнего хитрый мужик пытается спрятать под фатой лицо своей страшной дочери, до тех пор, пока глупый жених не произнесёт брачной клятвы. Только подъехав почти вплотную к высоким воротам, они увидели за ним приют на сегодняшнюю ночь. Беренийцы всегда славились своим кузнечным искусством, и будто выросшие из земли сплетения девичьего винограда и хмеля заставили даже таких загрубевших вояк как Трид присвистнуть в восхищении. Ни калитки, ни прохода на первый взгляд не находилось, но едва королевна крикнула несколько слов, как часть ограды отодвинулась. Не сама: на дворе всадников уже поджидали провожатые.

Османт недоверчиво протянул повод конюху, осматриваясь. Широкая каменная площадка, размером едва не превосходила их тренировочный плац. От неё паутиной разбегались дорожки, ведущие к различным хозяйственным постройкам. Голые деревья едва смогли скрыть дворец – приземистое серое здание с одной-единственной башенкой, торчащей почему-то не по центру и придающей ему какой-то глуповатый вид. Но княжича мало волновало внешнее обличие укрытия. Его манили ярко горевшие окна и слышимый даже на таком расстоянии запах жаркого.

Однако прежде чем гостей впустили внутрь, им пришлось ещё ненадолго задержаться на дворе.

- Это охранное дерево посадил Хорст Дикий, - подведя княжичей к высокому дубу, на котором ещё осталось немного листвы, начала Ёнвилль. - Шестьсот лет назад в этих местах росли леса, и именно здесь, по преданию, жила та самая травница, проклявшая Йовилль. Король провёл ритуал упокоения, принеся в жертву трёх белых баранов там, где погибли дети травницы. Он выкопал росток на высоком склоне священной горы и перенёс его сюда.

- Ой, - поёжился Эритель.

- Вам нечего бояться. Никто не тронет вас: ни дух, не человек. Пока вы под защитой моего отца, любой из его подданных будет готов умереть за вас. А приведения не пересекут границы, очерченные заговорённой сталью, - с этими словами Ёнвилль указала на ограду. То был обман или же какая уловка, но Османту почудилось, будто железные листья чуть зашевелились, как шевельнулись бы настоящие от сильного порыва ветра. – Повесьте свои колокольчики на этот дуб, пусть их голоса присоединяться к звону моих почивших предков. Пусть клич их вознесётся к самим Небесным Хранителям, чтобы они обратили свой взор на нас и защитили от зла и безвременья этой ночью.

Королевна возносила давнюю молитву, но Эритель впервые не просто слышал слова, а проникал в суть каждого из них. Перед его взором вдруг предстали они – могучие громады с сияющей радужной шкурой, Киты. Они кружили среди звёзд, задевая их плавниками, и звёзды звенели, вторя развешенным на ветках дуба колокольчикам. Какую песню Хранители сочинят после того, как он в последний раз сомкнёт веки? О юноше, что не помнил своего прошлого? О мудром советнике при брате своём? О победителе злобной йовилль? Или о том, кто сгинут до срока в чужой земле, среди холодных камней на осколке земли?

Он снял с пояса свой оберег и первым закрепил его среди других таких же: успевших заржаветь и пока не утративших блеска, золотистых и почти белоснежных, совсем простых и покрытых сложной вязью узора. Вслед за младшим братом решился и Османт. Перед тем, как перекинуть узкую голубую ленту, он крепко сжал колокольчик в кулаке и что-то прошептал. Эритель, хоть и обладал довольно острым слухом, смог расслышать лишь одно обещание: «Вернусь». Смущённо отвернувшись, улыбнулся про себя. Ему тоже было к кому возвращаться, но только Османт любил давать громкие обещания. Нет, то не в упрёк старшему княжичу. Клятвы свои он никогда не нарушал, изо всех сил старался выполнить. Но поройсамоуверенность, с какой он их давал, злила не только Мирдара, но даже многое прощавшее другим, приёмыша.

Когда все обереги, в том числе неожиданно скромный звоночек Ёнвилль, были повешены на охранное дерево, гостям разрешили войти в просторное, жарко натопленное помещение. Внутри обитель горного короля выглядела совсем иначе, чем снаружи. Стены увешивали светлые гобелены, повсюду висели светильники, закованные в изящные решётки из бронзы. Огромный очаг из красного кирпича приветствовал сартийцев треском поленьев. Кто-то из слуг бросил в него щепочку какого-то порошка, и пламя заплясало синими, зелёными и фиолетовыми языками. Вместо лавок – удобные кресла, обитые дорогими тканями. Вместо деревянных плашек на полу – широкие шкуры медведей и диких кошек. Окна непривычно узкие, полукружьями стремящиеся к самому потолку, на балках открытых сплетение цепей. Необычно, странно, но уютно.

Пока гости осматривались (замёрзший до синевы Эритель сразу бросился к огню), королевна принялась отдавать местным слугам распоряжения. Вместе с сартийцами во дворец вошли только Ёнвилль да толмач. Видимо, охране и остальным островитянам ночевать придётся в ином месте, решил Османт. Он никогда не чурался общения с простым людом, спал вместе с остальными дружинниками в казарме, ел с ними за одним столом, а то и из одного котелка. Давно без всякого сопровождения ходил старший княжич по городу, сменив яркие рубахи на некрашеный лён, и частенько завсегдатаи питейных заведений приглашали его опрокинуть в их компании кружечку-другую. Но сейчас отсутствие Рябого и Красавца (как он сам для себя прозвал беринийских молодцов) ничуть не покоробило старшего княжича. Наоборот, он перестал дёргаться и на каждый шум хвататься за припрятанный за поясом метательный нож. Привычка хорошая, когда возвращаешься в свои покои тёмными переулками, но не идущая к лицу чужестранному посланцу. А они с братом, прежде всего, именно посланцы великого князя, переговорщики, напомнил в который раз себе Османт.

Подошедшая к Эрителю девушка, точнее, совсем молоденькая девчушка, протянула руки:

- Что? – спросил он.

- Господин может отдать свой плащ, - не поднимая головы, прошептала она на ломанном сартийском. – Если пожелает.

Господин желал. Не то слово, как. Тяжёлое двухслойное одеяние стало неприятным на ощупь, мех вымок и смёрзся сосульками. Отстегнув фибулу в виде двух гоняющихся друг за другом стрижей, едва ли не со вздохом облегчения княжич избавился от опостылевшего груза. Девчонка-служанка с поклоном аккуратно свернула плащ и, пятясь задом, удалилась.

- Вот, - в руки Эрителю кто-то сунул бурдюк. – Глотните, и сразу согреетесь.

- Я не пью вина, - покачал головой юноша.

- Так это и не вино, - не убирая подношения, ответила Ёнвилль. – Это виноградный сок с пряностями. Не волнуйтесь, я не пытаюсь вас отравить.

- Да как вы… - задохнулся от возмущения княжич. – Я хотел сказать: у меня и мысли о том не возникло. Просто… спасибо, ваше высочество, вы очень добры ко мне. Слишком добры.

- Разве можно быть слишком добрым?

- Наверное, нет. – Подумав, ответил Эритель. – Просто порой не понять, из чего проистекает чужая забота: не из тщеславного ли желания прослыть человеком неимоверной щедрости? Или же в своих глазах стать великодушнее, в тайне надеясь на ответное обожание со стороны того, к кому эту самую заботу проявил.

- Вы не верите в бескорыстие?

- Я верю, что всё имеет свою причину, - выдавил слабую улыбку приёмыш. – Как почва рождает цветы из семян, так и дух человека рождает поступки из иногда нам самим неизвестных мотивов.

- И какой же мой мотив, если не отравление?

Слова сартийца явно повеселили королевну. Давешние сопровождающие втащили тюки с вещами, на некоторое время отвлекая девушку от разговора. Снова полилась беренийская речь бурным горным потоком по камешкам, и все, что мог понять из той речи младший княжич: что их разместят на втором этаже в разных комнатах. Дружинники хотели перехватить свои вещи, отволочь их наверх, но слуги замотали головами и рысью поскакали по лестнице.

Старший же княжич о чём-то глубоко задумался, и даже не обратил внимания на творившуюся суматоху. Длинный, чуть скошенный на одну сторону нос, выразительные брови, ещё пуще завившиеся от сырости русые с золотистым отливом кудри, отросшая за время плавания борода; Османт стоял к брату вполоборота, устремив взор куда-то за пределы одного из окон. Эритель мог беззастенчиво рассматривать его. Он всегда испытывал к старшему княжичу смесь восхищения, лёгкой опаски и зависти, но теперь от них осталось только сочувствие. Османт был для него лучшим другом, учителем и защитником, но, сколько бы ни спрашивал себя юноша: любит ли меня брат? – ответа так и не находил.

- Жалость, - произнёс Эритель.

- Что? – переспросила вернувшаяся к нему королевна.

- Вы спросили, какой может быть мотив вашей доброты. Жалость. Я не гожусь в бойцы. Скверно владею оружием, и даже лошадь усмирить не могу без чужой помощи. Я весь продрог, и едва мы оказались здесь – бросился к очагу.

- Зачем же великий князь послал вас, если так обстоят дела? – задала не лишённый смысла вопрос Ёнвилль.

- Я сам напросился.

- И теперь жалеете?

- Ничуть, - покачал головой Эритель. – Страдания моего тела не так страшны. Я должен быть подле моего брата. Этим я хоть как-то могу искупить его муки.

- Он вам об этом сказал? – не поверила девушка.

- Нет, - то ли тепло очага, то ли нежность глаз, устремлённых на него, то ли всё вместе развязало младшему княжичу язык. Только одному человеку до этого смог довериться приёмыш. Точнее, одной. Но даже его возлюбленная подруга не знала о том, о чём сейчас собирался он рассказать. – Он мучается, я знаю. Каждый день с собой борется, прячет в глубине обиду. На отца нашего, на великого князя Мирдара. Но гневаться на них он не может, а потому во всем винит меня.

- В чём же вас винить? Что такого вы совершили, что его милость так жесток с вами?

- Не важно, - будто ото сна очнулся княжич. – И вовсе он со мной не жесток.

- Но… - совсем растерялась королевна.

- Простите, я наговорил лишнего. Наверное, от усталости.

В подтверждении юноша широко зевнул, прикрыв рот ладонью. На пальце сверкнуло изящное кольцо. Обручальное.

Ёнвилль напомнила себе, что отношения между гостями не должны её касаться. Она обязана доставить их от порта во дворец, не более того. Меж тем что-то не давало спокойно смотреть на этого юношу, лицо которого хоть сейчас немного перестало быть пугающе синеватым. Всю дорогу, что они ехали рядом, Ёнвилль невольно присматривалась к посланникам сартийского государя. Суровые, с обветренными губами, мозолистыми руками, крепкие мужики – другие и не смогли бы переплыть по такой поре Северное море.

Эритель был ниже их всех на голову, и даже толстая куртка не могла скрыть его изящества. Светлые волосы, светлее даже, чем у Ёнвилль. Зелёные, как вода у берега в пасмурный, но безветренный день, глаза. Младший княжич совсем не походил на Османта, глыбой возвышавшегося над королевной. Да и взгляд Эрителя был совсем не таким. Старший княжич будто выискивал что-то, девушка много раз замечала его оценивающий прищур. Младший Родимович на всё смотрел с одинаковым восторгом. На рыбацкие хижины, на грязь под копытами, на плетущиеся навстречу делегации возы. Этот восторг был и смешон, и заразителен. Только благодаря этому восторгу Ёнвилль так долго продержалась, хотя ей уже давно хотелось подняться наверх и погрузиться в целительный сон.

Минувшая ночь прошла для королевны в волнениях. Она много раз репетировала приветственную речь, повторяла про себя полные имена и титулы пребывающих сартийцев, пыталась придумать, чем развлечь их во время долгого пути. Но едва увидела девушка гостей, как язык будто к небу прилип. Даже легенду о Йовилль, выученную чуть ли не наизусть, пришлось рассказывать за неё господину Канселлю.

«Теперь понятно, почему он так о любви распинался, - кольнуло в груди Ёнвилль. – Конечно, у такого завидного жениха обязательно должна быть невеста»

Коротко раскланявшись, королевна оправилась на кухню. Надо было проверить, всё ли готово к ужину. По пути её догнал один из товарищей Османта. Она так и не запомнила его имени, зато отметила просто невероятную наглость. Пришлось остановиться, обратиться к нему:

- Вы что-то хотели?

- Просто… Не гоже такое у девицы спрашивать, понимаю, но ваша челядь по нашему совсем, кажется, не понимает… - замялся гость. Даже покраснел. Не то стесняется её? – Я хотел у толмача разузнать, да он куда-то запропастился.

- Пройдёте по коридору до конца, там свернёте направо, - вместо того, чтобы разозлиться, засмеялась девушка. – Только сначала постучите, там может быть занято.

- А, о, благодарю, ваше высочество, - окончательно стушевался дружинник, но совету внял.

- Ох, и намучаемся мы с ними… - пробурчала Ёнвилль.

Глава 5

Небо расчистилось к утру. Воздух по-прежнему пах сыростью, но теперь к ней примешался аромат нагретых камней и перепрелых листьев. В покоях Эрителя стояли иные запахи: оплавившегося свечного воска, чернил и пыли.

Вчера младший княжич попросил принести ему пишущий прибор и полночи убил на то, чтобы сочинить послание домой. Теперь на столике лежали два запечатанных сургучом конверта. Один – сообщение Мирдару, полное рубленных, сухих фраз, обращение не брата, но верного гражданина Сартии. На то, чтобы его составить, не понадобилось и четверти часа. Уж что-что, а за столько лет Эритель выучился составлению всякого рода официальных документов. А вот второе письмо пришлось писать с особой осторожностью. Ни единым словом не должен был выдать младший княжич тайны, что так яростно охранял вот уже три с лишним года. Перед тем как погрузить перо в чернильницу, юноша дотронулся до ободка кольца. Вот она – печать, скрепившая его сердце. Вот он – замок, что сковал его язык. Только трое во всём свете знали правду, но только двое мучились от невозможности признаться в ней. Эритель не знал, что будет, если послание попадёт в ненадёжные руки, а потому каждая строчка пряталась за ширмой букв, не раскрывая истинного смысла письма:

«Милейшая Юлана, со всей поспешностью, на какую только способен», - написал юноша и тут же разорвал написанное. Со всей ясностью предстала перед ним его подруга. Тёмные глаза, две переплетённые косы, не такие длинные, как у беренийской королевны. И почему он, вообще, решил их сравнивать?

«Моя Юланая». - И снова порвал. Задумчиво пожевал кончик пера, сплюнул. Нет, и ещё раз нет. Назвать эту девушку своей Эритель не имел ни единого права. Если кому она и принадлежала, то только не ему. И пусть на её руке блестело такое же кольцо, какое посверкивало на тонких пальцах приёмыша, но пульс их бился не в унисон.

Княжич вспомнил её смех.

«Он похож россыпь серебряных монет», - однажды сказал Османт. Лучше и нельзя подыскать сравнения. В чём старший княжич и был хорош, так это в сравнениях. А вот Эрителю на ум приходило совсем иное. Смех отчаянный. Смех, похожий на хождение по тонкой кромке между счастьем и плачем. Юноше нравилось слышать этот смех, нравилось смотреть, как Юлана чуть запрокидывает голову, когда он вырывается наружу.

«А как смеётся её высочество?» - задался вопросом Эритель. То сдержанное хихиканье, что он слышал вчера, никак не вязалось с Ёнвилль. Что будет, если рассмешить её по-настоящему? Как она скрывает за смехом горе, досаду? Если кому и суждено об этом узнать, то уж точно не сартийскому посланцу.

«Прекрасная Юлана», - высокопарно.

«Юлана Касьяновна», - так к матроне обращаются, не к любимой подруге.

Наконец, усыпав стол клочками бумаги, младший княжич нашёл правильные слова. И когда левый глаз Птицы с чуть опущенным веком, перестал бросать свой пронзительный взгляд на работу Эрителя, тот поставил последнюю точку. Спина затекла, по ногам то и дело проходили судороги. Если завтра он не свалиться с коня, это будет чудом. Княжич выглянул во двор. Там, где-то в тишине чуть позвякивали их с Османтом колокольчики, чтобы оградить их от злых духов и всякой нечисти.

А ещё дальше перекатывало свои бурные волны море. Как провели ночь их товарищи? Что будут делать весь день? Перед тем, как сойти на берег, Османт раздал им чёткие указания. Надо пополнить провизию и запасы пресной воды. Надо ещё раз хорошенько просмолить палубу. Надо зачинить порванный на «Астрее» парус. Множество дел, в которых Эритель ничего не смыслил. Множество дел, которые его брат выполнял не хуже любого матроса. Но вот письма писать приходилось приёмышу.

Юноша всматривался в рассеивающуюся с каждой минутой темноту. Где-то за пределами видимости начинался рассвет. Окна были обращены на юг, и горы отсюда также не были видны. Взгляд равнинного графа, любовь к которому, по словам Ёнвилль, погубила её прапрабабку, обращался сюда. Так ли он страдал, этот Бранслав, как сейчас страдает сам Эритель? А куда, интересно, смотрели окошки хижины, что стояла здесь шесть сотен лет назад? Могла ли рыжеволосая травница и её несчастные дети видеть тоже, что сейчас видел сартийский княжич?

- Нет, её высочество же сказывала: раньше тут рос лес, - прервал пустые раздумья Эритель. Голова совсем не варила, и в неё, как в треснувший горшок врывались разные глупости.

Он проспал всего ничего, часа три, не более, когда в комнату постучали. И хотя его раздирало желание отправить всех к бесам, юноша милостиво разрешил войти тому злобному существу, что прервало его кратковременный отдых.

- Господин, - поклонилась девчонка, что приняла вчера его плащ.– Вас ожидают к завтраку.

- К чему? – не понял Эритель.

- К утренней трапезе, - почти по слогам произнесла служанка.

- А, ага, - кулаком потирая заспанные глаза, понял княжич.

- Ваше платье готово, вот вода для умывания. – Один поклон, и прекрасное создание упорхнуло прочь из покоев, оставив медный таз, кувшин с водой и плащ сартийца, уже почищенный и высушенный.

Умыванием Эритель не ограничился, опустив всю голову в воду. Та оказалась возмутительно тёплой, и совсем не бодрила. Но вниз княжич спустился без всякого внутреннего понукания. Вчерашний ужин оказался весьма неплох. Местные повара постарались на славу, выставив на стол как местные блюда, так и родную послам похлёбку и пироги. Но, когда юноша вошёл в пиршественный зал, то не смог подавить вздох разочарования: огромный стол, заставленный прошлым вечером всевозможными закусками, сегодня выглядел так, будто его вовсе забыли накрыть. Каждому гостю выдали по небольшой мисочке с каким-то варевом да по маленькой чашечке, которую тут же наполнила для младшего княжича расторопная хозяйка. Это, и то, что сама королевна выглядела несколько помято – немного примирило Эрителя с островными традициями начинать день.

- Как провели ночь? – В устах Ёнвилль вопрос прозвучал просто очаровательно. Голос её чуть хрипел: не то горло ещё не разогрелось, не то девушка простыла, несмотря на чудодейственный сок с пряностями. – И что с вашими волосами?

- А, пустяк, - попытался пригладить влажные кудри княжич. – Благодарю вас за беспокойство. Спал как убитый.

- Как убитый? – Сидящий справа от своей госпожи толмач отвлёкся от поглощения завтрака и весь подался вперёд.

- Шибко крепко, - перевёл Трид, переглядываясь с товарищами.

- Ах, вот оно как! – закивал седовласый.

Потом достал из-за пазухи книжицу и принялся водить в ней какой-то чудной палочкой. Настало время сартийцам удивлённо поднимать брови и поглаживать бороды.

- Это как же оно…? Само пишет без чернил! – открыл рот Исорт по прозвищу Вереск.

Всем, кто решался выслушать его историю, дружинник рассказывал разного рода небылицы, и даже Османт точно не знал, откуда тот происходил, и чем занят был, пока на службу военную не попал. Но вот присказка: «Однажды меня нашли в зарослях вереска. Голова моя походила на коровью лепёшку. То есть, конечно, не так воняла и всё такое, но ты же понимаешь… ощущение, будто её какая скотина высрала», - не менялась никогда. Оттого и получил он данное прозвище. Было у Исорта и второе, не сложно догадаться, какое.

- Это называется карандаш.

Сартийцы как по команде уставились на приёмыша.

- Откуда ты знаешь? – нахмурился Османт, и его брат, словно наяву, услышал невысказанное продолжение: «Опять твои странности?»

- Ведун показывал. Между двумя деревяшками с желобком кладут кусочек угля. Если сильно не нажимать и писать аккуратно, можно без всяких чернил делать записи.

- Когда это ты к ведуну наведывался? – с напускным равнодушием спросил старший княжич, но Эритель-то знал, что брат хочет узнать. А потому не удивился следующему вопросу. – Он что-то говорил про твои сны?

- Я спрашивал, - преувеличенно беззаботно отозвался юноша. – Да только Вайлех утверждает, будто знать ничего не знает. Не буду же я его в пыточные тащить, чтобы у старика скорее язык развязался. По нему видно: не захочет говорить, так тот язык на раз отгрызёт.

Не стал Эритель рассказывать, как умолял упрямого отшельника заглянуть в его прошлое. Как грозился бросить того в острог, сослать на каторгу. Всё было бесполезно. Вайлех лишь смеялся над приёмышем и советовал ему забыть и о странных видениях ночных, и о то и дело возникающих в голове знаниях. Так и ушёл младший княжич ни с чем. Разве только узнал, как проклятый карандаш устроен. Что ж, судя по заинтересованному взгляду Ёнвилль, поход приёмыша к ведуну кое-какие плоды всё-таки принёс.

Правда, всё очарование гостя тут же испарилось, стоило тому хлебнуть из чашки. Зелёные глаза тут же полезли на лоб, кадык судорожно дёрнулся – княжичу едва хватило выдержки, чтобы не выплюнуть горькую жидкость обратно.

- Вареньицем заешь, - подсовывая стеклянную вазочку с темно-красным лакомством, посоветовал Османт. Он, кажется, остался не слишком доволен признанием брата, но если на кого и стоило злиться, то точно не на Эрителя.

- Что это? – поспешно сгребая несколько сахарных ягод и засовывая их в рот, обратился приёмыш к старающейся не рассмеяться Ёнвилль.

- Кофе. Очень дорогой напиток. Нам его купцы с юга привозят.

Сартиец смущённо прикусил губу. Потом бросил гневный взгляд на брата. Мол, мог бы и предупредить, а то выставил невеждой и дураком. Османт только в ответ чуть заметно пожал плечами. Так он всегда делал после удачной проделки. Любил старший княжич над людьми потешаться, а особенно – над заглядывающим ему в рот Эрителем. В детстве такие шутки часто заканчивались потасовками, в которых, впрочем, неизменно выигрывал старший из братьев.

Но после одного случая нрав Османта стал покладистей и благодушнее. Приёмышу тогда крепко досталось. Он почти неделю не мог ни двигаться нормально, ни спать из-за горячки. Плашмя лежал, в бинты с ног до головы закутанный, и только и мог, что глазами своими изумрудными в глазницах ворочать. Да только и мучитель его невольный пострадал не меньше. На спине старшего княжича до сих пор горел красноватый рубец от плети, какой его батюшка целых десять раз угостил. Да только больнее любой раны телесной оказалась рана от точившей Османта совести. А потому, если и подшучивал тот над Эрителем, то никогда грани не переходил и в споры с ним больше не вступал.

Как сейчас вспомнилось среднему Родимовичу то жаркое лето его пятнадцатилетия. Не ходил он в то время ещё в походы, не имел своего воинства. Но ратное дело давалось подростку легко, а первые победы над ровесниками – боярскими да купеческими сынками – ударяли брагой в голову. По сравнению с ним: темным от бесконечных тренировок на свежем воздухе, высоким да широкоплечим не по годам, Эритель казался вовсе недоростком. Два года разницы тоже играли свою роль, но тонкие конечности и словно лишённая хоть каких-то красок кожа делали младшего княжича похожими на паука. Таких пауков во множестве водилось в подвалах да погребах. Белёсые, почти прозрачные тела их любил давить Османт. Но ещё больше нравилось ему ловить пауков в коробок и потом зажаривать, направив лучи солнца с помощью специальной стекляшки.

- А спорим, ты и получаса на такой жаре не выдержишь?

Пока Эритель отдыхал в тени, его брат обсыхал после очередного купания на её границе. Они пришли на речку совсем недавно, но старший княжич уже успел дважды окунуться в прохладную воду. Отец позволял мальчишкам баловаться, как всем остальным детям, только если оба успевали справляться со своими высокими обязанностями.

Утром оба сначала корпели в библиотеке под надзором учителя, старательно переписывая выдержки из очередного манускрипта. Потом два часа напролёт следили за тем, как отец разбирает жалобы простого народа, стоя за его троном подобно двум статуям.

Мирдару, правда, приходилось ещё хуже. Как и положено наследнику он сидел подле правителя и в нужное время подсовывал тому то один документ, то другой, кои тщательно до того заготавливал. Иногда по неделе не видели младшие княжичи своего брата – по рукам и ногам связанный бумажной волокитой, сидел он в своих рабочих покоях, будто пленник. Такая перспектива не слишком радовала Османта, и он надеялся, что отец будет править ещё долгие годы.

К чему приводит вечное сидение в тереме, он теперь видел явственно перед собой. Лето уже подходило к середине, а на теле Эрителя не было ни единого тому свидетельства, кроме пары веснушек на носу. Знал Османт, что приёмыш легко на его вызов откликнется, но тот вдруг задумался:

- А чего мне зазря жариться, аки рыбина на сковороде?

- Чего, чего? Да просто так! Чтобы на приведение не походить.

- На кого? – не понял Эритель.

Даже от дела своего оторвался: маленьким ножичком вырезал он очередную фигурку. Таких фигурок у подростка уже с десяток набралось. Разные птицы да звери. Лучше б он тот ножик метать, как следует, научился, а то Османту порой становилось за брата стыдно. Все дружки-приятели над ним потешались, обзывали «царевной» да «девчонкой». Позорил Эритель семью их славную, позорил князя, который сам первым мечником в Сартии был.

- На Эхо бесприютное, - растолковал Османт. - Давеча боярин Григин у меня спрашивал, не надо ли тебе лекаря вызвать, а то больно, братец, вид у тебя болезненный. Я уж и сам о том подумывал. А все потому, что от взгляда Птицы ты прячешься. Лучи его, знаешь, какие полезные?

- Может и так, да только по такому пеклу я лучше ещё немного попрячусь.

- Слабак, - не надеясь уломать упрямца, в сердцах бросил Османт.

- И вовсе я не слаб! – воскликнул в ответ младший княжич. – И лекаря мне никакого не надобно. Я просто не понимаю, к чему такие глупости делать.

- Ай, да ладно! Горазд ты языком трепаться, а как на солнышко выйти, так и кишки все свело от страха. Смотри, братец, больше я тебя никуда с собой не возьму. Хотел я на тот берег сплавать, так теперь боюсь: вдруг ты от жара-то такого расплавишься?

Задели слова эти Эрителя. Любил он родича своего искреннее, хотел стать если не равным ему, то хотя бы достойным его похвалы. Бросив ножик и деревяшку, из которой должна была выйти лошадка, бросился мальчик с разбега в воду. Захватило дух, понесло течением. Обернулся он на Османта, крикнул:

- Что же ты застыл, сам же на тот берег хотел справиться?!

В тот вечер они не один раз переплывали узкий поток. А потом валялись на песке, хватая ртом воздух. И впрямь – два карася. Лишь когда солнце стало клонить свою золотую макушку вниз, будто готовое вот-вот заснуть, Османт очнулся. Взглянул в первый раз открыто на Эрителя и перепугался: плечи и спина младшего княжича пунцово алели, по ногам словно кистью провели, смородиновым соком оставляя след. Сгорел приёмыш. Засмотрелась на него небесная Птица, так крепко засмотрелась, что вся кожа с мальчика слезла. А брат его на всю жизнь урок получил: прежде чем дразнить кого, подумай о последствиях.

Глава 6

Крышу латали больше недели. Но гораздо больше разрушенных перекрытий и побитой черепицы всех волновало состояние князя. Жрецы каждый вечер собирали народ для молитвы Небесным Хранителям и животворящим духам жизни, что каждую весну будили древесные почки, а каждую зиму бережно накрывали уставшую землю белым покрывалом. Ещё троих, кроме несчастного фонарщика, забрала на тот свет крылатая гадина. Одна бабка, правда, не от ран и увечий померла, а просто – от сердечного удара, в темноте с тварью встретившись. Одного парня чудище, как и фонарщика, с высоты сбросило, а женщине средних лет раздробила своим клювом череп. Хоронили их вместе, как и положено, с песней и плачем. Песня для того, чтобы Китам весть скорбную донести, плач – для покойных. Пускай знают, что и на земле их помнят.

Князь лежал в своих покоях, тяжело переворачивая голову по шёлковой подушке. На лбу холодный пот выступил, тело всё горело. Хмурый как туча Османт стоял подле ложа с одной стороны, с другой притулилась на скамеечке Илана. Никого, кроме них двоих да княжеского травника к больному не пускали. По горнице плыл запах полыни и каких-то неизвестных Османту воскурений. Правая нога Мирдара была тщательно закутана в доспех из двух дощечек и перевязана от колена до носка тряпицами. Тварь рубанула по голени князя, перерубая одну из костей, словно стебель тростника, так что та кость острыми краями вылезла наружу. Не один час возились лекари с раной. Вправить-то вправили, да рана воспалилась, и теперь от неё по всем жилам да сосудам распространялась хворь. Мирдару уже трижды пускали кровь и бесконечно поили отваром ивовой коры, но пользы от того пока было немного. Хорошо хоть в сознание князь пришёл.

- Позови мне Эрителя, - едва сосредоточив мутный взгляд на лице среднего брата, приказал государь.

- Муж мой, побереги себя! – вскричала Илана.

- Я не знаю, где он, - признался Османт.

- Что значит, ты не знаешь?! – голос князя был слаб, но угроза в нём слышалась отчётливо. – С ним стряслось что-то? Тварь до него добралась? Говори, как есть, не утаивай!

- Не хотел я тебя, брат, расстраивать. Да только ничего не могу поделать. Как улетело чудище, так пропал наш Эритель без вести. Ни днём, ни ночью его теперь не сыскать нигде. Вчера только нагрянул, молнией сверкнул в саду и вновь ни следа, ни отголоска. Прячется он, стыдно ему на людях показаться. Из-за него ты пострадал, вот он и боится возвращаться. А может… - тут Османт кашлянул, будто следующая мысль ему самому казалась невероятной, - ждёт, когда ты с этим миром расстанешься. Многие о том по углам шепчутся.

То чистую правду княжич сказал. Сколько добра не делай, а найдутся злопыхатели. Будто в сердцах некоторых людей червь какой сидит, что всё хорошее выгрызает. И цели-то у них нет, и ничего они напраслиной своей не выгадают, а всё же всякую дурь не удержатся – ляпнут. О том Мирдар лучше других знал; только поморщился и повторил:

- Позови ко мне Эрителя. Где бы ни был, пусть в терем воротится. Есть у меня к нему разговор один важный.

Силы оставили князя. Выдохнул он с натугой, закашлялся. Оцепенел Османт. Не прошло и трёх недель, как в очередной раз поругались они с Мирдаром. Не помня себя от гнева, пожелал он брату старшему сгинуть. Пусть то пожелание не вслух высказал, только мысленно, но теперь, глядя на бледно-серое лицо государя, жалел о нём Османт безмерно. Вспомнились ему сказки нянькины, будто ни одна мысль наша не пропадает бесследно – всё к Китам уходит, всё к ним возвращается: и дурное, и хорошее. И будут они вечно вторить твои проклятия, и твоя злоба, усиленная во сто крат, разлетится по всему Небесному миру. И не будет тебе не прощения, ни забвения, ни возможности возродиться.

- Ну, чего же ты стоишь?! – напустилась на замершего Османта княгиня.

- Да, иду, - надевая на бегу шапку, рассеянно буркнул тот.

Но проще приказать, чем иное приказание выполнить. Сверху донизу обыскал Османт терем. Во все кладовки, во все подвалы заглянул. Попавшиеся ему на пути племянницы, услыхав, что батюшка ищет дядю Эрителя, бросились обыскивать сад, да тоже ни с чем вернулись. Пришлось старшему княжичу просить помощи у товарищей своих. Кто-то из горожан, потирая лоб, сказал, что видел в таверне похожего на приёмыша парня. И пока дружинники обыскивали все злачные места, попутно промачивая горло из местных бочонков, Османт отправился по известному лишь ему адресу:

- Ваша милость? – дверь отворил сам Касьян Демидович. – Что вам надобно?

- Спросить хотел, не видали ли вы сегодня брата моего, - склонив голову, вежливо протянул княжич.

Бегающая по двору собака приветливо ткнулась в высокий сапог гостя, завиляла хвостом. Османат потрепал псину по голове, и только тогда та отстала. Хозяин проводил её задумчивым взглядом и, словно бы невзначай, заметил:

- Искра редко кого к себе подпускает, а вас вона как приветствует.

- От меня, наверное, пахнет вкусно, - пошутил княжич.

- А что брата вашего касаемо, - продолжал, даже не улыбнувшись, Касьян Демидович, - так вот только недавно они с дочерью моей куда-то отправились. Вон в ту сторону, к мосту удалились.

Обрадованно, что напал на след пропажи, Османт благодарно раскланялся и бросился вниз по улице. Там она делала поворот и разрезалась широким каналом. Канал этот вливался в ту самую речку Веерку, на которую в детстве бегали братья, и на которую, как догадывался старший княжич, и повёл свою невесту приёмыш.

Осень сбрасывала свои нарядные одежды. Снимала с тонких пальцев золото, а с головы – тонкий покров паутинки. Уже сейчас, в конце месяца астры, чувствовалось дыхание ледяных ветров, когда закрывался правый глаз Птицы, да и небо темнело куда стремительней, чем летом. С канала тоже дуло. Османт невольно затянул сильнее кушак: сейчас он был одет ни для битвы, и поверх рубахи накинул не кольчугу, а тёплый кафтан. Только вот оружия не отстегнул. У пояса болтались ножны, в такт их ударам позвякивал оберег. «Тук-дцинь, тук-дцинь», - словно двое ведут не слишком занятную беседу.

По отзвукам голосов Эритель и нашёлся. Он стоял спиной к берегу, скрестив руки на груди. За ним, на поваленном давней бурей дереве, сидела девушка, вся сжавшись, скукожившись, не то пытаясь так защититься от холода, не то от слов приёмыша. Всего разговора Османт не уловил, только последнюю фразу брата:

- Я должен это прекратить.

- Заморозишь невесту-то, - предупредительно прошуршав кустами, выбрался на прибрежную полосу старший княжич, но парочка всё равно выглядела застигнутой врасплох. – Тебя Мирдар ищет. Разговор у него к тебе имеется. Так что я бы на твоём месте поторопился.

- Не о чем мне с ним говорить, - надулся юноша.

- Это твоё дело, можешь хоть до конца дней своих молчать. Да только проведать Мирдара все же надобно. Он плох, братец, совсем плох. Лекари над ним, будто пчелы над цветком копошатся, да всё без толку. Если и выкарабкается князь, то уж не будет прежним. И ты ему, как никогда прежде, понадобишься. Так что прошу тебя, не как страж его верный, а как родич кровный: не время сейчас для обид взаимных, не время для распрей. Пойди к Мирдару, поклонись и выслушай, не перебивая. Эритель… - Османт редко называл брата по имени, и сейчас оно настоящей драгоценностью перекатывалось у него в устах. – Эритель, прошу.

- О чём ты? – вдруг спросил приёмыш. – Нет у меня никаких обид, да и быть не может. Напротив… не могу я Мирдару на глаза показаться, стыдно слишком. Это я должен был защищать князя, а вместо этого он меня от твари закрыл. Если кто и нужен брату, так это – ты. А я… моё место не здесь.

- Вот дурак! Экие речи завёл: стыдно… И где, скажи-ка, на милость, твоё место?

- На островах северных, - яростно воскликнул младший княжич. – Откуда отец меня привёз, туда и ворочусь.

- И давно ты побег задумал? – холодно прошипел Османт.

Но ответа не дождался. Если и хотел Эритель что-то объяснить, то не успел: между братьями встала девушка. Покосилась на одного, на второго, и заговорила.

- Чем тут, будто псы друг на друга рычать, лучше вам обоим к князю поспешить.

- А ты, Юлана? Кто-то должен тебя проводить. Негоже девице одной вечером по городу расхаживать, - спохватился приёмыш.

- Я её провожу, а ты ступай, - заверил брата Османт.

Не стал Эритель больше возмущаться. Хлопнул старшего княжича по плечу, улыбнулся подруге, и первым зашагал прочь от реки.

- О чём он речи-то вёл? – пытливо заглядывая в лицо купеческой дочери, повёл расспросы Османт. – Нам и полслова не сказал, ускользнул. Пришлось его всем отрядом искать. Не знал бы о местах его тайных, не нашёл бы паршивца.

- Не ругай его дюже. Ему сейчас тяжелее нашего. За Мирдара он волнуется, себя во всех бедствиях клянёт.

- Будто он тварь в столицу притащил, - устало склонил голову княжич. – Близок он с тобой, Юлана, всем делится. Я даже немного завидую.

- Кому: мне или Эрителю? – полушутливо-полусерьёзно уточнила девушка.

Османт протянул руку, погладил её по щеке. Та выгнулась, словно кошка под прикосновениями, перехватила широкую ладонь своей ладошкой. Узор на кольце вспыхнул нерушимой клятвой, отворотным знаком заставляя княжича поспешно убрать руку обратно. Юлана заметила его движение, смутилась:

- Извини. Я сниму его, если хочешь.

- Не надо, - поморщился Османт. – Ещё потеряется. Пойдём лучше, а то, и правда, замёрзнешь тут стоять.

Несколько минут прошли в молчании. Девушка, уставившись себе под ноги, думала о том, насколько они различны и насколько похожи при этом – братья Родимовичи. У каждого было полно страхов и сомнений, каждый хотел жизни свободной, но был вынужден слушаться приказов. Но если Эритель скрывал свою боль за улыбкой, и говорил о ней, словно очередной байкой делился, то Османт предпочитал вовсе всё замалчивать. Только изредка взрывался, крича раненым зверем. И если припадки старшего княжича Юлана знала, как остановить, то, как помочь приёмышу - не могла даже представить.

- Он к нам в дом явился, батюшке объяснился, что пройтись со мной хочет, - заговорила она, когда дошли до канала.

Теперь улица оглашалась целым хором звуком: «Тук-дцинь, цок-цок-дцинь», - то к сапогам Османта и его оберегу присоединились каблучки его спутницы и её колокольчик. Язычок в виде капельки на тонкой цепочке огоньком свечи подрагивал в свете фонарей. На другой стороне канала всё ещё было темно, но молодые люди никуда не спешили. Княжич знал: сейчас он совершенно бесполезен в тереме. Он не может отогнать недуг Мирдара, не может разрубить его мечом, как рубил наглых кочевников. Зато она – темноглазая дочь купца, могла усмирить хоть ненадолго его собственных бесов, подспудные желания, что уже давно одолевали Османта. От одного взгляда на Юлану внутри становилось теплее. Так ни одна шуба согреть не способна. И он смотрел, чтобы холод не смог победить – сковать его сердце ледяным панцирем равнодушия и ненависти.

- Как бы я его не выспрашивала, что стряслось, как бы не тормошила – всё без толку, - продолжала девушка. – И только, когда к речке подошли, он признался: хочет в край родной попасть.

- Куда? Разве не здесь его дом?

- Ты ведь знал, что сны его мучают, - издали начала Юлана.

Княжич угукнул. Уже давно брат о них рассказывал. Сначала в его вечно шутливой манере, словно и не про него разговор-то. Но сны не хотели уходить, раз в месяц, а то и чаще повторяясь и заставляя Эрителя на утро всех сторониться. Снилось юноше, что едет он в кибитке маленьким мальчиком. Едет через поля, рощи, и нигде нет ни жилья, ни другого следа человеческого присутствия. Едет, а путь всё не кончатся. Как-то обронил приёмыш, что только в тех снах счастливым себя чувствует. Будто из клетки душной вылетает птицей. И кажется ему, то вовсе не видения, не проделки ночных духов, а воспоминания.

- Я ему тысячу раз говорил, что время то не имеет никакого значения! – разозлился старший княжич. - Да и кто, вообще, себя во младенчестве помнит?

- Да, но ты-то знаешь, - выразительно сделав ударение на последнем слове, вступилась за Эрителя подруга, - что родился здесь. Знаешь, кто тебя воспитывал. Знаешь отца своего и мать. А он их никогда не видел. Не знает, как на свет появился…

- Как все. В крови. И не дай боги также в крови уйти, - перебил её Османт. - Много раз батюшка рассказывал, как нашёл его в семье крестьян беренийских. Были они настолько бедны, что упросили взять с собой хотя бы младшего из шести детишек. Но отец мой не согласился тащить кроху через море. И тогда крестьяне отдали ему ребёнка постарше. Я помню, каким Эритель в терем явился: худосочный, ободранный, весь покрытый то ли грязью, то ли загаром. Так что, если мой братец думает, будто он из высоких господ происходит, так я его разуверю.

- Не в этом дело… - замялась Юлана.

Иногда старший княжич становился просто невыносим. Особенно, когда не мог бедой чужой проникнуться, считая её пустяком. И девушка предпочла просто замолкнуть. Как объяснить Османту, что брат его чувствует себя лишним? Что каждый раз просыпается он в слезах, понимая: не своей жизнью живёт? Что богатые одежды и вкусные яства не могут утолить тоски по потерянному дому? И как бы не любил Эритель своих названных родственников, а зов крови в нём по-прежнему рудой магнитной манит на север? И пускай Юлане самой переживать подобное не приходилось, но серость, что в глазах дорогого друга заменила весеннюю зелень, сама по себе причиняла ей боль. Поэтому она всё же набралась смелости попросить:

- Если Эритель решиться отправиться на острова, отпусти его, ладно?

- Делать ему там нечего, - упрямо повторил Османт, но потом согласно кивнул: – Ладно.

Они расстались у ворот её дома. Воровато оглянувшись по сторонам, княжич быстро наклонился к Юлане и мазнул губами по щеке. Она не отпрянула, только грустно улыбнулась, прежде чем взойти на крыльцо. Никто не видел этого прощания. Только Искра осуждающе гавкнула из своей будки.

На следующее утро пришла благая весть: князю полегчало. И хотя он по-прежнему не мог встать с постели, но горячка отступила. Горожане, напуганные последними событиями, теперь вели себя так, будто на них всех снизошло чудо исцеления. Хлопочущий в покоях Мирдара травник куда-то испарился, зато его место заняла иная фигура: с бородой, перехваченной на конце кольцом, и рунами с правой стороны шеи. Заглянув в княжескую светлицу, Османт замер на пороге:

- Что тебе надобно здесь, ведун?

- Разве так спасителей приветствуют? – даже не соизволил оторваться от своего занятия Вайлех. Он что-то толок в ступке, попеременно закладывая то в потрёпанную книгу, то в короб со склянками и пакетиками.

Старший княжич оторопел от такой наглости. Живший за границами города пришлый умник никогда не вызывал у него доверия. В том числе и потому, что менее всего выглядел человеком мудрым. А вот хитрецом – очень даже. Такие на рынке за медный грош обещают человеку все богатства мира, если тот угадает, под каким из трёх стаканчиков находится пробковый шарик. Этот вечный прищур, и как Вайлех треплет свою пегую бородку – всё не нравилось старшему княжичу. Но совсем уж не по нраву ему приходилось, что Юлана повадилась к ведуну захаживать. Что уж она выспрашивала, девушка не рассказывала, но будь его воля, Османт и на арбалетный выстрел не подпустил бы к ней этого обманщика. Сам княжич ни разу не бывал в избушке Вайлеха, но от товарищей знал про табличку, стоявшую у порога: «Мудрый совет за пятак, хороший – за просто так». К сожалению, только он один испытывал к ведуну неприязнь. И Мирдар, и до того – князь Родим, благоволили тому, разрешая без контроля творить свои чёрные дела, да с добрых людей брать плату за свои сомнительные советы.

- Оставь, оставь, - приподнимаясь на локтях в своей постели, попросил государь. – Он со всеми так груб. Что поделаешь: норов такой. С рождения бука. Ещё когда карапузом голопятым был, вечно в драку лезть норовил. Местным мальчишкам от него никакого спасу не находилось. Кроме того, что драчун, так ещё и сынок княжеский. Как тут, скажи на милость, без синяков уйти?

- Все мальчишки от рождения воины. Это в нас природой заложено.

- Вы как бабки на заваленке, - не выдержал Османт.

- Вот, гляди-ка! Даже к господину своему без почтения обращается! – ни сколько на то, впрочем, не обидевшись, хохотнул Мирдар.

Выглядел он намного лучше, чем несколько часов назад, когда старший княжич уходил на тренировку. После нападения твари они стали ещё жёстче и продолжительней. Оружейники трудились, не переставая, чтобы пополнить запасы стальных болтов, так, чтобы у каждого дружинника имелось их не менее десятка в распоряжении.

Чудовище улетело, но страх остался. Горожане теперь чаще, услышав странный шум, не по сторонам оглядываться начинали, а устремлять глаза к небу: нет ли там крылатой тени? Многие покрыли свои крыши дополнительными листами стали. Выходили такие листы дорого, но видя, что стало с теремом, даже самые жадные находили вдруг лишнюю серебрушку. По вечерам теперь тоже не гуляли. Тут, для объективности сказать надо, что и погода прогулкам не больно-то способствовала. Но теперь перед тем, как в гости к кому отправиться или даже просто выйти скотину покормить, некоторые особо боязливые крепко задумывались: а оно того стоит? Не лучше ли отложить заботы свои и развлечения на светлое время суток?

- Кажется, готово, - отложив книгу в сторонку, Вайлех поднялся на ноги.

Только сейчас Османт обратил внимание на странное сооружение из железных прутьев, вроде уменьшенного треножника, только вместо чугунной или иной посудины в металлическом кольце удерживался стеклянный сосуд с водой. Под ним Вайлех с помощью деревянной палочки развёл огонь, и всыпал содержимое ступки. Вода тут же помутнела, потом вся муть стала вместе с пузырьками подниматься наверх. И только, когда варево закипело, ведун затушил огонь. На всё про всё и двух минут не прошло, в течение которых все трое находившихся в светлице хранили молчание. Османт пристально смотрел за каждым действием Вайлеха, а князь погрузился в свои размышления.

Ведун надел перчатки, осторожно снял сосуд с треноги и через тряпку процедил своё варево в чашу. Но когда он уже собирался поднести его князю, крепкая рука вцепилась ему в запястье:

- А, ну-ка, чем это ты государя поить собрался?

- Хочешь, сам попробуй! – едва не выронивший от неожиданности чашу Вайлех выругался сквозь зубы. – И вон те пилюли проглоти, я ими князя уже трижды потчевал.

- Вот эти? – Не отпуская ведуна из капкана своей руки, Османт пальцами второй схватил со стола бумажку с какими-то темно-серыми катышками. Сунул в рот одну и закашлялся: - Что за дрянь?! Отравить нас вздумал?

- Если ничего не понимаешь в лекарствах, так и нечего что ни попадя лопать! – наставительно изрёк ведун. – Они из плесени специальной изготовлены, а в отваре она же, а ещё травки разные. Да не плюйся ты, чай, не верблюд! Сладким чем запей. Хотя, думаю, горечь такая тебе впрок пойдёт. Чтобы впредь доверительнее к окружающим относился.

- Ты! Ты, мерзкий чернокнижник! – занеся кулак для удара, вскричать Османт.

- Прекратить! – громче старшего княжича взревел больной. – Затеяли тут свару, ни богов, ни царей не боитесь! Отпусти его, брат, немедленно. Только благодаря Вайлеху я ещё жив. Он меня с того света вытащил, а ты, похоже, побыстрее к Небесным Хранителям отправить хочешь.

- Да о чём ты?! – ужаснулся княжич, но кулачище свой опустил. – Боюсь я, как бы этот человек вреда тебе не нанёс. Может, и нет у него дурной цели, а всё же позволь мне прежде тебя всё пробовать, чтобы он не приготовил. Так оно спокойнее для всех будет, не считаешь?

- Вайлех? – вопросительно повернул голову к своему спасителю Мирдар.

- Не вижу никаких препятствий. Хочется тебе, князюшка, запасы на здоровых лбов переводить – воля твоя. Вреда от моих зелий нет. А, возможно, и польза какая братцу твоему прибудет. Что ж, ваша милость, испейте, да только всё не выглушите! – словно скоморох раскланявшись, ведун поднёс чашу Османту.

Зелье оказалось таким же противным на вкус, как и пилюли. Невозможно горьким и резко отдающим пряностями. Кажется, лавровым и вишнёвым листами, но понять большее княжич не успел – держать во рту варево дольше нескольких мгновений было просто невозможно. Вайлех улыбнулся, глядя, с каким омерзением средний Родимович вытирает губы и вытащил из кармана штанов леденец. Такие по базарным дням продавались в избытке: разноцветные петушки, рыбки, цветочки и, конечно же, киты. В руках ведуна же оказалась малинового цвета лодочка. Один парус у неё отвалился, мачта раскрошилась, будто судно вот-вот ко дну пойдёт.

- Заешь. Я серьёзно. – Во взгляде Вайлеха, действительно, не осталось ни намёка на издёвку. – Тут, кроме сока ягодного да патоки ничего нет.

На этот раз Османт не стал противиться. Выхватил сладость и, сорвав полупрозрачную обёртку из бумаги, целиком сунул в рот. Только вот стало ещё гаже. Горечь лекарства никуда не делась, мешаясь с приторно-сладким вкусом леденца. Обругав про себя ведуна всеми известными ему нехорошими словами, княжич махнул рукой:

- Можешь государю теперь чашу поднести.

- Благодарю за разрешение, - вернулась к Вайлеху его смешливость.

Мирдар принял зелье безропотно. Только щекой дёрнул, но отплёвываться в отличие от своего брата-бунтаря, не стал. Ему награды за такую выдержку не полагалось: ни леденца, ни ложки мёда, ни сахарного пряника для князя лекарь не припас.

- Так зачем ты звал меня, Мирдар? – спохватился Османт.

Он даже ополоснуться не успел после валяния новобранцев по плацу, когда в казарму вбежал нарочный с прошением срочно явиться к государю. Подумав, что брату сделалось хуже или, не дай Великая Птица, он вовсе призвал его для оглашения последней воли, Османт кинулся к терему, но вместо находящегося при смерти брата обнаружил в его светлице ведуна.

- Ты не гомони. Вот придут остальные, тогда и узнаешь.

- Не люблю я этих твоих загадок, - встревоженно пробормотал княжич. – Не сулят они ничего хорошего. Если есть дело ко мне какое, так говори немедленно, не таи. У меня волосья на затылке от ожидания поднимаются, приговорённым себя чувствую. Да оно и иначе не выходит: каждое твоё слово, государь, последнее время для меня и так приговором звучит.

- Если ты опять о тех глупостях, то и слышать не желаю. - Мирдар сдвинул брови. – Эритель ко мне приходил, сказал, что руки её попросил.

- Что?

Закачалась горница перед Османтом. Мелькнуло: «Отравил-таки меня чернокнижник проклятый!», - но зелье было тут не при чём. Пришлось княжичу присесть на лавку, да покрепче за неё ухватиться. Шутит Мирдар? Только на шутку его заявление не слишком смахивало.

- А ты? – только и смог спросить средний Родимович.

- Молод ещё Эритель, да и жениться не спешит. А запрещать ему с девкой гулять я не могу. Коли нравится она ему, так пусть в женихах походит. Через пару лет образумится, найдёт себе партию получше.

- Тогда почему…?

Затошнило Османта. Проглоченное варево к горлу поднялось, да чуть обратно не вышло. Но князь его и так понял:

- Ты мой родич по крови. Ты – наследник, моя правая рука. Не чета тебе купеческая дочка и ей подобные. Сколько раз говорить: развлекайся, с кем хочешь, но в жены себе выбери ту, что род наш прославить сможет. Ты сам от неё отказался. А она, как видишь, не особенную страсть к тебе питала, раз невестой другому так быстро сделалась.

Сжал Османт челюсти, чтобы лишнего не выдать. Не знал Мирдар всей правды, да только не могло то служить оправдаем столь жестоким словам. К счастью для княжича, в дверь постучали и не дали ему ответить. В горницу вплыла Илана. Едва удостоила ведуна приветствием и немедленно встала рядом с лежанкой, в головах у мужа. А через минуту, буквально, внутрь ворвался младший Родимович. Весь какой-то взмыленный, светлые волосы прилипли к потному лицу, рубаха в разводах мокрых.

- Ты что, с другого конца города бежал? – вместо так и не пришедшего в себя Османта спросила княгиня.

- Почти, - с трудом смог ответить ей Эритель. – Господин Вайлех?

- Здравствуй, мальчик мой.

Никогда прежде не слышал старший княжич, чтоб ведун к кому с такой теплотой обращался. Повернулся к нему: снова бороду свою треплет, снова щурится, да только совсем с иным выражением. Глаза так и бегают от подошв к макушке младшего из братьев, а в них – будто огонёк светится. Так отец на своё чадо порой смотрит, но уж никак не дядька посторонний. Заметил это Османт, но вслух ничего выяснять не стал. Будет надо – прижмёт он ещё этого Вайлеха к стенке, да всю правду у него, если надо, с языком вырежет.

- О чём ты хотел объявить? - помогая князю сесть, перешла к делам Илана.

Именно за такой подход и уважал Османт супругу брата. Никогда эта женщина не болтала лишнего, никогда не перебивала, и не тратила ни своё, ни чужое время понапрасну. Кому-то Илана казалась холодной. Высокую, немного нескладную фигуру княгини дураки сравнивали со старой колокольней, но были в ней и обаяние, и даже своеобразная красота. После первых родов в ней появилась свойственная только матерям нежность, после вторых – нужный изгиб в районе бёдер и талии. И хотя возраст её приближался к середине третьего десятка, но Илана ничуть не потеряла свежести.

- Я советовался со многими мудрецами. И все они, как один, твердят, что сейчас мы малой кровью отделались, но враг дремать не будет.

- Ты о том чудище? – с придыханием промолвил Эритель.

- Да. Оно вернётся. И ладно будет, если одно.

- Но что им от нас нужно? – Новый вздох отчаянья.

- Мне не ведомо, - опустил глаза Мирдар. – Знаю только, что ответы вы должны искать в Берении, там, откуда тварь прилетела. Местные, наверняка, знакомы с их повадками лучше. Посему вот вам моя воля: за две седмицы пусть снарядят корабли с лучшими воинами. Вы должны уничтожить тварь. Письмо королю Юсфиллю уже составлено и ждёт своего часа.

- Погоди-ка, - до Османта иногда туго доходило, а сейчас и вовсе показалось, что он ослышался. – Ты хочешь, чтобы я отправился на острова?

- Не только ты. Эритель тоже.

- А он-то зачем? – Это уже было слишком. – Если хочешь – я тебе лично голову твари доставлю, но брату-то там чего делать? Он же никогда в море не был! Да и толку от него, уж прости меня, государь, за прямоту, в таком походе никакого.

- Через две седмицы. – Повторил Мирдар. – А теперь, ступайте.

Воришка (Часть 1)

Благородный шерхез Исиф Ко-Сурр любил выезжать в город. Особенно, когда тому благоволила погода. Но в это время года жара уже шла на убыль, небо же при этом оставалось чистым, как помыслы святых, и только резкие порывы северного ветра немного беспокоили шерхеза.

Вереница из шести всадников медленно продвигалась по базарной улице, тесня народ. Ко-Сурр и сам не знал, за каким демоном его понесло сюда. Утром он собирался посетить водяные сады, испить чаю со своим другом, но вместо этого приказал повернуть лошадей к центру города. Пыль взвивалась из-под копыт наряженных в алые чепраки коней, оседала на богатых платьях шерхеза и его охранников. И вместе с пылью до людей доносилась смесь запахов специй, фруктов и пота. Между ног покупателей шмыгали крысы, вслед за ними то и дело бросались местные кошки. Со стороны рыбных рядов доносилась громкая ругань.

- Господин, может, развернёмся? – старший охранник Рестар Пе-Нерр попытался подъехать к шерхезу поближе, но узкий проход, по которому они сейчас двигались, не предполагал таких манёвров.

Несмотря на большое количество одинаковых букв в имени, этот крупный мужчина с густой бородой соображал вполне неплохо. Но шерхез лишь бровью двинул в ответ, давая понять, что предложение телохранителя не пришлось ему по сердцу. Пе-Нерр давно усвоил одну простую истину: хочешь нести службу без проблем – не перечь своему хозяину. Даже если его по такой духоте понесло в самое многолюдное место во всём городе.

Охранник откланялся и немного приотстал, позволяя коню шерхеза проехать чуть вперёд. Три шага. Не больше. Опускать дальше от себя господина чревато. Пока остальные четверо телохранителей внимательно оглядывали отшатывающихся и пятящихся горожан, уделяя особое внимание всему, что могло хоть как-то послужить оружием, Пе-Нерр ни на мгновение не выпускал из виду самого Ко-Сурра.

Длинные чёрные волосы шерхеза походили на шёлковые нити. Фигуру облегал вышитый золотом халат, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. А когда господин поворачивал голову, был виден точёный профиль. Чуть выступающий подбородок, полные губы, большие тёмные глаза необычного янтарного оттенка. Всем хорош был благородный Исиф Ко-Сурр: и статью, и происхождением, и умом. Но Рестар не за то любил этого юношу, а за весёлый нрав и беззлобный характер.

Дорога, наконец, расширилась и стала заворачивать влево. Шерхез вдруг свесился с седла, подцепил с лотка персик и, улыбаясь, тут же сунул его в рот. Белые зубы сверкнули рядом драгоценных жемчужин, в воздух полетела мелкая монета. Продавец бросился на колени, благодаря высокородного повелителя и желая тому всех земных и небесных благ, какими только может обладать смертный. Юноша кивком выразил удовлетворение и пятками подбодрил своего скакуна. Конь лениво зафыркал, тем самым давая понять, как лично он относиться к этим столпотворению, вони и невозможности как следует пуститься галопом.

- Но-но, Верный, не возмущайся! – потрепав коника по шее, попытался уговорить того шерхез. По-прежнему едущий позади Пе-Нерр невольно позавидовал животному. – Завтра с тобой отправимся за город. Там ты вдосталь наскачешься, обещаю.

- Господин, не желаете воды? – услужливо склонилась перед всадниками какая-то женщина. На ней не было платка, а лицо прикрывала повязка. Лёгкий акцент выдавал в продавщице уроженку западных краёв. Перед ней стояло несколько бочонков с краниками и столик с хрустальными стаканами. – Или вина? Есть крепкое и густое, как кровь, а есть освежающее, как морской бриз.

- Море, - задумчиво промолвил шерхез.

Пе-Нерр закатил глаза. Иногда на его повелителя находило нечто сродни одержимости. Илифа захватывала какая-то идея, и он месяцами мог ни о чём другом не думать. Вот уже которую неделю юноша твердил, что обязательно должен увидеть море, прежде чем покончить с этим миром. И хоть Пе-Нерр также непреклонно повторял, что господин ещё молод, и что ничего особенного в этом самом море нет – но его слова ударялись о глухую стену шерхезкого непонимания.

- Ты ведь сам моря не видел. – На эти слова охраннику и возразить было нечего.

- Господин, позвольте мне сначала испробовать, - протянув руку к поданному женщиной стакану, попросил соизволения Пе-Нерр. Красное вино закатным солнцем играло за хрустальными гранями посудины.

- Подай ему, - коротко бросил Ко-Сурр.

Женщина приблизилась к седлу охранника. Но не успел тот и губы макнуть в вино, как что-то с визгом пронеслось мимо всадников, толкнув женщину. Стакан вылетел у неё из рук, опрокинулся в дорожную пыль, зазвенел, подпрыгивая, и укатился куда-то под столик. Продавщица упала рядом, едва не угодив под копыта Верного. Умная скотина немедленно встала как вкопанная, давая ей шанс подняться.

- Держи вора! Держи вора! – разнеслось над базаром, из-за поворота вылетели двое смотрителей порядка в коротких кольчугах и шлемах с синими хвостами.

- Что здесь происходит?! – При необходимости сладкий голос шерхеза превращался в повелительное рычание. – Ты, говори.

Палец с крупным перстнем уткнулся в грудь смотрителя, что стоял справа. Тот немедленно бросился ниц, увлекая своего товарища вслед за собой на колени. Синие хвосты их шлемов теперь подметали базарную улицу.

- О, благородный шерхез! – завёл мужчина свою речь. – Мы не хотели своими криками оскорбить твои уши и уж, тем более, помешать тебе хоть чем-то. Но долг наш следить за порядком, какой был нарушен премерзким вором, посягнувшим на драгоценный кошелёк одного гражданина. Мы пытались поймать его и не заметили в пылу погони, как оказались перед ясным взором благородного шерхеза.

- Простите нас, - пискнул его напарник.

- Ничего, ничего, - благодушно отозвался на их признание господин. – Встаньте, мужи этого великого города. Как выглядит вор? Что-то недавно прошмыгнуло здесь. Мне подумалось, что это очередная кошка, да уж больно много шума для кошки. А вы, - обратился юноша к охране, - никого не заметили?

- Нет, - покачали те головами.

- Нет, - подтвердил Пе-Нерр. – Простите, господин, моё внимание было обращено на эту женщину. Кстати, не видала ли ты чего-нибудь?

- Мальчишка, какой-то мальчишка толкнул меня в бок, - прокашлявшись, вновь повторила продавщица. И тут же оживлённо заверещала: - Да вот же он!

Все обратились в ту сторону, куда она указывала. Там, свернувшись в клубок подобно ежу, сидел паренёк. На вид ему было не больше тринадцати-четырнадцати лет. Лицо воришки почернело от загара и грязи. На воришке были только полотняные штаны и свободная рубаха непонятного цвета, местами вылинявшими до светло-жёлтого. В попытках стать как можно менее заметным он забился в щель между стеной ближайшего склада и грудой пустых деревянных ящиков.

- Поди сюда! – приказал шерхез.

Мальчишка непонимающе округлил глаза, попытался спрятать лицо за руками. Теперь Пе-Нерр заметил несколько следов плети на них. Рубашка болталась на худом теле, а левая ступня кровоточила. Обычный оборванец, каких полным-полно на улицах города, не меньше, чем крыс. Только хвостатые лишь продукты портят, а эти тащат всё подряд.

Смотритель не стал дожидаться, пересёк узкую дорогу и, схватив воришку за шиворот, несколько раз хорошенько его встряхнул. Его напарник уже отстёгивал от пояса длинную двухвостую плеть. Мальчишка в ужасе забарахтался и придушенно выдал:

- Не надо…

- Погоди! – вскинул руку Ко-Сурр. - Пусть подойдёт ближе.

Воришку подтащили за руку к лошади шерхеза. Тот несколько мгновений смотрел сверху вниз на макушку с грязными спутанными волосами, потом соскочил на землю. Словно привязанный невидимой лентой, вслед за своим повелителем спешился Пе-Нерр, встал за его правым плечом.

- Взгляни на меня, - подцепив кончиками пальцев подбородок оборванца, потребовал шерхез. Мальчишка попытался взбрыкнуть и получил удар от синехвстого. – Гляди на меня!

На этот раз воришка послушался и медленно поднял голову. Ничего в нём не находилось примечательного. Немного оттопыренные уши, высокие, как и у всех южан скулы, нос, явно несколько раз ломанный – всё укрыто слоем грязи. И только глаза двумя водяными камнями сверкали на лице. В них в равной степени смешались зелень и синева, загораясь на ярком солнце светлыми искорками.

- Посмотри-ка, Рестар, - призвал телохранителя господин. – Посмотри-ка в эти очи. Будто сама богиня всех рек и океанов оставила в этом мальчике свой отпечаток. Редко в наших краях встречаются такие цвета. Много у меня во дворце драгоценностей: и хрустальные статуэтки, и посуда из чистого золота, и драгоценные каменья, да только такую драгоценность ни за какие деньги не купишь. Сама Птица, видимо, постаралась, высиживая его яйцо.

- Господин? – ничего не понял из речи шерхеза Пе-Нерр.

- Скажите, уважаемые, сколько украл этот мальчишка? – не отреагировав на вопрос охранника, обратился тот к смотрителям. – И какое ему полагается наказание?

- Ну, - замялся тот, что так и не убравший плети, - украл-то он кошель, да в том кошеле было пять монет серебром, одна золотом и ещё двенадцать медью. А грозит ему за такое преступление не меньше десяти плетей. Только вот дело в том, что мы его уже третий раз на воровстве ловим, а потому должен он теперь лишиться левой кисти.

Мальчишка округлил свои удивительные глаза, попытался вырваться из захвата второго смотрителя, но снова получил увесистый тычок между лопаток и перестал извиваться. Ко-Сурр как-то странно улыбнулся одной стороной рта, и потребовал:

- Рестар, выдай этим гражданам в пять раз больше означенной суммы. Я забираю мальчика, и даю им за то компенсацию.

- Слушаюсь.

Пе-Нерр едва удержался от вопроса: «В своём ли вы уме?» - но послушно достал из складок своего халата мешочек с деньгами. Отсчитывая нужное их количество, телохранитель морщился и бросал неприязненные взгляды на оборванца. У его хозяина было доброе сердце, а ещё никакого представления об экономии. Местные побирушки, едва завидев благородного шерхеза Ко-Сурра, становились ещё неопрятнее и пускали жалостливые слёзы, а к воротам его дворца вечно тянулась вереница из разного рода просителей. Господин никому не отказывал, всех выслушивал и старался помочь, да только отдуваться за его обещания частенько приходилось несчастному главному охраннику да ещё помощнику шерхеза, благородному господину Ро-Верру. Хвала небесам, последний не часто выбирался в город. Иначе бы окончательно поседел ещё лет пять назад.

- Назови своё имя, дитя, - вновь обратил своё внимание на воришку Ко-Сурр.

- Эри… Ир-Эри, ваша милость, - тихо, но внятно произнёс мальчика.

- Как ты смеешь так обращаться к благородному шерхезу?! Ты, не стоящий даже пыли под его стопами?! – взвился смотритель. – Пади ниц и попроси прощения, что оскверняешь слух повелителя подобными словами!

Мальчишка испуганно заморгал, переводя взгляд то на Ко-Сурра, то на его грозных охранников. Он не понимал, почему все бранятся, и каким образом он может вымолить прощение, ведь его по-прежнему за локоть крепко удерживает смотритель. Зрачки воришки расширились, на лбу выступил пот, а на шее быстро-быстро забилась жилка. Выговор у него был правильный, но Пе-Нерру показалось, что каждый звук с трудом проходил сквозь глотку юнца. Будто сам человеческий язык был ему чужд, а оборванец привык лишь лаять или мычать.

- Не кричите так, гражданин, - поморщился тем временем шерхез. – Рестар, отдай им деньги, и давайте уже тронемся дальше. Мы и так непростительно долго тут задержались. Что ж, Ир- Эри, благодари всех богов, ибо теперь ты будешь жить при моём дворце и служить мне, ни в чём не чувствуя нужды.

- Вы выкупаете его? – всё-таки сорвалось с губ Пе-Нерра.

- У меня не так много молодых рабов, - пожал плечами Ко-Сурр. – Тем более обладающих такой редкой чертой внешности. Думаю, если отмыть его да снять эту рванину, он будет не хуже иного гражданина. Касис уже давно ворчит, что нуждается в юном преемнике. Вот пусть и обучит мальчишку как следует. Отпустите его.

- Слушаемся, господин, - немедленно выпустил руку воришки смотритель.

Никто не предполагал, что в следующий момент тот извернётся и со всей прытью, на какую способен, ринется прочь от всадников. Охнув, синехвостые бросились за ним, а шерхез неожиданно расхохотался:

- Я ожидал нечто подобное.

- Прошу прощения, о, величайший из великих, - склонил голову Пе-Нерр, но ему не дали договорить.

- Поехали за нами. Охота посмотреть, чем эта погоня закончится.

Ко-Сурр первым взлетел в седло и тронул своего Верного каблуками. Медленно вся кавалькада продолжила движение по базару. Те, кого не успела распугать стража, быстро-быстро убирались с пути шерхеза и его спутников. Но едва кони оставляли толпу позади, как та устремлялась вслед за всадниками. Смекнув, что хорошей торговли сегодня им уже не видать, продавцы спешно закрывали свои лавки и спешили присоединиться к покупателям. Отовсюду доносились вопросы: «Что случилось? Разве это не благородный шерхез Ко-Сурр? Кажется, смотрители за кем-то гнались, ты не разглядела?»

Круглолицый держатель лавки с приправами упомянул воришку, и его тут же окружила толпа с расспросами. Приосанившись, он начал свой рассказ:

- Поведаю я вам вот что: все вы знаете благородного шерхеза Ко-Сурра, и знаете, какой он добрый и терпеливый. Гора в пляс пустится, а смутить чем-то, а тем более разозлить его невозможно будет. Однако нашёлся среди отребья один такой. Он… он, - торговец понизил голос, заставляя толпу прислушаться, - оскорбил благородного шерхеза. Я сам видел, как он преградил дорогу его коню и потребовал господина отдать ему все деньги. Мол, такова плата за проезд. А когда охрана попыталась отогнать наглеца, бессовестный схватил у одного из них плётку и умчался прочь, будто сами демоны ему пятки поджаривали. Если бы дело касалось только одного благородного шерхеза, но тут была задета честь его воинов. Такого никто бы не вынес, вы согласны?

Толпа согласна загудела. И тут в ней прорезался ещё один голос:

- И горазды же врать, гражданин Лу-Кварр! С того места, где ваша лавка находится ничего не разглядеть. А я вот этими самыми глазами видал, как благородный шерхез хотел тому мальчишке денег дать, а он возьми, и схвати весь кошель! Хитрый больно оказался. Вы же этих оборванцев знаете: дашь слабину, посочувствуешь им, а они только того и дожидаются, чтобы тебя до нитки ободрать. И кусочка пирога не отрезай, они весь оставшийся слопают.

- Да чего вы на меня напраслину возводите?! – разгневался Лу-Кварр. Круглое лицо его стало красным, кулаки сжались. – Вы же сами жаловались, что ни беса не различаете! А то вдруг всё в подробностях рассмотрели! А, понял я! Вы только чужие деньги хорошо видите, а как сдачу давать, так зрение и подводит! На сколько вы мою жену в прошлом месяце обдурили? Небось, гирьки-то у вас все подпиленные?

- Кто бы говорил?! – не остался в долгу его противник. – Сам-то перец с крошкой кирпичной мешаешь! На зубах один хруст, и никакого толку! А кардамон, разве может кардамон так пахнуть?

- Ах ты! - Гражданин Лу-Кварр ринулся в бой.

Пока разгорячённых торговцев растаскивали в разные стороны, сами виновники потасовки достигли городской площади. Первым на неё выскочил воришка, попытался шмыгнуть в ближайший проулок, но смотрители оказались проворнее. Первый повалил мальчику на камни, а второй принялся его охаживать плетью. Но не успел и трижды ударить, как из-за поворота донёсся стук копыт. Это спешили люди шерхеза, а за ними тёк ручей из любопытных.

- Руку, - выкрикнул старший из охраны, и его товарищ немедленно сел верхом на мальчишку, крепко прижав того к земле. – Ты трижды нарушил закон, и теперь властью, данной мне главой этого города великим шерхезом До-Трехом, я привожу твоё наказание в исполнение. Ты будешь лишён левой руки, и более никто и никогда не поможет тебе ни словом, ни деянием.

- Погодите! – взвился над площадью крик мальчика. – Не надо, прошу вас!

- У тебя нет выбора, засранец, - наклонившись и почти прильнув кольчугой к воришке, на ухо прошептал ему смотритель. – Можешь молить, сколько хочешь, но таков закон и воля моего начальника. Я же с удовольствием посмотрю, как топор осечёт тебе кисть. Не бойся, от кровотечения ты не умрёшь. Но может, хоть это добавит мозгов в твою глупую башку!

Мальчишка несколько раз дёрнулся всем телом в безуспешной попытке освободиться. Не напорись он на гвоздь, когда уходил от погони, удалось бы оторваться от этих синехвостых. Обкусанные ногти скребли по камням, а экзекутор так крепко сжимал его запястье, будто собирался раздробить его. Слезы сами застили глаза, прочертили две дорожки грязных на щеках.

- Я буду рабом! Буду рабом, только не отрубайте руку!

- Отпусти его, - раздался над головой довольный голос шерхеза.

Сейчас же тяжесть исчезла со спины и бёдер, и мальчишка, кряхтя, смог подняться сначала на колени, а потом на ноги. Повреждённая ступня стрельнула болью, на запястье уже начали проступать багровые синяки. Ко-Сурр стоял в нескольких шагах от воришки, беззаботно поглаживая морду своего коня.

- Кажется, сам он не дойдёт, - прогромыхала его верная тень - высоченный бородач. Мальчишка безошибочно определил в нём главу охраны. – Поедешь со мной, малец. И только попробуй выкинуть ещё какой-нибудь фокус. Тогда не руки лишишься, а головы. Понял?

- Да.. Да, благородный гражданин.

- Ишь, - хмыкнул Пе-Нерр. – Видно, не шибкого ты ума. То-то старик Касис обрадуется!

Чтобы отмыть оборванца понадобились четыре ведра воды и почти час времени. Две молчаливые служанки тёрли его щётками и мочалками, мазали мальчишку какими-то вонючими мазями, потом снова тёрли и обливали. В итоге вода в бадье перестала отличаться от помоев из придорожной канавы, зато и воришка преобразился. Кожа у него оказалась светлее, чем выглядело на первый взгляд, а шевелюра густой и темной, слегка завивающейся от влаги. Мальчишка терпел, только изредка, когда слишком сильно дёргали за волосы или задевали следы от плети, шипел, будто котёнок дикой кошки.

Наконец, его обрядили в широкие штаны и рубашку из настоящего шёлка, а вокруг талии обвязали широкий кушак с кисточками. Взглянув на себя в стоящее в купальне зеркало, оборванец обомлел. В новой одежде он выглядел не таким тощим, длинные рукава скрывали следы от побоев, и даже пушистые кисти не выглядели смешно, а придавали солидности. Но мальчишка смотрел вовсе не на богатый наряд. Он будто впервые самого себя увидел. Даже пальцем несколько раз потыкал в гладкую поверхность стекла, не понимая, видимо, кто в ней отражается. Из замешательства его вывел вошедший в купальню старик:

- Стало быть, это ты – Ир-Эри?

- Кланяйтесь! – сама падая на колени и утягивая мальчишку за собой, призвала одна из служанок. На вид ей и шестнадцати не исполнилось; юное живое лицо ещё не смогло скрыть всех эмоций, и теперь девчонка явно пребывала в ужасе. – О, благородный господин, простите нас!

- Встаньте! – потребовал старик. Обе служанки немедленно вскочили и, пятясь задом, удалились из купальни, не забыв прихватить полотенца и многочисленные баночки с притирками. – И ты встань. Хочу на тебя посмотреть. Я – мастер над бумагами и главный помощник благородного шерхеза Ко-Сурра, да славится его имя в веках. Не знаю, по какой причине повелитель притащил тебя сюда. Судя по всему, ты совершенно ничему не обучен и дик, как и всякий побирушка. Моя задача научить тебя всему, что необходимо для службы шерхезу. Так что в ближайшее время, нравится тебе или нет, ты будешь повсюду меня сопровождать. Молчать и слушать. Слушать и запоминать. Ясно?

- Да, благородный господин, - выдавил воришка.

- Вот и молодец. Пе-Нерр сказал, что повелителю понравились твои глаза. Подними голову. Да не смотри на меня! Первое, что ты должен выучить: никогда не смотри господам в лицо.

- А куда же мне смотреть? – удивился мальчик. – Вы же сами попросили…

- Молчать! – тихо, но грозно потребовал старик. – Не смей обращаться ко мне в столь неуважительной форме. Это второе, что ты должен выучить. Скоси глаза влево, словно заглядываешь за моё плечо. Поверни голову. То-то же. И впрямь, глаза у тебя диковинные. Откуда будешь? В твоих жилах явно течёт кровь западных или северных дикарей.

- Я не знаю… господин, - не выдержав пронзительного взгляда старика, едва смог произнести воришка. – Мне не ведомо ни откуда я, ни кто мои родители. Всю жизнь, сколько себя помню, я пытался в одиночку выжить на улице как мог.

- Если думаешь своим рассказом разжалобить меня, то ты просчитался. Человек, не знающий своих корней, не может считаться человеком вовсе. Так или иначе, твоё прошлое мало кого здесь заботит. Теперь ты – собственность благородного шерхеза, а значит, именно он определяет твою судьбу от рождения до прощального костра.

- Господин Ро-Верр! Господин Ро-Верр! – в купальню ворвался молоденький слуга. На колени бросаться не стал, просто согнулся в поклоне, словно у него прихватило живот. – Благородный шерхез требует мальчишку к себе. Он сейчас в лазуритовой комнате.

- Можешь идти, Илил, - махнул рукой главный помощник, потом обернулся на нового раба и грозно сдвинул брови: – За мной.

Лазуритовая комната полностью соответствовала своему названию. Синие бархатные портьеры, синие пуфы, даже потолки выкрашены в синеватый цвет. И лазурит, везде лазурит: в виде панно на стене, колонн, и даже между плитками пола затейливым узором вьются его кусочки. На диване, полулёжа расположился сам шерхез. Рядом на столик из тёмного дерева заботливая рука очередной служанки выставила кофейник и несколько тарелочек с фруктами и сладостями.

Стараясь не поднимать головы, Ир-Эри украдкой рассматривал убранство комнаты, пока взгляд его не наткнулся на хозяина. В суматохе базара воришка так и не смог толком рассмотреть, как тот выглядит, и сейчас его постигло некоторое разочарование. Шерхез Ко-Сурр был невысок и на первый взгляд больше походил на девушку, чем на грозного обладателя обширных владений и громкого титула. Длинные волосы его были заплетены у висков в косички, остальная грива поднята к макушке и зафиксирована в виде пучка хитроумной заколкой. Распахнутый халат не скрывал, а только подчёркивал изящное тело. Руки с длинными пальцами были унизаны перстнями и браслетами, а в левое ухо шерхеза была вставлена серьга с крупной жемчужиной.

«Надо же! Выискался правитель! Сотня слуг и домина в два посевных поля. Такой красавец не править должен, а в доме для увеселений работать», - мрачно подумал воришка. Но вслух, ясное дело, ничего не сказал. Стал столбом рядом с главным помощником, дожидаясь его указаний.

- Пади ниц перед благородным шерхезом! – не заставил тот долго ждать.

Осторожно встав на колени, мальчишка распростёрся на полу. М-да, а пол-то прохладный, босиком по такому не походишь. Его раненую ступню привели в порядок, промыли вином и наложили повязку. Теперь на ногах оборванца сидели мягкие тапочки, которые ему ужасно мешали – он привык чувствовать землю кожей, привык к свободе. За два года, проведённых в этом городе, от его старых привычек почти ничего не осталось. И как бы Ир-Эри не уговаривал себя, что раньше он носил обувь намного менее удобную, всё ему казалось, что ноги ужасно сдавлены и потеют.

- Поднимись, - едва новый слуга занял нужное положение, потребовал шерхез. – Благородный господин Ро-Верр рассказал тебе, что от тебя требуется?

- Всё, как вы просили, - а вот помощник даже головы не склонил.

- Хорошо. Сядь. – Голос повелителя вовсе не походил на женский. Довольно низкий, глубокий и какой-то обволакивающий. Мальчишка даже заслушался. – Налей мне кофе. Теперь себе.

- Господин! Разве это правильно, переводить столь драгоценный напиток на какого-то… раба! – возмутился старик. Шерхез недовольно вскинул бровь, и этого хватило, чтобы помощник принялся извиняться: - Простите, как будет вам угодно.

«Пока доволен этот юнец, никто не смеет меня обидеть», - догадливо улыбнулся про себя Ир-Эри. Он без всякого стеснения взял кофейник и осторожно наполнил обе чаши, впрочем, себе всё же налил немного меньше. От дурманящего запаха, поплывшего по лазуритовой комнате, у воришки закружилась голова. Едва дождавшись, пока шерхез сделает первый глоток, Ир-Эри присосался к чашке.

- Ты раньше пил его? – Лицо непроницаемо, но в голосе слышится заинтересованность. – Обычно все, кто впервые пробует кофе, морщатся.

- В моей жизни было столько горечи, что вкус этого напитка кажется невероятно сладким, - ловко ускользнул от прямого ответа воришка.

Шерхез приподнялся на локтях, потом сел. Кажется, подобного ответа от нового раба он совсем не ожидал. Положив в рот кусочек воздушного печенья, пожевал и с энтузиазмом принялся забрасывать мальчишку новыми вопросами. Кофе давно остыл, сладости успели заветриться, а Ко-Сурр всё спрашивал и спрашивал. О жизни за стенами дворца, о людях, что встречались на пути воришки, о нём самом.

- Ты говоришь так, как говорят благородные господа, - признал шерхез. - Либо ты очень внимателен в искусстве подслушивания, либо скрываешь от меня какую-то тайну. Так или иначе, но я это выясню. Иди, отдыхай. Но завтра в полдень ты должен явиться в мои покои. Более всего я ненавижу две вещи: враньё и опоздания. – С этими словами повелитель поднялся на ноги и, прошествовав мимо вскочившего вслед за ним мальчишки, удалился прочь через одну из боковых дверей.

На следующий день, едва Птичий Глаз коснулся шпиля городской колокольни, и она от радости заголосила, возвещая полдень, Ир-Эри уже сидел у дверей хозяйской спальни. Над ним возвышалась фигура главного помощника; старик впился в раба своими острыми крючками глаз, не давая даже нос почесать.

Наконец, двери распахнулись, и мальчишка едва не ослеп от света, хлынувшего в сумрачный коридор из покоев. Зажмурившись, досчитал до пяти и только потом осторожно приоткрыл один глаз. Никогда прежде он не видел настолько великолепного убранства. Громадная кровать под балдахином занимала почти треть спальни. Оставшееся пространство было поделено бассейном и низкой тафтой в окружение пуфов. Белоснежные полы, стены цвета заварного крема, нежно розовый, невесомо-зелёный – все самые светлые тона собрались здесь. Первым в покои вошёл Ро-Верр, жестом приказав следовать за ним. Как тот и наказывал, новый слуга согнулся в три погибели и мелкими шажками засеменил, стараясь держать дистанцию в два локтя от своего учителя. Двое слуг распахнули занавеси балдахина, открывая вид на распростёртого на кровати шерхеза. Не стесняясь своей наготы, тот сладко потянулся, потом откинул покрывало и встал во весь рост. Третий слуга спешно накинул на господина халат и довёл под руку до бассейна. Без единого всплеска Ко-Сурр вошёл в воду, даже не скинув своего одеяния.

- Хорошо ли вы спали, повелитель? – заискивающе поинтересовался Ро-Верр.

- Всю ночь мне снились удивительные сны. Огромные просторы, полные звёзд. Меж ними проплывали странные существа, каких не встретишь в земном мире. У них во множестве плавников, как у рыб, птичьи клювы и длинные хвосты, которыми они задевали звёзды, и те начинали звенеть, подобно хрустальным подвескам. Я будто летел вслед за этими существами, но никак не мог их настигнуть. Что скажешь, Касис? Растолкуй мне, что это значит?

- Сложно сказать, - задумался помощник. – Полагаю, моих знаний недостаточно, чтобы толковать подобного рода знаки. Если хотите, господин, я позову кого-то более смышлёного.

- Всё дело в той книге, - заставив старика застыть с открытым от возмущения ртом, влез Ир-Эри. – Не побоюсь предположить, что именно её благородный шерхез читал на ночь, посему к нему и явились подобные сны.

Взгляд Ко-Сурра метнулся от раба к оставленному у бассейна обложкой вверх фолианту. На темно-фиолетовом бархате золотом было нанесено название: «Устройство небесного мира в описании учёных мужей Ирийского царства». Судя по потёртым краям и торчащим со всех сторон закладкам, книга эта была не единожды им прочитана. Шерхез подплыл поближе к тому бортику, рядом с которым стоял мальчишка:

- Почему ты так решил?

- Сны являются результатом наших скрытых и явных дум, - стараясь не обращать внимания на откровенно злобный взгляд главного помощника, пустился в разъяснения Ир-Эри. – Я просто прочёл название книги и сопоставил его с тем, что вы рассказали, господин. Образы из книги и ваши собственные представления о небесном мире слились, как сливаются мелкие ручьи, чтобы породить реку.

- Ты говоришь разумные вещи, - признал Ко-Сурр. - Что ещё ты умеешь?

- Я немного знаю письмо… Также обучен счёту, - неохотно признался мальчишка. – Мой покойный дядя, у которого я жил до десяти лет, работал учителем в школе и кое-чему научил своего племянника. Подобных книг у нас, конечно же, не было, но об устройстве небесного мира кое-какие представления я имею. Равно как и земных океанах и материках, а также странах, на них расположенных.

- Вчера ты утверждал, что ничего не помнишь о своём прошлом и своей родне, - с подозрением произнёс шерхез. - Неужели солгал? Я же сказал: более всего на свете мне ненавистна ложь. Тем более, ложь из уст моих слуг.

- Я испугался.

- Ты не выглядел напуганным. Чего тебе бояться?

- Я часто слышал, что хороший раб безграмотен и глуп. Ибо тогда он ещё сильнее начинает зависеть от своего повелителя. Простите, больше я не дерзну прочесть ни строчки. Стану глух и нем, и навсегда похороню свои знания.

- Не знаю, где ты слышал подобную чушь, - вдруг улыбнулся Ко-Сурр. – Глупые рабы бесполезны, как беззубые псы на охоте. Достоинство любого слуги – это драгоценность его хозяина. А потому все мои люди умеют читать и писать, многие из них учились танцам и живописи. Я думал, что придётся как следует взяться за твоё образование, но раз твой дядя, да будет вечно звучать его Эхо, дал тебе необходимые знания, это даже лучше. А теперь возьми тот пузырёк и натри мне спину ароматным маслом. С этого дня ты будешь каждый полдень помогать мне с омовением. Ро-Верр, ты понял мой приказ?

- Да, господин, - стиснув зубы, процедил старик.

Воришка (Часть 2)

Так и повелось. Утренние часы Ир-Эри проводил в одиночестве, а к полудню устраивался у дверей хозяйских покоев. Сначала ему было дико прикасаться к шерхезу, массировать ему плечи, расчёсывать длинные волосы, обтирать пушистым полотенцем его тело. Красота повелителя вовсе не интересовала, а скорее смущала мальчишку, но постепенно он стал относиться к ежедневному ритуалу как ко всякой обычной работе. Однажды, прошло две или три недели, Ко-Сурр не выдержал и спросил:

- Почему ты всё время молчишь? Ни слова не вымолвишь.

- Разве мне разрешено говорить?

Настроение в тот день Ир-Эри имел превратное. Накануне его мучали кошмары, и в итоге он вынужден был проснуться ещё засветло и несколько часов смотреть на то, как Птица скидывает ночные перья и обрастает пухом рассвета. Голова мальчика была слишком тяжёлой, перед глазами плыл то ли туман, то ли пар от горячей воды. Ко-Сурр повернулся к своему рабу, пытливо заглядывая ему в лицо:

- Твои глаза сегодня напоминают штормовое море, - заявил шерхез. – Я никогда не выезжал за пределы города, и никогда его не видел, но именно такими представляются мне волны, когда их треплет ураганный ветер. Будь ты старше, занял бы рядом со мной подобающее такой редкой красоте место.

- То есть? – до раба не сразу дошло, что господин имеет в виду. Но поняв, он испуганно отскочил от бассейна. – Надеюсь, вы шутите…

- Разве мои слова звучали как шутка? Не каждому простолюдину выпадает честь хоть раз коснуться даже одежды благородного, а уж служить ему и быть радостью для глаз – и вовсе никому. Не беспокойся, я пока не буду ничем утруждать своего Ир-Эри. Но если ты предпочтёшь оставаться таким же угрюмым, как сейчас, то мне придётся отправить тебя обратно в трущобы. – Ко-Сурр говорил своим обыкновенно мягким голосом, но в словах его звучала явственная угроза. Довольно осклабившись, шерхез погрузился с головой под воду, а потом с шумом вынырнул, обрызгав своего банщика с ног до головы. – Вот что. С этого момента ты будешь развлекать меня рассказами. Не важно, какими – сказочными или жизненными. Одного более не потерплю от тебя: молчания. Ну, чего же ты замер?

- Я думаю, какая история лучше всего сгодится для такого пасмурного дня, - дипломатично откликнулся воришка. Сама мысль о том, что он всю оставшуюся жизнь будет развлекать этого капризного юнца, приводила Ир-Эри в ужас. – Вы говорите, что никогда не видели моря. Что ж, я расскажу, каково оно на самом деле. Расскажу о ладьях, что скользят по воде, распустив паруса, о воинах, закутанных в меха и о песнях, которые они поют, когда наступает штиль и приходится садиться на вёсла. Но взамен вы больше никогда не попросите меня… о тех вещах, о которых просили, - под конец своей речи смутился воришка.

- Ты смеешь ставить мне условия? – рыбкой выпрыгнул на бортик шерхез. Неуловимое движение, и подбородок мальчика тисками сжали пальцы, полоски перстней впились в нижнюю челюсть. – Я могу убить тебя, могу навсегда оставить калекой. Но ты… Великая Птица, твоя наглость не уступает твоему обаянию, и только за последнее я прощу первую. Хорошо. Будь по-твоему. Но если ты нарушишь слово, если повторишься в своих рассказах или они будут слишком скучны, пеняй на себя.

Такой расклад вполне устроил мальчишку. С того дня все заботы Ир-Эри стали вращаться вокруг его господина: какую байку или легенду приготовить сегодня, что захочет он услышать завтра? Так проходил месяц за месяцем, и всё чаще мальчишка стал ловить себя на мысли, что уже и сам с нетерпением ждёт очередного полудня. Он потребовал себе прибор для письма и вечерами записывал рассказы, до полуночи репетируя своё выступление для одного единственного зрителя. С той же жаждой, если не большей, просыпался и шерхез, и едва раскрыв глаза, спешил приказать, чтобы к нему впустили раба. Казалось, на земле не существовало ничего, о чём не знал бы спасённый подросток. Он вёл речи о северных островах и южных пустошах, о древних походах и жизни простых людей, да так, будто сам во всём участвовал. Живость ума в Ир-Эри сочеталась с лёгкостью его слога, и Ко-Сурр часто заслушивался и забывал с ним о самом существовании времени, пока не приходил главный помощник и не напоминал о делах.

- Господин, - в очередной раз завёл речь Касис, - вы помните, что через четыре дня начнётся месяц долгов? Помните о своём главном долге?

- Мысль о нём ни на минуту не покидает меня, - выпалил молодой хозяин. Он только что закончил свои водные процедуры и теперь облачался в повседневную одежду: штаны, рубаху и короткий халат без рукавов, но с капюшоном. Сидевший у его ног Ир-Эри молча внимал их беседе, явно заинтересовавшись. – Проследи, чтобы всё было готово. Закажи у переплётчика лучшую бумагу и кожу, какая только отыщется. В общем… Ты сам лучше меня знаешь, что должно сделать.

- Конечно, господин, - отозвался старик, кланяясь так, словно у него шея была на шарнире.

- А теперь ступай. Я приду в трапезный зал, когда буду готов, - не замечая его стараний, как-то чересчур резко выгнал помощника шерхез.

- О чём это говорил благородный господин Ро-Верр? - не удержался от вопроса мальчишка и получил тяжёлый вздох в ответ.

- Из поколения в поколение, все мои предки переписывают одну и ту же книгу. И я, как единственный оставшийся из клана Ко-Сурров, должен соблюсти традицию, иначе на меня падёт их проклятие.

- О чём эта книга? – поднимаясь с колен и невольно морщась – затекли ноги, отважился на дальнейший расспрос Ир-Эри. – Какое-то священное писание?

- Своего рода, - уклончиво ответил его повелитель. – Саму книгу я видел всего один раз, и то и мельком. Знание, скрытое в ней, опасно. Никто за пределами дома не должен даже знать о существовании книги, и тем более – заглядывать в неё. Больше не пытай меня. Я и так слишком многое тебе поведал. Забудь всё, что слышал и видел сегодня, и отправляйся к себе.

- Да я и так толком ничего не слышал… - пожал плечами мальчик, но для себя решил больше не тревожить господина. У каждого есть право на свою тайну, и Ир-Эри, как никто это понимал. – Увидимся завтра, повелитель.

- Ты никогда не научишься правильно ко мне обращаться?! – шутливо запустил в раба подушкой Ко-Сурр. – Иди, и готовь свои лучшие выдумки.

Но через четыре дня случилось непредвиденное: слуга, отвечающий за смешивание и растирку чернил, слёг с жесточайшей лихорадкой. Не нашлось никого, кто бы смог также тщательно выполнять его работу. И тогда вновь послали за Ир-Эри. Якобы кто-то видел, как ловко тот обращается с перьями и кистями. Раб нашёлся в саду. Лёжа под персиковым деревом, он не то спал, не то впал в глубокую задумчивость. Злой окрик главного помощника заставил бывшего вора мгновенно прийти в себя и вскочить. Не понимая, в чём провинился, мальчишка послушно проследовал за Ро-Верром в самое дальнее крыло особняка, в котором за прошедшие полгода он так ни разу и не побывал.

Тут было ещё больше стекла и золота, драгоценностей и редкостей со всего света. Они со стариком прошли анфиладу комнат, каждая из которых была роскошнее и ярче предыдущей. Отдельный зал был отдан под оружие и доспехи: нашлись тут и западные мечи, и боевые веера, и даже самострельная праща - такие только начали совсем недавно выпускать. Мальчишка невольно приостановился, рассматривая сияющий нагрудник, вывешенный рядом с закопчённым знаменем.

- Они настоящие? – вырвалось у него.

- Конечно, настоящие. Покойный повелитель, дед нынешнего, сам убил и снял с варвара его доспех. Это сейчас мы превратились в заплывших жиром торгашей, но старшее поколение помнит, как воинственен и бесстрашен был наш народ. Все эти клинки и копья раньше танцевали в руках воинов, впитывая кровь, неся гнев. Кроме вон тех… Это уже наш никчёмный любитель глупых историй повесил. А что ему остаётся? Своих заслуг у него нет. Даже о его главной обязанности приходится заботиться старому Касису. Он и прикасаться к книге не желал, - неприятно поразил своим ворчанием главный помощник. И раньше бывало, что он начинал недовольно бухтеть, если Ко-Сурр игнорировал его наставления, но так резко и с такой желчью никогда не высказывался.

- Благородный шерхез не никчёмный, - неожиданно для самого себя возразил мальчика. – У него пытливый ум, он справедлив и добр.

- Он добр с тобой, вор, из-за твоих глаз! – ядовитой змеёй метнулся к Ир-Эри старик. Лицо его перекосилось от злости. – Может, мне выколоть их? Тогда ты станешь бесполезен. Наш господин падок на красоту, словно девица. Я столько лет бился с его отцом бок о бок, а теперь что? Выношу чужие ночные горшки и бегаю по всему двору в поисках всяких ничтожеств!

- Ты привёл его? - в арке между залами возник хозяин дворца. – Вы задерживались, и я решил сам выйти навстречу. Пойдём, Эри. Потом я сам всё тебе здесь покажу. Касис, скажи слугам, пусть принесут мне чаю из роз. Голова просто раскалывается.

Главный помощник тут же отстранился от раба, губы его, обезображенные гримасой презрения, растянулись в угодливой улыбке. Никогда Ир-Эри не видел, чтобы человек так резко менялся. Левая рука сама потянулась к лежащему на высокой подставке метательному ножу, отделанному самоцветами – пустышка, которая и пяти локтей не пролетит, но вполне пригодная, чтобы пырнуть противника в ближнем бою. Секунда, и нож надёжно спрятался между складками одеяния. А потом мальчишка со всей прытью рванул вслед за уходящим господином, оставив Ро-Верра с ненавистью таращиться им вслед.

Двое дюжих охранников распахнули перед ними высокие двустворчатые двери, такие толстые и массивные, что на предплечьях у мужчин вспухли от усилия все мышцы. Ир-Эри ожидал увидеть за ними что угодно, но никак не скромное по размерам помещение, своим убранством больше всего напоминающее жилище учёного или отшельника. Простая мебель, несколько бумажных ширм и везде – полки с книгами, занимающими едва ли не половину комнаты.

- Заходи, - первым шагнул внутрь сам шерхез. - Касис объяснил, для чего я тебя позвал?

- Не совсем… - язык так и чесался рассказать о состоявшемся несколько минут назад разговоре, но интуиция подсказывала, что делать этого не стоит. Он – раб, вор без рода-племени, а главный помощник служил в особняке уже много лет и ни разу не имел нареканий. Ро-Верр может сколько угодно злиться и болтать всё, что ему в голову взбредёт, но никто не поверит, что он замышляет что-то серьёзное. – Вам нужен кто-то, чтобы готовить чернила и починять перья.

- Не только для этого.

Ко-Сурр присел на низкую тахту, призывая жестом опуститься рядом с ним. Мальчишка уже привычно расположился прямо на полу, но шерхез покачал головой:

- Сядь рядом. В этой комнате нет слуг и хозяев. Она делает всех равными, лишая любого статуса. Так повелось при моём прадеде, так будет продолжаться впредь. Никто не имеет права входить сюда, кроме прямого потомка Талифа Ко-Сурра, основателя нашего рода и того, кому он более всего доверяет. Всё, что ты увидишь или услышишь здесь, должно оставаться в тайне. Дело не в том, что слуга, ответственный за письменный прибор, заболел, а в том, что ты, Эри, единственный, кому я могу доверить свою жизнь. Ну, кроме моего главного телохранителя, конечно… Но Рестар только и умеет, что мечом махать. Мой верный Пе-Нерр как тигр – его нельзя запирать в четырёх стенах. Да и в такой компании не мудрено от скуки уже через пару дней сойти. Мне нужен кто-то, с кем я могу разделить своё заточение.

- Заточение? – напрягся Ир-Эри.

- Завтра начнётся месяц долгов, тринадцатый месяц года. За это время я ни разу не покину этой комнаты, и только ты будешь связывать меня с остальным миром. Будешь денно и нощно ухаживать за своим никчёмным господином… Пока он не отдаст главный долг своей жизни.

Лицо шерхеза оставалось бесстрастным, но он так крепко сцепил пальцы, что не осталось никаких сомнений: ему не по себе. В комнате не было даже небольшого окошка. Ни картин, ни гобеленов, ни пресловутых подушек – ничего, чтобы могло отвлечь внимание переписчика от его занятия. Рассматривая скудную обстановку, подросток невольно принялся всматриваться в названия на корешках книг, с удивлением поняв, что они – одинаковые. Сколько их тут? Десятка три или все три сотни? Как никогда Ир-Эри захотелось заглянуть под обложку хоть одной из этих книг, узнать, что же такого в них страшного. А потом мальчишку будто по затылку ударило от пришедшей в голову догадки.

- Не смотри на меня так, Эри. Твоё сочувствие делает меня больным. Мне не надо подслушивать разговоры, я и так знаю, как ко мне относятся. Мои пращуры все, как один, воевали и проливали свою кровь и кровь варваров. Моё же оружие ни разу не утолило жажды. Моя жизнь прошла в пределах этого города. У меня были хорошие учителя, и я быстро освоил мастерство боя и верховой езды, но то – пустые знания, покуда их некуда применить. Как и положено юноше моего статуса, я выучил все священные писания, освоил несколько языков и могу без запинки повторить имена и прозвища каждого из великих владык от сотворения мира до нынешнего дня. А также их коней и добрых жён. Да только никто меня о том не спрашивает. Люди говорят, что я красив и приятен в общении… но такое говорят о девицах, не о мужах. Иногда я мечтаю, чтобы наша страна развязала войну, и мне выпал шанс отличиться. А порой то же самое повергает меня в ужас. Но ты продолжаешь смотреть на меня…

- Я знал… знал одного человека, он очень походил на вас, - опустив голову, тихонько проговорил раб. – Он напоминал птичку, красивую маленькую птичку, вынужденную жить в клетке. Но когда дверцу распахнули, птичка улетела и не смогла вернуться обратно. Благородный шерхез похож на сокола - не на щегла, и он волен лететь, куда угодно, но ему надо помнить, что не всякий полёт заканчивается возвращением в гнездо. Нелегко стать легендой для тысяч людей, но легенды – врут. Мир меняется гораздо быстрее, чем вы думаете, господин. Но доброта живёт гораздо дольше, чем любой из подвигов.

- Твои рассуждения странны, Эри, но я надеюсь, что ты хоть немного прав. Сокол… надо же! – усмехнулся Ко-Сурр. – Осмотрись здесь, как следует. Завтра эта комната станет нашей узилищем на целых тридцать дней. И прости меня заранее. Я буду часто выходить из себя и ругаться, но ты должен помнить: это всё не со зла.

- Я прощу, - пообещал мальчик.

Первые пять дней показались Ир-Эри целой вечностью. За одной из панелей обнаружился нужник, за другой – скрытый проход в помещение, где слуги оставляли всё необходимое. Шерхез никогда сам не входил в него, да и для раба замок отпирался лишь три раза за день. Устройство запора было устроено так, что никто не мог проникнуть извне без позволения Ко-Сурра, а у дверей круглосуточно дежурили двое охранников, и хоть бывший воришка не мог их слышать, но чувствовал незримое присутствие. Темнота ли разливалась снаружи, или солнце стояло в зените – для хозяина и его раба не было никакой разницы. Чтобы окончательно не утратить чувство времени, Ир-Эри должен был каждые три часа поворачивать огромные песочные часы. Вместо песка в них насыпали разноцветные бусинки, которые, казалось, вовсе не пересыпались вниз; когда бы мальчишка ни посмотрел на часы, в их верхней чаше оставалась нетающая горка.

Теперь благородный шерхез не спал до полудня, а вставал едва ли не раньше своего слуги. После умывания и скудного, по меркам дворца, завтрака, он садился за свою работу. Чинить перья и толочь чернила приходилось Ир-Эри. В первый день Пе-Нерр принёс небольшой деревянный сундучок, на вид очень старый – под стать его содержимому: толстой книги с пожелтевшими страницами и истончившейся до дыр кожаной обложкой. Именно с неё и делал копию Ко-Сурр, знак за знаком, рисунок за рисунком перенося текст на девственно чистую бумагу. Мальчишка долго не решался заглядывать, что же тот пишет, но на третий или четвёртый день не удержался. Приподнявшись со своего места, заглянул через руку господину и тут же воскликнул:

- Что это?

- Это древний язык моих предков, - отложив перо, пояснил шерхез.

- И вы понимаете, о чём здесь речь?

- Моя задача не понимать, а переписывать.

- То есть вы даже не знаете, о чём эта книга? А вдруг это всего лишь сборник скабрёзных шуток или рецептов бесполезных зелий? На вашем месте я бы не взялся за подобную работу, сперва не расспросив, как следует, с чем именно мне предстоит работать, - нахмурился подросток. – Ваши предки, да звучит их Эхо вечно, уж простите, обошлись с вами совсем не справедливо.

- Я не сказал, что не знаю, о чём книга. Ещё на пороге своего отрочества я начал учить это наречие и заучивать отрывки из книги. К сожалению, мой учитель и отец в одном лице умер задолго до того, как я овладел всеми её тайнами. Поэтому, как только наша работа будет окончена, я попытаюсь сделать перевод и выучить оставшуюся часть. Текст, - Ко-Сурр указал на лежащую перед ним рукопись. – Знание, - коснулся он пальцем своего виска. – Даже если все книги, находящиеся здесь, уничтожат, то останется живой носитель записей. Но если убьют меня, моим потомкам придётся потрудиться, чтобы расшифровать написанное. Сейчас же я стараюсь не вчитываться, а просто переношу знаки.

- Вы, наверное, не должны рассказывать никому… - понятливо отступил от стола мальчишка.

- Эта книга о Небесном мире, - не дал договорить ему шерхез. – О далёкой планете в созвездии Колокола. Она очень похожа на нашу. Вот, взгляни. Не бойся. Тот, кто входит в эти двери, должен разделить ношу знания с Ко-Сурром. Главный помощник в своё время даже делал рисунки вместо моего отца. Вон та девятая книга справа на самой верхней полке принадлежит ему. Твоя удача, что я всё же пошёл дарованиями в матушку. Она отлично управлялась с кистью и красками.

Ир-Эри бросил взгляд на груды одинаковых томов, потом устремил его в первоисточник. На левой странице с оторванным углом находилась миниатюра, больше похожая на схему: вокруг закрашенного круга начертили несколько элипсов, и на каждом поместили ещё по кружку. Под каждым шла мелкая подпись, которую едва можно было разобрать без специального стекла. Ниже располагался почти такой же рисунок, но только кружков стало на два меньше.

- Это звезда, - указал кончиком пера на закрашенную фигуру в центре шерхез. – А вот, третья от неё и есть та самая планета. До неё от нас громадное расстояние, которое никому из смертных не преодолеть.

- Не возьму в толк, - почесал бровь Ир-Эри, - зачем вы переписываете и заучиваете столь бесполезные знания? Отчего именно эта планета так важна, если их в Небесном мире бессчётное количество? И какое отношение она имеет к Элпис, если до неё никто не может добраться?

- Я не могу ответить на эти вопросы. Но много веков назад эти знания открылись основателю нашего рода, и с тех пор мы свято чтим его заветы. Это не просто семейная традиция, перепись важна для нас больше, чем даже фамилия. Мы обязаны соблюдать её. Каждый из нас чувствует не просто долг, но потребность тот долг выполнить. Будто без этого обесценится вся жизнь. Ты не поймёшь этого, ведь даже не знаешь, кем были твои пращуры. Но когда я пишу, то чувствую, как все поколения до меня собираются за спиной и шепчут, подбадривая, и, кажется, моя рука действует сама по себе. Первое, что я выучил после слов приветствия и прощания, было: «Когда море стало сушей и первые твари вышли из пучин, началось время громадных созданий, породивших сказания о драконах». Я не понимал ни слова, но каждый раз, произнося эти строчки, ощущал, как по позвоночнику проходит холодок, а в груди – наоборот, начинают гореть пожары. Так же, как и ты, я спрашивал отца: какая польза от этих текстов? И тогда он сказал мне одну вещь, которую теперь хочется сказать тебе. Не важно, какое отношение та планета из созвездия Колокола имеет к нам. Задумайся о другом: откуда взялись эти рассказы?

Больше Ир-Эри ни о чём не спрашивал своего повелителя. Все свои мысли он сосредоточил на работе, но нет-нет, глаза его начинали скользить по старинным страницам. Так потихоньку мальчишка стал различать и узнавать отдельные знаки, и даже запомнил несколько их последовательностей, но, не понимая смысла, не смог освоить древнюю грамоту до конца. Гораздо интереснее выглядели картинки. Некоторые такие же, как первая – лишь набросок, общий план. Другие походили на карты местности, на третьих во всех подробностях были изображены причудливые здания. Одно особенно врезалось в память подростка: пронзающая небеса башня,собранная из тысяч отдельных балок. В такой башне невозможно жить, а уж как на неё подняться – и подавно не ясно, но ажурность и почти невесомость строения повергали Ир-Эри в восторг.

А шерхез всё писал и писал, и руки его давно перестали отмываться от чернил. Лицо господина похудело, под глазами залегли глубокие тени, но он ни разу не пожаловался своему рабу. Спать Ко-Сурр укладывался на единственную тахту в библиотеке, Ир-Эри же приходилось устраиваться прямо на полу.

- Почему вы не спите? – на десятую ночь спросил мальчик, заметив, что господин по-прежнему смотрит перед собой. – Скоро полночь, вам осталось совсем немного времени на отдых.

- Мне холодно. И страшно, - донёсся шёпот с тахты. - Мне кажется, что в этом мире не осталось ничего настоящего. Эти стены, город за ними – пустынный мираж, и если я усну, то мой разум навсегда ускользнёт отсюда в какое-то иное измеренье.

- Глупости. Просто мы долго сидим взаперти. От этого недолго и с ума сойти,- хотел уже повернуться на другой бок бывший воришка.

- Я не могу разглядеть твоего лица, - жалобно пробормотал шерхез. – Ляг со мной. Этот холод скоро доймёт меня окончательно. И тени, страшные тени, от которых не спасает фонарь… Они пришли за мной, пришли…

Ко-Сурр оборвал свою речь и закашлялся. Нехорошо так, болезненно. Мальчишке ничего не оставалось, как подняться со своего места. Веки его были страшно тяжелы, челюсти болели от сдерживаемых зевков. Ир-Эри приложил руку ко лбу господина и тут же отнял её: юноша горел. Глаза его невидяще шарили по комнате, пока не остановились на сидящем на корточках слуге. Слабое подобие улыбки скользнуло по губам шерхеза, таким же сухим и растрескавшимся, как пустынная глина.

«Вот балбес! – отвесил себе невидимую затрещину раб. – И как я мог такое упустить! Но ведь ему так резко сделалось плохо… И что же теперь сделать? Ключ! Надо попросить у Ко-Сурра ключ».

- Господин, очнитесь, господин. Дайте мне ключ от прохода, я позову лекаря. Где он? Где вы его прячете? – засуетился Ир-Эри, зашарил по одежде шерхеза.

- Погоди, - поймал его руки тот. – Никого нельзя приводить. Нельзя… Просто ляг рядом. Лучшего лекарства мне и не найдётся. Мне просто нужно немного согреться, не более того. Это пройдёт… скоро пройдёт…

Мальчик часто-часто заморгал. Кажется, о чём-то таком предупреждал его главный помощник, но в то время он мало что воспринимал. Кроме очевидной «никчёмности» повелителя, имелся у Ко-Сурра и ещё один изъян: время от времени на него наступали такие вот приступы, быстро проходящие, но оставляющие господина в совершенно разбитом состоянии на несколько последующих дней. Никто не знал природы этих приступов, но умные люди, посещавшие время от времени дворец благородного шерхеза, говорили, что во всём виноваты его мягкий нрав и слишком чувствительное сердце.

- Я принесу воды, погодите, - едва смог вырваться из захвата Ир-Эри.

Напоить хозяина оказалось делом нелёгким. Он постоянно давился и отплёвывался, но слуга был настойчив, дождавшись, как вся чаша не была осушена до дна. Шерхеза начало трясти, на висках выступил холодный пот. Накрыв чуть ли не с головой Ко-Сурра одеялом, мальчишка сдался и всё-таки примостился рядышком. Тахта была слишком узка для двоих, но раб был худ и, прижавшись к господину почти вплотную, смог более-менее удобно устроиться. В темноте, освещаемой двумя масляными лампами, лихорадочно засияли глаза юноши.

- Теперь я вижу. Вижу… что не зря спас тебя, Эри. Расскажи мне что-нибудь, я давно не слышал твоих историй. Хотя бы о том человеке-птице.

- О человеке-птице? – решив, что от жара шерхез что-то спутал, переспросил Ир-Эри. Потом сообразил: - Ах, вы о том человеке, что на вас похож?! Рассказать онём… Что ж… Он был младшим из трёх сыновей…

- Это какая-то сказка?

- Может, и сказка. А, может и быль, я и сам уже не пойму, - не вынеся взгляда в упор, отвернулся от Ко-Сурра бывший воришка. – Младший из сыновей, лучший из них.

Он говорил и говорил, пока язык не начал заплетаться. Слушал шерхез или нет, было не понять: он то смыкал веки, то снова обращал мутный взгляд на раба. Время текло расплавленным стеклом, медленно тянулось полупрозрачными нитями. Снаружи, наверняка, уже начал заниматься рассвет, когда какой-то шорох разбудил Ир-Эри. Мальчишка не понял, как отключился. Пальцы нащупали что-то влажное; в полутьме удалось разобрать, что это промокшая насквозь рубаха господина. Благородный шерхез, будто маленький ребёнок, сладко посапывал, подложив ладони под голову. Длинные волосы его спутались, и если уж дело дошло до сравнений, то Ко-Сурр сейчас скорее напоминал встрёпанного воробья, а не сокола. Во сне он выглядел совсем юным. Красивые черты сгладились, тёплый свет лампы матово отражался от гладкой кожи, словно от дорогой парчи. И тут на скулы и щёки шерхеза легла тень.

Реакция подростка оказалась быстрее, чем он сам от себя ожидал. Нетренированное тело заныло от резкого движения, но чужая память придала его руке нужную ловкость и ускорение. Тень отшатнулась, следуя за нападавшим:

- А-ащ! – прошипел знакомый голос.

- Господин Ро-Верр? – не веря своим глазам, но и не опуская зажатого в кулаке метательного ножа, зачем-то спросил раб. – Что вы здесь делаете?

- Я имею дозволения входить сюда, когда пожелаю. – Старик болезненно втянул свозь зубы воздух. Чуть ниже локтя его халат был распорот.

- Простите, я не хотел.

Ир-Эри хотел кинуться на колени, но следующая фраза заставила его передумать:

- Так даже лучше. Я пытался защитить господина, но было поздно, так ведь? Бесстыдный вор опустился до убийства, а потом сбежал. Вполне правдоподобно звучит, не правда ли? А теперь отойди, если хочешь остаться цел.

Только сейчас Ир-Эри заметил в руках главного помощника точно такой же нож, какой держал сам. Старик попытался бесцеремонно оттолкнуть мальчишку со своего пути, но тот клещом вцепился в пояс Ро-Верра, не давая тому и шагу ступить ближе к тахте. Будь сейчас раб в своём прежнем теле, ему не составило бы труда остановить главного помощника, но разум сильного воина находился в тщедушном тельце подростка. Хватило одного хорошего пинка, чтобы Ир-Эри отлетел подальше, больно ударившись об очередной шкаф. А старик Касис уже вновь занёс нож над спящим шерхезом, метя тому в шею.

- Нет, нет! – Наполовину ползком, наполовину подскакивая, мальчишка ринулся наперерез. У него не было чёткого представления, что делать, но обычно дремлющее воображение вдруг нарисовало ему истекающего кровью Ко-Сурра, и от этого зрелища всё внутри Ир-Эри перевернулось. – Не трогай его! Убей меня! Убей меня, но не причиняй боли Исифу!

- Как ты смеешь называть его по имени? – не возмутился, скорее, удивился старик. – Прочь, если не хочешь стать следующим. Прочь, я сказал!

- Эри? – подал голос шерхез. Он ещё окончательно не пришёл в себя. – Эри?

- Я здесь, - заслонив собой, заверил юношу раб. – Я здесь, я рядом.

- Надо же… - усмехнулся Ро-Верр. – Как трогательно.

И больше он ничего не сказал. Тень ринулась вперёд, лезвие сверкнуло молнией, а потом старик рухнул на колени, зажимая рану на груди. Из горла его донеслось бульканье, по подбородку, окрашивая бороду, потекла чёрная кровь. Он так и умер, с ненавистью глядя на Ир-Эри и поднимающегося за его спиной повелителя. Он так и не дождался, когда толстые двери отворились, и в библиотеку ринулась стража. Раб даже не стал даже сопротивляться, когда один из мужчин заломил ему руки и потащил прочь. Остальные немедленно заслонили собой растерянного Ко-Сурра. Кто-то кричал и ругался, а потом на Ир-Эри обрушился град ударов и он потерял сознание.

В одном из внутренних дворов дворца был сколочен помост. На него поставили три стула. Неподалёку в клетке из деревянных прутьев уже третий день томился Ир-Эри. Раз в день ему приносили миску каши и бутыль с водой, но его всё равно постоянно терзали голод и жажда. Год только повернул на весну, но жара уже стояла просто невыносимая. Забившись в самый угол, где плетение прутьев было чаще, вор, а теперь ещё и убийца благородного господина безучастно взирал на проходящих мимо людей. Сегодня должен был состояться суд и Ир-Эри точно знал, что он кончиться его смертным приговором. На месте шерхеза, он вынес бы такое же решение.

Первыми на помост поднялись трое телохранителей. Теперь охрана ни на шаг не отходила от своего господина. О переписывании книги пришлось забыть. Работа была сорвана, а священное место осквернено. Едва придя в себя, Ко-Сурр потребовал провести его к рабу, но Рестар был непреклонен. Начальнику охраны пришлось даже запереть повелителя в покоях, откуда попеременно раздавались то мольбы, то тяжкие вздохи и даже плач.

- Благородный шерхез, - не выдержав, решился поговорить с юношей Пе-Нерр. – Не стоит так убиваться. Отрите слёзы и действуйте, как подобает главе рода. Завтра тело главного помощника придадут огню, там вы и сможете выразить свою скорбь. Я понимаю… он был вам как отец, это жестокая потеря…

- Эри, мой Эри, - сквозь всхлипывания донеслось до телохранителя.

- Что?

- Он защищал меня. Если бы не Эри, это я, а не старик, сейчас лежал бы в посмертном зале, накрытый траурными покрывалами. Меня бы оплакивали, а не предателя Касиса. Прошу тебя, отведи меня к нему, отведи к мальчику. Я должен увидеть его, должен убедиться, что с ним всё в порядке.

- Погодите, - забыв о правилах этикета, Рестар опустился рядом с господином на пуфик. – О чём вы говорите?

- Мне было плохо, и я попросил Эри лечь со мной… Не важно, - запинаясь, зачастил в ответ шерхех. – Когда я проснулся, Касис навис надо мной, в его руках я отчётливо видел клинок. Он уже намеревался перерезать мне горло, но Эри заслонил меня собой.

- Вы что-то путаете. Жар затуманил вам голову, - заворчал Пе-Нерр.

- Нет! Говорю тебе, я видел. Я слышал! «Убей меня, только не трогай его!» - так кричал Эри. Этот вопль до сих пор звучит в моих ушах.

- Не может быть, - решительно вставая, отрезал телохранитель. – Повелитель, отступитесь от своих слов! Разве благородный господин Касис мог опуститься до такого? Вы, верно, желаете выгородить этого подлого убийцу, хотя я никак не могу понять – зачем? Его сказки и сладкие речи настолько прекрасны? У этого раба, видимо, язык хитрого лиса. Или его глаза? Каким гнусным волшебством он владеет, что вы готовы измарать ради него имя уважаемого помощника Ро-Верра? Делайте, что хотите, но покуда к вам не вернётся здравый рассудок, я вас отсюда не выпущу.

Не глядя больше на шерхеза, Рестар вышел из покоев и приказал ни при каких обстоятельствах не отворять дверей, запретив остальным слугам даже приближаться к господской спальне. Он сам кормил юношу и помогал ему совершать ежеутренний и ежевечерний туалет, а ночью, свернувшись калачиков в ногах Ко-Сурра, подобно псу нёс свою службу. За три дня, несмотря на все старания старшего телохранителя, благородный шерхез совсем себя запустил. Большую часть дня он то смотрел в окно, то дремал в кровати. Ко-Сурр почти не прикасался к еде, и молча позволял себя обмывать. Неловкий Пе-Нерр не решался лишний раз касаться господина, и лицо того заросло неровной щетиной. На проводы главного помощника благородный шерхез явился в традиционной шляпе с длинной вуалью, и никто не заметил произошедших в нём перемен. И только одно обстоятельство показалось придворным странным: хозяин отказался брать в руки факел, и хворост под телом главного помощника пришлось поджигать Рестару.

«Он слишком тоскует по господину Касису», - решили присутствующие на скорбной церемонии.

- Я не хочу так просто отпускать его Эхо. Он хотел меня убить, и даже быть закопанным права не имеет. А его препровождают с такими почестями, - отодвигая от себя протянутый факел, огрызнулся шерхез.

- Сегодня состоится суд, - на шестое утро напомнил Пе-Нерр.

- Как он, Рестар? - Этот вопрос юноша задавал неоднократно, но, как всегда, не получил на него ответа.

К двум часам жара достигла своего пика, и тогда во дворе начали собираться зеваки. Кажется, все в городе прознали о случившемся в доме Илифа Ко-Сурра. Многим нравился красивый и добрый господин, и многие слышали о том, что он спас «какого-то оборванца». Ворота не закрывались с самого утра, и толпа непрерывным ручейком текла внутрь со всех улиц.

Со всех сторон слышалось: «Как жаль! Господин Ро-Верр не заслужил такой кончины! Это неблагодарное отродье хуже змеи. И зачем только благородный шерхез его взял?» Некоторые, понизив голос, шептались: «Этого следовало ожидать. Последний из Ко-Сурров слишком мягок. Такая доброта хуже любого преступления, - и добавляли не без ехидства: - Но ничего, сегодня ему придётся снести мальчишке голову!»

Не оцепи охрана клетку с воришкой, его бы просто растерзали. Разгневанные люди кричали в его адрес проклятия, кто-то додумался кинуть камень, но был быстро схвачен и уведён прочь. Больше на подобные выходки никто не осмелился, а уж когда вслед за охраной на помост взошёл благородный шерхез, волнение стало стихать. Горожане, как один, бросились на колени, благодаря Птицу, что могут лицезреть одного из самых замечательных сынов Ирийского царства в добром здравии. А тот не отрывал взгляда от клетки, точнее, от скукожившегося внутри мальчишки.

- Господин, вы должны произнести речь, - с нажимом произнёс старший телохранитель, стоящий ровно за спиной Ко-Сурра.

- Да… да, - собрался тот. – Слушайте же все! Пять дней и шесть ночей минуло с тех пор, как был убит благородный господин Касис из рода Ро-Верров. Его вероломно зарезал в священном месте раб, не заслуживший даже иметь собственного имени. Я… я принял его в своём доме и окружил небывалой милостью, не зная, какой чёрной неблагодарностью она вернётся.

Ир-Эри даже не поднял головы. Словно статуя, он продолжал сидеть, скрестив ноги, и ни разу не взглянул на шерхеза. Сердце юноши пронзила жуткая боль, с которой он едва смог совладать.

«Благородный шерхез похож на сокола, не на щегла, и он волен лететь, куда ему угодно… Мир меняется гораздо быстрее, чем вы думаете, господин. Но доброта живёт гораздо дольше, чем любой из подвигов», - вспомнил Ко-Сурр, сказанные рабом слова. Он не мог оставить без наказания убийство главного помощника, ведь какое бы преступление тот не собирался совершить, любая смерть по закону должна быть оплачена. Такого древнее правило, заложенное в самой основе их страны и неукоснительно соблюдаемое на протяжении тысяч лет. Сглотнув, шерхез продолжил:

- Один из нерушимых законов гласит: всякий раб, убивший гражданина или господина, будет предан смерти, вне зависимости от мотивов убийства. За свою недолгую службу Ир-Эри проявил себя как надёжный слуга… А потому смерть его будет быстра и легка, - глядя перед собой на толпу, но не видя никого, объявил он.

Собравшиеся тут же наперебой заголосили:

- Требуем наказания! Четвертовать! Сжечь заживо!

- Тихо! – рявкнул Пе-Нерр неожиданно пронзительным высоким голосом, но его вопль не возымел успеха. Люди продолжали требовать самой жесточайшей расправы над убийцей. Многие среди них недолюбливали главного помощника Ро-Верра, но стоило тому почить, как они неожиданно воспылали к покойному небывалой приязнью. Женщины заливались слезами, мужчины, плюя и грозя кулаками в сторону клетки, в гневе выдирали из бород волосы в знак великой грусти. – Тихо!

- Бесполезно, Рестар, - прошептал шерхез. – Они не успокоятся.

- Надо как можно быстрее казнить мальчишку, не то они сами разорвут его на части, - покачал головой ещё один телохранитель по имени Толвен. Он стоял у дверей библиотеки в ночь, когда всё случилось, и одним из первых ворвался внутрь. – Повелитель, простите, что не смогли защитить вас.

- У меня была защита, - промолвил Ко-Сурр, опустив голову.

Беснующаяся толпа не собиралась успокаиваться, приняв этот жест за согласие, и взревев заново. Теперь уже повторяя на все лады: «Да звучит Эхо благородного шерхеза вечно! Мальчишка поплатиться за своё злодеяние! Так ему, вору, и надо! Пусть его дух заберут демоны!»

- У меня была защита, - повторил юноша. – Но меня хотят лишить даже её…Будь прокляты эти законы! Будь проклят я и моя никчёмность!

- Что вы, повелитель! – в ужасе попытался остановить его Толвен.

А тем временем главный охранник прошмыгнул между стульями и, загородив своей спиной шерхеза, заговорил тихо, но уверенно, заставляя толпу невольно прислушаться.

- Древний закон также гласит, что если гражданин лишит жизни господина, ему воздаться за преступление согласно тяжести преступления. Никто не имеет права пересекать порог священного места: так повелел первый из Ко-Сурров. Но главный помощник забыл о наказе, и тайно, ночью проник в библиотеку с одной ему понятной целью. Я хотел вывести благородного господина Ро-Верра, но он оказал жесточайшее сопротивление, наградив меня этим, - старший телохранитель принялся споро развязывать кожаный наруч, а расправившись с ним, закатал рукав ипродемонстрировал всем свою забинтованную от локтя до запястья руку. Толпа охнула и подалась вперёд. Бинт был пропитан уже засохшей кровью. – Это я лишил жизни благородного господина Касиса Ро-Верра.

- Рестар?! – округлил глаза шерхез. – Рестар, почему?

Конечно, он имел в виду: «Почему ты наводишь на себя такую напраслину?», - но собравшиеся поняли вопрос по-своему, заголосив:

- За что? Зачем? Признайся! Покайся!

- Это вышло случайно, - оборвал их восклицания старший телохранитель. – Я искренне сожалею о своём поступке, но более – о том, что трусливо скрывал свою вину, возложив её на ни в чём не повинного раба. За это я готов отдать свою правую руку и быть изгнанным из этого города.

С этими словами Пе-Нерр опустился на колени и принялся бить поклоны сначала толпе, потом растерянному повелителю. В отличие от старика Касиса, его уважали искренне, а потому, словно забыв, как недавно требовали разорвать на части убийцу Ро-Верра, горожане с той же яростью запричитали:

- Пощады, пощады старшему телохранителю! Проявите милость, благородный шерхез!

- Ты с ума сошёл? – одними губами произнёс Ко-Сурр, когда его охранник, наконец, поднялся на ноги. – Что ты задумал?

- Просто доверьтесь мне, хоть раз, возлюбленный господин, - улыбнулся тот. – Это я убил Касиса. И пусть я всего лишь выполнял свой долг, об этом никто не должен знать. Я уже назначил себе наказание, вам же осталось привести его в исполнение. Будьте же мужественны и не сомневайтесь.

- Рестар… - с горечью и благодарностью прошептал шерхез, и громче приказал: – Заковать его! Поместить в клетку!

Двое охранников с неохотой свели начальника с помоста. Они не стали обвязывать его руки верёвкой и даже обезоруживать. В том не было необходимости. Пе-Нерр без понуканий вошёл в низкую клетку, заняв место рядом с рабом.

- Не стоит благодарности, - предупредив дальнейшие разговоры, сразу же предостерёг Ир-Эри телохранитель.

- Я и не собирался. Вы поступили очень глупо. Только дураки берут на себя чужую вину, - неожиданно отозвалось из угла.

- Значит, я дурак, - пожал плечами Пе-Нерр. И больше не произнёс ни слова.

Он пришёл только через три дня. В небольшой комнатке стоял густой аромат жасмина не способный перебить едкий запах лекарств. Пе-Нерр полулежал в кровати, не отрывая взгляда от окна, забранного частой узорчатой решёткой. День клонился к вечеру, и в комнату заглядывал Глаз Птицы, расцвечивая бледные стены в золотисто-розоватые цвета. Рестар даже не повернул головы на скрип двери и лёгкие шаги по деревянному полу. Лишь уголком рта дёрнул, то ли приветствуя, то ли досадуя на своего гостя.

- Всё же решил поблагодарить? – не дожидаясь, пока тот утроиться на придвинутую к кровати скамейку, иронично поинтересовался Пе-Нерр.

- Нет, - ответил Ир-Эри. – Тем более, что это вы сделали не ради меня. Я только не могу понять: ради кого тогда?

- Тебе не всё равно? – соизволил посмотреть в сторону подростка больной.

- От этого зависит моё дальнейшее поведение, - на полном серьёзе отвечал тот. – Я хотел сбежать, как только кончится эта канитель. Но передумал. Мне стало интересно: что может заставить такого умного человека поступить подобным образом? Хотя, кое-какие соображения на этот счёт у меня имеются.

Пе-Нерр попытался сменить позу, потревожив правую руку. Точнее то, что от неё осталось. Благородный шерхез не смог прогнать своего верного телохранителя, оставив того на почётной должности смотрителя за внутренним распорядком. И этот приговор был в какой-то степени страшнее для Рестара, чем миг, когда острое лезвие собственного меча отсекло ему кисть.

Мальчишка тут же поспешил на помощь, расправив под спиной своего спасителя подушки, но вместо благодарности получил полный желчи взгляд.

- Не смей.

- Извините, - искреннее смутился Ир-Эри. – Вы так его любите?

- Его мать, - поправил Рестар. – У нас с тобой похожая судьба. Когда-то я тоже побирался и воровал, как и ты. А потом попытался стащить дорогую подвеску с пояса молодой госпожи. Это была мать благородного шерхеза.

Пе-Нерр замолчал и вновь повернулся к окну. Но его слов было достаточно, чтобы составить всю картину.

- Он настолько на неё похож? – только и задал последний вопрос воришка.

- Безумно, - вздохнул мужчина. - Но дело не во внешнем сходстве. От матери повелителю достался мягкий нрав и доброта, любознательность и рассудительность. Всё, за что я… За что её все так любили. Я знаю, почему ты убил главного помощника. Он был доблестным воином, но мрак зависти застил ему глаза. Не знаю, как тебе удалось одним ударом сразить старика… Видно, сами боги направляли твою руку, не иначе. Ты сказал, что я дурак. Что только они берут на себя чужую вину. Но я не брал никакой вины. Это, - приподнял свою покалеченную конечность Пе-Нерр, - плата за то, что именно ты – не я, защитил господина. За то, что проглядел рядом с ним опасность. Я должен был быть в сто раз внимательнее, в тысячу раз осмотрительнее и в десять тысяч раз быстрее.

- Я не уйду, - неожиданно перебил больного Ир-Эри.

- Что?

- Мне не нравится здесь, но я не сбегу от этой жизни, как сбегал прежде. Поправляйтесь, благородный гражданин Пе-Нерр. Поправляйтесь и научите меня также предано любить, как любите вы сами. Я же могу обещать только одно: никто больше не тронет Исифа.

- Ты так просто произносишь его имя... Как можно?

- Это всего лишь имя, - отмахнулся мальчишка. - Уверен, вы сами множество раз так же произносили про себя имя своей госпожи.

- Ни разу, - опроверг его предположение Рестар.

- Так сделайте это сейчас, вы имеете на это полное право.

- И… ил… Илина, - дрожащим голосом выдавил Пе-Нерр.

Птичий Глаз спустился ниже, и луч его, словно мягкая рука, коснулся его седеющих волос. Ир-Эри улыбнулся, почувствовав, что его бесконечный долг стал чуточку меньше.

Глава 7

Стоя перед зеркалом, Эритель следил за тем, как мальчишка поправляет каждую складочку его кафтана. Зеркало было немного мутным, но зато размером превосходило рост человеческий. Таких в Сартии не водилось. Княжичу приходилось довольствоваться полотном полтора локтя высотой и шириной чуть меньше локтя. Служка помог господину помыться в огромной бадье, и пока тот нежился в остывающей воде – разложить его поклажу по сундукам. Он не говорил по-сартийски, да и в общем, оказался немногословен. Оно и к лучшему: Эрителя не слишком тянуло на задушевные беседы с прислугой. Да и сам облик мальчишки неприятно поражал княжича своей с ним схожестью. Такие же светлые кудряшки, тонкие черты лица, длинные ноги и изящные руки, покрытые мозолями и трещинками. Только глаза служка имел не зелёные, а голубые, но в остальном мог бы спокойно сойти за княжеского родственника.

«Кем бы я был, не забери меня отец? - закрутилась юлою мысль в голове Эрителя. – Тёр бы спины благородным господам во дворце? Ловил рыбу на берегу? Или добывал руду в горах? В мою кожу втёрлась бы угольная пыль или морская соль выела бы незаживающие ранки?»

Подобные думы преследовали младшего Родимовича с того момента, как он вступил на борт «Алекто». С неба, как и в день их прибытия на острова, падали крупные хлопья снега. Собравшиеся на пристани люди с восхищением и надеждой смотрели на воинов, один за другим строящихся за спиной их командира. Тонкая фигура Эрителя потерялась на их фоне, хотя он стоял буквально в двух шагах позади брата. А стоило Османту заговорить, как никому уже не стало дела до остальных моряков. Все лица обратились в одну сторону, как шляпки подсолнуха обращаются к солнцу.

- Беда прилетела на чёрных крыльях и забрала у нас четверых. Наш возлюбленный правитель, великий князь Мирдар, рискуя жизнью, изгнал тварь с земли Сартийской! Но зло не ждёт. Сейчас оно затаилось далеко – за морем, набирая силы для нового нападения. Народ мой, мои соотечественники, обращаюсь к вам в столь тяжкие минуты не за жалостью, но за поддержкой. Эти славные сыновья княжества готовы отправиться в путь и разорвать голыми руками чудовище, посягнувшее на самое святое – на покой и благоденствие их друзей, родных, родителей и детей! И я поведу их туда, к горизонту и за горизонт, чтобы они сполна могли отомстить за наш страх и унижение. За боль тех, кто потерял близких, и за брата моего!

Эритель не без удивления смотрел на Османта. Никогда прежде не выглядел тот столь величественным и грозным. Старший княжич редко присутствовал на боярских советах, а если ему давали слово - говорил мало, и то, заикаясь. Но здесь, на пристани, рядом со своими товарищами-дружинниками, он казался совершенно иным человеком. И как никогда Османт соответствовал титулу наследника, титулу будущего отца всей Сартии. Широкий разворот плеч, гордо вздёрнутый подбородок – хоть сейчас с него коронационный портрет пиши.

Да только иначе судьба распорядилась: останется старший княжич лишь главой столичного воинства. Сколько раз просил он, чтобы подарила Илана государю сына, чтобы избавила его от бремени второго лица в княжестве. Но вот произошло долгожданное чудо, а Османт снова не рад. Всю ночь предыдущую маялся он у себя в покоях, ходил из угла в угол, шумел, так что Эритель не выдержал, постучался к брату:

- Заходи, - в своей манере, будто вслед за словами человеческими мог рык звериный вырваться, процедил тот разрешение.

- Ты знаешь, сколько времени? – плюхаясь на расстеленную постель, спросил Эритель. – Завтра нам отплывать, надо как следует выспаться.

- Тогда чего сам не спишь? – справедливо поинтересовался Османт.

- Да как тут заснёшь, когда за стеной так громко топают? Я уж и голову под подушку сунул, а мне снизу молотом твои шаги отдают. Бесы эту тварь побери! Из-за неё приходится такие лишения терпеть.

- Ты только об этом думать можешь?! А то, что наш брат калекой может на всю жизнь остаться, тебя не волнует? – остановившись, с презрением выплюнул старший княжич. – Для тебя все шутки?

- Знаешь же, что нет! – опешил Эритель.

Уж кто-кто, а средний Родимович всегда понимал, когда приёмыш хочет его развеселить и утешить, а когда говорит со всей серьёзностью. Но теперь он будто ослеп и оглох, продолжая свою гневную отповедь:

- Мы ведь не по озерцу на лодочке кататься будем. На кой тебе понадобилось со мной увязываться? Обо мне не думаешь, так хоть о Мирдаре подумай: ему помощь понадобится. В ремонте пособишь, приглядишь, чтобы все по уму сделали, нигде вместо строевого леса старых досок не подсунули. Илана, хоть баба умная, а всё же – баба, сама со всем не справится. А ещё этот… ведун. - На последнем слове Османт перекривился как от недозревшей сливы. – Крутится вокруг государя, все время с ним запирается. Кто знает, что на уме у такого-то подлеца?

- Значит, по-твоему, раз меня батюшка пригрел, я теперь вам с Мирдаром пятки целовать из благодарности должен? – неожиданно для самого себя тихо, но отчётливо, вставил между очередным выдохом и вдохом Османта приёмыш.

- О чём ты?

- Подумай обо мне, подумай о государе, - передразнил брата Эритель. – А о себе я думать не должен, так? Если на то пошло, не просил я вовсе с тобой плыть. Знаю, что предстоит нам не плавание на лодке посреди лужи. Знаю, что можем мы оба с тобой из этого похода не вернуться. Да только сил моих нет сидеть тут, не зная, кто я, кем мог быть… Не зная, чего лишился и что приобрёл. Моя благодарность батюшке и тебе с Мирдаром останется безграничной в любом случае, только… я должен хотя бы знать, за что благодарить.

- Значит, не оставил ты своих глупостей, - мрачно промямлил Османт.

- Ты… ты…

«Ничего не понимаешь», - хотел продолжить Эритель, но это и так было очевидно. Обида ледяной водой плеснулась между рёбер, пробралась выше, сковала язык юноши, и он не нашёл лучшего выхода, чем выбежать из горницы брата. И вот, стоя позади него на пристани, младший княжич думал только об одном: они никогда больше не будут теми подростками, что дурачились в саду и грызли одно на двоих украденное перед дневной трапезой яблоко.

«Никогда» - очень страшное слово. Как приговор или выстрел прямо меж глаз, наповал. Их пути переплелись, но слиться в единую дорогу так и не смогли. И дело не в том, что в жилах княжичей текла разная кровь, что они сами по себе были различны. Но каждый изначально нёс свою ношу, что с годами становилась только тяжелее. Османт был прикован к трону Сартии золотой цепью, Эрителя же словно на цепи тянуло обратно, вдаль от земли, где он провёл без малого шестнадцать лет. И глядя на горделиво стоящего брата, слушая его речь – мощную, не сбивающуюся ни на едином слове, такую же пронзительную, как ветер, дующий в эти минуты с пристани на берег и приносивший толпе каждый звук низкого голоса, приёмыш понял – им вдвоём не суждено снова причалить к этой пристани. Кто-то навсегда останется в Беренийских горах: либо Османт недвижимый, застывший, бездыханный, либо он сам, наконец-то обрётший свой настоящий дом и своё предназначение.

Едва старший княжич закончил говорить, как на пригорке показалась процессии. Краснокафтанники с выставленными копьями окружили нескольких носильщиков, что, согнувшись, тащили высокое кресло. Толпа заволновалась, расступилась, снимая шапки. Бледный, сильно похудевший за время болезни Мирдар жестом приказал опустить его на влажные доски причала. Один из носильщиков хотел подставить под его изуродованную ногу скамеечку, но князь нетерпеливо отослал его:

- Не трудись!

- Государь, - поклонился Османт, давая пример дружине, - Зачем ты явился? Поберёг бы себя, в такую-то непогоду…

- Благодарю тебя, брат, за заботу, - со скрытой насмешкой прервал кудахтанье старшего княжича Мирдар. – Да только зря ты обо мне так печёшься. Как видишь, не настолько я немощен, чтобы сиднем в тереме сидеть.

В доказательство опёрся князь руками о подлокотники кресла, подтянулся и встал во весь свой рост. Только стоящие совсем рядом братья смогли уловить страдальческую перемену в его лице да расширившиеся на миг зрачки. Стараясь не тревожить заживающую ногу, князь большую часть веса перенёс на здоровую, отчего его плечи казались теперь чуть перекошенными. Но спина осталась ровной, а взгляд, которым Мирдар окинул горожан – таким же уверенным и полным достоинства. Зато Османт сжался, как-то весь вдруг поник. И Эритель невольно почувствовал к последнему жалость. Как бы начальник дружинников не хорохорился, как бы не оттачивал своё умение драться в бою и на плацу, но против Мирдара ему было не выстоять. Не выстоять против любви к брату, против уважения к правителю, против боязни пойти против единственного кровного родича. Османт мог сколько угодно роптать на несправедливые решения государя, но поднять руку на того, кто ему сопли в детстве подтирал и за ручку водил, был не способен. И это бесило старшего княжича ещё больше: собственное бессилие перед непогрешимым образом великого князя и перед вечным желанием к нему приблизиться.

- Дайте мне меч, - потребовал Мирдар.

Один из гвардейцев отцепил ножны от пояса и протянул князю оружие. Звякнула сталь, тускло сверкнула в рассеянном свете спрятавшегося за облака Птичьего Глаза. Эритель много раз видел этот меч, знал, что за рисунок вытравлен на нём: переплетение перьев и вязь знаков, что смог прочесть только один человек во всей Сартии. Меч достался Родиму от дяди, а тот, по слухам, раздобыл оружие в бою с вождём западных кочевников. Меч, правда, вовсе не похож был на их боевые секиры или серпы, которыми конные, как пшеницу, срубали головы пешим врагам. И хоть выглядело оружие древним, но украшения на его гарде и всё тот же рисунок на лезвии были выполнены слишком искусно для изделия дикарей, живущих в домах из звериных шкур.

- Стремящийся в вечность, помнящий о вчерашнем, ищущий славу, - произнёс про себя Эритель.

Он не знал, что значили эти слова. Точнее, какой смысл в них вкладывал тот, кто выковал этот клинок. Но сейчас они будто о среднем княжиче прозвучали. Мирдар попросил брата встать на колени и с силой ударил того плашмя мечом по плечу. Османт выдержал – не покачнулся, не проронил ни вскрика. Перья и руны позеленевшей медью отразились в глазах Эрителя, и время приостановило свой бег, разливаясь в воздухе сжимающей горло кислотой. Есть такие минуты, часы, дни, которые сразу же остаются в памяти. И приёмыш знал, что до конца жизни своей он будет помнить и эту толпу, и шелест нетерпеливых парусов, и Османта, кричащего:

- Я вернусь и притащу тебе голову чудища!

Вот оно – стремление. Запечатлеть свой подвиг в хрониках. Вернуться победителем, героем, спасшим свой народ. Что тогда ты скажешь, Мирдар? Что возразишь, если воевода твой за это спасение попросит награду?

Вот она – память. Каждая ссора, каждое оскорбление. Я не стану о них напоминать, но своими делами докажу, как ты ошибался.

Вот она – слава. И Сартия пойдёт за мной. И моя дружина станет моими крыльями и моими зубами, и когтями, которыми, если надо, я выгрызу право на собственный выбор.

Эритель поднял глаза, отыскивая среди одинаковых, полных ликования и гордости лиц, одно единственное лицо. Тёмные глаза, беспокойная морщинка между густыми бровями. Они будут ждать победителей. Она же примет его любым. Они будут пить за здоровье Родимовичей, она – выплачет за них целую кружку слёз.

Юлана. Третья хранительница тайны. Единственная связующая ниточка, что останется у приёмыша с этим берегом. Единственная, ради кого он захочет вернуться. Но как бы Эритель не пытался разглядеть подругу, так и не нашёл. Это не слишком его беспокоило. Он твёрдо знал, что купеческая дочка обязательно явится проводить их. И что Османт, вставший, наконец, с колен, также до последнего будет выискивать девушку глазами, пока ладьи не отойдут на такое расстояние, откуда уже и самых храмовых куполов будет не рассмотреть.

- Готово, - отходя за спину княжичу, объявил служка.

- Хорошо, можешь идти, - едва вспомнив подходящую фразу на беренийском, ответил задумавшийся Эритель.

Мутная поверхность отразила всклокоченного юношу, одетого в совершенно неподходящую одежду. Слишком нарядную, яркую, словно стащенную впопыхах. Так оно, честно сказать, и было. В последний момент Эритель сообразил, что им предстоит не только тварь выискивать по пещерам да норам, но ещё и перед горным королём статус родного княжества защищать. Челядь вся была занята сборами, и пришлось приёмышу самому платье себе для приёмов отыскивать. Так он и не нашёл ничего лучше, чем белоснежный полукафтан с золотой вышивкой да порты темно-зелёного цвета с кистями на поясе. И хоть служка постарался их выгладить, а несколько складок осталось. На одно надеялся младший княжич: что никто его зад рассматривать не сподобится.

«Может, плащом прикрыть?» - прикинул он, но тут же отмёл эту идею.

Удивительно, но обогревался дворец на совесть, так что Эритель уже сейчас чувствовал, как начинает потеть во всей своей парче и шелках. Терем прогревали с помощью множества очагов, расположенных во всех жилых комнатах, но зимой частенько приходилось поддевать шерстяное исподнее и несколько рубах, чтобы не заледенеть. Мирдар, хоть и был мужчиной крепким, несколько раз застужался, часами сидя в зале приёмов, где огня вовсе не зажигали, а уж младший княжич так по несколько недель ежегодно хрипел и мучился от кашля. Потому для него вдвойне интересно стало, как же такая громадина, да ещё из камня выстроенная, обогревается? Ёнвилль бросила мельком, что во дворце некая система труб в стенах имеется, да огромный котёл, горячую воду в них нагнетающий. Но подробностей конструкции и она не знала.

Но более этого Эрителя занимал другой вопрос. Прежде чем отпустить их с миром, государь привлёк к себе Османта, обнял его и что-то на ухо прошептал. Но как бы не старался приёмыш того шёпота расслышать, ничего не понял. Но когда старший княжич объятия те разомкнул, на губах его играла опасная улыбка, от которой Эрителю сделалось жутко.

- Что же ты услышал, брат? – прошептал юноша под нос.

- Господин? – думая, что гость чем-то недоволен, подскочил к нему служка.

И снова бросилось в глаза необыкновенное их сходство, от чего сартиец вдруг почувствовал ничем не обоснованную ненависть ко всем островитянам. Ненависть за их слишком светлые волосы, их белую кожу и тонкие кости. Отвернулся Эритель от зеркала, хотя более всего ему хотелось треснуть по этой мутной, искажающей все глади.

- Веди меня, - приказал.

Но не успел выйти из опочивальни, как в дверь постучали.

Глава 8

Они добрались до замка лишь к вечеру. В привычке ли было дело, либо в том, что погода значительно улучшилась, но трястись в седле Эрителю стало не так мучительно. Ёнвиль развлекала их, как могла, своими рассказами о местах, которые они проезжали, и разными полуправдивыми историями. Едущий позади королевны господин Канселль периодически не удерживался от довольной улыбки: видно, её прекрасный выговор в значительной степени являлся заслугой толмача.

Равнина сменилась предгорьем, а истории становились всё мрачнее. Особенно младшему княжичу запомнилась одна из них: о первом музыканте. Ёнвилль умело пользовалась своим языком и своим обаянием, так что даже фыркающие на первых порах спутники княжичей заворожённо подъехали ближе, чтобы лучше слышать, о чём это «девчонка стрекочет».

Лишь Османта ехал, устремив взгляд вперёд и только делая вид, будто увлечён древними легендами. Эритель частенько видел у брата такое выражения лица – преувеличенно сосредоточенное, но при этом отстранённое. Во время еженедельного «стояния за троном», то есть приёма князем жалобщиков и просителей (с благодарностями почему-то никто не спешил приходить, хотя, когда Мирдар появлялся на улицах, каждый готов был пасть ниц и кричать: «Хвала нашему государю! Да благословит его Великая Птица!») средний Родимович даже умудрялся к месту кивать, хотя глаза его делались совершенно стеклянными. Эритель хотел спросить, о чём брат так задумался, но передумал. Ну его! Чего бы ни касались мысли старшего княжича, оно располагалось далеко за морем.

Горы. О да! О них надобно пояснить подробнее. Через территорию Сартии тоже проходила часть длинной горной гряды, но те горки, что имелись в родном краю гостей, ни в какое сравнение не шли со скалами, на которые им предстояло взобраться. Вершины их были остры, будто настоящие наконечники копий. Годы и века, дожди и ветры, сходящие вниз реки и потоки грязи сделали их бока изрезанными, почти ажурными. В свете солнца они переливались и горели золотом ещё не облетевших лесов и глазурью снега. Никогда Эритель не видел настолько завораживающего зрелища, с которым мог поспорить только морской простор.

Но и вид простирающейся во все стороны, сколько хватало взгляда, водной глади блёкнул на фоне висящего на самом обрыве замка. Так устраивают гнёзда ласточки, чтобы в любой момент впорхнуть ввысь. Но разве у Ёнвилль есть крылья? С большого расстояния дворец казался невесомым, будто выплавленным из цветного стекла и укреплённым лишь тонкой сетью металлических балкончиков и лестниц. Но чем ближе гости подъезжали к обители горного короля, чувство невесомости строения уступало ощущению мощи и капитальности. С одной стороны дворец почти упирался в край плато, с трёх других его охраняла сама гора. Только узкая тропа, ступенями поднимавшаяся к ограде, могла служить для прохода пеших и телег.

Ни одна армия, если во главе неё стоял хоть сколько-нибудь соображающий командир, не рискнула бы брать дворец штурмом. Ни один враг не отважился бы атаковать эти стены, с вышины которых открывался круговой обзор. И ни одному ненормальному не пришло бы в голову в одиночку проникнуть внутрь. Он бы сразу потерялся во всех этих коридорчиках, переходах и обманных проходах, ведущих в тупики.

- Держитесь за мной, - строго потребовала Ёнвилль, - иначе рискуете остаться тут навсегда.

- Она это серьёзно? – толкнул командира Трид.

- На шутку не очень-то похоже, - без энтузиазма откликнулся Османт. Он, наконец, заинтересовался происходящим вокруг, завертел головой, осматриваясь, пока конюхи принимали разгорячённых и утомлённых коней. – Так или иначе, далеко от дочки королевской не отходи. Если они что дурное задумали, по своим вряд ли стрелять станут.

Трид согласно закивал. Привыкший только на свои силы рассчитывать, да везде ухо востро держать, он, как никто, ценил навыки старшего княжича и разделял его нелюбовь ко всему новому. Рука сама потянулась к запрятанному за поясом ножу. Ещё когда он шкуры выделывал, нож этот служил будущему дружиннику верой и правдой. Куда бы ни отправлялся Трид, всегда с собой его брал, а прежде – натачивал до такой остроты, что им на лету бабочке крылья можно было отсечь.

Они въехали на широкий, мощённый камнем двор. Над ним мостом зависла открытая галерея, соединяющая два крыла дворца. Справа возвышалась небольшая башенка – не то смотровая, не то выстроенная для каких-то иных целей. Слева темнело приземистое деревянное сооружение. Судя по радостно визжащим у его ворот свиньям – хлев. Хрюшки не обратили на всадников никакого внимания, продолжая своё свинское дело, зато гуляющий рядом в загоне петух недовольно закукарекал, призывая своих подруг-куриц поглядеть на наглых людишек, осмелившихся потревожить его покой.

В углу двора раскинулись несколько клумб в вазонах, но поздние цветы выглядели уныло и не скрашивали общей монотонной картины. Привыкший к просторному саду, к тёплым тонам лакированных досок, запаху перепрелой травы и земли по осени, Эритель с грустью взирал на это царство серости и угрюмости. Единственным ярким пятном во всем облике горного дворца служили витражи, но и они без должного освещения не играли так, как положено.

- Я думал, всё железо прилипло к Йовилль, - сыронизировал Османт, когда они нырнули в дверь и очутились в каменном мешке. Вверх вела узкая витая лестница, и высокому княжичу пришлось пригнуться, чтобы ненароком не врезаться в предваряющую её арку. – А тут вона какие красивые светильники.

- Ну, за шестьсот лет замок не особенно изменился. К тому же, это всего лишь сказка, - идущая впереди королевна даже не обернулась к гостю.

- Значит, вы не больно-то верите в легенды об этой твари? – стараясь не отставать от проводницы, продолжил осыпать ту вопросами сартиец. – Тогда расскажите мне то, во что верите. Нам не нужны байки пустые, а верный способ уничтожить чудище.

- Я рассказываю то, что знаю. – Лестница, наконец, закончилась, и они взошли на ту самую, висящую над двором, галерею. – Повторяю: нет никакого средства. Моим предкам только чудом удавалось сдержать йовилль. Не требуйте от меня большего, чем я могу вам дать.

- Простите моего брата, - вмешался в разражающийся спор Эритель. – Он не со зла так говорит. Просто… мы все, наверное, устали.

- Понимаю, - поджала губы Ёнвилль. – Сейчас вас проведут в ваши покои, а вечером мой отец ожидает всех за общим столом. Позвольте же с пожеланием хорошего вечера, откланяться.

- Ну, и зачем? – напустился младший княжич на Османта, когда королевна скрылась из вида.

- Что «зачем»?

- Зачем ты её обидел?

- Не для того мы сюда приехали, чтобы местные сказочки выслушивать. И, если эта девица ничего не знает, так бы и сказала, - огрызнулся средний Родимович.

- Тебе известно такое слово – «вежливость»? – в свою очередь насупился Эритель. – Ты ведёшь себя не как преемник государя, а как дикарь пещерный. Дайте мне тварь, я её на куски порежу!

Они шагали теперь за слугами. Толмач отстал от них ещё во дворе, а вскоре и неразлучная парочка из Рябого и Красавчика потерялась где-то между очередными залами. Все они были между собой похожи, и отличались только сюжетами гобеленов, повешенных на стены не то для утепления, не то, чтобы спрятать вековую плесень и трещины. Чем дальше, вглубь дворца, вели сартийцев, тем меньше они запоминали. Бесконечные анфилады комнат, узкие, как норы землероек или широкие, как драконьи пещеры проходы, уютные закутки и полупустые помещения, больше напоминающие склады. Первый этаж, второй, другое крыло. Подняться к крыше и вновь спуститься. Казалось, их специально водят по замку кругами, как вдруг слуга остановился перед скромной деревянной дверью и едва разборчиво произнёс:

- Покои его милости княжича Османта. Покои княжича Эрителя за следующей дверью.

- Вот мы и пришли, - выдохнул приёмыш.

- Да, - неожиданно вернулся к прерванному разговору его брат. – Может, я и веду себя, как дикарь, но коли тварь мертва будет – никто мне поперёк слова не скажет. И брат согласится на мой брак с Юланой.

- Чего? – не сразу уловил Эритель.

- Пообещал мне Мирдар, ежели уничтожим мы йовилль…. Ежели я уничтожу йовилль, то исполнится желание моё. И смогу я взять в жены любую, кого захочу.

Слуга распахнул дверь, и Османт, не оборачиваясь, нырнул за неё.

- Так вот что… - задумчиво протянул ему вслед младший княжич.

Одна из загадок разрешилась. Понятно теперь, отчего Османт так рвался поскорее отправиться на поиски твари. Почему с недоверием смотрел на королевну и её спутников. Когда брат Эрителя видел цель, он стремился к её достижению всем своим существом, остальных почитая либо за средство к её достижению, либо за помеху. И приёмышу не особенно хотелось становиться последней.

Комнату ему отвели хоть и одну-единственную, зато богато и со вкусом обставленную. Широкая кровать под балдахином светло-травяного цвета, мебель с изогнутыми ножкам, умывальник, два сундука для вещей: всё для того, чтобы разместить свой скарб и хорошенько отдохнуть. О большем княжич и не просил.

Зимой часть неиспользуемых палат и горниц в тереме опечатывалась и закрывалась до весны. И когда наступало тепло, войти туда без содрогания становилось невозможно: грязь, духота и смрад находили там пристанище вместе со всеми местными пауками. Но гостевые покои дворца выглядели совсем иначе. В воздухе разливался аромат каких-то цветов, все поверхности блестели, а многочисленные светильники делали комнату по-настоящему обжитой. Эритель даже потряс один из гобеленов за незакреплённый уголок, но вместо облака пыли, оттуда вылетел лишь сонный комар, незамедлительно княжичем прибитый.

Нашлось тут место и для множества мелочей, вроде письменного прибора, изукрашенного малахитом, стопки книг, засушенного букетика какого-то неизвестного княжичу растения в маленькой вазочке, шкатулочке с несколькими отделениями, отделанного настоящим перламутром. Княжич заглянул в чашку для песка – полная, и чернильница не пустовала. Прошёлся по названиям книг, улыбнулся: сплошь сказки да благонравные поучения. Будто для девчушки какой комнату готовили, а не для юноши двадцати лет.

Гостю довольно отвели времени, чтобы как следует все проверить. Он успел скинуть с себя осточертевшие и, к тому же, натёршие ноги сапоги, снять плащ, на сей раз сухой, зато успевший окунуться подолом в пыль, когда явились служка и пара дюжих носильщиков с бадьёй. Эритель не стеснялся раздеваться перед людьми. Да и чего, собственно, стесняться? Ни уродливых шрамов, ни пятен родимых, ни увечий никаких младший Родимович не имел, и с младенчества приучился плескаться голышом вместе с другими детьми сначала в специально выстроенной купальне, а потом и на речке. Но взгляд служки заставил приёмыша нырнуть в горячую воду как можно быстрее, уж больно любопытным тот был.

Служка долго тёр его спину мочалом, потом мыл голову, вылив, наверное, целое озеро воды. Беренийцы славились не только кузнечным делом, как родная княжичу Сартия – стеклодувным делом и плотничеством, их мыла да разные притирки закупала половина мира. Но такого количества баночек и бутылочек, что выставил перед гостем служка, не имела даже Илана. Тут тебе и розовое масло, и какой-то бальзам, от которого кудри стали мгновенно мягче, и какое-то зеленоватое варенье, резко пахнущее болотом, но на деле оказавшееся отличным смягчающим средством для юношеских пяток.

Вслед за купанием пришла пора обряжаться, и тут-то и раздался стук в дверь. Решив, что это носильщики за остывшей бадьёй вернулись, Эритель бросил служке:

- Отопри, - и удивлённо воззрился на вспорхнувшую в покои королевну.

- Вижу, Кайёлль постарался вас уважить, - знаком отсылая парнишку прочь из покоев, заметила Ёнвилль.

- Да… благодарю вас, ваше высочество, - раскланялся сартиец.

- Ну, бросьте! – притопнула ножкой девушка. – Благодарить потом будете, когда с победой на ладью свою вернётесь. А за эдакий пустяк и «спасибо» говорить жалко. Слова, они, знаете ли, тоже ценность свою имеют, и чем чаще их повторяют, тем она ниже становится.

- Так я же от чистого сердца!

- Не сомневаюсь, - без тени иронии отозвалась Ёнвилль.

Она медленно продвигалась по комнате, справа налево по кругу. То коснётся пальчиком натёртой поверхности столешницы, то приподнимет обложку верхней книжки, то за краешек полога рукой возьмётся. Словно проверяет, не испортил ли чего гость, не подвинул, не воспользовался чем без её благословения? Так бывшие владельцы, попав в свой старый дом, смотрят, изыскивают следы своего в нём пребывания. И Эрителя осенило:

- Это ведь ваши покои?

- Моя детская… - с грустью вздохнула Ёнвилль, но тут же развернулась к княжичу и быстро-быстро заговорила: - Вы только ничего такого не подумайте. Я уже давно тут не живу! Просто из всех комнат - эта самая лучшая, ну, в плане расположения. Тут и ветер меньше дует, и вид из окна красоты необыкновенной. Вы сами сможете завтра утром в том убедиться, сейчас-то не видно почти ничего…

- Да у меня и в мыслях не было, - попытался остановить её Эритель.

Повисла пауза. Девушка смотрела на гостя, покрываясь румянцем, княжичу тоже пришлось отвести глаза, хотя королевна выглядела просто чудесно. Дорожный костюм она сменила на светлое платье с приталенным верхом и свободной юбкой, волосы распустила и переплела тонкими лентами голубого и сиреневого цвета. Так она казалась её изящнее, похожая не то на незабудку, не то на цветок медуницы.

- О, ваше высочество, могу я тогда попросить вас об одной услуге? – найдя, наконец, повод вновь заговорить, спохватился княжич.

- Просите о чём хотите! – заверила собеседница.

Она только на миг замерла и вновь продолжила свои передвижения. Эритель уже в первый день заметил, какая она беспокойная. Даже сидя в седле, Ёнвилль умудрялась совершать множество ненужных движений. Её пальчики всё время что-то теребили, перебирали. Королевна то почёсывала нос, то за кончик косы принималась, и даже ухитрилась часть гривы собственной кобылы заплести в пути. Стоять Ёнвилль также категорически не нравилось. Уже через минуту она начинала нетерпеливо переступать с пятки на носок, а то и вовсе, как сейчас, фланировать без конкретной цели от одного угла к другому и обратно. Это и раздражало спокойного приёмыша и, почему-то, одновременно умиляло его. В Ёнвилль кипела энергия, она была сама молодость и свобода. Та самая свобода, которой они с братом были лишены.

«Но что я могу знать? – пресёк чересчур скорые выводы Эритель. – С чего решил, будто её высочество не в таком же положении, как и мы?»

- И какое у вас ко мне дело? – напомнила Ёнвилль, так и не услышав продолжения просьбы.

- А, да… Мне надобно передать несколько писем. Просто не знаю, как лучше сделать. Ничего особенного, самые обычные весточки, чтоб доплыли в целости.

- Успокойтесь, у нас не принято вскрывать чужие послания, - ещё больше смутила княжича девушка. – Давайте мне, я сегодня же передам их в почтовую канцелярию. Магистру писем, по-вашему.

- Благодарю, - по привычке начал Эритель и заулыбался.

Бережно хранимые конверты перекочевали из глубин его сумки в руки королевны. Она повертела первый в руках, потом обратила внимание на имя второго получателя:

- Ваша невеста?

- Да. То есть, нет. Не совсем.

- Понимаю, вы ещё не попросили у государя разрешения, - словно каждый день решала чужие сердечные вопросы, спокойно предположила Ёнвилль.

Но что-то в её словах царапнуло юношу. То ли именно это преувеличенное безразличное спокойствие, то ли лёгкая предательская дрожь в начале фразы, то ли та поспешность, с какой королевна убрала за спину оба письма. И Эритель впервые с тех пор, как стал обладателем тайны, почувствовал себя обманщиком.

- Вы спрашивали намедни, ни влюблён ли я.

- Это меня мало волнует!

- Так вот, сейчас я готов ответить: мысли мои никем не похищены и сердце моё свободно, - пропустив мимо ушей последнее восклицание, продолжил княжич.

- Вот оно как… - как-то невыразительно прошептала девушка. И не удержалась от вопроса: - А как же кольцо, что вы так бережно носите? Оно выглядит точно как наши обручальные. Или у вас в Сартии по-другому приято?

Ёнвилль, наконец, перестала метаться и уселась на краешек плоской крышки сундука. Письма обвиняющими уликами темнели на фоне бледно-голубого шёлка. Эритель невольно присмотрелся к платью королевны, точнее, к изящной вышивке: серебряными ниточками вились переплетения виноградной листвы и хмельных шишек. Что-то подобное он уже видел, но выполненное не на ткани, а посреди пустынной равнины. Кованые ворота летнего дома, прорастающие сквозь камень металлические лозы, оплетающие балкончики горного дворца. Вопрос сорвался с губ прежде, чем Эритель понял, что он может быть неправильно растолкован.

- Эти узоры на вашей юбке… Что они значат?

- Хмель и виноград? – растерянно обвела глазами свои колени Ёнвилль. – Это знак единения двух наших, долгое время враждовавших народов. Людей плодородной равнины и горцев. Но вы не ответили на мой вопрос.

«А её не проведёшь», - без горечи, но с удовольствием понял княжич.

- Ваше высочество всё правильно истолковали. И порядки в Сартии не более отличны от порядков здешнего края, чем отличны друг от друга два дубовых дерева. Но кольцо это, хоть вы и говорите, ношу я вовсе не бережно, а исключительно по долгу своему дружескому и братскому. Не на моём пальце ему место…

Эритель опустился рядом с королевной, взял один из конвертов, и продолжил:

- Я не должен жаловаться, ибо у меня есть то, чего многие лишены. Но эта работа, тяжкий из всех трудов, вымотала мой дух и тело моё хуже десятидневного плавания в холодных и бесприютных водах. А потому, ваше высочество, прошу простить столь слабого человека за его исповедь. И надеюсь только на ваше снисхождение и умение хранить тайны. Обещайте, что никому и словом не обмолвитесь о том, что услышите от меня… Потому как откровение это, будучи разглашённым, способно многим навредить.

- Вы пугаете меня, Эритель, - действительно, в страхе отшатнулась от княжича Ёнвилль, прижав руку к груди.

«Довольно выразительной», - пришла в голову юноше шальная мысль.

- Так вы обещаете? – стараясь сосредоточить всё своё внимание на лице девушки, а не скользить взглядом ниже, вслух спросил он.

- Да, да, конечно! – горячо уверила младшего Родимовича королевна.

- Что ж… слушайте, - в итоге отвернул голову тот. – Та девица, какой предназначено одно из посланий, была мне представлена три с лишним года назад. Сначала как хорошая знакомая Османта, и только позднее я узнал от брата его истинные чувства к Юлане. И его намерение.

Несколько раз прерывался голос Эрителя. Несколько раз он беспомощно озирался, ища молчаливой поддержки в глазах горной наследницы. А та, не отрываясь, глядела на мягкий профиль гостя, на то, как липовым мёдом отливают в пламени масляных светильников и свечей его кудри. Глядела на опущенные плечи, не такие широкие, как у старшего княжича, но достойно несущие не меньший груз. Эрителю очень шёл надетый на него полукафтан, и королевна решила, что они, наверняка, неплохо сейчас вместе смотрятся. Её серебро с его белым золотом. И когда юноша замолчал, на сей раз окончательно, осмелилась положить свою изящную ладошку поверх его сжатого кулака.

- Это так печально…

Три слова, но в них выразилось столь много! И сочувствие, ведь Ёнвилль знала, что такое ответственность не только перед другими людьми, семьёй, но целым государством. И подтверждение данному ранее обещанию: всё сказанное останется между нами. И осознание того, что теперь ей тоже придётся стать соучастником. И облегчение от того, что имя, начертанное на конверте, для сидящего рядом сартийца значит не больше, чем её собственное.

Кулак медленно разжался. Пальцы переплелись с пальцами. Эритель поднял голову и робко взглянул на девушку. Тонкий ободок кольца ожёг кожу, и княжичу нестерпимо захотелось стащить его и швырнуть как можно дальше. Да хоть прямо из окна в пропасть. Но он не мог. Потому что всего три месяца назад также сидел он за столом в доме купца, и также трепетно держал за руку Юлану.

- Значит, любите мою дочь? – поглаживая усы, спросил тогда Касьян Демидович.

- Люблю, - без запинки откликнулся младший из Родимовичей.

- Может, грибков принести? – поднялась с лавки его жена.

- Да угомонись ты, женщина! – всплеснул руками купец. – Мы тут серьёзный вопрос решаем, а ты о своих соленьях долдонишь!

- Просто Сения Яровна волнуется, - сидящий по другую сторону стола Османт впервые за вечер подал голос. – Моя матушка, когда Мирдар сватался, также себя вела. Ну, только не сама огурцы с наливкой из подпола доставала.

Эритель смутно помнил приёмную мать. Она скончалась, когда ему и десяти лет не исполнилось. Да и не особенно он был близок с покойной княгиней. Она бледной тенью перемещалась по терему, иногда гладила по голове, но ни привязанности, ни теплоты к притащенному из чужих земель мальчику не испытывала. У неё были родные сыновья, о которых надо было заботиться. Об Эрителе больше пёкся Родим. Уж его-то опеки хватало с лихвой.

- Ну-ну, - пробасил тогда Касьян Демидович.

И это его «ну-ну» теперь колокольным звоном отдавалось внутри у приёмыша. Он клялся, что станет хорошим мужем его Юлане. Что возьмёт её в свой дом, приведёт туда, как равную. И купец доверился ему.

- Нам… не пора? – вырвав свою руку из пальчиков королевны, заторопился княжич. – Вас, наверное, ищут…

- Наверное, - эхом откликнулась Ёнвилль. Грустным, потерянным эхом.

Глава 9

По обыкновению, все пиршественные приёмы организовали в не самой большой, но самой красивой зале дворца. Здесь витражные окна занимали почти всю восточную стену, и гости, те, которые доживали до рассвета, не свалившись от обильной еды и питья, могли насладиться зрелищем восходящего Птичьего Глаза и словно разбитого на разноцветные осколки неба. Два ряда тонких колонн совсем не мешали танцевать, но только подчёркивали высоту сводчатого потолка.

Запрокинь голову, и увидишь, как юные горцы выплясывают свой вечный танец вместе со светловолосыми девами, держа в руках полные молодого вина кубки. Потолок расписали относительно недавно – сто сорок два года назад, о чём сохранилась запись в дворцовых хрониках, а также приказ тогдашнего правителя о выдачи из казны шестисот золотых мастеру Вийлонду и его помощникам в уплату работы по этой росписи.

Столько ненужных ему подробностей Эритель узнал от королевны: она, не прекращая, болтала, пока они держали путь от его покоев к высоким двустворчатым дверям. На них, кроме уже знакомого сартийцу узора из листьев и шишек, были вырезаны мифические медведь и единорог. Первый символизировал силу горного правителя, второй – мудрость его правления. Это приёмыш подчерпнул из уроков геральдики, а вовсе не от Ёнвилль. Точно также как выучил, что ласточка является не только воплощением преходящей весны, но и объединяет чужеродное и родное, далёкое и близкое. После чего заказал у кузнеца себе застёжку для плаща в виде двух гоняющихся друг за другом стрижей. Ибо младший княжич, подобно маленькой юркой птичке, принадлежал иному миру, но до сего дня не мог вырваться из ограниченного круга людей, мест и условностей.

«Надо было всё-таки надеть плащ», - с досадой подумал он. Но не возвращаться же в комнату ради этого? Да и не добрался бы Эритель самостоятельно до своей опочивальни. Они миновали не менее полудюжины коридоров и прошагали около четырёх десятков ступенек, прежде чем выйти на широкую площадку перед пиршественной залой.

Стоящие около двери слуги с поражающей синхронностью схватились за ручки и отворили её перед гостем, вынуждая шагнуть внутрь. Полумрак площадки сменился ярким светом семи светильников, каждый из которых нёс по полусотне свечей. Ещё столько же горело по углам и на столах. Бокалы из красного песка играли своими гранями в этом свете, жаренные поросята призывно поблёскивали запечёнными бочками, дичь распустила перья, будто вот-вот вспорхнёт со своих огромных подносов. Эритель невольно почувствовал нарастающий голод, и не мудрено: последний раз они перекусывали в какой-то таверне, когда ещё солнце стояло в зените.

Но как бы ни хотелось княжичу есть, он не имел права набрасываться на яства прежде соблюдения необходимого ритуала. Выйти на середину залы, оставаясь на расстоянии не менее пяти шагов от горного короля. Пасть на колени, низко поклониться и положить руки себе на плечи в знак того, что он явился с мирными намерениями и не держит за спиной оружия. Представиться по всем правилам, и попросить разрешения на нахождения на территории Берении. Но Ёнвилль опередила гостя, подхватив того под локоть и громогласно объявив:

- А вот и Эритель!

- Вижу-вижу, - из-за стола поднялся мужчина лет на десять старше Мирдара. Безбородый. Длинные волосы цвета молотой корицы собраны на затылке в хвост. Вместо кафтана на нём длинная рубаха с разрезами на рукавах, из которых торчит нижняя белоснежная сорочка. На голове ни венца, ни короны, только тонкий серебряный обруч с несколькими мелкими сапфирами. Король Юсфилль. – Проходите, ваша милость, садитесь.

- Ваше величество! – каким-то чудом высвободился из цепких лапок королевны Эритель и грохнулся на пол. – Позвольте мне выразить вам свою признательность!

- Будет, будет! Ваш брат уже представил своих спутников, и вас в том числе, - отец Ёнвилль выразительно покосился в сторону сидящего по правую руку от него Османта. – А вам, я уверен, ещё представится возможность отблагодарить всех нас.

Младший княжич растерянно поднялся с колен, ещё раз поклонился, потом прошёл за стол. И зачем он только наряжался? Среди гостей черными воронами расселились друзья брата, да и сам Османт не сменил своего дорожного облачения, только куртку снял, взамен нацепив наручи из толстой кожи и широкий ремень, пересекавший грудь мужчины и защищавший хоть немного от прямого удара в сердце.

Приёмышу выделили место чуть дальше от Юсфилля, но то не удивительно. Трид и остальные дружинники вовсе оказались за другим столом, вместе с местными деловыми людьми. Так у горцев звались разного рода мастера да служители высоких рангов, выполнявшие разного рода обязанности при дворе. Там же Эритель увидел и старого знакомого - господина Канселля. Королю переводчик не требовался, он ещё чище, чем дочь, говорил на сартийском. Слева от отца восседали оба королевича. Одному едва ли исполнилось тринадцать, второй оказался сущим ребёнком. На сидение младшему королевичу заботливые слуги положили специальную подушку, чтобы он мог достать до тарелки. Мальчик без особого любопытства косился на гостей. И в глазах его, таких же огромных и серых, как у Ёнвилль, горели упорство и гордость, присущие всем горцам.

- Что ж, раз все в сборе, - не садясь, поднял свой кубок Юсфилль, - я хотел бы предложить первый на сегодня тост.

- Тост? – переспросил тихонько Эритель. Оказавшаяся снова подле него королевна также шёпотом пояснила:

- Краткое пожелание чего-либо. Мы верим, что прежде чем испить вина, надо как бы благословить его, укрепляя хорошими словами наше Эхо.

- А… ясно, - протянул княжич, прислушиваясь к речи короля и не замечая, как фыркнул рядышком Османт.

- Я рад приветствовать наших гостей из далёкого и славного Сартийского княжества. Беда пришла в их дома, и часть вины за это лежит на нас и наших предках, не сумевших истребить поганых йовиллей.

- Да! Точно так! Именно! – подхватили со всех сторон.

- Горцы никогда не дают пустых обещаний. И потому теперь я, как прямой потомок Валлентии, должен завершить начатое ими, оказав всяческую поддержку их милости Османту и его людям. Так поднимем же наши бокалы в знак нерушимой связи между нашими народами! Пусть ничто не омрачает её!

Словно по команде зазвучал стук и звон стукающихся друг о друга чаш и кубков. Теперь уже оба княжича недоумённо смотрели на беринийцев, словно сошедших с ума. Они тянули руки с напитками и сами тянулись через столы. Зал наполнился новыми восклицаниями в духе: «За дружбу! Слава милсдарю Османту! Слава нашему королю!» Королевна расплылась в улыбке и тоже протянула свой бокальчик Эрителю:

- Есть поверье, что с кем впервые человек чокнется, тот останется его другом на всю оставшуюся жизнь. Мне бы хотелось иметь такого друга, как вы.

- Вы весьма откровенны, - сглотнул юноша.

- Вы поделились со мной своей тайной, и у меня нет права не ответить хотя бы толикой откровенности, - объяснила Ёнвилль. – Просто протяните свой бокал.

Так княжич и сделал. Лёгкий звон соприкоснувшихся посудин напомнил дрожание привязанных к поясам оберегов, и будто бы вторим им. Вслед за дочерью своим кубком боднул бокал Эрителя король, а после приёмышу лишь оставалось ждать, пока сидящие рядышком герцоги и графы угомонятся. И хоть он боялся, что часть вина останется на скатерти, но в итоге не пролилось ни капли. Зато, каким сладким показалось ему вино! Первый глоток нектаром стёк по горлу, смывая с языка все дурные слова. Остались лишь бесконечная благодарность к Юсфиллю и радость от того, что он может сидеть с такими добросердечными людьми за одним столом. Какими же подозрительными, ограниченными представлялись теперь княжичу собственные земляки. Здесь, на острове, вдали от них, он впервые чувствовал себя в полной безопасности. Словно ласточка, вернувшаяся после долгой зимы в родное гнездо.

Потом пили отдельно за Османта, отдельно за Эрителя, отдельно за всю их дружину. За тех, кто остался на ладьях, и тех, кто вошёл в сопровождение княжичей. Кажется, после третьего или четвёртого тоста сыновья Юсфилля отправились в постели, сопровождаемые нянькой. А вот королевна, к счастью, осталась рядышком. А после шестого тоста (как раз за женщин), младший Родимович не выдержал и ляпнул:

- Ваша дочь, ваше величество, самая красивая девушка из всех, что я видел.

- В этом я не сомневаюсь! Она ведь в меня пошла! – отшутился явно польщённый король. – Мы не только лицом похожи, Ёнвилль прекрасный боец. Хорошо, что с вами в пути ничего не произошло. Но если бы, не дай Мать-гора такому свершиться, на вас кто-нибудь напал, моя дочь легко справилась бы с любым противником.

- Да уж и прямо! – послышалось откуда-то справа от Эрителя.

- Что за недоверие! – возмутился король. – Истину вам говорю, господин Трид. Истину.

- Трид… - прошипел сквозь зубы Османт. И уже громче: - Простите моего товарища, ваше величество. Он, когда пьян, несёт всякий вздор.

- И вовсе я не пьян! – возразил дружинник. – Ежели ваша дочь так хороша, то пусть сразится со мной! Конечно, я немного облегчу ей задачу, как девице и благородной. Скажем, одну руку привяжу кушаком к телу, и только левой буду орудовать. Ну, а коли её высочество не хочет со мной врукопашную биться… не знаю…

- Прежде чем такие пари предлагать, докажите, на что сами способны, - не выдержав подобных разговоров, вскочила с места Ёнвилль. – Ну, кто из вас осмелится… - Мгновение, рука выбрасывается в направлении стоящей рядом вазы с фруктами. – Кто осмелиться с моей головы сбить это яблоко?

Ещё секунда, и девушка оказалась стоящей ногами на стуле. Обернулась во все стороны, так что юбка куполом разлетелась. Эритель дёрнул за неё, привлекая к себе внимание:

- Ваше высочество, не стоит так рисковать... – Но королевна не обратила на него внимания.

- Так кто? – снова воззвала Ёнвилль.

- А вы-то сами так могёте? - вызывающе крикнул Вереск.

На Османта было жалко смотреть. Он спрятал лицо, прикрыв ладонью, и до Эрителя доносилось только злобное: «Всех до рядовых разжалую… Будут у меня на конюшне денно и нощно навоз чистить». А вот короля, похоже, спор дочери с гостями лишь забавлял. Он попивал вино, пряча самодовольную улыбку за каждым глотком.

Что-то пронеслось в воздухе, и колпак, который Вереск носил, не снимая вот уже много лет, впервые на памяти Эрителя соскочил с его гладкой макушки. Воин ошарашенно ощупал свою лысину, потом обернулся назад. Колпак лежал в нескольких метрах на полу, пронзённый насквозь шпилькой.

- Довольны? – Захлопала глазами так, словно и не она это сотворила, королевна.

- Вы… вы… - посрамлённый Трид не нашёлся, что сказать, а лишь восторженно захлопал в ладоши. Сидящий рядом Эвир – последний из дружинников - подхватил аплодисменты, а вскоре вся зала кричала и свистела. – За королевну! За прекрасную Ёнвилль!

- Поздравляю, никто ещё так не унижал Исорта. Вы преподали всем нам хороший урок, - прошептал усевшейся на место девушке Османт.

- Урок, что не стоит недооценивать женщин?

- Урок, что не стоит их трогать, - самыми нежным голосом съязвил старший княжич. – Но должен признать, вы, и вправду, отлично управляетесь… острыми предметами.

Накалывающая на вилку кусочек мяса королевна замерла, не зная, обижаться ей или все же быть выше этого наглого дуболома из Сартии. И придя к выводу, что ввязываться в ссору второй раз за вечер – это ниже её достоинства, расхохоталась.

Когда первый графин вина был опорожнён, взамен нему поднесли второй. Тут едва не случилась странная оказия. Подносящая его служанка вдруг широко распахнула глаза, замерла на месте, а потом сделала шаг прочь от стола. Никто этого не заметил, кроме Османта.

- Что с вами? – спросил на сартийском княжич, не сразу поняв свою ошибку. Потом повторил тот же вопрос уже на беренийском.

- Ничего, господин, - пролепетала служанка, но побелевшее лицо её и подрагивающее в руках стекло свидетельствовали об обратном. Торопливо поставив графин на свободное место между блюдами, женщина опрометью метнулась прочь из залы.

- Дозвольте узнать, ваше величество, - обратился к королю гость. – Не водится ли у вас какого злого духа, не бродит ли по дворцу неприкаянное Эхо? Слыхал я, будто в старинных замках обязательно таковое должно иметься.

- А как же, есть. – Вопрос был задан в шутку, но Юсфилль ответил без всякой улыбки. – Этому замку почти восемьсот лет. Много людей в нём умерло, и не все, надо признаться, скончались от старости или болезни. Я уж не говорю про проклятия.

- Вы о принцессе Йовилль? – едва удержался от того, чтобы не закатить глаза Османт, почувствовав от одного этого имени нестерпимый зуд. – Я спрашивал у её высочества, верит ли она в эту легенду, и теперь пришёл черёд задать вам тот же вопрос. Неужто напавшая на нас тварь – это и есть закованная в броню горная дева?

- С тех времён мало сохранилось документов, а всё произошедшее превратилось в сказки и поверья. Одно точно известно, мой народ перенёс множество невзгод, прежде чем стать по-настоящему единым. Эти острова знавали поистине чёрные времена. Во что я верю? Я верю в существование зла. У него нет когтей или рогов, оно не имеет жуткого облика, лишь лик того, кто это зло совершает. Была ли принцесса Йовилль проклята, от чего навсегда оказалась запертой внутри металлического панциря, словно черепаха… Вряд ли. Но легенды существует, чтобы предупреждать нас, учить нас, и основа каждой из них – правда. Это чудище похоже на посланца подземного мира, оно не принадлежит к царству живого, вот что я вам скажу. А духи? Что ж… сам я не видел, но кое-кто из слуг болтал, что иногда по ночам здесь бродит похожий на белокурую деву полупрозрачный силуэт. Но вреда от него, равно как и пользы, никакого.

С этими словами Юсфилль поднялся и троекратно хлопнул в ладоши, призывая своих подданных и гостей обратить на него внимание. Прежде чем начать своё обращение, король внимательно прошёлся по раскрасневшимся лицам, по расстёгнутым воротникам и полупустым тарелкам. Османт не знал, что из этого отметил для себя правитель Берении, но какие-то выводы он, определённо, сделал. И когда все присутствующие повернулись к его величеству, на секунду на его лице запечалилось странное выражение: смесь удовлетворения и грусти. Раньше Османт не подумал бы, что такое сочетание возможно отобразить одному человеку, но король Юсфилль, несомненно, обладал непревзойдённо богатой мимикой.

- Надеюсь, вы все довольны сегодняшним вечером. Простите несдержанность моего возлюбленного чада. Мои мастера постараются исправить причинённый ей ущерб. А коли не выйдет, так сошьют вам десяток новых колпаков. – Раздался смех, и окончательно убитый Вереск совсем стушевался, начав раскланиваться налево и направо, как игрушка на пружинке. – Все мы немного перекусили, кое-кто и не немного. – Новый взрыв хихиканья. – А потому, считаю, пришло время потанцевать. Эй, музыканты, сыграйте нам что-нибудь весёлое!

Потихоньку бренчащие на струнах менестрели оживились. Разрозненные и какие-то вялые аккорды начали обретать стройность и мощь, и над залой поплыли звуки плясовой. Османт предпочёл остаться за столом, разбирая по жилке кусок мяса, а вот младший княжич поддался уговорам Ёнвилль.

- Я не очень хорош в танцах.

- Зато я отлично танцую, - нескромно ответила королевна. – Так, во всяком случае, все говорят.

- Уж вам, ваше высочество, врать никто не станет, - чтобы смягчить двусмысленность сказанного, Эритель поцеловал так и не отпущенную им руку. – Клянусь, стать вашим лучшим учеником. Просто покажите мне нужные движения.

- Всё просто. Я делаю шаг вперёд, а вы – назад. А теперь поклон и снова, вперёд-назад. Поворот… Нет-нет, ни в коем случае не оборачивайтесь через левое плечо.

Княжич послушно повторял указания, а его старший брат вновь продолжил разговор с хозяином островов. Теперь первым обратился именно Юсфилль. Одобрительно кивнув дочери и послав ободряющий взгляд её партнёру, он продолжил свои рассуждения:

- Мы всю жизнь бок о бок прожили с этой тварью. Порой она прилетает, уносит одного-двух жителей равнины. Мы не знаем, что с ними случается. Во времена моего отца одному выжившему удалось вернуться домой.

- Кому-то удалось уйти невредимым? – А вот это что-то новенькое.

- Да, но его рассказ… Сомнителен. Йовилль унесла козопаса, утащила прямо в разгар дня. Вернулся он под вечер. В деревне его все считали беспробудным пьяницей, к тому же, он вечно любил выдумывать всякие небылицы. Это я для того упоминаю, чтобы вы поняли: даже само похищение, возможно, было им придумано или, вовсе, приснилось. Козопас утверждал, будто йовилль накрыла его своими острыми крылами, из нутра её вынулось нечто, похожее на хвост змеи с острым, как у скорпиона кончиком, и им она пронзила его вот сюда, - Юсфилль постучал двумя пальцами по шее, за ухом. – А потом он очнулся один одинёшенек посреди чужого поля. В доказательство козопас всем предлагал взглянуть на оставленный шрам в виде круглой отметины. Но такая метка могла остаться от чего угодно.

- Но что же тварь сделала с ним?

- Да ничего… - отхлебнув из кубка, промолвил король. – Правда, пить он после того случая перестал. Но то, скорее, от страха.

Ёнвилль казалась лёгкой, как гусиное пёрышко, вылезшее из перины и подхваченное сквозняком. Княжич сначала осторожно повторял за ней несложные шаги, а потом, раззадорившись, стал двигаться, как ему вдумается. И теперь уже королевна без труда приноровилась к его подпрыгиваниям и перескокам. Вышедшие потанцевать дворяне постепенно отошли от парочки подальше, освобождая им пространство в центре залы. И когда плясовая оборвалась бренчанием струн, заулюлюкали, как простой люд на площади.

- Благодарю, благодарю, - подобно какому-нибудь канатоходцу или факиру, раскланялась девушка.

И Эрителю ничего не оставалось, как повторить её шутовские поклоны. Хотя, он уже и так давно чувствовал себя не как гость, а скорее, как некая диковинка для всех этих лордов и леди. Дома на него всякий таращился, потому что он не похож был на смуглых потомков кочевников из восточных земель и темноглазых ремесленников из западных, да и за уроженца столицы едва мог сойти. Его мелоподобная кожа, завитки его тонких волос, слишком узкое лицо, слишком тонкая талия – всё это так не сочеталось с жарким солнцем, с пыльными дорогами, изрезанными колеями бесконечных телег, с яркой раскраской одежд и домов, с гулом, криками, беспокойством и бурлением городской жизни. Во дворце беренийского государя на Эрителя тоже смотрели. Не с таким откровенным, почти пошлым интересом, но со сдержанным ожиданием: что же выкинет этот заморский княжич? Этот непохожий на прибывших с ним воинов, юнец, недостаточно светлокожий, обременяющий своей суетливостью и бурлением южной жизни. И он был безмерно благодарен королевне, готовой перетянуть на себя излишнее внимание, буквально заслонить гостя (ибо тот сейчас стоял за спиной Ёнвилль) своей изящной фигуркой.

Да, он привык к этим взглядам. К тому, что каждый проходящий мимо считал своим долгом, обернуться Эрителю вслед. И всё же какое-то непонятное беспокойство вдруг начало тревожить княжича. Будто в затылок кто-то из лука прицелился, и стрела вот-вот пробьёт ему череп. Подходя к своему месту, младший Родимович не удержался, взглянул в ту сторону, откуда ждал выстрела. Чужие глаза двумя лесными озёрами отразили его собственные, расширенные от удивления. В них плескалось неверие, в них волнами пробегало узнавание, в них тонула надежда.

- Кто это? – едва смог отвести взгляд в сторону Эритель.

- Кто? – залпом опорожняя стакан с каким-то настоем, не поняла королевна.

- Та женщина в углу. Кажется, она нам вино подавала…

- А, это! Одна из наших кухарок, мадам Ардина. Она ещё до моего рождения на кухне работала, а что? – готовая снова броситься в пляс, торопливо, теряя половину окончаний и одну треть начальных слогов, пролепетала девушка.

- Да ничего, - посчитав, что ему показалось, отмахнулся княжич.

Музыканты прервались, подстраивая инструменты и договариваясь, какую мелодию играть следующей. Лорды и леди потихоньку расселись, придвигая поближе оставленные приборы. А потому в наступившей тишине звон единственного колокольчика показался едва ли не громче последовавшего за ним раската грома. Ливень и баллада начались почти одновременно, и слова древней как мир истории переплелись с ударами капель по стеклу.

Ёнвилль старательно переводила, но и без пояснений Эритель отлично улавливал смысл старинных строф. Одинокий путник ищет не то свой конец, не то долгожданный приют, не то прощение накопившихся за спиной грехов, что тяжелее поклажи давят на спину. В кармане у него болтается единственная монета, которую он хочет пропить, но вместо этого кладёт на алтарь Великой Птице. Он молит божество отпустить его, предать забвению, потому что никто и так о нём не вспомнит. Когда-то он любил, но не смог выполнить обещание возлюбленной. Когда-то у него была семья, но все давно умерли.

- И дым от жаровен поднялся вверх, становясь всё гуще, - шептала Ёнвилль. – И из клубов этих вышла она – та, которую путник любил больше всех женщин на свете. Она была невероятно красива. Конечно, о страшных баллад не складывают.

- А? – заморгал Эритель.

- У? – повторила его манёвр королевна. – Она явилась, и слёзы полились по щекам путника. Он пал на колени и хотел обнять возлюбленную, но та не далась ему. Тогда путник спросил: «Почему ты пришла ко мне, дорогая?» И свитая, ну то есть сделанная, сотворённая из дыма женщина ответила: «Вот уже три года, как тело моё покоится под одиноким клёном. Я ждала твоего возвращения, но так и не дождалась. И все же я даю тебе своё прощение за то, что оставил меня ради золота и славы. Я прощаю за то, что встречался ты со многими девами. Одного не могу простить, что ты не вернулся ко мне…»

- А вы бы стали ждать? - Такого вопроса от старшего княжича не ожидала ни королевна, ни даже его брат.

Эритель вздрогнул от неожиданности. Всё это время Османт прислушивался к их разговору. Он не казался пьяным. Он не смеялся над девушкой. В кои-то веки средний из трёх сыновой Родима ждал от королевны честного ответа, и этот ответ был для него важен.

- Стала бы я ждать? – задумчиво протянула Ёнвилль. – Смотря кого. Да и, что значит, ждать? Лить слёзы в подушку по ночам, а днём в окошко смотреть безотрывно? Нет… такое не для меня. Жить и надеяться, что вернётся, отворот-поворот женихам давать… Есть у нас одна горничная, её ненаглядный на корабле торговом матросом служит, по году дома не бывает. Так она ни от кого даже слова ласкового не принимает. Твердит вечно, что скоро обручиться с тем парнем. Нагляделась я вдоволь на её страдания. Нет. И это не по мне.

- В сердце своём хранить. В памяти поминать. Верить, что однажды встретитесь, - перечислил Османт. – Хоть на это вы способны?

- Моё сердце принадлежит моему народу. Мои мысли – государственным делам. Вера? Пустое чувство для того, кто знать всё точно наперёд должен и всё до мелочей рассчитывать. Да и мы, вроде, с вами договорились, что я не влюблюсь никогда. Разве не так?

- О таком, ваше высочество, нельзя договориться, - туманно бросил старший княжич, но от королевны отстал.

Зато Эритель оживился:

- Так чем история-то закончилась? – вслушиваясь в гром и вторящий ему перезвон одинокого колокольчика, спросил юноша.

- Из-за вашего брата я всё прослушала, - раздражённо сморщилась Ёнвилль.

Глава 10

Погода в горах изменчива до невероятности. Несколько минут назад ярко светило солнце, а сейчас – оно обложено со всех сторон чёрными тучами, словно одинокий солдат – вражескими войсками. Пока шёл пир, тучи подтянули свои ряды к замку, а потом единовременно грянули молниями и ливнем, не прекращавшимся до самого рассвета. Вместе с последними его каплями разошлась и знать. Гостей с почётом отправили в опочивальни ещё раньше, и практически рухнувший на мягкое ложе Эритель ещё долго слышал свозь медленно сочившийся сон перестук дождя по каменным стенам.

Он не помнил, как служка стащил с него сапоги и полукафтан. Не помнил он и того, как в комнату заглянула Ёнвилль. Приставив палец к губам, сделала знак парнишке не шуметь, и несколько долгих мгновений смотрела на распростёртое на простынях тело княжича.

Мирдар возлияний не любил, а отец и вовсе запрещал своим сыновьям употреблять что-то крепче кваса. А потому Эритель слегка не рассчитал сил, проснувшись измученным и больным. Голова была мутной, желудок, кажется, поменялся местами с каким-то иным органом, а горло горячей рукой перехватила жажда. Справив нужду в ночное судно, княжич обнаружил, что к его пробуждению уж всё готово. Стопка аккуратно сложенной одежды покоилась на крышке сундука, а чашка с горьким заграничным варевом дожидалась, дымясь, на столе. Но прежде ему необходимо было умыться. Эритель огляделся: ни лоханки, ни кувшина с водой… Заглянул за ширму, а там какой-то бочонок с стене приколочен, из бочонка краник гусиной шеей выпирает.

- Это умывальник, - раздалось за ширмой.

- Ваше высочество? – второпях поправляя рубаху, выскочил навстречу королевне Эритель. – Что вы тут делаете?

- Проведать вас пришла, - ответила та, скромно отводя глаза.

- Разве прилично девице так часто в опочивальню к мужчине наведываться? – хотел только подумать, а вместо этого вслух высказался княжич. – Уж простите за слова такие.

- Ну, мы же с вами ничего такого не делаем, - искренне возразила Ёнвилль. – К тому же, отец просил вас к нему явиться. А так как вы в наших лабиринтах совсем потеряться можете, вот я и пришла для сопровождения. Думала, вы уж готовы давно.

- Ох, - не нашёл, что ответить юноша. - Вот уж и да… лабиринты, как есть.

- А, знаете что? Вы вот своим секретом со мной поделились, а потому и мне не грешно будет вам одну каверзу раскрыть. Это не тайна государственная, но многие о том не знают. Позволите бумагу взять?

- Конечно, - разрешил Эритель. - И просить о таком не следует. Только не могли бы вы прежде служку позвать. Он, видно, совсем, бедняга, замотался, даже воды не принёс. А не умытым ходить, да ещё перед вашим батюшкой представать в эдаком виде вовсе не хорошо будет.

От волнения княжич беренийский щедро оборотами сартийскими разбавил, но королевна его поняла. Махнула в сторону ширмы и объявила:

- Так для того умывальник и повешен.

- А, вон тот бочонок… - Эритель хлопнул себя по лбу, потом низко склонился перед девушкой. И почти полностью переходя на сартийский, пустился в пояснения: – Прошу извинить мою недогадливость. Нет у нас таких машинерий, токмо потому и не подумал, для чего она тута, за ширмой спрятана.

- Что вы, что вы! У нас тоже не всякий об умывальниках знает, - попыталась успокоить княжича Ёнвилль. – Да и кто знает, порой по привычке таз с водой требует. Их один учёный сделать сподобился... Теофор… Тореор… Имя такое чудное имел, и не вспомню сейчас. Он совсем недолго при дворе у нас пробыл, всё какие-то штуковины странные конструировал. – Последнее слово королевна произнесла явно не без труда, зато с явным удовольствием. – То кастрюлю соберёт, чтоб сама варила, то на стержни железные ткань, воском пропитанную, натянет. От дождя, говорил, укрытие. У меня где-то лежал этот… «зонт». Только у него стержень один погнулся, и дырка появилась, когда я нечаянно его у огня оставила сушиться. В общем, затейник был знатный.

- Был? – Эритель потихоньку открутил вентиль, и на ладони ему полилась тонкая водяная стройка. Удобно. Регулируй как хочешь, и звать никого не надо. – А куда делся?

- А кто ж знает… Он всего-то одну зиму во дворце прожил. Котёл наш так ловко подделал, что дров жечь вполовину теперь надо меньше. А потом просто ушёл. Оставил записку, мол, благодарен за щедрость, за ласку государеву, но с молодых ногтей не может на одном месте сидеть. Кочевая жизнь ему и слаще, и привычнее.

- Кочевая жизнь, - выныривая из складок полотенца, повторил Эритель.

Словно на вкус попробовал хмельной напиток. Снова вспомнилась ему кибитка и поля, уходящие к самому горизонту. Сон – не сон, мучительная еженощная пытка, что с отплытием прекратилась, и вот опять кольнула у самого сердца острой иглой сожаления.

Вода освежила, но в голове до конца не прояснилось. Королевну Эритель застал сидящей за столом. Она ловко выводила что-то пером, какие-то слова, заключённые в темно-синие рамки линий. Жажда так и не прошла, но отвлекать по такому пустяку Ёнвилль княжич не стал. Памятуя о том, каков на вкус кофе, отпил совсем маленький его глоточек. Успевший остыть, тот не обжёг язык, давая возможность, как следует распробовать себя. Жажда отступила, внутренности распределились по своим отведённым им природой местам.

- Смотрите, - привлекла внимание гостя девушка. На белом листе красовался чуть кривоватый, но вполне узнаваемый план замка. – Если запомнить эту фразу, то никогда во дворце не потеряешься. Видите, если соединить две лесенки, то получаем что-то вроде «иль», а здесь вот «ана». Загадка, зашифрованная в камне.

- Это… названия месяцев? – почесав макушку, едва не вырвав при этом клок спутавшихся волос, догадался Эритель. Первый этаж – зимние, то крыло – осенние. А башня… месяц равноправия? Да уж, если не знать, то и догадаться невозможно.

- Здорово, правда?! – так, словно сама придумала этакую забавную шутку, подскочила от восторга на стуле королевна. – Вот, держите. Носите всегда при себе, чтобы не заплутать. Только прошу, никому не показывайте. На самом деле никому из вас знать о таком не положено. Из чужаков…

«Чужак». Да, Эритель был всего лишь пришлым, как лист, случайно занесённый невесть каким ветром за тысячу вёрст от родного дерева. Но в устах Ёнвилль истина прозвучала слишком резко и обидно. И всё же, Эритель с благодарностью свернул план и аккуратно сунул за пазуху, шутливо прокомментировав:

- У сердца самого хранить буду.

Несмотря на всё, Ёнвилль пришлось дожидаться гостя за дверью. Пока он обтирался влажной тряпицей, смывая вчерашний пот, и надевал новую рубаху и хлопковые порты под единственные подходящие случаю штаны. А вот полукафтан с вышивкой надевать не стал. Вместо него служка приготовил жилет с опушкой понизу и у ворота. Оставшись довольным своим нарядом, Эритель отправился на приём.

На сей раз они с горной наследницей прибыли первыми. Османт нагнал брата у самых дверей, скомкано поздоровался с королевной, и втроём они вошли в так называемый кабинет – средних размеров комнату, предназначенную для «размышления и приёма разных чиновников». Но младшему княжичу кабинет больше всего напомнил старый склад, где складывали уже не нужные, но по разным причинам хранимые документы. Шкафы и полки с картами, у единственного окна – стол, за которым и восседал лицом к двери король Юсфилль. Он что-то чертил тонкой деревянной палочкой – карандашом, но, услышав скрип и шаги, отложил свою работу.

- Ваше величество, - оба брата одновременно остановились, опустились на одно колено и склонили головы.

На уложенных волосах горного государя обруч сменила корона – переплетение золотых завитушек с россыпью камней. Множество их украшали и пальцы Юсфилля, и одежды. Из добродушного дядюшки отец Ёнвилль превратился в могучего горца, и не оставалось сомнений в правдивости молвы, ходившей вокруг него. Легче лёгкого верилось, что всего десяток лет назад беренийский король сам управлял целой флотилией и мог любого не только на островах, но и за их пределами обезоружить парой ударов меча. Даже королевна присмирела, встав, как вкопанная в нескольких шагах от папеньки и устремила глаза в натёртый до блеска пол.

- Я хотел поговорить с вами с глазу на глаз, - оценив выказанное ему почтение, заговорил Юсфилль. – Ваша милость вчера спрашивал у меня, что доподлинно известно нам о йовиллях. Так вот мой ответ: никто на земле не знает больше о всяких тварях, чем наш колдун Ворнек. Если кто и может подсказать нужное средство, то только он. Давно он удалился от света, подобно Гайселлю, чтобы познать все тайны природы. А потому, хоть знают все, где пещера его, но трогать никто не смеет. Ворнек молчит вот уже три года, и за этот срок ни разу не покидал своего жилища. Ну, то есть, так говорят… И все же своего господина он не посмеет ослушаться. Так что завтра вы втроём отправитесь к колдуну.

- Трое? – поднял глаза Эритель.

- Моя дочь отлично знакома с теми местами, она вас с братом и проводит, - разъяснил король. – Добираться до пещеры придётся, в основном, пешком, однако, путь туда довольно близкий. Всего пара-тройка часов хода.

Княжичи тоскливо переглянулись, но бунтовать против королевского решения не стали. Не для того они проделали такой путь, чтобы сейчас капризничать. Поняв, что за сим разговор окончен, гости поднялись и также споро покинули кабинет. И только Ёнвилль осталась, из-за двери послышался её высокий голосок.

- Что ты делаешь? – поняв, что Эритель не собирается уходить, более того, приложил ухо и пытается подслушивать, потянул того за рукав Османт.

- Тебе что, не интересно, чего она так возмущается?

- О, дурная голова! – закатил глаза старший княжич.

- Погоди! Ай, бесы, слишком тихо… не пойму, что его величество ответил.

Постояв ещё немного, Османт не выдержал и прижался к другой створке.

- Почему опять я? Разве у нас проводников нет? – Судя по звукам, королевна опять не удержалась от своего вышагивания взад-вперёд, вопросы перемежались глухим стуком каблуков по дереву.

- Ты единственная, кому я могу доверять, - парировал государь.

- Я ему не нравлюсь.

- Кому? – А вот Юсфилль был предельно сдержан.

- Этому Османту… смотрит на меня свысока. Будто сам семи пядей во лбу!

- Тебя назвали дураком, - хохотнул тихонько Эритель, и теперь уже на него зашикали.

- В Сартии иные порядки, чем у нас. Женщина для сартийца не более чем выгодное приобретение, ведь вместе с ней мужу дают так называемое приданное. Так что невесту отыскивают, во-первых, здоровую, а, во-вторых, чтобы родня состоятельной была. К тому же ты младше Османта на семь лет. Думаешь, он на своих племянниц смотрит иначе?

- Но я – принцесса, а не какая-то… девка уличная.

- Ёнвилль! – всё же повысил голос король.

- То есть… прости, отец, но ведь и другой почти на пять лет меня старше. Но выражает мне гораздо больше почтения.

- Эритель-то? Так оно и не удивительно. Я бы не потерпел, если бы этот юнец как-то иначе обращался с моей дочерью. Он ведь – крестьянское отродье, приёмыш. Его великий князь из похода привёз, когда тот совсем ребёнком был. Нет в нём ни капли благородной крови. И все же я удивлён. Думал, он и грамоте не обучен. Поговаривают, будто три дня его мыли, такой этот мальчонка был грязный.

- Правда? – удивлённо растягивая гласные, взвизгнула Ёнвилль. – Надо же… а я думала, как это братья могут быть настолько непохожи. А Эритель, оказывается, вовсе не сын Родима.

- Ты куда? – теперь уже хотел удержать младшего княжича Османта, но тот вырвался и зло промолвил:

- Отстань… не указ ты мне, слышал! Я просто грязный неуч, которого твой отец милостиво приголубил. Прости, что в ногах твоих не валяюсь, ведь должен!

- Эритель! Эритель!

Кричать было опасно, а потому больше звать брата старший княжич не решился, а вдогонку бросаться – без толку. Османт как никто знал, что пока тот не остынет, разговорить и утешить брата не получиться. Хоть в них и текла разная кровь, но в этом они с Эрителем были одинаковы. Проклиная любопытство младшего княжича и длинный язык беренийского государя, Османт отправился к себе в покои. Ему теперь предстояло раздать множество указаний своим товарищам.

Глава 11

Утро выдалось солнечным, но холодным. Солнце лениво выползло из-за горного пика, заглянуло во двор замка, расплёскивая какой-то жидкий и неуверенный свет. Османт заново проверил подпругу и несколько раз обошёл выданного ему коня вокруг, пребывая в сомнениях: выдержит ли его такая кляча. На вид конёк был совсем неказистым, не то, что оставленный в тёплом сартийском стойле Ретивый. Светло-серый в яблоках, весь какой-то тощий и понурый, будто всю жизнь ходил под ярмом у такого же замученного жизнью крестьянина. На княжича конь смотрел с разумной осторожностью, но спасибо, что хоть не шарахался. Османт приторочил свою походную суму, в которую влезали лишь несколько локтей толстой верёвки, кресало с переносным фонарём, бутыль воды да небольшой топорик. А большего, как сказала Ёнвилль, и не должно было понадобиться.

Королевна менять лошадь не стала. Сама всё подготовила, сама взнуздала, сама набросила на спину тяжеленое седло. Тонкие пальцы девушки работали уверенно и чётко, да и сама кобылка послушно то приседала, то голову поворачивала, и даже без возражений дала осмотреть все четыре копыта.

Эритель тоже сначала сунулся к выданному коню, но едва протянул руку, чтобы его погладить, как вынужден был немедленно пальцы отдёрнуть подальше. Конь клацнул зубами с таким звуком, словно медвежий капкан закрылся.

- Вы уверены, что я могу на него сесть? – впервые за утро заговорил юноша, по-прежнему, впрочем, не глядя на собеседницу. – Он же меня зараз сбросит!

- Искристый хоть и выглядит злобно, но на деле совершенно послушен. Просто он не любит… - Ёнвилль не договорила. Подошла к вороному, смело опустила раскрытую ладонь ему на нос. Конь даже не шелохнулся. – Он чувствует страх и нерешительность. Если вы будете его бояться, он не станет вас уважать.

- Не нужно мне его уважение. – Эритель отстранился подальше от королевны.

- Это ты зря, - вмешался в разговор его брат. – Добрый конь порой десятка товарищей в бою стоит. Лошади – животные чуткие, они и добро, и зло помнят. Нельзя ими пользоваться, с ними надо дружбу налаживать.

Младший княжич недовольно зыркнул на Османта, потом обернулся к королевне. Та молча улыбалась. Это ещё больше разозлило юношу. Если его конь не уважает, что уж говорить об окружающих людях? С тех пор, как Эритель подслушал тот злосчастный разговор, каждый взгляд девушки, каждое её слово оборачивалось для него насмешкой. Да и братец тоже хорош! Нет бы, промолчать, так нет, выслужиться перед Ёнвилль решил. Видать, и ему дураком и чурбаном ходить перед ней не охота.

- Поехали, что ли, - не найдя ничего лучше, чего бы ответить, пробормотал Эритель. – А то так и до темноты не доберёмся, а в потёмках по расщелинам лазать – удовольствие сомнительное.

- Братец мой всё бурчит и бурчит, - одним движением взлетая вверх, пожурил его Османт. – Где же тот весельчак, что на пиру коленца выкидывал? А?

- Был, да весь вышел. И в шуты я не нанимался, - ещё глуше, но достаточно разборчиво отозвался младший княжич.

На том и покончили. От злости всадив каблуки в бока Искристого, он первым выскочил со двора и только потом сообразил, что несётся не в ту сторону. Пришлось так же резко тормозить разогнавшегося коня, и вороной в отместку подбросил несколько раз задом. Эритель предпочёл бы остаться вместе с остальными сартийцами во дворце. Только бы не видеть Ёнвилль, не слышать её голоса, от звука которого вновь и вновь сплывали в голове слова: «Я удивлён. Думал, он и грамоте не обучен. Он ведь – крестьянское отродие, приёмыш». Но во сто крат горше было понятливое: «Надо же… оказывается, вовсе не сын Родима».

- Ваша милость, не спешите так! – крикнула Эрителю в спину королевна, заставив его вжать голову в плечи. Он чувствовал себя перед ней каким-то увечным, обесцененным, фальшивым. Как бриллиант, оказавшийся на поверку стекляшкой. – Здесь нельзя так гнать! Дорога слишком крута, конь может ноги переломать.

- Простите, задумался… - когда кобыла Ёнвилль поравнялась с его вороным, сквозь зубы выдавил юноша. – Долго нам так плестись?

- Не очень. Ещё пару вёрст, а дальше оставим лошадей.

- То есть как же так?

- Дальше проезжего пути нет, только тропка узкая, придётся на своих двоих.

- Ты разве не помнишь, нас их величество король вчера предупреждал? – С другой стороны подъехал Османт. - Я потому только сумку свою взял. А ты, вот, почему-то ничего не захватил, хоть я просил тебя ещё один плащ принести.

- Плащ? – Что-то такое Эритель помнил, но как-то смутно.

- Ничего страшного! – Ёнвилль похлопала рукой по своей торбе. – Я взяла несколько одеял, а ещё вяленого мяса и хлеба. Когда отправляешься в горы, надо быть ко всему готовым. К тому же, не известно, сколько мы там проторчим. Вон, гляньте на те облака! Боюсь, если к обеду не вернёмся, нас в дороге снегопад застать может.

- Великая Птица! Какого беса мы должны такие трудности терпеть? – закричал Эритель, перепугав и королевну, и Османта. – Почему ваш отец не приказал этому колдуну самому в замок явиться? Притащить его за шиворот, да вся недолга!

- Разве же такое возможно? – так, словно княжич только что грязно выругался, охнула Ёнвилль. - Ворнек – не какой-то там батрак. Он принял обед отшельничества подобно святому чудотворцу Гайселлю. Вы разве не помните, какая кара постигла тирана, посмевшего обидеть первого музыканта? Нет-нет...

- Но он ведь не Гайселль, - наконец, принял сторону брата Османт.

- Знаете, есть у беренийцев такая пословица: если деревянную палку долго пытаться согнуть, в конце концов, она сломается. И никому не хочется, чтобы его осыпало острой щепой или в лоб обломком зарядило, - ответила Ёнвилль. – Ворнек, может, не сидел в колодце три года подряд, но дар колдовской имеет. И если такой человек решил отречься от мира, то трогать его лишний раз не следует. Тем более, притаскивать куда-либо за шиворот.

Горы поражали своей суровой красотой. Извиваясь, петляла дорога, и по сторонам её склонялись голыми ветками низкие кусты, последние травы, потемневшие от влаги и холода, выглядывали из трещин в камнях, то и дело ввысь со своих гнёзд поднимались незнакомые княжичам птицы. Несколько раз Эритель замечал краем глаза какое-то движение, но стоило повернуть голову, как оно пропадало.

- Чего ты дёргаешься? – не выдержал Османт.

- Не знаю… там, рядом с тем валуном, или на валуне… - не смог толком объяснить его брат. Зато королевна опять догадалась:

- Это ящерки. Пока солнышко есть, они греются. Пугливые страшно, мне только разочек поймать одну такую удалось. Вместе с хвостом не больше ладони по размеру. Серенькая такая, с тёмным рисунком на боках. Не обращайте внимания, их здесь полно. Вечно шмыгают.

Эритель подумал, что таких ящерок у них в Сартии нет. Как и таких любознательных королевен. Но вместо того, чтобы в том же порядке высказать это спутникам, заговорил о другом:

- Удивительно, как много вы, ваше высочество, знаете о разных тварях. Где водится, как называется. Будто не в замке росли, а на сельском просторе всю жизнь резвились. Мой братец вот тоже всякую живность отличает, а я вот разве что разницу между белкой и зайцем отыскать могу. Как же так оно выходит? Неужто вы такой непоседливой были, и в горнице вам не сиделось за рукоделиями?

- Ну, допустим, рукодельничать я люблю, - возразила Ёнвилль. – Только мой отец считает, что наследники его должны не только иголку правильно держать. Я ещё толком ходить не могла, а он брал меня с собой в горы, показывал разных зверей, рассказывал о тайнах подземных. В три года я на коня села, а в шесть начала учиться стрельбе. Для горцев нет различий между женщинами и мужчинами. В этих местах иначе не выйдет. Это жители долины своих девочек по светёлкам прячут, они ничего опаснее веретена да утюга с угольями не знают.

- Я думал, у вас один народ, - припомнил недавнюю речь короля Османт.

- Народ – один, но традиции везде разные, - отрезала девушка. – У нас слабаки просто не выживают. Мы должны жить в гармонии с природой, должны к ней прислушиваться: к ветру, к облакам, к снегам и дождям. Иначе нас ждёт печальный конец. Всех нас, не только тех, кто живёт в горах. Люди на побережье зависят от моря. У нас часто случаются шторма, ураганы… постоянная влажность. Ваша столица тоже построена рядом с большой водой, но спрятана в бухте. Жизнь на островах совсем иная.

- Вы много знаете о Сартии, - скорее неприятно поразился этому старший княжич. Он хоть и корпел довольно много над книгами, но особенно никогда не интересовался жизнью в маленьком королевстве по соседству. – Так, будто сами бывали в наших местах.

- А я бывала, - Ёнвилль снова принялась за заплетание гривы своей кобылы. – Давно, правда, лет пять назад. С дядей Ромсом, да будет вечно звучать его Эхо.

- Отчего же про то мне неизвестно? – не понял Османт.

- Так мы и не на переговоры приплывали, а вместе с купцами на их корабле. Мой дядя часто в Сартию наведывался по каким-то своим делам. Говорил, друг у него давний там живёт. Какой уж там друг – понятия не имею, мы в тот раз его не встретили, отчего дядя очень огорчился. А потом он умер… Ну, то есть, не сразу, конечно. Через несколько месяцев. От хвори какой-то могучей. Сначала страдал жуткими болями, отощал совсем, одни кости остались, и всего за несколько недель угас полностью. А… я вот сейчас только вспомнила. Дядя тоже йовилль видел.

- Где? Когда? – одновременно всполошились братья.

- Прямо перед самой кончиной. Месяца, может, за полтора. Он ещё мог в ту пору сам ходить и даже иногда совершал конные прогулки. Так вот, однажды, дядя вернулся с одной из таких прогулок: белее снега, пот градом течёт… Трясло его, будто в лихорадке, и он всё повторял, что проклятая принцесса явилась по его Эхо. А потом упал на пол, и целую неделю в себя не приходил.

- И вы не бросились на поиски твари? – не поверил старший княжич.

- Мы решили, что из-за лихорадки ему померещилось. Дядя Ромсом приходился кузеном моей матери, и всегда считался большим выдумщиком. А уж когда им завладела болезнь, часто стал впадать в беспамятство, бредил о каких-то иных мирах. Помню, мы с Лийонном часто сиживали у его постели, а дядя повторял: «Я знаю твою тайну… я знаю твою тайну…» Чью тайну он знал, и знал ли вообще, не могу утверждать. А, порой, бывало, другое заладит: «Мне надо найти человека с земли». Какой такой земли, тоже не ясно. Да и никто, кроме дяди, йовилль-то и не видел.

Королевна замолчала, а гости задумались. Османт знавал много чудаков, которые поумнее иных мудрецов были. Знавал он и сумасшедших, не видящих ничего, кроме собственных выдумок. И потому не знал он, к кому отнести дядюшку королевны: к первым или ко вторым? Насколько болезнь источила его дух, насколько повредила голову? Мог ли Ромсом, действительно, встретиться с тварью, или испугался, скажем, пролетающей птицы? Никто уж, верно, о том не узнает, но какое-то неприятное чувство завладело старшим княжичем. Так, перед тем как лезть в холодную ещё воду озера, у некоторых на руках начинают вставать дыбом волосы, а на спине муравьи хороводы устраивают.

Предупреждение. Предзнаменование.

Но Османт лишь встряхнулся в седле и продолжил путь, отгоняя непрошеный страх будущего. Примерно тем же порядком поступил и его брат, хотя младшего Родимовича больше беспокоила не жестокая Йовилль, а рассказы королевны о своём детстве. Он вновь почувствовал свою неполноценность. А ещё – зависть. Зависть к этой девушке, которая могла вот так запросто говорить «мы», «мой отец», «мой народ». Как наяву возник перед Эрителем великий князь. Голова его покоилась на ворохе подушек, но голос был чист:

- Поезжай в Берению. Поезжай и узнай, откуда ты происходишь. Не ведомо мне, живы ли твои родители или почили, где их дети, и найдётся ли кто-то из твоей родни. Но помни крепко, Эритель! Помни, и не забывай ни на единую минуту: ты всегда остаёшься для меня братом, как и для Османта. Он хоть и не говорит, но я-то вижу: горячее меня, своего родича по крови, этот шалопай тебя одного любит. Никто над его сердцем и думами так не властвует. Потому-то не серчай на него, Эритель, не обижайся. Не со зла Османт частенько на тебя дуется, а только от большого переживания. Помни: мы твоей семьёй были, ею же навек и останемся.

Тогда слова Мирдара тронули юношу. Но на королевну глядя, засомневался он. Пусть и заботились о нём, как о настоящем принце, да только внутри себя одну мысль берегли оба Родимовича. Что явился к ним Эритель гостем нежданным, да отнял часть того, что им по праву принадлежало. И что как бы не рядили его в наряды Сартийские, богатые, а так бедняком приёмыш и останется. Не ровня им, чей дед, и дед их деда, и десятки поколений до них восседали на престоле княжества.

Думы эти тяжкие пригнули младшего княжича к лошадиной шее, да так под перестук копыт и трель какой-то пичуги он задремал. И сквозь сон, и без того чудной, доносился до него колокольным звоном голосок Ёнвилль. Кажется, она смеялась. И звала его по имени, но очнулся Эритель лишь тогда, когда Искристый остановился как вкопанный, в третий раз подбросив седока задом.

- Ты прямо как маленький, - спрыгнув на землю, Османт оглядел заспанного братца. - Здоров дрыхнуть. А ночью чем занимался?

- Спал, - так же, на сартийском огрызнулся в ответ юноша. Не стал правды рассказывать, что до рассвета глаз не смежил, всё в голове перекручивал да переворачивал, о доме родном вспоминал. – Неужто пора?

- Всё, - подтвердила Ёнвилль. – Дальше пешком. Лошадей лучше расседлать. Они привычные, никуда не убегут. Пусть пока попасутся.

- А волки? Или там, какие-другие хищники? Не задерут ли? – с опаской подходя к вороному спереди, спросил Эритель. – Хотя да, к такому злыдню они вряд ли сунутся. Эй, эй, не балуй! Нет, кажется, эта скотина меня невзлюбила.

Конь заржал, всем своим видом показывая, что тут он с княжичем согласен. И, вообще, лучше этому хилому человечку держаться от него, Искристого, подальше. Сейчас он только за перчатку тяпнул, оставляя в ней рваную дыру, но в следующий раз уж точно парочку пальцев перекусит, словно тонкие морковные корешки. Ёнвилль покачала головой, и пока обиженный гость в сторонке шипел сквозь зубы, принялась что-то выговаривать вороному на беренийском. Может, тоже бранилась, или, наоборот, уговаривала зловредное животное потерпеть и больше не покушаться на княжичьи ладони – не понять. Напевный язык горцев превращал даже отборную ругань в музыку, а уж в устах девушки любые слова звучали сладко.

- Он сказал, что больше не будет вас кусать, - обернувшись к мужчинам, заявила, наконец, Ёнвилль.

- Так и сказал?

- Не совсем. Но, думаю, понял, что поступил нехорошо. Эти лошади - сироты. Вашего красавца, - королевна кивнула в сторону доходяги Османта, - я буквально из плена выкупила. Хозяин запугал несчастную коняку до дрожи, бил его нещадно. Видите эти шрамы? Это от кнута. Мне приходилось по несколько раз в день промывать их и мазь из трав накладывать, чтобы не загноились. Малыш до сих пор любого крика боится, а замахиваться на него, тем более, нельзя ни в коем случае. Один раз я так в шутку сделала, так он от меня целую неделю сторонился. Искристый же рос на воле, пока его не поймали. И несколько раз передавали из рук в руки. И каждый владелец по-разному с ним обращался: кто-то ласково, кто-то грубо. Волю его пытались сломить, подчинить. Вот теперь Искристый и не знает, что от людей ещё ждать.

- Но зачем же вы нам таких лошадок подсунули? – совсем потерялся Османт.

- Только такие по горам скакать могут, и их ни волк, ни барс ни тронут. К тому же… мне было интересно, справитесь ли вы с ними.

- Испытывали нас? Что, думаете, мы к вам от скуки приплыли? Или для вас гости, что балаганщики заезжие: только для развлечения годятся? – в голосе старшего княжича зазвучало явное неудовольствие.

- Нет-нет, - заполошно замахала руками королевна. – Всё не так!

- А, ну вас! – не дав ей договорить, плюнул Османт. – Пошли уже, сами же говорили, снегопад надвигается.

Всю дорогу до убежища колдуна Ёнвилль шла с таким пришибленным видом, что Эрителю даже жалко её стало. Но он так и не осмелился ни словом, ни жестом поддержать её. Молча шагал рядом, стараясь следить за тем, как и куда она наступает. Его брат предпочитал вовсе отвернуться и разглядывать окрестности. Ему нашлось, чем полюбоваться: далеко внизу во всей своей широте раскинулась долина, казавшаяся подносом, расписанным сусальным золотом ещё не облетевших до конца деревьев и украшенным агатовыми прожилками дорог. Море, правда, осталось скрытым соседней горой, но легко было представить, как оно плещется также где-то внизу. Солнце подсвечивало их путь из-за правого плеча, не мешая, и бросая короткие предполуденные тени.

Дорога становилась всё уже, и вскоре путникам пришлось перестроиться в цепочку. Впереди в сапожках из мягкой кожи шагала Ёнвилль, за ней тащил одеяла и остальной скарб девушки Эритель, последним плёлся Османт, выразительно пыхтя на самых тяжёлых участках. Кое-где тропу преграждали завалы, и тогда приходилось, помогая друг другу, перелезать через них. Кое-где она становилась почти отвесной, и тогда мужчины без стеснения подталкивали Ёнвилль наверх, а она уже спускала им верёвку.

- Добрались, - выдохнула после очередного такого подъёма королевна. – Видите?

- Вон та дырка? – иначе и не смог выразиться Эритель.

Вход в пещеру больше напоминал обыкновенную щель между камнями, да ещё надёжно укрытую растущим рядом кустарником. Не знаешь, где искать – не найдёшь вовек.

- Ворнек! Ворнек! – приставив руки ко рту, закричала Ёнвилль. – Выходи, колдун, так тебе велит наследница горного короля! Выходи, у нас к тебе разговор есть! Ворнек!

Ни отзвука, ни отклика. Тишина, только ветер ветви кустов в пальцах холодных перебирает. Откашлявшись, девушка хотела снова позвать затаившегося отшельника, но вмешался Эритель:

- Может, он того… от этого мира давно освободился? Всё-таки столько в таком месте без пропитания нормального сидеть.

- С пропитанием у него всё нормально, - усмехнулся Османт. Присел рядом с одним из камней и что-то подобрал с земли. – Кости, по виду кроличьи, ещё тёплые. Хм, с петрушкой. Вы говорили, колдун ни с кем за три года не виделся?

- Это, наверное, из деревни. Тут, повыше одно селение разбито, - присоединилась к старшему княжичу Ёнвилль. Повертела в руках ещё одну косточку, поднялась, руки отряхивая. – Они Ворнеку, по всей видимости, снедь и доставляют. И оставляют у порога… Смотрите, корзинка. Пустая.

- Эй, колдун, не выйдешь подобру-поздорову, мы сами войдём! – пригрозил Османт темнеющему проходу. – Ладно, так и быть! Не хотел я знакомство наше так нехорошо начинать, но, видно, придётся!

Лязгнула сталь. Меч опасно блеснул на солнце. Глаза Ёнвилль стали размером с блюдца для проклятого кофе, она в ужасе зашептала:

- Уберите, уберите немедленно! Разве отец не говорил, что с оружием сюда нельзя? Это же святые места.

- У вас, куда ни плюнь, попадёшь либо в священный камень, либо в дерево, либо в траву какую! Что значит, нельзя? А если на нас кто нападёт? Если зверь какой появится, вы ему, ваше высочество, тоже начнёте зубы заговаривать про священность наших жизней? – резонно отчеканил Османт. – Я даже не уверен, что ваш колдун – нормален. А если он от одиночества умом тронулся? Знал я одного такого мужичка, что в одиночке просидел год. Год! И то на всех бросался потом.

- Ты про старика Дивила? – вспомнил тот случай Эритель.

- Про него самого, да звучит его Эхо в вечности.

- Послушайте, если местные ему еду приносят, значит, он не такой уж…

Договорить Ёнвилль не смогла. Из прохода послышался нарастающий шорох и какие-то бормотания, а потом на них со старшим княжичем выпрыгнуло что-то непонятное. Королевна по-девичьи пронзительно взвизгнула, Османт немедленно принял боевую стойку. Эрителю ничего не оставалось, как схватить первый попавшийся булыжник. Из-за нечёсаных зарослей волос и бороды на них смотрели почти черные глаза. В руках Ворнек сжимал отполированную палку, обугленную с одного конца. Видимо, в отличие от легендарного белоголового музыканта, он не гнушался иногда греться у огня.

«Прочь, уходите!» - замахал колдун руками, замычал что-то неразборчивое, но определённо – гневное.

- Господин колдун, - первым подался вперёд Эритель. – Мы пришли по повелению короля Юсфилля. Я и мой брат – сартийские княжичи. Простите, что нарушили ваше уединение, но нам очень нужно кое-что знать.

- Убери каменюгу, - посоветовал Османт. Он сам осторожно засунул свой меч обратно в ножны, и, на всякий случай, отступил на пару шагов подальше от невменяемого отшельника. – Мы не желаем вам зла… Его величество сказал, что вы можете больше знать о йовиллях. Одна из них напала на нашу столицу, убила нескольких человек. Наш великий князь Мирдар чудом остался жив.

- Ворнек, если ты что-то знаешь, скажи нам! – умоляюще залебезила королевна.

«Прочь!» - всё также продолжал мычать колдун.

- Мы не уйдём, пока не получим твой совет! – пошёл в наступление старший княжич.

Палка прочертила несколько линий среди песка, после чего колдун с грозным видом вновь удалился в свою нору. Трое молодых людей обступили его послание. Несколько завитушек, да ещё настолько кривых, будто их дитё малое выводило.

- Эм… - так и не смог прочесть Эритель.

- Три дня, - зато сообразила королевна.

- То есть три дня? Йовилль в трёх днях пути? Её можно убить только через три после… Ох, не понимаю! – схватился за голову Османт.

- Срок его молчания заканчивается через три дня, - мрачно промолвила девушка. – Четвёртого числа месяца снежноягодника исполниться ровно три года, как Ворнек отрёкся от мира. И из-за нас он не хочет нарушать свой обет. Что ж, его можно понять. Для него, наверняка, было непросто вот так уйти ото всех, жить в пещере, подобно какому-нибудь кошаку, питаться тем, что крестьяне принесут. Он ведь занимал пост главного чародея в Приливе (это один из наших крупнейших городов). Ходил в золоте, ел только то, что повар готовил. Как про Ворнека говорили при дворе: «Он по земле не ступает, если там ковёр не расстелен».

- И чего же его, такого зазнайку потянуло в затворники податься? - не впечатлился старший княжич. – Знамение какое увидел? Или просто от скуки?

- Такие обеты от скуки не дают. Хотя и насчёт знамений ничего утверждать не стану. Просто однажды он прислал прошение о снятии с должности, потому как решил на три года уединиться в горах подобно чудотворцу Гайселлю. Всё. Отец прошение подписал. А что ему оставалось делать? Ворнек-то уже из Прилива ушёл, даже на место себя человека оставил. Учеников у колдуна – пруд пруди…

- Чего пруди? – влез Эритель.

- Пруд пруди… Много, то есть. – Сбитая с мысли королевна замолкла, потом продолжила: - Придётся нам обратно поворачивать. Ничего не поделаешь.

- И через три дня опять сюда тащиться?! – возмутился Османт. – Э, нет! Пусть этот вредный старикашка, если не может сказать, так хоть напишет всё, что знает! Эти твари способны в любой момент снова на Сартию напасть! Им-то час лёту, а нам два дня только до кораблей добираться. Я ждать не буду. Эй, Ворнек, вертай сюда! Не хочешь по-хорошему нам помочь, так хоть не задерживай!

- Османт, Османт, - схватил брата за рукав Эритель. – Оставь. Давай подождём. Он же, наверняка, неделями ни с кем не виделся. Отвык от людей.

- А, пёс со всеми вами! – демонстративно плюхнулся рядом с пещерой старший княжич. – Уговорил. Только пусть сюда нос высунет, я уж по всей строгости с него ответ стребую!

Но не на следующий день, ни через день колдун из пещеры не вышел. Несколько раз Османт порывался сам к нему ворваться, но спутники непременно удерживали его от этого.

К счастью, упёртый колдун не без ума выбрал себе обитель. Здесь не так сильно дул ветер, а из-за небольшого уклона, вся вода стекала прямо со склона вниз, не застаиваясь в виде луж. Также несказанно обрадовала сартийцев и предупредительность королевны: если бы не тёплые одеяла, прихваченные ею, они бы давно околели. Да и тряпица, в которую те были завёрнуты, пошла в дело. Связав меж собой два тонких дерева и накрыв их тканью, Османт сотворил нечто, что с натяжкой можно было посчитать за укрытие.

Снегопад начался чуть позже, чем предсказывала Ёнвилль. Повалил крупными хлопьями посреди ночи, туша и без того едва тлеющий костерок. Младший княжич до макушки завернулся в одеяло и почти пригрелся, когда почувствовал ледяное прикосновение к коже. Не разобрав спросонья, что происходит, встрепенулся и резко сел на своём лежаке. Потом взгляд княжича упал на спящую по другую сторону костерка Ёнвилль.

Снег падал на неё, застревая в волосах, ложась диковинным украшением на одежду, поблёскивая звёздной пылью в редких всполохах умирающего пламени. Она была прекрасна. Живое лицо расслабилось, рот слегка приоткрылся, и теперь Эритель видел, какие у неё пухлые губы. Руки, вечно пребывающие в беспокойстве, во сне оставались недвижимы, и каждая трещинка и ссадинка на их светлой коже напоминала прожилку меди в драгоценном мраморе. Не дыши девушка, её легко можно было принять за статую, за фигуру лежащей наяды или духа воздуха. Но грудь Ёнвиль то и дело вздымалась и опускалась, рождая своим движением незнакомое юноше чувство. Испуг от неожиданного пробуждения быстро прошёл, но сердце Эрителя не перестало сильно и быстро биться.

Рядом заворочался Османт, и его брату ничего не оставалось, как снова спрятаться под одеялом. В лицо как горячей водой плеснули: щёки горели, в глазах защипало не то от дыма, не то от собирающихся в уголках слёз. Младший княжич и сам не знал, отчего заплакал. И от чего после уснул с дурацкой улыбкой.

- Может, и нет его? Сбежал через какую-нибудь трещину? – деля между своими спутникам скудный завтрак из последних кусочков вяленого мяса и сухарей, выразил сомнение Османт на третье утро.

- Нет, он там, - Ёнвилль уже привычно для мужчин занималась утренними упражнениями. Даже без оружия девушка казалось опасным соперником, то взлетая с места и молотя ногами по воздуху, то взрываясь серией быстрых ударов кулаками. – У этой пещеры нет иного выхода. Я проверила.

- Когда это? – удивился Эритель.

- Я ещё в первую ночь сходила на разведку, - не без самодовольства призналась девушка. – Никаких щелей нет и на полверсты вокруг.

- Зачем же вы так? Это же опасно: по ночам тут бродить! – вскричал младший княжич. Османт так и застыл с занесённым над мясом ножом, а королевна непонимающе нахмурилась. – Надо было кого-нибудь из нас с собой взять.

- Я отлично знаю эти места. К тому же, - тут Ёнвиль улыбнулась чему-то своему, - вы так мирно спали, не хотелось никого тревожить. Благодарю вас за беспокойство, ваша милость, но я вполне способна сама о себе позаботиться.

Эритель неразборчиво угукнул себе под нос, и опустил голову. При свете солнца Ёнвилль не стала выглядеть менее привлекательно, но от прежней наяды не осталось в ней ничего: ни беззащитности, ни нежности. Волосы прилипли к мокрому лбу, ворот рубахи темнел от пота, из косы выбились несколько прядок. Никогда прежде Ёнвилль не выглядела столь просто, неопрятно, и в то же время, никогда ещё младшему княжичу так не хотелось её коснуться.

«Не то чем опоили меня», - со злостью подумал он. Но ничего, кроме воды из бурдюка, приёмыш не пил. А к тому бурдюку и Османт не раз прикладывался. Но взгляд старшего сартийца оставался, как и всегда, холоден и цепок. Если и околдовала кого королевна, то лишь одного Эрителя.

После завтрака уже сами братья отправились на разведку, а заодно - поохотиться. Пока Османт ставил силки, надеясь поймать зайца или какую птицу, младший княжич спустился чуть ниже, решив проведать оставленных лошадей. Ива с серым коньком никуда не делись, быстро найдясь щиплющими последнюю траву неподалёку от того места, где люди их отпустили. А вот вороного нигде не было видно.

- Ну, и где он? – сам себя спросил Эритель и, естественно, не получил ответа.

- Вот тварь, - а вот подошедший Османт оказался выразительнее в своём отношении к изменнику. – Учти, я тебя обратно не потащу. Моя кляча одного бы свезла. Так что придётся тебе с королевной ехать.

- С Ёнвилль? – затрепетал ресницами юноша.

- А ты ещё какую королевну знаешь? – развеселился его брат. – Постой-ка, и чего это ты так покраснел? Будто девица какая. Эй-эй! Вот дела-то!

- Да перестань ты! – отвернулся поспешно Эритель. – Ничего я не краснею. Это всё от холода. Ух, надо было хоть шапку надеть, ушей почти не чувствую.

- Ушей-то не чувствуешь, а у самого ладони потные, - извернувшись и схватив младшего княжича за руку, заметил Османт. – Э, нет, братец, ты меня за дурачка не держи! По нраву пришлась тебе Ёнвилль, и можешь не отпираться заново – не поверю. Сам через такое проходил.

- Сам? - не поворачиваясь обратно, а вглядываясь в тёмные точки несколькими саженями выше по склону, рассеянно переспросил приёмыш.

- Как только её первый раз увидел. Сердце так и зашлось, как от бега быстрого. В груди горячо стало, едва стерпел. Да… любовь – хуже всякого йовилля: ни спрятаться от неё, ни стрелой поразить.

- Я вовсе… - Эритель хотел было продолжить «не влюблён», но вместо этого у него вырвалось: - Что за диво?! Ты глянь-ка, вот же даёт!

- Чего там? – устремив глаза вслед за указующим пестом брата, пригляделся к точкам Османт. – И как он только туда взобрался?

Над ними паслось стадо баранов, среди которых невесть как затесался зловредный вороной. Каким-то образом коню удалось взобраться почти по отвесной скале, и теперь он осторожно, шаг за шагом переставлял копыта, игогокая и фыркая в ответ на блеянье бараньего вожака. Рогатые старались держаться от него подальше, не то испытав на своих шкурах злобный нрав Искристого, не то просто не понимая, что это за чудище о четырёх ногах рядом с ними пасётся.

- Надеюсь, он также благополучно спустится, а то я за ним туда точно не полезу, - произнёс Османт. – Ладно, пойдём-ка обратно. Нечего тут глазами хлопать. Вдруг Ворнек вылез, нельзя такое пропустить.

И они не пропустили. Появление колдуна сопровождалось не громом и молниями, но очередным ливнем. Местная погода бесила старшего княжича, устраивая то один, то другой неприятные сюрпризы. Вот и опять им пришлось укрыться под навесом, прижимаясь друг другу подобно трём селёдкам в маленькой бочке. Отдельные капли залетали к ним, но сидеть так было вполне терпимо. Зажатая между двумя княжичами Ёнвилль первой разглядела сквозь пелену дождя колыхание кустов, а там и Османт воскликнул:

- Ага, высунулся наконец-то!

- Куда! – не успел схватить брата Эритель: тот сиганул прочь из-под навеса.

- Идите сюда! – послышалось не то карканье, не то скрип несмазанного колеса. – Все идите!

Подхватив вещи, троица быстро-быстро засеменила в пещеру. Ёнвиль легко юркнула через проход, младшему княжичу пришлось согнуться, а вот Османт, пока на колени не встал да не сжался в комок, не смог проползти внутрь. А там было сухо и тепло, но резко пахло мышами и чем-то несвежим: не то сгнившими овощами, не то застарелой мочой. Но зажимать нос никто из гостей колдуна не стал. Тот встал перед ними во весь рост, такой же нечёсаный и грязный, как и два дня назад, но что-то новое появилось в его облике. Какая-то статность, что ли. Высотой Ворнек оказался чуть ниже Османта, но в плечах заметно уступал ему. За три года колдун совсем истаял, серая рубаха болталась на нём мешком, брюки были подвязаны бечевой, чтобы не свалились. Ёнвилль помнила его совсем другим: лицо круглое, на запястьях перетяжки, как у младенчика, а от прежнего брюшка не осталось даже и воспоминаний.

- Вы хотели меня о чём-то спросить, - напомнил Ворнек.

- Ты… ты! – сжал кулак Османт. – Какая нужда сталась нас столько за порогом держать?

- Я не мог говорить, пока не истечёт срок моего обета. Теперь же мои уста разомкнуты, а ко мне пришла небывалая мудрость. Знаю, в вас кипит нетерпение, но это – плохой советчик во всём. Здесь и сейчас – очень зыбки, и желать чего-либо немедленно, не потрудившись, глупо и неправильно.

- О, мы потрудились, - никак не мог успокоиться старший княжич. На этот раз никто не стал его останавливать. И Эритель, и королевна чувствовали себя до крайности уставшими и вполне разделяли настроение Османта. – Десять дней в отрытом море, два дня пути верхом, и всё ради того, чтобы выслушивать нравоучения человека, который даже одёжку свою постирать за три года не удосужился!

- Постираю, - брякнул колдун. Потом опять вернулся к своему возвышенному тону. – Три года я молча наблюдал за жизнью, и жизнь текла свозь меня, наполняя знаниями. Моим укрытием служили первозданные камни, моей кроватью – листва и травы, впитавшие в себя соки земные. Моими учителями стали птицы и звери, что не знают лжи и греха. Моей…

- Мы поняли, господин Ворнек, - перебил Эритель. – Вы постигли то, что простым смертным не дано.

- Это всё чудесно, - поддакнул его брат, - но одному вас явно не научили.

- Чему же, молодой человек? – склонил голову к плечу отшельник.

- Скромности, - пискнула Ёнвилль.

- Ваше высочество, скромность – чудесная добродетель, но скрывать правду я не в праве. Но вы правы: только сам человек способен всё познать про себя, хотя для большинства и эта малость недоступна. А потому, я замолкаю и продолжаю слушать, как смиренно слушал все эти три года.

- Вот и славно! – хлопнул в ладоши Османт. Хлопок отразился от стен, ворвавшись в уши отдалённым раскатом грома. Где-то внизу, в долине, бушевала настоящая гроза. – Что вы знаете о йовиллях?

- Когда-то давно жила-была принцесса, - присаживаясь на гранитный выступ, начал Ворнек. Гладкость и блеск выступа не оставляли сомнений в том, что все эти три года его тщательно полировали задом. – Вы ведь знаете о наших свадебных традициях?

- Можете это опустить. Они знают о легенде, - влезла Ёнвилль.

- А? Даже так? Ну, что ж… Россказни россказнями, и жила ли на островах такая принцесса – то доподлинно не известно. Изначально йовиллей было не один и не два. Раньше их тут водилось десятка три, не меньше, но по какой-то причине число их за пару веков сократилось до одной особи. Йовилли не едят, не нуждаются в воде. Их с трудом можно назвать живыми. Скорее, это какая-то нечисть или нежить. Большую часть дня они прячутся по своим гнёздам, лишь в сумерках, как летучие мыши, вылетая на поиск несчастных, нуждающихся в их помощи.

- Помощи? Какой ещё помощи? – опешил Эритель.

- Они убивают всех подряд, и явно не для поедания, а для развлечения, - добавил зло старший княжич. – Чем такая тварь может помочь?

- Йовилли – великие лекари, - окончательно запутал своих посетителей Ворнек.

- Чушь какая-то, - только и смог выдохнуть старший из сартийцев, но в выдохе этом пребывало немалое сомнение.

- Давным-давно было поверие, что если человеку ничего уже помочь не может: ни травы, ни порошки, ни заговоры с заклинаниями, надобно его отвезти в горы, так высоко, насколько возможно. Тогда прилетит к нему йовилль, накроет своими крылами и излечит от недуга, уймёт боль, какой бы страшной та не была. Но за помощь свою попросит чудище плату немыслимую – Эхо. Только благодаря ему йовилли и существуют, ибо не имеют ни своего духа, ни памяти.

- Вы сказали – это поверье, - осторожно начала королевна, но стоящий рядом Османт закачал головой:

- Они лечат… Я сам видел. Видел, как глухой вновь обрёл слух. Перед смертью фонарщик прошептал: «Прекрасно… так прекрасно». – На глазах мужчины выступили злые слёзы. – Но зачем сначала даровать человеку возможность слышать, а потом отнимать жизнь? Если всё так, то почему эти твари нападают на людей?

- Не всё из увиденного мы способны правильно понять. И не всё, что поняли – принять. Я рассказал вам лишь то, что знаю сам. Многие поколения наших предков относили своих детей в горы, отвозили стариков да калек, а потом находили их либо мёртвыми, либо полностью исцелёнными. И никто не знает, почему одним везло, а иные навсегда прощались с этим миром. Но все выжившие, как один, благодарили именно йовиллей в своём спасении. Но те времена давно минули… как я уже сказал, крылатых почти не осталось, и лишь единицы помнят об этом старинном обряде.

- Мне всё равно, какая от них польза, - вспылил Эритель. – Вреда от этих чудовищ намного больше. Та тварь чуть не убила меня, и если бы не наш великий князь, полагаю, я бы не сидел тут. Трое… три невинные жизни отобрала йовилль, прежде чем улетела восвояси. И если не найдём мы и не уничтожим её, неизвестно, сколько ещё людей пострадают от её когтей. Так скажи нам, мудрый Ворнек, познавший через молчание тайны мира, как изничтожить её?

- Или хотя бы, где найти? – поправил брата старший княжич.

- Да найти-то йовилль – дело не хитрое. Для житья своего выбрали она священную гору Фиастру. Никто там не селится, и тварям разным не мешает. Сейчас-то отсюда того места не видно, но как распогодится, покажу вам пещеру, в которой она днём хоронится. Путь к той пещере не труден, но тропу надёжную не каждый знает. Только травники да колдуны, что на гору поднимаются за травами да целебной водой из реки.

- Вы проводите нас? – оживилась Ёнвилль.

- Нет, ваше высочество. Но дам вам кое-что, что поможет дойти.

Ворнек задумчиво покрутил головой, будто вспомнить пытаясь, куда положил нужное. Потом его осенило, и колдун бросился в один из углов своего обиталища. Зашуршало, по камням зазвенела металлическая миска. В воздух взметнулась пыль от сена и мелкий мусор. И вот, наконец, Ворнек извлёк на свет какой-то коробок. Раздался щелчок, и откинулась крышка.

- Был у меня один друг, он-то и оставил мне этот волшебный указчик. Как его не поверни, а острый конец стрелки всегда на север смотрит. – Колдун протянул коробочку Османту.

На вид ничего необыкновенного. Внутри пластинка с вытравленными картинками. Княжич с трудом узнал месячные цветы, только месяцев-то в календаре тринадцать, а тут двенадцать всего. Последний цветок – вьюнок, своим стеблем окружал-опутывал небольшой штырёк, на котором свободно вращалась миниатюрная стрела. Княжич покрутил коробочку и так, и эдак, но та не изменила своего положения.

- Ишь ты! – крякнул выглядывающий из-за его плеча Эритель. – Такая штука в плаванье хороша будет. Звёзд не видно, а она и без них направление указать сможет. Смотри-ка тут какие-то насечки и цифры. Хм… И что же это за учёный был, что смог такую вещь сотворить?

- Теофор… - потрясённо моргнула Ёнвилль. – Его рук дело.

- Тот, который зонт сделал? – догадался младший сартиец. – И котёл ваш подделал?

- Ага, он самый! Уж я-то его работу завсегда узнаю!

- Ошибаетесь вы, ваше высочество. Друг мой давно умер. И звали его совсем иначе. Да и не важно-то.

- Вот-вот, - согласился Османт. – Даже если мы тварь найдём, как её убить-то?

- Есть у йовилль несколько слабых мест, если в них попасть, то можно её навсегда изничтожить: голова и небольшой участок между шеей и туловищем. Но обычным оружием её шкуру не пробить. А потому, ваше высочество, скажите своему отцу, пусть выкуют вам по мечу, да не из железа, не из стали, а из особого состава, и пусть сердечник сделают из волшебного стекла. Я всё подробно распишу, всё укажу, тут уж не волнуйтесь.

Никакой другой материал не мог соперничать с волшебным стеклом в прочности, если правильно выплавить песок, что приносили с собой Красные бури. Дорого стоили орудия из такого стекла, ведь не каждый стекольщик мог правильно обращаться со столь редким материалом. Чуть в печи передержишь – растрескается, раньше положенного массу тягучую вынешь – застынет комом так, что ничего с ней уже не поделаешь.

- Но проще всего, конечно… А, нет… вряд ли это возможно… - продолжил Ворнек, и сам же от своих слов отмахнулся.

- Нет уж, говори! – потребовала королевна.

- Если найти того, чьё Эхо отобрала йовилль, и убить его, то вместе с ним погибнет и чудище.

- И как, как его найти? – подался вперёд Османт.

- Ты с ума сошёл? – вдруг схватил брата за плечи младший княжич. – Сказано же, убить этого человека надо! Разве это возможно? Разве стоит наша месть такой жертвы?

- Отстань, Эритель! Ты никогда на поле боя не был. Ведёшь себя, как слизняк. Одной жизнью ради десятка иных и пожертвовать можно. Коли это с йовиллем покончить даст, я уж любого в прах обратить готов. Тем более что уж и не человек-то он будет вовсе, потому, как Эхо у него отобрали. Никто о нём не споёт песню, ждёт его лишь забвение, - грубо отшвырнул руки юноши Османт. – Так как найти того человека?

- Никак. Нет на нём ни метки особой, ни хитрого знака. Да и, говорю же, давно обряд древний никем не проводился, а все, кому являлась Йовилль, либо от старости почили, либо потерялись в безвестности, - разочаровал его колдун. – То пустая трата времени, поверьте.

- Пьяница, - вспомнил старший княжич. – Их величество рассказывал мне одну занимательную историю. Надо его найти.

Мужчина вскочил на ноги, и едва не стукнулся головой о свод пещеры. Так велико было его желание немедленно бежать прочь, обратно во дворец. Но тут худые, но крепкие пальцы Ворнека схватили его за запястье, буквально утаскивая обратно на пол.

- Не спешите, ваша милость. Дайте-ка я ещё два слова скажу.

Интерлюдия третья: предметы

На поясе моего сына всегда висели инструменты. Более всех выделялся большой секатор с ярко-жёлтыми ручками. Какими бы измазанным землёй, торфом или травой, не приходил он домой, секатор всегда оставался острым и блестящим, будто только что купленным в магазине. Рядом с ним неизменно висела специальная лопатка с коротким черенком и чуть загнутыми краями, такая отлично подходила для пересадки цветов из горшков в грунт или подкопа по кругу. Ещё к ним добавлялись либо моток верёвки, либо серп. Работая в чужих домах садовником, мой сын не забывал и о собственном небольшом садике. Так что лёжа в своей кровати, я часто наблюдал, как он трудится: поливает деревья или устраивает клумбу, выпалывает сорняки или удобряет почву.

Мы познакомились слишком поздно, чтобы я как следует узнал его. Да и не слишком он был разговорчив. Зайдёт, бывало, в комнату, остановиться на пороге и долго мнётся, не зная, что спросить. Вариантов у него имелось всего три или четыре: «Как ты?», «Не принести попить?», «Погода отличная, может, откроем окно?» Потом присядет на стул и по несколько минут не сводит с меня глаз. При этом в руках его непременно оказывалась шляпа. Уж не знаю, где он её достал, но выглядела она удручающе плохо. Сын носил её и в метель, и в жару, а потому поля её в нескольких местах протёрлись до вставленной внутрь картонки, а дырку на тулье совсем неизящно прикрывала блестящая от сала ленточка с дурацким бантом. Только один раз в своей жизни я видел сына без этой шляпы, когда явился к нему за своими вещами. Он выглядел гораздо элегантнее, чем обычно, если к рубашке и вышедшему из моды кафтану можно было применить столь громкое определение.

У нас в прихожей всегда стояли болотные сапоги. Причём болотные не только по назначению, но и по цвету. Отвратительно серо-зелёный, совершенно не сочетающийся ни с чем. Будь моя воля, я бы тотчас же выбросил их на свалку. Но вместо этого мне приходилось молча наблюдать, как сын суёт в них ноги и выходит из дому. Улица, на которой мы жили, имела весьма значительный уклон, а жилище наше располагалось в самом низком месте города. А потому без таких вот сапог весной и, особенно, в середине осени пройти было просто невозможно. В подвале в такие дни беспрестанно работал насос, но от стен и пола всё равно веяло сыростью. Они с женой так и не переехали. Я узнавал.

Редко, очень редко беспокоила меня судьба осталенных мною. Но сын… тут уж я ничего не мог с собой поделать. Пока старческое тело корчилось от боли, разум мой, кристально чистый и незамутнённый прожитыми годами, отмечал любые проявления сочувствия и ласки, коих оказалось в огромном достатке. Память сохранила терпкие запахи лекарств и узор полотенец для обтираний. Я мучил его на протяжении целых четырёх лет, но он ни разу не высказал мне своего недовольства или злости. Его вытянутое, лошадиное лицо вообще мало передавало эмоции, но если уж сильный порыв овладевал моим сыном, то он не мог никогда его сдержать.

Рядом с моей постелью неизменно стояла металлическая кружка для воды. Даже теперь, закрыв глаза, я могу припомнить вкус жидкости, холодок ободка и лёгкую шершавость ручки. Они всегда запечатлелись в моём рассудке, наравне с жёлтыми ручками секатора или пряжками рабочего комбинезона сына. И если о чём я и буду жалеть в последний день моей бесконечно долгой жизни, так это о том, что не дал ему большего.

Глава 12

Снова это ощущение направленного в затылок взгляда. Эритель повернулся, но успел заметить только краешек юбки, тут же пропавшей за поворотом коридора. И чего этой кухарке надо? Юноша уже не раз пробовал с ней заговорить, но женщина всячески старалась как можно быстрее сбежать от него. Надо бы попросить Ёнвилль о помощи. Уж перед ней-то кухарка не будет отводить глаза и повторять, что не понимает странного выговора чужеземца.

Искристый всё-таки спустился с плато и даже позволил юноше себя оседлать. Для разнообразия, не пытаясь отхватить полруки, и не взбрыкивая. То ли смирился со своей участью, то ли просто устал, как и люди. Замученные, едва отогревшиеся в пещере колдуна, пропахшие дымом и собственным потом, спутники почти не говорили между собой, пока не добрались до замка. Да и тут как-то не до разговоров стало. Его величество сразу же затребовал их к себе в кабинет, пришлось, едва сполоснув лицо, бежать вслед за Кайёллем. Хорошо хоть самому приёмышу ответ держать не пришлось. Ёнвилль за троих объяснилась. Горный правитель только рассмеялся:

- Да уж, думал я, что дочь моя упряма, оказалось, ещё упрямее неё человек сыскался! Не волнуйтесь, ваша милость: всё, как полагается, сделаю! Сегодня же прикажу мечи для вас выковать, какие Ворнек посоветовал. И к ним кольчуги укреплённые, чтобы ни одной йовилль было не пробить. Только, боюсь, за один день такое не вытворить. Придётся, ваша милость, у нас ещё немного задержаться.

От слов этих Османт скривился, словно клюквы горсть в рот запихнул. Но протестовать не стал. Только попросил Юсфилля с глазу на глаз переговорить. Уж о чём эти двое шептались, младший княжич не ведал. На всю жизнь отбилось у него желание подслушивать. Ему-то, напротив, легче стало. Не желал Эритель так быстро из замка уезжать. Чувствовал: именно здесь о своём происхождении разузнает он быстрее, чем в походе. Да и не привык приёмыш в чистом поле или на голой земле ночевать. Отправлялся здоровым, а вернулся – носом шмыгая, а вскоре и совсем занемог. Два дня пластом лежал, и лишь на третий поднялся, как туманом со всех сторон окутанный.

- Что это? – заметив на столе конверт, спросил он служку. Последний от своего временного господина не отходил не на миг, даже по нужде, казалось, из покоев не выходил. Хотя Эритель плохо помнил, что вообще в последние дни происходило. Он то впадал в забытьё, то возвращался совсем ненадолго только для того, чтобы выпить воды или очередную дурно пахнущую настойку, а потом засыпал рваным сном, наполненным путаными видениями. – Когда доставили?

- Утром, ваша милость, - проблеял Кайёлль.

Это его обращение звучало довольно забавно. Не «ваша милость», а «кваша кислость». Но Эрителю было совсем не до смеха. На сургуче отпечатался знак княжеского дома Сартии: коронованная птица, хвост которой больше походил на одно огромное перо. В груди у юноши всё похолодело. Руки затряслись от испуга, и он едва не порвал письмо надвое. Только потом додумался спросить:

- Кто его принёс?

- Их высочество сами лично. Она о вас всё время справлялась, - зачем-то добавил служка. Он как раз снимал с постели бельё, стоя спиной к господину, а потому рассмотреть выражение его лица младшему княжичу не удалось. – Приходила несколько раз, сидела у вашей постели, пока Аиднэлль её не выгнала.

- Да, точно. – Шумную, но проворную горничную, сартийский гость тоже помнил весьма смутно. Кажется, и правда, кого-то отсюда выдворяли, в который раз помешав ему нормально заснуть. – А её высочество ничего больше не сказала?

- Нет. - Справившийся с простынёй помотал головой Кайёлль. – Только велела письмо до вашего пробуждения не трогать.

- Хорошо, - пробормотал юноша, хотя ничего хорошего не находил.

Усевшись за стол, он сорвал-таки сургуч и, развернув послание, осторожно начал чтение. Почерк он узнал сразу. Писала Илана. Буквы у неё были округлые, и очень похожие друг на друга, словно не буквы вовсе, а горох на строчки просыпали. А ещё у княгини была дурная привычка слишком сильно вдавливать перо в бумагу, отчего в нескольких местах та вовсе прорвалась, затрудняя и без того сложный разбор написанного. После стандартного приветствия: «День или ночь сейчас, но приветствую моего возлюбленного Эрителя!», - княгиня оповещала о том, что дела у них идут прекрасно, а великий государь «вполне оправился от своих увечий».

- Фуф! – выдохнул готовый ко всему княжич.

- Хорошие новости, ваша милость? – Надо же! Раньше из этого парнишки и слова нельзя было вытянуть, а теперь разговорился, не заткнёшь. – Вы прямо-таки порозовели весь, а то сидели будто мертвец.

- Да… да, - невпопад закивал Эритель. – Всё прекрасно.

Поняв, что господин не в настроении делиться своими думами, Кайёлль быстро-быстро запихнул грязное бельё в корзину и с ней покинул комнату.

Младший княжич остался наедине с невидимой Иланой. Он легко мог представить её стоящей перед конторкой в своей опочивальне. Из окна льётся солнечный свет, отражаясь от холмиков свежевыпавшего снега. Яблоня, что растёт совсем рядышком с теремом, поглаживает своими ветвями хрустальную пластину окна. По всей опочивальне рассыпаются радужные блики, весело трещит очаг.

Тоска по родному дому ножом острым резанула Эрителя по горлу, так что на несколько секунд перехватило дыхание. Он скучал по племянницам, по Мирдару, по льду на городском канале, по длинному столу с продольной трещиной, за которым они всегда трапезничали.

Трещинка была совсем небольшой, зато приметной. Старшие братья любили рассказывать, как та появилась. Будто бы сам дед княжичей однажды рассердился и так стукнул кулаком с зажатой в нём ложкой, что черенок глубоко вошёл в дерево, и рассёк его на две части.

«У Добронрава нрав-то крутой был!» - шутили они, хотя даже великий князь почти не застал силача-дедушку.

В который раз напомнив себе, что то – не его дед, не его дом, и что не для того он отправился за тридевять земель, чтобы о каких-то столах стенать тут, Эритель вновь принялся за чтение.

«Хоть и просили меня молчать, но не могу я более видеть мучения твои. Супруг мой дорогой сделал большую ошибку, что не рассказал того, что знает. Ибо ложь – не то семя, какое надобно сеять, стремясь вырастить хорошие отношения. И помни, всё, о чём я тебе здесь поведаю, не умоляет нашей к тебе привязанности…» - так писала Илана, и юноша вспомнил слова великого князя: «Помни: мы твоей семьёй были, ею же навек и останемся». И он помнил, да толку от того было немного.

«Родим привёз тебя, когда тебе исполнилось пять лет. Покойная княгиня сразу приняла тебя в качестве своего сына, но потребовала от мужа объяснений. Перед смертью она поделилась услышанным с Мирдаром, но тот продолжал молчать. Уж не знаю, зачем. Ибо в твоём происхождении нет ничего ужасного, и тем паче, преступного. Ты, действительно, был рождён на Северных островах. Отец твой, настоящий отец, имел свою маслодавильню, а мать занималась хозяйством. Они не были крестьянами, а жили в небольшом городке почти в самом центре Беренийского королевства…»

- Так это правда, - сглотнул Эритель. – Я из этих мест.

«Ты был единственным ребёнком в семье. Так что ни сестёр, ни братьев по крови у тебя не имеется. Да и родителей искать будет бесполезно. Оба они скончались ещё до того, как ты начал говорить…»

Комната завертелась перед глазами юноши. Он уронил голову на руки и громко, не сдерживаясь, зарыдал. Как бы он не любил Родима, но в глубине своего существа свято верил – на свете есть те, кто родил его. Те, кто хоть изредка вспоминает о своём отданном сыне и хочет с ним свидеться. Но нет… не осталось, видимо, никого на всей земле, кому мог бы поклониться Эритель в ноги, в чьём лице узнал бы свои собственные черты. Истерика закончилась также быстро, как и началась. Если чему приёмыш и научился у Османта, так это быстро приходить в себя. «Лучше действовать, чем сопли на кулак наматывать», - говорил тот. Княжич хотел смять письмо да предать его свечному огню, но взгляд царапнули слова «старик отдал».

- Старик, какой старик? – спросил он, хотя знал – Илана не ответит.

«Свёкор мой, и правда, несколько раз был на островах, но никого с собой оттуда не привозил. Тебя отдал ему старик. По виду – блаженный. Он несколько лет возил тебя в своей кибитке по разным городам, пока не прибыл в столицу. И сразу потребовал пустить его на постой в княжеские палаты. Старик тот сказал, что умирает, и не хочет, чтобы его единственный внучок оставался без надзора. И только великому князю сартийскому может он доверить столь ответственную работу. Куда он потом делся, то неведанно было даже твоей названной матери, но больше старика никто не видел. Имя его у меня не выспрашивай: его знал только Родим, если знал. Когда ты стал старше, свёкор пытался разузнать о твоих родных, но нашёл лишь развалины избы, в которой проживал привёзший тебя безумец. И ещё одно: твою мать звали Майетолль, и погибла она как раз, угорев в той избе. Больше от местных жителей добиться не удалось. С тем прощаюсь с тобой, возлюбленный брат, и желаю удачи!»

- Удачи… Удачи… - повторил Эритель. А потом порвал в сердцах письмо и решительно крикнул. – Кайёлль, иди сюда! Мне надо одеться!

- Господин! - Словно только того и ждал, ворвался в комнату служка.

Название города Илана не написала, но это – ничего. Для такой проныры, как её высочество, ничего не составит разузнать и его, и имя того сумасшедшего старика. Зато теперь понятно, почему Эрителю раз за разом снилось, будто сидит он на облучке, а вокруг него простираются поля да луга. Теперь-то юноша отчётливо вспомнил все детали этих снов. И мог поклясться, что в них на горизонте возвышались беренийские горы.

Она перехватила его на лестнице. Распущенные волосы торчат во все стороны, одну туфлю королевна почему-то вовсе держала в руках. Не здороваясь, схватила гостя за руку и громким шёпотом спросила:

- Где ваш брат?

- Зачем он вам? – Такого вопроса приёмыш точно не ожидал. Думал, сначала поинтересуются его здоровьем, ну, или хотя бы воскликнут: «Зачем же вы так рано встали, вам ведь нездоровилось!». – Что-то стряслось?

- Его милость пропал. Мы уже всё обыскали: от подвала до чердака проверили, нигде его нет. Конюх сказал, что он просил подать ему лошадь на рассвете и куда-то умчался. Вы не знаете, куда Османт мог ускакать?

- Да откуда бы мне… - в исчезновении брата младший княжич не увидел ничего ужасного. Он и дома-то больше часа не мог взаперти просидеть. Небось, опостылели ему стены замковые, вот он и решил прогуляться. О том Эритель и доложил королевне. – Вернётся, никуда не денется.

- Так он не один уехал… Ваши люди тоже с ним отправились. И все при оружии, в латах… Будто воевать с кем собрались, - пытаясь одновременно натянуть туфлю и балансируя на ступеньке, пропыхтела Ёнвилль.

Эритель не выдержал, подхватил девушку под отставленный локоть. Она с благодарностью посмотрела на сартийца и споро застегнула пряжку ремешка.

- А знаете, ваше высочество… кажется, я знаю, куда демоны моего братца с его ватагой послали! – додумался тот. – И мне это крайне не нравится.

Деревенька Малые Горки была крохотной, пройдёшь сквозь неё и не заметишь. Две улочки, расположенные кривым крестом в окружении сжатых полей и чахлой рощицы с прудом. Потому дом пьяницы нашёлся весьма скоро.

На плетне висели белые траурные ленты, а на колокольном дереве поодаль – несколько безъязыких колокольчиков. Навстречу незваным гостям на крыльцо вышел мужичонка лет сорока в домашних мягких туфлях и ватнике на голое тело. То ли спал, то ли мылся: волосы подозрительно висели сосульками и, казалось, от головы его идёт пар.

- Ты кто? – не слезая с коня, спросил Трид.

- А вы-то сами чьими будете? – Вглядываясь в лица, а ещё внимательнее – в узоры на попонах и нагрудных щитках, скрестил руки селянин.

- Мы-то? А мы-то от самого короля Юсфилля будем, - подбоченился вояка.

- Ну-ну, погоди-ка, - попытался перебить своего подчинённого Османт.

- Так что назови своё имя, смерд, - продолжил распаляться тот.

- Заткнись, Трид, - пришлось княжичу пойти на крайнюю меру. – Мы прибыли с большой земли, из земель южных, сартийских. Я – брат великого князя Мирдара, слыхал о таком?

- Может, и слыхал, - не стал возражать мужичок. – Да только в толк не возьму, чего это столь высоким господам в нашем захолустье потребовалось. Тем более, иноземцам. Сами видите, брать у нас нечего. Разве что коров наших или коз. Ни сребра, ни злата у нас не водится. А девок наших портить не дадим, так и знайте!

- Да нужны нам ваши девки! Своих в достатке, – развеселился Вереск.

- Мы не грабить вас явились, - успокоил селянина Османт. – Нам человек один нужен. Севейолль из рода Миртовичей. Мне сказали, тут его дом.

- Дом-то правильный, да только папаша мой уж три месяца как помер. Опоздали вы, господа хорошие, - заявил мужичок. – Видите, провожаем вон чин по чину, как положено. Лент не снимаем, едим только при свете. Он хоть неважным отцом был, так ведь своя кровь, никуда не денешься. Кроме меня с женой некому о нём плакать, некому его Эхо в Небесный мир проводить.

- Три месяца, говоришь… - раздумчиво покусал нижнюю губу старший княжич. – А что же твой папаша, и правда, йовилль встречал?

- Да ну! И вы туда же! Этой байке, почитай лет тридцать. Я ещё пацанёнком сопливым был, когда его якобы чудище о четырёх лапах да с клювом посетило. Он тогда пил по-чёрному. Напьётся да дрыхнет целыми днями. Козы сами по себе гуляют, а мой папаша храпит под очередным деревом. Конечно, не хорошо так о родителе, тем более, покойном… Да что ж я против правды переть буду! А потом как отрезало. Видимо, испужался он тогда знатно. Может, козу потерял, а, может, по пьяни, и правда, в какую беду угодил. Только после даже по праздникам – ни-ни. Так до самой смерти не пил. Толку, правда, от такого воздержания немного было. И без того всяких чудес хватало, не мог мой папаша без приключений обойтись. То в долги влезет, то в шебуны проиграется, то ограбят его. Вот скажите, ваша светлость, кому тут грабить-то? Все соседи как на ладони. Так нет, на каких-то заезжих нарвался, в одних штанах ушёл, - селянин тяжко вздохнул.

Видимо, долго он обиду свою копил, а теперь вот выплеснул. Османт слушал внимательно, не перебивал, но тут всё же спросил:

- А отчего он умер-то?

- По глупости. Полез в ледник, а там лесенка шаткая. Вот он с неё и полетел. Да головой о сундук с солониной. Пробил как есть голову, достали уже мёртвого, - шмыгнул носом не то от грусти, не то от холода, мужичонка. – Может, это… того… зайдёте? Не ландыша-то месяц на дворе. У меня как раз обед стынет. Помянем папашу, ещё чего про него расскажу.

- Эй, Османт? – выразительно подмигивая, кивнул в сторону дома Трид.

- Нет, благодарю за приглашение, но всё, что мне надо, я узнал. Что ж, соболезную. Жаль папашу твоего.

С тем княжич развернул коня, и под недовольный шёпот друга: «Да ты чего! Я жрать хочу, не могу. Дай хоть на десять минут заглянем!» - поскакал обратно в сторону горного замка.

- Оно и к лучшему, - невесть к кому обратился Османт. – Не хотел я в крови руки лишний раз пачкать. То-то братец обрадуется… А всё же так-то оно проще было бы.

Глава 13

Снег падал мелкими колючими снежинками, забивался в трещинки между камнями внутреннего двора, не давал поднять людям головы. Старший княжич и его люди стояли на коленях перед одетым во всё чёрное жрецом.

После возвращения старшего, братья почти не разговаривали. Да и некогда было – вовсю шла подготовка к походу. Османт то пропадал в кабинете горного короля, то на кузне, где следил за изготовлением стрел и меча. Эритель же всё больше времени проводил в компании Ёнвилль, от скуки таскаясь за ней по всему дворцу.

Он ещё несколько раз перечитал письмо Иланы, прежде чем обратиться к королевне с просьбой.

- Вот, прочтите, - Протянул королевне приёмыш последнее послание из дома. Королевна с опаской, будто ядовитую змею, взяла написанное. Потом сунула его обратно:

- Я плохо понимаю по-вашему. Говорить умею, а вот читаю медленно. Да и почерк тут чужой, разбирать долго придётся. Лучше вы мне перескажите.

И Эритель пересказал. О том, как долгие годы верил, что кровные родители отдали его заезжему незнакомцу, потому как не могли прокормить всех детей. О том, как одиноко чувствовал себя – светловолосый, бледнокожий северянин среди южных детишек. Как таился по углам, пока однажды Османт не вытащил его и не предложил поиграть вместе. Как потом он же вечно подтрунивал над младшим, называя «неженкой» и «барышней». Княжич не обижался на брата, но понимал, что всегда будет лишь хрупким украшением, диковинным зверьком в доме Родима.

- Значит, вон оно как… Батюшка рассказывал, что вы не родной его светлости великому князю. Но не думала я, что услышу столь мрачную историю. Вы думали, что вас бросили, - сочувственно протянула Ёнвилль.

- Не в том моя скорбь заключается, - вздохнул Эритель. – А в том, что всю жизнь меня обманывали. Всю жизнь верил я, что кто-то ждёт меня. Кто-то возносит за меня молитвы.

- И всё же это забавно: выходит, вы из наших мест. Вы тоже берениец! – оживилась девушка, но заметив тяжёлый взгляд княжича, немедленно поправилась. – Простите, это всё моя несдержанность.

- Я не берениец, - впервые юноша посмел возразить Ёнвилль. – Но и сартийцем себя никогда не чувствовал. Мне нет места ни здесь, ни там. В этот поход я отправился вовсе не из-за йовилль, не из-за мести. Прежде чем уйти в плавание, было мною получено от брата благословение в поисках моей настоящей семьи. Думалось, явлюсь сюда, и вернётся память. Узнаю родные места, потянусь к ним сердцем. Но гляжу я на горы, на море, на деревни… и ничего не чувствую. Этот край молчалив, и также безучастен к моей судьбе.

- Но ведь вы по-прежнему не оставили мыслей выяснить всё о своём прошлом?

Они стояли на открытой галерее, вдыхая стылый осенний воздух. Изо рта королевны вырывались облачка пара, нос её покраснел, но девушка не выглядела нелепо или глупо. Эритель покачал головой:

- Раньше я считал, что от этого станет легче. Да только… что толку от таких знаний? Моих родителей нет в живых, боюсь, и от дома, где они жили, ничего не осталось.

- А тот старик?

- Кем бы он ни был, мне нет до него никакого дела, - отрезал Эритель.

- Так в чём же состоит ваша просьба? – не поняла королевна.

- Я хочу знать, как звали мою мать и отца. Мой долг как единственного их чада сохранить хоть что-то о родителях в своих мыслях, чтобы не пропали они напрасно, чтобы Киты могли вплести эти два имени в свою песню. Пусть им будет не так одиноко.

- Слушаю вас и всё больше укрепляюсь во мнении, что Великая Птица не зря свела нас вместе. Вы хороший человек, ваша милость.

- Зовите меня Эрителем… во мне нет ни капли благородной крови, - уныло вздохнул юноша.

Маленькая ладошка легла на грудь княжича. Он поднял глаза на Ёнвилль. Та ободряюще улыбалась ему:

- Чистую воду можно добыть только в колодце, за которым смотрят, который чистят и закрывают крышкой. Благородство берётся не из крови, а из сердца, что её качает. Может, вы и простолюдин по происхождению, но дворянин по уму и повадкам. Знаете, - королевна убрала руку и отвернулась, - из вас бы вышел прекрасный правитель. И… супруг.

- Что вы хотите этим сказать? – смешался Эритель.

- Я постараюсь выяснить всё, что возможно о ваших матушке и отце, - с поспешностью пролепетала королевна и устремилась прочь с продуваемой галереи.

Но то было вчера. А сегодня Османт стоял на коленях перед жрецом, а со всех сторон на них взирала толпа королевских приближённых, в которую затесался и младший княжич. Из окон дворца смотрела вниз многочисленная челядь, побросав все свои дела.

Ветра почти не было, и казалось, что снежинки летят вверх, а не вниз. Тонкие ветви охранного дерева украсили разноцветными лентами, а рядом с ним установили небольшой алтарь. Горный король настоял, чтобы перед походом над гостями провели особый обряд, и была принесена жертва. Иначе, уверял он, обитатели священной горы не позволят чужакам подняться. Или лавиной накроет, или камнепадом засыплет. Эритель в подобные россказни не верил, но вот Османту затея пришлась по нраву. Он с явной опаской косился на блистающую вершину Фиастры, и каждое утро выходил тренироваться с мечом. Правда, не он один. Несколько раз младший княжич наблюдал из окна, как брат его гоняет по плацу Ёнвилль. И хотя они почти не общались, но отношение Османта к королевне заметно изменилось после нескольких удачно проведённых ей приёмов.

- Хорошо, признаю. – Меч полетел в сторону, и прижатый к стене сартиец поднял обе руки. – Вы отлично обучены для дамы.

- Для дамы?! – возмутилась королевна. – Я вас разоружила… дважды!

- Я поддавался, - солгал Османт. - Если думаете, что затупив свой меч, вы добьётесь от меня иного ответа, то уверяю: это не так. Вы не пойдёте с нами.

- Но ведь я сопровождала вас к ведуну! – возразила девушка. – Лучше меня проводника вам вовек не найти.

- Ещё раз повторяю. Благодарю за помощь, но нет. Это не развлекательная прогулка, и я не хочу рисковать ещё и вашей жизнью. В моём отряде достаточно людей. А благодаря наставлениям Ворнека мы быстро отыщем йовилль. Останется только голову ей отсечь.

- Вы всегда настолько самоуверены? Говорите так, будто это пара пустяков. Целый гарнизон не смог её остановить. Вы же считаете, что едва ли не в одиночку справитесь.

- Я обещал, что вернусь.

- Вы обещали? – поднимая меч и протягивая его княжичу, переспросила Ёнвилль. – И что из того? Разве обещание сделает вас всемогущим?

- Нет, - признал Османт. – Поэтому ваш лучший кузнец и трудится вот уже неделю над хрустальным клинком, а я снова и снова выхожу биться с вами. Хотя, от этих упражнений маловато толку…

- Вы ужасный грубиян. Хорошо, что Эритель не перенял этой манеры, в каждое слово вкладывать презрение. Он добр и он бы…

- Сказал бы тоже, что и я: ваше высочество, вам лучше оставаться во дворце, - оборвал возмущения девушки сартиец. – И к слову, кто составит компанию моему брату? Поразмыслите хорошенько, разве это не ваш долг как послушной дочери – развлекать дорогих гостей?

- Мой долг состоит в том, чтобы следовать приказам моего государя и отца. А он ясно высказался, что не против того, чтобы я присоединилась к походу.

- «Я подумаю», - это, по-вашему, ясно высказался? – рассмеялся Османт.

- Да. Поверьте, я лучше вас знаю его величество. Будь он против, отказал бы немедля. А подобные слова иначе, чем разрешением, считать невозможно. Простите, ваша милость, но не вам мною распоряжаться. И за жизнь мою не беспокойтесь. Я не настолько глупа, чтобы рваться в бой впереди мужчин, - развернувшись на каблуках, сделала Ёнвилль несколько шагов. Потом обернулась. – Дамам это не пристало.

- Вот же ребёнок, - беззлобно крякнул княжич. – Если с тобой случится что страшное, не прощу я себе этого.

Птичий Глаз стоял в зените, но закрытый тучами почти не светил и не грел. В такую погоду, по-хорошему, нельзя проводить ни один ритуал, кроме чернокнижных. Но выбор у них был не велик: живший при дворце толкователь природных знамений пребывал в твёрдом убеждении, что светило не скоро выглянет. А ждать более сартийцы не хотели. Новых писем с родины не приходило, и Османт начинал всерьёз опасаться, что более и не будет. А если, пока они торчат в каменных хоромах, йовилль вновь поднялась на крыло и устремилась в Сартию? От этих мыслей старший княжич не мог ни есть нормально, ни спать. Днями он истязал себя на тренировках, а вечерами мерял шагами покои, пока ноги болеть не начинали. Даже Трид и тот присмирел, стал задумчив и тих, чего за ним прежде не водилось. Словно мрачные тени, бродили спутники княжича по дворцу, пугая особо впечатлительных его жителей.

- Небеса, услышьте меня! – потрясая посохом с огромным набалдашником в виде соколиной головы, призывал жрец. Он был ужасно худ, но на вид довольно крепок. Подол чёрного облачения тащился хвостом по земле, и белые снежинки ложились на него, как мелкие звёзды на полотно ночи. – Небеса, посмотрите на меня! Призываю я Хранителей Эха и Великую Птицу внять моим молитвам и обратить очи свои на детей земли Сартийской! Дайте им сил, дайте им мужества справится с заразой, что поразила этот мир, с дикой тварью йовиллем! Пусть голоса умерших вторят сегодня моему призыву, пусть вторят им колокола и колокольчики!

Словно по невидимому сигналу ветви охранного дерева вдруг зашевелились, закачались под одиноким порывом ветра. Снег взвился, теперь уже точно – вверх, вихрясь небольшими смерчами. И запели колокольчики. Серебряные и золотые, украшенные драгоценными камнями и искусной чеканкой. Те, что были отлиты посмертно, и те, что берегли своих владельцев и по сей день. И звон их слился в единую трель, мешаясь с завыванием приближающейся вьюги.

Жрец радостно улыбнулся, стукнул одобрительно посохом. Стоящие кругом дворяне весело зашумели, стали хлопать друг друга по спине, кто-то в экстазе затянул песню, но вскоре умолк, плача и смеясь одновременно. А вот Эрителю неожиданно стало не по себе. Среди хохота и свиста услышал он шёпот, холодом прошедший по его спине: «И не будет мне покою, коль назад не воротишь…», - а потом громко и пронзительно закричала над головой чайка. Медленно планируя, уселась она на один из балкончиков и принялась, как ни в чём не бывало, чистить перья. Одну лапу птица поджимала под себя, а под её левым крылом можно было разглядеть небольшое кровавое пятно.

- Кыш, кыш! – набросился на неё жрец. – Ишь, и как долетела-то?!

- Это наша чайка, - тихонько пробормотал Османт. Он тоже почувствовал нечто странное, но даже не шелохнулся. – Не трогайте её.

Жрец с недоумением повернулся в сторону сартийца, но больше приставать к крылатой зрительнице не стал.

- Ни один чужак не имеет права вступать на тропы священной горы. Ни кому из чужаков не откроет она своих тайн, никому не даст вернуться живым. Потому, прежде чем оправитесь вы в путь, должно одному из вас связать себя узами с дочерью беренийской земли. Чтобы приняла Фиастра вас как своих детей, как кровных родичей тех, кого исторгла она из недр много веков назад. Ни женат тот быть должен, ни обвенчан, не по закону людскому, не по согласию небесному. Ибо теперь жизнь его будет зависеть от той, с кем он браком этим сочетается. Есть ли таковые среди вас, мужи Сартии?

Османт ждал этого вопроса. Накануне король объяснил ему все тонкости обряда. На бумаге княжич должен был остаться свободен, но: «Дух твой временно объединиться с духом невесты, чтобы последний как якорь, приковал тебя к нашей земле». Потом, обещал Юсфилль, по возвращении жрец разорвёт связь и никаких обязательств у Османта не останется.

«Это всего лишь формальность, без которой, я, увы, не имею права дать тебе разрешение на поход. Мы очень чтим нашу священную гору. Кроме того, это истинная правда – никому из пришлых ни разу не удавалось в целости спуститься с неё», - веско добавил его величество.

Княжич уже собирался встать, чтобы во всеуслышание объявить, что таковой муж имеет место быть в его лице, но тут из толпы вырвался Эритель:

- Я! Я готов принять на себя честь породниться с беренийской девой!

- Какого ляда! – гаркнул Османт, вскакивая.

- Молчи, брат! – Впервые приёмыш заговорил таким резким тоном. – Молчи, и слушай! Это моё решение, и ты не в праве его оспаривать. Хоть ты и старше, но в жилах моих течёт кровь горцев. Уж если кого и примет Мать-гора, так это меня. Пусть не сын я ей, да ты ей даже не пасынок. И сидеть во дворце, пока родич мойподвергает себя опасности, я не собираюсь. Ты дал обещание вернуться с победой, я же клялся брату нашему, что сберегу тебя. Слушай же, достопочтимый жрец, слушай же, правитель земли беренийской, слушайте все собравшиеся: я, Эритель из дома Родима хочу взять в жёны дочь вашу и вашу сестру королевну Ёнвилль. Дозвольте мне отправиться за йовилль, дозвольте выполнить свой долг.

- Дозволяю, - сидящий на небольшом помосте король поднялся со своего передвижного трона. – Но разве не обручён ты с одной из сартийских женщин?

- А, вы об этом, - младший княжич печально взглянул на свою руку. Потом стянул ободок кольца и легко бросил в сторону опешившего Османта. Тот инстинктивно поймал украшение и крепко сжал в кулаке. – Скажите мне, ваше величество, что крепче: обязательство, данное людям или истинная любовь?

- Обязательство.

- Любовь, - одновременно ответили Ёнвилль и старший княжич.

- Ну, - задумчиво протянул Юсфилль. – И то, и другое одинаково сильно. Но ты ведь про ритуал спрашиваешь, что для него важнее? – Кивок. – Тогда, конечно, любовь. Если сердце кандидата занято, то он просто не сработает.

- Видишь? – повернулся к Османту и одними губами прошептал приёмыш. – Благодарю за ответ, ваше величество. Могу ли я просить вас ещё об одном одолжении?

- Проси, - разрешил горный правитель.

- Не разрывайте нашей связи. Не важно, вернусь я живым из похода или сгину на горе. Если, как утверждает ваше величество, любовь могущественнее любых обязательств, то мой брат никак не может участвовать в ритуале. Я же с почтением приму возложенные на меня обязательства перед прекрасной Ёнвилль. Если, конечно, и она согласна стать моей, пусть не в глазах людей, то с позволения Птицы.

- Дочь моя? – обратился к остолбеневшей королевне Юсфилль.

- Отец, я выполню любой ваш приказ, - отчеканила та, кажется, даже не понимая, о чём её попросили.

- Нет. На этот раз решение за тобой. Готова ли ты на подобную жертву? Готова ли отдать судьбу свою в руки этому юноше, и никому больше не служить и не быть никому женой? Ибо этот обряд навсегда свяжет вас теснее любых подписей и любых печатей.

Во дворе повисла томительная тишина. Только снег продолжал всё быстрее падать на камни, и кое-где начали образовываться небольшие сугробы. Ёнвилль так бы и стояла не в силах решиться, но тут вмешалась чайка. Она снова пронзительно заверещала и поднялась в воздух, будто снимая с девушки невидимые оковы. Королевна вздрогнула, а потом шагнула к трону, встав рядом с Эрителем.

- Нет.

- Нет? – Зелёные глаза приёмыша с непониманием смотрели на Ёнвилль.

- Нет, - повторила та. – Я не готова. Моя судьба и жизнь принадлежат моему народу, и некому больше. Для меня нет ничего важнее долга перед Беренией. Я хочу остаться, прежде всего, вашей поданной, а уже потом чьей-то хранительницей. А потому предлагаю вместо обряда соединения провести настоящую свадебную церемонию.

- Что? – одновременно вскричали Османт, Эритель и король.

- Разве это не выгодный союз? Ничто так не укрепляет отношения между странами, как брак царственных особ. И не вы ли, ваша милость, говорили, что не чувствуете себя ни сартийцем, ни беренийцем? Издавна нашим принцессам подбирали мужей из самых достойных и титулованных мужчин. По законам островов, именно ваша милость перейдёт в нашу семью и станет официально одним из горцев. Разве не этого вам хотелось?

- Ваше высочество, - осторожно начал Эритель, - надеюсь, вы хорошо всё обдумали? Если вами руководит лишь расчёт, то я готов отказаться от своих слов. Ваша дружба очень дорога для меня, и я питаю надежду, что и вы настроены также. Но становиться королевским попугаем не собираюсь.

Ёнвилль будто под дых ударили.

«Как он посмел? – подумала она. – Как он посмел воспользоваться словами из нашей же легенды? Его язык подобен жалу. Я всего лишь хотела сделать, как лучше»

- Я тоже… ценю ваше ко мне расположение, - холодно выдавила девушка. – Так каков будет ваш ответ?

- Хорошо, - отвернулся от неё Эритель. – Ваше величество, я официально прошу руки вашей дочери. И желаю, чтобы нас обвенчали сегодня же на этом самом месте.

- Что ж… если того хочет моя дорогая Ёнвилль, я не стану противиться, - вздохнул король и махнул рукой жрецу. – Пожени их.

Глава 14

Его до сих пор мутило. Не помогла ни поднесённая Кайёллем мятная настойка, ни мягкие подушки, на которые он откинулся полулёжа. Плохо запомнилась княжичу свадебная церемония. За всё время ни разу не подняла на него королевна глаз. Рука её была холодна и почти невесома, когда жрец связал её с рукой Эрителя нитью о тринадцати волокон. Не так приёмыш представлял себе свою свадьбу, и понял, что всё кончено, лишь когда ту нить разрезали пополам, освобождая его пальцы из плена, но оставляя навсегда в плену его самого. Только в голове крутилась неотступно мысль: «А сел ли на моё плечо белый ворон? Благословил ли наш брак?» Он снова попрал обычаи, нарушил все мыслимые и немыслимые правила этикета, но чувствовал – не может поступить иначе. Слова древней клятвы разносились над двором, камнями скатываясь вниз с горных склонов. Ветер трепал ветви священного дерева, и звон колокольчиков вторил свадебной песни, мотива которой никто из сартицев не знал.

Никто не обнял их, не поздравил. Молодые молча отошли в сторону, уступая место белоснежному барану. Двое мальчишек-подручных подвели его за рога, потом споро связали копыта.

- Чтобы ваш поход выдался удачным, - провозгласил король, - надо принести жертву. Предки этого животного топтали горные перевалы ещё до того, как в эти места пришли люди. Столетиями они служили нам, давая пищу и одежду, пока их мясо не стало нашим мясом, пока их шерсть не проросла между нашими пальцами. Подойди сюда, сын Матери-горы, подойди и исполни своё предназначение.

- Я? – Пытаясь одной рукой завязать обрывок верёвки, недоверчиво спросил Эритель. Стоявшая рядом новоиспечённая жена, бережно подхватила разлохматившиеся концы и связала их хитроумным узлом. – Никогда прежде не выдавалось мне живое существо резать.

- А?! О?! – неодобрительно раздалось со всех сторон.

- Что, даже курицу? – с нескрываемым презрением уточнил Юсфилль.

- Надо же! А я-то думала, все сартийцы горазды с оружием обращаться. А этот, видимо, только дичь на ломти ножом строгать горазд. Себе в тарелку, - раздался откуда-то из толпы едкий женский шёпот.

- Хорошо, - встряхнувшись, выступил Эритель. – Если так надо, значит, надо.

Жрец довольно закивал, на лице короля тоже мелькнуло подобие одобрения. Пока первый нараспев читал какую-то молитву, в которой княжич не понял ни слова из-за гулкого биения крови в собственных висках, второй вновь уселся на трон, готовясь к зрелищу. Может, для горцев это и было нормально – с такой жадностью взирать на чью-то кончину, но приёмышу от одного вида поднесённого ему кинжала захотелось мчаться прочь сломя голову. Длинный клинок венчала рукоять в виде хищной птицы, когти её обнимали лезвие, крылья раскинулись в стороны. В глазах птицы горели два граната, будто отражая ещё не пролитую кровь. Баран слабо заблеял, не прибавляя этим Эрителю решительности.

Ветер снова принялся беситься, качая ветви охранного дерева. И заново запели колокольчики, подгоняя, прося быстрее начать жертвоприношение. Барана заволокли на деревянный стол с вырезанными по краю желобками. Стол был тёмен и стар. На ножках его были вырезаны древние руны, на столешнице красовались застарелые пятна.

Княжич подошёл ближе, закинул голову вверх, туда, где над ней смыкались толстые ветви и шелестели разноцветные ленты. Перехватил рукоять кинжала, поднёс руку к самому горлу барана и неловко чиркнул по нему лезвием. Белая шерсть тут же окрасилась алым. Баран задёргался, стал закатывать свои глаза и невыносимо жалобно закричал. Эритель почувствовал, как у него трясутся ноги.

- Ещё раз, ваша милость, - велел жрец. – Надо перерезать ему глотку.

- Я… я…

Несколько раз глубоко вздохнул, стараясь не закрывать глаза. Знал, если закроет, навсегда покроет позором не только себя, но и всю Сартию. Чьи-то пальцы перехватили выпадающий из его кулака клинок. Османт толкнул брата в плечо и велел:

- Кыш отсюда, я сам разберусь.

- Но… - хотел возразить приёмыш.

- Идёмте, - позвала его Ёнвилль. – Его милость закончит за вас.

Но Эритель не сдвинулся ни на шаг. Как заколдованный наблюдал он, как его брат одним точным движением почти осёк барану голову. Только несколько кровавых брызг осели на его сосредоточено-равнодушном лице. И младшему Родимовичу стало жутко. Никогда прежде не видел он Османта в бою, но теперь понял – каков он, и что приходится ему терпеть.

Раньше младший княжич завидовал брату, его свободе. Его умению ладить с людьми. Трид, Вереск, остальные дружинники души не чаяли в своём молодом командире. У приёмыша же никого не было, кроме Юланы, готовой всегда выслушать друга. Но и та, едва рядом возникал Османт, переставала замечать светловолосого приёмыша. Хоть он и признавал этого, но такое отношение девушки задевало Эрителя. А потому, когда пошли они свататься к её родителям, почувствовал юноша что-то вроде удовлетворения. Будто впервые выиграл у Османта спор, отомстил одним словом: «Дозволяю», - за все издевательства, что терпел от него с детства. За свою сожжённую на солнце кожу, за синяки, за долгие вечера, проведённые взаперти.

Но это лицо – без выражения, эта кровь, стекающая по выемкам стола вниз, к земле, чтобы напитать охранное дерево, эти хищные взгляды дворян… Хлёсткой пощёчиной, ледяной водой они разбудили Эрителя. Теперь он видел не волка, но пса, ищущего ласки, но получающего лишь приказы нападать и грызть. Османт отложил клинок и, поклонившись, отступил от жертвенного стола. В светлых, как весеннее небо глазах, сверкнула и погасла затаившаяся боль.

- Всё нормально, - шепнул он, проходя мимо приёмыша. – Всё нормально.

Эритель только губу прикусил. Поднял к лицу руку, чтобы отереть с него влагу: не то слёзы, не то растаявший снег, - и замер. Рукава его кафтана были выпачканы в крови. Где-то, казалось далеко-далеко, продолжал распевать жрец, кто-то улюлюкал и смеялся. Княжич вырвался из толпы и кинулся к распахнутым дверям дворца. Его тошнило. Ему хотелось плакать. Не из-за барана, а из-за собственной никчёмности. Хотя именно несчастный обладатель рогов ещё долго стоял перед внутренним взором Эрителя. Розовая шерсть, закатившиеся глаза и врезающиеся в копыта верёвки. Такие же красные, как та, что опоясывала его собственное запястье.

В дверь постучали. Княжич приподнялся на локтях. Тошнота чуть унялась, но никого видеть он не желал. Завтра они отправятся в поход. Но до того момента Эрителю не хотелось вылезать из своей комнаты. Он не представлял, как будет теперь смотреть на Османта, а пуще того – на свою супругу. Если бы она знала, какой он… Если бы знала, кто он…

- Ваша милость! – раздался звонкий голосок. А потом дверь распахнулась. – Ваша милость, как вы?

- Нормально, - мгновенно вскакивая с кровати, буркнул приёмыш. - Зачем пришли? Я не разрешал вам входить.

- Раньше мне разрешение не требовалось, - хмыкнула Ёнвилль. – А сейчас – тем более. Забыли, мы теперь с вами обручены. Вы сами пожелали стать моим мужем. Или ваша память настолько коротка?

- Прекратите, - процедил Эритель сквозь зубы. – Прекратите надо мной издеваться!

- Разве я над вами издеваюсь? Великая Птица, какую чушь вы несёте?

Королевна подскочила к нему, попыталась развернуть к себе, но юноша упрямо старался отстраниться. Наконец, она обхватила его лицо обеими руками и силой отвернула его от окна. За то время, что он без сил валялся в своих покоях, Ёнвилль успела сменить наряд. Вот теперь она выглядела как настоящая невеста: нарядное кремовое платье, высокая причёска, в которой камельками росы поблёскивал серебряный ободок. Изящная, красивая и необычайна жестокая. Эритель взял её за локти и предпринял попытку освободиться, но тут заметил висящие на её поясе обереги. Увидев, куда направлен взгляд мужа, королевна мягко улыбнулась:

- Вы забыли его на дереве. Я отвязала.

- Вы… Почему?

- Потому что металл в такой сырости коробится, - заморгала Ёнвилль.

- Почему вы вышли за меня? – раздался почти неслышный вопрос.

Княжич замер, перестал сопротивляться и, наконец, осмелился посмотреть на жену. В выражении её лица не было ни капли ожидаемого превосходства или досады. Только нескрываемая обида, причины которой Эритель понять не мог.

- Разве не ясно? Я ведь сказала вам… что из вас бы вышел прекрасный супруг.

- ?! – приподнял вопросительно бровь юноша.

- Впервые мой долг объединился с желанием моего сердца. – Щеки королевны покрылись румянцем. – Я думала, что и я вам… нравлюсь.

- Конечно, вы мне нравитесь, - с горячностью выпалил приёмыш.

- А сейчас вы скажете, какая я замечательная, и что лучше товарища не найти… - с какой-то горькой мрачностью продолжила за него Ёнвилль. – Но это другое. Совсем другое. Я согласна стать вашим союзником, вашим помощником и спутницей жизни… если ничего другого не останется.

Несколько секунд Эритель перебирал её слова, а потом осторожно выдал:

- А возлюбленной… вы станете моей возлюбленной?

- Вы хотите этого? – Теперь у королевны явственно загорелись уши.

- С того разговора в летнем доме… всем существом. Ёнвилль, дорогая!

Если бы сейчас кому вздумалось заглянуть в комнату младшего княжича, он без колебаний надавал бы непрошеному визитёру тумаков. Склонившись над королевной, он нежно поцеловал её в щеку. Девушка счастливо хихикнула и притянула мужа к себе, закрепляя успех касаньем губ к губам.

- Ты уверена? – понял её намерения Эритель.

- Мы ведь женаты, - потрясла у него перед носом своим обрывком верёвки королевна. – Или у тебя были иные планы на первую брачную ночь?

У княжича никаких планов не было. Как то незаметно Ёнвилль ухитрилась расстегнуть его воротник, а он подхватить её на руки. Стеснение прошло почти сразу, а вот со шнуровкой на платье пришлось повозиться. Под платьем обнаружилась простая нижняя рубашка, которую уже сама королевна стянула через голову. Нет, Эритель знал, как выглядят обнажённые женщины. Видел несколько раз, как, закончив работу, прачки освежаются летом в речке. Но их загорелые полные тела смотрелись совсем иначе, чем лежащая перед ним на расшитом покрывале девушка. Её хотелось прикрыть, сгрести в объятия, защищая от всех невзгод мира. Ёнвилль была похожа на белый цветок с прохладными лепестками кожи. Миниатюрная, но очень ладная. В нерешительности Эритель остановился, сел рядом.

- Что не так? Я не нравлюсь тебе? – испугалась королевна.

- Нет. Нравишься. Очень. Но прежде… прежде чем всё произойдёт, ты должна кое-что узнать обо мне. Кое-что очень важное. С моей стороны будет бессовестно, о таком умолчать. Укройся чем-нибудь… Иначе я не смогу.

Ёнвилль послушно сдёрнула с кровать покрывало и почти с головой закуталась в него, мелко дрожа. Первая волна страсти отхлынула, и девушка поняла, насколько прохладно в комнате мужа. Эритель так и остался без рубашки, но в штанах. Угнездившись на самом краю кровати и поджав под себя ноги, заговорил:

- Ваша кухарка, мадам Ардина – моя родная тётка.

- Да ну? Серьёзно? Ты потому о ней постоянно выспрашивал? Я-то всё понять не могла: зачем вашей светлости какая-то кухарка? Но что же твоя тётка? – закидала королевна супруга вопросами. И только, когда поток её речи иссяк, он смог продолжить:

- Она всё это время за мной следила исподволь. Первый раз я её взгляд на пиру заметил. Как в зеркало глянулся. Глаза-то мне, оказывается, от отца достались. У него, тётя говорит, такие же зелёные были. Долго она за мной ходила, всё пыталась понять, не ошиблась ли? А вчера я её наконец изловил. Тут уж отнекиваться поздно было. Расплакалась тётка да и выложила, что, мол, на брата её я до смерти как похож. А потом поведала о родне моей.

- И ты веришь ей?

- А как не верить, если она мне того старца как живого описала! И про отметину мою знала. Вот и ты головой трясёшь. Никто про ту отметину не знает, под волосами скрытую. – С этими словами княжич убрал свои кудри, наклонился к жене, показывая ей небольшой шрам, похожий на круглый лик Селесты. Совсем крохотный, и если не знать, где тот находится, так и вовек не найдёшь. От волнения снова стал мешать он сартийский с беренийским. – Думал я, от хвори она или от падения неудачного. На родимое пятно не похоже, но и шрам какой-то больно чудной получается.

Ёнвилль провела пальцем по отметине, потом скользнула выше, зарылась рукой в волосах. Притянула к себе мужа, укладывая его беспокойную голову на колени. Княжич послушно свернулся белым котом у её ног, даже прищурился, когда девушка стала его по голове гладить и шептать: «Всё пройдёт, всё пройдёт. Теперь я тебя ждать буду. Теперь я буду за тебя молиться Птице и Хранителям Небесным». Так пролежал Эритель несколько минут и снова заговорил.

- Как Илана и писала, мать моя сгорела на пожаре, а отец – повесился. Я же был единственным ребёнком в семье. Тётка не знает, что случилось, почему стряслась такая беда. Знает только, что во младенчестве был я хилым да болезненным. И когда пришла в наш городишко чёрная короста, едва не простился с этим миром. Родители мои обратились к ведуну, что жил неподалёку. Думаю, это он во сне мне являлся, и он же меня в Сартию привёз. - Эритель перевернулся на спину, заглядывая в лицо королевне. – Вот она, тайна моя… и прежде чем ещё хоть слово пророню, пообещай, что никому о том не скажешь!

- Обещаю, - с поспешностью откликнулась Ёнвилль. – Небесами клянусь, пока жива я, никто о нашем сегодняшнем разговоре не узнает. Пусть меня гром разразит, если хоть рот открою!

- Хорошо, - поверил ей муж. – Я мог умереть, но ведун нашёл одно средство. Послал он моего отца на священную гору, чтобы тот отыскал йовилль.

- Йовилль? – вытаращилась на княжича возлюбленная. – Погоди… Погоди-ка. Так получается, не врут легенды-то? Взяла проклятая принцесса твоё Эхо, а взамен излечила тебя от чёрной коросты. Думаешь…?

- Уверен. Та тварь прилетала за мной. И, если брат мой головы её не лишит, как стремится, придётся мне с жизнью проститься.

- Нет, милый, нет, - зашептала Ёнвилль. Приподняла она голову мужа с колен, обняла крепко-крепко. Зашептала на его родном языке. – Не дам я тебе сгинуть за просто так. С тобой пойду в горы, охранять тебя стану. Только не смей больше глупостей таких городить. Был ты приёмыш княжеский, стал принцем горным.

Улыбнулся в ответ Эритель, приник к жене своей всем телом. И не заметили они, как сбросила Великая Птица тёмные перья, меняя их на пух рассвета.

Османт мог самостоятельно натянуть на себя боевое облачение всего за несколько минут, но зачем-то позвал на помощь Трида. Слушая поскольку постольку его шуточки, княжич думал о вчерашнем ритуале. О том, каким храбрым выглядел Эритель, когда держал речь, и как замер столбом перед умирающим бараном. Весь в крови, трясущийся… Не мог старший княжич больше выносить подобное унижение, и отобрал у брата клинок.

Но за мгновение до этого подумалось ему вот о чём: почему он, такой сильный и смелый не может, как Эритель, освободиться от этих бесконечных пут? Что его держит, что заставляет обманывать, выкручиваться, нагромождать тайны и секреты? Весь в крови, с расширенными от ужаса глазами приёмыш был в разы крепче Османта и в разы достойнее занять трон после Мирдара. Это была не зависть, но какая-то обида. Прежде всего, на себя самого. В тот день, когда они с братом пришли свататься к Юлане, того дня никогда не забыть старшему княжичу. И снова младшенький обошёл его, хоть и выставил себя в итоге на посмешище.

«Будто ты никогда таким посмешищем не был!» - мрачно вырывая наруч из рук Трида и прилаживая его как следует, со злостью подумал Османт.

Несколько метательных ножей княжич рассовал по разным местам. Прикрепил их к ножнам на бедре, сунул в поясной мешок. Кольчуга, специально справленная для похода, сияла голубовато-лиловым. Металл, сплавленный с полярным песком, весил в разы легче тяжёлой брони, но защищал, по словам горцев ничуть не хуже. Особое плетение колец не давало ни когтю, ни стреле пробиться сквозь их многочисленные ряды. Османт не любил украшения, но на наплечниках мастера выбили герб Сартии, а нагрудник переливался несколькими крупными каменьями.

- Хех, дружище, да проклятая принцесса от такой красы ослепнет, и сражаться не придётся! – захохотал зашедший в покои Вереск. – Только плаща с лиловым подбоем не хватает, и хоть портрет церемониальный пиши.

- Главное, чтобы он посмертным не стал, - не разделил веселья товарищей их командир. – Иди лучше, проверь, готовы ли кони. Не хочу тут и часа лишнего задерживаться.

- Да кони-то готовы, - продолжая лыбиться во все двадцать семь имевшихся у него зубов, почесал макушку Вереск. – Да только его светлость куда-то запропастились. Вместе с её высочеством…

- Известно, куда! – осклабился Трид. – Уж не сухари для похода они там считают. Слушай, Османт, шутки-шутками, да ведь теперь приёмыш-то наш принцем беренийским сделался! Это вам не селёдка вяленая. Глядишь, и королём станет.

- Не станет, - возразил Вереск. – Я слышал, у них таких принцев и близко к делам государственным не подпускают. Будет всю жизнь при королевне своей шавкой прыгать, да поклоны послам бить. Да и сыновья Юсфилля на что?

- Мой брат не принц и не шавка! – вспылил княжич. – А вы, оба, языки свои за зубами попридержите, а не то я их вам укорочу! Ступайте вон, и чтобы я таких разговоров больше не слыхал. При брате моём и слова лишнего не допущу. О себе лучше озаботьтесь. Как бы йовилль вас не схарчила.

- Грозен, грозен! – примирительно поднял вверх руки Трид, но ржать прекратил.

Османт ещё ненадолго задержался в покоях после ухода дружинников. Что будет, то будет. Но в любом случае он должен уничтожить тварь, напавшую на его землю. Какую бы цену за это не пришлось отдать, кого бы не оставить в горах. Даже, если речь пойдёт о собственном брате. Хоть раз в жизни он должен взять свою судьбу в руки, заставить богов повернуться к нему лицом. Наконец, нацепив на спину ножны с мечом, княжич вышел прочь.

Стучаться он не стал. Не до церемоний сейчас. Солнце давно встало, а они до сих пор не отправились в путь. Словно какие-то девицы на выданье начали сартийцы с рассвета сборы и никак не могли собраться. Дверь противно скрипнула, но лежащая в кровати парочка и не думала просыпаться. Османт подошёл ближе, откровенно, с жадностью рассматривая оголившуюся во сне ногу королевны. Надо признать, Ёнвилль была настоящей красавицей, не мудрено, что Эритель так легко согласился на брак. Но старший княжич до последнего сомневался в ответных чувствах наследницы гор. Иногда её взгляд становился колким, как лёд, в ней сквозила неприятная надменность. Да и речи девушки не соответствовали тому, с какой улыбкой она прижималась сейчас к груди молодого супруга. Во сне младший княжич выглядел ещё моложе. Над губой показалась светлая поросль усов, совершенно не шедших тонкому лицу. Тёмные ресницы отбрасывали на щеки тени, в теплом свете Птичьего Глаза волосы отливали патокой, лежащую на плече Ёнвилль руку змеёй опутывала красная нить.

Османт тоскливо взглянул в окно. Как бы он хотел оказаться на месте брата! Как бы он хотел вот так же, беззастенчиво обнимать ту, которая осталась ждать его. В одиночестве… в безвестности. Пятна света и тени, небо, тронутое поднявшейся из долины дымкой. Княжичу казалось, он может расслышать плеск прибоя, но нет – это всего лишь громкое дыхание брата. Эритель первым открыл глаза, потом сощурился от атаковавшего их солнечного луча.

- Что ты здесь делаешь? – шёпотом спросил он.

- Мы сегодня отправляемся за башкой йовилль, забыл? – старательно игнорируя недовольство приёмыша, уставился прямо на бедро его жены Османт.

Поняв, куда направлен взгляд родича, Эритель попытался быстро закрыть королевну одеялом, от чего уже та пробудилась.

- Что вы тут делаете? – совершенно не устыдившись своей наготы, зевнула девушка. То ли ещё в себя не пришла, то ли северные дамы, вообще, не испытывали стыда. – Сколько времени?

- Да уж Птица давно левый глаз закрыла, а правым таращится, - насмешливо покачал головой старший княжич. – Лошади внизу ждут своих седоков. И, если вы через полчаса во двор не выйдете, то мы уезжаем без вас.

- Не можете, - пытаясь собрать волосы в подобие пучка, спокойно ответила Ёнвилль. – Сгинете. Без нас вам с йовилль не справиться.

- Именно поэтому я не тащу вас из кровати волоком, а щедро даю на сборы целых три десятка минут, - закончил «переговоры» Османт. – И да, поздравляю с женитьбой, братец. Долгие лета вам обоим. Теперь-то, хоть один из нас счастлив.

Война (эпизоды 1-3)

1

Взрывы не затихали ни на минуту. Я приклеился к пологому склону воронки, надеясь только на древнюю поговорку, гласящую, что дважды снаряд в одно место не прилетает. Лейтенант Сербиус продолжал давить на гашетку пулемёта, оглохший, на половину ослепший из-за дыма и стекающей вниз по лицу крови. Не так уж сильно его задело, но рана выглядела ужасно: осколок гранаты рассёк ему кожу поперёк всего лба, так что голова казалось собранной из двух половинок.

- Ну и где это подкрепление, бесы их дери?! – в который раз рявкнул он.

Я не ответил. Рация хрипела, шелестела, но ничего дельного не выдавала. Связь с основными силами пропала более часа назад. Последнее, что я отчётливо слышал, было обещание: «Выдвигаемся к вам на встречу». Но пока в нашу сторону двигался лишь клин боевых цеппелинов. Их матово блестящие чёрные бока с затейливым зелено-сине-красным гербом словно поглощали и без того жидкий свет Птичьего Глаза. Светило висело низко, боясь подняться чуть выше и попасть под их обстрел. Клубы дыма смешались с тучами, окрасив те в серовато-горчичный цвет. Хорошо хоть сухо… больше таких переделок я не люблю грязи.

- Попробуй ещё раз! – крикнул Сербиус.

Я снова принялся крутить ручку, пытаясь вызвать рацию к жизни, пока та не закаркала. И вот среди треска и свиста раздалось: «Отряд семнадцать, отряд семнадцать, вы нас слышите?»

- Слышу, слышу! – обрадованно затарахтел я в раструб приёмной трубки. – Нам нужно подкрепление, как слышите? Нам необходимо подкрепление!

- Дай сюда, - Сербиус оставил пулемёт и буквально вырвал у меня трубку из рук. – Где вас носит? Нас тут сейчас в фарш всех превратят! Приём, отряд пятнадцать, приём! А, вот же…

- Что?

- Вышка накрылась, - отбросив бесполезную рацию, схватился за голову лейтенант. – Теперь мы сами по себе.

- Но так… они, - я ткнул пальцем вверх, - тоже без связи остались.

- У них семафоры есть, а если мы начнём зайчики пускать, нас как зайцев и перебьют, - сплюнул Сербиус. – Надо хоть к нашим подобраться. А то мы с тобой совсем как на ладони.

То ли противник тоже устал, то ли, наоборот, затеял какую-то полномасштабную гадость, но взрывы прекратились. Ещё слышались отдельные очереди выстрелов, но стреляли не по нам, а по зданию рядом. Лейтенант вздохнул, принимая окончательное решение:

- Сколько у тебя патронов?

Я молча показал на обмотанную вокруг груди ленту. Сербиус также молча вынул пистолет и пересчитал оставшиеся заряды в обойме. На двоих у нас выходило не более двух десятков пуль. Так что либо придётся очень быстро бежать, либо проявить чудеса меткости. С последним у меня было туго, да и лейтенант, думаю, больше надеялся на частоту выстрелов, чем на их точность.

- Надо бы вам голову перевязать, - зачем-то заметил я.

- А твоё плечо как?

Сербиус покосился на мою левую руку. Точнее, на дырку в рукаве. Болело, но не смертельно. Задело по касательной, царапнуло только. Нам обоим в этом бою везло. Оставшись вдвоём посреди чистого поля с одним вражеским пулемётом и несколькими бесполезными стволами, мы не дрогнули, не испугались. Не знаю, что придавало уверенности командиру, но мне его перекошенная в гневе, окровавленная рожа напоминала тотемную маску бога войны. А боги, как известно, не умирают за просто так.

Я улыбнулся. Глупо и не к месту. Лейтенант-то о таких масках и не слышал. Как и те, кто кружил над нами подобно раскормленным бескрылым воронам. Задрав голову, я долгие несколько секунд смотрел на цеппелины. Прекрасные зверюги. Многотонная летающая машина, а по сути – тот же воздушный шар, только люлька больше и пара винтов для маневрирования прицеплена. И все же… вот хоть бы раз в таком очутиться. На обычных-то «лодочках» я несколько раз летал, но те поднимались всего-то на четверть лиги в высоту. Лавировали над домами, эдакие бабочки-переростки. Не успеешь видом из маленького круглого оконца насладиться, и снова – посадка на станции. Никакого удовольствия.

- Спасибо, друг! – насмешливо отсалютовал я лежащему рядом трупу.

Это ему принадлежал пулемёт. На светло-синей форме темнела кровь. Словно раскрывшаяся роза. Я помнил, как её бутон вдруг проклюнулся прямо у сердца парня, как тот покачнулся и упал. Помнил его глаза: расширенные от удивления и обиды. И знал, что уже назавтра обо всём этом позабуду. Потому что невозможно помнить обо всех, у кого ты отнял жизнь. Потому что сначала они приходят тебе в кошмарах, каждый по отдельности. Молчаливые, укоряющие, вместе со всеми годами, которые они не прожили. Которые они могли бы прожить, если бы не ты. А потом их лица сливаются в одно, лицо того, первого, кого ты не пожалел. Или, в моём случае, первого, кого я не хотел убивать. Сначала он тоже смотрел на меня с обидой. Целое ужасно длинное мгновение. Потом его лицо расслабилось, и обида сменилась пониманием. И это было ещё хуже.

Закрыть глаза. Их щипало от дыма, от напряжения дёргало щеку. Под веками блеснула кинжалом очередная вспышка. По земле прокатилась волна, мелкие камушки на дне воронки заплясали чечётку.

- Пойдём, - хлопнул меня по плечу Сербиус. – Надо отсюда выбраться.

Вздох. Расправить лёгкие по максимуму, будто собрался нырять. Но вместо этого я вынырнул из своего укрытия, держа пистолет, как скорпион своё жало. Если они захотят, если постараются, нас просто размажут по земле. Но инстинкт выставить вперёд хоть какую-то защиту действовал отдельно от здравого смысла.

- Я первый, - осадил лейтенант.

Он двигался проворно. Удивительно быстро и как-то компактно для своей комплекции. Сербиус был не толст, просто широкоплеч и высок, метра под два. Я даже отчасти ему завидовал. В нём присутствовала какая-то незыблемость, как в обросшем мхом валуне. Сразу видно, что тот лежит уже много-много лет, и ни дождь, ни снег, ничто не смогло его отсюда сдвинуть. Вот и лейтенант выглядел не сдвигаемым. За него хотелось держаться. За него не жалко было умереть.

Я вспрыгнул вслед за ним. Пригибаясь к земле, будто это могло сделать меня менее заметным с воздуха, рванул на согнутых ногах в сторону здания. Спина Сербиуса зеленоватым болотным огоньком указывала мне путь. Над головой что-то пролетело: на пулю не похоже, скорее обычная крошка.

Бах! Прямо под цеппелином снаряд раскрывает в земле очередную уродливую пасть. Укрыться за фрагментом стены – всё, что осталось от целого дома. За два месяца боёв небольшой городок превратился в руины. Благо, жителей эвакуировали заранее. И всё равно, то и дело на глаза мне попадались изгвазданные, изуродованные вещи. Хуже всего смотреть на игрушки. На кукол с покрытыми копотью лицами, с оторванными руками и ногами. Они напоминали издевательскую пародию на солдат, которых десятками отправляли в госпиталь. И почему-то по большей части эти куклы находились снаружи, а не внутри домов. Там же, подняв вверх ноги, под слоем штукатурки дожидалась своего часа мебель. Пока очередная искра не превратит стол или стул в груду дров.

- В стороны! – раздался отчаянный вопль.

Я рванул вправо, не удержался на ногах и кубарем покатился в очередной овраг. Спину прорезала боль, да такая, что я невольно закричал. В лицо сыпануло песком. Ощупав руками дно, приподнял голову и огляделся. Пронесло: буквально в нескольких локтях от того места, где я лежал, острым кромкой топорщилось стекло. Нет, не стекло – полярный хрусталь. Обычное стекло такими кусками не вылетает из покорёженных рам. Сесть удалось с огромным трудом. Позвоночник не пострадал, но синяк будет просто феерический, если уже сейчас к спине нельзя прикоснуться. Но от чего? Перевёл взгляд вниз и тут же отскочил подальше. Из земли торчал только торс, уже наполовину объеденный падальщиками, наполовину прикрытый крупным кирпичным крошевом. Видимо, кто-то заминировал пристройку вроде сарая или курятника, а этот бедолага в неё сунулся. Так что осталось от него, хорошо, если одна третья.

- Ну, чего ковыряешься! – сверху подполз лейтенант. Он выглядел ещё страшнее, хотя лоб его перестал кровоточить.

- Да так, - пробормотал я. – Это не честно.

- Что не честно? – не понял Сербиус.

- Убивать так, - не в силах отвезти взгляд от кисти, на которой осталось всего три пальца, один из которых белел костью, пояснил я. – Раньше рубили мечами. Глаза в глаза. Один на один. И ты знал, кто твой противник. А сейчас… неживое убивает живое. Вон они, там, безымянные, безликие. Одно нажатие кнопки, и здесь ничего не остаётся. Ни травы, ни деревьев, ни таких же, как ты людей. Кого ты убил? Скольких? Циферки в отчётах…

- Эй-эй, ты чего? Головой что ли ударился сильно? – протягивая мне руку, обеспокоенно спросил лейтенант. – Давай-ка, цепляйся.

Новый взрыв не дал мне ни ответить, ни схватить его руку. Всё потемнело, и мир стал таким же, как бока вражеских цеппелинов: чёрным с зелено-сине-красными разводами.

2

Голоса. Они прорывались ко мне сквозь толщу воды. Хотелось крикнуть в ответ, но я не чувствовал собственного языка. В груди жгло, горло перехватили спазмы. Я задыхался. Снова. Задвигал руками, пытаясь вырваться из-под ледяного плена, но тьма вокруг была настолько плотной, что не давала даже пошевелить пальцем как следует, не то что двинуть себя наверх, к воздуху и раскалённому до желтизны свету.

- Доктор, он пришёл в себя!

Звуки рвались, пропадали и тускнели, словно записанные на старую, потрескавшуюся плёнку. Дайте же мне вдохнуть! Рот открылся сам по себе, и воздух порциями начал просачиваться сквозь него, царапая своей прохладой горло. А потом кто-то схватил меня за плечи и с силой на них надавил:

- Успокойтесь, вам нельзя двигаться!

«Нельзя? Но ведь эдак я ко дну пойду!» - пронеслась первая чёткая мысль. За ней пришла вторая, и третья, а потом они хлынули разом, мешая друг другу, толпясь и не давая сосредоточиться на главном вопросе: «Жив я или мёртв?»

Второй раз в себя приходить было легче. Жжение прошло, дыхание восстановилось, хотя во рту ощущался противный солоновато-горьковатый вкус. Такой остаётся на языке после ухода Красной бури. Или когда в глотку тебе попадёт морская вода. Не знаю, что я увидел первым: какое-то белое пятно на фоне других пятен, или девичье лицо. Как и первое, так и второе могло мне просто привидиться, но когда зрение обрело остроту, взгляд упёрся в брезентовый потолок.

Не небо. Значит, я опять вернулся. Голова противно ныла, даже не болела, а именно ныла. Я как бы слышал изнутри неё звук: «Виу-виу», - как при игре на пиле. Видал однажды и такое. Помню, как безотрывно смотрел на её зубья, на смычок в руках у музыканта. Выглядело это как крокодил в меховой шубе – нелепо. И почему-то ужасно жалко стало пилу: ведь её задача вгрызаться в дерево, разделывать на части, а не тоскливо подвывать лире.

Что-то мешало полностью осмотреться. Шея поворачивалась, но перед левым глазом маячила какая-то пелена. Потом сообразил, что это кусок бинта. Поднял руку, чтобы поправить повязку, и тут же опустил – в районе правого глаза показалась чья-то фигура:

- Наконец-то!

Так и хотелось спросить: «Что именно? Чего вы от меня ждёте?» - но я не стал. Выжидать. Этой тактике я учился долго, но она одна приносила плоды.

- Вы нам такой концерт тут устроили! Пришлось даже усыпить вас немного.

Голос высокий, женский. Речь правильная, каждое слово выговаривает. И если я её понимаю, значит, не так уж далеко на сей раз меня забросило. И всё же, отвечать пока не стоит. Надо ещё хоть кого-нибудь увидеть. Хоть кого-нибудь.

Я отвернулся от говорившей. Голова перекатилась по подушке (теперь я окончательно понял, что лежу на койке), и на меня воззрились два глаза. Самые обычные, серовато-голубоватые, принадлежащие совсем молоденькому парнишке. Кудрявые волосы слиплись от пота, но из приоткрытого рта вырывались облачка пара. Это дало мне ещё одну подсказку. Картина начала собираться.

- Что со мной произошло? – Вышло как-то неубедительно и совсем тихо.

Но девушка расслышала. Подошла ко мне, поправила одеяло. Давешнее белое пятно оказалось её форменным халатом. На шапочке - маленькая синяя руна, перечёркнутая веточкой ивы. На груди болтается истрёпанный блокнотик. Медсестра. Военная медсестра, если быть точнее.

У них особый вид и свой запах. Ничего такого не подумайте, я специально не принюхивался. Просто когда вокруг воняет дерьмом, кровью и гарью, остро начинаешь чувствовать другие запахи. Микстуры, мыла, свежей ткани и этот особый запах тепла и дома, который ни с чем не перепутаешь и никак не опишешь. Но от этого запаха сердце перестаёт истерично колотиться в груди и появляется ожидание, что сейчас твои страдания закончатся.

- Вас задело снарядом. Контузило. Мы не могли сразу доставить вас в госпиталь, так что я не знаю, сколько вы пробыли без помощи, - извиняющимся тоном начала медсестра. Но потом оживилась. – Но ничего страшного. У вас только нога пострадала – перелом, а так всё на месте.

- Прямо всё-всё? – Шутить вовсе не тянуло, но надо же чего-то в ответ выдать.

- Всё-всё, - отрезала девушка.

Вот ещё чем отличаются военные медсестры: их мало чем можно смутить. Кивнув мне, она отправилась дальше, переходя от койки к койке, каждого больного ободряя кого словом, а кого - рукой. И искажённые от муки, посеревшие от боли, равнодушные лица разглаживались, и на них зажигалась если не улыбка, то нечто похожее на покой.

Значит, то был не конец. Значит, нас вытащили из той мясорубки. Наши подоспели или просто бой закончился? И кто ещё здесь лежит? Надо бы в следующий раз поинтересоваться. Не у этой милой барышни, что сейчас наклонилась над каким-то усатым офицером, позволяя тому что-то нашёптывать себе на ухо. Нет. Она точно ничего не скажет. Женщины стараются держаться от этого подальше. Их не интересует оружие – только то, что оно может сделать с человеком. Они не понимают в стратегии и тактике, подразделениях и чинах, потому что для них все воины – всего лишь несчастные мальчишки, заигравшиеся в войну. Нет. Надо спросить у кого-нибудь из докторов.

А сейчас я с облегчением прикрыл глаза и попытался восстановить в памяти последние события. Вот мы с лейтенантом сидим в воронке как в окопе. Стрекочет чужой пулемёт – ему без разницы, чья рука им управляет, и в кого врезаются посланные им пули. Свирепое, не знающее пощады орудие. Это война походила на смотр новейшего вооружения. Ещё лет двадцать назад о таких штуках, способных выпускать заряды очередями, и речи не шло. Тяжёлые пушки с ядрами, неподъёмные грохочущие пистолеты, в которые каждый раз надо было засыпать порох – всё это исчезло, превратилось в часть истории, а я по-прежнему не мог привыкнуть к тому, с какой лёгкостью можно убить человека кусочком свинца и щепотью серого порошка.

Мы выбрались из своего укрытия. Потом я упал… Спина! Точно, надо спросить, что с моей спиной. Наверное, ничего страшного, раз сейчас она совсем не болела. Но опять же, я ведь лежу. Может, в этом положении всё в порядке, а стоит сесть или встать, как меня тут же скрючит? Что-что, а в различных травмах я был специалист. От перелома пальца до выбитого плеча, от лёгкого пореза до сквозной дыры в животе. Единственное, чего мне, к счастью, не довелось испытать, так это – ожогов. Огонь щадил меня, ну, или я как-то научился обходить его стороной. Но вот как горят заживо, видел. А потому не стремился проверять, какие ещё у меня могут быть повреждения. Хватало по-прежнему воющей головы и жара, поднимающегося от левой лодыжки. Наверное, мне что-то вкололи, иначе было бы хуже. А так только в сон немилосердно тянуло.

Интересно, как там лейтенант? Вряд ли он легко отделался. Наверное, лежит в другой палатке. Зато хоть рану на лбу ему обработают, и он перестанет походить на древнего истукана. А если он...? Нет, буду надеяться на лучшее. Я слишком часто терял тех, с кем сходился. Ещё чаще тех, с кем хотел бы сойтись. И если на сей раз всё обошлось, если Великая Птица пощадила меня, отодвинув срок очередного затмения, то пусть и этот человек-камень останется на этой стороне бытия. Наверное, впервые за много лет я принялся молиться, и уж точно – впервые, просил не за себя, а за кого-то ещё.

Небеса, сохраните лейтенанту жизнь! У него и так никого нет. Родители давно скончались. Ни сестёр, ни братьев. Жена была, да он с ней развёлся. Из Сербиуса слова о себе не вытянуть, но однажды он рассказал о том недолгом браке. Тяжёлый тогда день выдался, нам пришлось буквально щитом встать против превосходящих сил противника при обороне очередной деревеньки. А потом, когда дым рассеялся, и стало понятно, что нового нападения сегодня уже можно не ждать, лейтенант собрал нас в землянке и впервые разоткровенничался. Уж по какой причине они разошлись, не знаю, да только ни в чём он свою бывшую не упрекал.

Этим Сербиус так отличался от меня: стойко терпел все невзгоды и не жаловался. Будто чувствовал что-то, чего не могли разглядеть другие. Что-то хорошее, что обязательно должно с ним случиться, если он будет послушен своей судьбе. Я же видел только узкий туннель, из которого, как бы не старался, выбраться не получится.

Удалось поспать. По ощущениям, всего ничего, но если судить по зажжённым масляным фонарям, дрых я не менее двух часов. Отовсюду слышались покряхтывания и постанывания, чей-то кашель, а потом все звуки перекрыл один-единственный животный вопль. Забыв про спину, попытался сесть. На периферии зрения мелькнули и сразу же пропали двое санитаров с носилками. Разглядеть, кого они несут, не удалось, но вопил именно тот бедолага.

- Ай-ай, - раздалось справа. – Снова… и несут, и несут, и нет им числа.

Я повернулся. На койке, через одну от моей, разлёгся мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, в очках и с книгой в руках. На военного он не походил: выпирающее пузо, какая-то сутулость, голова в плечи вдавилась. Скорее, добродушный дядюшка, с таким круглым открытым лицом и разбегающимися от уголков глаз морщинками, которые не могла скрыть даже массивная оправа.

- А вы тут давно лежите? – из вежливости спросил я его.

- Доктор пообещал, что скоро выпишут. А, вы простите, из какого полка будете? – обратил на меня внимание «дядюшка», отложив книгу. – Я из двадцатого воздушного. Старший капитан Моровец к вашим услугам. Предки мои из тех самых Моровцев, что на Длинном Пустыре воевали.

- А, приятно познакомиться, - протянул я ему руку, но, естественно, не достал. - Значит, на цеппелине летаете? Завидую.

- Нечему тут завидовать, - продолжая улыбаться, все же довольно мрачно отвечал мой собеседник. - Целый день над приборами сидишь, от всех этих показателей в глазах троиться начинает. Думаете, мы там простором небесным любуемся? Ничего подобного! Я неба неделями не видел в своей коморке. И всё время этот гул двигательный: «жу-жу-жу, тра-тра-тра»! Опостылело до ужаса. Вот, не поверите: выйду отсюда, на колени брошусь и землю целовать начну, так я по ней соскучился.

- Это не гигиенично, - не удержался я от смешка.

- Чего? – не понял Моровец.

- Вредно для здоровья, через такие поцелуи можно всякую заразу подцепить, - расшифровал я. И кто только за язык тянул! Словечко, однажды подцепленное в детстве, даже сейчас слышалось полнейшей тарабарщиной. – Так что не целуйте…Погладьте лучше, а потом руки помойте.

- Ха-ха! – заржал воздухоплаватель. Смех у него был неприятный, какой-то визгливый, но смеялся он искренне, и оттого не так резало уши. – Вот же вы выдали! Погладить! И где такие шутники служат?

- Сто второй пеший, семнадцатый отряд. – Руку на этот раз не стал протягивать.

- А зовут-то как?

- Я… - Имя вертелось на языке, вот-вот соскользнёт.

- Товарищ лейтенант, давайте-ка я вас осмотрю!

Рот захлопнулся, так и не выдав ничего вразумительного. Я завертел головой, в надежде увидеть того, к кому обращался спешащий по проходу врач. Моровец тоже повернулся в ту сторону, пробормотал: «Вона как!»

- Господин Сербиус, - немного запыхавшись, доктор остановился в двух шагах от моей постели. – Прошу прощения, что прервал ваш разговор. Сами понимаете, тут особенно не до церемоний. С минуты на минуту очередная партия раненых прибудет. Говорят, ужасное что-то случилось, погибших десятки…

- Это вы мне? – не понял я, пропуская мимо всё, кроме первой фразы врача.

- Конечно, вы же – лейтенант Доминиан Сербиус? – теперь уже засомневался сам медработник. Даже взгляд бросил на висящий в изножье листок, на котором записывали все данные прибывшего солдата. – Да, так и есть.

- А… - Я почувствовал, как снова погружаюсь в пучину. Ладони резко вспотели, в грудной клетке стало тесно. – Скажите, а что стало с Веримиром Картосом? Со мной должны были привести парнишку лет двадцати трёх. Такой светловолосый, у него ещё шрам у виска на полумесяц похожий.

- Да-да… - глаза врача заметались из стороны в сторону, как маятник. – К сожалению, рядовой Картос скончался, не приходя в сознание.

Палатка закачалась, как во время землетрясения. Масляные фонари замигали, заплясали передо мной, издевательски выстреливая свои огненные языки. Ничего не оставалось, кроме как кивнуть, обозначая тем самым, что я всё понимаю и тема исчерпана.

Врач подошёл ближе, и даже через несколько слоёв бинта я почувствовал горячность его ловких пальцев. Когда повязка была снята, он чуть надавил мне на лоб, потом прощупал что-то на затылке и довольно кивнул:

- Прекрасно. Заживление проходит быстрее, чем я ожидал.

- Доктор…

- Вайтер, - подсказал тот.

- Доктор, у вас нет зеркала?

- Хотите сами посмотреть? К сожалению, только такое. – Достал Вайтер маленькое круглое зеркальце для осмотра горла и зубов. – Но я могу попросить кого-нибудь из медсестёр. У женщин-то, наверняка, найдётся пудреница или ещё какая безделица с зеркалом. Вы же их знаете!

«Знаю», - хотелось ответить мне, но я смолчал. Сейчас только одна женщина в мире интересовала меня. Как она там? И как, демон побери, я скажу ей, что её возлюбленный умер? Если…

Вход – выдох, надо успокоиться. Ей-ей, словно фигурка восковая, начинаю растекаться, плавится. Сколько раз со мной это случалось? Десять, двадцать? И почему я надеялся, что беда обойдёт стороной? Наверное, из-за того, что ничего не изменилось. Я в том же времени, в том же месте, где и был. Обычно проходили годы, прежде чем моё Эхо возвращалось обратно в этот мир. Но теперь минуло не более суток, как я очутился в новом теле.

«Ты, ты! - не зная, к кому обращаясь, мысленно вскричал я. – Почему он? Чем несчастный лейтенант провинился, что ты отобрала у него жизнь? Что я плохого сделал? Несправедливо… неправильно»

- Вот, держите.

Пока я призывал высшие силы к ответу, доктор Вайтер успел где-то раздобыть карманное зеркало. Я осторожно взял его в руки, обращая внимание не только на украшенную перламутром крышку, но и на них.

Пальцы короче, чем у Картоса. На левой кисти родинка, прямо между большим и указательным. Тёмные волосы покрывают запястья и даже немного заходят на тыльную сторону ладони. Ногти коротко подстрижены, а не обгрызены, значит, придётся срочно избавляться от дурной привычки. Под ними, правда, грязь, так что и не больно-то хочется такое в рот совать. К телу, своему телу я никогда особенно бережно не относился, но все те, что переходили мне от прежних владельцев, старался держать в форме и не позволять себе лишнего. Потом, позже, когда я останусь наедине с собой, тогда в подробностях изучу и эти руки, и ноги – одну здоровую, а вторую с переломом. Прощупаю каждый дюйм, запомню каждый шрам, каждое несовершенство. Но сейчас мне достаточно заглянуть в зеркало. Достаточно удостовериться в том, что на меня смотрит Доминиан Сербиус – лейтенант армии королевства Акладия.

Но на меня смотрело нечто совсем уж страшное: синяк на всю левую часть лица, на лбу розовато-желтоватая плюха марли, на шее остались следы крови. Один глаз заплыл, и второй оттого кажется удивлённо распахнутым. М-да… Хорош, ничего не скажешь. Лейтенант сам по себе был мужчиной представительным. Так, во всяком случае, о нём отзывались дамы. Именно так: не красивый, не симпатичный, а представительный, словно речь шла о марке дорогого вина или костюме, пошитом на заказ, в каком не стыдно выйти в свет. Черты лица у него были правильными, нос имел выразительную, но совсем небольшую горбинку. Ни усов, ни бороды он не носил, но сейчас щеки покрывала какая-то нездоровая синева.

Не знаю, что подумал доктор, глядя на мои попытки рассмотреть собственные уши, но зеркало он назад не потребовал. Я так и положил его на небольшую тумбу, уже заваленную каким-то хламом, оказавшуюся ничем иным, как вещами лейтенанта. Трубка для курения, военная карточка, огрызок карандаша, несколько монет и прочая, ничего не говорящая о владельце мелочь.

Я не знал, где жил: гражданский адрес в удостоверении офицер не прописывался. Совершенно не владел игрой на гитаре, с которой так виртуозно обращался владелец моего нового вместилища. Единственным отрадным моментом во всей этой истории стало то самое, за что я жалел Сербиуса – отсутствие родственников. Изощрённый в своей жестокости парадокс. Хуже нет положения, когда вселяешься в того, у кого родни полон дом. Приходится либо скандалы устраивать и специально портить отношения, либо вовсе без объяснения съезжать. Но такое испытание мне выпадало не часто.

Раны мои затянутся быстро. В первые дни после возвращения я был практически неуязвим. Странное и совершенно необъяснимо побочное действие, которое как никогда было кстати. А дальше? Нет, из армии я уйду – это точно. Воевать надоело до одури. Займусь чем-нибудь… Тут моя фантазия застопорилась, упёршись в одно обстоятельство. В забытьи чуть по лбу себя не стукнул.

- Доктор, а можно мне посмотреть…

- Посмотреть? – Вайтер осторожно отклеил от моей раны последний слой бинта, пробормотал недовольно: - Шрам останется.

- Вещи рядового Картоса.

- Зачем? Мы собирались отослать их его матери.

- Он давно не общается с родителями, - старясь сильно не морщится, ответил я. – Лучше я сам доставлю их тому, кому нужно.

Идея так себе. Нет - отвратительная идея, но мне нужен был хоть какой-то предлог, чтобы ещё раз повидаться.

- Вы были близки с тем парнишкой? – накладывая какую-то мазь с помощью деревянной лопаточки, поинтересовался доктор. Не думаю, что мой ответ был для него важен. Он просто вежливо поддерживал разговор, но я был благодарен ему за эту вежливость. – В таком случае, при выписке я всё вам передам.

- Нет, сегодня, - излишне резко потребовал я, отчего у Вайтера рука дёрнулась, оставляя часть мази на моей переносице. – Пожалуйста, принесите мне всё, что… что осталось от Веримира. Он был мне как младший брат. Я бы очень хотел хоть так с ним проститься.

- Да… если вы настаиваете, - закивал доктор. – Я скажу кому-нибудь из медсестёр. Но сейчас прошу меня простить. Слышите? Бедолаги… бедолаги…

Я слышал. Отчётливый цокот копыт и стенания новых пациентов. А через минуту палатку наполнили санитары с носилками и взволнованные девушки в белоснежной форме. Война собирала новую жатву с полей, кровавую жатву.

3

Последняя операция закончилась только к утру. На пустую койку между нами с Моровцем положили молоденького сержанта. На лице его застыла мука, но приходить в себя он, похоже, не собирался. Я вполне мог понять парнишку – у него отняли ногу по самое колено, и даже мне было неприятно и больно смотреть на оставшуюся культю.

Я не спал. Перебирал в голове все, что помнил о Сербиусе. Каждый разговор с ним теперь служил мне страницей учебника. Особенности речи, словечки, как он держал голову, как набивал трубку табаком. Пока не выберусь отсюда, придётся вести себя в точности также. Потом, когда рядом не останется никого, кто знал настоящего лейтенанта, можно будет расслабиться, приспустить чужую маску.

Так, изнурённый ночным бдением, я не сразу обратил внимание, что за мной наблюдают. Сероватые глаза обрели выражение и вперились в мою широкоплечую фигуру. Неужто мы знакомы? Я покосился направо, но солдат тут же сделал вид, что занят настройкой лампы.

- Эй, ты так её совсем потушишь, - не выдержал я.

- А?

- Как звать? – Возможно, имя этого любопытного мне что-нибудь подскажет.

- Тео… Рядовой Лейпциг, - едва не обжёгшись, но всё-таки оставив лампу в покое, представился раненый.

- Какая чудная фамилия, - заметил я.

- Очень древняя, - ничуть не обиделся парень.

- Я много древних фамилий знаю, но твою первый раз слышу.

- Она… иностранная, - с явной запинкой ответил рядовой.

Больше я его спрашивать не стал. Кто знает, может, и впрямь, из каких-нибудь южных или западных королевств его предки происходили. А, может, по какой-то причине он не захотел называться своим настоящим именем. Уж кому-кому, а точно не мне допросы устраивать. Поэтому я только кивнул и уточнил:

- И как тебя сюда занесло?

- Мой отряд, как и ваш, попал в окружение, нас только пятеро выбралось. Ребята целы, а меня вот задело. – Солдат продемонстрировал забинтованную грудь. – Врачи дают благоприятный прогноз, да и я намного лучше себя чувствую.

- Да уж, - вспомнилось мне, как совсем недавно этот Лейпциг метался в горячке. Видимо, у него тоже со здоровьем полный порядок, вон как сейчас живо болтает. – Повезло тебе. И мне… наверное.

Мы ненадолго замолкли. Рядовой снова принялся ковырять лампу, огонёк на конце фитиля истерично заплясал, грозя в любую секунду погрузить наш пятачок в темноту. Моровец спал, похрапывая, не громко, но как-то настырно. Даже в предрассветный час в госпитале не было тишины. За перегородкой звенели инструментами, а в палате то и дело кто-то принимался бормотать, охать или всхлипывать. Хотелось поскорее покинуть это место, но пока нога хотя бы частично не зажила, придётся терпеть.

И ведь даже не устроишься как следует! Я-то привык спать на боку, а тут приходится всё время на спине лежать. Сплошное неудобство. И хоть бы ширмочкой огородили, а то даже по малой нужде приходится ходить у всех на глазах. Пока сползал с койки, пока отливал, успел заметить ещё пару собственных особенностей в виде родинки над самым пупком и небольшого шрама над тазовой косточкой. Интересно, где это Сербиус его получил? На боевое ранение не очень походит, скорее на след от пореза. Шрам был ровный, белёсый. Невольно вспомнилось, как первый раз коснулся меча, по неосторожности распоров себе ладонь. Потом пришлось резать её снова, клянясь, что не подведу, что вернусь только с отрезанной головой врага. Удивительно, но второй раз было намного больнее.

День пришёл как-то внезапно. Просочился солнечным светом сквозь небольшие окошки, затянутые мутноватой плёнкой. К оханьям и вздохам добавились более приятные звуки: чириканье птичек и девичьи смешки. Ночная смена закончилась, и дневные феи в белых халатах с живостью приступали к своим обязанностям. Моровец перестал храпеть только полчаса назад, зато заворочался его одноногий сосед. Что же касается нас с Лейпцигом – мы оба, кажется, прибывали в том состоянии, когда дико хочется спать, но уснуть совершенно не выходит. Мучительная беспричинная бессонница. Нет, вру… рядовой на пару часов всё-таки отключался и, хотя спал он беспокойно, постоянно меняя позу и вертясь на узкой койке как веретено, но хоть как-то отдохнул. Я же чувствовал себя донельзя разбитым.

Вещи мне принесли. Та же медсестричка, что присутствовала при моём пробуждении. Острый носик, пострижена чрезвычайно коротко, почти по-мужски. Шапочка, похожая на лодочку, прикреплена двумя разноцветными заколками. Отчего-то мне хотелось замечать такие вещи, вылавливать и складывать в памяти, словно по ним я мог вернуться однажды назад во времени. Лицо девушки показалось мне знакомым, хотя раньше мы не встречались. Возможно, я знал её мать или бабушку. Возможно, что все люди скоро станут для меня одинаковыми.

- Простите, что не отдал вам зеркало, - поблагодарив за поблёскивающую перламутром вещицу, начал я разговор.

- Что вы, что вы! Это не моё! Но, если оно вам больше не нужно, я передам владелице, - заулыбалась медсестра.

- Будьте добры. Не люблю держать у себя ничего чужого.

В противоположность словам, едва получил в руки долгожданную коробочку, тут же закопался в ней, как охотничий пёс, учуявший в норе лису. На первый взгляд, всё было на месте. Несколько записок, перевязанных тонкой бечёвкой, кресало, удостоверение, такое же, какое лежало на тумбочке, только не с красной, а синей обложкой. Пара обёрток от конфет, я и сам не знал, когда и зачем сунул их в карман. Дурная привычка хранить даже незначительные артефакты своей биографии иногда доходила до абсурда. И вот, хвала Небесам, на самом дне обнаружился самый главный предмет – небольшой серебряный компас. Пальцы начало покалывать от желания немедленно откинуть его крышку, но я подавил его. Не сейчас. Иначе с ума сойти можно от собственного бездействия.

- Красивая вещица, - голос Лейпцига заставил вздрогнуть. – Ваша?

- Нет, - с трудом произнёс я. – Моего друга.

- Можно глянуть?

Язык прилип к нёбу. В глотке нарождалось решительное: «Вот ещё!», - но я вовремя опомнился. Большой беды не будет, если этот кучерявый взглянет на компас. В чужих руках он превращался в безделицу. Пришлось отдать. Лейпциг повертел компас, огладил гравировку на крышке – птицу с короной, но заглядывать внутрь не стал. Кивнув, передал обратно.

- Тонкая работа. И он явно старинный.

- Да. Друг говорил, что ему больше ста лет.

- Лет триста, не меньше, - возразил рядовой. – А вы знаете, когда появились первые компасы?

Я чуть глаза не закатил. Только урока истории от этого юнца мне хватало. Учитывая, что самый первый компас я видел собственными глазами. Но Лейпциг не заметил моей реакции, или не захотел замечать, и продолжил:

- Первые компасы появились в две тысячи девятьсот первом году, то есть триста тридцать один год назад. – У парнишки определённо было всё в порядке со счётом, но что-то радости от этого у меня не прибавилось. – Надо же, если я прав, ваш друг владел одним из первых… Ух ты!

- Не думаю, - оборвал я восторги рядового.

- Что за шум? – зевая во всю ширину рта, напугал меня Моровец. Увидев, что рядом сидит медсестра, он немедленно подобрался и, краснея, принялся извиняться: - Прошу прощения, барышня!

- Как вы себя чувствуете, господин Моровец? – ничуть не смутившись, весело поинтересовалась девушка. – Как спалось?

- Прекрасно ему спалось, - раздался сварливый шёпот с другой стороны прохода. – Всю ночь храпел, как паровоз. Ты бы, капитан, поинтересовался у доктора, как от этой дряни избавиться? А то ещё пара таких ночей, и я за себя не ручаюсь…

- Это кто это мне угрожать тут посмел! – вскинулся мой сосед. – Я тебе дам, «не ручается он». Я же не говорю, что кто-то воняет похлеще борова! Кишки для начала полечите, чтобы пердеть не так вонючо!

- Великая Птица, - усмехнулся Лейпциг. – Похоже, единственное, что никогда не изменится – это человеческая натура. Лучшая защита – это нападение. Оскорби ближнего своего, ударили по одной щеке – сломай в ответ нос.

- О чём это вы, Тео? – захлопала глазами медсестра.

Она явно пыталась произвести на рядового впечатление. То халатик поправит, то подмигнёт ему невесть зачем. В мужской красоте я совершенно не разбирался, и, на мой взгляд, ничего выдающегося в облике Лейпцига не находилось. Но, конечно, девушке было виднее.

- Да так, - отмахнулся тот.

Меня его брюзжание ничуть не задевало. Я продолжал свои поиски. Вот ещё монетка, видимо, вывалилась из кошелька. Удивительно, как всё наше имущество может уместиться в одну небольшую коробку. А большего, оказывается, и не нужно. Компас я от греха подальше сунул сразу под рубаху, стараясь сделать это как можно менее заметно. Правда, теперь никому до моих манипуляций не было дела: капитан разошёлся не на шутку, вместо утренней гимнастики разминаясь с помощью активной жестикуляции. Медсестра попыталась удержать его, чтобы Моровец не кинулся в драку, и тот неохотно, но подчинился. Его оппонент в другом углу палаты выразительно сплюнул и лёг к нам спиной.

- Нашлась, - обрадовался я, ногтем подцепляя тонкую картонку.

- Это кто? Красивая… - снова сунул свой нос не в своё дело Лейпциг.

- Жена.

- О, так ваш товарищ женат был? – так, словно в этом было что-то необыкновенное, протянула медсестра.

- Был, - с грустью повторил я. – Женился по дурости.

- Она что, изменяла ему? – округлила глаза девушка.

- Нет, конечно! – теперь пришёл мой черед возмущаться. – Она… Друг рассказывал, что лучше супруги и не найти было. Просто… теперь ведь она вдова, одна осталась. Вот я и говорю, что в такое тяжкое время в брак вступать – это безответственно.

- Да, - согласно закивала медсестричка.

- Дай-ка поглядеть, - нацепляя на нос очки, попросил Морвец. Ему я отказать не мог. Да и портрет, выписанный на кусочке желтоватой бумаги, от этого бы не пострадал. – И правда, красивая. Если, конечно, художник ничего не приврал. А то ведь, помню, был случай. Как-то довелось мне присутствовать на параде в честь очередного юбилея нашего славного короля, чтоб ему икалось. Ну и стоим мы, значит, по стойке «смирно». Вытянулись, встречаем высокое начальство, генералитет. И тут на коне въезжает щупленький такой мужичонка, кривоносый, с узкими глазками… Так вы думаете, кто это? Сам Ферет! Тот самый герой войны, портретами которого у нас в штабах все стены завешены. Вот, братцы, честное слово, я его еле узнал. Ну, ничегошеньки общего.

Я молча выслушал старика. О генерале Симоне Ферете слава гремела от самых южных рубежей до Северного моря. Его называли и гением, и величайшим стратегом. Кое-кто даже на полном серьёзе верил, что генерал владеет какой-то особой силой, позволявшей ему обманывать врагов. На все эти домыслы я обычно только улыбался. Никакая сила не заменит ума. Никакое колдовство тебя не убережёт, если ты сам о себе не позаботишься.

- Не приукрасил.

- Ась? – кажется, капитан уже забыл, о чём шла речь, продолжая разглагольствовать, какой Ферет оказался тощий да неуклюжий.

- Как её зовут? – тихо поинтересовался Лейпциг.

- Элоиза.

- Хорошее имя. Словно для корабля придуманное… или для цеппелина, - загадочно блеснул глазами рядовой и больше ни о чём не спрашивал.

Война (эпизоды 4-6)

4

Дождь лил всё утро и весь день. Кисловатая сырость повисла непроглядным туманом за запотевшим окном. Я подбросила ещё несколько поленьев в печку, чтобы хоть как-то согреться. Бесполезно. Холод, казалось, идёт изнутри. И его невозможно победить, кутаясь в тёплый палантин.

Чтобы хоть чем-то занять руки, взялась за вышивание. Нитки, сговорившись с погодой, путались и рвались, но я не привыкла просто так сдаваться. Ночь, всего одну ночь надо пережить, перетерпеть. А завтра придёт почтальон. Завтра моё долгое ожидание закончится. Завтра я обязательно получу от него весточку.

Муж писал широким, размашистым почерком, но даже так его письма умещались на страницу - полторы максимум. Он никогда не писал о том, какого там, в бою, на войне. Его послания были полны шуточек. Он писал про неудобные сапоги, которые им выдал казарменный хозяйственник. Писал про товарищей, да так, что об их житье-бытье я знала едва ли не больше, чем о службе мужа. Понимаю: не хотел Веримир меня пугать, не хотел, чтобы я за него переживала. Но каждый раз, получая письмо, не могла по несколько часов подойти к нему. Вздыхала, глядела на свет, пыталась уловить исходящий от бумаги запах. Да только пока послание с фронта доползало до столицы, от следа рук, его написавших, ничего не оставалось. И только и оставалось мне, что вглядываться во всякую закорючку, во всякую чуть заметную отметину.

Муж писал каждую неделю, как мы с ним и договорились. Письма иногда запаздывали, приходя по два за раз. Заставляя меня не спать ночами. Заставляя, как сейчас, поглядывать в волнении на каминные часы, отсчитывать про себя минута за минутой. Я также соблюдала наш договор, и как только буря в моей душе успокаивалась, садилась за ответ. Писала в той же манере: о соседках, о состоянии своей троюродной тётушки – моей единственной родственницы на этом свете. Писала о том, что происходит в городе. Вот открылось новое ателье, не надо ли мне пошить платье? А вот на рынке ходит слух, что армия наша несёт колоссальные потери, и если так дело дальше пойдёт, король согласен пойти на мирные переговоры, правда ли это?

«Платье пошей, - приходили через неделю строчки. – А что касается потерь, так нам нет дела до слухов. Мы сражаемся, как звери, и сдаваться не собираемся».

Завтра. А сейчас сунуть ещё одно полено в ленивый огонь, что не хочет как следует разгораться. На дворе стало совсем темно, и только свет уличных фонарей кляксами расплывался по влажному стеклу.

Осень брала своё. Веримир писал, что у них-то страшная сушь, а нас буквально заливало. Деревья стояли с опущенными ветками, не успевшие опасть листья от тяжести почти не двигались на ветру. Дороги раскисли, и в некоторых местах дворники постелили деревянные настилы, чтобы уважаемым горожанам не пришлось мочить свои лаковые туфельки в очередной луже. Обещали, что такая погода продлится лишь до середины месяца, но завтра-то уже тринадцатое, а небо и не думало расчищаться.

Я так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как несколько раз уколола палец. Лишь на следующее утро обнаружила небольшой синячок на указательном пальце. И, конечно же, не сразу услышала робкий стук в дверь, сливающийся с ударами капель.

Выглянула в небольшое окошко, оставленное специально рядом со входом, чтобы без труда разглядывать толкущихся на пороге гостей. Да только сейчас за ним царила непроглядная темень, и я смогла рассмотреть только контур высокой фигуры. Лампочка над крыльцом давно перестала гореть, потому даже определить, мужчина на пороге или женщина, не представлялось возможным. К тому же, поздний визитёр облачился в широкий непромокаемый плащ с глубоким капюшоном и раскрывать свою личность не торопился. Ох, не люблю я таких вот пришельцев! Либо с глупостью какой заявляются: продают разные бесполезные новинки. Либо очередной проповедник нагрянул, и стоит мне открыть дверь, как он начнёт нести чушь о грядущем конце света. Свет, и правда, закончился. Фонари, как один, мигнули и погасли. Я только и смогла уловить, как фигура за порогом торопливо оглянулась на их мигание. Сглотнула и отступила от окошка. Пусть себе стучат – открывать не стану!

- Элоиза! – вопреки моему решению собственное имя заставило вернуться, прильнуть к прохладной поверхности стекла носом. – Элоиза, откройте!

Фонари вновь начали один за другим разгораться. От сырости такие сбои происходили постоянно, но я никогда не принимала их за дурной знак. А тут сердце буквально запрыгало за грудиной, заныло, как если бы испугалось темноты. Зато по голосу зовущего стало ясно, что передо мной мужчина, причём, молодой. За пять лет работы сестрой-сиделкой я привыкла к дрожащим старческим ноткам, к сиплости усталых связок, к особой медлительности, с какой говорят многие дедушки и бабушки.

- Что вам нужно?

Поздно прятаться. Стоящая на столе лампа маяком светила, не давая сбиться с пути. Да и кто в такую погоду из дома выйдет? Ну, кроме этого незнакомца, что упрямо продолжал топтать мой новенький коврик.

- Элоиза, откройте, у меня вести о вашем муже.

- О Веримире? – Будто какой другой у меня имелся!

- Да, о рядовом Картосе, - закивал мужчина.

Я продолжала вглядываться в то место, где находилась его голова. От дыхания стекло ещё больше запотело, и пришлось несколько раз провести по нему ладонью, немедленно ставшей холодной и влажной. Мысли завертелись белками в колесе. Как-то мы с мужем ходили в парк, где установили несколько кормушек и игр для лесных поскакушек. Пока Веримир кормил одну прямо из рук, я наблюдала, как её товарка бегала, задрав хвост. Понимала она, что её движения бесполезны? Понимала, что как не ускоряйся, останешься на одном месте? Мне и жаль было зверька, и невольно разбирал смех: уж больно потешно она перебирала лапками.

Упоминание чина и фамилии супруга сбивали с толку. Откуда этот топтун знает его? Может, сослуживец? Но зачем явился, ведь муж мог бы просто послать срочное письмо, если бы с ним что-то случилось. А если…

- Он в порядке? – крикнула я сквозь толстые доски двери, но меня услышали.

- Откройте, я всё расскажу.

Отыскав взглядом кочергу, потянулась к ней одной рукой, а второй начала медленно отпирать замок. Едва я отворила дверь, как незнакомец шагнул вперёд. Кочерга взметнулась вверх, но опуститься на его голову не успела: он ловко сграбастал меня за запястье. Охнув, чуть не выпустила своё оружие.

- Элоиза, не надо, - почти умоляюще попросил вошедший.

- Простите, - вырвалось у меня. – Так кто вы такой? Зачем пришли?

- Может, отложите допрос на потом? Я бы не отказался немного передохнуть в тепле, путь был неблизким.

Поражённая наглостью гостя, я всё же отступила вглубь комнаты, только попросила:

- Сапоги снимите.

Он не стал противиться. Но сначала расстегнул мокрый плащ и стянул капюшон с головы. Теперь-то я могла его рассмотреть, как следует. Гость оказался широкоплечим, статным мужчиной лет сорока с усталыми темными глазами. Лоб его перерезал красноватый шрам – наверняка, свежий. Под плащом оказался мундир, потрёпанный, в пятнах грязи. Верхняя пуговица была почти оторвана, и из-под ворота торчала несвежая рубашка. Стянув сапоги и оставшись в одних портянках, как ни странно, вполне приличных, гость церемонно поклонился и, наконец, представился по всей форме:

- Лейтенант королевской армии Доминиан Сербиус. Я служил с вашим мужем.

- Служили? – В прошедшем времени. – Что с ним?

- О, уверяю, с ним всё в порядке. Это я теперь в отставке. Контузия, - для убедительности указав на свой лоб, промолвил гость.

- Вот как. Так для чего…?

- Мимо проезжал. Домой я не спешу, вот решил заехать в столицу, заодно навестить ту… Ваш муж столько о вас рассказывал, мне стало любопытно, - потупился лейтенант.

- Ну, не выгонять же вас за дверь, - неловко пошутила я. – Никого сегодня не ждала, но вы можете переночевать в гостевой, она всегда убрана на всякий случай.

- Простите, я вовсе не хотел ввести вас в затруднение, - перебил меня гость. – Думал, что к обеду успею прийти, немного посижу, но как видите – погода просто ужас. Воздухолёты все на приколе, только наземное сообщение, пришлось почти сутки трястись в телеге. Но я всё жалуюсь, а это совсем не к лицу офицеру.

- Я не так много офицеров видела, и не знаю, что им к лицу, а что нет. Проходите, садитесь. Сейчас на стол соберу. Вы, наверное, голодны?

- Перекусил на станции в Крижиче, - кивнул лейтенант, усаживаясь на ближайший стул.

Мне едва хватило выдержки, чтобы не попросить его пересесть. Это было место Веримира, он всегда садился здесь, спиной к окну. И я часто по утрам наблюдала, как солнце поднимается над его головой, делая светлые кудри золотыми. Он так и оставался в моих воспоминаниях: овеянный светом с ложкой в одной руке и газетой в другой. Утреннее чтение было священным действием, и я старалась не мешать ему. Просто смотрела, как скользят по строчкам глаза, как то появляется, то исчезает складка между бровями. Но ко времени, когда на стол ставили кофейник, Веримир всегда откладывал чтение. И тогда его взгляд устремлялся ко мне, наполненный спокойствием и какой-то странной грустью. Я никогда не спрашивала мужа, о чём он думает в эти утренние минуты, да он и не ответилбы. Что-что, а уходить от ответов он умеет.

- Не утруждайте себя, - улыбнулся лейтенант. – Мне хватит и хлеба с маслом.

- Что вы, что вы, мне совсем не сложно! – надевая передник, принялась хлопотать я у печи. – Подождёте минут десять? Просто рагу остыло, надо подогреть.

- Рагу, - прокатил это слово по языку гость. – Звучит заманчиво. С паприкой и картофелем?

- Да, - кивнула я. – Ваша жена также готовит?

- Нет… у меня нет жены, - вздохнул офицер.

Я на некоторое время замолкла. Как-то нехорошо получилось. Но неловкости не чувствовалось. Едва этот человек зашёл в дом, как мне стало легче дышать и даже тоска – моя неизменная спутница в последние полгода, обступила. Конечно, ведь он знает моего мужа. Они вместе воевали, вместе ели из одного котелка, вместе спали в одной землянке. Или нет? Этот Сербиус – лейтенант, а Веримир как ушёл на фронт рядовым, так пока не заслужил никакого повышения. И всё-таки, будь они не близки, стал бы этот шрамированный сюда заявляться?

Крышка на кастрюльке стала подскакивать, и я сняла её с огня. Словно по сигналу, гость вскочил с места, схватил с полки над столом подставку и споро убрал подальше моё вышивание, о котором я совсем уж позабыла.

- Спасибо. Как вы ловко сообразили! – удивилась.

- Говорят, что военные туповаты, но им приходится быстро думать, - махнул рукой мужчина. – Не вставайте, я принесу тарелки. Они ведь в том шкафчике?

- Угадали. А приборы в той коробке. Да-да, вон там.

Доминиан вернулся с двумя тарелками, но вторую я оставила в сторону.

- Значит, вы со мной не будете?

- Слишком поздно…

- Фигуру блюдёте? – понимающе кивнул лейтенант, нескромно загребая из кастрюльки все самые аппетитные кусочки. Потом огляделся в поисках чего-то. – Не возражаете, если я хлеба отрежу?

- О, точно! Совсем забыла, - кинулась я сама к хлебнице. – Дело не в фигуре. Просто, если наемся на ночь, то уснуть не смогу.

- А я – наоборот. Ложиться на голодный желудок – не самое приятное испытание.

- Говорите, как Веримир, - заметила я. – Вы с ним в этом похожи. Так, расскажите, как он там? И как вы контузию заработали, если, конечно, это не трудно для вас о таком рассказывать? Извините, если лезу не в своё дело…

- Ничего-ничего. Да обыкновенно. «Бах!» - И ты летишь вверх-тормашками, а потом просыпаешься в госпитале. Пришлось две недели пролежать, пока врачи разрешили убираться на все четыре стороны. Контузия-то не так страшна: вот… - лейтенант подтянул одну штанину наверх, с гордостью демонстрируя огромный зеленовато-жёлтый синяк и несколько швов. – Ногу сломал так, что врачам пришлось операцию делать. Только-только гипс сняли.

- Вы это так говорите, словно…

- Как мальчишка, хвастающийся своими сбитыми коленками? – прочитал мои мысли гость. – Нет, Элоиза, я не хвастаюсь. Просто вы же хотели знать, каково это там, на войне? Вот оно: её неприглядное лицо.

- Я ни о чём таком… – затрясла я головой.

- Ваш муж часто читал ваши письма вслух, - объяснил гость. - Не стоит краснеть, он зачитывал только приличные куски.

- Ох, - все же почувствовала, как запылали щёки. – Значит, вы попали под обстрел?

- Под бомбардировку, - поправил меня Сербиус. – Отрезанная от основных сил, жалкая горстка солдат против нескольких сотен пеших и десятка цеппелинов. Мы с вашим мужем оказались в воронке, отстреливались, как могли, из пулемёта. Все в дыму; пыль и гарь в ноздри забиваются, дышать нечем. Почти оглохли от выстрелов. Но надо пробиваться. В итоге оба загремели на больничную койку.

- Великая Птица! – вскричала я.

- Да не беспокойтесь. Веримир в полном порядке, как я и говорил. Зацепило руку осколком. Его уже через три дня в строй вернули. Да, как же это так! – вдруг хлопнул себя по лбу и тут же скривился от боли лейтенант. – Я ведь письмо от него привёз. Сейчас!

Я терпеливо ждала, пока гость пройдётся по всем карманам. На стол легла курительная трубка, несколько монет и кисет с табаком. Потом мужчина бросился к двери, и только теперь стало заметно, что он слегка хромает. Сумка гостя осталась висеть на вешалке вместе с плащом. Простая холщовая торба цвета горчицы больше подходила какому-нибудь бедняку, склоняющемуся по дорогам королевства, чем почтенному офицеру. Порывшись в ней, Сербиус извлёк порядком помятый конверт.

- Можно? – протянула я руку.

- Конечно, зачем спрашиваете? Это же вам!

Немедленно вынув письмо, развернула и погрузилась в чтение, не обращая внимания на гостя. Словно на минуту мой Веримир вернулся домой. Казалось, от бумаги веет теплом его рук, а каждая строчка не написана, а произнесена вслух. Никогда прежде письма не давали мне такого утешения.

5

Пока Элоиза читала, я незаметно оглядывался вокруг. В доме ничего не изменилось, всё лежало на своих привычных местах. Чуть не совершил ошибку, забывшись на какое-то время. Господину Сербиусу не полагалось знать, где хранится посуда и где стоит подставка под горячее. К счастью, Элоиза моего замешательства не заметила. Ей, кажется, вовсе было плевать на мои странности. Едва в её руках оказалось письмо, она с жадностью вцепилась в него и только промолвила про себя:

- Какой странный почерк!

- У вашего мужа была повреждена правая рука, он писал левой.

Отговорка придумалась мгновенно. Точнее, не придумалась, а вспомнилась. Часто приходилось её использовать. Письмо я написал за вечер накануне выписки, стараясь следовать прежней установки: не упоминать ничего страшного. Про своё выдуманное ранение черкнул всего полстрочки где-то в середине. Так мол, и так: осколок чуть зацепил, только кожу повредил. Наложили несколько швов, но уже через несколько дней я буду как новенький. Конечно, она узнает правду, но сейчас я предпочитал хоть немного задержать приятную иллюзию.

- Правда? – не ожидая ответа, вяло отозвалась любимая.

За полгода, что мы не виделись, Элоиза несколько похудела и осунулась, но выглядела вполне бодрой и здоровой. Видеть её такой было больно и, одновременно, приятно.

Пока она внимательно рассматривала каждую буковку, я потихоньку доел свой поздний ужин. Готовить жена тоже не разучилась. Хлеб оказался немного чёрствым, видимо, был куплен давно. Элоиза не очень-то его жаловала, однажды вычитав в какой-то сомнительной газетёнке, что от хлеба происходит много болезней живота. Но, в отличие от большинства женщин, своего мнения она никому не насаживала, позволяя мне делать всё так, как я привык.

Уж не знаю, как так вышло, но ради неё мне пришлось нарушить своё правило ни к кому не привязываться. Она росла на моих глазах, превращаясь из симпатичной девочки в красивую женщину. Я кинул взгляд в сторону тёмного окна, где-то там, за занавесью дождя стоял мой прежний дом – двухэтажное здание, первый этаж которого теперь сдавался внаём, а второй занимала почтенная вдовица. В памяти навечно остался вид с верхнего балкончика. Частенько выходя покурить на него, или усаживаясь в мягкое кресло, чтобы почитать, я краем глаза наблюдал за играющими внизу детьми. Потом – возвращающимися с учёбы подростками. Элоиза и её брат были погодками, но после смерти её родителей, он внезапно пропал. Оставшись одна, моя жена едва не бросила учёбу, и если бы не зажиточный сосед, то есть я, она бы пошла вслед за братом по кривой дорожке.

Обо всём этом я думал, растягиваясь на кровати в гостевой комнате. Свет погасили, и только одинокая свеча на моём подоконнике разгоняла крадущиеся в темноте кошмары. Мне вспомнилась другая комната в деревенской избушке, где пахло сухими травами и невиданными специями. Вспомнилась железная клетка и блестящие в свете луны крошки. Маленькие, похожие на клубки пыли, сны слетались поклевать их и попадали в ловушку. Как она жила после, эта не-ведьма? Записала ли мою историю в своей толстой семейной хронике? Искала ли она чужака, пришедшего к ней ранним утром, обокравшего её дом, разворотившего её неспешное житьё-бытьё? Они совсем не похожи: Элоиза и та женщина, но в обеих них ощущалось нечто родственное. И какая-то неуловимая ниточка, похожая на лунную пряжу, связывала их обеих со мной.

Я задумался: а что, если жена моя восходит к тому же роду, что и приютившая меня однажды травница? И в её жилах, пусть и сильно разбавленная, течёт та же кровь. Кровь той, оставленной в другой, полузабытой жизни? Я закрыл глаза, пытаясь заснуть, но забвение не приходило. Образы, один за другим, раскалёнными угольями жалили сердце. Батюшкин терем, домик не-ведьмы… Летящий над головой цеппелин и вода, ледяная вода, захлёстывающая с головой.

Проснулся поздним утром, и несколько долгих минут пытался вспомнить: кто я, и где нахожусь. Разложить словно сваленные за ночь в кучу даты и места, перепутанные меж собой века. Моей одежды не оказалось. Вместо неё Элоиза положила в ноги на кровать чистую рубаху и домашнюю вязаную кофту. Доминиан Сербиус был не на много выше рядового Картоса, но гораздо мышечнее. Так что и рубашка, и кофта оказались мне в натяг, а вот брюки на подтяжках – новый писк моды - пришлись неожиданно впору.

Элоиза уже возилась у плиты. Дом, доставшийся ей от родителей, был довольно странно устроен. Огромная комната совмещала в себе прихожую, столовую и кухню. Рядом с печью стояла плита, тут же был люк в подпол, где хранились продукты. Три небольшие комнатки: спальня, гостевая и, как надеялась жена – будущая детская, открывались в столовую рядом дверей.

На меня не обратили никакого внимания. Пришлось несколько раз громко кашлянуть. Элоиза вздрогнула, потом улыбнулась:

- Как спалось?

- Спасибо, нормально, - стараясь подавить зевок, ответил я.

- Возможно, это прозвучит странно, - опустив глаза, тихо и неуверенно пролепетала любимая, - но я впервые за полгода не просыпалась ни разу за ночь. Ваше ли присутствие в том помогло или письмо мужа… Простите, вам, наверняка, неохота выслушивать женские бредни. Садитесь, сейчас завтракать будем.

- Что вы, что вы! – попытался разубедить я её. – Мне очень даже интересно.

- Там, вроде, распогодилось… - усаживаясь за стол, промолвила Элоиза.

- Да, - согласился я, собирая всё мужество, какое нашлось в закоулках моего Эха. – Скоро отправлюсь в путь.

- …только вот мундир ваш не высох, - продолжила прежним рассеянным тоном жена. – Надо бы ещё пуговицу к нему пришить. Нельзя же вам неряхой ходить. Офицер всё-таки. Кстати, я вот всё думала, а как вы с моим мужем так близко сошлись?

- В смысле?

- Ну, как же? Вы – лейтенант, а Веримир мой – обычный рядовой. Не знаю, в армии же дисциплина и эта… как её…

- Субординация?

- Вот-вот.

- Это конечно, - степенно кивнул я. – Да только, когда вся эта машинерия грохочет неимоверно, и каждая минута может последней оказаться, тут не до разделения по чинам. Да и чин у меня, если на то пошло, не такой уж высокий. Не генерал, чай. А ваш муж он… хороший человек. Надёжный.

- Что правда, то правда, - вздохнула Элоиза. – Без него я бы пропала. Хоть бы быстрее эта война закончилась! Нам всё обещают, каждый день по эн-трансляторам толкуют, мол, ещё неделя, и победа в руках наших окажется. Да только время идёт, а никто сюда не возвращается. На прошлой неделе соседке моей письмо траурное доставили: готовьтесь тело принимать. Завтра похороны. Вы когда постучали вчера… нет-нет, нельзя мысли такие допускать!

В уголках голубых глаз собрались слёзы. Элоиза зло вытерла их платком и натужно рассмеялась:

- Вот глупая. Вы-то больше меня обо всём этом знаете. А всё же расскажите ещё про Веримира, прошу. Он-то, я понимаю, бережёт меня, ничего не пишет такого. Всё шутками своими усыпляет. Но мне нужно знать, понимаете, как там на самом деле. Иначе я большие ужасы выдумывать начну.

- Оспаривать решения вашего мужа я не в праве. Да и нечего мне рассказать. Пот, кровь, боль, недосып, грязь – вот и весь сказ. Страшно ли? Да, страшно, но человек чувствительный, вроде рядового Картоса, даже в таком бардаке сможет найти что-то хорошее, - стараясь как можно спокойнее отказать ей в просьбе, проговорил я. Потом понял, как это глупо прозвучало: сам себя тут расхваливаю.

Элоиза едва удержалась от того, чтобы в свойственной ей манере скривиться. Но перед гостем своей обиды не высказала. Молча встала и, сграбастав опустевшую тарелку, отправилась мыть посуду. Разговор был окончен. Пока. Жена у меня довольно настырная, но уважение к старшим вряд ли позволит ей приставать ко мне в ближайшее время. А потом я уйду.

- Каковы ваши планы? – немного отойдя, спросила она.

Я хлебнул кофе и поморщился: он показался мне невыносимо горьким и каким-то вонючим. Пока Элоиза возилась с остывшей сковородой – надраивала её чистящим порошком и полоскала под краном, – вылил его обратно в кофейник. Точно, а я ведь и позабыл, что Сербиус пил всегда одни отвары. К чужим рукам и ногам привыкаешь быстро, от отражения в зеркале я буду ещё несколько месяцев шарахаться. Но вот привычки, доставшиеся от прежнего владельца тела, иногда доводили меня до злобного исступления. Какие-то из них оказывались настолько отвратительным, вроде обгрызания ногтей или постоянное ковыряние пальцем в левом ухе, что меня буквально начинало тошнить. Но хуже того, если просыпаясь, я начинал вот так иначе воспринимать вкусы или оказывалось, что некоторые вещи вызывали у моего организма полное отторжение.

- Хотел пройтись по торговым рядам, - нашёлся я с ответом. – Надо кое-что в дорогу купить.

- Хорошо, - холодно кивнула Элоиза.

А ведь, и правда, не помешает. На покой-то я отправился не с пустыми руками. Всем офицерам платили какое-никакое жалованье, большую часть котрого те отправляли семьям. Да только Доминиану Сербиусу, выросшему в приюте и не имевшему ни одного родственника, некуда было его тратить. Так что, уходя из госпиталя я, вместе с вещами Картоса прихватил ещё и увесистый кошель с золотыми. Раздумывая, что в первую очередь надо купить, отправился прочь из дома. Вслед мне смотрели влажные голубые глаза.

В солнечную погоду дождевой плащ смотрелся нелепо, но меня не волноваличужие смешливые взгляды. Я смотрел. На здания, на проезжающие мимо повозки, на высокие шпили на горизонте. Когда-то нынешняя столица была совсем небольшим городком, лепящимся, словно воспитанник к няньке, к более крупному поселению. Но границы отодвигались, границы рушились, и несколько княжеств слились в одно, а то, в свою очередь, стало королевством.

Проходя мимо большущей витрины, покосился на высокого прохожего с обезображенным лбом и многодневной щетиной, покрывавшей почти всё его лицо и часть шеи. Да уж, недаром Элоиза за кочергу схватилась! На месте жены я бы такого бандита и на порог не пустил. Всё-таки беспечная она. Вздохнув, завертел головой: если за полгода здесь ничего не изменилось, на той стороне улице должна быть цирюльня.

Вывеска в виде громадных ножниц чуть заметно раскачивалась на осеннем ветру. Солнце солнцем, а чувствуется, что скоро настанут настоящие холода. Звякнул колокольчик, заставив меня замереть на мгновение. Несколько голов одновременно повернулись в мою сторону. Какая-то барышня недоумённо приоткрыла рот, трудившийся над её причёской, цирюльник глупо заморгал глазами.

- Здравствуйте, - выдавил я.

- Добрый день, - почти искренне обрадовался мужичок в стильном пиджаке, выскакивая откуда-то из глубины зала. – Что вам угодно?

- Побриться бы.

- О, вы пришли по нужному адресу! – взвизгнул тот ещё радостнее. На вид мужичку было лет под семьдесят, на носу каким-то чудом удерживалось щегольское пенсне, а седые волосы были уложены так, что их казалось раза в три больше, чем полагается нормальному человеку. – Милочка, примите у господина плащ!

Немедленно ко мне подскочила какая-то девчонка, нетерпеливо протягивая руки. Кажется, именно это называется агрессивным обслуживанием. Впрочем, беспокоила меня вовсе не настырность цирюльника, который почти втолкнул нового клиента в высокое кресло и стал повязывать вокруг его шеи белоснежное полотенце. Со мной это происходило не так часто, но сейчас я увидел вокруг себя не выкрашенные в кремовый цвет стены, а серые камни, завешенные расшитыми гобеленами. По телу пронеслась призрачная волна тепла от громадного очага, а нежный голос произнёс полузабытые слова: «Господин может отдать свой плащ», - на древнем языке моей настоящей родины с ужасным северным выговором.

- Брить будем всё? – возвращая меня обратно, засуетился цирюльник. – Я могу предложить вам несколько вариантов. Можно оставить здесь и здесь. Или отрастите бакенбарды, вам пойдёт.

- Нет. Ничего такого не надо, - отмахнулся я.

Пока на моё лицо накладывали горячие мокрые салфетки, пока обмазывали пеной, я погрузился в недавние воспоминания. Первым из нас выписали Моровца. Капитан продолжал так же жутко храпеть по ночам, но у него нашлось и несколько достоинств. Он отлично играл в карты, и мы неплохо проводили время. На фронте подобные увлечения находились под запретом, но в госпитали к нам проявляли снисхождение. Часто третьи к нам присоединялся Лейпциг. Постепенно я перестал обращать внимания на его таинственные фразы и даже стал ему симпатизировать. В отличие от Моровца, Тео говорил крайне мало, и был не так предсказуем в игре. Иногда казалось, что играть он вовсе не умеет, и всё дело в обычном везении, а иногда он мастерски разоружал нас как настоящий профи всего одной или двумя оставшимися на руках картами.

- Куда ты подашься после этого? – однажды, когда уже погасили лампы и госпиталь погрузился в ночной мрак, тихо спросил меня Лейпциг.

- Не знаю. - Мною овладела растерянность, и загадывать надолго я не решался.

- На твоём месте я бы остановился.

- То есть?

- Ты думаешь, что наказан. А по мне так всё происходящее с тобой – настоящее благословение. Людям редко дают даже второй шанс, а сколько у тебя таких шансов было? Знаешь, раньше, очень-очень давно существовала такая… такое поверие: мы все перерождаемся. И в зависимости от того, что натворили в прошлой жизни, такая нас ждёт следующая. Мне всегда это казалось сущей глупостью. Но… смотрю вот на тебя, и меня начинают разбирать сомнения. А что, если ты просто - показательный пример. И вот он, - Лейпциг ткнул пальцем в лежащего за своей спиной паренька, у которого была подвязана рука, - и он, - тычок в сторону одноногого сержанта. – Что, если все мы время от времени возвращаемся сюда. И история повторяется, потому что мы совершаем одни и те же ошибки, и не можем выйти из этого замкнутого круга перевоплощений.

- Вот ничего не понял. Какой такой пример? Какой круг?

- Послушай меня, Доминиан. – Только сейчас я заметил, что парень обращается ко мне на «ты», но замечание застряли в моей глотке – такой был страшный у него взгляд. – Послушай внимательно. Ты тратишь чужие жизни, тратишь безумно и напрасно. Вместо этого попробуй прожить хоть одну нормально. Сделай то, что желает твоё сердце, а не твой дурацкий указатель. Не смотри на меня так, я видел, как ты открывал его сегодня и слышал твой шёпот. Не знаю, кому ты молился, но мертвецы не склонны отвечать, уверяю тебя. Найди дело, найди дом. Остановись.

- Всё… не хочу больше слушать. Бред…

Тогда я отвернулся от Лейпцига, закрылся одеялом с головой и попытался выбросить его слова из головы. Кто-то из новеньких, только сегодня доставленных с поля боя, вдруг особенно громко охнул, а потом наступила страшная, давящая на уши тишина. И в ней холодным сквозняком пронеслось: «Остановись, княжич».

Это случилось за день до моей выписки. Утром я, как обычно, поздоровался с Лейпцигом, делая вид, что не помню его вчерашнего монолога. Он также не стал мне ни о чём напоминать, но продолжал внимательно следить за моими сборами.

И вот теперь, прислушиваясь к успокоительному шуршанию бритвы по жёстким волоскам, я задумался над словами Тео. Не о поверьях, не о возвращениях. О тратах. И, правда, никогда прежде мне не удавалось так ловко вернуться. Может, это знак? Может, это послание от неё, что я она прощает меня? Что я могу хоть ненадолго перевести дух? Моя жизнь напоминала бесконечную череду остановок, переездов от станции к станции, нужных лишь для того, чтобы сменить коня и уточнить маршрут. Однажды я уже позволил себе задержаться на одном месте. Позволил кому-то занять часть моих дум, согреть меня своей заботой. Ведь тогда, семь лет назад я, не задумываясь, подписал брачный договор в маленьком святилище, скрепив нерушимыми узами наши с Элоизой сердца. Тонкая красная верёвка врезалась в моё запястье, свилась на нём змеёй, обвивая точно также руку жены. И казалось, её пульс отозвался в моём пульсе, и ничего прочнее этой верёвки не нашлось бы в целом мире.

- Она останется совсем одна, если меня не будет рядом, - прошептал громче, чем надо.

- Что, господин? – наклонился ко мне цирюльник.

- Скажите, а где у вас можно справить хороший костюм? – первое, что взбрело в голову, брякнул я.

- Вам на каждый день или на выход? – по-деловому подошёл к делу мужичок. – Если на каждый день, то можете заглянуть в лавку на Цветочной улице, это в паре кварталов от нас. Там и ткани подобрать сможете, и берут они недорого. Но, скажу вам по секрету, если хотите не просто удобный мешок, а настоящую вещь, которая будем вам по фигуре и прослужит много-много лет, то лучше немного переплатить и обратиться к господину Лайверу. Я сам у него делаю заказы. Вот, обратите внимание на этот жилет – его работа.

При сих словах цирюльник отложил бритву и, обтерев руки, стал расстёгивать свой пиджак. Под ним обнаружилась канареечного цвета жилетка в мелкую голубую полоску. По мне так совершенно неподходящая под остальное мышастое облачение моего брадобрея. Отогнув полу, тот продемонстрировал «отличный шов», блеснул пуговицами и буквально заставил меня потрогать блестящую ткань подкладки.

- Это вам не новомодная синтетика – чистый шёлк! – воскликнул цирюльник, не находя в моём лице не капли должного восхищения.

- И где же проживает или работает господин портной? – всё-таки спросил я.

- О, давайте-ка закончим с вашей бородой, сделаем из вас опрятного человека, и я самолично напишу вам рекомендацию с адресом и всеми необходимыми инструкциями. Господин Лайвер – мой старинный друг, и стоит вам назвать моё имя, как он обязательно сделает вам скидку.

- Благодарю, этот будет очень мило с вашей стороны.

- Что вы, что вы! Разве можно иначе? – опустив руку мне на плечо и как-то странно сдавив его, защебетал цирюльник.

Едва он наскоро избавил моё лицо от остатков пены и с полным тазом воды скрылся в подсобном помещении, как ко мне повернулась сидящая рядом клиентка. На вид она вполне могла годиться мне в матушки. Точнее, в матушки лейтенанту Сербиусу. Лицо её было густо засыпано пудрой, губы алели, а на ногте, которым она ткнула в сторону исчезнувшего цирюльника, синел лак. Я таких женщин побаивался, вот и сейчас не нашёл ничего лучшего, чем кивнуть на её шипение:

- Как же, как же! Старинный друг? Всем вокруг известно, что они давние любовники.

- Госпожа Вирер, разве так можно?! – едва сдерживая смешок, воскликнула та самая девушка, что приняла у меня плащ. Она подметала волосы, оставшиеся от очередного посетителя, сгребая их щёткой на длинной ручке в специальное ведёрко. – Не говорите того, что не знаете!

- Милочка, я столько лет живу на свете, что и знать ничего не надо. Я искренне обожаю господина Троймаха, но его жеманность порой так утомляет! Поверьте, молодой человек, он не делает вам никакого одолжения. Это, так сказать, почти семейное дело. Спорю на что угодно: всех тех, кто спрашивает у господина Лайвера, где в городе делают лучшие причёски, он посылает сюда. Но, - палец с синим ногтем вновь пронзил пространство почти перед самым моим носом, - кое в чём вас не обманули: эта парочка знает своё дело. Я сама несколько раз обращалась за платьем в то ателье. Так что сходите, не пожалеете.

Размалёванная дамочка ещё что-то хотела сказать, но тут из подсобного помещения вернулся цирюльник. Уже начавший открываться рот лязгнул, как капкан крупными, похожими на лошадиные зубы. В голову мне пришла странная мысль: «А перерождаются ли кони в людей?»

6

Одежда, наконец, высохла. Я сняла с верёвки тяжёлый мундир и потёртые брюки и отнесла в дом. Надо всё погладить, да только сначала пуговицу пришью. Вынула коробок со швейными принадлежностями и, усевшись перед окном, принялась за свою работу. Интересно, куда дальше отправится господин Сербиус? Муж как-то обмолвился в одном из своих посланий, что у его лейтенанта никого из родных нет. Даже странно, учитывая, какой он. Я плохо разбиралась в сложных вещах, вроде устройства катапульты или ремонта карет, но зато имела, как выражался Веримир «отличный нюх на плохих людей». И сейчас чувствовала – в явившемся вчера вечером госте нет ничего дурного.

Хорошо, если бы он задержался. Если, и вправду, конец войны близок, вместе дождались бы моего мужа. Вдвоём-то ждать не так тяжко. Надо спросить, не хочет ли господин Сербиус снять жильё где-нибудь неподалёку?

Что-то хрустнуло под рукой. Не то лейтенант в что-то оставил? Надеюсь, ничего ценного, а если деньги или документ какой? Перед стиркой-то я все карманы проверила, ничего не обнаружив. Так что же хрустит? Беглый осмотр тоже ничего не выявил, так что пришлось разложить мундир на столе, словно куриную тушку и начать дюйм за дюймом его ощупывать. Находка обнаружилась в подкладке. Завёрнутая в непромокаемый пакет записка покоилась в самодельном кармашке между слоями одёжки. Даже на первый взгляд ей было много лет: бумага пожелтела и истрепалась по краям. Осторожно вынув её из пакета, развернула и уставилась на непонятные крючки и петельки.

- Что за штука? – не поняла я. – Какое-то секретное донесение?

Так или иначе, а донесение или любовное послание – сама разобраться я точно не могу. Решив пока об этом не думать, сунула пакет с бумажкой обратно и тщательно застегнула кармашек. Теперь мне ещё отчаяннее захотелось, чтобы господин Сербиус никуда не уезжал.

Война (эпизоды 7-9)

7

Выйдя из цирюльни, свежий и обновлённый, потянулся за сигаретами. От всех этих скользких разговорчиков необычайно хотелось курить. К трубке я так и не привык за две недели, но и выкинуть не мог: к чужим вещам относился с крайней осторожностью и бережливостью. Рука нащупала спичечный коробок, потом пальцы наткнулись на холодный металл.

«Просто посмотрю», - уверил я себя, вынимая на свет компас.

Щёлкнула крышка; внутри – совершенно неподвижная стрелка. Я было с облегчением вздохнул, но тут серебристый кончик дёрнулся. Один круг, второй, и снова остановка. По привычке проследив за тем, куда теперь тот указывает, наткнулся взглядом на начало узкого проулка. Дорога проходила между жилыми домами, обращёнными друг к другу чёрными входами – ни окон, ни балкончиков. Вообще-то я знал, куда ведёт этот проулок, но не понимал, зачем туда соваться. Ничего, кроме ящиков для мусора и самого мусора там не было.

- И что ты имеешь в виду? – вслух поинтересовался я у компаса. Словно в ответ стрелка немного дёрнулась и вернулась в прежнее положение – торопила. – Ладно, ладно, но только в этот раз!

В переулке было тихо, сумрачно и ужасно пахло гнилыми овощами. Ничего, и не в таких местах бывали. Следя за поведением компаса, я вынырнул прямо на оживлённый проспект. Какой-то джентльмен с тележкой едва не сбил меня с ног, но вместо извинений только буркнул что-то ругательное. На нём поверх тёплого ватника была надета форма разносчика. Несколько карет прогрохотали по мостовой, из-под их колёс плеснула грязная вода. Проспект проходил по окраине богатого района столицы, хотя сами богачи редко сюда совались на своих двоих. В основном тут сновала их обслуга и приближённые, бегающие по поручениям господ. Жильё на проспекте стоило баснословных денег, а потому, в основном, квартиры здесь снимали купцы и предприниматели, арендуя первые этажи под свои лавочки и ресторанчики.

- Ну, и что мне тут делать? – опять задал я вопрос в пустоту.

На этот раз стрелка осталась неподвижной, указывая куда-то вниз по улице. Но потакать я не собирался. Нет уж, нет у меня настроения играть в эти игры. Побегали немного и хватит. Сообразив, что тут всего несколько шагов до Цветочной, направился в ту сторону. Компас вновь погрузился в недра моего кармана, но мысль о том, куда он собирался меня завести, не оставляла мой разум всю дорогу до ателье.

Крупными белыми буквами на деревянной доске, приколоченной слева от двери, было выписано: «У Рина». Чуть ниже шла подпись «готовое платье и ткани». Мне, и вправду, нужна была новая одежда. Куда бы ни завели меня скитания, хороший костюм всё одно – не помешает. Я бывал здесь всего один раз, у Картоса не хватало денег даже на такую роскошь, и свои рубашки и брюки он вынужден был покупать в самых дешёвых магазинчиках. Это нисколько не ранило моё достоинство. Бывали времена, когда приходилось ходить вовсе в лохмотьях. Но дорвавшись до денег, я решил не скромничать, а потому немедленно отправился в отдел с натуральными тканями. Зал был плохо освещён, но света, льющегося из окон, вполне хватало, чтобы не спутать шерсть с ситцем.

Потрогав несколько образцов и примерно прикинув, что из них можно сотворить, я хотел позвать продавца, но тут в лавку вошли две шумно переговаривающийся девушки. Одна из них, повыше ростом, прикрывая рот ладонью, хихикала, тогда как вторая, округляя глаза, продолжала разговор:

- Да что там министр! Сам король, говорят, нанёс ей визит.

- А их величеству что там делать? – смешки прекратились.

- Не знаю, но только все об этом говорят. Конечно, всё держалось в строжайшем секрете. Да только ты сама понимаешь: всегда найдётся какой-нибудь болтун из караульных или прислуги.

- Врёшь ты всё! – прыснула высокая. – Будет их величество к какой-то ведьме на поклон ходить! И, вообще, ты же знаешь: у нас такие штучки в высших кругах не приветствуются. Вон, в прошлом месяце жена главного казначея так ославилась…

- Она ославилась не потому, что к ведунье ходила, а потому что на вечере у Кольмана рассказала, зачем та ей понадобилась. Кто же в здравом уме будет своего мужа… - девица опасливо повернулась туда-сюда и, наклонившись ниже к уху собеседницы, что-то прошептала. Теперь уже у той глаза стали размером с золотой.

- Да ладно?! Прямо-таки хря…

- Тише ты! – цыкнула на подружку сплетница.

Я решительно отошёл подальше от них. В своё время такие вот подружки-веселушки много мне крови попортили. И что за напасть такая? Куда не пойдёшь, кто-нибудь о ком-нибудь обязательно треплется, косточки друг дружке перемывают.

Мне стало жаль нашего самодержца. Самолично короля Фредриха я не знал, зато как-то пересекался с его дедом – человеком доброго нрава и крепких убеждений. И если, как говорили приближённые, его величество пошёл в прежнего монарха, то уже одним этим он вызывал во мне расположение и сочувствие.

Я почувствовал, как у меня начинают гореть уши. В лавке было душно, а от девиц на несколько локтей несло сладковатыми духами. Поневоле подумал: «А всё же, моя Элоиза пахнет лучше них и без всяких притирок!» - но тут же осёкся. Не моя, уже не моя. Даже оставшись в её доме, я стану всего лишь надоедливым гостем – не более. Рано или поздно она узнает про смерть мужа, и тогда меня ещё и в обмане обвинят. Нет, надо как можно быстрее собраться и съехать. А лучше податься в другой город, подальше от столицы. Она только кажется огромной, да только вероятность натолкнуться здесь на знакомого едва ли не выше, чем в небольшой деревеньке. И всё же я был полон беспокойства: как можно оставить Элоизу одну? Снова оставить. Но на этот раз не явится перед ней добрый дядюшка-сосед или паренёк, который влюбится в неё с первого взгляда. Одно это пока задерживало меня подле жены. Одно это заставляло искать всё новые поводы задержаться в её доме ещё на день.

Девицы тем временем опять ко мне приблизились.

- Мне к лицу? – прислонив в своей груди кусочек парчи, спросила та, что повыше. Зеленовато-жёлтая ткань делала её бледное лицо вовсе болезненным. – Ах, если бы отец разрешил на праздники поехать к Меревам. У них обещали бал и конные прогулки…

- Так и скажи, что соскучилась по их старшему сыну, - усмехнулась более прямолинейная покупательница. – Да только напрасно всё это, он на девушек никакого внимания не обращает. Говорят, целыми днями только и делает, что со скрипкой упражняется. Хочет стать великим музыкантом. На твоём месте я бы ни к нему, а к младшему присмотрелась. Стеир хоть и не такой красавец, зато покладист и весел.

- Да ну? – И как этой девице не надоело удивляться?!

- Слушай, а давай-ка сами к той ведьме сходим? Она тут, совсем неподалёку устроилась. Спросим, стоит ли тебе по старшему Мареву тосковать, или найдётся партия поинтереснее?

В восторге от собственного плана девушка даже несколько раз подскочила на месте и громко хлопнула в ладоши. Потом заметила меня и сразу подобралась, тихонько пробормотав: «Простите». Я кивнул, вроде как ничего страшного. Вторая сплетница, кажется, вовсе не обратила на эту заминку никакого внимания, вцепившись подружке в локоть и начав буквально трясти ту, как переспелую грушу:

- Она и такое может? И судьбу предсказывает?

- Я же говорю, - более спокойно, то и дело оглядываясь в мою сторону, отвечала первая девушка, - эта ведьма и не на такое горазда. Говорят, она училась где-тона Северных островах своему мастерству. Изучала древние трактаты, обеты разные соблюдала – всё, как положено. В её жилах кровь того самого колдуна течёт!

- Какого ещё «того самого»? – не поняла высокая.

- Того самого, что при Юсфилле Втором жил! – не выдержав, снова повысила голос её собеседница. – Да ладно, мы же по истории учили. Про крылатое чудовище и всё такое. Ну, помнишь. Три князя приплыли на острова и стали просить помощи…

- Так это сказка! – впервые вполне здраво отреагировала «каланча».

- Сказка, не сказка, а ведьма очень даже настоящая! – возразила ей подруга.

- Было два князя, - зачем-то произнёс я.

- Что, простите?

- Два брата-княжича приплыли на острова, чтобы найти там тварь, напавшую на их дом. И старый колдун, хранивший молчание три года, дал им несколько советов, - послушно повторил я, сдёргивая со штанги один из образцов льняной некрашеной ткани. – И где живёт эта ведьма?

8

Небо посмурнело и налилось красным, как созревающая слива. Горизонт полыхал не то закатом, не то далёкими всполохами пожарищ. Густые облака были похожи на раненных поросят, истекая редкими лучами, продиравшимися сквозь их просветы. От свиста и грохота закладывало уши, и не было ни пощады, ни укрытия от летящих в вышине военных цепеллинов. Отблески алого света танцевали на их полированных боках, а вниз горохом падали бомбы.

Земля стонала. Земля содрогалась от каждого взрыва. И город сминался под их натисками, превращаясь в мешанину камней и пыли. Люди не бежали. Они знали, что обречены. Лишь матери в ужасе прижимали к себе детей, а мужья – жён. Песок поднимался вверх, заволакивая их съёжившиеся силуэты. Стекла звенели десятками колокольчиков и с визгом рассыпались на осколки, когда до них доходила ударная волна. Один за другим дома падали, превращаясь в руины, и завывание накатывающей бури мешалось с криками умирающих. А цеппелины всё летели вперёд, поджигая улицы пламенем. Черные флаги с затейливым узором свешивались вниз, трепетали на встречном ветру, напоминая десятки слепых глаз.

Вцепившись в поручни крыльца, я словно обозревала всё происходящее сверху. Видела, как открываются пастями люки, как скользит, падает снаряд, пока совсем молоденькие парнишки с одинаковыми лицами загружают в узкое жерло пускового механизма следующий. Будто я обрела особое зрение, будто раздвоилась, и часть меня воспарила прямо к угасающему солнцу.

- Элоиза! – зов пронёсся вместе с пылью, осел на языке горечью. – Впусти меня!

Бросилась на него, отворила дверь и замерла на пороге. Проход преграждали два громадных крыла из стали. На кромках перьев-кинжалов запеклась кровь. Одно крыло было сломано, выворочено из спины, и свисало недвижимо вдоль тела. Он стоял, держась за косяк, в дырявой исподней рубахе, сквозь которую виднелись многочисленные синяки и порезы. Но страшнее выглядели не крылья, не раны, а лицо мужа: бледное, с посиневшими губами и затянутыми беловатой плёнкой глазами. Лицо трупа.

- Веримир… Веримир, как же так?

Звуки сорвались с губ вместе с каплями воды, и я вдруг поняла, что сама давно мертва, и лежу на дне океана. А потом вскрикнула и проснулась.

- Элоиза, что с вами?

Тёплая рука и чужой голос вернули меня к действительности. Господин Сербиус стоял рядом на коленях, легонько сжимая моё плечо. Я и не сразу его узнала. Он побрился и сразу стал казаться лет на десять моложе. Теперь-то стало понятно, что офицеру не больше сорока, хотя глубокие морщины прорезали его несчастный лоб. Шрам на нём покраснел, уродуя красивые, хоть и немного крупноватые черты.

- Вы кричали, - поспешно убирая руку, объяснил господин Сербиус. – Дверь была не заперта. Я подумал, что можно войти. А потом услышал ваш крик. Снилось что-то?

- Да… кошмар. – Провела рукой по волосам, они были мокрыми от пота. – Простите, что напугала. Со мной такое не часто происходит.

- А вот со мной – часто, - признался лейтенант, поднимаясь на ноги.

- Не слышала, - потупилась я, поняв, что только что ляпнула. Ещё подумает, что бродила прошлой ночью по дому и подслушивала, как он спит. Пришлось срочно сменить тему. – Вы всё купили, что хотели?

- Да, заказал в ателье костюм, завтра схожу - заберу. Вы не будете против, если я останусь тут до утра? Конечно, можно перекантоваться в гостинице, тем более, на одну ночь. Мне совсем не составит труда…

- Нет-нет, оставайтесь, сколько хотите! – как можно быстрее остановила я мужчину. – Я сама вам хотела предложить…

- А как же соседи, что они скажут? – зачем-то напомнил о неприятном господин Сербиус. – Вы всё-таки замужем. Может, если что, мне назваться вашим кузеном… или, не знаю, дядей. Двоюродным.

- Троюродным племянником, скорее, - засмеялась я. – Соседи пусть думают, что им хочется. Разве мы с вами что-то постыдное делаем? Вы товарищ моего мужа, уважаемый участник войны. А если про нас начнут небылицы сочинять, так я им языки повырываю. Мне не привыкать к такому. К косым взглядам… Я ведь росла сиротой при зажиточном купце. Все думали, что я любовница его. Да что там, до сих пор думают. Великая Птица, что-то я слишком разболталась!

- Ничего. Ваш муж мне рассказывал.

- Правда? И зачем же это?

- А, да так. Просто однажды я увидел ваш портрет и заинтересовался, что за красавица на нём изображена. Вот Веримир и поделился, мол, это вовсе не графиня и не принцесса, а жена его. Ну и, слово за слово, всё и выдал. Простите меня за столь неподходящее любопытство. Просто, на войне все разговоры только про дом. Я за последнее время больше узнал о тех, кого на родине оставили мои сослуживцы, чем о тех, с кем общался долгие годы. Война делает людей острее, выявляет худшее и лучшее, что в них есть. Вы – лучшее, что есть у рядового Картоса.

- Спасибо, - не нашлась я, что сказать в ответ. – Да, кстати, я тут ваши вещи в порядок привела. Всё сложила в шкаф, а вы куда хотите, туда и переложите, если надобность возникнет. Пока пуговицу пришивала, кое-что обнаружила. Так и не поняла, что именно. Какой-то пакет.

- Пакет? – переспросил господин Сербиус, и брови его тревожно поползли одна навстречу другой. – Не будете любезны, Элоиза, принести мне свою находку?

- Конечно, - словно только того и ждала, кинулась я в гостевую.

Тяжёлые остатки сна потихоньку таяли, как льдинки весной, и во мне с новой силой проклюнулось любопытство. Не подумайте, у меня нет привычки докучать людей расспросами и соваться в их личную жизнь. Зато на всё новое и загадочное я набрасываюсь с тем же неистовством, что умирающий от жажды набрасывается на чистый родник. Так меня воспитал мой покровитель, Жемеус Дель – тот самый купец, о котором я упомянула в разговоре с лейтенантом. Он был человеком прогрессивных взглядов, и меня наставлял идти в ногу со временем. У нас первых появился домовый эн-траслятор, ещё до того, как на них пошла повальная мода. Все газовые лампы в доме он заменил на электрические, и хотя удовольствие это было дорогим, дядюшка Дель не скупился на подобные безумства. Удивительно, я думала, что никогда не найду второго такого, как он, такого же пылающего изнутри человека, но через три года после кончины моего покровителя встретила Веримира. И моя тусклая жизнь вновь наполнилась красками.

Прихватив мундир, отправилась обратно в гостиную, где нетерпеливо вышагивал от дивана к столу и обратно господин Сербиус. Гость пожёвывал губу, положив руки на талию, и на мгновение мне почудилось, что передо мной не он, а муж. Хотя и осанка, и походка у них были разными, но Веримир также частенько шатался из угла в угол, когда был чем-то обеспокоен. Однако стоило лейтенанту обернуться, как морок рассеялся. Нет-нет, они ничуть не похожи. Что только тоска с тобой не сотворит! И снова привиделся мне тот мертвец из сна: одутловатый, поломанный, едва-едва стоящий на ногах, и острые перья позади его спины отражали блики взрывов. Отогнав от себя навязчивый образ, протянула мундир гостю.

- Там карман, около левой полы.

- Карман? Надо же, - выворачивая одежду, стал шарить по ней офицер.

- А вы разве не знали?

- Я этот мундир… почти не носил, - замялся мужчина.

Наконец, ему удалось найти заветный карман и вынуть из него прозрачный пакет.

- Что это, господин Сербиус? – подалась я вперёд.

- Без понятия, - честно признался тот. – Я ничего не клал.

- Может, кто-то вам записку подложил? – сделала я предположение.

- А что в ней, вы читали? – В тоне господина Сербиуса не было подозрения, только интерес.

- Попыталась, - и всё равно мне стало неудобно. – Но там не по-нашему написано. Я такого написания раньше и не видела.

Лейтенант снова принялся хмуриться, осторожно вынимая бумагу. Но едва развернул и пробежал по верхним строкам глазами, как рот его открылся, а рука сама собой прижалась к груди. Я видела, что он понял написанное, но когда осмелилась спросить, что же такое там зашифровано, господин Сербиус коротко оборвал:

- Ерунда. Подшутил кто-то, - и с теми словами немедленно удалился в свою комнату.

- Вот тебе раз, - разочарованно всплеснула я ему вслед руками. – Про меня-то вы много чего знаете, а я о вас – дулю.

Нет уж, пусть завтра же уезжает, нечего ему тут со своими тайнами делать.

9

Хватило одного взгляда, чтобы понять, что передо мной. Бумага от многочисленных складываний продырявилась в нескольких местах, чернила по краю выцвели, а кое-где почти исчезли. Но шапка письма сохранилась отлично, и я смог прочесть обращение: «Друг моего сердца, Юлана». Не думал, что спустя столько лет узнаю этот почерк, но, видимо, он въелся в моё сознание, как звук серебряного колокольчика или девичий смех – став моей основой, моей константой, куда бы ни заносила меня судьба, и чьё бы обличие я не принимал.

Последнее письмо, что было ей написано. Последнее письмо, и я даже не знаю, получила она его или нет. Королевна обещала передать послание в тот же день, но шторма и бури могли помешать доставке. То, что моя жена приняла за тайнопись, было древним языком, таким же непонятным для обывателей, как тарабарщина колдунов. Но я читал написанное на нём также легко, как книги, написанные несколько лет назад.

«Друг сердца моего, Юлана! Спешу со всей почтительностью доложить, что дела наши идут отлично. После десятидневного путешествия по морю прибыли мы в земли беренийские, на острова, что лежат севернее нашего княжества...»

Закрыв глаза, я вновь и вновь прогонял про себя эти строчки. Строгие, официальные, лишённые той теплоты, что в них вкладывалось. Нам приходилось сдерживаться, чтобы не выдать друг друга. Нам приходилось быть начеку, чтобы не быть пойманными. Как разведчики, мы, действительно, кодировали свои послания, но коды эти нужно было находить между словами, а не в них самих.

«Путь нам предстоит не близкий, ведь замок горного государя стоит в неприступной местности в двухстах вёрстах от побережья. Погода здесь несколько мрачнее, чем в наших краях. Здесь более чувствуется родство земли с морем, и холодные брызги его, кажется, долетают до самой сердцевины Берении».

Холод. Вот что я до сих пор помню чётко, хотя потускнели давно роскошные залы горного дворца, и горы стёрли давно свои вершины, став ниже на целую милю. Я вернулся туда лишь однажды, давным-давно, и совсем ненадолго. Замок всё также стоит, покинутый всеми, кроме ветра и призраков. Цветные витражи покрылись копотью и грязью: через двести лет в замке произошёл крупный пожар. Сквозь камни двора проросла трава, и дикие олени забредают туда пастись. Лишь колокольня гнилым зубом торчит по-прежнему, но уже молчаливая и лишённая своей покатой крыши. После той экскурсии мне больше не хотелось соваться на острова. Они так и остались для меня чужими и бесприютными, какими и являлись в ту пору, когда на этом письме ещё не высохли точки и запятые.

«В провожатые нам дали надёжных и смелых людей. Сама горная королевна встретила нас на причале. Ей нет и семнадцати, но речи она ведёт правильные и достойные государственной девы. Между ней и Иланой есть какая-то схожесть, хотя в нашей государыне есть, кроме того, стать и сдержанность, коей пока дочь горного короля похвастать не может».

Я невольно хмыкнул. Нашёл же, о чём писать! Разве Юлане было дело до какой-то там «государственной девы»? Но прошлого не воротишь, не вырежешь этих слов. Наверняка они ещё долго мучали её, как мучают стариков их суставы. Чуть не так повернёшься, и заноют, напоминая, как подвижен ты был в молодости.

Две острохвостые ласточки вспорхнули передо мной, закружились друг за другом и замерли двумя металлическими фигурка. Я так и нашёл ту фибулу, видимо, затонула она на веки вечные, занесло её илом. А потому пришлось отливать подобную по памяти. Ещё одно напоминание о собственной вине. Перед Ёнвилль и братом. Обоих я предал, и искупление моё было также бесконечно, как танец двух птиц.

«Скоро уж утро, а мне всё не спится. То ли усталость тому виной, то ли тяжесть разлуки с моими родными. Жалею, что не можешь ты видеть того, что отрывается передо мной. Рассвет тут ярче и чище, и вершина священной горы горит, словно огромный драгоценный камень».

- Османт бы так точно не написал. М-да, этот бродяга и двух слов связать не мог, всё тебе поручал, - протянул я, заканчивая своё чтение.

Я не плакал. Разучился за шестьсот лет. Но глаза горели, а в груди стало невыносимо тяжело. Бумага под моими пальцами была совсем гладкой, и только в нескольких местах всё ещё ощущалась шероховатость в местах наиболее сильного нажима пера. И я цеплялся за них, как когда-то за каждую выемку в камне, каждую трещину, чтобы не упасть, не разбиться. Но как тогда то и дело соскальзывали ноги, так и сейчас я не мог опереться на собственные воспоминания, не мог вспомнить, виднелись ли из окна горы? И вся моя прежняя жизнь превращалась в выдумку, в хрупкие кусочки пергамента, кем-то подсунутые в секретный карман.

К слову о последнем. Ведь как-то это послание попало в мой мундир? Лейтенант Сербиус тут точно не при чём. Он никак не был связан с княжеской семьёй, и никогда даже не упоминал о подобных реликвиях. Значит, письмо сунул кто-то другой. И, скорее всего, случилось это, пока я лежал в госпитале. Кто мог трогать мои вещи? Кто вёл себя подозрительно? Ответ очевиден: рядовой Лейпциг.

- Надо его найти, - решительно сворачивая бумагу, решил я.

- Что случилось? Куда вы? – попыталась схватить меня за рукав Элоиза.

- Я забыл кое-что сделать. Не ждите меня сегодня. Простите, - попытался смягчить ответ улыбкой. – И заприте дверь.

Она так и осталась стоять с вытянутой рукой, словно зовя меня всей своей позой обратно. Но сейчас мне было не до расспросов жены. И хотя мало радости в том, чтобы оставит её в таком состоянии, но лучше сейчас со всем разобраться, чем отложить неизбежное даже до следующего утра.

Если где и знали о Лейпциге, так это в департаменте по военным делам, отделение которого было мне хорошо знакомо. На улице с каждой минутой становилось всё темнее, начал накрапывать дождик – мелкий и какой-то неуловимый, но если я не съезжу туда сейчас, то измучаюсь окончательно. К счастью, удалось почти сразу поймать повозку. Ямщик мельком бросил взгляд на мой мундир, на непокрытую голову и немедленно тронулся с места, не спросив предварительно, куда мне надо.

Дворец Шрамтрех - главная королевская резиденция, нависал своими темными куполообразными крышами над всем городом. Он являлся одним из самых высоких строений не только в столице, но и во всём королевстве. И всё же по красоте дворец явно уступал более ранним строениям, напоминая перекормленного петуха, пытающегося выгнать лису из курятника. Два крыла здания топорщились многочисленными статуями, а торчащая посредине фальшь-башня из красного кирпича чем-то походила на куриный гребень. Ни изящества, ни особой красоты в резиденции кородя не было, скорее, она создавала угнетающее впечатление.

Как и большинство государственных учреждений, военный департамент располагался неподалёку от дворца, скромно повернувшись к его фасаду боком. У дверей стояли двое солдат в форме почётного караула, прозванные за неё «оливками». Их ленты, украшенные сложной вязью золотых знаков, искрились в последних лучах Птичьего Глаза. Едва моя повозка остановилась, как оба солдата вытянулись по стойке смирно, а стоило мне подняться по ступеням, преградили путь скрещёнными пиками. Последние, пусть и были украшены разноцветными лентами, представляли собой грозное оружие, выданное парням не только красоты ради.

- Документы, - устало потребовал один.

- Да, конечно, - достал я из кармана свой билет.

- По какому вопросу пришли, лейтенант? – чуть приподнимая козырёк кепки, спросил второй. – Вас ведь в отставку отправили.

- Я в отставке по здоровью, а не по возрасту. И разве не любой гражданин нашей страны имеет право обратиться в департамент? Насколько я вижу, тут нет никаких запрещающих табличек, вроде: «не входить» или «объект засекречен», - стал напирать я на караульных. Таких ребят мною было перевидано не меньше сотни. Но чтобы те не охраняли, около каких дверей не стояли, вся их функция сводилась к простому разгону любопытных. Вроде пугал, что крестьяне ставят на полях в надежде, что глупые птицы примут их за живых людей. – А вот цель моего визита вас касаться не должна. Мне нужно передать в штаб строго конфиденциальные сведения.

- Кому? – не сдавался первый охранник.

- На самый вверх, - для убедительности я ткнул пальцем в небо, буквально. То, словно услышало мои слова, усилив полив улицы. Этого убедительного жеста хватило, чтобы караульные сдались. А может, им просто надоело стоять на дожде, и они надеялись поскорее спрятаться под навесом крыльца. – Спасибо.

Широкий холл был ярко освещён. В роскошных хрустальных люстрах блики ламп рассеивались по всему помещению. Это был не тот хрусталь, что выплавляли из полярного песка, а самый обычный. Я представил, что будет, если одна из таких махин обрушиться вниз и попытался как можно быстрее проскользнуть к стойке регистрации. За ней сидел унылого вида сержант, почти брат-близнец тех двоих у входа. Только вместо оливковой формы на него натянули узкий серый жилет. В глазу парня посверкивало стёклышко монокля, явно доставляя ему больше неудобства, чем пользы. Он и то и дело поправлял монокль, пока его взгляд не сфокусировался на мне.

- Добрый вечер. – Хоть этот поздороваться додумался. – Документы.

- Я уже показывал при входе.

- Хорошо, но я должен заполнить бумаги на официальное обращение в наш департамент, - как-то замедленно и механизировано ответил сержант. Как говорящий автомат. Я такие видел однажды на инженерной выставке. По сути – ящик с проигрывателем внутри. – Прошу вас.

- А если я не собираюсь обращаться? – попытался я вывести «автомат» из его привычного режима.

Тот пожал плечами:

- В любом случае мне необходимо зарегистрировать вас как посетителя. – Не пробьёшь. – Военная карточка, личное удостоверение, справка о приёме на службу, меня устроит любой из них.

- Да понял я, понял. – Теперь и мне расхотелось спорить. – Вот.

- Лейтенант Доминиан Сербиус, сто второй пеший полк… Это вас у Ирдинки разбили? - оживился сержант.

Его воодушевление меня разозлило. Такое впечатление, что он не о войне говорит, не о павших в бою, а о соревновании двух команд по бегу с мячом. Но произносить свои полные возмущения мысли вслух не стал. Раньше я бы этого сопляка вытащил из-за его конторки да научил родину любить, как в старину говорили. Но сейчас положение моё таких вольностей не позволяло. Да и с годами прибрёл я если не спокойствие, то сдержанность. Поэтому просто пожал плечами:

- Ну да… нас.

- Сочувствую, - неубедительно отозвался сержант и продолжил заполнять документы, но уже молча. – Так, держите карточку. И всё же, по какому вопросу вы к нам пришли? Выплаты? Хотите получить пособие по ранению?

- Нет, не в деньгах дело, - оборвал я регистратора. - Мне надо разузнать про одного моего сослуживца.

- Из сто второго?

- Нет-нет… Честно сказать, я и не знаю, из какого он полка. Просто лежали вместе в госпитале. Хотел его навестить. И так после контузии память плохая, ничего не запоминаю, да ещё адрес потерял. Он, вроде, должен где-то в столице проживать. Да... Лейпциг его фамилия.

- Ох, ну вы и задачку задали! – Монокль в очередной раз выпал и повис на цепочке, и сержант принялся неловко устанавливать его на место. – Так я вам ничего не найду. Мне нужен чин, хотя бы примерный возраст вашего приятеля. Из каких он хоть войск? Пешие, стрелковые, конные? Может, воздушные или войска общей поддержки?

- Погодите, не частите так. Он говорил, что его отряд, как и мой, в окружение попал, и выбралось только пятеро. Да. Рядовой он. Тео Лейпциг, - попытался я наскрести всю имеющуюся у меня о подозрительном сероглазом кудряше информацию. – Госпиталь…

- Это без надобности. Я в вашем деле найду. Но на поиски может уйти от трёх дней до недели, не меньше. И вам всё равно придётся заполнить заявку на розыск. Так что, будете расписывать? – протянул мне бланк сержант.

- Давайте, - вздохнул.

Идея разыскать Лейпицига по официальным каналам уже не казалась такой привлекательной. Впрочем, других вариантов пока и не наблюдалось. Но я не сомневался: именно он подсунул мне письмо в карман. А его речи, походящие на бред сумасшедшего, теперь всё больше обретали смысл. Неужели он тоже… От всех этих мыслей я едва не допустил описку, вместо своего имени начав писать совсем другое, давно мною отброшенное. Нет-нет, никаких накладок быть не должно. Я – Доминиан Сербиус, и никто другой. Как бы не хотелось обратного.

Война (эпизоды 10-12)

10

Троекратный удар в городской колокол возвестил о приходе нового дня, а господин Сербиус так и не вернулся. Я не находила себе места: то принималась за уборку, то садилась и в недвижимости замирала, то подрывалась с места, обходя свой маленький дом торопливыми нервными шагами. Но к полуночи силы мои иссякли и, решив, что нельзя так себя изводить, я устроилась у очага в кресле. Огонь горел ровно, но мне было холодно. Холод этот шёл изнутри, словно там таяли тяжёлые кусочки льда. Зачастивший дождь превратился в настоящий ливень, но и ненастье стихло, а меня по-прежнему не отпускало беспокойство. Как там лейтенант? Куда пошёл? Он сказал не ждать, но я невольно продолжала прислушиваться к звукам снаружи. К шагам случайных прохожих, к грохоту телег по мостовой. Они были столь же привычны, как удары собственного сердца или дыхание – превратившись в незаметный шум, на который я раньше не обращала никакого внимания. Но прислушавшись, едва не оглохла. Ругань, шелест облетающих ветвей, гудки далёких воздухолётов… Сначала пугая, они стали убаюкивать, пока не обратились в шушуканье прилива.

Я стояла на берегу. Море расстилалось перед мной. Огромное и могучее, словно дремлющий зверь. Волны накатывали на гальку, вынося мелкий мусор и водоросли – свидетельства недавнего шторма. От моря несло солью, берег пропах рыбой.

Весна всё никак не приходила в наш край, и тучи застилали небо, не давая Птице как следует разглядеть копошащихся внизу людишек. Снег сошёл, но земля оставалась голой, и лишь набухшие кое-где почки давали надежду, что вскоре серость разбавится зеленью. Ветер швырял прошлогодние, чудом сохранившиеся листья. Наверняка среди них есть и тот, последний, что сорвался вниз вместе с первыми снежинками в день нашего расставания.

В порту качалось несколько рыбацких судёнышек. Но мне они были не интересны. То и дело смаргивая слёзы, я всматривалась вдаль. Три месяца минуло, как пришло последнее письмо от моего возлюбленного. Строчки его были мною вызубрены наизусть, но гораздо глубже были затвержены слова несказанные. Где же он? Почему не возвращается? Сжимая в руке колокольчик – один из его подарков, шептала заветное имя, но оно разлеталось холодными брызгами.

- Веримир! – подскочив в кресле, я открыла глаза.

Дрова в очаге прогорели, и в доме стало омерзительно холодно. Яркие полосы света расчерчивали стены на прямоугольники, небо снова сияло девственной голубизной. Стоящие на полочке часы показывали половину девятого. Впервые в своей жизни я уснула сидя, и всё тело теперь ныло, а по затылку словно чем-то тяжёлым двинули – он пульсировал и болел. Кое-как выпуталась из покрывала и замерла: а ведь я им не накрывалась. Хотела пойти постучаться в дверь гостевой спальни, но отвлеклась на громкие голоса.

Господин Сербиус, одетый в одну рубашку, что-то доказывал почтальону. Несчастный служащий был на голову ниже моего гостя, и казалось, тот буквально нависает над ним. Не понятно, о чём шёл разговор – с такого расстояния слов было не разобрать. Но оба явно перешли на повышенные тона. Наконец, почтальон поднял руки перед собой, и его оппонент отступил на пару шагов назад. Я лишь успела заметить, что господин Сербиус что-то сунул себе за пазуху, а потом они с почтальоном разошлись в разные стороны.

- Вы проснулись? – войдя в прихожую, первым делом обратился ко мне лейтенант.

- О чём вы там спорили? - сворачивая покрывало и не глядя на него, как можно спокойнее спросила я. – Почтальон, кажется, сильно испугался.

- Меня? Нет, что вы. Не испугался, просто адресом ошибся. Я ему указал правильный.

- А мне показалось… неважно, - решила пока оставить я господина Сербиуса в покое. Чувствовала – правды от него не дождёшься, во всяком случае, сейчас. Потом вызнаю потихоньку, что он там так торопливо под рубашкой прятал. – Когда вы вернулись? Я не слышала, как вы вошли. И как.

- Так отрыто было, - пожал плечами гость и тут же на меня напустился: - А я ведь вам говорил запереться! Элоиза, ваша беспечность вас однажды погубит!

- Я запиралась… - начала и осеклась. Вчера несколько раз я выходила на крыльцо, могла и забыть на ключ закрыть. – Хорошо, в следующий раз забаррикадируюсь так, что вы не войдёте.

«Если этот следующий раз будет», - подумалось мне.

Но на мои слова мужчина только удовлетворённо хлопнул руками:

- Вот и славно, - и отправился к кухонной раковине умываться.

- Вы так спешно покинули меня, даже не объяснились, – как бы между прочем продолжила я свои расспросы, переплетая косу. - Признаться, я беспокоилась о вас не меньше, чем вы за меня. Даже вот в кресле уснула. Стоило ли мне волноваться?

Господин Сербиус вытер руки и лицо салфеткой и с напускным смехом выдал:

- Я был у ведьмы.

- Как так?

- Да. Сначала в военном департаменте, хотел разыскать того, кто мне подсунул ту древнюю записку. А потом вот к ведьме отправился. Некой мадам Лушер. Слышали о такой?

- Конечно. О ней вся столица болтает. Даже, поговаривают, сам король к ней наведывался, - присаживаясь на диван, в растерянности пробормотала я. Лейтенант устроился рядом, продолжая комкать в ладонях салфетку. Вышитые цветочки нелепо смотрелись на фоне сильных пальцев с черными волосками на сгибах. – Не думала, что вы в такое верите.

- Откуда вам знать, во что я верю? – резонно возразил гость.

- Верно… И что же сказала эта ведьма? – Последнее слово было произнесено не без доли иронии. – Сказала, когда кончится эта проклятая война?

- Я не за тем к ней ходил. Да и не ведьма она вовсе. Просто очень ловкая мошенница. - Лейтенант чуть склонил голову к воротнику, принюхался. – До сих пор её воскурениями несёт. Вы не будете возражать, если я вымоюсь и немного посплю? Очень меня все эти визиты вымотали.

- Конечно, - позволила я.

Мне и самой хотелось ещё на пару часов провалиться в сон. Только не в такой: беспокойный и мрачный. И лечь бы желательно на кровать. Глянув на оставленное кресло, я со вздохом поднялась. Для начала надо было заново разжечь огонь. А то вместо холодного моря вовсе зима привидится.

11

Она так смотрела на меня, что соврать язык не повернулся. Да и что скрывать? В письмо Элоиза заглядывала и видела, как я отреагировал на него. И в моём посещении мадам Лушер никакого преступления не было. От подробностей, правда, я решил воздержаться.

Не сразу отправился я в дом ведьмы. Выйдя из департамента, более часа бродил по улицам, пока дождь то усиливался, то почти прекращался, будто вторя течению моих мыслей. Сначала я во всех подробностях старался припомнить, о чём именно и при каких обстоятельствах болтал Лейпциг. Не обронил ли он случайно какой-то важной информации о себе? В итоге, только в одном не осталось никакого сомнения: этот кучерявый парень что-то скрывал. И не исключено, что его тайна была каким-то образом связана с моим проклятием. Главное – не торопиться, не пороть горячку. Пока у меня имелось слишком мало сведений, но я надеялся, что работники департамента не будут затягивать с исполнением запроса, и вскоре удастся раздобыть адрес этого Лейпцига.

Поздно вспомнил об оставленном дома плаще. Он бы очень пригодился. Плотная ткань мундира промокала не так быстро, но вскоре на плечах моих и спине появились тёмные пятна от воды. Небеса лили слёзы по погибшим. Я тяжко вздохнул, вспоминая о своих боевых товарищах. Наверняка, многие из них сейчас тоже горюют о рядовом Картосе. Его тело сожгли вместе с телами остальных павших в бою под Ирдинкой. Без проводов, без почестей – не до них сейчас. Это здесь, в столице, война представляла собой только страшное слово, но где-то далеко по-прежнему люди убивали друг друга за клочок земли. По-прежнему стрекотали пулемёты, и чернобокие цеппелины прорезали своими винтами уставшее плакать небо.

Дом ведьмы, то есть мадам Лушер, ничем не отличался от стоящих рядом соседей. Узкая лестница подъезда вела на третий этаж. Стоило мне постучать в дверь, как на пороге возник вышколенный слуга. Фрак, перчатки, волосы прилизаны и блестят как у кота глаза.

- Я бы хотел поговорить с хозяйкой, - попытался я протолкнуться внутрь, но неожиданно крепкая рука перехватила меня на полпути.

- Мадам сегодня больше не принимает. Приходите завтра.

- Завтра я уезжаю.

- Сожалею. В таком случае, ничем не могу помочь.

- Послушайте, господин…

- Майдер, просто Майдер, - представился слуга таким высокопарным тоном, каким титулы иных правителей не зачитывают.

- Сейчас только восемь вечера, мне сказали, что гадалка работает до десяти.

- Мадам Лушер не гадалка, - оскорбился за хозяйку привратник. Вот кому у дверей департамента стоять бы полагалось, а не тем глупым «оливкам». – И мадам имеет право заканчивать свой рабочий день, когда пожелает. Так что вам лучше удалиться. Иначе мне придётся вызвать стражей порядка.

- Послушайте… - начал я, ещё не придумав толком, какие аргументы предоставить этому упрямому ослу в дорогущих одеждах, но тут из глубины апартаментов донёсся чуть гнусавый голос с акцентом:

- Что там за шум, Май?

- Ничего, мадам. Я сейчас со всем разберусь, - крикнул привратник, и уже тише зашипел в мой адрес. – Идите, сказано вам. Такие, как вы, тут толпами ходят, и всем срочно надо. Мадам не принимает. Всё.

Не бить же ему морду? В конце концов, я мог с таким же успехом вернуться и завтра. Но отчего-то казалось – вот он, последний шанс. Этот внутренний зуд был хорошо мне знаком. Будто острой спицей в спину кто-то ширял, приговаривая: «Давай, торопись! Не успеешь – пожалеешь!» - заставляя совершать глупости, вроде этой попытки нахального вторжения. Да и идти домой, не завершив хотя бы одного дела, категорически не хотелось.

- Пропусти господина офицера. – За плечом привратника показалась женская фигура в пышных юбках. – Мы должны уважать тех, кто защищает свою родину.

- Но вы устали, мадам.

- Всё в порядке, Май. Мне уже намного легче, - мягко откликнулась ведьма.

Сейчас же рука, перегораживающая дверной проём, опустилась. Чуть задев плечом напомаженного, я проскользнул внутрь. В квартире висела плотная дымка, чуть размывавшая границы комнат и пряча творившийся в ней бардак. Тёмные шторы были плотно завешены, источником света служили лишь несколько настольных светильников со свечами внутри. Язычки пламени время от времени колыхались от невесть откуда взявшегося сквозняка, и тогда тьма выплывала из углов подобно голодной рыбе-зубастику из скопления водорослей. Дешёвые фокусы. Чем таинственнее выглядит обстановка, тем легче одурачить клиента.

Но вот сама мадам Лушер ничем не походила на виденных мной колдуний. Обычная женщина глубоко за сорок. Правда, неплохо сохранившаяся, с изящной фигурой, подчёркнутой тугим корсетом. На лицо нанесено совсем немного макияжа, но и морщин не видно. В вырезе платья болтается на цепочке подвеска в виде ключа, или же настоящий ключ от какой-то шкатулки – не разобрать. Высокая причёска немного растрёпана и несколько прядок ниспадают до самой шеи. Зябко кутаясь в зелёный палантин, мадам Лушер не то пыталась проснуться, не то спрятать начавшую отвисать кожу на руках.

- Простите за столь поздний визит. - Мне стало немного стыдно.

- Ничего страшного. Я просто прилегла ненадолго. Мой… Майдер слишком буквально понимает приказы, - не выговаривая как следует «эр», слабо улыбнулась ведьма. – Да вы промокли! Садитесь, я сейчас же прикажу принести вам горячего чая. Простите, но алкоголя предложить не могу – не держу.

Хотел отказаться, но потом передумал. На улице я не чувствовал себя замёрзшим, но в квартире ощутил, как дёргает каждую мышцу. Меня потряхивало, мундир стал раза в три тяжелее. Незаметно для самого себя я позволил мадам Лушер снять его, потом принял из её рук горячую чашку. Чай цвета жидкого золота ожёг язык и глотку, протёк в желудок и оттуда стало растекаться спасительное тепло. Пока хозяйка апартаментов приводила себя в порядок перед зеркалом, поправляя волосы и платье, я успел опустошить половину чашки и обратить внимание на рисунок.

- Эта посуда сделана по моему эскизу, - заметив моё внимание, похвасталась мадам Лушер. – Небесный Хранитель. Таким он явился мне во сне. А вам часто снятся сны, из которых вы не хотите уходить?

- Скорее, те, из которых хочется сбежать, - с горечью ответил я.

Переплетение линий, похожих на течение рек или разноцветные ленты образовывали силуэт кита. Несколько серебристых звёзд горели рядом, а одна из них служила в качестве глаза Хранителя. Такие же линии оплетали каймой блюдце, на котором стояла чашка, закольцованные на двух колокольчиках – созвездиях.

- Созвездие Колокола, - произнёс я.

- Да. Мало кто о нём знает. Надо же! – изумилась ведьма.

- Я как-то читал. В одной книге. Давно, - слова давались с трудом, но молчание тяготило ещё больше. – Значит, вам иногда являются Хранители? И что они вам говорят? Какие песни поют?

- Никаких. – Мадам Лушер присела рядом. – Они молчаливо взирают из разноцветной пустоты Небесного Мира. Их шкуры похожи на сотканные из тумана одеяния, они загребают время своими лапами, перемешивая судьбы, как молочница перемешивает молоко, чтобы сбить масло. В этих снах спокойно, и ничего не тревожит. Но… вы же пришли не для того, чтобы выслушивать чужие сказки? Мне много что снится, но я, как и все, мало что запоминаю и ещё меньше выношу из снов. Эти чашки, неверное, единственное порождение моего разума. Моего подсознания.

- Вы верите в Китов?

- Мне хотелось бы верить, - уклончиво ответила ведьма. – Это прекрасный миф о том, что даже после смерти кто-то продолжает помнить о нас. Превращает наши мысли в прекрасные песни. Но, к сожалению, я из тех людей, которые доверяют лишь тому, что можно пощупать или увидеть. А китов никто не видел. Но вы опять спрашиваете обо мне, тогда как это мне положено спрашивать вас.

- Говорят, вы можете рассказать человеку всё о его прошлом, - отставив пустую чашку, перешёл я к делу. Мадам Лушер вызывала во мне непонятное расположение. Дело было в чае? В больших карих глазах, смотрящих прямо на собеседника, но мягко и без вызова? Или в сладковатой дымке воскурений? – Это так?

- Ну, всё не всё, а кое-что, порой утаённое от него самого, да, могу.

- Карты, хрустальные шары?

- Что? Ах, нет…

- Ну, вы же ведьма… то есть, я хотел сказать, колдунья, - опять ляпнул я что-то оскорбительное. Но мадам Лушер только усмехнулась:

- Люди просто не понимают, чем я занимаюсь. Поэтому и называют меня ведьмой, гадалкой, ведуньей, шаманкой. Что ж, это их право. От названия суть не меняется, а меня вполне устраивает такая слава. Мои клиенты считают, что я обладаю неким даром. Но мой дар основан не на данном свыше благословении, а на знаниях. Я скорее, учёная. Просто такая наука слишком специфична, чтобы стать популярной. Пока что. Нет-нет, не считайте, что я зазнаюсь или пытаюсь набить себе цену. Но моя практика, действительно, ничего общего не имеет с заклятиями и жертвоприношениями. А карты… что ж, иногда я раскладываю пасьянсы. Мой ответ вас устроил?

- Разве есть разница?

- Клиент должен мне доверять, если он, действительно, хочет получить результат от процедуры, - передёрнула плечами женщина. – Так что вы хотите знать? Мне нужна конкретная задача.

- Процедура? – занервничал я, обращая вопрос в шутку. – Вы будете тыкать меня иглами или рисовать странные знаки на коже?

- Оставьте это шарлатанам.

Мадам Лушер поднялась с места, сняла со своей шеи подвеску и приказала:

- Ложитесь на кушетку. Попытайтесь расслабиться и ни о чём не беспокойтесь. Сначала я задам вам несколько вопросов, а потом попытаюсь ввести в так называемое гипнотическое состояние. Ваше сознание освободится от оков действительности, и вы сможете вспомнить всё то, что забыли. По своей ли воле, или против неё – не важно.

- Как вы сказали? Гип…

Новое чудное слово пролетело мимо мухой, я даже расслышать его толком не успел. Оно напоминало мне все те словечки, какими баловались мы с братом. От этого по спине пробежала дрожь. А, может, я снова начал мёрзнуть? Не дай Птица ещё простуду подхватить! Болел я редко, но почему-то всегда тяжело.

Рядом со столом, заваленным какими-то документами и свитками, стояла невысокая кушетка, обитая вишнёвым бархатом. Несколько подушек лежало у её изголовья, плед крупной вязки одним концом свисал с неё на пол. Стараясь не нарушить их расположения, а то мало ли что, я кое-как прилёг на спину.

- Гипноз. Это древнее понятие, - заученно проворковала мадам Лушер. - Не поверите, но по образованию я врач. Работала в психбольницах, пока меня не нашёл мой учитель. Он очень многое мне дал, в том числе обучил, как помогать людям, не сверля им голову и не заставляя их по часу томиться в ледяной воде.

- Он…?

- Скончался пять лет назад. – В голосе хозяйки апартаментов послышалась грусть, но она быстро взяла себя в руки. – Но мы опять говорим обо мне. Давайте лучше о вас? Что за история с вами приключилась, что вы решились прийти сюда?

- Боюсь, вы не поверите, - вздохнул я. Под лопаткой что-то мешалось, пришлось прервать свою исповедь и пошарить там рукой. Пальцы нащупали уголок книги.

- О, совсем забыла, - смутилась мадам Лушер, принимая из моих рук томик. Как я успел рассмотреть, то были стихи одного нынче модного поэта. - Это не вам решать. Просто расскажите, как есть.

- На мне лежит проклятие. - Впервые это прозвучало глупо. Но моя слушательница даже бровью не повела. – Я не могу умереть. То есть… не могу покинуть этот мир окончательно. Что-то раз за разом возвращает меня обратно. Этот человек, что сидит сейчас перед вами – всего лишь очередная моя оболочка. Он подобен стеклянному сосуду, а я – свече, - взгляд упал на одну из ламп в гостиной, и сравнение родилось само самбой. - Она может погаснуть на какое-то время, порой на несколько десятилетий, но потом что-то или кто-то заново поджигает её. Но вы смотрите на меня, как на сумасшедшего. Простите, наверное, не стоило так настаивать на встрече с вами.

Я хотел подняться и откланяться, но мадам Лушер вдруг схватила меня за руку. Взгляд её был направлен вовсе не на меня, а куда-то в глубину её собственного существа. Так я простоял несколько секунд, пойманный в силки. Дёрнешься, они затянутся ещё сильнее. Потом опустился обратно на кушетку.

- Стойте. Вы вовсе не сумасшедший. Я так не считаю.

- Что ж… благодарю.

- Тогда кто вы на самом деле, офицер? Если это не ваше истинное обличие, то, как вас величали при рождении? – засыпала меня вопросами женщина.

И я впервые за несколько столетий заговорил. Не таясь, не пытаясь что-либо скрыть. В некоторые моменты до меня доносилось частое дыхание ведьмы, но она так ни разу и не перебила. Молча взирала куда-то в сторону, так, если бы боялась встретиться взглядами. Иногда лежащие на подлокотниках её кресла пальцы начинали отбивать какой-то смутно знакомый ритм и снова замирали. А я продолжал свою исповедь, опуская иногда целые куски своей непростой биографии. Они ничего не значили для того, кем я был. Они ничего не будут значить для того, кем я собирался стать на ближайшие годы.

- Да уж… - подытожила моё повествование мадам Лушер. – Как это всё в вашей голове поместилось? Тут не помнишь, что вчера делал, а вы прожили столько жизней, и каждая оставила ясный и чёткий отпечаток. Но проклятие? Нет, господин Сербиус, на вас нет никакого проклятия.

- Но я совершил… Ужасное преступление.

- Если бы всех наказывали за такое столь извращённым образом, подобных вам людей по земле ходило бы десятки тысяч. – Слабое утешение, зато вполне логичное. – А тот артефакт, покажите мне его. Наверняка и его поведение можно как-то объяснить. Просто… уж извините за прямоту, но повторюсь, я не из тех, кто полагается на пустые россказни и бабкины присказки. Если, как вы говорите, стрелка компаса движется по воле вашей возлюбленной… Кстати, а почему именно по её воле? Вам не приходило в голову, что им может управлять какая-то злая сила, которая хочет вас погубить?

- Вот сейчас вы говорите как настоящий врачеватель Эха. Так раньше называли тех, кто работал с ненормальными. Нет, мадам Лушер, я не допускал такой возможности. Этот компас был отлит из колокольчика, который принадлежал ей. А она не могла желать мне зла, - упрямо возразил я. – Но если вам так хочется удостовериться в том, прошу.

Не хотелось мне отдавать драгоценный компас в чужие руки. И так слишком часто он начал в них попадать. Мысль то том, что Лейпциг также интересовался моим проводником, неприятно отозвалась в груди болью. Вот уж кого бы я отправил с удовольствием к мозгоправу. Мадам Лушер едва удостоила потёртую гравировку на крышке вниманием, сразу откинув её. Стрелка взволнованно завертелась, а потом остановилась, указывая на север. Мой оберег вёл себя, как и подобает нормальному компасу, да только дело в том, что прежде такого никогда не случалось. А теперь, как бы не поворачивала гипнотизёр серебряную коробочку, стрелка послушно оставалась на месте.

- Дайте мне его дня на три. Я пришлю с Майдером, - отложив компас на стоящий рядом кофейный столик, попросила ведьма. – Возможно, мне удастся открыть его секрет. А если нет, попытка ведь не пытка?

- Обещаете? – встрепенулся я. – Этот компас…

- Последнее напоминание о ней. И о вас настоящем, - уловила мои мысли мадам Лушер. – Обещаю, что верну его в целости и сохранности. Не позднее, чем в полдень двадцатого числа, ваша драгоценность вернётся к владельцу. В противном случае вы знаете, где меня искать. А теперь давайте сменим тему. Я попрошу вас сделать две вещи: следите за ключом и слушайте мой голос. Постарайтесь сконцентрироваться на нём, ни о чём постороннем не думайте.

Подвеска мадам Лушер закачалась перед моим носом, а она тем временем начала размеренно, в такт движению ключа, убеждать меня:

- Вы полностью расслаблены, вам тепло и спокойно. Вам хочется спать. Сон приходит от ваших ног, поднимается к голове. Веки становятся тяжёлыми. По моей команде вы заснёте, а когда проснётесь, то окажитесь в родном тереме.

До сих пор не знаю, как это сработало. Словно заговор или настоящее заклятие. В какой-то момент я просто отключился. Это напоминало сеанс у колокольника, когда прошлое обволакивает тебя со всех сторон. Сначала ползёт тенями по стенам, потом выходит в комнату, и вот ты уже не в тёмной душной гостиной, а в просторных палатах. Кажется, я опять что-то говорил. Но ничего не запомнилось, кроме звонкого щелчка пальцев, от которого я вдруг очнулся.

- Всё? – Во рту было сухо, голова сделалась тяжёлой.

- Да. – Мадам Лушер снова надевала свою подвеску.

- И?

- Я уверена в одном: вы очень честный человек. Что же касается вашего так называемого проклятия, то, боюсь, пока никто не в силах вам помочь. Это… выше моего понимания. Могу лишь дать совет. Постарайтесь жить сегодняшним днём, ибо этих дней будет очень много. Возможно, однажды ваши мучения прервутся сами собой. Исключать ничего нельзя.

Это самое «исключать ничего нельзя» вертелось всё время, пока я гулял по улицам. От мадам Лушер я вышел ещё более потерянный. Единственное, что радовало: возможность высказаться. Я всегда боялся проболтаться о своём секрете кому-то из близких или приятелей, но ведь через неделю мадам Лушер уедет, и мы больше с ней не встретимся. В её глазах не было ни ужаса, ни презрения, и это тоже вселяло какую-никакую надежду, что когда-нибудь я буду прощён. Что, как выразилась гипнотезёр, мои мучения прервутся сами собой.

Лёжа на кровати в гостевой комнате Элоизы, я раз за разом повторял: «Сами собой, сами собой», - пока они не слились в одно длинное обещание сделать всё возможное, чтобы так и случилось.

12

- Здесь проживает лейтенант Доминиан Сербиус?

На меня снизу вверх смотрели глазки-бусинки чрезвычайного посланника. Я и не сразу сообразила, о ком речь. Несколько раз моргнула, потом кивнула утвердительно:

- Да, здесь.

- Что такое? – Вышеупомянутый господин как по волшебству очутился за моим правым плечом, от чего я невольно вздрогнула и сделала шаг вперёд, едва не налетев на посланника. – Чем могу быть полезен?

- Вам извещение из военного департамента. Прошу предъявить документы и расписаться за его получение.

Хоть ростом молодец не вышел, и форма на нём смотрелась, как на подростке, но носил он её с достоинством, а каждое слово выговаривал с таким выражением и значительностью, что невольно хотелось вытянуться перед ним в струнку. Я не особенно разбиралась в чинах и погонах, но россыпь «медянок» на плечах посланника выглядела внушительно. Несмотря на грязь, его сапоги, бляха на ремне и значок на бескозырке блестели одинаково ярко.

Господин Сербиус тихонько выругался и, развернувшись, отправился на поиски нужных бумаг. Стало легче. Столь близкое присутствие этого человека рядом было сейчас совсем некстати. Я всё ещё никак не могла отойти от утреннего происшествия. Меня разбудило поскрипывание половицы. Лейтенант стоял у изголовья и с каким-то жадным любопытством разглядывал меня спящую. Поняв, что я проснулась, он лишь отвёл взгляд, но с места не сошёл.

- Удивительно, - после ночи голос звучал немного хрипловато, - почему каждый раз при пробуждении я обнаруживаю вас рядом?

- Не каждый раз, - запротестовал мой непрошеный гость. – Есть поверье, что спящий человек теряет своё Эхо. И если рядом с ним в такие моменты никого не будет, велика вероятность, что оно может никогда больше не вернуться. Эхо находит того, кто думает о спящем. Ищет во снах и думах других людей дорогу к нужному телу.

- Это очень мило с вашей стороны. Такая забота, - сыронизировала я. – Но что вы забыли в моей спальне? Думала, вы поздняя пташка.

- Очередной приступ бессонницы, - пожаловался господин Сербиус. – Иногда находит. Просто обходил дом и вот… заглянул сюда.

- Что ж, надеюсь, вы остались довольны увиденным. – Буркнула.

- Ты, как и прежде, по утрам невыносима, - обронил чуть слышно лейтенант.

Или мне показалось? Уточнить я не успела, он тут же покинул комнату, оставив меня в смешанных чувствах. Этот внимательный взгляд, такой привычный, на него я натыкалась много раз. Вот так же по утрам, когда случалось проснуться позже Веримира. Привычка мужа рассматривать меня, словно какую-то головоломку неимоверно льстила. Но увидев то же выражение на лице его товарища, я жутко разозлилась. Какая бы причина не привела его сюда, это не оправдывало столь развязного поведения. Если в нём есть хоть капля уважения, пусть не ко мне, то к сослуживцу, господин Сербиус обязан сегодня же съехать.

- Вот, - протянул он нужный документ чрезвычайному посланнику.

Глаза-бусинки промаршировали вверх, потом вниз. Посланник явно искал подвох, но не находил его. Странно, учитывая, что в предъявленной карте не было портрета. Наконец, поняв всю тщетность поймать предъявителя на обмане, служащий протянул ему в развёрнутом виде небольшую книжицу и ткнул карандашом в указанное место.

- Вот здесь подпись. Хорошо. Держите.

- Благодарю.

Выглядеть мило у лейтенанта никак не получалось. Он снова стал зарастать щетиной, на голове творился сущий бардак, а шрам через весь лоб дополнял образ разбойника с большой дороги. Посланник кисло растянул губы и откланялся. Едва его низкая фигура исчезла за поворотом улицы, как господин Сербиус развернул полученное извещение. Я не стала мешать, только прикрыла дверь и отправилась на кухню. Мы ещё не завтракали, а вести разговоры, не поевши, у меня плохо выходило.

Пока я возилась с кастрюльками (решила побаловать себя пшённой кашей), мужчина успел привести себя в более-менее приличествующий офицеру вид. Поверх рубашки натянул безрукавку, а волосы смочил водой и зачесал назад. Выставив все приборы, присела напротив. Хотела заговорить, но лейтенант вдруг ошарашил внезапной просьбой:

- Элоиза, вы не хотите прокатиться со мной в одно место?

- Куда, позвольте спросить? – накладывая кашу сначала гостю, а потом себе, сдержанно поинтересовалась я.

- Не далеко, за город.

- Зачем? Вам сахаром посыпать?

- Нет, спасибо, - схватив с блюдца горсть колотых орехов, господин Сербиус вместо того, чтобы добавить их в кашу, принялся по одному засовывать в рот. – Да вот, помните того шутника, что мне записку подсунул? Ту, на старинном наречии.

- С финтифлюшками которая?

- Так точно, с ними самыми, - улыбнулся мужчина. – Вот, решил его отыскать, сегодня из департамента пришло уведомление о его адресе проживания.

- А мне-то какая нужда с ним встречаться? – не поняла я.

- Разве вам не интересно, для чего он это сделал? – невинно захлопал ресницами лейтенант. Сущий провокатор, одним словом. – Конечно, вы не обязаны меня сопровождать… это так, предложение, и я вовсе на нём не настаиваю. Но мне кажется, вам надо развеяться. Ваш муж, полагаю, был бы несчастлив узнать, что его возлюбленная спутница сидмя сидит в четырёх стенах.

- Я не сижу, - возразила. - Каждый день то в магазин, то на рынок.

- А по вечерам сидите в уголке и вздыхаете, - подперев рукой подбородок, уставился на меня гость. Я невольно уткнула взгляд в тарелку. Над кашей клубился парок, восхитительно пахло разваренной крупой, но аппетит напрочь пропал. – Вы можете его не дождаться.

- Что? – Последняя фраза ударила пощёчиной. – Что вы сказали?

- Просто… не поймите меня неправильно.

- Да я вас вообще не понимаю, - взвилась я. – Это просто… ужасно!

- Это правда. Всего лишь правда, - мягко повторил господин Сербиус. – Война беспощадна. Война не видит разницы между правыми и виноватыми, между молодыми и старыми. Она просто прокатывается по всем, кто окажется на её пути. Как Красная Буря. Как буран. Как шторм. И ничто не способно защитить нас от её взора: ни любовь, ни вера, ни искренне желание уберечь любимых. Ваш муж…

- Я поеду с вами, - мне надоело слушать. Не знаю, чего добивался подобными речами лейтенант, но теперь я окончательно уверилась в одном: таких, как он, надо держать всё время в поле зрения. Следить за ними. Иначе они в любой момент могут выкинуть какую-нибудь подлость. – Я поеду к вашему шутнику. Только давайте сначала поедим.

- Вот и отлично, - как ни в чём не бывало ответил гость и принялся с небывалым энтузиазмом за кашу.

Ехать нам предстояло в наёмной коляске. Я предпочла бы передвигаться по воздуху. Так и быстрее, и какой никакой, а вид открывается. Высоты я не боялась и, в отличие от большинства моих знакомых кумушек, с удовольствием летала, если представлялась такая возможность. Да только господин Сербиус то ли моей любви к небу не разделял, то оказался прижимистей, чем я думала, но в путь мы отправились в итоге в самом дешёвом тарантасе. Ветер, дувший последнее время с западной стороны, сменил направление на юго-восточный, от чего в столице стало теплее. Но, несмотря на это, и на чистое небо с редкими перистыми облачками, я вскоре начала мёрзнуть. Что-что, а холода я не терпела. Сидящий рядом со мной лейтенант вскоре заметил это и, стянув с себя перчатки, потребовал:

- Дайте мне ваши руки. Это надо же было учудить. Даже шапки никакой не надели!

- Я не маленькая и вы мне – не указ, - против воли бунт вышел смазанным и слабым. В самый неподходящий момент из носа начало противно лить, и пришлось громко им шмыгнуть. – И рук я вам не дам.

- Ваш муж бы такого не одобрил.

- Да что вы заладили: «ваш муж», «ваш муж»! – На мой возглас обернулся извозчик, пронзил меня неодобрительным взглядом. – Будто других аргументов найти не способны!

- Разве же я виноват, что только так вас убедить и можно? Неужели рядовой Картос настолько… авторитетен для вас?

- Он для меня – всё, - без стеснения призналась я. – Когда моего опекуна не стало… это было тяжёлое время. Аренду я потянуть не могла, и пришлось съехать из его дома обратно в родительского гнездо – квартирку с тремя комнатками и общей на этаж кухней. Я принималась за любую работу, но никак не могла выбраться из долгов. И тогда пришёл Веримир. Я не знаю, где и как они пересекались с дядей Делем, но муж явился за его наследством. Странная история… весьма странная.

- И чем же?

- Веримиру едва исполнилось двадцать, но он утверждал, что является давним другом дяди. Глупости. Наверняка, тот знал его матушку… Муж представился Фениксом и сказал, что мой опекун должен был завещать ему какую-то коробку. Я знать не знала ни о какой коробке и почему обязана по первому требованию этого юноши вручить ему дядюшкины вещи. Но оказалось всё именно так, как Веримир описывал. Коробка, которую я до селе не видела, стояла на самой верхней полке шкафа за рядом книг. Внутри обнаружилось письмо, писанное явно рукой дяди, уж его почерк я бы ни с чьим не спутала! Там говорилось, что я, как единственная наследница, обязана исполнить его последнюю волю – отдать коробку и всё её содержимо человеку, представившемуся Фениксом. Я вынуждена была последовать этим указаниям. А потом Веримир объявил, что теперь он станет моим щитом и мечом. Так и выразился. Словно в старинном романе. Встал на одно колено и, приложив руку к груди, заявил: «Я многим обязан вашему добродетелю, а потому хочу отплатить ему, став вашим щитом и мечом. Чтобы вы, милая Элоиза, ни в чём не знали нужды».

- И вы не знали?

- Знала, конечно. Когда муж не находил работы, мы могли неделями голодать. Но кое-что оставалось неизменным: с ним я чувствую себя спокойно. Словно он, и впрямь, закрывает меня щитом от всех невзгод. - Почувствовав, что вот-вот расплачусь, отвернулась. Господин Сербиус ничего больше не сказал, и некоторое время мы катили по дороге молча, только лошадки пофыркивали. – Он вернётся. Он обещал.

- Глупо разбрасываться обещаниями, которые не можешь выполнить, - под нос пробормотал лейтенант. – Особенно такими. И ничему-то некоторые не учатся…

- Тот господин… шутник, - попыталась сменить я тему. – Зачем он это сделал? Зачем подкладывать бумагу с текстом, который никто не разберёт?

- Я разберу. И он это знает, - уверенно пророкотал мужчина.

- Так вы знаете, что это за записка?

- Да.

- Ох, господин Сербиус, не томите, расскажите же!

- Я думал, что неприятен вам, - съязвил тот. – Не кукситесь так, дайте мне руки и позвольте хотя бы шарф вам повязать. Тогда узнаете содержание той загадочной бумаги.

- Вы… вы! – начала я, но тут же охнула. – Кукситесь? Так любил говорить Веримир… Это его слово. Он был мастер подобных курьёзов. Я иногда шутила, что к моему мужу надо приложение выпускать в виде толкового словаря.

- От него и набрался, - шутливо раскланялся офицер. – Руки!

Пришлось подчиниться. Мои ладони немедленно были зажаты между огрубевшими лапищами господина Сербиуса. Подняв их, он начал медленно вдыхать сквозь щёлочки тёплый и сырой воздух, пока мои пальцы не отогрелись. Потом натянул свои перчатки, нежно и трепетно касаясь поочерёдно обоих запястий, тронул оплетающую одно из них цепочку.

- Его подарок?

- Да. – Я чуть тряхнула рукой, и до ушей донёсся слабый звон. – Веримир верил, что колокола отгоняют злых духов. Старинное поверье, которому следуют лишь единицы. Но носить с собой оберег я отказалась, и тогда он принёс это украшение. Тут три бубенчика: по маленькой горошинке в каждом шарике.

- А я свой потерял, - печально выдал лейтенант.

- Вы тоже носили колокольчик?

- Их было несколько. Но как-то… не уживаются они со мной. Видимо, я не достоин того, чтобы быть под охранной высших сил.

- Отчего вы так считаете? Вы не кажетесь плохим человеком.

Тут я немного слукавила. Всё ещё стояла передо мной утренняя картина. Нависающий надо мной, как сокол над зайцем, господин Сербиус. Его походы к ведьме, подозрительные послания. И речи… речи, которые я не желала слышать. Будто мне устраивали проверку, будто исподволь пытали, бросая злые слова. И теперь настал очередной этап, очередная пытка. Прежде чем ответить, лейтенант стянул с себя шарф, купленный в дорогущем магазине, и присланном вчера вечером вместе с теми самыми перчатками, что он успел на меня напялить. Расправив его, обмотал туго мою шею – чуть-чуть, и можно расценивать как попытку удушения. Сразу стало теплее, но вместе с тем появился страх. А что, если мой попутчик не тот, за кого себя выдаёт? Что, если…

- Не дрожите так, Элоиза. Я не причиню вам вреда. – Вот опять. Этот успокаивающий тон, и подушечки пальцев скользят по щеке. И не хочется их убирать. – Когда-то давно я совершил преступление. Обманул одного хорошего человека. Его ожидания. Это было непростительно с моей стороны.

- Разве это столь большой проступок? – не поняла я.

- Как оказалось – да. Некоторые клятвы нельзя нарушать. А некоторые, наоборот, необходимо нарушить, чтобы вновь и вновь не жалеть о совершённом. Вы спросили меня, что было в той бумаге? Это… поэма, очень старая поэма о воине, который уплыл в чужую страну, сказав невесте, что обязательно вернётся. Но заблудился. Сбился с пути. И не придумал ничего лучшего, чем принести кровавую жертву морю. Но море не приняло его жертвы, а снег навсегда занёс следы к дому. И когда воин пожелал вернуться, Великая Птица посмотрела с высоты своим мутным жёлтым глазом и обратила воду и ветер против него.

- И что было дальше? – заслушавшись, я не сразу сообразила, что господин Сербиус начал почти шептать мне историю на ухо.

- Ничего, - резко отодвинувшись, обрывисто закончил он рассказ. – Море поглотило его. И его невеста больше никогда его не увидела.

Ну вот, опять! Либо лейтенант надо мной издевался, либо… Но в глазах мужчины не было ни намёка на торжество. Он наклонился вперёд, согнулся и как-то сник. Если лейтенант и врал, то делал это невероятно хорошо.

- Так в чём соль? В чём загвоздка? Для чего этому Лейпцигу подсовывать вам такую поэму? – закидала я господина Сербиуса вопросами. Но получила только один ответ:

- Это я и хочу выяснить.

Извозчик остановился напротив типового трёхэтажного дома. Поездка заняла не более часа, но я была ужасно ею утомлена и продрогла. Не спас даже шерстяной шарф. И только моему спутнику казалось всё нипочём. Он помог мне сойти с узкой подножки, оплатил наш проезд и, пожелав удачной дороги, дождался отъезда тарантаса. Только после этого мы перешли дорогу, и лейтенант отворил дверь. Лесенка, довольно обшарпанная, выглядела уныло и грязно. Стены подъезда, выкрашенные некогда в благородно-шоколадный цвет облупились и выцвели, став просто неприятно-коричневыми. Ко всему прочему тут жутко воняло чем-то гнилым.

- Нам на третий этаж, - словно извиняясь, обернулся ко мне господин Сербиус. - Лучше не трогайте перила, не известно, в чём они могут быть измазаны. И подберите юбку. Надо же, я думал, в таких халупах никто не живёт. Ан нет. Похоже, сытая жизнь меня разбаловала. И как я раньше мог принимать подобное жилье за роскошь?

- Вы жили в подобном…? – не смогла подобрать я сравнения помягче.

- В свинарнике. Да. Приходилось. Осторожнее, тут могут быть крысы.

- Я не боюсь крыс. – Что правда, то правда. Большинство «женских» страхов обошло меня стороной. Пауки, мыши, кровь – ко всему я относилась спокойно. И в обморок никогда не грохалась, в отличие от светских дамочек, которым только повод дай свалиться в чьи-нибудь объятия. – Но буду иметь в виду.

Дверь в жилище рядового Лейпцига преграждала толстая даже на первый взгляд деревянная дверь. Ни привычного «глазка», ни молоточка. Лейтенант несколько раз ударил по ней кулаком, но никто не отозвался. Тогда он приложил ухо к двери, пытаясь различить за ней едва уловимый шум, но вскоре выпрямился с озадаченным видом.

- Никого.

- Может, он вышел куда?

- Не исключено. Его должны были выписать через день после меня, не думаю, что он не успел добраться домой. Я предлагаю не ждать тут, а постучать к соседям. Они наверняка знают, где Лейпцига носит. В таких домах народ живёт осторожный, друг за другом следят.

- И куда стучаться будем? – оглядываясь, словно в поисках какого-то особого знака, промолвила я. – Рабочий день, вряд ли люди сидят по домам и ждут, пока мы с вами к ним заявимся на чай.

- Ничего, кто-нибудь да найдётся. – Господину Сербиусу было не занимать оптимизма.

Он не стал медлить, а тут же замолотил в ближайшую дверь. Под его напором та буквально заходила ходуном, настолько оказалась хлипкая. Но и результат не заставил себя ждать. Раздался недовольный старческий голос, и к нам вышел опрятный мужчина лет шестидесяти. Густая борода и усы, а вот голова почти совсем лысая. Лейтенант поздоровался и назвал цель нашего визита.

- Как-как? Лейпциг? Слыхом о таком не слыхивал, - почесал макушку старик.

- В департаменте мне сказали, что он проживает по этому адресу.

- И чего? Нет тут никаких Лейпцигов.

- Пойдёмте, господин Сербиус, - потянула я своего спутника за рукав.

- Погоди. Он такой… высокий, кучерявый. Глаза серые, на щеке родинка небольшая, аккурат посередине. Волосы светло-русые. На вид лет двадцать-двадцать два, - пустился тот в описание.

- Э! Так это вы о полоумном Ранте? – озарило старика.

- Что значит, полоумном?

- То и значит. Кучерявый, худой, всё как вы сказали. Живёт тут. Точнее, жил. Пару лет назад сбежал. А потом и родители его съехали. С головой у парня проблемы были. Он, как бы выразиться… недалёкий был, дурачок. Да ещё дёргался все время, словно его электричеством шибало. Никудышний в общем. Пару раз его в нашу лечебницу клали, а как в третий раз туда отправили, так он оттуда и удрал. Видать, даже дуракам там несладко приходится. Так что, уж извините меня, господин лейтенант, а вряд ли вы с ним в одном госпитале лежать могли. Рант-то к военной службе совсем непригоден.

- А где ваша лечебница находится?

На месте Сербиуса я бы развернулась и уехала обратно. Но он оказался упрямей. Выспросил подробно расположение пансионата для «тяжких умом и прочих личностей с отклонениями в работе мозга», и потрусил вниз по лестнице, бросая на ходу:

- Давайте, Элоиза, нам надо успеть до окончания приёмных часов.

Что делать? Подобрав юбки и стараясь не касаться перил, я заскользила вслед за офицером.

Война (эпизоды 13-15)

13

Главный врач пансионата согласился нас принять только после долгих переговоров и уговоров, и «только из огромного уважения к военным». Кабинет он имел крошечный, зато с большим окном, выходящим во внутренний дворик, где прогуливались самые спокойные пациенты. Отделение с буйными занимало отдельное здание, больше похожее на тюрьму. Попросив своего помощника приготовить нам «чего-нибудь горячего», врач предложил присесть нам на стул. Один на двоих. Естественно, мне пришлось остаться стоять, хотя Элоиза заикнулась было о том, что она моложе, да и насиделась в тарантасе.

- Так по какому вопросу вы приехали в наш убогий край? – оставшись из солидарности на ногах, вежливо обратился к нам господин Спрад.

- Мы хотим кое-что выяснить об одном из ваших пациентов.

Ситуации начала приобретать угрожающе неконтролируемый характер. Я-то думал, что вытащу этого прощелыгу из его берлоги и, прижав к стенке, потребую подробных и самых чётких объяснений. А вместо этого получаю такой вот сюрприз.

Более всего я жалел о решении взять с собой Элоизу. Она выглядела напуганной и какой-то удручённой. Мой шарф по-прежнему обматывал её тонкую шею, но вот перчатки она сняла при первой возможности. Жена чуть ли брыкаться не начала, когда я надевал их. Можно подумать, я предложил ей что-то неприличное, а не просто – согреть руки. С другой стороны, наверное, так оно и выглядело. Малознакомый тип постоянно оказывает замужней женщине знаки внимания, и при этом треплется о муже… Я чуть по лбу себя от досады не хлопнул: надо же было так себя по-идиотски повести! Но ведь для меня Элоиза оставалась возлюбленной женщиной, той, с которой я совсем недавно делил одну постель! И это было невыносимо – держаться от неё на расстоянии, и каждый раз поправлять себя: «Не ты, а вы! Вас, Элоиза. Вам, Элоиза. Пропади пропадом эти вежливые формы!» Мой язык научился этому, но моё сердце продолжало каждый раз болезненно сжиматься.

Как я ей и сказал, мне хотелось, чтобы жена хоть немного развеялась. Да, и признаться по чести, одному соваться к Лейпцигу было боязно. Хотя, естественно, болтать с ним при Элоизе я не собирался. От информации, которую, как мне думалось, мог выдать этот «шутник», зависело, останусь я с моей возлюбленной супругой или нет. Он неё и от результатов исследований мадам Лушер. Кстати, сегодня должны были возвратить компас, а я в суете даже позабыл об этом. Глянул на часы. До полудня оставалось совсем немного. Надеюсь, гипнотезёр меня простит.

- Рант говорите? – надув щёки, врач резко выдохнул. Получился крайне смешной звук: что-то среднее между лошадиным ржанием и уханьем филина. – Да, у нас лежал такой юноша. Довольно тяжёлый случай. Совершенно не приспособленный для жизни в обществе. Ребёнок, остановившийся в своём развитии на уровне трёх-пяти лет. Мы ничем не могли ему помочь, но его родители настаивали, чтобы мы держали парнишку у себя. Оба работали, за Рантом просто некому было присматривать. А сам он, прошу прощения у дамы, не мог самостоятельно справить нужду, чтобы не испачкаться. При этом парнишка был довольно общительным и ласковым. Никому зла не делал, ко всему персоналу относился с почтением. И тут… взял и в одну ночь пропал! И ведь что интересно: сам он выбраться из палаты не мог. Там такая хитрая задвижка, с его умственной отсталостью такую никак не откроешь. Он даже обычные замки не всегда открыть мог, вечно ключом в скважину по несколько раз тыкал, пока правильно не вставлял. Но я не соображу: зачем вам сведения о нём?

- Понимаете, - пытаясь придумать наиболее вразумительное объяснение, и так ничего не придумав, заговорил я. – Мы лежали в одном госпитале с человеком, представившемся рядовым Лейпцигом. Он оставил мне кое-что, сказав, что я смогу вернуть его вещи по определённому адресу. Я, как честный человек, явился, чтобы отдать долг. И что же? Мне говорят, что нет никакого Лейпцига. А есть только парень, по описанию точь-в-точь мой собрат по несчастью, только зовут его Рант и он проходил у вас лечение.

- Как это?

- Вот и я о том же: как такое возможно? Просто не хотелось бы всю оставшуюся жизнь в должниках ходить. А ещё больше меня беспокоит, как человек с умом ребёнка мог попасть в армию? А если это – не Рант, то почему же мой товарищ солгал про свой адрес?

- Погодите… это, может, и не важно, но я скажу, - не выдержал искушения врач и всё-таки присел на своё место. – За два дня до побега Ранта к нему приходил благообразный господин, представился его двоюродным дядей. Сказал, что желает навестить своего единственного племянника. Расспрашивал, как у нас всё устроено. Когда происходят смены дежурств и всё такое. Я отчего запомнил? Посетители у нас весьма редки, да и те спешат как можно быстрее уйти. А этот пока всю лечебницу не обошёл, везде нос не сунул, прочь не отправился. Зато с самим Рантом говорил не более десяти минут.

- Вы помните этого господина? Имя?

- Что вы! Нет, конечно. Это два года назад было. Да и представился он как-то скомкано. Дядя и всё тут. Кажется, даже фамилии называть не стал, - окончательно развеял Спрад мои призрачные надежды.

- И портрета Ранта у вас нет? - вмешалась Элоиза.

- Отчего же. Мы на каждого пациента подробное досье делаем. С наброском. Как раз на случай, если кто-то из них сбежит. В случае Ранта мы всю округу такими портретами обвешали. Да только всё без толку. Больной или нет, а скрываться он точно умеет.

Врач поковырялся в ящике стола и протянул нам тонкую папку. Мы заворожённо склонились над карандашным рисунком. Местный художник с доскональной точностью передал все его особенности. Те же кудри, та же линия подбородка, та же родинка на щеке. На меня смотрели немного расфокусированные, но определённо принадлежащие рядовому Лейпцигу, глаза. И я чувствовал, как от их неживой темноты веет могильным холодом.

14

Судя по всему, господин Сербиус собирался молчать всю обратную дорогу, но меня такой расклад не устраивал. На этот раз нам удалось поймать крытый экипаж, и первым делом я стянула с себя его шарф.

- Держите, - протянула. Мужчина воззрился на собственный предмет гардероба как на ядовитую змею. – Ну же, возьмите. Он ужасно колючий, у меня от шерсти всё чешется.

- Врёте, - не моргнув глазом, ответил он и шарфа так и не принял.

- Всё-то вы обо мне знаете… - мрачно буркнула я. – А о себе ни словечка не сказали. Тайнами обросли, как пень мхом. Я и не знаю, что вам советовать, чем помочь.

- Вам не зачем обо мне заботиться. Думайте лучше о муже…

- Опять вы за своё! Я уже слово это ненавижу! – в сердцах вскричала я. – Без вас знаю: о чём мне думать и о ком заботиться. Сейчас вы живете в моем доме, а значит, я несу ответственность за вас. К тому же, мне казалось, мы успели подружиться. Разве не так?

- Не так, - отрезал господин Сербиус. – Элоиза, послушайте. Я взял вас с собой только потому, что обещал рядовому Картосу позаботиться о его жене, пока буду рядом. Решил, что поездка вас немного развлечёт. Но вышло наоборот. Не нужны вам мои проблемы. Забудьте обо всём, что произошло. Завтра-послезавтра я продолжу свой путь, и вы обо мне никогда больше не услышите. Обещаю.

- Я надеялась, мы вместе дождёмся Веримира. Даже жильё вам подходящее нашла в газете, - признание далось нелегко.

Ну вот, теперь он подумает, что я пытаюсь с ним заигрывать! Господин Сербиус протянул руку, коснулся моих волос. Совсем невесомо, словно пером по ним прошёлся. И тут же отдёрнул. Я не смела поднять на него глаза.

- Знаю, вы очень любите вашего… - Смешок. – Но у меня нет права отнимать ваше время. Спасибо, что так хорошо ко мне отнеслись. Особенно учитывая то, что я – пень, но не только обросший снаружи, но и сгнивший внутри. Прошу вас потерпеть всего день. Мне надо доделать одно дело. Проблема не в вас, Элоиза. Как раз наоборот, я бы с радостью хотел принять ваше предложение. Мой дом пуст. Меня никто не ждёт, и ждать не будет. Тем более так, как вы ждёте Веримира. Снять дом… задержаться… мечты, которые я давно похоронил в себе. А когда однажды допустил саму возможность этого, оказалось, что делаю лишь хуже. Себе. Другим людям.

- Хорошо, - сдалась я. – Езжайте. Хоть сегодня.

Злые слёзы закапали на полосатый ворс шарфа. И самой чудно стало: а чего плачу-то? Вспомнила, как лейтенант стоял утром надо мной. Как трогал за плечо, прогоняя мои кошмары. Как бродил по комнате туда-сюда. Вероятно, дело в том, что я невольно старалась найти в нём черты моего Веримира. Искала хоть какую-то связь с любимым через его товарища. А может, за эти полгода я просто истосковалась по обычному присутствию мужчины в своём доме. Так или иначе, а такой скорый отъезд господина Сербиуса вызвал настоящую панику.

«Не уходите! Останьтесь!» - хотелось закричать. Но это было обманом. Мне не нравился лейтенант. Я не собиралась поддерживать с ним какие-либо отношения после того, как Веримир вернётся домой. А превращать его в средство от собственных страхов, в пилюлю от хандры – нет, моя совесть такого бы не позволила. Нельзя заменять одного человека другим.

- Хорошо, - повторил офицер. – Только не плачьте, пожалуйста.

- Не выносите женских слёз? – Слабая попытка пошутить.

- Не выношу ваших слёз.

И что бы это значило? Но господин Сербиус уже отвернулся, пытаясь что-то рассмотреть за узким окошком экипажа. Пришлось и мне заняться тем же. По мере того, как мы приближались к столице, голые поля сменялись фермерскими посёлками. Горизонт ровный, словно очерченный по линейке, стал ломаться крышами зданий. Деревья почти полностью облетели, и в воздухе чувствовалось дыхание первых заморозков. Представила себе, как эти просторы покрывает слой снега и сглотнула. Веримир как-то предлагал ещё до официального оформления наших отношений сбежать на юг, туда, где не так холодно. Но я отказалась. Дурочка. Надо было. А лучше – за границу. И тогда ему не пришлось бы рисковать своей жизнью.

- Ещё не поздно, - попыталась подбодрить я себя. – Ещё не поздно убежать.

Наконец, мы вкатились на столичные улицы. Узкие, грязные. Бедняцкий район. Вот уж кому совсем не повезло. Низенькие домишки, из труб которых до самой зимы не будет валить дым. Болезненные лица, поношенные одежды. Король много раз убеждал нас, что вскоре таких районов не станет. Что все мы будем жить благополучно, и каждой семье будет хватать денег, чтобы оплатить запас дров на все полгода. А вместо этого втянул нас в очередную глупую войну. Мужчины только и могут, что давать обещания. Как тот воин, о котором упоминал господин Сербиус. Как сам лейтенант. Конечно, он ничего такого не говорил… но ведь обещать можно не только словами. Его глаза, смотрящие на меня. Его рука, лежащая на моём плече. А, в общем, всё к лучшему. Как-то ведь я прожила в одиночестве эти шесть месяцев, потерплю и ещё немного. Не стоит из всего создавать трагедию. Я слишком чувствительна к сущим мелочам. Я слишком наивна. Я просто начала отчаиваться, а господин Сербиус воспользовался моим отчаяньем.

Перед моим крыльцом кто-то околачивался. Одетый в дорогое тёмно-зелёное пальто с меховой опушкой джентльмен. На свои волосы он, наверное, всю банку косметического жира вымазал, так тщательно те были уложены и блестели.

- Элоиза, идите в дом, это ко мне, - предупредил лейтенант, первым выпрыгивая из экипажа.

Пришлось выбираться самой, он даже руки мне не предложил, сразу поспешив к прилизанному. Расплачиваться с извозчиком тоже пришлось мне. Недовольная, я уже собиралась нырнуть внутрь, но брошенная вскользь фраза заставила притормозить у самого входа:

- Мадам сожалеет, что ничем не могла вам помочь. Этот компас – такая же загадка, как и вы сами. Цитирую госпожу.

- И всё же, Майдер, передайте мадам Лушер мои самые тёплые пожелания, - принимая из рук собеседника какой-то свёрток, ответил лейтенант. – И простите за то, что вам пришлось так долго ждать. У меня были кое-какие неотложные дела.

- Всё в порядке. Возникни такая надобность, я бы остался здесь до самой темноты, - с непоколебимой уверенностью раскланялся тот.

- Вы не заходите? – как-то расстроенно обратился ко мне господин Сербиус.

- Кто это? – Не моё дело, не моё!

- Помощник мадам Лушер. Мы с ним на полдень договаривались, а я запамятовал. М-да… в итоге ничего нового и не узнал. Не стойте, Элоиза, двигайтесь. Знаете, есть такая шутка: что умирает последним?

- Надежда? – мне было хорошо известно это выражение.

- Нет. Женское любопытство. – Ответ прозвучал как обвинение.

Сняв плащ, господин Сербиус заторопился к себе. А я так и осталась в прихожей, держа в руках его шарф. Потом тряхнула головой и принялась стаскивать сапоги. Ноги на ощупь были ледяными.

15

Подробная карта столицы и окрестностей едва поместилась на прикроватной тумбе. Для этого пришлось убрать с неё все вещи. Книги стопкой легли на пол, тяжёлый масляный светильник перекочевал на полку с расписными тарелками. Я никогда не понимал, зачем жена их покупает, если есть из таких сувенирных плошек запрещалось. Всякой вещи – своё предназначение, но не думаю, что собирание пыли таковым является. Последним рядом к светильнику переместился пишущий прибор. Карта сворачивалась в трубочку и никак не хотела расправляться. Пришлось прижать её томиком стихов с одного краю и прессом для бумаг с другого. В запасниках нашлись карандаш с линейкой, слишком короткой, но другой у меня не имелось.

Я тщательно проштудировал послание мадам Лушер, приложенное к возвращённому компасу. Оно было вложено в конвертик из тиснёной бумаги с изображением уже знакомого мне кита в окружении серебристых звёзд. В послании гипнотизёр извинялась, что не смогла найти ответ на мой вопрос. Она изучила компас и вдоль и поперёк, проводила сквозь него ток, помещала в кислую и щелочную среду, даже приказала Майдеру весь день кататься с ним по городу. Потом разобрала механизм и вновь его собрала, не найдя ничего, кроме стандартных винтиков-шурупчиков. Вывод её был однозначен: в чужих руках компас вёл себя, как и все другие подобные устройства, показывая строго на север. Но стоило мне взять его в руки, как стрелка принялась бешено крутиться, и остановилась, тыча в пространство между дверью и бельевым комодом. Насколько я помнил, именно с той стороны обычно вставал Птичий Глаз.

- Так… - пытаясь собрать разбегающиеся дезертирами мысли в один строй, решил я выяснить, куда же опять меня пытаются затащить.

Карту я купил ещё до приезда сюда без какого либо конкретного понятия, что с ней делать. Столица-то мне была хорошо известна, уж на её прямых улицах заблудиться было невозможно. Но присказка «на всякий случай» сработала, и этот самый случай, кажется, наступил. Теперь осталось вспомнить последние показания компаса. Найдя Цветочную улицу, провёл карандашом прямую линию от того места, где я стоял, когда первый раз открыл крышку. Ещё раз приложил линейку, теперь уже пытаясь зафиксировать новое положение стрелки. Линии сходились в одной точке – заброшенном жилом доме на окраине города. Конечно, надо принять во внимание, что мои чертежи не совсем точны… но в том направлении точно не находилось ничего примечательного.

- И чего ты чудишь? – закрывая и вновь открывая компас, спросил я.

Новое вращение, перенастройка и серебряное остриё указало ровно на дверь. Разброс в десять градусов. Чересчур даже для столь странного прибора, как этот. Стрелка снова пришла в движение, зарыскала, и опять встала как вкопанная. Неужели мадам Лушер что-то повредила? Неужели её эксперименты уничтожили ту неведомую силу, что на протяжении трёхсот лет вела меня путеводной нитью, не давая заплутать в многочисленных жизнях? Сердце зашлось от нахлынувшего ужаса, и тут в дверь постучали. Я не успел ни карту скатать, ни компас спрятать.

- Господин Сербиус? – лицо Элоизы вытянулось, а брови взлетели птицами вверх. – Откуда у вас это?

- Это…

Пытаясь подобрать правдоподобное враньё, я быстро сунул серебряную безделицу в брюки, но жена опередила мой манёвр. Потребовала:

- Дайте сюда. Немедленно отдайте мне компас.

- Ваш муж передал мне его перед тем, как выписаться из госпиталя.

- Веримир никогда бы не стал такого делать. Он не позволял никому прикасаться к своему компасу, даже мне. Для него эта вещи дороже всего на свете.

Руки в боки, ни дать ни взять - разъярённый дух мести спустился с небес, чтобы покарать меня за все ошибки. Я когда-то прочёл целый талмуд о подобных духах, на картинках те выглядели также внушительно и прекрасно как Элоиза. Повинуясь её голосу, стыдливо вынул кулак с моим проводником. Неплотно пригнанная крышка внезапно отщёлкнулась. Острый кончик вертлявой полоски металла смотрел ровно между ключиц жены. И меня накрыло озарением.

- Я всё тебе объясню, - пытаясь скрыть дрожь в голосе, произнёс и сделал шаг вперёд. Элоиза недоверчиво отступила на два.

- Вы украли его, иного объяснения нет, - ожесточилась она.

- Давай для начала присядем, - поднимая обе руки, попросил.

- Немедленно собирайтесь, и прочь из моего дома, - стояла на своём Элоиза.

Постепенно перемещаясь таким манером: я наступал, а жена пятилась, - мы оказались в гостиной. Наконец, Элоиза упёрлась спиной в стол, и я смог схватить её за плечи. Голубые глаза расширились от ужаса, женщина завизжала:

- Пустите, пустите! - стараясь достать руками до моего лица.

- Да выслушай же меня, Иза! – крикнул я, одновременно перехватывая её запястья. Лейтенант Сербиус был человеком недюжинной силы, и я немного не рассчитал её. Жена сдавленно пискнула от боли, и пришлось срочно ослабить тиски рук. – Не кричи. Просто сядь и послушай. А потом решишь, выгонять меня или нет. И если ты прикажешь после этого разговора уйти, я немедленно покину наш дом и никогда больше не буду тебе докучать.

- Отпустите меня, - зашипела Элоиза.

Я первым отошёл и устроился на одном из стульев. Специально выбрал тот, который предназначался для гостей. Странно, что за все прошедшие дни она ни разу не попросила меня пересесть с любимого места Веримира. Стеснялась или чувствовала что-то? Недаром же просила меня остаться… Но нет, нельзя допускать подобных рассуждений. Сейчас лучше сосредоточиться на том, как всё ей объяснить, при этом, не испугав до смерти. Поэтому пришлось заходить издалека.

- Ты помнишь, как Веримир первый раз явился сюда? Он представился Фениксом…

- Нечего пересказывать то, что я сама недавно рассказала! – вспылила Элоиза. Она так и осталась на месте.

- Он сел перед камином, говоря, что замёрз, хотя весна в том году была просто прекрасна. А потом попросил чая с черносмородиновыми листьями. Ты сказала: «Надо же, дядюшка тоже любил так пить!» А он выдал: «Вы удивитесь, как мы с ним похожи».

- Что? О чём вы? Я ничего такого не помню, - возразила жена, но я отлично знал: это ложь. Много раз она припоминала эту историю, когда мы по вечерам сидели в кресле, много раз дразнила меня «мистер Феникс», и расспрашивала, каким же образом мы познакомились с её опекуном. – И прекращайте нести подобную чушь! Что с моим мужем? Что вы с ним сделали?

- Дело в том, что твой дядя и Веримир – один и тот же человек. Я знал тебя совсем маленькой, Элоиза. И ты каким-то непостижимым образом каждый раз останавливала меня. Сначала в тебя влюбился рядовой Картос, забыв о своём долге, а теперь само проведение привело и лейтенанта Сербиуса к твоему порогу. Видимо, пока ты жива, я обречён к тебе возвращаться. Но если раньше я думал, что совершаю акт неповиновения, глупость… то теперь это единственный путь, каким надобно следовать. Не хмурься так, милая, - заметив, что на меня готовы обрушить новую порцию гневных воплей, предупредил я. – Мы с тобой поженились семнадцатого числа месяца ландыша. Ты предпочитаешь спать с левой стороны кровати. Ты не ешь сдобный хлеб, потому что вычитала в газете, что он вреден для пищеварения. Я купил этот сарафан на седьмую годовщину нашего брака. У меня было проколото ухо, но ты сказала, что тебе не нравятся мужчины с украшениями и мне пришлось снять колечко. Потом я продал его и купил тебе этот оберег с тремя бубенцами. Один отгонят плохие сны, второй защищает от травм, а звук третьего бережёт от сглазов и сплетен. Так мне сказала одноглазая продавщица, у которой я его купил. Узнав об этом, ты пошутила, что её-то почему-то ни один из этих бубенцов не уберёг.

Я говорил и говорил, выдавая всё более интимную информацию. Недостаточно было назвать её любимый цвет или привычку иногда чесать родинку на шее. Это мог заметить или узнать и господин Сербиус. Чем больше фактов я выдавал, тем внимательнее прислушивалась жена. Она постепенно отодвинула стул напротив и устроилась на самом его краешке. Мне хотелось взять её руки в свои, но вместо этого я скрестил их на груди. Никаких резких движений, словно пытаюсь подозвать к себе дикого оленя. А потом я вытащил узкую полоску плотной бумаги с печатью военного департамента. Рано или поздно дело дошло бы до неё, хотя я и пытался оттянуть этот момент до последнего. Даже с местным почтальоном поругался: он ни за какие коврижки не хотел отдавать документ.

- Это… смертная повестка, - дрожащими руками подтащив к себе бумагу полувопросительно произнесла Элоиза. – Доносим до вашего сведения, что служащий королевской армии рядовой Веримир Картос…

- Он мёртв, - прозвучало слишком жестоко, но как иначе донести до жены суть происходящего, я просто не знал. – Точнее, умерло тело… тот, кто звался Веримиром, по-прежнему жив. Элоиза, посмотри на меня… Посмотри на меня, Элоиза. Я тут, я рядом. Я больше никуда не уйду. Забери у меня компас и спрячь его как можно дальше. Ведь теперь я точно знаю, куда он показывал всё это время.

Взгляд полных слёз глаз прошёлся по моему лицу, по моему шраму на лбу, и я услышал:

- На меня. Глупый. Он всегда показывал на меня.

Глава 15

Под вечер второго дня добрались они до подножия Фиастры. Путь осложнялся начавшимся опять снегопадом. В некоторых местах кони погружались в сугробы по самые бабки, и приходилось частенько спешиваться, чтобы животные не пали под ними от усталости. Запасливая королевна взяла несколько торб овса, но даже его запасы подходили к концу. Ни постоялого двора, ни одинокого домика – Ёнвилль вела сартийцев безлюдными глухими местами. На ночь им удалось укрыться от бури в небольшом лесочке, но к утру замёрзли даже бывалые Трид с Вереском. Стуча зубами, первый растапливал в котелке снег, пока второй пытался настрогать подобие завтрака. Кроме вяленого мяса и крупы у путников имелось полголовы сыра с плесенью, от которого категорически отказались все сартийцы, и даже Эритель не рискнул попробовать местный деликатес. Теперь его молча, как мышь, точила в сторонке королевна, обиженно поглядывая на мужа-предателя. Чтобы как-то сгладить неловкость, она спросила:

- Господин Исорт, а почему вас все Вереском называют?

- О, ваше высочество! – отложив в сторонку нож, загорелся тот. – Случилось со мной однажды приключение. Я тогда ещё совсем зелёным был, юнцом совсем. Чуть старше вас… - Королевна выразительно приподняла бровь, перестав жевать, заставив дружинника закашляться и быстро продолжить. - В общем, надрался я однажды в таверне до…

- Состояния невменяемости, - поспешно вклинился подслушивающий разговор Османт.

- Ну да, ага... Ос, какого злого духа ты меня с мысли сбил?!

- Не велика беда, - отмахнулся княжич, повернувшись к Ёнвилль. – Ту историю в Сартии, поди, каждый знает. Нашли нашего пьянчугу в вересковых зарослях, в острог потащили за непристойное поведение, а он взял и заявил, что в дружине княжеской состоит. И вовсе не от вина слёг, а вора стерёг, которого изловить вот уже три недели пытались. Понятное дело, Исорта в казармы доставили. Тут-то он и принялся каяться: мол, соврал, не удержался.

- Ага, а тут наш командир вышел и говорит, - жаждущий внимания приятель оборвал Османта. – «Если изловишь того вора, так и быть, приму тебя в своё войско. А нет, посадят тебя на всю жизнь в тесную вонючую камеру, и сгниёшь ты там аки морковная ботва в компостной куче».

- Так и сказал? – удивилась королевна.

- Да врёт он всё, не говорил я такого. Просто объяснил, что тогда посадят его за хулиганство, - неодобрительно косясь на Исорта, поспешил откреститься от столь ветвистых ругательств княжич. – Имени своего он называть отказался. Вот и стали его Вереском кликать.

- А вора-то вы поймали?

- Не-а, - подключился к беседе Трид. – Пришлось нашему Исорту в темнице сырой аки морковной ботве гнить… целую неделю. А больше у нас за пьяные выходки просто не дают. Зато потом он образумился и уже сам в казармы явился.

- Да уж, занятно. И часто к вам… хм…

- Из острогов в дружину попадают? – понял беренийку Османт. – Не так уж и часто. Но случается. Если человек за ум взялся, если готов учиться, да под командованием моим ходить, отчего же не взять такого? Для меня все равны: кто сам пожаловал и кого в наказание прислали. И первые иногда больше полугода не задерживаются, и для вторых дружина вторым домом становится. Главное, чтобы к такому человеку можно было спиной повернуться.

- Вижу, ваше высочество, не совсем нас понимает, - правильно расценил выражение лица королевны молчащий до того Эвир.

- Я ни к кому спиной не поворачиваюсь, - отчеканила та.

- Даже ко мне? – подкравшийся сзади Эритель обнял жену и поцеловал её в макушку.

- Не смешно, - шутливо отпихнула его Ёнвилль. – Я серьёзно. В этой жизни всегда настороже быть надо. Даже самые близкие могут предать. А тем паче, наёмники.

- Что с вами произошло? – сощурился Османт.

- Не со мной. С отцом. Был у него один… друг детства. А как отец на трон взошёл, так тот собрал свою армию и на столицу направился.

- Ну, так мы на престол не претендуем, - засмеялся неловко Вереск. – А в бою без доверия никак нельзя. Один в поле не воин. Если бы каждый сам за себя был, никаких царств-государств не стало. Отцу вашему не повезло. Но, руку готов дать на отсечение, и у него есть те, на кого можно положиться.

- Давайте, - потребовала Ёнвилль.

- Что?

- Руку. Отсеку, - мрачно ухмыльнулась девушка. – Раньше у него матушка была. А теперь я одна осталась. Остальные – подневольные, прислуга да чиновники. Им за исполнения приказов жалованье идёт.

- Так и мы не за просто так мечом каждое утро машем и ночами по улицам обходы совершаем, - возразил Трид. – Но деньги деньгами, а преданность преданностью. Друг-то вашего отца, наверняка, не из простых был. Какой-нибудь граф или герцог, с серебра ел, на шёлке спал, а всё же восстание поднял. Зависть она, как это? Различий в сословиях не делает, во!

- Ох, ты ж как разошёлся! – суя первый бутерброд в рот, изумился Вереск. – Не часто наш Трид Мировидович что-то дельное выдаёт. Обычно из его рта только скабрёзные шуточки доносятся.

- А ты бы, рожа нахальная, лучше бы вашему высочеству сначала еды предложил! Только о своей утробе и печёшься! – напустился на товарища вышеозначенный охальник. – Ваше высочество, кушайте, не стесняйтесь.

- Покорно благодарю, да только я уже наелась, - отказалась Ёнвилль, в доказательство заворачивая свой вонючий сыр обратно в тряпицу и пряча его в сумку. – Пойду лучше, пройдусь… в кустики.

- А, это дело нужное, - с серьёзной миной закивал Трид.

Эритель догнал жену, когда та отошла не меньше чем на семьдесят локтей от стоянки. Вид у Ёнвилль был крайне задумчивый и грустный. Стараясь шуметь, чтобы не напугать её, младший из княжичей осторожно тронул королевну за плечо.

- Что с тобой, милая? – спросил.

- Я боюсь… - Такого ответа Эритель точно не ожидал. – Боюсь, что все они погибнут.

- Ты чего? Они сильные умелые воины. Если кому и грозит в этом походе опасность, то это твоему мужу-неумёхе. – Хоть приёмыш и старался выглядеть беззаботным, но в словах этих таилась доля его собственных безрадостных размышлений. – Всё погода виновата. Вот перестанет сыпать, выглянет солнышко, и ты сразу повеселеешь. Эта четвёрка как… как четыре пальца. А мы с тобой вроде мизинца будем. Возьмём тварь за горло и башку ей отпилим. В одном эти балаболы правы. Ты должна больше доверять им. И мне.

- В том-то и дело, - вздохнула Ёнвилль. – Я впервые доверилась кому-то, кроме отца. А потому ещё сильнее за них переживаю. Хотя, может, ты прав, и погода всему виной. Или усталость. Я полночи не спала. Сначала согреться не могла, а потом вовсе кошмар какой-то привиделся.

- Надо было меня разбудить. Я бы тебе колыбельную спел, - слегка зарумянился Эритель. - Говорят, я неплохо пою.

- Что ж, как-нибудь послушаю…

- А хочешь, сейчас?

- Прямо сейчас? Здесь? - захлопала королевна глазами.

- Именно, - притянул к себе жену княжич. Та послушно положила голову ему на плечо, обвила руками его стан, замерла, вслушиваясь в тихую мелодию.

- И что теперь будешь делать? – тем временем расправляясь с завтраком, любопытствовал Эвир. – Как Мирдару объясняться будешь?

- Когда с головой твари вернусь, никакие объяснения не понадобятся, - черпая прямо из котелка начинающую закипать воду и в несколько глотков осушая кружку, невнятно пробурчал Османт. – Ибо я стану правителем Сартии.

- Ты о чём это? – с беспокойством подсаживаясь ближе к начальнику, сдвинул брови Эвир. – Хочешь сказать, князь добровольно тебе престол передаст? Или…

- Перед тем, как отплыть нам, привлёк меня Мирдар к себе и объявил, что ежели справлюсь с поручением, снимет он с себя венец княжеский. Возразил я, мол, у тебя же сын есть, ему следующим государем стать полагается. Тогда ответил брат, что по бумагам-то я престол наследую, а никто против того возражать не посмеет. Бледен он был… Боюсь, не сможет он более с обязанностями своими государевыми справляться, и знает о том лучше моего. Достала его йовилль, крепко достала. Потому-то, друзья мои, обязаны мы из неё кишки выпустить. И за брата моего, и за моё будущее.

- А Эритель знает? – не успокоился дружинник.

- А почто ему знать? Он, видишь, своей жёнушкой околдован, ничего вокруг не видит. Не удивлюсь, если так его и оставим в Берении. И что они оба застряли? Уж собираться пора. Вечно из-за них копаемся. Эй, голубки, - приставив ладони ко рту рупором, крикнул Османт, - Вертайте назад! Успеете ещё намиловаться!

Трид с Вереском дружно прыснули. И только третий дружинник по-прежнему с беспокойством глядел на своего командира.

Дорога плавно уходила в гору, вилась по пологим склонам, над оврагами и тонкими, как ниточки ручейками. Где-то высоко-высоко гремел водопад, собираясь в небольшое озерцо и вытекая из него сёстрами-речушками. Тонкий иней покрывал завянувшие травы, лошадиные подковы оставляли на нём следы. Снег тут сдувался во впадины, наметался подушками под камни, укрывал змеиные гнёзда.

- А почему на этой горе никто не живёт? – Исорту надоела звенящая тишина, разбиваемая лишь птичьим клёкотом, доносившимся из ближайших кустов.

- Это священная гора, - ответила едущая впереди королевна.

- Само собой, но почему?

- Что ты, как дитя малое заладил: почему да почему? – напустился на приятеля Трид. – Простите его, ваше высочество, он у нас… не дюжего ума парень.

- Ай, заткнись! Сам-то не из учёных будешь. Я к тому, что, может, чудеса тут какие случаются. Или там, руды какие особенные прячутся. С виду-то тут ничего необычного не видать. Гора да гора, не лучше и не хуже соседней. У нас в Сартии вон тоже горы имеются. Не чета, конечно, вашим. Так, прямо скажем, не горы вовсе, а холмики. Но на всех люди живут, ни одну вот так не оставили.

- Фиастра – мать всех горцев, - выслушав со вниманием Вереска, пустилась в разъяснения беренийка. – До появления людей на островах жили великаны. Под шесть локтей в вышину, все многорукие и многоглазые. Двое из них решили на горе построить свой дом. Думали-думали, как строить, и решили, что каждый из них свой план предложит, а там и решат вместе, какой лучше. Да только вместо того переругались страшно. Один из великанов отломил тогда кусок скалы и метнул во второго. Рассёк острый осколок лоб великану. Брызнула кровь, и там куда, попали брызги, выросли красные маки. Кровь та для людей ядовита, а потому маковый отвар так нас дурманит. Во всём в ту пору Эхо было: не только в животных и птахах, но в самой земле, в деревьях, в самом воздухе. Разгневалась гора, отверзла своё чрево и выпустила на свет первых людей, чтобы они её охраняли. Не понравилось это великанам, взяли они и вылепили из грязи и глины своё воинство. Да только глиняное воинство не стало с детьми горы биться. Вместо этого встали они плечо к плечу и изгнали великанов с островов. Говорят, что в час страшный, в час великой опасности Фиастра снова распахнёт свои объятия и сокроет всех, кто от детей род свой ведёт.

- Интересно, а из чего нас вылепили? – задумчиво протянул Эвир.

- Нас-то? Разве не слыхал: все люди из яиц берутся, - авторитетно заявил Трид. – Великая Птица высиживает яйцо, а потом из неё вылупляется маленький такой человечек. И когда мать с отцом, ну вы понимаете, что делают, этот человечек забирается…

- Трид! – гаркнули одновременно Османт и Эритель. Один недовольно, другой смущённо. Старший княжич закатил глаза: - Во-первых, перестань про такие гадости говорить…

- Ничего не гадости.

- …а, во-вторых, Птица вовсе не человечков высиживает, а судьбу каждого. А первые люди с небес спустились. Когда большая звезда взорвалась, её частички попали на землю и проросли в виде истуканов. Тогда Птица своим воплем вдохнула них жизнь, а Киты стали хранить нас в посмертии.

- На самом деле все люди произошли от обезьян, - тихонько пробормотал приёмыш.

Все тут же повернулись к нему. Дружинники смотрели с растерянностью, Ёнвилль с удивлением, и только Османт вперился прямо в хризолитовые глаза брата. Он знал этот взгляд. Знал эту уверенность, с которой иногда тот выдавал подобные нелепости и всякие несуществующие словечки. Один раз средний Родимович попытался составить подобные слова из букв, просто ставя их друг за другом без всякого порядка. Не вышло. Язык Эрителя был строен и подчинён каким-то правилам, но, сколько бы Османт не бился, не смог их понять.

- Какая чушь! – уверенно выдал Трид. - Каким это образом?

- Все знают: собака ягнят родить не могёт, - подхватил Исорт.

- Ладно, ладно… хватит споров. Лучше по сторонам внимательнее смотрите. Должны мы до темна найти укрытие, а то придётся опять ночевать невесть где, - примирительно отдал приказ старший княжич. - Хорошо хоть снегопад прекратился. И не забывайте вверх поглядывать. Иначе, боюсь, проклятая принцесса нас вперёд отыщет, чем мы её.

Когда тьма спустилась вместе с облаками, они разбили лагерь в небольшой пещерке. Без лишних напоминаний Исорт занялся ужином, Ёнвиль с Эритетем натаскали лапника и устроили подобие постелей. И на этот раз королевна не стала ложиться далеко от мужа, устроив своё ложе рядышком с его. В котелке медленно варилась каша, Трид натачивал один из своих многочисленных кинжалов, а Эвир уткнулся в какую-то книгу, когда снаружи раздалось недвусмысленное рычание.

- Что за звук? – вскинул голову Османт.

- Это проклятая принцесса, - схватился за лук Вереск.

- Дурак, йовилль так не может! – оборвал панику Трид.

- Горная кошка, - развеяла их домыслы королевна. - Их тут во множество водится. Ещё одна причина, по которой на Фиастре никто не живёт. Тут слишком много хищников. Ничего, она сейчас уйдёт.

- А раньше нельзя было сказать? – привычно набросился на Ёнвилль старший княжич. – Какие тут твари ещё обитают? Громадные кроты? Или, вообще, медведи? Ваше высочество, так дела не делаются. Мы все одинаково рискуем своими жизнями, так что не время хранить тайны.

- Да нет у меня никаких тайн! – вскочила с места Ёнвилль. - И никакие медведи тут не водятся. Волки есть, лисы иногда шмыгают. Как и везде. Только тут они не пуганные, так что криками просто не отгонишь. Вот и всё.

- Османт, - загородил собой жену младший княжич. – Прошу, не надо.

- Жаль, что с тем пьяницей ничего не вышло, - неожиданно припомнил Трид. – И тащиться бы сюда не пришлось. Мне только одно не ясно: если он своей смертью помер, так почему тварь не издохла? Она ведь Эхо его взяла себе.

- Ворнек сказал, что, когда йовилль находит нового увечного, она старое Эхо отпускает, а новое крадёт. Видимо, есть ещё кто-то, кого тварь излечила, - напомнил Эвир. Когда раздалось рычание, он даже не дёрнулся, продолжая что-то выискивать в своей книжке, а теперь захлопнул её и отложил прочь. - Но теперь-то поздно его разыскивать. Да и голова твари нам и так, и так нужна. Правда, Ос?

Османт неприязненно оглянулся на дружинника, но ничего не сказал. Терпение его начало иссякать. И если в ближайшую пару дней он не встретится с проклятой принцессой, княжич опасался, что полетит уже не только её голова.

К утру страсти улеглись, и напряжение между спутниками спало. Выспавшиеся дружинники привычно перебрасывались шуточками, Османт довольно тепло поздоровался с вернувшейся в пещеру королевной. Ёнвилль успела умыться, сходить по своим делам и теперь сидела, переплетая косу. Неподалёку устроился её супруг.

- Тебе бы тоже причесаться не мешало, - толкнула она его локтем в спину.

- А? – обернулся тот. – Да ладно, обойдусь. Вот братцу моему точно уложить свои патлы не мешает.

- Османт! – позвала беренийка. – Дать зеркало?

- У вашего высочества и такая прелесть имеется? – подскочил к ней Трид. – Вот, а ты бурчал, зачем нам девица в походе. Да вот чтобы утром проснуться и на такую-то красоту посмотреть. А то на ваши рожи глядеть – только несварение зарабатывать. Женщины прозорливые да умом изворотливые. Нам-то мужикам чего надо? Кресало да топорик.

- А они вечно с собой торбу ненужных вещей берут, - попытался умерить пыл дружинника старший княжич. – Помнишь, мы как-то с Иланой в Перкут ездили?

- Я с вами не ездил, - поняв, что к нему обращаются, отозвался приёмыш.

- Да? А мне казалось, мы тогда вместе были…

- Так что же? Что там про княгиню? – постарался гладить промах начальства Вереск.

- Пришлось нескольких носильщиков дополнительно брать, чтобы её сумки тащили. Одних нарядов на целую ярмарку набралось, - уже без всякого воодушевления закончил Османт. – Ладно, где там твоё зеркало?

- Вот, - протянула Ёнвилль круглую пластину, обрамлённую дубовой рамкой. – Осторожно только, это волшебное стекло.

- Надо же… Я почти такое же оставил дома.

В волшебном стекле отразилось исхудавшее бледное лицо. Тёмные волосы спутались и вздыбились, напоминая гагачье гнездо. Борода куда-то скосилась на одну сторону, в ней с ужина застряли крошки. Хорош, ничего не скажешь. Спутники Османта особой красотой не отличались: что Трид с переломанным, почти плоским носом, что Вереск с выступающими вперёд зубами и оттопыренными ушами. Эвир был моложе них, но его чистую кожу уродовал, полученный три года назад, ожёг, что полумесяцем протянулся от нижней челюсти к виску. Парень старательно прикрывал лоб чёлкой, но след от пожара не смогла полностью закрыть даже она. Но сейчас княжич выглядел не симпатичнее ни одного из этой троицы.

- А говорят, что в волшебном стекле можно увидеть суть человека. А уж в зеркале-то из него, наверняка, и подавно. – Трид встал за плечом среднего Родимовича. – Ну-ка, поглядим, что у нас там?

- Брысь, - вяло оттолкнул тот насмешника. - Не суйся, жаба.

- Жаба? Какая ещё жаба? Не видишь – какой господин за спиной твоей стоит?

- Не разбейте только, - поспешно воскликнула Ёнвилль.

- Хм… В таком случае, - продолжал рассуждение друга Вереск, - тот, у кого Эха нет, вовсе отражаться не должен. Ну-ка, дайка и мне посмотреться.

Зеркало перешло в руки Исорта, потом перекочевало к Эвиру. Дурное дело – заразительное, и вскоре все дружинники наперебой стали корчить рожи и клясться, что видят в зеркале писанных королей и могучих силачей. Наконец, владелица безделицы не выдержала, отобрала у мужчин развлечение.

- Один Эритель ещё не смотрелся, - заметил Трид. – Не хотите? Боитесь чего?

- Нет, - резко прервала смешки сартийцев Ёнвилль. – Ничего он не боится. А вы… зеркало мне пальцами грязными заляпали. Всё, идите лучше, руки вымойте. И давай-ка завтракать. Сами ноете вечно, что мы опаздываем.

- Её высочество права, - неожиданно поддержал королевну Османт.

- А мне вот любопытно, каков братец твой в зеркале? – шепнул Трид, когда они с командиром отошли в другой угол пещеры. – Кстати, ты ничего такого не увидал? Мне почудилось, будто за мной огонь горит, когда в зеркало глянулся.

- Нет, - заверил его княжич.

Не стал он говорить, что на единое мгновение показалось ему, словно смотрит он на себя сквозь толщу воды. Но впечатление то было слишком мимолётным, чтобы о нём волноваться.

Встав на цыпочки и высунув от напряжения кончик языка, Вереск пытался рассмотреть, куда показывает подарок ведуна.

- Ну, и чего там? – не выдержал он.

- Нам туда, - махнул в сторону едва заметной тропки Эритель.

Именно ему отдали указчик, и время от времени путники останавливались, чтобы сориентироваться. По словам Ворнека, йовилль обитала на южном склоне горы, примерно на высоте одной трети от её подошвы. Во всяком случае, именно с этой стороны она вылетала на охоту. Пока ведун сидел в своей импровизированной келье, он несколько раз засекал тварь. Всякий раз она вылетала в оном и том же направлении, к морю, но к ночи обязательно возвращалась обратно. Вывод Ворнека был прост: проклятая принцесса не видит в темноте. Да только ослепить её будет не так-то просто.

- Эх, ну почему эта штуковина не показывает точно, где проклятая принцесса? – вздохнул Трид. – Мы так блуждать можем до весны.

- Не ворчи, - запыхтел позади Османт.

Он пытался сдвинуть с места своего коня. Животное остановилось посреди дороги и ни в какую не хотело сделать и шага вперёд. Мягкими губами Малыш тянулся к жутко колючему даже на вид кусту, на котором осталось несколько прихваченных морозом листьев. На месте коня княжич бы не стал их трогать, но, похоже, серый делал всё возможное, лишь бы позлить своего седока.

- Если бы что-то могло навести на гнездо йовиллей, мои предки давно бы их изничтожили, - сделав несколько глотков из фляжки, добавила королевна. – Мы должны быть благодарны даже за такую помощь. Для Ворнека эта штука… этот компас, как он его назвал, представляет великую ценность. Так что наша задача вернуть его ведуну.

- Если сами вернёмся, - продолжил портить всем настроение Трид.

- Ты что, не с той ноги встал? – отчаявшись по-хорошему уговорить коня, зашипел на него Османт. – Раз так, оставайся с этой клячей, а мы дальше пойдём.

- Молчу уже, - пошёл на попятную дружинник. – И всё же не понятно мне, неужто ни один колдун не может снять с принцессы проклятие? Вы, ваше высочество, говорили, что она должна… скольких там спасти?

- Тысячу несчастных, - первой трогаясь по указанной тропе, проговорила Ёнвилль. – После чего она сможет упокоиться. Но я бы так слепо не доверяла легендам. Хотя… кое-что из них звучит довольно правдиво. Йовилль совершила страшное преступление, погубив три невинные жизни. Горцы не приемлют такой жестокости. Месть не может оправдать убийства детей. Даже, если она, и впрямь, спасёт тысячу человек, её собственное Эхо никто не подхватит.

- Слушайте, - вдруг привлёк к себе внимание Вереск. – Я вот что подумал. Если тварь эта за услугу свою поглощает чужое Эхо, то, оттяпав ей башку, не убьём ли мы и того, у кого она его забрала? А то ведь связь такая могёт и в обе стороны аукнуться.

Путники переглянулись. Никому до этого подобная мысль просто в голову не приходила. К счастью, ни один из товарищей Османта не заметил, с каким страхом посмотрела Ёнвилль на своего супруга. И как тот слабо улыбнулся ей в утешение. А потом громко заявил:

- Быть того не может. Нет, точно нет.

- И с чего такая уверенность? - продолжил нагнетать Трид.

- Это… не уверенность. Просто мне так кажется… Эхо обратно возвратится, вот и всё, - запинаясь, пролепетал Эритель.

- Если кто-то и погибнет, главное, что тварь будет повержена, - подвёл итог старший княжич. – Мы должны думать о себе, а не о каком-то там бедолаге. И, как уже её высочество сказала: не всё в легендах правдиво.

- Ты же сам хотел тому пьянице… - начал Вереск, но осёкся, поняв, что сейчас не самое подходящее время для взаимных упрёков. – А, опять мы лошадь поперёд телеги ставим. Вот найдём йовилль, тогда и разговоры разговаривать будем. Время-то уж к полудню, а мы и двух десятком вёрст не прошли. Чувствуете, воздух-то жиже стал. Ни у кого уши не закладывает? Нет?

- Пошли, - страдальчески покачал головой Османт. Его конь дотянулся-таки до куста, накололся и недовольно заржал. – У, так тебе и надо!

Тропа оказалась настолько узкой, что двигаться пришлось чётко друг за другом. Первым в колонне шагал Эритель, держа перед собой компас. За ним, глядя мужу в затылок, топала Ёнвилль. За ней, держа коней под уздцы, семенили дружинники, а замыкал шествие старший из сартийских княжичей. Последнему приходилось постоянно оборачиваться, понукая своего серого Малыша. Имя это мало шло коню, и Османт окрестил его про себя просто Клячей, то и дело вспоминая об оставшемся дома верном Ретивом. Вон он мигом доставил бы его куда угодно: хоть к гнезду йовилль, хоть на самую вершину Фиастры! Но тащить лошадь через бурное море княжич опасался, оставив её на государевой конюшне. Главный конюх, служивший правящему семейству ещё со времён отрочества Родима, пообещал, что Ретивого будут кормить только лучшим сеном и отборным овсом. Но Османт не сомневался: как он тоскует по коню, так и друг его будет не в порядке, пока княжич не вернётся. Да уж, столько причин вернуться… И всего одна возможность, чтобы выполнить обещанное.

Они поднимались всё выше и выше. Деревья, обступавшие со всех сторон тропинку, стали редеть. Толстые стволы их становились всё тоньше и тоньше, уступая место просторным полянкам. Снегопад закончился, но обленившееся солнце забилось под плотные покровы облаков. Его тусклая бляха висела прямо над путниками, пока не стала заваливаться куда-то за пик. Продолжая брести след в след, отряд оставлял после себя цепочку следов, напоминающую древние письмена. Только некому их было прочесть, кроме шмыгающего по кустам зайца. Ушастый несколько раз тревожно дёрнул носом, а потом, почуяв что-то, рванул со всей силы вниз по склону.

Дорога стала шире, заворачивая резко вправо. Лес кончился, вынося путников на площадку перед обрывом. От открывшейся картины у Эрителя рот сам собой распахнулся. Шумно вдохнув, стащил он с головы шапку и объявил:

- Красота-то какая!

- Отсюда почти вся долина видна, - подошла к нему королевна. – Это место называют Филин Стак – «место филина». Раньше тут в бесчисленном множестве водились совы да сычи. Сейчас – не знаю. Но лучшего места для обзора не найти. Тут глаза Матери-горы. Вон те две пещеры!

- Низенько-то глазки те расположены, - пошутил Трид. – А где же тогда нос и рот?

- Надо до них добраться, - не обращая внимания на расстилавшийся внизу простор, сразу вскинул голову вверх Османт. – Там и заночуем. Надеюсь, это не будет за оскорбление посчитано? А то вдруг, в те глаза и заходить запрещено.

- Нет. Не запрещено, - спокойно ответила Ёнвилль. – Да только в горах расстояния обманчивы. Кажется, пещеры те совсем рядышком, но идти к ним придётся в обход, так что не знаю: успеем ли мы до темноты. Лучше здесь лагерь разбить, чем там ноги все изломать.

- А ваше высочество тут бывали уже? – не дожидаясь приказа, начал стаскивать со своего низкого конька Вереск поклажу. – Как не гляну на вас: шагает, будто не по камням, а по полу настланному. И всё-то вы знаете, как с книги читаете!

- Вот именно, что с книги, - вздохнула девушка. – Я столько читала об этих местах, но только сейчас смогла их увидеть. Не думала, что придётся взбираться на священную гору, чтобы покончить с её дочерью. Сюда редко кто отваживается соваться. Да ещё зимой.

- Почему? – не понял Трид.

- Тут лавины часто сходят. Да и без них неприятностей с лихвой хватает. А всё из-за Горного Господина. Он пути путает, провалы устраивает, зверей диких на людей натравливает. Если ему кто не по нраву придётся, того он обязательно уморит. Так что простой люд на Фистру не суётся. Только совсем отчаянные до этих высот добираются. А уж на вершине, и подавно, никто не был. Из ныне живущих, уж точно.

- Что за Горный Господин? – зыркнул на товарища старший княжич. – Это что ещё за одноногая бабка? Всё сказочки да присказки!

- Это вовсе не сказка, - уставшая обижаться на грубость Османта королевна уселась на ближайший валун и с головой зарылась в суме. А вынырнув, продемонстрировала всем небольшие костяные ножны. – Этот нож перешёл мне по наследству от матери, а ей от её бабушки. Род моей матери не менее знатен, чем королевский, и восходит к первому правителю объединённой Берении. Один из его потомков страдал от неизлечимой болезни. Любой порез, даже самый крошечный, вызывал у него непрекращающееся кровотечение. А потому прозвали принца Дырявым Энглом. Ни заговоры, ни колдовство не могло ему помочь. Кровь на время успокаивала своё течение, а потом всё начиналось заново. Из-за недуга никогда он не сражался ни в одном бою, никогда не обучался ни одному военному искусству. С него, словно с драгоценной вазы, сдували пылинки.

- Кого-то он мне напоминает… - ни к кому не обращаясь, словно про себя произнёс Трид.

- Помолчи, - цыкнул старший княжич.

- Это злило короля. И эти злость с отчаяньем со временем превратились в ненависть к сыну, - продолжала меж тем Ёнвилль. – Отправил он Энгла в далёкий город, приставив к нему неусыпную стражу – двух самых лучших своих воинов. Народу объявили, что делается это для защиты наследника, но на деле принца заточили в тюрьму. Днями и ночами сидел он в своей комнатушке один-одинёшенек, и только две маленькие канарейки скрашивали своими песенками его унылое житьё. Он выпускал их время от времени полетать, и они приносили Энглу вести. А вести те становились всё тревожнее. На Берению напали западные соседи.

- Это какие соседи? Финеры? Клавены? – напрягая весь свой ум и память, ввернул вопрос Вереск.

- Сначала одни. Потом другие, - подтвердила его догадки королевна.

Увлечённые её рассказом, дружинники шаг за шагом подошли совсем близко к Ёнвилль и стали рассаживаться вокруг. Их командиру ничего не оставалось, как тоже невольно прислушаться. Вместе с Эрителем они стащили с уставших коней торбы, распрягли их и стреножили, чтобы те ненароком в пропасть не прыгнули. Османт подозревал, что уж его Кляча и не на такие выкрутасы способен.

Опомнившись, Эвир бросился помогать княжичам, поминутно замирая и оборачиваясь в сторону её высочества. Эта невысокая бойкая девушка сразу понравилась сартийцу, но он отлично понимал своё положение и выражал расположение к Ёнвилль лишь улыбкой и посильной помощью.

- И что? – вырвалось у него.

- Первую атаку удалось отбить. Клавены оказались умнее, но и они скоро отступились, оставляя после себя руины и пепел. Эта народность славится своей жестокостью, так что после их набега Берения далеко не сразу с колен поднялась. Год прошёл, два, а на пятый опять показались корабли с вражескими флагами. Не удалось поодиночке взять острова, так решили соседи вместе покорить нашу страну. Едва отстроившиеся деревни вновь запылали. Сам король повёл войска, да чья-то метко пущенная стрела пробила его грудь насквозь. Ничего министрам не оставалось, как послать за хворым принцем.

- Хороша замена, нечего сказать! – хмыкнул Османт.

- Замена, и правда, так себе оказалась. И хоть сам Энгл даже меч в руки никогда не брал, но за годы своего заточения изучил он множество трактатов, так что знал о тактике и стратегии всё, что только можно узнать. Более того, ему удалось провести несколько удачных сражений. Расхрабрившись, новый правитель пожелал лично отправиться на поле битвы. Почти всё время провёл он, трясясь от страха в офицерской палатке. Беренийцы были разбиты, а Энгла взяли в плен.

- Тут и сказочки конец, - прокомментировал Вереск. – Так когда же появится этот ваш Горный Господин?

- Не знали пленившие Дырявого Энгла враги, что с ним делать. Послали они переговорщика с белым флагом и требованием отдать один из островов взамен на живого правителя. Недолго совещались министры, а потом отправили ответ: «Можете отрубить ему голову. Он не стоит даже пяди нашей земли».

- Какие добрые, - свистнул Трид.

- Финеры решили, что противник готовит какую-то ловушку. И в доказательство своих намерений отрубили королю один палец. Не знали они о болезни Энгла. Как бы не пытались они спасти его, он отчаянно терял кровь и силы. Перепугался командующий финерской армией. Позвал он лекаря, но тот лишь ненадолго смог отодвинуть неизбежное. И тогда явился в домик, где держали Дырявого Энгла, паренёк. Простой солдатик. Безусый, щуплый, будто птенец неоперившийся. Никто не знает, что он сделал, но остановилась кровь, а кожа принца сделалась как щит дубовый. Ни одно лезвие больше не могло ранить Энгла.

Узнав об ответе своих министров, рассвирепел король. Потребовал сам провести переговоры. Пообещал он финерам северный остров, за что попросил у них союзничества. Вернулся Энгл в сопровождении целого отряда, и казнил в тот же день всех министров. Вместе с финерами разбил он превосходящую орду клавеном, навсегда выгнав их с наших земель. Празднества по тому поводу неделю длились, не меньше.

И только один старый придворный сидел мрачный на пиру, пил вино и не пьянел. Звали его Бальтар, и занимал он должность главы совета ведьм и колдунов. Вся родня Бальтара жила на том острове, что отдал финерам король. Не простил того придворный. И спустя несколько месяцев предложил вместе взойти на Фиастру. Подсыпал он особый порошок Энглу в вино, от чего кожа последнего вновь встала мягкой да податливой. Вынул железный клинок и ударил три раза короля в живот, грудь и спину. Не сразу умер Энгл… День целый и ночь брёл он вниз по склону, и там, где проливалась его кровь, вяли травы, а камни обращались в пыль. Призвав всех духов и божеств, каких знал, поклялся король, что ни один человек больше не взойдёт без его милости на священную гору. И в тот же миг обратился в канарейку – любимую свою птицу.

С тех пор летает он где-то здесь, следит, чтобы никто с дурными помыслами сюда не смел поднятся. Порой является он путникам в образе черноволосого юноши, но узнать его легко – на правой руке Энгла нет мизинца. И лишь одного он страшится, - Ёнвилль вынула из ножен короткое широкое лезвие, - этого клинка.

- Что это? – вдруг встрепенулся Османт.

Все прислушались. Громадная тень накрыла путников, скользнула ниже и вновь сделалась меньше. Над местом филина кружила вовсе не сова. Раскинув крылья, совершала свой полёт йовилль.

Глава 16

- Вот где гадина затаилась! – пятясь под укрытие большого камня, сплюнул Эвир.

Из всех дружинников он был лучшим разведчиком. Рядом примостился Трид, держа на прицеле выход из пещеры, в которую несколько минут назад нырнуло крылатое чудище. Османт и остальные остались ниже, рассудив, что сначала надо понять, с чем они имеют дело. Одна ли йовилль или их несколько? Словам Ворнека, утверждавшим, что осталась лишь одна тварь, княжич мало доверял. В каком та состоянии? Да и место будущего боя не мешало хорошенько обследовать, чтобы составить план действий.

«Только дураки идут в лобовую атаку, не имея ни какого отхода», - много раз говаривал старый Брук, учивший новобранцев военному делу. А кто не запоминал его слов, лупил палкой с набалдашником, так что на спинах молодцов отпечатывался вырезанный на нём узор. Твёрдо усвоили Эвир с Тридом стариковские уроки, и теперь вглядывались внимательно в сгущающуюся темноту.

- Мне тебе кое-что сказать надобно, - зашептал последний.

- Давай потом, а? Нам бы отсюда целыми выбраться! – осторожно поднимаясь с земли, недовольно отозвался Эвир. – Не нравится мне всё это. Помнишь, как она горожан таскала? На всех нападала. А тут… не то нюх ей отшибло? Не к добру такие перемены, не к добру…

- Да послушай ты! – Трид за рукав куртки схватил друга.

Из пещеры раздался клёкот и щелчки, и по спине Эвира словно куском льда кто провёл. Рукав был немедленно отпущен, и руки сами сильнее сжали лук. Теперь пришла его очередь хватать разговорчивого товарища и тащить его подальше от укрытия.

Из-за туч вышла луна, пролила свой холодный свет, и брызги его замерцали в воздухе вместе с поднятыми снежинками. Казалось, снег оглушающе громко хрустит, и каждый шаг отдаётся лёгкой вибрацией. Низкие изогнутые деревца бросали жутковатые тени, напоминающие оскаленных зверей. Где-то высоко-высоко заухал филин. Видимо, не перевелись ещё в этих местах пернатые охотники.

Трид замолк, позволяя спустить себя вниз по тропе. И лишь когда они отошли от пещеры настолько, что даже самая чуткая тварь их не услышала бы, вновь завёл старый мотив:

- Я не шучу, Эвир. Да постой ты!

- Ну, чего тебе? По маленькому захотел?

- Перестань. Не до зубоскаленья нынче, - впервые на памяти друга отмахнулся таким манером Трид. Никогда не видел он его столь серьёзным, даже, казалось, постаревшим на несколько лет.

- Да что случилось-то?! – не вытерпел Эвир.

- Знаю я, зачем тварь прилетала.

- Так то всем ведомо. Тут-то людей вон, не шибко много, вот она и понеслась за море за добычей. Утащить хотела да в гнезде своём разделать, - пожал плечами Эвир.

Он хотел развернуться и пойти дальше, но тяжёлая рука легла на его плечо. Обозлившись на эдакую настырность, сцапал Эвир напарника за предплечье, и тут взгляд его остановился. Четыре пальца с черными ногтями держали его, а от пятого лишь одна фаланга осталась. Медленно развернулся Эвир, во все глаза уставившись на изменившееся лицо друга. Сначала исчезли усы и борода, потом свежая царапина через весь лоб, полученная от удара хлёсткой веткой. Кожа стала гладкой и мертвенно-бледной, почти такой же, как лежащий под ногами холодный покров. В чёрных глазах отсутствовало всякое выражение, длинные волосы без всякого ветра взметнулись, зашевелились по-змеиному пряди. Одежда Трида преобразилась. Тонкая кольчуга испарилась, и осталась одна рубаха. Она липла к телу, всё больше пропитываясь кровью из ран.

- Ей нужен наследник гор, - не размыкая губ, произнёс призрак. - Ей нужен тот, кого она спасла от смерти. Тот, кого она пометила своим знаком. Тот, кто никогда больше не умрёт.

- А-а! – завопил Эвир и проснулся.

- Ты чего, совсем сбрендил?!

Чья-то жёсткая ладонь накрыла рот дружинника, а потом его прижало к земле. Несколько мгновений Эвир не мог понять, что происходит, потом рассмотрел в неясном свете одинокого фонаря склонившие над ним лица старшего княжича и Ёнвилль. Девушка выглядела растрёпанной, но клинок в её руке смотрел прямо в грудь мужчины. Наконец, поняв, что никакая опасность им не угрожает, её высочество сунула своё оружие в ножны и устало опустилась на колени.

- Я могу тебя отпустить? – спросил Османт. – Хорошо.

Ладонь убралась, и Эвир смог нормально вздохнуть.

- Давно с тобой такого не было, - недовольно заметил княжич.

- Он что – лунатик? – Кажется, больше дружинника испугалась королевна.

- Что произошло? – вмешался тот в разговор.

- Ты едва меня не задушил, вот что!

Только теперь Эвир понял, что за фигура прячется за спиной у Ёнвилль. Младший Родимович потирал рукой горло. Во взлохмаченных волосах запутались хвоинки, ворот рубахи был порван. Дружинник попытался отползти подальше, но вместо этого заойкал от боли в колене. Ничего уже не понимая, он поник под перекрёстным огнём трёх взглядов.

- А где Вереск и… Трид? – так и не увидев остальных товарищей, отважился Эвир на последний вопрос.

- Я послал их на разведку, - уже более миролюбиво ответил Османт.

- Я… мне приснилось. Кое-что.

- И поэтому ты напал на меня? - Никогда прежде никто не видел приёмыша в такой ярости.

Чем выше они вскарабкивались, тем увереннее становилась походка Эрителя. Плечи его расправлялись, в зелёных очах появилось невиданная прежде уверенность. Будто выпущенный из клетки хищник, он осторожно пробовал силу своих лап. Мягкий и кроткий, младший княжич вдруг сделался неожиданно пугающим. Даже его брат никогда не смотрел ни на кого с такой ненавистью, какой теперь обжигал Эритель дружинника.

- Я не хотел… - только и смог выдавить Эвир.

- Хотел или нет, но держись-ка от меня подальше, - процедил приёмыш. - И если по ночам бродишь, обратился бы к лекарю. Иначе или сам покалечишься, или убьёшь кого-нибудь. А ты? – набросился юноша с упрёками на Османта. - Знал, что он на такое способен и взял с собой? А если бы он ладью поджёг, пока мы плыли?

- Успокойся уже! – одёрнул брата старший княжич. - До сего дня ничего такого не происходило. Эвир иногда вставал, ходил, потом также мирно ложился и спал дальше. Такое с ним всего дважды при мне случалось, да и то, дела те давние. И в ум прийти не могло, что он душить тебя примется! Прости его, брат, не держи зла. Нельзя нам сейчас ссориться, нельзя враждовать меж собой.

- Его милость прав, - погладила Эрителя по спине королевна. – Эвир сам не ведал, что творит. Я сама лет до десяти этой хворью мучилась. Иногда поутру меня находили спящей прямо в коридоре или в чулане. Но больше всего я почему-то любила угольную кучу на кухне. Устраивалась там, сворачивалась калачиком. А на утро служанкам приходилось меня по часу отмывать. Один раз я едва с балкона не выпала, хвала Птице, поймать успели.

- Не знал, - сухо отозвался Эритель. Потом кивнул. – Ладно. Но если ещё раз попытаешься зло кому-то из нас причинить, пеняй на себя.

- Да, княжич, - понуро согласился дружинник.

- Так чего тебе приснилось-то? – спохватился Османт.

- Горный Господин. Как есть, во плоти и о четырёх пальцах на правой руке, - сглотнул Эвир, стараясь отогнать образ истекающего кровью призрака. – Бледный весь аки снег, волосья чёрные, длинные, до самого пупа. Я сначала думал, что это Трид, а потом он вдруг стал меняться, и вот уже передо мной мертвец, из ран кровь хлещет. И голос… не забыть мне вовек того голоса, словно каждое слово сквозь стеклянные осколки выдавливают. С присвистом и хрипом.

- Не думал, что ты такой впечатлительный, - приподнял брови средний Родимович. – Напугали тебя беренийские россказни.

- Это вовсе не… - начала королевна.

- Не его одного, - раздалось из-за её спины. – Я тоже видел его. Четыре пальца с чёрными ногтями и окровавленную рубаху.

- И что, что он вам сказал? – забыв о едва остывшей ссоре, с жадностью подался всем телом вперёд Эвир.

- Ничего. Ты начал меня душить, и я проснулся, - скорчил гримасу Эритель.

- Ну, так и мне ничего.

- Как так? Ты же утверждал, что голос Горного Господина вовек не забудешь!

- Голос-то да. А чего он хрипел, не помню, - тут же нашёлся дружинник.

С первыми рассветными лучами вернулись разведчики, уставшие, но воодушевлённые. Их немедленно пригласили к вялому костерку, которого хватило лишь на то, чтобы вскипятить взвар из сушёных ягод и мёда. Горячий напиток развязал языки, а льющийся с неба свет озарил глаза, под которыми обозначились огромные мешки.

- Что удалось выяснить? – дав своим товарищам немного отдохнуть, подсел к ним с расспросами старший княжич.

- Тварь одна, это точно… Руку готов… - Вереск пугливо покосился на Ёнвилль, припоминая её прошлый ответ. – Одна, в общем. Пещера, в которой она прячется, никаких выходов больше не имеет. Пока её не было, мы с Тридом внутрь прошмыгнули. Ни косточки, ни волоска. То ли тварь где-то в другом месте со своими жертвами разделывается, то ли… То ли целиком глотает.

- Пещера вся кровью её вонючей закапана. Хорошо мы её тогда задели.

- Значит, раны-то на ней плохо заживают, - не без злорадства сделал вывод Османт. – Если всё так, так нам и опасаться нечего. Стрелы наши её шкуру пробьют, она сама и издохнет. А что с укрытиями?

- Перед самой пещерой всё голо, но выше по склону есть небольшой овраг, где можно схорониться, - отчитался Трид.

- Йовилль хорошо ориентируется. Она вас сразу засечёт, - покачала головой королевна.

- Тогда почему она на нас до сих пор не напала? – возразил княжич.

- В прошлый раз проклятая принцесса тоже от вас улепётывала, ты же сам рассказывал, - влез Эритель. Рубаху он так и не сменил, и теперь дружинники с интересом поглядывали на её разорванный ворот и на красно-синие отметины на белой шее. – Значит, лишний раз на рожон не лезет. Но, если её не выйдет сразу утихомирить, боюсь, тяжко нам придётся.

- Нам? Ты туда не пойдёшь, - отрезал его брат. – Вы оба останетесь тут. Я согласился вас взять только потому, что без вашей благословенной крови и связи с почившими горцами мы тут в первой же расщелине сгинем, так ведь все твердили? Но в бой прошу не вмешиваться. Это мне Мирдар дал поручение, не тебе. И я должен его исполнить. Тебе туда соваться не зачем.

- Вот же раскомандовался! – подбоченилась Ёнвилль. – Или забыл, что я стреляю лучше любого из твоих воинов? Это моя страна, это моих предков йовилли веками похищали.

- А вы их веками выследить не могли, - не удержался от шпильки Вереск.

- Но раз мы дошли, я не собираюсь прятаться за чужими спинами, - пропустив замечание мимо ушей, договорила королевна.

- Нет, именно так ты и поступишь. К пещере я тебя и близко не подпущу. Найдёшь место повыше и будешь нас прикрывать своими стрелами. Я видел, как летает эта тварь. С таким размахом крыльев в лес она не сунется. Йовилль хороша только на открытой местности. Думаю, нам лучше разделиться. Кто-то должен выманить тварь, а остальные спокойно расстреляют её сверху. Если сразу поранить ей крылья, она не сможет взлететь. Эвир с Вереком займут позицию в овраге, а мы с Тридом постараемся наделать как можно больше шума, - тыкая в свалявшийся и посеревший от пепла снег веткой, попутно рисовал план будущей битвы старший княжич. – Надеюсь, она всё-таки высунется. Главная задача вашего высочества: не дать йовилле снова нырнуть в пещеру. Каких она размеров?

- Локтей пять в ширину и около четырёх в длину. Не такая большая, как кажется снаружи. Проход гораздо больше, но потом резко сужается, - в свою очередь пустился вырисовывать Трид. – Дюже мало пространства, чтобы вслед за ней лезть. Нет, если йовилль в гнездо своё ринется… Нам туда хода не будет.

- А я? - подал голос, стоящий позади собравшихся в кружок дружинников, приёмыш. – Мне-то что делать?

- Ждать. Коней стеречь. И если мы к вечеру не вернёмся, во весь опор скакать к замку горного государя, - отрывисто выдал Османт.

- Я жену свою не оставлю, - напрягся младший Родимович.

- Что за?! Дети вы малые, что ли? – взъярился его брат. - Уж не привязать ли вас накрепко вон к той сосенке? Надоели оба хуже комарья настырного. Одна кричит: «Я прятаться не стану», - второй вдруг вспомнил, что мужиком на свет родился. Кабы знал, что так ныть станете, не стал бы тогда будить. Попросил бы нормального проводника дать. Но нет, всё ваши обряды да легенды поганые. Туда не ходи, сюда не суйся, а то великие потомки Фиасты гневаться будут! Что же гора-то ваша не поглотит йовиллей? Не защитит детей своих от напасти эдакой!

- Замолчи!

Никто даже вскрикнуть не успел. Кулак младшего княжича угодил ровнёхонько в челюсть Османта. Тот лишь сплюнул слюну пополам с кровью и горько улыбнулся:

- А бьёшь ты всё равно как баба.

- Хочешь ты того или нет, но я тут не останусь. Без меня вы тварь не выманите.

- Это ещё отчего же? – встрял Вереск.

- Йовилль за мной охотится. Разве не потому она терем наш порушила да великого князя чуть не убила? До меня, поганая, добраться хотела. Сам сказал, в лес она не сунется, а потому выжидает, пока я сам к ней явлюсь. – Тон Эрителя был уверен и твёрд. - Позволь мне пойти. Иначе, не стану я твоего позволения спрашивать, сам за вами отправлюсь.

- Не выдумывай. Какова проклятой принцессе в тебе надобность? – усомнился Османт. – Знаю, винил ты себя в том, что Мирдар тебя собой от йовилль закрыл. Так и я поначалу злился, что скрывать-то? Да только не настолько она умна, чтобы за кем-то специально охотиться. Не пытайся по ботве морковку выбирать. Всё это не более чем совпадения.

- Что ж, пусть так. Пусть я по ботве корень ищу, да только другое вспомни. Что нам Ворнек говаривал? Йовилль нужно тысячу человек излечить, вот она и рыскает в поисках болезных. А теперь глянь-ка сюда, погляди на горло моё. Уж кого и захочет она исцелить, так самого среди нас увечного.

- Откуда у вас…? – не выдержал Исорт. Едва увидав синяки на шее княжича, он хотел о них расспросить, но тут его оборвал Трид:

- Хорош языками попусту чесать. Всеми пойдём. Мы с Вереском и её высочеством в обход пойдём да засаду организуем, а остальные к пещере отправятся.

Так и поступили. На верх дороги не было, и троице во главе с королевной пришлось пробираться через бурелом. Кривые сосёнки буквально сцепились своими кронами, колючий кустарник норовил впиться в ноги сквозь плотную ткань штанов и высокие сапоги. Утром Ёнвилль замёрзла, но сейчас с неё в три ручья лил пот. Овраг, о котором говорили разведчики, оказался скорее большой ямой с обрывистыми стенками и сухим дном, засыпанным наполовину снегом, наполовину – перегнивающей хвоей. Вход в пещеру отсюда был отлично виден, выдаваясь вперёд наподобие крылечка. Солнце нависало слева, и с позиции Трида казалось, что оно устроилось прямо на широкой ветке одиноко стоящего дуба, подсматривая за сартийцами и девушкой.

- Выбирайте, ваше высочество, - развёл он руками в стороны, словно предлагая полюбоваться на стол с яствами, - куда полезете?

- Надо найти такое место, чтобы с него вся площадка простреливалась, - задумчиво завертела та головой.

- Помните, мы должны дождаться сигнала!

В отсутствии командира Трид из вечного шутника превращался в остроглазого, собранного солдата. Менялись его движения, а на лице будто прибавлялось морщин. Сняв с плеча колчан, он заранее прихватил две стрелы. Тяжёлые, с зазубренными наконечниками из сплава железа и полярного стекла, тонкая корочка которого покрывала и древко. Ёнвилль кивнула дружиннику и, поплевав на руки, схватилась за низко растущий сук.

- Подтолкнуть? – предложил Вереск.

- Буду премного благодарна, - запыхтела Ёнвилль.

Сил у неё хватало, а вот рост подкачал. Ноги упёрлись в плечо, королевна охнула и, наконец, смогла дотянуться до следующей ветки. Вереск не удержался от соблазна в последний момент «подстраховать» девушку за бедро, но удостоверившись, что она ничего не заметила и лезет дальше, снова спрятался в овражке.

Пока группа прикрытия ждала сигнала, Османт с братом крались к пещере. Третьим, пригнувшись и не выпуская из рук арбалета, за ними продвигался Эвир. Он взял себя в руки, хотя прямо смотреть в зелёные глаза приёмыша побаивался. Знаком указав на небольшой скалистый выступ, он резко бросился вперёд, готовый выстрелить. В тот же миг из пещеры донёсся странный, ни на что не похожий звук: смесь рычания и визга. Османт поморщился – у него заболели уши.

- Тварь на месте, - неизвестно зачем прокомментировал он.

- Я пойду.

- Ты… куда?! – В последний момент старшему княжичу удалось схватить брата за рукав. – Не видел, на что она способна? Я сказал, держись за нами. Лучше флагом помаши. Остальные уже должны были до оврага добраться. Надо им подать сигнал, что мы тоже на месте.

Эритель неохотно взял у Османта наспех сделанное из яркой рубахи и какой-то палки сигнальное знамя. Ярко-синяя ткань отлично выделялась на фоне серо-коричневых древесных стволов и белого снега. Подняв палку как можно выше, он несколько раз двинул ей туда-сюда. А потом отбросил её и без предупреждения бросился к входу в пещеру. На этот раз никто не успел его задержать.

- Эй, йовилль, выходи! – закричал приёмыш.

- Что этот юродивый творит?! – Голубые, похожие на затянутые льдом озёра, глаза широко распахнулись от ужаса. Ничего не оставалось Османту как выскочить вслед за непоседливым юношей. – Эритель, убирайся оттуда!

Поздно. Пещеру сотрясло от новой волны звука, а потом наружу высунулась приплюснутая голова с массивным клювом. Налитый кровью глаз невидяще завращался в глубокой глазнице, а потом пылающий взгляд йовилль остановился на фигурке со светлыми волосами. Она перестала кричать. Сделала несколько широких шагов, полностью выбравшись на свет, и распахнула крылья, обрамлённые лезвиями маслянисто блестящих перьев. Эта была та самая тварь, что напала на сартийскую столицу. Османт заметил, как она немного подволакивает раненную лапу, заметил и прочерченную на чешуе борозду царапины. И это придало ему сил.

«Не такая уж она и непобедимая!» - обрадованно подумал княжич.

Тихий лязг вынимаемого из ножен меча будто пробудил замершего на месте приёмыша. Не прошло и пары секунд, как рядом с ним встал Эвир с натянутым луком.

- Уходите, - одними губами проговорил тот.

- Это вы можете уходить. Ей я нужен, - чуть громче отвечал Эритель.

Первый болт, казалось, прилетел с самого неба. Металл звякнул о металл, но пробить не смог. Тварь просто отмахнулась от него, даже не повернув головы. Всё её внимание было приковано к приёмышу. Вытянув шею, она попыталась достать его клювом, но получила по морде мечом. Лезвие пришлось плашмя, но удар заставил йовилль немного отступить.

- Не стой, будто столб вестовой! – рявкнул на брата Османт.

- Ещё, зарядите ей, ваше высочество! – подбадривая королевну, требовали дружинники, раздосадованные первой неудачей. – Цельтесь в крылья!

- Без вас знаю! – балансируя на ветке и одновременно пытаясь сладить с заклинившим арбалетом, разозлилась королевна. – Злые духи всё побери!

Не дожидаясь, Вереск выпрыгнул из оврага, но его выстрел оказался ещё менее плодотворным. Стрела даже не долетела до твари. Только сейчас стал понятен их главный промах: утяжелив стрелы, они не подумали об их дальнобойности. Ёнвилль, наконец, справилась со своим оружием. Не без некоторого злорадства выпустив очередь сразу из трёх болтов, она смогла ранить противницу.

Над площадкой разнёсся душераздирающий вопль.

- Что это? – Трид с Вереском переглянулись.

- Это йовилль? – не понял последний.

- Великая Птица! – Королевна соскочила с ветки. – Эвир!

Когтистая лапа сбила дружинника с ног, пропоров ему бок в двух местах. Османт попытался ответить ей очередным ударом меча, но разгадавшая манёвр человечишки тварь изловчилась и просто-напросто перекусила лезвие пополам. Откуда-то из её туловища вытянулась пара извивающихся жгутов. Первый обхватил ноги старшего княжича, а второй скользнул прямо к его брату. На конце жгута раскрылись несколько кожаных лепестков, обнажая острый иглоподобный «пестик».

Эритель так и остался стоять, зачаровано глядя йовилль прямо в пульсирующие светом глаза. Он ждал этого, ждал с того дня, когда первый раз встретился с чудищем. Его судьба была неразрывно связана с судьбой проклятой принцессы. Закусив губу, он ждал боли, ждал, когда остриё войдёт в его плоть. И впервые почувствовал, как за ухом заныл давний шрам, оставленный ею много лет назад.

- Получай!

К ним, поскальзываясь, напрямик неслась Ёнвилль. За королевной спешили остальные дружинники. Остановившись на короткое мгновение, она выстрелила, попав точно в основание жгута. И тот опал, так и не достигнув цели, бесполезной верёвкой свиваясь у ног Эрителя. Застрекотав, тварь ринулась вперёд, но не на людей, а прочь с площадки. Несколько взмахов крыльев, и вот она уже превратилась в тёмную точку на горизонте. Стрелять вслед было бесполезно. Кто-то ударил Эрителя наотмашь по щеке, заставив ойкнуть и прийти в себя.

- Ума лишился! - зашипела его супруга. На глазах её выступила влага. Ещё пару раз двинув его кулаком в плечо, она повисла у потрясённого княжича на шее, всхлипывая и заливаясь слезами. Плакала она громко и по-детски безутешно. - Что же ты делаешь?! Что же делаешь?!

- Прости меня, - тихо пробормотал юноша.

Дружинники же сгрудились над лежащим товарищем. Раны оказались не так страшны: когти пропороли кожу и мышцы, не повредив внутренних органов, но встать и, тем более, идти пострадавший не мог. Вынув из сумки кусок чистого холста, Трид быстро разорвал его на полоски. Эвир сцепив зубы, пытался не показывать, как ему больно, но когда Османт с Вереском попытались его приподнять, не выдержал и коротко выругался.

- Ваше высочество, подойдите сюда! – подозвал королевну Вереск.

- Оставь ты этого дурака! – А вот старший княжич в своих выражениях стесняться не стал. – Из-за него мы упустили единственную возможность уничтожить эту тварь. Я говорил без моей команды ничего не делать? Так какого… А! Иди сюда, смотри, что натворил!

- Перестань, - одёрнул командира Эвир. – Его милость не виноват. Я сам под удар сунулся. Теперь-то что? После драки кулаками не машут. И всё же, мы её крепко достали.

По лицу Эвира скользнула довольная усмешка, а потом глаза его закатились и он обмяк, потеряв сознание. В одном дружинник оказался прав: вокруг них тут и там в свете яркого солнца блистали лужи вонючей йовилльской крови, а в нескольких метрах от пещеры вертикально торчало из снега потерянное перо.

- Слушай, Ос, а тебя обязательно именно башку в Сартию тащить? – когда они проходили мимо, уточнил у княжича Трид, получив в ответ столь выразительный взгляд, что остальные вопросы отпали сами собой.

Стараясь не тревожить раненого, они медленно спускались к стоянке. Идущий последним Эритель обернулся, надеясь разглядеть среди редких облаков проклятую принцессу. Небо было ярким и до головокружения высоким.

Когда йовилль полоснула его своими когтями, мужчине показалось, будто на кожу пролили жидкий огонь. Бок охватило пламя, в глазах потемнело и все члены разом потеряли силу. Он осел на землю как кукла, неплотно набитая гречневой шелухой или опилками. Эвир не знал, на сколько лишился сознания, но когда Эхо вновь вернулось к нему, первое, что он почувствовал – тонкие прохладные пальцы на своём лбу. С трудом преодолевая дурноту, он разлепил веки и встретился с прямым взглядом серых глаз. Она сидела рядом. Чужая госпожа. Чужая жена.

- Ваше высо…

- Тихо, тихо, - настойчиво придерживая его плечо, не дала сесть Ёнвилль. – Мне надо закончить перевязку. Мы сейчас около Филин Стак. Ни о чём не волнуйся, Эвир. Скоро придёт помощь.

- А где остальные? – осматривая пустую поляну за её спиной, не понял дружинник.

- Османт с Тридом собирают дрова для костра, Исорт отправился на поиски воды, а где Эритель бродит, даже не знаю. Сказал, что хочет сходить на разведку, на случай, если тварь решит вернуться. Скоро они воротятся, ужин начнём готовить. Тебе-то точно поесть не помешает. Видел бы себя, на мертвеца ходячего похож. Хорошо, неглубоко когти-то задели, только кожу располосовали. Вот здесь только до мяса добралась, даже зашивать пришлось. Ну, да ничего, до свадьбы заживёт.

- До чьей свадьбы? – растерялся Эвир. Пальцы переместились со лба на живот, и только сейчас он понял, что лежит в одних нательных портах. Над головой коптил самодельный факел, бросая неровные пятна света на лицо королевны и его собственную изуродованную морду. Спохватившись, дружинник отвернулся. – Не шутили бы вы так, ваше высочество.

- А чего такого? – пожала беренийка плечами. – Стой-ка, не шевелись, мне надо мазь наложить. Будет немного щипать, зато затянется быстро. Думаешь, никто за тебя замуж не пойдёт? Вот и зря. Ничего дурного в тебе нет. Добрый ты и о других всегда заботишься. И храбрости тебе не занимать, и скромности. Женщины таких любят, уж поверь мне.

- С чего бы это? – едва слышно прошипел под нос дружинник, а вслух иное спросил, не удержался: - А вы бы за меня пошли?

- У меня уже муж имеется, - засмеялась Ёнвилль. – Мне иного не надо.

- Я не про то спросил, - решив, что если сказал «А», так и остальной алфавит договаривать надо, заметил Эвир.

Пальцы прошлись по рёбрам, ненавязчиво коснулись груди. Мазь, и правда, не только щипала, но и пахла неприятно: гнилой древесиной и старыми грибами. Вынув из сумки кусок ткани, в которой дружинник едва опознал заметно укоротившуюся женскую юбку, Ёнвилль оторвала от неё несколько длинных лоскутов. Один она обмакнула в смесь вина и перца, остальными повязала поверх плотной повязкой с милым бантиком под самым сердцем мужчины. За это время она не сказала ни слова, явно не желая продолжать неудобный разговор. Потом твёрдо выдала:

- Пошла.

- Что это? – вдруг обратил внимание на её правую ладонь Эвир.

Вместо пяти пальцев на ней осталось всего четыре. Мизинец был отрезан.

Реакция Ёнвилль была стремительной: вскочив с колен на ноги, девушка мгновенно оказалась в нескольких шагах от лежанки пострадавшего. В тот же миг коса её начала расплетаться и чернеть. Теперь волосы напоминали прошлогодний ковыль, без всякого ветра шевелясь за её плечами и вокруг снежно-белого лица. Ни накидки, ни плаща теперь не было на самозванке – только светлая рубаха со странным узором в виде огромных тёмных пятен. Аккуратная, но выразительная грудь сделалась площе, раздаваясь в стороны. И вот уже перед сартийцем стоит не девица, а юноша лет семнадцати. Факел запылал сильнее, и теперь он смог, что называется, во всей красе рассмотреть притворщика. Под густыми бровями - показалось, или так оно и было? – затаилась беспросветная тьма, без белков и радужки. И вовсе то оказался не узор – а кровь, пропитывающая с каждым мигом рубаху всё больше и больше, пока не закапала на землю по ногам и рукам частыми каплями.

- Дырявый Энгл, - выдохнул Эвир. По привычке потянулся он к своему мечу, но того не оказалось на месте. Остался только короткий кинжал, притороченный к поясу. Ничего не поделать, и дружинник выставил единственное своё оружие. - Что тебе надо от меня? Если хочешь сгубить, так знай, не удастся тебе!

- Убери эту игрушку. Не боюсь я таких, много их перевидал. Только один клинок справиться со мной может, тот, которым зарезал меня вероломный Бальтар. Как принесла возлюбленная тобой королевна его на гору, так каждое миг чувствую, как он протыкает плоть мою, и нет конца той агонии. Зовёт предатель меня из своей могилы, всё не утолит свою безумную жажду мести. Не понимает, на что пошёл я тогда ради тысяч таких как он. Опусти свою железку, спрячь. Нет нужды ею угрожать.

Слова доходили до дружинника будто отдельно от смысла сказанного. Не сразу понял он, что речь странный пришелец ведёт на беренийском, да ещё и глотает половину звуков, словно в глотке его что-то застряло, и он никак не может это отхаркать. Мёртвый король сделал ещё несколько шагов, заставив Эвира невольно отступить.

- Волен я обратить тебя в прах, как обращал до того всех тех любопытных, что дерзнули без позволения взойти сюда, топтать мои дороги, кои я с таким трепетом прокладываю для верных мужей и жён. – Продолжал Горный Господин. По подбородку его потёк алый ручеёк. А Энгл будто и не заметил этого. Теперь стало ясно, отчего голос его постоянно срывается. Призрак задыхался от клокочущей в глотке крови. – Но вижу я, нет в ней ни корысти, ни зла. Чиста она духом и мыслями, королевна Ёнвилль. Не смею я тронуть её и всех, кто находится под её защитой, в том числе и тебя.

- Тогда зачем явился ты предо мной? – Эвир послушно сунул свой бесполезный кинжал обратно в ножны, но далеко их не убрал. Нет мертвецам доверия. Да и ощущая гладкость рукояти в кулаке, чувствовал он себя не намного, но спокойнее. – Зачем пугаешь и мучаешь?

- Пугаю? Мучаю? – удивился Горный Господин. – Я пытался вас предупредить, не более.

- Поэтому заставил душить его милость? – Последние крупицы почтения смыло волной гнева. Он едва смог подняться на ноги, не выпуская мертвеца из поля зрения. Пот тёк градом, в ушах шумело прибоем, а рана горела огнём, заставляя Эвира крениться на правый бок. – И что за гадостью ты меня вымазал?

- Ты не ругаться должен, а благодарить меня. Не каждому такая милость оказывается. Не надо было вам подниматься сюда, не надо было трогать проклятую принцессу. Десятки лет спала она крепким сном, глухая и слепая, от камня неотличимая, и ещё бы на десятки лет уснула, кабы не заявились вы на Фиастру. Священная гора тайны свои бережёт крепче, чем скупец деньги. И, коли попытаетесь разрушить заведённый порядок, платить придётся собственной жизнью. Но теперь уже поздно – потревоженная йовилль не остановится и не отступится, пока не найдёт того, чьё Эхо в себе заключила.

- Наследника гор… - припомнил Эвир.

Влажные от крови губы призрака расплылись в довольной улыбке:

- Убей его. Убей наследника гор. Иначе все вы поляжете. Один за одним.

- Но кто он? – стараясь собраться с мыслями, спросил дружинник. Перед глазами вдруг всё поплыло, а потом ноги подкосились, и он осел на свой лежак. – Кто?

- Зеркало, - услышал он лишь одно слово, прежде чем тьма полностью накрыла его душным одеялом.

Интерлюдия четвёртая: мелодии

Тишина – это не про неё. День начинается со звона утвари, доносящийся с кухни. Кастрюли отвечают случайно задетому горшку, венчик взбивает яйца с сахаром, ударяя о тонкие стенки глиняной миски. Это лишь вступление, и вот к ним присоединяется голос: «Росла ива да во поле, средь не скошенной травы…», - а грохот посуды приобретает отчётливый ритм. Покуда завтрак не будет готов, не стихнет песня.

В середине дня она выходит во двор делать корзины. И задорный мотив сменяется неспешным мурчанием. Словно пригревшаяся на солнышке кошка, травница вплетает его вместе с очередным прутиком. Слов не разобрать, да и мелодия виляет туда-сюда, а то и вовсе закольцовывается, начинает повторяться подобно бесконечным куплетам про разудалого героя, которые пьянчуги любят орать в тавернах. Иногда мурчание прерывается, но совсем ненадолго. Травница не привыкла молчать. Словно без этих напевов работа в её руках вновь распадётся на гибкие веточки. Не хочется шевелиться, не хочется ни о чём спрашивать. Будто и сам находишься под воздействием какого-то заклятия, слушаешь и не замечаешь, как садится за холмами и деревенскими крышами дневное светило.

Вечером мелодии становятся громче. Вновь возвращаются слова. Эту песню я не знаю, но почему-то начинаю бить ногой в новом лапте по половице. Та предательски скрипит, от чего травница начинает звонко смеяться:

- Что за ужас! Прекрати!

- Оно само как-то, - бурчу я в ответ.

И правда, музыка привязывается к тебе и сама, подобно кукловоду, дёргает за невидимые нити. Хочется вскочить и начать танцевать, но танцую я ещё хуже, чем пою, так что приходится умерить пыл. И тогда травница трясёт головой и начинает куплет заново. И, кажется, будто песня складывается сама собой, на ходу, а не затвержена многие годы назад. Больше не прерываю, хотя пальцы внутри лаптя продолжают поджиматься в такт.

Замираю на пороге, словно обращённый в камень. Не ослышался ли? Не спутал ли? Но нет, давнишние строчки доносятся чётко, как никогда. И будто невидимая дудочка им подсвистывает, хотя знаю – никакой дудочки в избе травницы отродясь не водилось, да и некому на ней наигрывать.

- Почему? – срывается с губ короткий вопрос.

Песня обрывается посредине, и ощущение, будто грудь пробили копьём, постепенно исчезает.

- Что «почему»?

- Почему именно эта песня? Прежде я её слышал лишь от одного человека. – В горле пересыхает так, будто я несколько дней воды не пил. И жжётся, жжётся на языке нечаянное признание.

В ушах стоит звон, и все мелодии смешиваются в одну единственную. И звучит, звучит она колокольным набатом:

Зима пургою вымещает злобу

И белый снег следы совсем укрыл.

Другую, шепчет, он нашёл зазнобу,

К твоей двери тропинку позабыл.

Опять сидеть я буду до рассвета

И стук в окно, как проклятая, ждать.

Тебя я кликать снова стану с ветром

И путь луною стану освещать.

Пускай растут, что хлеб в печи, сугробы.

Старуха-вьюга над крыльцом кружит.

Моя любовь, к тебе любовь до гроба

Сама в ночи дорожку проторит.

Глава 17

Море выглядело безмятежным и спокойным. Свет Птичьего Глаза дробился на поверхности воды, едва взволнованной бризом. Лучше погоды и вообразить невозможно! Снег прекратился несколько часов назад, накрыв берег белоснежным покрывалом, а мороз постепенно окреп, схватив намертво дорожную грязь. Им пришлось задержаться во дворце горного короля, пока не зажили раны Эвира, и пока ветер, дующий с запада, не сменился попутным - северным. Теперь всё благоволило их плаванью, и даже крики чаек звучали торжественно, как прославляющие гимны.

Османт с нетерпением поглядывал то на убранные паруса «Алекто», то на обнимающуюся у сходней пару. Прощание затягивалось, княжич мёрз. Но не тащить же братца за шиворот на борт? Он вспомнил, как сам прощался множество дней назад со своей возлюбленной. Нет, уж кто-кто, а средний Родимович не имел никакого права вмешиваться в их разговор. Они напоминали две скорбящие статуи со склонёнными друг к другу головами. Золото волос королевны переплелось со светлыми кудрями её супруга, и на них сверху планировали одинокие снежинки: видно, какая-то шаловливая тучка отстала от стада своих небесных сестёр, чтобы проводить сартийцев.

- Обещай, что вернёшься, - требовательно прошептала Ёнвилль. Глаза её были сухи, но на дне их плескалось отчаянье. – Обещай, что не забудешь обо мне!

- Как я могу забыть о тебе? – искренне не понял младший княжич. – Ты – мой свет и кровь моей жизни. Ещё не отплыв, я уже начинаю тосковать по тебе. Не волнуйся, моя королевна, едва сойдёт снег, ладья с двумя птицами на знамени вновь причалит к берегам Берении. Ещё устанешь от меня. Я ведь больше ни на шаг не отойду!

- Неспокойно мне на сердце, - призналась дочь горного государя. – Чует оно беду. Йовилль, что вырвалась из нашей западни, ведь не забудет мести своей.

- Три недели прошло с тех пор, как мы вернулись из похода, а от неё ни слуху, ни духу. Говорю тебе – хорошо мы её подранили, не скоро проклятая принцесса из своего укрытия выберется. А если и выберется, то мы уж найдём на неё управу.

Хоть Эритель и пытался всячески успокоить жену, да только у него самого оставалось какое-то нехорошее ощущение. Словно кто-то исподтишка подглядывал за ним и только ждал подходящей возможности напасть.

Уставшие от своей вахты воины с неприязнью поглядывали на младшего княжича, а пуще – на его спутницу. До команды уже дошли вести, что приёмыш обручился с иноземной девицей. Пока они голодали, кое-как ютились на ближайших постоялых дворах и в сараях рыбаков, Эритель спал в тёплой постельке с красавицей-королевной, и это ужасно бесило дружинников. И даже пять полных телег с провизией и дарами от беренийского короля не могли утешить их гнева. Пока бочки с рыбой и слониной, сушёные фрукты и мешки с крупами грузили на ладьи под чутким руководством Трида, мореплаватели выстроилась у бортов с лицами, полными немого осуждения.

- Ей-ей, словно две псины, - сплюнул один из мужчин.

- Придержи язык, Досталь, - накинулся на него Вереск. – Пусть прощаются.

- Как ты смеешь так называть её высочество? – накинулся услышавший их разговор Эвир. – Она достойная женщина!

- И тебя беренийка зачаровала? Что вы в ней с приёмышем нашли? – подхватил ещё один воин. – Плоская, как доска: ни зада, ни переда. Один гонор. Ишь, как на всех смотрит! Не глаза – лезвия, того и гляди без ножа разделает.

Эвир сжал кулак, но ударить насмешника не успел. Его руку перехватила рука старшего княжича. Никто не заметил, как Родимович поднялся на борт, и никто не знал, сколько он успел услышать.

- Отпусти, - потребовал Эвир.

- Ты ещё слаб, чтобы ввязываться в драку, - мягко ответил Османт. Потом повернулся к его противникам. Взгляд его немедленно изменился, став острым и ранящим, как стеклянная крошка. – Ещё раз услышу что-то подобное, полетите за борт! Только благодаря её высочеству Ёнвилль мы вернулись живыми. Я не видел никого храбрее и выносливее, никого умнее и рассудительнее, чем она. И уж, во всяком случае, её высочество не распускает грязные сплетни. Досталь, захлопни рот и иди бочки в трюм перетаскивать. А ты, Добровид, проследи, чтобы беренийцы ничего не попортили и не разбили. Стоите тут без дела, прохлаждаетесь! Зла на вас не хватает.

- Эко чудо… - едва княжич с Эвиром отошли, задумчиво принялся чесать затылок Досталь. – Будто подменили нашего воеводу. Такой похвалы от него даже Трид не удостаивался. Может… и вправду, опоили его?

- Пойдём лучше, а то, не дай Птица, эти олухи чего-нибудь сломают. Или сопрут. Или в канатах запутаются, - забурчал его приятель. – За этими островитянами глаз да глаз нужен. Да и вообще, не наше это дело. Главное, что скоро домой отправимся. А уж там-то, будь покоен, наш княжич прежним станет.

- И то верно! И всё же, сколько можно прощаться? Остался бы на берегу.

Остальные сартийцы хоть и молчали, но раздумывали про себя примерно также. Они помнили, как Османт клялся у всех на глазах, что покончит с тварью, напавшей на их землю. Помнили его вскинутую руку с зажатым в ней мечом, его гордый крик. И воспоминания эти и грели и питали их, пока княжичи рыскали по горам. Сколько бы ни длилась ночь, а всё же рано или поздно вслед за ней наступает утро. Также твёрдо, как в неминуемый восход Птичьего Глаза, верили сартийские воины в своего лидера. Даже если придётся им в чужом порту на якоре до весны стоять – не велика беда, ведь рано или поздно возвратится средний Родимович с победой. И поплывут они, голося, чтобы все рыбы окрест знали: никакое чудище с ними не справится. Чтобы все птицы слышали: никто не сравнится с сыновьями Сартии. Чтобы ветер донёс их песню о том, что нет в мире величественнее и грознее их будущего правителя и никого мудрее нынешнего. И когда вдалеке один из дозорных рассмотрел медленно катящийся по дороге обоз, а вслед за ней знакомых всадников, начали они ликовать до срока. Но вскоре свист их и улюлюканье оборвались. Самый зоркий из дружинников распознал высокую фигуру в чёрном плаще с опушкой и насторожился:

- Что-то не так.

- Чего там не так? – выхватывая у него увеличительную трубу, недовольно проквакал оставленный за старшего воин. – Раз, два, три… Все целы. Чего тебе не так?

- Взгляни на княжича, голову-то склонил, словно кого хоронить собрался.

- И то верно… Ай, да брось! Устал он, вот и всё, - недоверчиво отмахнулся старший. Но слышащие их перебранку товарищи насторожились. – Эй, все сюда, наши возвращаются!

Не дожидаясь расспросов, Османт первым спрыгнул с коня и во всеуслышание заявил, что как отправленные на берег мужи ни старались, а одолеть тварь им не удалось.

- Так чего мы сидим?! Собирайтесь, други, найдём её да добьём! Уж с такой-то ордой ни одной твари не справиться. Веди нас, Османт, показывай путь! – загалдели наперебой сартийцы.

- Нет. – И слово это громом прокатилось по бортам ладей. – Нет, никуда мы не пойдём. Вот, во что проклятая принцесса превратила закалённый меч из стали и красного песка. - На снег упали две части некогда единого лезвия. – Эвир чуть не погиб, и нам пришлось задержаться, пока раны его не позволили продолжать путь. Мы измотаны. Мы устали. Мы сделали всё, что смогли. Король Юсфилль обещал послать своих воинов к гнездовищу йовилли. Не смог я исполнить свою клятву, и за это прощу у всех прощения. Но более никого из сартийцев не тронет крылатая бестия.

- Как мы можем верить горному королю? – кинув взгляд на стоящую за спиной Османта королевну, спросил один из дружинников с густой рыжей бородой, прозванный за неё да за длинные, вечно торчащие во все стороны волосы, Костерком. – Разве сделал он что-то для того, чтобы такие гадины больше не летали, не вредили добрым людям?

- Теперь мы родня с Юсфиллем. Брат мой обручился с её высочеством, став горному королю зятем. Если не верите ему, поверьте той, что своими глазами видела чудище. Той, что делила с вашим княжичем еду и кров. Но достаточно разговоров – мы возвращаемся! Так что все по местам!

И пошло-поехало. Подгоняемые осуждающим взглядом Трида, мореходы разбежались по своим местам: кто помогал трём островитянам грузить провиант, кто наполнял лампы маслом, кто спешно чистил нападавший снег. Да только стоило хоть одному дружиннику заговорить, как до Османта доносилось: «Во всём беренийцы виноваты! Доверчив наш княжич, эх, доверчив!» Хорошо, хоть его самого не пытались костерить, хотя поглядывали уже иначе, без должного восхищения.

- Ты как? – спросил друга Эвир.

- О чём ты? – отводя глаза от брата с женой, уточнил тот.

- Мирдар будет недоволен. Ваш с ним договор…

- А! – скривившись как от уксуса, перебил княжич. – Не нужна мне власть. Никогда я к ней не стремился. Все эти переговоры, заседания, законы, бесконечные жалобщики. Моя доля – это меч в руке и ветер в конскую гриву. И никакая корона их не заменит.

- Да? – не поверил Эвир. – Но ты же так хотел…

-…занять место брата? Не в престоле дело. Не в титуле великого князя Сартии. Я хотел лишь одного – уважения. Чтобы Мирдар, наконец, стал со мной считаться. Чтобы дал мне право жить так, как подобает сыну своего отца, а не цепному псу. Да видно, не судьба мне от привязи своей избавиться. Буду до конца дней своих по приказу его зубы щерить да хвостом вилять. Смотрю я на Эрителя и завидую. Слаб он телом и духом, а всё же хватило ему сил счастье своё ногтями выскрести. А я… была у меня одна возможность, да и ту упустил.

- Прости, Ос. Это всё из-за меня, - вздохнул Эвир.

- Не твоя в том вина. И ничья. Говорю же – не судьба.

- Раньше ты другое говорил.

- Раньше было раньше, а сейчас – это сейчас, - туманно пробормотал Османт. – Что толку и дальше о том трепаться? Словами время не повернёшь. Главное нам живыми да невредимыми до дома добраться. А там уж пусть Мирдар сам решает: казнить меня или миловать. Всё в его руках, как и прежде.

- Пусть тогда приёмыш отдувается, - хмыкнул дружинник. – У него язык хорошо подвешен. Завсегда из любых передряг выходить умел.

- Уж да, - слабо улыбнулся княжич. – Надобно ему сказать, пусть речь готовит. Тем более, когда Мирдар узнает, что он без согласия с беренийкой обручился, и так и эдак оправдываться придётся. Тут уж наши с Эрителям положения ничем не отличаются. Эх, сейчас бы вздремнуть часов пять-шесть, да чтоб без сновидений. А то накануне такое привиделось, что и вспоминать нет мочи. Видно, и вправду, нехорошая эта земля. Как причалили, ни одной ночи нормально не поспал. Вот сейчас смотрю на море: покойно оно и прекрасно. А стоит глаза закрыть, так и вижу, как по нему покойники плывут.

- Тьфу на тебя, Османт! Какие ужасы ты тут рассказываешь? – К ним подошёл Трид. – Мы загрузились, так что можем отчаливать. А то, не дай Великая Птица, снова тучи соберутся. У меня уже и лопатка зачесалась – бурю чует.

- Да какая буря? – воскликнул Эвир. – Ты посмотри: до горизонта всё чисто.

- А я говорю, моя лопатка никогда не обманывает! – возразил Трид.

- Тихо вы, оба, - остановил начинающих заводиться друзей княжич и зычно крикнул: - Все на борт, десятиминутная готовность!

Услышав его призыв, Эритель спешно засобирался к ладье. Королевна молча наблюдала за тем, как он в последний раз осматривается. Как стаскивает с седла сумку, которую она лично собрала для него. Грудь её сжимало невидимым обручем, глаза резало от солнечных бликов, пальцы замёрзли и перестали гнуться, но надевать перчатки она не собиралась. Ей хотелось всей кожей срастись с мужем, и она продолжала цепляться за его плащ. Неподобающее поведение для наследницы гор. Ёнвилль не замечала ничего, что происходило вокруг: ни взглядов, ни полных презрения речей. Да и что они ей сделают?

- Возьми, - Эритель отцепил от плаща застёжку.

- Зачем? – растерялась королевна. – Ты ведь скоро вернёшься.

- И всё же возьми. Я пришёл и украл твой покой, заполучил твоё доверие и любовь, а взамен только терзаю тебя. Пусть эти ласточки послужат если не утешением, то залогом. Прикрепи их на платье и носи всегда с собой. Чтобы никто не сомневался, что сартийский приёмыш больше жизни ценит жертву, что принесла их сестра и дочь. Я люблю тебя, Ёнвилль, помни об этом.

Юноша сунул фибулу в ладонь жены и сжал её пальцы. Холодный металл показался ей обжигающе горячим. Королевна уткнулась носом в плечо Эрителя и уверенно произнесла:

- Поезжай. Поезжай и ничего не бойся. Никто больше нас не разлучит.

Она первой отошла в сторону, проводив мужа глазами, пока его изящная фигура не скрылась за распускаемым полотнищем паруса. И только потом обернулась к своим подданным.

- Вы уверены, ваше высочество? – встретившись с её серыми глазами, спросил один из охранников, тот, кого Османт прозвал Рябым.

Тот же вопрос застыл на лице толмача. Полтора месяца назад они также стояли у причала вчетвером, вглядываясь в дымку над волнующейся водой. Теперь всё было иначе. Услышь Ёнвилль пространную фразу старшего княжича, она, вне всякого сомнения, поняла бы её. Тогда – это тогда. А сейчас ей предстоял самый сложный, и одновременно, самый простой выбор в её жизни. И королевна кивнула:

- Уверена.

Глава 18

Три ладьи подобно трём девицам скользили по морю, распустив паруса. К вечеру пятого дня ветер стал крепчать, раздувая их с невообразимой силой. Над большой мачтой «Алекто» развевалось сартийское знамя – треугольное полотнище кумачового цвета с золотой птицей. В своих когтях птица держала топорик и дубовую ветвь, на голове её короной красовался хохолок. Над «Атропой» реял личный штандарт среднего княжича: на синем фоне скрестились белоснежные меч и стрела в окружении пшеничных колосьев. Третью ладью украшал изумрудный флажок с серебристой рыбиной посредине – общепринятым знаком мирного судоходства.

Ладьи, сначала плывшие друг за другом, вскоре выстроились в одну линию. Высыпавшие из трюмов дружинники радостно улыбались и перекидывались шуточками, на время позабыв о неудаче Османта. Да только вот сам княжич не мог позабыть о том, что возвращается с пустыми руками. Уйдя ото всех на самый нос, он задумчиво барабанил пальцами по борту, словно посылая кому-то секретное послание. Взгляд его сделался совершенно рассеянным и каким-то мутным. Что бы ни говорил он Эвиру, а смириться с провалом своего задания княжич никак не мог. Чужое счастье отзывалось в нём болью, а перед глазами стоял старший брат. Как всегда, насупленный и кипящий гневом. Не простит ему Мирдар оплошности, не похлопает примирительно по плечу. Отправит прочь в какой-нибудь дальний гарнизон, охранять границы. Так всегда поступал сартийский правитель, если был недоволен, так и на сей раз поступит.

- О чём думаешь? – к Османту незаметно подошёл приёмыш.

- Надо было бежать, как она предлагала, - мрачно прошептал тот в ответ.

- Кто? Юлана? – Кивок. – Не думал, что она такая решительная. Но с чего вдруг ты о ней заговорил? Как мы сюда прибыли, ты и словом о Юлане не обмолвился. Я уж забеспокоился, кабы не остыло к ней сердце твоё от долгой разлуки. И когда она предлагала тебе убежать? Куда?

Османт проигнорировал оба вопроса. Он всё также смотрел вдаль, и лицо его сделалось подобным камню. Теперь-то младший княжич заметил, как осунулся брат, как углубилась складка меж его бровей, а мрачные тени залегли под сощуренными от яркого солнца глазами. Так и не дождавшись ответа, Эритель решил оставить его в покое. Порыв ветра взметнул край его плаща, прошёлся по волосам, откидывая их со лба, дунул ледяными брызгами, заставив юношу прикрыть лицо рукавом и поспешно отвернуться.

- Не нравится мне это, - заметил Трид.

- Ты опять будешь талдычить про свою левую лопатку? – весело усмехнулся Вереск. – Сходил бы уже в баню…

- Да при чём здесь баня?! – огрызнулся его товарищ. – У меня в спине кусок наконечника засел. Как погода меняется, так то место дёргать начинает и зудеть. А моюсь я, между прочим, чаще некоторых! Говорю вам, что-то будет. Чувствуете, как дышать стало тяжко? Взгляни на Птичий Глаз, какой он тёмный, словно кровью налитой.

- Ну, всё, всё, разнылся тут! – попытался утихомирить Трида ещё один дружинник. Они устроились вокруг бочки и лениво перекидывались в кости. – Давай лучше, бросай-ка! От того, что ты её столько трясёшь, больше не выпадет.

Никто не поверил Триду, а зря. Всю ночь он ворочался, но к утру, как обычно бывало, зуд и жжение не прошли, а только усилились. Вслед за ними пришла лихорадка. Не зная, что делать, дружинники раздели друга и обнаружили на его спине огромную красную шишку.

- Странно, - высказался Досталь. Он больше остальных смыслил в лекарстве и считался главным врачевателем на «Алекто». – Этой ране года три, чего бы ей сейчас так воспаляться? Дайте мне нож и огня, тряпок чистых и вина.

- Она… она на борту… - простонал Трид.

- О ком ты? Эй, кто на борту? – легонько похлопав его по щекам, попытался дознаться Эвир.

- Серебряная… золотая… - выдал совсем уж нечто непонятное больной.

- Да оставь его, - буркнул четвёртый дружинник. – Видно, чудится ему что-то. Не в своём он сейчас уме. Лучше сходи, доложи обо всём княжичу.

Эвир послушно кивнул и направился по лестнице наверх. Но не успел и двух шагов сделать, как в спину ему донеслось:

- Королевна… - заставившее вновь броситься к Триду.

- Что? – Но больной окончательно впал в беспамятство, беззвучно шевеля губами. – Ах ты!

За день море разительно изменилось. Утром ещё оставалась надежда, что пронесёт, что они успеют добраться до берега без происшествий. Но рябь на воде сменилась сначала небольшими гребнями, а теперь вокруг плясали табуном диких лошадей аршинные волны, подбрасывая сартийские ладьи и опрокидывая их в пенящиеся провалы. С запада солнце окрасило воду в цвет крови. С юга к ним спешила стая раскормленных влагой туч, разливая под собой чернильную синеву. Эвир едва устоял на ногах, в последний момент уцепившись за висящий сверху канат. Его грубо отпихнули: мужчины суетливо убирали паруса и крепили все снасти. Со всех трёх ладей доносилось: «Давай, давай! Вяжи! Ох, и достанется же нам!» И тут на «Астрее» раздался крик дозорного:

- Тварь! Тварь летит! – И было в том крике столько ужаса, что многие из воинов побросали свои дела и ринулись к бортам.

Эвир тоже запрокинул голову. Тучи наливались свинцом, тучи полнели и разбухали, а среди них лавировала, то исчезая, то вновь появляясь, крестообразная тень. С каждой секундой она приближалась к ладье, и вот уже без труда стало возможным отличить, где у неё крылья, а где голова с массивным клювом. Лапы тварь в полёте плотно прижимала к телу, за тушей её тянулся шипастый хвост. Красный Птичий Глаз отразился на жёстких, обоюдоострых перьях, заставляя проклятую принцессу гореть без дыма. Она была ещё очень далеко, но Эвир знал, что им не оторваться от йовилль, не уйти из её смертельных объятий.

Его затянувшаяся рана вновь запульсировала и задёргалась. Невольно схватившись за бок, Эвир на мгновение отвлёкся от происходящего вокруг, а когда вновь поднял глаза, перед ним стоял опостылевший до зубовного скрежета мертвец в исподней рубахе. Мужчина кинул взгляд вправо-влево, но никому не было дела до стоящего посреди палубы Горного Господина. Или же никто, кроме Эвира, его не видел. Теперь-то дружинник был во всеоружии. Но едва он потянулся к мечу, как услышал бульканье призрака:

- Не стоит. Не меня ты должен бояться – её, - протянув руку о четырёх пальцах, указал за спину сартийцу Дырявый Энгл. – Дважды я являлся к тебе, приходил в разных обличиях, пытался уговорить. Да видно вы, равнинники, народ туповатый.

- Не стану я тебя слушать, - упрямо процедил Эвир. Шрамы словно заново вспарывали, аж дыхание от боли перехватило. – Убирайся обратно на свою гору, не имеешь ты в море никакой власти. И птичку свою уродливую прихвати. Это ведь ты ею управляешь? Только не понять мне, зачем в наши земли её направил, зачем напал на нашего государя? Что мы тебе сделали, сучий потрох, что ты так обозлился?

Не успел Эвир моргнуть, как кровоточащие раны Горного Господина затянулись, а глаза стали самыми обыкновенными – карими, с янтарными искорками. И вот пред сартийцем предстал благородный горец в богатой одежде старинного покроя. Волосы его больше не колыхались, а послушно лежали на плече, убранные в сложную косу. Таких кос и таких одежд дружинник не видал даже в древних книжках, что подсовывал ему как-то Османт. Меж тем на лице призрака не осталось ни капли благожелательности: ни настоящей, ни притворной. Оскалился он на Эвира, зашипел как легендарный Барин-Полоз - хозяин всех змей да ящериц:

- Долго же я терпел твои оскорбления, Эвир, сын Элиля. Из дружков твоих приятелей казался ты самым рассудительным да самым чутким. А на поверку оказался такой же дурак, как они. Не по моей указке действует Йовилль. Задолго до моего появления на свет пало на принцессу проклятие травницы, задолго до того, как стал я Горным Господином, стала она рыскать и больных да увечных искать, чтобы вину свою искупить. Невозможно её никому ни отозвать, ни остановить, ибо никто над проклятой принцессой власти не имеет. Говорил я: не избавишься от наследника гор - придёт за вами смерть на крыльях, всех по одному в лохмотья кровавые превратит, черепа размозжит, кости раскрошит.

- Да кто такой – этот наследник гор? – вскричал сартиец.

- Ты знаешь, кто. Знаешь сам, - наконец, усмехнулся Дырявый Энгл и вновь исчез.

- Я знаю, я знаю… - Боль сделалась почти невыносимой, заставив Эвира согнуться в три погибели. – Не знаю я!

Люди вокруг продолжали бестолково суетиться и верещать, пока по ладье не прокатился командный окрик Османта:

- Прекратить панику! Всем собраться! Щиты вверх, лучники в кольцо! Помните, эту тварь так просто не достанешь, палите по ней стрелами, что мы с собою взяли, другие её не возьмут!

- Стекло… - сообразил вдруг Эвир.

«А говорят, что в волшебном стекле можно увидеть суть человека», - вспомнил он болтовню Трида.

«Зеркало», - эхом прошумело единственное слово, брошенное напоследок в прошлый раз Горным Господином.

У мужчины не было ни целой пластины волшебного стекла, ни даже крошечного осколка. Зато он видел, как оное передавала своему мужу беренийская королевна. До самого отплытия не смог Эвир оторвать от Ёнвилль взгляда, и пусть на прощание она лишь хлопнула дружинника по плечу и пожелала скорейшего выздоровления, в тот миг он почувствовал её особое расположение. Сны способны надолго заражать наш разум, словно чистое течение реки утопленник, а наваждения мешаться с реальностью. И хоть не королевна перевязывала раны Эвира, но слышались ему её слова: «Пошла… пошла бы за тебя». Любовь червём подточила сердце дружинника, и Горный Господин смог повернуть её против самого влюблённого.

Бросившись обратно в трюм, стал Эвир рыскать в суме, так недальновидно оставленной приёмышем. Никого уже больше не осталось внизу, все высыпали на защиту кораблей, и только укутанный в несколько одеял Трид продолжал метаться в своём горячечном неведении.

Вытаскивать по одной вещи было долго, и мужчина просто-напросто перевернул сумку вверх дном, вытряхнув всё содержимое на доски. Ладью качнуло и подбросило. Сидящий на корточках Эвир чуть не опрокинулся на спину, только чудом не отлетев к деревянной перегородке. Буря набирала силу, превращаясь в беспощадный шторм. Зеркальце нашлось далеко не сразу, притаившись между складками запасного плаща. Схватив его двумя руками, дружинник выкатился прочь на палубу.

Вода перехлёстывала через край, тучи заполонили почти всё небо, и только у самого горизонта пылали последние огни заката. На востоке полосами шёл ливень, надвигаясь на них едва ли не быстрее йовилль. Прямо перед дружинником сверху спланировало несколько снежинок, а потом сверху часто-часто закапало. Где-то вдали сверкнула молния, и Эвир по привычке принялся считать, через сколько секунд раздастся гром. Но сбился со счёта, вновь увидав неподалёку Горного Господина. Тому всё было нипочём. Он стоял, широко расставив ноги, словно те приросли к доскам, и даже не покачнулся, когда очередная морская кобылица-волна лягнула «Алекто» слева. В отличие от едва не улетевшего за борт Эвира. Ругнувшись, он недовольно пророкотал:

- Сгинь! – трижды плюнув через плечо, как учила его бабушка.

- Ищи, - не обратил на его фортели внимания призрак, который, по идее, должен был в ужасе испариться. – Ищи. Найди наследника гор. Убей его прежде, чем погибнешь сам.

Эвир кинулся прочь, то и дело поглядывая в отражение зеркальца. Но ничего необыкновенного в нём не отражалось. Одна лишь мысль билась голове мужчины: «Найти, найти… быстрее, быстрее!».

Резкий треск отвлёк Эвира от разглядывания зеркального мира. Кто-то заверещал, в воздух взметнулись несколько стрел. Крылатая тварь догнала отставшую от первых двух ладей «Астрею», буквально пройдя сквозь полотнище паруса, и сбривая своими острыми крыльями верхушку мачты. Сверху на людей посыпались куски древесины и щепа, а йовилль даже не затормозила.

Спланировав, она приземлилась посреди палубы и принялась водить своей уродливой башкой из стороны в сторону. Кто-то из воинов бросился на неё с копьём, но проклятая принцесса даже приблизиться к себе не дала, отшвырнув нападавшего своим длинным хвостом. Копьё отлетело в одну сторону, сартиец – в другую, ударившись о стоящую рядом бочку с водой и хватаясь за повреждённую руку. Вновь полетели стелы, но йовилль и тут оказалась умнее: распахнув крылья и встопорщив свои смертоносные перья, она волчком закрутилась на месте. Разрубленные, сломанные стрелы градом посыпались обратно, одна даже срикошетила, впившись в ногу очередному храбрецу.

- Пали! – раздался приказ Османта. Тот, кажется, был готов прыгнуть в море и вплавь добраться до «Астреи». – Остановите её!

И тут в зеркальце Эвира отразилось нечто гораздо страшнее проклятой принцессы. Не Горный Господин, но другой мертвец в облачении младшего княжича. Синюшно-бледную кожу покрывали серебристые чешуйки, руки его оканчивались длинными паучьими пальцами с такого же цвета когтями. За спиной торчали два костных обрубка с остатками на них разложившейся плоти и свалявшимся пухом, похожим на птичий. Словно кто-то отсёк чудищу крылья, а потом умертвил его, оставив гнить. Он повернул голову и взглянул на Эвира двумя ярко-зелёными глазами приёмыша. Только вместо рта у младшего княжича был такой же, как у йовилль клюв.

Дружинник отшатнулся, оглянулся через плечо, но на месте мертвеца стоял, и действительно, смотрел на него Эритель. Без крыльев и чешуи, такой, каким всегда выглядел. Светлые кудри сдувало в сторону, уши и щёки юноши покраснели от промозглого ветра. Он едва держался на ногах, не привычный к подобной качке.

Эвир потряс головой, пытаясь отогнать страшную картинку, и вновь боязливо бросил взгляд на волшебное стекло. Нет, он не ошибся. За его спиной обнаружилось то же чудовище. От обрубков вдруг начали отрастать более тонкие косточки, а на них – нарастать плоть. Тонкие пласты мышц закрывались сероватой кожей, а из неё прорастал лес перьев, таких же острых, поблёскивающих металлом, как у йовилль. Лицо мертвеца также преобразилось. Рисунок вен сгладился, кожа осталась бледной, но лишилась своей неестественной синевы. Мертвец оживал, наполнялся силой. Одновременно с этим с «Астреи» донеслись крики – экипаж нёс первые потери. Пока проклятая принцесса бесчинствовала на борту третьей ладьи, на главном судне её выкормыш питался чужой болью и смертью.

«Он никогда не был живым, - понял Эвир. – Он лишь претворялся. Это нежить, обычная нежить в человечьем теле. Ох, бедый наш князь, какую мерзость он приволок с островов! И Ос… Ос же ничего не знает!» - последняя мысль заставила мужчину встрепенуться.

- Надо разыскать Оса, - призвал самого себя сартиец.

- Нашёл? – Путь ему преградил Дырявый Энг.

- Уйди с дороги, - рыкнул Эвир. – Ты! Почему ты сразу не сказал?!

- Ты бы не поверил, - пожал плечами призрак. – А теперь возьми меч и пронзи сердце княжича. Только так ты сможешь остановить Йовилль. Убей его, и принцесса превратится в груду металла. Безвредную груду. Это обратная сторона её проклятия. Каждый, кого она излечивает, не может больше жить как нормальный человек, но и Йовилль не способна существовать без украденного Эха. Их судьбы переплетаются теснее, чем пальцы мужа и жены на свадебной церемонии, и вместе они становятся единым целым. Не станет одного – другой сгинет вслед. Иди же, Эвир, сын Элиля, да не мешкай.

Рука потянулась к мечу. Два шага разделяло их, но в один прыжок преодолел их дружинник. Лезвие точно вошло в бок призраку, не встретив никакого сопротивления. И вновь открылись раны Дырявого Энгла. Таким он окончил свой земной путь на священной горе, став лишь жалким воспоминанием, что веками пугало любопытных крестьян и неосторожных охотников за пушниной. Скрючившись, упал древний король на колени, пытаясь зажать свои раны. В глазах его читался настоящий испуг. Всё прозрачнее и прозрачнее становилась его фигура, а вместо неё возникала иная. Нет, не очередное наваждение. В них королевна являлась такой, какой Эвир увидел её на пиру: в светлом платье, голубые ленты перевивают локоны, на губах играет озорная улыбка. А теперь перед сартийцем стояла та девица, что ехала с ними бок о бок на своей Иве. Перепачканная грязью, так и не опустившая поднятую в замахе руку. Огромные серые глаза смотрели с болью и недоверием.

- Ваше высочество? – вопросил Эвир. Не устояв на ногах, рухнул он рядом с Ёнвилль. Кровь потекла из его рта, пачкая подбородок. Из груди дружинника торчал, воткнутый по самую рукоять железный клинок.

- Прости меня, - прошептала королевна.

Глаза Эвира закатились и дыхание навсегда прервалось. Беренийка закрыла покойному веки и вынула из ослабевшей руки его своё зеркальце. К счастью, мужчине не удалось её серьёзно ранить. Меч прошёл по касательной, да и прочная кольчуга не дала ему глубоко вонзиться. С трудом поднявшись на ноги, Ёнвилль принялась осматриваться в поисках своего мужа. Но ни его, ни среднего Родимовича нигде не было.

Одна из стрел попала йовилль в крыло, покорёжив металлические перья. Беззвучно взревев, та поднялась снова в воздух. «Астрея» уходила на дно с пробитым дном и пятью трупами на борту. Остальным дружинникам пришлось спешно нырять в воду, ибо, разгневавшись, проклятая принцесса уже не различала больных и здоровых, позабыв о своём долге лечить первых и защищать вторых. Стремительно нападала она на барахтающихся в волнах людей, хватала своими когтями и пронзала их насквозь. Море быстро окрасилось кровью. Дождь хлестал сверху, волны накатывали, пытаясь утащить на морское дно. Кое-как товарищам удалось вытащить из воды четверых пловцов, остальные либо попали в лапы чудища, либо утонули. А йовилль продолжала кружить над ладьями, теперь нацелившись на «Атропу».

- Взводи, целься, пли! – кричал Вереск, сам схватившись за лук. – Не дайте ей сесть!

Хорошую команду подобрал княжич. Ни один не дрогнул. Ни один не бросил орудие и не спрятался. Даже объятые ужасом, продолжали сартийцы сражаться. К счастью, ветер немного ослабил свой напор, и в тучах образовался небольшой просвет, как раз над кораблями. Посчитав это за добрый знак, возликовали дружинники и с удвоенным рвением принялись заряжать свои арбалеты и пращи. Но тварь легко уходила от выстрелов, лавируя не хуже обычной птицы. На этот раз она не стала пикировать сверху, а ловко обойдя ладью, пролетела рядом с самой поверхностью воды и уселась на носу «Атропы», прямо на статую в виде оскаленной головы мифического медведя. Дерево затрещало под её когтями, глубоко те вошли, разрывая дубовый череп, как хороший топор – иссохшее поленце.

- Ах ты, гадина! – бросился на йовилль один из молодых воинов.

В одной руке его блистал короткий меч, в другой он сжал самодельный факел. Товарищ его, более опытный и сообразительный, бросился пареньку наперерез, попытался отобрать у того источник пламени. Но тут проклятая принцесса распахнула свои огромные крылья, коротко оттолкнулась от статуи и набросилась на обоих. Дружинник постарше успел отскочить, а вот юнца тварь прижала к доскам, выбивая у него из рук и меч, и факел. Последний оказался неожиданно надёжен: не погас даже под проливным дождём, и вскоре палуба под ним начала дымиться. А тварь, выпустила вдруг гибкий щуп и легко пронзила им шею жертвы. Закричал паренёк, задёргался, но куда там! Спустя пару мгновений глаза его закатились, изо рта пошла розоватая пена. Так и остался он лежать на мокрых досках, раскинув руки и ноги и едва дыша. А йовилль вновь раскрыла свой клюв, заставив людей схватиться за головы от пронзающего уши звона. Некоторые закричали от боли, некоторые вовсе не удержались на ногах. Воспользовавшись замешательством врага, проклятая принцесса сбила нескольких мужчин своим шипастым хвостом, и вновь взлетела, опрокидывая запечатанный бочонок с ламповым маслом. Треснул бочонок, потекло масло, занимаясь от огонька забытого факела. Не прошло и нескольких минут, как заполыхала вся «Атропа».

Османт нашёл брата в капитанской каюте. Размерами та не превышала коморку в княжеском тереме. Две полки с настеленной на них соломой заменяли княжичам постели. Кроме того имелся в каюте стол, который, не будь крепко прикреплён к полу, плясал бы сейчас во все стороны – такая стряслась качка. Младший княжич сидел на рундуке, сжав в руках кинжал и не сводя глаз с люка.

- Засунь его обратно, - мрачно усмехнулся средний Родимович. – Таким оружием ты йовилль даже не поцарапаешь.

- Это не для неё, - спокойно ответил Эритель. – Для меня.

- Не понял?

- Должен я был рассказать всё с самого начала. – Только теперь Османт заметил текущие по щекам приёмыша слёзы. – Должен был, да не смог. Моя то вина, что проклятая принцесса напала на город. Моя вина, что Мирдар оказался ею покалечен.

- В точности так государь наш прикрыл бы всякого, на кого бы тварь нацелилась. И меня, и Илану, и любого из домашних и челяди, - попытался разубедить брата Османт, но тот закачал головой:

- Нет, ты не понимаешь. Ей нужен я. Один только я.

- Ты? – совсем растерялся старший княжич. – Понимаю, братец, напуган ты. Не ожидал никто, что йовилль в погоню за нами пустится. Но нельзя, будто мышь, таиться здесь. Хочешь доказать, что достоин имени отца нашего и нашего деда, так отри слёзы и прими участие в битве. Никогда не считал я тебя храбрецом, но и трусом последним ты не был. Посмотри на меня, Эритель! Посмотри же и скажи, что мы выстоим!

- Это бесполезно! Никому не справиться с проклятой принцессой! - С этими словами приёмыш вскочил на ноги и приставил кинжал себе к горлу. Светлые глаза Османта округлились от ужаса и удивления. – Говорю тебе: только я ей нужен. Только моя смерть остановит йовилль. Я – тот, чьё Эхо она взяла. Не станет меня, и придёт конец твари.

Шагнул Османт к брату, схватил его за руку, пытаясь отобрать кинжал.

- Что за ересь? Совсем от страха рассудок потерял? – обозлился он. И тут дошла до него вся горькая правда. – Неужели? Но как же? Отец говорил, что привёз тебя с Северных Островов… твои родители…

- Мертвы они. Оба. Нет у меня никаких сестёр, никаких братьев. Единственным ребёнком я был в семье, и когда пришла в наши земли чёрная короста, отец мой отправился в горы, чтобы излечила сына его проклятая принцесса. Так я выжил, а йовилль затаилась на многие лета, дожидаясь своего часа, - выпалил юноша. Рука его разжалась, и он закрыл ладонями лицо, затрясшись в рыданиях. – Прости меня, Османт. Прости… Я так хотел жить. Я так хотел жить…

Перед Османтом будто бездна развезлась. Теперь-то ему всё стало ясно. И почему не хотел брат так смотреться в волшебное зеркало, и почему настаивал, что без него не выманить им гадину из пещеры. Над головой раздавались крики отчаянья, в воздухе носился дым от горящей ладьи. Он повёл своих людей на верную гибель. Он подвёл всех. Ему тоже хотелось жить.

Первые снежинки усыпали холодную землю. Она стояла перед ним, грустно улыбаясь. Щеки запеклись румянцем, тень от длинных ресниц не давала рассмотреть выражение карих глаз. Снег падал, делая тёмные волосы седыми, налипая на пушистый воротник. Такой он её запомнил, такой она являлась ему каждый день во все. «Клянусь, что вернусь к тебе, дорогая моя. Клянусь снегом этим белым, морозами всеми и вьюгой, что сестрой им приходится. Оставляю я их тебе в залог, и если забуду о клятве своей, пусть они к порогу моему явятся и напомнят», - зашумело биениям пульса в ушах Османта. Много он обещаний нарушил, много не смог выполнить, но этой клятвой пренебречь не мог.

Металл прошёл справа, между рёбрами. С неудобной руки ударил старший князь, да силы вложил недостаточно, чтобы на месте убить Эрителя. Покачнулся тот, отнял свои руки, пытаясь уцепиться за плащ брата. Вместе опустились они на пол. Побелел приёмыш, вся кровь от лица отхлынула. Зато под пальцами Османта стало мокро и липко. Обнял он младшего, стал его баюкать и утешать:

- Тихо, тихо… - а потом внезапно закричал: - Это всё ты виновата, ты! Подлая тварь, злобная девка в железных доспехах. Мало тебе было в могилу свести невинных детей, ты и брата моего решила отнять!

- Не надо было… - донеслось до него. – Не надо было мне… с вами плыть…

- Что же я натворил? – не слыша его, спросил у себя старший княжич.

- Всё хорошо… прости меня… спасайся, - выплюнув комок начавшей сворачиваться крови, пробормотал Эритель. Глаза его, омытые слезами и предсмертной мукой стали невыносимо-зелёными, таковой только листва по весне бывает. – Прости меня.

Не смог Османт ни заплакать, ни издать больше ни звука. Смотрел он в эти распахнутые глаза, и словно впервые по-настоящему видел. Зрачки больше не реагировали на метущийся свет фонарей, но прерывистое дыхание пока вырывалось из горла Эрителя. Опустив тело брата на доски, попытался старший княжич оттереть свои ладони, но кровь уже подсохла и никак не хотела стираться, навсегда пропитав дорогие одежды среднего Родимовича, въевшись в кожу его. Склонившись над приёмышем, он беззвучно шевелили губами, прощаясь. Но когда хотел уже подняться, чтобы продолжать бой, как что-то пребольно ударило его по затылку. Схватился Османт за голову, но не смог защититься. Боль прошила его от макушки до пяток, заставив ничком упасть рядом с едва дышащим братом. А потом всё закончилось.

Море разыгралось не на шутку. В нём закатным светом отражались горящие ладьи, а Птичий Глаз догорал в небесах последним кораблём разбитой флотилии. Никого не пощадила проклятая принцесса. Расшвыривая моряков, добралась она до капитанской каюты и, подобно курице на яйцах, уселась рядом с телами братьев, закрыла-загородила их своими крыльями. Пара щупов заскользила по окровавленным доскам, добрались до голов, впились в места за ухом. Несколько минут сидела так йовилль недвижимо, а потом вырвалась прямо через потолок наружу и принялась давить и рвать одного за другим сартийцев. Целый час бесчинствовала она, то взлетая, то вновь садясь. Оставшиеся дружинники попытались спрятаться в трюме, но сильными лапами раскрошила тварь переборки, ворвалась внутрь и убила оставшийся экипаж. И только после этого поднялась над морем, облетела место побоища, будто любуясь плодами своей работы, да и нырнула вслед за тонущей «Алекто» в бушующие волны.

Несколько дней спустя крестьяне, живущие у побережья, обнаружили труп в роскошных одеждах. Угомонившиеся воды принесли его и аккуратно положили на снежное покрывало. Тело успело раздуться, часть плоти сползла с костей, а остальное покрылось на зимнем холоде тонким слоем льда. Однако едва староста деревни увидал труп, как сразу завопил:

- О, боги! Что же это такое?! Ваша милость! – и принялся биться лбом прямо о ящик, в котором тело и доставили. – Гайка, беги в травничий дом, скажи, ведун тут нужён. Горе-то какое!

Ведун обнаружился на тёплой печке, сползать с которой он никак не хотел ни ради живых, ни ради, тем более, давно почивших. И только детальное описание трупа принесло свои плоды. Нахмурившись, тот неохотно накинул тулуп и пустился в недолгий путь за своим провожатым. В избе уже набилось уйма народа: старики качали головами, мужики чесали в затылке, а бабы прикладывали к глазам платочки и причитали: «Ай, и почто беда такая с нами приключилась?»

- Ну, во-первых, с вами-то ничего не приключилось. А вот ему, м-да, не повезло, - расталкивая толпу, пробрался к телу Вайлех. – Отойдите все, мне надо его осмотреть.

- Господин ведун, вы же можете его вернуть к жизни? – отклячив в полупоклоне зад, залебезил староста. – Это ведь княжич.

- Да хоть сам Иисус, - приподняв саван, мрачно буркнули ему в ответ. – Послушайте, уважаемый: я не бог. Будь он в вегетативном состоянии, я бы мог что-нибудь придумать. Но ваш княжич мёртв, причём довольно давно. Из такого даже зомби не получится, не то что нормально функционирующий правитель. Всё, что вы можете сделать, это по-человечески его похоронить и забыть о данном прискорбном происшествии. Я же со своей стороны обещаю полную конфиденциальность.

- Чегось? – не понял староста.

- Тогось. Я ничего не скажу Мирдару, а вы избавьтесь от тела, - отошёл от ящика Вайлех. – И выйдете, наконец, все отсюда, а!

Крестьяне неохотно покинули дом, оставив ведуна наедине с трупом. Совестливые деревенские даже не додумались обыскивать мертвеца, но вот Вайлех не стал церемониться, вывернув все карманы. Несколько монет, обрывок бумаги – ничего интересного. Потом приступил к осмотру полученных княжичем повреждений. Прощупал шею, руки, ноги. Несколько переломов были получены уже после смерти. Видно, труп долго бросало о камни, прежде чем принесло к посёлку. Вайлех наклонился и почти нежно повернул голову мертвеца, ощупал неровную дыру в черепе, вздохнул. Острый взгляд его наткнулся на странный шрам за ухом.

- Надо же, - присвистнул ведун.

В суме Вайлеха нашёлся нужный для операций набор инструментов: искусно сделанные щипчики, лезвия и какие-то совсем уж непонятные приборы, больше похожие на орудия пыток. Осторожно разрезав место с оставленной йовилль меткой, ведун ковырнул глубже и извлёк на свет круглый кусочек волшебного стекла с несколькими серебристыми насечками по краям.

- Успела-таки… - промурлыкал он под нос. – Хорошая работа, милая. Хорошая работа.

Эхо забытых сказок (Первое)

- Одно пиво!

- Газированной воды с лимоном.

- Да ладно, опять? – возмутился невысокий парень в модном свитере, облегающем второй кожей тело и меняющем цвет в зависимости от настроения владельца. Сейчас свитер был болотно-зелёный с вкраплениями ядовито-оранжевых пятен – не самое, на взгляд Теодора, приятное сочетание. – Рабочий день закончился, неужели нельзя немного расслабиться?

- Если в твоём понимании расслабиться, значит нажраться как свинья, то я – пас, - поморщился Теодор. – К тому же мне надо возвращаться в лабораторию.

- Ты похож на безумного учёного из пластикового века, - засмеялся его приятель. – Уж не машину времени ты собираешь?

- Практически.

Ловко манипулируя своими шестью руками, робот-бармен, наконец, наполнил один из высоких стаканов шипучей жидкостью и, бросив туда кусочек лимона, важно опустил на специально отмеченное место на стойке. Теодор поднял сжатую в кулак руку и опустил-поднял кисть – стандартный жест для всех роботов, что их задание выполнено, и клиент претензий не имеет. В этот бар мужчина ходил почти каждый вечер, и хотя через дорогу находилось почти такое же заведение, но с живым барменом, Теодор предпочитал именно «Ночную фиалку». Люди, по его личному мнению, во многом уступали искусственному интеллекту. Хотя бы в предсказуемости действий. Как сейчас: робот немедленно откатился подальше и больше не стал беспокоить. Пока стакан Теодора не опустеет, либо он не нажмёт кнопку вызова, больше его не побеспокоят с дурацким: «Не хотите чего-нибудь ещё? Может, вам всё же налить пива или вина? Не хотите присесть за столик?» - словно клиент сам не в силах разобраться в своих желаниях.

В одном глазу Тео мягко светилась инфолинза, соединённая с личным помощником, второй глаз остался таким же безлико-тёмным, как и его одежда. Предки Тео по отцу происходили откуда-то с Дальнего Востока, мать была типичной представительницей Скандинавии, а потому сын её унаследовал необыкновенную внешность: узкие глаза, светлую кожу с веснушками и кудрявые каштановые волосы, которые он красил во всевозможные цвета. Многие девушки считали его красавцем, и часто подходили познакомиться, но едва поговорив с парнем несколько минут, теряли интерес. Тео был настоящим фанатом работы и больше ни о чём толком поговорить не мог. Его не интересовали ни тусовки, ни звёздные скандалы, ни забавные ролики с животными. И возбуждался он, похоже, тоже исключительно при упоминании знакомых ему научных терминов, а не от вида длинных женских ног.

- Да ладно, - булькнув поданным пивом, не поверил приятель Теодора. – Вроде уже доказали, что это невозможно. Типа, нельзя отправиться в прошлое, потому что это противоречит какому-то основополагающему закону физики. Да ты сам лучше меня всё знаешь. Ты ведь на этом кота слопал.

- Собаку съел,- поправил приятеля учёный. – Если используешь старые фразеологизмы, так хоть используй их правильно, Гедеон.

- Джо. Сколько раз тебе повторять: зови меня Джо!

- А, теперь ты Джо… ясно, - безразлично вздохнул Теодор. Дурная привычка друга по двадцать раз за месяц менять имена могла напрячь любого, но не его. Тео ко всем причудам окружающих относился одинаково: просто игнорировал их. Вот и сейчас он, как ни в чём не бывало, продолжил: - Так вот, Гедеон, я не занимаюсь парадоксами пространства-времени и квантовой физикой. Я – специалист по архитектонике мозга. Это совершенно другая область науки. Я изучаю нейроны, а не чёрные дыры.

- Да знаю я, знаю… - отмахнулся новоявленный «Джо» и ткнул в меню на подставке. Сейчас же оно принялось шуршать и пролистываться, как будто сделанное из бумаги, пока не открылось на разделе «закуски». – Орешки, орешки… фисташечки мои. Так что же?

- Насчёт?

- Ну, мозгов. Есть успехи?

- Смотря, что считать успехами. Нам удалось полностью снять слепок с больших полушарий и других отделов, но понять полученную информацию не получается. Всё упирается в несовершенство дешифраторов. Мы засекаем отчётливые сигналы на определённое раздражение, но визуализировать их не получается. Что же касается памяти, то это – вообще кажется невозможным. Поэтому сейчас мы заняты моделированием простой нейросети, способной записывать, а потом долго хранить информацию с определённым процентом потери данных, - на одном дыхании выдал Теодор.

Не успевший сделать заказ Гедеон часто-часто заморгал и пробормотал:

- Пожалуй, тут одного пива не хватит, - после чего принялся пролистывать остальное меню. – Я ничего не понял, но звучит очень прикольно!

На этот раз улыбнулся Теодор. Он никогда не обижался на подобные заявления друзей. Да и друзей-то у него почти не было. Кроме Гедеона – скорее вечернего собутыльника, чем настоящего друга, у Теодора имелась ещё парочка знакомых, в компании которых он не чувствовал себя лишним – таких же странноватых типов, как и он сам. Те работали в смежных с учёным сферах: Люк занимался построением автономных систем жизнеобеспечения космических кораблей, а Август и вовсе пахал с Тео в соседнем отделе, писал программы симуляции различных повреждений головного мозга.

- Хорошо, - всё-таки делая глоток, объявил учёный. – Ты знаешь, как устроен человеческий мозг?

- Примерно. Белое вещество, серое вещество…

- Ну да. Мы хотим загрузить человеческий разум в компьютерную систему. Целиком. Не просто какие-то отдельные особенности, а чтобы он мог автономно работать. Что-то вроде цифровой копии. Воспоминания, мысли, характер, самосознание. В принципе, нам это удалось. Как таковой мозг можно скопировать, но мы не можем сделать его живым. То есть… это как полноразмерная модель здания: ты можешь любоваться ей, но жить в ней невозможно. Наша копия воспринимает разные звуки, картинки, но её отклик пока совершенно неразборчив. Как пытаться понять, чего хочет человек с аутизмом. Очень тяжко.

- А сказать ваш цифровой мозг не может? – наивно спросил Гедеон.

- Мы даже толком перевести информацию в понятный нам код не способны, а уж в слова – тем более. Хотя… это неплохая мысль! – вдруг отставив недопитую воду, вскочил с места Теодор. – Спасибо, Джо, с меня должок!

- Псих… - мрачно буркнул его приятель.

Создать с нуля искусственный интеллект равный по своим возможностям человеческому оказалось затеей невыполнимой. Да, сейчас существовали системы, способные решать даже задачи, требующие творческого подхода, но они всё равно не имели той индивидуальности, какой обладали живые существа. Впрочем, от идеи сотворения нового вида на основе ноликов и единичек давно отказались. А вот перенос уже готового разума на цифровой носитель... тут дела обстояли совершенно иначе. Сначала предпринимались попытки скопировать отдельные структуры и группы клеток, но как оказалось, они не могли работать по отдельности. К тому же в процессе мышления были задействованы не только большие полушария, но и органы, казалось бы, совсем не относящиеся к мозгу. Например, надпочечники и щитовидная железа. Гормональная регуляция имела настолько важную роль в процессах запоминания-забывания, принятия решений, да, в конце концов, в формировании личности, что пришлось потратить ещё несколько лет, чтобы сделать регулировочную систему, подобную эндокринной. Только, понятное дело, никаких химических веществ не синтезировалось – только программные команды, включающие и выключающие определённые зоны коры.

И вот учёным удалось получить так называемый «слепок» - точную копию человеческой личности, записанную компьютерным кодом. Кроме того была создана и полноразмерная модель мозга, где каждая клеточка занимала своё место. Но… он не действовал. Нет, стоило присоединить модель к системе, подающей внешние сигналы, как в ответ прилетали точно такие же сигналы в виде мозговых волн. Но перевести их в удобоваримую форму никак не получалось. Это напоминало беседу двух товарищей, когда один из них пытается и так и эдак разговорить второго, но в ответ получает лишь неясное «угу», «кх-м» и иногда приподнимающиеся не то от удивления, не то от раздражения брови.

Теодор вышел из бара. В ту же секунду дверь его одноместного мобиля приглашающе распахнулась. Небольшая машинка, выкрашенная в небесно-голубой цвет с серебристой полосой посередине, напоминала крошечную бусинку, нанизанную на леску дороги. Ни колёс, ни винтов она не имела, двигаясь по специальной рельсе исключительно посредством так называемого эффекта Мейснера. Мужчина плюхнулся в кресло и из динамиков донёсся немного скрипучий голос, принадлежащий пожилому джентльмену:

- Приветствую, сэр. Куда хотите отправиться?

- Привет, Грант, - зевая не от усталости, а от предвкушения и потирая от него же руки, поприветствовал своего невидимого слугу Теодор. – Пункт назначения работа.

- Слушаюсь, сэр. Я уже выбрал для вас наиболее удобный маршрут. Хотите взять ручное управление или предоставите всё мне? Учтите, я люблю быструю езду, сэр! – продолжил разговор помощник.

Именно за такую «отсебятину» в виде шуточек и поговорок Теодор и выбрал Гранта. Из всех предлагаемых виртуальных помощников он показался самым человечным. По тем же причинам Грант не снискал у других пользователей особой популярности. Люди предпочитали либо стандартный безэмоциональный голос, говорящий только «да», «нет» и «команда принята», либо вовсе переключал программу в режим письменных отчётов. И хотя Гранта давно уже перестали обновлять, но менять его на более современную программу Теодор не собирался. Набор его опций вполне устраивал мужчину, а всякие дополнительные плюшки в виде отслеживания эмоционального состояния владельца или дистанционная покупка закончившихся продуктов были ему без надобности. Он и сам может заказать всё, что пожелает.

- Не хотите послушать музыку, пока мы едем? – задал новый вопрос Грант.

- Нет, спасибо, - на автомате поблагодарил Теодор. – Лучше затемни все окна, мне надо подумать.

- Будет исполнено, сэр, - услужливо отозвался слуга.

Немедленно стекло в мобиле помутнело, а потом вовсе сделалось непрозрачным и почернело. Вслед за этим над головой водителя зажегся свет. Откинувшись в кресле, учёный прикрыл глаза и принялся что-то высчитывать. Потом тихо ругнулся и приказал:

- Грант, дружище, открой файл номер три тысячи семьсот… или восемьсот?

- Поискать по ключевым словам? – подсказал невидимый помощник.

- Да. Точно. Поиск по ключевым словам: «Речевой анализатор».

- По данному словосочетанию нашлось три файла под номерами двадцать семь, пятьдесят девять и шестьдесят… Какой вы предпочтёте открыть первым?

Голос Гранта потерял свою теплоту, сделавшись более похожим на то, чем являлся на самом деле – обычным синтезатором звуков. Эта небольшая заминка напомнила Теодору о том, что он общается не с настоящим Грантом, каким тот представлялся всегда в его уме – сухоньким стариком с идеально прямой спиной и в костюме-тройке позапрошлого века, а с бездушным набором алгоритмов.

- По порядку от меньшего к большему, - распорядился учёный и погрузился в чтение.

Эхо забытых сказок (Второе)

Расстояние от «Ночной фиалки» до научного городка, в котором работал Теодор, не превышало пятидесяти километров. Но движение в этот час было весьма интенсивным, так что за время поездки мужчина успел не только изучить все три предложенные ему документа, но и сделать несколько предварительных набросков предстоящего эксперимента. К сожалению, работа его находилась под определённой степенью секретности, так что перенести всю нужную информацию на портативный компьютер не получалось, и приходилось вот так каждый раз мотаться на станцию.

От размышлений Теодора отвлёк видеозвонок. На стекле появилось встревоженное лицо немолодой женщины:

- Фрау Ляйнел, вы что-то хотели?

- Господин Вайлех, мой рабочий день истекает. Мы с вами договорились, что я задерживаюсь максимум до десяти вечера. А сейчас уже одиннадцатый час. Либо давайте договоримся о дополнительной почасовой оплате, либо…

- Я уже еду. Ждите, - не дал закончить Теодор, сворачивая окошко звонка. – Грант, меняй маршрут. Новый пункт назначения – «дом». Можешь включить музыку. Что-нибудь успокаивающее. Из папки «хочу всех убить». Да, именно оттуда.

- Как пожелаете, сэр.

В отличие от настоящего слуги, виртуальный помощник никогда не задавал ненужные вопросы и работал исключительно на добровольных началах, не требуя дополнительной оплаты. Но, к сожалению, одним ним Теодор не мог обойтись. Мужчина снова почувствовал себя виноватым. Собственно, это чувство его никогда не покидало последние три года. Как бы он не старался, но нанесённый урон никакими средствами нельзя было исправить. Во всяком случае, на данном этапе. Если же его тайный проект удастся... Но Теодор предпочитал не давать воли мечтам. Каждый день учёный ставил перед собой небольшую задачу и, словно взбираясь по лесенке всё выше и выше, преодолевал ступеньку за ступенькой к их осуществлению.

Мобиль вкатился на подземную парковку и остановился на закреплённом за ним месте. Теодор щёлкнул несколько кнопок, выключая аппарат, и направился в свою квартиру. Давным-давно фантасты полагали, что в будущем везде будут стоять будки мгновенной телепортации, но действительность оказалась более унылой. Прислонив руку к панели около лифта, Теодор вызвал кабинку на подземный этаж. Без лишних манипуляций та доставила его на нужный этаж и, звякнув, распахнула двери. Перед мужчиной предстал длинный коридор, залитый светом разноцветных панелей, меняющих рисунок в соответствии со вкусом проходящего по нему жильца, но Теодор раздражённо щёлкнул пальцами – сбросил настройки до стандартных. Его бесила излишняя угодливость техники, её тупое, даже навязчивое раболепие, в то время как живые люди вокруг него становились всё более скандальными и грубыми. Вот и входную дверь он не стал настраивать на автоматическое распахивание, а открыл с помощью универсального чипа, вживлённого в запястье.

Мелодичная трель оповестила всех домашних о приходе хозяина. В прихожей зажегся свет, из стены выдвинулся ящик с тапочками, но вместо домашней обуви внутри оказался недовольно шипящий кот. Не ожидавший такого подвоха, Теодор одёрнул уже засунутую в ящик руку и гневно крикнул:

- Фрау Лайнел, я же просил вас следить за Ёжиком! Он опять забрался в обувной отсек! Вы, вообще, кормили его сегодня?

- Я не нанималась, чтобы кормить всяких… - из комнаты выплыла давешняя скандалистка. – Господин Вайлех, на вашем месте я бы избавилась от этого животного. Кошки являются разносчиками таких заболеваний как токсоплазмоз, кошачий грипп, бешенство и лишай. Я не говорю о том, что их шерсть - сильнейший аллерген. Ваша сестра и так не пышет здоровьем, вам стоит хорошенько задуматься о том, чтобы спровадить эту хвостатую бестию куда подальше.

- Во-первых, Ёжик ежемесячно проходит осмотр в клинике. Во-вторых, именно моя сестра завела этого кота, и он остаётся единственным существом, которое она к себе подпускает. А, в-третьих, я также не плачу вам за советы, так что не тратьте впустую ваше красноречие. – Когда надо, Теодор становился очень жёстким. – Идите, вы свободны.

- Хорошо, - кивнула фрау Ляйнел, подбираясь к встроенному шкафу с одеждой. Створка отъехала в сторону и вешалка с её пальто вытянулась вперёд.

- Вы не поняли, - глядя на то, как женщина, явно рассчитывающая, что ей помогут одеться, с пыхтением натягивает пальто на плечи, продолжил Вайлех. – Я вас увольняю. За месячной зарплатой и компенсацией в связи с досрочным разрывом контракта зайдёте в контору. И, да, так уж и быть, я заплачу и за сегодняшний лишний час. А теперь прошу прощения, мне пора к сестре. Грант, запри дверь после ухода фрау Ляйнел.

- Как вам будет угодно, сэр, - раздалось из-под потолка мягкое дребезжание.

- Какая наглость! – не выдержала женщина. – Вот увидите, никто не согласится работать на подобных условиях. Вы должны сказать спасибо за моё безграничное терпение! Что ж, жду от вас перевода, и только попробуйте заплатить меньше обещанного. Я вас по судам затаскаю.

С этими словами фрау Ляйнел покинула холостяцкое жилище Теодора. Кот прекратил шипеть и выпрыгнул из ящика. Мужчина нагнулся и ласково его погладил, взглядом отыскивая свои тапочки. Они нашлись вовсе не там, где он предполагал, а на коврике в ванной. Только после тщательного мытья рук, Вайлех прошёл в спальню сестры. Она сидела, как всегда, безучастно глядя перед собой и среагировала лишь, когда брат вплотную приблизился к её подвесному креслу.

Правда, реакция эта была весьма своеобразной: не поднимая на него взгляда, девушка вытянула руку и вцепилась ею в кофту Теодора; с губ её сорвался какой-то неопределённый звук – что-то среднее между удивлённым вздохом и жалобным плачем.

- Привет, Гати, - поздоровался Вайлех, аккуратно высвобождая свою одежду из пальцев сестры и присаживаясь на корточки. – Как провела день?

Теперь девушка посмотрела на брата. Глаза её, такие же светлые, но будто лишённые какого-либо выражения, остановились на его лице. От небольшого прокола за ухом шёл тонкий пульсирующий светом проводок, заканчивающий свой путь в коробочке, закреплённой на поясе сестры. Вайлех уже научился понимать её по одним этим вспышкам света, но всё же попросил:

- Грант, включи дешифровку с накопителя Агаты, - и накрыл своей ладонью лежащие на коленях больной руки. – Прости, что тебе пришлось выслушивать столь неприятные вещи. Обещаю, я найду замену этой скандалистке фрау Ляйнел.

- Дешифровка готова, - через некоторое время раздался знакомый старческий голос. – В каком виде вы хотите получить её?

- Пришли отчёт на мой планшет, - рассеянно ответил Вайлех.

Когда они были маленькими, то постоянно спорили, что круче: прибор, который может читать мысли человека или штука, способная запечатлевать все моменты жизни – от рождения до смерти, а потом погружать в них со всеми подробностями. В конечном итоге человечество додумалось до так называемых «глюконаторов» или, по научному «индукторов внешнего телепатического сигнала», но оказалось, что никому они были не нужны. Для того, чтобы поделиться своими воспоминаниями или же сохранить их для потомков, хватало видео и фотосъёмки, а копание в чужой голове радости никому не приносило. Но сейчас Теодор всё отдал бы для того, чтобы понять, о чём думает его сестра. Однако, всё, что он знал о её состоянии, умещалось в несколько сухих строчек, заботливо отправляемых ему Грантом: волновая активность мозга, количество прошедшей через него информации, продуктивность отдельных зон, почти не меняющиеся за последние два года.

Они были не просто братом и сестрой, а двойняшками. Агата была на целых десять минут старше Теодора. И хотя большинство решений они принимали совместно, свою роковую ошибку девушка совершила, никого не спросив.

Эхо забытых сказок (Третье)

Разговоры о том, что рано или поздно землянам придётся переселяться на другую планету, начались ещё в позапрошлом веке. Но только за последние полвека из обычных страшилок они превратились в настоящие боевые сводки. Умирающая планета переживала свою агонию, и её конвульсивные подёргивания в виде постоянно меняющегося климата и ставших почти привычными природных катастроф вызывали в людях естественное желание найти себе приют где-нибудь подальше. Но время шло, количество провальных или мало осуществимых проектов росло, а одного единственного спасительного плана никто разработать не мог.

Пока семьдесят лет назад учёные не обнаружили потенциальную планету-близнеца Земли. Лететь до неё было очень долго, не хватило бы и тысячи тысяч человеческих жизней, но к тому времени началось воплощение ещё одного амбициозного проекта под названием «Космические врата», больше известного среди обывателей как «гравитационные шары». Пока за безымянной планеткой присматривали с помощью телескопов, летающих где-то около Нептуна, рядом с Юпитером разместили эти самые шары. Первая попытка создания искусственного прокола в пространстве-времени провалилась. Посланный внутрь зонд просто исчез. Не осталось ни осколков, ни какого-либо следа. Отследить его путь также не удалось – гравитационное поле шаров не давало выйти из него никакому сигналу. Однако уже через три года эксперимент повторили, и он оказался намного успешнее. Автоматический корабль «Алиса 2» без проблем преодолел расстояние от Юпитера до спутника Альфа Центавры и вернулся обратно. Через год он опустился на поверхность Земли. На дворе, как принято говорить, стоял две тысячи сто тридцать третий год.

К две тысячи сто сороковому подобные полёты стали обыденностью, да только вот лететь оказалось особенно некуда, и человечество обратило свои пытливые взгляды и протянуло шаловливые ручки в сторону той самой планетки-близнеца, бесхитростно окрещённой Элпис. Кроме несомненного сходства между ней и Землёй в гравитации (расхождения составляли чуть более десятой доли процента), наличии пригодной для существования атмосферы и океанов из воды, у Элпис имелся ещё один плюс – найденный зондами на полюсах песок. Огромные залежи странного соединения кремния с неведомыми до этого биополимерами обладали поистине волшебными свойствами. И их стали вывозить с Элпис буквально тоннами. Новый минерал был назван кварцинитом, а пятидесятые-шестидесятые годы двадцать второго века стали называть временем кварцинитового бума. Что только из него не делали: самолёты, ракеты, оружие, лекарства, пытались производить одежду и даже использовать для бытовых нужд домохозяек. Но более всего он пригодился в области хранения информации. И вскоре вокруг земной орбиты закрутились первые автономные серверы.

Они тогда учились на втором курсе. Тео на нейрофизиолога, Агата грызла гранит науки по специализации «программист искусственных интеллектуальных систем». По всему институту мигали трёхмерные столбы объявлений. Обычно студенты обходили их стороной. Всё, что было нужно знать, и так присылалось на коммуникаторы. Но сегодня распоряжения деканатов то и дело сменял ролик, которым многие заинтересовались. Вокруг столба в холле потихоньку собралась целая толпа. Студенты толкали друг друга и обменивались вопросами:

- Ты что-нибудь об этом слышал?

- Тебе не кажется… в новостях что-то такое говорили?

- Что происходит? – Протискиваясь вперёд, спросил у однокурсника Теодор.

- Слыхал о станциях переселения? – ответил другой приятель.

- Ну да. Типа, они там думают, как нас всех на Хрустальную планетку перебросить, - без прежнего энтузиазма отозвался Вайлех. Он относился к числу тех немногих, кого мало заботила судьба Земли, хотя умереть он предпочёл бы всё же чуть раньше, чем все остальные люди. - По мне, так это пустая растрата денег.

- А на что ты потратил бы деньги? - присоединился к беседе третий студент.

- На отбор, - хмыкнул Вайлех.

- Тео! - одёрнула его Агата. И хоть она считалась старшей, но это Теодор везде таскал с собой сестру, а не наоборот. – Не обращайте внимания на его идиотские фантазии. Конечно, он знает, что так рассуждать аморально.

- Ты ещё раскланяйся и попроси прощения за моё недостойное поведение, - с некоторой неприязнью фыркнул брат. – У нас свободное общество и каждый волен выражать своё мнение. Да, я считаю, что надо прибегнуть к искусственному отбору человеческой породы, раз наши глупые предки решили с таким напором противостоять естественному. Нас десять миллиардов, но было бы гораздо больше, если бы половина не страдала разными болячками.

- Предлагаешь уничтожать больных? Как нацисты? – посуровели приятели.

- Зачем? – искренне удивился Вайлех. – Природа давно придумала все необходимые для этого механизмы. Достаточно ей довериться, а не противиться.

- Ладно, ладно, - попыталась прекратить неприятный разговор Агата. – Хватит об этом. Что там с этими станциями?

Она рванула сквозь сгущающуюся толпу, таща Теодора как на буксире. Тот даже ничего больше сказать не успел, только зубы бесполезно лязгнули. Его оппоненты решительно удалились в противоположном направлении. На информационном столбе видео с рекламой нового ресторанчика сменилось нужным Агате. В нём дядечка средних лет с явно искусственной сединой и в идеально белом халате вещал о проводимых на станции переселения экспериментах. Позади него на интерактивном проекторе сменяли друг друга какие-то графики и схемы.

- Наша лаборатория изучения сознания приглашает всех желающих для участия в эксперименте. Не упустите шанс стать частью истории! Внесите свой вклад в спасение человечества! – в конце своего монолога выдал дядька.

Внизу под видео отобразилась закодированная ссылка. Несколько студентов достали свои коммуникаторы, чтобы заснять её. Агата тоже потянулась к карману, но Тео схватил сестру за руку:

- Зачем тебе это?

- Да так, - попыталась высвободиться та. – Просто любопытно.

- Даже не думай.

- Это потому, что ты ненавидишь людей? Или потому, что продолжаешь считать их мошенниками? – Девушка кивнула в сторону информационного столба. – Тогда почему ты пошёл на медицинское отделение? Да ещё решил изучать человеческие мозги? Шёл бы букашек каких-нибудь рассматривал или траву.

- Именно потому, что этих самых букашек почти не осталось, а трава растёт только на газонах, я и отправился изучать людей, - не оценил шпильки Теодор. - Чтобы понять, почему мы такие… и как можно это исправить. Слушай, мои мотивы тут не при чём. Но все эти эксперименты… мы даже не знаем, чем на этой станции занимаются. Всё засекречено, а что доступно - не вселяет никакого доверия. Так или иначе, они там не для очередного социологического опроса нас созывают.

- Да брось. Современные учёные же не будут проводить какую-нибудь рискованную операцию или что-то в том же роде? Тео, отпусти. Я же сказала, что мне просто любопытно. Просто любопытно… - настойчиво повторила Агата, и брату пришлось ослабить хватку.

Но она ошиблась. Со стороны эксперимент, и правда, выглядел невинно.Местная анестезия, небольшой прокол в районе затылка. Тонкая гибкая спица проникла в основание мозга, но не кровь или ликвор был нужен экспериментаторам. У Агаты забрали всё – её память и возможность говорить, превратив в подобие живого трупа. Да, сестра Теодора успела подписать договор, согласно которому вся ответственность за непредвиденный исход эксперимента ложилась на руководство лаборатории. Но разве какая-то компенсация могла вернуть жизнь девушки обратно? А потому, после долгих размышлений Вайлех потребовал вместо денег взять его в качестве младшего научного сотрудника. Неизвестно, что сработало лучше: блестящие успехи парня или ультиматум, который он поставил учёным шишкам. Но ещё до окончания института Тео стал неотъемлемой частью проекта по переносу сознания, а за следующие шесть лет из мальчика «подай-принеси» дорос до руководителя собственной лабораторией. Но все эти успехи не имели для Вайлеха никакого значения, ведь главной цели он так и не достиг – не вернул свою прежнюю сестру.

- Гати, хочешь есть? – отгоняя тяжёлые воспоминая, спросил по привычке Теодор. Он знал, что не получит ответа, но продолжал зачем-то разговаривать с Агатой. Продолжал каждый вечер вот также садиться рядом с ней и брать её руку в свою, надеясь, что однажды она хотя бы ответит на его прикосновение. Но девушка оставалась безучастной, и лишь изредка проявляла интерес, издавая нечленораздельные звуки или хватая брата за одежду. – Хорошо, тогда подожди немного. Готовка не мой конёк, но я постараюсь.

Пока он загружал нужные ингредиенты в автоматического повара, в голове Теодора продолжали крутиться схемы и проекции. Случайно брошенная Гедеоном фраза про говорящий цифровой мозг зародила в голове Вайлеха одну странную идею, и теперь он думал о том, насколько она воплотима в жизнь. Грант самостоятельно включил лёгкий блюз и трёхмерный проектор, потому как именно это обычно просил сделать хозяин, приходя домой. Но на этот раз Теодор приказал:

- Выключи. Открой папку с проектом «Гати». Файл «слепок».

Вайлех бросал отрывистые приказы, глядя прямо перед собой. Прямо на линзу ему выводилось всё дерево данных. Автомат запиликал – он нарезал все ингредиенты и теперь требовал дальнейших распоряжений. Но Теодор сегодня вёл себя не так как обычно. Выгреб из контейнера готовые ломтики и полосочки и принялся сам жарить и парить. Он уже давно не готовил, а потому умудрился несколько раз ошпариться и порезаться о крышку консервов. Кровь так и хлынула, капая на стол. И именно в этот момент его озарило.

- Конечно! Как же я не догадался!

- Сэр, вам надо оказать первую помощь, - заботливо забормотал из-под потолка виртуальный помощник.

- Грант, вызови соцработника. Сегодня у нас с тобой будет много работы, - посасывая повреждённый палец, откликнулся Теодор.

Эхо забытых сказок (Четвёртое)

- Вы изучили моё предложение? – опускаясь в кресло, спросил Вайлех у заведующего по научной части станции.

Кресло немедленно подстроилось под особенности его осанки, выгнув спинку, и приподнявшись на ножках, чтобы длинные ноги мужчины не слишком выдавались вперёд. Заведующий - полноватый профессор Пехвель, устроившийся по ту сторону широкого письменного стола, поднял на Теодора свои разнокалиберные глаза и, пожевав губу, заговорил:

- Поймите, господин Вайлех… Решение зависит не только от меня.

- Но лично вы…? – перебил Тео, и тут же понял свою оплошность. – Простите, я слушаю.

- Ещё раз повторяю, от меня здесь ничего не зависит. Станция, хотя и является частной структурой, но главный инвестор программы переселения на Элпис - государство. Оно же, в лице представителя министерства здравоохранения и контроля рождаемости, имеет право вмешиваться в любое исследование на любой стадии. Поэтому я не до конца понимаю, каким образом вам удалось сотворить подобное. – Заведующий ткнул в сияющий экран своего планшета.

«При такой-то охране, - весело подумал Теодор, - странно, что станцию ещё по винтику не растащили».

Ему лично удалось вынести отсюда несколько приборов и почти незаметно принести их обратно. Конечно, приборы были не новыми, а списанными на склад, но сам факт того, что охранники легко пропустили сотрудника с двумя большими коробками и даже не спросили, а что он несёт, немного шокировал.

- В любом случае, - продолжал Пехвель, - мы здесь не занимаемся подобными вопросами. Наша цель добиться полного переноса сознания на цифровую платформу для дальнейшего сохранения. Вы слышали, наверное, что наши коллеги из Страсбурга уже разрабатывают новую модель АСХИ, способную служить в качестве резервного банка для подобного рода данных. Они назвали её «Китом». Вот, вот за такими идеями будущее! А ваш проект… он, конечно, хорош. Но… масштаб совсем не тот.

- В каком смысле – не тот масштаб? – растерялся Вайлех.

- Да и что вы собрались лечить? Депрессии и неврозы? Так они прекрасно купируются с помощью таблеток. Различные психические отклонения, вроде маний и шизофрении… так и их уже давным-давно научились исправлять. Если речь идёт о заболеваниях, связанных с органическим поражением мозга, то ваша методика едва ли может заменить уже существующие. Так вот, я вас спрашиваю: почему наша станция должна заниматься подобным? Отнесите ваши наработки в какой-нибудь медицинский институт. Поговорите с врачами.

- Я уже говорил, - признался Теодор.

- И? – заинтересовано подался вперёд заведующий.

- Они сказали, что не имеют необходимого оборудования. Подобным должны заниматься инженеры и ай-ти специалисты, а не медики. Посмотрите на это под другим углом. Если мы научимся достройке сознания, разве это не поможет нам в проектировании его целиком? Мы можем воспользоваться уже наработанной базой в виде военных модулей первой помощи. Они ведь и так фактически снимают все неврологические данные. Если поставить на них нашу программу и затем сделать сравнение данных с эталонной системой…

Вайлех пустился в объяснения с таким пылом, словно перед ним сидел не заведующий, а Гедеон. Он даже обогнул стол и принялся прямо в планшете рисовать блок-схемы и пояснительные рисунки. Профессор больше не перебивал своего подчинённого, и когда тот выдохся, лишь задумчиво потёр подбородок.

- Перестройка на клеточном уровне… - буркнул он. – Хорошо. Знаете что… давайте поступим так: вы сделаете презентацию, вот как сейчас для меня, но только продемонстрируете её комиссии. Если министерство и дирекция одобрят, тогда и я дам добро. Вы получите свой шанс. Но, если ваша идея окажется недостаточно хороша, вы больше не будете ко мне приставать. Договорились, господин Вайлех?

Пехвель протянул Теодору руку. Тот на несколько секунд задумался. Если сейчас он согласится, то в дальнейшем может лишиться возможности и дальше работать над своей задумкой. А значит, его сестра до конца жизни рискует остаться такой же, как сейчас – неподвижной статуей с пустыми глазами. Но если Тео откажется, то такой возможности и вовсе не появится.

Он знал: стоит только выйти за дверь, как каждое его слово будет задокументировано в виде официального договора. Уж чем и мог похвастаться профессор, так это любовью ко всякого рода бюрократии. К счастью для работников станции дни, когда им пришлось бы самим бегать с бумажками для подписи и заверения, давно минули. Никто уже не хранил документы в бумажном виде, главным образом потому, что бумага стала слишком дорогой. Почти все леса на Земле имели охранный статус, и это было большим расточительством – спиливать их для столь ничтожной цели. Теперь вместо изящных секретарш в мини-юбках в каждом кабинете стояло по стационарному аппарату фиксации и преобразованию речи, подключённому к виртуальному помощнику. Хотя, поговаривали, кое-где всё ещё сохранились такие раритеты как принтер. Но в те кабинеты Теодору путь был точно заказан. Так что ничего ему не оставалось, как ответно протянуть руку и закрепить их договор с Пехвелем рукопожатием.

Забрав свои данные, Вайлех вышел в коридор. Со лба его тёк пот, сердце барабаном застучало в висках. Вслед за ним запищал браслет на руке, но Теодор одним движением отключил бесполезную штуковину. Подобные вещицы их заставляли носить на станции. Официально - для отслеживания состояния сотрудников. Но, как подозревал мужчина, истинная причина крылась совершенно в другом. Рабские кандалы сменили пропуска, а на смену им пришли такие вот браслеты. Более изящный, но такой же беспощадный по своей сути контроль чужой жизни.

- Сэр, с вами всё в порядке? – раздался в наушнике обеспокоенный голос Гранта.

- Да, дружище, всё хорошо. Как там Агата?

- Вывожу на линзу изображение с домашней камеры, - тут же засуетился помощник. – Изображение будет через три… два... один.

Вайлех закрыл левый глаз, чтобы не отвлекаться на окружающую обстановку и сосредоточился на том, что мелькало перед правым. Он завидовал людям, способным просматривать на своих инфолинзах видео и даже смотреть фильмы. Когда он учился в институте, многие баловались подобным на лекциях, буквально одним глазом косясь на лектора, а вторым наблюдая за очередным увлекательным приключением великого чародея Гектора и его разнопёрой компании помощников. Ему и самому нравилась эта серия фильмов. Правда, любимым персонажем Теодора был вовсе не благородный рыцарь Чарльз или его спутница, на которой одежды было непозволительно мало для средневековья, а главный злодей. Он был умён, дерзок, а его циничность отлично резонировала с мировоззрением самого Вайлеха.

Но сейчас вместо кино перед взором Теодора предстала его квартирка, с высоты установленной камеры казавшаяся совсем небольшой. Сестра, как всегда в это время, ещё спала. Зимнее солнышко ласкало её бледные щёки своими лучами. Спящей, Агата ничем не отличалась от нормальных людей. И невозможно было догадаться, что половина связей в её голове оборвана, а другая – работает в неполную силу. Девушка не могла ни есть, ни одеваться самостоятельно, и только кое-какие двигательные функции её чудом сохранились. Словно у куклы на шарнирах. Изображение вдруг стало мутным, и Теодору пришлось срочно отереть выступившие слёзы. Теперь он должен в лепёшку расшибиться, но доказать пользу своей задумки. А потому некогда предаваться сантиментам, надо срочно взяться за работу.

Он спустился на два этажа и вошёл в помещение, забитое различной аппаратурой. Под вытяжкой стоял стол для приготовления микропрепаратов, в большой холодильной установке покоились части мозговых тканей и культуры клеток. Вдоль другой стены расположился энцефалограф и компактный аппарат для ионной томографии. Но большую часть лаборатории занимал похожий на гроб, поставленный на торец, компьютерный терминал. Его голографический монитор сейчас работал в два-дэ режиме, двое учёных как раз что-то на нём двигали, собирая или разбирая схематичное изображение головы. Мягкая подсветка стен и потолка почти не давала теней, и не раздражала глаза даже после суток беспрерывной работы. Эргономичные самодвижущиеся подставки ездили вслед за прилепленными к ним людьми. То есть, конечно же, наоборот, за каждым исследователем была закреплена своя поставка. Но иногда казалось, что именно люди следуют за механическим проводником, а не машинка движется за ними.

На возвращение Теодора никто не обратил внимания. Мужчина прошёл к своему рабочему месту и негромко приказал:

- Развернуть мебель.

Немедленно из пола поднялись две тумбы. Верхний отсек первой наполовину съехал, обнажая тёмное сидение и спинку – стул-трансформер был готов. Вторая тумба, побольше, превратилась в подобие стола со множеством ящичков. Только вместо столешницы её венчал очередной монитор на гибкой ножке. Не успел Вайлех сесть, как тот ожил, в левом углу возникла иконка сообщения. Точно такое же пришло на инфолинзу – вся техника, которой Теодор пользовался, была объединена в единую синхронизированную сеть.

- Грант, отключи инфолинзу, - попросил он.

Теперь Вайлех мог одинаково видеть обоими глазами. Линза была вынута и помещена в контейнер с раствором. Проморгавшись, он открыл пришедшее сообщение. В шапке стояло название темы – «презентация для министерства». Под ней располагалось всего несколько строчек:

«Господин Вайлех, я послал запрос на собрание комиссии. Моя просьба пока на рассмотрении, но, скорее всего, ответ будет положительным. Теперь всё в ваших руках. Главное – это обоснование целесообразности вашей программы экспериментов для проекта по переселению на Элпис. И, конечно же, сделайте все необходимые подсчёты средств для её осуществления». Последнее предложение было подчёркнуто красным, а слово «средств» даже обведено в кружок. Теперь Теодору стало понятно, почему Пехвель так активно упирался. Однако стоило ему произнести фразу: «Мы можем воспользоваться уже наработанной базой…», - как взгляд заведующего немедленно просветлел. Весь вопрос, как всегда, упирался в деньги. Вайлех громко рассмеялся, и на этот нервный смех, наконец, обернулись его коллеги:

- Что такое, Тео? – спросил один.

- Ничего, - не в силах остановить рвущийся наружу хохот, выдавил Вайлех. – Скоро мы все вымрем, как мамонты, а они по-прежнему думают только о ноликах на своих счетах. М-да…

- О чём это он? – переглянулись учёные, но Теодор лишь руками замахал: мол, не обращайте внимания, это вас не касается. – Странный он.

Надо признать, Вайлеха многие даже среди работников научной станции считали человеком эксцентричным. Он ни с кем не водил знакомств. О его личной жизни никому ничего не было известно. Молчаливый и замкнутый, Теодор старался лишний раз даже мнением с остальными членами команды устно не обмениваться, отписываясь сообщениями на коммуникаторы. Но когда остальные заходили в тупик, именно Вайлех частенько находил оптимальное решение проблемы. Его новаторские подходы, его трудолюбие и почти монашеская отрешённость за шесть лет работы на станции превратили Теодора в ходячую легенду. К дверям его лаборатории, конечно, не выстраивалась толпа поклонников или очередь паломников, но имя Вайлеха так часто упоминалось в разговорах, что стало почти нарицательным.

- Смех без причины…

Теодор дёрнулся как от удара электрошоком. Перед ним стояла, скрестив руки… Агата. Мужчина несколько раз моргнул, зажмурился, протёр глаза кулаком, но видение не исчезало. Странно. Прежде он не жаловался на подобные симптомы: его не посещали ни странные сны, ни вот такие видения. И только спустя несколько секунд Тео понял, что это вовсе не сбой в сознании. И девушка, вошедшая в раздвижные двери лаборатории живая и настоящая. У неё были такие же серые глаза и забавные кудряшки, убранные в неряшливый пучок на затылке. Но при более тщательном рассмотрении оказалось, что лицо её имеет другую форму, да и черты лишь отдалённо схожие с чертами Агаты.

- Признак хорошего настроения, - на автомате отшутился тот.

- Габриэлла Саймон, статистический отдел, - протянула девушка руку. На ней был странного кроя сарафан и тёплая вязаная кофта ручной работы. Такие вещицы Теодор видел лишь в запасниках своей прабабушки. – Прислана вам на помощь.

- О! – Мужчина быстро поднялся, протянул в ответ руку. Под кожей его загорелся маячок чипа, точно такой же мигнул на запястье Габриэллы: обмен контактными данными состоялся. – Очень приятно. Мы раньше встречались?

- Лично нет, но я о вас наслышана, - признала девушка. – Может, выйдем? Выпьем где-нибудь кофе и обсудим вашу затею. Пехвель сказал, что она совершенно безумна. Просто…

- Вы правы, - уловив краем уха шепотки и покашливания, поддержал её Теодор. Потом понизив голос добавил: - Ненавижу, когда они так пялятся.

Габриэлла легко улыбнулась и первой направилась вон из душного помещения. Кажется, хоть с одним человеком легендарный Вайлех должен был поладить.

Эхо забытых сказок (Пятое)

Время было поздним, и Теодор не стал включать свет, чтобы не потревожить своих девчонок: сестру и Габриэллу. Заглянув в холодильник в поисках чего-нибудь съестного, он обратил внимание на слабое мигание позади себя – это горело окошко для рукописных записок на инфопортале. Портал имел небольшой размер и представлял собой повешенную на стену доску. Обычно он исполнял роль ежедневника. Если хозяину квартиры надо было оставить сиделке или уборщице сообщение, тот черкал на нём несколько строк. Портал был автономным, и даже Грант не имел к устройству доступа. Но сейчас им кто-то воспользовался.

В итоге Вайлех просто глотнул ледяной воды, кашлянул, отёр губы и подошёл поближе к стене. Стоило его лицу попасть в поле зрения датчиков, как портал засиял интенсивнее. На желтоватом фоне, сделанном под старую ученическую тетрадь, проявились несколько слов. Мужчине пришлось раз пять перечитать их, чтобы до него окончательно дошёл смысл записки: «Прости, я устала быть на втором месте».

- Вот как… - отставив бутылку с водой на стол, рухнул рядом на табуретку Тео.

Их роман был обречён с самого начала. С того дня, как они встретились, и Габриэлла потащила Теодора выпить кофе и обсудить предстоящее выступление для комиссии. Она ничего не понимала в нейрофизиологии, а Вайлех плохо ладил с цифрами и формулами. А потому на две недели они стали ближе, чем настоящие возлюбленные. Девушка нашла какой-то заброшенный кабинет, и они часами сидели в нём, горячо споря и обмениваясь знаниями. Потом Габриэлла оказалась в квартире Вайлеха. И всё поняла. Но ничего не сказала, а лишь протянула руку. В её глазах не было того снисходительного сочувствия, какое обычно появлялось у тех, кто видел Агату. Не было и тени осуждения: что же ты делаешь, мил человек, зачем пытаешься спасти её за государственный счёт? В них горело твёрдое намерение поддержать и помочь.

С тех пор коллега Теодора стала частой гостьей в его доме, пару раз оставаясь ночевать. Утренняя Габриэлла ничем не отличалась от своей вечерней версии, оставаясь даже в половине шестого утра милой и доброжелательной. Она легко сошлась с Грантом и нашла его очень милым. И даже с Агатой девушка постепенно наладила подобие дружбы. Однажды Вайлех даже застал их, мило воркующих друг с другом. Ну, как… ворковала, конечно же, одна Габриэлла, а сестра лишь шевелила пальцами и попеременно то угукала, то замедленно кивала, что в её случае равнялось оживлённому разговору.

- Неужели ты её понимаешь? – провожая тогда подругу до мобиля, поинтересовался Теодор. – Я и то едва могу расшифровать её сигналы.

- Ревнуешь? – попыталась поддеть его та. – Естественно, ты же – мужчина. Думаешь, она будет с тобой делиться?

- Я серьёзно, Габи… то есть… - запнулся Вайлех.

В разноцветном свете рекламных щитов и ночных фонарей кожа его собеседницы казалась выплавленной из золота и меди. На шее чуть фосфоресцировала затейливая татуировка в виде переплетающихся лоз винограда и хмеля. Тео и раньше поглядывал на это своеобразное украшение, но спросить о его значении не решался. Габриэлла походила на древнюю шаманку, на ведьму, что бросает кости и режет чёрных петухов. На ней снова болталась какая-то цветастая юбка и топик с бахромчатым краем. Шею Габи оплетала голубая лента, чуть ниже висела на шнурке настоящая морская раковина. Сейчас никто не обращал внимания, кто во что одет, но даже на фоне иных оригиналов работница статистического отдела выглядела чудаковато. Теодор со своими разноцветными волосами и кедах со шнурками на ногах, и тот выглядел совсем непримечательно и бледно.

Они как раз остановились рядом с зеркальной витриной, и учёный не удержался – взглянул на их совместное отражение. Вайлех был почти на полторы головы выше Габриэллы, и рядом с ним она казалась совсем миниатюрной. Дурная мысль: «А мы вместе неплохо смотримся», - пришла Тео в голову, и весь оставшийся вечер он не мог от этой мысли избавиться.

- Можешь звать меня, как удобно, - разрешила девушка.

- Спасибо, - сам не зная за что, поблагодарил Вайлех.

- Знаешь… я общалась с такими, как Агата. Недолго, правда, всего месяца четыре, когда занималась волонтёрством в центре для…

- Умственно отсталых? – подсказал Тео.

- Для людей с ограничениями в социализации, - поправила Габриэлла. – Но да, по сути, для умственно отсталых. Я знаю, что твоя сестра не такая. Но её коммуникативные навыки почти полностью утрачены, как и у тех людей. Я тоже не всё разобрала, не все знаки. Но мне известно другое: Агата нуждается в общении не меньше чем ты или я. И то, что она не отвечает, не означает, что она тебя не слышит. Ты сам говорил, что мозг очень пластичен и его функции могут со временем перераспределяться.

- Нет, - покачал головой Теодор. – От её мышления мало что осталось, уж поверь мне. Я много лет потратил на изучения недуга Агаты. Почти поклеточно. Но... ей не будет лучше, только хуже. Не знаю, что эти… экспериментаторы с ней сотворили, но сознание моей сестры похоже на старинный компьютер с выдранными проводами. Видела, наверное, такие в музее?

- Ага. И ты хочешь эти проводки заменить?

- Да, точно. Но, боюсь, процесс необратим…

- Ты слишком пессимистичен для учёного, - похлопала его по плечу Габриэлла. – Надо верить в лучшее. Я, например, верю, что комиссия согласится на запуск твоей программы. Да они просто обалдеют, когда ты перед ними выступишь. Скажут: «Оу, надо же! Такой бриллиант у вас, господин Штоккель, оказывается, имеется, а вы его держите в малюсенькой лаборатории на мизерную зарплату! Ай-ай, непорядок!» И сразу же сделают тебя начальником отдела.

- У меня нормальная зарплата, - засмеялся над фантазией девушки Вайлех.

- Раз так, то угости меня мороженым. Сегодня необычайно жарко для середины мая. Знаешь, иногда мне кажется, что весна никогда не наступит, - Габриэлла как-то странно затихла, будто вспомнила нечто дурное из своего прошлого. Потом встряхнулась и продолжила. – Если миру суждено погибнуть, то он погибнет поздней осенью. Когда я думаю об этом, мне становится ужасно грустно. Вечный ноябрь. Хуже и не придумаешь.

- Нет, Габи, - возразил Теодор. – Весна обязательно наступит. Даже, если нас уже не будет на этой планете. Если мир и погибнет, если Землю поглотит Солнце или она треснет надвое, как скорлупа грецкого ореха, то это произойдёт именно в такую пору. Потому что божества любят разрушать свои творения в их лучшем виде. Но… мы, вроде, о мороженом говорили?

- Погоди… - Габриэлла щёлкнула по экрану своего коммуникатора и начала что-то быстро выводить пальцами. – Мне надо записать. Не обращай внимания, иногда на меня находит.

- Только не говори, что ты – писательница… Нет-нет, только не это! Ненавижу этих презренных людишек, которым мало измываться над окружающими, они ещё и выдуманных мучают.

- Но так в фильмах, там же тоже героев убивают и всё такое.

- Но изначально их убивают в голове сценариста, - поставил жирную точку в споре Вайлех. Возразить на это было нечего. – Так ты…?

- Ну… Я просто записываю понравившиеся фразы, собираю коллекцию афоризмов, если можно так выразиться. В чём-то ты прав. У меня чрезвычайно привязчивая натура, чтобы спокойно читать о чужих злоключениях. Или богатая фантазия? Поэтому я предпочитаю сказки. В них персонажи слишком условны. К тому же, почти все выходят из переделок целёхоньки-невредёхоньки. Так что, если кто и спасётся и увидит последнюю весну на Земле, так это – они. Всё, записала. Пойдём.

Почему-то именно этот разговор сейчас вспомнился Теодору. Их отношения были слишком коротки для полноценного романа, но и назвать их интрижкой язык не поворачивался. Они будто разгадывали друг друга, одновременно открывая в себе что-то новое и становясь лучше. Взаимное тяготение Вайлеха и Габриэллы походило на химическую реакцию, на обмен электронами. Но ртуть так и не превратилась в золото. Как только фаза взаимного «обнюхивания» кончилась, начались настоящие проблемы. Какой бы чуткой не была Габи, она требовала к себе внимания. Но занятый на работе по двенадцать часов в сутки Теодор не мог уделять достаточно времени. И вместо кино-ресторанов-совместного лежания под тёплым одеялом, им приходилось сидеть вечерами в душной квартире с Агатой. Он не мог бросить сестру. Не мог, да и не хотел. И оставленная на инфопортале записка была естественным следствием из этого нежелания.

И всё же Теодор несколько секунд не мог прийти в себя, словно кто-то с размаху ударил его под рёбра. Сделав ещё несколько глотков ледяной воды, он снова закашлялся. Ему необходимо было что-нибудь покрепче, но, как назло, Вайлех не держал дома никакого алкоголя. Он мог пропустить стаканчик-другой пива в баре, не больше, а потому не видел надобности устраивать дома бар. К тому же Теодор беспокоился за Агату. Иногда на сестру находило, и она превращалась в двухлетнего ребёнка, который всё тянет в рот: что можно, и что нельзя. Так что идею напиться пришлось запихнуть куда подальше. Вместо этого учёный взялся за коммуникатор. Экран ожил, засветилась приветственная заставка в виде перемигивающихся звёзд.

- Покажи мне новости, - попросил Вайлех.

Немедленно кухня заполнилась звуками и образами. Мужчина не очень любил режим дополненной реальности, но сейчас возникла острая необходимость хоть на что-то отвлечься. Сопровождая взлетающего в небо гиганта, раздался голос ведущего:

«Сегодня в три часа по Лондонскому времени была запущена первая автоматическая система хранения информации нового типа. Данная установка, как и предыдущие, станет искусственным спутником нашей планеты. Однако, в отличие от них, она совершенно автономна и не связана со всемирной паутиной. Данная АСХИ является лишь первой из пятнадцати запланированных модулей программы переселения на Элпис.

Картинка сменилась. Теперь Теодор сидел напротив директора своей исследовательской станции. Чего-чего, а обаяния у господина Штоккеля было не отнять. Но даже обложки журналов и многочисленные фотографии (включая «оживающие») не могли передать ту энергетику, которую он распространял вокруг себя. Кошачья улыбка с ямочками, сияющие глаза с длинными ресницами – писанный красавец, к тому же подтянутый и вовсе не похожий на привычных «ботаников». У Штоккеля имелась и учёная степень, и неплохой капитал, а его имя не покидало топы самых завидных женихов Европы. Но более всего поражала не внешность директора или его заслуги, а способность так незаметно и тонко вешать вам лапшу на уши, что за бульоном к ней вы бежали уже сами. Каждое слово Штоккеля воспринималось как истина, каждый его взгляд – как милость, а каждая похвала, словно благословение. Даже Теодор порой покупался на это. Но сейчас он слушал интервью с совершенно иным настроением, и каждая фраза начальника приводила его во всё большее раздражение.

- Уже в следующем месяце мы начнём принимать заявки на создание слепка. Операция эта совершенно безопасна и не приносит никаких неудобств. Если вы когда-нибудь проходили обследование в больнице, например, МРТ, то вот – это почти то же самое, - полуулыбка Штоккеля сделалась ещё импозантнее.

- Не могли бы вы объяснить нашим зрителям подробнее, что представляет собой этот «слепок»? – раздалось за кадром.

- Фактически это копия вашего сознания, переведённая на язык программного кода. Ваши воспоминания, особенности восприятия и мыслительной деятельности.

- Получается... я могу поговорить с самим собой? Это походит на раздвоение личности! – попытался пошутить журналист.

- Нет, поговорить не получится. Слепок остаётся неактивным до его внедрения в новый мозг. Это уберегает самосознание пациента от… случайных ошибок.

Теодор зло рассмеялся. О, да – случайные ошибки! Никто же не признается, что прежде чем им удалось провести первый удачный эксперимент с переносом сознания несколько месяцев назад, три человека покончили с собой. Причём один сначала убил свою жену и двух детей, а потом сам спрыгнул с крыши. На станции это назвали «побочным эффектом», и никто не знал, как его убрать. Пришлось полностью исключить любое воздействие на слепок и любое с ним взаимодействие. И лишь тогда учёные смогли создать нового человека.

Им стал девяносто шести летний миллионер, владеющий, кроме всего прочего, пятнадцати процентным пакетом акций компании «Хрустальная мечта» - той самой, что строила АСХИ. И когда он скончался, место его занял клон – совершенная биологическая копия, выглядящая на тридцать, но обладающая всем накопленным миллионером опытом. Учитывая, что дети старика давно уже скончались, а внуки имели свой собственный бизнес, никто особенно не расстроился из-за такого поворота событий.

При этом как-то позабылось, что клонирование было запрещено мировым соглашением о «неприемлемых манипуляциях с человеческим, животным и иными видами ДНК и РНК», а вместо этого дружно радовались «самому грандиозному прорыву в науке» и «торжеству человеческой мысли над смертью». А ведущие организации по этике и праву принялись горячо спорить: стоит ли считать случившееся лишь единичным прецедентом или пришло время отпустить вожжи и дать безумному коню по имени «прогресс» скакать и дальше в том же направлении. Мнения обывателей также разделились. Одно дело, когда о подобных вещах лишь говорят, как о неотвратимой перспективе, и совсем другое – когда эта самая перспектива превращается в твоё настоящее. Кто-то кричал, что люди должны искать иной выход, но ничего разумнее не предлагал. Кто-то, наоборот, выступал за всеобщий сбор генетической информации, чтобы у каждого была возможность получить новое тело без изъянов. Но и те, и другие, признавали, что так или иначе цивилизации на Земле приходит конец. И программа по переселению на Элпис, над которой приятели Теодора потешались в институте, теперь необходима человечеству как воздух.

И вот, после нескольких месяцев ожесточённых дебатов, мировые лидеры приняли окончательное решение: плану по перемещению сознания быть. Все страны мира должны объединиться в общей борьбе с надвигающимся концом света. Исследовательские станции станут передовыми форпостами. Кроме того, будет создан общий фонд, спонсирующий дальнейшие эксперименты по всему миру. Человечество решило выжить любой ценой, даже ценой этики и моральных принципов, формировавшихся веками.

Эхо забытых сказок (Шестое)

Двери кабинета раздвинулись, и из них вышел высокий худой мужчина в сопровождении семенящего помощника. Последний едва не задел стоящую в углу пальму, отбил себе ногу в дорогой туфле, но сдержался от ругани и поспешно ринулся вслед за боссом. На Теодора парочка даже не взглянула. Впрочем, последнее время ему и так внимания доставалось с избытком.

На прежде закрытую от посторонних станцию теперь толпами являлись журналисты. Вместо того, чтобы гнать их взашей и не мешать работе учёных, Штоккель лично водил их по всем лабораториям. Но этим неудобства не ограничивались. После того, как директор обмолвился, какой неоценимый вклад в общее дело внёс Вайлех, тот стал вторым по известности человеком в мире. Первым, естественно, оставался сам Штоккель. На почту Теодора приходили сотни предложений о съёмках документальных фильмов, участий в научно-популярных передачах, интервью и даже рекламе. Сначала Вайлех старался отвечать на каждое, потом стал собирать самые нелепые прошения в отдельную папочку, а сейчас просто автоматически удалял все письма из своего ящика, даже не глядя.

- Добрый день. - Стучать или как-то иначе предупреждать о своём появлении Теодору не понадобилось. Распознаватели у входа легко могла заблокировать проход любому нежелательному лицу. – Господин Штоккель, я могу с вами поговорить?

- О, Тео! - изобразив довольное удивление, поднялся из своего кресла директор. – Ты, верно, обладаешь какими-то экстрасенсорными способностями! Не успел я подумать, что надо бы сюда позвать моего лучшего сотрудника, как он сам явился! Видел, кто сейчас вышел? Это глава корпорации «Билдинг Энд Строй». Да-да, тот самый человек, который построил чуть ли не пятую часть всех зданий в мире! Он мог обратиться куда угодно, но… Ох, я до сих пор в шоке. Мне надо выпить чего-нибудь, чтобы охладить голову. Эя, стакан газированной воды с лимонным соком.

- Слушаюсь, сэр, - приятный женский голос, казалось, раздался прямо над ухом у Вайлеха.

- Может, и ты что-нибудь хочешь? – запоздало поинтересовался Штоккель.

- Нет, спасибо, - отказался Теодор. – Я пришёл по личному вопросу.

- Погоди, погоди, - остановил его директор, для убедительности отвернувшись и выставив вперёд ладонь. – Все вопросы потом. Сначала дай досказать. Отлично!

Машинка для приготовления напитков, стилизованная под старинный механизм зашуршала декоративными шестерёнками, потом из неё в стакан полилась светло-жёлтая жидкость с пузырьками. Стакан, подставленный под сопло, тут же покрылся холодной испариной. Небольшой манипулятор ловко запулил в него изящную барную трубочку. Лишь сделав приличный глоток, Штоккель смог продолжить:

- Нам выпала такая честь! Господин Барков сам лично приехал сюда, чтобы заключить контракт. Осталось уладить кое-какие формальности, и уже на следующей неделе ты можешь приступать к снятию всех данных. Барков хочет, чтобы именно ты этим занимался. Ты, и никто другой!

- Контракт? – переспросил Теодор.

- Конечно. Двадцать миллионов в мевах. Думаю, это не так много за новую жизнь на другой планете, как считаешь? Кстати, слышал новость? Нам жутко повезло: международники решили, что всех, кто причастен к осуществлению плана по побегу с Земли перебросят бесплатно. Так что, Тео, можешь не волноваться, и для тебя в спасательной шлюпке найдётся местечко. – Штоккель откинулся на спинку и счастливо вздохнул.

Его трёп начинал порядком бесить учёного. О программе так называемого «льготного» спасения для выдающихся людей он слышал. Всех, кто внёс хоть какой-то вклад в мировую культуру, экономику и науку, подвергнут процедуре снятия слепка с сознания в первую очередь. Самому Вайлеху было плевать на то, сделают ли и для него запасное тело, которое отправится в долгий полёт на специальном корабле, или он так и закончит своё существование здесь. Земля могла продержаться ещё пару веков, хотя, конечно, о комфортном и относительно безопасном существовании речи уже не шло. Теодор уже давно не включал новости. Они всегда начинались одинаково: там землетрясение, тут пожар, здесь небывалое наводнение. Солнечная активность превышает все допустимые показатели, и если бы их планета, в прямом смысле слова не отодвигалась от звезды, то все бы её обитатели давно изжарились.

- Ты меня понял? – Кажется, на минуту Вайлех слишком глубоко погрузился в свои мысли.

- Да-да, - поспешно закивал он, надеясь как можно быстрее вернуться к собственной проблеме. – Господин Штоккель, вы говорили, что поддержите любое моё исследование. Так?

- Конечно, Тео! – хрустя льдинками из стакана, подтвердил директор. – У тебя есть какая-то идея? Не стесняйся, говори!

- У меня есть сестра… Она больна, - впервые Вайлех начал заикаться. Этого момента он ждал долгие десять лет, и вот, наконец, призрачная надежда обрела объем и материальность. – Когда-то она участвовала в первых исследованиях нашей станции и сильно пострадала.

- Надеюсь, ты не за компенсацией пришёл? – не то шутя, не то серьёзно спросил Штоккель.

- Компенсацию уже выплатили. Но всё это время я надеялся на то, что появится способ помочь ей, восстановить утраченные навыки. Мне бы хотелось открыть программу помощи таким людям, как моя сестра, с нарушениями в развитии ЦНС, пострадавших при травмах…

- Стоп-стоп-стоп! – замахал руками директор. – Наша станция создана специально для проекта по переселению на Элпис. Ты что, хочешь превратить её в какой-то экспериментальный госпиталь? Послушай, Тео… я очень сочувствую твоей сестре, но мы – не благотворительная контора, а государственное учреждение.

- Если дело в деньгах, то я готов заплатить. И родственники других пациентов, думаю, будут не против сделать то же самое.

- И сколько они могут заплатить? Миллион, два?

- Хорошо, - закипая от гнева, попытался пойти иным путём Вайлех. – Пусть тогда откроют курсы подготовки специалистов. Предоставим им возможность перенять наши знания.

- Тем более! И чтобы каждая вшивая поликлиника могла заниматься переносом сознания? Наши технологии засекречены не просто так. Если бы они находились в открытом доступе, представь, какой кавардак бы начался! Нам потребовалось почти двадцать лет, чтобы добиться таких результатов. И сколько при этом было неудач! Ты сам сказал, что твоя сестра пострадала в одном из наших экспериментов. Мы собирали лучшее из лучшего: самое современное оборудование, заслуженных учёных из различных областей. И то, никто не гарантирует, что следующая операция закончиться таким же триумфом, как наша первая! К тому же, одним персоналом дело не решить. Не думаю, что рядовые клиники смогут достать такие же приборы, какие есть у нас. Нет, Тео… не занимайся ерундой.

- Ерундой? – медленно поднимаясь с места, зашипел Вайлех.

- Да, ерундой. Давай сделаем так. В качестве особого исключения. Приводи сюда сестру, сделай слепок её сознания. А когда мы очутимся на Элпис, если всё пройдёт гладко, сможешь сделать с ним всё, что хочешь. Но сейчас лучше сосредоточься на своей основной задаче. Барков. Да? И чтобы без сучка, без задоринки! А теперь всё, иди. Иди-иди!

Улыбка, почти не гаснущая на лице Штоккела, превратилась в гримасу, словно директора вдруг пронзила острая зубная боль. Теодор не понаслышке знал, что разговаривать с ним в таком состоянии бесполезно. Поэтому предпочёл покинуть кабинет. Но вместо того, чтобы спуститься в свою лабораторию, он отправился на парковку. Домой. Хорошенько всё обдумать. В голове крутилось: «…двадцать миллионов мевов… сколько они могут дать?» Теодор вызвал Гранта и попросил перевести эти самые двадцать миллионов в международной единой валюте в более привычные марки. Вышла столь впечатляющая сумма, что на Вайлех даже сбился с шага. Потом потряс головой, уселся в мобиль и потребовал отвезти его в «Ночную фиалку». Сегодня он собирался впервые за много лет напиться до бесчувствия.

Эхо забытых сказок (Седьмое)

Через фильтр ночной видимости все предметы казались слегка зеленоватыми, но Теодор не рискнул брать с собой фонарь или, тем более, включать свет. Он уже появлялся тут сегодня днём, шёл по огороженной площадке вместе с остальными биологами, инженерами и техниками. Они должны были ещё раз проверить груз корабля к завтрашнему запуску. Толпа журналистов и несколько десятков дронов пытались урвать наиболее удачные кадры, но теперь остались самые терпеливые, или наименее ушлые. Куполообразная защита матово поблёскивала в свете луны. Космодром находился в значительном отдалении от города, но даже здесь на небосводе невозможно было рассмотреть звёзды.

Теодор входил в число тех немногих, у кого имелся сюда личный доступ. Подойдя к одному из ограничительных столбов, он поднёс небольшую карточку, потом нагнулся к специальному окошку для снятия скана сетчатки. Пришлось на несколько минут снять линзу, и Вайлех почувствовал себя ослепшим на один глаз. На этом проверка не кончилась. Откуда-то из недр столба раздался голос:

- Назовите пароль.

- Три, пять, один, семь… - подглядывая на ладонь, чётко выдал последовательность из двенадцати цифр Тео.

Опять его выручил простая, но эффективная шпаргалка. Многие одноклассники и сокурсники Вайлеха в своё время погорели на экзаменах, делая записи ответов на электронных носителях. Но даже простейшие датчики распознавания, которые использовали в учебных заведениях, могли вычислить подобного рода жульничество. На космодроме же имелась охрана на порядок умнее, блокирующая все незарегистрированные средства коммуникации ещё на подходе. К счастью, Теодор всегда испытывал особенно трепетные чувства к старине, в том числе к старым журналам. Мир, который в них описывался, больше не существовал, и казался какой-то странной, извращённой выдумкой. Особенно забавно было читать научную литературу прошлого и позапрошлого века. Листая отсканированные предками страницы, Вайлех то и дело заливисто хохотал над их умозаключениями. Но среди невежественной чуши находились вполне жизнеспособные советы. Так Тео и нашёл несколько вариантов изготовления бумажной шпаргалки, которыми с успехом пользовался до сегодняшнего дня. Бумагу не мог обнаружить ни один детектор, она не представляла собой никакой опасности, а в случае крайней необходимости её можно было легко уничтожить. Одно плохо – дороговат материал, но на пачку листов Теодор всё же раскошелился и не пожалел.

- Пароль принят, - уведомил голос из столба.

Сейчас же в защите возникла ровная прореха. Теодор поспешно сунул линзу обратно в глаз, и бочком проскользнул на территорию космодрома. Несколько подсобных помещений, и вот оно – взлётное поле. Как и двести лет назад, для того, чтобы запустить корабль в небеса, требовалось обширное пространство. Но вот сам запуск разительно отличался от тех полётов ракетоносителей, которые строили на заре космонавтики. Современные корабли, подобно шаттлам имели собственные двигатели и могли использоваться несколько раз, но размерами и надёжностью намного превосходили последние. Тот, что стоял сейчас на приколе, пафосно назвали «Ковчег спасения», намекая на древнезаветное судно Ноя. Однако своим видом космическое судно больше походило на не менее знаменитый «Иапет» - огромный линкор, затонувший в Тихом океане шестьдесят лет назад вместе со всем экипажем. Стремящиеся ввысь «мачты», отсеки, словно восточные храмы, поставленные один на другой. Завтра его ещё раз проверят сверху донизу, и тогда отсеки компактно сложатся, превращая похожую на дикобраза конструкцию в стремительного небесного коршуна. Расстояние от защитного купола до корабля превышало километр, а потому Вайлех попросил:

- Грант, подай мне транспорт.

Ждать пришлось недолго. Уже через пару минут к нему подлетел беспилотник на воздушной подушке. Воспользовавшись всё той же карточкой, что и на входе, мужчина отправился к кораблю. Залезать в него пришлось через узкий люк. Но, едва Теодор оказался внутри, как был засечён системой безопасности. Ничего не оставалось, как замереть, чтобы камеры смогли заснять его со всех сторон, а потом громогласно объявить: «Теодор Вайлех на борту. Приветствуем вас, господин Вайлех». Учёный не удержался от шутовского поклона. Сейчас же во всём корабле зажегся свет, едва его не ослепив. Ругаясь и потирая глаза, Тео кое-как вынул обе линзы и тут же сунул их в специальный коробок. В том же кармашке, куда он сунул прибор ночного видения, обнаружилась небольшая флэш-карта.

- Ну, всё… - выдохнул Теодор.

Он тщательно следил за постройкой «Ковчега», с того самого дня, как об этом самом строительстве официально объявили. Сам ходил и в конструкторское бюро, и на верфь, где уже готовые элементы со всего света собирали в единое целое, а за последние два месяца, так и вовсе, чуть ли не ночевал в самом «Ковчеге». Это ни у кого не вызывало подозрений. Целая бригада исследователей занималась тем же самым: следила за тем, как устанавливают ряды криокамер и подключают так называемые системы наведения сознания. Но оказавшись здесь один, Теодор впервые почувствовал, насколько же они оказались безумны, что смогли воплотить столь грандиозный план в жизнь.

Перед ним рядами вглубь уходили капсулы со спящими клонами. Всего триста десять штук, по сотне на каждом уровне. Но казалось, их в разы больше. Все пассажиры «Ковчега» были погружены в состояние искусственной комы, их глаза никогда не видели света, а уши не воспринимали звуков. У них не было ни воспоминаний, ни мыслей, ни снов. Но пока они будут лететь, внутри их черепов начнут образовываться новые синапсы, и чужая память станет просачиваться сквозь их специально выращенные тела. Теодор прошествовал вдоль рядов, стараясь особенно не вглядываться в спокойные лица, не обращать внимания на вздымающиеся грудные клетки, облачённые в одинаковые робы. Пока не нашёл нужную капсулу под номером пятьдесят три. За кварцинитовым стеклом медленно дышал мужчина с бледным лицом и узким разрезом глаз. Его каштановые кудряшки путались в беспорядке, а на коже не было никаких отметин и надписей, вроде той, что с недавних пор пятнистой змеёй обвивала с левой стороны шею Вайлеха: «Правда – это вымысел большинства». Учёный смотрел на себя, на собственную копию, и вдруг его посетило странное чувство, будто они поменялись местами. И он сам через стекло наблюдает за прохаживающимся мимо клоном. Но ощущение это быстро прошло, и лишь сердце продолжала некоторое время чересчур быстро биться.

- Лети, - едва смог разомкнуть губы Тео. – Лети и живи, как тебе вздумается.

Благословив таким образом своего двойника, Вайлех отправился в самый верхний отсек. Тут стояли загрузочные аппараты и преобразователи сигнала, получаемые от АСХИ. Техника ожила не сразу, для начала затребовав уже другой пароль, а также каплю крови. Если отпечатки пальцев и скан глазного яблока можно было легко подделать, то с ДНК всё обстояло несколько сложнее. Только удостоверившись, что перед ней не вор и не обманщик, а внесённое в каталог лицо, имеющее высшую степень допуска, система радостно засветилась всеми четырьмя мониторами. Теперь осталось самое сложное. Как бы не успокаивал себя Вайлех, но когда он вытащил флэшку, руки его сами собой затряслись. После того как просьбу Теодора отклонили, заставив снимать слепок с сознания владельца «Билдинг Энд Строй», он принялся вынашивать этот план. Два года и восемь месяцев – мужчина отмечал каждое число в своём тайном календаре, прикреплённом к дневнику – прошло с того разговора. Вечерами, сидя рядом с сестрой, глядя на то, как последние отблески жизни гаснут в её светлых глазах, Тео сочинял длинную историю об огромной Птице, что смотрит на мир двумя разными глазами. О богах и духах, героях и волшебстве. Он писал сказку, какой никто ещё не придумал, вплетая в неё уже известные мифы. В этой сказке не было места высохшим рекам и отравленным морям, в ней леса стали священны, а горы обернулись живыми существами.

- Открыть загрузочные файлы, - потребовал Вайлех.

Он не мог вмешаться в работу АСХИ, летящей сквозь пространство вслед за первым из «Ковчегов». Всего таких кораблей было выстроено девять штук. Один запускали отсюда, остальные – с других стартовых площадок на разных материках. Но все они были сделаны по одному принципу и объединены в единую информационную систему. Два месяца подряд Теодор мучил своего собутыльника Гедеона, пока тот не согласился принять участие в шуточном эксперименте по взлому системы безопасности автономного сервера. Никогда прежде Вайлех столько не лгал и не изворачивался, но теперь у него в руках, буквально, находилась судьба нового мира. Пока корабли долетят до Элпис… Пока до землян дойдёт сигнал… Теодор улыбнулся. В любом случае, они уже ничего не смогут предпринять. Когда последний небесный кит, посланный к Хрустальной планете, пройдёт свозь гравитационные искажатели, то навсегда запечатает их, словно пещеру из «Тысячи и одной ночи».

- Сим-сим, закройся, - пробормотал Вайлех и вставил флэшку в специальное гнездо. - Земля, прощай! Здравствуй, Элпис!

Пламя рассвета сжигало стелящийся по полю туман. Небо расчищалось от бледных облаков, суля жаркий летний день. Когда Теодор вылез из люка, до отлёта оставалось чуть более пяти часов. Он неторопливо спустился вниз, вынул из пачки сигарету и закурил, глядя на громадину корабля. Вообще-то подобное строго запрещалось всеми инструкциями по технике безопасности, но когда это Вайлех следовал хоть каким-то инструкциям?

Он знал, что рано или поздно его афера вскроется и тогда… что тогда? Тут его воображение упиралось в стену неведения. Смертная казнь была запрещена во всём мире, кроме самых захудалых его уголков, так что Теодора точно не повесят и не накачают ядом. Заключат в одиночку на всю оставшуюся жизнь? Что ж, это не так уж жутко. В конце концов, со временем он просто спятит и погрузится в приятное пространство своих иллюзий. Или заведёт парочку выдуманных друзей. Это лучше, чем общаться с такими остолопами, как Штоккель и ему подобными.

Теодор в последний раз затянулся и отбросил окурок куда подальше. Не важно, что будет с ним. В одном он не сомневался: герои его сказок точно переживут апокалипсис.