Правосудие Темного мира или Ван Хельсинг из Саратова 2
Глава 31
Мое тело гудело как трансформаторная будка. Я еле дотащился до кровати и рухнул мешком, раскидав руки и ноги.
— Как ты себя чувствуешь? — чуть севшим голосом спросила Аника. Кашлянула и отставила бокал с вином.
— Что с тобой?
Я приподнялся на локте. Девушка куталась в банный махровый халат, который всё равно не скрывал озноба.
— Голос сел. Кричала из окна, да застудилась…
— Подожди, сейчас будет парацетамол.
Я проковылял к шкафу, рванул створки. Механизм тихо щелкнул, выдавая пластины с таблетками без единой надписи. Я вытряхнул одну.
— Что это? — нахмурилась Аника.
Я забрал у неё недопитый бокал и сунул в свободную руку стакан теплой воды.
— Пей. И даже не смотри на меня так. Алкоголь нельзя с лекарством.
Аника обиженно насупилась, став похожей на взъерошенного сонного хорька. Проглотила таблетку, поморщилась. Я подождал секунду и потянул её в кровать. Укрыл одеялом до самых глаз и крепко обнял, грея собственным телом.
— Аника…
— М-м-м?
— Я люблю тебя. — Сказал и задержал дыхание, ожидая тишины или смеха.
Она повернулась. Провела длинными пальчиками по моим волосам.
— Я тоже тебя люблю…
Утром воронье орало десятками прокуренных глоток, вызывая желание устроить птицам локальный геноцид.
Я протянул руку, пошарил по ледяной пустоте второй половины кровати. Аники не было.
Резко сел — мышцы отозвались тупой болью перегруза. Сердце пропустило удар.
— Аника!
Заорал я так, что сам оглох. В ответ — лишь разрывающий перепонки ор ебучих птиц.
Натянув треники, подошел к окну. Черная стая кружила над водой сплошным галдящим облаком.
А в озере… По колено в черной воде, задрав подол ночной рубашки выше худых колен, стояла моя Аника. Опустив голову, совершенно не шевелясь.
Мир сузился до этой белой фигуры. Я сорвался с места. Босиком по ледяным камням коридора, вниз по лестнице, прямо к глади воды, которая ночью схватилась тонкой корочкой льда.
— Аня! Аня! — девушка не обернулась. — Выйди немедленно!
Добежал минут за пять. Шагнул в воду. Дыхание перехватило, легкие обожгло огнем, икры свело мгновенной судорогой. Я подхватил её ледяное, неподатливое тело на руки и побрел к берегу, оскальзываясь на мокрой траве.
К деревянной двери. Толкнул спиной. Занес трепещущее в ознобе тело прямиком в горячую сауну.
Боже, Боже… Только одно слово билось в голове. Я не понимал, какого дьявола она оказалась в ноябрьской воде.
Посадил на нижнюю деревянную скамью, взял за ледяные запястья, силой развел пальцы и развернул её ладони кверху. Обомлел.
Внутреннюю сторону кистей покрывали черные полосы. Словно вены были забиты не кровью, а густыми чернилами, которые растекались всё выше, добираясь до предплечий.
Я взял её за подбородок, больно зафиксировал. Повернул голову налево. Направо. На бледной шее проступала такая же темная, пульсирующая вязь.
Меня самого заколотило. Зубы клацнули друг о друга. Я не знал, что происходит, и у кого просить помощи в этой дыре.
— Аника, — позвал тихо. Она смотрела в пол, будто там разворачивался конец света. — Посмотри на меня. Что случилось?
Аника подняла мутный взгляд. Её глаза, некогда сияющие льдистой синевой, выцвели, стали тусклыми, покрытыми белесой пленкой. Как катаракта у столетней старухи.
Блядь.
— Мне жарко, Ник, — просипела она едва слышно. — Помоги мне…
Аника закатила глаза и обмякла, заваливаясь набок. Инстинкты сработали быстрее мозга, я подхватил её невесомое тело.
Внутри расползалась холодная, липкая пустота, пожирая надежду. Я теряю ее.
В комнате терзал шкаф больше часа. Все выданные им порошки и пластины работали как обычный мел. Жар не спадал, черные узоры ползли уже на щеки.
К двенадцати явились мужики — начинать стройку и искать руду. Конечно, я мог бы заказать чистое серебро у шкафа, наложить на него руны... Но какой-то первобытный стопор не давал. Я хотел выплавить оружие сам, из местной земли, вложить в металл свою волю. Спасти эту землю своими руками.
Но сейчас было не до амбиций.
Я кликнул Миколаша в дом. Тот заглянул в спальню, увидел мечущуюся в жару девушку и торопливо перекрестился.
— Здесь есть лекарь? Доктор? Хоть кто-нибудь?!
Микoлаш отвел взгляд, лицо стало серым.
— Был. Третьего дня упырем стал.
Блядь. От бессилия я саданул кулаком в серый камень стены. Посыпалась крошка. Миколаш подпрыгнул и мелко закрестился.
— Спасибо. Иди к мужикам. Про Анику ни слова.
Он поклонился, исчез за дверью, но тут же просунул голову обратно:
— Это всё он, господин. Замок. Он забирает силы. Особенно у тех, кто слабее.
Глава 32
Аника угасала с каждым днём.
Я метался по замку, как ошпаренный, пытаясь найти выход, но раз за разом упирался в тупик: никто не понимал природу жара и чёрных узлов, что проступили на её теле. Все лекари, которых присылал Миколаш, лишь разводили руками и бежали из нашего проклятого замка.
Рабочих я отправил в принудительный отпуск, отсыпав серебра. Какой, к чёрту, забор, когда тут такое!
Внутри засела ржавая заноза, которая терзала мое сердце: «Я потеряю её, я потеряю её».
Я гнал эту мысль, закапываясь в физический труд. А вечерами чистил Братана и жаловался ему на жизнь. Мерин слушал внимательно, моргал бархатными ресницами, но советов не давал. Как и я сам, он не понимал, что происходит.
Через Миколаша нашёл пару надёжных женщин для ухода за Аникой, а сам собрался в дорогу — к болотной ведьме. Той самой твари, что сторговала жизнь моей девочки, обманом сыграв на болезни любимого.
Ирония судьбы: сейчас я был готов отдать хоть сто лет своей никчёмной жизни, только бы она снова улыбалась. Да, это до смешного эгоистично.
Но представить себя одиноким истуканом в пустом замке? Превратиться в Грету — каменное нечто — и ждать следующего перехода в иную реальность? Нет. Просто нет.
Прости, родная. Мне придётся съездить к ведунье и всё выяснить. Возможно, корень проблемы именно в ней.
Оставил Анику на двух тетушек неопределенного возраста — ну а что, по местным меркам сорок или пятьдесят, пойди разбери. Вручил аванс благородными металлами. Мой чудо-шкаф на посторонних не реагировал принципиально: эта деревяха признает только меня и мою любимую.
Мне же шкаф выдал стандартный набор охотника на нечисть: арбалет привычно лёг на плечо, стрелы с серебром, десяток ножей и зажигалки. Полный набор, чтобы лопать бошки вампирам и шинковать вурдалаков, словно шеф‑повар азиатского бистро. Быстро и эффективно.
Запряг Братана. Ему захватил побольше яблок и моркови. Он теперь у нас барин — только свежими фруктами питается. Отъелся, как боров: еле ползёт и смотрит так недовольно, будто это он, а не я на нём должен ехать. Ничего, полезно будет размять копыта. Тысяча километров туда, тысяча обратно. Раз плюнуть.
Себе взял вяленого мяса, воды без газа и сменных носков с трусами. Запасся на все случаи жизни — предвиденные и те, о которых лучше не думать.
Начало декабря встретило нас слабой метелью и мёртвым лесом. Первую ночь я спал в тулупе. На второй день понял две вещи: мой конь скоро объявит забастовку, как и моя отбитая наглухо жопа. Впереди замаячили огни деревни.
Самое время узнать румынские новости.
Вот только местные оказались на удивление молчаливы. Ни радости, ни огорчения они не высказывали по одной простой причине: вся небольшая деревня была мертва.
Я слез с коня и пошёл, не спеша осматривая дома. Каждый из них был похож на другой не только соломенной крышей и интерьером, но и способом убийства невинных людей. У всех были выдраны глотки. Почерневшая от времени кровь пропитала деревянные половицы, но не растекалась лужицей. Крови было настолько мало, что лишь небольшие бурые пятна с характерным запахом поблёскивали в свете яркой морозной луны.
Не знаю, сколько насчитал тел, но все они были выпиты досуха. И что самое ужасное — эти твари не пожалели никого: ни детей, ни стариков.
Я вышел на небольшую площадь, задрал голову вверх и проорал в темноту:
— Вам всем пиздец! Каждая тварь ответит за смерть людей! Я, Ник Палач, приду за вами! Запомните это имя!
Братан громко фыркнул, словно соглашаясь с моими словами.
Я огляделся. Ночевать тут было не вариант. Хоронить тоже: земля уже промёрзла, да и времени у меня на это не было.
Если найду живых в соседних деревнях, обязательно оповещу, заплачу серебром, чтобы те предали земле сородичей.
Однако в двух соседних деревнях живых тоже не оказалось. Мёртвых тел я не видел: либо люди успели покинуть эти места, либо… стали частью Гнезда Владислава.
Глава 33
Остальной путь мы с Братаном проделали быстрее пули. Я гнал коня так, словно за мной мчались все черти Темного мира. Нам повезло — тракт был пустым и безмолвным.
Я гнал мерина и молился лишь об одном: только бы Аника выжила. Если она выкарабкается, я пообещал самому себе построить церковь и регулярно ее посещать. Но если вспомнить будущее… церкви на моей земле не было. Я зло сплюнул под копыта, отгоняя мрачные мысли, и поскакал дальше.
Пути я не знал, ехал по памяти, наитием. Если я не ошибаюсь, через полдня пути должна показаться Обитель. Мои расчеты оказались верны.
Прошло почти два месяца, как мы с Аникой покинули эти мрачные стены. Зимой, хотя природа еще не вошла в стадию окоченения, этот средневековый камень показался мне еще угрюмее. Задерживаться там я не планировал. Хотел лишь перетереть со стариками да подбросить им серебра — пусть купят еды и дров, порядок какой-никакой наведут. Так ведь до пневмонии недалеко в этой вечной сырости.
Подъехал к деревянным воротам. Те, словно узнав меня, каким-то чудом отворились ровно на ширину дверного проема.
Магия-хренагия.
На потрескавшихся ступенях стояли знакомые фигуры в плащах с капюшонами. Молча смотрели на подъезжающего меня.
— Добрый день, инквизиторы, — я спрыгнул с коня и чинно поклонился.
Деды синхронно развернулись сгорбленными спинами и поплелись внутрь.
Ни «здрасьте», ни «до свидания». Суровые пенсионеры.
Я пожал плечами, отвязал мешок с серебром и последовал за ними.
Обернулся, зыркнул на Братана:
— Не вздумай нагадить тут.
Братан отвернул морду. Гляди-ка, обидчивый какой.
Внутри всё по классике: паутина, сырость и скамьи, на которых восседают пенсионеры.
Я подошел к главному, положил мешок под ноги и прошелся хмурым взглядом по интерьеру.
— Еды купите. Свечей нормальных. Камин растопите, околеете же, — начал деловито.
— Почему ты здесь, Никола? — прохрипел главный.
— Помощь нужна…
— Всем сейчас помощь нужна! Ты видел, сколько смертей?
Я согласно кивнул, хотя взгляды исподлобья мне совсем не нравились.
— Ты просто наслаждаешься жизнью, — подхватил второй. — А должен изничтожить скверну! Сжечь ее дотла!
— Так, стоп, — я выставил ладонь вперед. — От долга я не бегаю, но где искать Гнездо Владислава? У меня опыта кот наплакал. Я…
— Ты его даже не искал, — не дал договорить первый. — Сядь, Никола, и послушай.
Я опустился на ближайшую скамью. В чем-то они правы. Кто, если не я? Крестьяне против этой дряни — пушечное мясо, их просто перемалывают.
Приготовился к волне критики. Но, к сожалению, это была не она. Это была горькая, выжигающая все человеческое во мне правда о Нике Палаче.
— Твоя магия — это не дар, а древняя порча. — Главный из стариков поднялся и подошел ко мне. — В начале времен Творец изгнал за Грань Первозданную Тьму. Она не была злом в человеческом понимании, она была хаосом, антитезой формы.
Его ладони вспыхнули янтарным огнем. Он жидкой лавой, словно густая карамель, потек на каменный пол, нагревая воздух до состояния горения.
Я оказался будто в жаровне кузницы, что ждала меня в Саратове. Тело непривычно дернулось, сознание заволокло дымкой. Меня словно окуривал древний шаман, который вливал в разум основы мироздания.
Но мне плевать на исходную точку, мне нужен был ответ, как спасти Анику. Как сохранить ей жизнь.
— Не сопротивляйся, Ник. Выслушай, а потом сам решай, как быть дальше.
Я схватился за голову: черепная коробка разламывалась на части. Мое сознание еще держалось на плаву. Цеплялся за образ Аники, не позволяя себе провалиться во тьму.
Глава 34
Я моргал долго и часто, приходя в себя.
Старики стояли вокруг меня плотным кругом и смотрели так, что засосало под ложечкой. Словно присяжные, зачитывающие приговор.
— Мы — последние жрецы ордена Печати, что веками охраняют границу. Приняв камень, ты принял атрибут, который буквально вскрывает вену на границе миров и впускает микроскопическую дозу энтропии в тело человека.
— Простите, но нихуя не понял, — процедил я сквозь сжатые зубы.
«Бежать отсюда», — стучало в мозгу набатом. — «Бежать и не возвращаться».
— Никола, ты сосуд, в тебе кровь Иного. Мы снабдили тебя способностями не из-за доброты, а потому что знали: тебе под силу остановить скверну.
— Да пошли вы лесом, — я с трудом поднялся; ноги отказывались ступать, словно превратились в каменные колонны.
— Ты получил дозу магии, которая рассчитана так, чтобы человек не сгорел мгновенно, а мог жить с этим ядом годами, постепенно меняясь. Ты живой человек со способностью Бога.
— Как спасти Анику? — Еще одно усилие, и тело начинает отзываться болью, словно при перегрузке.
— Никак. Аника отравлена тобой. Ты колдун, Ник Палач. Подумай над этим.
— Я не верю вам… — хрипел я. Слезы злости и безысходности текли по щекам, размазывая грязь.
— Поверь. Аника была простолюдинкой с зачатками дара. У нее не было шанса рядом с тобой. Ни у кого нет шанса на жизнь рядом с тобой.
Я мчал из этого проклятого места, до крови закусив губу, лишь бы не завыть и не сойти с ума от услышанного.
«Я не убивал ее. Не убивал. Я люблю Анику…»
Гнал во весь опор туда, куда летела выпущенная из ладони, подрагивающая стрела магии. Мне нужно было на болото. Нужна была альтернативная версия событий.
Эти умалишенные старики, ебучие охранники вечности, назвали меня колдуном.
Да какой я нахер колдун?
Что я могу наколдовать-то, кроме искрящейся стрелы, которая змейкой извивается на холоде?
Я ехал на Братане, как Иванушка-дурачок за стрелой, в надежде найти свое болото. Только там не царевна ждет, а какая-то бабка, и не факт, что живая.
К вечеру второго дня грязный, злой и покрытый инеем, я добрался до странной желто-зеленоватой жижи, которая по каким-то причинам не замерзала. От нее поднимался сизый дым, похожий на туман: он кружился пару секунд над водой, и от любого дуновения ветра растворялся в воздухе. Кувшинки и незнакомые цветы плавали на поверхности, словно на дворе стоял июль. Температура возле воды была летней. Где-то в камышах лениво квакали лягушки.
— Доброго дня, путник.
Я аж подпрыгнул в седле. Братан заржал, взвился на дыбы, чуть не сбросив меня.
— Блядь, — прошипел я, сползая с коня.
Повернулся. На меня смотрела сгорбленная старуха в каких-то лохмотьях. Лапти были ей велики размера на два, кожа морщинистая, цвета хорошо прожаренного шашлыка. Зато глаза… Глаза оказались маленькими, бегающими бусинками — темно-карими, живыми. С интеллектом и жизненным опытом внутри.
— Зачем пожаловал? — старуха зашаркала ногами, заложила руки за спину и побрела к самодельному шалашу, который я сразу даже не приметил среди разномастных деревьев.
Я пошел следом. Мерин потащился за мной. Строем мы дошли до шалаша и остановились.
— Проходи, — старуха махнула рукой в сторону входа.
— Не влезу я…
— А ты попробуй.
Я согнулся в три погибели и полез внутрь. Меня втянуло, словно в воронку. Минуту спустя я уже сидел по-турецки в пространстве, напоминающем вигвам с острым конусом, уходящим высоко вверх. Стены внутри были из красной парчи, на полу лежал ворсистый ковер, отливающий жемчужным светом.
Я охренел в моменте. Сидел и ждал, когда войдет хозяйка. Та появилась через пару секунд.
— Нравится? — улыбнулась беззубо.
— Нравится, — тихо согласился я. — Я вообще-то с вопросами к вам, бабуля.
— Чаю выпей, Никола, потом поговорим обо всем.
Мне уже терять было нечего. Я взял чашу из ее костлявых рук и сделал первый глоток. «Зеленый чай» прошелся горькой отравой по гортани, оседая в пищеводе. Я икнул, закатил глаза и завалился на правый бок.
Глава 35
Сквозь марево выпитой дури я слышал отдаленный голос бабули, что вещала мне о Темном мире. Душевно так вещала, словно мама читала сказку на ночь.
Я повернулся на спину, заложил руки за голову и с шальной улыбкой принялся слушать убаюкивающий в вечность голос.
«Старые люди у костров бают, что раньше ночи вовсе не было. Владел теми краями Носферату Мортис — Зверь-венценосец. Никакой он не упырь был, шоб ты знал, а самый настоящий бог-каннибал. Ему солнца мало показалось, вот он его и сгрыз. Зубы обломал, подавился, да так страшно блеванул черной кровью на камни Карпат, что земля застонала. Кровь та была живая, но дурная. Кто ею умылся — стал первым колдуном. Сила в них великая проснулась, только радости от нее никакой. Потому что то не сила жизни была, а сила смерти. Голод Мортиса им передался. Теперь каждый колдун землю сосет, людей калечит, потому что внутри у него дыра сквозная, какую ничем не заткнешь. А Аника твоя… по-другому умирает. Нет твоей вины там…»
Я приподнялся на локте. Глянул старухе в глаза.
— Именно поэтому твоя магия выглядит как вампирское заражение: темная вязь по венам и вспышки цвета гниющей плоти. Ты несешь в себе не свет, а память о том дне, когда умерло первое солнце, — сказала старуха и замолчала, ожидая моей реакции.
Сознание медленно прояснялось. Злости во мне не было, только тихая грусть грызла изнутри, словно мыши — мешок с зерном.
— Отдай Анике ее двадцать лет жизни. Возьми мою жизнь взамен.
Старуха отрицательно покачала головой.
— Не с ней договор заключала, а с тестем ее — Михаем. К нему иди, да жизни не забирай. Его страшнее участь ждет…
— Так нельзя! — Я резко вскочил на ноги.
Пространство выгнулось, расширилось под мой рост. Вибрация прошла по воздуху.
Бабулька из невинной старушки-травницы превратилась в нечто необъяснимое. Она закружилась внутри вихря, глаза вспыхнули огнем. Тело вытянулось в длину, налилось яркими красками, контур стал четким, словно в серую комнату вылили несколько банок гуаши.
Я отступил на шаг.
Смотрел на эту безумную радугу в вихре, в голове плескалась мысль: «Хаос».
Передо мной то, что крутит воронки судьбы.
— Цепляйся за узелки. Перед тем как сменить реальность, скрути временной узел внутри, представь то время, куда хочешь отправиться, — произнес скрипучий голос, транслируя кадры моей жизни в сознание.
Я пошатнулся.
Вихрь внутри вигвама разрастался, грозя поглотить меня целиком. В голове роились вопросы. Открыл рот, чтобы прокричать в эту бурю невысказанное, но меня выплюнуло наружу. Как пережеванную жвачку, которая потеряла сладость и осталась валяться на земле в ожидании проходящего ботинка.
Я снова приложился своей несчастной башкой о какой-то болотный булыжник и провалился в забытье.
Пришел в себя от того, что конь проводил своим шершавым языком по моему лицу.
— Бля, Братан, хорош, — я перекатом развернулся и сел на траве. — Да не сдох я, все в порядке.
Оглянулся вокруг. Ни бабки, ни шалаша. В мозгу пульсировало одно имя — Михай.
Собрал свои разбросанные пожитки. Вложил меч в ножны. Проверил арбалет и остатки еды.
Мешок мерина оказался подозрительно пустым. Рядом, на поляне, валялись характерные следы жизнедеятельности Братана. Вот же скотина. Сожрал всё и нагадил. Благо старуха не видела. Иначе бы унесла его в Изумрудный город, и ищи-свищи потом новый транспорт.
— Ну ты и троглодит, — я потрепал животное по загривку. Тот толкнул меня мордой, поглядел умными глазами. — Поехали в деревню, дела там поделать нужно.
Глава 36
«Аника, Аника… прошу, не умирай».
Шум ветра в ушах бил по оголенным нервам. В голове возник образ девушки, мечущейся в жару. Выдержит ли ее хрупкое тело?
Моя магия — воздушная стрела — летела в пятидесяти шагах перед копытами Братана, указывая путь к отцу Андраша.
Конь буквально пожирал километры, словно впитал силу и словил супервыносливость вместе с паршивым характером.
Хороший мальчик. И вечно голодный.
Через два часа бешеной скачки показались добротные крыши деревянных домов. Деревня явно не бедствовала. По кругу стоял частокол, а в центре красовалась церквушка с позолоченным шпилем.
Чувствовалась крепкая барская рука.
Центральную площадь тридцать на тридцать выложили булыжником. Посредине темнели узкие лавки торговцев — конечно, пустые. Рассвет еще даже не занялся. Местные спали и совсем не ждали гостей. Зря.
Мерин, даже не сбавив ходу, со всей дури оттолкнулся от земли и перелетел через забор. Приземлился прямо возле крепкого дома с зеленым газоном.
Я охренел от такой самодеятельности. Зубы клацнули так, что чуть искры из глаз не посыпались.
Едва успел перехватить поводья, чтобы не оконфузиться прямо в полете.
— Братан, ты хоть предупреждай, — соскочил на землю.
Сапоги жалобно пискнули под весом тела. Странное ощущение не покидало меня последние дни. Словно я становлюсь шире в плечах. Матерею. Как будто при каждом применении магии прокачиваю себя, как персонажа в видеоигре.
Тряхнул головой. Завтра об этом подумаю.
Огляделся. Тишина. Судя по дому, который оказался ближе всего, здесь жил либо староста, либо местный пан. Три окна с резными ставнями закрыты. Дверь тоже заперта изнутри. Я пару раз грохнул кулаком по доскам и встал ждать.
Реакция явилась с вилами наперевес. Помятая со сна холеная рожа очень напоминала старшего Андраша.
— Михай? — спросил я с порога.
— Да. А кто спраши…
Договорить я ему не дал. Кулак впечатался мужику в челюсть. Послышался хруст. Он согнулся пополам и заверещал. На визг никто не выбежал. Вот и славненько.
Я взял Михая за чуб и потащил в ближайшую комнату.
А неплохо устроился чувак. Интересно только, за чей счет?
В богато обставленной столовой стоял длинный стол персон на десять. Белоснежная скатерть, фарфоровые чаши, блюдца. На них лежали рогалики, пряники и сушки. Свободной рукой я сгреб гостинцы «от дедушки» и сунул в карман плаща — Братану понравится.
Другой рукой подтащил пана к столу и усадил на стул.
— Не убивай, — голос Михая дрожал.
Одной рукой он придерживал челюсть, другой держался за сердце. Мне даже стало его жалко. На долю секунды, чисто по-человечески.
— Не буду. Бабуля с болот шлет привет.
Михей откинулся на спинку стула, побледнел до цвета офисной бумаги и закатил глаза.
— Рассказывай, мудень, что с Аникой и как все отмотать обратно.
Мужик тяжело вздохнул и посмотрел на меня так, что кровь застыла в жилах. Я понял: Анику не спасти…
Глава 37
Михей молчал.
Я грохнул по столу кулаком — посуда пустилась в пляс.
Отошел к стене с портретами и двинулся от одного к другому, разглядывая лица. В первой раме, цвета осенней листвы, красовался молодой Михей с девушкой в подвенечном платье. За их спинами стояли родители — чьи именно, я так и не понял.
Во второй — та же девушка с младенцем на руках.
Я подошел к третьему, масляному рисунку, и застыл.
На меня смотрели радостные лица Андраша и Аники. Пуговицы до горла, хрупкие плечи, сияющие счастьем глаза.
Руки задрожали. Я сорвал раму с гвоздя и с хрустом разломал тонкое дерево. Вытащил холст и разорвал его ровно посередине. Часть с улыбающимся Андрашем упала на лаковый пол, как сухой лист.
Мир вокруг замедлился. Я лихорадочно оглядывался по сторонам, цепляясь взглядом за каждую деталь интерьера — за любую мелочь, к которой когда-то прикасалась Аника.
С куском холста, где осталось ее лицо, я не знал, что делать. Сел за стол напротив Михея и развернул портрет в его сторону.
— Смотри… Ты уже потерял сына, можешь потерять и ее. Что мне делать? Как спасти ей жизнь?
Михей сместил взгляд к закрытым ставням и начал рассказ:
«Лет двадцать назад пришла заморская чума. Люди мерли словно мухи. Моя жинка тоже умерла, оставив младенца на руках. Но черная хворь не пожалела и одинокого отца».
— Продолжай, — я согнул портрет Аники пополам и убрал в нагрудный карман, ближе к сердцу.
«Покрытый чернотой от ступней до горла, я побрел на болота, к бабке-ведунье. Только бабка эта была не просто ведьмой — она оказалась самим мирозданием, что заключает сделки с заблудшими душами. И таким заблудшим оказался я».
Я сидел, пытаясь сложить картину местной Трансильвании у себя в голове. Одно не вязалось с другим. Сидел и не понимал причин многих событий, а тем более поступков людей.
— Что она попросила? — прохрипел, заранее зная ответ.
— Годы жизни. Мои и детей моих… Я согласился.
— Причем тут Аника?
— Когда Андраш захворал, я понял, что праздная жизнь, свалившаяся на нас, — это плата. Не звонкой монетой, а годами. Аника была мне как дочь и, выйдя замуж за сына, заплатила.
Я резко встал. Стул с грохотом упал. Сжал кулаки. Готов был свернуть шею старому дураку за то, что он выторговал свою жизнь ценой смерти собственных детей.
— Я вырастил Андраша один. Когда тот заболел, велел просить помощи у Владислава. Дал денег и людей. Сказал написать записку, которую сам же спрятал… Не знал, что Аника пойдет на болото.
— Ты предлагаешь мне…, — я не смог договорить очевидное.
— Отдай ее Владиславу. Став упырем, она выживет.
Я схватился за голову. Желчь подступила к горлу. Рациональное мышление дало сбой. Я не понимал, как можно «отматывать» человеческие годы и складывать их себе в карман. Михей — просто дурак из шестнадцатого века, который заключил контракт с сущностью. Это даже не бог, а божественное ответвление. Та, кто вертит временем ради веселья. Эдакий Локи на трансильванский манер.
Молча пошел к выходу. Мне нечего было больше сказать или спросить. Дверь закрывать не стал, просто подошел к Братану и замер. Тот полез мордой в карман плаща, учуяв гостинцы. Я вынул сушки и пряники. Протянул обжоре раскрытую ладонь и завис на минуту, обдумывая услышанное.
Аника либо умрет в кровати, либо станет вампиром. Будет жить с мужем — этим Лессартом, который путается с Лесси и которых я прикончу через сто лет.
Я не знал, что делать, как поступить правильно. Оседлал мерина и направил его домой.
Глава 38
Три дня пути показались мне смазанным пятном во времени. В груди сияла дыра, размером в Атлантический океан, в котором шумел девятибалльным штормом, грозясь затопить рассудок целиком и полностью.
Я гнал, не оборачиваясь ни на шумы, ни на ночные шорохи. Мне было сейчас не до нежити, что водилась в местных лесах. Рано или поздно они свое получат, так, что пусть пока сидят в засадах и не догадываются о том, что это их последняя, сука, зимовка.
При виде знакомых шпилей башни Братан замедлился, перешел на шаг. Его бока шумно вздымались, словно поддувальные мешки, выпускающие пары перегретого воздуха. Конь явно устал, и даже схуднул за эти дни, что я гнал во весь опор по лесным промерзшим дорогам, навстречу неизбежному.
Судьбе, которая сыграла с нами злейшую шутку. К безысходности и одиночеству. Я уже принял решения, просто не решал озвучивать его в слух.
Знакомый двор встретил непривычной тишиной. Ни писка мышей, ни ора утреннего воронья, которые спать не давали все это время. Лишь блеклая корочка льда, покрывавшее озеро, да легкий снежок, что таял под копытами коня.
Слез с мерина, вытащил меч. Проверил арбалет и закинул на правое плечо.
Тишина давила на виски. Я подошел к двери. Снял охранные руны и легонько подтолкнул створку.
Вошел на порог. Волоски на руках и затылке встали дыбом, словно наэлектризованные. После меня, подтолкнув прямо в спину, протиснулся Братан и сразу прогарцевал направо, к знакомой куче соломы.
Вот кто, спокоен, как под таблетками. Обнюхал знакомую гору и принялся неспешно жевать, подергивая все время ушами.
— Эй! — крикнул я в пустоту. — Я вернулся. Поднимаюсь!
Встал на ступеньку, прислушался. Меня окружала только эта мертвая тишина да почавкивание мерина, набивающего брюхо.
Выставив меч вперед, стал подниматься на третий этаж, в спальню.
— Женщины! Я захожу…
Толкнул дверь и застыл. Комната залита утренним светом. Все на своих местах. Кроме Аники.
Бросился к кровати, отбросил балдахин. Пусто.
— Черт!
Подбежал к женщинам, что опустив голову сидели на креслах. Тронул одну за плечо, легонько подтолкнув.
Ее тело безвольно откинулось назад. Мертвые глаза, затянутые пленкой, смотрели сквозь меня в вечность.
— Блядь!
Я отпрыгнул, словно ошпарившись. Вторая женщина тоже оказалась мертва. Лишь потом я заметил темные разводы на их платьях, полосы крови на шеях и руках. Головы неестественно болтались, словно позвонки были сломаны.
Вампиры. Кто-то пролез через бойницу. Пиздец, как же я не подумал запечатать ее, чтобы ни одна тварь не влезла.
Черт. Черт. Черт.
Как во сне пошел в сторону шкафа. По дороге зацепился еще об одно тело, которое было мне было не знакомо.
Скорее всего чей-то сын, приносивший припасы и воду, нарвался на нечисть. Тело щуплого парня лежало лицом в пол, на затылке зияла рана, пропитавшая светлые волосы кровью. Руки неестественно раскинуты в стороны, словно суставы вышли из пазов. Серая рубаха и такого же цвета штаны подраны в нескольких местах.
Парень явно защищался, пытаясь спасти женщин. Но увы, все трое мертвы, Аника пропала.
Я присел на корточки, взялся за плечо и повернул тело к себе. Уставился во все глаза. Лежа на спине, с закрытыми глазами в моей комнате лежал испанец. Тот самый ходячий мертвец, с которым я задружился в прошлый раз.
Воздух со свистом вышел из легких. Я сел на пятую точку, не сводя с него глаз. Разорванная шея, запекшаяся кровь на вороте, стекающая на грудь.
— Кх-х… кх-х… — забулькало в горле. Он был еще жив.
— Тихо. Лежи, не двигайся, — прошептал я, сжимая его выкрученную ладонь.
Метнулся к шкафу. Распахнул створки.
— Бинты… антисептик… иглы, нитки… антибиотики… — я перечислял первое, что лезло в голову.
Закрыл створки, открыл. Сгреб в охапку все выданное и в два шага оказался возле паренька. Опустился на колени, положил аптечку рядом.
Поднял руку с бинтом… Испанец затих. Зрачки закатились. Кровь больше не пузырилась, лишь тонкой струйкой вытекала из горла.
Глава 39
Вечером, расставив прожекторы на батарейках кругом, я копал три могилы. Земля заледенела, я поливал ее кипятком из ведра и рыл, словно крот, забивая черенок лопаты все глубже и глубже.
Похоронить их планировал в задней части замка. Первыми закопал женщин, прям вдвоем в одну могилу. Сверху поставил деревянный крест и положил искусственные цветы. Позже сделаю оградку и надписи, как только узнаю, как их зовут и сколько им лет.
Чуть поодаль, среди засохшего терновника я захоронил паренька. На вид ему было лет семнадцать. Сделал все по канонам православной церкви, только присыпать земли много не стал. Потому что знал, испанец выберется и станет зомби. Другом, которого повстречает будущий я и который поможет сразить ебучего Владислава.
Ночью лежал в нашей кровати, пытаясь уловить запах, что хранила подушка Аники. Но запаха не было, как и намека на то, что Аника жила здесь, со мной.
Растворилась словно мираж, сон. Не было ни ее вещей, ничего, что намекало бы мне о ее существовании. О том, что я не сошел с ума.
Тот, кто за ней пришел, забрал все, даже старые туфли, с которыми девушка не расставалась и которые я мечтал сжечь во дворе.
Где-то глубоко внутри я подозревал, что возможно это был Лессарт. Муж, что решил исправиться.
Я хотел отправиться на ее поиски, но что-то держало меня здесь. Что-то не пускало в дорогу, что-то весомее моего разбитого сердца.
На следующий день я выбрал привычное для себя состояние. Сел за чайный столик и забухал.
Передо мной стоял разномастный алкоголь всех стран и народов мира. Две бутылки текилы приговорил сразу же, заел бутербродами и пошел жечь всю утварь, что хранила на себе следы чужой смерти.
Развел ритуальный костер. Покидал туда кресла-пуфы, содрал балдахин, постельное белье. В огонь полетел и ворсистый ковер, все то, что терзало разум, цепляло за прошлое.
Стоял в декабрьском разряженном воздухе, голый по пояс. В руках по бутылке элитного вискаря. Стоял и смотрел как сгорает в огне надежда и самое печальное … любовь.
Я не винил никого. Это было неправильно. Потому что узлы судьбы, что сплели за нас давно развязались. Наши дороги разошлись, и я должен смириться. Должен.
Пошатываясь, пошел к могиле испанца. Та была такой же, какой я оставил ее вечером.
— Бля, испанец, просыпайся, — заплетающим языком я проорал у холмика. — Давай уже, друг, заждался я.
И ушел. Снова один, в свой замок феодала. Напился до чертиков и лег спать, в ожидании чуда.
Утром, в голове плясали десятки шаманов, бубном разнося раздражение по всему телу, мотивируя собраться и подползти до минералки.
Воронье горланило за окном. Классика жанра.
Встал, еле сдерживая накатившую рвоту. Нажрался как скотина. Надо завязывать, приходить в норму и заняться делами.
Да и Братан, наверное, нагадил уже внизу, ввиду отсутствия свежего воздуха. Он у меня, как известно, запорами не страдал.
Умылся, оделся, позавтракал. Залился минералкой и пошел с конем на выгул. Нам обоим полезно. Подошел, пошевелил пепелище от вчерашнего перформанса. Ветер еще не разнес золу — она лежала кучкой и не могла определиться: смешаться со снегом или разлететься на удобрения.
Бросил взгляд на виднеющиеся могилы. Бляха-муха!
Могила испанца была разрыта. Я побежал, что есть мочи, сверкая подошвой, скользившей на утренней пороше.
Затормозил у вскрытой земли. Пусто. Пацана в могиле не было.
Ожил, твою мать, ожил!
Я заметался по округе, не понимая, куда мог срулить мой дружбан. Братан носился за мной галопом по кругу. Явно думал, что хозяин затеял веселую игру — гонять коня по морозу и орать благим матом.
След простыл. Вот блядь.
Ладно, дам ему время пообтесаться, пошарахаться по округе. Закажу пока в подарок у шкафа костюмчик конкистадора. Пусть порадуется, малой.
Глава 40
За текущий месяц я вместе с мужиками возвел забор, обшарил все рудники на наличие следов пропавших, но было пусто.
Испанец, которого, как оказалось звали Илия, канул в небытие. Как сквозь землю, сука, провалился. О пребывании здесь отца не было даже намека.
Добыча железа и серебра требовала, как оказалось, колоссальных усилий. Мне проще было использовать заговоренный шкаф, который выдавал металл. Тот под моим кузнечным молотом становился зачарованным и принимал различные формы.
Я не ковал — я лепил смерть.
Клинки, алебарды, мечи, серебряные наконечники. Я раздавал колюще-режущие оружие мужикам из ближайших деревень. Объяснял, как нужно защищаться. У них был хоть какой-то шанс на выживание, пока я выискивал Гнездо Владислава.
Но этот упырь спрятался очень хорошо. Моя поисковая магия была не особо сильна. Как ее настроить на поиск неживых, я не понимал. Она приводила всегда к живым. К людям, что слышали о главном упыре, но не видели.
— Слышали, пан, — шамкал беззубый староста очередной забытой богом деревни, кутаясь в тулуп. — В соседнем лесу баба пропала. Кровососы шалят.
Я кивал, слушал их тихий шепот, запоминал приметы лесов, которые уже сожрала вечная мерзлота севера, и шел дальше. Магия вела меня к перепуганным крестьянам, к пьяным стражникам, к заплаканным вдовам. Но, не к Владиславу.
В моем замке, который стал недоступной крепостью для нежити было теперь все для беззаботной жизни. Я довел до ума каждый угол. Идеальный склеп для одинокого короля.
Сделал все, что планировал. В шутку повесил кварцевые часы и календарь с Ниндзя-черепашками.
Это было настолько нелепо, что первые три дня я просто сидел в кресле и давился сухим смехом. Теперь черепашки просто напоминали о том, насколько глубоко я увяз в собственном одиноком безумии.
Расплатился с рабочими. Выделил денег на починку церквей. Обо мне слагали легенды, покруче чем о Робин Гуде. Люди молились и желали мне долгих лет жизни. Я лишь согласно кивал головой, и отворачивал взгляд.
На душе все также было паршиво. Паршивее некуда.
Проверил защиту и выехал. Исполнять свой долг судьи Темного мира, который итак задержался с расплатой.
Братан фыркнул и встал. Через несколько километров дорога обрывалась, переходя в сплошное переплетение замерших корней. Старый лес дышал стылой гнилью болот, вливая депресняк литрами.
Вот же…
Я сплюнул тягучую слюну, натянул поводья и спешился. Месяц пути стер подковы коня почти до основания. Стер и его самого. Братан похудел, кожа туго обтянула скулы, а глаза провалились глубже. Но продолжали светиться тем самым нездоровым огнем, которого так боялась Аника.
По дороге на север Карпат нечисть лезла сама. Им тоже было любопытно, кто это едет с таким запасом зачарованного серебра, смердя живой плотью на десятки верст.
Сначала были мелкокалиберные уроды — болотницы в гнилых ручьях. Они тянули свои бледные руки, обещая прохладную постель из водорослей и покой.
— Привет, девчонки, — растянул улыбку в гримасе Джокера и вытащил коктейль Молотова.
Одну сжег банальной зажигалкой, предварительно кинув бутылку прямо в ошалевшую морду. Вторую насадил на серебряный меч с витиеватой ковкой в виде спирали.
— Обижены и обездвижены, — вынул меч, обтер о тряпку и выкинул ее на землю. Ткань начала смердить секунду спустя.
Шутку, блядь, никто не оценил.
Руки тряслись от усталости, лезвие вошло криво, вспоров ключицу третьей зеленой выдре. Болотница завизжала ультразвуком, пробившим барабанные перепонки. Я упал на колени, зажимая уши, оглохнув на оба уха на добрые полчаса.
Первый удар под дых за все время пути. Учись, Палач. Нежить не будет ждать, пока ты настроишь фокус.
Придя в себя, двинулся дальше. Вверх по серпантинной дороге, что уходила за горизонт, поглощая слабые лучи солнца.
Глава 41
На следующий день пришли твари посерьезнее - костлявые, пахнущие землей и формалином, бывшие местные самоубийцы. Их нельзя было уничтожить просто сталью, только молитвой или полным разрушением черепа.
Молитвы у меня, блядь, закончились через час. Я бил их молотом, превращая лицевые кости в фарш, получал когтями по ребрам, чувствовал, как трещат собственные кости.
Боль отрезвляла. Доказывала, что я все еще теплокровный. Что я не падаль, которую научился ненавидеть люто, до скрежета зубов.
За месяц, проведенный в седле и крови, я понял главное: магия — это не красивые слова на латыни. Это физика отчаяния.
Когда третья нежить пропорола мне левое бедро, чудом не задев артерию, я охуел и рухнул в декабрьский сугроб.
Холод немедленно впился в мясо. Тварь должна была добить меня, разорвать глотку, но почему-то медлила, клацая зубами.
И тогда внутри меня что-то щелкнуло. Не от головы пошло, а от раскаленного ядра ярости внизу живота. Я не выкрикнул заклинание, сил не было. Выставил руку, и выдохнул его паром. Воздух загустел, превратился в сотни ледяных игл и вбил тварь в ствол вековой сосны.
Нежить стекала по коре серой слизью, растапливая снег.
Я лежал на спине, глядя в низкое свинцовое небо. Легкие горели огнем. Из бедра толчками выходила кровь.
«Зато теперь я умею делать ледяные шипы, — подумал отстраненно. — Прогресс. Еще пара таких уроков, и смогу поцарапать сапоги самого Владислава».
Перетянул ногу ремнем, сел на мерина и поехал дальше.
Аника исчезла сорок дней назад. Двадцать часов. Пятнадцать минут.
Я не искал ее.
Правда звучала омерзительно даже в мыслях. Я мог прочесать каждый метр леса вокруг замка и не только. Мог поднять на уши всех проклятых этого края. Но я не хотел видеть, как она превратилась в вампира. Не хотел смотреть, как затягиваются раны, как белеет кожа и как гаснет в глазах то самое тепло, за которое…
Не мог.
Это была моя самая дешевая, самая трусливая отговорка из всех возможных.
Если бы я нашел ее сразу, в первую ночь...
А сейчас?
Найти идеальный труп той, кого любил. Посмотреть в красные зрачки нежити, что носит лицо Аники.
Поэтому я поехал убивать Владислава и его приспешников. Искал главного упыря, прячась от образа девушки. Такая вот милая готическая шутка, блядь.
Высшая справедливость подсунула мне квест на спасение северной части Тёмного мира, чтобы я мог легально сбежать от необходимости спасать одного конкретного человека.
Впереди, между черных стволов, мелькнула избушка на курьих ножках. От нее пахло свежей выпечкой и жженым сахаром.
Классика русского фольклора, ёпти.
Я горько усмехнулся замерзшими губами, проверяя, легко ли выходит меч из ножен.
Местная Баба-Яга наверняка знала, где искать Гнездо.
Интересно, что она берет взамен? Хотя уже без разницы.
Я подъехал к избушке. Спешился. Копыта Братана утопли в снегу по самое брюхо. Мерин фыркнул, покосился на курьи ножки с выражением коня, который видел всякое, но это — впервые.
— Спокойно, братишка, — шепнул я, трепля его по шее. — Я тоже не в восторге. Ты главное — не вздумай тут гадить, неровен час, люлей отхватить.
Дверь открылась раньше, чем я успел поднять кулак.
Внутри запахло: теплый хлеб, мёд, жжёный сахар и, еле уловимо, кровь. Старая, вызывающая отторжение рецепторов.
За столом, накрытым кружевной скатертью, сидела старуха. Не Баба-Яга из русских сказок, а нечто иное. Лицо, словно из теста, выпеченное и забытое в печи на полвека. Глаза, как два озера, в каждом плавает своя луна. Одна красная. Другая — белая, как первый снег.
— Доброго пути, путник, — голос скрипнул, словно половица в старом доме. — Садись. Пирожки стынут.
— Я не за пирожками, — не стал снимать меч с пояса. — Я ищу Гнездо Владислава.
— Вла-а-адислава, — протянула она, и в этом звуке было столько всего, что я невольно сжал рукоять крепче. — Славное имя. Древнее. Скольких ты, Владиславов, пережил, а? Сколько имён сменил?
Она перевела взгляд на меня. В красной луне что-то шевельнулось.
— А ты, значит, новенький. Из-за Кромки. Чувствую. Пахнешь не тем веком.
— Где Гнездо? — повторил я.
— А что дашь?
— А что хочешь?
— О-о-ой, — она всплеснула руками, и в движении мелькнула вдруг молодая, тонкая, ястребиная кисть. — Слышала я такие слова. Много раз. Сто раз. Тысячу. А потом приходят другие, с теми же словами. С теми же глазами. С тем же запахом человека, который думает, что ему терять нечего.
Локи. Блядь. Это снова ведьма, та, что с болота. Притворяется, что не узнала меня.
— Я не думаю, — процедил я. — Я знаю.
— Вот как? — она подплыла ко мне, и я не увидел, как она встала. — А скажи-ка мне, Палач, чего ты ищешь на самом деле? Владислава? Или девочку, которую он у тебя забрал?
Забрал. Не «увел». Не «исчезла». Забрал.
— И то, и другое, — сказал ровно, чеканя каждое слово.
— Нет, — старуха наклонилась ко мне. От неё пахло хвоей и тестом. — Не то и другое. Ты едешь от неё. А не к ней. Разница, мой милый, огромная.
Я стиснул зубы. Она выпрямилась, довольная.
— Сядь. Поешь. Я тебе расскажу практически всё.
Практически.
— Мне нужно точно.
— Точно — это к Богу, — местная Яга улыбнулась, и в улыбке было больше зубов, чем у обычной старухи. — А я — Хаос. Я даю почти. А ты сам додумываешь.
Блядь.
Я сел. Сел, потому что ноги подкашивались, и не от раны, а от этого. От того, как она смотрела. От того, что она знала. От того, что я сам себе врал, а она — нет.
Пирожки были горячими. С капустой. С мясом. С чем-то ещё, от чего во рту становилось сладко и тошно одновременно.
— Гнездо, — она налила себе чай в чашку без ручки, из которой пила как из блюдца, — там, где кончается твой страх. Ты поймёшь, когда увидишь. Только не спутай.
— С чем не спутай?
— Со страхом за неё. Это разные дороги, Никола. Совсем разные.
Я не понял. Или понял, но не хотел осознавать.
— А биться как? — спросил тихо, потому что надо было спрашивать. — Сколько их будет? С чем пойдут против меня?
— О-о-ой, — она махнула рукой, и в воздухе мелькнули тени. Несколько. Десяток. Сотня. — Сколько, не скажу. А пойдешь с этим. — Бабка щёлкнула пальцами.
В воздухе на секунду вспыхнул ледяной шип, мой, из позавчерашнего боя, и тут же рассыпался. Красиво, с искрами.
Я вздрогнул, стараясь осознать все сказанное. Эта сущность, знала о Палаче все. Даже то, чего я сам не знал.
— Младенец ты, Палач. Младенец с молотком.
— Я учусь, — процедил сквозь зубы. Меня порядком утомили игры в кошки-мышки.
— Вот и учись. Там.
— Там?
Старуха улыбнулась. Поднялась. Спина у неё вдруг выпрямилась, и на секунду, одну секунду, я увидел: это не старуха. Словно смерть в юбке. С глазами цвета двух лун. С руками, которые могут свернуть и горы, и время, и шею.
Глава 42
— А это ты сам узнаешь, — сказала бабка, и в голосе было столько игры, что меня передёрнуло. — Беги, мальчик. Беги к своему страху. Он тебя ждёт.
Беги. Не иди, а беги.
Пол закружился. Гравитация пошатнулась, переворачивая реальность с ног на голову.
Странный полет. Миг или час, организм предательски ушел в себя, перестав анализировать действительность.
Очнулся я уже в снегу.
Не в жемчужном сугробе, а в красном снегу. Снег был ярким, и явно, не от томатного сока. От крови. Моей и не моей. Запах железа, прелой листвы, мокрой шерсти тут же забил нос аллергическим зудом на действительность.
Передо мной раскинулась зимняя поляна. Огромная. Сосны стоят кругом, как зрители в амфитеатре. В центре — величественный камень. Чёрный. Мокрый. На камне кто-то сидит.
Ожидает? Кто это? Как я здесь оказался?!
Владислав. Должно быть, Владислав. Высокий, в плаще цвета ночной воды. Лицо красивое, без возраста. Глаза красные, с поволокой. Губы улыбаются торжеством. Так улыбаются, когда уже всё решили за тебя.
— А-а-а, — сказал он, и голос был словно масло, льющееся в уши. — Палач. Долго же ты... бежал.
Бежал. Хаос сказал — «беги». Блядь. Это была подсказка или что?
Вокруг камня его свита. Упыри. Десятка три. Может намного больше. Стоят, сидят, висят на деревьях. Глаза — красные точки в полутьме. Зубы белые, выпирают частоколом.
Черт. Я тут как на ладони. Просматриваюсь со всех сторон. Мне не выбраться без последствий.
— Я не за тобой, — сказал ему невесело, и собственный голос мне не понравился. Слишком хриплый, обреченный. — Я мимо. Ты – в следующий раз.
— Все, кто мимо, приходят в итоге ко мне, — сказал Владислав, и улыбка стала шире. — Потому что мимо в этом лесу — нет. Ты же знаешь.
Знаю. Что мне не справиться с ним в одиночку.
Я вытащил меч. Левой рукой снял арбалет. На правой ноге шрам от позавчерашней нежити тянет с прострелами.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
— Братан, — шепнул я, не оборачиваясь. — Если выживу — куплю тебе кобылку. Если нет, домой беги.
Мерин за моей спиной фыркнул. Звук злой, согласный.
Начался бой.
Бой, но не тот, что я думал. Думал, что будет страшно. Было жутко, первые двадцать минут.
Было больно. Было мерзко, когда когти прошли по рёбрам, и я почувствовал, как они зацепили что-то внутри.
Было горячо, когда их кровь, чёрная, густая, плеснула мне в лицо и обожгла. Это была не просто кровь, это была своеобразная кислота, мать их.
Я рубил. Молотил по гадким рожам.
Шипел сквозь зубы, когда раскалённое ядро внизу живота выплёвывало лёд через выставленную ладонь. Ледяные иглы входили в вампирскую плоть — с трудом. Не как тогда, в сугробе. Тяжело. Потому что здесь их было много, и каждый сопротивлялся, и каждый отвечал.
Минута. Пять. Десять. Час.
Я понял: не вытягиваю.
Владислав продолжал сидеть на камне и смотреть. Он смотрел и не вмешивался. Ему было интересно. Я для него был, словно аймакс зрелище. Как цирк. Как мышь в колесе.
— Сла-а-або, — протянул он. — Я думал, ты будешь лучше.
Слабо. Буду лучше. Обязательно. Скоро.
Я оскалился. Бросился на ближайшего вампира и с размаху, тут же получил сбоку. Четыре когтя. Восемь когтей. Двенадцать. Много. Я упал. Поднялся. Упал. Встал на колено. Поднялся.
И понял: всё. Конец.
Не «почти». А конец окончательный.
И тогда — жар.
Не мой. Её. Снизу. Слева. Откуда?
Тень, огромная, серо-бурая, с крыльями, обрушилась с неба. Огонь хлестнул по поляне, как из паяльной лампы. Упыри взвыли. Завопили. Затряслись те, кто ещё мог трястись. Камень под Владиславом треснул.
— Грета, — поднял голову и выдохнул имя в стылый воздух.
В моем голосе было столько надежды, что я испугался, вдруг пролетит мимо.
Горгулья. Моя горгулья. Как она оказалась здесь?
— Держись, — рыкнула Грета голосом, от которого вибрировал воздух. Держись за меня.
Я вцепился. В её жесткий загривок. В крыло. Всё равно во что. Она рванула вверх, и мы полетели.
Упыри прыгали. Карабкались на деревья. Лезли друг на друга. Но её огонь жарил их, как божьих коровок на сковородке. Они осыпались пеплом. Шипели. Сгорали.
— Владислав! — крикнул я вниз, и голос сорвался. — Я вернусь! Слышишь?! Вернусь!
Владислав смотрел на меня. Улыбался. И в красных глазах был не страх, а предвкушение.
Мы ещё поиграем, придурок.
Грета несла меня долго. До самого рассвета. Я видел, как под нами чернеет лес, как сереет восток, как встаёт солнце — бледное, зимнее, безразличное.
— Куда? — спросила она.
— Домой, — сказал я. — В замок.
И тут я вздрогнул. От раненой макушки до кровавых пят.
Братан. Братан, блядь. Где Братан?
Я рванулся, чуть не сорвавшись с её загривка.
— Конь! — крикнул хрипло. — Там, на поляне, мой конь! Спусти меня, я сам доберусь!
Грета зарычала. Снизилась. Покружила.
И я увидел.
По заснеженной дороге, в сторону замка, мелкой рысью, бодро, живой, целый, скакал Братан. Седло свисает криво, поводья оборваны. Глаза безумные, уши прижаты.
И на крупе его, на сбруе, виднеется слабое магическое свечение. Моё. Моё защитное поле, которое я ставил ему каждое утро, перед тем как лезть на очередные скалы или ступать на промерзшие тропы.
Мерин. Мой мерин. Скачет домой. Один. Без меня. Ко мне.
— Братан, — крикнул я с высоты полета, и голос сломался. — Братишка.
Грета хмыкнула по-совиному.
— Хороший конь, — сказала громко. — Сильный. Твой.
— Мой, — согласился я, и слёзы, мать их, пошли сами. — Мой.
Мы летели. Братан скакал внизу. Солнце поднималось. А Владислав смотрел нам вслед.
Гнида ебучая.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
