Право остаться

Глава первая

В то утро, когда мост официально признали безопасным, Мара Вейл обнаружила в реке ботинок.

Мужской ботинок — чёрный, начищенный, со шнурками, завязанными двойным узлом. Он плыл каблуком вверх между камышами, медленно вращаясь в заводи, где течение словно забывало о своих обязанностях. Мара могла бы пропустить его мимо. Город уже сотню лет сбрасывал в реку всякую всячину, а река без всяких извинений возвращала выброшенное.

Но ботинок всё ещё был на ноге.

Мара поставила на землю корзину с хлебом и сошла с тропинки вдоль берега. После ночного дождя склон стал скользким. Она ухватилась за ветку ивы, почувствовала, как под пальцами отслаивается кора, и увидела, что нога принадлежит мужчине, лежащему лицом вниз на мелководье.

Он не двигался. Пальто раздулось вокруг него, словно второе, более тёмное тело. Одна рука покоилась на камне ладонью вверх, будто мужчина пытался что-то отдать.

— Ну не надо, — сказала ему Мара.

Это была не молитва. Молитвы никогда особенно ей не удавались.

Она вошла в воду по колено. Для июня вода была непозволительно холодной. Когда Мара схватила мужчину за плечо, шов пальто разошёлся, и она едва не упала навзничь. Подхватив его обеими руками, она потянула, пока лицо не показалось над поверхностью.

Мужчина закашлялся.

Мара выронила его.

Он снова ушёл под воду — всего на секунду — и вынырнул, отплёвываясь, пока она судорожно пыталась его подхватить. Его глаза открылись. Они были светлыми и яростными.

— Прошу прощения, — сказала она.

Мужчина уставился на неё. Вода стекала с волос и бежала по резким складкам щёк.

— Вы меня уронили.

— Вы были мертвы.

— Это, — произнёс он, — не оправдание.

Она вытащила его на берег, где он лежал среди крапивы и дрожал. Ему могло быть лет шестьдесят, а может, и меньше. Лицо у него было истёртым, словно документ, слишком часто переходивший из рук в руки. Над бровью виднелся тонкий порез, а левая штанина зацепилась за что-то под водой.

Мара проследила взглядом вниз. От его щиколотки в реку уходил синий шнур.

— Вас к чему-то привязали?

Он закрыл глаза.

— Пожалуйста, — сказал он, — не тяните за него.

Она уже взялась за шнур.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что на другом конце.

В его ответе звучал такой неподдельный страх, что Мара отпустила шнур.

На другом берегу зазвонили колокола. Сначала один, потом три, потом все шесть, и каждый отбивал свой, чуть отличный от остальных ритм. Звон прокатился над крышами и разнёсся по долине. На холме над городом вереница людей двигалась к новому мосту. Будут речи. Ленточка. Дети в белом, несущие цветы, которые им строго-настрого запретили мять.

Мара испекла для церемонии сорок булочек. Она посмотрела на корзину, оставленную на тропинке. Полотняная салфетка сползла набок, и ворона уже угощалась завтраком.

— Вы можете встать? — спросила Мара.

— Вероятно.

— Встанете?

— Пока нет.

Она села рядом с ним на мокрую траву, хотя причин для этого у неё не было. Мужчина смотрел на мост сквозь просвет между ивами. Отсюда мост казался узкой серой чертой, проведённой поперёк долины, настолько прямой, словно его нарисовали, а не построили.

— Сегодня его открывают, — сказала Мара.

— Знаю.

— Вы пытались перейти на другую сторону?

Он покачал головой.

— Тогда что вы делали в реке?

Впервые мужчина посмотрел прямо на неё — не на руки и не на испачканный грязью подол платья, а в лицо. Что бы он там ни увидел, это заставило его замешкаться.

— Я пытался, — произнёс он, — вернуться.

Мара ждала продолжения.

Но его не последовало.

На холме все колокола разом смолкли. Над толпой взлетел радостный крик — звонкий и короткий. Кто-то перерезал ленточку.

Под водой синий шнур натянулся.

Глава вторая

Синий шнур шевельнулся раньше, чем мужчина.

Он прочертил ровную линию по мелководью, раздвигая зелёную плёнку на поверхности. Маре пришла нелепая мысль, будто кто-то под водой наматывает шнур себе на палец.

— Вставайте, — сказала она.

Мужчина смотрел на мост. Губы у него побелели.

— Сейчас же, — добавила Мара и подхватила его под локоть.

Поднялся он с трудом, с обиженной скованностью человека, который ожидал от собственного тела большего послушания. Стоило ему перенести вес на левую ногу, как шнур дёрнулся. Ступня скользнула к реке.

Мара ухватила его за пояс. Несколько мгновений они простояли в объятии, которого не желал ни один из них, не сводя глаз с воды.

— Я же говорил вам не тянуть за него, — сказал мужчина.

— Я не тяну. Это он тянет вас.

— Да. В том-то и проблема.

Колокола зазвонили снова. Но на этот раз не шесть церковных, а маленький медный колокол у въезда на мост. Мара хорошо знала этот звук. Всю весну она слышала, как смотритель проверял колокол: два коротких удара, затем один протяжный. Сигнал означал, что мост открыт для движения.

На холме толпа расступилась. Вперёд покатила первая повозка, колёса которой были обмотаны праздничными лентами. Следом ехал автомобиль мэра — чёрная машина, которая пыхтела на крутом подъёме и заставляла детей бежать за ней ради одного только шума.

Шнур дёрнул ещё раз.

— Нож, — сказал мужчина.

Мара посмотрела на него.

— У вас есть нож?

— Для хлеба.

— Подойдёт.

Она бросилась к корзине, прогнала ворону и нашла под булочками маленький складной нож. Отец подарил ей его, когда ей исполнилось тринадцать, обнаружив, что дочь разрывает мешки с мукой зубами. Лезвие было узким, потемневшим от многолетнего соприкосновения с яблоками и бечёвкой.

Мужчина стоял, обеими руками упираясь в иву. Ему удалось оттащить себя ещё на два шага от берега, оставив в траве тёмную борозду.

— Режьте поближе к щиколотке, — сказал он.

Мара опустилась на колени. Шнур не был завязан вокруг ноги. Он уходил под край штанины и выходил сквозь ткань над ботинком, словно кто-то вшил его туда.

— Кто это сделал?

— Потом.

— Он проходит сквозь вашу одежду.

— Мара.

Она замерла.

— Я не называла вам своего имени.

Он посмотрел на неё с ужасным нетерпением, потом закрыл глаза.

— Пожалуйста, перережьте его.

Она перерезала. Нож скользил по мокрым волокнам, гладким, словно воск. Мара принялась пилить сильнее. Наконец шнур лопнул с тихим щелчком, и свободный конец выскользнул из-под её пальцев. Он исчез в реке так быстро, что поверхность воды едва дрогнула.

Мужчина упал навзничь. Мара повалилась рядом, угодив коленом в грязь.

Несколько мгновений оба молчали, переводя дыхание.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила она.

— Я знаю немало вещей, которых предпочёл бы не знать.

— Это не ответ.

— Нет.

Он сел и осмотрел щиколотку. Под разорванной тканью виднелась красная борозда — тонкая, ровная, опоясывающая кожу. Она больше походила не на рану, а на след от кольца.

Мостовой колокол издал протяжный звук.

Мужчина заплакал.

Он не закрывал лица руками и поначалу не издавал ни звука. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с речной водой. Мара видела, как мужчины плачут на похоронах, как рыдают пьяницы возле таверны, как всхлипывают мальчишки, уверенные, что их никто не слышит. Но это было иначе. Казалось, мужчина вообще не замечал собственных слёз.

— Что случилось? — спросила она.

Он смотрел на мост.

— Первый перебрался на другую сторону.

— Первый кто?

Мужчина повернулся к ней.

— Вы сами принесли хлеб?

— Да.

— Кто-нибудь видел, как вы уходили из пекарни?

— Мой брат. А что?

— Он станет вас искать?

— Он станет искать свои сорок булочек.

Мужчина поднялся. Его всё ещё трясло, но слёзы прекратились так же внезапно, как начались.

— Тогда нам лучше отнести их ему.

— Вы не можете появиться там в таком виде.

— Я и не рассчитывал вызвать восхищение.

Мара оглядела разорванное пальто, речные водоросли в волосах, кровь над бровью.

— Люди начнут задавать вопросы.

— И правильно сделают.

— А вы станете на них отвечать?

— Не на все.

Ей хотелось оставить его. С такой ясностью, что стало стыдно, ей хотелось забрать корзину, подняться на холм и вернуться к обычному дню, в котором единственной неприятностью была ворона, любившая свежий хлеб.

Вместо этого Мара подняла его ботинок, соскользнувший в воде, и протянула мужчине.

— Хотя бы обуйтесь.

Он взял ботинок и так долго смотрел на него, что Мара подумала: уж не забыл ли он, для чего нужна обувь?

— Это мой, — произнёс он наконец.

— Очень на это надеюсь.

— Нет, я хотел сказать… — Он осёкся. — Спасибо.

Они вместе поднялись по тропинке вдоль берега. Наверху мужчина остановился возле Мариной корзины, нагнулся и поднял булочку, которую обронила ворона. Стряхнул с неё песок и положил обратно.

— Её уже нельзя продавать, — сказала Мара.

— Знаю.

— Тогда зачем вы положили её обратно?

Он обдумал вопрос с неожиданной серьёзностью.

— Не люблю ничего оставлять позади.

Они вышли на дорогу как раз в тот момент, когда автомобиль мэра пересекал мост. На противоположном берегу играл духовой оркестр — скверно. Кто-то развесил на парапете синие флаги, и они трепетали на ветру, которого Мара совсем не чувствовала.

Её брат Даниэль стоял у края толпы, закатав рукава до локтей. Одна щека была перепачкана мукой. Сначала он заметил корзину и принялся размахивать обеими руками.

— Мара! Где тебя, ради всего святого, носило? Жена мэра хочет…

Тут он увидел мужчину.

Даниэль перестал махать руками.

Мара никогда прежде не видела, чтобы брат так смотрел на незнакомца. Он был крупным, практичным человеком, который доверял людям, пока те не давали повода перестать им доверять, а потом по ошибке начинал доверять снова. Сейчас он отступил на шаг.

— Ты, — произнёс он.

Мужчина, казалось, почти испытал облегчение.

— Даниэль.

— Нет.

— Боюсь, что да.

Даниэль покачал головой.

— Я видел, как тебя хоронили.

Мара почувствовала, как ручка корзины впивается ей в ладонь.

Оркестр доиграл мелодию и начал её снова, неуверенно, словно музыканты забыли, на каком празднике выступают.

— Даниэль, — сказала она, — кто это?

Брат не ответил. Он смотрел на левую щиколотку мужчины.

— Ты перерезала его, — прошептал Даниэль.

— Он тащил его в реку.

— Ты перерезала шнур?

— Да!

Даниэль издал звук, какого Мара никогда от него не слышала. Он схватил сестру за плечи и развернул к дороге.

— Иди домой.

— Что?

— Иди домой, запри двери и никого не впускай.

— Даниэль…

— Даже меня.

Мужчина коснулся запястья Даниэля. Жест был едва заметным, почти ласковым. Даниэль отпрянул, словно обжёгся.

— Она не сделала ничего плохого, — сказал мужчина.

— Ты этого не знаешь.

— Я знаю, что она сделала.

— Это не одно и то же.

Мара вырвалась из рук брата.

— Может, кто-нибудь из вас наконец объяснит мне, что происходит?

Мужчина посмотрел на мост, где последние колёса автомобиля мэра уже достигли противоположного берега. Толпа зааплодировала. Маленькая девочка в белом платье выронила цветы и побежала следом.

— Меня зовут Элиас Рук, — сказал мужчина. — Я инженер, который спроектировал этот мост.

Мара посмотрела на прямой серый пролёт. Мост строили шесть лет. Трое рабочих погибли во время строительства, ещё один пропал без вести. Это знали все в городе.

— Но вы же умерли, — сказала она.

— Да.

— Как давно?

— Девять лет назад.

Она открыла рот, потом закрыла. Вопросов стало так много, что задавать их было уже бессмысленно.

Элиас наблюдал за девочкой, добежавшей до дальнего конца моста. Она обернулась, смеясь, и помахала кому-то на ближнем берегу.

Он прошептал:

— Его не должны были открывать.

В этот миг девочка перестала махать рукой.

Она смотрела на свои ладони.

А через долину, по мосту в сторону города, шла другая девочка в белом платье. У неё было то же лицо, та же тёмная коса и такие же пустые руки.

Никто в толпе, казалось, ничего не замечал.

Мара заметила.

Даниэль тоже.

А Элиас Рук, умерший девять лет назад, закрыл глаза, словно это зрелище лишило его последних остатков мужества.