Preambulum

Preambulum

* * *

Настоятелю мужского Свято-Троицкого монастыря города L, игумену Владимиру,

от директора детского приюта № 8 города N

Салтыкова Дмитрия Валерьевича

Ваше Высокопреподобие!

Поздравляю вас и вашу паству со светлым праздником рождества Иоанна Предтечи. Желаю Вам и Вашему монастырю добра, процветания и успехов.

Понимаю Вашу высочайшуюзанятость в делах обители и мирских, но обращаюсь к вам вновь с сердечной просьбой.

Дела у нас в приюте снова ухудшились: финансирования, как вы знаете, не хватает — из федерального бюджета доходят сущие крохи, а из регионального и вовсе почти ничего. Нам, людям, взвалившим на себя ответственность заботиться о бедных сиротах и брошенных детях, тоже приходится несладко — дел невпроворот, нервы на исходе, а дети — что с них взять? Не ведают, как вы любите говорить, что творят. То драку устроят, то имущество, коего у нас и так немного, испортят, да и содержание дорожает с каждым днём. Одни трудности и траты! Дело, конечно, богоугодное, но сил уже не хватает.

Есть у нас один особо проблемный отрок — Прохоров Алексей. Мальчик двенадцати лет, своенравный, крепкий, любознательный. Только вот характер у него, знаете ли, слишком живой: упрям, драчлив, а в последнее время стал лживым и склонным к воровству — открыто заявлял, что управляющий персонал ворует деньги приюта, плохо обращается с детьми и содержит в неподобающих условиях. Обещал обо всём рассказать во всеуслышание, как только обретёт семью и «выберется из этого гадюшника»! Откуда он это взял — никто сказать не может, но мы, привыкшие к сложным подросткам, не обращали внимания на эти выходки. Но неделю назад он пробрался ко мне в кабинет, и уборщица поймала его с поличным. Он рылся в моих личных бумагах!

Не подумайте, что я убоялся безвредного и несведущего мальчика, отче, но после этого случая решил, что городской приют — неподходящее место для столь незрелого ума. Телевидение окончательно промыло мозги современной молодёжи, и она нуждается в строгом воспитании и принудительном, если потребуется, привитии традиционных ценностей, на коих зиждется наша держава.

Не сочтите мою просьбу чрезмерной, но прошу вас принять Алексея на воспитание в Ваш тихий Дом Милосердия, уже давно зарекомендовавший себя, как место, где любая заблудшая душа обретёт свою дорогу. В случае согласия, я вышлю машину с мальчиком на следующий же день.

П.С. Передавайте привет матушке Татиане!

П.П.С. Документы Алексея и справку о его умственной неполноценности прилагаю к письму — печать свежая, надеюсь, не смажется в конверте.

С глубоким уважением,

Дмитрий

7 июля 2003

Директору детского приюта № 8 города N Салтыковыу Дмитрию Валерьевечу

От игумена Владимира

Со святым праздником вас, Димитрий! Благодарю за ваши искренние поздравления, в ответ желаю вам здоровья и смирения.

Матушка Татиана обычно не принимает мальчиков. Уверен, вы знаете об этом, но не могу отказать вам в услуге: я не сомневаюсь в серьёзности ситуации. Алексия мы примем в качестве исключения, ибо тёмные помыслы в столь юном возрасте разлагают душу, а всякий делающий грех, есть раб греха.

Я дам матушке необходимые указания, можете привозить раба Божьего сразу в Дом. Я искренне верю, что отрока ждёт светлое будущее под строгим, но любящим взором Татианы.

Игумен Владимир

9 июля 2003

* * *

11 июля 2003

40 километров от города L, неподалёку от села Слободское

Двухколейная трасса петляла меж холмов и пролесков, извиваясь как уж. Асфальт был усеян колдобинами и заплатками, отчего старенький «Жигуль» седьмой модели дребезжал и скрипел, подпрыгивая на ухабах. Водитель, мужчина лет тридцати с «ёжиком» на голове, словно не замечая тряски и какофонии, курил и постукивал ладонью по рулю в такт незамысловатой мелодии, доносившейся из автомобильной магнитолы. На заднем сиденье ёрзал мальчишка лет двенадцати, с нестрижеными, спутавшимися на лбу волосами, огромными черными глазами и тонкой, чуть изогнутой линией губ. На нем была выцветшая майка и шорты, усыпанные катышками. На ногах красовались потёртые сандалии с расклеившейся подошвой. Он периодически пытался открыть окно, но ручки на обеих дверях не работали, оттягивал воротник майки, словно ему было сложно дышать, и смахивал капельки пота, копившиеся на шее.

- Борь, а, Борь! Открой мне окно, Боря! Жарит же, как в духовке.

- Печёт.

- Что печёт? Кто печёт?

- В духовке печёт, а не жарит.

- Борь, ну открой! Тебе сложно? У меня сил не хватает. И сигареты твои воняют!

- Почти приехали уже, заткнись.

Мальчик шумно выдохнул, закусил нижнюю губу и забился в угол на резиновый коврик у сиденья, куда не доставали солнечные лучи. Так он просидел, пока машина не замедлила ход и свернула с трассы. Теперь из-под колёс летела мелкая щебенка и пыль грунтовой дороги. Боря выключил музыку, и через приоткрытую форточку стали слышны трели кузнечиков и щебетание птиц. По сторонам, куда хватало глаз, простирались пшеничные поля, закрываемые изредка густым высоким кустарником, попадались одинокие берёзы и небольшие придорожные канавы, затянутые ряской. Вскоре остро запахло навозом, и появились первые дома, покосившиеся и тоскливые.Мальчишку мутило, но Боре об этом он говорить не стал — знал, что тот в лучшем случае посоветует ему заткнуться.

Для всех приютских он всегда был просто «Борей» и работал водителем на своей убитой «семёрке». Говорили, что буквально несколько лет назад род его деятельности был совсем другим, пассажиры семерки — братки — выбивали долги из незадачливых кредиторов (не различая при этом пол и возраст), рискнувших связаться с сомнительными группировками. Когда же его командиры сменили кожаные куртки на дорогие пиджаки и галстуки, оказалось, что он не у дел, поскольку не хотел менять свои привычки и потому по-прежнему подрабатывал старым ремеслом и «чистил карму» в приюте. Холодные безжизненные глаза и молчаливое безразличие лишь подтверждали слухи. С приютскими он не церемонился: каждый раз, когда привозил сумки, полные продуктов и одежды от благотворителей, щедро раздавал подзатыльники окружавшим его детям, пытавшимся выклянчить какую-нибудь мелочь. Со временем детишки, особенно те, что помладше, прекратили свои попытки и держались на почтительном расстоянии.

Слободское было совсем небольшим селом, дворов пятьдесят. Рубленые деревянные хибары, оптимистично называемые властями образцами зодческого искусства, нестройными рядами мостились вдоль дороги. Нашлось тут место и для железной коробки с большим стеклянным окном, закрытым стальной решеткой из арматуры. Одно из достижений цивилизации — ларёк. Как успел заметить мальчишка, в миниатюрном окне ларька виднелось смуглое лицо старика с аккуратно подстриженной седой бородой и яркими голубыми глазами.

Селяне неспешно прохаживались вдоль дороги — если и были у них дела, то явно не срочные. Сновавшие повсюду куры деловито рылись у дороги, выискивая что-то упавшее с повозок, кошки распластались на скамейках, собаки на цепях у своих будок взглядом провожали проезжавших, даже не пытаясь брехать, гудели слепни. Лёша никогда не был в деревнях до этого, но картина ему не понравилось совершенно. Не в состоянии объяснить причину, он, тем не менее, чувствовал апатию и уныние, витавшие в воздухе вместе с надоедливой мошкарой, а люди, попадавшиеся на глаза, казалось, не дышали.

* * *

Машина остановилась возле бревенчатого трёхэтажного дома новой постройки, окруженного высокой кованой оградой с заостренными пиками, словно частоколом. Строение находилось на самом краю села, до ближайшего жилого дома было никак не меньше полукилометра. Несмотря на вполне презентабельный, по сравнению с остальной деревней, вид, дом выглядел мрачно — то ли из-за выкрашенной в черный ограды, то ли из-за окон-бойниц, раззявивших черные же пасти.

У калитки, сливавшейся с оградой, в позе караульного стоял мужик среднего роста, с русыми волосами, собранными в хвост и густой бородой. Маленькие, глубоко посаженные оловянные глазки с любопытством выглядывали из-под кустистых бровей. Одет он был старомодно, даже фольклорно — косоворотка с кровавым орнаментом на воротнике, свободные мягкие штаны и галоши. Возраст был неопределим.

«Герасим — ни дать, ни взять!» — подумал мальчик. Выйдя, наконец, из опостылевшего драндулета, Лёша поплелся к дому, не отрывая заинтересованного взгляда от мужика. С Борей он прощаться не стал, вещей у него не было, и не оставалось ничего, кроме как пройти к дому.

- День добрый, отрок Алексий, — с выражением, гнусаво и даже распевно пробасил бородач.

- Приветствую, бородатый мужик! — спародировал интонацию Алексей, — только не Алексий я, а Алексей. Можно Лёша или Лёха. А тебя как звать?

Мужик ничего не ответил, продолжая изображать оловянного солдата, лишь взглядом проводив прошедшего дальше Лёшу.

- Ладно, буду звать тебя Герасимом, — махнув рукой, мальчик отворил калитку. Зачем здесь этот странный мужик, и почему он был так одет, Лёша не понимал и решил подумать об этом потом, когда освоится на новом месте. Вокруг дома, как оказалось, была внушительная территория, размер которой было сложно оценить с дороги. Львиную долю занимали грядки и крохотные теплицы, отделённые друг от друга узкими тропинками, а справа виднелся пристрой, сколоченный из досок. Судя по запаху и мычанию, исходившему от него, это был коровник. Почему посреди лета коровы простаивали в деревянной хибаре, а не паслись на лугу — загадка. Совсем рядом с ним стояла дощатая будочка, смахивавшая на знаменитые деревенские сортиры. Все грядки были покрыты разными видами растительности, о названиях которой Лёша понятия не имел — справа стелились по земле толстые стебли с треугольными листьями, как у клёна, чуть дальше ровными рядами росли какие-то кустики с белыми цветками, а прямо перед собой, в густой низкорослой зелени, он заметил белёсые ягодки, подозрительно напоминавшая клубнику. Присев на корточки, он постарался рассмотреть ягоды поближе, но в этот момент входная дверь в дом открылась, а на пороге, лениво отмахиваясь от мошкары платком, появилась женщина лет пятидесяти в юбке до пола, рубахе и с белой косынкой на голове. Круглое, одутловатое лицо, глаза навыкате, холодный, оценивающий взгляд. На секунду Лёше показалось, глаза потемнели, а вены на шее и лице проступили черной паутиной. Моргнул — и видение рассеялось. «Чего только не увидишь с перегретой головой», — подумал мальчишка.

- Здравствуй, Алексий. Чего сел посередине тропы? Проходи, не стесняйся. Теперь это твой новый дом. Дом Милосердия.

- Какой-какой дом? Милосердия? Я думал, меня в другой приют переводят, — мальчик недоуменно пожал плечами и зашагал к дому.

- Это и есть приют. Для заблудших душ.

- Ага, я понял. А зовут вас как? — Лёша быстро разулся и начал рассматривать своё новое пристанище — предельно аскетичное, с голыми деревянными стенами, таким же полом. Справа от входа он рассмотрел просторную кухню с исполинским столом, приколоченным к полу, и табуретками, а перед ним была лестница на второй этаж. Бабка тоже показалась мальчику странной, но он всю жизнь прожил в городе, хоть и в стенах приюта, и догадывался, что так, должно быть, в глухоманях и разговаривают. В конце концов, не такое уж и большое значение это имело. По-русски говорят — и на том спасибо.

- Зови меня матушка Татиана.

- Таня, значит? — мальчишка прошёл на кухню, не переставая вертеть головой — приятно познакомиться! Тёть Тань, а покушать у вас есть чего? Ехали жуть как долго! Много часов, правда. Аж крутится в животе всё!

Татиана показалась ему жутковатой. Непонятно почему, но вид у неё был отталкивающий. И дело было не во внешности, и даже не в хриплом, низком голосе.

Мальчик рассматривал огромную кирпичную печь, полки с иконами и лампадами в углу и, не дождавшись ответа, обернулся, но оказалось, что Татиана пропала куда-то совершенно бесшумно.

- Тёть Тань! Тётя Та-а-аня-а-а! Вы куда подевались? — Лёша высунул голову из-за порога кухни, посмотрел на лестницу, и рухнул на пол от боли, ударившись головой о стену. В глазах заплясали черные пятна, он схватился за шею и принялся растирать ушибленное место. В голове звенело, дыхание перехватило. Не в силах говорить, он перевернулся на спину и открыл глаза, продолжая растирать шею. Над ним, словно увеличившись в размерах, статуей стояла матушка Татиана. В руках у неё была длинная палка, величиной, наверное, с Лёху. Обычная круглая палка, напоминавшая черенок от лопаты, но на ней виднелась какая-то надпись, абсолютно черная, по-видимому, выжженная, и разглядеть её пока не представлялось возможным. Татиана заговорила низким, почти утробным голосом.

- Ты будешь называть меня отныне лишь матушкой Татианой, и никак иначе. Здесь дом лишь для людей смиренных телом и душой, с чистым помыслом и молитвой на устах. Ты понял меня, отрок? — Татиана на секунду сжала палку пальцами и что-то сжалось в груди у Леши.

- Понял, матушка Татиана. Извиняюсь… — промямлил мальчик, всё еще не пришедший в себя после удара.

- Перед Богом извиняйся, я лишь послушная его слуга, — брезгливо скривив рот, матушка оставила палку у входа в дом и собиралась было выйти из дома, но остановилась, полуобернувшись.

- Еда в печи. Эта палка — теперь твоя единственная собственность. Ты должен всегда и везде носить её с собой. Подобно тому, как старцы в прошлом ходили с посохами. Эта же палка — твоё наказание и воспитание. Распорядок дня и обязанности тебе расскажет Матрона. Иди есть. Девочки уже подъезжают.

Татиана закрыла за собой дверь, а Лёша лежал на полу, раскинув руки и бесцельно глядя в дощатый потолок. Боль постепенно утихала, пока Лёша пытался собрать в кучу разметавшиеся в голове мысли. Ему было страшно. Не из-за того, что получил по шее — к этому, как раз, не привыкать, ведь приютские дети могут быть более жестоки, чем любая Татиана. Страшно было из-за неизвестности — раньше он всегда понимал, почему его колотят и даже давал сдачи, и всегда за дело — на его взгляд. Но здесь и сейчас происходило что-то, что никак не могло улечься в голове, а рыбьи глаза Татианы раз за разом всплывали в воображении. «Что бы то ни было, — в итоге подумал Лёша, — я приспособлюсь. Везде есть свои правила, выучу здешние, и тогда посмотрим, кто кого». Мальчишка посмотрел на палку повнимательнее и увидел надпись «Алексий» черными печатными, будто выпуклыми буквами.

Затих скрип телеги, и кляча остановилась у мрачной ограды. Из повозки, как солдатики, одна за другой, выскочили пять молчаливых девочек лет одиннадцати-двенадцати с полуопущенными веками и отсутствующими взглядами. Одеты были одинаково — серые платья до пола с длинными рукавами, косынки, завязанные на шее, и лапти на ногах. Под косынками угадывались толстые длинные косы. В руках девочки несли пустые корзинки и палки, точно такие же, как выдали Лёше. Открыв дверь, впереди идущая девочка замерла на мгновение и закричала, забыв про полуопущенные веки и молчание: перед ней, распластавшись на полу, лежал незнакомый мальчик.

Лёша вскочил на ноги, словно ужаленный — женский испуганный крик, по слухам, являлся вторым по силе раздражающим звуком в мире после плача младенца. Крик девочки-подростка сочетал в себе силу женского и пронзительность младенческого, что произвело на мальчика должное впечатление. Присев на лестницу и окинув взглядом испуганных девочек, Лёша тяжело вздохнул.

- Здравствуйте, девчонки. Я Лёша, ваш новый сосед. Надеюсь, вы дружите с головой, в отличие от старухи Татьяны, и мы поладим. Другого выхода у нас ведь и нет, верно? — мальчик протянул руку накричавшейся девочке и криво ухмыльнулся, стараясь выглядеть дружелюбно. Не отрывая от него взгляда огромных зелёных глаз, девочка с удивительной скоростью и сноровкой ударила его по руке.

- Не смей так говорить о матушке Татиане, нашей благодетельнице, храни её Господь, — остальные девочки перекрестились и дружно закивали головами.

- Хорошо, — потирая руку, Лёша снова уселся на лестницу, — я понял. Не будем о нашей благодетельнице. Зовут-то тебя как?

- Матрона я, — девочка отошла в сторону, вытягивая руку, словно учительница, указывавшая на доску, — а это — Ольга, Марфа, Мария и Варвара. Мы рады тебя приветствовать в Доме Милосердия, где правят добро и свет. Господи, помилуй наши грешные души!

- Господи, помилуй! — отработанным хором поддержали девочки Матрону. Все снова перекрестились и некоторое время изучающее смотрели на мальчика.

Лёша без стеснения рассматривал каждую девочку в ответ и поразился внешнему сходству — у всех огромные, прямо-таки нечеловеческие глаза и бледная, почти пергаментная кожа, что показалось ему странным в самом разгаре лета. «Диво-то какое! — ухмылялся про себя мальчик. — Расскажу кому из приютских, в жизни не поверят! Матрона-то, кстати, ничего себе! Имечко, конечно, не ахти. Но это не так уж и важно…» Мальчик всё-таки не сдержал лёгкой улыбки и направился на кухню.

- Приятно со всеми познакомиться, храни вас Господь, рабы Божьи, да святится, и так далее. Накормите меня, пожалуйста! А то пока мне только тумаки перепадают…

* * *

- И это всё? Вся еда? У нас в приюте мыши больше ели! Всего-то ложек пять. Как она, вы сказали? Перловая? Неважно, в общем-то, — мальчик принялся загибать пальцы по одному, — вкус отвратительный, скорее — его нет вообще. Это первое. Порция маленькая, до ужаса — это второе. Соли у вас тут не бывает, что ли? Это, кстати, третье.

Только Лёша хотел загнуть четвёртый палец, как ему снова досталось палкой. На этот раз по руке — той самой, которой он считал. Но матушки Татианы еще не было, и, подняв повлажневшие глаза, он увидел Матрону, со спокойствием тюремщика опиравшуюся на черенок. Удар был слабоват — в отличие от Татианы, Матрона явно не могла похвастаться завидной силой. Но пальцы, тем не менее, ужасно болели и начали неметь.

- Не жалуйся, отрок, — голос девочки пробирал холодным ветром, — уныние есть грех. Чревоугодие есть грех. Мы все родились во грехе, но это не повод угождать лукавому. Помой за собой тарелку и приступай к горчице.

- Какой горчице? Зачем к ней приступать? — поникшим голосом, стараясь не выдавать изумления, спросил мальчик.

- После еды всегда нужно съесть столовую ложку горчицы. Она полезная. Еда не должна быть вкусной, чтобы не вводить нас во искушение. Ешь, иначе мы всё расскажем матушке Татиане, и горчицу будут добавлять в кашу.

Матрона достала стеклянную литровую банку из-за печки и положила на стол перед Лёшей. Мальчик послушно открутил крышку и зачерпнул приправу.

- С горкой накладывай. Для здоровья ничего не жалко, — прошипела Матрона. Остальные девочки смотрели сквозь мальчика, бормоча что-то чуть слышно.

На вкус было очень горько, во рту сильно жгло, ему хотелось запить горчицу водой, но Матрона запретила, сказав, что дух и внутреннюю силу иначе не воспитаешь. После она присела за стол напротив мальчишки и монотонным голосом сообщила распорядок дня.

- Подъём в четыре утра, бьём земные поклоны и молимся.

- Кого бьём? — хотел было сострить мальчик, но Матрона тут же обхватила палку рукой, и Лёша решил не провоцировать.

- После завтрака распределяемся на работы — чистить коровник и туалет, работать на огороде, вязать, готовить.

Затем обед. После обеда бьём земные поклоны и молимся. Снова работа, молитва и сон. Когда накапливается добро, ездим в монастырь к монахам — они находят еде и одежде лучшее применение. Пока это всё, что тебе нужно знать.

Четыре девочки разбрелись по своим местам, а Матрона повела Лёшу на второй этаж, чтобы показать его комнату. При слове «комната» мальчик невероятно обрадовался, обогнал девчонку и, прыгая через ступеньку, взлетел по лестнице. Однако там была всего одна небольшая комната с пятью крохотными кроватями, пригодными скорее для детсадовцев, чем для подростков. Кроме старых матрасов, покрытых разводами самых разнообразных размеров и оттенков, имелись лишь цилиндрические подушки и жесткие шерстяные покрывала. К спинкам кроватей были прикреплены цепи с запирающимися оковами.

- А цепи зачем? — робко поглядывая на сжимающую палку руку, поинтересовался Лёша

- Каждая девочка рано или поздно становится девушкой, — чуть дрогнувшим голосом начала Матрона, — после этого она особенно подвержена искушениям плотским. Как диавол соблазнил Еву в райском саду, так и девушек искушают бесы каждую ночь. И дабы тело наше не подвело, заботясь о нашей душе, матушка Татиана приковывает некоторых из нас по ночам, — совсем уже дрожащим голосом закончила девочка.

- А тебя? Тебя приковывают? — шёпотом спросил Лёша.

- Тебя это не касается, — Матрона развернулась и указала рукой на другую дверь, которую мальчик сначала не заметил.

- Это твоя комната.

Комнатой оказалось узкое пространство между лестницей и стеной, не больше метра-полутора в ширину. Ранее это было чем-то вроде гардеробной или склада, где держали верхнюю одежду и инструменты. Вешалки на стене, несколько пустых полок, такая же крохотная кровать, как и у девочек. На одной из полочек стояли восковая свечка и иконка с изображением Богоматери. Какой именно Богоматери — Лёша прослушал, да и не хотел знать.

Показав нехитрое убранство, Матрона собиралась уходить, когда мальчик вдруг схватил её за руку.

- Матрона, послушай. Вы же здесь не по своей воле? Вас здесь удерживают насильно, ведь так? Вы же страдаете? Зачем ты потакаешь Татиане?! — мальчик почти задыхался на последней фразе, не обращая внимания на выпучившиеся еще более обычного глаза девчонки, — Можно сбежать, в конце концов!

Вопреки ожиданиям, Матрона не попыталась ударить Лёшу палкой или вырвать руку. Поджав губы, она лишь вглядывалась в его лицо, словно желая увидеть там правду. Не сказав в итоге ничего, она спустилась по лестнице и вышла из дома, хлопнув дверью. А Лёша остался стоять неподвижно. Лишь после нескольких секунд размышлений он понял, что его насторожило: он словно не руку девочки в руках держал, а голую кость. В приюте тоже не было толстяков, но такое он еще не встречал. Жалость, смешанная с тошнотворным отвращением и страхом… его переполняли эмоции.

* * *

В деревне Слободское занимался рассвет. В такую пору небо по ночам не темнеет окончательно, подсвеченное снизу солнцем, не дающим звёздам проступить мириадами светящихся светляков. Но что это слабое свечение перед настоящим рассветом? Когда светило, налившееся пурпуром, выползает из-за горизонта, освещая стройные линии деревьев вдоль полей, а капли росы на пшенице сверкают бриллиантами. Но люди еще спят, и некому насладиться веками воспетой картиной. Деревенский народ хоть и встаёт раньше городского, но ценит каждый лишний час сна и никогда не проснётся раньше, чем нужно.

Между тем, в Доме Милосердия, что возвышался на самом краю деревни, уже бурлила жизнь. Странная и жестокая.

В четыре часа утра матушка Татиана спустилась на второй этаж, оставив Архипа — того самого бородатого мужика, что встречал Лёшу на входе — лежать на незастланной кровати. Мелко перебирая ногами в одной ночнушке и побрякивая связкой ключей, она принялась дробно стучать в дверь комнаты девочек, а те пропищали хором: «Доброе утро, матушка Татиана! Мы проснулись!» Приветствие было заучено — настолько четко и синхронно была произнесена. Хозяйка отворила несколько засовов на цепях и засеменила к комнате мальчишки. Постучав в дверь, Татиана услышала в ответ лишь тихое посапывание. Не дождавшись реакции, после минуты стука, невыспавшаяся и раздраженная Татиана сама открыла дверь и принялась пересчитывать рёбра мальчику именным черенком, стоявшим в комнате. Лёша заорал скорее от неожиданности, чем от боли, хотя догадывался, что та его еще настигнет, когда пройдёт шок. Не сказав и слова, Татиана вылетела из опочивальни мальчишки и поднялась наверх, запершись в своей комнате. Растирая ушибленные бока, мальчик решил спуститься вниз и выпить воды, чтобы отвлечься от дурных мыслей и проснуться окончательно. Едва он сделал шаг из комнаты, как увидел пять пар осуждающих воспалённых глаз, вперившихся в него. И только тут осознал, что стоит в одних трусах, видавших лучшие времена.

- Быстро оденься и спускайся вниз, Алексий! А за эту выходку отдельно получишь от матушки Татианы, — осипшим со сна голосом сказала Матрона.

- Да-да, понял, премного извиняемся... — сжав кулаки, Лёша вернулся в комнату.

Он положил голову на жёсткую подушку, набитую опилками, и беззвучно закричал. Воздух вырывался из его груди толчками, с силой, будто кто-то давит ему на живот. Ему хотелось заплакать, но внизу ждали девочки, не проронившие при нём ни слезинки. Лёше стало стыдно. Стыдно и тревожно за себя, за девочек, за Татиану и вообще за всех людей на земле, которые страдают или причиняют страдания другим. Каковы мотивы терпеть боль и причинять её? Зачем вообще она нужна — эта боль? Он никак не мог взять в толк.

Всю жизнь Лёша любил читать книги. Он искренне восхищался ими и не мог представить другого развлечения, которое столь сильно бы его увлекло и заставило забыться. Листая страницы, он сплавлялся по величественной реке Миссисипи с Гекльберри Финном и негром Джимом; пил пиво, ел кровяные колбаски и гулял по загадочным лесам Фландрии с Тилем Уленшпигелем; выполнял поручение королевы с д’Артаньяном и плыл на корабле в поисках острова сокровищ с Джимом Хокинсом и бандой кровожадных пиратов. Он перечитал все приключенческие книги, что были в приюте, и вечно клянчил еще. Остальные дети задирали его, считая книжным червём и заучкой. Впрочем, он старался не оставаться в долгу, как и все герои прочитанных им книг.

Быть может, он напрасно затеял весь этот бардак в приюте? Ему казалось, что хуже быть не может — он сирота, брошен теми, кто должен быть ближе всех. И всё время, что не читал — думал. О том, как ему не повезло, как он незаслуженно страдает и должен всё это прекратить. И если он поймает директора приюта на лжи и воровстве, в чем никто в приюте не сомневался, то непременно прославится, и его тут же найдут мама и папа. И он будет им жаловаться и плакать, обнимать их и целовать. Но в первую очередь — жаловаться. В приюте это было недопустимо, он усвоил это с самых ранних лет. Людей много — но ты один. Дашь слабину — и тебя затопчут. Не воспитатели, нет. Дети. Пожалуй, именно дети сделали гораздо больше для его воспитания, чем взрослые, отведенные для этой роли. Молчать о своих проблемах, стискивать зубы и идти вперёд, куда бы это ни привело. Но должен же найтись человек, которому можно пожаловаться и получить толику искреннего сострадания?

Внизу послышались какие-то звуки, и Лёша поспешил, по пути натягивая шорты и майку. Спускаясь, он рассчитывал почувствовать запах горячей еды, и в животе заурчало. Но он слышал только отстранённое бормотание и стук чего-то твёрдого об пол. Осторожно заглянув на кухню, он увидел девочек, стоявших на коленях перед иконками в углу с молитвой на устах. Заканчивая лишь им одним ведомый пассаж, они дружно наклонялись, касаясь лбами пола. И всё повторялось вновь. И вновь. Лёша испытывал странное ощущение одновременно брезгливости и любопытства, словно патологоанатом, получивший новый материал. Подошёл поближе, пытаясь расслышать слова. Нестройным хором девочки повторяли молитву, разобраться в деталях которой у него не получалось.

После сакрального «аминь» молящиеся подобострастно стукались лбами о дощатый пол. Три раза тщательно, складывая средний, указательный и большой пальцы вместе, крестились. С таким же усердием первоклассник выводит буквы в тетрадке. Лёша читал детскую библию в приюте, пролистывая скучные моменты и заостряя внимание на чудесах, которые творил Иисус. Особенно ему нравился момент с хождением по воде и воскрешением Лазаря — он представлял, как сам творит подобное, и как приютские завистливо присвистывают и цокают языками. Лёша много раз встречался с верующими и до этого, они частенько приходили в приют с разного рода подарками и провизией. Ничего против них он не имел, хотя и относился настороженно — как правило, это были престарелые женщины с влажными, поблескивающими глазами, которые с напускной кротостью оставляли подарки, и, приговаривая какие-то благословения, удалялись из приюта. Одна из верующих воспитательниц устроила «красный угол» в игровой комнате — так она называла скопище разномастных иконок, теснившихся на полочке в углу. Так же, как и здесь, в Доме Милосердия.

Иисус Христос из библии Лёше нравился — эдакий добряк, превращавший воду в вино и исцелявший слепых и больных. А еще он говорил, что надо всех любить, даже врагов. Лёше казалось, что это как-то слишком — не мог представить, чтобы он полюбил, например, Макса — хулигана и дебошира, постоянно задиравшего всех вокруг, особенно девочек, которые ничем не могли ответить. Концовка книги, конечно, не впечатлила — что это за герой такой, беспомощно висевший на кресте? Пусть даже и воскрес потом — толку-то от него, воскрешенного? Призрак ведь бесплотный, как есть. Но что больше всего настораживало мальчика — ничего про иконы, крестики на шеях, платочки на головах и постоянное бормотание молитв он припомнить не мог. Быть может, что-то такое описывалось в притчах, которые он всегда пролистывал? Вопросов у него было много, но он никогда серьезно об этом не задумывался — в конце концов, это была всего лишь книжка — одна из многих, которые он прочитал.

Спустя полчаса девочки поднялись с колен, перекрестившись последний раз, и снова разошлись кто куда. Осталась только Матрона, строго сверкавшая изумрудными глазищами. Тонкий носик с чуть заметной горбинкой и россыпью бледных веснушек, густые и черные как смоль волосы, выглядывавшие из-под платка, высокие точёные скулы. Неожиданно Лёша залюбовался. Матрона вдруг отвернулась и отошла к печке.

- Пока мы молились, мог бы приготовить кашу, — девочка ссыпала перловую крупу из мешка в глиняный горшок, залила водой, — крупу надо сперва замочить, чтобы не была слишком твёрдая. Потом можно варить. Даже тебе должно быть понятно.

-Мне понравилось, как ты... как вы молились. Очень... как это называется? А! Одухотворённо, вот. Научите меня также?

- Читать святую молитву сам научишься. К завтрашнему дню. Матушка Татиана проверит лично.

- А куда остальные девочки ушли? Я тут слоняюсь, не знаю чем заняться, а они, наверняка, к работе приставлены. Неудобно как-то.

- С сегодняшнего дня начнёшь работать, как все. Для начала дадим тебе самую лёгкую работу, — на этих словах девочка обернулась и сделала то, что Лёша не мог даже представить и не видел до того ни разу — улыбнулась, мимолётно, одними губами, — как освоишь простую, будешь выполнять более сложные работы. Мария неплохо вяжет, Варвара и Марфа трудятся в огороде, а Ольга помогает всем.

- А ты? Чем ты занимаешься?

- Я помогаю всем время от времени. И готовлю.

- Не очень-то у тебя получается. Готовить, я имею в виду, — мальчик изобразил самую дружелюбную улыбку, на которую был способен.

- Пища нужна лишь для поддержания жизни. Главная пища — духовная.

- А как же учёба? Мы ходили в школу, мне там даже нравилось. Иногда.

- Мы читаем молитвословы и жития святых.

- Какие жития? Учебников у вас, что ли, нет?

- Всё, что нужно для жизни, есть в святых книгах. Давай закончим этот разговор, — холодно произнесла Матрона, поставив горшок с кашей в печь, — и иди во двор, я объясню твои обязанности.

Обязанности Лёши действительно оказались просты — вычищать коровник и туалет. С туалетом всё оказалось не так уж плохо, хотя и тяжело — вынес тяжеленное ведро, вылил благовония в силосную яму, обустроенную рядом — и готово. А вот в коровнике всё было куда хуже. Мало того, что надо было натаскать сена каждой корове, коих было пять штук, потом выносить продукцию их жизнедеятельности в ту же яму, так еще и отскребать налипший слой грязи и навоза от коров. Воняло там безбожно. О последнем распорядилась лично Татиана, проснувшаяся около одиннадцати утра. Мальчик не знал, действительно ли нужна эта работа, или являлась наказанием за утренний инцидент. Скоро он перестал размышлять над подобными вопросами — вся жизнь здесь теперь казалась ему наказанием. К полудню солнце жарило нещадно, крохотное окошко в коровнике мало чем помогало. Задыхаясь от вони и жары, Лёша в полуобморочном состоянии выполз из коровника, обливаясь потом, лёг на землю и пытался отдышаться. Через несколько минут он очнулся от ударов именным черенком по рёбрам — мать Татиана была начеку.

После обеда помогал Варваре и Марфе в огороде поливать растения, названия которых он постепенно узнавал — картофель, тыква, огурцы. Девочки были неразговорчивы и безразличны — на вопросы не отвечали, над шутками показательно не смеялись, хотя и не останавливали. Он рассказывал о своей жизни в приюте, о друзьях и знакомых, о воспитателях. Носил всем воду из колодца, который, как оказалось, находился позади дома. Получив запотевший стакан воды, Матрона не смогла сдержать улыбку, на мгновение преобразившую её лицо, что не укрылось от мальчика.

Загадочным образом Лёша всё чаще оказывался рядом с Матроной, расспрашивая её о всякой ерунде, предлагая воду и помощь в работе. Она водила его вдоль грядок, называя те или иные растения и объясняя, как надо пропалывать сорняки. С картошкой всё оказалось сложнее — листочки и стебли растений были усыпаны противными оранжевыми гусеницами в черную крапинку и жёлтыми жуками с черными полосками вдоль панциря. Матрона пояснила, что гадов этих надо постоянно собирать и уничтожать.

- В той банке керосин. Я не знаю точно, что это. Но жуки и личинки там быстро дохнут.

- И часто приходится их собирать, жуков этих? — брезгливо морщась, спросил Лёша

- Раз в неделю или две. Когда как, от погоды ещё зависит.

- Зато потом навернём картохи как следует, да? — ободряюще улыбнулся мальчик.

- Картофель мы отвозим в монастырь. Как и все остальные овощи. Кое-что оставляем себе, но едим только по большим праздникам.

- Это как же? — искренне возмутился мальчишка, — мы тут работаем круглыми сутками, а еду всю увозят? Что же нам, одной кашей питаться, что ли?

- Нам иногда дают тыкву. Мы делаем из неё кашу. Матушка говорит, что это очень полезно. И вкусно, — девочка потупилась, но тут же подняла голову, словно вспомнив что-то, — я уже говорила тебе, что пища нужна только чтобы выжить. Наши тела — прах и тлен. Что взято из земли, в землю вернётся.

- О чём ты? — Лёша вскочил на ноги, всплеснув руками, — прах и тлен? Неужели ты веришь в то, что говоришь? Объясни мне, например, последнее — что взято из земли... Что это значит вообще?

- Это... это значит, что если ты продолжишь свои нечестивые речи, я позову матушку Татиану, и она объяснит тебе всё, что непонятно, — Матрона огляделась по сторонам, будто проверяя реакцию девочек вокруг. Но те были поглощены работой.

До конца дня Лёша ни с кем не говорил. Перед самым ужином мальчик видел длинную цепочку деревенских, возвращавшихся из леса с корзинками, полными ягод и грибов. Шагая неспешно, они поднимали тучки пыли, светившиеся в закатном солнце. Лица их были пустыми, а взгляды отсутствующими. Показалась и Татиана, шедшая, а, скорее, шествовавшая посередине дороги. Подбородок задран, руки скрещены на животе, взгляд устремлён куда-то вдаль — складывалось ощущение, что она ведёт армию на битву. И тут произошло совсем неожиданное — люди, что были неподалёку от матушки, принялись дружно ей кланяться. Кто лишь слегка опускал голову, замедлив шаг, а кто натурально бил челобитную — прямо как девочки во время молитвы. Виновница событий, словно не замечая происходящего, легко впорхнула через калитку и почему-то злобно покосилась на Лёшу, который в это время недоумённо почёсывал затылок. Взгляд черных непроницаемых глаз был тяжёлым и властным, и Лёше на секунду захотелось покаянно опустить голову, но, мгновенно преодолев слабость, тихонько засеменил вслед, боясь опоздать к ужину. Он вымотался настолько, что заснул прямо за столом, над тарелкой с кашей, но продолжил трапезу, получив увесистый подзатыльник от матушки.

Кухня тут, кстати, так и называлась — трапезная.

* * *

Через несколько недель подобной жизни что-то сломалось в Лёше — начал привыкать: исправно стучал лбом об пол вместе с остальными, чистил нужник и коровник, работал в огороде, помогал готовить кашу. Как-то раз он попытался отказаться от горчицы, и ему даже не прилетело палкой за это. Но на следующий день его каша была странного желтоватого цвета, и пробовать её он даже не пытался — по запаху всё стало ясно. Вообще, он сильно голодал. В приюте еда расходилась быстро, главенствовал принцип «кто успел, тот и съел». Здесь же не к чему было успевать. Ему было непривычно ходить с пустым желудком целыми днями, живот постоянно крутило. Один раз он откопал несколько картофелин и спрятал в карман — вечером ему досталось пять ударов по спине от матушки Татианы. Оказалось, его сдала Варвара, заметившая кражу, о чём она с гордостью сообщила при всех. Татиана поощрила Варвару ободряющим похлопыванием по плечу.

По ночам он слышал стоны и скрипы сверху — там спали матушка и Архип. Лёша прекрасно знал, чем они там занимаются, в приюте и не о таком говорили. Несмотря на ежедневную усталость, он подолгу не мог заснуть. Размышлял о том, что здесь он и загнётся, и такая жизнь ему невмоготу. О том, что все девочки — безнадёжно веровавшие в собственные заблуждения фанатики, в то время как старуха Татиана совсем на фанатика не походила — скорее на упивающегося властью надзирателя. Его не покидала мысль, что матушка особенно недолюбливала именно его. Хотя она и применяла воспитательные меры по отношению ко всем постояльцам Дома Милосердия, Лёшу она била с особым остервенением и даже удовольствием — блаженная улыбка не сходила с её лица, если подворачивался хотя бы малейший повод оприходовать мальчика палкой. А иногда по утрам, когда нервная система Татианы была особо хрупка, ему казалось, что он вновь видит тьму в её глазах и чёрные нити вздувшихся под кожей вен. Подобные видения являлись Лёше и во сне, потому ему казалось, что он всё еще спит.

Все его размышления в итоге сводились к тому, что отсюда непременно надо было сбегать. Но как? Дом постоянно охранялся. И что он будет делать на улице? У него не было документов, он не представлял, где находится и как добраться до города. Он спрашивал Матрону, выходят ли они в деревню на прогулки, на что та, испуганно расширив глаза, заявила, что здесь живут одни антихристы, и общение с ними недопустимо для верующих девочек.

Больше эту тему он не поднимал. Мысль о возможном побеге обнадёживала, не давая завыть от тоски во время очередной молитвы в «красном углу».

Иногда, когда все ложились спать, он слышал скрип отворяемой двери и звуки шагов. Это повторялось с завидной периодичностью: раз-два в неделю. Однажды любопытство пересилило страх и, едва заслышав скрип двери, он тихонечко вышел из комнаты. В бледных лучах луны, пробивавшихся через тонкие занавески на окнах, он разглядел крохотную фигурку, спускавшуюся по лестнице. Любопытство разгорелось еще больше, и он последовал за ней на цыпочках. Когда они пересекли огород, некто открыл замок калитки ключом, осторожно отворяя дверь и останавливаясь каждый раз, когда слышался тихий скрип. Некто, а Лёша был уверен, что это одна из девочек, быстрыми бесшумными шагами передвигался по дороге в сторону деревни. Небо уже потемнело, но время было не позднее — в окнах домов горел свет, слышались разговоры и отдалённый лай собак. Внезапно перед одним из домов девочка остановилась. Лёша тут же спрятался за придорожный столб, чуть выглядывая из-за него. Девочка вертела головой, явно остерегаясь слежки, но, не обнаружив ничего подозрительного, свернула вбок, примостившись под кустом черной смородины, разросшимся прямо через жиденькую ограду, окружавшую придомовой участок. Стараясь слиться с деревянным забором на другой стороне дороги, мальчик прошёл мимо затаившейся девочки и очень аккуратно, стараясь не шуметь, присел с другой стороны куста. Больше никаких движений он не замечал. Шли минуты, сердце у Лёши билось как после марафона — рядом с ним сидел человек, нагло нарушавший все правила Дома Милосердия, а значит, он может рассчитывать на то, что нашёл себе единомышленника, а может даже друга. Он сдерживал дыхание, ему не терпелось дать о себе знать. Как лучше это сделать? В голову ничего не лезло, и в нетерпении он выпалил громким шёпотом:

- Привет! Это я, Лёха! — и выглянул из-за куста.

Силуэт, уже более узнаваемый, вытянулся в струнку и прижался к оградке, от чего та жалобно заскрипела звеньями.

- Ну, ты чего? Не бойся, я никому не расскажу, честное слово! — мальчик примиряюще выставил ладони перед собой.

Девочка застыла на месте и, даже в темноте было видно, дрожала всем телом. Лёша опустил руки и ждал реакции, боясь внезапной истерики и шума. Когда он хотел подойти поближе и сказать что-нибудь ободряющее, девчонка одним резким движением вдруг вцепилась в него руками, обхватила вокруг шеи. Мальчишка рефлекторно попытался оттолкнуть девочку, но внезапно понял, что делать этого не надо. На него не нападали и не пытались причинить боль, но неуклюже, робко и вместе с тем отчаянно обнимали. Он слышал шумное сопение возле уха, чувствовал запах волос, упавших ему на лицо, ощущал дрожь истощенного тела, выпирающими рёбрами прижавшегося к нему. Он почему-то понял, кто его обнимает, и слёзы выступили из глаз неожиданно, неуправляемо. Он прижимал дрожавшую Матрону к себе, боясь отпустить и потерять чудо мгновения, объяснить которое не мог. Он не понимал, что именно с ними происходит, и что испытывает, но одно знал точно — ему, ни в коем случае, не хочется, чтобы это заканчивалось. Они стояли так минуту, а может полчаса. Она всхлипывала и шмыгала носом, то почти повисая на мальчишке, то вновь крепко обхватив за плечи. Потом сидели молча, прислонившись к ограде спиной, а она опустила голову на его плечо, и он вновь чувствовал запах её волос.

- Меня зовут Женя, а не Матрона. Назови меня Женей, пожалуйста, — девочка взяла его за руку, сверкнув зелёными глазами из-под мокрых ресниц.

- Женя. Почему мы здесь?

- Не говори ничего. Послушай.

Лёша старался успокоить дыхание и прислушаться. Через несколько секунд, когда шум в ушах поутих, он действительно расслышал ставший непривычный для него звук — музыку.

Музыку классическую.

Мальчик слышал подобную на уроках пения в школе. Жалобно, даже трагически пела скрипка, то взлетая ввысь, то потухая почти бесследно. Дети закрыли глаза и обратились в слух. Мелодия, хоть и звучала грустно, заставляла их улыбаться и представлять себя совсем в другом месте и времени. Им было тепло и уютно. Лунный свет, вечно холодный и тусклый, тем не менее, согревал.

Мгновение.

Неожиданный всплеск мелодии, и всё прекратилось. Секундная тишина, и голос диктора объявил, что только что прозвучала знаменитая композиция Фредерика Шопена «Удушье» в исполнении московского симфонического оркестра. После этого, без предисловия и вступления, в бешеном темпе загудел саксофон, замельтешил контрабас и каскадом ударов прогремел барабан — в деревенской ночи из колонки старенького радио взрывал тишину джаз.

Еще полчаса пара подростков, затаившихся под кустом черной смородины, слушали радио. Бархатистый баритон диктора успокаивал, а новые композиции ласкали слух. Но звук вдруг пропал, оборвав очередную песню на середине, и детей оглушила ночная тишина. Женя беспокойно заёрзала, разминая затекшие руки, повернулась к Лёше спиной и улеглась головой ему на ноги. Мальчик смущённо отвернулся, но, проведя рукой по её волосам, вновь взглянул в изумрудные глаза, в которых горели две бледные луны. Луны вдруг задрожали, а из глаз потекли два тонких ручейка слёз.

- Прости меня, Лёша. Ты, верно, ненавидишь меня и проклинаешь за всё, что делала тебе. И что говорила.

- И вовсе...

- Дай мне сказать. Я еще не говорила тут никогда по-настоящему... А теперь хочу сказать тебе всё то, что не могла и не хотела. Можно мне говорить? Только прошу, не перебивай. У меня такая каша в голове, мысли путаются... У тебя, наверное, тоже? Хотя — нет. Ты умный. Ты всегда всё знаешь и думаешь быстро, и соображаешь, уж я-то знаю, — Женя говорила медленно, подбирая каждое слово, а иногда тараторила, паникуя, — я сюда попала пять лет назад, мне было восемь. Родители погибли в аварии. А у нашей семьи был духовный наставник — отец Владимир. Он венчал родителей, и они ходили к нему на исповедь и на причастие каждую Пасху и Рождество. Я с ними тоже ходила. Не на всю службу, но к исповеди была всегда. Когда мамы и папы не стало, отец Владимир нашёл меня и сказал, что позаботится о невинном дитя — обо мне, значит. Я была счастлива — мне казалось, что появился знакомый человек, готовый взять ответственность за меня — ведь за ребёнка всегда кто-то должен нести ответственность? А он лишь встретил меня в монастыре и отправил к злобной старухе Татиане. Все остальные девочки уже были здесь, совсем малые тоже. Я поначалу никак в толк не могла взять, чем они тут занимаются — ну, ты меня понимаешь. А девочки с готовностью всё выполняли, слушались каждого её указания. Я много плакала тогда, и били меня тоже немало. И знаешь что? Татиана давила на меня. На всех давила. С ней рядом тяжело, и если она кричит и злится, то нет сил сопротивляться, она заставляет тебя делать всё, что угодно. Ты же понимаешь, о чем я, да? И глаза у неё жуткие и чёрные. Мне кажется, она бес. Ты веришь в бесов, Лёшенька...? А потом я поняла, что был только один способ не умереть здесь — делать всё лучше, чем девочки. Я стала злой, молчаливой и услужливой. Молилась громче всех, работала больше всех и никогда, слышишь, никогда не прекословила старухе. А потом приехал ты, — девочка улыбнулась и провела ладонью по почти высохшим ручейкам слёз, — и я влюбилась в тебя сразу. Честно говорю. Но я не сразу это поняла, а ещё боялась тебя — ты был такой шумный, наглый и... и искренний. Я совсем отвыкла от искренности. Я уже говорила, что боялась тебя? Мне думалось, что ты притворяешься таким. И хочешь рассказать старухе, что я тоже притворяюсь и обманываю её. А потом, когда уверилась, что это не так, боялась тоже — что жестом или взглядом выдам своё отношение к тебе, и Татиана сделает что-нибудь страшное. Со мной или с тобой. Или с нами. Ты понимаешь меня? Извини, что била тебя палкой... Знаешь, как я плакала по ночам? Тихонечко, чтобы никто не услышал.

- А это место? Откуда ты знаешь о нём?

- А еще приходила сюда, — словно не обратив внимания на вопрос, продолжила Женя, — я давно сюда хожу — по выходным старуха напивается и забывает нас пристегнуть цепями или просто ленится. Девчонки быстро засыпают, а я выходила гулять ночью, но было страшно и темно. Как-то раз я услышала это радио и присела здесь послушать. Очень мне нравится это радио, знаешь ли. Музыка разная играет, иногда спектаколи бывают или оперные песни.

- Спектакли, не спектаколи, — прошептал Лёша, улыбнувшись.

- Каждый раз я сидела, пока радио не выключится. Мне хотелось взять тебя с собой, но боялась, что ты не захочешь, потому что ненавидишь меня. Всё бы отдала, чтобы радио не выключали. Придём завтра опять, если старуха напьётся? Придём ведь?

- Придём, Женя, обязательно придём.

Лёша посмотрел на девочку серьёзными, вдруг повзрослевшими глазами и замер на мгновенье, заметив у девушки такой же взгляд.

* * *

На крутом холме величественно возвышался Свято-Троицкий монастырь, окруженный высокими белокаменными стенами с круглыми башнями по углам, и походивший больше на крепость. В стародавние времена там всегда могли укрыться от вражеских нашествий простолюдины, а при наличии войска в стенах осаду можно было держать довольно долго. Сейчас же монастырь был полон паломниками и туристами.

Тучи застили небо до горизонта, нависая над самым монастырём грязно-серыми клочьями и грозясь разразиться ливнем, но по краям разгладились в ровное серое одеяло. В плотном влажном воздухе гудели комары и мошки, а ласточки носились, стремительно пикируя и тут же взвиваясь вверх черно-белыми тенями.

По петляющей тропинке, поднимавшейся вверх по холму в сторону монастырских ворот, шёл высокий мужчина в чёрной рясе и с брезентовым рюкзаком за спиной. По запылённым ботинкам и бисеринкам пота на лбу было видно, что идёт он уже давно. Короткая рыжеватая борода с намечающейся сединой, узкие прорези серых глаз и лицо, испещрённое глубокими мимическими морщинами, делали его похожим, скорее, на бывалого солдата, чем на священника. Ряса не могла скрыть широкие плечи и атлетическую фигуру. Быстро, но без видимой спешки, он приближался к монастырю, что находился недалеко от города L.

Остановившись перед высокими коваными воротами, святой отец небрежно перекрестился и медленно, словно нехотя, вошёл на святую землю. Сделав несколько широких шагов вперёд, он вдруг замедлился и повернул направо по узкой тропе. Прогуливаясь вдоль белоснежных крепостных стен, он что-то тихонько напевал и осматривался. Его ничуть не радовала цель визита, и от того хотелось оттянуть момент встречи. Диалог с игуменом он прокручивал в голове уже десятки раз, но ни один из них не заканчивался ничем хорошим. Он никогда не виделся с отцом Владимиром прежде, но много слышал. Слухи были крайне противоречивы, но готовился он к худшему. Формально отец Владимир не имел отношения к его захудалому приходу, но авторитет и влияние игумена выходили далеко за пределы стен монастыря, что лишь больше настораживало священника.

Вдоволь побродив вдоль пёстрых клумб и утомившись от духоты, он направился к небольшому каменному пристрою с черепичной крышей, спрятавшемуся за трапезной. Дверь легко скрипнула, и перед глазами священника предстало небольшое, но хорошо обставленное помещение, являвшееся рабочим кабинетом игумена - в центре возле стены стоял внушительный стол, уставленный иконками, какими-то документами и письмами, и позолоченной настольной лампой с зелёным плафоном. Паркет из дуба, пара стульев с гнутыми ножками, кондиционер, шелестевший в углу и черное кожаное кресло - обстановка впечатлила священника, но виду он не подал. Священник встал в центре кабинета, скрестив руки за спиной и выпрямившись во весь рост. Игумен Владимир, вытянув губы, дописывал письмо, не обращая внимания на визитёра и только спустя несколько минут гнетущего молчания отложил ручку и поднял черные глаза-бусинки на гостя.

Выглядел настоятель не очень-то солидно - ростом ниже среднего, круглое лицо с висящими, как у бульдога щеками, отвисшим вторым подбородок и редкой седой бородой, свисавшей, словно паутина. Некоторое время он, не моргая, смотрел на гостя, после чего произнёс мягко:

- Присаживайтесь, отец Георгий, прошу вас - пухлой ладошкой игумен указал на стул с гнутыми ножками, - располагайтесь удобнее, разговор нас ждёт долгий.

- При всём уважении, отче...

- Ваше Высокопреподобие.

- При всём уважении, Ваше Высокопреподобие, я не совсем понимаю причину моего визита сюда, в Свято-Троицкую обитель.

Игумен постучал ручкой по столу, изучая документ в картонной папке с надписью “Дело №”.

- Отец Георгий, настоятель храма святых Петра и Павла в городке Каменск L-ской области. Сорок один год, не женат, детей нет, по образованию - игумен прищурился, пытаясь разобрать мелкий шрифт, - инженер-технолог машиностроения и приборостроения, ага. Первый разряд по самбо, - настоятель окинул священника оценивающим взглядом, - ясненько, ясненько. Потерял жену в автомобильной аварии, после чего... ага. Бросил мирскую жизнь и стал служить в небезызвестной нам церквушке. Достойная биография, отец Георгий, спору нет. Похоже - вы человек высоких моральных принципов и преданный служитель церкви. Так ведь?

- Конечно, - почти шёпотом произнёс священник. Под взглядом игумена священнику вдруг стало жутко тяжело, в голове зарождалась ноющая боль.

- Скажите, отче. Как бы вы описали свой долг как священнослужителя?

- Помогать людям обрести свой путь, показывать им дорогу к спасению, облегчать их участь...

- Хорошо. Я вас понял. А зачем людям нужна власть? Как светская, так и церковная. Как вы думаете?

Отцу Георгию казалось, что глаза игумена, черные настолько, что зрачков было не разглядеть, сверлили насквозь и подавляли волю.

- Я.… не могу ответить на этот вопрос. Я простой священник и не в моей компетенции рассуждать на подобные темы, - выдавил Георгий.

- Правильно говорите. Но я добр, и потому расскажу вам. Дело в том, что человечество не идеально. Некоторые люди благочестивы, стремятся к свету и порядку. Они стараются помочь страждущим, прощают людям слабости и сами стараются их избегать. Желают лишь стабильности и мира, жизни в согласии с ближним. Другие же - умны и коварны, а их души черны и полны скверны. Они не могут жить в мире с другими людьми, и единственная цель их жизни - уничтожить всё доброе, что есть в мире, сеять хаос и распри, наслаждаясь гибелью людей и падением светлых душ. Будучи ввергнуты в пучину ненависти и сомнений, они страдают каждый день своего жалкого существования и хотят, чтобы остальные почувствовали то же самое. Но есть кое-что, связывающее первых и вторых воедино, - подняв палец, игумен сделал паузу, - и те, и другие - всего лишь люди. Слабые, несовершенные. И всегда будут жить бок о бок, ибо от света всегда падает тень. И чтобы общество не вверглось в хаос, чтобы мир не превратился в бесконечное поле битвы, нужна власть. Она контролирует силы, поддерживая хрупкое равновесие. Разделяете ли вы моё мнение?

Священник прилагал невероятные усилия, чтобы не уйти из кабинета игумена сию секунду. Но спина его была прямой, подбородок вздёрнут, а чуть дрожавшие руки он скрестил за спиной.

- Согласен, Ваше Высокопреподобие.

Настоятель шумно выдохнул и поудобнее устроился в кресле.

- Что ж. Тогда вернёмся к вопросам менее масштабным, зато имеющим прямое отношение к вам. Зачем вы паству свою обижаете? Жалобы на вас есть, отче, и не одна. Говорят, исповеди не у всех принимаете, до причастия не допускаете, на людей косо смотрите. Попрошаек, прости Господи, на территорию храма не пускаете. То есть, ведёте себя вызывающе, как не подобает служителю церкви. Вы согласны с вышесказанным?

- Не согласен. Не буду скрывать, я человек строгий и даже требовательный, но никогда не позволял себе и слова дурного в адрес прихожан. И не требовал ничего такого, что не вписывается в церковный уклад. Позвольте узнать, кто именно жалуется? Я привык с людьми всё обговаривать лично, не прячась за спины, кхм... За чужие спины.

- Много кто жалуется, - помахивая ручкой и подняв глаза в потолок, задумчиво произнёс игумен, - а что насчёт пожертвований, отче? Как с ними дела обстоят?

- Денег немного совсем. Откуда им взяться, в нашей церкви-то? Городок у нас, конечно, не из последних, и даже производство есть, но вы знаете, как сейчас с деньгами обстоит. Из своих иногда добавляю - лишнюю скамейку для храма приобрести сложно. А работникам платить кто будет?

- Вы человек благородных помыслов, не иначе! Скажите, отче, знаете ли вы господина Клочкова Сергея Валерьевича?

- Кто же его не знает? - с ровной интонацией и непроницаемым лицом ответил священник, - глава администрации города Каменск.

- Случался ли у вас конфликт с этим человеком?

- Я понимаю, что вы имеет ввиду. Нет, конфликта не было. Наше общение никогда не выходило за рамки общения священнослужителя и прихожанина.

- Вы в этом уверены? По моим данным, а своим данным я всегда доверяю, дело обстояло ровным счетом наоборот. Конфликт у вас возник несколько недель назад, когда многоуважаемый господин Клочков пришёл к вам на исповедь. Его версию событий я слышал, расскажите вашу, - чуть улыбнувшись, Владимир откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе.

- Несколько недель назад Клочков...

- Господин Клочков.

- Господин Клочков пришёл на утреннюю службу. Народу в храме было много, а многоуважаемый глава был изрядно пьян и требовал отгородить его от остальных людей, хотел стоять ближе всех к алтарю и чтобы никто ему не мешал.

А я отказал. К началу исповеди он растолкал людей, стоявших в очереди, и прошёл ко мне. Сунул клочок бумаги, где были перечислены его прегрешения и потребовал отпущения грехов. Я отказал, мотивируя свой поступок тем, что не принимаю исповеди по бумажкам, все прихожане знают об этом. Я всегда требую от людей искренности во время исповеди, чтобы они подумали, прежде чем каяться, а не читали с бумаги. И, очевидно, до причастия его я тоже не допустил. Затем он поднял шум, грозился позвать охранников и лишить меня работы, после чего я мягко проводил его из храма.

- Насколько мягко вы действовали, отче?

- Сообразно ситуации, Ваше Высокопреподобие.

- Ясненько... Встречались ли вы после того с многоуважаемым главой?

- Не раз и не два. Он периодически угрожал мне, несколько раз на улице на меня пытались напасть неизвестные лица.

- Помилуй, Господи! И как вы держались?

- Сообразно ситуации.

- Стало быть - обошлось? - щурясь и горбясь, игумен привстал с кресла и посмотрел на Георгия исподлобья, — вот и славно. Нехорошо одно. Всё, что вы сказали - чистейшая, незамутнённая ложь. Пьяным глава администрации в храм не приходил, людей не расталкивал, вёл себя кротко и достойно, как и подобает себя вести благородным людям в храме Господнем. Отношения у него с вами действительно не заладились, но лишь потому, что он поймал вас на краже денег, выделяемых на содержание храма. Да-да, один из его людей лично видел это. Он может клятвенно подтвердить, что стал случайным свидетелем кражи вами денег из пожертвований после службы! Ай-яй, отец Георгий. Глава лишь хотел склонить вас вернуть украденные средства. Я понимаю, вы многое пережили, всегда были честны, но каждый может оступиться, и я искренне вам сочувствую. Поищите себя в чём-то новом! Учитывая вашу репутацию, не советую обращаться к другим иерархам, я уже проинформировал о досадном случае воровства и сокрытии преступления. И не забывайте, что именно я помог вам избежать уголовного преследования. Совсем скоро вспомните добрым словом человека, спасшего вас от неминуемого наказания и получившего повышение за свои богоугодные дела.

Священник выскочил из кабинета игумена, сжав кулаки и прокусив нижнюю губу до крови. Ему хотелось скорее уйти. Без конечной цели - просто уйти. Шагать до тех пор, пока гнев и обида, захлестнувшие его, не испарятся, как вода с раскалённого металла. Пухлое, с дрожащим, как желе, вторым подбородком лицо настоятеля никак не выходило из головы, и он проклинал себя за слабость, за неуверенность и неуместную покорность. С чего вдруг? Почему черные крысиные глазки отца Владимира до сих пор маячили перед ним, внушая страх и подчинение?

Дойдя до выхода из монастыря, он сел на траву, прислонившись к стене спиной, и достал из рюкзака помятую и чуть отсыревшую пачку сигарет. Затянувшись, он поднял голову и с шумом выдохнул облако дыма, чувствуя накатывающую волну апатии. Спустя некоторое времени, когда тучи начали рассеиваться, а северный ветер обдал свежестью, священника выдернул из дрёмы приближающийся стук копыт. На грубо сколоченной телеге, запряжённой неспешно бредущей клячей, к монастырю подъезжали дети. А именно - пять девочек и один мальчик. Лошадью правил бородатый мужчина неопределённого возраста, одетый в серую косоворотку. Дети сидели молча, придерживая корзинки с овощами и какой-то одеждой. Девочки были одеты все как одна - в длинные платья и с платками на головах, а мальчик с растрёпанными тёмными волосами выглядел вполне обычно - шорты, майка да сандалии. Картина эта, хоть и была вполне вписывающейся в деревенский быт, заставила отца Георгия временно забыть о неприятном разговоре. Было в худых, измождённых лицах детей что-то неправильное, противоестественное. Мальчик, завидев Георгия, спросил что-то у девочки, сидевшей рядом, на что та отрицательно покачала головой. Мальчишка вдруг вскочил, перемахнул через борт телеги и стремглав побежал к священнику. Оказавшись перед священником и отдышавшись, выпалил почти скороговоркой:

- Святой отец, мы с девочками живём в Слободском, нас держат там силой и бьют постоянно! Помогите нам, пожалуйста! Спасите, отче! - мальчик развернулся, сверкнув умоляющими глазами, и побежал обратно к остановившейся телеге, возле которой бородатый кучер грозно помахивал нагайкой. Мальчик впрыгнул обратно и вытерпел пять хлёстких ударов, от чего майка порвалась в нескольких местах. После экзекуции телега продолжила свой ход, а дети вновь уселись на грязном дне, выстланном брезентом и сеном.

“Да что за чертовщина здесь творится, ради всего святого?”, - священник поднялся на ноги, отряхнул рясу от налипшей травы и направился вниз по холму по петляющей тропинке, подальше от величественных стен монастыря, ослепительно белых на фоне грязно-серого неба.

* * *

- Скот! Разбойник! Нечестивец! - матушка Татиана выплёвывала ругательства, взяла было черенок с надписью “Алексий”, но, передумав, подошла к мальчику на расстояние удара и отвесила пощёчину внешней стороной ладони. Щека тут же разгорелась красным, слёзы непроизвольно выступили на глазах, и Лёша забился в угол, переводя взгляд с разбушевавшейся Татианы на безмолвного Архипа, загородившего путь из кухни.

- Что ты сказал священнику, тварь?! Что наговорил?! Признавайся сейчас же или хуже будет! - мальчику вновь показалось, что глаза её налились чернильной тьмой, а вены чёрными червями вздулись под кожей. Глаза, из без того не в меру выпученные, сейчас вовсе грозились вылезти из орбит.

- Ничего я ему не говорил, матушка! - Лёша отвернулся, прикрывая лицо руками, - увидел, что незнакомый батюшка сидит, отдыхает. Вот и подошёл поздороваться, попросить благословения, как вы учили! Старших, в особенности святых отцов, надо уважать, так ведь? - проверяя реакцию матушки, Лёша посмотрел между пальцев, но сразу почувствовал увесистые удары ногами по рёбрам и спине. Всё тело заломило, боль застила глаза, и мальчик свернулся калачиком, закрыв голову руками, и тихо стонал, сотрясаясь от бесконечных, как ему казалось, ударов.

- Врёшь! Врёшь, паскуда такая! Не просил ты никакого благословения, Архипушка видел всё и рассказал. Последний раз спрашиваю - говорить будешь? - Татиана наклонилась, приблизившись лицом вплотную к лицу мальчика, - а, миленький?

- Я всё сказал уже, матушка, честно! Клянусь...

Не дослушав ответа, матушка с молодецким рвением пнула Лёшу по пальцам, которыми он закрывал лицо, от чего мальчик заорал на весь дом, тряся рукой и ворочая головой из стороны в сторону. Татиана плюнула в него и ушла на третий этаж, прихватив Архипа за руку. Мальчик пытался справиться с болью, захватившей всё его естество. Через несколько минут рука начала неметь, а пальцы отказывались двигаться. Рёбра ныли, лицо опухло. Шипя и причитая, Лёша поднялся на ноги, выпил воды, стоявшей в кувшине на столе, и побрёл наверх, в свою коморку. Работать сегодня он не собирался.

Когда стемнело, кто-то легонько царапнул дверь три раза. Лёша, так и не сумевший заснуть, буркнул что-то непрошенному посетителю и отвернулся к стенке. Дверь тихо скрипнула, в комнату бесшумно прокрались. Гостья присела возле кровати мальчика и гладила по голове, приговаривая что-то и целуя в макушку.

- У Татианы болѝ, у Архипа болѝ, а у Лёшеньки не болѝ, - шептала Женя, почти касаясь губами уха мальчика.

Не выдержав неожиданного натиска, Лёша перевернулся на другой бок и улыбнулся.

- Мне стыдно, Женя. Прости меня. Расплакался ещё, как дурак. Слабый я...

- Не говори ерунды. Не надо. Ты храбрый и стойкий. Я бы не выдержала такого наказания, нет-нет. Осталась бы лежать там, на кухне, хныкая и причитая. Ты же знаешь, какая я плакса? А вот ты? Всего-то несколько слезинок проронил, и то случайно, я-то знаю! Этот, как его там... Ты мне объяснял... Рефлекс! Вот!

- Рефлекс... У мужчины рефлекс должен быть на отпор, чтобы не дать обидеть себя и близких. А не корчиться, как червь. И самое обидное - всё зря: священник так и не пришёл. Не помог. Никто нам не поможет. Да, Женя? - Лёша грустно улыбнулся, глядя в поблёскивающие слезами глаза девочки.

- Никто нам и не нужен, - Женя вдруг подобралась и стала шептать мальчишке на ухо, - помнишь, когда ты здесь только появился, то предложил сбежать? Давай сбежим. Прямо сейчас! Как Том Сойер и Гекльберри Финн! Ты так хорошо о них рассказывал. А чем мы хуже? Мы тоже сможем, вот увидишь. Только надо бежать прямо сейчас, Лёша. Потом боль утихнет, обида забудется, и нам не хватит смелости. Бежим сейчас же!

- Но за домом часто кто-то следит. Или сама Татиана, или её Герасим, а то и кто-то из девчонок. Ты сама знаешь - лишь то, что мы их не видим, не значит, что они не скрываются в тени. Да и сама она говорит, что всегда смотрит за нами. Забыла?

- Тогда объясни, как у нас с тобой получается слушать радио и ходить... ходить на свидания?

- Нам просто везло, но кто сказал, что повезёт сейчас?

- Я тебе говорю - нам повезёт. Знаешь, почему? - Глаза Жени хитро прищурились, - потому что мы - главные герои романа. А им всегда везёт!

Мальчик с сомнением смотрел в раскрасневшееся лицо девчонки. Ему хотелось что-то возразить, отговорить и не допустить и мысли о побеге. Но лишь на миг представив, как они с Женей идут по городу рука об руку, не оглядываясь, не перешёптываясь, смеются и едят мороженое - в горле вдруг образовался комок и в носу засвербело. А может — правда, и сейчас — самое время? Когда Татиана и Архип заперлись наверху, уверенные в том, что Лёша зализывает раны? Он вдруг припомнил, что матушка, будто бы, снова напилась и наверняка храпит, сотрясая стены.

- А давай сейчас! Ты готова?

- Да! Я давно готова — лет пять, не меньше. Просто не знала об этом.

- Остальным девочкам говорить не будем?

- Нельзя, никак нельзя. Они окаянные, расскажут сразу Татиане.

- Тогда почему мы еще здесь? Пошли скорее, пока не передумали!

Девочка обняла Лёшу, дрожа от волнения.

Сняв обувь, чтобы не шуметь, дети спустились вниз, аккуратно ступая на каждую ступеньку, боясь случайного скрипа. Прокрались к входной двери, отворили, затаив дыхание. Прошли по тропинке мимо грядок, освещаемых полной луной. Привычным движением, без шума и проволочек, открыли засов на калитке и вышли на улицу. Прикрыв за собой дверцу, снова обнялись на миг, счастливо улыбаясь и часто дыша. Продолжили движение вдоль ограды, перешли дорогу, к густым кустам шиповника и разлапистой черемухе, что росли напротив Дома Милосердия. Притаившись под колючим кустом, выждали некоторое время, чтобы убедиться, что за ними никто не следит.

Но стоило подняться на ноги и сделать несколько шагов, из-за черёмухи возникла тень. Сам не понимая как, Лёша успел отодвинуть Женю в сторону, заслоняя её собой, но получил сильный удар палкой по голове, искры посыпались из глаз, и наступила мгла.

А счастье, казалось, было уже в руках.

Очнулся Лёша от раскалывавшей голову боли и резкого запаха прелого сена и навоза. Медленно повернул голову — Женя лежала рядом с широко открытыми глазами и часто вздымающейся грудью. Осознал, что находится в коровнике. Улыбнулся, увидев изумрудные глаза девочки, но помрачнел, вспомнив последние события. Их поймали...

Шипя от боли, приподнялся на локтях и обнаружил, что они лежат в зернохранилище — площадке метр на метр, обнесённой деревянной оградой до потолка и с дверью, запертой на висячий замок. Медленно выдохнув, мальчик вновь лёг на пол, стараясь прогнать начавшееся головокружение.

-Старуха сейчас радуется, что обдурила нас. Лежит там с Архипом, небось, водку распивает. Как думаешь, Жень? — спросил Лёша, не открывая глаз. Ответом ему послужило лишь частое дыхание девочки, в котором теперь он расслышал какое-то натужное сипение, словно что-то мешало девочке дышать.

- С тобой всё в порядке, Жень?

Дыхание на миг прервалось, и до мальчика донёсся чуть слышный хрип.

- Мне... трудно... дышать. Не могу.

Мигом встав на колени, мальчик переборол подступившую тошноту и головокружение и склонился над Женей. Девочка не двигалась, упёршись взглядом в точку на потолке. Дыхание становилось прерывистом, хриплым. И Лешей овладела паника. Он не понимал, что именно происходит, но был уверен, что дело очень плохо. Разорвав сарафан у неё на груди, он остолбенел — между чуть наметившихся грудей была вмятина, окаймлённая бордовым пятном, еще не превратившаяся в синяк. На губах у девочки были мелкие капли крови - и как он сразу не заметил? Лёша застыл над ней в недоумении, и, чуть погодя, принялся ходить взад и вперёд. Мысли никак не могли улечься у него в голове — они роились, шумели, перебегали из угла в угол, как напуганные мыши. И сам он, словно мышь, вытаращил глаза и смотрел в крошечное окошко коровника, откуда падал тонкий луч лунного света. Перестав ходить как заведённый, сел в углу зернохранилища.

Мысли были всё так же хаотичны, но выбор для него сводился лишь к одному варианту — любым способом сбежать и позвать на помощь кого-то из деревни. Он оглядел замок, поблёскивавший маслом — новый и прочный, без следа ржавчины. Хотя, чем бы ему помогла ржавчина? Ударил ногой по двери и брусьям, формировавшим ограду — никакого толку, даже не шелохнулись, а нога заболела. Попробовал опереться на дверь всем весом и толкать что есть мочи — добился лишь слабого скрипа, звучавшего как издевательский смешок. А еще ему очень не хотелось смотреть вниз — туда, где лежала Женя. Что мог он ей сказать? Чем помочь? Слёзы снова предательски покатились по щекам, и ему захотелось кричать. Кричать так громко, как только сумеет. А может, он уже кричал? Пробовал ли он это — просто позвать на помощь? В голове всё смешалось, но он решил попробовать. Перестал лишь тогда, когда окончательно сорвал голос. Если кто из соседей и слышал его окрики — на помощь не пришли. Ничего другого он и не ожидал.

Бессильно рухнув на пол, мальчик распластался на полу рядом с Женей, и, также как она, сверлил потолок взглядом.

- А я вообще не знаю, чего так разволновался, — слишком ровным голосом сказал мальчишка, — ведь всё с тобой будет хорошо. Сейчас отдышишься, придёшь в себя и мы, вот увидишь, снова сбежим! Точно! Ты же говорила, что нам повезёт? Что мы главные герои? Хах! Главные герои просто так не умирают, уж поверь мне. Они, как и мы, из любой передряги выпутаются, как пить дать.

Боковым зрением мальчик увидел чуть растянувшиеся в усмешке губы Жени. Она вдруг закашлялась, сотрясаясь всем телом, и новые капли крови оросили ей грудь и лицо. Замедлив дыхание и собравшись с силами, она повернула голову к Лёше и чуть слышно прошептала:

- Знаешь, Лёша. Это хорошо, что я тебя встретила. Уверена, я бы и так оказалась здесь с дыркой в груди. Наверняка. Но лежала бы одна. Не видела бы твоих глаз, а они у тебя ой-ёй какие красивые. Большущие и нежные. И сам ты нежный, хоть и притворяешься.

Девочка снова закашляла кровью. Лёша зашикал на неё, словно запрещая кашлять, наклонился над её лицом, убрал волосы со лба, поцеловал в лоб.

- И знаешь, что? Теперь я точно понимаю — рай существует. Я не была уверена — глядя на то, как молится матушка Татиана и девочки, я, знаешь ли, начинала сомневаться в этом. Ведь не могут попадать в рай лишь за то, что стучат лбом об пол? А сейчас точно знаю, что рай есть. Знаешь, что там будет? Большое белое облако, мягкое, как перина. Я там буду лежать. Из этого же облака сделаю себе одеяло и подушку и буду спать. Долго спать, сладко. И никто не будет меня будить, не надо будет бить поклоны и есть горчицу. Никакой больше горчицы! — девочка попробовала засмеяться, но дыхание тут же прервалось, а глаза на миг открылись еще шире.

- И кое-что еще смастерю себе из облака. Уже догадался? Радио. Маленькое, с длинной антенной. Там будет играть джаз, и петь скрипки. И спектаколи, конечно. Целыми днями буду слушать, и никто мне не помешает. А потом придёшь ты, и я тебя обниму. Крепко-крепко. Ты ведь придёшь, Лёшенька?

Произнеся последние слова на придыхании, Женя вдруг закашлялась, задышала совсем часто, и глаза её остекленели. Она не двигалась, но Лёше казалось, что внутри неё всё горит. Ему буквально слышалось, как панически бьётся её сердце, словно пытаясь вырваться из пробитой груди. Он отвернулся к окну, в котором виднелась полная луна. Небо было ясное, и он мог разглядеть тёмно-серые пятна на поверхности каменной глыбы в небесах. Ему хотелось очутиться там, чтобы никто и никогда не узнал его горя. И позора. Позора мальчишки, который беспомощно наблюдал за страданиями девчонки, лежавшей у его ног. Позор мальчика, не сумевшего даже пальцем пошевелить для её спасения и стоявшего, как истукан, окруженный бессмысленными взглядами коров и запахом навоза. Но он не оставит это так, пусть даже ничто не исправит случившегося. Он обязательно отомстит. И сделает это сразу, как выберется из проклятого сарая.

* * *

Разве сидел бы мышью герой романа? Неужели именно так поступают бесстрашные и отчаянные сорвиголовы — клянут судьбу в приступе жалости и презрения к себе? Стараясь не смотреть под ноги, где бесшумно лежала Женя, он подошёл к дверце — нехитрой конструкции из досок с двумя поперечинами — железным прутом посередине и деревянным брусом внизу. Несколько секунд он молча рассматривал дверь, пытаясь поймать за хвост мысль, упорно ускользавшую от него. Две поперечины — посерёдке и снизу, расположенные с внутренней стороны дверцы и приколоченные гвоздями. Получается, что вверху упора нет, и если посильнее ударить по одной из досок внизу, то её вполне возможно выбить, а пролезть в получившееся отверстие будет несложно. «Уже что-то!» — пронеслось в голове мальчика в тот момент, когда он принялся отчаянно пинать доску, кусая губы от боли в ушибленных пятках. Спустя несколько минут упорной борьбы, воспалившейся и отёкшей от синяков ступнёй мальчишка всё-таки расшатал доску — появился небольшой люфт, от чего сердце Лёши забилось как бешеное и, широко замахнувшись ногой для последнего отчаянного удара, он изо всех сил влепил по доске. Нижняя часть доски со скрипом и скрежетом вылетела вперёд, а верхняя в то же мгновение со свистом опустилась вниз — прямо на голову мальчика. Мир померк и звуки пропали. Его окружила липкая, непроглядная тьма.

Очнувшись, он по-прежнему оставался во тьме — тяжёлой и давящей. Тишина была оглушительна, в ушах звенело. Он попытался пошевелиться, но тело парализовало, даже глаза закрыть не удавалось, хотя в кромешной тьме — какая разница? Бездействие и вакуум вокруг вселяли панику и страх в душу мальчишки, ему хотелось кричать и топать ногами, плакать и звать на помощь — желания сменяли друг друга мгновенно, то возникая одновременно, то наступая поодиночке и заставляя биться в истерике от невозможности исполнения. Казалось, на мальчике лежит многотонный груз, грозящий раздавить в любой момент.

Внезапно мир вспыхнул перед ним яркой картинкой — он оказался в кабинете Дмитрия Валерьевича, директора приюта. Одетый в синий вельветовый костюм, директор вольготно восседал в своём кресле, бесстыдно посадив девочку девяти лет себе на колени. Она плакала и утирала слёзы, пыталась вырваться, пока тот шептал что-то ей на ухо и поглаживал по голове. Глаза Дмитрия Валерьевича были полностью черны, а вены пульсировали черной паутиной — на этот раз Лёша точно знал, что ему не кажется, и мужчина выглядит именно так, как видится мальчику. Едва сообразив, что происходит, Лёша почувствовал приступ тошноты и запах гниения в воздухе, горло охватил спазм. Он ринулся к директору, пытаясь вырвать девочку из рук, но мир исчез, словно кто-то накрыл мальчика мешком.

Несколько секунд он не мог дышать, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мир вновь загорелся красками. Он появился в крохотной квартирке, в узком коридоре с ободранными, местами отсыревшими обоями. Высокий мужчина с «ёжиком» на голове, в котором Лёша сразу узнал Борю, схватив женщину за шею одной рукой, второй безостановочно наносил удары по лицу. Руки несчастной безвольно повисли вдоль тела, волосы слиплись и испачкались в крови. Лицо опухло настолько, что не было видно глаз, а изо рта капала полупрозрачная красноватая жидкость. Кинув женщину на пол, мужчина сплюнул и пару раз ударил ногой, развернулся и направился к выходу. Лёша снова увидел два непроглядно чёрных глаза, вперившиеся в него и проступающие тёмной сетью вены на лице и шее.

На секунду зажмурившись, Лёша вновь начал задыхаться в космической тьме, чтобы через несколько секунд увидеть знакомую дорогу, черёмуху и куст шиповника. Он видел себя и Женю, притаившихся за кустом, и чуть заметную тень, скрывавшуюся за деревом. Заметил, как стремительно выскочила Татиана, ударила вырвавшегося вперёд мальчика, и как бросилась на неё Женя, шипя, словно кошка. Девчонка вцепилась матушке в лицо, расцарапав до крови и чудом не задев глаза. Взревев, как раненый медведь, Татиана резко оттолкнула девочку от себя, стирая кровь, стекавшую по лицу. Женя не удержалась на ногах и упала на спину, начала нелепо перебирать ногами, стараясь отползти от надвигавшейся на неё матушки, но не успела — удар ногой перевернул девочку на спину, а несколько точных ударов палкой в грудь заставили её сначала громко закашлять, потом хрипло и быстро задышать, а после — потерять сознание. Отдышавшись, матушка сверкнула угольно-черными глазами без зрачков, смотря в упор на застывшего рядом Лёшу. Не сумев устоять на месте, мальчик попытался кинуться на матушку, но тьма вновь окутала его, лишая воздуха и зрения.

Лёше казалось, что он парил в невесомости, хотя точно сказать было сложно — вокруг была лишь мёртвая тишина и тьма. Не та тьма, что появляется в углу комнаты с наступлением ночи, а настоящая, всепоглощающая густая тьма, при которой человек не может даже понять, существует ли он на самом деле, находится ли во сне или в загробном мире. В груди горело, горло сдавливали спазмы, а в голове не было ни единой мысли — лишь паника, охватившая всё существо мальчика.

Через несколько мгновений, продлившихся вечность, мальчик шумно вдохнул ледяной воздух — голова закружилась, и он часто задышал. Пара светящихся янтарным светом глаз с горизонтальными черными зрачками возникла напротив его лица. Не было видно ни лица, ни фигуры — лишь два фонарика глаз. Они смотрели не на него, а внутрь самого̀ его естества, оценивая и испытывая волю на прочность, будто всего происходящего было недостаточно. Ему хотелось отвернуться, забиться в угол, скрыться в темноте, лишь бы не чувствовать тот взгляд, обжигавший огнём. Но тело снова перестало слушаться, захваченное загадочным фантомом. Лёша ощущал, как существо холодными скользкими щупальцами лезет ему в разум, путая мысли и подавляя волю. Он вдруг осознал всю свою ничтожность и беспомощность, бессильно опустил руки и закрыл глаза, желая только одного — поскорее позволить горящим янтарём глазам поглотить саму его сущность и раствориться в небытии. Ему стало стыдно за попытки вырваться из оков, за дерзость неповиновения, за сам факт своего существования. Он знал, что существо навсегда освободит его от ничтожной надобности жить, мыслить, любить. Ведь всё это так мелочно по сравнению с безграничным холодом космоса и негой забытья. Что может знать человек, топчущий землю в тщетных попытках не умереть раньше времени? А что может знать человек, растворившийся в бездне мглы? Почувствовавший суть вселенной? Лёша вдруг облегчённо улыбнулся, позволяя янтарному свету поглотить его сознание, и вся жизнь, как любят говорить о моменте перед смертью, стала проноситься пред глазами. Короткая, серая, не заслуживающая внимания, полная пустых надежд и глупых мечтаний, сомнительной дружбы и постоянных разочарований. Без всего этого станет легче. Вытеснив из своего ограниченного разума всю шелуху, Лёша сможет познать что-то действительно важное и даже сам станет частью этого. Вот, к чему он должен стремиться! И только этого он достоин!

Среди вороха мыслей и воспоминаний, водопадом растворявшихся во тьме, Лёша вдруг разглядел одно, по каким-то причинам особо важное для него предыдущего, того, кто жил когда-то в другой жизни — огромные изумрудные глаза, высокие скулы, запах черных, как смоль, волос. И звуки радио. Радио? Откуда здесь радио? Что он вообще здесь делает? Как мог он бросить Женю умирать? Мальчик вспомнил застывшие в стекле глаза и окроплённое кровью лицо.

Янтарные глаза, казалось, хитро прищурились и на мгновение закрылись, и раздался не смех, но хохот, разлившийся подобно раскату грома в густом воздухе — звонкий, оглушающий, вводящий в оцепенение. Мальчик вдруг ощутил под собой каменистую землю, растерянно завертел головой и увидел высокие серые скалы, окружавшие пятачок свободного пространства, на который его забросило. В чёрных тучах с серыми прожилками, плывших в бордово-красном небе, извивались и сверкали разряды молний всех цветов радуги. А перед собой, буквально в нескольких метрах, он увидел подобие трона, высеченного в скале. Поблёскивающий кварцевыми прожилками в свете вспыхивающих молний, он ослеплял и казался величественным, неприступным. Положив руки на широкие подлокотники, на троне восседал кто-то, крайне похожий на Лёшу, а точнее — его точная копия, за исключением испускавших янтарное свечение глаз с горизонтальными зрачками. Клон мальчика продолжал смеяться, болтая ногами, но уже тише и как бы нехотя и утирал выступившие от смеха слёзы.

- Насмешил ты меня, мальчуган, давно я так не веселился. Ты не робей, встань, поздоровайся, в конце концов! Согласись, невежливо не поздороваться, оказавшись в святая святых! Ах, пардоньте, не совсем в святая, конечно, но тем не менее. О чём я говорил? Да! Так вот, невежливо, товарищ Алексей! Стоит тут, видите ли, выпучив зенки, как выпускник филологического за кассой Макдоналдса в первый рабочий день. А людей-то в очереди уже скопилось! — незнакомец тыкнул пальцем куда-то в небо, скривив недовольную гримасу — и все ждут, пока кто-то сообразит, что вообще происходит и как жить дальше. Нет, это никуда не годится. Давай так! — желтоглазый вдруг растворился в воздухе и оказался прямо перед Лёшей. Мальчик попытался вымолвить хоть слово, но губы слиплись, в горле пересохло, а язык прилип к нёбу.

- Нет, нет, — помахал ладонью перед лицом незнакомец, — говорить буду я одолженным у тебя голосом. Неужели ты думаешь, что способен сказать хоть что-то, чего я не вижу в твоих черненьких глазёнках? — двойник чуть наклонился вперёд и, прищурившись и глядя Лёше в глаза, отчего у того всё тело пошло мурашками, и капельки пота потекли по спине.

- Я тебя, конечно, браню, ибо такова моя суть, не обижайся. Но и похвалы ты достоин! Держался молодцом, ничего не скажешь. Сколько проживших жизнь людей сгинули тут, не выдержав и минуты. А с тебя — как с гуся вода! Посмотри — живой, бодрый и полный сил! А одержимые тенями и вовсе не могли на тебя повлиять; ты — редкость, Алексий, зуб даю, и сам не осознаёшь — какая. Впрочем, я в тебе и не сомневался, — желтоглазый похлопал мальчика по плечу. В том месте, где его рука коснулась мальчика, образовался отпечаток ладони из примерзшего к майке инея.

- И, конечно же, поскольку ты главный герой романа, — незнакомец лукаво подмигнул Лёше, — то просто обязан получить особенную силу, чтобы нести зло в мир и карать добро. Или тебе привычнее наоборот?

Короче, дело есть к тебе. Разумеется, не только к тебе, но сильных духом ох как мало, даже обидно, хотя, казалось бы, мне-то что? Опять я сбился, черт побери. У меня тут некоторые тёмные сущности, понимаешь ли, повадились сбегать из дома во внешний мир. Я им, конечно, запрещаю, ругаю, сажаю на голодный паёк — а они, знай себе, всё лезут и лезут наружу. Я бы их там, конечно, мигом выловил! — желтоглазый погрустнел, сцепил руки за спиной и стал поворачиваться из стороны в сторону, как провинившийся ребёнок, — но кое-кто запретил мне там появляться. Слишком я, видишь ли, повлияю на хрупкую целостность мира! Вот же парадокс! Этим мелким никчёмным теням туда можно, а мне, - криво усмехнувшись, продолжил желтоглазый, — умному, красивому, в меру упитанному мужчине в полном расцвете сил — нельзя! Ты можешь в это поверить?.. Хочешь знать, к чему я веду? А к чему я веду? Ах, да! Дам тебе особую силу, да не экономь её. Используй, так сказать, по полной! А я тут прослежу, — двойник Лёши погрозил пальцем, — чтобы не халтурил. Понял меня? Лови их, можешь даже наказывать чуть-чуть. И не переусердствуй, мне оставь.

Время не ждёт!

На этих словах желтоглазый резко вытянул руку, пробив грудь Лёши насквозь. Мальчик не чувствовал боли и страха — лишь парализующее недоумение. Глаза незнакомца вдруг засияли пуще прежнего, а в ладонях он сжимал бьющееся и сочащееся кровью сердце мальчика. Наклонившись к нему и почти касаясь губами, он тихо и быстро произносил совершенно незнакомые Лёше слова со странными щёлкающими и шипящими звуками. Сердце вдруг налилось янтарным сиянием, а двойник молниеносным движением снова вонзил руку с сияющим сердцем в грудь остолбеневшего мальчика.

Лёша зажмурился от слепящего света, а когда вновь открыл глаза, увидел перед собой дверь сенохранилища с выбитой в ней доской. Внизу, у его ног, безмолвно лежала бледная девушка, на которую у него не было желания смотреть. Без труда протиснувшись в образовавшуюся в двери щель, он уверенно пошёл в сторону Дома Милосердия. Несмотря на сумбур в голове, Лёша прекрасно знал, что надо делать и куда идти. Он был уверен, что матушка Татиана мирно спит в доме, не ожидая преждевременной встречи с воспитанником, на плече которого искрился тающим инеем отпечаток детской ладони.

* * *

Пройдя несколько километров, теперь уже бывший священник прорычал что-то недовольно и развернулся. Удаляясь от монастыря, он твёрдо решил, что больше сюда не вернётся — было в игумене что-то такое, что подавляло всяческое желание вновь лицезреть его. И белоснежные стены монастыря уже не казались столь величественными и святыми, скорее наоборот — скрывающими нечто тёмное, тайное и отталкивающее. Но измождённые лица детей и взгляд темноволосого мальчика, полный мольбы и надежды, никак не хотели выходить из головы. Георгий весьма логично рассудил, что, коли он уже не священник, то не обязан печься о судьбе каждого встречного, тем более, если речь шла о несмышлёных детях — сколько усилий ни прикладывай для воспитания и заботы, они всегда найдут способ испортить жизнь себе и другим, сводя все старания на нет. Однако червь сомнения вгрызся в его сознание и, похоже, уходить не собирался. Возвращаясь к монастырю, Георгий размышлял, стал ли он священником, потому что хотел помогать людям, или помогал им, из-за того, что носил чёрную рясу? Неожиданно быстро ответив на себе же поставленный вопрос, он припустил по лесной тропинке, стараясь успеть до заката.

Отца Владимира, к некоторому облегчению Георгия, в монастыре уже не было, и он принялся расспрашивать о детях у монахов и паломников. Последние ему мало чем помогли, являясь как правило случайными туристами и верующими, а не постоянными посетителями монастыря. А вот из слов седобородого старца, сухенького и улыбчивого, он узнал, что мальчик и девочки действительно жили в небольшом приюте для «особых» детей. Расположен он был, как и говорил мальчишка, в деревне Слободское, что в часе-полутора пешего хода от монастыря. Значение слова «особые» Георгий уточнять не стал. Ещё больше сомнений зародилось у священника, когда он узнал, что приют существует под непосредственным кураторством и благословением игумена Владимира. Георгий был уверен, что ничего хорошего в таком месте происходить не могло. Походив по монастырю еще некоторое время и, не узнав ничего нового, он снова уселся у ворот и закурил.

Тучи, заполонившие небо еще несколько часов назад, почти полностью рассеялись, оставив вместо себя лишь редкие перистые облака, подсвечиваемые снизу заходящим за горизонт солнцем. Казалось, сами облака полыхают алым сиянием. Высоко над землёй всё так же патрулировали ласточки, контролируя популяцию насекомых. Приятный душистый ветерок развивал распущенные волосы Георгия, почти заснувшего в столь умиротворяющей обстановке, но резкое, высокое и даже настойчивое блеяние вырвало священника из дремотной неги. Открыв глаза и щурясь от лучей закатного солнца, мужчина увидел перед собой чёрного козла. Взрослого, круторогого, с характерной бородкой. На козле не было ни ошейника, ни верёвки с колокольчиком — какие ещё атрибуты могли обозначать, что скот — домашний, Георгий не знал. Минуту или две козёл стоял неподвижно, сверля взглядом человека. Жёлтые глаза с горизонтальными зрачками, казалось, весьма осмысленно смотрят не на самого священника, а куда-то внутрь, в потаённые уголки души, от чего мороз прошёл по коже, и он быстро поднялся на ноги.

- Что уставилась, скотина? — с вызовом постарался произнести священник, ловя себя на мысли, что, как раз таки, вызова в его голосе не было. Напротив, прозвучал он как-то надломлено и нерешительно. С чего это вдруг он испытывал подобный пиетет перед обычным козлом? Подумав, что день был слишком длинным и тяжёлым для его психики, Георгий решил вернуться в монастырь и попросить монахов о ночлеге. Но рогатый, будто почуяв его намерение, встал перед монастырскими воротами и снова хрипло заблеял, задирая голову и стуча задними копытами о землю.

-Что, в Слободское предлагаешь идти, на ночь глядя? — усмехнувшись, священник почесал затылок. И чуть не рухнул на землю, когда в ответ на его риторический вопрос, рогатый боднул его сзади в указанном направлении. Священник растерянно завертел головой, ища рядом хоть одного человека, который мог бы подтвердить увиденное. Но, кроме ласточек, никого рядом не было, а когда Георгий вновь посмотрел на ворота — козёл исчез. Посмотрел по сторонам, даже задрал голову — но рогатого не обнаружил. Перекрестившись на всякий случай, он поднял рюкзак с земли и снова направился прочь от монастыря. Но на этот раз — с твёрдым намерением и чувством долга. И с крупицей суеверного страха.

В село священник прибыл уже в темноте. Запыхавшийся и усталый, он брёл по грунтовой дороге, рассматривая дома, мрачно ссутулившиеся при свете луны. Он понятия не имел, где именно расположен приют, и как он выглядел, да и спросить было не у кого — если в каких-то окнах и горел свет, на стук в калитку и окрики никто не реагировал. Так продолжалось до тех пор, пока он не услышал не вписывавшиеся в обстановку звуки музыки: грустно пела гитара, ей вторил саксофон и густой, пробирающий до мурашек голос вокалиста. Георгий мало разбирался в музыкальных жанрах, но был уверен, что слышит блюз. Не подделку под него, а настоящий, полный переживаний и тоски, блюз. Ноги сами понесли его к источнику звука, и вскоре он очутился перед небольшим бревенчатым домиком, окруженным кустами черной смородины. На подоконнике открытого настежь окна стояло миниатюрное радио с длинной антенной. В ночной тиши звук такого скромного устройства разносился довольно далеко - и как он не услышал раньше? Постучавшись в калитку, он без особой надежды смотрел на дверь, но та отворилась почти мгновенно, словно хозяин дома только и ждал посетителя.

- Здравствуйте, отче. Рад видеть святого отца в наших краях, — смуглый старик с густой, но аккуратно стриженой бородой подошёл калитке. Его лазурные глаза, казалось, испускали слабый свет. Улыбнувшись, он указал рукой направление.

- Вам туда. Метров пятьсот. Да поспешите! Трёхэтажный дом с высокой оградой, не промахнётесь. Думается мне, ничего хорошего там не происходит.

- Спасибо... как вас, извиняюсь?

- Какая разница, отче? Я уверен - вы торопитесь.

- Ещё раз спасибо! — Георгий быстро зашагал в указанном направлении и, только совсем удалившись от дома, вдруг понял, что так и не задал старику вопрос, ответ на который получил мгновенно. «Мистика, натуральная мистика», — думал про себя священник, уже заметив впереди силуэт искомого дома.

Все окна в доме горели ярким светом, калитка и дверь были отворены. Из приюта доносились звуки ломающейся мебели, женские крики и громкие ругательства. Из дверного проёма спиной вперёд вдруг вылетел бородатый мужчина, в котором Георгий сразу признал кучера, поровшего мальчика нагайкой. Со всех ног рванув к дому, он замер на пороге, не понимая — вмешиваться ему или нет. В залитом светом зале царило форменное безумие — исполинский дубовый стол перевёрнут, стулья раскиданы по всему помещению и изломаны, на лестнице, что вела на второй этаж, стайкой испуганных воробьёв сидели девочки, которых священник видел на телеге.

А возле печки находились двое — тот самый мальчик и незнакомая женщина за пятьдесят, с грязными седыми волосами, вытаращенными донельзя глазами и раскрасневшимся, как помидор, лицом. Легко, словно женщина ничего не весила, мальчик держал её за шею, прислонив к печке и подняв над собой. Он наклонил голову вбок и с любопытством всматривался в лицо женщины, ожидая одному ему ведомую реакцию. И она не заставила себя ждать — глаза незнакомки вдруг стали чёрными провалами, вены потемнели и вздулись под кожей. Несмотря на крепкую хватку юнца, она стала яростно отбиваться, сыпать проклятиями и угрозами. В ответ мальчик приложил палец к губам, приказывая замолчать, что она незамедлительно исполнила, удивлённо округлив угольные глаза.

А далее произошло то, что ещё долго снилось отцу Георгию по ночам — мальчик прошипел несколько странных слов с шипящими и щёлкающими звуками, и изо рта женщины, с душераздирающим воем стала выбираться иссиня-чёрная эфемерная субстанция, напоминавшая осьминога с многочисленными щупальцами, цеплявшимися за глотку и не желавшими расставаться со своим прибежищем. Но мальчик жёстко ухватил свободной рукой существо за одно из щупалец, крепко сцепил пальцы, от чего кляксоподобное существо еще более неистово заревело, и сжимал его в кулаке до тех пор, пока оно в нём не исчезло.

Когда звуки прекратились, женщина бессильно повисла в руке у мальчика со стекающей изо рта слюной. Мальчик же задрал голову и стоял неподвижно некоторое время, пока не согнулся пополам и не закричал жутким басом. Женщина безвольно рухнула на пол, а мальчишка встал на колени. Кожа по всему его телу покраснела, стала дымиться, он схватился за волосы и закричал еще громче, от чего девочки на лестнице сгрудились теснее, обнимая друг друга. Спустя несколько секунд он повернулся к входу, и отец Георгий разглядел совсем недавно виденное, но от того еще более трудно узнаваемое лицо — вздувшиеся серые вены по всему израненному телу и серые же, словно наполненные густым дымом глаза. Он смотрел на Георгия некоторое время, чуть заметно улыбнулся и рухнул на пол неподвижно.

Тут же за спиной священник услышал быстрый топот и оглянулся — с остервенелым от ярости лицом на него нёсся бородатый кучер, замахиваясь топором. Сработав скорее на отточенных рефлексах, священник резко отступил вбок и в миг, когда ошеломленный молниеносной реакцией Георгия, кучер пробегал мимо, тут же получил локтем в подбородок, по инерции пролетев вперёд, и остался лежать без сознания. Не до конца осознавая, что и зачем делает, священник неспешно подошёл к мальчику, аккуратно поднял его на руки и вышел из дома. Не понимавший, свидетелем чего на самом деле стал, одно чувствовал точно — этого мальчика он больше отпускать не должен. И, тяжело вздохнув, зашагал по деревенской дороге. Как можно дальше от монастыря и деревни. Теперь-то он точно сюда не вернётся. По крайней мере - в одиночку.