Право на жалость

Пролог

Ты знаешь, кто ты?

Не по паспорту, не по званию и не по номеру в реестре «одарённых». Это всё — внешняя шелуха, обёртка для тех, кто боится заглянуть в зеркало.

А те, кто не испугается увидеть там себя, переозвучат вопрос: кто остаётся в тебе, когда ты закроешь глаза и услышишь гул силы, текущей через твои кости и жилы, нервы и вены? Когда мир становится неощутимым, а твой дрожащий от напряжения Номос расширяется до горизонта, вбирая в себя чужие жизни, как сухая губка — воду.

Вчерашние маргиналы и отщепенцы очень быстро поняли, какие возможности сулит работа на государство. Оказалось, что внутренний зверь очень легко спускается с поводка. Или это не зверь? Не чудовище? А зародыш нового бога? Того, который пришёл на смену божествам денег и личной свободы. Того, чьё имя — сила.

В Соединённых Штатах всем магам объявили недельную амнистию с условием работы на федеральное правительство. И те, кто вчера жёг Бостон и Чикаго, влились в подразделения специальных операций, получив законную возможность расправиться с обидчиками.

Дядя Сэм, ткнув пальцем с нового старого плаката, сказал: «Фас!» И города запылали снова, но уже тише для простых обывателей и громче для тех, на кого спустили не знающих пощады чудовищ, отточивших мастерство в бесконечных разделах влияния. Объединив с прямым эфиром и тотализатором, американцы снова показали всему миру, что по части шоу им нет равных.

И те, кто прятался от федералов, опасаясь нашивок на рукава, выстроились в очереди в призывные пункты. Ибо лучше стать охотником, чем жертвой и лучше раздавать автографы фанатам, чем прятаться в лесу и давить свои способности.

Дом Саудов, казалось, впавший в ступор после того как персы начали свой молчаливый хадж, прятал под бурнусами целый веер решений. Пустыня умеет укрывать от чужих взглядов, и то, что принимали за нерешительность, оказалось тихой кулуарностью. Объединение в монолитный кулак всех тех, кто понимал, что ещё чуть-чуть, и Тегеран отожмёт тихой сапой источники доходов, скупка оружия и людей, умеющих с ним обращаться, заключение договоров о взаимной защите, вовлечение африканских стран, которые с пугающей лёгкостью отправили «лишних» людей в джихад. За деньги.

Помимо этого, понимая, что со Смыслами воюют не людьми и не оружием, дом Саудов затеял тотальную ревизию того, что составляло его самость. Тысячи мулл и имамов начали читать в унисон, одинаково трактуя священные тексты. Сотни несогласных исчезали из инфополя, освобождая дорогу тем, кто несёт Слово в массы. Пустыня приготовилась к окончательному расчёту.

Великая Бхарата, пользуясь тем, что Поднебесная слишком занята восстановлением и попытками удержать роль Поставщика всего мира, приступила к осуществлению давнего плана по возврату исконных земель. Злые языки говорили, что это всё влияние Короны, которая как никто другой знала, где надавить и чем увлечь владык бывшей колонии. Вслух, конечно, никто не верил, но происходящие события были красноречивы.

Маги воды, подобно сумасшедшему, остановившему Ганг, меняли течения рек, осушали колодцы, уводили грунтовые воды. Никаких плотин, гидрологических мероприятий, ирригационных построек. Просто водный баланс не сходился. Воды стало не хватать. Для двухсот миллионов человек слово «жажда» стало реальностью. А высшие чины на переговорах разводили руками, пожимая плечами, и хитро щурили глаза, не выдвигая никаких требований.

Их печатали низкосортные газетёнки Нью-Дели и Мумбаи, из тиража в тираж одними и теми же словами повторяя о необходимости исправить несправедливость. А портреты водных магов носили на парадах, обожествляя их владельцев во всенародном исступлении.

Европа стала полем игрищ всех разведок мира. В попытке обрести субъектность старые семьи, государственные деятели, комиссары Евросоюза метались, создавая ситуативные альянсы, и тут же их разваливая в попытках выгадать ещё какие-то крохи. Уже себе лично.

Каждый второй был двойным агентом, каждый третий — тройным. И каждый первый записывался в агенты влияния. Все подозревали всех. Камнем, который держал гнёт на этой бочке, были мозгокруты, которых боялись все. Даже купившие себе охрану в виде нулей понимали, что по воле реальных хозяев их продадут, купят и снова продадут. Только уже дороже.

Такое положение дел было выгодно слишком многим, а потому, можно было ожидать, что оно не закончится примерно никогда.

На этом фоне изменения в России были восприняты как нонсенс. Глобальный слом строя, революция сверху, которую, казалось, низы приняли как данность. Заводы чадили, транспорт ходил без перебоев, поднимать на вилы президента никто не собирался. Как будто ничего не было.

Ещё не заняли областные думы молчаливые люди в штатском, ещё не полетели вызовы на допросы и не пришло ещё ощущение чего-то необратимого. Переворот произошёл настолько тихо и из-под полы, что всем пришлось ждать хоть каких-то действий новой старой власти.

Как в сказке. Страшной.

Просто ещё одно политическое чудо.

Но мир уже привык к чудесам. Научился превращать их в регламенты, обязанности. Ставить на службу и сортировать по степени полезности.

А мы? Мы начали становиться людьми.

Мы выдавливали из себя раба — по капле, через боль, через «не хочу», через «надо». Превращая свободу — в осознанную необходимость. Заставляя тех, кто распоряжается народами, понять — мы не просто ресурс. Мы учились говорить «нет». Себе и миру.

Принимали на себя грех решения. Ломали мир, себя, волю.

Но Антон Павлович умолчал о том, что страшнее всего. О том, что, избавившись от внутреннего раба, ты не становишься человеком. О том, что теперь предстояло выдавить из себя бога. Того бога, который требует своих рабов.

Нам очень легко оказалось поверить в свою исключительность, когда мы научились старить металл и пить чужие души. Опьяняющее понимание, что ты выше закона, потому что ты и есть Закон. Здесь и сейчас.

Этот бог уже в нас. Он опасней любых врагов. Он не боится браслетов-негаторов, плюет в глаза мозгокрутам, вламывается в чужое сознание, чтобы занять трон или превратить владельца в раба. Его воля питается нашей правотой и нашей верой в то, что «так было нужно».

Но он не всесилен.

Пока… Пока есть возможность на «могу» ответить «а нужно ли?»

Чего стоит человек, который может всё, но запрещает себе ещё больше?

Задайте его Жнецу с чёрными руками. Промолчит, затягивая кисти в перчатки.

Задайте Снежной Королеве, которую тошнит от инея на её пальцах. Полоснёт взглядом, и не отогреешься даже в горячей ванне.

Не будет ответа от них. Потому что они заняты.

Дрова нужно переложить до дождя. Набраться сил позвонить сыну, которого не видел тысячу лет. И не забыть посмотреть в глаза тому, кто будет выполнять за тебя… вместе с тобой… грязную, но такую нужную работу.

И в этой тишине, там, где слышишь не ухом, а всем своим естеством, может родиться единственный ответ на вопрос «кто ты?» Честный, один на всех.

Ты — тот, кто хочет остаться человеком там, где проще всего стать богом.

Или — его первым убийцей.

Глава 1. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Свет из-под двери пробивался, конфликтуя с приглушённым коридорным освещением. Я понимал, что ждут именно меня, но не мог не постучать, тем более, Зверь по каким-то своим звериным… зверским?.. причинам не спешил нырять внутрь.

— Заходи. Чего крадёшься? — голос уставшей Татьяны распрямил напряжённые ноги моего альтер-эго, и он мгновенно исчез за дверью.

Я потянул ручку, которая казалась колючей. Удивился сравнению. Не скользкая, не холодная. Понял, что боюсь. Чего?

Внутренняя неустроенность действовала на психику, слова, произнесённые в высоких кабинетах, не хотели оседать, как тяжёлая муть в быстром потоке. Сейчас меня будут спрашивать, что да как, а я не знал, что буду говорить. И буду ли.

Перешагнул порог. Таня правой рукой что-то писала на белеющих на столе листах. Левой держала кружку, по-видимому, подогревая содержимое, потому что на моих глазах из неё стал подниматься пар. Бросила взгляд на меня, мол, раздевайся. Поднесла кружку ко рту и, обжёгшись, стала уморительно дуть в неё.

— Что смеёшься? — начала было она с напускной серьёзностью и, не выдержав, прыснула. — Кому скажи — не поверят. Огненный маг обожглась самостоятельно подогретым чаем.

— Ну кто не поверит — пусть к Марине сходит, она остудит. — Шутка была так себе, но сбить пафос годилась.

— Кстати, о Марине. — Она отпила чай. На этот раз без происшествий. — Ты в курсе, что Ильяс учудил?

Я повесил верхнюю одежду и принялся переобуваться. В качестве «домашней» обуви мне придумали аналог японских деревянных сандалий-гэта. С мягким верхом и высокой подошвой на одной ноге, и меньшей на другой. Подкладку сделали так, чтобы не цокал и не гремел, а общий рост чуть добавили, чтобы вес на обеих ногах ощущался одинаково.

Чуть непривычно, зато и в душ можно, и с постели вскакивать почти нормально. Расцеловал бы автора, но не признавались. Думал сначала на Таню, но она выглядела настолько удивлённой, что нельзя было не поверить.

— В общих чертах. Провёл черту между нормальными людьми и суперами. И довольно в жёсткой форме.

— Как ты изящно углы сгладил. Прямо человек-фуганок. Ладно. Не будем о грустном. — Таня помолчала, блуждая взглядом где-то вдалеке. — А знаешь, кто ей помог в себя прийти?

Я на мгновение замер. В памяти вспыхнули события той самой ночи.

— Родион?

— Ты знал?

— Нет. Честно сказать, я думал, что это Марина его в себя приводила, когда мы ему из лоскутков душу скроили. — Я стряхнул не желающий слезать ботинок. — Но раз ты так поставила вопрос, то в нашем бедламе — это самый очевидный ответ. — Ботинок с глухим стуком упал на придверный коврик.

— М-да. — Протянула Татьяна. — Ну, в общем да, как-то всё вот так вот получается.

— Как Родион, кстати? Я так и не переговорил с ним.

— Знаешь. Я ведь, как оказалось, тоже вот ни настолечки его не знала. — Она поставила кружку на стол, задумчиво грызя колпачок ручки. — Мы же больше по делу общались. И тогда, когда понятно с энтропией стало, и… потом. — Колпачок хрустнул. Таня посмотрела на него, покачала головой, положила на край стола. — А когда ты его… ну, оживил… Я поняла, что он такой же как был раньше. Нескладный, несуразный. Человек-бардак.

— А способности ему вернулись? — я проследил взглядом за колпачком ручки, который исчез под мохнатой лапой Зверя и, упав на пол, задребезжал, отправленный к стене лёгким ударом. Серая тень мелькнула за ним.

Теперь уже место во рту заняла ручка.

— Да. Не в полную силу, но мы и не просили разгоняться. Но как будто наше Я, которое отвечает за преобразование потока, спрятано гораздо глубже и просто так не исчезает.

Я наконец-то закончил переодеваться в домашнее и уселся напротив, с удовольствием вытянув ноги. На столе лежали в странном порядке листы со схемами и записями. Цвет свежих пометок и текста отличался от оригинала, обозначенного карандашом.

Заметив мой интерес, Таня смущенно собрала бумаги в стопку. Перевернула их и положила сверху ручку.

— Не сейчас.

— Хорошо, — не стал давить я. У меня и своих секретов насыпалось выше головы. — Так что с Родионом и его «Я»?

— Он умеет то же, что и раньше. Энтропия. Практически мгновенно он сделал это с металлом, деревом и пластиком. — Она нервно хохотнула. — Второго Халка у нас под рукой не оказалось…

Я постучал по столу три раза. Затем по дереву… ой, по голове. И сплюнул.

— И ты, Брут. — Таня грустно улыбнулась. — Не оригинал.

— Главное, чтобы работало.

— Не знаю. Я озвучила, а Настя подхватила, что есть опасность, что восстановление временное, ненастоящее. Он похож на того Родиона. Но… Иван тоже был похож.

— Вы подозреваете подмену? — Зверь на мгновение оторвался от игрушки, вздыбив шерсть. Мы каким-то боковым зрением уловили, повернули головы, но он уже успокоился и выглядел как прежде.

— Нет-нет! — Таня повернула голову обратно и замахала руками перед собой. — Просто боимся, что его посконное Я растворится в новом эмоциональном слепке.

Я накрыл её ладонь.

— Вы боитесь или опасаетесь? Есть ли предпосылки?

— Нет. Просто одна дурёха решила на воду подуть, а вторая вместо того, чтобы отогнать страхи, начала рассказывать ещё более страшную сказку.

— Других у нас всё равно нет. — Я затарабанил пальцами по столу. — А сам он как?

— А никак. — С какой-то подспудной злостью пристукнула она рукой, сбивая меня с ритма. — Типа «делай, что должно и будь, что будет».

— И что в этом плохого? Ему-то видней. Это его личность!

— Ты не понимаешь! — Повторный удар по столу. — Мы же душу в него вложили. — Она не заметила, как повысила тон, переходя на высокие эмоции. — А он!

— Танюш. Это комплекс Пигмалиона. Остановитесь. — Я помолчал, давая время переварить сказанное, — это его жизнь, его личность. Он имеет право быть собой. Быть тем, кем он сам хочет.

— Ты! Ты…

— Я не договорил. Прежде чем вынырнуть из его сознания, я видел там трон в последнем зале. И он шёл занимать этот трон. — Таня молчала, поедая меня глазами. — Я не знаю, из чего создан этот трон, но подозреваю, что из обрывков эмоций, которые я находил на всём пути по его сознанию.

— Ты же не рассказывал…

— Да. Теперь говорю. И я более чем уверен теперь, что лоскутки, из которых собрал эмоциональный отпечаток, не его личность — а то самое восседалище, на котором своим Я будет править Родион.

Я сделал нажим на имени, чтобы показать уверенность. Хотя, признаться, у меня её не было. Картинка проступала в голове в продолжение разговора, как текст, написанный молоком. Но признаваться в этом я не стал.

— Кто ты, Лёш? — в голосе Татьяны был трепет и благоговение.

— Не знаю. Не хочу знать. Когда-то, тысячу лет назад, ты приклеила смешную картинку на мою дверь. — Она смущённо склонила голову. — Тогда мне это казалось лестным. Потом услышал слово «Жнец». Показалось смешным.

— Сейчас ты боишься осознать?

— Да. Ты сама сказала, что памятник — не любят.

— Я не отказываюсь от своих слов. — Таня с вызовом вскинула подбородок. Глаза горели.

— И я от своих тоже.

Теперь была её очередь накрыть ладонь ладонью. Глупый, смешной, нелепый и такой нужный и важный жест для двух взрослых людей, которые не знают, кто они.

— Пойдём спать? — я даже не знаю, кто сказал. И сказал ли или только подумал.

Утро не задалось.

Мы проспали. Не сильно, но в самый раз, чтобы начать бестолковую суету с нехваткой времени на утренние ритуалы. Мы мешали друг другу, смущали друг друга, смеялись со Зверя, который нам подыгрывал, внося суматоху в ту маленькую скорлупку, которую мы называли домом.

И вроде бы успели, но коммуникаторы пропищали необходимость двигаться в большой зал, и мы попрощались с завтраком. Людей собралось много, все офицеры со стороны силового блока, и все маги. Были даже Настя с братом и Маргарита.

Грешно, конечно, говорить так о женщинах, но выглядели они жутковато. Хотя внутренняя уверенность давала надежду, что всё не зря.

Пока мы рассаживались в кресла, с кухни прибыла делегация. Бутерброды и нарезки овощей, плюс фляги с уже остуженным свежесваренным компотом.

Юрий командовал технической частью. Опустив экран, он занимался проектором, что-то внушая технику по громкой связи.

Всё это создавало ощущение какого-то киносеанса, но звёзды на погонах переворачивали его на все сто восемьдесят.

Наконец, приготовления были завершены. На экране появился светлый прямоугольник, несколько резких движений для выравнивания по краям, мгновенная вспышка, сменившаяся телевизионной заставкой.

Рядом с экраном из темноты вышел Тюрин. Ночь сказалась и на нём, но мне показалось, что у него появилось, для чего жить. Не только долг, но и что-то иное. Не слабость, просто рядом с Атлантом, удерживающим небо, встал ещё и Геракл.

— Товарищи офицеры, курсанты и кадеты. Я прошу, — акцент был сделан на этом слове, но не в сторону ужесточения, а наоборот, как будто приказ был бы чем-то лишним, даже кощунственным… — вас очень внимательно отнестись к тому, что сейчас вы увидите и услышите. — Он поправил и без того безупречно сидящий китель. — По завершении — не расходиться.

— Я не знаю, кто будет выступать, но битлы у них на разогреве, — мрачно пошутил подсевший справа Родион.

— Привет-привет, — не стал развивать тему я. — Как оно? Хотя, смотрю, ожил, шуточками суток на пять гауптвахты бросаешься.

— Спешу впитать все краски мира. — Слева от меня вздрогнула Татьяна. — А ну как опять…

— Второй раз — не полезу. И одного — выше крыши.

— Почему? — с обескураживающей наивностью развёл он руками. — Дорогу ж знаешь.

— Именно поэтому. И знаю, что ничем хорошим не заканчивается.

— Ладно-ладно. И, наверное, спасибо? Да?

Я протянул руку. Он, развернувшись, вцепился в неё своей и долго, не отрываясь, смотрел мне в глаза, выискивая там что-то понятное только ему одному.

— Спасибо.

С правой стороны его одёрнула Настя, на миг прикрыв глаза, и я понял, что она и сейчас пытается в нём что-то высмотреть, понять, диагностировать.

Впереди стандартная заставка сменилась обратным отсчётом и на нас зашикали сзади.

Короткий тонкий писк — три, два, один. На экране возникло лицо Президента.

— Здравствуйте, товарищи офицеры. Как вы уже знаете, в стране произошёл ряд серьёзных событий, обусловленных внешним вмешательством. Моё настоящее обращение адресовано именно вам, как людям, которые присягали государству, и сейчас видят, как основы государственности меняются в одночасье.

— Прежде всего… совместное решение… и спикеров обеих палат… — я смотрел на тех, чьи лица сейчас освещались отблесками с экрана.

Родион сидит, раскрыв рот, чуть дальше Настя — пропускает мимо ушей, у неё своя война. Ещё дальше мой племянник — юноша не понимает и половины, но тембр голоса не оставляют сомнений, что грядут большие перемены.

Слева — Татьяна. Вчера она уже осознала, сейчас же — слова как паровой молот загоняют осознание в душу. Марат, едва видимый, если соблюдать приличия и не высовываться из ряда. Руки собраны в замок перед собой, подёргиваются. Наверняка, «читает» зал. Будь я Сергеем — попросил бы.

«Будь ты Сергеем, Марат бы и не отказал», — шепнул сам себе с обоих плеч.

А с экрана продолжалась речь. Точнее, монолог с приглашением к полемике?

— …восстановить попранную честь… и вы, офицеры, как никто другой понимаете, что есть моменты, когда командир обязан… что будет расстрелян после… — никакой фальши, никакой игры. Телесуфлёр? Непохоже. В речи нехарактерные слова, заполняющие паузы. Он и вправду говорит, что думает… — не прошу прощения, но призываю исполнить долг… доказательства… по завершении… кто-то считает для себя невозможным… воздержаться от насилия… нам здесь жить…

Я понимал, что так будет, уже знал, зачем, как и почему это всё. И всё равно чувствовал, как по спине текут тяжёлые капли. Наверное, нельзя было иначе. Вероятно, промедление было подобно смерти. Но почему же так тяжёло?

И как же тяжело тем, кто ещё не втянут в это всё? Кого сейчас будут варить в трёх водах.

Речь произвела впечатление не только на меня. Родион выдохнул только когда экран погас после слов «Я доверяю вашему решению». Таня последние пару минут вцепилась в мою руку, царапая ногтями в особо тяжёлые моменты.

Посмотрела на неё, на меня. Виновато улыбнулась — губы не хотели слушаться. Переложила на подлокотник, который пустил лёгкий дымок. Спохватилась.

Загоревшийся свет обозначил полковника Коливошко около экрана.

— Прошу минуту тишины. Я не хочу спорить с Президентом. — В зале послышались смешки. — Но предлагаю вам самим выбрать, что будет в приоритете: диалог или материалы дела, послужившие предпосылками.

— А совместить можно, товарищ полковник? — интересно, кто это такой живчик.

— Поверьте, не стоит.

— Тогда давайте диалог. Вы ведь уже знаете, что там? — другой голос, вроде бы Полуян.

— Да, Ян. — Сергей Степанович выдержал паузу. Вздохнул так, что эхо отдалось внутри нас. — Знаю. И вам не понравится.

Кто-то из впереди сидящих поднял руку.

— Расскажите в общих чертах. Вчерашнее обращение видели не все.

— В общих чертах — всё плохо. Дума и Совет Федерации в течение минимум трёх месяцев были под контролем магов-псиоников. Кроме того, наши альтернативные коллеги, — Сергей поморщился, — примерно аналогичный срок тоже были под таким контролем, что и вылилось в сражение под Армавиром.

— Но ведь магов больше нет. Правильно?

— Да. Вы правы. Но общее мнение такое, что у противника это были не последние маги такого рода. И если уязвимость есть, то она будет использоваться и дальше.

— Да ну, Сергей Степанович, это же не значит, что нужно разгонять парламенты до уровня городской думы?

— А ты, Снег, вот лично ты, готов разгребать последствия, которые наступят при срыве подготовки к зимнему сезону в Норильске? — Пример, конечно, полковник привёл жёсткий. На грани. — Или недофинансирование профилактических мероприятий по гидрозащите в Сочи?

— А как будто губернатор сможет всё объять и сделать. — Мне понравился аргумент. Чувствовалось, что от души идёт.

— Пойми. У каждой проблемы есть фамилия, имя и должность. А сейчас — нет. Ничего нет. Коллективное безответственное. — Злой тон Сергея заставлял верить в то, что ему не всё равно. — Говорили, рассматривали, первое чтение, второе, третье. При том, что никто персонально ничего в обсуждаемой теме не понимает.

— А как же они голосуют? — Лена. Сразу видно — штатская, никакого понимания субординации.

— Кому-то помощники, которые немного в тему погружены говорят, кто-то по партийной схеме. Сказали «за» — нажмёт «за», сказали — «против», сольёт, даже если будет понимать, что это во вред.

— Так их же отозвать тогда можно? Если во вред? — Лена не садилась.

Сергей поджал губы и покачал головой несколько раз из стороны в сторону.

— Но это же нечестно…

— Прости, Леночка, но это реальность. — Она села на своё место, отмахнувшись от Кирилла, протянувшего руку.

— Товарищ полковник. — Татьяна взлетела из кресла. — А мы можем гарантировать, что губернатор, мэр, и по нисходящей, окажутся компетентными и честными?

— Нет! — Слово отражалось от стен и потолка. Сергей молчал, давая каждому начать думать дальше. — Но им передадут компетентных людей из числа сокращаемых, а также нарежут персональной ответственности.

— Как будто это помогало, — Таня не сдавалась. — Как там в анекдоте: «Нацарював бы рублiв сто, та й втiк».

— Некуда будет бежать.

— Это вы про экстерриториальность наказания? — Медленный кивок. — То есть, это не страшилка? — второй кивок. — И много у нас… Судоплатовых?

— Спроси Алексея…

— Это… правда? — её указательный палец, направленный на меня, дрожал, пока в уголках глаз формировались слёзы, блестящие в неровном свете.

— Да.

— И когда ты собирался мне сказать?

— Когда получил бы разрешение старших по званию. — Мне было нестерпимо больно говорить эти слова, но это был единственный способ не допустить бури.

— И… и кто будут первые… жертвы?

— Приговорённые. Преступники. Враги. — Я говорил и пытался поверить самому себе.

— Майор, остановись. И ты, капитан. — Нас прервал Сергей. — Таня, — перешёл он на личное обращение, — ты мыслишь категориями обывателя…

— …да! — Прервала она его. — И не стесняюсь этого. Потому что необходимостью можно оправдать всё, что угодно. И отряд семьсот тридцать один, и помощь Бокассе. — Я боялся, что сейчас она полыхнёт, но, к счастью, эмоции были контролируемы. — А вы ещё даже не провели суд. Два нуля в военный билет уже вписали перед номером? Лицензию на убийство королева подписала?

Я вздрогнул на слове «королева». Это не осталось незамеченным.

— Вы… Вы!.. — Татьяна задыхалась от ярости. — Вы соображаете, что собираетесь сделать? Это же глава государства…

— Татьяна Сергеевна, возьмите себя в руки. Прежде всего, это лицо без гражданства или подданства и даже без определённого места жительства. — В каждой шутке есть доля шутки, и те, кто в курсе правового статуса Елизаветы, непроизвольно всхохотнули. — А что касается главы государства, так это не препятствие. Англичане это сами всем показали.

Таня дрожала от смеси гнева и обиды.

— А что касается приведения приговора… — упор на эти слова должен был дать понять, что действия будут происходить в правовом поле, но общий накал обнулял смыслы, стоящие за ними. — Сначала будет суд…

— …судилище! Кто на него явится?..

— …суд, — спокойно и даже немного упрямо повторил Сергей. — И уже он определит и вину, и наказание.

— Вы под это всё мораторий отменили? — Татьяна сейчас была воплощением справедливости. Вот только в наше время место справедливости было в словаре. На букву «С». В одном томе с «Совестью».

— Это вынужденная мера. — Полковник не был убедителен, казалось, даже, что он теряет свою уверенность.

— Зато какая удобная. Особенно для устранения неугодных…

Сергей стоял как ударенный. Было видно, что он для себя проговаривал эту мысль, но отложил подальше, чтобы она ему не мешала. А теперь её выволокли на свет, да ещё и в присутствии других людей.

— Таня, вы позволите мне немного приоткрыть детали будущей операции? — вкрадчивый голос Тюрина, казалось, змеёй вился вокруг каждого из нас. Это было настолько ему несвойственно, что девушка моментально утратила ярость.

— Да, простите, Антон Афанасьевич.

— Ты совершенно права, что озвучиваешь возможность перегибов. Но ты не права, поскольку мы с вами уже давно живём вне правового поля, ликвидируя людей и… не совсем людей, и не несём за это ответственности.

Таня осунулась. Тюрин намеренно или случайно — неважно — ударил. Так, как умеет только он, в оголённый нерв, туда, где больнее всего.

— Так сложилось, что нынешняя система сложилась как результат компромиссов нескольких властных, околовластных и не совсем властных групп и долгие годы являлась правилами игры, в которой главным было то, что система не карает насовсем.

— Почему?

— Потому что это в том числе страховка тех, кто сейчас повыше, на случай прихода к власти тех, кто пониже. Во избежание «окончательного решения» вопроса.

— То есть, это не из человечности и гуманности?

— Мне жаль.

Таня мешком рухнула в кресло. Я попытался взять её руку в свою, но она оттолкнула меня.

— К сожалению, эта же система привела к тому, что и внешние силы стали застрахованы от такого рода решений. Потому что нельзя одномоментно быть сильным и слабым.

— И вы решили перевернуть доску? — мрачности Марата мог бы позавидовать Нолановский Бэтмен.

— Нет. Мы решили снять гири с ног. — Генерал обвёл зал взглядом, всматриваясь в лица. — Это не оправдание. Власть в них не нуждается. Это — констатация факта. Мы играли с шулерами их колодой по их правилам. Нужно выходить из игры.

— Ну и способ же выбран. — Мне показалось, что Марат не то, чтобы принял объяснение, но по крайней мере задумался над ним.

— Марат, ты же взрослый мужчина. Ты же прекрасно знаешь, что бывает, когда лох хочет досрочно выйти из игры. Неважно, в поезде или на пляже.

— Знаю. Одноклассник в девяносто седьмом так «вышел».

— Вот и ответ.

— И чем мы будем тогда от них отличаться?

— Не знаю. — Тюрин развёл руками. — Но надеюсь, что вы и такие как вы поможете это понять.

Марат тихо выругался на татарском. Все услышали. Но сделали вид, что не поняли.

— Спасибо, Марат. Ты выразил общее отношение к ситуации. — Не все… —И я повторю слова Президента. Если кто-то считает для себя невозможным активное участие в переходном процессе, он может заявить об этом.

В зале стояла тишина. Люди… офицеры переглядывались, в то же время старательно пряча глаза друг от друга.

— Не нужно сейчас. Вы можете зайти ко мне или Сергею Степановичу. Я даю вам слово офицера, что никаких санкций применено не будет.

— А как же «революцию не делают в белых перчатках»? — саркастически, но устало проговорила Таня.

— Кто-то делает, а кто-то принимает результат. — И вроде бы прозвучало как «госприёмка», но внутреннее презрение к «самоустранившимся», сквозило ледяным потоком, вжимая каждого, кто хотел бы остаться «чистеньким», в кресла.

— Я вас всех об одном прошу. Не идите против своего естества. Не нужно бросаться в это пламя «за компанию» или из страха. — Тюрин на каждом ходу переворачивал воображаемую шахматную доску, заставляя каждого посмотреть на ситуацию со всех сторон.

— И смотреть со стороны, как те, кто остался, тащат за себя и за того парня? — Таня, что же ты творишь?

— Татьяна Сергеевна, я попрошу Вас выйти сейчас сюда. Не как офицера, не как мага, как человека.

Она встала, с непониманием посмотрела на меня, ища поддержки. На миг пальцы коснулись моей руки. Марат поднялся, пропуская. Их взгляды пересеклись. Лёгкий кивок как благословление.

Три ряда кресел длиннее пути на Голгофу. Каждый шаг как удар сердца.

Испуганная своей смелостью девушка и старый седой генерал. Чуть дальше в тени — полковник, заметны лишь глаза.

— Вот, товарищи офицеры. Перед вами яркий пример искренности, честности и бескомпромиссности в суждениях. И я прошу вас всех встать в знак уважения к той, кто не испугалась за всех вас сказать нам в лицо то, что каждый из вас… да-да, не морщитесь, каждый, думал. И промолчал.

Скрип кресел, стук обуви, шум одежды. Пунцовая от стыда и смущения Таня.

— Спасибо, дочка. Пожалуйста, оставайся такой, какая ты есть. Не давай нам жить посередине и прятаться за серой моралью.

Татьяна, как будто повинуясь чужой воле, раскрыла объятия навстречу Антону Афанасьевичу. По щекам у обоих катились крупные слёзы.

Кто-то, Лёня или Слава, — со спины не разобрать, начал аплодировать. Подхватил весь зал. Не мгновенно, но волна распространялась как от эпицентра.

Они стояли, обнявшись. Закон и Справедливость.

Огонь уронил голову на плечо скале.

Воздержавшихся не было.

Глава 2. Декабрь 2017. Нижегородская область.

— Ты уверен, что сдюжишь с ролью палача? — У нас было полчаса после второго фильма. И мы шли немного передохнуть перед началом большого совещания, где, как я понимал, будет планироваться операция возмездия.

— Нет, Тань.

— Тогда почему? Лёш, ты помнишь пьесу «Убить дракона»? Помнишь про «лучшего ученика»?

— Да. И всё равно не могу согласиться с тобой. Ты очень превратно понимаешь слово «справедливость». Но не хочешь понять, что её не бывает в чистом виде. — Я пытался достучаться до разума, который спрятался за стеной эмоций. — Ты во многом права, ты видишь мир иначе. И Тюрин это понимает, и ты ему нужна именно такая как есть. — Она смотрела на меня, но видела что-то своё.

— А ты?

— И я нужен такой какой есть. Но ты упорно хочешь, чтобы я был таким, какого ты представила себе.

Она остановилась, заставив меня не закончить шаг.

— Я плохо представляю тебя?

— Нет, ты представляешь не меня. И тебе очень плохо от этого несоответствия.

— И что дальше? — её ладони сжимались и разжимались, живя своей жизнью. — Мне нужно измениться?

— Нет. Дальше всё так, как и было. Жить. А заставлять тебя меняться в угоду мне — это будешь уже не ты.

— Тебе нимб не жмёт? Такой правильный, такой… — договорить она не успела. Зверь мягко, но чувствительно взял её ладонь, зажав зубами. Я почувствовал на губах дыхание горячего ветра.

Начинающееся резкое движение было остановлено. Вторая рука с тонкими красными всполохами, блуждающими по кисти, спряталась за спиной.

Осознание приходило постепенно.

— Я… я опять чуть не сорвалась?..

Я молчал. Зверь тоже. Открыл пасть и выпустил ладонь, ещё хранящую следы давления на коже.

— Я дура?

— Ты — Огонь. Ты не можешь иначе.

— А если… если я поеду… карать. Тебе же нужна будет помощь?

— Нет. И не потому, что не сможешь, а потому что ты сделаешь это как пламя. Ярко, эмоционально, отдавая и вкладывая душу. — Она слушала меня, растворяясь в моих словах. — А потом ты вернёшься. Не вся. Без той части души, которую оставишь… там.

— А ты?

— А я буду возвращаться к тебе. Главное, памятник не воздвигай.

— Дурак…

Мою «командировку» обсудили на удивление быстро. Передали дела на всех и каждого, кто был замешан в процессах мятежа и перехвата влияния. С ними же — местонахождения и основные маршруты. Получилось одиннадцать человек. Много. Очень много.

Я ожидал, что всё же будет итогом четыре-шесть акторов второго плана. А лорд-канцлер и глава адмиралтейства уйдут за скобки. Наверное, нужно был что-то сказать, возразить. Но я смалодушничал. Или наоборот?

Татьяна только сверкала глазами, впрочем, задавая уместные вопросы, которые стоило бы задавать мне. О помощниках, поддержке, легенде, прикрытии, путях отступления и резервных планах.

Сергей и Маргарита объясняли. Понимали, что это не просто блажь с её стороны. Для легенды была «поднята» виртуальная личность немецкого владельца небольшого международного консалтинга. Родом «немец» был из Поволжья, что объясняло бы его акцент.

Прилёт через Мюнхен за пару дней, мини-рекогносцировка — померить Лондон и Сити шагами. Трость и ботинки вместо экзокопыт — максимум нанять раз-другой «сиделку», чтобы покатали по историческим местам на инвалидном кресле.

Образ — костюм, шляпа, пальто в тон. Благообразный мужчина, не вызывающий подозрений, даже если ретивый бобби мазнёт взглядом.

Я понимал, что в вопросах работы нелегалом у меня нет никакого опыта, и здесь нужно просто быть собой, но всё равно уже сейчас ныло под ложечкой. Понимал, что наверняка уже специальные люди занимаются «провешиванием» маршрута, но душа была не на месте.

Чего боялся больше всего — так это своего спокойного, даже отстранённого отношения к процессу. Я уже был там, уже мерил шагами паутину, сплетённую за сотни лет поколениями пауков и старательно подавлял свою арахнофобию.

За время обсуждения я поймал десятки взглядов. Сожалеющих, извиняющихся, ободряющих. Но против не высказался никто. Решение принято, и нужно его исполнять.

Был только один вопрос. От Марины.

Она сидела чуть наособицу, рядом с Дашей и Родионом. Руки с тонкими чёрными прожилками на столе.

— А мы не можем просто уничтожить всех? Разом?

— Ракетами?.. — невесело спросил Сергей. — Одной не отделаться, а несколько — это повод ко встречному массированному ядерному удару. Всех по всем…

— Нет. Магией. Как персы.

Полковник закашлялся.

— Во-первых, у нас нет таких возможностей, во-вторых, нет тех, кто мог бы на себя взвалить такую ответственность, а, в-третьих, там же полно невинных…

Марина терпеливо слушала, не перебивая, пока он не закончил.

— Во-первых, теперь — есть. Во-вторых, есть. В-третьих… а они невинных жалели, принимая законы, обрекающие страну на деградацию?

Показалось, что на стенах выросли слои инея. Комната стала залой Снежной Королевы. Вопросы, которые каждый себе задавал, получили ответы. Чёткие, логичные, идущие из того нутряного вместилища души, где око за око и зуб за зуб.

К чести Сергея, он оправился быстро.

— И чем тогда мы будем отличаться от них?

— А сейчас? — и мороз забрался уже под кожу.

— А ты уверена, что ты. Да-да, не отводи глаза, именно ты, хочешь этого? Хочешь рассказывать своим детям о том, как ты выморозила десяток миллионов человек? Правых, виноватых. — Полковник говорил спокойно. Но холод уходил. — Персам было проще. Они свои жизни и, может даже, души, разменяли на чужие. А ты? Ты сможешь так жить? Ты сможешь умереть, зная, что жить придётся твоим товарищам, друзьям, которые будут нести это всё?

Жаркий самум ворвался в зал, слизывая остатки инея со стен и выбирая холод из-под кожи. Сергей был жёсток. Даже жесток. Но юношеский идеализм в восемнадцать лет, даже если ты — Порядок, нужно ставить на место. Находить ему полезное занятие, и всячески следить за перегибами.

Марина смотрела с вызовом, который с каждым словом полковника уходил из взгляда. Когда Сергей закончил, она сказала:

— Да. Готова. — Тишина стала болезненной.

— А я — нет! — Даша осуждающе смотрела на не ожидавшую этого девушку. — Я не хочу. И не буду. А без меня ты не сможешь. Даже с братьями.

— Даша!

— Ты думала, что я захочу отомстить? Я хочу. Но не кому попало! Ты думала, раз я могу отдавать всегда, то я и хочу — всегда? Нет! Я — человек. Я — не батарейка! И следующий раз, прежде чем решать за меня, спроси.

И только тихий голос Родиона хлестнул тыльной стороной ладони по щеке.

— Видишь теперь? Не месть, а возмездие.

Марина оторвала ладони, примёрзшие к столешнице. Чёрные нити на миг полыхнули. Поднялась, повернулась к выходу, но была остановлена властным окриком полковника.

— Сядь!

Резкий поворот головы, напряжённая рука, злость во взгляде.

Родион взял её вторую ладонь.

Что-то произошло, то, чему нет слов в нашем понятийном аппарате. На миг дыбом встали волосы на руках. Но девушка завертела головой, посмотрела на стоящего Сергея, на нас, на пятна инея, расплывающиеся на столе в лужицы. Села в кресло.

— В следующий раз предупреждения не будет. — Жёстко заметил полковник и, как ни в чём ни бывало, перешёл ко второй части встречи.

На экране замелькали фотографии. Центр связи в Риихимяки. Предположительно, с высокой долей достоверности, он являлся координирующей системой для работы мозголомов.

— Подожди, — я поднял руку. — А разве Финляндия у нас уже в НАТО?

— Нет. Но база — есть. — Сергей развёл руками, демонстрируя коллизию.

— Отлично. Просто отлично.

— Да. Дослушайте. — Примерно шестьдесят человек постоянного состава, сотня переменного. Высокотехнологичное оборудование, множественные каналы спутниковой связи, защищенные линии.

На экране мелькали фотографии объекта. Вписанные в живописные леса аккуратные строения, оплетённые вышками с проводами антенн, разнесённые по сторонам антенны спутниковой связи. Даже космическая съёмка демонстрировала, что авторы постарались не выламываться из общего ландшафта, максимально сохраняя природу.

Выглядело это, конечно, великолепным творением человеческого гения. Злого гения, враждебного нам.

— Персонал военный? — я успел первым.

— Нет. Формально — гражданские, вольнонаёмные. Фактически — сотрудники разведок. — Сергей пожевал слово, прежде чем поделиться им. — «Отпускники».

Ужалило. Вспомнились события четырнадцатого года, до того момента, как Завеса сделала своё дело. И даже немного позже.

— И… — Яков попытался за всех сформулировать главный вопрос, — всех в расход?

Сергей выглядел немного самодовольным. Он обвёл взглядом всех по очереди, задержался на Марине, вернулся к Якову.

— Ты думаешь, у меня в голове есть калькулятор, на котором есть граница, — шестьдесят нормально, десять миллионов — уже нет?

Геммолог пожал плечами.

— Меньшее зло?

— Раз уж мы к пану Сапковскому пришли, то даже его Геральт транслировал в мир, что зло не бывает меньшим и большим. Оно просто зло. — Полковник, на мой взгляд, провоцировал конфликт, заставляя не быть безучастными.

— Я помню. Но и вижу, к чему мы идём. И как. Серёж, не крути кота за… — он кашлянул, формально извиняясь, но фактически подчёркивая несказанное слово. — Говори, как есть, мы уже наигрались в умолчания.

Отповедь явно нашла свою цель. Сергей хмыкнул, удовлетворённый реакцией, жесты стали немного резче, он загорелся той идеей, которую родил в своей голове.

«Как Зевс Афину», — шепнуло подсознание.

Операция имела кодовое название «Эгида». От совпадения вздрогнул, чем вызвал пристальное внимание сидящих, впрочем, быстро переключившееся на докладчика.

Замысел был сложен и требовал, чтобы все элементы головоломки провернулись чётко, на нужное количество щелчков и вовремя. Но, если оценивать изящество, то за артистичность можно смело ставить шесть-ноль.

Системы связи, датацентр и всё оборудование жрали энергию как не в себя. Но помимо этого, они же и выделяли тепло как побочный фактор работы. Финны, предоставившие территорию, попытались «и на ёлку влезть, и задницу не оцарапать», как под осуждающий взгляд сестры и всеобщий смех выразился мой племянник.

Для сохранения экологии на территории они потребовали построить системы охлаждения, которые должны были уводить тепло подальше от самой базы. Хотя мне идея показалась более прозаической — оставить тепловую нейтральность базы, чтобы она не так сильно выделялась на фоне леса, работая в том числе в полупассивном режиме сбора информации.

Но, как бы то ни было, охлаждение подключили внешнее. А что у нас хладагент? Правильно, если не сушить мозги обывателям с фреонами, то у аммиака конкурентов нет. И в трёх километрах от базы к северу, у небольшого рукотворного пруда был отгрохан компрессорный пункт, который и сбрасывал излишки в окружающий мир.

— То есть, я правильно понимаю, что ты предлагаешь создать панику на тему утечки аммиака, дождаться эвакуации персонала и раздолбать безлюдную базу? — Яков не играл словами и смыслами.

Я наблюдал за Мариной и Татьяной, по очереди бросая осторожные взгляды. Может, конечно, мне показалось, но они воспряли, понимая, что человеческих жертв не предвидится.

— Да. Ты правильно понимаешь, — прямо подтвердил Сергей. — Но нам потребуется участие нескольких человек.

Он вывел на экран новый слайд, на котором помимо базы и компрессорной станции был обозначен ещё и метеорологический пункт. На слайде, повинуясь указке, загорались новые объекты, обозначая участие наших магов.

— Итак. Предварительная схема предполагает участие Татьяны, Марины, Дарьи, Кирилла. А также группы обеспечения, которые помогут «натурализоваться» и добраться до мест.

— А я там зачем? — маг-воздушник искренне не понимал своей роли.

— Погоди, — Сергей улыбался. Было заметно, что план захватил его полностью. — Таня, тебе предстоит задача «подогреть» компрессорную станцию. Она практически полностью автоматизирована, люди наезжают дважды в неделю, и то — визуально осмотреть состояние оборудования.

— Товарищ полковник, я, конечно, рада, что вы в меня верите, но… — Татьяна попросила жестом отмотать назад до фотографий станции. — Там же ёмкости кубов на шестьсот…

— Тысяча двести, — поправил её Сергей. — Жидкого аммиака.

Борис присвистнул. Чёркая по листку, он прикинул порядок энергетического баланса и показал нам две цифры. Дельта двадцать градусов и жирные сто гигаджоулей.

— Хомячка порвёт.

Если бы это сказал кто угодно, Татьяна бы уже окутала руки алым. Но это были её слова.

— Татьяна Сергеевна. — Голос полковника обволакивал. — Я же не зря выделил слово «подогреть», и не просто так упомянул автоматизацию станции. Нам не нужна экологическая катастрофа, нам нужен повод к эвакуации базы.

Таня постепенно светлела лицом. К завершению фразы она уже улыбалась.

— То есть, нужно заставить датчики считывать иную температуру? — Это можно.

— Ну и помимо них, в отдельных отводах, — на экране появился снимок какого-то сложного оборудования. — Там, где снимаются характеристики по давлению и скорости потока — это тебе потом отдельные специалисты объяснят — придётся подогреть по-настоящему. Потому что надо будет показать и нарастание давления, и прочие параметры.

— На это меня хватит. — Она оглянулась на нас. — Наверное.

— Хорошо. Следующий пункт — Кирилл. — Полковник ткнул в метеостанцию. — Здесь, в непосредственной близости, твоя задача будет сформировать картину ветра, который выстилающим накатом от компрессора к базе перенесёт аммиак в случае прорыва.

— Так если одна станция будет «не в ногу» шагать, её сведения отбросят как незначащие? — Я вмешался в разговор.

— Эта станция — обитаемая. Её сведения игнорировать не смогут. А три рядом мы уже взломали и подгрузим сведения, чтобы не выглядело девиацией.

— Хм, разумно. — Кирилл что-то пытался для себя определить, жестикулируя руками. — Но я долго не смогу. Одно дело — щит поставить или там пламя сбить ударом, другое — обеспечить стабильный поток.

— Мы понимаем. Но придётся постараться. — Жёсткий взгляд, приказной тон. Это не беседа, это планирование операции.

— А я могу помочь? — Даша выбрала момент, когда полковник набирал воздуха между фразами.

— Можешь. Но на другом участке. Здесь же Кириллу придётся самостоятельно работать. Если только кто-либо не сможет его подпитать вместо тебя.

— Может быть — я? — Артём несмело поднял руку. Последнее время его, кроме как в связке с Настей, не рассматривали, выведя за рамки боевых операций, но он всё же оставался сильным огненным магом.

Кирилл с любопытством смотрел на него, затем, что-то решив для себя, протянул руку.

— Буду рад.

Молчаливое согласие узаконило этот союз.

— Ну и напоследок. База. Как видно на снимках, дорога к ней идёт с юго-юго-западного направления, что обеспечивает наиболее адекватный способ эвакуации.

— А они внутри не могут решить пересидеть? Всё же аммиак — не хлор. Он по-над землёй не стелется. — Вдруг спросил Яков.

Это был хороший вопрос. В духе «а что, если объявили войну, а одна из сторон — не явилась?»

— Не могут. В регламенте совершенно чётко есть инструкции на счёт утечек. Понятно, что их ввели «на всякий случай», но вот мы его и организуем.

— Я должна буду всё уничтожить? —Марина. Страх и надежда. Обида и жажда мести, отодвинутые в глубину, но не вытесненные из сознания.

— Нет.

— Почему нет? — ребёнок, у которого вынули из ладошки конфету.

— Нет, не всё. — Сергей видел реакции и дирижировал её эмоциональным состоянием, заставляя реагировать так, как нужно, а не как хочется.

Я восхищался его способности и хотел врезать ему за то, как он её использует.

«Чистоплюй», — шептало подсознание.

Более крупная фотография заняла экранное пространство. Постепенно приближаясь, она фокусировалась на конкретном объекте.

— Вычислительный центр. Система обработки аналоговых сигналов, сбора их и перевода в цифру. Уникальный объект. Изначально его должны были поставить на юге, не помню, Катар или Бахрейн, но персы чуть поменяли общую диспозицию и вот она здесь.

— Погоди, если мы об одном и том же — на юге же загоризонтные системы? И всё такое. Я же помню, ну из позатой жизни. — Для меня что-то не складывалось.

— Ты правильно помнишь, но там же и база флота, а с ней и аналогичный центр. Вот для него и предназначалось. — Спасибо Сергею, что не стал тыкать в мою «моральную устарелость».

— То есть, это наша единственная цель? — как-то даже разочарованно спросила Марина.

— Это то, что сейчас есть в единственном экземпляре. Ну, и, если сил и времени хватит — мы не будем ограничивать тебя. — Полковник помолчал и добавил. — Но ты должна будешь сама себе поставить рамки. Нам камикадзе не нужны.

На миг девушка вспыхнула, но ей хватило самодисциплины, чтобы сдержать порыв.

— Я понимаю. Но если ставить приоритеты, то в каком порядке?

— Это уже на этапе планирования определим. Главное, чтобы каждый понимал цели и задачи.

— А эвакуация? — Почему-то меня удивило отсутствие даже намёка на неё.

— С этим вопрос прорабатывается, но общая схема есть. — Сергей заюлил. На него не было похоже.

— Ты же не предполагаешь силовой прорыв к границе? — первая мысль у меня была именно об этом.

— Лёш, не нагнетай! — Он примирительно выставил руки. — Вопрос тоньше. Для легализации и безопасного проникновения и отхода залегендирована семья.

— Какая семья? — не понял я под сочувственный и слегка лукавый взгляд Якова.

— Кирилл, Татьяна, Марина и Даша.

— Ещё раз.

— Ну Кирилл и Татьяна как муж и жена, Марина — его дочь от первого брака, Даша — общая.

— И что тут тонкого?

— Ну-у, — он перешёл на шёпот. — Им придётся в одном номере спать и всё такое. — Я не знал, как тебе сказать.

Я изобразил капитана Пикара. Следом за мной повторил Кирилл.

Нарастающий хохот ознаменовал завершение совещания.

Когда все разошлись, я продолжил сидеть. Детская игра — пока ты не вышел из комнаты, мама не прочтёт запись в дневнике, папа не учует запах горелой пластмассы на кухне, по телефону не позвонит классный руководитель с жалобой на поведение.

И, как и в детстве, я проиграл. Снова.

На этот раз входящему Тюрину.

— Несколько минут. — Антон Афанасьевич выглядел подавленным. — Это — личное.

— Что-то не так? — пролежавший всё совещание серой тенью Зверь вскочил и обнюхал красную, кричащую «Опасность» папку, которую генерал бережно положил на стол.

— Всё не так.

Из недр папки на стол легли полтора десятка фотографий. Чёрно-белые, чуть смазанные. Они явно были получены с камер наружного наблюдения. Мужчина лет тридцати, лицо породистого бульдога, ещё не обрюзгшее, как у позднего Черчилля, но типаж узнаваем. Женщина — двадцать пять-двадцать семь. Даже по такой фотографии выделяются ярко-рыжие волосы, а типаж позволяет сделать предположение, что она не ирландка, а валлийка.

На руках у пары поочерёдно ребёнок. Лет пяти? Если бы на нашей улице не жила семья с детьми-олигофренами, я бы не понял, что именно раздражает глаз.

Понял.

Вздрогнул оттого, что родители выглядели счастливыми на фотографиях. Даже таких мимолётных. Что-то пугало в них.

«Милый, я хочу, чтобы ты всегда был рядом… Я сказала: Рядом!!!» — тут же подбросил реплику внутренний демон. Или ангел.

Счастье было приказным. Цельнотянутым. Чуждым.

— Насмотрелся?

— Кто это? — вернул я вопрос.

— Вероятно, очередные мозголомы. Кэрис, — всё же я не ошибся с уроженицей Уэльса, — и Руан Дизраэли. Не родственники, — выдал заготовленную фразу генерал.

— Кто из них?

— Неизвестно. Они работают парой. И, сам понимаешь, особо работа не афишируется.

— Понятно. Тогда другой вопрос. Что мне Гекуба?

— Классику, значит, цитируем? На Уильяма, нашего, Шекспира, замахиваемся? — Тюрин за словами прятал что-то личное, не решаясь перейти к сути вопроса.

Я молчал, открыться — значит принять априори то, что тревожит генерала. И это явно будет произвольной программой. А я не был уверен, что откатаю и обязательную. Молчать — он лучше меня на тридцать лет умеет играть в эти игры.

Заговорили мы одновременно, не дав уронить друг другу лицо.

— Позавчера эта пара нанесла визит нашему военному атташе в Лондоне. После чего он стёр доступные ему по рангу сведения с камер наблюдения и вышел с ними.

— Если стёр, то…

— Он не знал, что сторожей тоже стерегут, и данные дублируются в тихом режиме. — Тюрин говорил негромко, с тщательно подавляемой болью в голосе.

— Мне нужно его найти?

— Нет. Найди их. Артур… Артур уже мёртв. — Антон Афанасьевич вздохнул. — Он смог дать последний бой. Пусть и так. Тело опознали ещё вчера. Они не отошли и полусотни шагов.

— Он был вашим другом?

— Один из нашего выпуска. — Генерал молчал. Я не смел прервать его молчание. — Найди их, Алексей. — Он посмотрел на меня, и я увидел в глазах страх. Страх не суметь дать последний бой. — Пожалуйста.

Тюрин поднялся. Не прощаясь, вышел.

А я сидел перед полутора десятками фотографий неправильно счастливой пары с ребёнком-олигофреном на руках. И страхом старого генерала, который не спешил уходить из кабинета.

Глава 3. Декабрь 2017. Москва — Лондон.

С братом я так и не попрощался. Не знаю, почему.

Наверное, мне было страшно. Нет. Он бы понял. Он всегда всё понимал. Но само по себе было больно, а стало бы больнее. И такое благословление получать не хотелось. Поймал в коридоре уставшую Маргариту и попросил её не озвучивать детали командировки. Она почти машинально кивнула и убежала по своим майорским делам.

В Москве, куда я прибыл в сопровождении Сергея, в одном из кабинетов на Лубянке с меня сняли множество мерок и через пару часов выкатили потрясающую коричневую тройку и тонкой работы кожаный плащ.

— Зонт к этому великолепию не предполагается, поэтому рекомендую выбрать шляпу. — Невысокий седоватый живчик-костюмер вился вокруг меня. — Для повседневного же ношения рекомендую на месте подобрать какую-нибудь куртку милитари-стайл, штаны военного образца и кепку. Нет, бейсболку. Только берите тканевую, не кожаную. Так вы будете похожи на отставника-инвалида и на вас не обратят лишнего внимания.

— А для образа при использовании инвалидной коляски?

— Если не злоупотреблять ею, — он предостерегающе поднял палец, призывая меня помолчать, — то образ отставника будет как раз. Но, повторюсь, не злоупотреблять.

— Так инвалидов же жалеют, и волей-неволей взгляд отводят. Эдакая стигматизация и добровольное исключение из памяти. — Вспомнил я информацию из общего курса.

Костюмер посмотрел на меня поверх очков.

— Сейчас на западе это уже «не играет». Такой отвод глаз будет выглядеть как оскорбление, поэтому можно быть готовым, что вас рассмотрят и запомнят. — Я старательно запоминал наставления. — А вот когда вы будете выглядеть гармонично, уверенным в себе, пусть и с тростью, тут диссонанс минимален. И необходимости соблюдать правила игры у окружающих не будет. Мазнут взглядом и пойдут дальше. А уж костюм, — он причмокнул, давая понять, что сам доволен результатом, — здесь трость будет сочтена частью образа, поэтому вы будете очередным самодовольным менеджером средне-высокого класса.

Мда. Век живи — век учись.

— Кстати, я же правильно помню, что вам сегодня присутствовать на открытой линии Президента и журналистов? — То, что затевалось как аудиенция, из-за слишком «громкой» подачи с повестками в суд превратилось в необходимость участия в чужой игре.

— Да, но я…

— Вот и потренируете навыки сливаться с толпой, отыгрывая роль. Я вам сейчас принесу пару комплектов. И мы подберём то, что будет оптимально вам подходить в рамках заданной темы.

Он исчез, не давая мне договорить, и я очередной раз восхитился профессионализмом таких вот «маленьких» людей, которые были на своих местах и понимали в своей области больше, чем кто бы то ни был, делясь знанием и совершенно не заносясь, и не чванясь.

Долго ждать не пришлось, и моему вниманию были предоставлены два набора вещей, каждый из которых мог помочь Кларку Кенту раствориться в любой толпе. Я выбрал потёртые джинсы, которые на вид были готовы умереть, разойдясь по швам, но оказались крепкими и надёжными.

К ним дисгармонично шёл оранжевый пуловер, на который надевался серый пиджак с нашитыми коричневыми кожаными накладками на локтях. В нагрудном кармане торчал платок и две ручки. Красный и синий колпачки. Оба чуть подмятые, как будто их кто-то грыз.

Я с удивлением обратил внимание на них, на что костюмер ответил, что это пассатижи и наждачка, и можно кусать самому без боязни.

На шею был предложен тонкий шёлковый платок с репродукцией какой-то картины Климта.

— Переодевайтесь, молодой человек. Не тяните время. — Мои размышления о сочетаемости всей этой вакханалии были прерваны самым бесцеремонным образом.

Через десять минут я красовался перед ростовым зеркалом и понимал, что сам бы такой образ ни в жисть не соорудил. А боялся несоответствия — зря.

На меня из зазеркалья смотрел прожжённый журналюга. Такой, который без мыла влезет, а потом вылезет с репортажем и эксклюзивным интервью.

— Вот так и ступайте. А костюмчик на служебную квартирку вам доставим. — Костюмер был явно доволен собой и полученным результатом.

— А не слишком ли для такого мероприятия? — мне всё же казалось, что для официального приёма это несколько чересчур.

— Посмотрите по сторонам — поймёте. Только сильно не глазейте. — Усмехнулся мой наставник на час.

— Что ж, спасибо за науку.

— Ни пуха, ни пера, сынок. — Тихонько прошептал он.

— К воронам. — Вспомнил я римские ругательства.

Кивок, улыбка и большой палец были мне наградой.

На открытую линию я пришёл чуть заранее, но далеко не раньше всех. Это было правильно. Моё появление осталось почти незамеченным. Несколько кивков мужчинам и женщинам, которые приняли меня за кого-то знакомого из братьев по цеху, дежурная улыбка, лёгкий оскал и хлопок по плечу в ответ на «No, seriously, look atyou. I thought they’d sooner take a bullet than send you an invitation.»

Короля играет свита, а меня играл костюм. Костюмер был прав. И это даже немного пугало.

Ну что ж, закусим пулю и разыграем сданные карты.

Я прошёл к стойке регистрации, где меня сфотографировали и выдали бейдж. Майор из службы обеспечения отозвал меня в тень и объяснил, где мне лучше сесть, чтобы не попасть под камеры, которые будут обходить весь зал, транслируя репортаж.

Потом он о чём-то вспомнил, и хлопнул себя по лбу.

— Вам же нельзя через металлодетекторы?

Я кивнул, визгу будет — не оберёмся внимания.

— Значит так, я сейчас вас под руку проведу мимо. Ваша задача — испугано озираться по сторонам и немного отставать. Не сопротивляться, но всячески показывать, что вам это не нравится.

— Да легко. — Отозвался я.

— Не переиграйте. Вы — журналист. И судя по тому, как на вас поглядывают коллеги по цеху, — майор усмехнулся, считав мою реакцию, — вас они принимают за кого-то им известного. А значит, надо «угадать».

— Нет, надо делать так, чтобы угадывали они. — Возразил я, на что получил чувствительный хлопок по плечу.

— Сечёшь фишку! — Одобрительно улыбнулся майор, переходя на ты. — Ладно, давай к левому входу. Я тебя встречу.

Он пошёл вперёд, не обращая внимания на окружающих. Подошёл к пункту досмотра, о чём-то стал говорить с охраной, отодвинув рукой пару журналистов, которые остановились перед детектором, возмущённые, что их игнорируют.

Я пошёл быстрым уверенным шагом, стараясь уклоняться от снующих по залу людей. Вроде бы получилось.

Меня приняли на последних трёх шагах. Майор скороговоркой громко говорил по-английски, нарочито добавляя акцента и комкая слова так, чтобы уже в паре метров от него, не видя артикуляцию, нельзя было разобрать его речь.

Я изобразил чуть испуганное лицо, но в то же время постарался добавить возмущения и обещания проблем, если меня не пропустят.

Майор надвигался на меня как танк, я сделал пару шагов назад. Неожиданно он взялся за мой бейдж, сделал вид, что внимательно его изучает, хлопнул себя по лбу ладонью и мгновенно оказался сбоку. Подхватил под локоть и поволок с той же энергией теперь уже в нужном направлении.

Я крутил головой, замечая как сочувственные взгляды, так и пару ехидных, один из которых исходил от того мужчины, что так нагло приветствовал меня, обвиняя в чужих грехах.

Мы зашли внутрь, и майор указал моё место рядом с колонной, которое действительно было закрыто от одной из камер, а вторая на этот угол поворачиваться была не должна.

Одна из женщин-репортёров, увидела, как я смотрю на камеры, проследила за моим взглядом и пришла к тому же выводу. Меня не покажут в телевизоре. Наткнулась на суровый взгляд майора и сочувственно покачала головой, вздёрнув руку, со сжатой в кулак ладонью в знак поддержки.

Я благодарно кивнул ей, поддерживая образ, затем повернулся к майору и злобно на него посмотрел. Он ответил мне, ехидно улыбаясь, и ещё раз ткнул пальцем на кресло.

— Sit here. — Громко. Достаточно громко, чтобы привлечь внимание и показать, что с ним лучше не спорить и не шутить.

Я понурил голову и прошёл. Майор демонстративно следил за мной, и когда я уселся, погрозил кулаком: «Только попробуй пересесть».

Что ж. Даже пытаться не буду. Но на всякий случай совершенно по-мальчишески показал «козу» в спину, чем заработал пяток одобрительных взглядов из зала.

Впрочем, я быстро перестал быть «звездой на час», так как зал заполнялся, люди переговаривались между собой, старые знакомые, новые знакомства, чьи-то счёты друг к другу. Вопросы о вопросах, уберегаемые от чужих взглядов листочки с текстом, профессиональная ревность, суеверия, страхи и тщеславие.

До начала оставалось четыре минуты.

Открытая линия стартовала точно по графику. Вопросы от журналистской братии были однотипные и предсказуемые. Западный мир очень интересовался объявленной диктатурой, отменой моратория, вводом экстерриториальности наказания за преступления против человечности и государственного строя, а также причиной вызова английских должностных лиц и, с придыханием, Королевы.

Президент с лёгкой иронией отвечал на вопросы, как мне показалось, несколько разочарованный их предсказуемостью и примитивностью. У меня даже сложилось впечатление, что большинство журналистов не смотрели выступление, а использовали краткую выжимку. Хотя, может быть, это формулировки были предназначены для наивного зрителя, не погружённого в контекст.

Я периодически поднимал руку, строго по графику. На третий, седьмой и двенадцатый вопрос. Каждый раз взгляд Президента впивался мне в глаза, и я сидел, хотя и порывался вскочить по стойке смирно. Каждый раз он едва заметно кивал и предоставлял возможность задать вопрос кому-то передо мной, позади меня и соседке, сидевшей с другой стороны колонны.

К счастью, альтруистов, готовых передать «первородство», не нашлось, и я продолжал сидеть, изображая из себя жену Штирлица.

Один вопрос был интересный. Его задал тот ехидный журналист.

— Господин Президент, — почти без акцента спросил он. — Скажите, пожалуйста, планируется ли задержание тех английских должностных лиц, которые всё же решать прибыть на дачу показаний?

— Мистер Йоргенс, вы же следите за темой, правильно?

— Да, господин Президент.

— И повестки были переданы в открытом виде.

— Да, господин Президент. — Йоргенс уже начал понимать, что из него сейчас показательно сделают подушечку для булавок.

— В повестке было хоть слово о предъявляемом обвинении?

— Нет, господин Президент.

— Были ли переданы ордеры на арест? — Президент ни жестом, ни мимикой, ни голосом не показал, что он глумится над журналистом, но это было настолько очевидно, что зал поджался, готовясь к возможности размазать коллегу по цеху.

— Нет, господин Президент.

— Тогда я прошу прощения, а какого ответа вы ждали от меня своим вопросом?

Йоргенс оглянулся по сторонам, ища поддержки, лицо выглядело потерянным. Сейчас его не смог бы спасти даже вопрос «Так да или нет?» который нужно было задавать сразу. Или никогда.

Он попытался сесть, но откидное сиденье из-за того, что он ёрзал при ответах, успело подняться, и сейчас он едва успел удержаться за подлокотники, вызвав всё же тщательно сдерживаемый смех зала.

«Эпический провал, нарушение всех планов, шесть букв, вторая «и…» Филологи говорят — фиаско. Врут, наверное.» — подсознание вытолкнуло на поверхность старый анекдот.

А шоу продолжалось.

Один из запомнившихся вопросов прозвучал от хрупкой корейской журналистки.

— Скажите, господин Президент. А у вас нет опасения, что другие страны сочтут практику экстерриториальности применяемого наказания подходящей, и станут применять её… «направо и налево»? — последние слова дались ей с трудом, очевидно, она не сразу смогла подобрать нужное словосочетание.

— Замечательный вопрос. Однако, ответ на него донельзя прозаичен. Если вы немного отвяжете взгляд от событий в России, вы увидите примеры односторонних санкций, введённых мимо ООН, окунётесь в события новейшей истории на востоке Евразии, а также вспомните череду покушений ЦРУ хотя бы на жизнь Фиделя Кастро.

— Вы хотите сказать, что на Западе де-факто есть эта практика, а Россия вводит её де-юре?

— Знаете, в хорошем вопросе кроется половина ответа. В вашем вопросе — весь ответ. Я не просто хочу сказать, я это говорю.

— Большое спасибо за откровенность.

— И Вам спасибо за вопрос. — Кореянка садилась под аплодисменты. Что ж — это было честно, и здесь она уделала большинство.

Я едва заметно улыбнулся и почувствовал взгляд со сцены. Мне улыбнулись в ответ. Тоже едва заметно. Я кивнул, показывая, что понял.

— Следующий вопрос, пожалуйста. Да-да, второй ряд, посередине… — Вечер продолжался.

Ещё несколько раз поднятая рука, ещё несколько обменов взглядами, ещё одна полуулыбка, мол, видишь, Алексей, с какими людьми работать приходится? Ещё один кивок, мол, вижу, не завидую. Мужчинам, воспитанным на одном и том же материале, очень просто говорить без слов. И очень сложно этот разговор удерживать в душе.

Перед завершением в зал вошёл давешний майор, встал в моём ряду, убедился, что я его увидел. Строго, демонстративно посмотрел на меня, дёрнул головой. Я вздохнул, нарочито медленно поднялся и пошёл, пробираясь мимо «коллег по цеху».

Сочувственные взгляды и одна протянутая рука для пожатия. Ответил совершенно искренне. Кто бы ты ни была — спасибо.

На сцене Президент сделал паузу между вопросами, провожая наши спины.

Вышли в коридор.

— Ну и пересудов будет, — мрачно улыбнулся я.

— Нормально, такие эксцессы через раз происходят. Постоянный пул привык уже. — Беспечно отозвался майор. — А нам с тобой — за сцену. Одежда твоя верхняя уже там, поэтому уйдёшь через служебный выход.

— Идём, конечно.

В ярко освещённом коридоре у ничем не выделяющейся двери стояли два молодых лейтенанта. Проверив паспорт и выслушав сопровождающего майора, они открыли дверь и, козырнув, впустили меня.

Внутри находился ещё один офицер охраны. Он поприветствовал меня, и предложил сесть на одно из двух кресел. Не самые удобные, но надёжные.

Президент пришёл через десять минут. Договаривая на ходу последнюю фразу, он стоял в дверях, обозначая необходимость завершить беседу, но его визави не унимался. Наконец раздался голос давешнего майора, увлекающего человека за собой и офицер вышел из комнаты, оставив нас одних.

— Здравствуйте, Алексей. — Протянутая рука сняла все вопросы относительно этикета.

— Добрый вечер, господин Президент.

— Если невмоготу официоз, тогда уж лучше «товарищ Главнокомандующий». Но лучше просто по имени-отчеству. — Он скривился как от неприятных новостей.

— Прошу прощения, к следующему разу обязательно исправлюсь. — Я волновался как мальчишка.

— Это хорошо. Это правильно, что будет следующий раз. — Президент задумчиво прошёл по комнате, сел в кресле и предложил мне жестом сделать то же самое. — Я не буду тебе ничего сейчас советовать. Вижу, что и без моих советов нашлись умные люди.

Он остановился, посмотрел на меня. Нашёл что-то в моих глазах, что ему не понравилось.

— Алексей. Я понимаю, что стоящее перед тобой задание резко отличается от всего, что ты делал до этого. Я читал твоё дело. Ты — настоящий офицер, и то, что стоит перед тобой, должно тебе претить по сути своей.

Я попытался было возразить, но он вовремя меня прервал.

— Ты можешь сейчас хорохориться, идти наперекор самому себе. Это ни хорошо, ни плохо. Но я попрошу тебя подумать сейчас последний раз. — Президент замолчал, давая мгновения тишины. — Нужно ли тебе это? Тебе придётся измениться. Сильно измениться. И если ты считаешь…

Я прервал его. Это было очень невежливо, но я не хотел, чтобы ему пришлось давать обещания, которые нельзя озвучивать.

— Простите… Я принял решение. И готов нести за него ответственность. Я — офицер. И если Родина ставит задачу, мой долг…

— Твой долг — остаться офицером. Быть человеком, воспитать достойную смену. — Слова были очень жёсткими. Каждое из них весило очень много. А вместе… Вместе они были посильны, потому что в них не было ничего из того, что я не решил для себя. — Почему именно ты?

— Потому что другим будет ещё тяжелее.

— А тебе?

— А я обещал помнить.

— Кого?

— Всех. И каждого. — В горле пересохло. Я почти хрипел.

— Я понимаю. Теперь — понимаю.

Он поднялся, подошёл к двери. Обернулся, пытаясь запомнить меня.

— Возвращайся.

Щелчок замка был как выстрел.

«…не стану лгать — я пал когда-то.

Всегда. Сейчас…» — чужие стихи как всегда невовремя… вовремя пришли в голову.

Сергей проводил меня в аэропорт. Небольшой чемодан с одеждой журналиста, ноутбук с кучей документов на немецком и английском. Документы созданы в арабских и азиатских часовых поясах. Напоследок успели поругаться по-немецки, чтобы наблюдающие в случае чего, передали нужную информацию.

Пересадку в Мюнхене я почти не запомнил. Суета, движение, но немецкий орднунг остаётся орднунгом в любом положении — инвалид? Вот тебе коляска и сопровождающий. Вот тебе приоритетное прохождение досмотра, приоритетная загрузка в самолёт.

Передо мной по приорити пассу заходила бабуля — божий одуванчик, которая со своим чемоданчиком до полок допрыгнуть никак не смогла бы. Предложил помощь, попросил придержать трость и со второй попытки забросил неожиданно тяжёлый чемодан.

Крупповскую сталь везла, что ли?

Двинулся к себе в эконом, но был остановлен симпатичной стюардессой, которая тараторя стала предлагать остаться в бизнесе, мол, самолёт недогружен, а вы такой мужчина, такой мужчина, наша компания ценит... бла-бла-бла…

В общем, под одобрительный взгляд бабули я оказался рядом с ней, предвкушая развлечение на весь полёт.

Фрау оказалась адекватной, я даже успел спросить себя: «где кидают?». Разговор вела без сюсюканья, фотографий правнуков и прочего. Мы мило побеседовали о моём акценте — поволжские немцы в анамнезе привели её в восторг. Сама она была вдовой бывшего пленного унтер-офицера, который отбыл свой срок и с теплотой отзывался о России.

Сейчас летела к внучке в Лондон, дочь была замужем за «этим английским снобом» из Эдинбурга. Когда я попытался сказать ей, что Эдинбург — это, скорее шотландец, а не англичанин, она заверила меня, что в сортах scheisseона не разбирается.

Принесли вино, и я по этикетке понял, что одна из бутылок — это рейнское, и успел выбрать именно его, заработав сразу несколько баллов в глазах старой фрау.

К счастью, вино было неплохое, и мне не пришлось притворяться.

Выпили за «неожиданно приятных попутчиков». Фрау Магда успела рассказать, что живёт на ренту, потому что муж успел перед смертью продать свою компанию и выкупить несколько десятков квартир в строящихся домах, а теперь она сдавала это всё через управляющую компанию и у неё оставались даже деньги, чтобы периодически на Рождество и день рождения радовать внучку.

Затем почти без перерыва она переключилась на меня. Чем занимаюсь, где дом, как обстоят отношения с родителями. Придумывать почти не пришлось. Дела, разъезды, помогаю одним людям найти общий язык с другими. Небольшая компания, разбросанная по всей Евразии. Дом есть, но я давно в нём не был, всё некогда. Одно, другое, и хотелось бы осесть, но всегда находится что-то, что обязательно мешает.

Моя соседка кивала, окунувшись в свои мысли. И неожиданно выдала:

— В точности как покойный Людвиг. Тоже собой и семьёй озаботился по-настоящему, когда уже поздно было. Не делайте его ошибок, молодой человек. Не тратьте жизнь на ерунду.

— А что же не ерунда? — Я изобразил недалёкого бизнесмена.

— Ой, не притворяйтесь, — смеясь, махнула она бокалом. — Знаете что, приезжайте… послезавтра в гости. Я вас с Мари-Хелен познакомлю.

Это был вызов. Отказывать было нельзя, но и соглашаться — странно.

Мои сомнения она поняла по-своему.

— Да вы не переживайте, Алекс. Она девушка видная, только своего счастья не понимает. Такая же, как и вы — все силы в работу. Только она больше пока по учёбе, но и подработками уже себя тоже изматывает.

— Это так неожиданно. Вы же меня совсем не знаете.

— Вот и будет повод узнать. А Хелен, — она намеренно опустила первую часть имени, — будет полная dummerchen, если… — и Магда в один глоток приговорила остаток бокала.

Мне пришлось согласиться, и я получил нацарапанный лёгким почерком с милыми завитушками листок с адресом.

Странно, она даже не потрудилась узнать, буду ли я в Лондоне, и смогу ли… Очевидно, Магда привыкла всю жизнь строить так, что её не интересовало, готовы ли события прогнуться. А просто шла как ей было нужно.

Что ж, будем считать полезной строчкой в досье. А ухо навострим.

Чемодан старой фрау я снял без напоминания и повторной просьбы, получив взгляд тёщи на зятя, который наконец-то начал что-то делать без напоминаний.

«Ох, кому-то кислицы снятся, и не знает — отчего», — вспомнил я старую материну поговорку на этот счёт, но вслух только тепло распрощался, заработав старушечий поцелуй в щёку и тихий шёпот: «Только попробуй не прийти!».

Глаза её смеялись. Мои — уже нет.

Аэропорт был чужим. Даже чуждым. К счастью, тут мне не нужно было ни с кем встречаться, поэтому, вызвав такси, я сквозь мелкий дождь, моросящий из низких сероватых туч, добрался до гостиницы. Ужин заказал в номер — спускаться совершенно не было настроения, и под не очень вкусную еду, которую нужно было умудриться так испортить, продолжил изучать дела на специальном сайте, который открывался после последовательного ввода четырёх разных ключей.

Уснул там же, в постели. С ноутбуком под боком, который успел нагреться и отключиться. Будильник в телефоне прозвенел, когда я уже вовсю совершал моцион, проснувшись до местного рассвета.

Сегодня мне предстояло заглянуть в Сити, чтобы понять, что и как, но перед всем этим требовалось найти повседневную одежду. Ударившись в поиски, я не заметил, как потерял кучу времени в попытках найти интересующие меня магазины.

Нужное мне нашлось само, в одном из всплывающих рекламных окон, и было практически под боком. Двадцать минут с тростью.

Вчерашний дождь закончился, костюм требовал выгулять его, потому что аэропорт и перелёты — хорошо, но мало, и я, убрав ноутбук, на котором вышел из всех неправильных ресурсов, отправился на улицу.

Подняв шляпу в ответ на «добрый день, сэр» от дневного портье, я положил на стойку фунт и зашагал к выходу. В полузеркальном витраже увидел, что купюра исчезла, пока я подходил к вращающейся двери. Отлично.

Зверь появился рядом со мной. Он принюхался к воздуху, тротуару, кустам. Фыркнул с толикой презрения и несогласия. Засеменил рядом, время от времени совершая быстрые прыжки вперёд и дожидаясь меня, как будто подгоняя. А я учился идти степенно, не спеша. С достоинством, не выдавая, что первый раз в этом городе.

Вроде бы получалось. За теми, кто обращал на меня внимание, следил Зверь, делая стойку на прохожих, задерживающих взгляд дольше, чем нужно. Пара женщин с мужьями, которые что-то шептали благоверным, один юноша на роликах, попытавшийся пролететь в опасной близости, но вовремя понявший, что трость в руке — не игрушечная. Трое подозрительного вида мужчин, стоявших у входа в паб, на дверях которого висела кустарная табличка «Американцам и черепахам — запрещено».

Что ж — отличное местечко, чтобы проверить социальную маскировку. Потом будет некогда. Зал располагался ниже уровня тротуара и мне пришлось чуть похромать, чтобы спуститься на четыре деревянные ступеньки. Внутри было свободно, заняты были два столика из четырёх, у стойки сидел только один мужчина, который был весьма похож на уличных гопников.

Высокие столы без стульев стояли незанятыми, время ещё не пришло.

— Слушаю вас… сээр, — протянул бармен, мужчина лет сорока пяти, который мог быть и владельцем заведения.

— Бурбона. На четыре пальца. — Показал я ладонь.

— Бурбон? — Переспросил мужчина у стойки. — Это же американское пойло! — От него ощутимо несло дешевым джином.

— И я собираюсь заблевать им весь пол. От стенки до стенки…

— Мыть сам будешь. — Бармен оценивающе смотрел на меня, но напряжения в нём уже не было. На губах играло нечто похожее на улыбку, когда ещё не знаешь, стоит ли, но не отреагировать не можешь.

Зато возмутившийся мужик заливался во все… двадцать два? двадцать? зубов, периодически похлопывая меня по плечу.

— Ладно, — бармен прервал смех. — Чего тебе.

— Какой-нибудь островной виски. Такой, торфяной.

— Четыре пальца? — Усмехнулся он. Видно, что идиотская шутка его зацепила.

— Пары хватит. — Я не форсил. Но добавил. — Пока.

Взгляд бармена пробежался по бутылкам, он дёрнул плечами, затем нырнул за шелестящий деревянными чётками занавес и вышел с неоткупоренной бутылкой и двумя стаканами.

На мой немой взгляд он поднял бутылку повыше и заявил, что стоит она тут уже лет пять, и что-то никому не интересна. А раз уж я её распечатываю, то и он причастится, пока жена не пришла.

— Его жена — это что-то! — Поёживаясь, просветил меня сосед.

Бутылка была открыта, терпкий запах поплыл по залу. Несколько булькающих звуков, стакан, бесшумно проскользивший по стойке.

— Лёд надо?

— Ты ещё колу предложи, — парировал я, заработав одобрительный кивок.

— Георг. — Бармен поднял стакан на уровень глаз.

— Алекс. — Я отсалютовал в ответ.

— Кэррах, — сосед слил в себя остатки джина.

Виски был неплох, очень неплох. И я растянул его на десяток меленьких глотков.

— Сколько с меня?

— Восемь фунтов. Или пять, если вернёшься, и мы с тобой продолжим.

— Давай я оставлю десятку, а когда загляну, тогда и подобьёмся. — Я вынул небольшой бумажник. Один из. Достал купюру и положил на стойку.

— Кэррах, — обратился Георг к пьянчуге. — Выгляни на улицу, позови ребят. — Затем перевёл взгляд на меня. — А шутка из «Осы» была великолепна. Возвращайтесь, Алекс.

Мы с Кэррахом вышли на улицу, он, старательно изображая пьяного, что-то крутил жестами. Почти незаметно, но не в этот раз. Троица посмотрела на меня, один из них приподнял кепку, явно приветствуя.

Я приподнял шляпу, уважив местные обычаи.

Он кивнул и практически мгновенно потерял ко мне интерес.

Отлично. Именно то, что надо.

Магазин оказался совершенно таким как на фотографиях. И совсем пустой, если не считать пары скучающих молодых продавщиц.

— Простите, сэр. Вы, наверное, ошиблись. Здесь совсем утилитарная одежда. — Наперебой затараторили они, оценив костюм и плащ.

— И это замечательно, — улыбнулся я им, заработав презрительное фыркание Зверя.

Одна из девушек тряхнула головой.

— Сэ-эр?

— Мне нужна как раз такая одежда. Не могу же я прийти на встречу с бывшими сослуживцами в этом. — Я полупрезрительно провёл рукой сверху вниз по костюму.

— Ой, а по мне — замечательный костюм. — Не поняла посыла продавец.

Вторая тут же с шёпотом, похожим на змеиное шипение, отодвинула её в сторону.

— Буду рада помочь вам подобрать искомое. — Приглашающим жестом она предложила принять у меня шляпу, трость и плащ. Затем передала вещи коллеге и снова шикнула, придав той ускорения.

Зверь принял правила игры и улёгся возле пуфиков, наблюдая за мной и за суетящейся девушкой.

Заминка вышла один раз, когда мне пришлось попросить поставить в примерочную пуф, так как стоя я не смог бы переодеться. Продавщица сразу не поняла причину, но показав ей то, что скрывается под штаниной, я добился ускорения ещё вдвое и предугадывания своих желаний.

Потратив чуть больше часа, я обзавёлся отличным набором вещей, который превращал меня из бизнесмена среднего пошиба в отставника-военного. Ну а журналистский прикид я уже решил, что использую как образ искусствоведа, если это даст возможность подобраться поближе к какой-либо из целей.

Тут же был торговый пассаж с различными магазинчиками и, оставив к счёту ещё пятёрку чаевых, я вышел к нему, под «Спасибо, сэр. Заходите ещё».

Там в одной из лавок изобразил из себя внезапного командированного, зевая и тормозя, и прикупил на десять дней нижнего белья, о котором почему-то не подумали ни на базе, ни в Москве. Туда же пришлись пяток сорочек и несколько плотных, но простых длиннорукавок, которые отлично пойдут под бомбер.

Из зевающего состояния меня выбил голос хозяйки лавки, которая спрашивала, не собираюсь ли я одеваться попроще для повседневных событий. Я машинально кивнул, и она, держа меня за локоть, вывела ко входу и показала направление на ещё одну точку, где я мог бы разжиться кое-чем недорогим и нужным.

— Там муж торгует, вы если что-то купите, оставьте ему адрес, вечером завезём все покупки.

И в самом деле, уже сейчас я с пакетами выглядел несуразно.

В указанной лавке я наткнулся на клондайк одежды в городском слиле. Худи и пуховики, спортивные штаны на подкладе. Шерстяные кепи и ветровки. Не сильно богатый выбор компенсировался тем, что то, что мне приглянулось, было моего размера.

— Сильно устали от этой брони? Да, сэр? — Глаз продавца был намётан.

— Не то слово. Вылетел, даже домой не успел из офиса заскочить. Тошнит.

— Но «причаститься» вы успели. — Смеясь, заметил он.

— Ох, как же я там, в Германии, по хорошему виски скучал.

— Сочувствую. Кстати, не хотите ли?

— Только, если сделку сполоснуть.

— Ну, конечно же, сэр!

Зверь смотрел на меня с укоризной. Но я, когда хозяин отвернулся, чтобы убрать обратно в шкаф бутылку и стаканы, потрепал альтер-эго по холке, передавая извинения и чувство вины за то, что приходится натурализовываться таким вот образом.

Разошлись почти друзьями. Цены на одежду были не самыми низкими, но доставка и то, что всё нашлось в одном месте, компенсировало разницу.

«Конечно, легко казёнными деньгами разбрасываться», — съехидничало подсознание.

«Вернусь — отчитаюсь подотчётом», — вернул ему я.

Времени до наступления темноты оставалось немного, поэтому я взял такси и проскочил до Сити. Здесь нужно разметить паутину и нащупать троих пауков. Фонды, формально занимающиеся благотворительностью, но за красивыми витринами скрывающие финансирование лоббистских центров, скупку предметов искусства, легализацию вещей сомнительного происхождения и «челночную дипломатию».

Квадратная миля в центре Лондона ничем разительно не выделялась, но Зверь моментально почувствовал разницу, напрягшись, как будто за мной и за ним сразу стали следить. Может, это паранойя, может просто общее напряжение, а может — целая орда систем безопасности, натыканных на каждом здании, в каждом офисе и даже в магазинах, ресторанах и кафе.

Люди здесь выглядели как я. Другие оттенки одежды, разные стили, двойки, а не тройки, строгие платья. Но общий стиль был в духе «работа делает свободным».

Кого, впрочем, не декларировалось, но каждый считал, что его. И ошибался.

Глава 4. Декабрь 2017. Лондон.

Из Сити мы со Зверем вышли выжатыми до последней капли. Страшный город. Страшные люди. Не зря его обходят местные, кому он не нужен по делу.

Кто-то может возразить, что так со всеми большими городами, но в другой части Лондона я не чувствовал себя настолько мелким и беспомощным. Может ещё и потому, что там не нужно было искать цель и под взглядами камер наблюдения.

Я понимал, что онлайн никто не смотрит, что они предназначены для поиска при каких-то спорных или критических ситуациях, что никому нет дела до мужчины, который периодически заходит в сувенирные и антикварные магазинчики в поисках вчерашнего дня.

Но чувство опасности билось птицей о прутья клетки.

Я нащупал всех троих. Беспечно треплясь в магазинчиках с продавцами, прицениваясь к великолепным вещицам, я отпускал своё подсознание, позволяя Зверю подняться туда, где размещался нужный кабинет. Давал ему посмотреть, услышать, запомнить запахи.

Он возвращался в ужасе. Нет, не так. В состоянии выбитости из реальности.

Происходящее наверху не имело ничего общего с человечностью, и если бы я не формулировал жёсткий приказ, формируя незримый поводок, если бы не обещал дать немногим позже сделать то, за чем пришли… Мы бы не дотянули до вынесения приговора.

Я думал, что нынешние апологеты финансового капитализма ошиблись, вышибив из знаменитой формулы Маркса товар. Они думали, что продают деньги за деньги, но не учли, что ничто не рождается из ничего.

Или же спрятали от непосвящённых то, что встало на его место. Души…

И миллионы людей рванули меняться. А квинтэссенция обмена располагалась здесь на верхних этажах Сити. Города, который никто не наестся. Слова Марины не выглядели теперь жестокостью или избыточностью решения. По крайней мере здесь и сейчас.

Я шёл к гостинице, а меня по-прежнему трясло. Зверь понуро семенил рядом. Кто-то с противоположной стороны улицы поднял кепку в приветствии, наверное, спутав меня с кем-то из знакомых. Я повернулся, чуть кивнул, приподнял шляпу, и ко мне потеряли интерес.

Душу грела только ёлочная игрушка, купленная в одной из антикварных лавок. Я не сомневался, что это новодел, а не «тридцатые годы, сталинский ампир, время надежд советских людей». Рисовка же, однако, очень напоминала советские послевоенные мультфильмы.

На шарике были мальчик, девочка и собака, наряжающие ёлку. Ушлый лавочник, заметив мой интерес, заломил несусветную цену под стать моему образу. На ходу придумал историю. Но мне было уже настолько плохо здесь, что, он успел прочитать что-то в моих глазах, спешно сбросив до двадцати фунтов и кинув в спину «Счастливого Рождества, сэр!».

Прошёл мимо паба. Жаль, не ирландец, такой анекдот мог бы получиться. В гостинице отдал портье ещё пару фунтов, забрав пакеты и заказав ужин в номер. Деньги исчезли моментально, но подобострастия в лице не появилось. Как, впрочем, не было и презрения.

«Работа такая…» — снова вспыхнуло в подсознании.

Номер после сегодняшнего выхода «в свет» показался танковой бронёй. Ещё одна стена, выросшая между мной и этим. Доставили ужин. Ещё один фунт исчез в чужих руках.

— Закончите трапезу, сэр, выставьте, пожалуйста, в коридор.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр. — Два пальца у маленькой красной шапочки. Закрытая дверь.

Упал на кровать, набросав под спину подушек. Зверь лёг рядом.

— Скучаешь?

Тонкий, едва слышный скулёж был мне ответом.

Утро подарило неяркий рассвет и отсутствие дождя. Для разнообразия облачился в журналистские одежды, взяв как верхнюю одежду куртейку из повседневной утилитарщины. Достал купленный вчера берет небесного цвета. Спустился на завтрак. Портье изобразил заинтересованность в моём образе, но после вопроса, где поближе можно приобрести блокнот для зарисовок мелко закивал и предложил свой, извлечённый из недр стойки.

Блокнот был покрыт пылью и содержал пару-тройку десятков карандашных набросков на первых страницах. Чем дальше, тем больше на мой взгляд росло мастерство рисовальщика. Но также падала его терпеливость. Первые линии были тверды, чувствовалась решимость, но они не могли удержать оборону перед быстрым разумом и желанием завершить поскорей.

Парень застеснялся, а на мои слова о том, что талант надо развивать, откровенно загрустил. Хотел было о чём-то мне сказать, но решил не раскрывать душу.

От денег за блокнот он отказался, и, уважая его достоинство, я бережно положил его в широкий карман пиджака.

После завтрака я вышел на улицу. Погода была не по-зимнему благосклонной, и, вспомнив о Гольфстриме, я пошагал к остановке такси. Уставший водитель не обращал никакого внимания на моё облачение, но мне предстояла ещё одна проверка.

Сегодня путь лежал к злачным местам Уайтхолла. Резиденция премьер-министра, Адмиралтейство, казначейство, Форин-офис. Не самый короткий маршрут для моих ног, но иначе было нельзя.

Рамка безопасности провизжала, реагируя на металл. Два констебля, помахивая переносными сканерами, тут же нарисовались рядом.

— Выложите, пожалуйста, все металлические предметы и электронику.

Демонстрируя законопослушность, я отставил трость, задрал штанину, обнажая крепления костей, просвечивающие под кожей. Один из них потерял самообладание, отодвинувшись с явными позывами, второй, помладше, был не таким чувствительным и только спросил:

— Война, сэр?

— Пьяный таксист. — С постным выражением лица человека, по пять раз на дню рассказывающего эту историю, начал я. — Шесть лет назад…

— Не нужно, сэр. Добро пожаловать. — Он протянул мне трость и с жалостливой усмешкой посмотрел на напарника.

Дальше — по накатанной. Пока я изображал из себя художника, Зверь входил в здания, искал цели, возвращался. Шёл со мной дальше. Я не пытался обратить на него внимание, не поддерживал его ничем, кроме взгляда, когда он выбирался и отряхивался. А руки в это время чёркали карандашом по бумаге.

Казначейство и Форин-офис мы обработали относительно быстро. Я едва успевал нанести несколько линий, обозначающих границы рисунка и рамки зданий. Нарисованное можно было бы узнать, но нужно было понимать, что именно ложилось на бумагу.

— Скажите, а почему вы так быстро уходите? — Я засмотрелся на Зверя, который смешно протискивался между ног чиновников, выходящих из парадных дверей министерства иностранных дел, и пропустил вопрос со стороны.

Ко мне подходила женщина моих лет, одетая в пару.

«Художница!» — Рявкнул внутренний голос. — «Нашёл, на свою голову, маскировку».

У неё в руках был аналогичный блокнот. Один карандаш за ухом, чуть прикрытый волнистыми тёмными волосами, второй — механический — она зажимом на ходу крепила в кармане куртки-разлетайки.

— Дана! — Женщина протянула руку.

Переложив трость в левую руку, я пожал её маленькую кисть с очень длинными тонкими пальцами.

— Мне нужно сделать несколько десятков шагов. — Она вскинула голову в непонимающем жесте. — Стоять гораздо тяжелее, чем двигаться.

— О, понятно. А можно посмотреть? — Дана бесцеремонно потянулась за блокнотом, Зверь непонимающе проводил её движение взглядом. Я было испугался, но другой реакции он не проявил.

— Неплохо, неплохо… — бубнила художница под нос, — хорошо, напоминает… а, плевать… — ох… — она на какое-то время затихла, перелистывая страницы, затем подняла взгляд, упёрлась в трость и через несколько шагов прервала молчание. — Это… тогда произошло?

Я помолчал, чтобы не быть поспешным.

— Да. Пытался восстановиться, думал заняться любимым делом.

— Сильно болело?

— Ну… как вам сказать…

— Я помимо вот этого вот — практикующий психолог. И в том, как вы работали и… работаете, я явно вижу океан боли.

Меня пробрала дрожь.

Найдя в моём жесте подтверждение своим словам, Дана продолжила непрошенный психоанализ.

— То, как вы перечёркивали линии, вот, смотрите, — она перелистнула на страницу с деревом, — явственно говорит о желании уничтожения, отнятия жизни. Вы явно пытались тогда свести счёты с…

Я тяжело вздохнул. Прислали же вороны.

Увлечённая женщина восприняла это как подтверждение своих теорий и стала развивать их дальше.

— А здесь мы явно видим, что несмотря на множественные линии, которые перекрывают основное рабочее поле, главная последовательность ведёт слева-снизу вправо-вверх, что свидетельствует об отсутствии деструктивных эмоций…

Я почти не слушал, позволяя ей построить теорию, чтобы не ломать шаблоны. Неожиданно она остановилась.

— Какой интересный подход…

— Что вы имеете в виду?

— Я про наброски. Здания. Вы же не сможете ни за один и ни за два раза сделать скетч.

— Верно. — Я пристукнул тростью.

— А значит, вы будете возвращаться несколько раз. Но в то же место вы не встанете, у вас будет чуть другой угол зрения.

— К чему вы клоните, Дана?

У неё горели глаза.

— То есть обратив внимание на место, которое вы выберете для создания наброска, и на то, что вы успеете нарисовать по памяти, мы сможем посмотреть на вас в динамике, отследить прогресс и восстановление…

Зверь посмотрел жалостливым взглядом снизу-вверх. Он звал меня уйти, пока нам с ним не выели мозг ложечкой.

— Дана, вы чрезмерно много сил вкладываете в анализ души по ничего не знача…

— Это вы просто не понимаете и прячетесь за слова, когда ваша душа ищет выхода через рисунок.

Она как будто выросла в размере. Мне казалось, что несмотря на то, что психо-художница ниже на голову, сейчас она смотрит сверху вниз. Это продолжалось несколько мгновений, затем она шмыгнула носом, протянула закрытый блокнот и прошептала.

— Простите. За это меня, наверное, и лишили лицензии.

Дана развернулась и с нарастающим шагом двинулась прочь.

Догонять её я не стал, но понял, что повторный визит на эту территорию придётся выполнять в этой же маскировке.

Довёл работу до конца, Адмиралтейство и десятый дом на Даунинг-стрит осматривал чуть искоса. Жалостливый бобби постоял рядом со мной, подпустив поближе и косясь в блокнот. Когда подъехал лимузин с высокопоставленным пассажиром, он мягко, но безапелляционно отодвинул меня обратно, извиняясь за правила безопасности.

Я мелко покивал, поднёс ладонь к берету, признавая его правоту. Он отсалютовал тем же и переключился на основную работу.

Общая картина выходила весьма своеобразная. В отличие от Сити, где три человека находились в разных зданиях, здесь трое работали вообще в одном большом кабинете, а ещё пятеро были разбросаны по всей территории.

И выходило, что последних придётся отработать так быстро, чтобы успеть покинуть прилегающую местность, пока не хватятся первых. Идущий впереди Зверь помотылял головой.

Да, не успеем. Нужно разносить события по времени.

Я вышел из закрытой зоны. Шёл, куда глаза глядят, мысли, по меткому выражению, одного из героев старой книги, пачкали мозги.

Но задача выглядела нерешаемой.

Купив букетик нарциссов, я зашёл в небольшой ресторан. Хотелось есть, согреться и подумать. Пожилая хостесс провела поглубже. Кося взглядом на букетик, она спросила, когда я ожидаю свою гостью.

— Не знаю, она обещала освободиться вот-вот. Можно заказать пока какого-нибудь чаю и десерт на ваш вкус?

Старая леди потрепала меня по плечу.

— Конечно, сейчас сделаем.

Чай был неплох, а вот десерт по-английски безвкусен. Никогда не любил пудинги. Но пришлось изобразить мгновенный восторг, а потом снова удариться в тоску и меланхолию «ожидания».

Периодически поглядывая на мерцающий экран смартфона, лежащего на столе и потягивая чай, я ковырялся в пудинге. Пару раз под сочувственный взгляд проходящих официантов щёлкнул по лепесткам нарцисса.

Голова при этом лихорадочно вытаскивала и сопоставляла всю фактуру о тех, кого через пару дней должны были признать виновными.

Восемь человек. Четыре здания. Даже не друг напротив друга. Разные кабинеты. Камеры на столбах и стенах. Зверь не сможет бегать туда-сюда. Я чувствовал, что сил даже просто посмотреть расположение целей, ушло больше, чем хотелось.

То, что в одной тесной БМП произошло само собой в горячке боя, сейчас становилось невозможным. Далёкая точка приложения сил. Смещение фокуса.

Попробовать с равноудалённой точки? Зверю пройти через стену.

Нет. Раз-другой, и либо он выдохнется, либо меня засекут на однотипных движениях. Продолжение моей воли нуждается в фокусе. Образы, причины, наказания. Сегодня Зверь был воплощением любопытства и ему было интересно ходить по кабинетам, принюхиваясь к тому, что там происходит, снимая карту местности.

Потом мне придётся работать. Жёстко, грязно, безжалостно. Ломая себя и Его. И мы не успеем. Никак не успеем.

Я погрузился в мысли, когда рычание, но какое-то жалкое, что ли, заставило зашарить глазами по сторонам.

— Она не придёт? Я дала вам половину часа.

Боги, за что караете…

— А если я скажу, что ждал вас?

— Мне будет лестно, но мне не шестнадцать. — Дана — воплощение бесцеремонности — уселась напротив. — Нарциссы. Подсознательное желание разлуки, боязнь отношений.

— Мне их вручил флорист.

— Ещё более жутко. Вы — не управляете своей жизнью. — Я вздрогнул. — Боитесь собственных эмоций. — Со мной вздрогнул Зверь. — Боитесь проявить себя как человека. — Захотелось завыть дуэтом. — Давите в себе личность, прорываясь только в несмелых набросках. — Вдох. Выдох.

— Это всё по нескольким картинкам в блокноте человека, которого вы видите первый раз?

— По вашему лицу, по поведению, по речи и реакциям. — Она заказала себе чаю, на миг прекратив трепать моё подсознание. — И даже по тому, что вы так и не сказали, как вас зовут. — Она пожала плечами. — Избегающий тип личности, явный уход в суб-я, доминирующая жажда разрушения.

— Алекс.

— Шаг на путь искупления никогда не бывает демонстративным. Вот и сейчас вы это сказали не искренне.

— Дана, вы меня простите, но сейчас совершенно потерян.

— Алекс, вы были потеряны ещё тогда, когда я вас увидела. — Она отпила свой чай. Тихо, почти бесшумно поставила чашку. — Дайте блокнот.

Не знаю, почему, я подчинился. Было понятно, что отвязаться без потерь от неё не выйдет.

Художница пролистала до последних набросков.

— Смотрите, Алекс. Вы пытаетесь втиснуть все здания в одно. Превратить четыре разных объекта во что-то одно.

— Угу, — буркнул я, наплевав на этикет. Но ей было всё равно.

— А если вы подойдёте с другой стороны. — Её голос креп. — И перестанете думать о них, как об одном, но перевернёте и превратите в ансамбль…

Карандаш почти сам собой вынырнул из-за уха, запорхал над бумагой. Повторяя мои рамки, она умудрялась создавать общую композицию. Здесь не было отдельных зданий. Здесь был ансамбль. Не такой, каким его задумывали архитекторы. Таким, каким можно было увидеть.

— Не нужно упаковывать всё в одно. Всему своё время. И место.

«Время… и место…» — кирпичики тетриса ложились, заполняя ряд.

— …беда начинающих художников, что они хотят уместить в композицию всё, что видят… часть обязательно должна остаться за рамками… нужно предисловие и эпилог… авторская недомолвка…

— Дана, — мой голос дрожал, — вы даже не представляете, насколько вы правы. — Пальцы с лёгким тремором тянулись к блокноту.

Она чуть самодовольно убрала карандаш и снова сделала глоток чая, глядя, как я смотрю на дом на Даунинг-стрит, вокруг которого размещены обрубки, буквально кусочки крыльев домов всего ансамбля.

— Вы — самоучка. Вас не учили такому видению. — Она говорила об одном, а я слышал другое. Совсем другое.

Машинально кивал, немного поддакивал. А в голове уже складывались детали реализации плана и последовательность исполнения.

— Алекс, вы меня слышите? — видимо, я сильно ушёл в себя.

Чтобы сорвать неловкость, я нелепо дёрнул скатерть, как будто зацепив её одеждой, и едва поймал падающую вазочку с нарциссами.

— Вы такой занятный. Как будто не от мира сего. Даже более странный чем я. — Она улыбалась, тоже думая о чём-то своём.

— Скажите, Дана, я могу вам чем-то отплатить за сегодняшнюю помощь?

— Ужином в хорошей компании. Только нарциссы не забирайте, не люблю цветы, — она допила чай в полтора глотка, чашка звякнула о блюдце, чуть сильней чем нужно по сценарию, — с художественной школы.

Я оставил деньги на столике, мы вышли на улицу, и под недоумённый взгляд Зверя я позволил взять себя под руку.

Это было ошибкой.

К завершению прогулки к ресторану я проклинал всё на свете. Она не замолкала ни на минуту, придумывая какие-то сумасшедшие конструкции и радуясь свободным ушам. При этом она не понимала намёков.

Попытка робко заявить, что мир немного приземлённей, чем ей кажется, вернулась пятнадцатиминутной лекцией с пятого на десятое, где суеверия, псевдофрейдизм… точнее взгляды обывателей на психоанализ, астрология и прочее были замешаны в крутой даже не коктейль, а пенобетон. С примесью гудрона.

Эта липкая дрянь опутывала сознание, не давая связно мыслить. Я честно проверялся по дороге, дважды, пытаясь дать ей возможность к атаке. Весь мой опыт взаимодействия с пси-оператором базировался на одном столкновении, но, думаю, будь она мозголомом, она бы не преминула слить наши создания.

«Кролик был очень вежливым, поэтому, что подумал он, никто так и не узнал», — ехидно прокомментировало моё джентльменство подсознание.

Хотелось проорать: «Заткнись!», но оно было право. И этого хотелось в разы сильнее.

Ресторан был не из простых, но, Дану здесь знали — мне достался сочувствующий взгляд от швейцара.

Мы ещё не успели раздеться, как она переключилась на историю своей семьи, на наследство, запертое в каком-то фонде до взросления её брата, на скромное содержание, не позволяющее открыть свою психологическую школу, на её картины, ждущие выставки в Вене, в Альбертине.

Не открывая меню, она попросила мартини и заказала стейк.

Обводя рукой зал, она, даже не приглушив голоса, стала вещать о том, какая прекрасная здесь обстановка, как чудесно в этих древних стенах отпускать сознание, позволяя ему раскрываться.

Мартини прибыл первым.

— Алекс, вы — куколка. — Она не была пьяна, но и назвать её городской сумасшедшей было невозможно. — Вы боитесь… да, боитесь, стать бабочкой.

Я дрогнул, невольно проводя параллель с памятником.

Считав дрожь, Дана чуть не поперхнулась, и быстрее, пока вдохновение не покинуло её, погнала лошадей дальше.

— Вы не знаете, чего вы хотите, — я покачал головой, но получил только насмешку, — не знаете. Если бы знали, не рисовали бы так. Те наброски. В них крик нерождённого «Я». Творец, вы застили глаза расчётом.

— Дана, вы перегибаете. — Она мела абсолютную чушь.

На мгновение мне показалось, что изящная форма абсурдисткого постмодерна, но, поразмыслив, я отказался от этой мысли. Даже в постмодерне нужно думать. А здесь критического мышления не наблюдалось абсолютно.

— Дана, вы меня простите, но я не готов к такого рода беседам. И, если вы не сможете остановиться, то я буду вынужден прервать наш ужин.

— Трус. Давай, беги к мамочке. — Она в экзальтации махнула бокалом, плеснув небольшую часть на пол.

На наш столик смотрел весь зал. К счастью, без съёмок.

— Вы все трусы, вам правда глаза колет. Эти рисунки, в которых я распознала ваши эскапистские наклонности…

— Эти рисунки сделал девятнадцатилетний парень, вынужденный идти на монотонную работу. Парень, который не ждёт, пока повзрослеет его брат, чтобы как стервятник накинуться на наследство.

— Этот стиль, он…

— Этот стиль — в твоей голове. Ты такая же художница, как и психолог. Самозванка. — Я достал блокнот. Это — чужая рука. Это — моя. Это…

— Да. Ты видишь ансамбль. Он как трагедия — ядро и обломки спутников…

— Этот ансамбль нарисовала ты полтора часа назад.

Люди в зале хихикали. Официанты старались просочиться между столиками так, чтобы не закрывать сцену.

Театр «Глобус»…

«…мать… мать… мать…» — привычно откликнулось эхо.

Я усугублял раскол. Зверь сидел под столом и ждал завершения, уложив морду на мои ботинки. И хотя ступни были много выше, я ощущал биение его сознания и брезгливость. «Вляпались».

— Но ты сам говорил, что я права.

— Да. Идущие назад часы могут показать точное время несколько раз в день. — Я помедлил. — Или никогда. Не нужно искать порядок в танцующих в торнадо листьях.

— Это нонсенс! Абсурд! — Она рванула к блокноту, но я остановил её. Жёстче, чем следовало. — В тех штрихах, которые я видела. Там биение разорванного сердца. Я бы не пошла за тобой…

— Ты придумала себе красивую историю. Или некрасивую. Ты придумала в неё себя — спасительницу и фею. А теперь ты не понимаешь, куда деть объективную реальность, для которой у тебя не предусмотрено понятий.

За соседним столиком захлопал мужчина, чем-то смахивающий на Марлона Брандо в знаменитой роли. Получив ногой под столом от своей спутницы, он резко одёрнулся, но не перестал, сделав ещё пару хлопков.

— Но ты не понимаешь, — голос Даны стал тонок. У меня заныли зубы как от зудящего комара. — Душа — это не почерк. Я почувствовала…

— Dixi. — Почему-то именно латынь показалась уместной.

— Если у вас и была лицензия, то лишили её не за правду, а за то, что вы — опасная дура. Вам не нужны люди, личности. — Зверь подвывал в пространство, подхватив моё состояние. — Вам нужны декорации для вашего спектакля. Спектакля одного актёра. Вы плюетесь болью, выдавая её за диагноз, навязывая её другим. Тем, кто не успел увернуться.

Она перевернула лампу на столе, к счастью, не разбив её. Свет упал на румянец её щёк, превратив на контрасте кожу в подгнивающий апельсин. Пахнуло чем-то жутким.

Я вспомнил, когда-то под небрежно поставленной пломбой развился некроз, и открытый канал так же сифонил трупным запахом.

Здесь был некроз души.

— Как ты смеешь… я хочу помочь! Я учу вас видеть…

— Да, ты научила… что даже хаос может принять форму. Но не потому, что стал порядком, а потому что он может всё.

— Ты… ты говоришь — актёр. Но актёру нужны зрители!

— Это проблема антрепренёра. В моём театре для тебя ролей нет.

— Но душа… ей же нужна теплота и ласка… — мне показалось, что Зверь закашлялся.

— Заведи для этих целей морскую свинку. Они недорогие, и менять легко. Потренируешься.

Я положил под меню две двадцатки. Накинул куртку.

— Ты покупаешь меня? Как дешёвую шлюху?

— Я покупаю свободу.

— Ты… ты — монстр! Ты всё равно вернёшься рисовать. Я встречу тебя там. И ты поймёшь!.. — Каждое слово вылетало сквозь зубы.

— Обязательно. До встречи в следующей жизни. — Её глаза загорелись. — В виде улиток.

На этот раз аплодировал весь зал.

Бокал в спину мне не попал.

На улице я постоял пару минут рядом со швейцаром, который предложил было мне закурить, но всё понял и убрал сигареты. Недешёвые, надо сказать.

— Тоже попались, сэр?

— Часто она так? — вопросом на вопрос ответил я.

— За декабрь вы — третий. — Он пожал плечами. — Так-то она неплохая девушка, но избалованная. А когда оказалось, что дед решил переписать завещание в последний момент — её и накрыло.

— Да уж. — Я не знал, что и сказать.

— Вы не переживайте, сэр. Приедут её родители, заберут, успокоят. Через пару дней ещё кого-нибудь приведёт. Она безвредна.

Я достал десятку. Отдал швейцару.

— Купите ей за столик нарциссов.

Глава 5. Декабрь 2017. Лондон.

«Домой» добирался как в тумане. Лицо горело. В детстве мама говорила, что это потому, что кто-то плохим словом поминает и надо бы скрутить туда дулю. Но я сомневался, что здесь, в Англии, моя дуля на кого-нибудь подействует.

Мне всё казалось, что если бы я не повёлся изначально, не пошёл в ресторан, не попытался выглядеть хорошим, то не было бы и этого перелома, этой липкой взвеси в мозгах, этого никому не нужного правдоизвержения. Попытка понять, как можно ещё использовать знакомство превратилась в коллапс души.

В гостинице после душа полегчало. Текущая вода недаром везде и всюду в мифах была преградой злу и тьме. Хотя, если быть честным, я просто наслаждался отсрочкой, смывая душевную грязь, несуществующий запах чужих духов, липнущие прикосновения к душе. Я погрузился в новости, высматривая знаковые заголовки в той паре газет, что захватил в фойе.

На удивление, информации о требованиях России не было ни в одной из них. Мне показалось несколько странным, и я пошёл в онлайн-версии газет и издательств. Часть, конечно, была платной, но часть вполне доступна. И там тоже практически не упоминалось то, что через каких-то пару дней превратится в приговоры.

Посмотрел новости других стран. Тишина и в американских таблоидах, и в европейских.

Зато Китай — с переводчиком, конечно, для внутреннего использования — активно обсуждал ситуацию, но не саму по себе, а в свете индийской активности в отношении Пакистана. Ну понятно, своя рубашка ближе к телу, но кокон молчания удивлял.

Может, если бы я выполнил именно поисковые запросы, то и нашёл бы что-то, но я опасался, что это будет зафиксировано, и меня возьмут на карандаш те, кому положено присматривать за умниками с глупыми вопросами.

Бросив неблагодарное дело, я погрузился в подробное изучение досье тех, кто скрывался в кабинетах Сити и Уайтхолла, попутно укладывая в голове идею, которую невольно озвучила художница.

Не нужно пытаться объять необъятное, нужно создать симфонию, которая будет звучать последовательно, воспроизводя тему за темой.

Сначала — руководство в Сити.

Изолированные угловые кабинеты, вид на город, стекло и бетон. На месте к девяти часам, чтобы получать новости с Востока, контролировать потоки в центре и формировать повестку на Запад.

Двое из трёх просматриваются из дома напротив. Небольшая обзорная площадка с недешёвым входным билетом. Но для меня она того стоила. Два кабинета, смотрящие друг на друга, только протяни руку.

Или отпусти Зверя.

Зеркальное стекло, непрозрачное для глаз, но не удерживающее восприятие.

Третий — в двухстах ярдах.

Ярдах?!

«Втягиваешься, не забудь у Георга в баре пинту пива заказать», — подсознание откровенно веселилось, заставляя и Зверя приплясывать вокруг кровати.

Третий — проще всех. Не знаю, кто это придумал, но в одном из престижных зданий каждый этаж делился пополам. В одной половине был фонд и моя цель, в другой — штаб-квартира торговой сети. И они мне были и нужны для реализации плана. Войти курьером, передать на ресепшене букета и открытки «С благодарностью» боссу, пока Зверь сделает дело в противоположном крыле.

Перед выходом придётся, конечно, поработать с лицом. Не изменить — не смотрите шпионские фильмы. Но «исправить» восприятие. Так — ошибка, статистика. Очки с высокой кривизной стёкол, наклон головы, небольшие валики между щекой и верхней десной.

Я. И не я.

Одежда «милитари-стайл» дополнит образ: отставник, ставший мальчиком на побегушках за неимением специальности.

Пришёл, почувствовал… ушёл.

Я боялся добавить недостающее слово. Мне было страшно. Естество сопротивлялось. Как будто сказанное даже про себя слово приклеит несдираемый ярлык.

А пока обходишь его стороной — можно проскочить. Необходимость. Командировка. Работа такая…

И я такой…

Зверь вспрыгнул на кровать. Улёгся рядом. Заурчал чуть слышно. На грани…

Я встряхнулся, поняв, что слишком глубоко погрузился в себя. Ноутбук успел уйти в спящий режим. Время текло как вода.

Пора переходить к следующей группе.

Я был благодарен тем безвестным специалистам, которые оценивали и принимали решение, кого должно судить и карать, а кому выписать условный срок или помилование.

Благодарность была не человеческая — функциональная, системная. Если бы по первоначальному сценарию в схеме оказались ещё функционалы МИ6, то я бы порвался. И без того формирующийся архитектурный ансамбль выглядел сараюшкой, к которой приделали свинарник, забыв про кормушку.

Время. Пространство.

Отчаянно не хватало ни того, ни другого.

Неожиданно в голове вспыхнула какая-то ассоциация — что-то же я видел.

Схватив газеты, я начал просматривать заголовки. Нет. Не то. Неужели на ноуте?

Дурья башка… Нет, это всё же должна быть бумага.

Вот оно. Премьер-министр должен встретиться с министром финансов в Казначействе, заслушать доклад и детальные планы на первый квартал восемнадцатого года.

Формальность, дань традиции, никому ничего не нужно перед каникулами, но в то же время noblesseoblige.

Отлично. Два в одном, если всё срастается. У сарая оказалась кирпичной одна из стен. Вторая стена. А останется ли скрытой информация о первых трёх жертвах к моменту моего появления в правительственном квартале? А если нет?

Если нет, то сотрудники Форин-офис вместе с министрами — первые кандидаты, чтобы их не просто увезти и спрятать, но сначала хотя бы «упаковать» вместе, чтобы было проще охранять. Охраны там раз-два и обчёлся, да и в основном — больше от законопослушных горожан оборону держать, а не за такими как я гоняться.

Поэтому можно ожидать, что они будут вместе. Вернуться ещё раз туда? Дать Зверю освоиться в недрах министерств?

Он дёрнул ухом, прислушиваясь к моим мыслям. Я положил руку на голову, начал поглаживать. Перешёл к надбровьям. Зверь перевернулся на спину, но голову не убрал.

Поставил себе отметку в голове — подумать над идеей. Без перебора, так, чтобы не стало идеей фикс и не примелькаться в глазах охраны.

Вернёмся к нашим баранам… к министрам.

После… скажем, «устранения» разработчиков операций в министерстве иностранных дел, у охраны должно наступить понимание, что их атакует невидимка. К магии как таковой привыкли ещё не все, особенно, если ею не пользоваться.

Соответственно, для министров должно быть рабочая схема эвакуации. Их должны будут попытаться увезти.

Но, если принять во внимание наличие невидимого противника, то логически непротиворечиво было бы спрятать ценные охраняемые объекты туда, куда невидимке будет трудно добраться. Хотя бы в сейфовые комнаты. Как прячут оружие, драгоценности…

«Тела, не успевшие остыть», — шепнуло подсознание.

На снова потемневшем экране ноутбука отразилось моё лицо. Не лицо — маска.

Я вздрогнул. Вернул технику из спящего режима, испугавшись того, что увидел.

Вернулся к размышлениям.

На улицу я бы лимузин выпускать не стал. Мало ли с каким оружием ждут на выезде.

Слишком много «если». Значит, нужно быть готовым к обоим вариантам, и предусмотреть как свои пути отхода, так и министерские, успев оказаться после первой темы симфонии у места звучания второй.

Взял блокнот. Перелистал страницы, задержался на общей композиции, набросанной женской рукой. Вздохнул одновременно со Зверем.

Нет, всё же нужно ещё одно посещение. Ещё одна репетиция.

Два человека из Адмиралтейства. Наследие метрополии. Ещё с тех времён, когда разведка проходила по ведомству Флота.

Я улыбнулся сам себе. Контекст имеет значение. А те, кто собирал информацию — гении. Найти зависимости и выйти на архитекторов системы в такие короткие сроки…

Хотя, понятно, что есть и разведка, есть и заготовки. Меня накрыло холодом воспоминаний. Знаем, чем это всё оплачивается.

Ноги заныли. Зверь, умничка, как почувствовал — улёгся сверху. Нелепо, смешно…

Но эти, очевидно, будут эвакуироваться либо по схеме, противоположной министерской, либо одновременно с министрами. Или затаятся? Большое количество офицеров, хотя гражданских ещё больше, но скоординировать оборону — посильная задача.

Опять — двадцать пять.

Что ж, к последнему человеку, вдохновителю операций, можно было сейчас и не обращаться. У него в любом случае будет слишком много возможностей для того, чтобы утечь сквозь пальцы. Но Зверь уже поставил на него свою метку, так что даже если придётся побегать по городу — найду.

Если хватит времени.

То, что два и два сложат быстро — я не сомневался. То, что будет тотальный драйв — тем более. Вопрос только в том, кого будут искать. И кто.

Сбрасывать семейку Дизраэли со счетов не давали фальшивые счастливые улыбки, которые стояли перед глазами каждый раз, когда где-то в сознании мелькало слово «семья».

Спал беспокойно. Не так, как тогда, по возвращении из Краснодара, а иначе. Запомнились повторяющиеся бессмысленные действия, бег по крышам и танго. Почему-то с Сергеем в паре. Он вёл, заставляя предугадывать, куда станет нога, когда нужно прогнуть спину, где сыграет изменившийся темп, требующий развернуться.

То, что начиналось как топтание девятиклассника на новогодней дискотеке, превращалось в следование единому замыслу, построение музыкальной композиции, вбирающей в себя разные темы, объединяющей несколько невообразимых сочетаний и обрываясь там, где все ждут продолжения.

Жаль, что я — не композитор. Обязательно написал бы что-то в этом духе.

Или наоборот, ужаснулся бы и отполировал память «универсальной забывайкой».

Однако, сон придал уверенности в своих силах, заставив понять, что если я буду рассчитывать только на то, что хочу сам, то результата мне не видать.

Значит, «командовать парадом буду я».

На этот раз зашёл в нужный квартал с другой стороны. Для маскировки, и оценивая возможный риск встречи, выбрал вчерашнюю одежду и букетик нарциссов. Изображая из себя нетерпеливого воздыхателя, пару раз делал вид, что звоню, ругаясь в телефон чуть громче, чем нужно, с нарастающим нетерпением возмущался, что «тебе хорошо сидеть, а каково мне стоять? Ты подумала?»

Полицейские и зеваки стыдливо отводили глаза.

Это дарило ещё полчаса.

Пошёл дождь. Благоразумно захватив из отеля зонт, я раскрыл его, теперь старательно неуклюже перекладывая цветы из руки в руку.

Ко мне подбежал паренёк лет тринадцати с хитрющим конопатым лицом.

— Мистер, давайте я цветы подержу.

Я осмотрелся. Чуть поодаль делала вид, что она не при чём, его спутница, девчонка того же возраста.

Мысленно оценив находчивость и наглость мальчишки, я протянул ему букетик.

— Держи. Всё равно меня, похоже, развели как простака на ярмарке.

Его глаза на мгновение вспыхнули, он практически выхватил букетик и побежал к подружке. По дороге обернулся и прокричал:

— Удачи вам, мистер!

Под взгляды прогуливающихся людей, я пошёл дальше, изображая, что больше никого не жду. Медленно перебирая тростью, уводя зонт от тех людей, которым мало было места, чтобы разминуться.

Зверь уже переоценивал Адмиралтейство. За то время, что он провёл в Казначействе и Форин-офисе, я успел погрузиться в их коридоры, пахнущие сотнями людей, а вернее даже сотнями идей.

Он воспринимал окружение не просто запахом или звуком. Зверь вбирал в себя присутствующих, шум, царящие в одних кабинетах веселье и ожидание праздника, в других — напряжение и тяготы предрождественской суеты.

Мне было сложно вычленять это всё из потока восприятия, это был не мой способ познавать мир, но отбросить его я не мог. Несмотря ни на что, это могло дать какие-то преимущества, если придётся реагировать вместе со Зверем и оценивать его входящий поток данных с точки зрения человека, хозяина, оператора.

Неожиданно, погружённый в мысли, я столкнулся с парой японцев, которые около Адмиралтейства познавали мир в своей манере. Сливающиеся в единый шум щелчки объектива фотоаппарата не давали им возможности сделать какие-то выводы об архитектуре, задумках строителей, общей перспективе.

Роботы, мелькнула мысль и тут же вызвала оскомину. Как будто я стал клеить функциональные ярлыки.

Мужчина лет сорока пяти шёл с камерой спиной вперёд, вращаясь против часовой стрелки. Его спутница, что-то прокричала, но он то ли не услышал, то ли отмахнулся и врезался в меня.

Пару минут мы раскланивались и заверяли друг друга в вечной дружбе. Или хотя бы в момент столкновения. Потом у него в голове что-то щёлкнуло, и он попросил сфотографировать их вместе.

Делая несколько снимков, я вдруг осознал, что у меня есть отличная возможность организовать и себе подобное прикрытие. Нужно только определиться со спутницей.

«Дану найди». — Подсознание было в ударе. — «Будет тебе и прикрытие, и открытие. И лицо, раскрашенное ногтями под индейца».

Конечно, это был не вариант, но мысль о спутнице засела в голове.

«Фрау Магда?» — несмело предложил внутренний голос.

«Это вряд ли», — я спорил сам с собой. — «Она будет занята внучкой».

«Хелен-Мари?.. Мари-Хелен.» — А вот этот вариант выглядел более жизнеспособным. Но очень неприятным. Как клоп, которого ты съел с ягодой малины.

Нужно только успеть произвести нужное впечатление и дать понять, что ты всю жизнь с детства мечтал за два дня до Рождества прогуляться по правительственному кварталу.

Я чуть не споткнулся о Зверя, который сел на тротуаре, взыскующе глядя в глаза. Мельком потрепав его по холке, я только затем понял, насколько нелепо выгляжу, но вроде бы никто на меня в этот миг не пялился.

Провалившись в размышления о том, как можно дополнить план, я едва не проехал свою станцию. Дождь уже закончился, и зонт можно было не открывать.

Я шёл в паб, чтобы пообедать. Не самое подходящее для этого место, но кафе и рестораны откликались в душе мутным осадком.

Троицы на улице не было, и я, мысленно отругав себя за то, что по одному разу строю динамику, спустился внутрь.

Вместо Кэрраха за стойкой сидела пара, которая так лихо изображала невинность, что хотелось дать им по стволу только чтобы посмотреть, кого они начнут стрелять.

— Привет, Алекс. — Георг ходил с места на место, протирая стаканы и выставляя их в небольшую пирамидку.

— Добрый день. Куда можно зонт приткнуть?

Пара мельком посмотрела на меня и уткнулась в свои стаканы.

— Я бы сказал, но не при дамах, — оскалился хозяин, но пальцем в таящуюся в тени подставку всё же ткнул. — Пить будешь?

— Не, сейчас вот вообще не хочется. Может, завтра, если всё нормально пройдёт.

— Ясно, — задумчиво кивнул он. — Так тебе поесть сообразить?

— Угу, чего-нить погорячее, а то продрог. День какой-то, — я покрутил пальцами на уровне головы.

— То ли ещё будет, — обнадёжил Георг.

— Неужели three-dog night?

— Она самая, друг. Так что не забудь обогреватель на всю выкрутить. — Он скрылся на кухне, что-то скомандовал, и через некоторое время там что-то зашкворчало.

— Кофе пока выпьёшь?

— Спакумское пойло? Не боишься последствий?

Он думал буквально несколько секунд. Затем широко улыбнулся

— Ах ты, подловил. За счёт заведения. Тебе с чем?

— С мёдом, если есть, и перед снятием с огня добавь раздавленную дольку чеснока.

Георг присвистнул.

— Это по-каковски же будет?

— У арабов привык. Специфический получается, но, если втянешься — для такой погоды как раз.

— Я запомню. Ещё пожелания?

— Мне тоже сделай как ему, — мужчина за стойкой вмешался в разговор.

Его хриплый голос с очень ярким валлийским акцентом сам собой наполнил пространство.

— Я всегда открыт для нового. — Он повернулся ко мне, протянув здоровенную, как лопата, ладонь. — Эван.

Стряхнув с себя ассоциацию с Дизраэли, я пожал заскорузлую, но неожиданно мягкую руку. Ничего не произошло. Зверь тоже не подавал голоса.

— Алекс.

Пара ничего не значащих фраз, вроде как завязать разговор. И я почувствовал, что сейчас будет вопрос, на который я не захочу отвечать, чтобы не врать.

От этого меня спас Георг. Он выглянул из кухни, и строго сказал.

— Свои, Эван.

А затем снова исчез.

Мужчина с явным сожалением отвернулся к стакану, а у меня в голове поселилась мысль: когда же я стал Георгу настолько своим.

Осторожно попытался вызнать у хозяина, но он только отмахнулся, ехидно ухмыляясь и ставя мне на вид, что виски с ним я ещё не допил, и что он категорически не любит быть должным. Пришлось клятвенно пообещать, что как только закончу с одним из важных дел, обязательно приду обмыть сделку.

— Замётано, — он протянул руку. Рукопожатие вышло как по мне чрезмерно крепким, как будто Георг проверял меня на прочность и честность.

Эван, сидящий на барном стуле, повёл плечами, мол, хозяин-барин, и мне его поведение категорически не нравилось.

Горячая еда, впрочем, оторвала меня от дурных размышлений. Чили кон карне — неожиданность для лондонского паба — согревал и бодрил. Пучок зелёного лука, плошка соли и даже булочка, которая смогла заменить нехарактерный для англичан хлеб.

Пережёвывая, я всё обдумывал поведение Георга. По всему было крайне похоже на то, что он либо хотел от меня услугу, пользуясь тем, что мы «свои», либо намеревался устроить какой-нибудь развод на доверии. На миг вспомнился анекдот про «не играйте в Сочи в преферанс с местными, они знают прикуп».

А Лондон, думаю, имеет на борту тысячу и один способ лишить лопуха средств. Плохо. Придётся быть крайне осторожным, но совсем срываться с крючка нельзя, наверняка за мной уже проследили и при случае найдут и дома. Либо вообще передадут тем, кто играет пожёстче.

На крайний случай со мной Зверь, Коса и Тёмное пламя. Я подивился тому, что даже в мыслях назвал всё с заглавных букв, и вернулся к еде.

Допив ароматный чай — Зверь успел его обнюхать — я спросил Георга, всё так же меланхолично протирающего стаканы, сколько с меня.

— Тринадцать фунтов.

Дороговато, конечно, но всякая еда стоит столько, сколько ты готов за неё заплатить. Я демонстративно открыл портмоне, в котором было не так много денег, чтобы на них позариться, порылся, чтобы засветить свои скромные пару сотен с мелочью и положил пятнадцать фунтов на стойку.

— Слышь, как тебя, Алекс, — Эван слишком старательно исполнял свою роль, — тут у нас лакеев, — его выделение этого слова прямо-таки сочилось ядом, — нет. Можешь себе свои чаевые в…

— Угомонись, тебе же ясно сказали. — Женщина впервые за всё моё время пребывания в пабе подала голос. Красивый голос. Если я не ошибаюсь, с гэльскими оттенками.

— Алекс, — Георг сгрёб купюры, как осенние листья, — я положу эту сладкую парочку туда, где лежит твой будущий стакан.

— В чужом дому — хозяина слушай, — адаптировал я русскую поговорку, и, отсалютовав всем троим, вывалился в сырой и холодный лондонский воздух.

Предстояло самое грязное и подлое. Гаже, наверное, чем даже размазывание Даны в ресторане.

В гостинице вышел в сеть. Попробовал найти номер телефона по адресу, но это оказалось нереальным. Поисковик был забит кучей мусора и псевдорекламы, заплати, а мы тебе скажем.

«Что было, что будет, чем сердце успокоится», — заметил внутренний голос.

Отсутствие результата — тоже результат, зато я посмотрел на панорамах, как выглядит дом и провесил маршрут от метро. К счастью, было недалеко. Но, к сожалению, по дороге не было магазинов цветов. Выход, конечно, нашёлся.

Доставка.

Сделав заказ на свой номер телефона и на адрес, который указала фрау Магда, я дал запас в тридцать минут по времени. Надеюсь, меня за это время не выгонят из дома.

Уже почти вышел, когда глаза наткнулись на купленную в Сити ёлочную игрушку. Почему-то возникло острое ощущение, что домой я её не привезу. В груди заныло.

Сделав пару шагов, взял пакет в руку и услышал тёплое урчание Зверя.

— Думаешь? — вслух спросил я его.

И сам ответил: «Уверен».

Закрыл за собой дверь. Замок задвинул язычок с тихим шелестом, как будто зашипел воздух в шлюзе космического корабля.

Глава 6. Декабрь 2017. Лондон.

Поездка в метро и небольшая прогулка, которая окончательно ушатала натруженные ноги, прошли точно по рассчитанному времени. Дом был одним из тех, которые просятся на иллюстрацию, когда в книге пишут фразу «меблированные квартиры». Старая немка вроде бы говорила о внучке как о враче, но, если я правильно помню, доход английских врачей далеко не тот, что у героев голливудских фильмов.

Стены дома не исписаны и не разрисованы граффити. Подъезд — или здесь правильно холл — чистый и не пахнет дешёвыми дезинфицирующими средствами. Пробежал по списку квартир — третий этаж. Лифт — моё спасение.

Звонка нет. Видимо, никого никогда и не ждала. Дверь простая, видимо, от домовладельцев. Слегка крашенный металл, который на удивление в этом влажном воздухе ещё не проржавел.

Три стука, с небольшой неравномерностью, чтобы не выглядело уставным.

Прислушался. Послышалась немецкая речь, слишком приглушённая, чтобы разобрать отсюда. Металлический звук двигающейся заслонки глазка. Вопрос по-английски.

— Кто там?

— Здравствуйте. Я летел с фрау Магдой в самолёте, и она пригласила меня в этот дом. — За дверью послышался шепоток. Я помолчал секунд пятнадцать, давая им выяснить отношения. — Если мой визит неуместен…

— Нет-нет, подождите, пожалуйста. Андерс, так?

Интересно, это проверка или фрау не помнит имени?

— Нет, вы немного ошиблись, Алекс. Русский немец из Поволжья. — Я старался говорить чётче, чтобы за дверью было слышно хорошо, и Магда смогла подтвердить мои слова.

— Да, точно. — Всё-таки проверка.

Послышались щелчки замков и звон цепочки на задвижке. Хозяйка квартиры несмело приоткрыла дверь, удерживаясь на цепочке. Кудрявые волосы мелькнули в щели.

— Мари-Хелен, если вы чувствуете какие-то сомнения, то я лучше не буду набиваться.

— Всё, теперь я точно уверена. Кроме бабушки меня двойным именем никто не называет. Сейчас. — Голос звучал взволновано. — Это действительно вы, Алекс.

Я решил не шутить, что самому бы знать ещё, кто я на самом деле.

Дверь закрылась, повторно зазвенела цепочка, и приглашающе открылась внутрь. Передо мной в домашнем платье, простом, но весьма ей идущем, стояла молодая женщина лет 26-28. Чуть выше среднего женского роста, худощавое, но не спортивное сложение. Лицо миловидное, но на него наложился страх и внутри пряталась усталость.

Глаз пытался зацепиться за возможные следы смешения континентального и островного типажей, но ничего такого не мог заметить. Наверное, я тот ещё физиогномист. Или просто внимание акцентировалось на металлический половник, который хозяйка сжимала в правой руке.

В метре позади стояла её бабушка. В одной руке она держала диванную подушку, в другой — телефон, и судорожно переводила взгляд с одного предмета на другой.

Наконец, она подняла глаза.

— А-а-лекс! Это вы! — Она пошла вперед, оттирая внучку и переходя на немецкий. — А я ей говорю, что кто ещё придёт к тебе, всех кавалеров распугала своей работой.

Магда попыталась взять меня за руку, но её ладони были заняты.

— Что ты стоишь, заводи гостя, — нашлась она, переложив ответственность на Мари-Хелен.

Та изгнала неловкость из своего сознания и протянула мне руку. К несчастью, с половником. Не успела она ещё понять абсурдность ситуации, как я принял свободной рукой половник, который девушка выпустила из рук совершенно механически.

Затем ойкнула и закрыла лицо руками.

— Mein Gott…

— Не волнуйтесь, пожалуйста. Хотите, я закрою дверь и постучусь снова?

Она кивала с ошалевшими глазами.

Я позволил себе потянуть ручку двери. Выждал пару минут, за время которых на той стороне раздался лёгкий топоток, затем постучался.

— Wer ist da?

— Алекс. По приглашению фрау Магды. Вашей бабушки.

— Да-да, Kommen Sie rein. — Дверь открылась. На этот раз полностью.

Мари-Хелен стояла с ещё влажными после умывания глазами, но уже с твёрдостью во взгляде.

Я вошёл. В одной руке — трость и пакетик с подарком, в другой — половник. Положил кухонный прибор на придверную тумбочку. Остановился на коврике.

— Кладите пакет, разувайтесь.

Я замешкался. Девушка поняла по-своему.

— Я — врач. И это профессиональная деформация. Многие ходят в уличной обуви, но я — не могу.

— Нет-нет, не извиняйтесь. — Я выставил руки ладонями к ней. — Если честно, мои детство и юность прошли там, где зайти в дом в обуви было признаком недвусмысленного свинства.

— Дедушка рассказывал немного про русские обычаи. Что-то такое я слышала.

Я отдал плащ и пакет с игрушкой, Мари-Хелен взяла половник и исчезла в боковой комнате. Магда ринулась за ней.

Я отставил трость, кое-как наклонился и расшнуровал левый ботинок, так будет проще переключиться потом и не пытаться стоять на «короткой спичке».

Зверь появился вовремя, он улёгся сзади, приглашая усесться на него как на пуф, чтобы не искать возможность удержаться. Я с подспудным опасением сел, это было очень необычно, но позволило, пока женщины не вернулись в прихожую, отставить копыта в уголок.

Вытер наконечник трости и разок кашлянул, напоминая о себе.

Первой показалась хозяйка дома. Она приглашающе махнула рукой, но увидела пустую правую штанину, в которой пряталась короткая нога.

— Mein Gott… — кажется, в этом доме фраза становится популярной.

— Пожалуйста, не нужно. Вы ни в чём не виноваты. Это — данность, и я уже практически привык. Вот, смотрите, как перемещаюсь.

— Но, Алекс, ваша нога…

— Нога живая, функциональная, просто из неё пришлось вынуть девять сантиметров.

Она зажала рот двумя ладонями. В глазах стояла смесь врачебного любопытства и обывательской паники.

— Чем-то можно помочь? — Мари-Хелен почти справилась с собой. И вела меня в общую комнату, которую можно было бы назвать гостиной.

— Вряд ли. Я и так получил гораздо больше, чем… мог рассчитывать.

Девушка тут же переключилась на понятную ей тему.

— Ваши военные врачи и травматологи очень много принесли в медицину, — она кивала сама себе. — Хотя это почти никто не любит признавать. Мы учились по учебникам Pirogoff и Sklif-o-sowsky. — Ей было сложно выговорить русские фамилии.

— Ну вот. А есть ещё Елизаров. Или Илизаров, — я покаянно опустил голову. — К стыду своему забыл фамилию того, чей аппарат спас мне ноги.

— Да вы что, Алекс? — Она подпрыгнула пружиной с дивана. — Это мой кумир. Потрясающая фантазия — придумать такое устройство и механику.

Я согласно кивал, старательно растапливая лёд.

— И вы представляете? Он совершенно ничего не получил за своё изобретение! Только возможность дальше работать.

У неё горели глаза, когда она смотрела на меня сверху, перенося свой профессиональный восторг на того, кто был точкой приложения.

— Вы, русские…

— Мари-Хелен! Я тебе говорила, что Алекс — немец, пусть и русскоязычный. — Сварливый голос старой фрау появился в комнате раньше неё.

Она внесла на подносе чайник и чашки, поставила на столик.

— Хорошо, бабушка. Они, русские, просто chock-nutty. — Сложное русское слово превратилось в два английских.

— Это точно, ты бы деда слышала, как его в плену кормили русские женщины, которые мужей на войне потеряли. — Магда, как истинная немка, была чуточку бесцеремонной. — Он только к концу срока начал их понимать, и потом до конца жизни просыпался в поту. И на D’en’ Pob’edy, — слово она выговорила почти чисто, — обязательно пил одну рюмку Vodka, а вторую ставил на столе и накрывал кусочком хлеба.

Я отвернулся, чтобы подавить невольные слёзы.

Мари-Хелен, видимо, унаследовала что-то от бабушки, потому что всё ещё стоя надо мной, сидящим на диване, ткнула пальцем на правую ногу и спросила.

— Алекс, я понимаю, что это может быть неприятно. Но я — травматолог…

— Ты пока только интерн, — буркнула бабуля, вытирая руки полотенцем.

— Уже защитилась, — парировала внучка и повернулась ко мне. — Я могу посмотреть?

Понимая, что иначе мне в этой квартире не «прописаться», я задрал штанину под неодобрительный взгляд горящих глаз Зверя.

Несколько минут стыда. Прикосновения горячих пальцев чужой женщины. Фразы с обилием латыни, сказанные не мне, а самой себе. Любопытство, смешанное с отвращением от старой фрау, накрытое бросаемыми исподтишка взглядами. Шёпот «So, wo ist es denn... gleich... gleich...» Протянутые бабушкой карандаш и блокнот.

«Какое сумасшедшее решение… иначе бы… безумный скульптор… das ist Kunst…»

Карандаш, периодически зажимаемый в зубах, когда она ощупывала ногу двумя руками, возвращался в ладонь и зарисовывал с неестественной быстротой какие-то элементы.

— Алекс, простите, но я вижу по характеру травм, что у вас явно пострадала не только эта нога. Вы подарите ещё несколько минут бедному врачу?

От ответа меня спас телефонный звонок. Я выслушал сбивчивую речь курьера о том, что он уже поднимается, и попросил Мари-Хелен разрешить мне на секунду пройти к двери.

Она, всё ещё шокированная увиденным, механически кивнула, а я энергично пропрыгал к двери, в которую уже стучали.

— Алекс? — Девушка смотрела на меня взглядом, который можно было охарактеризовать как «Пожалуйста, не дай мне разочароваться».

Я кивнул. Отпер дверь, отдал деньги и два букета вплыли в квартиру.

Один — каллы. Необычный выбор, но от нарциссов уже тошнило, розы — это пошлость в Набоковском понимании, тюльпаны — дежурный букет на восьмое марта. Они — для Мари-Хелен.

Второй — хризантемы. Я заказывал красные, но приехали жёлтые, и Магда практически выхватила из моей руки, заставив меня наклониться, чтобы клюнуть в щёку.

Я подивился тому, как ловко старая фрау спасла меня от необходимости жонглировать, но спрятал мысль подальше, в копилку. Девушка чуть опасливо подошла ко мне, пока я закрывал дверь. Я захватил уже всё пространство в этой квартире, и нужно было сбавлять обороты.

Я осторожно протянул букет.

— Простите, что так сумбурно получилось.

— Ничего. Наверное, я вас тоже замучила. Во мне, когда медик просыпается — я ничего не могу с собой поделать.

— Всё хорошо. И если позволите, там пакет, вы на кухню унесли, с плащом. Это тоже вам.

— Да? Вы проходите на диван, я… я цветы поставлю и вернусь. Хорошо?..

Сценарий знакомства летел ко всем чертям, не вписываясь ни в одну из рабочих схем. Ни у меня в голове, ни у неё. Ни даже у фрау Магды.

Только Зверь поглядывал на меня и как будто говорил всем своим выражением морды лица: «А кто обманет малых сих…»

Будет, мой хороший, обязательно будет.

Работаем.

— Алекс, вы голодный? — Мари-Хелен в руках держала узкую вазу, в которой были цветы, на пальцах были надеты тонкие ручки пакета.

Вазу она держала слишком близко к груди, погрузившись в каллы лицом. Голос чуть дрожал. Она не знала, как себя вести. Нужно было чуть «удлинить поводок».

— Нет, спасибо. Я успел поесть между делом в пабе.

— В пабе? Что вы могли поесть в пабе? Fish’n’chips? Пародию на континентальный завтрак? — старая немка возмущённо ругалась на английскую еду.

— Вы ни за что не угадаете. Чили кон карне.

— Тогда это был не паб, — сходу открестилась от этой мысли Мари-Хелен. — И, кстати, почему вы трезвый?

Я рассмеялся.

— Слухи о пьянстве русских сильно преувеличены. По статистике мы очень многих никогда догнать не сможем в этом вопросе.

— Да? Ну ладно. Я вам поверю.

Девушка протянула мне пакет с игрушкой.

— Откроете? А то мне самой как-то неудобно из пакета доставать. Как будто между делом получается. Не подарок, а так — откупное.

— Да, простите. Всё так сумбурно получилось. — В отличие от бабушки, она не утратила способность краснеть в таких случаях.

Я протянул руку и аккуратно забрал пакет, стараясь не касаться её рук. Вынул коробочку, и, пока девушка ставила на подоконник цветы, достал игрушку.

— Какая красота. Это рождественская игрушка?

— Не совсем. В России больше празднуется Новый год, как светский праздник, а Рождество потом уже отдельно. Ну и наряжают новогоднюю ель, а не Рождественское дерево.

— Ой, она… стеклянная? — Шарик в руках мелькал. Она не могла остановиться, чтобы рассмотреть его вдумчиво, как будто боялась, что чего-то не увидит, что-то пропустит.

— Ага.

— Только не говори, — девушка не заметила, как перешла на ты, используя немецкие фразы. — Не говори, что она ещё вручную раскрашена.

— Буду нем как рыба.

Она восторженно вдохнула.

Как мало человеку нужно для счастья. Хотя бы сиюминутного. Глаза Зверя, мерцающие из угла комнаты, откуда он контролировал обстановку — и меня — устало моргали. Я же мысленно пытался до него дотянуться, чтобы дать понять, что не собираюсь рисковать этими женщинами. Что они нужны для маскировки, а не для жертвы.

— Скажите, Алекс, — вмешалась Магда. — А вы уже все дела закончили?

— Увы нет, еще остались пару «сделок». — А английский язык в этом плане хорош. Можно сказать «deal», и не соврать.

— Понятно. А что на завтра планировали? — Боже, эта старая фрау меня доведёт. И, судя по сердитому взгляду внучки — её тоже.

— Завтра. — Я старательно замешкался. — Завтра хотел съездить прогуляться по Уайтхоллу. — А то, знаете ли, и был в Лондоне, и самое сердце не видел.

— Ну, положим, как врач, я скажу, что совсем не сердце, — рассмеялась Мари-Хелен. — Но что вы скажете, если я предложу вам компанию? — она вновь вернулась к «вы».

Удар сердца. Второй. Третий… Не переборщить с ожиданием…

— Я с радостью приму компанию. А он вам не надоел ещё? Вы же, наверное, часто…

Она перебила меня.

— Только мимо, проездом. Времени всё никак не было. Да и в одиночку там делать нечего, как мне говорили.

— Это она про своего бывшего намекает.

Мари-Хелен покраснела и потупила взгляд.

— Магда, ну зачем вы так?

— А я изначально ей говорила, что с этим столичным хлыщом ничего не получится. Arscloch. — Припечатала она.

— Бабушка, я же просила.

— А уж как я тебя просила. И что? Была права. И сейчас права.

Мари-Хелен запунцовела.

— Вы уж простите её, Алекс. Она человек старых принципов.

— Именно так, и буду говорить то, что думаю. Без всякой этой вашей «толерантности». Тьфу. Scheisse.

— Простите, что вмешиваюсь, дамы. Но мне кажется, нужно перестать оглядываться в прошлое и жить настоящим, имея в виду будущее. — Я постарался выбрать тон, который нам когда-то советовали в институте на занятиях по психологии.

— Да, Алекс. Извините за сцену, но я…

— Фрау Магда, я очень вас прошу, как старшего в этом доме, быть самую малость терпимее к тому, что делает ваша внучка, которую вы, безусловно, любите больше всего на свете и желаете ей только самого лучшего.

Таким тоном успокаивают детей и собак в ветеринарных клиниках перед уколом. На стариках сработало тоже.

Немного поворчав для проформы, чтобы не сдаваться сразу, Магда уступила, расслабившись и передавая негласное лидерство в мои руки.

И это было хуже всего.

Но нужно было чем-то занять время и компенсировать то, что я готовился сделать.

— Дамы, вы меня извините, я, наверное, прервал процесс готовки?

Мари-Хелен улыбнулась чуть смущённо.

— Бабушка суп готовила, а я при ней была «свободными ушами». Она себе вбила в голову, что я голодаю на дежурствах, и хочет меня откормить хотя бы за время праздников.

Фрау Магда сурово смотрела на внучку.

— То, что ты мне про свои ланчи рассказывала, за еду считаться не может. Ни жидкого, ни горячего. — Они обе смотрели на меня, привлекая на свою сторону. — Так если бы только на дежурствах, она и дома то же самое.

— Я, в отличие от тебя, не на пенсии, и у меня времени на готовку нет.

Старушка как будто ждала этих слов.

— Вот перееду к тебе, возьмусь за тебя всерьёз.

Заметно было, что это — не первая пикировка, и, вероятно, не последняя. Но нужно было её мягко завершать, пока она не переросла во что-то большее.

— Дамы, раз уж я волей-неволей прервал процесс, то я хотел бы принести извинения, и заказать что-нибудь на ужин. Понятно, что с домашней едой не сравнить, но… — Зверь закрыл лапой глаза, осознав, что я не ухожу. — Мари-Хелен, вы знаете какой-то приличный ресторан с доставкой?

— Коллеги были в русском ресторане. Я не помню название, посмотрите по адресу? — она продиктовала, ошибившись в номере дома, но поисковик подставил нужное.

Меню впечатляло. Несколько первых блюд, разные вторые, а, главное, доставка в приемлемые сроки.

— Вы позволите сделать заказ на мой вкус?

— А на чей же ещё? — сварливо парировала старая фрау. — Очевидно, расстаться с мыслью сделать из внучки домохозяйку, так просто она не могла.

Я отметил несколько позиций, указал количество, потом чуть подумал и увеличил цифры. Сумма получилась немаленькая, но на странице расчёта применилась скидка за отсутствующее обслуживание, и «жаба» немного ослабила хватку.

— Час, может, час-пятнадцать, — сообщил я женщинам, которые так и стояли, ожидая решения.

Мои слова послужили выключателем, Мари-Хелен, так и не выпустив игрушки из рук, шлёпнулась как девчонка на диван, от чего он подпрыгнул со мной вместе. Магда принесла стул из кухни. На удивление не утилитарный икеевский или подобный, а солидный стул, на зависть Кисе Воробьянинову.

— Алекс, а можно нескромный вопрос?

— А бабушка не заругает? — старая фрау прыснула в кулак и этим же кулаком погрозила мне, и потом, на всякий случай, внучке.

— Я про вашу родину. Вы себя кем ощущаете?

— Сложный вопрос. — Я без притворства задумался. — Я люблю бывать в России, там мне всё напоминает о детстве. Там много родственников с обеих сторон.

— Они не захотели в Германию?

— Сложно сказать. Не всех Германия и позвала. Да и язык знают немногие, так, чтобы найти себя в другой стране.

— Язык же можно выучить. Вот вы, например.

— У меня была школа, где учительница немецкого преподавала не по учебнику, а от сердца. — Я пожал плечами. — Ну и многим в детстве языки кажутся ненужными, а потом очень тяжело себя заставлять.

— Вон, твой бывший, — Магда и здесь не могла не подпустить шпильку. — Даже ради тебя не захотел немецкий учить.

Мари-Хелен не стала противоречить бабушке и только кивнула.

— Вы не договорили. Возвращаться любите, а дальше?

— А дальше? У меня нет ответа. Когда я устаю от безалаберности людей там, где работаю, — я лечу к отцу в Германию и наслаждаюсь порядком. — Мне показалась стройной придуманная модель. — Когда ordnung начинает надоедать — сбегаю в Россию. А когда понимаю, что слишком долго отдыхаю — снова возвращаюсь к работе.

— И сколько же нужно зарабатывать, чтобы так по свету мотаться… — как бы про себя пробормотала старушка.

— Больше, чем нужно, чтобы переживать за следующие пару месяцев, но меньше, чем надо, чтобы не думать про следующий год. — Я попробовал улыбнуться, но вышло так себе. — Просто сил на работу уходит на самом деле очень много, а такие вот отпуска бывают даже не каждый год.

— Скажите, Алекс. А вам там, в России, кто-нибудь ждёт? Ну, вы понимаете, о чём я.

— Нет. — Короткий ответ. Взгляд поверх головы. И только для Зверя: она же в Финляндии…

— Вы расстались?

— Мы даже не попрощались. — Чуть дёрнуть головой. Так, чтобы было заметно.

— Почему?

— В юности меня научили, что долгие проводы — лишние слёзы.

— А… почему вы расстались? Это из-за… травмы? — Господи, отвлеки её чем-нибудь…

Я помолчал, изображая, что собираюсь с силами для ответа. Затем отвернулся и одновременно махнул рукой — извечный жест, понятный на всех языках.

— Вы… злитесь на неё?

— Нет. — Честный ответ. Ни грана фальши.

— Я… я очень бестактна? — Мари-Хелен готовилась заплакать. Я протянул ей платок из нагрудного кармана, и она смогла прикрыть лицо.

— Перестаньте, пожалуйста. Это нормально. Это — жизнь. Люди встречаются, у людей бывают разногласия, сложности с пониманием, несовпадение темпераментов. — Я помолчал, деликатно отвернувшись, чтобы дать её управиться с платком. — Вы не хуже меня понимаете это всё. Вашего парня, очевидно, не устроил ваш график работы и то, что вы как врач вынуждены работать с большим числом мужчин.

— Как? Откуда?! — Девушка повернулась к бабушке и уже хотела было её обвинить в разглашении.

— Всё очень просто, у меня сестра — врач. Я чуть умолчал, что она только учится.

— Да, это наше проклятие. — Она успокоилась, чуть сжав плечи. — А ваше, наверное, постоянное одиночество и невозможность почувствовать себя где-то на своём месте?

Я только развёл руками.

Наверное, мы бы увязли в этом разговоре, если бы не Магда. Старая фрау напомнила, что скоро прибудет еда, и нужно обеспечить гостеприимство. Ужинать решили на кухне. Пока Мари-Хелен расставляла тарелки — я успел выдать, что обязательно будет первое — Магда подсела ко мне.

— Алекс, простите меня. Я не хотела, чтобы так всё получилось.

— Как? — я изобразил тот расстроенный вид, который она ожидала.

— Ну, вот это всё. Я хотела отвлечь её. А вы показались идеальной кандидатурой. Прийти, пообщаться, рассказать что-то о России, о работе.

— Я вроде бы так и…

— Послушайте, — она не церемонилась. — Я очень люблю её. Её младшие братья — совсем не то. И я очень боюсь, что Мари-Хелен влюбится. И опять неудачно.

Мы молчали. Мне нечего было сказать. Она готовилась к атаке.

— Вы уедете. Завтра, послезавтра, после Рождества. Неважно. А она останется. — Магда смотрела мне в глаза, не отрывая взгляд. — Я знаю, чем заканчиваются отношения на расстоянии. Одному становится нормально, а второму — плохо.

— Вы хотите…

— Да. Я хочу, чтобы вы изо всей силы постарались сделать так, чтобы Мари-Хелен в вас не влюбилась.

— Если я сейчас буду делать так, то ей будет ещё больнее. Магда, вспомните себя в этом возрасте. Вы очень любите внучку. Но задайте себе один вопрос. Вы любите её для себя или для неё.

Мне показалось, что она меня ударит. Руку она подняла именно для этого. Но сердце ударило раз, Сдругой, третий, а рука так и висела в воздухе в незаконченном жесте.

— Спасибо, Алекс. — Она прижала голову к моему плечу и беззвучно заплакала, иногда подрагивая всем телом. Я приобнял её, положил руку на спину и бережно поглаживал.

Зверь демонстративно вышел на кухню, даже не обернувшись.

— Я… я…

— Магда, не нужно ничего. Я понимаю вас.

— Вы не навредите моей девочке?

— Я буду беречь её. — Старые слова в новой обёртке. Шанс на этот раз сделать правильно, или намёк на то, что всё пойдёт по той же схеме?

Стук в дверь просигнализировал нам, что прибыл ужин. Сейчас, для разнообразия, женщины оставили меня сидеть, а сами приняли заказ.

— Алекс, почему пакеты такие тяжёлые?

— Ну, я подумал, что вам утром будет некогда готовить и вы сможете позавтракать, разогрев еду.

— В смысле «утром»?

— Ну, я рассчитывал к Уайтхоллу часам к десяти выбраться, пока там ещё не будет толп туристов. Да и потом, к вечеру у меня, к сожалению дела. Не хотелось бы в спешке всё... — Я не закончил фразу, покрутив левой рукой в воздухе, подбирая слова.

Фрау Магда бросила на меня сердитый взгляд, после того, как её внучка стала выставлять на стол контейнеры с едой.

— Sie sind viel zu anständig, Alex. — Она сказала негромко, но отчётливо. Ровно так, чтобы вывести Мари-Хелен из равновесия.

— Ты чего, бабушка. Всё нормально. Он просто заказал порции на нас. — Девушка повернулась ко мне. — Вы же не рассчитывали остаться ночевать?

Я приложил руку с тростью в ней к сердцу.

— Ни в коем разе. Никакого подтекста.

Старая немка немного поворчала для порядка, но было заметно, что она уже смирилась с ситуацией.

Её внучка нашла решение ситуации, добавив звука телевизору, где начинался фильм «Санта-Хрякус». Фрау Магда прилипла к экрану под комментарий Мари-Хелен, что это любимый бабушкин рождественский фильм, и ей кажется, что она приезжает в Лондон только за этим.

Когда мы уже ужинали, девушка спросила меня, поднося очередную ложку ко рту.

— А как называется этот суп? Это что-то праздничное? Необычно, но вкусно.

— Это — сборная солянка. Изначально готовилось из обрезков разных сортов мяса, колбас, которые оставались недоеденными в доме. — Я съел пару ложек и добавил. — Сейчас, само собой, готовится из свежего. Ну и я сглупил, не заказав сметану. С ней он ещё вкуснее.

— Нет! Алекс, вы — лжец. Вкуснее быть не может.

— Борщ. — Одно слово, упавшее на весы.

— Ну хотя бы вы не начинайте! У нас на работе есть коллега, как это правильно, Ukrainian. Так он этим борщом всю ординаторскую провонял. — Девушка смеялась. Мы его уже обещали к начальству отправить, если не прекратит.

— Его нужно уметь готовить. Ваш коллега, скорее всего, не умеет. — Я старательно уходил от идеологического конфликта «Чей борщ». — Я умею.

— Ну тогда вы никуда не уедете, пока не передадите мне рецепт. — Фрау Магда на удивление быстро опустошила свою тарелку и теперь глазами была в телевизоре, а ушами в разговоре.

Я рассмеялся.

— Борщ готовят не по рецепту, а по настроению. И, например, для разного вида мяса в нём, я буду по-разному подготавливать овощи.

— Разве так бывает?

— Конечно. А иначе мне патрульный медведь голову открутит и скажет, что так и было.

— Шутник. — Магда потянулась через стол и потрепала меня по щеке. Я чуть не расплескал ложку на костюм. — Ладно. Доедайте и посмотрим, что там на второе.

На второе были банальные вроде бы котлеты и пюре. Пюре — настоящее, из картошки, не из сублимированных хлопьев. Со сливочным маслом и кипячёным молоком. Котлеты — свино-говяжьи. Меню обещало «с луком и чесноком, как в России». Запах вроде бы подтверждал.

— Нет, Алекс. Так нечестно. Такую еду оставлять только российским достоянием — подлость. Это должен есть весь мир. — Мари-Хелен раскраснелась.

— Ешь сосиски и капусту. И не выделывайся. — Старушка шутливо погрозила внучке пальцем и снова нырнула в телеэкран.

— Кстати, Алекс. А вы видели этот фильм?

— Да, я с удовольствием смотрел и его, и «Опочтарение».

— Вы же знаете, что автор — англичанин?

— Да, но его однозначно нужно делать мировым достоянием. — Я вернул шпильку.

— Вы читали?

— Да, к счастью, ещё прижизненно.

— Все книги? — Мари-Хелен прикрыла рот рукой.

— Да. А что вас удивляет? Я быстро читаю, ещё с детства. — Я вопросительно смотрел на неё.

— Просто. Просто это так дорого.

Тьфу ты. Похвастался на свою голову.

— Я читал в переводе. Русскоязычные книги много дешевле почему-то, чем здесь. — Девушка покивала головой, принимая объяснение. — Хотя, конечно, некоторые вещи в переводе сильно теряются.

Она молча улыбнулась, показывая превосходство оригинала.

— А скажите, Алекс. Вот, если бы описывать вас как персонажа этой книги, кем бы вы были? — Очень хороший вопрос. Не в бровь, а в глаз. В оба глаза.

— Даже не знаю. Мне всегда хотелось быть как Ваймс. Всегда какое-то чувство справедливости, подавляемое в угоду закону и порядку…

— Помогать всем, не афишируя помощь, и отхватить самую богатую женщину Анк-Морпорка? — Мари-Хелен смеялась.

— Ну, если мне не изменяет память, то ему было начхать на её богатство. — Я попытался обелить командора.

— Принимается. А я ассоциировала себя с подругой Мойста вон Липвига. Ангелой Добросерд.

— Вы? Ангела?

— Дослушайте. Хотела быть такой сильной. Такой понимающей. Такой, чтобы у меня был сильный мужчина, которого я бы могла простить за что-то такое, чему нет прощения…

То, как я глотнул, наверное, было слышно в Вестминстерском аббатстве, но девушка сидела, мечтательно глядя в потолок.

— Только ради бога, не начинайте курить. — Дополнил я картину, и мы рассмеялись в унисон.

— А что на десерт?

— Сейчас узнаете. Ставьте чай пока. — А внутренний голос нарочно говорил с украинским акцентом: «варэныкы з вышнэй». Жаль, не поймут.

Пока чайник закипал, Мари-Хелен, пользуясь тем, что бабушка поглощена экраном спросила.

— А знаете, кем я вас вижу?

— Мойстом вон Липвигом, мошенником и прохиндеем, перекати-поле, который только и ждёт, что найдётся на него свой Лорд Ветинари.

— Интересный взгляд, но нет. Но вы и не Ваймс. Вы не слишком для него опустошенный и отчаявшийся. Но вы и не Липвиг. — Она смахнула прядь волос со лба. — Вот я начинала разговор, думала, сейчас вы откроетесь, подскажете, и я скажу. А в результате ерунда какая-то.

Магда тем временем выкладывала вареники на тарелки.

— А как их есть?

— Просто накалывать вилкой и кусать. Только внутри горячий сок может быть, но это обычно домашняя еда, поэтому если брызнет, то обычно это повод для смеха в кругу семьи.

— Алекс, вы невозможный. — Мари-Хелен попробовала свой. — Я тут уже столько времени, а вы в первый же день открыли такое сумасшедшее лакомство. Я всё поняла про вас. Вы — шпион.

— Однозначно. И прибыл с целью свести с ума очаровательную обитательницу Лондона, забрав её в холодную Россию, где только снег и дикие медведи.

— А вы сможете?

Как говорил классик устами героя, вечер перестал быть томным.

— Я могу очень многое, но я не хочу, чтобы наваждение спало, и вы корили себя за сделанное.

— Лучше сделать и жалеть, чем жалеть о несделанном, — мгновенно вернула она мне подачу. Сильно. Раунд. Сет.

— Я всё же очень надеюсь, что пока эта сентенция относится именно к шпиону, снегу и медведям? Может быть завтра вы ещё разочаруетесь во мне, когда я буду хромать не на ту ногу, и все в округе будут смеяться, как над мистером Бином.

— Алекс, я только попрошу вас не молчать. — Мари-Хелен остановила эскападу.

— Я запомню эту просьбу.

— Тогда давайте досмотрим фильм. — И она повернулась к экрану.

Глава 7. Декабрь 2017. Лондон.

9.04 по Гринвичу. Сити.

Куртка-бомбер. Штаны-милитари. Трость. Матерчатая кепка и немного недокосметики. Усталый, побитый жизнью отставной вояка с букетом цветов мечется между высотками в поисках нужного здания. Заглядывает в телефон, сверяется с адресом.

Так, наверняка я выглядел на экранах, подключённых к камерам наблюдения.

Ещё одна жертва бездушного государства в государстве.

Телефон был нужен для другого. Здесь на сайте букмекерской конторы должны были опубликовать фамилии. Те, которые «самый гуманный суд в мире» огласит перед словами «Приговор окончательный, обжалованию не подлежит».

Я не думал, что будут большие изменения. Я вообще не думал. Сейчас это не нужно. Я ждал, понимая, что может произойти что угодно в любой из «последних моментов».

09.13 по Гринвичу. Сити.

Появилось уведомление в почте о возможности сделать ставки на никому не нужный матч домашней лиги Австралии. Состав «регбийной команды». Все были на месте. Убрав телефон в карман, я погладил левой рукой Зверя по голове, и мы пошли в гости к первому «пауку».

09.18 по Гринвичу. Сити.

Читать индийское имя вице-президента торговой компании вояке-недоучке было тяжело. Трижды сбиваясь на необычных сочетаниях гласных и согласных, я протянул старательно замызганную бумажку девочке на ресепшене, торгующей лицом.

— А-а-а, господин Вишьянхават? — Она выговорила чисто, но уж очень быстро, как скороговорку. — Давайте, конечно, я передам.

Девушка приняла букет и открытку в конверте.

— Что-то ещё просили передать?

В этот момент меня накрыло слияние со Зверем. Запахи, восприятие, звук дыхания жертвы, ещё глядящей телевизор, из которого глумливый голос репортёра вещает о насмешке над правосудием.

Зрение подводило. Худой, подтянутый в общем-то мужчина, выглядел раздувшимся не то клопом, не то пауком. С разных сторон в комнату вплетались нити паутины и нужно было перешагивать каждую из них, чтобы не дёрнуть сигнальную и не поднять тревогу.

Паук что-то почувствовал, задышал чаще. Стук сердца заставлял подёргиваться нити.

Рывок, удар челюстями в головогрудь… тьфу ты, в шею. Вырванный кадык. Сипение из разорванного горла. Содрогания паутины. Ядерный стук сердца, гонящего кровь в никуда.

Возвращаюсь в себя. Трясу головой.

— Сэр?.. — девушка из-за стойки уже рядом, уже держит.

«А ты её обозвал», — с упрёком хлестнуло по щекам подсознание. — «Себе на лоб ярлык приклей и ходи…»

— Всё нормально. Простите, что доставил беспокойство.

— Давайте я сделаю кофе, вам можно? Вы очень устало выглядите.

— Буду бесконечно признателен. Вся ночь на ногах. — Голос даже не пришлось заставлять осаживаться, хрипотца сама собой проявилась после приведения приговора в исполнение.

Процокав небольшими каблучками по кафелю, девушка заставила кофе-машину исполнить ритуал наливания кофе, и только спросила: «Сахар, сливки?»

— Да. — В духе ответа блондинок вернул я.

— Вот, пожалуйста.

— И ещё раз простите за…

— Ничего страшного, сэр. — Она уже вернулась на место. — У нас тут чего только не бывает. Хорошего вам дня.

— God bless you. — Устало улыбнулся я, и мы со Зверем пошли к лифту, который вынесет нас отсюда.

09.26 по Гринвичу. Сити.

Выбросить в мусорную корзину влажную салфетку, которой вытер лицо, избавив его от ночной усталости. Закинуть в рот выломанные из пачки подушечки жевательной резинки. Распределить языком между верхней десной и щекой, добавив желваков. Под стеной здания вывернуть кепку наизнанку, получив другой цвет и имя футбольной команды. Нанести на губы гигиеническую помаду, чтобы постоянно их потом поджимать, промокая друг о друга и раздражать окружающих дурной привычкой.

Купить в кассе билет на смотровую площадку, с восхищением оглядываясь по сторонам.

Деревенщина на выпасе. Отставник возвращается домой через Лондон.

Рассчитаться мелкими мятыми купюрами. Долго пересчитывать мелочь, которой добить последние два фунта.

Улыбаться.

«Улыбаться, я сказал! Это всех раздражает…»

Подняться с группой на сеанс в 9.30.

Почему-то не могу оторвать руку от холки. Мне кажется, что Он — всё, что держит меня на пороге. Моя злость, отвращение к этому месту, ненависть к его обитателям, смешанная с презрением — это всё бурлит гноем под крышкой котла на огне.

Отдельные люди — Магда, Мари-Хелен, паренёк-портье, девушка с ресепшена — кажутся инородными телами. Искрами даже не во тьме, а во всеудушающей серости.

Наверное, это влияние того, что я сливался с сознанием Зверя, и сейчас откат достиг неокортекса, заставляя переваривать поток данных от того, что не должно брать верх в человеке.

Кем я выйду отсюда? Или я правильно рассудил, что не смогу привезти игрушку домой по другой, более верной причине?

Зверь ткнулся головой в бедро. Посыл был ясен.

Нужно прекращать рефлексировать.

09.32 по Гринвичу. Сити.

Сориентировался на площадке. Несмотря на раннее утро, народу было много. Люди планировали подняться пораньше, пока никого нет, и вот результат.

Протиснулся к панорамному окну. Рука напряглась на холке. На лице восторженная детская улыбка, отражающаяся в зеркальности стекла.

— …смотри-смотри.

— Да уж. Дикарь какой-то.

— Это точно. Небось у них там на Оркнеях кроме овец ничего и не увидишь. Нищета шотландская.

— Думаешь оттуда?

— Ага, глянь какие желваки. Это они там пастухи из-за близкородственных связей такие. Я репортаж смотрела…

В стекле отражались двое предпенсионеров, которых я раздражал своей медлительностью ещё в кассе. Одеты ненамного дороже моих шмоток, а гонор столичных жителей — он везде такой.

Что ж, запомните меня таким. Сейчас это лучшая похвала.

Зверь проскочил сквозь тяжелое литое стекло, отливающее голубизной. Мир снова слился два в одном.

На этот раз расчеловечивания не случилось. Но моё альтер-эго чувствовало опасность.

Мужчина, подёрнутый тенью, слегка размытый. Белая рубашка как вторая кожа. Кресло, пахнущее литрами впитавшегося пота. Запах в кабинете. Запах страха.

Не хозяина. Нет.

Запах страха тех, кто стоял перед ним здесь. На этом месте, где сейчас я и не-я стояли, готовясь к рывку. Губы подрагивали, обнажая зубы.

Что-то непонятное творилось здесь. Как будто нас ждали.

Росчерк молнии ударил в дверь. Кабинет наполнился резким запахом озона.

А он маг. Это всё объясняет.

Запах возбуждения, напряжение фигуры. Ещё один удар в никуда.

Он не знает, кто придёт за ним. Но чувствует опасность.

Зверь сделал всё быстро. Сразу после второго удара, не дав собраться с силами.

Последнее, что промелькнуло в моём сознании, когда мы разъединились — удивление. И разочарование.

Зверь нырнул во второе здание.

А я стоял, прислонившись лбом к стеклу и часто дышал, делая вид, что смотрю на игрушечных человечков, спешащих по делам и модельки машинок, которые невидимый ребёнок переставляет с места на место.

Подташнивало.

09.36 по Гринвичу. Сити.

Третий кабинет пах надеждой. Здешний обитатель был из молодых, только-только прорвавшихся к вершине после ряда действий, которые позволили расчистить широкую дорогу и занять место среди кумиров.

Которые обязательно подвинутся. Чуть позже. Когда будут накоплены силы.

— Сколько тебе нужно?

Невозможно было сделать то, что сделал он, не обладая чуткостью и интуицией. И сейчас она сыграла на все сто.

— Сколько бы тебе ни заплатили, я готов дать вчетверо и взять на службу.

Он закурил. А вот вкус ему изменял. Запах сигары был отвратителен. Ноты плесени, прелости, неполной ферментации.

Зверь слышал всё. Чихнул.

— Молчишь. Правильно делаешь. Я бы тоже на первое слово не реагировал. — Мужчина с декларируемым удовольствием затянулся. — Пятьсот процентов и ещё по двести за каждого из тех, кто тебя нанял…

— …или даже, если мои коллеги ещё живы, а они должны быть живы, ты бы не успел…

— …мы вместе могли бы предложить семь концов за работу на нас и по четыре за твоих бывших хозяев. А этих кретинов с Уайтхолла можешь сделать бонусом…

Мужчину несло. Он уже поверил сам себе и сейчас диктовал условия как будто он был хозяином положения.

— …тебе ведь нравится твоя работа? Нравится убивать. Чувствовать запах жертвы. Ощущать свою власть над ней?..

Наконец он погасил сигару.

— …мы дадим тебе это. У нас список на пятерых таких как ты…

Он не договорил. Зверь завершил его фразу с брезгливостью и отвращением. Я даже не понял, как это произошло.

К лучшему.

Сейчас я уже медленно сползал лбом по стеклу, а вокруг меня парили голоса.

— …отойдите же вы уже, дайте человеку воздуха…

— …ему плохо, наверное, боязнь высоты…

— …небось у себя на островах и не видел сверху ничего…

— …парень, ты как? — раздвинутое веко, чей-то глаз в фокусе.

Мелькнувшая мысль, что хорошо, что вытер косметику…

— Уже лучше.

— Помощь нужна?

— Надеюсь, нет. Голова закружилась. Не ожидал такой реакции.

— Ты, если высоты боишься, не смотри вниз вот так вот.

— Да я надеялся, что смогу перебороть.

— Дорогое ж ты место выбрал, дружище. Лучше бы билет на колесо обозрения купил.

Дружный хохот. Похлопывания по плечу. Вручение поднятой с пола трости.

— Ты это, прости, если мы что-то обидное сказали.

Мужчина, виноватое лицо. Его жена с чуть поджатыми губами. Лёгкий толчок в бок. Быстрый злой взгляд на мужа.

— Да… прости… пожалуйста.

— А что поделать, если так и есть. — Я снова пошамкал губами, подбирая помаду, под общий смех и стушевавшиеся взгляды двух ни в чём, в общем-то, не виноватых людей.

09.49 по Гринвичу. Сити.

Уйти по-английски. Не прощаясь. Я не буду скучать по этой квадратной миле. Он, степенно вышагивавший со мной до такси, — тоже.

Я, убаюканный пробкой, размышлял над двумя последними противниками. Их поведением, реакциями.

Как легко было строить план, исходя из невидимости. Но мы не были невидимы. Те, кто держит мир в кулаке, чувствуют течение потоков вокруг. Управляют ими. Зависимы от них.

И попадая в такой поток, становясь объектом интереса, ни у кого нет шансов остаться незамеченным. Есть только необходимость выполнить работу.

И остаться собой.

Тысячи нитей опутывают нас с самого рождения. Семья, долг, мораль, законы, обязанности, обещания. Они сплетают кокон, гнездо. Такое уютное и такое ненавидимое. Они подвешивают нас как куклы в руках кукловодов. Нити, поводки, которые ведут нас по сцене, избавляя от необходимости думать, действовать, принимать решения.

Так легко спрятаться за эти нити. Я был вынужден… этого требует обычай…

А разорви эти нити?

Обрежь поводки.

Первая, вторая. Третья… Судьба-кукловод не заметит. Таких как ты — миллиарды.

Десятая… и вот ты уже нарушитель. Ещё не угроза, но тень её. Концы ниточек болтаются рядом — намекают: привяжи обратно, система простит, примет.

Обрежь сотню, и твой кокон начнёт рассыпаться. Ты — преступник. За тобой потянутся пауки. Спеленать, заточить в новый. Дать дозреть.

Оборви тысячу, и ты — чудовище. Тебя не нужно возвращать, ты — отработанный материал.

А если порвать все?

Бог? Новый кукловод?

Сможешь ли ты видеть в марионетках под тобой — людей? Сможешь ли удержаться от соблазна перехватить нити в свои руки?

Или решишь оборвать их для всех?

А ты спросил? У всех…

— …Приехали, сэр. Пятнадцать-двадцать, сэр. — Молодой пакистанец с тягучим произношением не лукавил. На счётчике действительно горела эта сумма.

Я подивился, туда в прошлый раз добирался дешевле.

— Пришлось объезжать, сэр. — Ответил парень на невысказанный вопрос.

Приложил карточку к терминалу, добавив фунт чаевых.

Выбрался из машины. Налетевший ветер приятно контрастировал с химозным запахом ароматизатора в салоне.

Посмотрел на часы на экране телефона. Четверть одиннадцатого. До встречи с Мари-Хелен ещё почти час.

10.37 по Гринвичу. Лондон.

На душ времени не оставалось. Успел надеть новую сорочку, чуть-чуть пройтись утюгом по брюкам, чтобы вернуть стрелки, умыться.

Дважды.

Чувствуя себя мерзко от «благодетельства», положил ещё пару фунтов на стойку портье. И когда он уже потянул руку, чтобы незаметно убрать купюры, наклонился и заговорщически прошептал.

— Продолжайте рисовать, молодой человек.

Парень зарделся, и немного более резко, чем нужно, отвернул лицо.

Я вышел, избавляя его от своего общества и старательно не глядя в стекло, чтобы не видеть отражений.

Нить? Обрыв? Привязка?

Стряхнул с рук невидимого паучка.

За работу.

Такси нашлось рядом. За рулём — женщина. Лет сорока. Вежливо, но без услужливости помогла сесть, попросила пристегнуться. Молчала всю дорогу. Под конец поездки протянула крохотную визитку с телефоном. Вызов такси в любое время.

Должностное нарушение, но как ещё заработать.

Улыбнуться, кивнуть, оплатить по счётчику. Пройти сотню ярдов до уже ожидающей девушки в брюках и строгом костюме, выглядывающем из-под пончо. Сверху была маленькая, скорее, декоративная шляпка, уместная на ней сейчас не более, чем на ацтеке. Сумасшедшее сочетание.

«Тебе впору», — тут же не преминуло отметиться подсознание.

— При солнечном свете вы ещё импозантнее, Алекс. — Вместо приветствия, с милой открытой улыбкой.

— А как же известная поговорка, что мужчине достаточно быть чуть красивее обезьяны?

— С которой он живёт? — продолжила Мари-Хелен невинным голосом и лукавой усмешкой.

— Вы невозможны. — Я почти смеялся. Зверь присматривал за мной.

— И всё?

— И очаровательны.

— Будем считать, что я и не сердилась. — Она спохватилась. — С чего начнём?

— Даже не знаю. Вон то большое здание. Давайте к нему подойдём?

— М-м-м, если я правильно помню, это — Форин-офис. И хоть он и чуть дальше — но удобнее будет от него начать осмотр, вы правы. — Девушка держала включённый телефон с картой города.

— Тогда убирайте смартфон и пойдём. А то сейчас замёрзнем, проголодаемся и половины не посмотрим.

11.07 по Гринвичу. Уайтхолл.

На пункте досмотра пришлось поднять обе штанины, и Мари-Хелен жадно вперила взгляд в левую ногу, удовлетворяя инстинктивное любопытство врача. Констеблей осмотр удовлетворил, и под наше «мы понимаем, служба», они чуть приосанились, кивая нам и давая пройти.

Снова было людно. Не толпа на Красной площади на Новый год, но броуновское движение заставляло крутить головой по сторонам и стараться разойтись бортами, как пароходам.

Девушка держала меня под руку, в глазах было что-то, чему я не мог найти названия.

— Скажите, Алекс. — Она набралась сил, чтобы продолжить. — А у вас никогда не было ощущения, что вы живёте не свою жизнь? Ну или не всю жизнь, а день или два?

— Странный вопрос. Но иногда бывает, что ощущаю себя не в своей тарелке.

— Нет, я не об этом. Я о том, что вы делаете что-то, что вам не свойственно. Реагируете не так. — Мари-Хелен задумалась. — Вот вчера, если честно, я даже не знаю, почему всё пошло так, как пошло.

— Вам просто хотелось заполнить душевную пустоту, а я оказался рядом. Такой…

— Нет. Я — врач. Я не восторженная дурочка, не экзальтированная барышня викторианской эпохи. — Она всё так же держалась за мою руку, но хватка становилась сильнее. — Я прекрасно знаю, как врут и манипулируют пациенты, пытаясь выпросить дозу таблеток. Я играю в подковёрные игры, чтобы получить право на практику на год раньше однокурсников.

— И ваша бабушка…

— Бабушка не знает обо мне и половины. Она любит меня, старается держать при себе и управлять мною, но она не понимает, что её методы не работают. Я могу быть жёсткой циничной сукой. — Девушка усмехнулась, в ответ на мой резкий взгляд на неё. — Но вчера… вчера я просто растаяла. Ваши ноги, ваши цветы, еда, то, как вы поставили Магду на место…

Я вздрогнул, и она рассмеялась.

— Ваш «шёпот» слышали, наверное, даже соседи. Но я вообще не понимаю себя. И, знаете, Алекс, — она посильнее прижалась ко мне. — Я боюсь.

— Чего?

— Вы слышали о чудовищном происшествии с Эстерхази?

— Да. Видел ролик и даже пересматривал. Это воистину ужасно. — Я на несколько секунд остановился, заглядывая ей в глаза. — Вы хотите задать вопрос, не управляю ли я вашим сознанием?

— …

Она выдержала взгляд, вернув его мне кратно. Затем прервала молчание.

— Да.

— Нет. И я могу сказать, что чёрной ненавистью ненавижу тех, кто лишает людей воли. — Я замолчал. Увидел, что она готовится что-то сказать и забил гвоздь окончательно. — Человек может быть сколько угодно поломан физически, но пока у него остаётся воля, он — Человек. И отобрать эту «самость» — высшее преступление.

Она закрыла рот. Приложила усилие к моей руке, чтобы заставить тронуться дальше.

— Я вам верю. Я знаю, что я буду жалеть, но я вам верю.

— Я могу только сказать вам спасибо.

— Не говорите ничего, Алекс. Пусть лучше будет как вчера, а не как сегодня.

Зверь, которого не удерживали такие условности, уже переходил в боевой режим. Его тянуло к казённому дому. Туда, где находились те, кто разработал операцию. Те, кто сегодня должен перестать быть, чтобы мир понял, что Новый Чудный Мир может начать своё пришествие из любого места на Земле.

Мы шли следом. После разговора голова звенела как чугунный колокол. Я понимал, что столкнулся с женщиной, которая запнулась на том, что знает себя не так хорошо, как декларировала.

Мозголомы здесь ни при чём. Просто вчера я попал в образ ожидаемого мужчины. Как Гоша в ожидания героини «Москва слезам не верит». И в другой жизни, на другой Земле, это было бы знаком «Чего же тебе еще надо, собака?» А здесь и сейчас…

Здесь и сейчас просто порождало меметическое мышление и ассоциативные ряды.

— Я вас обидела, Алекс?

— Нет, ни в коем разе. Я просто думал о том, что и как было вчера. И тоже не могу себя понять до конца.

Её ехидством можно было резать масло. Острое, горячее.

— Да вы что? Какая неожиданность.

— Вам не идёт, Мари-Хелен. Я тоже неглупый человек, и я прекрасно понимал из разговора в самолёте, что Магда просто хочет либо отвлечь вас мной от того, что она надумала про ваши прошлые отношения, либо заинтересовать вас. Я, знаете ли, — тут я не соврал, вспомнив Настины попытки, — неоднократно был под такими вот манипуляциями с матримониальным подтекстом.

— Но цветы заказали.

— В детстве и юности мне вбили в голову, что в гости к даме без цветов нельзя.

— Сексизм!

— Нет. Вежливость и напоминание, что мужчина должен быть мужчиной.

— Ладно. Но вы же не будете врать, что вам вдруг, непонятно для себя, захотелось не просто быть мужчиной, а стать моим мужчиной.

— Не буду.

Я понял, что на этот ответ она не рассчитывала. Она надеялась, что я буду опровергать, она протестовать, а затем она сможет сдаться. С честью для себя.

— Я хочу быть своим собственным. И хочу, чтобы моя избранница была тоже своя собственная. Но мы с ней оба хотели эту самую собственность отдать на хранение друг другу. Не в управление, не на переделку. А на бережное хранение.

Мари-Хелен вцепилась в мою руку. Только что не повисла на ней. Несколько шагов она шла со мной как будто после нокаута.

— Алекс, вы — страшный человек. — Она кашлянула, прочищая горло. — Вы настолько умело выворачиваете человека наизнанку. А ему хочется, чтобы это произошло снова… Я боюсь вас. И… восхищаюсь вами.

— Не нужно. Я простой мужчина, который успел насмотреться и пережить всякого. Примерно столько, чтобы заставить себя измениться и научиться видеть мир таким, какой он есть.

— Научите меня? — Она знала, что вопрос останется без ответа, но не могла его не задать.

Я только повернул её и прижал к себе.

В том числе для того, чтобы она не видела моих глаз, которые сейчас сопровождали Зверя, рвущегося к окну, которое рябило от избытка нитей, удерживаемых в руках тех, кто управлял мозголомами.

11.26 по Гринвичу. Уайтхолл.

Она гладила мою спину, шепча какие-то несуразности. Я удерживал её от желания развернуться и держался за неё, потому что в моём сознании уже проявлялся второй слой. На этот раз резче и болезненней.

Я вздрогнул, чем заставил её прижаться головой к моей. Слышу её частое дыхание, и одновременно крики людей в кабинете… нет, в какой-то общей комнате, наполненной терпкими запахами мужского пота, прогорклого кофе и месяцами немытой микроволновки.

— …кто-нибудь, позвоните премьер-министру. Он же в списке…

— …русские не решатся, это — нонсенс…

— Как передаёт наш корреспондент с места происшествия, из-за бронированной двери спасатели не могут попасть в кабинет управляющего фондом. На звонки он не отвечает…

— …а вы чего сюда припёрлись? Вы же в списке!

— А где нам быть? Нам что, сидеть в кабинете и дрожа-а-а-а-а… Матерь Божья… Это как?! Нет-нет-не-е-е-ет…

— Не подходи. Не подходи… У меня кофе… — запах аммиака и меркаптана вторгается в ноздри… На губах и языке шестой раз за день возникает металлический солоноватый вкус.

Сзади ещё слышен голос.

— Куда он делся? Звоните… — За двойным стеклопакетом его уже не разобрать.

Нитей не становится много меньше. Они меняют узор, перераспределяются в другие руки. Но кто-то подумает дважды и трижды, прежде чем принять эстафету.

Я обнаруживаю себя обмякшим, с головой на плече Мари-Хелен, упёршимся в трость, которая сейчас вот-вот сломается под тяжестью моего веса.

— Алекс, что с тобой? Ты весь в испарине, навалился на меня.

— Нога… — первое, что пришло на ум.

— Что нога?

— Внутри… Осколок… Не вытащили… Поворачивается… Нерв… Больно, как в аду.

Девушка схватилась за мои плечи. Затрясла.

— Таблетки? Массаж? Алекс, не молчи!

— Ничего. Сейчас… сейчас отойдёт. Уже пришёл в себя… лучше. — Я скосил глаза на свои руки. Чёрные линии пульсировали. Не в такт биению сердца, сами по себе, немного продлевая узор и пытаясь подползти к основанию пальцев.

— И часто тебя так? — Она гладила меня по руке, глядя в глаза, пытаясь обнаружить предвестники нового приступа.

— Редко, чтобы каждый раз как новый, и чаще, чем хотелось бы.

Теперь уже она сама без моей «помощи» обняла меня обеими руками, и я чувствовал биение её сердца, которому вся наша одежда не была преградой.

11.31 по Гринвичу. Уайтхолл.

К сожалению, это не мешало сознанию считать партию дальше. То, что должно было произойти в закрытом кабинете с этими тремя, превратилось в отвратительный фарс на публике. И последствия должны проявиться в ближайшие минуты.

Взревела сирена, распугивая голубей.

Или секунды. Металлический голос требовал не волноваться…

«Отличный повод для паники», — мерзко прихихикнуло подсознание.

…сохранять самообладание…

«…да, пугай меня полностью…»

…двигаться в сторону ближайшего пункта досмотра…

«…лучшего способа организовать беспорядок и придумать не могли…»

…всех врачей и лиц с медицинским образованием, подойти к центральному входу…

«…а вот это — отличный способ немножко переключить режим работы…»

— Алекс, что происходит? — Мари-Хелен оторвалась от меня, удерживая, впрочем, одну руку на спине.

Влажные глаза пытались стряхнуть предательские капли слёз.

— Ничего не понимаю. Ты пойдёшь?

— Я — врач. Алекс, я — обязана. — Она разрывалась, не в силах принять решение, но я понимал, что любой из вариантов будет болезненным.

Одна её часть просила удержать. Вторая обещала кары египетские.

Я вздохнул.

— Ты — травматолог. Если кто-то и сможет чем-то кому-то помочь, то… — я не договорил. Дал ей возможность закончить за меня и подчиниться самой себе.

Выбор без выбора.

— Я позвоню? — она уже уходила, вопрос не нуждался в ответе, но я крикнул вслед, чтобы обернулись люди.

— Обязательно!

Она стала на пару дюймов выше ростом. Чуточку стройнее и свободнее в движениях.

«…да будет анафема проклят…» — завершил вместо Зверя вчерашнюю фразу внутренний голос.

Впереди раздался скрип ворот, которые давно не открывали. Казначейство.

Влившись в общий поток, я шёл, перебирая ярды тростью. Обгоняя, толкаясь, уворачиваясь от попыток толкнуть и наступить на ногу. Паники пока не было, но только потому, что общая очередь на выход ещё не сформировалась.

Охрана не додумалась убрать барьеры и сейчас её будет ждать неприятный сюрприз.

Скрип продолжался.

Я скосил глаза и увидел, что створки раскрываются очень медленно, как будто степенно, с аристократическим достоинством.

Результат автоматизации. Два гвардейца бы открыли их в секунду, а электродвигателю не прикажешь.

Внутри, за воротами, подсвечивая створки, рычал лимузин. Водитель нетерпеливо газовал, чтобы удерживать двигатель на высоких оборотах и затем сорваться.

Куда? Здесь же полно людей. Он же не впишется…

Как назло, основная группа эвакуирующихся компоновалась именно напротив ворот. Люди, немного растеряв страх, как заворожённые смотрели на лимузин, на створки, не понимая, что сейчас они послужат кеглями в этом сумасшедшем боулинге.

Зверь с тоской смотрел мне в глаза. Он чувствовал моё состояние. Мои страхи и тревоги. Понимал, что я могу не выдержать.

В голову пришла мысль. Влившись в толпу, я специально затолкал себя поглубже. Так, чтобы испытывать неиллюзорный дискомфорт от чьей-то шляпы, полями тычущейся спереди в лицо. От телефона подростка, который он вдавил мне в спину. От изящной вроде бы сумочки, которая подбила трость так, как будто в ней лежала пудовая гиря.

11.36 по Гринвичу. Уайтхолл.

Я закрыл глаза, сливаясь сознанием со Зверем. Переход дался легко. Я растворился в запахах и эмоциях. Страх. Страх. Страх. Бравада…

Овеществить себя, сбивая с ног коротышку, который тянется с лезвием к женской сумке.

Визг, бьющий по ушам сзади. Свобода. Запах пыли. И запах горячего металла. Места, где делают деньги. Неважно, в прямом или фигуральном смысле.

Я подивился, что ещё осознаю различия этих слов, но тут же провалился в ощущение смертоносного зверя передо мной. Сильный, ревущий, поглощающий результат труда тысяч людей и испражняющийся вонью, дымом и копотью.

Несущий в себе четыре страха, один из которых держит вожжи и стрекало и заставляет зверя топтаться перед прыжком, набирая злость.

Второй — готов выпустить на волю сотни маленьких смертей, пахнущих огнём и металлической смазкой.

И ещё два. Те страхи, которые должны внушать, а не внушаться. Жалкие сейчас, ждущие того, что произойдёт. Готовые на всё.

Железная клетка, удерживающая зверя, раскрывается. Сейчас он рванёт на волю, и люди, виновные только в том, что оказались не на месте, будут им пожраны. А остальных, которых не сможет порвать зверь, прикончит удерживающий смерть на поводке.

Или нет?

Или можно иначе?..

Чужая воля стучалась в сознание, которое отвергало предложенный вариант. Это чужие. Они никогда не станут своими.

Нет. Nein.

Чуждое слово сломало оборону. Оно пришло изнутри, с образом нелепой старушки. Тоже чужой. Чужой?..

Чужая стая. Чужая… Но я уже чувствовал, что нельзя. Что стая на стаю — можно, нужно, до последнего… А так — нет…

Порвать зверю жилу. Ту, что несёт кровь. Мерзкий запах. Запах смерти, питающей не-жизнь, чтобы чуждое могло двигаться. Поток дряни, от которой так тяжело уклониться здесь, во чреве зверя.

Чудовище чихнуло и издохло.

Страх внутри тщетно колол своего зверя, пытаясь его поднять с колен. Искра со стрекала, почти не унимаясь, била в переставшее стучать сердце.

Два страха на заднем сиденье что-то кричали, заглушая друг друга.

Поздно.

Дурная кровь. Мерзкий вкус. Вонь от десятков маленьких смертей, которые гонятся за серой тенью и вонзаются в уже остывающие тела тех, кого должны были защищать…

Металлический лязг. Безумный вой сошедшего с ума страха…

Пора уходить.

Здесь нет ничего, достойного внимания.

11.38 по Гринвичу. Уайтхолл.

Я не ошибся, поручив себя толпе. Моё обмякшее на минуту или полторы тело вынес живой поток тех, кто так и не понял, на каком краю они стояли.

«Livin’ on the edge. You can’t help yourself from fall…»

А вот хрен тебе подсознание! Не себя, так кого-то.

«Да-да, urbi et orbi… манию величия по описи сдайте только…» — больно. Но, наверное, так лучше. Ближе к реальности.

Я остановился на миг. Обернулся на суетящихся вокруг лимузина людей. Почувствовал на губах незнакомое ощущение. Приложил платок, и, отняв его, понял, что растекается бензин и машинное масло.

Вариантов вернуться к Адмиралтейству и к резиденции премьера я не видел. Даже обойди я правительственный квартал, внутрь уже не попаду, а на такое расстояние Зверь не уйдёт.

Я посмотрел на шагающую слева мохнатую фигуру. Он обернулся ко мне. Моргнул дважды и продолжил путь, напоследок скосив глаза в сторону министерства иностранных дел. Напомнив мне о той, кто вошла в тяжёлые дубовые двери.

Зачем ты это сделал, дружище?

Хотелось завыть.

Глава 8. Декабрь 2017. Лондон.

Новостные и аналитические сайты захлёбывались восторгом. Репортёры, журналисты, аналитики всех мастей и категорий свежести. Телевизор, на какую программу не переключи, трещал только об одном.

Казалось, что если бы «Улица Сезам» не закончилась, то и в ней бы транслировалась повестка дня. Смаковалось всё. Порядок фамилий при вынесении приговора. Порядок при исполнении. Кто, что, как…

Сотни говорящих голов удерживали внимание на себе. Возможность погреться в лучах чужой славы, крики «Заметьте меня! Возьмите в обойму! Я тоже умею торговать лицом и языком…»

Было противно.

Нет. Не так. Было противно до тошноты.

Особенно в ожидании звонка от Мари-Хелен.

Нет, я не сидел в тишине, вперив взгляд в телефон. Я пытался вычислить, что сделают с оставшимися тремя фигурами. Телевизор и новостные, аналитические сайты должны были послужить подспорьем, где могла промелькнуть неотцензуренная капля информации. Либо что-то из разряда дезы, на которой меня захотят поймать.

Ничего.

Глухо, как в могиле. Всё, что вышло из-под топора цензора, было настолько стерильно, что хоть на рану накладывай.

Нет, для обывателя — в самый раз, чтобы прям по классике: «Ты рассказал мне просто правду, а я ужасную хочу…» Ужасов было выше крыши. Кровь, замазанные лица, новоявленные судмедэксперты, с умным видом показывающие на выкупленных на пять лет вперёд манекенах, как рвались горла. Впечатления коронёров, которые на камеру держались на ногах только при виде нашатыря.

Рождественное шоу.

И ничего полезного. Миссия превращалась в невыполненную.

Резкая трель заставила подкинуться к смартфону. Он оставался недвижим. Это звонил внутренний телефон.

Снимал трубку так, как разминируют бомбу. С таким же колотящимся сердцем.

— Герр Алекс? Вас здесь очень желает видеть юный джентльмен. Говорит, есть сообщение, лично вам.

— Попросите подождать, я сейчас спущусь.

Я не раздевался, только снял плащ, пиджак и жилет, поэтому в холл вышел практически сразу. Скучающий паренёк лет одиннадцати, в кепке-восьмиклинке, натянутой почти на глаза, сразу подбежал ко мне.

— Тебя Георг на стаканчик виски приглашает. — Он громким шёпотом выпалил мне в ухо фразу со скорострельностью пулемёта и выбежал на улицу, заставив проводить его задумчивым взглядом.

Это была новость. Я понимал, что хозяин паба — не простой обыватель. Типы, подобные Кэрраху и Эвану просто так старшинство над собой не признают. А чего стоит фраза «Свои», которая была брошена как будто собаке, разбрехавшейся в сторону дорогого гостя.

Не идти было нельзя. Приглашения такого рода не игнорируются. Даже если у тебя есть дела. Тем более, если у тебя есть дела.

В номере я оделся. Проверил: не утратил ли я косу? Пламя? Тонкие линии снова замерцали на руках. Нужно с ними будет что-то делать.

Телевизор по-прежнему молол какую-то чушь, в которой не было ни грана нужного. Взяв с вешалки плащ, я вышел за порог.

Первая половина пути — почти бегом. И только потом пришло в голову, что вряд ли мальчишку отправили одного. Нужно было поглядывать по сторонам.

Но сейчас уже поздно. Здесь уже его территория. Кем бы он ни был.

Около паба никого не было. На двери таблички «закрыто» тоже не наблюдалось, однако, когда я подошёл к ней вплотную, щёлкнул какой-то механизм.

Вот, значит, как? Интересно… и практично.

Я открыл дверь. Полутёмный зал внизу был неудобен для осмотра сверху с освещённой улицы. Но Георг за барной стойкой сидел с сигаретой и пепельницей перед собой.

Щелчок за моей спиной на третьем шаге уверил меня, что просто не будет.

Внутренние контуры помещения проступили явственно. Пара — Эван и его подруга сидели в глубине. Здоровяк мазнул по мне взглядом, вернулся к стакану. Женщина кивнула, тряхнув гривой.

«Лошадка» — невпопад пронеслось в сознании.

Трое незнакомых мужчин, сидевших сбоку, были одеты… одеты как я в Сити. Лица — хоть сейчас на стенд «Их никто не ищет, кто они — бог весть».

Четвёрка уже знакомых мне местных обитателей. Кэррах и компания. Пристальные взгляды, хруст пальцев. Чуть неровный стук стаканов о стол.

Я стукнул тростью о пол последний раз, остановившись в шаге за спиной Георга. Только успел подумать, стоит ли начинать первым, но он разрешил мой внутренний спор.

Погасив недокуренную сигарету в пепельнице, мужчина развернулся и встал во весь рост.

Окинув меня снизу доверху медленным, нарочито раздражающим движением, он неестественно широко раскинул руки и, стоя на месте, пробасил:

— Алекс, мальчик мой. Ты даже не представляешь, как мы тебя заждались. Ребята очень распереживались, когда встретили тебя в Уайтхолле. Такая давка — ужас просто. — Георг переигрывал. Крёстный отец из него получался на Станиславское «не верю». Но спектакль был не только для меня. Кэррах всхохотнул, Эван злорадно улыбнулся… — А тут ещё и ты.

Он смахнул отсутствующую слезу.

— Я даже переспросил ребят, тот ли это Алекс, который пошутил у меня в пабе, и я его за это угостил виски из чуланчика? Кэррах, ты не помнишь, сколько раз я кого-то угощал этим виски?

— Ни разу, Георг.

— Да ты что? Эван, а я про кого-нибудь говорил «свои» на вторую встречу?

— Никогда, босс. — А вот это «босс» резануло слух. Слово было неживым. Эван не привык его говорить.

Я напрягся. Слишком много фальши. Театр одного актёра — это норма, а вот когда он превращается в самодеятельность — жди беды.

— Представляешь, Алекс. Ты — такой уникальный, и скрываешь от старого Георга поход в Уайтхолл в такой интересный день. Я даже не знал, что думать. — Его голос был медоточив, но в нём вторым слоем лился дёготь. Демонстративно. — А тут ещё новости по телевизору подоспели. И я вообще перепугался.

Со своего места подал голос Кэррах.

— А уж как я перепугался, когда принёс новости о твоём переодевании, а Георг рассердился на меня, что быть такого не может.

— Ну что ты из меня какого-то злодея делаешь? Кэррах. Мы же с тобой сколько лет знакомы. Неужели я бы мог тебя наказать?

— Конечно, Георг.

— Правильный ответ. Я могу наказать любого. — Нарочитое притворство смело одним порывом невидимого ветра.

Я приподнял трость и поставил точку о пол.

— И за это стоит выпить. Наливай, Георг.

Он застыл с открытым ртом и руками, не закончившими жеста.

— В этом весь Алекс! За это я его и люблю. — В голосе появилась суетливость. Столкнувшись с чем-то, чего он не понимает и не может просчитать, хозяин паба предпочёл отступить на полшага и пересобрать колоду.

— Никто никогда не мог упрекнуть старого Георга, что он нарушает законы гостеприимства. — Мизансцена фонила фальшью и лёгким запахом страха, но ломать её мне было невыгодно. Босс или нет, но он — единственная точка входа в происходящее.

— Эван, Кэррах, возьмите стаканы. Жалко будет, если выветрится… или останется… — Внутренний Зверь-аналитик сделал стойку. Как виски может остаться в пабе? Что планируется?

Взгляд старого любителя джина был виноватым, чуть извиняющимся. Мол, не держи зла, парень, работа такая. Эван же смотрел с любопытством, с высоты своего роста, но с настороженностью. Его нарочитость не скрывала его интеллект, и я ощущал кипучую работу его сознания по вписыванию меня в картину мира.

Он попытался чуть толкнуть меня плечом, но я уже садился на барный стул, поэтому его действие ушло в пустоту. Женщина из глубины зала удовлетворённо кивнула как бы сама себе. Не сразу, а когда убедилась, что я посмотрел на неё.

«Что наша жизнь — игра…»

Георг поднял свой стакан, убедился, что все взяли свои.

— Ding-dong. Eight scumbags are gone.

Сидящие встали и выпили виски. Залпом. Я не стал играть в исключения.

Я поставил стакан на стойку. Тихо, почти неслышно.

— Ты хотел меня видеть.

— Не только он. — А это было непростительно.

Перенеся внимание на Георга, я упустил момент, когда женщина подошла к стойке.

— Вернее, хотела я.

— Кто ты?

— Неважно, как неважно, кто ты.

— Важно, что мы можем сделать друг для друга?

— А ты хорош. Я бы… — она тряхнула головой. — Неважно… да, неважно.

Как по мне, концентрация этого слова на единицу времени достигла сверхкритического значения, а значит, сейчас будет что-то…

Женщина пустила стакан по стойке. Показала два пальца, сложенные вместе.

Георг поймал и послушно кивнул, налил ещё и поставил рядом с ней.

— Не предлагаю. Тебе понадобится чистая голова.

— А тебе?

— А я буду здесь, координировать. — Женщина наклонила голову к левому плечу и, не дождавшись от меня вопроса, ухмыльнулась и добавила. — Мы возьмём ещё двоих на себя.

— Не много ли? — вопрос повис испуганной бабочкой.

— В самый раз. Тебе не достать. Твой — третий. Он скоро и так сдохнет, но Ordnungist Ordnung, не так ли… герр? — если бы сарказм был хлебом, мы бы накормили всю Галилею.

— А ты хороша. Но я бы…

— Я видела. Увози её. — Женщина взяла орешки из пододвинутого блюдца. Со вкусом захрустела.

— Итак?

— Двое из вашего списка сейчас закрыты на военной базе. Ты не пройдёшь. — Она усмехнулась и развела руки в знаменитом жесте. — Я не знаю, что ты, но там ты не дотянешься.

— А вы?

— А мы — да.

— Там ваши люди?

— Много будешь знать, до смерти не доживёшь.

— И что я буду должен?

— Ничего. Выжить и убраться.

— А третий?

— Адрес мы дадим. Он не будет скрываться. — Она поморщилась, признавая достоинство противника. — Ему осталось немного, он знает это.

— Кто вы? — женщина уже приготовилась дать отповедь, но я не дал вставить слова. — Не по именам или по названию… Я по стишку уже понял, что ваша родня носила плакаты «witch isgone». Шахтёры, докеры, судостроители?

Женщина потянулась ко мне и впилась поцелуем. Это не было пьяным порывом. Это шло откуда-то из глубины. Это… это как Брежнев и Хонекер…

Когда она оторвалась, на глазах были слёзы.

— Ты будешь нас помнить?

— Да. Я обещал.

— Я верю тебе, Алекс. — Она потянулась в карман, достала листок с адресом. — А теперь уходи. Уходи, пока я не передумала.

Наверху щёлкнул механизм замка.

Я поднялся на две ступеньки. Окинул паб последний раз. Георг погрозил мне кулаком, пока женщина, наклонившаяся над стойкой, уронив голову на руки, не повернулась.

Закрыл дверь за собой.

День на улице, казалось, не прибавил и шагу.

Телефон казался умершим. Ни сообщения, ни звонка. Где-то в груди разгоралось горячим. Простуда или нервы?

Адрес ничего не говорил. Ну разве только отсутствие номера квартиры позволяло сделать вывод, что это не многоэтажка, а что-то более подобающее человеку, стоявшему третьим в списке.

Такси, кружившее по городу больше получаса, отпустил за полтора квартала. Тихий, пасторальный район. По правую руку тянулся английский парк.

Хмыкнул про себя, довелось-таки увидеть оригинал с тщательно рассчитанным хаосом внутри. По левую — небольшие дома. Не особняки по акру площадью, но и не безликие «шесть на шесть» в два этажа. Мой костюм, трость и плащ смотрелись здесь органично. Естественно.

«В плепорцию», — вспомнилось слово из русской классики.

Искомый дом стоял в середине квартала. Почти прямо напротив входа в парк, превращавшегося в каменную дорожку, отторгавшую от себя тонкие тропки по обе стороны. Внутри уже горели фонари, стояли лавочки. Видны были спины людей.

Я сверил адрес.

Да, здесь. Ошибки нет. Но тёмные окна совершенно беззаботно смеялись надо мной.

«Пришёл, увидел и ушёл…»

Может быть, ушёл куда. Из досье я знал, что объекту уже семьдесят три года, овдовел пятнадцать лет назад, больше не женился. Сын. Внук. Живут раздельно.

За закрытыми глазами как на экране в кинотеатре представало лицо эдакого доброго дедушки, чем-то смахивающего на покойного сэра Терри. Узнать несложно. Спутать — и того проще. Но за ним — острый ум, десятилетия службы и бессменное руководство аппаратом премьера.

Министры менялись, он — оставался.

Это Враг. Достойный. Требующий уважения.

Тот, о ком говорят: «друг предаст, враг — никогда».

И мне нужно было не дать ему «уйти». Не coup de grace, а именно наказание.

«Щоб зналы…» — прорезались в подсознании кубанские корни, которые сейчас были убийственно точны.

Дожидаться у моря погоды я смысла не видел, а потому пошёл в парк, стараясь не терять пустые глазницы окон из виду. Загорится свет — будет заметно.

Облетевшие деревья, вечнозелёная зелёная изгородь, влажная брусчатка. Здесь, наверное, никто не гоняет на роликах, скейтах или велосипедах. Это парк для подумать, погулять, помолчать. Наверное, кто-то когда-то разбил его для своей семьи.

Может быть, даже предки сегодняшнего фигуранта.

Я задумался, считая тростью булыжники брусчатки и едва не пропустил большой перекрёсток, в правую ветку которого Зверь сделал стойку.

В смешанном свете фонарей, закатного солнца — в кои-то веки разогнавшего тучи — и полутени, образованной деревьями, с мячом бегал мальчишка. Маленький. Едва ли старше десяти лет, если я отсюда правильно видел.

Вжавшийся в лавочку меж двух фонарей, тёмный силуэт присматривал за ним. Или просто наслаждался обществом.

Наверное, когда судьба за тебя выбрасывает дубли шестёрок, нужно наслаждаться. Но я так не умел, всё время ожидая «глаза бога». Но сейчас не стоило напоминать Леди Удаче о её непостоянстве.

«Вот и не напоминай», — прошелестел в подсознании чей-то голос и передо мной на миг моргнул образ девушки с зелёными глазами.

Стряхнув наваждение, я повернул направо. Чуть больше полусотни шагов. Не бог весть какая дистанция, но каждый последующий прибавлял по фунту на ногу.

Уже отчётливо была видна старческая фигура с белыми волосами из-под кепки, и белой же бородой, контрастом высветлявшей лицо над тёмным, почти чёрным пальто. Уже он повернул голову, чтобы сквозь очки разглядеть приближающуюся фигуру.

Уже стучит в голове кровь, оценивая обстановку вокруг. Уже мальчишка бьёт по мячу, который вращаясь, должен облететь был вокруг меня, заставляя проследить взглядом. Такой нелепый дядька, такой удачный удар.

Я действительно вращаю головой, но успеваю тростью стукнуть мяч, который меняет траекторию и отскакивает к лавочке, оставшейся позади.

Хохот, топот по брусчатке.

Рычание Зверя, который раньше меня понимает, что я не могу оставить мальчика рядом с пустой оболочкой. Он становится передо мной и машет головой слева направо. Медленно, я успеваю посчитать до трёх. Затем обратно… До пяти.

Я смотрю в его глаза, неслышно выговаривая, что не офигел ли он — из меня монстра делать. Он чуть пятится, виновато пряча глаза, но тут же резко вскакивает и как пойнтер, смотрит куда-то на восток.

А меня захватывает ощущение смертельной стужи.

Едва шевеля ногами, я добредаю до лавочки и падаю в её гостеприимные объятия. Холодное влажное дерево заставляет тело сильнее ощутить леденящее чужеродное дыхание.

Руки, пронизанные чёрными стигматами, наполняются льдисто-белым. Медленно. От основания пальцев. Как будто кто-то превратил их в анти-нагреватель, заставляя отнимать тепло.

Сердце стучит, пока ещё в ритме фокстрота, пытаясь ускориться, изгнать белых захватчиков, но кровь, касаясь чёрно-белого рисунка, остывает, замедляется и вступает в ряды врага, предавая себя.

Зверь запрыгивает на колени. Откуда-то, как из-под воды доносится голос:

— Дедушка, смотри…

Я ощущаю льдинки, вернее, их тени… но много ли надо, уже выше локтей, когда Зверь начинает врастать в меня. Или это у меня прорастает шерсть…

Звериное борется с чуждым, затем челюсти разжимаются чьей-то злой… доброй… чужой волей, и в рот плещет глоток коньяка, обжигая гортань и корень языка.

Мой утробный кашель вместо спасибо выталкивает меня из чуждого состояния. Я ещё ощущаю происходящее, но оно где-то там, а я где-то здесь. Где?

Скамейка. Трость в руке. Лицо. Не услужливое, не отстранённое. В нём забота и страх. Почти поровну. Ещё… благодарность?..

Мальчик теряет интерес, бежит за мячом. Ему наперерез бросается серая тень с него ростом. Толкает мяч, катящийся к ногам. Смех. Запах счастья поверх мокрого камня.

— Что с вами было? — тихий голос, чуть скрипучий, чуть тяжёлый. Видимо, у собеседника что-то с сердцем.

— Откат. — Как будто это что-то должно объяснить.

— Вы применяли магию? — мужчина понял всё мгновенно.

Я медленно качаю головой. Мне невозможно объяснить ему на пальцах сгорающую девушку, которая давит абсолютным ничто моего брата, пришедшего украсть её у меня. Не мою девушку. Но ту, что мне доверяла. Доверяет.

— Не я, очень близкий человек. С таким же, — я показываю контуры на руках, которые ещё хранят воспоминания об атаке, — рисунком.

— Она ваша избранница?

— Нет. Судьба. Её шутка. Или насмешка. Или всё вместе… и ничего.

Старик смотрит вперёд. Его тело облокотилось на колени. Он смотрит за мальчиком. За Зверем.

— Это он?

— Что он?

— Сегодня.

— Он. И я.

Он поворачивается, смотрит в глаза, не отводя взгляда.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я бы не смог — так.

— Я не о себе. Я о машине.

— Вы знаете?

— Понял. — Он пошамкал губами. Выглядело смешно, если не знать, кто перед тобой. — Я очень долго живу на свете.

Мы молчали. Одно молчание на двоих. Такое настоящее. Которым можно молчать только с тем, кого ты провожаешь.

— Вы дождётесь? Скоро должен подъехать сын, забрать Тимоти.

— Вы живёте не вместе?

— Он меня не понимает. Не принимает моей работы. — Старик вздохнул. — Мы почти не разговариваем. Иногда смс с просьбой взять внука на несколько часов. Пока Дайана была жива… — он откинулся на спинку скамейки, — она гасила конфликт, старалась сгладить углы.

— Сын непохож на вас?

— Патрик всегда был нонконформистом. Он заставил меня отказаться от идеи частной школы, поступил на какую-то, прости господи, специальность, которую я и не выговорю. Но мы вовремя поняли, что это его жизнь.

— А почему…

— Когда Дайана… ушла, он замкнулся. А я работал. Помните, может, кризис пятнадцатилетней давности. Я был в работе. С головой. А у Патрика был развод. Я дал ему лучшего адвоката, а он отказался и отдал ей всё.

— Месть?

— Нет, просто не мог иначе. Я его понял. А он меня — нет.

Очередной виток молчания, который прервался криком мальчика.

— Папа!

Тимоти подбежал к деду, быстро поцеловал его в щёку. Схватил мяч и рванул к фигуре, стоявшей меж двух фонарей. Мне было плохо видно, но казалось, что я поймал ревность, сквозившую в позе незнакомца.

— Он не подойдёт. Не бойтесь. А Тимоти… мальчик наверняка запомнит вашего фамильяра. И ему никто не поверит.

Я соглашался со словами старика, который смирился с тем, что уйдёт не в окружении родных, а по воле чужого человека.

— Вы спешите?

— Наверное, нет.

— Вы побудете ещё немного рядом? Мне, если честно, ужасно не хватает умного независимого собеседника.

— А работа?

Он задумался, а потом махнул рукой.

— Скажите, а вы никогда не задумывались, что ваша работа — она, по большому счёту, и не нужна?

— Где вы были раньше, молодой человек?

— Тогда почему? Зачем?

— Инерция. Британия — это курица, или, я бы сказал — страус, которому срубили голову. Он ещё не понял этого, но бежит, заливая кровью всё, до чего дотянется. Ноги ещё сильные, пинок может убить мелкую зверушку. Упадёт — придавит не одного обитателя саванны.

— И?..

— И мы, кто поумнее, стараемся сделать так, чтобы страус успел добежать туда, где упав, он не наворотит дел. Где за тушку не будут драться шакалы. Где вылившаяся кровь не затопит какие-нибудь муравейники.

— Благородно. Но ведь можно это делать менее жёстко.

— Можно. Но тогда все поймут, что страус уже без головы.

Он заставил меня задуматься. Большая Игра его словами представлялась гораздо более сложной смесью всего, чего угодно, где правила рисуются на ходу, у каждого в рукавах запасные ферзи и джокеры, а при необходимости джентльмены не гнушаются надеть доску на голову.

— Тут ещё такая вещь, молодой человек. Империя — это не просто слова, границы, права и обязанности. Империя — это образ мысли. И то, что ты — в Империи означает то, что Империя — тоже в тебе.

Он радовался как ребёнок, что ему есть с кем поделиться теми вещами, которые говорят раз в жизни.

— Сначала нам вбивают Империю. Вколачивают имперское мышление. Изо всех сил. А затем показывают разницу. Нет, конечно, разницу показывают не на Советском Союзе эпохи Сталина, а, например, на каких-нибудь африканских странах времён постколониализма.

Я хмыкнул.

— Не смейтесь. Вы хоть Либерию возьмите. Отличный пример. И антипример. — Старик замолчал. Он снял кепку, зачем-то выбил её об колено и снова надел. — И тогда мы работаем. Мы очень хорошо работаем. Кто-то начинает понимать годам к шестидесяти. Кто-то позже. Кто-то не успевает.

— Рельсы сняли, а паровоз летит?

— А вы поэт, юноша. — Он рассмеялся. — Именно так. Но никто из нас не может выйти из вагона. Империя — в нас. Страус вынужден бежать. Пока ему не поставят подножку.

— Как сегодня…

— Как сегодня. Я не знаю, молодой человек, к добру или к худу то, что вы делаете. Но скажу вам одно. Вы — делаете. А это само по себе стоит очень многого. Кстати, почему именно вы? Мне казалось, должен быть снайпер. Ну или яд на банкете. Не знаю.

— Вы не будете смеяться?

— Обещаю, что максимум улыбнусь. — Он был заинтересован.

— Я обещал помнить.

— Даже это ничтожество, которое было расстреляно собственным охранником?

— Даже того молодого да раннего, торговавшегося со Смертью.

— А ведь вы не лжёте. — Старик смотрел на меня с удивлением. — Вы, русские, всегда меня поражали. Наверное, к лучшему. Вы позволите мне уйти самому?

— Простите, сэр. При всём уважении.

— Тогда, давайте немного обманем систему. Вы дадите мне таблетку из отделения «Утро», а я её запью коньяком.

— Только из уважения к вашему самообладанию, сэр.

— И, если вам не сложно… подержите меня за руку. Я, наверное, всё-таки боюсь…

— Если вам так будет спокойнее.

— Какое хорошее слово. Спасибо, молодой человек.

— Прощайте.

Минуты полторы ничего не происходило, затем я почувствовал, как его пульс резко участился, остановился, снова рванул на короткие несколько секунд только чтобы оборваться на пике.

Голова старика откинулась назад, он успел только прохрипеть:

— Дайа…

Зверь завыл.

Я не стал закрывать глаза деду мальчика по имени Тимоти. Его невидящий взгляд уже считал первые звёзды на небе.

Вибрацию телефона я почувствовал раньше, чем услышал звонок.

На экране в предательском мареве неуместных слёз танцевали два слова «Мари-Хелен»

Глава 9. Декабрь 2017. Лондон

— Алло. — Я старался, чтобы голос звучал спокойно-ожидающим, но волнение прорвалось в это короткое слово.

— И чем же таким ты занят, Алекс? — каждое слово звучало чужим тембром, тоном, манерой, несмотря на то, что голос, казалось, оставался тем же. — Когда Мы, — это слово всколыхнуло в душе что-то древнее, какой-то нутряной страх без понимания, —ждём.

— Кто ты? — я начал движение к центральной аллее.

— Мы. — Снова этот маркер идентификации. Снова волна дикого страха. — Не притворяйся. Ты уже всё понял. Только боишься признаться. Боишься себя. Нас. — Последние три слова прозвучали почти нормально, неуловимо отличаясь друг от друга.

Я на ходу крутил в голове, пытаясь уловить, что не так, и понял. Понял по тому, что одно из слов было произнесено голосом Мари-Хелен.

В памяти всплыло имя. Ловчий Душ.

Глен Кук обладал шикарной фантазией, но сейчас это было реальностью. Мозголом добрался до той, кого я обещал беречь.

А голоса из динамиков продолжали глумиться.

— Ты знаешь, Алекс, твоя доктор — очень плохая девчонка. — Мне уже стал виден окончательно опустевший дом на выходе из парка. — Представляешь, она совсем не чувствует к Нам благодарности…

Я машинально ответил на манипуляцию.

— За что?.. — спохватился, поймал себя за язык.

Голоса переливались в хохоте.

— Ты такой глупый. Как и она. — Смех перешёл в кашель.

— Что ты сделал, мразь?! — Я старался не давать понять, насколько запыхался — атака через стигматы не прошла даром.

— Мы. — Голос злился. — Мы сделали.

— Ты только ломаешь. Ты не можешь делать. Максимум — способен криво повторить.

— Не серди Нас, Алекс. Ты Нам должен ноги целовать за вчерашний вечер. Не правда ли — милая рождественская история. — Голоса ломались, дёргались, сердились, но зерно сомнения упало в душу.

— Ты набиваешь себе цену, ничтожество. Если бы ты могло, ты бы атаковало меня ещё вчера. До…

Голоса опять засмеялись.

— Ты глуп и ограничен. Ты даже не можешь подумать, что это могло входить в планы… — мозголом заткнулся на несколько секунд и позволил мне поймать такси. Он услышал, как я говорю водителю адрес, и добавил, — хороший мальчик. Не придётся бегать. Нам бегать не по рангу. И не клади трубку, Алекс, Мы не хотим, чтобы тебе в голову пришли глупости, усложняющие Нам работу.

— Я тебя и без того уничтожу. Беги, беги не по рангу. — В душе заклокотала ненависть, и Зверь боднул меня в бок, сбивая резкость. Мой голос перешёл на полушёпот. — Прячься, тварь, дрожи и ожидай возмездия. Ты и все подобные тебе — нарыв на теле общества, и я клянусь — я ваше племя под корень изведу.

— Ты сам себе-то веришь? — неожиданно спокойным голосом отозвался мозголом. — Несколько слов — и ты уже поплыл. А что будет, когда Мы явим себя в силах тяжких? — голос набрал силу и сейчас воспринимался как бас под куполом церкви, несмотря на то, что оставался формально женским.

— Сдохнешь. Как и те, что сдохли раньше и сдохнут позже. — Я на миг закрыл глаза. Успокоился. По-настоящему. Решение принято. Цель определена. Остальное — неважно.

— Самонадеянность, мания величия, отсутствие критического мышления, — сыпали голоса, пытаясь вывести меня из себя.

Но я уже знал. Впереди — то, за чем я прилетел сюда. То, что было в красной папке. Тот страх, который не должен существовать. Любой ценой.

Грохот лифта, прибывшего на этаж, казался оглушительным. Шесть шагов по кафелю, стуча тростью. Скрип дверей.

Хриплый, придушенный голос из глубины квартиры.

— Уходи! Ради всего свя… — голос обрывается тонким визгом, на грани возможностей связок.

— Плохая девчонка! Глупая девчонка! — Вживую эта какофония заёмных голосов заставляет разум искать тёмный уголок.

Закрыл дверь, по-хозяйски замкнул изнутри.

Что бы ни случилось — помешать не успеют.

Комната. Тот самый диван. В нём, развалившись, сидят мужчина, женщина и ребёнок. Мужчина и женщина держатся за руки.

Быстрый взгляд отмечает, как крепко они сдавили ладони. Белизна рядом с пальцами кажется мертвенной. Взгляд невольно возвращается к этим отметинам — нет, не ошибся. Под белизной — глубокие синяки, которые и придают этот оттенок.

Лица с натужным счастьем выглядят настолько противоестественно, что кажется, что это — инопланетяне, которые натянули кожу, не понимая цели.

По спине, избегая рубашки, катится капля пота.

У окна сидят на полу Магда и Мари-Хелен. Они не связаны, но я понимаю, что уйти им не позволят. Лицо девушки искажено внутренней болью, и это радует меня гораздо больше, чем если бы она была спокойной.

Зверь, проявивший себя, бросается к женщинам, но мужчина — Руан? — поднимает руку и хватает меня за запястье.

Ощущение тысячи лапок от места прикосновения переползает в мозг, и на миг потеряв самообладание от омерзения, я проваливаюсь в чужое сознание. В разделочный цех душ.

Успеваю подумать, что мне казалось, что главная — женщина.

Через секунду застываю, потерявшийся в том, что вижу.

Трон из кубиков. Огромный, массивный, как будто предназначенный, чтобы гасить приступы гнева, царит над большой зелёной поляной, странно переплетённой с большим круглым ковриком.

Точнее, из коврика растёт трава, цветы. Не настоящие, но и не искусственные. Результат представления о них того, кто никогда не понимал, что это такое.

По поляне разбросаны игрушки: разбитые машинки, животные, куклы. Все в неестественных позах.

Сознание упрямо отбрасывает то, что это куклы — слишком настоящие. Только нити от них уходят в чёрные небеса, в которых круглым блином прибит суррогат солнца.

То, от чего сознание отпихивается локтями — размеры. Лошадь — в натуральную величину, слонёнок — в два размера. Куклы… — разум постепенно вытесняет панику — люди, тоже настоящие. Мужчины, женщины, дети, забытые тем, кто ими играл.

Слепое пятно растворяется и наконец восприятие смиряется.

На троне восседает огромный ребёнок. Пятилетний дебил в четыре человеческих роста. На правую руку надет Руан, на левую — Кэрис. Из их рук тянутся чёрные нити, уходящие в основание трона.

— Scheisse. — Раздался голос сзади.

Я обернулся. Сюда затащило и Магду с Мари-Хелен. К счастью, они не стали игрушками, укрывшись за моей спиной.

«Они — часть моего Номоса?» — вопрос остался без ответа.

Существо на троне уже шевелило своими адскими перчатками, которые в свою очередь дирижировали руками с растопыренными пальцами.

Нити наливались огнём, как струны на гитаре сумасшедшего рок-музыканта. Искры терялись в основании трона и мгновение спустя срывались с «небес», оживляя перевёрнутые куклы.

Вот поднялась пара фехтовальщиков. Пара движений друг к другу, проверка самих себя… и раздражённый взмах на троне. Люди-куклы повернулись в нашу сторону. Пустые лица, наливающиеся радостью, что сейчас будет не очередной раунд пустого повторения, а что-то новое, что привнесёт в подобие жизни какой-то смысл.

Хотя бы на время убийства.

Шаг, другой, отрывистые движения, становящиеся всё плавней и аккуратней. Как будто предоставленные сами себе, они становятся более эффективными. А за их спинами поднимаются другие.

Констебль с разбитым в кровь лицом снимает с пояса дубинку, юноша с плакатом, на котором написано невесть что, отрывает хрупкую рамку, чтобы освободить палку, к которой она прибита. Женщина в арафатке вынимает из кармана ножницы, два паренька-студента надевают кастеты.

А искры сверху сыплются как звездопад.

Надо бы гордиться таким вниманием, но лучше бы поменьше.

— Не убивай их. — Шёпот сзади как заклинание. — Они не виноваты.

Я даже не спросил: «Кто?».

Шагнул вперёд. Передо мной вырвался Зверь.

— Останься. Выведи их.

— Алекс!!!

— Прости. За всё…

— За что?

— За всё, что не случилось.

А впереди на троне бился в приступе смеха недоразвитый бог.

Я забрал вправо, отводя толпу от трона, продвигаясь туда, где куклы ещё не осознали себя. Но это оказалось бесполезным. Фигуры шли не просто туда, где я сейчас, а туда, где окажусь.

Руан или Кэрис были не просто придатками, хотя да. Кто-то же должен был обеспечивать внешнее взаимодействие.

Проклятье.

Первым меня догнал полицейский. В его дубинке явно был электрошокер, поэтому я попытался рассечь её косой. Не получилось. Он пригнулся и едва не достал меня тычком в бок.

Пришлось вломить ему основанием древка в основание черепа.

Упал без движения.

Неожиданно в голову пришла идиотская мысль. Раз уж у нас здесь игровая комната…

Я сунул руку в карман и вынул оттуда шайбу.

Сработало.

Бросив её на траву, я перехватил косу как клюшку и, закрыв глаза, размахнулся, чтобы открыть перед самым ударом, сыграв мыском пера.

Удар. Свист. Попадание.

«…я научу тебя играть

с фантазией твоей…»

Колено одного из студентов с кастетом вывернулось в обратную сторону. Он завалился на траву, мечась в тонких нитях, опутывающих его.

Наверное, моё лицо в этот момент нельзя было показывать детям и животным. Я радовался. Радовался чистой злобой от того, что смог навязать правила там, где их не было. Это не должно было остаться вспышкой, инсайтом. Только поток, только ярость. Та ярость, что сжигает душу в пепел.

Шайбы появляются передо мной одна за другой.

Удар. Удар. Удар.

Фигуры начинают прятаться друг за друга.

Я краем глаза ощущаю, что на троне происходит какое-то шевеление.

Недобожок ярится. Дёргает руками, нити, уходящие к трону, раскалены, но куклы не успевают вставать.

Я счастлив, упиваясь боем. Одно дело — играть с безвольной жертвой, другое — выводить замену без остановки игры.

Однако, я тоже не железный. Злость утекает, размываясь в разуме. Куклы — есть куклы. А кукловод — недосягаем.

Неожиданная мысль ударила из недр подсознания.

Вернув косу, я побежал туда, где ворочались покалеченные игрушки великана. Взмах…

— Alex! Nein!!!

Удар. Поверх тела. Звук лопнувших струн, свист оборванных нитей, одна из которых, скручиваясь в спираль, прополосовала меня по лбу, разорвав кожу.

Больно…

На троне одна из кукол на руках ребёнка дёрнулась и испуганно посмотрела по сторонам.

Уже не глядя на пытающиеся встать фигуры, Жнец во мне концентрируется на нитях.

Взмах. Второй.

Ты не чувствуешь злости к траве. Ты выполняешь своё дело.

Травинка за травинкой.

Колосок к колоску.

Один за другим.

Так надо. Так правильно. Это — суть.

В основании трона половина раскалённых нитей гаснет. Гаснет ещё четверть. Вот их не больше десятка, как спектр какого-то газа с урока физики в школе.

Путь… открыт?..

Оно… Оно встаёт. Хлопает в ладоши… Вернее, сводит их настолько, чтобы Руан и Кэрис могли это сделать за него.

Выходит несинхронно.

Но это не имеет значения. Громовой голос обволакивает, заставляет бросить всё и пасть ниц.

— Наигрался?.. — Слова сочились ядом. Снисходительный тон бросал несмышлёныша на кровать, чтобы перепеленать его и отправить спать. — Мы здесь Закон!

Нити вновь прорастают из кукол, уходят в фальшивые небеса. Начинают наполняться огнём.

Издевательский голос выворачивает душу, пытается опутать её…

Опутать…

Нити…

Одна за одной. Разорви одну… Десять… Сто… Тысячу… Пока не разорвёшь все, ты — ничто…

А до основания трона не добраться. Чужая божественность исторгала из меня волю, обнуляла всё, что составляло меня, навязывала чуждую власть.

— Мы — едины. А ты — один.

— Я не один!

— Один… один… — кривлялись лица кукол-перчаток, пока их руки поднимали обновлённых марионеток вокруг меня.

Заныли руки со стигматами. Тонко, пронзительно, как будто чесалось изнутри. Грудь, там, где её рвали когти Зверя, заливая кровью выгоревшее тело, полыхнула болью.

Я потянулся в глубину себя. Туда, где кубышка памяти хранила то, что забывать нельзя.

— Я! Не! Один!

Из моей памяти проступили фигуры Снежной Королевы и Огненной Валькирии.

— Стоять!

Поляна замёрзла, обледенив ноги каждой фигуры.

— Разорви все — Бог…

Слова из подсознания приобрели форму, решив за меня.

Нити полыхнули, сгорая снизу-вверх, и на короткий миг расцветили потолок сумасшедшей детской звездами. Гаснущими и загорающимися. Но на этот раз полыхнули в том числе нити, идущие от рук Руана и Кэрис к основанию трона.

Я сделал шаг вперёд. Второй. Под ногами иней исчезал, оставляя цепочку следов.

Вокруг меня фигуры людей ощупывали себя, осознавая возврат себя самих.

Трон впереди был подозрительно тих.

Я не знал, что буду делать рядом с ним, но не идти не мог.

Вблизи он оказался цельным. Кубики были не отдельными объектами, а как будто текстурой.

«И здесь обман. И игрушки фальшивые.» — Подсознание цепляется за возможность продолжать сарказмировать.

Ещё три шага.

Ребёнок начал подниматься. Его движения были обманчиво медлительны. Туша, размером больше слона небезопасна сама по себе, неважно, с какой скоростью она движется.

Один шаг вниз по ступеньке. Земля сотрясается. Она — тоже Они.

Второй шаг — и я вынужден отступить.

Фигура подавляет. Она наклоняется, и я могу рассмотреть родителей этого существа. Удивительно, но их лица сейчас не выглядят счастливыми. Боль. Осознание бессмысленности существования. И отсутствие желания освободиться.

То же самое вторгается в меня. Вытесняет из меня — меня.

Нужно было морозить не землю — трон. Жечь не нити — монстра.

Существо дышит в три глотки, смотрит на меня как энтомолог на таракана. Прислушивается к мыслям. Хохочет на три голоса.

— Мы здесь Закон!

А я не могу сдвинуться. Кажется, всё. Лезвие косы гаснет, оставаясь просто мёртвым металлом. Попытка зажечь тёмное пламя ничего не даёт: рука темнеет, но и только.

— Алекс! — Звук доносится как сквозь вату.

Я медленно поворачиваюсь, и мне со всего размаха в грудь влетает Зверь, а с ним — дикая ярость, комок огня.

Коса мерцает, и я по наитию бью между руками-родителями.

Визг порванных струн рождает ненавистную музыку. А в ней слышится:

— Убей…

— Отпусти…

Дебил смотрит со злобой на руки, пытается ударить меня правой — Руаном. Глаза уже налиты мольбой. В них нет пустоты и обречённости бесконечностью.

Я киваю, отдавая последний салют. Коса сносит голову, и тело рассыпается как свёрнутые неизвестной пряхой нити.

Ладонь бьёт в землю рядом со мной. Я перепрыгиваю её и ловлю летящую сбоку Кэрис.

— Спаси… — только и успевает прошептать она, разлетаясь ничем.

Удар проходит в сантиметрах, и ребёнок, закрутившись вокруг оси, падает, и стукается о подлокотник трона.

Плач. Совершенно обычный плач, если не учитывать, что он исходит от туши, весом в пару тонн.

Я стоял опустошённый. Смотрел невидящими глазами перед собой.

Ребёнок — я не знал — как его зовут — катался по коврику, лишённый привычных инструментов. Беспомощный, он уже не вызывал никаких эмоций.

Ни жалости. Ни презрения. Ни злости.

Всё уже выгорело. И даже Зверь, чья манифестация заняла место слева от меня, не выказывал своего отношения.

Шелест за спиной заставил обернуться. К трону стягивались бывшие марионетки. Взгляды были прикованы не к ребёнку, как можно было бы подумать, но к самому монструозному строению.

Обойдя его со спины, они стали толкать его. Когда я предложил помощь с косой, полицейский, тот самый, которого я бил, только покачал головой.

Наконец, дело пошло. Дюйм за дюймом, громадина переползала с места на место. Ещё полфута, фут.

Открылась квадратная выемка. В ней лежала тряпичная кукла. Наверное, она должна была быть Робином Гудом, но потрёпанность и истерзанность не позволяли сказать этого с точностью.

Я поднял куклу.

Ребёнок зашевелился, потянул руку за ней.

Я обвёл глазами всех жертв. Они кивали, отводя взгляд. Зверь меня опередил. Выхватив зубами игрушку, он молнией метнулся и выпустил её под рукой.

Пятерня упала со скоростью парового молота. И той же силой. Я бы не увернулся.

Кукла, зажатая в ладони, подплыла к груди. Ребёнок перевёл взгляд на неё, поднял голову. Прижал игрушку ещё сильнее.

Вздохнул.

И умер.

На лицах бывших марионеток стали проявляться слёзы. Они пытались поворачиваться друг к другу, чтобы проститься, но растворялись в случайном порядке, как будто кто-то сбил настройки мира.

— Уходим! — Я побежал к Мари-Хелен и Магде, которые ещё не осознали, чем чревата смерть бога, в чьей душе мы находимся.

В квартире не изменилось ничего.

Только три тела не дышали. И их лица были счастливыми по-настоящему.

Интерлюдия. Рождественские каникулы. Лэнгли.

Немолодой мужчина в инвалидной коляске раскладывал фотографии большого формата отличной чёткости по низенькому широкому столику. Задерживал взгляд на каждой, подкладывал к одной другую, как будто в настольной игре. Он уже видел эти фотографии и знал об их происхождении, однако, каждая новая карточка, извлечённая из конверта, приковывала взгляд на две-три секунды. И что-то мелькало на лице мужчины.

За ним наблюдала высокая, спортивного сложения девушка, чьё происхождение говорило о смешанной крови, стоящая в слегка развязной форме стойки смирно. Заметно было, что это не первое её посещение кабинета, и что, несмотря на то, что мужчину она понимала не всегда, но относилась к нему с уважением и лёгким трепетом. Она поглядывала на перевёрнутые фотографии, но пока не спешила делиться своим мнением, соблюдая иерархию.

Мужчина закончил священнодействие и пригласил девушку перейти на его сторону столика, чуть откатившись назад, чтобы освободить место.

— Посмотри внимательно. И мне интересны твои выводы. — Глубокий голос резко контрастировал с внешностью. Как будто его законсервировали лет в сорок пять и уже лет двадцать не дают ему стареть.

Девушка подвинула пуф, плюхнулась на него неуклюжим движением, и неожиданно столик стал для неё «как раз». Перед ней располагались фотографии двух видов. Часть — мёртвые, причём отвратительно мёртвые люди. Часть — мужчина. Разная одежда, разный антураж. Неизменна трость и выражение глаз.

На удивление постороннего наблюдателя, будь он здесь, она выбрала фотографию из середины этого странного пасьянса. Черно-белый снимок. Лицо крупным планом, вырванное из толпы, отступившей фоном. Тень от шляпы пересекает один глаз. Но на фотографии отчётливо читается напряжение, скрытое в глазах. Левая рука отнимает от губ платок, на котором расплывается крупное бесформенное тёмное пятно.

Парная ей фотография лежит на столике, как будто незамеченная, но она уже осмотрена и помещена в память. Оторванная кем-то дверь Роллс-Ройса, два тела на заднем сидении, залитые кровью. Крови много, как в низкобюджетном фильме про вампиров. Оба тела нашпигованы пулями, одежда разорвана и местами даже обожжена. На лицах — застывший ужас.

Карточка ложится на место. Вместо неё в руках оказывается ещё одна. Мужчина во весь рост. Куртка-бомбер, штаны военного кроя, в правой руке трость. Внешний вид напоминает военного-ветерана. На голове кепка-бейсболка. Кисть левой руки лежит на чём-то невидимом.

Девушка задаёт вопрос.

— Советник, а что вытравил ретушёр? Или кого?

— Отличный вопрос, Изобель. — Мужчина улыбается. Другого он и не ожидал. — Там никого нет и не было.

— Чушь. — Названная Изобель мгновенно реагирует со всей горячностью квартеронки. — Здесь явно крупное животное. Что-то… из кошачьих? Ладонь — лежит! И это спина или начало шеи.

Она берёт в руку вторую фотографию, где три человека в ярко освещённой светлой комнате сломанными куклами валяются у дверей. Полы, стены и мебель безнадёжно испорчены. Тычет пальцами в травмы, которые может оставить только крупное животное, обученное убивать. Не для еды — для забавы… Или запугивая.

— Это — не шутки. Меня не нужно проверять — я не дура. Я видела съёмки из Лондона, пока ютуб не зачистили.

— Хорошо. — Мужчина явно удовлетворён её вспышкой.

— Кто он? — Голос девушки чуть понизился в тембре. В нём появилось что-то хищное. Жаждущее.

Советник улыбается. Без усилий поднимает в памяти сводку, которую заполнял сегодня в своей личной базе данных, дополняя её.

— Топорков Алексей. С недавних пор майор ФСБ. Один из козырей в колоде Тюрина. — Русские фамилии в его произношении звучат совершенно естественно. Но на букве «Ю» он спотыкается как многие англосаксы.

— Явно не novodel, — использует эвфемизм Изобель. Советник кивает, пробуя губами слово.

— Ты даже не знаешь, насколько ты права. Пять, хотя уже почти шесть лет назад его выставили нам как того, кто нашёл крота в системе и не только нашёл, а и вычислил систему взаимодействия.

— А это не он? — Изобель явно не понимает тонкостей оперативной игры. Мужчина чуть разочаровано искривляет губы.

— Дослушай. Куратор проекта принял решение взять тогда ещё капитана и провести силовой допрос. — Мужчина на миг зажмурился. — Очень силовой. В Москву направили команду специалистов. Пара вивисекторов и команда прикрытия и эвакуации.

— Судя по тому, что майор на фотографиях, они не преуспели? — Хищные огоньки в глазах Изобель нравились Советнику.

— Более того, ему последовательно раздробили обе ноги ниже коленей, а он ничего им не сказал. Эту информацию мы и команда прикрытия получили в нарушение протокола эвакуации. А затем их всех взяли. Или ликвидировали.

— Ничего не понимаю. Зачем им было так подставляться, если они и так взяли всех?

— Затем, что команду эвакуации отследили по неплановому звонку основной бригады, которые запаниковали, столкнувшись с нештатным поведением объекта. — Мужчина презрительно скривил губы. — Трусливые мясники.

Изобель задышала чаще, переваривая информацию.

— Его вылечили?

— Подробностей не знаю, но его «отставка» была очень громкой. Он уехал к родителям в провинцию. Устроился аналитиком в банк.

— Вы хотите сказать, что это была «podstava»? — русское слово пришлось как нельзя кстати.

— Бинго. Года полтора назад один яркий молодой человек, шедший на повышение, решил разворошить старое дело. И направил ещё одну команду.

— Их взяли?

— И снова правильный ответ. И не вернули. — Мужчина улыбнулся. — «Не было никого». А вот яркий молодой человек, «одолживший» через голову шефа специалистов, помер от жёлтой лихорадки в джунглях. — На мгновение холод в глазах мужчины высветлил их. — Печальная судьба.

Изобель поняла, что её шеф однозначно приложил руку к организации этой самой судьбы. Хмыкнула, обозначая понимание.

— И сейчас он всплыл как исполнитель приговоров тем, кого русские осудили на смерть?

— Не просто смерть. — Советник мрачно постучал пальцами по столу. — Формулировка «высшая мера социальной защиты» опасно возвращает их к смыслам времён Сталина. А накладывая на ту диктатуру, которую они ввели, можем получить…

— Я вас умоляю! — Изобель скривилась как от кислой ягоды. — Всё этим переворотом и ограничится. Революции не будет.

— Я это и без тебя знаю, — тон мужчины был жёстким. — Но и эволюция — упрямая вещь. И гораздо более опасная.

— Простите, Советник. — Примирительно кивнула девушка. — Но вы ведь меня позвали не только, чтобы фотографиями похвастаться? Тем более, я посчитала. Он «взял» только девятерых.

— Да. Сейчас я дам тебе в руки то, что знают ещё только пара человек. — Изобель переключилась в режим внимания. — Двоих устранила Медея и её люди.

— Наши?

Мужчина крутнулся на месте, дёрнув колёсами.

— Не совсем. Интересная находка, но… слишком большое желание разменять себя на что-то значимое…

— Почему? — резко вскинулась она. — Зачем такой размен?

Советник улыбнулся.

— Во-первых, этих островных снобов нужно было осадить. Во-вторых, Медея устала. Их брали в разработку ещё… — Он отвернулся. — Неважно, тебе не будет интересно. — Изобель моргнула, но промолчала. — А в-третьих, их psi-ops очень сильно мешают реализации Плана. Поэтому нужно было отбить им желание использовать их там, где наши интересы пересекаются.

— Звучит разумно. Но не решат ли островитяне, что теперь особенно нужно форсировать применение мозгляков?

— Уже не решат. Мы навели Дизраэли на русского. И он их «ushatal». — Советник порадовался этому слову. Он узнал его из одного русского фильма и до сих пор не мог пристроить. — На их же территории.

Изобель присвистнула.

— Вам было их не жалко? Ведь такой успех с вербовкой.

— Уже неважно. Главное, что это направление теперь полностью дискредитировано.

— Хорошо, а что — второе?

— Второе — тебе необходимо форсировать работу по реализации Плана. При этом обрати особое внимание на русских. Мы, — он поднял глаза к потолку, — считаем, что информации по ним накоплено более, чем достаточно, и даём согласие на активное силовое взаимодействие.

Изобель облизнулась как хищная кошка.

— Я смогу оставить его себе? — Её рука лежала на фотографии с отсутствующим объектом.

— Должна. — Советник улыбнулся, осознавая, что реакция его подопечной ровно такая, о которой он докладывал Директору. — Если не боишься.

Полыхнувшие гневом глаза показали, что цель провокации достигнута.

— Я могу идти?

— Ты готова?

— Да, Советник.

— Удачи, Изобель.

— Я вернусь. — Она что-то подумала и добавила. — Мы вернёмся.

Вышла почти уставным шагом, при этом вызывающе покачивая бёдрами.

Советник дождался, пока закроется дверь. Подъехал к столику. Взял фотографию с платком.

С неё на него смотрел он сам. Тридцатилетней давности. Тот, кто выдержал. И пошёл по другому пути.

— Удачи, Алексей. — Мужчина бережно положил фотографию на её место на столе.

Глава 10. Декабрь 2017. Лондон.

Мари-Хелен поднималась с пола как во сне. Медленно, экономя движения, в поисках опоры. Я делал то же самое. Её помощником был подоконник, на котором стояла ваза с каллами. Моим — подлокотник дивана, на котором ещё лежала остывающая рука Руана.

Мы двинулись навстречу в этой ужасно маленькой комнате. Шаг. Другой.

Замерли в той близости, где исчезло пространство между нами.

— Кто это был?

— Ты правда хочешь это знать?

— Scheisse… Нет. Да. Это те, о ком ты говорил?

— Да. Одни из них.

— Ты… ты — охотник?

— Наверное, сейчас можно сказать и так. — Она испытующе смотрела на меня. — Я уничтожил троих таких. Или, если брать по головам — пятерых.

Мари-Хелен открыла рот, чтобы припечатать ещё одним крепким словом, но я приложил палец к её губам. Они были горячие. И влажные. И мягкие.

И её глаза. Они кричали, перекрикивая сами себя: «Убери!» «Удержи!»

Я оторвал руку, как от утюга.

— Что теперь? — подошла Магда, молчала. Но глаза кричали: «Скажи хоть что-нибудь, соври о съёмках, шутках, отмотай время назад.»

— Теперь… теперь ты — уезжаешь со мной. Магда летит к сыну в Анкару. Затем мы поможем с визой, и она прилетит к тебе.

Старая женщина попыталась было отчитать меня, но, она жила много дольше и понимала, что полумеры здесь не спасут.

— Ты всё просчитал? — девушка насмешливо хмыкнула, скрещивая руки на груди.

— Нет. Но тут без вариантов. Если brainwashers тебя нашли, значит, ещё немного и прибудут те, на кого они работают.

— И на кого же может работать такое существо, молодой человек? — Магда, намерившаяся идти в другую комнату, обернулась.

— На Систему. — Она вздрогнула всем телом.

Явно она уже думала об этом, но непроизнесённое слово удерживает надежду, даже если её нет по определению.

— Если я не поеду с тобой, что будет со мной, с бабушкой?

Я не успел ответить.

— Мы будем теми, кто существовал «там». В лучшем случае. В самом лучшем, мы успеем выпить таблеток. — Для своего возраста и пережитого ужаса Магда была очень уж проницательной.

Голос девушки задрожал.

— А в худшем?

— В худшем — ты будешь приманкой для него.

— И ничего нельзя сделать?

— Можно, mein Madhen. Сбежать. — Магда вздохнула и зыркнула на меня. — Вот с ним.

— Бабушка!

— Не глупи. Он, конечно, тот ещё Schwein, но… я вручу тебя ему, если ты сама согласишься.

— Спасибо, фрау Магда.

— Ach, Junge... Was hast du nur getan... — в её глазах уже плескалось сострадание и понимание. Мари-Хелен вслушивалась в её слова и интонацию и со страхом смотрела на меня, пугаясь того, что увидела бабушка.

— Ты мне всё объяснишь.

— Всё, что понимаю сам, — попытался оставить я пространство для отступления.

— Alles.

— Всё. — Устало согласился я.

Сборы были недолгими. Пришлось запретить паковать чемоданы, оставив лишь ручную кладь и документы. В гостиницу заезжать смысла не было. Вскрытия ноутбука, оставшегося в номере, я не опасался, там не было ничего. А больше там и не было ничего.

Холодком по сознанию пронеслось — скетчбук.

Вздохнул…

Я вытряс наличные, вышло мучительно мало на всех, но вполне хватало Магде, чтобы спокойно пересесть в Мюнхене, купив билет без засвечивания карты. Телефон старой Фрау я потребовал оставить здесь. Потом позвонит сыну из автомата.

Для последующей связи Мари-Хелен написала электронный адрес, сунула бумажку в кошелёк бабушке. Дядя Генрих поможет.

В какой-то момент пришлось сбросить трупы с дивана, потому что дипломы и британский паспорт оказались убраны «подальше, и чтобы потом не искать». Я только подивился как быстро женщины привыкли к телам в доме, переступая их при беге из комнаты в комнату.

Откат будет жёстким, подумал я.

Сам я сейчас прокладывал маршрут, пытаясь поймать нужные рейсы.

Католическое Рождество уже наступило, но вся суета только набирала силу.

Для Магды получилось поменять билет на самый ближайший рейс. Он был забит под завязку, но можно было рассчитывать, что она успеет на самолёт в Анкару, который по стыковке укладывался просто идеально.

А вот у нас получалось плохо.

На борт, которым полетит Магда, билетов не было.

Мой корпоративный билет в бизнес-класс с условно открытой датой позволял вылететь без проблем, нашлись два рейса. Но там, где место было для меня, для Мари-Хелен его не было. Совсем. Трижды обновив страницу, я бросил бесполезное занятие.

Нужно было хватать, что есть. Единственный билет на борт до Гамбурга, где мы с ней должны будем встретиться, чтобы полететь в Москву.

С Москвой тоже всё совсем не гладко. Британский паспорт щеголял только пограничными отметками Евросоюза. Значит — транзит. 24 часа на русской земле, возможность успеть вызвонить Тюрина или Сергея.

Но нужно проложить перелёт дальше.

Я судорожно искал дешёвые и укладывающиеся по времени рейсы с финальной точкой, где от британской подданной и немецкого гражданина не потребуют визы.

Выходило плохо. Остаток на карте давал понять: либо летит один, либо никто.

— Ты чего с ума сходишь? — Мари-Хелен наблюдала за моими попытками победить сайты агрегаторов.

Я поднял глаза. Понял, что потерялся сам в себе и событиях.

— У тебя же русская виза есть. Ты можешь дальше не брать билеты.

— А не будет выглядеть…

— Наплевать. На крайний случай, сыграем расстающихся влюблённых. Тебе же не привыкать? — шпилька пришлась по больному месту. Её глаза блеснули удовлетворением.

Не месть, но напоминание, что и у маленькой пчелы есть жало.

— Хорошо. Тогда будет рейс Москва-Шанхай-Гонконг. Транзит позволяет находиться без виз, и не вызывает особых вопросов.

— Всю жизнь мечтала посмотреть Великую Китайскую Стену. — Мари-Хелен натянуто рассмеялась.

— На Кремлёвскую посмотришь. А будешь хорошо себя вести — и на рубиновые звёзды над Кремлём.

Магда хмыкнула.

— Дед не смог, так хоть ты посмотришь. — Шутка за гранью, но сейчас любое лыко в строку. Лишь бы не раскисли.

— Готовы? Пошли.

— А там нас не ждут? — первый страх.

— Неважно. Если ждут, то и сюда придут.

— А… а ты и здесь можешь… или только «там»?

— Могу. Но против пули — не поможет. Хотя магу сделать неожиданно — смогу.

На улице нас встретил начинающийся туман.

И женщина из паба.

— Ты? Откуда? Зачем?.. — три вопроса под проявляющееся пламя на левой руке.

— Мы… наши… отдали долг. — Она была пьяна. Но на ногах держалась.

— Ты не привела…

Женщина оборвала меня.

— Нет, обо мне не знают. А ребята… Выпей за них потом, Алекс.

— А ты?

— А я посижу за вас. Подержу свет в доме. — Она протянула руку, и Мари-Хелен поняла раньше меня. Вынула ключи из кармана. Подала их. На мгновение задержала руку в руку.

Незнакомка, я так и не узнал её имени, открыла дверь в холл, и, повернувшись, подняла руку в старом жесте. «Рот фронт». Я переложил трость и отсалютовал. Как русский офицер.

Она понимающе кивнула и захлопнула за собой дверь. Демонстративно громко, отрезая себе путь обратно. В груди защемило. Как будто в дверь попало что-то мягкое.

Что-то моё.

Кусочек души.

Для вызова такси отошли пару кварталов. Время пока позволяло. Телефон Мари-Хелен оставит в машине, как будто приехала в аэропорт и поехала дальше.

В машине молчали. Не только из-за водителя, в конце концов бабушка и внучка имеют право поговорить перед отъездом. Но как-то само собой сложилось.

Или не сложилось.

И только выйдя из машины, и двинувшись к зданию аэропорта, Магда спросила.

— Кто она? Я помню жест, но не помню его значения.

— Я не знаю. — Честно ответил я. — Но её люди «добрали» двух спрятавшихся крыс, до которых я бы не смог дотянуться.

— Двух? — она задышала чаще. — Кроме этих… монстров… были ещё?

— Бабушка, успокойся, — Мари-Хелен бросила на меня взгляд, который во все времена у всех народов мира означает «Нам нужно будет поговорить».

— Магда. Вы прилетите, и я вам всё расскажу. Как бы это мне ни было больно.

— Я запомню, Алекс.

Аэропорт был полон людей. Группами и поодиночке, организовано и в хаосе, встречающие и провожающие, вылетающие и прибывшие. Умножить на Рождество. Возвести в степень чуть угомонившихся экранов, которые транслировали бесконечные ток-шоу, где специально обученные эксперты по специально написанному сценарию говорили специальным тоном специальные слова.

Уже не было той вакханалии, что царила днём, и нужно было вместо яркого обжигающего страха продавать сопричастность. И немного маленькой ненависти.

С одной стороны — я был немного горд теми, кто задумал процесс именно в эти дни, потому что ни на Рождество, ни на каникулах британская Система не впечатает клеймо «персоны нон грата» в паспорта дипломатам, и даст простым и непростым людям возможность выехать из страны до их ареста или взятия в заложники. Тем, кто поймёт намёк, конечно.

С другой — испортить огромному числу людей праздники.

Однако, раз ты король, то король — навсегда. А слезинки… отплачем вместе. Когда закончим.

Из размышлений меня выбила Магда, потребовавшая не тянуть с прохождением досмотра и контроля.

Из-за того, что телефон у нас был один на всех, регистрироваться на рейс пришлось вручную. По паспорту. Мы стояли в очереди за долговязым, слегка выпившим немцем, который чуть визгливо спорил с представительницей авиакомпании, требуя повысить класс билета.

Он тряс измятыми купюрами, выкладывал их на стойку, хватал, доставал портмоне и извлекал новые бумажки.

Девушка сносила стоически. По кругу объясняя, что бизнес-класс уже весь распродан и есть только то место, на которое он может зарегистрироваться.

Или отказаться.

Неожиданно в его речи проскочил знакомый номер рейса, и я постучал его по плечу.

— Чего надо? — он резко повернулся, но тут же стушевался.

— Скажите, пожалуйста, я правильно понял, что вы очень хотите бизнес-класс?

— И что с того? Я — честный гражданин. Я плачу честные евро, а эта…

— Пожалуйста, герр…

— Минхель.

— Герр Минхель, давайте не будем превращать ситуацию в проблему. Я очень хочу вам помочь. Видите ли, вашим рейсом летит моя возлюбленная. А у меня более поздний рейс, и как раз бизнес-классом.

У немца загорелись глаза.

— И сколько вы хотите?.. — он был настроен торговаться.

— Нисколько. Считайте, что мы с вами обменяемся рождественскими подарками.

— А эта нам…

Девушка-регистратор с ледяным спокойствием поднялась со своего места.

— ЭТА… — о слово можно было сломать рапиру. — Лично вам бы не сделала ничего мимо регламента. Но исключительно из уважения к благородству молодого человека я позову старшего смены.

Мужчина заткнулся.

Через пару минут подошёл мужчина лет тридцати пяти-сорока, выслушал регистратора, окинул нас взглядами, затребовал паспорта. Все паспорта.

Что-то щёлкал клавишами, с шумом елозил мышкой по столу. Несколько раз поднимал глаза на нас.

Звук печатающего устройства был как пение соловья. Мари-Хелен улыбалась сквозь прижатые к губам ладони. Магда поглаживала её по руке.

Старший смены протянул нам билеты и паспорта.

Немец схватил свои и мельком посмотрев на них, рванул к пункту досмотра. Англичане проводили его с покачиванием головы.

— Мистер Алекс, мисс Мари-Хелен. В знак признательности к вашим действиям авиакомпания предлагает вам бесплатно воспользоваться залом ожидания повышенной комфортности. Спасибо, что воспользовались нашими услугами. Миссис Магда, вам на борту окажут дополнительное внимание.

Я протянул руку, и он, спохватившись с чувством её пожал.

Мы отошли на несколько шагов, когда в спину прилетел мечтательный женский голос.

— Мужчина…

Досмотр прошли быстро. Очередь, стоявшая перед нами, как-то сама собой разобралась. Офицер контроля изучал билет Мари-Хелен, что-то спрашивал соседа, затем пристально посмотрел на нас.

— Я обязан вас предупредить, что в России и в Китае вы не будете иметь прав на выход из транзитной зоны.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Довольный произведённым эффектом, мужчина щёлкнул штампом по билету и, чуть улыбаясь, протянул его нам.

К Магде вопросов не было.

Вопросы возникли ко мне, когда очередной раз пришлось доказывать, что я не верблюд, демонстрируя конечности, по которым водили сканером. Кто-то из досмотровой команды собрался было прикатить мобильный рентген, но товарищи его осадили.

— Марк, зануда. Тебе волю дай, ты его через сканер для багажа пропустишь.

— А что, это — идея. Мистер, не хотите покататься?

Бесплатный стендап закончился с нашим проходом в основную зону.

Я наклонился натянуть ботинки и чуть не врезался головой в Мари-Хелен, которая потянулась сделать то же самое.

— Спасибо. Я сам.

Она обиделась. Пришлось объяснить, что ботинок можно обуть только под определённым углом, а ей будет неудобно так направлять. Просто потому, что стопа вывернута не под тем углом. И она — травматолог, а не ортопед, поэтому просто так не получится с наскока.

— Это не авария. — Она приняла рациональность объяснения, похоронив обиду. Я видел. Она не умерла, она вернётся кратно, когда я дам повод.

Я завязывал шнурки, уже скрыв штаниной то, на что оглядывались люди, проходящие мимо.

— Нет. — Мне показалось, что этого должно быть достаточно. Но немецкая педантичность и английское упрямство — страшная смесь.

— И не взрыв.

— Нет.

— И не пуля или осколки.

— Нет.

Мари-Хелен вздохнула. Надежды на маленькую ложь во спасение растаяли на её «Alles».

Она знала. Я знал, что она знает. Она знала, что я знаю, что она…

Мы промолчали это слово, но оно дало ей ещё одну грань меня.

— Прости.

— И ты.

Десять тихих шагов в сторону терминала, который отправит Магду к сыну. И внукам. Тоже любимым. Но не настолько, чтобы прилететь к ним на Рождество…

Десять шагом молчания.

И вопрос.

— Кто они, Алекс? — из Магды вышел бы отличный прокурор. Нужно будет отдать её в помощь Маргарите, они отлично дополнят друг друга несвоевременностью вопросов.

— Мы же уже говорили.

Она покачала головой.

— Я про тех девочек, что пришли на твой зов.

Мари-Хелен подобралась.

— Это не они сами. Это их образ во мне. Их суть, если хотите. — Я помолчал. Когда-то, на прошлой неделе — дни сами посчитались в голове — они в этих образах пытались мне помочь вынуть семь душ из общего ада.

— Пытались? Как сегодня?

— Хуже.

— Вы смогли?

Я покачал головой.

— Нет. Они не хотели уходить. Они не могли уйти. А потом… потом ад их свёл вместе, и они чуть не уничтожили друг друга.

— Но сегодня?..

— Сегодня они пришли не сами. И это не они. И даже не их души.

— Суть?

— Да. Та, которую они сами не до конца понимают.

Магда задумалась. Она складывала слова, махала головой. Снова что-то думала, как будто хотела сказать и боялась ударить. Ударить так, что прощения не будет.

— Знаешь, Алекс. Мне муж рассказывал… я его почти на двадцать лет младше, не застала… Был у нас один человек. Тоже хорошо умел суть поднимать из людей…

Я задышал чаще. Мари-Хелен переводила взгляд с меня на бабушку. Пусть лучше так, чем…

— Не стань таким человеком, Алекс. — Она взяла меня за руку. Сжала изо всех старушечьих сил. — Пожалуйста. Даже ради…

Я открыл рот, чтобы ляпнуть какую-то чушь, но Магда снова сжала ладонь, вынуждая меня помолчать.

Да. Правильно. Это не требует ответа.

— О чём вы? — мы дошли до гейта, который оказался очень близко, и сейчас ждали объявления посадки.

— Я хотела узнать, кто эти девушки? И почему Алекс так свободно распоряжается их волей.

Взгляд Магды говорил: «Только попробуй соскочить».

— Одну из них я… Он… — рука указала туда, где шёл невидимый Зверь, — вытащил с того света. А потом мы по очереди не давали друг другу сойти с ума, не давали превратиться в функцию.

— Вы были… близки? — Девушки… девушки никогда не меняются.

— Мы… спали вместе… Жили вместе…

Нервный смешок.

— Алекс, мне двадцать девять лет…

— Двадцать восемь, — сварливо перебила Магда.

— Я уже знаю про секс. Я — доктор в конце концов.

— У нас не было секса. И, наверное, не будет.

— Как? Почему?

— Потому что там, в разуме Дизраэли, я использовал их, без разрешения, без предупреждения. Заставил стать тем, кем нужно мне. Исторг их суть.

— Но это же было нужно. — В глазах стояли слёзы. Ей требовалось оправдание. Какое-нибудь, пусть неуклюжее.

«Alles, Алекс» — срифмовало подсознание. Шамбрьер щёлкнул над ухом. «Alles…».

— Богов не любят. Их боятся, ненавидят, молят, им поклоняются…

— Ты не бог. Ты человек. Злой, циничный, добрый. — Мари-Хелен плакала.

— Для тебя. Пока.

— Я заставлю тебя оставаться человеком.

«Alles!»

«Нет.»

«Ты обещал — всё.»

«Но не обещал сразу.»

— Я буду рад твоей помощи. — Она вытерла слёзы.

Помолчала.

— А вторая девочка? Ей же нет и двадцати.

— А её я использовал, чтобы она раскрыла потенциал. Но она ушла слишком далеко, и мне пришлось её вытаскивать. Чтобы она не убила всех.

— Mein Gott...

— А потом?

— А потом она выморозила в пыль боевую машину. А я… слепил из лоскутов душу тому, кто может её удерживать в человеческом состоянии.

— А я?.. Что — я рядом с ними? С тобой?

— Ты — человек. И я буду рад, если кто-то сможет смотреть на меня не как начальник, не как подчинённый и не как тот, кто обязан вставать за мной и идти, даже если перестанет быть собой.

Я был благодарен им за разговор. Именно сейчас я стал понимать, насколько далеко меня унесло. Именно благодаря этому сумасшедшему синдрому случайного попутчика мне стало больно от осознания того, куда я тащу тех, кто рядом.

Быстрее домой.

Быстрее поговорить со всеми. С Тюриным, с Сергеем. Остановить. Не заставлять. Не давать жить в надрыв. Новый пантеон мир не перенесёт.

Объявили посадку.

Неуклюжие, невозможные разговоры превратились в молчание. Не сказать, чтобы тягостное, но и радости не было.

Магда, спохватившись, заставила меня сесть на освободившееся место, с которого поднялся молодой парень, протиснувшийся в начало очереди. Люди шли вперёд, исчезая в проходе, а мы не могли найти слов, чтобы попрощаться.

Наконец, осталось не более полутора дюжин пассажиров, и старая фрау, обняв внучку, прошептала ей едва слышно.

— Береги его.

Я бы и не услышал, но Зверь в желании помочь сыграл дурную шутку, поделившись восприятием.

Мари-Хелен поцеловала бабушку.

Та подошла ко мне.

— Я не знаю, что ты планировал. Я не хочу гадать, к лучшему или худшему всё повернулось. Но береги себя. — Она помедлила, и добавила. — От себя.

Пискнул сканер, она помахала нам посадочным талоном и скрылась в арке гейта.

— Пойдём.

— Ты в бизнес-зал?

— Нет, что-то не хочется. По мне так проще тут перекусить, чем расслабляться сверх меры.

— Никогда не была в бизнесе. — Мари-Хелен помолчала. — Может быть, потом.

— Ты веришь в «потом»?

— Ну, вдруг я у вас не приживусь. Ни языка, ни культуры. Ты вообще думал, чем я заниматься буду?

— Хорошие врачи всегда нужны. Тем более, травматологи.

— Я не хирург. Я больше по реабилитации.

— Тем более. У меня племянница на врача учится. Они с помощью магии — чудеса творят. — По потускневшему лицу девушки я понял, что ни разу её не утешил.

Добавил.

— Только они методом проб и ошибок идут. Им широкой базы не хватает.

— Не врёшь?

— Нет. Мы же договорились.

— Неужели вам врачей не хватает? У вас же, наверное, в проекте одни светила!

— У нас проект — с миру по нитке — голому рубашка. — Грустно улыбнулся я, понимая, что сам того не желая, сформулировал суть, которая и привела к тому, что мы лепим друг из друга ubermensh’ей.

— Ладно. Хотя у меня в голове не укладывается, но я тебе верю. Но тебя ведь по голове за меня не погладят?

— Честно?

— Да.

— Мой поход в Лондон, и ты в роли просителя убежища, — ничто по сравнению с первоначальным вариантом.

— Неужели хотели войну объявить?

— Хуже. Без объявления.

Она ещё улыбалась, когда смотрела мне в глаза. Но это было недолго.

Лицо стало сковано страхом.

— Вы бы смогли?

— Не смогли.

— Спасибо…

Мы сидели за столиком в аэропортовской кафешке. Еда едва лезла в горло, зато кофе заказали уже третий раз. В Москве догонит, а пока можно заниматься саморазрушением.

Кофе, конечно, был отвратительным, но это сейчас было нужно. Иначе сложно себя заставить принять реальность. А так, с каждым глотком она проступала во всей своей объективной отвратительности.

— Какая она?

— Кто, Татьяна?

— Tat’iana. Красивое имя. Да. — Мари-Хелен лениво подняла вилкой кусочек мяса. С закрытыми глазами отправила в рот. — Это же для неё была игрушка?

— Яркая. Огненная. Бескомпромиссная. — Я проигнорировал последний вопрос, хотя он заставил сердце выстукивать «Турецкий марш». — Это её сила и слабость. Она не умеет вполсилы. И не умеет прикрываться необходимостью. — Я подумал, и понял то, что скрывал сам от себя. — И я для неё уже давно памятник.

— Monument? — переспросила моя собеседница.

— Да. Наверное, так точнее. Pamyatnik в русском — от слова память, memory, но ваш memorial — это тоже не то. — Я хмыкнул. Отвернулся в сторону. — Боже, что мы делаем? Нас вот-вот объявят в розыск, а мы сидим тут, в лингвистике упражняемся.

— Ты не прав. Говори дальше. — Она смотрела на меня. — Или это слишком больно?

— Больно. Но памятнику было бы всё равно.

— Бабушка бывает невыносимой, но иногда она говорит что-то, что я не могу даже понять, как она могла это узнать.

— Только не жалей. Пожалуйста.

Мари-Хелен фыркнула.

— Ты пришёл в мой дом. Ты наврал о себе. Ты использовал меня. — Похоже, откат начался раньше, чем я рассчитывал. — И просишь, чтобы я не жалела? Не жалела того, кто мог уйти без проблем, вернувшись к своему огню, взамен заставивший этот огонь спасать невесть кого?

По лицу катились слёзы.

— Какой же ты идиот, Алекс.

— Мне уже говорили. — Попытался сбить я накал.

— И ещё скажут. Ты понимаешь, что ты пытаешься совместить человечность и долг? Ты не хочешь развести это по разным углам, не хочешь переключаться в процессе…

— Нет.

— Что нет?

— Я не должен этого делать.

— Почему? Это же шизофрения!

— Потому что тогда я буду исключительно инструментом. А инструмент не рассуждает. Он не делает — им делают.

— Поэтому ты боишься, что она… она не простит тебя?

— Я знаю. Я сам себя не прощу.

— Unforgiven. Ты вашего писателя, как его, Dos-toe-ff-sky, не перечитал? — её взгляд был злым. Но такая, продуктивная злость. — Зачем ты упиваешься страданием? Ты думаешь, это красиво?

— Я тебя с племянницей познакомлю, — хохотнул я. — Она тоже внешнее хорошо видит. А «под крышечку» заглянуть — пар картину закрывает.

— Я не понимаю тебя. Почему нельзя не думать за других, думать за себя? Не приписывать другим свои мысли? — Мари-Хелен задавала правильные вопросы. Хорошие, идеальные, как сферический конь в вакууме.

— Потому что инструмент бы не вернулся.

— А, может, и не надо было?

Я пошатнулся, как от удара в висок.

— Не смей… Слышишь? Не смей так больше говорить. — Я шептал, но ярость, казалось, заставляла слова звенеть эхом в огромном зале.

— Не врёшь. — С деланным спокойствием заметила Мари-Хелен, с трудом заталкивая в себя ещё один кусочек мяса.

— Не шути так.

— Я не шутила. Я хочу… чтобы ты перестал упиваться своей болью. Пусть она остаётся с тобой. Я вижу, что тебе она нужна. — Она допила кофе и поставила чашку на блюдце, звоном привлекая моё внимание. — Но она — не единственный способ быть собой.

Я молчал. Не то, чтобы её мысль была непонятной, но я не понимал, почему я не видел этого раньше сам.

— И мне очень жаль, что тебе никто это не объяснил и не показал.

— Мне тоже…

Глава 11. Декабрь 2017. Дорога.

В нашем ряду не оказалось пассажира. Мари-Хелен сидела у окна, я — посередине. А справа не было никого. Маленький подарок судьбы.

Который компенсировался ноющим ребёнком где-то в середине салона.

Пробормотав что-то о весёлой ночи, моя соседка укрылась пледом и спросила.

— Скажи, а этот твой Зверь. Которого мы там видели. Он и здесь, ну, в нормальном мире, существует?

— Да. Существует. Но не всегда проявляет себя.

— Занятно. Я так и поняла. — Она натянула плед повыше. Почти до шеи.

Я понял этот жест.

— Ты видела, да? В Форин-офисе.

— Да. Жутко. А по тебе и не скажешь.

— Я не буду оправдываться рассказами о том, что именно сделали эти люди. Если решишь узнать больше, найду материалы.

— А… в машине… охранник? Ты его… взломал?

— Что?

Мари-Хелен била мелкая дрожь. Она стучала зубами, как будто не могла согреться. Я протянул руку под плед, и девушка моментально схватила её, сжимая до боли ладонь.

— Т-ты зас-ставил его? — слова как будто состояли из морозного тумана.

— Нет. Я не умею. И не хочу учиться.

— П-почему т-тогда?

— Страх. Они пытались вырваться на лимузине. Мотор на воротах делал процесс похожим на церемонию, а не на открытие. Паника, страх, толпа впереди.

— И т-ты…

— И мы со Зверем порвали бензопровод. А потом ворвались в салон, но это было уже не нужно.

Она молчала, дрожь медленно уходила из её руки, хотя ногти всё ещё давили кожу.

— Я… я хочу тебе верить. И боюсь. Чем дальше мы от дома — тем сильнее.

— Я не буду тебя разубеждать.

— Почему машину?

— Толпа. Водитель на адреналине. Тяжелый лимузин, у которого движок разогнан на максимум и только ждёт момента срыва.

Ещё один импульс в ладони. На этот раз граничащий с нежностью.

— Почему ты?

Я молчал. Решив, что я пытаюсь уйти от ответа, Мари-Хелен дёрнула меня за руку, привлекая внимание. Глаза молили не молчать.

— Потому что та боль, которую ты во мне проклинаешь — моя движущая сила. И потому, что я знаю, к чему она ведёт.

— А остальные? Ты не можешь быть самым сильным? Самым правильным, самым стойким?

— Не могу. Но, наверное, самый упрямый. И тот, кто помнит.

— Что помнит? Зачем? — Она шептала быстро и немного зло, не понимая ни капельки из того, что я нёс. — К чему эти ребусы?

— Всех. И друзей, и врагов. Так надо.

— Кому? Кому надо?! Алекс, это же нонсенс.

— Мне.

— И этих… которые…

— И этих.

— И меня?

— Да.

— Поцелуй меня. Я хочу, чтобы ты запомнил.

Теперь дрожал я. Её взгляд не говорил ни слова о романтике или чувствах. Но и не позволял оторваться.

— Только не закрывай глаза.

Я не закрывал.

Это был самый странный, самый сумасшедший поцелуй в моей жизни.

Но он был.

После него стало хуже. Мари-Хелен накрыли воспоминания вторжения. Ей было больно выплёвывать слова о том, как она открывала дверь, не имея возможности прервать процесс. Как удерживала бабушку, пока менталист с материнских рук тянулся «наложить печать».

Как им дали свободу сидеть двумя испуганными курицами у окна, и смотреть за тем, что будет дальше, отобрав возможность двигаться и оставив как подачку дыхание и глотательный рефлекс.

Как эти твари ломали её, заставляя пережить вчерашний… уже позавчерашний вечер. Секунда за секундой извращая её мысли и желания, мои слова и действия. Вытаскивая на поверхность всю грязь, которую она накопила в душе и измызывая ею каждый лепесток подаренных калл.

Я гладил её по руке, не пытаясь успокоить. Почему-то казалось важным дать ей высказать всё, с первого до последнего страха, как будто их можно будет забрать и сжечь за домом в отхожей яме.

— Скажи, что было настоящего? Где была я, где ты, а где — это чудовище, которое подменило меня собой?

— Всё было настоящим. — Мари-Хелен вздрогнула. — Если бы я почувствовал фальшь, я бы не встретил тебя там…

— Почему?..

— Я бы решил, что это ловушка. И отвлёк тебя другим местом и временем.

— Ты хочешь меня успокоить? — Ладонь, так и оставшуюся в плену, снова укололи ногти, вонзившиеся от несоразмерности страха и надежды.

— Нет. Я говорю правду. И сейчас этой дряни нет. И ты можешь посмотреть туда, увидеть, вспомнить, почувствовать себя. И, значит, это действительно была ты. Твоя игра, твоя надежда, твоё желание дать себе свободу.

— Не игра, Алекс. — Мари-Хелен отвела лицо, но иллюминатор был хорошим зеркалом. — Ты мне веришь?

— Да. У меня нет повода не верить.

— Зануда. Du kannst auch alles zerreden.

Я покачал головой.

— Какой есть.

— Spasibo. — Практически одними глазами сказала она.

Гамбургский аэропорт почти не запомнился. Не то чтобы там нечего было смотреть, но после разговоров в самолёте всё материальное казалось неважным. Мысли разрывались между домом, теми, кто остался на базе, теми, кто сейчас легендировался в Финляндии и человеком, вверившем свою жизнь в руки палача, который приводил приговоры в исполнение, прикрываясь ею.

И каждая мысль была тяжелей остальных.

К чёрту физику.

Офицер на транзите и здесь прикопался к маршруту Мари-Хелен, но если в Хитроу это была демонстрация власти, пусть и маленькой, то здесь — маркером порядка.

На пункте пограничного контроля ситуация повторилась. Это превращалось в фарс. Я не подавал виду, помогая моей спутнице удержаться от глупостей и резких движений.

Когда мы прошли, она дёрнула меня за руку и прошептала.

— Знаешь, у меня было жуткое желание сказать, что я лечу к мужу, а потом поцеловать тебя.

— Зачем?

— В прошлый раз, когда я тут была пять или шесть лет назад на конференции как лучший студент потока, именно этот… — Мари-Хелен замолчала на секунду, подбирая эпитет, — мою подругу-китаянку довёл до истерики вопросами.

— Ты его запомнила, что ли? Пять лет…

— Да, у него мерзкая родинка над ухом. Такое не забывается.

— А ещё на меня ругалась.

— Правда, двойные стандарты — это здорово? — её невинный вид и абсолютная серьёзность напомнили мне о тонком английском юморе.

Я до момента отрыва от земли не верил, что мы вырвались. Конечно, ещё оставалась возможность вернуть рейс, посадить в аэропортах по месту следования, но ощущение облегчения постепенно наполняло душу теплом.

Мари-Хелен, несмотря на кофе, умудрилась уснуть, а я боялся уронить себя. Голова, перестав крутить мысль о побеге, переключилась на Татьяну и Марину. Тот приступ в парке, атака через стигматы.

Я не мог доказать, но мне казалось, что там всё пошло не по плану. С Дашей в качестве сверхпроводника Марина должна была спокойно проморозить датацентр хоть до мантии, не заставляя её цепляться за когда-то проложенную связь.

Радовало то, что они были живы и в силах, когда я призвал их на помощь.

«Если только твоя память — не последнее их прибежище…» — я готов был сейчас на лоботомию, лишь бы изжить подсознание из себя, но логика в этой мысли была.

Мари-Хелен заворочалась во сне. Я подоткнул ей свой плед, который вывалился из-под головы и попытался ни о чём не думать до конца полёта.

На третьей минуте провалился в сон.

Проснулся от нудящего сигнала «пристегнуть ремни», попытался размять затёкшие ноги, но передние кресла заметили, что не в их смену.

В салон вышла стюардесса и объявила, что посадка в Шереметьево через 20 минут. Погода в Москве ожидается ясная, солнечная, днём до минус семи. Ветер не больше пяти метров в секунду.

— Минус семи? — ужаснулась Мари-Хелен. — Я же…

— Ничего, Таня отогреет.

— Tan’ia?

— Это форма имени Татьяна. У вас с этим сложно, а в русском языке множество форм.

— А у твоего имени?

— Алексей — взрослая, полная форма. Лёша — простая, для близких людей. Лёшка — уменьшительная, для очень близких или для детей от взрослых. — Я почему-то увлёкся. — Лёшенька — уменьшительно-ласкательная форма. Лёха — для друзей, эдакое панибратство.

— Ой, здорово как. А для меня что-то найдётся?

— Ну для Мари, наверное и не знаю даже. — Я смутился. — А для Хелен, по русски Елена, Лена, Ленка, Леночка.

— Знаешь, а мне нравится. — Она интуитивно выбрала нужную форму. — L’ienochka. Смешно звучит, как будто во рту щекотно.

Сон явно пошёл Мари-Хелен на пользу, заставив хотя бы ненадолго отбросить ужас последних часов.

Вышли одними из последних, нарочито делая вид, что копаемся, что-то ищем, пропуская то семьи с детьми и чемоданами, которые наши на любом рейсе умудряются затащить ручной кладью. Потом был спешащий подросток, который и не пытался пропустить ни одного из пытающихся встать со своих кресел людей. Затем была стюардесса, озабоченно пытавшаяся протолкнуться из задней части салона.

— Мне страшно. — Первые слова на русской земле. Предсказуемо, но всё равно неожиданно.

— Я с тобой.

Мари-Хелен вцепилась в руку.

— А если я здесь буду не нужна? Куда мне тогда? Я же не смогу даже вернуться!

— Я не думал ещё. Прости.

— А мама, папа, как я с ними?.. — она меня не слушала, погружённая в себя.

— Встречи на нейтральной территории, или поможем перебраться. — Я говорил и не верил сам себе. Если уж молодое и пластично сознание в итоге ломается, то что будет с людьми пятидесяти лет?

— Алексей. Обещай, что не выбросишь меня. — Девушка была на грани. — Соври, но пообещай…

Я обнял её. Она вцепилась в меня. Пальцы передавали дрожь сквозь костюм.

— Не буду врать. Мы тебя не оставим.

— Ты и… твой Зверь?

— Нет, я надеюсь, что мы сможем стать твоим домом.

— И много уже таких «бездомных» вы подобрали? — она уже отстранилась, смотрела на меня в опустевшем коридоре.

— Я — один из.

— Ты был не с самого начала?

— Хуже. Но это слишком долгая история.

— Будешь должен. — Мари-Хелен вздохнула, принимая данность, и потащила меня дальше. — Куда теперь? Звонить твоему начальству?

— Не звонить, передать сигнал.

— Ах да, K-G-B… — она устало улыбалась.

— Практически. И ты будешь с нами! — теперь улыбался я.

Мы вышли в транзитную зону, и я направился к офицеру на пункте пограничного контроля.

— Вернитесь в очередь. — Он протянул руку в сторону формирующихся трёх потоков из двух прибывших рейсов. Ещё три кабинки стояли пустыми и без света.

Узнаю страну родную. На пустом месте очереди сформировать — это нигде так не умеют.

— Майор Федеральной Службы Безопасности Топорков Алексей Николаевич. — Лейтенант, только что направлявший иностранца «куда подальше», машинально дёрнулся, чтобы принять стойку смирно.

— Удостоверение личности, — я на память продиктовал затверждённые когда-то цифры.

— Передайте старшему смены применить «Сирена-резерв» ноль-три-семнадцать. Текст сообщения дословно: «Шереметьево. Транзит. Требуется эвакуация иностранного гражданина. Доставить зимнюю одежду.»

— Разрешите идти?

— Номер-то записал?

— Так точно!

— Ступай. — Я вернулся к Мари-Хелен, старательно делавшей вид, что не смотрит.

— Major. — Произнесла она на английский манер. — Это высокое звание?

— Самое низшее для старших офицеров. Но с потенциалом роста.

— Ну да, премьер-министров убивать — сержанта не отправят.

— Ты чего злишься? — Я попробовал взять её за руку, но Мари-Хелен вырвала её у меня.

— Не знаю. Я только сейчас поняла, что я — предательница.

— Предательница кого? Тех, кто на тебя натравил счастливую семейку?

Её передёрнуло. Не комично, как это рисуют в анимации, не драматически, как это играют в театре, а нутряно. Так, как будто на спине сидел огромный паук, и нужно было от него избавиться.

— Не мучь меня. Пожалуйста. — Девушка тяжело дышала. — Просто скажи, что будет хорошо…

— Не будет. Прости. — Она почти молила соврать. — Но всё, что мы сделаем, будет нашим.

Медленно, как сомнамбула, она подошла к банкетке и села на неё.

Уронила лицо в ладони и по-девчачьи, навзрыд, заплакала.

Мои руки со своих плеч она не стряхнула. Но и ко мне не прижалась.

Я молчал, слушая плач, стараясь не сжать ладонь при особо сильных спазмах. Наконец, она остановилась, протянула руку, и я вложил в неё платок.

«Последний»

Она вытерла лицо, высморкалась, отвернувшись, и мягким, но решительным действием освободилась от моей руки. Выбросив платок, она вернулась на место, положила ладони на колени, и, старательно не глядя на меня, сказала спасибо.

Я промолчал.

Вернулся лейтенант. И если бы я не встал, и не захромал к пункту контроля, то чувствую, закричал бы на весь зал «Алексей Николаевич». Мальчишка.

Сам таким был.

— Полковник Коливошко дал указания доставить вас на служебный адрес, обеспечить необходимым. — Парень частил, ощущая сопричастность. — Машину уже готовят, старший смены занимается. Просили передать, что прибудут как можно скорее. И попросили не покидать адрес.

— Спасибо.

— Служу России!

— Погоди, а когда нам… — я покрутил ладонью в воздухе.

— Товарищ капитан обещал за полчаса всё сорганизовать. Товарищ майор, скажите, тяжело было? — глаза парня горели любопытством.

— Было. — Сместил акцент я.

Он всё понял, кивнул и вернулся к работе, только иногда искоса поглядывая на нас с Мари-Хелен.

— Нас разделят? — я не ожидал этого вопроса. Дёрнулся, как от удара током.

Немного помолчал, обдумывая варианты. Их было много. Неприлично много. И нежелание Конторы участвовать в киднэппинге было одним из них.

— Думаю, что нет.

— Думаешь, или надеешься? — Ох уж эти нюансы произношения.

— Рассчитываю.

Мари-Хелен впервые подняла глаза.

— Правда?

— Alles.

Она протянула руку, и я вложил ладонь в её.

— Я… я переживу. Ты только обещай, что это ненадолго.

Я только сжал её подрагивающие пальцы.

Нарочито громкий стук каблуков по покрытию заставил поднять глаза. Бородатый капитан с отчётливо написанным на лице выражением «Как же вы работать мешаете», стоял перед нами.

— Прошу следовать за мной.

Решив не читать ему нотаций, что даже свиньи хрюкают, когда знакомых видят, я поднялся сам и помог встать Мари-Хелен.

Смерив её с головы до ног, капитан хмыкнул, но кивнул каким-то своим мыслям. Развернулся и мы пошли.

Лейтенант, когда мы проходили пункт контроля вскочил по стойке смирно, и явно было видно, что не ради начальника. Я кивнул ему. Почему-то стало теплее на душе.

Идти было недалеко, служебная комната с ничем не примечательным номером в техническом коридоре. Внутри были пара женщин в звании старшего лейтенанта.

— Вашей спутнице нужно переодеться, девочки выдадут запасной комплект.

— Мы вернём.

Он махнул рукой.

— Я спишу, чего там. Замёрзнет же. Идти далековато.

— Спасибо.

— Да погоди ты, майор, спасибкать. Тебе бушлат на плечи накинуть я тоже дам, но заберу, как отвезу. Не обессудь. Лишних нет.

Я понял, что мужских лишних не бывает. Всегда есть те, кому нужней. Брат, отец, зять, шурин. Но и за это спасибо. В плаще и костюме только по Лондону хорошо бегать.

Мы вышли из кабинета, оставив Мари-Хелен после коротких объяснений.

— Ты курить хочешь, майор? — капитан целенаправленно не называл меня по имени, отгораживаясь от ненужной ему ситуации. — А то тут рядом. Успеем.

— Не курю, спасибо.

— Ладно, я тогда тоже не буду. Свалился ты мне на голову, майор. Теперь бумажки на тебя пиши.

— Я думаю, Матвеев, — фамилию я взял с нашивки, — что бумажек будет две. По одной тебе и лейтенанту. Подписка о неразглашении.

— … — красноречиво прокомментировал он. — Так всё хреново?

— Нормально всё. Наверное.

Мари-Хелен несмело вышла из кабинета. «Девочки» нашли ей даже шапку, предусмотрительно споров кокарду. Она смущалась, но внутри явно что-то произошло, что добавило румянца ей на щеки.

— Она точно не из наших? — неожиданный вопрос капитана поставил в тупик.

— Вроде немка-англичанка, пополам, — чуть опешив, выдал я.

— Хоть сейчас на Красную площадь в составе женской роты.

Я присмотрелся и понял, что капитан прав. Мари-Хелен вписывалась в образ идеально. Ну и что, что не славянский фенотип, в конце концов у нас и татары, и якуты…

«…и поволжские немцы…» — ехидно отвесило подзатыльник подсознание.

— Майор, прекращай лыбиться, — улыбнулся Матвеев, — пойдём, погружу тебя да буду делом заниматься.

Со стороны могло показаться, что доблестные пограничники поймали английского шпиона. Мы шли по коридору, и не хватало только блеска браслетов на моей руке и руке капитана. Мари-Хелен справа от меня как-то сама собой подстроилась под походку Матвеева и сейчас шагала с ним в ногу.

Кадр ломала только небольшая сумочка с документами в её руках. То, что составляло её суть. Что удерживало её от потери личности.

Перед тем как выйти из здания в московский холод, капитан заглянул в какой-то кабинет и вышел оттуда с бушлатом. Чуть пахнущим табаком, но вполне свежим.

— Держи, там ветрено. Шапку — сам понимаешь.

Я понимал. Это личное. Кивнул Матвееву.

Шаг за дверь.

Родина.

— Ladies and gentlemans, we are glad to welcome you in Russia. Please, feel you home. — Матвеев паясничал. Но… не будь его, что-то такое ляпнул бы и я.

— Thank you, captain. — И когда только Мари-Хелен успела про звание выяснить?

Капитан, очевидно, задался этим же вопросом, но ему ответ был более очевиден, потому что, развернувшись, он погрозил кулаком куда-то в тёмное окно, зеркальным отблеском играющее в свете утра.

Снег хрустел под нашими ногами. Мари-Хелен ставила ногу и прислушивалась к звуку, улыбаясь новым ощущениям. Сильный порыв ветра облизал наши лица, и она, хоть ей и не было холодно, поёжилась в бушлате.

— Как необычно.

Матвеев улыбнулся в ответ, как будто он лично всё сорганизовал. Насыпал снег, включил вентилятор и выкатил солнце в полупозицию.

До машины добрались довольно быстро. Замерзнуть успели только ноги, в которых, несмотря на плотную шерсть брюк, быстро настыли металлические элементы.

Мы уселись в белый хэтчбэк. Я не узнал марку по фасону, но это было и неважно. Капитан ещё несколько секунд подержал дверь за мной.

— Удачи, майор…

Махнул рукой, отправляя машину, и, не оборачиваясь, пошёл в здание аэропорта.

— Мы можем мимо Кремля проехать и хотя бы на минуту остановиться?

— С «остановиться» — тяжело, товарищ майор. — Я уже рассмотрел старлеевские погоны на плечах водителя. — Сами понимаете, новогодняя суета, перекрытия везде.

— Но хотя бы проехать?

— Проедем. — Пообещал водитель и я перестал его отвлекать.

— Алекс, — Мари-Хелен всё не могла привыкнуть к настоящему имени. — А куда едут все эти люди?

— Ну у нас, в отличие от вас, каникулы после нового года начнутся.

— Почему? А Рождество? — в полутьме за тонированными окнами она выглядела маленькой девочкой, у которой отобрали сказку.

— У нас Рождество — седьмого января.

— Почему? — наверное, этот вопрос — форма психологической защиты.

— Долгая история с тем, что царская Россия не принимала григорианский календарь.

— А откуда ты всё это знаешь?

— Ты ещё спроси, откуда я знаю, что в Индии часовой пояс дробный, а Китай, хоть и живёт в трёх поясах, но у всех одно время. — Я смеялся, мне казалось, что она хотя бы ненадолго, но смогла отгородиться от страха стеной.

— Откуда? — совершенно наивно спросила она.

— Кей-Джи-Би! Нас перед экзаменами заставляют всё это учить, а потом не сдавших — расстреливают. — Мой вкрадчивый шёпот заставил её наклониться поближе, вслушиваясь в слова, и осознавая сразу их значения.

На миг она застыла, а потом они синхронно с водителем, который тоже развесил уши, рассмеялись на два голоса.

— Выдумщик.

То, что она не перешла в моменте на немецкий, мне показалось хорошим знаком. Нет шока, нет отторжения. Нет страха.

Несмотря на поток, смогли до Кремля практически долететь. Водитель знал, с какой стороны держаться за руль, не лихачил, но возможности не упускал, считывая дорогу чем-то нутряным. Разумом так не пересчитаешь, устанешь, не успеешь, ошибёшься.

«Кентавр…»

Мари-Хелен сидела слева, поэтому ей было видно хорошо. Хоть тонировка и подъедала цвета и оттенки, но общее ощущение стена, башни и виднеющиеся за стеной здания должны были оставить.

Ехали медленно, на грани того, чтобы услышать сзади нетерпеливый клаксон, но обошлось.

Я молчал, не пытаясь допрашивать её на счёт впечатлений, но она сама, едва заметно через бушлат пожав плечами, пожаловалась как будто не мне, а вселенной.

— Далеко. И непонятно.

— Значит, надо будет близко. И с пониманием.

Мари-Хелен вздохнула.

— Я понимаю, не сейчас.

Старлей за рулём чуть приобернулся.

— Да вечером выйдете, прогуляетесь. У вас тут рядом — на Мясницкой. — К сожалению, его энтузиазм остался неоценённым. Мари-Хелен не знала города, я — слишком хорошо понимал, что будет дальше.

— Спасибо, но у нас будет много дел.

— Пару часов найдёте, — беспечно ответил он, и я задумался. Неужели, действительно не найдём два часа?

Мясницкая была… как Мясницкая. У меня было подозрение ещё со студенческих лет, что ей старательно не дают измениться. Может измениться дом, смениться арендатор в подвале или на первом этаже, но сама улица остаётся как некий стержень, который удерживает Москву от развала.

Таких улиц было несколько, но эта была самой-пресамой. Вот и сейчас, едва мы вырулили, как в душу открылся водопад эмоций и воспоминаний.

Мари-Хелен, видимо, что-то увидела или почувствовала, потому что я заметил, как она открывает рот для вопроса, но закрывает, не решаясь разбить тишину и выдернуть меня из меня.

Нырнули на боковую улочку, заехали во двор.

Водитель взял телефон и набрал номер.

— Приехали.

Из подъезда вышел мужчина в штатском, но с явной выправкой. Я открыл дверь машины со своей стороны, стал выбираться. Здесь, во дворе, ветер не чувствовался, и я решил, что успею дошкандыбать до подъезда.

Мужчина подошёл с другой стороны и помог моей спутнице выйти.

Водитель, прощаясь, дважды коротко просигналил нам, и, сдав задом к выезду, ещё моргнул дальним светом. Я вскинул руку.

— Здравствуйте. Меня зовут Михаил, я покажу вам вашу квартиру и, если нужно, доставлю еду и одежду.

Мягко и ненавязчиво встречающий обозначил границы. Не зоопарк, но заповедник.

Меня утешало только то, что Мари-Хелен просто улыбнулась, принимая видимую заботу.

Глава 12. Декабрь 2017. Москва.

Пока мы поднимались на третий этаж, благо, нас никто не гнал, я удержал Михаила за рукав. Он, чуть отстав на полшага от поднимающейся первой Мари-Хелен, повернул голову.

— Михаил, я вас очень попрошу. — Офицер обратился в слух, чтобы не пропустить мой шёпот. — Не акцентируйте внимание на ограничении передвижения. И попросите кого-то, чтобы нашли хотя бы одну еловую лапу.

— Зачем? Вы же…

— Неважно, мы же или мыши. Надо!..

Михаил неуверенно кивнул и громко добавил, уже по-английски.

— А что на завтрак будет дама?

— Скажите, там овсяная крупа найдётся?

Офицеру потребовалось несколько секунд, чтобы «въехать» в запрос. Пришлось помочь, послужив переводчиком.

— Да, конечно. Там и шкаф с крупами, и полный холодильник. — Он зачастил, загибая пальцы. — Ванна чистая, туалет продезинфицирован, пыль убрали, всё чисто. Постель — новая, правда кровати одиночные, — зачем-то добавил он, смущаясь.

Мари-Хелен бросила на меня быстрый насмешливый взгляд.

— Это, Миша, мы как-нибудь переживём.

Почувствовав интонационно сарказм в моих словах, девушка улыбнулась, как будто признавая, — что-то ещё стоит нерушимо. Можно «быть».

За нами щёлкнула дверь. Не замок, обычный язычок. Никакого «запирания»…

Но Мари-Хелен сама задвинула щеколду и только после этого позволила себе снять шапку, встряхнув волосами, которые за время перелётов несколько сбились, потеряв свежесть. Хорошо, что она достаточно вежлива, чтобы не оценивать мой вид.

— У меня есть время принять душ? — без страха, без осуждения, но уже с выражением глаз загнанного зверя.

— Да, не бойся.

— Алексей. Пожалуйста. Не говори ничего… Не сейчас… Я не глупая, я понимаю, что мы под замком. Просто поводок нам удлинили.

Я развёл руками, поражённый её проницательностью и откровенностью.

— И я благодарна тебе, что ты стараешься. Но я прошу тебя — будь собой. Не притворяйся, я не хочу, чтобы накопилось и…

— Я понял.

— И прости, что я назвала тебя злым. Ты не злой, ты — слишком правильный. Слишком.

Она сняла бушлат, передала, не глядя мне, чтобы я его повесил. Затем быстро разулась. Стащила тёплые штаны, под которыми были тонкие лосины.

— D’evochkiподарили, — мягко улыбнулась она.

Я не мог не поддержать улыбку. Глупо, но я так и стоял на придверном коврике и просто смотрел на Мари-Хелен.

Она ушла в ванную комнату. Зверь подошёл к двери и уселся.

— Охраняешь? От меня? Или меня?

Морда не выражала ничего. Только ухо дёрнулось один раз, да глаза медленно закрылись, как занавес в небольшом театре.

Переодеваться было не во что. Однако, были два больших банных халата. В один облачился я, второй, сев в кресло, положил на колени, чтобы не тянуться, когда у меня его попросят.

Квартира, несмотря на ограничения, формировала ощущение уюта и домашнего. Она даже не выглядела гостиничным номером.

Последняя мысль перед тем как уснул, была: «Могут же, когда захотят».

Я проснулся, когда Мари-Хелен с невысушенными волосами сидела в своём кресле в тщательно запахнутом халате и перебирала документы, вынутые из сумочки. Ёлочный шарик, переживший перелёты, в зубах держал Зверь, сидящий перед ней.

— Привет. Пойдёшь в душ?

— Пойду. Если постучат — открывай смело, Он, — я кивнул на Зверя, который и ухом не повёл, — в обиду не даст.

— Даже если там будут… ваши?

— Даже если это буду я.

Мари-Хелен непонимающе повернула голову.

— Видишь вот эти отметины? — я показал ладонь. — Вот этот вот «поборник справедливости» оставил, когда я, по его мнению, перегнул палку.

— Ого. Он и так умеет? И в реальном мире?.. — Она смутилась, вспоминая Лондон.

— Кстати, ты как халат взяла? Он же у меня… — я понял, что могу быть понят превратно. — Я хотел подать, когда ты… ну, в общем.

— Ты такой смешной, когда краснеешь. — Мари-Хелен смеялась, поглядывая то на меня, то на Зверя. — Ты храпел, и я попросила его принести халат.

— По-русски? — я понял, что сморозил и прикрыл глаза от стыда ладонью.

— По-немецки, — парировала она, как ни в чём не бывало. — Он же часть тебя? А ты понимаешь…

— Мне нужно обдумать. Я никогда в таком ключе… — я спрятался в ванной от других вопросов. Хотя в голове стучал главный, а с чего я решил, что Зверь — часть меня. Может быть, это я — часть него?

В ванной было ещё немного напарено, и я понял, что, либо я спал очень мало, либо кто-то долго смывал с себя ужасы прошедшей ночи.

Второй вариант казался более правильным, светлым.

Но время шло, и, наверняка самолёт в Москву уже в воздухе, а то и садится на расчищенной для него полосе. Ещё какой-то миг, и нас препарируют в попытке найти отсутствующее, и отсутствие признаков присутствия не будет считаться за аргумент.

Выходя после душа, я подумал, что очень жду, когда привезут повседневную одежду, потому что в халате даже так, один на один… или тем более так, чувствую себя беззащитным.

Глядя, как я подпрыгиваю даже с тростью, Мари-Хелен покачала головой.

— Ты и дома так?

— Дома мне специальные сандалии для бытовых нужд сделали. А для боя — экзоскелет.

У неё загорелись глаза.

— Покажешь?

Я перехватил инициативу и, пока к ней не вернулось ощущение оторванности от мира, ответил, заинтересовывая.

— Да, конечно. И даже, думаю, это обязательно нужно сделать, потому что ты как никто другой можешь показать, где мы сделали неправильно.

— Неправильно? Тебе неудобно, больно? — проснувшийся доктор в её душе взял верх над испуганной девушкой.

— Там сложно всё. С одной стороны, это — лучшее подспорье, которое я мог получить от механиков и мага, который может менять структуру материала. — Я задумался. По-настоящему. — С другой — не все анатомические особенности учтены. Но переделывать без понимания, к чему мы идём — глупо.

Она сидела, не в силах поверить, что в ней действительно нуждаются. Что её знания будут востребованы. Не просто «лишь бы не страдала от безделья», а настоящая работа. На будущее.

— Подожди. А питание?

— А тут как раз магия. Но не в части «непонятное чудо», а «мы не должны ждать милости от природы, взять их у неё — наша задача.» — Я как смог, перевёл ей высказывание Тимирязева.

— И ты — испытатель?

— И подопытный. — Пошутил я.

Мари-Хелен шутку не оценила, и замахнулась кулачком. Не по-настоящему, притворно, но отведённая рука заставила халат немного распахнуться.

Мы оба отвернулись в неловкости, а затем, повернувшись, смеялись как заведённые, тыча пальцами в покрасневшие уши друг друга.

Зверь вертел головой, пытаясь понять, что мы делаем, но устал, и лёг, положив морду на лапы.

В дверь тихо постучали. Два раза и три.

Я встретился глазами с Мари-Хелен, которая моментом посмурнела, понимая, что «потом» уже наступило.

Я открыл. За дверью, стараясь не попадаться на глаза, стоял Михаил, держащий в руке маленькую, но отчаянно пахнущую хвоей ветку.

— Ваши просили передать, что сели нормально, по прогнозам минут через сорок будут. И просили не волноваться.

— Спасибо большое.

— Да я-то что, задачу поставил, работу принял. — Ему явно было внове получать простую человеческую благодарность. Как и многим из нас.

Прохладный ветер из коридора холодил ноги, поэтому, когда Михаил посмотрел на них, он буркнул что-то вроде «Всего хорошего» и исчез, позволяя мне закрыть дверь самому.

Мари-Хелен, подобрав ноги, сидела в кресле и смотрела в окно, стараясь не касаться взглядом двери. Но всё же среагировала на щёлчки и повернулась.

— Alex!

— Вставай, пора рождественское дерево наряжать.

— Но как? Почему?

Я доковылял до окна и втиснул лапу между окном и оконной ручкой. Вроде бы, крепко.

Девушка, осторожно забрав шарик у подбежавшего Зверя, повесила его на длинную тонкую ветку.

Зверь втиснулся между нами и стал смотреть на блестящую игрушку, покачивающуюся на закрученной нитке.

Рисунок на шарике стал отражением комнаты. У меня перехватило дыхание.

Судя по тишине, у кого-то рядом со мной — тоже.

— Ты знал?

Не вопрос. Обвинение.

— Нет. — Я качал головой.

— А если бы знал?

— Сказал сразу. Такие вещи нужно знать «на берегу».

— Я не знаю, во что хочу верить.

Я пожал плечами.

— Спроси Его.

Зверь потёрся головой о ноги, выглядывающие из-под халата.

— На вас двоих невозможно сердиться.

— И не нужно. Я ещё что хотел сказать. Кавалерия через полчаса прибудет. Ты поесть хочешь?

Всё ещё завороженно глядя на шарик, она кивнула, машинально опустив руку на голову Зверя.

«Ещё одна», — ревниво вспыхнуло в подсознании.

Её пальцы неуверенно шевелились, перебирая шерсть, а меня пробирало. Насквозь.

— Хочу, но кашу сварить уже не успею.

— Я пожарю яичницу. Тут в холодильнике и сосиски есть.

— Куда ты в таком виде к плите собрался.

— Мари-Хел…

— Можно, я буду L’ienochka?

— Можно, но только наедине. Это уменьшительно-ласкательная форма. Или… признак сарказма…

— Да. Прости. Я чуть не забыла про Tat’yana. — Волшебство испарилось. Она убрала руку от головы Зверя и пошла на кухню мимо меня, машинально вытирая руку, которую «испачкала» об Него.

— Остановись. — Я не повышал голос, просто обострил его. Этого хватило привлечь её внимания. —Ты права. Есть Татьяна, есть наша с ней общая память.

Мари-Хелен вскинула голову. Я решил, что это знак продолжать.

— Ты вошла в мою жизнь. Не так, как это должно происходить. Через боль, через страх. И, будь возможность отмотать эти дни обратно, я бы отмотал.

— А я — нет.

Она включила газовую конфорку, наклонилась к шкафчику с посудой и достала сковороду. Чуть сильней, чем стоило бы, плюхнула на плиту и открыла холодильник.

— Тебе сколько яиц?

— Четыре.

Сковорода шипела и плевалась, девушка переворачивала яичницу, а я сидел на стуле и пытался собрать реальность по кусочкам.

Вилки и ножи стучали о тарелки. Резче, чем следовало, чаще, чем возможно. То у меня, то у неё рука вздрагивала, рисуя ритмичный танец стали о фаянс.

Молчали. Обоим было, что сказать. Резервуар с невысказанным постоянно пополнялся, и вопрос был только в том, кто станет первым. Не сегодня, нет. И не завтра. Но тогда, когда ни я, ни она не будем этого ждать.

Зверь лежал у её ног, как будто выпрашивая прощения. Искоса поглядывал на меня, намекая, мол ты же всё понимаешь правильно. Сделай как нужно.

А как нужно — я не хотел.

И без того боли будет выше крыши. Collateral damage, как сказали бы соотечественники Мари-Хелен. Леночки…

В голове имя почему-то не обкатывалось. А на языке я так и не попробовал.

С другой стороны, я и «Танечка» никогда не говорил.

И думать об этом было тяжелее всего. Неужели мы действительно были друг для друга всего лишь маяками в темноте, якорями на разных полюсах.

Но… маяк маяку только высветит что-то в темноте. Якорь с якорем не сцепляют — это не нужно.

Я жевал, а в памяти толклись воспоминания. Верины рисунки, удар в спину, зажёгший ткань одежды, ревнивый взгляд Насти, который я тогда так и не понял, считая, что это просто блажь родного человечка.

Зацепился за слово. Подумал, что они мне все стали родными. Не по крови — по духу. По тому, что каждый готов был отдать часть себя — не просто снять рубаху — чтобы вытащить Родиона. Неужели Таня тоже — просто родня?

Почему мы никогда не… Нам же никто не мешал, были моменты… Да что там моменты, была уйма времени.

Но что-то постоянно было незримо между нами. Или кто-то.

Не было даже поцелуя. Только объятия. Как с бесконечно родным человеком.

Родным. Не «любимым».

Упавшая вилка скатилась под стол, рассыпая собранные по тарелке обрывки яичницы.

— Ты чего?

— Прости. Задумался.

— Я, наверное…

— Нет. Не ты. Никто. Мы спрессовали всё, что можно и нельзя в пару дней и ночей и теперь ищем, где что. Дай ему принять нормальную форму и тогда будем смотреть на жизнь трезво.

— Тем более нас сейчас ещё продолжат прессовать. — Тихо дополнила она, и, встав из-за стола наклонилась собрать рассыпанное.

Не успела, Зверь подобрал ошмётки яичницы и теперь сидел, делая вид, что всегда так было.

Мари-Хелен только развела руками. Но не произнесла ни слова, потому что в дверь забарабанили. Где-то в нижней половине. А детский голос прогорланил так, что моё альтер-эго метнулось из кухни.

— Медведь, открывай, совы прилетели!

Я не стал говорить: «Потом объясню», не стал говорить: «Ты поймёшь». Это нужно было пережить.

Щеколду на двери чуть заело, поэтому пришлось окрикнуть Веру, чтобы не дёргала ручку, пока я не отодвину. Когда дверь открылась, её придержала Алия, иначе маленький ураган сбил бы меня с ног.

— Лё-ё-ёшка! — Она растопырила руки. — А мы Кремль видели. Представляешь! Он здесь, совсем рядом!

В синем пуховике она напоминала сумасшедшего колобка. Не отряхнув ещё ноги от снега, она плюхнулась на коленки, чтобы обнять Зверя, который прибежал на голос, но в дверь не выходил.

Алия держалась позади Веры, но её взгляд после того, как мы обменялись кивками, был направлен в сторону кухни. Туда, куда я дёрнул головой.

Пока ураган семилетней выдержки боролся с пуховиком, девушка вошла в квартиру, и, приглушив голос, прошептала.

— Не чувствую ничего такого. Много боли, тоски, стремлений, но грязи я не вижу.

Подслушивающая нас Вера задрала голову.

— Царапины дюже глубокие. Усю душу покровянылы. — Она ещё раз посмотрела на кухню. — И корочки посдиралы. Дурни.

Я закрыл глаза. Где-то за кадыком горчил комок.

— Располагайтесь, я позову сейчас. Кто ещё с вами?

— Сергей Степанович, Лена, на случай, если помощь потребуется, и Боря, прикрыть нас, если что. — Последние слова Алия говорила, отводя взгляд.

Я понимал её, но также понимал, что вряд ли бы Борис выстоял против меня, если…

Комок стал жёстче. Оброс иголками.

Ещё чуть-чуть и будет ёжик.

Я зашёл на кухню. Мари-Хелен была напряжена, она стояла у столика, инстинктивно удерживая его между собой и дверью.

— Всё хорошо. Это наши. Ты им понравишься.

— А они? — правильный вопрос. Сейчас самый нужный.

— Сама решишь.

Шаг, второй.

— Алекс. А не слишком ли много халатов будет в одной комнате?

— Ничего. Гости пришли слишком рано, но хозяева были столь радушны, что не заставили их ждать, пока переоденутся.

— Смешной. — Она провела рукой по моему лицу. На этот раз не вытерла её. — Пойдём.

Выход в мир произошёл почти незаметно.

Лена раскладывала вещи на кресле, иногда бросая взгляд на еловую лапу. Алия придерживала Веру, которая расшалилась не в меру, заставляя Зверя крутиться через спину. За открытой дверью, не входя, стоял Сергей, наблюдая за балаганом.

— Mein Gott. — Только и смогла произнести Мари-Хелен и сделала попытку вернуться на кухню. Впрочем, не слишком серьёзную.

— Алексей, представь нас, пожалуйста. — На правах старшего по званию по-немецки попросил Сергей.

Именно его слова остановили девушку, потому что мне показалось неправильным проявлять любое насилие.

— Мари-Хелен, я хочу представить тебе моих соратников и коллег. И просто близких людей.

Она молчала, насторожено глядя на полковника, инстинктивно чувствуя власть.

— За дверью, любезно предоставив право первого поцелуя дамам, — Сергей улыбнулся и провёл большим пальцем по губам. — Мой руководитель, хороший и добрый человек. Полковник. — Девушка чуть заметно вздрогнула, но держала себя в руках. — Сергей. Для близких — Серёжа.

— Рад вас видеть. Простите, вам какой язык ближе? — Коливошко перешёл на английский.

— English. — Глаза полковника после «Mein Gott» выражали лёгкое сомнение, но он благоразумно не заострил на этом внимание. — Взаимно.

— Вот этот маленький клубок сумасшествия и задора — Вера. Для близких можно — Верочка.

Девочке было почти всё равно, она была слишком занята, но, понимая, что мы так просто не отвяжемся, она подбежала и протянула руку.

— Привет.

Мари-Хелен осторожно пожала её, повторив на английский лад «Priv’et» и проводив егозу взглядом к Зверю, радостно вернувшемуся к дурацкому занятию.

— На коврике стесняется не меньше твоего Алия. А чуть в глубине коридора ты сможешь увидеть пунцовые уши нашего математического гения Бориса.

Рядом с полковником образовался Боря, очевидно, привлеченный жестом Сергея Степановича. Он помахал рукой, спрятавшись за дверным косяком. Алия была не в пример более открытой и тоже протянула руку.

— Велком.

Мари-Хелен пришлось сделать пару шагов, чтобы не заставлять Алию разуваться. Я оценил женское коварство, но промолчал, чтобы не ломать тонкий мостик доверия.

— Spasibo.

— Ну и раскладывает нам с тобой одежду твоя Namensvetterin — Лена.

Наша фельдшер, которая теперь заботилась о теле не только как медик, но и как мать, раскрыла объятия и улыбнулась. Вероятно, что-то в её улыбке было магическое, в хорошем смысле этого слова, потому что моя спутница как заворожённая пошла навстречу, шепча:

— Privet, L’ienochka.

Они обнялись и стояли посредине комнаты. Две незнакомые между собой Лены.

Сергей одними глазами показал: «Одевайтесь», и забрал Алию и Веру в коридор. Дверь закрылась, будто поролоновая.

Неожиданно раздался ещё один стук. На этот раз осторожный, извиняющийся.

Дверь открыла выходящая Лена, смахивая с глаза мусоринку.

— Ты чего?

— Лёш? — Борис громким шёпотом мог бы разбудить весь дом, если бы не был уже почти рабочий полдень. — Забери «копыта».

— Да ладно? Привезли? — Я готов был прыгать за ними на одной ноге.

— Ага. Я зажмурюсь, — сказал он, отвернувшись куда-то за дверь и распахнув её чуть шире, протянул конструкцию, по которой я скучал всё это время.

— Принял. Спасибо. — Не успел я сказать, как дверь захлопнулась.

— Алекс, это и есть твой экзоскелет? — Мари-Хелен двигалась совершенно без напряжения.

— Да. Он самый.

— Ты покажешь, как он… — она зажала рот ладонью, успев выдавить смешок после понимания, что он крепится к голым ногам.

— Покажу. Ты же врач. — Я намеренно добавил лёгкую провокацию.

— Только врач? — теперь провокация была и в её голосе.

— Нет. — Твёрдо ответил я. — Поэтому, если можно, переоденься в спальне, мне эту махину таскать не сильно удобно.

— Мне придётся вернуться — вы столько всего привезли.

— Я подожду. Не страшно.

— Но твои коллеги?

— Они тоже подождут. Всё равно быстро не будет.

Управились мы быстро. Руки помнили все ремешки и датчики, и, когда загорелись зелёные огоньки сервисных светодиодов, я даже встряхнулся, как Зверь, стряхивая мурашки со спины.

— Aleksey! — Мари-Хелен вышла из спальни одетой, но возмущённой. — Я знаю марку того белья и одежды, что вы привезли мне. Оно же стоит денег.

Я пожал плечами. Выглядело это, конечно, комично.

— И что?

— Ты просил их?

— Нет.

— Alles?

— Alles.

— Вы невозможные.

— Не идеализируй нас. Нам предстоит тяжёлый разговор с Сергеем, а потом с его командиром. Хотя, возможно, там буду только я.

— Неважно. Они меня не знают, а делают такие подарки.

— Нам там всё равно деньги некуда особенно тратить. А зарплата ежемесячно приходит. Ты — не особенная. Просто как по-другому в семье.

— Но я же чужая!

— Тебя Зверь признал. Своя. — Она не нашлась, что сказать. Только шмыгала носом, когда возилась с экзоскелетом и моими ногами.

Осмотр она провела бегло, хотя я видел, что дай волю, осталась бы здесь на весь день. Пальцы бегали вдоль направляющих, касаясь мест крепления, шарниров, моих травм. На этот раз без пиитета, просто один умный человек смотрит, что сделали другие умные люди.

— Ну что? — только и смог спросить я, когда она в задумчивости поднялась.

Мари-Хелен покачала головой.

— Вы, русские, сумасшедшие.

— Здесь больше половины — работа туарега.

— Господи. Туареги, персы, китайцы — неважно. Вы, русские — сумасшедшие. — Кажется, она стала проникаться идеей. — Я хочу пожать руку творцам, а потом посадить за учебники анатомии и не выпускать, пока не сдадут на отлично!

— Я не буду их предупреждать ради такого зрелища.

— The Joker. — Глаза её горели. — Мы ещё вернёмся? Или насовсем?

— Не знаю, но ты можешь спросить Сергея, а я пока оденусь.

К моему удивлению, Мари-Хелен восприняла это всерьёз и вышла в коридор. Из-за неплотно прикрытой двери послышался негромкий разговор, после чего девушка приоткрыла её посильнее и заявила, что вернёмся, поэтому документы можно не собирать. Затем её взгляд упал на шарик, и она добавила его в список того, что нужно не забыть.

Я подтвердил, что запомнил и обязательно проконтролирую.

— Серёж, а сейчас куда? На Лубянку, наверное, да?

— А зачем тебе туда? Мы тебе доверяем. — Он сделал акцент на этом слове. — Если уж Алия и Вера ничего не видят, то кого ты ещё послушать хочешь?

— Так и всё же?

— Ну девочки очень на Красную Площадь хотели. Там, конечно, перекрыто всё, но, думаю, нам, — он усмехнулся, — при большом желании и Ленина вынесут.

Лена, Борис и я захохотали, вспоминая старый анекдот.

— Ленина не надо, а вот с Кремлём обещание исполнить я бы хотел.

— Ну так и в чём вопрос. А на Лубянку, если хочешь, можешь по дороге заглянуть. Афанасьевич рад обняться будет.

Глава 13. Декабрь 2017. Москва.

— Я думаю, что ему не до меня. — Я не был уверен, но не мог промолчать. — Хотя… до меня, да. Но только до моих последствий.

— Ты и прав, и нет. — Сергей приглушил голос. — Там ещё в Финляндии какая-то нестыковка получается. Я улетал, спутник ждали, чтобы лишний проход отфотографировал.

— Я так и думал. — Пробормотал я, спускаясь по лестнице.

— Почему? Не веришь в Татьяну? Марину?

— Нет, мне сложно объяснить, но меня вчера вечером — или днём, если по Финскому времени смотреть, — накрыло. — Я машинально выставил руки. — Рисунок прямо вот как канал Маринкиной энергии стал. Причём, как будто она в меня лишки сбрасывала.

— В каком смысле?

— Меня вымораживать начало. С рук, с окончаний линий, ну и общее состояние такое. Если бы в меня не влили коньяк…

— Это ж кто так расщедрился? В Лондоне не пойми кого коньяком поить.

— Второй секретарь.

— Ты его отпустил? — вопрос был правомерен.

— Проводил.

Сергей несколько секунд переваривал слово, потом поднял руку, чтобы ободряюще хлопнуть по спине, задержал её в воздухе и махнул… На губах осталось непроизнесённым слово.

— Он что-то говорил?

— Да, мы пообщались, как два взрослых человека. Он очень сильно тоскует… тосковал по жене. И ушёл… к ней.

— Знаешь, Лёш. Я даже не могу сказать «земля — стекловатой». Хоть крови он попил — куда там Дракуле. — Голос Сергея звучал хрипло, казалось, ещё чуть-чуть и на него наложатся те шумы, что бывают на пластинках начала двадцатого века. — Достойный враг. Сейчас… сейчас таких не делают.

Он отвернулся и несколько шагов мы шли молча. Затем Сергей достал небольшую охотничью фляжку. Отвинтил колпачок.

— За упокой души свежепреставленного…

Выпили по очереди по глотку. Вопреки байкам, коньяк пах не клопами, а тоской.

Мари-Хелен обернулась. Как-то получилось, что она шла чуть впереди, с Борисом и женской компаний, а сейчас осталась последней и держала нам дверь. Увидев, как я возвращаю флягу Сергею, протянула руку.

— За кого пили?

Полковник машинально протянул коньяк.

— Ты его не знаешь.

— А я думала, что тех мозгомоев смываешь, чтобы не вернулись. Но, если ты не возражаешь?

— Ничуть.

Сергей оторопело смотрел на англичанку, которая пила коньяк из горла без закуски.

— Мари-Хелен — врач. — Шепнул я ему на ухо.

— А-а-а, — взгляд он по-прежнему не отводил.

— Ты, кстати, женщине этой ещё обещал, — выдохнув, добавила Мари-Хелен. — Думаю, что не надо с этим задерживать.

— Господи, Лёш. — Перешёл на английский из уважения Сергей. — Ты умудрился со всем Лондоном поперезнакомиться?

— Потом расскажу. В отчёте. А так — зайдём куда-нибудь, обязательно помянем. — Вернулся я к девушке.

— Молодёжь. — Притворно засокрушался Сергей. — Только выпустишь вожжи из рук, сразу приключения находят. — Но глаза его блестели, когда он переводил их с меня на Мари-Хелен.

Выходя из двора и перестраиваясь в три небольшие группки на Мясницкую, как-то само собой получилось, что впереди пошли Алия с Верой, которая постоянно глазела по сторонам и отпускала комментарии по поводу украшенных окон, следом — Борис что-то объяснял Сергею. А меня с двух сторон взяли Лены.

— Aleksei, ты вот с этим своим экзоскелетом как долго можешь ходить? — врачебное любопытство было неутолимо.

— Ты что, копыта показал? — Лена с другой стороны, хоть и не знала английского, чтобы поддерживать разговор, но я решил, что буду переводить для всех. — Не стыдно было раздеваться?

Я думал, что Мари-Хелен обидится на прозвучавшие слова. Но, видимо, коньяк, наложившись на усталость, сыграл свою роль.

— Я — врач. Травматолог. Реабилитолог. И меня мужчиной в трусах — не испугать. Даже русским. Хоть он и притворялся немцем. — Добавила она тихо, уже только для меня.

Лена только чуть покачала головой, очевидно, думая о Татьяне. Я, конечно, и сам о ней думал, но поймал себя на мысли, что одновременно я точно так же думаю и о Марине, и о Кирилле с Дашей. Но при этом боль в душе отступала под тем теплом, которое разгоралось при виде нашей пёстрой компании.

Монументальное серое здание выросло перед нами, как будто городовой перед обывателем. Ещё не грозится, но уже приглядывается. Щерясь окнами, отечески улыбаясь ртом-дверьми, которые то и дело открывались, впуская и выпуская слова-посетителей.

Мари-Хелен остановилась. Она как заворожённая вглядывалась в него, как в пресловутую ницшеанскую Бездну. Бездна, будучи в предпраздничном состоянии духа, подмигивала солнечными бликами на стёклах.

— Это Lub’yanka?

— Да.

— Ser’yozha, а вы можете меня сфотографировать на фоне? — сегодня, как я понял, удивляться было уже нечему.

— Я-то могу. Но вам будет кому отправить?

Мари-Хелен сникла.

Сергей попросил прощения, понимая, что расстроил не по делу. Заверил девушку, что сейчас сфотографирует, а фотография не прокиснет, пока не решатся все организационные вопросы, чем немножко приподнял настроение.

— И я ещё хотела попросить вас проверить для меня почту.

— Давайте не на улице, — мягко отвёл Сергей. — И с телефона вам будет неудобно. А у Веры в рюкзаке вроде планшет есть, и, если в кафе будет сеть, сможете проверить. Но, без обид — под присмотром.

— Почему?

— Просто, чтобы ты не написала ничего такого, что может навредить твоим родителям. — Я успокаивающе взял ладонь Мари-Хелен в руку. — Ну и хочу сказать, что несмотря на то, что мы вот так вот мило все выглядим, но в общем и целом, рядом с тобой элементы Ядра одной из крупнейших мировых спецслужб, связанных с магией.

Вдох… Выдох… Взмах головой «а была — не была».

— Я понимаю, и очень прошу не сердиться на меня за незнание правил.

Впереди Алия, как будто бы занятая разговором с Верой, выставила большой палец как знак одобрения.

Перешли дорогу. Вблизи здание чуть потеряло шарм, но не стало страшным. Просто ещё один тяжеловесный образец архитектуры.

Мари-Хелен, видимо, тоже прониклась. В конце концов тот же Тауэр имеет не менее богатую историю. Просто причёсанную и умытую.

Сергей оторвался от нас, шагнув к полицейскому патрулю.

— Привет, ребят. Огоньку не найдётся?

Странно, мог бы попросить Бориса, тот бы дал искру. Но когда один из бойцов, габаритный старлей — хоть сейчас на плакат, достал спички и с третьего раза смог добыть огонь, бережно храня его в ладонях, и когда полковник махнул рукой под неизбежное «С Наступающим», я понял, зачем и для кого это.

Потому что ребята ответили. Вера, увидев размахивающих руками полицейских, стала махать обеими руками. К нам с другой стороны дороги присоединились то ли китайцы, то ли корейцы, и скоро пятачок у Лубянки стал напоминать небольшой флеш-моб.

Наконец, Мари-Хелен тоже решилась.

— Merry Christmas!!!

Утащить эту компашку стоило усилий. И только пообещав Вере, что обязательно повторим, но в другом месте и потом, смогли сорвать её с места. По правую руку проплыл «Детский мир».

— А что это за здание? Тоже что-то эдакое?

— Магазин игрушек. Когда-то самый большой и красивый в стране.

— Рядом с Кей-Джи-Би? — в голосе был священный трепет.

— Конечно, а что ещё с капризничающими детьми делать прикажешь? — Сергей с серьёзным лицом сегодня был в ударе.

— А ещё говорят, что это английский юмор тонкий. — Мари-Хелен держала марку.

Перешли на Никольскую, украшенную гирляндами. Окна и двери здесь прямо-таки кричали о наступающем празднике. Глядя, как Вера передала звание зеваки английской гостье, Сергей принялся, безбожно фальшивя, насвистывать Englishmanin New-York.

Мари-Хелен остановилась на какой-то миг. Вслушалась и неожиданно рассмеялась.

— Русские полковники все такие?

— Какие, моя дорогая?

— Умные, обходительные, интеллектуалы.

— Увы, как и везде. — Сергей помолчал. — Но мы стараемся. И, если вот этот охламон не сотворит чего-то из ряда вон… больше обычного… у тебя есть шанс в скором времени свести знакомство ещё с одним из них.

До меня, в отличие от неё, дошло не сразу. И только после слов «ну, поздравляю, наверное», я осознал, что было сказано.

Я уставился в глаза командиру, но он только улыбнулся: «Потом».

После ГУМа мы поцеловали заграждения. Ещё не смонтированная рамка металлодетектора стояла внутри, намекая: «Подождите недельку», но у нас не было этой недельки. У нас не было и дня.

— Подождите, — вздохнул Сергей, и пошёл вдоль решётчатых секций мобильного забора.

— Куда он? — Борис вёл себя как будто прилетел с другой планеты, и Алия не замедлила ему об этом сообщить.

— Использовать служебное положение в личных целях. — Девушка убедилась, что он услышал и добавила. — В моих личных целях, в их личных целях, — махнула рукой в нашу сторону.

— И в моих тоже! — Вера хоть ничего и не поняла, но ремарку вставила идеально. Я как раз успел перевести, и Мари-Хелен сдержанно засмеялась.

— Почему мне с вами так хорошо?

— Потому что плохо ещё успеется. — Лена с тревогой поглядывала на меня и на неё. А ещё периодически уносилась мыслями в Финляндию.

Я не знал, что именно она знает о ходе операции, поэтому молчал. За это совесть ещё вынет душу, но сейчас нужно было дать ей хоть какое-то отдохновение. Особенно после того как она выкладывалась на базе.

Думаю, Сергей это понимал тоже, поэтому попросил именно её поехать в Москву.

Он уже возвращался, и, убедившись, что мы его видим, махнул рукой. Мы прошли следом и через пару минут оказались у пропускного пункта, рядом с монтируемым катком.

Охраняющий проход полицейский довёл до сведения регламент. Не разбредаться, не кричать. На всё про всё — сорок минут, и выход в сторону Александровского Сада.

Зимой и этого было — выше крыши, поэтому, согласившись и поблагодарив, вошли внутрь.

Я не комментировал, предоставляя всем возможность получить свои первые впечатления. Пока мы ходили и фотографировались, куранты пробили два.

— Так, ребят. Пойдёмте быстренько к Александровскому, Вечному огню и на выход. — Сергей, спохватившись, посмотрел на часы, как будто ожидал расхождений.

— Ещё пообедать бы всем, — добавил я. — Мы же на базу потом?

— Да. Только не мы, а вы. Я с Тюриным завтра вернусь, мне ещё «туристов» встречать.

— Гони их домой, Серёж, — голос Лены был спокоен, но в нём таилась боль.

Он протянул руку и, когда она взяла её — притянул к себе.

Я скорее почувствовал, чем услышал и только по облачку пара.

— Всё будет нормально.

— Я знаю. Но всё равно.

Это было как будто украденный кусочек чужой жизни. И я бережно спрятал его туда, где хранил всё остальное.

Перед воротами в Александровский сад пританцовывал на холоде парень, продающий гвоздики. Целлофановые букетики по два цветка, уже слегка примороженные, но ещё не обледеневшие, и большая, завёрнутая в газету охапка.

— Это для кого? — тихо спросила Мари-Хелен.

Я нащупал в кармане кошелёк, который чьими-то стараниями — я даже догадываюсь, чьими — вместе с вещами привезли из-под Нижнего.

— Для нас.

— Дружище, сколько за всё?

Парень наклонился за целлофановыми букетиками, но не успел открыть рот…

— Не, ты не понял, мне живые нужны.

Цена неприятно поразила. Монополия, чёрт подери.

— Скинь тридцать процентов. И нам радость, и ты расторгуешься.

— Да ты что, совсем того? — пять процентов скину. И то много. Стоял он явно уже давно, и без особого успеха.

— Не жадничай, ты пока до вечера достоишь, половину поморозишь. Потом они ночь поваляются, утром станешь перебирать — ещё выбросишь. Да и погода, вишь, нелётная.

— А ты настырный. — Он дёрнул головой с покрасневшими ушами. — Десять.

— Ты подумай, а, вот мне отдашь сейчас всё, и к девушке своей пойдёшь, не будешь ноги убивать в кедах своих. А так — до шести часов прыгать придётся.

— Блин, уболтал, ни тебе ни мне — пятнадцать. — Он всё ещё колебался.

— Слушай, я бы понял, если бы ты розы продавал, а я перед девчонками пыль в глаза пускал. Но гвоздики — сам же понимаешь.

— Понимаю. Двадцать, меньше не могу.

— Договорились. — Я отсчитал купюры, забрал охапку гвоздик, и пошёл к воротам, под одобрительный взгляд Сергея.

Парень догнал уже за воротами.

— Брат, забери и эти. — Он неуклюже сунул пять целлофановых букетиков в руки ничего не понимающей Мари-Хелен и сбежал.

— Что это? Зачем?

— Сейчас всё поймёшь.

Мы подошли к Вечному Огню. Караул был на месте. Если и было в стране что-то незыблимое, так это он. Сменились ребята недавно, ресницы ещё не покрыл иней. Мари-Хелен, как приклеенная, не могла от них оторваться.

Положив цветы на лавочку и развернув газету, я сделал приглашающий жест.

Вера, на удивление притихнув, взяла жменей, как конфеты, но, подумав, выпустила половину. Обернулась к Алии.

Та взяла четыре цветка, подождала Бориса.

Парень постоял, посмотрел на пламя, смахнул слезу, и сгрёб повядшие букетики. Пожал плечами: «кто-то же должен».

Они втроём, медленно, не в ногу, но от этого ещё более искренне подошли к мемориалу. Уложили цветы рядом с другими.

Сергей стоял, делано отвернувшись, но я чувствовал, что он просто борется с собой. Что-то почувствовала и Мари-Хелен.

Она взяла с десяток гвоздик, подошла к нему.

— Сопроводите меня, пожалуйста.

Полковник вздрогнул как от удара током. Посмотрел на меня, но понял, что я ни при чём. Бережно взял у девушки половину и под руку пошёл к Огню.

— Молодые люди. Вы только для себя выкупили?

Две пенсионерки близоруко щурились поверх подпотевающих очков.

Я сделал приглашающий жест.

Вежливо взяв по две гвоздики, женщины бережно уложили их на плиты. Они не успели отойти, когда из-за спины чей-то голос с едва заметным акцентом попросил.

— Брат, продай, пожалуйста. Мы завтра домой, не успели.

Четверо кавказцев с очень серьёзными лицами и нашивками пограничных войск переводили глаза с цветов на скамейке на Огонь.

— Возьмите так, не надо денег.

Бойцы, оглядываясь на нас, взяли по одному цветку, и встав по двое, строевым шагом подошли к плитам. Уложив их, отсалютовали караульным и развернулись к нам.

— Спасибо.

— Работайте, братья. — Благословил их Сергей.

Цветы разошлись за пятнадцать минут. Их было не так много, как казалось, и, хотя каждый брал всего по одному, вскоре на бумаге остались две сиротливо лежащих гвоздики с надломленными стеблями.

Я протянул один цветок Лене. Она задумчиво взяла, и под моё поскрипывание, особо слышное в этом морозном воздухе, мы подошли и завершили возложение.

Мари-Хелен стояла, прижав к губам ладони лодочкой, и смотрела на происходящее.

Мы с Сергеем отсалютовали и, развернувшись, пошли прокладывать путь назад.

Остальные посеменили следом.

Обедали в одном из бесчисленных ресторанчиков на Мясницкой. Пришлось пройти чуть дальше, чем было наше временное пристанище, но Сергей обещал, что кухня здесь приличная.

Переведя для Мари-Хелен названия блюд, и объяснив Вере, что она хочет, мы сделали заказ.

Сергей попытался было прочесть короткую лекцию на тему информационной безопасности перед тем как дать проверить почту, но наткнулся на возражения поучаемой.

— Вы будете смеяться, но я кое-что понимаю. У меня на курсе был друг. — Она посмотрела на нас, как будто оправдывалась. — Ну знаете, друг. Такой, чуть не от мира сего. Конспирологией увлекался. Он свой сервер почтовый поднял шифрованный, и позавёл завёл нам аккаунты. Мы чуть побаловались и забросили это дело, неудобно очень. Но бабушке я его и указала.

— Это просто отлично, а у бабушки есть такой аккаунт?

— Такого — нет. Но у дяди, там, в Турции, на фирме своя почта. Я знаю, потому что переписываюсь с ним с обычного бесплатного аккаунта. И он как-то присылал с обычной почты письмо, говорил, что что-то они там поломали, чинят.

— То есть бабушка сможет написать письмо с неконтролируемой почты на неконтролируемый аккаунт?

— Ну, да. Наверное.

— Отлично. Верочка, дашь планшет?

Мари-Хелен «зависла» над адресной строкой.

— Ещё Роберт адрес неправильный для подключения делал, и ошибка же была, такая, неочевидная. Ага, вот!

На экране был простенький интерфейс с логином и паролем, использующий, однако, защищённое соединение.

Логин был «предубеждение».

Я едва не хмыкнул, но сдержался. Быстро настучав длинный пароль, девушка щёлкнула пальцем по кнопке «OK» и загрузился минималистичный почтовый интерфейс. С несколькими старыми письмами.

Непрочтённым было только одно письмо.

В нём Магда отписалась, что долетела, в Лондон не звонила, ждёт вестей.

Я улыбнулся — просто Юстас Алексу…

Мари-Хелен тоже ответила коротко, попросила не волноваться и передала привет от Alexey. Прежде чем я успел отреагировать, письмо было отправлено по молчаливому кивку Сергея.

Выполнив разлогин, девушка вошла в настройки браузера и очистила кэш и куки.

Конспиролог или нет, а друг научил её полезным вещам, пусть и довольно простым.

Ели молча.

Чрезмерно насыщенный день грозил перегрузить психику и выжечь всё хорошее, что успело накопиться в душе.

— Алексей, я служебку вызову по адресу, подождёте внутри? — Сергей смотрел на меня как на старшего. — В аэропорту встретят, погрузят, но мне уже бежать нужно. Служба, сам понимаешь.

— Понимаю. Передайте, пожалуйста, Антону Афанасьевичу, что я рассчитался. Он поймёт.

Молчание было мне ответом.

— Я был рад познакомиться с вами, Мари-Хелен, и буду ждать нашей следующей встречи. — Звучало слегка двусмысленно, но что поделать.

— Я тоже, Sergey.

Он улыбнулся, и, быстро одевшись, вышел.

С чаем и всем остальным решили не суетиться. Десерт можно забрать с собой, а кофе взять перед вылетом. Борт, конечно, не совсем пассажирский, но тем и хорош, что можно немного отступать от обязательного для гражданских регламента.

В квартиру решили не подниматься, чтобы не возиться с одеждой. Мари-Хелен собрала документы. Аккуратно сняла ёлочный шарик, и решила оставить здесь еловую лапу.

— Пусть кому-то тоже придёт праздник.

Я погладил её по плечу.

— Let itbe.

Светлый микроавтобус нёс нас по Москве. Мари-Хелен уткнулась в окно лбом, разглядывая город. Она не спрашивала ничего, но я чувствовал, что она впитывает его, пытаясь что-то для себя решить.

Я сидел не с ней, сзади. С ней сидела Вера, которая делала какие-то задания на планшете, иногда поглядывая на соседку.

Со мной была Лена.

— Ты уверен, что правильно сделал, привезя её сюда?

— Нет. Но я не мог её оставить там.

— Так плохо?

— Не знаю. Может, даже и хуже.

— Но ты…

— Да Лен. Я — смог. Вернулся.

— Это хорошо, что вернулся. — Она помолчала, не поднимая глаз, теребя пуговицу на тёплой куртке. — Тебя Коля ждёт.

Глава 14. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Самолёт, забитый почти наглухо коробками и паллетами, мерно гудел винтами. Внутри было прохладно, поэтому чай и кофе были очень кстати. Хоть их и хватило ненадолго.

— Таня бы согрела сейчас. — Мечтательно протянул Борис.

— Ты мне сейчас анекдот напомнил. «Девушка, а вода холодная? А я здесь как женщина сижу, а не как термометр!»

После взрыва хохота пришлось перевести и для Мари-Хелен. Она вежливо улыбнулась, но видно было, что мыслями — совсем не здесь. Что сейчас до неё дошло, что всё случившееся назад не отмотать, и даже просто сбежать в посольство со словами «Меня похитили» уже не получится.

Или я слишком много думаю? Но её отстранённость не была плодом фантазии. Алия пробовала что-то негромко спрашивать, но Мари-Хелен отвечала односложно, чаще пожимая плечами.

Борис сидел со мной, пытаясь подступиться с вопросами об операции, и в какой-то момент я не выдержал и рявкнул на него.

Алия втихаря показала большой палец. А он обиделся.

Пусть его. Конечно, я переборщил, но иногда его непонимание очевидных вещей становится напрягающим. Почти тридцать лет, а от реальности оторван. Хотя, не отнять, проблематику теории и практики хорошо формулирует. Ну, может, хоть Алия приземлит чуточку.

Мари-Хелен встала со своего места, подошла к нам. Борис всё понял правильно и переместился на её место.

— Ты почему на него рявкнул? У вас напряжение в отношениях?

— Нет, парень просто не знает, когда остановиться.

— А ты не хочешь ему просто объяснить?

— Хотел, первые несколько раз.

— Ты не сердись, я же вижу, что вы все напряжены. Если ещё ты будешь их давить, что у вас тогда получится?

— Et tu, Brute?

— Не прячься за цинизм. Я видела тебя у Вечного огня. Не бойся чаще быть самим собой. Ты не закончишься, даже если будешь раздавать себя людям. Лишнего не возьмут. — Мари-Хелен перевела взгляд в заиндевевший иллюминатор.

Я улыбнулся. Без подтекста, без всего.

— Вот такой ты — настоящий. Не теряй себя. И не думай о будущем слишком много. Оно само за нас подумает.

Самолёт слегка тряхнуло. Я покачнулся и толкнул придремавшую с другого бока Лену.

— Садимся?

— Да нет, яма воздушная.

— Пусть заделают, — пробормотала она, и, подложив моё плечо себе под голову, продолжила спать.

Винты загудели натужнее. В привычный гул вплелись более визгливые нотки. Взяв наушники, закреплённые над сиденьем, я прислонил их к голове и нажал тангету вызова.

— Командир, что-то заслуживающее внимания?

— Там нас «Земля» просит ускориться. На базе — ЧП. — Голос капитана был искажён, но тревога в нём чувствовалась. — Сейчас коридор под нас зачищают.

— Что случилось?

— Я сейчас вас переключу на ЦУП. — Пришлось снимать шапку и закреплять наушники на голове.

Заработала трёхсторонняя связь, с покалывающими ухо помехами.

— Центр, говорит Яхонт. Майор Топорков добавлен в контур.

— Топорков, здравствуйте. Подполковник Николуцкий. УФСБ Нижегородской области. С вашей базы поступил сигнал тревоги. Бунт заключённых, захват заложников. — Голос подполковника мерцал, часть слов я скорее восстановил, чем услышал. — Есть раненые, в том числе магическим воздействием. Тюрин и Коливошко в курсе, Карасёв на месте, запросили ввести вас в курс дела.

— Принято. Есть конкретика?

— Семь заключённых… — откуда столько? Что за ерунда? — Захвачена ваша племянница и брат. Плюс медики в санчасти.

Я понял слова не сразу. Сначала понял порядок: племянница, брат. Потом — захвачены.

— Подполковник, что за ерунда, откуда столько заключённых?

— Майор, не горячись. У меня информации с гулькин хрен. Знаю, что ты сейчас садишься, прыгаешь в вертушку под парами и летишь. А если не успеваешь — машешь руками и дуешь назад.

— Бред какой-то. У нас не было столько заключённых. Мы же всех раздали. — Я судорожно пытался вообразить хоть какую-то картину. — А что Карасёв?

— Готовит штурм. Параллельно идут переговоры, точнее вот начаться должны были.

— А ещё старшие офицеры?

— От УФСБ выдвигаются, но у нас нет опыта таких ситуаций. — Подполковник зло добавил. — Вы же всё на себя замыкали.

— Николуцкий, прости, не знаю имени-отчества…

— Иван.

— Иван, это не моё решение, давай не будем на ровном месте. Потом подумаем. Сейчас нужна координация и понимание, что делать.

— Да, в вертушке связь будет, поэтому в пустоту не ухнешь.

— Ты с нами?

— Нет, я отсюда на координации, на случай… — Он не договорил, но мне было всё понятно. Танковая бригада и батальон спецназа под боком рисовали нерадужную картину.

— Ясно.

— Ни пуха, Алексей.

— К чёрту… — я выключил связь и сорвал с головы наушники.

— Что случилось? — Лена уже не спала, пытаясь прислушиваться к разговору.

— Бунт. Или не бунт, а захват заложников. Не понимаю, Лен.

— Настя… Вот дурёха!..

Мари-Хелен постучала меня по плечу.

— Что случилось?

Я практически отмахнулся. На вдохе раздражённо выдавив: «кризис, прости».

— Что Настя, что она сделала?

Лена замялась, как будто не хотела её выдавать.

— Лена! Сейчас не время секреты хранить… — я готов был схватить её за грудки и бить о борт самолёта, выжимая тайны.

— Она просила… — женщина посмотрела на меня, и поняла, что ещё одно слово не по делу, и здесь буду уже не я, а что-то иное. — она хотела расковать тех, что мы из… из Николая вытащили.

Она уронила лицо на руки.

— Соберись! Почему вы не отговорили?

— Не знаю. Мар… Маргарита обещала согласовать, Настя соглашалась, но слишком быстро. Хотя… хотя перед этим прямо как адвокат на процессе их защищала.

— Вашу ж машу. И вы не поняли ничего?

— Нет! — Неожиданно резко ответила мне Лена. — Если мы будем друг за другом в замочную скважину подглядывать, то чем это закончится?

— Отсутствием таких вот ситуаций… дуры, блин… бабская солидарность хренова. Ты понимаешь, что там сейчас раненые, Карасёв готовит штурм, а власти — раскатать нас нахрен и солью засыпать?

Она сидела, ужавшаяся как воробей. Побелевшие губы, испуганные и обиженные глаза.

Пусть её. Потом…

Я ходил по узкому проходу как раненый зверь. Зверь сидел вместо меня в кресле. Злость уступила место собранности.

Снял наушники.

— Командир, дай мне ЦУП. Срочно.

— Николуцкий на связи.

— Полковник, не перебивай, срочное. Там, на базе — семь магов, которые были в альтернативной структуре ещё до её расформирования. Были без сознания. Выведены из шока. Мы для них — враги, конкуренты. — Я спешил говорить, как будто у меня кончались слова по таймеру. — Один из заложников — тот, на кого у них было «живым или мёртвым». Карасёв может понять это, а может проигнорировать. Нужно набросать вводную переговорщикам, чтобы имели в виду. Там — не отморозки, а «своеобразные» — слово было слишком слабым, но другие будут в отчёте, — люди в шоковом состоянии.

— Принял, майор, спасибо. Я учту.

— И Иван. Не спеши с танкистами…

— Как ты понял?

— Я бы так же планировал.

— М-мать. Постараюсь.

Лена дёрнула меня за рукав.

— Какие танкисты? Какие танкисты, Лёш?!. — в её глазах плескался ужас.

— Пока никакие. — Но уверенности у меня не было.

Я не мог успокоиться, что-то я упускал из виду, что-то, что должно было помочь в недопущении глобального кошмара. Но мысль, бившаяся о стенки черепа, оставалась неуловимой.

Лена, обняв себя руками, сидела, раскачиваясь вперёд и назад. Мари-Хелен, согнав Зверя, подсела ближе и обняла её. Не понимая ничего из происходящего, она просто увидела женщину, нуждающуюся в тепле.

— Алия, Вера, приготовьтесь. Я запрошу Марата мониторить ситуацию, когда будет доступна связь, но от вас — переоценить всё по прибытию, что внутри, какое состояние. — Я тыкал пальцем, пытаясь прежде всего построить для себя непротиворечивую картину ситуации. — Затем на вас передиагностировать пострадавших.

— Я же не врач!

— Но ты можешь сосредоточиться на внутреннем состоянии? Не магическом, физическом?

— Я могу. Но я не знаю, что правильно, а что нет. Дядь Лёш.

— Дайте ЦУП. — Наушники, наверное, лучше не снимать.

— Николуцкий.

— Вань, к нашему прибытию напечатайте полсотни-сотню изображений из медатласа.

— Зачем? — Вопрос был не из любопытства, а с готовностью улучшить и дополнить запрос.

— У меня с собой два мага-сенсора, но одна не медик, а вторая — семилетняя девочка. Им надо классифицировать раненых. Максимально быстро и просто.

— Да, у вас же медблок захвачен. — Он хлопнул себя по лбу. — Сколько вам ещё лететь, Яхонт?

— Восемь минут.

— Хорошо, будет готово. Ещё что-то?

— Фломастеры. Несколько комплектов. Яркие, чтобы было видно хорошо. И врачей, сколько можно. Лучше травма, ожоговые.

— Я посмотрю, майор. Но не обещаю. Соседей к вам перекину, но городских не отдам. И скорые — две бригады максимум, и то будут на краю ждать.

— Полковник!..

— И не проси, гражданских не подставлю.

— Ну хоть госпиталь подготовь? Когда закончится, чтобы…

— Уже готовим.

— Спасибо, Вань. Карасёву отправили инфо?

— Да, но там только дежурный, остальных назад с учений подтягивают.

— Полковник, как хочешь — не дай Карасёву. Хоть сам, хоть через Тюрина! — Я кричал, понимая, что, скорее всего, уже поздно.

— Что не так?

— Если это те учения, что я думаю, там должны наши маги-новички и опытные бойцы в спецэкипировке отрабатывать взаимодействие со строевыми частями.

— Ну да, ваш Коливошко так и говорил.

— На базе — пацаны. И у них есть оружие, но нет защиты. А Ярослав слишком уверен…

— …Степан, вызывай базу. Карасёву запрет на любые действия. Три креста!

— Алексей, я всё сделаю.

— Спасибо.

Я повернулся к своему месту, там сидела Мари-Хелен, с благоговейным ужасом глядящая на меня.

— У вас всё плохо?

— У нас. — Я замотылял головой. — Я могу тебя попросить об очень важной вещи?

— Какой?

— У нас недостаток врачей. Те, кто был, захвачены в заложники. Лена, которую ты обнимаешь — маг, но с базовым медицинским образованием. Ещё прибудут несколько человек, но их уровня я не знаю, и, скорее всего, они будут с общей практикой. А у нас будут ожоги, электротравмы, боюсь, что ранения, переломы.

— Я, — она сглотнула комок. — Я готова. Но язык? И я не ваша, не военная.

— Это неважно. Алия и Вера будут смотреть внутрь, Лена тоже. Поражения рисовать на распечатках из атласа. — Мари-Хелен уже включилась в работу. — От тебя — сортировка, контроль, купирование кризиса, какие-то запреты.

— Я не комбустиолог, я не помогу с ожогами…

— Неважно, Леночка, нам любой специалист — на вес золота. Нам не резать или что-то ещё, но вовремя оказанная помощь…

— Да, ты прав.

— А язык — найдём.

— ЦУП, вызывает Топорков.

— Слушаю, Алексей.

— Мне нужен переводчик-синхронист. Желательно, чтобы понимал хоть немного в медицине.

— Вряд ли такие есть. Но переводчик будет. А медики на латыни не могут?

— Это мысль, но костыль. Что с Карасёвым?

— Не гони лошадей. Пока ничего.

— Заклинаю, Вань!

— Да нарочного уже отправил. Лишь бы толк был.

У меня было ощущение, что толку не будет. Если бы было кому принять сигнал, его бы уже приняли.

Самолёт ещё катился по ВПП, а мы уже были готовы бежать к вертолёту. Это не потребовалось, открытый тягач уже ждал нас. Не гоночный, но быстрее, чем мы смогли бы на своих двоих.

Водитель, сквозь шум мотора и набегающий воздух успел сказать, что бумаги, канцелярка, стикеры, а главное — переводчик — уже ждут в вертолёте.

С кажущейся ленью вращающиеся лопасти прижимали нас к земле.

Кое-как забравшись в салон, я потянулся закрыть дверь, но её уже тянул на себя мужчина средних лет.

— Капитан Горюнов. Военный психолог.

— А как же переводчик? — растерялся я.

— Я и переводчик. — Он улыбался. — Для кого переводить будем?

— Мари-Хелен, врач-травматолог, английский.

Он заговорил с девушкой, а я взял шлемофон, любезно протянутый одним из пилотов.

— ЦУП, говорит Игла. Все на месте, запрашиваю вылет.

— Вылет разрешаю. С богом, ребятки.

Наклонившись вперёд, с небольшим разбегом вертолёт грузно оторвался от земли. Я смотрел на нашу маленькую команду и пытался представить будущее, хотя в рамках ближайшего получаса. Получалось никак.

Лететь — всего ничего, два локтя по метровой карте. Но каждый оборот винта отзывался во мне ударом сердца, словом кого-то из нас, треском статики в шлемофоне, случайным блеском стекла машины на дороге.

Высоко не поднимались, чтобы не тратить время на вертикальное движение. Центр обещал зачистить направление.

— Игла! Вызывает ЦУП!

— Игла на связи.

— База отозвалась. В переговорщиках майор Звягинцева. Карасёв обещал погодить со штурмом.

— Он сам?

— Нет, через связиста.

— Спасибо. — Скрестил пальцы.

Я постарался улыбнуться сидящим в салоне. Ухмылка вышла, хоть на плакат об американской военщине. Мари-Хелен бросила короткий взгляд на меня и продолжила разговор с Горюновым.

Впереди уже показались белые корпуса трилистников базы. Ещё на грани видимости, но сердце забилось чаще.

Что-то было неправильным, я прильнул к боковому окну и присмотрелся. По просёлочной дороге двигались коробочки бронетехники.

Наверное, на аэродроме уже прогревают двигатели другие вертолёты. Но уже не для того, чтобы перекинуть сумасшедшего майора с места на место.

— ЦУП, я Игла. Вижу колонну бронетехники.

— Майор, я помню о договорённости.

— Только не спешите, пожалуйста.

— Майор, я не спешу, но я только координатор. — Голос Николуцкого снова терялся в фоновом шуме.

— Принял. Заходим на посадку.

— Майор, смотри! — Пилот закричал в шлемофон, и я чуть не оглох.

Мы подлетели уже почти вплотную, когда из окна одного из зданий вырвалась длинная ветвистая молния. Отскакивая от земли, она вцепилась в серую фигуру в тяжёлой броне. В ответ замаскированные ранее фигуры расцветились пламенем выстрелов, обозначая себя. Здание брызнуло во все стороны.

Сначала осколками облицовки, стеклом, кусками пластика. Затем ломаными линиями молний, наполнивших шлемофоны треском помех, магниевыми вспышками огненных искр и чёрт ещё знает чем.

Отсутствие звука превращало то, что творилось впереди в немое кино.

В котором актёров убивают по-настоящему.

— Ты заряжен? — времени на политес не было.

— Нурсов нет, а пушка — да.

— Дай отсекающими. Между стрелками и корпусом.

— Прошу санкции.

— Стреляй, мать твою за ногу! Там танки видел? Они без санкции будут!

Вертолёт наклонился чуть сильнее. В переговорах пилотов я понимал только отдельные слова, но уже через несколько секунд длинная очередь тридцатимиллиметровых снарядов вспахала мёрзлую землю и свежеубранные дорожки. Корпус летающей машины реагировал на каждый выстрел, который вырывал комья земли, выламывал асфальт и проводил яркую линию, понятную всем.

Перст бога.

— Есть матюгальник?

— Да, нах…? Зачем?

— Переключай. — Вертолётчик чуть замешкался. — Быстрей!

Мне было плевать на обиды и субординацию. Выберемся — на колени встану извиниться. А пока, бегом, каракатицы!

— Ярослав, прекратить херню! Ещё один выстрел, и ты меня знаешь!

Хлопнул по плечу летуна, чей палец так и не ушёл с кнопки электроспуска.

— Дай пару пристрелочных под угол здания, под фундамент, чтобы тряхнуло.

Голова в белом шлеме наклонилась, пара секунд прицеливания, палец утонул, замыкая цепь. Под ближним «листиком» медкорпуса вспухли два разрыва.

— Я обращаюсь к удерживающим заложников! Говорит майор Топорков. У вас ровно две минуты отпустить людей и выйти с надетыми браслетами. Предупреждаю, что я вас не слышу и слушать не буду.

Я помолчал.

— Время пошло. Потом я зайду сам…

— Сажай за пределами видимости. Они, конечно, выйдут, но я не хочу случайностей.

Бойцы Карасёва отходили. Очевидно, Ярослав сложил два и два. Им вслед не было ни одной вспышки.

Несколько фигурок корчились на земле. Пара лежали недвижимо.

Вертолёт развернулся на месте. Двинул к посадочной площадке.

Я вызывал Центр.

— Николуцкий на связи. Горазд ты орать, Алёша.

— В общем, думаю, ты уже всё понял.

— Понял, но также понял, что кризис не снят.

— Да, заморожен. Но я заклинаю, не спешите. Дайте хоть чуть-чуть времени. Я отпущу летунов, пусть сверху смотрят, транслируют.

— Я слышу тебя. И «там» тоже слышат. Ждём.

Мы сели через одну минуту семнадцать секунд. Ещё двадцать пять летуны гасили обороты. Я в это время орал в салоне, объясняя кто куда и зачем. И почему под огонь не суёмся. Мне нужны врачи, а не герои посмертно.

Вытаскивать Карасёв будет. Нужно — лично.

Он уже стоял на границе воздушного потока с двумя бойцами в серой керамопластовой броне. Дальше маячили ещё несколько человек.

— Алексей!..

— Я принимаю командование по требованию Центра. Карасёва разоружить, под арест. Остальным построиться в ожидании сдачи оружия. И подготовиться к работе с ранеными.

Ярослав, не говоря ни слова, извлёк табельный пистолет, передал ближайшему бойцу.

— Вы слышали майора? Исполняйте.

Бросил усталый взгляд исподлобья, мне показалось, с каким-то облегчением.

— Кто из магов на базе? Собрать в отдельном помещении, провести ревизию навыков. Сенсорика, медицина, возможность самостоятельно отдавать энергию в приоритет.

— Лёш, там эти вышли, идут. С ними Настя. — Появился Яков.

— Построить в отдельной комнате, проверить браслеты, дважды. При наличии расстёгнутых — ликвидировать на месте.

Он осуждающе посмотрел на меня, покачал головой.

— Где Маргарита?

— Её оглушили и захватили. Поэтому и начали штурм.

— Кретины, почему она одна пошла?

— Такое условие было. И… там же Николай.

Я врезал кулаком по стене. Кисть успела напитаться тёмным пламенем, и я едва удержался на ногах, провалившись в дыру и потеряв равновесие.

— Алексей Николаевич… товарищ майор, —подбежал молодой прапорщик, и я едва узнал в нём того самого Саню, прапорщика под началом Веденеева.

— Да, Саш.

— Браслеты проверили, превентивно. Всё в порядке. Они какие-то потерянные.

— Это нормальный эффект. Что с девушкой, Настей?

— Она вернулась в санчасть, сказала, Маргарита плоха.

— Так, команда, вверяю раненых вам. Преддиагностика, маркировка, сортировка, первая помощь. Мари-Хелен, всё верно?

— Да, Aleksei. — Сейчас она меня видела как командира, не человека.

Горюнов включился мгновенно. Я не вслушивался в его слова, но чувствовал, что он не подведёт.

— Где Артём? Михалыч? Формируйте команду с Настей, в работу.

— Михалыч тут, а вот Артём с Дёминым на учения напросился.

— Подстава. Борис — осваивать. Лена — тебя с диагностики снимаю, делайте, что хотите, но он должен научиться…

— Я поняла, включим в схему. — Фельдшер забрала его у ничего не понимающей Алии.

— Проводите врача в медблок, выдайте перчатки, дезинфекцию, и что там ещё.

Горюнов хлопнул меня по плечу.

— Я присмотрю. Свисти, если что.

— Что ещё забыли?

О забытом напомнило жужжание вертолёта над головами.

— Дайте связь, срочно. У нас могут быть гости.

Незнакомый боец побежал в штабной блок. Через пару минут вернулся с наушниками и блоком радиостанции.

— Центр. Топорков на связи. Ситуация под контролем. Эксцесс исполнителей. Степень участия можно разобрать позже.

— Алексей, ты уверен? — голос был похож на голос Сергея.

— Да. Готов поручиться.

— Что с ранеными?

— В анализе, прошу предоставить медперсонал соседей и подготовить транспорт.

— Сильно хреново? — Всё-таки он.

— Радости мало.

— Где Карасёв?

— Под арестом, отстранён.

— Это самоуправство, майор! — Голос Николуцкого был на грани восхищения.

— Разжалуете потом. Жду медиков и отбоя танкистам. Отключился.

Карасёв, которого никто не удосужился отвести хотя бы в его кабинет, резко вскинул голову.

— Какие танки, Лёш?

— Калькулятор, Ярослав. Для окончательных расчётов. Чтобы после ваших игр в «Зарницу» для следующей смены землю разравнять.

У него затряслись губы.

— Простите.

— Бог простит. Можешь помочь — помогай, нет — иди в кабинет. Я думаю, тебе благоразумия хватит хрень не творить.

Я отвернулся к прапорщику.

— Участники готовы к сдаче оружия?

— Построены.

— Бери пару человек. На погоны не смотри, считаться потом будем.

— Я помогу. Если позволишь.

— Хорошо, Ярослав. Идём.

Два десятка человек уже ждали. На лицах было всякое. И тоска, и понимание, и радость, что не пришлось самолично убивать. Оружие принимали молча. Ставили автоматы в пирамиды, пистолеты собирали Карасёв и Саня, притащивший большой холщовый мешок.

— Слушай команду. До получения отдельных распоряжений переходите в распоряжение любого медика, либо Алии Маратовны. Раненых без разрешения — не трогать, не поить, не кормить. Как бы они ни просили!

— Разрешите исполнять?

— Бегом!

Радиостанция зашипела снова.

— Топорков, это Игла. Ну ты и зверь. А если бы тебя на них сбросили, хотел бы я посмотреть…

Его перебил голос Сергея, который вклинился на общий канал.

— Поверь, Игла. Не хотел бы.

Глава 15. Декабрь 2017. Нижегородская область.

С ранеными было всё не так плохо, как казалось сверху. Двое откровенно тяжёлых — ожоги почти на семьдесят процентов, но без повреждения внутренних органов, и один человек с электротравмой и нейродегенерацией.

Я надеялся, что Настина команда сможет помочь, но не видел её в работе.

Подбежали Лена и Борис. Расхристанные, тяжело дыша, паря разгорячёнными телами и потом, растёкшимся по одежде, они больше напоминали любовников, которых прервали зеваки.

Борис, красный и смущённый, доложился первым.

— Мы синхронизировались.

— Отлично, хватайте Настю, Михалыча…

— Не надо меня хватать — я здесь. — Он протянул руку, и мы поздоровались. Рукопожатие немного затянулось, как будто он изучал меня, или того, кто прибыл в моём обличье.

— Отлично, — повторился я. — Где Настя?

— Возле отца… Николая.

— Какого хрена? Она сейчас здесь нужна. У нас нетранспортабельные, без стабилизации — смерть.

— Лёш. Не реви как лось на гоне. — Лена положила мне руку на плечо. — Ты сам-то к брату не хочешь зайти?

— Отставить брата. Гоните её, пусть исправляет… А то легко хорошим за чужой счёт быть.

Михалыч смотрел на меня со смесью отвращения и восхищения. Покачав головой, он вышел из комнаты.

— Зря ты так. Как будто ты не понимаешь, почему она…

— Понимаю, Лена, лучше всех понимаю. Потому и злюсь. Нам всем тут, — рука замерцала тёмным пламенем, и я едва его погасил, — нужно не то, что блокираторы ставить, а чип вживлять и током бить, каждый раз, когда захочется без команды людям помочь.

— Я…

— Ты разве не видишь, во что мы превращаемся? Мы каждую дырку магией затыкаем. Мы себе плашку «совесть базы» прицепили и носимся с ней как дурни со ступой.

— Но…

— Подожди! Думаешь, я самодурствую, власть получил и всё? Лена, ты не представляешь, какое это искушение — власть. Ты не понимаешь, как это, видеть восхищённые взгляды, слышать копошение в мозгах «Лёша может», «Лёша сделал»… Я уже не человек, я гадский памятник. Я — долбаный Ланселот, который завалил Господина Дракона. А вы — лучшие люди Города.

— Мы…

— Вы! Именно вы меня воздвигните на пьедестал. Только я не буду памятником. Я буду Драконом. И без жертв вы не обойдётесь.

Она отступила на шаг.

— Мы пойдём?

— Ступайте, Лен. И… прости за вспышку. — Я виновато отвернулся, скрывая лицо.

— Я, наверное, понимаю. Не всё, но понимаю.

— Иди, я боюсь сейчас её видеть.

Мне предстоял первичный допрос тех, кому я дал подобие яркой жизни, чтобы заковать в тянущую серость браслетов.

— Саша, зайди, пожалуйста. Я слышал, ты там за дверью толокся.

— Товарищ майор…

— Я всё понимаю. Не страшно. — Рука поднялась, чтобы покровительственно положить на плечо молодого прапорщика, но я вовремя остановился.

Подержал её пару секунд в воздухе, резко разрубил воздух.

— Вот такая фигня, как видишь.

— Вижу, товарищ майор.

— Пойдём к тем, кто этот суп заварил.

— Пойдёмте, я провожу.

Мы вместе вышли из блока, двинулись в сторону изолятора.

— А ты когда успел к нам перевестись?

— Да вот три дня уже как. Мы с вами, наверное, разминулись как раз.

Я хмыкнул.

— Да. И ровно, чтобы в сумасшедший дом попасть.

— Да у нас в части тоже какая-то ерунда сейчас происходит. Веденеева вынуждают уйти.

— Это как, Саш? — внутри забурлило непонятное чувство.

— Ну командование недовольно, что он с одной стороны к вам… ой, нам, безопасникам, перешёл. А с другой — боятся, что и кого-то из них он также как Седого.

— А есть за что? — непонятное улеглось, как будто получило уведомление, что всё нормально, мир по-прежнему сумасшедший.

— Военная тайна, — пошутил и не пошутил Александр.

— Понятно. Ну если контакты остались, предложи ему подумать насчёт нас. Я был бы не против его в команде видеть.

— Я напишу ему, но после всего вот этого, думаю, что разговаривать стоит с ним вам, товарищ майор.

Я промолчал, хотя слова больно ужалили. Но что делать, если так и есть?

Цербер в коридоре около двери в изолятор был неизменно спокоен, собран, аккуратен. Бросив воинское приветствие, он подтвердил, что знает об изменении организационной структуры базы, и что моё посещение изолятора, как старшего в цепочке командования, в настоящий момент не требует отдельного согласования.

Я мысленно схватился за голову.

Ещё и это.

Но да, снятие офицера с должности предполагает, что теперь его место занимаешь ты, лично. И за всё именно ты несёшь ответственность.

«Понесли, да?»

— Александр, поступаешь в распоряжение полковника Карасёва.

— Я должен что-то… — в его словах явно читался контекст контроля.

— Нет, помоги ему. — Я помолчал и добавил, — пожалуйста.

Прапорщик вздрогнул. Он не ожидал этого слова.

Бросив ладонь к виску, он по-уставному развернулся и пошёл, печатая шаг.

— Будет толк, — улыбнулся Цербер с погонами старшего лейтенанта.

Я подмигнул ему и вошёл в изолятор.

Кто-то озаботился двумя тяжёлыми банкетками, которые стояли у стены. Сейчас на них сидели мужчины и женщины со скованными руками.

Одетые в больничные пижамы, в тапочках и со скованными руками они производили жалкое впечатление. Но я не забывал, что эти люди могли послужить спусковым крючком для событий, которые изменили бы всё так, как не снилось бы ни одному британскому аналитику и оператору «Большой игры».

На звук открывающейся двери и мой вход среагировали трое.

Видимо, у них наиболее сильный волевой порог. Что ж, начнём с них.

— Здоровья пожелать не могу, но могу сказать, что частично понимаю вашу мотивацию.

Двое из тройки прислушались к словам.

— Поэтому, чтобы не было недопонимания, я бы хотел дать всем вам последнюю возможность стать членами общества и искупить содеянное. — Я проявил косу. — Это — изолятор. Дополнительная страховка, аналогичная вашим браслетам, но работает по объему. Но на меня не действует, поэтому даже всемером вы мне не противники. — Я давил, не сомневаясь, что в блокираторах, да под изоляцией, они услышат меня не полностью, не всё смогут осознать, но какие-то вещи пробьются через эту серость.

На меня смотрели двое. Остальные выглядели потухшими, как лампочка со сгоревшим диммером.

Подняв одну из женщин, я предложил ей протянуть руки вперёд. В глазах её мелькнула тень надежды. Бледная, как летучая мышь в неверном свете.

Я вынул ключ, легко провернул в замке. Блокиратор раскрылся, освобождая кисти рук. В глазах появилось больше осмысленности. Но и некоторая озлобленность на лице стала всплывать, проявляясь гримом, который накладывает талантливый визажист.

— Остановись. Не делай того, о чём мне придётся жалеть.

— А мне? — тихий, шершавый голос. Не женщина — тень.

— Прости, но тебе будет всё равно.

— Говори. Скажи мне, скажи им, — она махнула руками назад и вбок, — где мы? Что происходит? Почему я не чувствую себя? Откуда у меня всё это? Почему тот, кого мы должны уничтожить — здесь?

Её голос шелестел как песок по бархану. Это было красиво. И жутко. Так не бывает, так не должно быть.

— Вам не понравится. Но я скажу правду. Вы стали жертвой амбиций вашего командира. Его маниакальное желание уничтожить человека, которого он попытался лишить детей и карьеры, привело к тому, что он использовал вас для охоты на него.

— Кто он?

— Мой брат.

— Ты его защищаешь!

— Нет. Я защищаю вас. Вы из охотников стали жертвами.

— Он убил нас?

— Нет. Он изъял ваши эмоции. Всё, что наполняло вашу жизнь смыслом.

— Но, я — ощущаю. Чувствую. Злюсь… — песок замер, пытаясь перевалить через край бархана.

— Да. Потому что я изъял эти сущности из того котла души, в котором они перемешались и убивали носителя и вас, и вернул их вам. — Я говорил спокойно, но меня внутренне трясло от воспоминаний.

— Всё? — страх услышать правду.

— Нет. Очень много дряни осело во мне. — Я задрал рукава, показать черные нити.

Женщина поднесла руку с красными полосами от браслетов ко рту.

— Что ещё нам нужно знать?

— У меня не было возможности выделять вас, делить друг от друга. Ваши эмоции теперь перемешаны. — Она упала на банкетку, закрывая рот обоими руками.

— Эмоции. Не воспоминания. Сама личность — не задета. Вы — по-прежнему вы.

— Откуда ты знаешь? — злость, страх, надежда, желание быть обманутой.

— Мой коллега однажды отдал себя до донышка. Выскребая ложкой. Мы — поделились с ним. И он — это он.

Глаза — снизу-вверх. Мольба. Надежда.

— Где Андрей?

— Мёртв. Заигрался.

— А наши?.. — явно кто-то был не пустым местом.

— Часть влились к нам, часть — погибли под воздействием пси-оператора британских спецслужб.

— А твой… брат?

— Искупил кровью, пытался до последнего удержать Андрея от гибели.

— Дай руку. — Я протянул ладонь. Она прислушалась к пульсу. — Не врёшь.

— Не вру.

— Почему ты не убил нас? Мы же пытались…

— За что? И скажи. Ты своих детей тоже убила бы?

Женщина смотрела на меня невозможным взглядом. Затем уронила голову, затрясла ею.

— Ты выпустишь нас? — слова отражались от пола.

— Тех, кто сможет выйти.

— Я — смогу. — Она вскочила на ноги, взмахнула руками, ловя равновесие. Остановилась и уставалась мне в глаза.

— Зачем?

Жёсткий вопрос поставил её в тупик. Помогая ей с ответом, я добавил.

— Зачем тебе свобода? Что ты хочешь делать?

— Я — врач. Я должна лечить. Руками, магией, знаниями… — песок сформировал смерч, который набирал силу. — Я видела, мы… ранили — я могу, должна помочь.

— Ты же понимаешь, что шансов больше не будет?

— Плевать на шансы. — Голос набрал силу.

Я не нашёл, чем возразить, только протянул руку.

Со мной вышли трое. Женщина-врач по имени Людмила, боец-электрик Данил и молодой парень, который обозначился тем, что умеет работать со щитами.

В них я не увидел злости, ярости, и они показали, что для них объективная реальность — не пустое место.

Ещё двое попросили время подумать. Без браслетов, но в изоляторе. Согласиться я не смог, так как изолятор не давал гашения эмоционального контура, и, если брать меня, не гарантировал даже гашения магии.

Пообещал возвращаться каждый день. Не забыть бы.

Один был потухший, и я не смог до него достучаться, как будто браслеты, которые ему надели сразу после их снятия, поломали его окончательно.

И последний был идейный. Он не бросался на меня, не проявлял агрессию, но предупредил, что он мне не верит, нашу организацию считает блокером на пути прогресса, а носителей магии — теми, кто должен взять власть в свои руки.

И что, если мы хотим заручиться его поддержкой — то стоит предложить нечто большее, чем «работа на благо государства» и даже «человечества». А до тех пор, он и в браслетах посидит.

Позиция, конечно, была своеобразная, но честная и достойная уважения. Я кивнул ему и предложил, если всё же надумает изменить, сказать мне.

— И получить надзор, ошейник, испытательный срок, или что там ещё у вас? — без браслетов он очень быстро стал ярок и разговорчив. — Ты же не поверишь мне сразу.

— Не поверю. Я теперь никому не буду верить.

— Вот видишь.

— Но ошейник я носил.

— Ты?.. — он сначала не поверил, но затем, с опаской заглядывая мне в глаза, понял, что я не лгу.

— Я подумаю. — Егор протянул мне руки для блокираторов.

Вышедших из изолятора уже ждали на столе у старлея три ошейника.

«И когда только успели? И кто дал команду?»

Маги переглянулись, сами собой выстроили очередь. Высокий и плечистый Цербер подавлял, делал сцену неприятно похожей на клеймление рабов.

Зверь ткнулся головой в ногу. Заглянул мне в глаза.

Читалось: «Меня тоже потом?»

Погладил, успокоил.

Предупредил «окольцованных».

— Это не блокиратор. Он не подавляет, не ограничивает. Но… — я дал время осознать, — лучше не пытаться снять. Я — не пытался.

— Он от таких как мы? — Данил пытался подавить дрожь в голосе.

— Для.

Скрипнула внешняя дверь. В коридор зашёл Карасёв, в пять секунд оказался рядом. Мазнул взглядом по ошейникам, тихо вздохнул.

— Пойдёмте, получите одежду, и распределю вас на работы.

Взгляды магов сосредоточились на мне. Старлей усмехнулся.

Я кивнул.

— Поступаете в распоряжение Ярослава Васильевича.

Ноги в больничных тапочках зашоркали по коридору.

— Замкни, пожалуйста, изолятор. По смене передай, что еда, утки и прочее исключительно под контролем. К заключённым не приближаться.

— А спать им как?

— Распорядись по два надувных матраса найти, при отсутствии — купить. И взять у медиков ширму. Узкую, чтобы можно было естественные надобности за ней справить.

— Сделаем. А они разве не того? Не прибитые?

— Прибитые эмоционально, но запомнят. Зачем людей человеческого достоинства лишать?

— Так точно, товарищ майор. — Голос военного полицейского разом стал серьёзным до невозможности.

— Прекращай, ты же меня самого отсюда выпускал.

— Именно поэтому, товарищ майор. Спасибо.

На улице на меня налетела Маргарита, если можно применить это слово для человека, которого какие-то полтора часа оглушили электрическим током.

— Ты куда?

— Я тебе пульты принесла. — Она протянула мне три чёрных коробочки.

— Оставь себе. — Отмахнулся я.

— Нет.

— Почему?

— Меня этот вырубил. — Майор махнула рукой в сторону ушедших магов.

— И что? Это повод?

— Нет. — Со злостью в голосе ответила она и развернулась, чтобы уйти.

— Майор Звягинцева!

Маргарита резко развернулась.

— Я!

— Предоставить отчёт о причинах самостоятельного участия в роли переговорщика.

— Алексей…

— Майор.

— Отчёт будет направлен на ваше имя в течение…

— Отчёт должен быть предоставлен здесь и сейчас.

— Ты же всё понимаешь, Лёша!

— Майор, я понимаю гораздо больше, чем вы можете представить.

— Ты даже не попрощался с ним!

— Зато Вы, майор, имели все возможности устроить акт прощания всей базе.

— Я женщина, Лёша! Женщина, понимаешь? За пятнадцать лет я впервые себя осознала не майором или капитаном. У тебя это в голове может уложиться? Я люблю его! Я рапорт написала. Я не могу так, пополам…

Я обнял её. Она вжалась в меня.

— Он меня от двери гнал. Кричал, чтобы уходила. — Маргарита всхлипывала. — Что у вас за семья такая проклятая? Почему вы не можете быть нормальными?

— А зачем мы нужны кому, нормальные?

— Он мне то же самое говорил.

— Рапорт — не моя забота. Ты пока на службе. Поэтому — иди работай.

— Что, даже шпицрутенами не выпорешь?

— Как ты себя, я тебя не накажу. — Я отпустил потенциальную «невестку». — А в чувство привести, вроде бы получилось.

— Сволочь ты, майор. — Маргарита утёрла слёзы и сплюнула на землю. — Служу России.

Я скрипел по дорожке, рядом с которой уже загорелись фонари, а внутри горело. Как будто кто-то поставил капельницу с капсаицином. Оглянулся на Маргариту, которая шла как пьяная, удерживая себя силой воли. Попытался успокоить себя, что так — надо. Не поверил.

Из двери выскочила мужская фигура, взяла под руку, наклонилась, что-то объясняя. Я вздохнул. Лучше — так.

Зверь смотрел на побитые тяжёлыми пулями стены медкорпуса. Рядом с ним стояла машина скорой помощи, разбрасывая синие искры вокруг себя. Из дверей вынесли носилки. Безвольно болтающаяся рука пациента демонстрировала цену жалости без понимания.

Я зашагал быстрее. Не для того, чтобы кого-то ругать или мешать работать, — я понял, что хочу видеть брата.

Но первым я увидел Михалыча, с тяжёлым дыханием сидящего в коридоре с выбитыми стёклами.

— Ты как?

— А ты? — видимо, он считал меня в ответ.

— А мне теперь по штату положено.

— Хохмишь? Живой.

— И всё же, Паша? — я присел рядом с ним, банкетка заскрипела, но выдержала.

— Хреново. — Он замахал руками, как бы отгоняя самое плохое. — Ты не подумай. Просто я там сейчас уже и не нужен. Но, когда пацану заставляли нервы перепрорастать, я думал: кончусь.

— Ну справились же?

Он помахал головой.

— Пополам. И я — аут. Если бы не твоя англичанка. — Он, несмотря на холод, вытер пот.

— Если бы она что? — я выпалил быстрее, чем сопоставил очевидные вещи. — Инфаркт?

— Не допустили. Но больше — ни-ни. — Михалыч ещё хорохорился, но под бравадой проглядывал страх.

— Давай пришлём кого, в столовую отведут, чай горячий…

— Нет, я посижу и пойду тихонько.

— Никаких пойду! Тебя вообще в кардиологию надо!

— Сначала пацанов.

— Да блин, у нас что, лишних колёс нет? Я вертушку подниму.

— Я не прощу тебе, Лёш. Хочешь помочь — попроси чаю принести. Я выдержу. — Он помолчал. — Обещаю.

— Будет чай. Только не смей, Паша. Не смей. Пожалуйста.

— Иди, там твои уже заждались. — Он помолчал. — Я побуду тут. Не уйду.

В операционной, которая не пострадала от стрельбы, были шестеро. Над одним из столов склонились Борис и Лена, над вторым Николай и Людмила. Настя сидела в углу на полу, а между столами и шкафами с препаратами вихрем носилась Мари-Хелен, докалывая через катетер, вливая что-то в пакеты инфузионных систем, и только периодически что-то рявкая охрипшим голосом.

В зависимости от того, на каком языке она говорила, либо Борис, либо Николай переводили её слова, и тогда пара смещалась к другой части тела.

Настя услышала меня первой, подняла заплаканные глаза. Я махнул рукой, подзывая её, и она нехотя встала и пошла, постоянно оглядываясь на насиженное место. Мари-Хелен увидела её движение, посмотрела на меня и дверь, кивнула и снова принялась за дело.

Я вывел Настю за дверь, придерживая за спину. Она, увидев Михалыча, ощутимо вздрогнула. На мгновение у старика на лице проскочила искра ехидства, но он её моментально погасил.

— Я… я… Прости, Михалыч! — Племянница полезла к нему обниматься.

— Уймись. Я понимаю. Идите уже. — Он выставил руки. — Чай не забудь, только.

— Я принесу. Сейчас. — Хрустя битым стеклом, которое почему-то никто не удосужился вымести, она побежала к ординаторской.

— Держись за меня, Паш. Пойдём. Остыть ты уже остыл, а мёрзнуть — толку нет.

— Боишься с ней остаться? Правильно боишься. Горячая, как порода на километровой глубине. Колючая. И беззащитная.

Я засмеялся.

— Это как так-то? Колючая же.

— Колючки внутрь. Как у тебя. — Павел Михайлович не шутил. Он ставил диагноз. Как умел.

Наш с ним хруст стекла был медленным и не таким задорным.

Я молчал из уважения к тому, что он сделал и на что его не хватило. Он молчал, из уважения, что я не сделал, и где смог остановиться. Мы с ним очень хорошо умели молчать вместе.

Идеальные собеседники.

На полпути Михалыч повернулся ко мне.

— Не ломай её. И не дави. Наори, изобрази эмоции. Но не унижай. Ей от отца досталось. Больше, чем нужно. И, похоже, не раз.

— Угу.

— Ещё и Мари-Хелен эта. Настя — умничка, но англичанка — профессионал. — Михалыч говорил негромко, так, чтобы из ординаторской не было слышно. — Причём, Люду Карасёв привёл, она сразу под неё легла. Хотя и старше.

— Угу.

— Ты только не сердись на старика, что тебя жизни учит. — Он вздохнул. — Я — не слепой, вижу, как оно всё тебе. Но не дожимай. Ни себя, ни её.

— Угу.

— Да, ёлки, скажи по-человечески. Филин хренов.

— Да не буду я её мучить. Когда прилетели — выпороть хотел. А сейчас — тоска зелёная. Можно подумать, отмотаем время поркой этой. — Я шагал, придерживая старого мага. — Но вообще интересно как вы меня видите.

— Да как тебя видеть ещё. Как показываешь, так и видим. Ты у нас как Фигаро. И тут, и там, и по телеку тебя показывают. — Михалыч улыбнулся в усы. — А сам-то знаешь, где?

— Ты ещё спроси, кто. — Я постарался, чтобы смешок был повеселее.

— И спрошу. Вот пойдём к Яшке на судака, и всё спрошу.

— Меня в этот день в себе не будет.

— Выкрутился, чёрт языкатый. Давай, заходи уже, барыня легли и просют.

Старый шахтёр поражал своим языковым багажом, всё порывался спросить его, как, но всё забывал.

Дверь скрипела. Почему-то именно этот тягучий скрип, раздражающий, царапающий слух, казался важен, нужен. Не сразу, но дошло. Часть обыденного, человеческого. Напоминание о том, что мы можем сколько угодно расти над собой, но и у нас в душе есть такие же скрипучие двери.

— Мы тут не нагадим? — я посмотрел на сияющую белизну ординаторской.

— А, вымою, Боря или пацаны пару вспышек влепят в жёстком ультрафиолете и всё. — Настя включилась. Перестала зацикливаться.

— Вы что, не первый раз это делаете?

— Ага, когда Горячев первый раз «фотку» увидел — час ползал, микробов искал. — Племянница всхохотнула, вспоминая Виталия Андреевича. Я тоже улыбнулся, образ нелепого энтомолога или суровой свекрови ему не шёл. — А когда понял, что это эффективно, просто попросил закрывать открытые части тела.

— Правильно попросил, — подтвердил я. Не то, чтобы я сильно соображал в дезинфекции или работе ионизирующего излучения, но авторитет старших надо поддерживать.

— Да мы и сами не дурней некоторых, — Настя запнулась, зазвенела ложка в кружке, которую она несла Михалычу.

— Насть. Я не карать тебя пришёл. Тебе ещё с начальством обсуждать. А там и Серёжа всыплет, и Тюрин посмотрит молча, и Татьяна прилетит со своей эмоциональной правдой. — С каждым словом она делалась всё меньше, как воробей под дождём.

— Да? А зачем тогда? — колючки уже стали прорастать. Она чуть сильнее чем нужно грохнула кружкой по столу, расплескав сладкую тёмную лужицу. Схватила тряпку, стала вытирать, снова подняла кружку, хлюпнув теперь уже на пол.

Застыла каменной статуей.

— Да просто шёл к вам всем. Спросить, чем помочь. Поддержать.

Настя, не веря в услышанное, стала поворачивать голову. Наткнулась на меня, стоящего посередине комнаты, с разведёнными руками в знаменитом жесте из «Крёстного отца». Весь мой вид говорил: «Ну как так, ну за что ты меня?»

— Правда? — она сделала шаг навстречу.

— Правда. — Почти прошептал я.

— Лёшка. Вернулся! — Она практически врезалась в меня, обнимая ослабевшими руками.

Я скосил глаза, Михалыч улыбался, прячась за кружку с чаем, и свободной рукой показывал большой палец.

Открылась дверь, и вошёл брат. Строго посмотрев на Настю, он перевёл глаза на меня.

Я кивнул, и он на негнущихся ногах доковылял к нам. Сграбастал нас обоих. Руки ощутимо дрожали.

Дверь проскрипела повторно и в ординаторскую протиснулись Лена и Мари-Хелен. Мы с Колей расставили руки, и женщины присоединились к нам.

— Alex, we did it! That was beyond medicine.

Огонь в её глазах был самым светлым, что я видел за сегодняшний день.

Глава 16. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Антон Афанасьевич и Сергей Степанович появились через пару часов, избавив меня от необходимости вязать и разрешать.

Приняв информацию о прибытии, я запросил у Карасёва помощи в построении личного состава из тех, кто не убыл на учения и в госпиталь, и только покачал головой. Маги — смутно знакомые, а из бойцов — даже проблеска узнавания нет.

Неудивительно, что Ярослав попался. А будь я на его месте, что я смог бы сделать, если ждать — без шансов?

«То-то же», — сокрушённо добавил внутренний голос.

«Так ты и до оправдания Насти и Маргариты договоришься», — ответил я сам себе, и крыть было нечем.

Генерал, полковник и незнакомый мне подпол вместе выпрыгивали из вертолёта. Антон Афанасьевич помог выбраться Жене. Прошли на залитый огнями фонарей и прожектора плац.

— Товарищ генерал-майор, личный состав вверенного мне подразделения, — начал было я, но властный взмах руки остановил формулу приветствия.

Тюрин молча прошёл мимо строя, лишь иногда бросая взгляды на стоявших взрослых и детей. Сергей шёл следом, не в пример шефу вглядывался плотнее. Людям становилось неуютно, и кто-то даже ёжился, игнорируя команду «Смирно». Все ждали разноса. И не видя реакции командования, не понимали, к чему готовиться.

Я шёл позади Тюрина и Коливошко, между Женей и подполковником, который поглядывал на строй, на меня и снова на строй. Казалось, он не может что-то для себя понять, хотя решил ещё там, до вылета.

Дошагав до начала строя, мы остановились, генерал развернулся к строю, заставив дальний край повернуть голову.

Несколько секунд абсолютной тишины, нарушаемой только потрескиванием стекла прожектора, заставили понервничать.

— Стыдно. — Одно слово, от которого хотелось зарыться под землю.

Генерал, не оборачиваясь, пошёл к себе. Женя двинулась за ним, но прежде нашла глазами Якова. Чуть вздрогнула, и, опустив голову, скрылась внутри.

Сергей стоял, чего-то ждал. И только тут до меня дошло.

— Товарищ полковник, прошу принять командование…

— Командование принял. Благодарю за службу. — По глазам было видно, что благодарность его — где-то далеко, а вот разносы прямо в кармане — подходи, всем достанется.

— Я не буду сейчас никого стыдить и карать, каждый знает, где он провалился, где выложился, а где мог бы и лучше. Пока прошу всех разойтись по своим местам. — Полковник выглядел безумно уставшим. И не факт, что сможет отдохнуть ближайшие сутки-двое. — Со мной: Топорков, Карасёв, Звягинцева, Топоркова. Остальные ожидают вызова.

Мы пошли к двери в штабной корпус, по дороге я оглянулся — люди продолжали стоять. Тихо, почти незаметно, переговаривались, не желая расходиться и оставаться в одиночестве.

Я был благодарен Якову за то, что он нашёл время принести мне запасные батареи, и теперь ноги, хоть и болели, сигнализируя, что завтра лучше не просыпаться, но хотя бы передвигались. Настя пыталась найти взглядом Николая, Маргарита, судя по рваным движениям головы, делала то же самое.

В компании незнакомого человека, я не мог их поддержать, но неожиданно это сделал Ярослав. Положив руки им на плечи, он на секунду остановился, головой указав на высокую фигуру в середине второго ряда.

Я хмыкнул про себя, и обогнал этих троих. Варяг-подполковник сделал вид, что не заметил.

На втором этаже Сергей кивнул на общую комнату, раздевайтесь мол, проходите. Сам ушёл к себе. Мы вроде бы время не тянули, но и никто не спешил.

«…в гости к богу не бывает опозданий», — голосом Высоцкого выдал внутренний голос.

Подполковник потянулся было к кофе-машине, но вошла Женя.

— Не надо. Я принесу потом. — И уже обращаясь ко всем, заметила. — В тактичку проходите.

Значит, всё-таки не только Сергей. Хотя, этого и стоило ожидать.

Моложавый подполковник, лишившийся кофе, помог раздеться Насте, которая до этого старательно счищала снег с сапог в уголке. Маргарите помог Ярослав. Мне выпало прокладывать курс.

Я шёл по коридору как ледокол по Северному пути, вместо треска льдин издавая подвизгивающий звук. Похоже, на морозе движкам было несладко, и теперь пока ещё отогреются.

Меня догнал прибывший с командирами офицер.

— Николуцкий. Иван. — Он протянул руку.

— Топорков. Алексей. Ну ты знаешь. — Я пожал маленькую аккуратную ладонь. Да и сам он был какой-то аккуратный. Однако, вспоминая его в роли координатора, я понял, что в другой ситуации и обманулся бы.

— Да уж. Мы рацию слушали как радиоспектакль. — Он чуть вырвался вперёд, поворачиваясь вполоборота. — Скажи, Алексей, а ты бы правда смог? Ну, вот так?

— Ваня, а ты действительно хочешь это знать, или ну, вот так?

— А ты хоро-ош. Но ты прав. Не хочу. Ни сегодня, никогда.

— Я постараюсь.

Он остановился и протянул руку снова.

— Мир, майор?

— Мир, полковник. — Николуцкий кивнул, принимая ответ.

Тюрин уже ждал, тем самым показывая, что своей задержкой мы отнимаем время. Я отметил для себя нехарактерность таких намёков для генерала, но, конечно, ситуация была из ряда вон.

Расселись под нелепые скрипы ножек стульев о кафель. Я последний раз скрипнул сервоприводами, пытаясь занять позу поудобнее.

Антон Афанасьевич оторвался от бумаг, над которыми сидел с синим карандашом, обвёл нас взглядом, буквально по секунде концентрируясь на каждом, вынуждая уронить глаза к столу. Я — выдержал. Кивнув самому себе, он спросил ни у кого и всех разом.

— Кто хочет высказаться?

Желающих не было. Доводить до по-алфавиту не хотелось, поэтому я поднял руку:

— Разрешите, товарищ генерал-майор?

На другой стороне столов Карасёв опоздал на какую-то секунду.

— Начинай, майор. Объясни нам, на основании чего ты сместил действующего командира подразделения, будучи подчинённым? — Голос был спокойным, но в нём ярилась сила. Я не знаю, искала ли она выход, или Тюрин старательно её подавлял, но ощущалось страшновато. — И почему после окончания разбора ты не должен отправиться под арест?

— На второй вопрос ответ — я готов, если мои действия будут расценены как угроза. На первый — я был вынужден сложившейся кризисной ситуацией.

— Отличное обоснование для… ну, скажем, государственного переворота, не так ли? — вопрос был провокационен. Слишком. И не отвечать было нельзя.

— Товарищ генерал, разрешите изложить моё видение кризисной ситуации в момент принятия решения? — я старался, чтобы голос не дрожал, не для Тюрина, для Николуцкого. Его наличие здесь било в набат: «Опасность. Аудит. Контроль.»

— Разрешаю, майор. — Всё тот же ровный голос. Не для нас. Для него.

— При подлёте к базе мы наблюдали следующее: движущаяся колонна бронетехники, достаточная для «умиротворения» бунта, не считаясь с потерями…

— А ты что, мысли читать умеешь, майор? Ты вот прямо знаешь, что в запечатанном конверте у командира бригады было? — Тюрин взорвался. Но я не видел в нём сейчас искренности. Как будто провинциальный театр.

Другие — видели. Карасёв держал подрагивающие руки на столе. Настя практически сползла на стуле. Маргарита вертела головой, переводя взгляд с меня на Тюрина и на Николуцкого.

Иван слегка улыбался, но улыбка была не сильно добрая.

— Не умею. Но исходя из имеющейся оперативной информации, а также понимая опасность выхода бунта за пределы базы, я бы ставил «купирование» проблемы на первое место в списке приказов. — Мне пришлось надавить на последнюю фразу.

— Такой приказ был. Антон Афанасьевич, не давите на Алексея зря. Он ведь как-никак, герой дня. — Николуцкий улыбался. В его улыбке можно было спрятать и ножи для сенаторов и Звезду Героя.

— Хорошо, Алексей, продолжай.

— После получения требования о неприменении оружия и недопустимости штурма, подполковник Карасёв в целях подстраховки вывел личный состав для перекрытия возможности отступления магов с заложниками.

Эта формулировка изрядно озадачила старших офицеров, но они решили не прерывать меня.

— При подлёте мы столкнулись с тем, что противник применил боевую магию против бойцов подполковника Карасёва, что привело к началу активных боевых действий.

— Что послужило причиной? — Николуцкий. Явно знает, но проверяет.

— Причиной, на мой взгляд, послужило силовое взятие в заложники переговорщика, майора Звягинцеву. Я не берусь утверждать, что понимаю мотивацию, но эти маги… люди — я специально поставил акцент на это слово, — были вычеркнуты из жизни длительное время. Очнулись в расположении и распоряжении противника.

— Какого противника?

— Вы же знаете об альтернативной магической структуре, товарищ подполковник? — он попытался что-то сказать, но я не позволил ему этого. — Без содействия силовых ведомств они бы не смогли в начале декабря перебросить тяжёлые автомобили и вооруженный контингент для силового изъятия моего брата.

— Я не имею к этому отношения. — Чуть более суетливо, чем нужно, сразу же дёрнулся подполковник.

— Я вас и не обвиняю. Я просто развернул ответ на ваш вопрос. Так вот. — Я дал возможность ему успокоиться. — Эти люди сформировали ошибочное мнение по ряду причин и приняли решение пробиваться к тем, кто мог бы их защитить. Либо к своим, либо к некоей третьей силе. Думаю, что, понимая, где мы расположены, им было бы проще добраться до спецназовцев.

— Думаешь или есть реальные данные? — Тюрин заинтересованно смотрел на меня.

— Данных нет, но три человека доступны для конструктивного диалога, а один, хоть и не питает к нам любви, но здравомыслящ и может пойти на контакт.

— Сергей, запиши, чтобы не забыть. Дальше.

— А дальше нужно было тушить тот костёр, который разгорался на базе. Потому что даже в самом лучшем случае потери были бы неприемлемые.

— И?..

Я вздохнул.

— И я сломался.

На этот раз на меня смотрели все. Карасёв в первую очередь. Первым пришёл в себя Сергей.

— Как сломался?

— А как ломаются, Серёжа? — Тихо спросил я. — Ты понимаешь, что там, внутри, были брат со своей женщиной, племянница, врачи, и семь психов, которым я сблевал души? А снаружи — подпол с сопляками без противомагической брони, отсутствие магов и штурм помещения, которое предназначено для отражения такового…

— И ты не нашёл…

— Не нашёл. Поэтому и говорю, что готов хоть сейчас, хоть по завершении.

— А вот те хрен, майор! Если я буду под трибунал таких как ты отправлять, то у нас только такие как он, — Тюрин ткнул пальцем в Николуцкого, — останутся. Чистенькие, аккуратненькие, которым людей в распыл пустить, что фигурки на планшетиках подвигать.

— Как вы смеете?

— Сиди, Ваня, сейчас и на тебя бумага придёт. А вздумаешь дёрнуться, я, и не привлекая Алексея, покажу тебе «вот так».

Генерал-лейтенант нажал кнопку селектора.

— Принимайте.

Открылась дверь и два лейтенанта военной полиции вошли, чтобы встать рядом с Николуцким.

— Уведите.

Когда подполковника увели, я хотел задать вопрос, но Сергей меня опередил.

— Он и руководитель — из обоймы Куратора. И санкции на «ultimaratio» никто не давал. Это самодеятельность.

— Как же так? Это же нельзя было просчитать?

— Но можно было воспользоваться. А сам понимаешь, голова там очень умная.

Я понимал.

— Но теперь уже всё. Там приняли окончательное решение.

— Мороженого теперь лишат? До обеда?

— Не ёрничай, Алексей. — Полковник смотрел на меня как алабай на волка. — Сейчас любой такой «движняк» — на пользу врагам. Повод заявить «А судьи кто?»

— Я понимаю, Сергей. — Примиряюще поднял я руки. — Но и ты пойми, как снизу больно смотреть на то, что наверху происходит.

— Хуже было бы, если б было всё равно, — буркнул он, но зверем смотреть перестал.

— Как вы поняли, что против нас активно играют? — Маргарита, забыв про рапорт, включилась в работу.

— Не сразу. На самый верх шла отфильтрованная информация, а нас с Антоном Афанасьевичем очень старательно удерживали в Москве. — Сергей снова чуть разозлился, — изолируя от возможности держать руку на пульсе.

— Куратор?

— Да. Эти подковёрные игрища. Личные связи, договорённости, обязательства. — Он ударил кулаком по столу. — Скотство. Лёш, я не хотел об этом говорить, но ты — молодец. Если бы ты не успел… Я даже думать не хочу.

— Ты тогда подумай, куда ты нас денешь. — Ярослав с горечью в голосе поднял избегаемый вопрос. — Меня оставлять на руководстве нельзя. Я же повёлся на силовой вариант, как сопляк повёлся. Марго, вон, рапорт написала. Пигалица, что под столом прячется, боится, что практики лишите.

— Ярослав, ты сам-то веришь своим словам? — вмешался Тюрин.

— Да.

— Я — не верю. Отведу я тебя сейчас к Дёмину, стратегию рисовать и пацанов по полю вместо шахмат двигать. — Карасёв опустил взгляд. — Ты, конечно, выложишься на все сто. Даже, с учётом залёта, на сто сорок. Только это не решит вопрос.

— Какой?

— На кого людей оставлять. — Генерал выглядел виноватым. — Мы слишком увлеклись ростом, и упустили преемственность.

— Вон, смена выросла. — Дёрнул подбородком подполковник в мою сторону.

— И переросла. — Печально ответил Тюрин. — Выговор я тебе, конечно, в личное дело занесу, звание, сам понимаешь, задержится. Но работы меньше не станет.

— А если я, как она, рапорт…

— А рука поднимется?

Вместо ответа Ярослав упал на стул, ножки которого заскрипели по кафелю.

А Антон Афанасьевич выбрал новую жертву.

— Маргарита.

— Я, товарищ генерал.

— Про рапорт я в курсе. — Звягинцева вжала голову в плечи. — Думаешь, не дам ход? — Не дождавшись от шокированной женщины ответа, он развернул решение. — Дам. Со всеми визами, согласованиями, формами, возвратами. Месяц-другой побегаешь по кабинетам в свободное от работы, — он усмехнулся, — время, потом придёшь — поговорим отдельно. А пока могу сказать, что и Николая твоего рекрутируем. Что он, зря присягу приносил?

— Я… я осознаю, товарищ генерал.

— Да ни хрена ты не осознаёшь, Марго! — Он вспыхнул той тщательно рассчитанной вспышкой, которая нужна, когда все всё понимают. — Ты думаешь, я бы тебя удержал там у двери? Или Серёжа? Думаешь, мы тут совсем людей не видим? — Тюрин махнул рукой, отвернулся и подошёл к окну, чтобы застыть с руками за спиной.

В стекле отражалась лёгкая невесёлая усмешка.

— Идите, р-работнички. К девяти — отчёты на стол.

— А я, товарищ генерал? — Настя осмелела. Подала голос.

— А что ты? Чего ты хочешь? Наказания? Обратись к отцу — он всыплет. Алексей — нет, а отцу можно. — Антон Афанасьевич смотрел на мою племянницу. — Что от меня-то нужно?

— Я — виновата.

— Виновата. Правильно.

— Я — искуплю. Я буду…

— Не обещай лишнего. Работай. Думай. Не спеши делать. — Он посмотрел на меня. — С него пример — не бери!

— И вы не накажете?

— Господи, девочка. Ну, хорошо, Артёму своему расскажешь, что натворила.

Настя вдруг прерывисто задышала и принялась реветь. Это, похоже, стало последней каплей уходящего дня.

Махнув мне, чтобы я вывел плачущую племянницу, Тюрин вдруг взялся пальцами за лоб и покачал головой.

— Наверное, надо было выпороть. — Плач на секунду остановился, и раздался смешок сквозь слёзы и забитый нос.

Я поднялся, сервоприводы так и не пришли в нормальное состояние, и ехидный скрип напомнил о том, что завтра я — без ног.

— Алексей. Спасибо. И за сегодня, и… за Артура. — Он помолчал. — Хотя, знаешь, останься пока. Я давно хотел поговорить с тобой не как с подчинённым, а как с человеком.

Я сел, внутренне пытаясь себя успокоить. Когда начальство, а тем более — командование, хочет поговорить как с человеком, шансов выйти без потерь — нет.

— Трудно было? — я не ожидал настолько банального вопроса.

— Да.

— Что было самым трудным?

— Врать. Использовать людей. Дарить надежду.

— Ты про эту англичанку? — ровный, спокойный голос. Как будто не было дня до этой минуты.

— Угу.

— Дизраэли через неё на тебя вышли?

— Через меня на них.

— Когда?

— По завершении задания. — Он на секунду потерял самообладание. Пальцы вздрогнули, но он быстро восстановился.

— Ты из-за неё вернулся?

— Не только. Я думаю, если бы я попытался уйти, они бы спустили собак. А так — самоуверенность и жажда получить ценный приз сыграли нам на руку.

— Нам?

— Мне, Мари-Хелен, фрау Магде. Я не мог их оставить там.

— Я понимаю тебя. Но это отдельная тема. — Антон Афанасьевич сделал несколько пометок. — Тебе в твоей поездке ничего странным не показалось?

— Я не знаю, кто были люди в пабе, и почему они настолько рьяно бросились мне помогать. Это кто-то из наших агентов влияния?

— Подробней. — Сергей опёрся костяшками пальцев на крышку стола. — Какой паб, что за люди?

— Руководитель — женщина, рыжеватые волосы, не знаю, свой ли цвет, гэльский акцент. Два имени — Георг и Эван. — Я задумался. — Думаю, не настоящие. Приветствие Рот-Фронт. Желание помочь, добить двоих, к кому я не дотянусь.

— Ещё?

— Намёки на радикальную ветку старых рабочих и шахтёрских движений. Явно, чьи-то креатуры, но я не знаю, чьи.

— И ты им позволил вот так вот взять и выполнить с тобой часть работы? — Сергей нависал над столом, пытаясь давить. Но он был достаточно далеко, поэтому фокус не удался.

— Не со мной. За меня. И, я думаю, что они погибли.

— Правильно думаешь.

— Тогда… я обещал выпить за них. Той женщине.

— Ты её видел потом?

— Она пришла в дом к Мари-Хелен, осталась там поддерживать видимость жизни.

Полковник ударил кулаком по столу.

— Почему?

— Сказала, что они рассчитались с долгами.

— Ладно, отложим, ещё странности?

— В аэропорту. Нас в Лондоне, похоже, вели. Либо сопровождали. Микроскопические заминки, но сейчас, по трезвой памяти — складываются в какой-то «зелёный коридор».

— У нас нет таких возможностей.

— Значит, кому-то понравилось представление. Очень понравилось. Мозголом в желание разозлить меня и вывести из себя упоминал, что мне «позволили» отработать.

— Подстава? — Сергей задумался. — Сдача неиграющих фигур, чтобы мы втянулись?

— Думаю, нашими руками подмели пол на сцене перед настоящим представлением. — Тюрин смотрел на нас совершенно спокойно.

— Старик… секретарь премьера… он сказал, что Британия — страус с отрубленной головой. И они пытаются сделать так, чтобы он упал аккуратно.

— Думаю, здесь и кроется разгадка. — Тюрин встал и принялся ходить по комнате. — Кому-то не нужна единая Европа в Британской руке, не нужен мир на Ближнем Востоке и дальше.

— Ну хаос и его имплементация — это у нас единственная кандидатура, — мрачно отозвался Сергей. — Тем более, что именно у них достанет сил, чтобы повесить англичанам на спину бумажку «пни меня».

— Логично. Если они переходят к реализации каких-то планов, то англичане могли им мешать. И тут мы со своей реакцией предоставляем им отличный инструмент чтобы жёстко приземлить островитян.

— Слишком сложно, Антон Афанасьевич. План внутри плана.

— Если держать ниточки десятков планов и играть за все участвующие стороны, то в какой-то из моментов ситуация сложится именно так, как нужно тебе. Я передам смежникам, сдаётся мне, что Алексей прав насчёт того, что его сыграли.

— И что мы будем с этим делать?

— Мы ничего, Серёжа. Если только СВР не имеет конкретики. Пусть копают. А нам задача — готовиться и не допускать таких промахов как сегодня.

— Разрешите идти? — разговор оставил неприятное чувство использованности.

— Иди, Алексей. И, знаешь, что? Не загоняйся. Мы все — заложники обстоятельств. — Генерал посмотрел на свои руки. — Иногда мы играем, иногда нами. Иногда — всё вместе.

— Я понимаю. Ещё, пока не забыл. Какой будет статус у Мари-Хелен?

— Лёш, ты пока подумай хорошенько, что ты хочешь, и как. Поговори с ней. Не спешите с выводами. Комнату мы ей обеспечим. По снабжению — ну не знаю — сходите на склад, чтобы ей подобрали одежду. Покажи где прачечная, столовая.

— Хорошо.

— И не забудь подумать. Хорошо подумать. Завтра вернётся Татьяна. — Сергей заговорщически подмигнул мне.

Я вышел из кабинета, понимая, что «по-человечески» были только первая и последняя фразы. Остальное, как в старом анекдоте:

«Что ж вы, …, план не выполняете?»

Я закрыл за собой дверь. У тёмного окна в коридоре вполоборота стояла Настя, водя пальцем по стеклу. Зверь материализовался, почувствовав её состояние.

— Я дура, да?

— Ты просто спешишь. Ты хочешь всем помочь, но нельзя помогать так, чтобы стало хуже. И нельзя насильно кормить помощью.

Зверь запрыгнул на подоконник и вынырнул под её локтем, выставив голову. Настя машинально стала почёсывать её.

— Значит, дура.

— Прекрати, Насть. Мы ошибаемся, осознаём, исправляем.

— И как мы Михалычу инфаркт исправим? Мы сегодня через него столько пропустили.

— Значит, вместо него кого-то найдём. А ты пойдёшь и обнимешь старика, и попросишь у него прощения.

— А ты? Пойдёшь со мной? — Зверь поднял голову и вопросительно взглянул на меня.

— Нет. Это твоё извинение. Если придём вместе, это будет фальшивкой.

В уголках глаз собирались слёзы.

— Ты прав, да. Но я боюсь. Михалыч же простит. А я сама?

— Правильно боишься, будешь думать в следующий раз. И правильно, что сама не будешь себя прощать. — Я решил немного отвлечь её. — Как там эта врач? — Мне хотелось понять, насколько Людмила после изолятора включилась в работу, в команду.

— Мари-Хелен твоя? — тут же слёзы сменились интересом, сломав мой вопрос о колено.

— Сговорились вы, что ли? — вспыхнул я. — Она не моя. Я её привёз сюда только потому, что там ей жизни не было бы.

— Лёш, ты вот кому врёшь? Мне или себе? — Настя почти смеялась. — Вы друг на друга смотрите, можно трансформатор ставить, чтобы деревню запитывать. Подумай над этим.

Я подумал.

Глава 17. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Когда я вышел из штабного корпуса и посмотрел на часы на коммуникаторе, то ужаснулся — половина четвёртого. В зимней темноте время летит как будто пришпоренное.

Казалось, ещё только час-полтора назад собирал выведенных из изолятора: Людмилу, Данила и третьего парня, чьё имя я дважды спрашивал и дважды снова забывал. Показывал им, где они будут размещаться, провожал в хозчасть, чтобы получили нужные для повседневной жизни предметы обихода. Выслушивал удивление, что это всё выдаётся бесплатно, потому как у альтернативщиков всё было под счёт. Без наценки, но денег стоило.

Умудрились встретить пару человек, с которыми они были знакомы по «той» жизни, и я с радостью передал освобождённых на руки «старожилам», которые какую-то неделю дольше находились у нас.

С Людмилой тогда так и не получилось пообщаться, потому и попытался у Насти вызнать, что и как. И получил «Заметки натуралиста».

Что характерно, я не ощущал какой-то тяги или искры. Мы даже на ужине сидели за разными столами. Тем более, когда я смог вырваться, они уже уходили всем своим медицинским табором. Зато я успел немного посидеть рядом с братом, пока его у меня не «отжала» Маргарита.

И сейчас со всем этим ералашем в голове мне предстояло постараться выспаться, чтобы утро не застало меня врасплох.

Тапочки-гэта остались в Таниной комнате, поэтому в душе стоял как фламинго, пытаясь расслабиться под тёплой водой. В кровать упал как подкошенный, и, на удивление, организм не стал кочевряжиться, а просто провалил меня в сон.

Свои два с половиной часа проспал изо всей силы, только под утро, предчувствуя будильник, подсознание начало чудить, выдёргивая женские лица и сливая их в одно. Татьяна наплывала на Марину, Настя кружила вокруг Мари-Хелен. Затем менялись местами, ролями, накладываясь друг на друга, просвечивая чертами, как будто фотографии на полупрозрачной бумаге.

Что-то это должно было означать, но думать об этом мешало понимание, что нужно успеть написать полноценный отчет, зайти в изолятор, чтобы исполнить обещание и сдать экзокопыта на обслуживание.

Короткий моцион и можно приступать. Зверь как будто понимал важность работ и сидел спокойно в ногах. Строчки ложились на бумагу. Я старался сократить по максимуму, но в какой-то момент понял, что почти весь лист заняли мои размышления и эмоциональный отклик.

Сначала мне показалось, что стоит выбросить их и переписать начисто, но по здравому размышлению я отказался от этой идеи. Историческую линию можно восстановить по показаниям остальных очевидцев, а вот то, что я воспринимал, больше ни у кого не вытащишь.

Ещё бы знать, кто ещё читает мою писанину. А то окажется, что на самый верх уходит — стыдобище с таким почерком. На миг Зверь посмотрел на меня таким взглядом, что стыдно стало за то, что впереди сумасшедший день…

«Владимир Николаевич, у тебя дома жена, сын-двоечник.» — Подсознание откровенно глумилось. — «За кооперативную квартиру не заплачено, а ты тут мозги пудришь.»

«Знаю-знаю. Плохо кончится…»

Вздохнув, я продолжил упражняться в порче бумаги.

В изоляторе уже никто не спал, отхожий угол был огорожен, на полу лежали матрасы, подушки. И, хотя двойное подавление должно было работать жёстко, я на всякий случай осмотрел состояние браслетов.

Вдруг мы что-то не учитываем, и человек с достаточно сильной волей сможет попытаться разорвать цепочку, используя ножки стоящих тут банкеток. С одной стороны — в медкорпусе закованные маги этим не промышляли, с другой — они уже получили свободу, пусть и на короткое время, и теперь жажда её вернуть может сыграть дурную шутку.

Моё внимание не осталось незамеченным. Егор, хоть и безэмоционально, но заверил меня, что он правила игры понимает, но не решил для себя, будет ли участвовать в ней. Остальные были нейтральны, но моя паранойя не давала мне покоя.

Выслушивать просьбы и пожелания у меня не было ни сил, ни возможности, поэтому я пообещал, что в ближайшие дни постараюсь найти время для полноценного разговора с каждым. А пока, если им нужно, пусть подумают о том, нужно ли кого-то из их близких людей уведомить о том, что живы, здоровы и поздравить с наступающими праздниками.

Отклика не было.

«Назло маме уши поморозим», — съехидничало подсознание.

Вышел, чувствуя себя виноватым.

В штабе отдал отчёт Юрию, ординарцу Сергея. Тот уже не «майоркал», по-человечески протянул руку и терпеливо ждал, пока я перехвачу трость. Затем он полушутя скосил глаза на листы бумаги, изображая любопытство, и мне ничего не оставалось, как кивнуть с улыбкой. Ну хоть спросил, да.

Коммуникатор прожужжал сообщением.

«Morning. Are you joining us for breakfast?»

И когда только Мари-Хелен выдали комм? Я присмотрелся к экрану — вопрос был от Насти. Вот же наделил Господь племянницей.

«Five minutes.» — Пальцы сами отстучали текст.

Пять не получилось, зацепился языком за лётчиков, с которыми прибыл на базу. Несколько минут пришлось потратить на славицы друг другу. Они мне за то, как я закрыл вопрос, я им за потрясающую меткость и корректность.

Оказалось, что они успели ещё рейс с тяжёлым сделать, наша команда его стабилизировала, но интенсивная терапия упала на врачей в госпитале. Оказалось, что в госпитале их никто особо и не ждал. То есть Николуцкий врал в прямом эфире. Подозреваю, что и на тему бригад скорой помощи — та же песня.

Поблагодарив летунов, я поставил себе зарубку донести информацию Сергею или Тюрину.

Наскоро распрощавшись, пошёл в столовую. Первым делом глаз отметил пятерых бывших альтернативщиков. Увидев меня, маги приветливо помахали руками. Ошейники поблёскивали над воротниками казённой одежды.

Микроукол совести заставил вздрогнуть, но я так же вскинул руку.

— Alex, comehere.

За столом на шестерых было одно свободное место. На одной стороне сидели Маргарита и Николай, на другой — Лена, Настя и Мари-Хелен. Мой брат старательно делал вид, что занят едой, Маргарита выглядела мятущейся, но довольной.

Взяв пюре с котлетами и подливой, дополнил капустным салатом и компотом и пошёл к столу.

— Привет, good morning, шалом, ни хао, — не упустил возможность чуть поёрничать в интернациональной компании.

— Buenos Dias, — отозвался брат. — Ешь давай, догоняй девчонок.

Несмотря на то, что мне было, что сказать, я сделал вид, что увлечён едой. Съев половину, я заметил на себе долгий пристальный взгляд Лены. Вилка застыла на полпути, благо, без котлеты на ней.

— Лёш, я хотела извиниться. Вчера, — она чуть скривила губы, — вчера у нас так глупо всё с разговорами получилось. — Это была очень мягкая формулировка. — Нам всем очень не хватает тех, за кем можно идти, кем можно восхищаться.

Николай полушёпотом переводил для Мари-Хелен, чьё лицо застыло в одном состоянии. Внимательно вслушиваясь в слова, она чуть повернула стул и бегала глазами с меня на Лену, что в её положении было непросто.

— Ты… ты — идеальная кандидатура. И я даже не думала, что для тебя это отзывается таким образом. Нам всем очень нужны якоря, — она дёрнула головой. — Ещё и ожидание, Серёжа меня хотел отвлечь, а получилось… что получилось. Прости.

На последнем слове Зверь, уже с минуту сидевший около меня, поднялся и подошёл, чтобы уткнуться в ногу. Лена машинально потянулась рукой, чтобы его погладить.

Ойкнула, переводя голову с меня на него. Неожиданно искренне широко улыбнулась.

— Всё в порядке, Лен. Я тоже вчера был излишне резок, — я попытался сформулировать мысль, чтобы не растекаться, но получалось не очень. — Мне сложно говорить о том, что происходит во мне, и что я чувствую. Боюсь, что пока не могу толком оформить, чего я боюсь. — Я пожал плечами. — Может, страх рационален, а может — нет. Не знаю. Поэтому вы тоже простите меня, если я зацепил.

— Спасибо. — Лена опустила лицо к завтраку и только лёгкое постукивание вилки выдавало её эмоциональное состояние.

Её тёзка тоже вернулась к еде, изредка поглядывая на нас. Но не выдержала, и задала вопрос.

— Alexey, а что это за ошейник у L’yudmila? Я вчера хотела спросить, но не успела.

Настя смотрела на меня с любопытством, ей тоже хотелось услышать ответ.

Я решил не врать.

— Понимаешь, Мари-Хелен, Людмила — одна из тех, кто участвовал в мятеже. — Глаза девушки округлились. — И одним из условий предоставления гражданских прав стал ошейник. В нём небольшой заряд взрывчатки и его почти невозможно снять самостоятельно.

— Ты так спокойно об этом говоришь? — Мари-Хелен явно ожидала иного ответа.

— Да. Я носил такой же. — Её упавшая вилка, звоном о тарелку, казалось, привлекла внимание всей столовой.

— Почему?

— Я был опасен.

— Но ты и сейчас опасен. Я видела, как ты говорил в вертолёте. Я видела, на что ты способен с этими… brainwashers.

— Да, но я пока сдерживаюсь. Сейчас я разумен, лоялен, понимаю ответственность.

— А… тогда?

— Тогда я помогал брату и тем людям обрести себя. И пропустил через себя всё то, что люди прячут в душе от самих себя.

Мари-Хелен выглядела как рыба на берегу. Остальные — не лучше. Даже Маргарита, которая вырубила меня после операции, и та не сильно понимала, чем это всё грозило.

— А… а как ты избавился?

— Из меня это вытащил другой мозголом, который держал наш парламент под влиянием.

— Он сейчас… — она замотала головой. — Не говори. Я понимаю. — Мари-Хелен протянула руку и коснулась моей. — Прости.

Николай, служивший переводчиком, несколько раз спотыкался на словах, понимая смысл всей фразы. Кажется, до него стала доходить суть того, что с ним было, и чем это было чревато.

Маргарита провела ладонью по его руке. Это не осталось незамеченным и девушки напротив отвели глаза.

Я тоже сделал вид, что отвернулся.

Когда уже тарелки были отставлены, я задал вопрос, который для меня нуждался в прояснении.

— Вы мне объясните, что вчера произошло, что Настю пришлось выдёргивать из угла?

Моя племянница зарделась.

— Я сама виновата. — Она помолчала. — Снова. — Короткий вздох. — Когда мы вытащили парня в гипер-кризе и смогли компенсировать нейропоражение, Михалыча накрыло. И вытаскивали уже его.

— Только вытаскивали его мы с Мари-Хелен, которая взяла на себя руководство. А ты свалилась в панику. — Лена пыталась говорить помягче, но голос был жестковат.

Наверное, правильно, врач не должен эмоционировать, когда от его решений зависят жизни людей.

— Да. Я сорвалась. И, боюсь, что подставила Михалыча. — Настя понуро опустила голову. — Я — не врач, мне ещё учиться и учиться.

Мари-Хелен положила руку на её ладонь.

— У тебя нет медицинской практики. Нет хирургической практики, хотя бы в роли медсестры. И ты слишком близко принимаешь боль пациентов.

— Но как иначе? — Настя искренне не понимала.

Я улыбнулся.

— Вспомни свой цинизм по отношению ко мне. Тебе нужно просто полярность поменять. Оставить эмоции и чувства для близких, а с пациентами быть отстранённой.

— Ты не понимаешь, Лёш. — Яркая горячность прорывалась сквозь попытку удержать себя в рамках. — Я была виновата, раз и два. И как дальше работать?

— Stiff upperlip. — Едва дослушав перевод, припечатала Мари-Хелен.

Я приподнял брови. Однако!

— Ты должна работать и быть готовой работать в любом состоянии. Хоть тебе хорошо, хоть тебе плохо. — Англичанка включила ту самую суку, о которой мне говорила около Форин-офиса. — Пациент не будет ждать, пока тебе полегчает. А если ты считаешь, что так не можешь — значит, ты выбрала не ту профессию.

Настя с каждым словом напрягалась как пружина и я опасался, что сейчас она распрямится и полетит, цепляя всех острыми краями.

Но окончание фразы послужило снятием напряжения, мне показалось, что на её лице промелькнул испуг от того, что её действительно придётся оставить медицину по причине функциональной непригодности.

Тишина висела как вуаль, отсекающая нас друг от друга.

Никому не хотелось брать на себя роль миротворца. Настя сама повернулась и тихо, едва слышно сказала Мари-Хелен.

— Спасибо. — Затем, видимо, набралась сил, и попросила. — Научишь меня?

Та покачала головой.

— Я сама только из интернов перешла. — Сейчас девушка ничем не напоминала спорщицу с фрау Магдой на эту тему. — Тебе нужен более опытный врач. Возможно, с опытом преподавания.

— Людмила? — разом спохватились Лена и Настя.

Я ободряюще улыбнулся. Не решение, конечно, но купирование кризиса. И, главное, желание исправляться исходит от самой Насти.

Завершение завтрака всё равно получилось скомканным. Каждому было по-своему стыдно, каждый думал о чём-то своём. И пустые стаканы на столе были якорями, которые удерживали нас от того, чтобы встать и заняться своими делами.

Тем более, как оказалось, они были не у всех.

— Лёш, ты мне скажи, — брат зашёл чуть издалека. — Ты на меня какие планы имеешь?

— Честно? — Маргарита навострила уши. — Никаких пока. Но, наверное, нужно чуть теорию подтянуть, взаимодействие, боевое слаживание.

Николай кивал, соглашаясь с моими словами.

— Поэтому, давай, наверное, к Борису сначала, — я задумался. — Хотя, он тебя быстро не отпустит, так что потом решим.

— Это тот стеснительный паренёк, что вчера от Лены по маме и по бабушке выхватил? — мне пришлось постараться, чтобы перевести идиому как отсылку к русской табуированной лексике.

Настя захихикала, Лена смутилась, но тут же перешла в нападение.

— Пока мы с ним наедине тренировались, — она заперхала, понимая двусмысленность слов. — Он нормально всё делал. Держал там, где не мешает, качал по команде. — Лена эмоционально стала помогать себе руками. — А как рядом люди оказались, так он от смущения и руками елозить стал, и при прокачке стал дробить, и иногда даже пробивало его. Искрил как провод. Комплект одежды испортил — побил как шашель.

— Лен, ну ты посмотри на него. — Маргарита почему-то пришла в приподнятое расположение духа. — Он же явно ещё никогда…

— Упс… Тогда понятно.

— Лен, а Артём тоже такой? — Настя выглядела невинной овечкой.

— Не скажу. Сама спросишь.

— Злыдня!

Улучив в пикировке момент, я махнул головой, и мы с братом поднялись.

— В общем, лови Бориса, пусть Родиона привлечёт и поговорите на предмет теории. Я думаю, тебе полезно будет. Да и им тоже. А потом, если хочешь — сходи в тир, приятно удивишься.

— Угу. А ты сам куда?

— Да мне надо сейчас в сервис свой экзосьют сдать.

Мари-Хелен, услышав последние слова, перебила меня.

— Exo-suit? I need to meet authors.

Я кивнул.

— Хорошо, пойдём тогда со мной. Настя, Лена — у вас, наверное, есть уже задачи?

— Да есть, куда ж без них. — Лена отозвалась первой. — Лёш, у нас вчера мысль насчёт Михалыча мелькнула.

— Второй раз уговаривать его я не буду. — Мрачно отозвался я.

— Да не об этом, наоборот, я про лечение. Что, если подключить кардиологов и нас как команду, чтобы заставить поражённую область регенерировать?

— А рубцы? — вспомнил я, что знал об инфарктах.

— А рубцы мы уже умеем обрабатывать. Не так как Михалыч, нахрапом, но серией приёмов — запросто.

— Вот тебе, Настя, и применение твоим навыкам, чтобы без спешки, паники и оказывать реальную помощь. — Маргарита допила последние капли компота и поставила стакан на стол.

Звякнула посуда.

— Всё, побежали, — подхватила она поднос, не давая снова вспыхнуть беседе.

Я помог Мари-Хелен одеться, снова поразившись, как ей идёт наша военная форма. Она совершенно спокойно приняла помощь, поделившись русским «спасибо», с милым сбоем ударения. Уже за дверью она задала мне вопрос, который мне даже не приходил в голову.

— Скажи, если мне придётся остаться с вами… — начало было уже многообещающим. — Ты думал, как мы будем решать вопрос с языком?

Первая мысль была: «Репетиторы». Вторая: «Тебя же не об этом спросили!»

— Нет, прости. Пока не думал. Но, я уверен…

— Подожди. Можно я завершу общую мысль? — Она взяла меня под руку, как тогда, в правительственном квартале.

Ощущение дежавю было таким острым, что я вздрогнул. Мари-Хелен вежливо не обратила внимания.

— Так вот. Ты жаловался, что в тебе не видят человека. И сейчас я хотела проверить, как ты отреагируешь. — Я вопросительно уставился на неё. — Ты во многих ситуациях не отвечаешь на вопросы, ты ищешь общее решение, запуская ассоциативные цепочки. — Она поглубже вдохнула. — Ты додумываешь за собеседника, что он хотел сказать, и решаешь не высказанный вопрос, а тот, который ещё даже не сформулирован. И что хуже всего — ты почти всегда прав.

Облачко пара в стылом безветренном воздухе казалось, не стремится расплываться, сохраняя приданный ему контур. Или это у меня опять провал в восприятии времени?

— И что ты проверяла сейчас?

— Хотела понять, имманентное ли это свойство. — Мари-Хелен подождала несколько секунд моего наводящего вопроса. — Нет. Ты умеешь останавливаться, не всегда вовремя, но всё же. Но, если забываешься — ты начинаешь вещать. — Она нервно рассмеялась.

Я понимал её. И впервые посмотрел на себя со стороны. Многое становилось понятным. Нет, не что делать, но хотя бы «Что вообще происходит?»

И это было жутковато. Такой образ не давал мне ни единого шанса не стать Драконом. Потому что, думая за других, вкладывая свои мысли в головы, даже не осознавая этого… Мрак.

— Ты не знал? — удивлённые глаза, тихий голос.

Я только молча покачал головой.

— Я даже наоборот, пытался предостерегать других становиться Пигмалионом по отношению к тем, кому мы помогли собрать душу из осколков. — Вспомнился кадр с улыбающимся лицом канцлера Палпатина, где он ронял «Ironic».

— И тебя не ткнули носом в бревно в своём глазу?

И снова мне нечего было сказать.

Мари-Хелен поджала губы. В уголках её глаз что-то предательски замерцало.

Я ощущал себя не на месте. Тонкий ланцет чужих слов вскрыл броню, под которой была несущая конструкция. И если она пугала меня самого, то что говорить о других.

Или… мне стало страшно от того, что я боялся завершить мысль. Или им удобно?

Мягко освободив руку, я попросил Мари-Хелен подождать пару минут, пока я заберу свои «ходунки». Она неуверенно кивнула. Нарочито громко стуча тростью по полу, я продефилировал туда и обратно.

Когда открыл дверь, поразился тому, что девушка удерживает ладонь на голове Зверя, пальцами поглаживая надбровные дуги. Он ластился, задирая голову, и пальцы следовали за движениями.

Увидев меня, она спохватилась, пытаясь сделать вид, что это так, случайно получилось, но довольная морда моего альтер-эго говорила, что они так стоят с момента, как за мной закрылась дверь. Поставив экзосьют на дорожку, я тоже протянул руку, чтобы потрепать Зверя за уши, но он вывернулся, подставляясь Мари-Хелен.

— Идём?

— Алекс, я хотела тебя спросить, почему твой… компаньон выглядит то как крупный волк, то как большая рысь?

— Не знаю. Я вообще не понимаю, что он такое… — Зверь посмотрел на меня насупившимся взглядом. — Или кто, — я специально сделал акцент, который был понят ими обоими, — он такой.

— Это от настроения? Эмоционального состояния?

— Без понятия. Думаю, он тебе тоже этого не скажет. И я даже не исключаю, что это мы его так воспринимаем.

— В смысле?

— Сознание само достраивает.

— Те… шесть человек, их сознание тоже достроило?

Я, насколько смог, развёл руками, чем вызвал улыбку. На этот раз не вымученную.

Яков уже стоял в дверях, выпуская тёплый воздух из мастерской. Подождав, пока я официально представлю спутницу, он заметил, что Лена уже их познакомила, на что получил от меня «Бе-бе-бе», а от Мари-Хелен чистый звонкий смех и поцелуй в щёку.

Внутри были пара механиков, и один человек, которого я не знал.

Представившись Захаром, он сказал, что является разработчиком программной обвязки для экзоскелетов. Имея медицинское образование, он прервал врачебную династию, увлёкшись биомеханикой, что и позволило ему наложить математическую модель движения на реальные сигналы мышц и нервных волокон.

С собой у него был ноутбук, на экране которого сейчас вращались мои «копыта» в движении. Мари-Хелен сразу захватила его внимание, требуя показать какие-то детали, а мы с Яковом и механиками принялись разбирать мои жалобы.

Английский у него был вполне на уровне, а где не получалось сходу, они падали в латынь, в листы бумаги и карандашные наброски.

Пока мы возились, подтягивая узлы и проверяя электронику, Мари-Хелен в споре с Захаром перешла на умеренно-громкий голос, требуя предоставить методику расчёта размещения датчиков.

Зашёл Толик, принёс чайник, кружки, сахар и козинаки.

Запах привлёк девушку, и она, взяв один кусочек, с недоверием посмотрела на него.

— Это что? Его можно есть?

— Да. С чаем вприкуску. — Я как смог, перевёл это странное слово.

— А мои зубы?

Мой племянник показал, что с зубами ничего не будет, если не пытаться, конечно, с размаху ими хрустеть.

Несмелый укус. Лёгкий хруст. Неуверенная улыбка.

— Странно.

Пара глотков чая. Улыбка превращается в довольную.

— Вкусно!

Короткая передышка завершилась тем, что Мари-Хелен взяла два последних листа с какими-то рисунками и жестом подозвала меня.

— Давай ногу сюда, разувайся.

— Но…

— Никаких «но». Zakhar отличный биомеханик, но тут нужен травматолог.

Она попыталась задрать штанину, но зимняя одежда к таким фокусам не располагала.

— Раздевайся.

— Мари-Хелен!..

— Сейчас я твой врач. Раздевайся.

Яков предложил включить музыку, Толик сказал, что сбегает за блюдом для денег, и на пять минут мы были потеряны для общества. Когда, наконец, отсмеялись, я стянул штаны.

— Ставь правую сюда. — Палец приказным порядком ткнул на приступок. — Вот. Смотри. — Слова были обращены к Захару.

— Смотрю.

— Видишь, где датчики крепятся? — на ногах от ремешков были уже застарелые потёртости.

— Ну да. Это мы как раз компенсировали разницу в девять сантиметров.

— Нонсенс! Ты механически перенёс цифры, посчитав из математики. — Мари-Хелен изволили гневаться. — Вот здесь. — Её палец ткнул на одно из мест сборки. — Видишь этот мышечный узел?

— Ну да, на нём и лежит... — Захар потянулся к ноутбуку, — датчик LL-09.

— А теперь пощупай узел. — Она перевела взгляд на меня. — А ты поимитируй движения ноги.

Я пошевелил стопой, вверх, вниз, по сторонам. Напряг ногу, поднял, опустил. Мужские пальцы на мышечном желваке замирали, отпускали, пытались прощупать.

— То есть ты хочешь сказать, что здесь мышца собрана нетипичным образом, датчик ловит некорректное движение и эта корреляция ломает движение?

— Именно так. За исключением того, что эта точка — одна из нескольких, которые ломают всю твою модель.

— Так уж и всю? — профессиональная гордость не выдержала.

— Да. Смотри. Вот здесь. Нервы сшили, но нервный узел подняли выше. И ты получаешь запаздывающий сигнал. А ещё вот здесь и здесь.

— Но Алексей же ходит!

— Я думаю, что и бегает. — Мари-Хелен посмотрела на меня, и я подтвердил. — Только недалеко и медленно. Ещё и грохочет, наверняка, как слон.

— Есть и такое. Но мне и так — подарок.

— Отравленный подарок. Полгода-год ещё побегаешь, вообще не сможешь ходить нормально, потому что смещённый импульс, он и тебя обратной связью дрессирует.

— Но откуда Захару знать.

— Он обязан был знать. И как минимум понимать, что оторвать кусок ноги — это не вычеркнуть цифру из уравнения.

— Стоп-стоп-стоп! — Яков примирительно поднял руки. — Тут твои нападки не по адресу. Это мы виноваты. Мы Захару не объяснили. Он делал схему под здорового бойца. А мы уже Алексею примастырили. — Это слово я переводил с особым старанием.

— Mein Gott! Дилетанты. Самоучки. И что хуже всего, у вас всё получается… почти.

— Мы — русские.

— И туарег, — рассмеялся Яков.

А мне пилила нерв мысль, которую Мари-Хелен выдала сама того не желая.

Я медленно одевался, пытаясь её оформить. Это оказалось больно. Яков заметил, как я скривился.

— Ты чего?

— Да объективную реальность тяжело принимать.

— Да ты не переживай, починим мы тебя. — Он воодушевлённо улыбался. — Леночка вон нас носом натыкала как кутят, так что нет повода не исправиться.

— Понимаешь, Яш, там мысль ещё глубже была. Про «почти».

— Ты про наше «потом доделаем»?

— Нет, друже. Про наше вечное «работает — не трогай». А потом оказывается, что оно на врага работает. И не в ту сторону воюет.

— Подожди, ты хочешь сказать, что, видя «какой-нибудь результат», мы успокаиваемся и не пытаемся разобраться, что там под ним?

— Угу. И мой Лондон и эти вот копыта, и ещё куча всего, взять хотя бы отношения… всё может оказаться не тем, что видится.

— А сейчас, Лёша, ты впадаешь во вторую крайность.

— Какую же?

— Когда в руках молоток — всё вокруг кажется гвоздём.

И нам всем ничего другого не осталось, как рассмеяться. Грустно рассмеяться.

Глава 18. Декабрь 2017. Нижегородская область.

— Вы всегда такие? — мы вышли из мастерской, оставив мои запасные ноги на сервис. С датчиками решили не мудрить, пока Мари-Хелен не проведёт полное картографирование изменений, которые и наложит на действующую модель.

— Какие? — я догадывался, о чём она, но мне было интересно услышать чистый голос.

— Взрослые как дети, дети как взрослые, смешные, с обнажённой душой, не боитесь шутить друг над другом, даже если шутка бьёт сюда. — Она приложила руку к груди. — Тычете пальцами в открытую рану. Ковыряете там. И остаётесь благодарными тому, кто это сделал.

— Дикари, согласен. Не то, что джентльмены старой доброй Англии.

Мари-Хелен демонстративно скроила рожицу и ткнула локтем в бок. Я делано охнул, чем вызвал неприкрытое ойкание. Не дожидаясь извинений, в порыве эмоций подхватил за подмышки и с усилием приподнял.

Подождал пару секунд и с облегчением опустил обратно, успев прижаться щекой к щеке.

Мари-Хелен смотрела на меня, не отрывая взгляда.

— Это что сейчас произошло?

— Не знаю. Инопланетяне, наверное. — Попытался сгладить ситуацию я.

— Взрослые как дети, — ещё раз повторила она, затем выдержала небольшую паузу, дожидаясь, пока я верну глаза на место, грустно улыбнулась и снова взяла под руку. — Пойдём.

— Откуда куда? — почему-то я опасался пункта назначения.

— К вашему Sergey. Он ведь твой начальник?

— Командир, — поправил я.

— Commander, — повторила она.

— Тогда уж на ваш манер — Colonel.

— Я запуталась. Ты не забывай, что я не военная. — А в глазах было желание, чтобы я не переставал говорить.

Я и говорил. Коротко объяснил разницу между званием и должностью, между начальником и командиром, и про то, у кого сколько и каких звёздочек у нас на базе. Она кивала, побуждая меня нести всю эту никому не нужную чушь, а я не мог остановиться.

Ведь, право слово, о чём ещё в преддверии нового года могут говорить мужчина и женщина, врач и пациент, спаситель и спасённая, обманщик и обманутая, использовавший и использованная…

Заметив, что я погрустнел, Мари-Хелен выпустила локоть и взяла мою ладонь. Короткое мгновение тепла вернуло настроение.

— О чём ты хотела поговорить с Сергеем? — вопрос был в целом невинен, но вызвал у неё в глазах тоску.

— Можно, я пока не буду объяснять. Мне важно будет услышать вас обоих и сразу. — Тихий голос цеплял за нервы.

— Хорошо. — Я открыл дверь в штабной корпус.

На втором этаже разделись, и Мари-Хелен подошла к кофе-машине, ткнув пальцем в значок двойного эспрессо.

— Там дрянной кофе. — Успел сообщить я, но тут же учуял в воздухе яркий запах хорошего кофе.

Она дождалась порции, принюхалась, отпила маленький глоток.

— И какой же тогда хороший?

— Прошлый раз был как жжёная покрышка. — Попытался оправдаться я, ставя стаканчик побольше и наливая две двойные порции.

Из кабинета, охраняемого Юрой, выскочила Маргарита. Чуть взъерошенная, но целеустремлённая. Бросила на нас короткий взгляд, хмыкнула и практически умчалась по своим майорским делам.

— Попроси, пожалуйста, Сергея нас принять.

— Венчания и отпевания по вторникам и субботам. — Съюморил адъютант, и мне пришлось, пока он скрылся в кабинете, переводить Мари-Хелен слова и их контекст.

— То есть, если бы у тебя вчера… не получилось… ты бы до субботы в морге лежал? — она сокрушённо покачала головой.

Я округлил глаза, а она, выждав МХАТовскую паузу, рассмеялась. — Ох уж этот тонкий английский юмор.

Юра вернулся, предусмотрительно придерживая дверь.

Мы зашли, не сговариваясь расходясь по обе стороны т-образного стола. Я протянул руку, Мари-Хелен повторила жест. Сергей начал с дамы и пожал нам обоим.

— Вы только извините, у меня не больше двадцати минут. Но если будет нужно — продолжим после.

— Я думаю, мы уложимся в это время. — Спокойно, но твёрдо заявила Мари-Хелен, и Сергей, считая, что инициатором разговора был я, оторвался от меня и сконцентрировался на девушке.

Она едва заметно улыбнулась.

— Собственно, у меня вопрос один, но он большой. Какой вы видите мою судьбу и почему именно так?

Полковник сцепил руки в замок, положил их на стол. Я сидел с ладонями, накрывающими одна другую. Мари-Хелен переводила взгляд между нами, задерживаясь по паре секунд на каждом.

Сергей начал первым.

— Я не буду играть в инквизитора, и спрашивать, чего хочешь ты. Если бы у тебя было решение и оно тебя устраивало, — девушка вздрогнула, как от удара, — ты бы пришла не с этим вопросом. А требованием реализации. И мы бы бились за возможность от неё отступить.

— Да.

— Отлично. Тогда с банального. Давай оценим, что можно, что нельзя.

Она машинально кивнула, тяжело сглатывая.

Полковник поднялся, взял пару листов, карандаш, подсел слева от гостьи.

— Смотри. Что нельзя. — Он поставил крест вверху и занёс карандаш, как мизерикорд. — Нельзя вернуться. Даже если гражданские власти тебе поверят в том, что ты была похищена, твоё присутствие с Алексеем в момент инцидента является основанием пустить тебя под каток мозголомов.

Мари-Хелен молчала, приглашая продолжать.

— Нельзя Доминион, или как у вас говорят, Содружество. Колониальная администрация полностью подчинена Короне и выдаст тебя, как только ты ступишь на землю.

— Я понимаю. А родители?

— С родителями и сложнее, и проще. Их, с большой долей вероятности, не тронут. Следить будут, слушать, читать почту, СМС, мессенджеры. Возможно, мимо них попытаются организовать с их аккаунтов переписку с целью вынудить тебя приехать.

Я кивнул, подтверждая. Сам бы сделал точно так же.

— А на нейтральной территории?

— Прости, милая, но у нас нет на планете нейтральной территории. — Тон Сергея противоречил словам, но он был прав.

Только Мари-Хелен это было в новинку.

— А Швейцария? — её глаза смотрели на меня и молили: «Alles».

Бич снова щёлкнул над ухом.

— Я тебе потом объясню. Но нейтралитет — фикция. Прости.

Она обмякла. Было заметно, что какие-то планы имели место. И немалая доля надежд отводилась именно этой наивной вере в нейтралитет и дипломатию.

— Если тебя это утешит, можно организовать их визит в Россию. Но может оказаться, что для них это будет тоже дорога в один конец.

Она замотала головой.

— Я пока не хочу думать об этом.

— Хорошо. Тогда я продолжу, если позволишь. — Сергей говорил мягко, но без сюсюкания, просто со скидкой на эмоциональное состояние. — Страны Европы отпадают. Старая Европа наполнена агентами всех мастей, и кто-то обязательно захочет разыграть твою карту. Новая, Восточная. — Он презрительно процедил это слово. — Сами сдадут тебя в надежде на преференции от хозяев. А кому — Орлану или Льву — будет зависеть от чешущейся левой пятки.

Он не скрывал своего отношения к тем, кто клялся в верности Союзу, а затем в порывах саморазоблачения кромсал историю, выжигая память. Впрочем, не мы ли занимались тем же самым последние тридцать лет?

— Ну а Япония? Или Китай, например. — Это были попытки гола престижа.

— Япония. Япония, хоть и пытается вернуть себе субъектность, но пока не будет на себя брать такую ответственность. Китаю тоже не до тебя, там своих хватает. И он исторически с Лондоном и Сити очень сильно связан. — Сергею было, по всей видимости, жаль разбивать надежду.

— Ну кто-то же есть, кому я могу быть нужна? Мои навыки, знания?

— Под твоим настоящим именем — нет. Ты — цель. Мишень.

— А сменить? Вы же можете сделать новые документы?

— Документы — да. А опыт, профессию? Дипломы, оценки? — каждое слово заставляло её опускать голову всё ниже. — Ты ведь не откажешься от того, чтобы быть врачом?

Мари-Хелен снова затрясла головой, шмыгнув носом.

— Поэтому вариантов два. Россия и Корея.

— Три, — поправил я Сергея. — Персия. — Но это, как и Корея — не вариант.

— Да, Алексей. Ты прав.

— То есть Россия? Я буду вынуждена сидеть на базе?

— Зачем? — полковник искренне удивился. — Ты можешь выбрать любой город, мы поможем с жильём, мебелью, обстановкой. Подтвердим твои дипломы, ты же не забыла их с собой?

— Привезла, Алексей заставил.

— Вот и отлично. Поможем найти работу. Хорошие врачи всегда и везде в цене. И, я думаю, — он сделал паузу, — что и с репетитором русского языка, по меньшей мере в ближайшее время, проблем не будет.

— И вы не будете требовать, чтобы я осталась? — Мари-Хелен подняла голову. Отодвинув со лба прилипшую прядь, она посмотрела на меня.

— Требовать — нет. Просить — буду.

— Почему, Алекс? — голос требовал: «обмани!»

— Я отвечу за него, — вмешался полковник, уводя разговор от опасного рифа. — Потому что я, лично я считаю, что мы обязаны дать тебе возможность адаптации там, где мы сможем тебе помочь. По-настоящему. Дать тебе дело, обеспечить всем необходимым.

— И удержать под контролем? — в её голосе прорезался холод.

— Нет. Защитить. — Наверное, я тоже должен был поковыряться в открытой ране.

— Ой… — она закрыла рот обеими руками. — Я не думала.

— Не бойся. Мы будем помогать. И… Мари-Хелен, прости, что говорю при таких обстоятельствах, я рад, что ты с нами, — Сергей поднялся и протянул ей руку. Она несмело пожала её.

— И ещё. Ты можешь заходить ко мне в любое время. Хоть с этим парнем, хоть без него.

Девушка чуть испуганно перевела взгляд на меня, ища защиты, и я медленно кивнул, прикрывая глаза.

— И пока ты не ушла, — полковник решил подсластить пилюлю. — С твоей бабушкой немного проще, так как Турция пытается быть самостоятельным игроком. И если вы решите, мы можем обеспечить её переезд в Россию.

Мари-Хелен поняла всё правильно. Сдержанно поклонилась и завершила разговор единственной фразой, которая оставляла ей право не раствориться в нас.

— Мы подумаем.

В дверях меня догнал голос Сергея.

— Далеко не уходи только, минут через пятнадцать финские отпускники прилетают.

Я задержался на мгновение.

— Сразу на разбор?

Полковник развёл руками.

— Да. Предварительный результат есть, но нужна детализация, потому что там всё не так, как надо.

— Я буду. Обязательно.

Дверь закрылась бесшумно. Я в один глоток допил холодный кофе, совсем не чувствуя вкуса, с раздражением бросил стаканчик в урну.

— О чём вы говорили?

До меня только сейчас дошло, что Сергей остановил меня по-русски.

— Возвращаются из рейда наши ребята, у них всё пошло не по плану.

— Как у тебя?

— Не знаю. По-моему, у меня слишком хорошо получилось. — Ответил я старым анекдотом.

— Ты про что?

— Шутка есть такая, когда претор пеняет легату, что децимация — это каждый десятый, а не девять из десяти, и легат предлагает переделать, на что получает мрачную фразу, что не стоит, и так слишком хорошо получилось.

Девушка несколько секунд обдумывала юмор, потом практически одновременно с Юрием расхохоталась.

— Очень похоже на наш юмор. Тонко, на грани абсурда. Как и весь ты. — Она расхохоталась повторно, глядя на моё обескураженное лицо.

— Пойдём, легат. Мне нужно в медкорпус, а тебе, как я понимаю, на вертолётную площадку. К Татьяне… — на этот раз имя она выговорила чисто, но с оттенком грусти.

Когда мы прощались на улице, Мари-Хелен пристально посмотрела мне в глаза.

— Ты только глупостей не наделай. — Она провела ладонью по лицу, отвернулась и быстро пошагала «на работу».

— Знать бы ещё, что есть глупость. — Мои слова не достигли адресата. Но Зверь подошёл и встал слева, вглядываясь в удаляющуюся фигуру.

Сегодня было не так холодно, как вчера, поэтому решил скоротать время на улице. Немногочисленные обитатели базы пробегали по своим делам, и я чуть расслабился, медитативно разглядывая окружение.

— Алексей? — негромкий мужской голос сзади заставил обернуться.

На дороге стоял мужчина, одетый в гражданскую одежду. Он чуть притоптывал на морозе — явно работал на улице дольше меня. Его лицо было мне смутно знакомо, но как я ни старался, его имя не всплывало в памяти.

— Простите, как вас по батюшке, — рассеянно ляпнул я.

— Павлович… — ответил мужчина, и всё стало на свои места.

— Как Павел Михайлович?

Он пожал плечами.

— Папа держится. Вера с ним, читает деду сказки. — Мужчина помолчал. — Я хотел попросить вас не казниться, что вы приказ отдали в работу.

— Михалыч попросил?

— Нет, это я сам. Отец не знает. Просто он такой, — он попытался подобрать слова, — деятельный, и ему нужно себя занимать.

— Я понимаю. Спасибо. — Я протянул руку.

— С Настей уже жена поговорила, говорит, что до слёз её довела. — Руку он пожал. — Вы её тоже, не сильно, пожалуйста.

Я грустно усмехнулся.

— Блаженны миротворцы, ибо им достаётся от обеих сторон.

— Это означает «да»?

— Да. — Теперь улыбнулся он.

— Хорошего дня, Алексей.

А я уже смотрел на силуэт приближающегося к базе вертолёта.

На площадке тихо, как бы сами собой образовались встречающие. Сергей в полковничьей дублёнке, Родион, немного несуразный, утонувший в бушлате и выглядывающий из него как воронёнок.

Лены не было. Я даже боялся подумать, чего ей это стоило, но долг медика победил. Мельком отметил, что кто-то должен отметить её решение, чтобы поддержать. Но не я. Сергей? Кирилл? Мысль сама собой рванула дальше.

Настя тоже была на рабочем месте. Это правильно. Встреча с Артёмом для неё стала бы испытанием после беседы с невесткой Михалыча.

Шум винтов оглушил, выбив из головы мысли. На короткое время стало совсем легко.

Лопасти стали различимы, дверь задёргалась изнутри — кому-то явно не хватало сил. Но вот она пошла в сторону и в проёме показались Артём и Кирилл.

Оба мужчины выглядели уставшими. Но не той приятной усталостью от выполненного дела, а мрачной, которая вытягивает силы в бессмысленном старании.

Парни обежали взглядами нас троих, посмурнели ещё сильнее. Выпрыгнули на холодный бетон. Кирилл принял на руки Дашу, Родион подбежал, чтобы помочь Марине, которая даже не попыталась ничего сказать.

Я подошёл к двери, протянул руку, но Татьяна выпрыгнула мимо предложенной помощи. Даже не взглянув на меня, она подошла к Сергею, обойдя Родиона и Марину, стоявших молча лицом к лицу.

— Товарищ полковник. Операция «Эгида» завершена неуспешно. Потерь нет. Команда нуждается в психокондиции. Капитан Ершова доклад окончила.

Тон был слишком жёстким, ершистым, я бы сказал. Зверь фыркнул от такого сравнения.

Сергей стоял молча. Когда Татьяна попыталась развернуться, он негромко, но так, что голос перебивал остаточный свист вращающихся лопастей, остановил её.

— Я не давал разрешения уйти, капитан. — Акцент на звании был жёсток. Как будто полковник дёрнул невидимый поводок.

— Разрешите идти, товарищ полковник? — Татьяна не поняла игры.

— Не разрешаю, капитан Ершова. По-хорошему, я должен вас загнать в «крокодила» и заставить повторить всё по Уставу. А по-плохому, выдать каждому суток по пять гауптвахты.

Таня напряглась. Ладони сжались в кулаки. Лицо неявно, но выдавало её эмоции, страх, неуверенность, ожидание удара в спину.

«В псину…» — скаламбурило подсознание, и Зверь, вздрогнув, посмотрел на меня укоризненным взглядом.

Таня скосила на него глаза, перевела невольно взгляд на меня и вздрогнула следом, уронив маску сильной и независимой.

— Товарищ полковник, объясните.

— Нет, Ершова. Объяснять будешь ты. И не здесь, а в штабе. — Сергей развернулся, бросил через плечо. — Следуйте за мной.

Татьяна не потрудилась передать приказ по команде, просто понуро поплелась за ним, на подошедшего Зверя даже не посмотрела, не говоря о том, чтобы погладить или потрепать за уши, чем изрядно его обидела.

Марина и Родион шли рядом. Зверь, не получив порции тепла, пристроился между ними и сразу две руки легли на его голову. Следом подошла Даша и попыталась погладить по спине, чуть промахнулась, и серая фигура отстала от парочки, чтобы угодить девочке.

Кирилл и Артём брели как будто без цели, смирившись с какой-то тяжёлой потерей.

Я замыкал кавалькаду, и мне очень не нравилось всё то, что происходило с нами.

Разделись. Я снова сделал себе кофе и, чтобы не давить своим присутствием — предлагать никому не стал. Не маленькие. Но из всех только Марина прошла к кофе-машине.

Я наблюдал из коридора — она заворожено смотрела за струйками кипятка. Взяла стаканчик только чтобы погреть руки, отхлёбывая едва-едва по капле.

Остальные прошли мимо.

В тактичке уже находились Карасёв и Звягинцева. Место Тюрина пустовало. Так-то да, негоже генералу ждать пусть даже и майора. Сергей сел напротив Ярослава, мне указал место рядом с собой.

Столкнувшись взглядами с Маргаритой, я понял, что будет либо громко, либо жарко. А то и всё вместе.

Антон Афанасьевич вошёл, когда все расселись. Прибывшие оставили по паре пустых стульев между собой и нами, и только Даша села рядом со мной, поглаживая Зверя, сидящего между нами.

Татьяна успела бросить взгляд на нас, но, что в нём было, я так и не понял. Ладно, потом поговорим.

Меж тем Сергей вывел на экран четыре спутниковых снимка. Два я уже видел при подготовке к операции: база с датацентром и охлаждающая система, а два других — та же база, тот же датацентр, а последний снимок демонстрировал овальный… провал, если я правильно оценивал ту темноту, которая заменила ёмкости.

Антон Афанасьевич сделал приглашающий жест рукой.

— Приступайте.

— Внешняя разведка обосралась. — Я ожидал услышать Татьяну, но первым начал Кирилл. Его речь была мало похожа на него самого неделей раньше. Каждое слово он говорил будто на двух-трёх микровыдохах.

Я пригляделся к нему, грудная клетка ходила ходуном. Значит, не показалось.

Тюрин молчал. Сергей тоже, только медленно с лёгким пощёлкиванием катал по столу карандаш. Шесть щелчков вперёд. Шесть назад.

У Маргариты перед глазами папка. Левая часть исписана. Правая — чистая. Карандаш нацелен на левую.

Карасёв без инвентаря. Как и я. Хотя, вру — кофе. Опять забыл.

Сделал глоток. Шумно глотнул, нарушая стук метронома-карандаша.

— В цистернах не было аммиака. Там был хлор. — На этот раз слова дались чуть легче, как будто практика помогла немного разработать лёгкие.

С нашей половины новая порция механически окрашенной тишины была ответом.

— Жидкий хлор. Минус сорок. Или ниже. И это была не система охлаждения, а ёмкости на подрыв. — Кирилл начал наращивать громкость и темп. — Эту дрянь хотели выпустить!

— И когда вы это поняли? — пять слов. Как пять патронов в револьвере РШ-12. Один за другим. Один в один. Голос Сергея звучал как щелчки ударника и проворот барабана.

— Когда при прогреве трубы сыграл не датчик, а детонатор. — Татьяна. В голосе злость. Даже остервенение.

— И?

— И я запаниковала.

— Почему? — Антон Афанасьевич прижал к подбородку ладони, сцепленные в замок.

— Я не сориентировалась, что происходит и почему так произошло. Думала, что это результат моих действий.

— Почему? — Повторный вопрос ломал линию защиты.

Действительно. Ты — маг. Маг Огня. Воплощение этого самого Огня. Ты выжгла к чертям собачьим подвал с экспериментами големансера. Ты сжигаешь противника с магическим сопротивлением изнутри.

— Мне… мне не хватило опыта.

— Какого опыта? — Тюрин был неумолим.

— Не опыта, я неверно выразилась. — Я уже понял. И мне было грустно. — Мне не хватило рядом того, кто примет решение.

Это было как признание еретика на дыбе. Надежда, что сейчас станет легче. Прости, Танечка. Не станет.

— И кто должен был в бою за тебя принять решение? — это уже как пинок упавшего под копчик.

— Алексей. — Выдавила из себя капитан Ершова.

Антон Афанасьевич кивнул, коснувшись лбом стоящих на локтях рук. Маргарита что-то написала на полях, поставила пометки на белом листе.

Сергей посмотрел на Ярослава, кивнул: «Твоя клиентка». Карасёв устало закрыл глаза: «Мой провал».

— Дальше.

— Я пустила в воздух огненный шар, и на сигнал прибежали из машины остальные.

— Его из Хельсинки видели, — пробурчал полковник, но Тюрин его оборвал.

— Кирилл понял, что это за газ и определил направление ветра. Там по карте три то ли посёлка, то ли деревни было.

— И?

— Там же люди!

— Люди. Но сколько из той трубы вытекало? — цинично, но справедливо спросил Сергей.

— Труба диаметром почти полтора метра. — Татьяна набралась жёсткости и отрезала возможные вопросы. — Я помню императив о гражданских.

— Отъехали бы, вызвали спасателей. Пусть сами развлекаются или натовцев привлекают.

— Взорвались ещё три трубы. На обеих ёмкостях.

— Как? — Сергей выразил общий вопрос.

— Не знаю. Возможно, радиовзрыватель. Или датчики пересечения границы.

Маргарита вовсю писала. Карандаш под ладонью Сергея замер на одном из рёбер и решал, в какую сторону упасть. Карасёв смотрел ни на кого и на всех сразу.

Я наклонился к Даше, которая под столом стукнула меня кулачком в ногу, привлекая внимание.

— Дядь Лёша. Тётя Таня на грани. Ещё не заставляет меня, но я уже готова отдавать. Сделай что-нибудь.

Я взял девочку за руку, мы встали.

Татьяна встрепенулась.

— Вы куда?

— Сейчас вернёмся. — Кирилл напряжённо смотрел на нас, но, видимо, что-то увидел в лице опекаемой девочки и только кивнул. — Присмотри за Ним.

Я махнул рукой. И Зверь подошёл к Тане, положив голову на колени. Оттолкнуть его она не решилась. Мы с Дашей вышли за дверь и пошли в конец коридора, к уборным, чтобы нас не вычислили по отсутствию шагов.

Когда отошли достаточно далеко, девочка показала мне большой палец.

— Получилось!

Для конспирации похлопав дверьми туалета, мы пошли обратно. Вернулись под описание процесса подавления утечки.

Как я понял, Кирилл сформировал воздушный купол на пределе возможностей или даже за их пределами, так как делал его не вокруг себя, а над широкими, приземистыми цистернами. Учитывая, что разлив и растекание хлора добавили ещё несколько метров, картина становилась чудовищной.

Артём лил в него энергию, а Даша — в Марину, которая замораживала всё, что находилось под куполом, крошила молекулярную структуру, превращая вещество в сумасшедшее подобие конденсата Эйнштейна-Бозе.

Это я уже потом полез в дебри теоретической физики, а пока на пальцах выходило, что уход к абсолютному нулю заставлял атомы выщёлкиваться из любой структуры, превращаясь в единственно возможное состояние. Конечно, за такое сравнение любой маломальский специалист подаст на меня в суд, но нам почти хватало этого объяснения для того, чтобы оперировать моделью.

Почти…

Сначала развалился материал цистерн, следом замёрзшие стаканы жёлто-зелёного цвета стали рассыпаться, истончаясь. Потом стала исчезать земля.

Спохватились только когда Марина вложилась на глубину около четырёхсот метров. И то, она, похоже, остановилась не сама, а как будто что-то разорвало её связь.

— Нашу с ней пуповину, — начала Даша, и я подивился недетским словам, — как будто перекусили. И, я, кажется, понимаю теперь, кто.

Все посмотрели на меня. А я ещё раз пережил тот момент, когда Зверь нырнул в меня в лондонском парке.

— Ты что-то понимаешь? — Сергей толкнул меня, зависшего в воспоминаниях.

— Да. Помнишь, я писал про мороз от пальцев к сердцу, про удлинение чёрных линий?

Молчащая Марина заинтересовалась, оторвала взгляд от стаканчика с остывшим кофе, уставилась на меня. Лицо по-прежнему почти ничего не выражало, но, по крайней мере, она не пряталась в себе.

— М-да. Дела. Требовать исследования этого вопроса, я понимаю, бесполезно? — полковник покрутил головой, останавливаясь на каждом маге. — Рисковать повторно энерговыхлопом такого порядка мы не будем. — Я закивал как китайский болванчик. — Но хотелось бы хотя бы в общих чертах построить модель.

Маргарита быстро-быстро заскрипела карандашом. Марина вернулась к созерцанию кофе.

— Но это не всё? Вы же не оставили всё как есть? Как ни охлаждай систему, но она всё равно оттает. Правильно?

— Да, Антон Афанасьевич. — Татьяна, уже успокоившись, говорила ровно, иногда только бросая взгляд на лежащую на коленях голову. — Кирилл опустил купол в… шахту, сформировал из него воздушный… шар. И я его нагрела. А он продолжал его сжимать.

— А потом отпустили? — Карасёв первым оценил решение.

— Я… я сделал несколько «проколов» по экватору.

— И вы завалили шахту?

— Да. А Таня расплавила породу сверху, и она там всё залила.

— Четыреста метров?

— Да.

— М-м-мать… — Ярослав и Антон Афанасьевич выдохнули дуэтом.

У меня не было слов. Возможно, они закончились и у всех остальных. Тишина казалась осязаемой. Как вата… нет, стекловата. Потому что она была колючей, неприятной, заставляла чесаться во всех смыслах.

— До окончательного разбора я запрещаю выход на боевые операции всем участникам проекта «Эгида». Любые действия вне повседневной работы — исключительно через моё согласование. — Тюрин поднялся, но не отошёл к окну, а стоял лицом к нам. — Марина, я очень прошу тебя восстанавливаться. Если что-то потребуется — дай знать. Сама или через друга.

Девушка медленно, как заводная кукла, подняла голову. Кивнула. И осталась держать взгляд на генерале. Лицо, как недоделанная работа пластического хирурга, поражало отсутствием мимики.

— Капитан Ершова. — Татьяна воспользовалась возможностью вырваться из-под власти Зверя, встав со стула. — Претензии по вопросам командной работы не снимаются, но общий результат операции: выполнено частично. Приоритет в защите гражданских признаю выставленным корректно, с условием последующего дополнительного разбора с подполковником Карасёвым. — Антон Афанасьевич изучающе смотрел на неё, затем продолжил. — Я помню, что рассматривался вопрос о том, чтобы дать тебе возможность заняться обучением вновь прибывших. Если ты согласна, мы закрепим за тобой формируемое подразделение.

Татьяна напряглась. Это походило и на уважение её желаний и на отстранение.

— Не спеши. Я не гоню тебя. Но если решишься — буду рад.

— Спасибо.

— Садись. Кирилл. Тебе задача простая. Лечись, восстанавливай силы, восстанавливай лёгкие. Ты — маг воздуха, тебе нельзя вот так, как сейчас.

— Да я… — маг закашлял. Тяжело, с надрывом, не имея возможности вдохнуть.

— Да. Ты. — Тюрин двумя словами закрыл вопрос. Как закрывают дверь. Удар. Щелчок замка. — Артём, а тебя я попрошу помочь Анастасии. Ты поймёшь, что делать.

— Да мы же и так в команде.

— Я о другом. Она расскажет.

— Хорошо, товарищ генерал. — Обескураженный парень с лёгкой нервозностью заёрзал на стуле.

— Дарья. — Девочка вскочила, польщённая вниманием Антона Афанасьевича. — Тебе я хочу выразить отдельную благодарность. Если бы не ты, ничего из сделанного вами в Финляндии было бы невозможно.

— Служу России, — отозвалась она. И столько искренности было в этих словах, что мы все поднялись со своих мест и замерли по стойке смирно.

«…и дети как взрослые…» — прозвучали в голове слова одной наблюдательной англичанки.

Глава 19. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Из вновь прибывших дольше всех задержалась Татьяна. Бросая потерянные взгляды то на меня, то на Тюрина, то на Зверя, она то ли тянула время, то ли пыталась начать какой-то разговор, но всё не решалась.

Наконец, и она вышла из кабинета.

Антон Афанасьевич продолжал стоять памятником самому себе. У меня в голове полыхнула зарница.

— Товарищ генерал, разрешите буквально одну мысль после нашего совещания?

— Да-да, Алексей, конечно. — Тюрин был не здесь.

— Когда Татьяна ответила «Алексей», я сразу не понял, а вот сейчас меня догнало. В ваше отсутствие и Ярослав, и Маргарита, и я тоже нуждались в вашем решении. — Антон Афанасьевич вздрогнул и вернулся в разговор, к нам. — Но мы все, пусть и не так, как нужно, смогли принять решения самостоятельно. С тем или иным результатом.

— Лёш, не сыпь мне соль, — начала было Маргарита, но осеклась, когда Сергей погрозил ей пальцем.

— Что ты хочешь сказать, Алексей?

— Мне кажется, что вы должны, — я помолчал, получив чуть насмешливую улыбку, — нет, нам нужно. — Глаза Тюрина потеплели. — Научиться быть лидером, но не кукловодом. Научиться учить принимать решения.

Он чуть прищурил глаза. Обвёл ещё раз взглядом сидящих. Попытался сделать было пару шагов к окну, но развернулся.

— Кто ещё так считает?

— У меня нет подчинённых такого рода, — тут же открестилась Маргарита.

— Мои, тот же Дёмин, — Ярослав говорил спокойно, но слова подбирал тщательно, — наверное, тоже смогли бы принять решение сразу. Пусть и неверное.

Сергей молчал, поигрывая карандашом.

Круг замкнулся. Я хмыкнул, принимая удар оттянутой резинкой.

— Я понял.

— Нет, Алексей. Ты не понял. Это действительно наша вина. Ты — не военный. Ты — гражданский, то, что ты дослужился до капитана, а теперь и до, — генерал странно поперхнулся, — майора, это не имеет значения. Тебя не учили командовать. И ты рванул делать так, как тебя заставила совесть.

— И что тут плохого?

— То, что ты не можешь сказать: «Делай как я». — Разжевал мне Сергей. — Как ты, они не смогут. И никто не сможет. И это отличная возможность смотреть снизу-вверх и складывать лапки.

— Но ведь они сильней меня? Татьяна, Марина, Родион, Кирилл. — Я резко отодвинул стул, противно заскрипевший по полу. — Они же могут каждый…

— Не могут. Это реальный барьер, Алексей. — Антон Афанасьевич примиряюще махнул рукой. — Качественный. Каждый человек сидит в той клетке, в которую себя посадил, и выйти из неё — подвиг.

— …разорви все нити — Бог… — вспомнил я мысль из лондонского вояжа.

— Кто это сказал? — живо спросил Сергей.

— Я.

— Ты очень вырос, мальчик мой. Только не зря ли?..

Это была пощёчина, сравнимая с пресловутой нквдистской «лодочкой». Я едва ухватился за стул, настолько мне стало больно внутри. Зверь, ещё секунду назад лежавший убаюканный нашим разговором, вскочил, пытаясь распознать, откуда пришёл удар.

Я уронил руку ему на спину, пытаясь успокоить. Уже отпускало.

Сергей сидел, ошеломлённый эффектом, он хотел помочь, но не успел, а теперь уже и не нужно. Маргарита застыла как жена Лота, будто пытаясь эти же слова применить к себе. Ярослав, как мне показалось, с интересом наблюдал за Тюриным.

— Зря ты так, Антон. — Он первым вернулся к разговору. — Не мы ли его удобряли?

— Не зря, — жёстко отрезал Тюрин. — С Алексеем — не зря. Кто больше может, с того и спрос сильнее.

— Так ты его до шизофрении доведёшь. Ты вообще в курсе, каким его остальные видят?

— Да, Ярослав. В курсе. И мне страшно. Понимаешь? — Антон Афанасьевич, казалось, совсем не заботился тем, что я в комнате. — Ещё полгода назад я надеялся получить идеальный инструмент с человеческим лицом, а получил человека, который сам ставит рамки себе. — Он поднимал голос, который звучал в тактичке, как в орган в церкви, отражаясь от стен. — Вчера я не знал, что делать, то ли поддержать уничтожение базы, то ли на его алтарь навзничь падать.

— Вы… что?

— Что слышал. — Сейчас от того человека, который показывал мне фотографию внучки, ничего не осталось. Только глаза.

— Я стал проблемой?

— Ты стал ошибкой. Моей, его, — палец ткнул в Сергея, — её, их, — он указал за закрытую дверь. — Нашей.

— И что делать? — глупые, почти детские слова, заставили генерала улыбнуться.

— А ничего, Лёш. Ни-че-го.

— Но… ошибка…

— Ошибки либо исправляют, — он невесело хмыкнул. — Либо с ними смиряются. Нас пока устраивает, что ты — наша ошибка.

Генерал всё же подошёл к окну.

— Но, если тебе приспичит вносить какие-то исправления, — стекло перед ним слегка запотело. — Подумай два или даже три раза. Не всё можно исправить. Некоторые задачи решения не имеют.

Тюрин выглядел как отец, который любимому сыну вместо похвалы даёт всё более тяжёлые испытания. Просто потому, что иначе не умеет.

Только легче ли от этого сыну?

Что можно было сказать после всего сказанного? Не хотелось ни ёрничать, ни ругаться.

Наверное, нужно гордиться. Кукла, обретшая субъектность. Сбежавший от Папы Карло Буратино, который вернулся по своей воле домой с пятью сольдо от Карабаса. А дальше что? Кто напишет продолжение сказки?

И каким оно будет?

— Ты ступай, наверное, Алексей. — Запотевшее пятно на стекле стало больше. Уже и лицо не отражается в окне.

Я придвинул стул, с усилием приподняв его дрожащими руками. Взял трость, которая тут же выбила на полу короткую дробь, прежде чем зафиксировалась, приняв на себя вес.

Шаркающий шаг перенаполнил комнату, не позволяя тишине вернуться. Второй дался легче. Я боялся обернуться, и, я думаю, что остающиеся тоже этого боялись. Сейчас это было как изгнание из рая.

— Майор, — хрипловатый голос с какими-то незнакомыми обертонами дополнил скрип дверной ручки.

Я обернулся. Тюрин смотрел мне вслед, губы были сжаты в нитку, как будто не он заставил меня остановиться.

— Спасибо тебе.

«Не затаскайте фразу», — я до сих пор не знаю, подсознание или я.

Мягко закрыл дверь.

В коридоре на подоконнике сидел Артём. Только что не болтал ногами. Увидел меня, спрыгнул.

— Хреново было?

— Где? — не понял я.

— Там, тут, снова тут. — его слова не нуждались в пояснении.

Он выглядел почти как я, не решаясь идти к своей девушке, зная, что разговор изменит обоих. Я внутренне улыбнулся.

— Тебе рассказали?

— В общих чертах, но все молчат про Настю. — Он просяще протянул руку. — С ней всё в порядке, Лёш? Я боюсь идти.

— Физически да. Душевно, — я попытался найти обтекаемые формулировки, хотя мне было тошно от этого, — ей очень тяжело. — Подумал, и добавил. — Только пожалуйста, не спеши комментировать то, что она тебе расскажет.

Как будто камень упал с души.

— Вот и Яков мне то же самое сказал. Только другими словами.

Парень помолчал, опёрся спиной на стену.

— Но он же у нас известный миротворец, поэтому я тебя и ждал.

— Ну и зря. — Артём вздрогнул.

— Значит, не скажешь?

— Не скажу, — улыбнулся я. Надеюсь, получилось ободряюще.

— Ну и ладно. А я скажу. — Он уставился мне в глаза, машинально протянув руку к голове Зверя. — Ты к Татьяне не ходи сейчас. Пусть сама.

— Даже так? — Парень нервно сглотнул, кивая.

— Спасибо тебе. И… с возвращением. — Он всё понял правильно, раскрыв руки. И мы крепко, по-мужски, обнялись.

На улице я смотрел по сторонам, не понимая, чем заняться. Инсайт с Артёмом, что к Татьяне идти не стоит, давил, но не сильно. У меня на сердце ворочался камень, но я чувствовал, что если приду сам, то буду утешать, забирать боль себе, а этот камень будет потихоньку обтёсываться в постамент.

Пусть сама. Через боль, через гордость, через «не хочу».

А в голову пришла Даша. Маленький воин. Человек — «не батарейка». Та, что открыла Бездну и держала её столько, сколько было нужно. Не сломалась, не эмоционировала, не ругалась. Просто была там, где нужно.

И её «Служу России». Что мы делаем из наших детей? Ещё одна кукла, которую сотворили мы сами. Без Тюрина, без Сергея…

Зверь толкнул под руку, и я вспомнил наш с ней побег.

А вот хрен вам! Девочка — не марионетка. Она сохранила в себе волю делать то, что она хочет сама. Пусть даже естество не может противиться окружению.

И в этом она сильнее меня.

Хоть кто-то.

— Товарищ майор, товарищ майор?

Смутно знакомый голос выбил из размышлений. Повернувшись, я увидел прапорщика Александра, который вытянулся в струнку, при этом произнося совсем неуставные слова.

— Разрешите доложить. Майору Веденееву приглашение отправлено. Он обещал выйти на связь с вами.

— Спасибо, Саш. Я не по форме, поэтому можно неформально. — Я протянул руку, которую он несмело пожал. Всё же армия и мы различаемся чересчур сильно. — Но ко мне, наверное, не надо, зайди к подполковнику Карасёву, объясни ситуацию.

Он старательно кивал.

— Я… — а что я? Даже попытка представить, есть ли закреплённая за мной роль, натыкалась на туманное облако. Старший над магами? Кризис-менеджер? Катализатор процессов? Последнее почему-то нравилось больше всего, выглядя не таким сумасшедшим. Потому что «ошибка» — было очень больно для осознания.

— Товарищ майор. — Голос прапорщика выдернул из тумана. И не только он. Александр держал меня за плечо, пытаясь растормошить.

— Прости, задумался сильно.

— Товарищ майор… Алексей, — исправился Саша. — Вы сколько спали? Вам отдохнуть бы. Хоть два часа.

— Да. Спасибо. — Это показалось отличной мыслью, но мне что-то ещё всё равно нужно было сделать.

— Пойдёмте, я провожу, чтобы…

Он не договорил, но и так было понятно, что и кого он видит.

«Все бы так», — зевая, подало голос подсознание.

Может, и правильно.

До дверей моей комнаты дошли спокойно. Я даже, вроде бы, что-то ответил на поддерживающую шутку Александра. Но, взявшись за ручку, я понял, что дальше ему не нужно.

— Спасибо.

— Да не за что, товарищ майор. Вы только пообещайте, что отдохнёте. — От такой искренней заботы я не знал, куда деться.

— Обязательно, — пообещал я, принимая решение.

— Я тогда к подполковнику Карасёву, — прокомментировал он свои планы.

— Давай, — напутствовал я его.

Открыл дверь. На кровати, не включая в комнате свет, сидела Татьяна. Не переоделась, не приняла душ, только верхняя одежда выпирала из шкафа, да полуботинки стояли на коврике.

— Ты! — начала она.

Зверь непонимающе уставился мне в глаза. Я предостерегающе вытянул руку.

— Я сейчас обещал одному хорошему парню, что у меня будет два часа сна. — У Тани округлились глаза. Такого она не ожидала. — И я не позволю никому нарушить это обещание.

— Ты не хочешь поговорить со мной? — для моего состояния сейчас каждое слово было соткано из огненных букв.

— Не сейчас, не в этом состоянии и не таким тоном. — Я оторвался от расшнуровки ботинок и снова вытянул руку, загибая пальцы на каждом «не».

— Ты что себе позволяешь? Алексей!

— Мне можно. Я — ошибка.

— Природы? — злость. Злость — это хорошо. Злость — это не сопли с сахаром.

— Проектирования. — Я домучил ботинок и снял его с левой ноги.

Затем понял, что если сниму правый, то придётся скакать, чтобы повесить бушлат, и под взгляды, которыми можно жечь нулей, протоптался до шкафа. Чуть-чуть не успел.

Татьяна в пару ударов сердца оказалась рядом со мной и шкафом, схватила свою одежду, заставив упавшую вешалку с тонким металлическим звоном пропрыгать по полу.

Наклоняться никто не стал.

Втиснув ноги в ботинки, она, не застёгивая, толкнула дверь. Та не поддалась, хотя я и не помнил, чтобы специально замкнул её за собой.

Щелчок замка, скрип ручки и тонкий стон петель.

— Не провожай. — Резко, нарочито грубо. Чтобы оставить последнее слово за собой.

Удар дверью, заставивший задребезжать стекло.

Пожал плечами. Единственный зритель сейчас скроил аналогичную уморительную морду. Или это я уже додумал?

Второй ботинок упал на пол. Доковылял до кровати, ещё тёплой на том месте, где сидела Таня. Разделся, бросив вещи на стул. Не попал.

Положил голову на подушку и, натянув одеяло, уснул.

Проснулся от настойчивой вибрации коммуникатора, который, не пойми когда, забрал с собой и положил на кровать, выключив звук.

Сергей. Странно. ЧП? Почему не сирена?

— Да, Сергей Степанович, — голос сам собой получился по-настоящему заспанный.

— О, не соврала, значит, — хохотнул он.

— Кто? — спросонья не понял я.

— Татьяна. Пришла жаловаться, что ты завалился, нахамил и, цитата: «Пренебрёг»!

— Казань — брал, Астрахань — брал, Шпака — не брал.

— Хохмишь, значит. — Сергей был в неплохом расположении духа. — В общем, жалоба на тебя поступила, отработать её по регламенту я обязан. Поэтому через пятнадцать минут жду у себя. И да, её здесь нет.

Связь завершилась также резко, как и началась, выдернув меня из сна.

В голове постепенно складывалась картинка. Мягко говоря, не красками написанная. Плохо.

Плеснув воды в лицо, я посмотрел в зеркало. Жуть.

«Пьяная, помятая… пионервожатая», — оттопталось на моём лице подсознание.

К Сергею нужно идти. Нельзя проигнорировать, но выносить сор из избы казалось неправильным. Встряхнувшись сам и посмеявшись над тем, как мой жест повторил Зверь, я пошёл одеваться.

Очередной поход в штаб воспринимался как строчка из стиха.

«Сюда не зарастёт народная тропа».

По пути никто не встретился, что чуть-чуть меня успокоило. Я боялся, что сейчас придётся оправдываться необходимостью попасть к командованию и будет выглядеть как избегание. Мыльная опера какая-то.

Юры не было, поэтому постучался сам.

— Заходи, — Сергей держал коммуникатор, отвечая коротко и резко. — Да… Пришёл… Нет… Не надо… Обязательно… Не-на-до… Отбой…

Положив комм на стол, он с опаской посмотрел на него, как будто ожидал, что тот снова оживёт. Не дождавшись, полковник махнул мне рукой.

— Что стоишь как неродной. Садись, отрабатывать будем. — Дёрнув чуть более резко, чем требовалось, ящик стола, который выехал с мелким дребезжанием всякой всячины, Сергей выудил оттуда плоскую бутылку и два маленьких стаканчика. Не больше двадцати грамм.

— «Муха»? — вспомнил я строку из «Онегина».

— Ты и это знаешь? — искренний, вроде бы, хохот почему-то казался частью постановки.

Бутылка была запечатана, но пробку свернуть труда не составило. Бережно положив её у письменного прибора, полковник налил янтарную жидкость в рюмки.

Протянув одну из них мне, он на секунду задумался, и поменял местами, отдав мне из правой руки. Пожал плечами и прокомментировал.

— Примета вроде есть какая-то, но не помню какая.

Чокнулись с едва слышным звоном.

— За то, что все…

Вернулись. Живы. Не допустили.

Выпили, не чувствуя вкуса. Тут же повторили.

— Чтоб и дальше.

Третью не стали.

Разговор Сергей начал неожиданно.

— Ты чавой-то сам не свой, не румяный, не живой!..

Пришлось отвечать по науке.

— Нет, не швед под Петербургом, нет, не турок под Москвой.

— Ладно, вижу, классику знаешь. Рассказывай, что у вас там произошло. — Сергей наклонил голову к плечу.

— Татьяна рвалась поговорить. И, похоже, успела себя накрутить и взвинтить.

— А ты?

— А я спать улёгся.

Он замер.

— Ты что?

— Устал, пообещал новому прапору, который меня дважды из состояния грогги выводил.

— Мужи-и-ик. — Полковник встал, и принялся ходить по кабинету. — Теперь понятна её экспрессия. Но кратко. Про Мари-Хелен она пока не знает. Но и очень зла на тебя за то, как ты их с Мариной «вознёс».

— Значит, это двусторонняя связь была. — Я сидел, качая головой. — Я надеялся, что это всё же что-то внутри меня, моя память об их силе.

— Ты это сделал специально? — он утратил весёлость, облокотился на стол и внимательно смотрел на меня, раздувая ноздри.

— Не совсем. Я же писал, что это было внутреннее ощущение. По сути, я не отдавал себе отчёта. Как будто похлопал по карманам и вытащил последнюю гранату.

— А повторить сможешь? — Сергей не отступал.

— Не хочу. И не знаю, может ли это произойти в реальности, а не в чужом сознании.

— А они смогут? — А это был вопрос на миллион.

— Мне страшно даже не то, что смогут или нет, а то, что могут начать пробовать…

— И поломают?

— И поломаются. Или их поломают, пока они будут искать помощи вне себя. — Коньяк пришпорил мысли, отключив какой-то первичный фильтр, и сейчас любая мысль падала на язык.

Сергей кивнул своим мыслям и моему ответу.

— А вот это очень хорошая мысль. Хоть и плохая.

— Тут хорошего нет. Но то, что Таня злится — знак хороший, шанс, что ей самой будет эта идея противна.

— Лёш. У нас с тобой не так много лет разницы, — полковник вздохнул, — но иногда ты пацан-пацаном.

Я вскинул взгляд.

— Обоснуй. Но сначала учти: у Тани эмоционально-совестливый тип мышления. Ей насилие над личностью — претит как принцип.

— Да-да, Лёш, конечно. Именно поэтому она мне шесть раз звонила после того, как пришла с жалобой.

Я хлопнул себя ладонью по лбу.

— И это за два с половиной часа.

Теперь мой жест повторил Зверь. Вроде бы и надо улыбнуться, но мы сидели с каменными лицами.

— Понял теперь?

— Налей ещё, Серёж. Без тоста.

Он, ни слова не говоря, налил по третьей, закрутил крышку и убрал бутылку в шкаф. Выпили как воду.

— Что ты предлагаешь?

— Не знаю, но точно знаю, что я не должен с ними это описывать как реальный опыт и моё желание что-то сделать.

Сергей достал початую пачку галет, взял одну себе, протянул мне.

— Почему? Чтобы не соблазнять? Оставить как акт случайности?

— Да, сделать вид, что я сам офигел, удивлён претензиями, мол, сами пришли, а я чего…

Зверь смотрел на нас обоих, встряхивал головой, будто желает, чтобы ничего из услышанного не стало реальностью.

Если бы так просто, дружище…

— Это мысль, но тогда они с Мариной станут подсознательно ждать повторения. Причём в любую сторону.

— Да, но если мы сможем устроить два-три кризиса с невысоким импактом, то можно проехать мимо, не дав им, — он откусил кусочек галеты и тщательно его пережевал, давая время мне подумать, — да и тебе тоже. — Сергей скосил глаза, не нашёл криминала, и закончил. — Сорваться в формирование Триады.

Я закашлялся, извергая крошки.

Полковник кивнул своим мыслям, но я чувствовал, что только что была очень жёсткая проверка. И от моего ответа зависели все трое.

Я смотрел на перепачканную руку, размышляя, как её вытереть, когда Зверь принялся облизывать пальцы. Это было щекотно. Но при этом до дрожи реально.

Сергей наблюдал за нами. Наверное, ставил себе зарубки в мыслях.

Мысль о «прививке божественностью» манила и подкупала кажущейся простотой и изяществом, но мне не давала покоя «ложь во спасание». Дело было даже не в том, что девушки смогут узнать правду и потерять доверие к системе. Проблема казалась глубже.

Но где?

Я пристукнул по столу.

— Говори, Лёш. Сейчас нет неважных идей.

— Мне кажется, что врать мы не имеем права.

— Вот! Теперь ты понимаешь. — Он даже как будто обрадовался.

— Ты проверял меня? — в груди формировался тяжёлый тёмный комок. Зверь среагировал, но на этот раз чуть оскалил зубы в мой адрес.

— Да. А ты бы не проверял? — Сергей пристально смотрел на меня, но в глазах была боль. Он рисковал утратой моего доверия, но не мог поступить иначе. Его одиночество было ещё более рафинированным, чем одиночество Дракона.

— Не знаю. Возможно, — я задумался. Вспомнил то, с чем Сергею, Тюрину и всей государственной машине нужно иметь дело. С кучкой людей, которых никто не понимает, которые сами себя не понимают, но которые обладают мощью, сравнимой с ОМП стратегического уровня.

Ужаснулся. Сам себе и возможной синергии. Жнец, Порядок, Хаос и безграничный источник энергии. Чем нас останавливать? И когда?

Руки дрожали. Я понимал, что на месте Сергея я бы мог и не удержаться.

— Дошло, чистоплюй?

— Не дави. Дошло и перешло. — Алкоголь выветрился из головы. — Слушай, полковник. — Сейчас я специально деперсонифицировал его, как он нас парой минут раньше. — Ошибаться — можно. Врать — нельзя.

Сергей молчал, понуждая меня продолжать.

— Мы обязаны расставить точки над ё. Объяснить, что происходит. — Я спешил, потому что Сергей мог сейчас принять решение вне обозначаемых мной границ. — И, возможно, в рамках эксперимента «подёргать» друг друга за «ниточки», показав самим себе и друг другу, насколько это больно и тошно.

— Ты уверен, Алексей?

— Ты видишь иную возможность, не устраняя нас?

— А вы сможете устраниться?

— Я — да. Он, — я ткнул пальцем в своего спутника, — не уверен. Девушки… думаю, без меня они не смогут повторить конструкцию. Но вам нужно будет создать правдоподобную историю и направить их гнев.

Сергей ударил открытой ладонью по столу. Но в глазах стоял страх, смешанный с восхищением.

— Вы не могли сговориться… Значит, действительно, так…

— С кем? — до меня стало доходить… — Какая же ты сволочь, полковник.

— Хвалите меня, хвалите. — Он хорохорился, но пальцы дрожали. Прижав руки к столу, полковник Коливошко смотрел поверх меня.

Я понимал его. Не так, как он думал, но понимал.

Ещё бы простить.

Глава 20. Декабрь 2017. Нижегородская область.

— Значит, вот как вы всё это видите?

Дверь в кабинет открылась, вошла Татьяна, держа коммуникатор в руке. Она даже не разделась, стоя в верхней одежде. Только расстегнула тёплую куртку.

Вид расхристанной подруги просился на полотно какого-нибудь средневекового портретиста, а я почему-то смотрел на её ботинки, на которых комочки снега превращались в капли.

— И кто такая Мари-Хелен?

Сергей посмотрел на свой коммуникатор, лежащий на столе. Скривился. Брезгливо взял в руку. Ткнул пальцем по экрану.

— И как это понимать, товарищ полковник?

— Алексей, я…

— В следующий раз, когда своих «играть» соберётесь, вы хоть пакеты блевотные выдавайте. — Я поднялся и пошёл к дверям. Было противно. До отвращения.

Татьяна машинально повернулась, пропуская меня. Её запал резко иссяк, она молчала, а выражение лица из гневно-экзальтированного сменилось на потерянное.

— Майор! — Сергей кричал в спину. — Подожди. Это — ошибка!

— Пошёл ты, Макиавелли, — не поворачиваясь, не удержался я.

Почему-то думал, что Таня выйдет следом, но она осталась внутри. Что это должно было означать — даже не хотелось представлять, мне было уже всё равно. Или только хотелось так?

Кое-как дошёл до выхода. Состояние было подавленное. Умом я понимал, что сеанс мог остаться непрерванным. Но это могли быть и проверка, и игра, и попытка развести нас на откровенность, посмотрев на поведение объекта в условиях кризиса.

Выбирать не хотелось. Как и искать правду.

Слово «ошибка», звучавшее сегодня в самые неподходящие моменты, стало символом дня. Вспомнилось когда-то услышанное «Это преступление? Хуже. Это — ошибка.»

На улице легче не стало. Холодный воздух заползал под одежду, выстужал остатки тепла. Обжигал лицо.

Лицо? Я провёл рукой, наткнулся на две мокрые дорожки на щеках. Вытер — точнее, растёр ладонью. Хмыкнул и понял, что нужно прекращать саможаление. Беда была в том, что я не видел на базе места, где бы сейчас мне стало легче, а быть придатком совершенно не хотелось.

«Стрелец неприкаянный», — тут же оттоптался внутренний голос.

Где-то за столовой послышались детские крики. Громкие, пронзительные, неразборчивые. Они не вызывали опасения, но что-то казалось не совсем так, как обычно.

Приготовившись ругаться, я тихонько подобрался к источнику шума, но был атакован несколькими снежками, попавшими в руку и корпус.

— Попался! — И из-за невысокой стенки появились новые герои, сменившие перезаряжающихся.

— Какое коварство! Я ранен. Мне срочно нужен санитар.

— Он притворяется! Батарея, огонь!

И ещё несколько снежков пролетели мимо, а один из них был перехвачен Зверем, который поймал его в воздухе и раскусил, рассыпая белые крошки.

— Так нечестно! У него секретное оружие! — Тот же голос командовал бандой. — Перенести огонь!

Зверь метался перед стеной, не позволяя в себя попасть. Он не исчезал, просто был очень быстрым и резким, но и этого хватало.

Смех и визг были ему наградой.

Пользуясь тем, что детвора занята мохнатым чудовищем, я сел, нагрёб снега и кое-как налепил с десяток снежков, уложив их у груди. Обошёл стену, утопая в рыхлом снегу, и, уронив трость, принялся расстреливать потерявших бдительность детей.

— Так нече-е-естно! Мы в крепости!

— А это тактическая хитрость, — нашёлся я.

— А мы тебя раньше расстреляли!

— А я типа из последних сил, — возражение нашлось само собой.

Этот козырь крыть им было нечего.

— Вот ты хитрый, дядя Лёша. — Первой ко мне подбежала Вера. — Можно, он с нами завтра ещё придёт поиграть?

— Не знаю. С ним договаривайтесь. — Я улыбался сверху вниз.

— А если договоримся?

— Я не против. — Зверь уже барахтался в снегу с парой фигур. Выглянул на звук моего голоса и снова увлечённо включился в борьбу.

Несмотря на холод, уходить не хотелось. Вера, подав мне из снега трость, включилась в борьбу вместе с другими детьми, образуя кучу-малу. Мне показалось, или моё альтер-эго подросло в размере, чтобы всем хватило места. Если так, то чего я ещё о нём не знаю?

Меня тронули за локоть.

Я резко обернулся, чтобы увидеть улыбающееся лицо Мари-Хелен.

— Привет.

— Знаешь, я ни слова не поняла из того, о чём вы говорили с детьми, но мне впервые не хотелось тебя спрашивать: «Почему такой серьёзный?»

Мне нечего было ответить на эту сентенцию, поэтому я только вздохнул. Детвора совершенно нами не интересовалась, поэтому мы вышли на дорожку и просто пошли в одном направлении.

— Как у тебя день прошёл?

— Не знаю, Алексей. Очень много странного. — Она на миг остановилась, затем зашагала снова. — Эта ваша магия. Она… она как будто подсказки на экзамене.

— Нарушение правил? — подсказал я.

— Нет. Не это. Быстрый результат. Точный. По существу. Ты знаешь материал. Ты пишешь из конспекта выжимки. — Она дёрнула меня за руку. — Понимаешь?

— Нет. Если ты всё подготовила сама, то что плохого? — не понял я.

— Ты же не головой думаешь, а подбираешь правильный ответ из числа имеющихся.

— А разве вы, врачи, не так работаете? Собираете симптомы, накладываете шаблон, ну паттерн, отбрасываете неподходящие варианты.

— Ты не понимаешь. Магия, она как шпаргалка, которую не ты написал. Она просто у тебя под рукой. Они делают, но что они делают, они сами не могут понять.

— Ты не права. — Я вступился за своих. — Настя, когда сращивала переломы, она просто ускоряла те процессы, которые уже идут, стимулируя в том числе переработку отходов. Ну, того, что клеткам становится не нужно. — Я как мог боролся с тем, что не владею профессиональным словарём. Девушка, кажется, меня пока понимала. — Да и когда нервную проводимость возвращали одному парню, Горячев отзывался крайне положительно. А у него стаж — ого-го.

— Погоди, — её слова стали резкими. — Valery Goryachev? — Мари-Хелен произнесла его имя на английский манер. — Он с вами?

— Ну да. А ты его знаешь? — удивился я.

— Я, — она засмущалась. — Я в реабилитацию свернула, когда была на его лекциях в Гамбурге. Ты не представляешь, какой он врач.

— Представляю. Он ещё и преподаватель великолепный.

— Обещай, что ты меня познакомишь? Пожалуйста! — Девушка практически пританцовывала.

— Конечно, он вне штата, но курирует восстановление. Сейчас, наверное, выехал куда-то, но, когда вернётся — обязательно.

Она заулыбалась и обхватила меня за шею в порыве эмоций.

— Руки убери. — Резкий женский голос прервал нашу беседу.

Я повернул голову — по примыкающей дорожке медленно подходила Татьяна. Выражение лица не разобрать, но движения грубоватые, как у шарнирной куклы.

Мари-Хелен, естественно, по-русски не поняла ни слова, но тон не оставлял никаких сомнений в том, кому был адресован приказ.

Она опустила руки, не повинуясь, а, скорее понимая нелепость момента, и спросила максимально нейтральным тоном.

— Это Tan’ya?

Татьяна вздрогнула. Но Мари-Хелен уже шагнула навстречу, ещё сильнее сокращая дистанцию и протягивая руку.

— Привет. Я — Мари-Хелен. Работаю у вас врачом. Алексей спас меня в Лондоне. — Она опустила, что я же и втянул её во весь этот фарс. — Вы его девушка?

Татьяна вздрогнула второй раз. Я не знал её уровень владения языком, но такие простые слова понять смог бы, наверное, и школьник. А уж girlfriend понятно и без перевода.

— Была. А сейчас — не знаю кто.

— Я тоже, не знаю, кто. — Мари-Хелен подошла вплотную к Татьяне.

— Погоди. Я тебя помню? Знаю? — Таня судорожно искала слова. — Ты. Ты была там. Где ребёнок. Куклы. Далеко, но на каком-то островке, который отличался от зелёной травы. С тобой была старая женщина.

— Да. Это моя бабушка. Я видела вас. Огонь и лёд. Спасибо. Если бы не вы, Алексей бы…

— Не смог? — встрепенулась Татьяна.

Мари-Хелен покачала головой.

— Не удержался.

— Он не рубил кукол? — словарного запаса явно не хватало. Или я просто так слышал, стоя, позабытый, метрах в пяти от двух женщин, судорожно ищущих повод не поругаться.

— Нет. Я попросила.

— Зачем? Почему? — два одинаковых английских слова в моей голове приняли разную окраску.

— Не знаю. Я испугалась, что он тогда станет как тот, на троне.

Татьяна повернулась ко мне, провела рукавом перед лицом.

— Он уже стал.

Затем вернулась к Мари-Хелен.

— Пойдём. Нам, похоже, нужно о многом поговорить.

Та поискала меня глазами, в которых даже с такой дистанции ощущался испуг, но я кивнул, потому как что я ещё мог сделать.

Зверь, беззвучно отряхиваясь от снега, которого на нём и не было, оказался в полуметре передо мной. Он провожал девушек, стоя в напряжённой позе, порываясь рвануть за ними следом.

— Хочешь — иди. — Не стал его сдерживать я. — Только не прячься.

Вмиг он исчез, чтобы появиться между шагающими Татьяной и Мари-Хелен, которые приняли его материализацию как должное, даже не сделав попытки обернуться.

Стало душно. Вот, как в детстве. Когда ты понимаешь, что каждое твоё действие вело к тому, что произойдёт дальше, но ты пёр напролом, игнорируя объективную реальность. А сейчас домой пришла классная руководитель, сидит с родителями на кухне, пьёт чай. А ты мысленно уже представил схему разделки пятой точки, и сколько не сможешь сидеть.

А в мыслях нарезали круги Танины слова.

«Он уже стал».

Хотелось выть, задрав морду к небу. Есть луна, нет её. Чтобы волки в соседнем лесу разбежались по норам.

То, от чего бежал, прятался, обманывая себя, догнало и врезало даже не казёнными словами рапорта, а неуклюжим английским.

Махнул рукой, стряхивая оцепенение. Пошёл в библиотеку. Михалыч на больничной койке, а больше туда никто вроде бы и не ходил. Заваливаться к кому-то в гости сейчас было не с руки, только переносить на человека собственные эмоции.

В заставленном шкафами зале было тихо. Я спросил у библиотекаря с погонами капитана зарубежную прессу.

Он посмотрел на меня так, что мне стало понятно, товарищ как бы не из тех, кому положено проверять благонадёжность. Но спорить он не стал. Выдал планшет, ввёл логин, пароль.

— Возьмите, Алексей Николаевич. Сейчас общий доступ в сеть открыт. Если закончите, а меня не будет — заблокируйте, пожалуйста, и оставьте на стойке.

Я поблагодарил и, приняв устройство, пошёл к выбранному креслу.

— Тяжело было? — догнал меня участливый вопрос.

— Работа такая, — пожал я плечами.

Капитан понимающе кивнул.

Я зашёл на новостные агрегаторы, добавил вкладки с таблоидами, поразмыслив, вспомнил пару представителей жёлтой прессы. Иногда «полусвет» даёт гораздо больше информации, чем бомонд. Зарылся в заголовки.

На столике рядом лежала пара подзатупившихся карандашей и стопка бумаги пятого формата. Всё же кто-то работает. Но писать же неудобно. Чем-то напомнило сцену собеседования из «Людей в чёрном».

Интересно, кто за мной наблюдает?

Событие в Финляндии немецкий «Бильд» представил в виде помешательства очевидцев на набирающей активность теме инопланетян. С тех пор, как в мире проявилась магия, сообщения о летающих тарелках и контактах с гуманоидами снова заполонили эфир. И вот теперь удар в самую точку.

Заметка была короткой, журналист явно не был на месте и просто отрабатывал заказ. Ничего интересного, просто обозначиться, что «готовы работать по теме».

Информации в социальных сетях и на форумах было чуть больше.

Военные НАТО оцепили точку, и это служило основанием для теорий разной степени завиральности. Свою роль они выполнили превосходно. Ни одна даже рядом не стояла с произошедшим, а это значит, что всё же «власти скрывают».

Всё-таки сигнал был понят, и нужно ждать контрмер. Записав несколько слов на листе, я отложил его в сторону. Если что, отдам Косте, может быть пригодится кому для анализа.

Тема событий в Лондоне бесновалась в эфире. За прошедшие дни она не потухла, не уступила место в топе и, казалось, поддерживается искусственно. Причём, судя по прессе, сами англичане и рады бы потихоньку отползти в сторону, но обрадованная проблемами островитян Европа, и методично подбрасывающие уголёк американцы такой возможности предоставлять были не намерены.

Первые просто глумились, как шакал Табаки, почувствовавший слабость Шер-Хана, а вот вторые провоцировали. Причём цепочки на ремнях провокаторов уходили куда-то в темноту, как будто заокеанские партнёры по североатлантическому блоку стремились вынудить Корону сделать резкие движения, чтобы ответный удар ещё сильнее втоптал британцев в грязь.

В то же время, в разрозненных заметках и в общем направлении обсуждений разгорался костёр, на котором готовилось главное блюдо.

Русские испортили нам Рождество, так давайте вернём долги.

И это было либо моей паранойей, либо реальными сроками реализации какого-то плана. Или Плана.

Я встряхнул головой. Похоже, всё же кукловодство слишком сильно завладело сознанием. Не оказаться бы персонажем фильма «Игры разума», не сойти бы с ума в поисках связей всего со всем.

Стоит сходить к Сергею.

Мысль оборвалась на полуслове. Волна отвращения поднялась от солнечного сплетения, заставляя судорожно сглатывать, жалея, что рядом нет воды.

Маргарита? Как разведка и контрразведка — хорошо. Но сейчас она занята совсем другим.

С нынешним подразделением аналитики связь была, но она была общей. «Своих» людей у меня кроме Кости не было. Но «почему бы и не да». Передать информацию, изложить отдельно соображения, попросить не смотреть в них до проверки.

Я стал судорожно чёркать по листкам. Сайты, темы, никнеймы. То, что могло показать картинку среди инфошума. Формирование общественного мнения, самолюбование, получение индульгенции, отсылки на уже произошедшие действия.

Но, что характерно, ни в одном из обсуждений не было и упоминания о том, что действия России носили законный характер. Пусть формально, но закреплённые на бумаге и визированные текущим правительством. Хотя бы просто по факту отсутствия иного.

Предполагаемое вмешательство с той стороны легитимизировалось исключительно через накачку общественного мнения, а значит, не будет иметь государственного статуса.

Ещё одна безумная нить в кокон паранойи. Террор. Операции под чужим флагом.

Хотя. Иран и големы снова пришли на ум. Эти — могут.

В лихорадочной спешке, не заботясь о почерке, я излагал соображения. Мне не было дело до того, кому Костя передаст информацию, главное, он пропустит через себя и кого-то ещё.

Стопка исписанной бумаги уже выросла до половины оставшихся листков, когда я завершил свой экзерсис. Отложив карандаш, я оставил страницы в том состоянии, в котором их просматривал, и передал устройство капитану.

— Закончили, Алексей Николаевич?

— Товарищ капитан. Я очень прошу не завершать мой сеанс, а если аналитическое управление запросит планшет, передайте его как есть.

Он посерьезнел. Бережно принял, убрал в большой конверт и заклеил его.

— Спасибо.

— Удачи, товарищ майор.

Сунув листки в карман, я покинул библиотеку. Предстояло обойти корпус, но с этим проблем не было. А вот с тем, что уже рабочий день закончен — были. Я поцеловал закрытые двери — всё-таки полу-гражданское поведение аналитиков и раздражало, и восторгало одновременно.

Вспомнил себя в бытность оным, вспомнил, как засиживался допоздна, в том числе пытаясь обратить на себя внимание симпатичной лейтенантши. Почувствовал, как начинают гореть уши.

В коммуникаторе смахнул десяток непрочитанных от Коливошко, начал рыться в адресной книге, пытаясь найти Костю. К сожалению, фамилии его я не знал, а с именем Константин на базе было несколько человек.

Пришлось проваливаться в каждый контакт и смотреть звание и должность.

Зуб был четвёртым по списку.

— Привет. Не спишь? — короткое ожидание, всего два гудка.

— Нет, ужинаю. Приходи, тут Снег ещё со мной. — Где-то за кадром раздался знакомый голос, зовущий присоединиться.

— Отлично, застолбите местечко. — Мне теперь тоже отчаянно захотелось есть.

— Ты по делу или так, лик мой светлый увидеть хотел? — вместо привета зарядил Костя.

— И облобызать.

— А ты хоро-о-ош.

— Великолепен, да. В общем так, Зуб, — я нарочно назвал его позывным, чтобы он принял важность момента. — На половине этих бумажек аналитические выкладки. — Я поморщился и для объективности добавил. — Надеюсь. На второй — итог. Её не читать, пока не пройдёшь по моей дороге.

— Угу. И всё? — он был весь внимание, но нарочито продолжал делать вид, что мерно пережёвывает кашу.

— Нет. В библиотеке в конверте — планшет. Там исходники. Но, думаю, что стоит сначала через бумажки самому поискать, а уже потом прям по следам топтаться.

— Я могу ещё кому-то передать?

— Обязан. Я себе доверяю слабо. Мог как накрутить, так и недокрутить. И хорошо, если вы сможете независимо обработать.

— А о чём там? — спросил Снег.

Я прошептал на ухо, чтобы Костя не услышал. Он присвистнул.

— Ну, не знаю, кто как, а я бы принял к сведению.

— Только ты не забывай про мальчика, который кричал «Волки!»

— Лёш, — он поднял стакан с чаем. — Ты чересчур на воду дуешь. — Отхлебнул, поставил на стол. — Я понимаю, что ресурсы, напряжение, я — обыватель, относительно вас. Но такие выводы тоже не каждый день делаются.

— Но ты не говори пока, хорошо? Вдруг я «того»? А эта штука воздушно-капельным передаётся.

Мы неловко рассмеялись, потому что понимали, что «того» или «не того», но, если серой запахло — пора святить воду.

Ребята доели и, попрощавшись, пошли по своим делам. Костя помахал мне листами, и я понял, что он выполнит в лучшем виде.

Поразившись, насколько свободно он уже владеет пальцами и в целом телом, я поставил себе зарубку, свести их с Мари-Хелен в присутствии Насти и Горячева, чтобы показать, какие вещи можно делать «по шпаргалке».

Вспомнив о Мари-Хелен, я подивился, что Зверь до сих пор не вернулся. С одной стороны, конечно — тоскливо, с другой — значит, не поубивали ещё друг дружку.

Главное, чтобы в заговор не вступили.

Пришли Марина и Родион. Не обозначая себя, просто поставили подносы, отодвинули стулья и сели рядом.

Девушка по-прежнему молчала. Родион её не перебивал.

Она протянула ладонь, взяла меня за руку, подтащила к себе и уставилась на пальцы и чёрные линии, начинающиеся уже около первой фаланги. Несколько раз моргнула.

Её руки были тёплыми, кто бы что себе ни думал. Просто линии начинались с кончиков пальцев и оплетали всю шею, пытаясь прорваться к подбородку.

Марина отпустила меня. Принялась за еду.

Рядом шумно выдохнул Родион, также не сказавший ни слова. Я решил не мешать. Они ели торопливо, как будто времени было катастрофически мало, и закончили вместе со мной. Родион забрал и её поднос. Вместе парой дошли до места сдачи посуды и, обернувшись ко мне, исчезли в дверях.

Внутренний голос молчал, не зная, что сказать.

Коммуникатор в кармане на мгновение вздрогнул.

Ожидая нового уведомления от полковника, я включил экран.

«Капитан Ершова: «Не пиши. Потом поговорим.»

«Капитан Ершова: «Всё нормально.»

«Капитан Ершова: «Не так, как ты думаешь.»

«Капитан Ершова: «Don’tthink about.»

Доходчиво, блин.

«Ой-йо… Никто не услы-ышит…»

Глава 21. Декабрь 2017. Нижегородская область.

К себе идти не хотелось. На душе скребли кошки. Закапывали, наверное.

До отбоя у меня ещё была пара-тройка часов, и тир показался мне лучшим решением, чтобы их убить. На этот раз он не был пустым — в дальней ячейке стоял Сергей, методично всаживающий пулю за пулей из автомата в разлохмаченную мишень.

Дежурный офицер смотрел неодобрительно, но молчал.

Что важнее — у входа толокся, собираясь уходить, брат. Я не застал его разговора с ответственным, но понимал, каким он мог быть. Несмотря на принятую присягу, ни удостоверения он не получил, ни личное дело не завели, а потому и был официально несуществующий. Его подпись в журнале выдачи оружия была бы для проверяющих как красная тряпка.

После недолгого разговора смогли сделать финт ушами и выдать на меня два револьвера. Решили, что первый закроем тем временем, когда придёт кто-то новый, чтобы «оформить» второй. Расписался дважды в журнале под укоризненную мимику офицера.

Встали в первых ячейках, выбрали режим.

Я стрелял по появляющимся целям, выставив полуторную задержку. Зная своё состояние, не хотел дёргаться, но и по простой бумажке было неинтересно работать. Трость поставил рядом, держался вроде бы уверенно.

Николай взял базу — ростовую мишень.

Отстреляв по десятку патронов, положили оружие. У меня был результат шесть из десяти — сказалось отсутствие экзоскелета, брат едва набил полсотни очков, только одно попадание уложив в восьмёрку.

— Как вы с этой дурой работаете? — Коля потряс отбитой кистью.

— Мы, товарищ генерал, на них в аул, к бабам ездим. — Нехитрый армейский юмор разрядил обстановку.

— Но ты, я смотрю, хоть и не белкоглаз, но даже на одной ноге достойно держишься.

— В броне — лучше. Но вообще, когда от меткости зависит, кто домой ночевать пойдёт, то само собой приходится.

— Магией как-то проще.

— И не говори. Подошёл в упор, косой махнул. Главное, чтобы вражина в этом ключе тоже подумал.

— Подожди, Лёш, так ты что, вообще ничего больше не можешь? — Коля выглядел удивлённым. — А чего с тобой тогда носятся как дурень со ступой?

— Давай сдадим оружие, и я покажу. — Завёлся я.

— Вот ты горячий. Ну, давай. — Мы наспех вернули револьверы, патроны и стреляные гильзы.

На улице в свете фонарей мелькали редкие снежинки, которые роняли нависшие тучи.

Я отдал ему трость, вытянул вперёд ладони, отгораживаясь от брата.

— Бей в них.

— Ты рехнулся?!

— Бей. Можешь несильно, так, чтобы обозначить.

— Ты что, неуязвим? — Николай отступал, пока не споткнулся о бордюр.

— Лучше показать. Давай.

Тонкая несмелая линия протянулась к моим ладоням и мгновенно погасла. В отличие от Настиного опыта, когда мы обнаружили мою особенность, сейчас фонарь даже не моргнул.

— Прикольно. Ты к любой магии так?

— В принципе к любой, но мозголом, думаю, морок без проблем наведёт. — Я вздохнул.

— Настя рассказывала. Но ты же можешь с этим бороться?

— Наверное. Если только сам не хочу быть обманутым. — Вспомнил я лже-ивана.

— Ну тут и медицина бессильна, — улыбнулся брат. — А кроме косы и вот этого, ещё что-то можешь?

Я окутал руку тёмным пламенем и погрузил в сугроб, оставив идеальную дыру.

— Шикарно, увеличить в размерах и можно метро прокладывать, — хохотнул Коля. — Так это у тебя взамен щита получается всё?

— Угу. Когда раздавали — не подумал. Надо было брать, конечно.

— Хохмач. Ладно, спасибо, что нашёл. А то я сам чего-то и опасался к тебе подходить. — Николай стал серьёзным. — За Настю хотел попросить. Но не знал, как подступиться.

— Коль, не надо. Это — медвежья услуга. Она — взрослая девочка, и может нести ответственность.

— Мне она всё равно девчонка.

Мы шли по дорожке, оставив тир и Сергея внутри позади. Навстречу попались буквально один –два человека, быстро перебегающие под усилившимся снегом из корпуса в корпус.

— Вот и привыкай. А то зять появится, а ты его вокруг дома гонять начнёшь.

— Гад же ты. Знаешь, где укусить. — Он держался, но улыбка уже прорывалась. — А что, есть кандидаты? — после недолго молчания вернулся он к теме.

— Ну-у-у, как тебе сказать. — Я попытался не сдать Артёма. — Вот как увидишь, кому она будет исповедоваться, так и поймёшь. А не поймёшь, так оно тебе и не надо. Лучше к Толику сходи, пообсуждай его прогресс.

— А вот и схожу. А она пусть сама решает. — Принял решение Николай.

Я подмигнул, хлопнул рукой по плечу.

— Тебе же она не мешала.

— Вы что, ещё тогда знали? — он закрыл глаза ладонью.

— Тут ничего не спрячешь. Привыкай. — Я не глумился, просто это было действительно так.

— А… Галина знает?

— А вот это ты сам у детей спросишь. Я — пас. — Почему-то доставило отдельное удовольствие наблюдать за его реакцией.

Пришли домой. Постояли у дверей. Я, к стыду своему, не знал, где Николая разместили, но вряд ли он ночевал в санчасти.

— Зайдёшь?

— Не, Лёш. — Он покрутил головой. — Меня, наверное, ждут уже. — Брат всё стеснялся назвать Маргариту по имени.

— Ладно, негоже даму заставлять ждать. — Мы как два дурака стояли и смущались, не зная, как попрощаться.

Наконец, обнялись, стукнув по спинам ладонями.

— Я пойду?

— Спокойной ночи, Коль.

— И тебе.

Я обстучал обувь, стряхивая налипший снег — веник куда-то подевался — и пошёл к себе.

Внутри меня ждал сюрприз. Два. Даже я бы сказал — три.

Мари-Хелен, Татьяна и Зверь тихо беседовали. Точнее, третий член команды просто водил головой от одной девушки к другой, слушая, о чём они говорят.

На столе стояли кружки с чаем, валялись конфеты и фантики. Парочка скрученных узлом валялась у дверей, явно загнанная в неудобное место Зверем.

На меня внимания обратили до обидного мало, что не помешало мне спокойно раздеться и разуться. Место для переговоров они выбрали, конечно, замечательно, но я не мог девушкам в этом отказать. Некогда было.

Они не выглядели весёлыми, но какой-то тоски и грусти я тоже не заметил. Скорее, просто увлёкшиеся разговором. С одной стороны, мне было интересно, о чём шла речь, с другой — перенасыщенный день требовал отполировать его чаем и карамельками, и спокойно лечь спать.

— Привет. — Первой заговорила Мари-Хелен. — Ты ничего не имеешь против?

— Никаких проблем, лишь бы вам было комфортно.

— Ну, хвосты мы уже отсидели, — буркнула Татьяна. — Тебя только за смертью посылать.

Я обратил внимание на лежащий пакет, наклонился поднять и увидел свои сандалии-гэта. Обрадовался им и только потом осознал подводную часть этого айсберга.

Переобулся, намеренно, не спеша, предоставляя девушкам навести на тему разговора.

— Ты вообще сообщения внимательно читал?

— Да, видел и твоё и, очевидно, Лены, — я намеренно скорректировал имя на русский манер. — Понял, что нужно абстрагироваться, не суетиться.

— Когда девушка такие сообщения тебе пишет, ты бегом реагировать должен.

— Прости, Тань, я никак договор займа не найду. И потом, тебе не кажется, что игр до нового года нам выше крыши?

— Сергей объяснялся. Он не нарочно. Я действительно его достала с телефоном, и он промахнулся мимо кнопки.

— Конечно. А мыши зарождаются в тряпье. — Вспомнил я ещё исторических баек для легковерных. — Он в зеркало не смотрится без дублирующего плана, а ты «кнопку не нажал». И экран пригасил заранее, и не обращал внимания на моргающие диоды. Это я сидел поодаль и не видел. А он не мог не видеть.

— Прекрати сцену. — Он очень тяжело воспринял. — Звонил, просил передать, что ждёт тебя в любое время.

— Да-да, меня тоже, как назойливая бывшая, смс-ками забросал. Зато потом, в тире, увидел, и глазом не повёл.

— Ты с ним виделся?

— Он мишень насиловал, а Николай меня искал. — Я помолчал. — Мы по паре барабанов отстреляли, но что-то продолжать не хотелось, и пошли обратно. — Таня шумно отпила чай, возвращая меня к мысли. — Так что, хотел бы — подошёл бы. А я бегать за ним — не буду.

Мари-Хелен переглядывалась с Татьяной. За то время, что они тут сидели, Таня здорово подтянула свою речь, и сейчас она понимала меня без проблем, хотя я и старался говорить аккуратно, несмотря на общую взвинченность.

— Алексей, я, как и Таня, считаю, что тебе нужно помириться с Серёжей. Он — хороший человек. — Она улыбнулась. — Ему просто тяжело с вами, он вас боится.

— И поэтому провоцирует? Доводя до грани и за неё? — Я подошёл к столу и щёлкнул выключателем чайника. Лёгкий шум разлился между нами.

— А как он ещё должен эти грани обозначать? За вас он их не нарисует. — Мари-Хелен поднялась. — Мне Таня рассказала, какие вещи вы можете сотворить, мне стало страшно. И любому станет страшно.

— Пойми, Леночка, — Татьяна вздрогнула, — то, что мы — фактор икс, ни для кого не секрет. То, что при необходимости Таня могла и раньше с внешней подпиткой выжечь огромную площадь — это все понимали. То, что Марина может выморозить боевую технику на ходу — проверили в бою. — девушка смотрела на нас с нарастающим страхом, видимо, только сейчас до неё начал доходить масштаб. — То, что я могу со Зверем слиться и вырезать на ходу солдат с оружием и в экипировке, перенесясь на другое место — тоже было.

— Только не было того, Лёш, — я повернулся к ней, держа в руках закипевший чайник, — что ты начал нами дирижировать.

Я отвернулся, налил кипятка в кружку, бросил пакетик и смотрел, как заварка завоёвывает себе место, расплываясь бурым облаком.

— Я не специально. — Мне хотелось, чтобы это прозвучало твёрдо, но голос меня предал.

— Мы все — не специально. Я, Марина, Настя, Люда со своими. Сергей. Никто не хотел дерьмом бросаться. — Её слова звучали как отрепетированные. Будто она уже обсуждала это с Сергеем или с Мари-Хелен. — Неважно, кто чего хотел. Главное, что получилось.

— Хорошо. Допустим. Косяк на косяке. Что ты предлагаешь? — я потянул чай из кружки и чуть не обжёгся. Поморщился, поймав сочувствующий взгляд Мари-Хелен.

— Я уже тебе предложила. Поговорить с тем человеком, который больше тебя понимает во взаимоотношениях. — Я хмыкнул, скривившись, как от лимона. — И ещё, если ты не заметил, мы с Леночкой, — она пристально посмотрела на меня. Не добилась реакции и хмыкнула в ответ, — спокойно поговорили. Без глупостей и истерик, в отличие от тебя.

— Вы — молодцы. — Я постарался, чтобы это прозвучало искренне. — А я — нет. Ты просто не понимаешь, каково это, услышать, что ты — бракованный инструмент, который вздумал проявлять волю. И преуспел в этом так, как не преуспевают специально натаскиваемые люди.

— Зато я понимаю, каково это, осознать, что тебе прицепили ниточки и подвесили на крестовину. И сделал это человек, который полгода был ближе всех на свете!

У меня дрогнула рука, и чай щедро плеснул на пол. Пытаясь повернуться, чтобы поставить кружку на место и взять салфеток, чтобы вытереть пол, я поскользнулся в своих высоких сабо. Сандалия поехала; ноге не хватило силы и сцепления её удержать, и вывернувшись под ступнёй, она подломилась, заваливая меня.

Зверь успел метнуться, чтобы принять моё тело, но всё равно коленями я приложился основательно.

— Бог шельму метит, — по-русски буркнула Таня, но злости в голосе не было.

Вставать было не столько тяжело, сколько противно. Я услышал шаг, но затем он оборвался. Как будто Татьяна удержала за руку рванувшуюся помогать Мари-Хелен.

Ремешок не порвался и даже вроде бы не растянулся, просто ступня нелепо подвернулась. Случайность. Стечение обстоятельств.

Я вздрогнул. Именно это говорила Таня о Сергее и коммуникаторе. Поворот. Доказательство от упавшего.

Не пытаясь опереться ни на какие предметы мебели, которые могли бы усугубить ситуацию, сидя на пятой точке, дополз до кровати. Приподнял себя и заставил тело встать. Лужу на полу, получается, вытер штанами — пойдут теперь в стирку.

Всё это время девушки смотрели за мной, а я стыдливо прятал глаза.

— Переодевайся, мы отвернёмся. — К моему удивлению, это заявила не Татьяна, а Мари-Хелен.

— Спасибо. — Кое-как выдавил я.

Было обидно. Прежде всего — на себя. Возгордился. Забронзовел.

А вот и нет. Вспомнилась сцена из «Джентльменов удачи»: «Кто ж его посадит! Он же памятник!»

Стащил штаны, полюбовался на пятно. Помимо чая, набралось и немало грязи. Нашёл в шкафу запасную пару, нервно, не попадая ногой в штанину, надел.

— Всё, открывайте глаза, — попытался я пошутить. Вышло так себе.

— Садись на кровать, я сделаю чаю. — Таня поднялась и начала колдовать с чайником. — А вообще, ты сколько от меня бегать собирался?

Она говорила как бы между прочим, но в голосе звучали незнакомые нотки.

— Я не бегал. Я просто не хотел превращать встречу в очередное забрасывание якорей друг другу в души и разговоры о памятниках. — Я сидел, опираясь на руки. Так было проще, чем думать, куда их деть. — Мне казалось, что ты начнёшь обвинять меня в том, что произошло на базе, — я помолчал, подбирая слова. — Потребуешь извиниться, что узурпировал власть, в очередной раз показав всем, «как надо».

— И потребовала бы. И обвинила бы. Но потом простила. Как всегда. — Голос слегка дрожал.

— Нет, Танюш. — Ложечка в чашке дзынькнула лишний раз вне очереди. — Как всегда не получилось бы.

Шумный выдох в два носа показал, что они с Мари-Хелен уже обсуждали эту тему.

— Видишь, какой он умный? Аж хочется в лоб дать, чтобы ближе к людям был. — В голосе сквозила боль. Уже погасшая, но, если поворошить угли… — Да, было бы хуже. Мы бы помирились. А потом я бы узнала о Лене — и такого разговора как сейчас уже точно не получилось бы.

— Видишь, какая она умная… — подражая Тане, я обратился ко второй девушке.

Обе засмеялись.

Мне подали чай. Развернули конфету. И, когда я расслабился, припечатали вопросом.

— Расскажи, что за ниточки ты собирался дёргать на брудершафт.

Пальцы задрожали сами собой. Страх и желание спрятаться в себе были за гранью рационального, заставляя искать пятый угол в комнате.

— Давай я тебе скажу, что я чувствовал… там, внутри? А потом уже. — Слова путались, мысли, обычно такие яркие и быстрые, сейчас ползли как улитка в грязи.

— Я слышала, Лёш, и с Мари-Хелен мы говорили. Тебе казалось, — она подчеркнула это слово, — что ты воззвал к памяти. — Мари-Хелен прислушивалась к нам как судья, который ждёт момента, чтобы прекратить поединок.

— Да. Вы обе с Мариной были как хранимые в душе образы, отпечатки. — Я пытался найти в своих словах изъян и не мог. — Те, которые остались ещё с попытки освободить Николая. И я их проявил.

— Ни хрена ты не проявил. Ты заставил нас отдать часть себя в твоё управление.

— Стой. Подожди. А тогда, в операционной? Как это было? Это были вы или всё же я? — этот вопрос внезапно стал критически важным.

— Я уже подумала за тебя. Точнее, она мне помогла.

Я потянулся вперёд, как будто расстояние имело значение.

— Мы с Мариной сами вручили тебе поводки. Ещё тогда.

Это было как удар по голове. Господи, вот оно, вот где все причины и следствия.

— И как их вам вернуть?

— Не знаю. Никак. И, чтобы ты не думал, что, если мы возненавидим друг друга и сможем отдалиться… — боль в танином голосе заставляла сжиматься сердце.

— Я и не думал… думать…

— То есть, что-то нам сейчас пытаться сделать — только будет хуже? Мы только научимся дёргать друг друга точнее и сильнее?

— Да. А не делать — вам будет ещё хуже, потому что вы будете это делать без разрешения и наощупь. — Мари-Хелен говорила тоном врача, объявляющего о диабете. — Вы уже получили первую дозу. И вторую. И теперь только вопрос времени.

— Чёрт-чёрт-чёрт. — Моё естество протестовало против такой постановки вопроса. — Так не может быть. Не должно. Мы обязаны найти способ.

— Какой, Лёш? — Таня смотрела на меня, как на ребёнка, который обнаружил, что в школу надо ходить каждый день, а не когда хочется. — Ты уже взял. Сам. И ты получил результат. Ты закрепил поведенческую матрицу. — Она повернулась к Мари-Хелен. — Правильно я сказала?

Та кивнула, отводя глаза.

— Ну я не знаю. Свиньи в эксперименте корыто с брагой переворачивали, чтобы не ужираться. А мы что, хуже свиней?

— Лучше, Лёш. И это опасней.

— Ну мы же все тут умные? Давайте тогда сформируем негативную обратную связь. Провалим задачи, не получим результата, чтобы потянулся — раз, и облом. Раз-другой-третий. — Я смотрел на девушек в надежде, что кто-то подтвердит теорию.

— А ты не думаешь, что, не дотянувшись, ты захочешь влезть ещё глубже? — вкрадчиво прошептала Мари-Хелен.

К сожалению, я не сдержался от обсценной лексики в присутствии девушек.

Это было честно. Но грязно.

— Тогда до выработки решения мы обязаны добиться отстранения от операций любого характера. Хотя бы для того, чтобы не иметь необходимости тянуть за эти поводки.

— Это, конечно, мысль, — с горечью сказала Таня. — Но ты не боишься, что мы не сможем жить, не используя силу?

— Тогда остаётся вариант с самоустранением.

Я не успел понять, как она оказалась рядом. Но её глаза, наполненные огнём, взирающие на меня сверху вниз, я не забуду.

— Если. Ты. Ещё. Когда. Нибудь. Посмеешь. Заикнуться…

Я не смог выдавить даже просьбы о прощении, когда она рухнула ничком на кровать и заплакала. С трудом подавив желание погладить её, я дёрнул головой, предлагая Зверю решение—.

Он запрыгнул между нами и принялся толкать Таню лбом в бок. Мари-Хелен, несмотря на то что неоднократно видела его в действии, с нежностью наблюдала за их взаимодействием.

Татьяна чуть повернулась, приподняла руку, и Зверь проскользнул под неё. Они просто молча лежали, а до меня начало доходить, что я опять показал девушкам, что готов распорядиться их жизнями по собственному усмотрению. Пусть и таким извращённым образом.

— Лё-ё-ёш?

— М-м?

— Помнишь, ты на совещании озвучил, что Он связь с Мариной порвал, когда она… концы потеряла? — Танина рука зарывалась в шерсть Зверя, поглаживая его. Он в ответ лапой неловко касался её плеча.

— Это же просто предположение. Да и, может, он просто мне помог удар выдержать. — Такая надежда в такой момент — опасна.

— Но мы попробуем? — она ушла в себя. Затем подвинула морду Зверя, чтобы смотреть ему в глаза. — Попробуем, лохматый?

Мне хотелось её поддержать, но разум уже рисовал картинку момента высшей опасности, руки натягивают поводки, на той стороне сопротивление, рывок, чтобы привлечь то, что поможет выстоять, и серая тень рвёт повод. Откат. Два тела с обрывками поводков разлетаются, не удержавшись на ногах. Тьма.

Что-то такое представила и Мари-Хелен, сидящая за столом.

— Таня, ты не права. Если вам и думать о чём-то, то медленно и без попыток сделать так, как вы русские любите.

— Но ведь у нас получается, — хмыкнула лежащая на кровати девушка.

— Ошибка выжившего, — поставила диагноз врач.

Это было болезненно. Но справедливо.

Таня тоже не нашлась, что ответить. Всё же правду не всегда хочется знать. Особенно о самих себе.

Молчание ощущалось как пресловутая тарковская пауза. Что-то нужно было сказать, но мысли в голову не шли. Настойчивый стук в дверь разрешил неловкость.

Зверь поджался и уставился на вход. Что-то в его напряжении мне не нравилось.

Таня подскочила и, оправляя одежду, вернулась к столу. Я пошёл открывать.

— Кто?

— Лёш, я по поводу твоего поручения, — Костя глотал окончания, но его торопливый голос сложно было не узнать.

— Заходи.

— Привет, — он рассеянно помахал рукой сидящим.

Мари-Хелен напряжённо улыбнулась, помахала в ответ.

— Привет, Зуб. — Таня с улыбкой восприняла визитёра.

— Чёрт, а я уже и не помню тогдашнего твоего позывного, — смутился Костя. — Ладно, — вернул он инициативу в свои руки. — Я вот что посчитал, ребята перепроверяют, включились.

Он снял обувь и верхнюю одежду и прошёл к столу.

— Я, наверное, не нужна сейчас? — Мари-Хелен неуверенно обежала нас взглядом.

На её месте я, наверное, тоже бы чувствовал себя чужим.

— Если не хочешь уходить — останься. — Она пожала плечами, но решила не уходить.

Мы подтащили стол и стулья к кровати, чтобы поместиться всем вместе. Таня и Костя сели на стулья, а я вернулся на прежнее место. Зверь уложил голову на колени Мари-Хелен, и она машинально стала его поглаживать.

— Кость. — Парень поморщился, но ничего не сказал. — Ты введи меня в курс дела, чтобы я не тупила в процессе.

— Да, Тань. Лёша попросил меня проверить его выводы, что на Западе разворачивается кампания, направленная на легитимизацию «снизу». — Он мял в руках листки, подобные моим, перебирая, как чётки. — Так сказать, подготовку общественного мнения…

— Удар возмездия?

— Или серию.

— Война? — слово вошло в комнату, как Ревизор на сцену.

— Нет. Нечто сопоставимое с «Украденным Рождеством». — Костя сказал теми же словами, которые я сам подобрал для описания событий.

— Онинепосмеют, — Таня выдохнула это одним словом, прикрывая рот рукой.

Зверь вскочил с коленей Мари-Хелен и смотрел на нас, скаля зубы. Не злобно, но напряжённо.

— Формирование реакции обывателей, накачка общества говорит об обратном. — Костя разложил листки по стопкам. Кривой, рваный почерк показал, что это его работа, не моя. Всё же мелкая моторика ещё не восстановилась в должной мере. — Смотрите, вот здесь. Практически полтора десятка площадок с большим охватом. Везде рефреном идёт одна идея.

Костя в исследованиях ушёл дальше меня. Там, где я пробежал по верхам, собирая в голове картинку на основе интуиции, он копал сразу на весь штык.

— Если мы рафинируем запросы и выделяем ключевую мысль, то у нас и стриминговые площадки с комментариями, и форумы — все повторяют одно и то же. Людей заводят. — Он взял в руки ещё один лист. — Половина таблоидов открыла комментарии к самым читаемым статьям на эти темы. Они педалируют их тихонько, но последовательно, словами, что «в сети набирает силу…». Но мы же понимаем, что это тоже способ сформировать реальность.

— Жесть. — Татьяна брала листочки с выводами и формулировками.

— И Лёш, тебе, наверное, будет неприятно, но к тем, кого приговорили по списку, таблоиды напихали ещё целую кучу «левых» людей. Вплоть до нападения реальных бродячих собак на бездомных. Так что, не знаю, видел ты или нет, но на тебе сейчас сорок четыре человека. И десяток раненых.

— А они хороши. Даже завидно иногда, как они ярко врут. — Я сидел, слегка покачиваясь, пока подсознание прокачивало информацию, выискивая связи.

Состояние было похоже на выход из нокдауна. Ты ещё в бою, но уже понял, что это не игра.

— И да, Лёш. Ты прав. Островитян, похоже, играют. Причём внаглую. Всё, что происходит, явно вышло из-под контроля Короны. — Костя снова зачастил. Я понимал, почему. — И при этом британцы даже не смогут прийти к нам и заявить, что они не виноваты. Империя — не извиняется. А реальная угроза — из-за лужи.

— Лужи? — Таня смотрела на нас как на детей.

— Атлантический океан. Сленг. — Костя уже вжился в роль аналитика с профессиональным жаргоном, сокращениями, аллюзиями.

— То есть, — она вдохнула поглубже, и выдохнула одним словом, — штаты?

— Правда здорово? Как в анекдоте: «Скорее бы еще один тоннель, опять поцелую себя в руку, да как врежу прапорщику».

— То есть, гадят янки, британцы сливаются в восторге и патриотическом угаре, мы обязаны отреагировать, чтобы не потерять лицо, и главный конкурент американцев в Большой игре на европейской площадке сметается с доски внешним игроком? — Татьянин голос набирал резкость, чтобы оборваться восторгом человека, рассмотревшего замысел художника. — Изящно. Надо ломать.

Зуб скривился.

— Лом найти сначала нужно.

— Тань, останься, пожалуйста, с Леной. Расскажи вкратце. А я — с Костей.

— К нему? — она покачала головой.

— Ты ещё кого-то знаешь? — горечью в голосе можно было испортить бочку варенья.

— Не поубивайте друг друга, Лёш.

Глава 22. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Время было позднее. Наговорились мы изрядно, и я не знал, на месте ли Сергей. Бегать — искать его, желания не было. Пожалев, что раньше не додумался засечь, какие окна в штабном корпусе — его, взял коммуникатор.

Новые сообщения не добавились, старые решил не читать, чтобы не поднимать муть со дна. Ткнул кнопку вызова. Гудок. Второй. Внутри стало что-то неприятно задёргалось.

Девушки смотрели на меня со смесью сочувствия и жалости.

— Слушаю, Алексей.

— Сергей, нужно поговорить.

— Хорошо, подходи к кабинету, я приду.

— Это… не по тому вопросу.

— А по какому? — искренне, как мне показалось, удивился он.

— По аналитической тематике. — Сергей шумно вдохнул.

— Приходи всё равно.

— Мы с Костей будем.

— Пятнадцать минут. — Заинтересованности в его голосе я не услышал.

Зуб смотрел на меня с лёгким непониманием.

— Может, тогда и не пойдём?

— Глупо будет. Оно и так-то — не ахти, — Таня тоже слышала слова Сергея из динамика.

— Угу, — буркнул я, одеваясь.

В штабе был только дежурный, который заставил нас поставить отметиться отпечатком пальца в журнале визитов. Сергей чуть опоздал. Поздоровался с Костей, протянувшим руку, мне же кивнул: «Виделись».

Свой опечатанный кабинет открывать он не стал, сели в общей комнате. Костя сделал себе чай, пока мы раздевались, и я вспомнил, что дома мы ему даже не предложили.

— Давайте, рассказывайте. Явно не мириться пришли.

Я с упрёком посмотрел на полковника.

— Не сейчас. Пожалуйста.

Он пробарабанил пальцами по столешнице, покачнул головой, дёрнул уголком губы и согласился.

— Что там у вас?

— Я проанализировал тенденции на забугорных площадках и пришёл к выводу, что готовится некая провокация с тем, чтобы мы отомстили тем, кто, по нашему мнению, в ней виновен. Тем самым испортили себе репутацию непропорциональным или повторным ударом, и в то же время убрали для другого игрока мешающие ему фигуры.

Получилось корявенько, но, думаю, что Сергей меня понял.

— И ты вот прибежал ко мне с этим? — рука полковника дёрнулась к ящику стола. Он чертыхнулся — мы были не в его кабинете, вернулся к разговору.

— Нет, я попросил Костю проверить мои рассуждения, а выводы прочитать уже только после того, как сделает свои.

— Хм, растёшь, да. — Казалось, что Сергей был сейчас где угодно, только не с нами. — И как — проверил?

— Да. И даже развил идею о том, что планируется окончательно смахнуть англичан как самостоятельных игроков, либо хотя бы надолго выключить их из игры. — Костя поддержал меня, выкладывая свои заметки. — Сейчас коллеги тоже смотрят, но я уверен, что…

— А скажите мне, милые друзья, — сейчас полковнику недоставало только стапятидесятиваттной лампы нам в глаза. — Кто вам дал разрешение отвлекать системный ресурс?

Это он зря, конечно.

— Вы и дали, Сергей Степанович. Ровно тогда, когда нарезали ответственности. Знаете такое слово, да? — был бы змеёй — яд бы на стол капал. — Так вот, товарищ полковник, ответственность, она с правом как бы парой ходит.

Костя смотрел на меня с лёгким испугом, всё же не каждый день майоры полковникам пеняют.

— А не слишком ли одному много, майор? Не надорвётесь за всех решать? — Сергей по-прежнему делал вид, что отвлекается, сбивая меня с толку.

— Ну я, однако ж, у вас пока разгрузочных корсетов тоже не видел. А помощь понадобится, позову открыто, как вот Зуба позвал.

— Уел, Алексей Николаевич. Только ты, не прими в обиду, рассуждаешь не на том уровне. И картинку из угла смотришь, а не сверху. — Он, наконец, принял ровное положение и ткнул в меня пальцем. — Наша беда, что мы из тебя инструмент растили, а твоя, что ты не перерос роль инструмента — ты просто вышел за пределы, которые мы ему задали.

— Что это значит? — я осознал слишком мало, чтобы обидеться.

— То, что ты можешь брать ответственность, можешь организовывать людей, но ты не можешь выйти на более высокий уровень и перестать делать всё самостоятельно. Не можешь посмотреть на картину стратегически. Ты — герой, Лёшенька. А герой должен быть один.

— Мы — вместе! Таня, Марина, пацаны, Зуб вот.

— Вы — герои. Вы все — герои. Дети, которые играют в войну. Это наша беда и наше счастье, что вы играете под нашим надзором.

Это было как удар обухом. Сотвори я сейчас какую-нибудь ересь на эмоциях, и Порфирий Петрович обязательно ткнёт в Сергея чубуком трубки: «Вы и убили-с».

Сейчас же я сидел и хватал воздух, как снулая рыба. Костя выглядел не лучше. Благие намерения, радость быть полезным, желание поддержать друга — всё разбилось в пыль одной фразой. На лице было написано: «За что?»

Полковник поднялся. Не без самодовольства посмотрел на нас. Отошёл на пару шагов, а затем вернулся, сел как ни в чём не бывало и положил руки на стол.

— Это — не обвинение. Это — диагноз и шанс подумать, что именно вы хотите. Неможно служити Богу и маммоне. — Древняя формула ввинчивалась как раскалённый болт.

— Ты — либо герой: машешь косой, жжёшь города, лечишь безнадёжных, спасаешь невинных, либо система: равнодушная, перемалывающая, жертвующая лучшими, чтобы жили посредственные.

Костя попытался вклиниться, но Сергей смотрел на него как на несмышлёного подростка, и он остановился, уйдя в раковину.

— А вы не хотите создать систему с человеческим лицом?

— Ай, укусил, ай больно-больно. — Я понимал, почему он юродствует, но менее противно от этого не становилось. — Хотим. Создаём. Хреново идёт. Хуже, чем с тобой.

— Почему?

— Потому что ты — хотел. И ты — один. И Таня твоя — одна. И Марина. — Лицо его было злым. Но не на кого-то из нас — на мир, на устройство вещей, на условия. — А система. Она, тварь такая, тоже — одна. Но не просто одна, а как совокупность. Понимаешь?

Я вспоминал Ненашева, вспоминал пятёрку службистов в Иваново. И понимал. Понимал. Изо всех сил понимал.

Но лучше бы — нет.

— Умеете вы, товарищ полковник, обрадовать и приласкать.

— Ну, пилюлю выдал — теперь угощение. Я не зря сказал про ресурсы и про системность подхода. Всё же каждый должен своим делом заниматься.

— И?

— И аналитики Конторы ещё когда ты маршрут из Лондона строил, уже смотрели на вакханалию, которая в СМИ развернулась. И твои выводы подтверждаются. Несколько иначе, чем ты сделал, но практически полностью.

А теперь больно стало самолюбию. На нашем рабоче-крестьянском это называется «без сопливых обошлись».

Сергей, похоже, что-то почувствовал, потому что улыбнулся и добавил.

— А работа с построением системы дала и другой результат. Если ты помнишь идею горизонтально интегрированных структур, то поймёшь быстрее.

— Это аналог личных связей на системном уровне? — Костя не умел долго обижаться.

— Можно и так сказать. Опора на людей, а не на процедуры. Костыль, конечно, но пока нет рабочей системы, надеемся, поможет не свалиться в кризис.

А я снова слышал голос одной не в меру наблюдательной англичанки «…почти получается…»

— И какой результат? Не томи. — Я опять перешёл на ты.

— Мы знаем две точки удара. Знаем механизм их нанесения. И представляем до суток время нанесения ударов. — Сергей не выглядел радостным.

— Но.

— Но. Это Красная площадь и аэродром стратегических бомбардировщиков в Энгельсе. Это будет не позднее Нового Года. И это будет три десятка големов.

Я попытался сглотнуть, но в горле застрял ощетинившийся ёж.

Выдавил его. Вытолкнул единственное слово, на которое хватило сил.

— Как?

— Костины наработки, когда вы ко мне приходили, пошли в дело. Мы с Мар… майором Звягинцевой, — уточнил он для Кости, — подняли все личные связи и надёжных людей. Они вовлекли своих. И так далее по всей стране.

— Кумовство, — скептически отозвался Зуб.

Сергей с готовностью кивнул.

— Да. Но именно это позволило не пройти мимо прибывшего в Новороссийский порт груза в три десятка активированных големов, замаскированного под ширпотреб.

— Подождите, товарищ полковник, а почему их прямо там не уничтожили? — Костин вопрос не был праздным. Он как никто другой представлял, что это такое и какие могут быть последствия.

— Потому что решили продолжить игру и вытащить големансеров. — Зуб понимающе закивал. Мелко и часто, признавая эту необходимость как приоритетную. — Плюс, нужно было выявить все цепочки транспортировки и местные ячейки. — Развернул задачу Сергей.

— Ну и, наверное, чтобы людей в Новоросе поберечь? — подсказал я.

— Ну, город и порт рушить, конечно, не хотелось. Но нужно выполоть эту дрянь под корень.

— Рискованно. Очень. Тем более — сердце Москвы. — С сомнением в голосе обдумывал я вслух принятое решение.

— А ты бы предпочёл, чтобы они успели ввести в действие резервный план? — за систему неожиданно вступился Костя. — Ты уверен, что нет варианта Б? С какими-нибудь баллонами с дифосгеном? Просто и сердито. Их транспортировку ты точно не отследишь.

— Именно так. — Подтвердил полковник. — Мы по маршрутным листам выявили точки доставки контейнеров, перебрали все заказы на автобиржах из пункта «а» в пункт «б-в-г». Собрали графы и получили место в ГУМе, где сейчас идёт ремонт, начатый не совсем мутной, но непрофильной фирмой. А также возможные места сбора будущих жертв. Живых щитов.

— Супер просто, — буркнул я. А в голове вертелась похабщина. — А Энгельс?

— А там проще. Мы наметили точку аварийной остановки поезда, задержим транспорт на 28 часов. — Наш немой вопрос он пояснил. — Груз там в поезде специфический, его задерживать надолго нельзя, на это и расчёт у заказчиков.

— Это кто там такой умный оказался? — буркнул я, не рассчитывая на ответ.

— Уже присмотрелись. Работаем. — Не стал скрывать Сергей. — А разъезд там такой, — продолжил он об операции, — что к нему фуры не доедут, а сами болванчики пока дойдут — в грязи утонут.

— А брать их чем будем? — не сходился паззл у меня в голове.

— Не будем. Вертолётами раздолбаем, вскрыв контейнеры. Ну и ребят, которые на учениях, сейчас туда перебрасываем. — Я совсем забыл об отсутствующих, и это говорило о недостатке стратегического мышления лучше, чем все слова до этого. — Общего наряда сил должно хватить. Сверху и снизу.

Я молчал. А в голову пришёл вопрос, от которого волосы на руках встали дыбом. Внутрь.

— А мы уверены, что в этих контейнерах нет тех, кто щитом послужит?

— Да. Там точно да. — У Сергея в голосе читалась горечь.

— А где — нет? — ответ я уже знал.

— В Москве. Мы уже отслеживаем движение, людей собирают по окрестностям. Активизировались интересные персонажи, сдающие бригады гастарбайтеров, — ещё один удобный способ спрятать кошку в тёмной комнате, — в наём на ремонтные работы, кто-то подбивает клинья к центрам реабилитации. Времени и сил для отслеживания мало, поэтому стараемся смотреть издали, чтобы не выдать себя.

— На тоненького, Серёж. Очень. Когда что-то пойдёт не так.

— Если, майор. И здесь вы сделаете всё, и даже больше, чтобы этого «есля» не было. Остальное завтра.

Он поднялся, оправил одежду.

— Идите спать. И… спасибо, что ли.

— Нема за що. — В душе боролись два желания. Победило второе. — Спокойной ночи.

— Спокойной, Алексей. Набирайтесь сил.

Когда я вернулся, в комнате было пусто. На столе лежали два листка бумаги.

«На кухне записка: не жди,

Останусь у Гали…»

В ванной вторая зубная щётка исчезла. Предсказуемо. Но нежданно.

Выкупавшись, вернулся в комнату, взял листочки и изорвал в мелкую пыль. Зверь смотрел на меня с интересом, как мне показалось, с лёгкой насмешкой.

— Захотят сказать что-то, в лицо пусть говорят. Чай не Каутский с Энгельсом.

Он чихнул, как будто пряча смех между лапами.

Спать. Срочно спать, пока в галлюцинаторный психоз не свалился.

Утром я проспал. Изо всей силы.

Коммуникатор разрывался, а в дверь кто-то стучал со всё нарастающей интенсивностью.

«Татьяна»

— Алло.

— Ноги в руки и бегом в штаб. Там посыльный тебе уже двери должен был выломать. — Голос взволнованный, тревога в каждом слове.

— Сейчас. Не ругайся.

— Тебе сейчас две сотни отченашей пропишут и крестный ход до Саратова, если через пять минут не будешь на месте. — Она на какое-то время притихла, затем повторила за кем-то. — Ежедневно!

Пять минут, конечно, не получилось. Не получилось и десять.

В коридоре меня ждал прапорщик Саша, которому я успел через дверь крикнуть, что не надо отбивать руки.

— Вам помочь дойти?

— Не надо. С тростью нормально.

Спешить не получалось. Ночью насыпалось немного снега, растеплилось и снова подморозило. В результате вышло довольно скользко. И сколько бы я не хорохорился, если бы не Саша, упал бы раза три.

В тактичку вошёл, когда полковник уже завершил расклад по тем данным, что обсуждали с ним вчера.

— Итак: в направлении Энгельса движется состав с шестью контейнерами, по четыре боевых единицы в каждом. — Я молчаливо поздоровался с сидящими, получил поджатые губы в ответ от Татьяны. — В сторону Москвы — два контейнера.

— Прошу прощения. А озвучивалось уже, как поняли, что объекты активированы?

— Нет. Вопрос сейчас несущественен, но заводили микрокамеру в щели и проверяли наклоном контейнера. Големы меняют позу в целях устойчивости.

— Резонно, — заметил Карасёв. И тут же он перешёл к более важному вопросу. — Мы уверены, что точек только две?

— Нет. Сейчас вся дублирующая сеть поверх стандартной роет землю. — Тюрин стоял в своей любимой позе. — Основная сеть охотится за ложными целями, рядом, но не связано. Корректировка поведения не проводится. Задача: показать «контрагентам», что Система — необучаема, и работает по шаблонам. Вынудить либо засветиться, взяв в расчёт нашу слабость, либо вскрыть ложные цели, по которым можно было бы судить, где находится то, от чего могло бы отвлекаться внимание. Пока — ноль.

— Что, — вставила шпильку Маргарита, — даже парочку коррупционеров не оприходуют?

— Майор, не начинай. Ты прекрасно понимаешь, что это не является целью. И да, для твоего успокоения. «Посчитают» всех. — Тюрин позволил себе менторский тон, который обычно фигурировал у Сергея в речи. — Вопрос закрыт.

Звягинцева кивнула и провела рукой, поправляя волосы нервным жестом.

— Товарищ генерал-лейтенант, — Костя, будучи на такой планёрке первый раз ещё не привык к неформальности. — У нас есть понимание таймингов проводимых противником операций?

— Запланированных таймингов — нет. Но мы ожидаем, что они должны быть более-менее синхронны. При этом подготовка жертв начнётся в Энгельсе.

— Уже вычислили, что это будут за жертвы? — Тюрин пристально посмотрел на парня. — Извините, должны быть.

Ответил Сергей. Он щёлкнул пару раз кнопкой мыши, и на экране появились несколько фотографий здания, на ограде которого золотистыми буквами на красном фоне мрачнело «Школа». Номер расплывался — не в фокусе. В фокусе на этой и ещё нескольких фотографиях — мужская фигура с телефоном, используемым в роли камеры.

— Мрази. — Марина напряглась, сдерживая себя, но на окнах появился тонкий ледяной узор. — Я — пойду. И не вздумайте меня удерживать. — Первые слова от неё за всё время после прибытия звучали звоном стали, трескающейся на морозе.

Её эмоциональное состояние больше соответствовало бы Татьяниному, но та застыла каменной статуей. Серое лицо, отсутствие чувств, и только контрастно живые глаза говорили: «Се человек». Злой человек.

— В городе «сорвалась» загрузка трёх фур-рефрижераторов, которые сейчас находятся в отстойниках, ожидая заказов, их владельцам выплачена неустойка. — Бубнил Сергей как на докладе в главке. — В городе выявлен ввоз по железной дороге двух партий оружия, достаточных для двух отделений. В том числе средства ПВО и гранатомёты.

«Серьёзный подход», — подумал я.

— Организованы круглосуточные засады. Установлена слежка за возможными каналами инфильтрации, в том числе на мосту через Волгу.

Я скептически фыркнул — не слишком ли мы забрались по лестнице «я знаю, что ты знаешь»? Но, если брать во внимание беспринципность врага и реализацию плана любой ценой, то всё становится на свои места…

Полковник ещё озвучивал сводки, а в голове внутренний аналитик сухо оценивал циничный замысел, в котором роль жертв отводилась тем, кто придёт на новогодние школьные утренники. Младшеклассники с родителями. Два часа представления, во время которых их никто не хватится. Усыпить, погрузить, инициировать, доставить. Надёжно, эффективно, крайне логично. Группы идиотов-смертников, разыгранные втёмную, дополнят картинку, организовав атаку на прилегающую территорию и отвлекая внимание.

Но что-то не давало спокойно сложить головоломку. Всё казалось слишком настоящим. Слишком логичным. Слишком — «по учебнику».

— Сергей Степанович, это фальшивка. — Я удивился, решив, что начал говорить вслух. Но нет — Костя.

— Почему? Все факторы демонстрируют... — полковник не договорил.

— Ты считаешь, что противник знает, что мы в курсе операции? — Маргарита в резкой форме попыталась выбить парня из себя, даже если это требовало перебить старшего по званию.

— Нет. — Невозмутимо отозвался Зуб. — Но, если бы я планировал операцию подобного уровня, — парень скривился, у него задёргался глаз, — я бы подготовил на каждом уровне «почти достоверные закладки».

— Причём так, чтобы «аж дух захватывало», — поддержал я бывшего соратника.

— Звони, Серёж. Дублёрам. — Тюрин был устал, но твёрд

— Вы думаете, Антон Афанасьевич…

— Теперь — уверен. — Генерал вернулся на место во главе стола. — Там тоже не дураки играют. И наши аналитики прорабатывали этот вариант, но отбросили, чтобы не плодить сущностей. Слишком много ресурсов будет выброшено зря.

— Не зря, — поправил Костя. — Для прикрытия.

Антон Афанасьевич с благодарностью кивнул и перевёл взгляд на Сергея. Смотри, мол.

— Тогда где будет удар, если всё — фальшивка? — На столе рядом с руками Марины белело пятно инея. — Что можно прикрывать таким? — Последнее слово она выдохнула облачком пара.

— Детский дом. — В голосе Маргариты льда было ещё больше.

Кто-то невидимый выключил звук в кабинете. Люди смотрели друг на друга, прятали взгляды, одёргивались от чужих глаз, как от удара током. Заговорить не решались.

Сергей замер с телефоном в руках.

«Алло», — раздался голос из трубки, вернувший нам слух. — «Сергей, тебя не слышно, алло…»

Сигнал отбоя расколдовал нас окончательно.

Маргарита что-то рисовала в блокноте, затем подняла голову.

— Серёж, а что мы тут накручиваемся, если всё равно задержим состав с големами. Ведь если он не прибудет, то и захват, и инициация, и вообще всё это становится ненужным.

— А если банальная месть? — Таня говорила почти сквозь зубы. — Ты рассуждаешь с точки зрения рациональности и профессионализма. — Звягинцева машинально кивнула. — А если противнику нужен резонанс любой ценой? Не получится совместить детей и самолёты — останутся только дети.

— Я согласен с тобой, Танечка. — Тюрин был сама любезность. — Нам в попытках понять и предсказать действия врага придётся думать совсем не о розах и песнях. Поэтому считаем по худшему варианту.

— Нэ зъйым, так понадкусую, — вспомнил Сергей старый анекдот и встал, чтобы выйти и перезвонить.

— Именно. Теперь — Москва.

Генерал снова поднялся, прошёл вдоль стола, положил руку на плечо Марины. Та прижала ладонь своей. Улыбнулась. Иней на столе начал подтаивать.

— Здесь всё проще и одновременно сложнее. Слишком много ниточек, слишком много узелков, слишком всё на виду. Но и возможностей для ветвления схем — тоже слишком.

— Что это значит, товарищ генерал? — в голосе девушки уже не было холода.

— Это значит, что Красная площадь действительно определена как явная и недвусмысленная цель, перекликаясь с правительственным кварталом в Лондоне. — Он аккуратно убрал руку, пошёл дальше. — Предполагаемые точки размещения жертв кольцом охватывают центр.

— Маргарита, попрошу вас вместо Сергея показать карту.

Пока она перемещалась с места на место, Тюрин успел повторить свой жест с Костей. Тот, в отличии от Марины, практически не отреагировал, только чуть вздрогнул, когда рука генерала легла на плечо. Будто бы не желая признавать ошибку, генерал на едва заметный миг сжал пальцы, и лишь затем убрал руку, чтобы двинуться дальше вкруг стола.

На экране проектор показал схему Кремля и Красной площади с прилегающими территориями.

Под щелчки пробела на карту накладывались яркие красные точки, а Звягинцева зачитывала сопровождающий текст.

— Третий этаж ГУМ. Двадцать квадратных метров. Ремонт продолжается три недели, запланировано ещё семь. Арендатор сменился в процессе, согласовано три дня назад. Подвал в Историческом музее. — Новая красная точка загорелась на схеме. — Двадцать семь квадратных метров. Ремонт канализационной системы. Длится уже неделю, завершение планируют на зимних каникулах. Средние торговые ряды. Почти сорок квадратов. — Маргарита восхищённо прицокнула языком. — Работы начали позавчера. Таскают инструмент и материалы. Шумят исключительно ночью. И последняя — Музей войны двенадцатого года. Закрыли один из залов. Вчера.

— Потрясающая кучность, — практически прошептал Костя. — Это сколько же народу можно натолкать?

— Аналитики главка считают, согласно тому, что удалось выжать из спасённых в результате каспийского «инцидента», что повреждения, которые транслируются на людей, «пересчитываются», — генерал чуть не сплюнул от безличности этого слова, — не один в один, а на основании жизненных сил жертвы.

— То есть, условный ребёнок выдержит больше, чем условный сорокалетний отделочник? — спросил мой брат.

— Да, Николай. Поэтому в Энгельсе — детский дом или школа на два с лишним десятка, а здесь — бригады тех, кого никто считать не будет. На восьмерых.

— Хреновая арифметика получается, товарищ генерал. А мы уверены, что вот эти вот «склады временного хранения», — он невесело усмехнулся, — будут использованы в полном объёме? Не слишком ли растянуто получается?

— У меня нет ответа. Мы не знаем, сколько големансеров будет задействовано. И сколько их в принципе осталось после удара возмездия персов.

Брат поднял бровь, глядя на меня. Я дёрнул головой — потом расскажу.

— Вряд ли они сюда всех направят, — ответил Сергей, вернувшийся в кабинет. — Я бы завёл двоих. Один — по музеям, как прораб какой-нибудь. Второй — по магазинам.

— Мысль интересная, но нужно подумать, — почесал я голову.

— Нет, Алексей. Я запрещаю думать в этом направлении. — Тон Антона Афанасьевича был жёстким и не допускающим альтернативы. — Реагируем на месте. Любые попытки нафантазировать только поломают восприятие реальности.

— Логично. Но «оба хуже».

— Лучше — сами сделаете. По факту.

— Хорошо, и как планируем поступить? Я так понимаю — сначала устраняем болванов, пока их не подпитывают чужими жизнями, а затем спасаем людей?

— Почти. Но сначала мы заставим противника понервничать задержкой состава. Пару-тройку раз перенесём отправление состава. — Сергей почему-то не выглядел уверенным. — Попробуем через систему продажи билетов отследить какие-то резкие изменения на саратовском направлении, если под аэродром выделен не персональный маг.

— Зря. Я думаю, что не будут они строить операцию с учетом возможных зимних задержек с вылетом, прилётом, плохой погоды, московских пробок и ещё кучи непредвиденных факторов. — Я покачал головой. — Слишком сложно на фоне других вещей. Скорее поверю, что и здесь, и там по одному големансеру и паре каких-то других в качестве прикрытия.

— Алексей прав. Сергей, подумайте с Дёминым, как оперативно перебросить Марата для контроля и сканирования.

— В Москве будет Алия?

— Да, и попросим привлечь Веру.

«И Дашу-батарейку возьмите. Орден только приготовьте, дырки в душе прикрывать…» — подсознание опять было право.

Увидел глаза Зверя. По позвоночнику пробежала волна холода.

Или не подсознание?

Глава 23. Декабрь 2017. Москва.

Столица встретила злой мачехой. Жуковский не принял, окно синоптики обещали только через час.

— Поезд стой, раз-два. — Саня, сидевший рядом с нами, очень достоверно сыграл придурковатого прапорщика, заметно разрядив обстановку.

Марина дремала, уронив голову на плечо Родиона, боявшегося пошевелиться. Перед вылетом они грязно и противно разругались в дым, пытаясь уберечь друг друга от участия в операции. Каждый пытался принять удар на себя и не дать сорваться другому. Потом плакали, успокаивая друг друга и умоляя простить.

Мари-Хелен пришла нас провожать. Молчала. Только перед самой посадкой в вертолёт обняла Татьяну и что-то ей прошептала. Рядом со мной просто постояла, дёрнулась было взять за руки, но остановилась. Кивнула и отошла.

Людмила, Артём и Настя, которая не знала, куда себя деть, занимали место во втором вертолёте. Мы надеялись, что пострадавших от магии не будем, но страховались, опасаясь худшего. Николай демонстративно занял место в первой машине, со мной, чтобы дать дочери свободного пространства.

Алия и Борис, который ничего не замечал, погружённый в какую-то статью, поднялись следом. За отсутствием Марата, их в спину покрестила Нина, которую почти сразу приняла и обняла Маргарита, остающаяся на базе.

Здесь же оставались Сергей и Антон Афанасьевич.

— Товарищ полковник. — Я подошёл к командиру заранее. — Ходатайствую об изменении меры пресечения для заточённых в изоляторе. Прошу перевести их в личные комнаты, обеспечив сохранение блокираторов на руках.

— Думаешь, поможет?

— Я обещал, что буду навещать ежедневно, но не смогу сдержать слово, не хотелось бы добивать людей.

— Похвальное желание, — Сергей пошевелил губами, проверяя возможности своей мимики. — Нет.

Выяснять причину я не стал. Понял уже позже, успел поспорить в своей голове, согласиться и снова оспорить. Но тогда попросил его лично заходить раз в день и просто разговаривать с заключёнными.

Полковник согласился. Без вопросов и уточнений.

Костю как эксперта по бою с големами взяли с собой. Не то чтобы собирались доводить ситуацию, но бережёного бог…

Пару условно-досрочно освобождённых магов с собой не взяли, хотя они просились. Вместо них пошли те, кто после армавирской операции решил искупить вину.

Я совсем о них забыл. А когда они попросились в бой, я спросил, почему не участвовали в подавлении бунта. Думал, не желали против своих идти или ещё что-то. Оказалось, всё прозаичней — Карасёв просто забыл.

Ярослав сидел с нами, официально назначенный главой операции, и усиленно молчал, признавая вину. С другой стороны, учти он тогда магов в своих тактических построениях, и бой начался бы раньше и, возможно, закончился совсем с иным счётом.

Кирилл не полетел. Несмотря на помощь Насти и Людмилы, его лёгкие были в плачевном состоянии. Удерживая сначала купол с ядрёным давлением кипящего хлора под ним, а затем загоняя поршнем в шахту то, что оставалось от разорванных антиэнтропией молекул, он надорвался. И в дуэте с Татьяной бомбу для обвала стенок шахты делал на обрывках слова надо.

Пульмонологов из госпиталя и областной больницы привозили вертолётами. Хрупкая женщина, кандидат, и крупный, я бы сказал корпулентый доктор медицинских наук слушали лёгкие, смотрели снимки, читали историю с анализами. Но ни один, ни вторая не предложили ничего сверх уже сделанного. Только с уважением и страхом смотрели на наших магов.

Полетели девочки. Вера и Даша, необычно притихшие, сидели рядом, поглаживая Зверя, разлёгшегося на их коленях. Лена, которая осталась единственным магом-медиком на базе, пыталась не показать слёз. Выходило так себе.

Дарёнка только прошептала ей на прощание: «Береги папу», и взрослая женщина отвернулась, украдкой поглядывая на взлетающие вертолёты.

Я тихо рассказывал Николаю о том, как в Сирии и Ираке воевали с големами, кого определили в виноватых, и почему всё закончилось именно так, как закончилось. Параллели с каспийской операцией складывались паршивые. И пересекались в Москве и Энгельсе.

Об операции не говорили. Зато говорили о том, что нам выделили место в Сенатском дворце, за Кремлёвской стеной, что оружие не отобрали, броню оставили. Но на экскурсии время не заложили. Правда, провожая, Сергей пообещал выбить доступ в Грановитую палату. Но то такое.

Сейчас же просто ждали, какой аэропорт примет наш табор.

Проблема была не просто в аэропорту, а в том, что наши вещи нужно было через всю Москву привезти в Кремль. И не какой-нибудь левый транспорт, а проверенную машину с доверенным водителем. Или двумя, как сейчас.

Как там утрясали наверху, я не знаю, но свои полтора часа в служебке аэропорта мы отсидели, прежде чем нам дали добро. Хорошо, хотя бы горячее принесли на всех.

Автобус нам выделили простенький. Места, конечно, хватило всем, но могли бы расщедриться и на экскурсионник. Броня и оружие в опечатанных контейнерах были погружены в отдельный фургон. С нами в салон поднялись двое неулыбчивых мужчин. Без погон, но с соответствующей выправкой.

Попали в самый час пик.

«Москва суетливая», — скаламбурил кто-то из нас, и мы разрядили напряжение смехом. Въезд через Боровицкие ворота прошёл буднично. Мужчины предъявили документы, мы поулыбались на камеру сканера, которым нас «пропикал» молодой лейтенант. Девчонки, не сговариваясь, показали языки, вызвав улыбку у служивого.

Смотреть по сторонам почему-то не хотелось. Хотелось поскорее разделаться с задачей. А пока — размещались. К нам с Николаем подошёл Артём.

— Спасибо за Настю.

— Поговорили? — буркнул мой брат, не отрываясь от занятия. Он распаковывал вещмешок, на котором красовалась бирка с двумя печатями «Проверено».

— Да. Она… — начал было молодой маг, но Николай остановил его.

— Вот и хорошо. Держитесь друг друга, помогайте, поддерживайте.

— Я, наоборот, хотел попросить разрешения немного…

— Не надо. — Артём вскинулся. — Не проси. Делай как считаешь нужным.

Коля как будто выпил из пузырька с этикеткой «Принятие».

— Вы — взрослые люди. Не бойтесь учиться быть собой на практике. — Он хмыкнул. — А не так, как я. В теории.

Он примиряюще похлопал парня по плечу.

— Только чур не жаловаться.

Когда Артём вышел, я похлопал брата и едва уклонился от дружеского тычка в бок. Взоржали.

Из почти семейного тепла нас выдернул посыльный, который принёс пропуски, и переговорное устройство. Второе было у Карасёва.

Позывные были по номерам. У него — Шестой. У меня — Седьмой. Первые пять разобрали комендант Кремля, формально ответственный за операцию, старший офицер-куратор президентской охраны, старший куратор от ФСБ и два офицера-координатора, которые обеспечивали доступ к внешним силовым подразделениям.

Сейчас нам дали четверть часа расположиться и собраться в оперштабе.

Очередная говорильня грозила окончательно вскипятить мозги, о чём я не преминул пожаловаться брату.

— Мне бы шашку и коня, да на линию огня… Да, Лёш?

— Ничего-ничего, затащу тебя на штабную работу, посмотрим, как ты запоёшь.

— А ты думаешь, кэптен штурвалом на корабле крутит или там пробоины устраняет? Бумаги, бумаги, верите ли, тридцать пять тысяч одних листов бумаги, — прошёлся он гоголевской цитатой.

— Ладно-ладно, понял, что ежа голой…

— Седьмой, как слышно. Я — Пятый. — Не дала мне договорить рация.

— Пятый, я — Седьмой. Слышу хорошо.

— Спасибо, Седьмой. Отбой связи.

— Во. И тебя посчитали. — Улыбнулся Коля. — Беги давай. Посыльный ждёт уже.

Офицер действительно ждал в коридоре, ничем не показывая, что слышал наш разговор. По пути к нам присоединился Карасёв, который выглядел не в своей стихии ещё сильнее, чем я. Оперштаб был небольшой комнатой, насыщенной мониторами, в которой толокся с десяток офицеров.

Перезнакомились. Пропуски с именами были у всех. Коменданта ожидаемо здесь не оказалось.

Диспозиция понемногу прояснялась. Во всех возможных точках размещения будущих жертв уже были размещены камеры, и наблюдатели контролировали происходящее в них. Отдельно был размещён экран с маршрутом, по которому в Москву двигались контейнеры с големами. Сейчас состав прибывал на сортировочную, куда вскоре должны были подъехать фургоны, которые разберут персональные контейнеры и по очереди доставят их к ГУМу.

Камеры были вынесены в отдельную комнату, и только голос Четвёртого по селектору давал нам изменения статуса.

Точки были перенумерованы, начиная от Исторического музея, чтобы упростить коммуникацию.

— Внимание. Точка-два. Проверяем содержимое баллонов.

Стоящий рядом с нами Третий пояснил:

— На три точки этой ночью в рамках работ каждая бригада доставила баллоны. Выглядят как пропан и кислород, но нужно проверить.

— А при подаче их нельзя было завернуть или на газоанализатор как-то? — Карасёв мыслил прямо. По-военному.

— Нет, Ярослав Васильевич, — улыбнулся офицер. — Тогда бы мы обнаружили свою заинтересованность мимо стандартных процедур.

— Хорошо-хорошо. И что сейчас?

— А сейчас наши люди возьмут образцы газа и при необходимости подменят баллоны.

— Вы предполагаете применение отравляющих веществ? — Карасёв подобрался.

— И их, и бинарных газов для объёмной детонации. Мы обязаны предусмотреть всё.

Минуты тянулись, как удав по стекловате. Верно говорят, что ожидание смерти хуже самой смерти.

— Внимание. Получены результаты анализа. Химики говорят, что сложная органика. Но к известным боевым отравляющим веществам отношения не имеет.

— Срочно отдайте РХБЗшникам, — неожиданно взорвался доселе тихо сидевший Второй.

— Аллан, ты что-то знаешь?

— Вспомни «Норд-Ост».

Мы вспомнили. Тогда бойцы спецназа вроде бы применили специфический газ, почти мгновенно выключивший террористов. Даром, конечно, не прошло, но если это он, то цель применения напрашивалась только одна.

— Товарищи офицеры. Если подтвердится, что это тот самый газ, — я сглотнул, неожиданно громко, — то можно с уверенностью говорить, что эти точки будут реально использованы для того, чтобы выключить людей и инициировать их как щиты.

— Седьмой, можно подробнее, как это происходит?

— Отвратительно, — машинально и непрофессионально отозвался я. — Человеку, которого привязывают как живой щит, наносят ритуальные раны на кистях рук обсидиановым кинжалом. — Я показал пальцем. — Что это за кинжал и как он обеспечивает связь, я не знаю, как не знаю, нужен ли для каждого голема свой клинок.

— Теперь понятно, зачем газ. Вряд ли условная бригада отделочников будет ждать, пока их переколют.

— Именно. Но почему точек только три?

— Не хватило газа, баллонов. Решили оставить как резерв. — Идеи раздавались со всех сторон.

— Подождите. На четвёртой может быть маг, который умеет в тесном пространстве оглушить группу людей. — Карасёв повернулся ко мне. — Помнишь, охранники на допросе…

— На допросе я не присутствовал, но на месте да, они упоминали, что их оглушили резко, но ненадолго.

— Принято. — Отозвался Второй-Аллан. — Прошу внести в схему вероятное наличие минимум одного боевого мага с парализующими навыками.

— Алексей Николаевич…

— Да давайте просто Лёша. — В комнате одобрительно загудели.

— Лёша, это как вы его называете, драйвер?

— Не знаю. Мы тогда так и не смогли однозначно идентифицировать. Количество «нулей» подходило под разные варианты. Но если он — то может быть ещё стая с десяток голов.

— А почему тогда на остальных точках — газ?

Я задумался. В голову толком мысли не шли. Всё, что я знал об инициации, было результатом одной операции с частичным успехом и кучей ошибок.

— Не знаю, наверное, надо принять как данность.

Как ни странно, такой ответ Аллана удовлетворил. Он серьёзно кивнул, взял со стола указку и постучал ею.

— Товарищи офицеры, принимаем вариант в работу.

Газ на всех трёх точках оказался тем самым. Новость была принята уже относительно спокойно, и даже как-то равнодушно. Поставили галочки, приняли к сведению. Через два часа произведут замену. Баллоны уже в пути. Четвёртую точку в торговых рядах будут контролировать наши люди, у которых есть средства поражения «нулей».

Я поразился разнице с тем, как это происходит у нас. Отсутствие надрыва и призыва к героизму здорово меняло обстановку и отношение.

Пока доставляли подменные баллоны, у меня в голове мелькнула мысль.

— Коллеги, а у нас нет нигде наблюдателя от противника, который бы мог отследить нашу попытку подменить…

— Четвёртый, слышишь? До особого придержи доставку. Проведи анализ всем, кто на входах и перекрёстках пасётся.

— Второй, проверяем. Молодёжи много.

— Не игнорируйте.

— А само помещение не могут под контролем держать? — Ярослав подключился к разговору.

— Нет. Камеры мы проверили, сами входы просто так не просматриваются, их подбирали с той стороны тоже со знанием дела. — Аллан рассуждал не столько для меня, сколько пересчитывая варианты. — Но и большое число наблюдателей тоже должно будет в глаза бросаться.

— Аллан, не загоняйся. — Третий со Вторым явно работали не один раз. — Специалистов по наружке, которые смогли бы себя не выдать, они столько не смогли бы найти. Просто соблюдаем аккуратность, заводим баллоны в коробах.

— Четвёртый, принимай в работу.

— Есть.

— Лёша. Кто у тебя будет с магом бороться?

— Я. На големов поставим Татьяну — огненного мага. Прикрытием для неё будет Николай. Он также может и прокачать энергию, если она столкнётся с истощением.

— Почему они? У вас же и замораживающий маг есть?

— Татьяна сталкивалась с големом в бою. Плюс, она может фокусироваться не на площадь, а на конкретную единицу. — Пояснил я.

— Принято, учтём. Что с остальными точками?

— В ГУМе, где точка-три, будет Марина и Родион. Их задача — нейтрализация големансера, и прикрытие Татьяны.

— У тебя тогда не останется магов на другие точки? — вопрос был не праздным.

— Да, но Родион нужен ей, чтобы опереться и не остаться одной. И прикроет… любой ценой, — с горечью добавил я.

— Трудно с вами, — пробурчал Аллан. — Запишите диспозицию. — Вернулся ко мне. — Что с детским садом?

Звучало чуть презрительно, но с интересом. Второй понимал, что детей привезли не просто так.

— Старшая девочка — универсальный проводник. Может обеспечить любого мага в зоне досягаемости.

— Почему тогда она не в ГУМе?

— Хороший вопрос. Ответ ещё лучше. — Я нервно хохотнул. — Она не управляет этим навыком.

— М-мать… — Он побарабанил пальцами. — Давай ещё раз. К ней может подключиться кто угодно?

— Да. Поэтому — оперативный резерв и только из тыла.

— Ладно. Остальные?

— Вторая девочка — ситуационный детектор. Она не всегда понимает, что транслирует, но её инсайты — чистое золото. — Я вспоминал, кого мы ещё забыли. — Да, Алия, старшая с ними, тоже детектор, но более стабильная. Собственно, на неё надежда в общем обнаружении, а потом Вера прицельно «посмотрит».

— Выглядит неплохо. Остальные кто?

— Медики, позволяющие стабилизировать очень тяжёлых раненых. Вплоть до ожогов на семьдесят процентов.

Аллан присвистнул.

— Нам бы таких в... — он осёкся и отвернул голову, чтобы скрыть эмоции. — Злоупотреблять, я понимаю, не стоит? — почти удачно почти пошутил он.

— Правильно понимаешь, — скривился я.

— Погоди, это же они тогда, в Краснодаре?..

— Угу.

— Передай спасибо. Крестник у меня там… — Он замолчал, затем хлопнул меня по плечу. — Да и вам тоже спасибо.

— Работа такая, — пробормотал я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Теперь с тобой, Ярослав…

— Можно просто Слава, нормально. — Улыбнулся подполковник.

— Отлично. Я понимаю, что ты привёз не просто бойцов, вы — боевые машины, вещи в себе? — Второй оценивающе смотрел на нашего стратега.

Последняя характеристика вообще звучала странновато.

— Слишком громко. Броня и калибр, конечно, позволяют работать, — Ярослав подчеркнул слово как профессиональное, — по серьёзным целям, но против умного мага будет сложно всё равно.

— Ок, вам видней. Твоя диспозиция, как видишь?

Подполковник потянулся за бумагой и карандашом. Разметил квадратиками блоки. Около четвёртой точки поставил цифру три.

— Три человека с Алексеем. Сдержать нулей, обеспечить огневую поддержку. Тяжёлая броня, накидки, пропитанные антимагическим составом. — Аллан кивнул, записывая.

Квадратики в ГУМе он разделил.

— Три человека с Таней, чтобы не отвлекалась. Оснащение то же. На всякий случай. Один — сталкивался с големом ранее. — Я улыбнулся, вспомнив Снега. — Ещё двое — к Марине. — Второй квадратик в ГУМе получил свою циферку.

— Хорошо. Музеи?

— Там как усиление для ваших ребят по паре. Мы не ожидаем там магов, поэтому только страховка. Я остаюсь здесь. Костя — не боец, аналитик. Но с големом тоже сталкивался. — Прозвучало несколько двусмысленно, ну да и бог с ним.

— Пусть подключается в работу. — Командный тон не оставлял выбора. — Пятый — принимай пополнение.

— Слышу, понял.

— Алексей, тебе сколько времени будет требоваться на приведение себя в боевое состояние?

— До двадцати минут, и мне будут помогать. Сам я — не сам. — Я не кривил душой. Без помощников надеть я разве что только экзокопыта натяну.

— Плохо, у нас может не быть этого времени. — Второй многозначительно замолчал.

— Я думаю, что как только первый голем подъедет к точке, я начну одеваться.

— Нет, — поправил он меня. — Ты уже будешь готов к этому моменту. Даже если тебе придётся спать в броне.

Ему говорить было легко. Сам он спать, похоже, не собирался. А в броне даже просто лежать требовало усилий. Чай не шинель и не бушлат. Да и как себя ноги в таком состоянии поведут — неизвестно.

— Спать — точно нет, придётся со стимуляторами поиграться, — вернул я подачу, но теперь порция внимания досталась и Ярославу.

— Твои бойцы — аналогично. Ношение оружия мы согласовали, проблем не будет.

— Хорошо. Как будем выходить к точкам? Пешком через Красную площадь, — он не договорил.

— Уже подумали. Микроавтобусами развезём.

Ярослав задумался. Что-то ему явно не нравилось.

— Не выйдет, — ответил он, успев за секунду до меня. — Сиденья там не под армированную задницу.

Аллану снимать сиденья явно не хотелось. А мне казалось, что попытка развезти людей по точкам в момент начала операции будет выглядеть отличным способом показать противнику, что мы пришли повоевать. Только что без тамбурмажоров и клоунов.

— Может быть тогда просто разместимся в подсобках, облачимся и будем ждать сигнала? — спросил я, не надеясь на успех. Выглядело слишком просто. Я бы даже сказал, по-детски, а простота — хуже воровства.

— Во! Свежая кровь! — Обрадовался Аллан. — И мозги. А то мы реактивно проактивные проблемы решать пытаемся. — На мгновение он задумался. — А у противника есть какие-то детекторы?

А это был вопрос на миллион. Или, если в жизнях — на тысячи. Я вспоминал все операции. Пытался вытащить из памяти, из ощущений, пережитых обрывков хоть какую-то информацию. Глухо. Как в танке. Инициатов они чувствовали. Нули реагировали на магов на дистанции броска. Но чтобы детекторы…

— Так, вижу. Либо нет, либо не знаешь. Принимается за отправную точку. — Аллан не мудрствовал, и не давал другим. — Ваши дамы какую дистанцию могут удержать для поиска и анализа?

— Знаешь, у меня мысль появилась. Хочу проверить, но для этого надо бы пару человек по разным углам Кремля развести. Можем организовать с сопровождающими.

— Да, с Первым согласуем. Дай минут тридцать.

— Ок, я тогда к девочкам, подготовлю эксперимент.

Алия и Даша отнеслись к предложению с интересом, хотя Борис, о котором я совсем забыл, и возражал, но скорее потому, что ревниво отнёсся к предложенному не им. Таня и Марина, которым предстояло вместе с ним послужить маячками, были подчёркнуто нейтральными. Попросил девушку пока не настраиваться на магов, чтобы сохранить чистоту эксперимента. Судя по реакции, сказал вовремя.

Дарья улыбалась, в кои-то веки ощущая необходимость работать в мирном режиме и по договорённости.

Забежала Вера, которую выставили из комнаты наши медики, послушала о чём мы говорим, отмахнулась от предложения поучаствовать. Дёрнула толику сил у подруги и, пока та соображала, обижаться ли на детскую непосредственность, ляпнула, что она и так видит песочного человека.

Пока мы переглядывались, она ткнула пальцем куда-то в сторону собора Василия Блаженного.

Алия среагировала первой.

— Дарёнка, поможешь?

— Готова, давай!

Вера поняла, что стронула лавину и уселась рядом с Мариной, обнимая её. Та, не говоря ни слова, прижала девочку к себе.

Алия всматривалась в стену несколько секунд, затем с раздражением смахнула несуществующую паутину с глаз. Поднялась со своего места, вышла из комнаты и прислонилась головой к внешней стене. Даша тихонько следовала за ней. Погладив по руке девушку, принимающую через неё силу, она заставила её вздрогнуть.

Через несколько секунд Алия отпрянула от стены с выражением отвращения. Трость застучала по паркету, когда я попытался её поймать и завалился вместе с девушкой на пол.

От пафоса сцены нас спасла Татьяна, саркастическим тоном отметившая, что этого мужчину, растудыть его в качель, невозможно оставлять одного, тут же кинется женщину спасать и домой тащить.

— Я чувствовала его. Не знаю, какой песок видела Вера, но по мне — паразит, который удерживает чужие души в чуждых оболочках. — Девушка шептала слова с закрытыми глазами, губы дрожали. На чуть смугловатом лице проступала бледность.

— Второй, я — Седьмой. Големансер на дистанции. Мы его засекли.

— Место знаете? — голос Аллана, отбросившего позывные, был напряжён. — Внешность?

— Нет и нет. Где-то в районе собора. — Я поправился. — В направлении. Дистанция не определена.

— Тогда не засекли, Седьмой.

При всём произошедшем, я должен был признать его правоту. Мы и без того знали, что враг в Москве. Так почему бы ему не посмотреть Красную площадь. В конце концов я же зарисовки Форин-офиса и Казначейства делал.

— Так точно, Второй. Выполняем триангуляцию?

— И что мы ему предъявим? — горестный сарказм сочился из динамика. — Будет какой-нибудь бюргер или сэр, или ребе, чего доброго. А тут сатрапы, гэбня кровавая, посреди дня, в сердце столицы.

Да уж, такого подарка злопыхатели даже сами не смогли бы пожелать. Значит, брать или устранять придётся на месте.

— Хотя, стой. Если сможете дать район, пара человек сможет демонстративно потоптаться в рамках стандартного патруля. — Аллан тут же поправился. — Ну, почти.

Резон в его словах был. Охрана на главной площади страны — дело само собой разумеющееся, и две пары внимательных, обученных глаз, смогут дать нам хотя бы минимальный портрет, который поможет не видеть врага в каждом случайном прохожем.

Алия слышала переговоры и только устало кивнула. Татьяна поняла всё правильно. Сбегав в комнату, она принесла одежду, раздала бушлаты и принялась надевать свой.

Я здесь был не помощник. Как они, я не спущусь по лестнице, а каждая секунда на вес золота.

— Я тоже пойду, — в дверях показалась Вера.

— Нет, солнце, мы с тобой будем отсюда направление отслеживать, — остановил я её, передавая рацию Татьяне.

— Но я помогать хочу. Я же здесь уже показала. — Девочка не понимала замысла.

— Правильно, а теперь будешь посматривать, куда он переместился.

— А-а-а, как тепло-холодно! — Обрадовалась она, и я под шумок уже махал ладонью, чтобы девушки выскочили на улицу. — Пока вроде бы там же.

Прибежал посыльный, принёс новую рацию. На ней была белой краской намалёвана восьмёрка. Пара минут напряжённой тишины прервалась шипением рации. Девушки сообщили, что уже на улице и оббегают дворец. Попросил их не спешить, чтобы не застудить бронхи, на что Татьяна рявкнула, что она в курсе, и уже греет всех.

Второй вклинился в разговор и призвал меня дать больше самостоятельности подопечным. Пришлось «заткнуться, пожалуйста», выражаясь словами Василия Алибабаевича.

Второй раз Аллану пришлось по рации перехватывать командование парой патрульных, смущённых бегающими по Кремлю девушками. Их тут же «припахали», заставив отнести на руках Алию и Дашу до Спасской башни.

Впечатлений — на всю жизнь.

Жёсткий властный голос вклинился в радиообмен.

— Я — Первый. Отменить приближение!

— Первый, я — Седьмая. Мы на полдороги, ждём указаний.

— Седьмая, какой, нахрен, «ждём», убирайтесь оттуда, пока вашу Дашу противник не нащупал. — Мужчина на секунду замолчал. — Второй, а ты-то куда? Сам же спрашивал про подключение.

Девушки пискнули, что возвращаются, чей-то мужской голос успел сказать, что можно срезать, всё равно утром снег убирать, потом Татьяна отжала тангенту рации. Аллан сокрушённо заметил в эфир, что магия — не его конёк, и на словах-то он понял, а в реале — только дошло.

Первый промолчал. А что тут скажешь.

Я тоже хорош, мог бы и додуматься. Повёлся на эмоциональный порыв, азарт охотничий разум застил. От самобичевания меня спасли шаги приближающихся девушек и звуки разговора. Таня напропалую флиртовала с молодым, младше неё лейтенантом. Алия поддакивала, но сама в разговор не вступала.

Дашу нёс второй парень. Девочка по виду могла бы идти и сама, но ей тоже явно нравилась эта игра.

В комнату патрульные заходить не стали, козырнув из-за двери.

— Вот, товарищ майор, — успели-таки звание огласить, чертовки. — Вернули в целости и сохранности. — Парень смутился, когда Татьяна звонко чмокнула его в щёку.

— Спасибо, старлей, — проворковала она, искоса поглядывая на меня.

— Лейтенант, — поправил служивый, заливаясь краской и стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Ну это же не долго. — Лёгкое придыхание, казалось, заставит парня растечься лужей на полу.

Марина, сидящая напротив меня, наклонила голову и закрыла глаза ладонью. Плечи сотрясались в беззвучном смехе. Алия, стоявшая чуть наособицу, сделала большие глаза и замахала головой из стороны в сторону.

Ладно. В эту игру можно играть вдвоём.

— Капитан Ершова!

— Я! — машинально ответила Таня. — Парень чуть испуганно посмотрел на неё.

Бушлат был без знаков отличия, и вряд ли бы она ему представлялась по всей форме.

— Отставить неуставные отношения с младшим по званию.

— Есть, товарищ майор. — Сказано было с таким ехидством, что прямо дрожь брала.

Парни моментально испарились, а хохочущая Алия зашла в комнату, держась за дверной косяк.

— Ну вас, юмористы! За что вы так с пацанами? Они же так старались, на руках меня несли. По очереди.

— Ой, можно подумать, тебя Борис не носит. — Колко заметила Марина. — Пылинки сдувает.

— Пылинки да, а на руках — не дождёшься. — Девушка мечтательно закатила глаза. — Я ж не тетрадка, и не книжка по завиральной физике.

Новый взрыв девчачьего смеха наполнил комнату. А я вернулся в оперштаб.

Там царил бедлам. Оказалось, что машины, по которым уже распределили големов в индивидуальных упаковках — «бантика на подарочке не хватает» — по очереди зашли на один объект, достаточно удалённый от жилых массивов.

В другой момент я бы подивился этому нонсенсу: Москва и безлюдная точка. А сейчас Пятый судорожно искал кого-нибудь с большим квадрокоптером, чтобы подвесить хорошую камеру и аккуратно посмотреть, что происходит.

Все восемь маячков, предусмотрительно размещённых на транспортные короба ещё в Новороссийске, находились в одном месте.

Четвёртый смотрел свежие спутниковые снимки, накладывая координаты на карту. По всему выходило, что големов разместили на стройке. Только зачем?

Даже обвал строящегося дома не вызовет предсказанного аналитиками резонанса. Недалеко, конечно, многоэтажки, и, если натравить големов на них, пострадает множество людей, но опять-таки, район можно быстро изолировать, связь подавить, движение будет засечено заранее — на пустыре кадавры будут как на ладони.

Даже если использовать бригады как живой щит, армия справится. И это будет плюс, жирный плюс.

Аллан метался как лев в клетке, меряя шагами кабинет и то и дело сталкиваясь с другими офицерами и натыкаясь на столы и стулья.

— Уймись, Второй. — Третий только налил себе кофе и опасался, что соратник устроит аварию.

— Не могу. Не вытанцовывается это танго у меня.

— А ты качучу станцуй. Или в па-де-де встань, — хохотнул голос Первого по рации.

— Па-де-труа сейчас исполню… — Аллан застыл на месте. — Стоять! А с чего мы решили, что големы всё ещё там?

— Ну маячки-то… — вытянул руку со стаканчиком Третий, как будто объясняя прописную истину. — Ять! Маячки же на коробках!..

Это было почти физически больно.

—Гарнизон! В ружьё! — Взревел Первый по рации и селектору. Зазвенел сигнал тревоги.

Уже в дверях я услышал: к первым двум точкам направляются ремонтные бригады. Лёд тронулся. Точки три и четыре вроде бы пока пустовали, но вряд ли это надолго.

Глава 24. Декабрь 2017. Москва.

Николай помогал мне надеть экзоскелет. В соседней комнате девчонки помогали Татьяне справиться с керамопластовыми латами. У Марины был модифицированный под её рост «Ратник», обработанный дополнительной защитой.

Борис и Родион напротив меня надевали аналогичные ратники. Несмотря на оперативный резерв, наш умник мог не только за себя постоять, но и других положить. Я, конечно, слабо себе представлял, что можно сделать голему электрическим разрядом, но если получится сжечь управляющую бумажку хотя бы одному, то это уже минус прорвавшийся кадавр.

Но пока он был нужнее здесь, в резерве.

Родиону, к сожалению, было хуже, его возможности по энтропийной накачке могли бы рассыпать монстра в пыль, но мы не понимали, как обеспечить достаточное время воздействия в ближнем бою. Может быть получится что-то сделать в паре с Мариной?

Происходящее бесило. Ещё больше взбесило, когда ко мне в комнату вошли два экипировавшихся мага. Те самые, о которых тогда забыл Карасёв. А теперь, вспомнив постфактум о Борисе, и я.

— Шестой, я Восьмой. Ты будешь смеяться, но мы снова облажались. Забери пару магов в оперативный резерв.

— Восьмой, что за шутки? — голос Первого давил даже по рации.

— Прошу прощения. Это не зайцы, это подготовленные боевые маги, но они ранее не входили в мою команду, поэтому…

— Понял, не дурак. Второй — распредели на первую и вторую точки.

— Принял.

Николай толкнул меня в бок, предлагая пошарить ещё по карманам. «Потеряшки» дружно рассмеялись и двинулись за парнями вниз, занимать места в отрядах на улице. О способностях доложат командирам.

Соседи уже тоже выходили. Танин топот по паркету сотрясал коридор. Всё же привыкание к экзоскелету требует времени. Мне брат только-только помог закрепить первый наруч. Заглянула Алия. Ойкнула, когда поняла, что Борис уже убежал.

Помогла натянуть на меня второй наруч. Её пальцы подрагивали, скользя по защёлкам, и мой брат мягко прижал их рукой.

— Ты надеваешь, я — подгоняю, — акцентировал он порядок действий и распределение ролей.

Девушка кивнула. Так действительно пошло быстрее и, закончив, мы стукнулись с Николаем кулаками и подхватили оружие из распечатанных заранее контейнеров. Выскочили вовремя. Следом за нами, топая тяжёлой бронёй, высыпали карасёвские бойцы.

Отряды поименовали согласно закреплённым точкам. Чтобы не путать со штабными позывными, закрепили буквы старого алфавита. Музейные «смотрители» стали «Азом» и «Буками». Марина получившая старшинство, улыбнулась при слове «Веди». Я с ребятами — «Глагол». А Таня с Николаем — Добро.

Брат успел скаламбурить насчёт причинения пользы и нанесения добра, чем вызвал незатейливый смех на площадке и втык от отцов-командиров.

Первые две группы рванули через Никольские ворота, а оставшиеся три — через Спасские. Я включил и внутренний радиообмен, зашитый в нашей броне. Координатором для нас-варягов поставили Бориса. У Карасёва был последний комплект, но он решил, что будет включаться в экстренных случаях.

Мы почти добежали до ворот, которые уже начали открываться по команде Первого, когда по общей связи донёсся крик Алии.

— Два мага в направлении собора. Высокое напряжение.

Я не успел отреагировать, потому что между створками заплясали голубоватые молнии, а треск разряда заглушил радио.

«High voltage rock-n-roll»

Металл заскрипел о металл, электропривод взвизгнул и заглох, и движение остановилось, оставив тонкую, едва в руку толщиной щель.

— Приплыли.

Я подошёл к воротам вплотную, только чтобы получить следующий разряд, который, однако, в щель не проник, но радостно заплясал на створках, показывая, что путь перекрыт. Но главное я заметил. Двое мужчин изображали подвыпивших туристов, бесцельно машущих руками. Но при совпадении азимута — разряд, закрывающий путь лучше, чем бетонный блок посреди дороги.

Пока я выглядывал — успел заметить, что снайперы, дежурящие в глубине Кремлёвского ансамбля, тоже поняли, кто является целью, но их стрельба была бесполезна. Только заставила противника ненадолго отвлечься, чтобы уплотнить щиты.

— Давай я развалю ворота? — Родион. Кто же ещё. Простые, прямые, действенные и… неоплатные решения.

— С нас потом не только головы снимут, — осадила его Марина. — Да и у тебя запас сил…

— Может, прожечь дыру пошире? А Маришка остудит?

— И пока вы будете поштучно просачиваться, вам либо боекомплект прожарят, либо самих. — Борису из оперштаба, конечно, было видней. Хотя в главном он был прав.

— Внимание всем. Около музеев наблюдаем перепалку охраны периметра и человека с бумагами. Выглядят как накладные. Ориентир — биотуалеты у точки два. Буки — контроль.

— А как же сама точка? — картинно зазвучал в эфире басовитый голос.

— Потом. Контроль, срочно! У водителя странные родимые пятна на руках… Мать вашу, бегом! Это не пятна, это раны. — Я успел подивиться краем сознания, что на таком-то разрешении и заметили…

— Принял.

От мыслей о смежниках отвлёк следующий разряд. Маги-туристы уже собрали вокруг себя толпу зевак, которые разбились на пары, что-то совместно орали и как по команде повторяли движения заводил.

На крик «Хой!» новая молния издевательски трещала у нас перед лицами.

— Слушай меня. Я сейчас сношу петли, надеюсь, сможем завалить ворота наружу. Николай ставит купол. Татьяна при необходимости подпитывает его. — Я закрепил на броне автомат, вызвал косу. Эмоциональное состояние позволило это сделать без напряжения. — Бойцы после первого удара по щиту выходят за ворота справа и слева и рассредоточиваются вдоль стены. Залечь, наблюдать за возможными резервами противника.

— А ты, Восьмой? — то ли Аллан, то ли Третий.

— Один разряд я приму. Уже делал. Мариш, спроворишь мне полосу? Ледяную? — я махнул рукой, показывая направление.

— Как у конькобежцев?

— Ага.

Её глаза загорелись, их было заметно даже сквозь поляризованное стекло шлемов. Или мне показалось? Я чувствовал, что она хочет спросить про брусчатку, про что-то ещё, но постепенно в ней пробуждается что-то, для чего у меня нет слов. Только эпитеты.

Короткий выдох. Тихое «Да». Непонимающие взгляды.

Весёлый вопль: «Лыжню!»

Белая до боли в глазах полоса, очерчивающая границы дорожки на грязном утоптанном снегу, тонкие росчерки косы под свист рвущихся молекулярных связей. Звон перенапряжённого металла, и грохот падающих створок под пропадающий в треске очередной молнии крик в наушниках: «Сгною!»

Купол щита держит голубую сдвоенную ветку, рассыпающуюся шалыми искрами. Сейчас парочка магов выглядит марой. Невероятным миражом, удваивающим предметы.

Белая трасса начинается метрах в десяти от ворот и проходит чуть левее атакующих магов. Марина поняла мой замысел раньше меня. Сама ли?

По обе стороны от меня топот бронированных фигур приобретает ритмичный рисунок.

Время.

Шаг. Второй. Третий. Срываюсь на бег, заступаю левой ногой на идеально гладкую поверхность — лечу. Я не на ледовой арене, но снова могу вернуться туда, где играл за сборную управления.

По невидимым отсюда глазам врагов понимаю, куда придётся удар и принимаю голубую змею на лезвие косы. Интуиция не врёт.

Бесцветная полоса на миг вспыхивает блеском, но я уже отвожу рукоять назад, как неуклюжий хоккеист, который думает, что главное — сила. Подворачиваю в руках, чтобы обеспечить нужный угол атаки.

Проезжая… проносясь мимо, успеваю заметить удивление. Вздёргиваю косу влево-вверх. Щит отбрасывает яркие отблески, лопаясь со слегка всасывающим звуком. Коса, как гипертрофированная клюшка, проходит на уровне бёдер. Через полсекунды в ещё не осознающие свою смерть тела, влипают с мерзким звуком тяжёлые пули.

Я вижу, как падают маги инерция закручивает меня вокруг оси. Маячащий впереди конец дорожки мелькает перед глазами на одном из оборотов. Попытка спрыгнуть натыкается на невозможность оттолкнуться. Слишком идеальная поверхность.

Несмотря на утоптанный снег, грохочу по брусчатке, знакомясь с каждым камнем по отдельности. Предательски пищит система, потеряв контакты. Надеюсь, просто выщелкнуло из разъёмов, а не порвало.

Волей-неволей переключаю на себя внимание зевак, рядом с которыми белый снег жадно лакает буровато-красную кровь. Надолго его не хватает. Пронзительный визг, распространяющийся как огонь по пшенице, наполняет Красную площадь.

Надо вставать.

Успел подняться лишь на четвереньки, когда сверху с бесшабашным хохотом свалилась Марина.

— Почему мы так у себя не делали раньше? — девчонка. Как есть, девчонка.

— Потом доклад подготовишь, — буркнул я. — Вставай, мне ещё контакты проверять, вся телеметрия по боку пошла.

— Тогда лежи. Таня, Снег! Давайте сюда.

В шесть рук меня буквально за несколько минут пересобрали, благо, Яков предусмотрел возможность доступа в бою к узлам, способным отказать.

Остальные оттесняли людей, заставляя их заходить внутрь Кремля по упавшим в подтаявший снег воротам. Придерживали женщин, подхватывали детей, контролировали периметр. Веди, Глагол и Добро как организационные единицы прекратили существование, перемешавшись в хаосе.

Кремль снова, как и много лет назад, выполнял своё предназначение.

Как-то так получилось, что сначала восстановили связь. В наушники вернулся звук, и первое, что я услышал — голос коменданта, который дирижировал распределением и контролем людской массы.

Второе — приближающийся ритмичный грохот, сопровождающийся звоном стекла, тонкий девичий крик и чёткая команда.

— Первые номера — огонь, вторые — отступление на десять метров. Затем смена. Пошли!

Грохот стрельбы, звуки рикошетящих пуль, осыпающееся битое стекло. Крики корчащегося от боли человека. Чей-то истеричный голос.

— Мать вашу, он же весь в дырах. Что происходит?! Какого хрена?

Два быстрых нервных выстрела из пистолета, сопровождающиеся глухим звуком попадания в керамопласт.

— Старлей, придурок, ты что творишь?

Короткий хэкающий выдох, как будто из мешка выбили воздух. Я даже понял из какого.

— Ты в порядке? Присмотри за ним. И не дури…

— Буки, внимание, говорит Второй. Гарантия уничтожения — изъятие бумажки с символами. Должна быть во рту.

— Да хрен знает, где у этой твари рот. Только глаза по всему телу.

— Вы вышли из поля зрения камер. Как обстановка?

— Второй, нужно подкрепление. Мы ему ничего не можем сделать. Патроны —половину сожгли. Сейчас палками бить будем.

— Восьмой, его щит же умер, что за хрень?

— Аллан, значит, где-то ещё есть, и они успели привязать ещё людей.

— Сколько?

— Узнаю — скажу. — Злость от бессилия — самая мерзкая.

— Второй, Восьмой, отставить. Как бабы базарные. По существу.

— По существу мы не знаем. Сейчас поможет только грубая сила. — По щеке что-то потекло. — Что по ту сторону — пишем в потери. Они уже мертвы. Оплачем потом.

— Аз, помогайте. Восьмой, вас понял. — Аллан уже немного охрип. Ан нет, это помехи от разряда. Где-то между музеем и Казанским собором, отражаясь от стен, полыхнула зарница.

— Никак нет, Второй. Мы внутри, здесь девять человек. Они… они лежат в коридоре, у них нож… кинжал. Раны на руках.

— Аз, я Глагол, на теле раны есть?

— Никак нет, Глагол. А что?

— Значит, это для ещё не распакованной твари. Вы сможете утащить этих людей куда-нибудь подальше? — Я не знал, на какой дистанции действует связь, но надежда… надежда — живучая сволочь.

— Вряд ли. Они обдолбанные. Не реагируют. На ноги не поднять.

— Второй, это Восьмой. Похоже, големансеры сделали выводы. Я боюсь, под кайфом эти бедолаги будут вдвое дольше умирать.

— Аз. Слушай команду. — Голосом Первого можно было объявлять сводки Информбюро. — Максимально гуманно прекратить мучения. — Я хмыкнул, понадеявшись, что связь выключена. Этот эвфемизм был немного чересчур даже для меня.

— Первый. Это Аз. Команду не расслышал.

— Аз, не дури. Пока ты будешь вокруг них прыгать, эта хрень три десятка затопчет.

— Никак нет. Вы не имеете права.

— Аз, это Глагол. Ты, сука, чистеньким хочешь остаться? Ну давай я сейчас приду, косой потыкаю. Тебе сильно легче будет? Ты знаешь, как прошлого единственного завалить смогли? Хороший человек, целитель ему жизнь отдал. А знаешь, сколько мы спасли? Двух сраных наёмников, которых свои же на алтари разложили.

— Я… я не могу…

— Нахер с пляжа, — раздался чей-то жёсткий голос и рёв пламени ворвался в эфир, чтобы тут же быть прерванным короткой очередью, эхом отразившейся от стен коридора, и глухим звуком падения на пол.

Связь прервалась и тут же восстановилась.

— Первый. Я Аз-два. Командира отстранили, атаковал мага. Проникающие ранения в том числе грудной клетки. Оружие изъял, иду на подмогу Букам. Эвакуация — два человека. Варяги со мной.

— Аз-два, я Первый. Подтверждаю. Медики — по обстоятельствам под прикрытием.

— Я Шестой. Прикрою медиков. Борис — со мной.

— Шестой, принято. Что говорят ваши сенсоры?

— Пока без постороннего вмешательства. Направление на големансера по-прежнему через собор дальше.

— Буки, отвлеките монстра, Аз зайдёт сбоку. Глагол — найти эту падлу. Добро — точка-два, проверьте, что там творится. — Первый помолчал. — По обстановке.

Все прекрасно поняли, что это значит. Если слово «прекрасно» в этой грязи было уместно.

Мы не успели разойтись. Сразу три грузовичка с увеличенными будками биотуалетов влетели со стороны Васильевского спуска. Это мы поняли не сразу, кабинки выглядели обычными, установленными в два ряда. Натянутые ремни и своеобразная окраска отлично маскировали новую угрозу.

Заграждения и стрельба сделали своё дело, и один из них завалился на бок, уронив короб дверью вниз. Сверху навалилось уже усиленное шасси, не давая лежащему ничком голему подняться.

Третья машина с пробитым двигателем и, очевидно, убитым водителем, катилась вниз, скользя по заснеженной дороге, куда она только забралась внахалку. Голем пока не показывался, то ли не было команды, то ли нужно было открыть ему дверь, но мы проводили сползающую с нарастающей скоростью в сторону реки машину и не удивились, услышав голос Первого.

— Утонула.

Но это не имело никакого значения, потому что вторая машина вывалила тяжёлого болвана прямо перед собором Василия Блаженного. Этот кадавр был создан специально для противостояния регулярной армии. Бронированные голова, плечи, то, что можно назвать суставами.

Одна рука несёт на себе щит, размером в большую дверь. Стальную. Пули снайперов рикошетят, как в плохом кино. Вторая — тащит тяжёлую шипастую палицу. Кисти нет, но шарнирный захват обеспечивает возможность работать во всех направлениях.

И он быстрый. Очень.

К нам он подбежал в несколько больших полупрыжков, последним движением наступив на тела незадачливых магов. Нарочно он, что ли.

Два утопленных в стальной голове глаза светились изнутри тускло-фиолетовым светом.

— Штаб, это Восьмой. Смотрите по камерам — его щит вживлён? Или просто надет сверху?

— Восьмой, это Второй. Что ты несёшь?

— Аллан, это важно. Поверь.

— Ладно. Поверни его правым боком на линию собор-памятник. Там есть хорошая камера.

Я держал косу в левой руке, в правой — тяжёлый револьвер. Автомат где-то остался в снегу, после сумасшедшего бобслея. Пара выстрелов по навершию булавы заставила кадавра обратить на меня внимание.

— Добро — уходите. Веди — не подставляемся, не тратим силы. Марина, пробуй ему помочь упасть, но не любой ценой.

— Я могу передать на щит импульс, он рассыплется секунд за тридцать. — Голос почти просящий. — Мне нужно-то пара секунд для этого.

— Не спеши, Родион. Может оказаться, что он — часть голема, и тогда умрёт человек, а толку — ноль.

— Минус один щит!

— И плюс распознание твоей уловки. Нет! — Марина понимает быстрее. Хотя казалось бы.

На месте, где я стоял, образуется зеркальная поверхность. Маленькое пятно, что и понятно. Ни братьев, ни Даши рядом нет. Свои силы не бесконечные. Но то, что есть — не шутки. Кадавр наступает на лёд в попытке догнать меня после ещё пары выстрелов. Почти бессмысленных, только немного беспокоящих его.

Нога ползёт за пределы белого блестящего круга, ещё чуть-чуть, но махина бьёт в землю щитом, перенося на него центр масс. Выравнивает состояние. Но и девушка не стоит в стороне, примораживая ноги и щит к брусчатке.

Рывок, бросок револьвера в морду голему. Рефлекторным движением он закрывается булавой, уводя её в неудачную для атаки позицию. Перехватываю косу правой, удар вдоль поясницы. Моей, конечно. Голему в районе паха.

Не в силах в одно движение вырвать щит и отклониться, он роняет своё оружие, чтобы сбить полёт тусклой полосы ничто, и коса срезает две трети навершия от места его крепления к рукояти. Успеваю чертыхнуться, на четверть секунды позже и снёс бы полностью. Но и так получается неплохо.

Туша следует за набравшей инерцию палицей, а затем резко освобождается. Импульса хватает, чтобы освободить щит и от очереди из штурмового автомата монстр просто закрывается. По очереди с хрустом поднимает ноги. Возится за щитом.

— Глагол, он сейчас пойдёт в разгон. Уходи с траектории. — Голос в наушниках всплывает как будто изнутри. — И да, щит — не родной!

— Маришка, проморозь ему щит.

— Мне не хватит сил, чтобы осыпать в ноль.

— Точечно. Ребята пулей расколют. Просто сделай сталь хрупкой.

Туша уже набирала разбег, превращаясь в сумасшедший бульдозер на максималках. С пальцев Марины сорвался безобидный снежок, который, однако остался на щите, вгрызаясь в металл.

Я спокойно успел соскользнуть с траектории движения монстра. С такой массой ему повернуть будет очень непросто. Но он и не собирался останавливаться. Удерживая щит перед собой, голем топотал в сторону группы Добро.

Я успевал только заорать «Таня, сзади».

Этого хватило. Снег обернулся раньше всех. Спецназовские рефлексы заставили его принять единственно верное решение — толкнуть Татьяну и Николая в разные стороны. О себе он подумать уже не успевал и встретил удар щитом с раскинутыми в обе стороны руками.

Тело Снега отлетело на несколько метров, покатившись по замерзшей земле. Сам голем остановился через три затухающих шага. Татьяна в гневе была страшна — стоя на коленях, она вскинула руки, и металлическая голова болвана стала нагреваться, постепенно приобретая цвет нихромовой проволоки под напряжением.

Над монстром замаячило широкое марево. Снег под ногами начал таять.

Чей-то удачный выстрел попал в сердцевину щита, и он раскололся на две половины, с грохотом застучавшие по камням.

Нагретая голова кадавра стала доступна для Николая, и брат добавил напряжения, двумя руками отправив кустистые молнии.

Я не могу описать физику процесса, но металл вскипел, расплёскивая брызги, шипевшие при попадании в снег и обнажил крупные, с кулак, тёмно-фиолетовые кристаллы, на которых светились какие-то изображения.

Недолго.

Чей-то выстрел, попавший по одному из камней заставил его взорваться. Второй камень выбило из гнезда, и он погрузился в снег, заставляя его превратиться в пар. Разница температур сначала погасила светящиеся символы, а затем камень посерел и рассыпался.

Обезглавленное тело рухнуло на колени и завалилось ниц. Хрустнул металл булавы, вставшей вертикально при падении.

— Первый, я Аз-два. Наш голем мёртв. Буки — пуст. Есть раненые, ушибы, переломы. Отходим к Никольской башне.

— Аз-два, согласовано. Готовим смену боекомплекта. Мага уже приняли. Стабилизировали. Медики ждут.

— Первый, я Добро. Голем уничтожен.

— Добро, подтверждаем. За раненым уже направляем команду.

Только сейчас мы поняли, как нам повезло. Если бы этот гад вышел одновременно ещё с той парой, что так удачно были нейтрализованы…

Из Спасских ворот с рёвом вылетел квадроцикл, тянущий сани. Ребята погрузили Снега, который даже не стонал, второй номер попытался было уколоть какой-то медицинский коктейль, но я вспомнил повреждения Зуба и потребовал сразу передать бойца Настиной бригаде.

Обратно квадроцикл пошёл не в пример аккуратнее.

— Лёш, ты что-то понимаешь? — Татьяна подняла забрало.

— О чём ты?

— Посмотри, атака совсем не скоординирована, началась раньше. Массовые гуляния ещё не начались, какая-то самодеятельность с клинками и самопорезами. Жертвы под кайфом или нет. — Она будто сплёвывала после каждого предложения.

Радио мы не отключали и сейчас нас слушала вся сеть. Но идей не было.

— Нас отвлекают? — спросил Николай.

— Не знаю. Посмотри, сколько сил уже вбухано, и для чего? Получить на выходе пшик?

Но слова оставляли ощущение неправильности. Голема со щитом смогли победить по совокупности и только потому, что двое не участвовало. Голем около музеев был банально задавлен грубой силой, и где-то в городе сейчас остывают трупы с пулевыми ранениями и электрическими ожогами.

Нет, это не отвлечение внимания. Это что-то иное. Что?

Попытка вывести нас за границы человечности? Заставить нас удариться в нравственный парадокс «убить сразу всех и без боли» или «знать, что каждая твоя пуля, направленная в голема, убьёт человека, пока голем убивает сам»?

Нет, для этого кадавры не нужны.

С мысли сбил окрик. «Добро, Глагол, Веди, — застряли что ли? Добейте перевёртыша и готовьтесь к пополнению».

О пополнении я подумаю потом, пока нужно было найти револьвер и автомат. Или не нужно. Их уже протягивали два парня из основной команды Глагола. Приятно, чёрт возьми.

Револьвер заклинило, но оказалось, что это вопрос в перекосившейся стреляной гильзе. Зарядил барабан заново, прокрутил по одному, всё ок. С автоматом ещё лучше — просто улетел прикладом вперёд, даже под затвором не оказалось снега и грязи.

Или почистил кто?

Короб-кабинка, не выпускающий голема, был на самом деле металлическим. И очень тяжёлым. «Тяжесть — это хорошо, тяжесть — это надёжно», — вспомнились крылатые слова. Но, что делать с тем, что внутри?

— Лёш, — Родион повернулся ко мне. — Ты можешь вырезать небольшое окошко? Я попробую выжечь этой сволочи управляющие кристаллы.

Мысль подкупала новизной. У людей, даже связанных с кадавром, точно нет такого же органа, а значит, и уничтожение его не будет провоцировать передачу повреждений. Или будет? Жизнь за жизнь?

Неожиданно я вспомнил, что Зверь умеет проходить сквозь стены. Может ли он принести кристаллы, пройдя сквозь монстра?

На зов он явился сразу. Практически вслед за этим от Второго пришёл запрос, в котором он с сомнением в голосе передавал просьбу медиков отпустить какого-то зверя обратно. Потому что он, цитата, «помогает стабилизировать раненых, указывая на пропущенные очаги поражения».

Передав, что обязательно, но сейчас помощь нужна нам, я выключил связь и спросил спутника, что же он ещё может, хороняка такой. Ответа я не дождался, но вид его говорил только «А? Что? Где?» Поэтому верить не было никаких оснований.

А доверять — были.

Я попытался представить камни в том виде, в каком запомнил их, положив руку на голову Зверю. Тот переводил глаза с меня на гулко стучащее в коробе тело.

«Сможешь?»

«Для всех нас».

Мне показалось, что он кивнул, и я уставился в его желтоватые глаза, растворяясь в них, отпуская сознание.

Острый запах растёкшейся соляры щекотал ноздри, сбивая концентрацию, я тряхнул головой и чихнул. Запах не исчез, но отодвинулся в дальний угол, перебитый смесью сгоревшей меди и растёкшейся недалеко крови.

Железный короб содрогался. Запах глины, смешанной с… человеком? Пеплом? Неважно… Металл. Холодный, плотный, не пускает. Под мёртвым металлом кровь. Живая. Твёрдая. Дышит. Хочу!

Нельзя! В голове возникают образы. Кровь. Немытые тела. Крики. Стоны. Человеки. Щенки. Много. Запах страха. Густо заляпанный пол. Каждый шаг заставляет прилипнуть. Запах. Запах кристаллов, пульсирующих внутри. Неживых, но и не мёртвых. В каждом — память.

В каждом боль. Отпустить. Свободы.

Железный ящик — не преграда. Бьющееся тело замирает.

Надежда? Страх? Искушение?

Рывок. Мимо.

Запертая сущность жаждет свободы любой ценой. Инстинкты самосохранения, вбитые хозяевами — мерзкий образ, не должно быть — заставляют сопротивляться.

Язык лижет холодный горький металл, дыхание проникает в глазную щель.

Пульсация затихает.

Рывок.

В пасти замирают две сущности. Хочется поглотить, получить весь мир, запертый между гранями.

Нельзя. Падают на снег.

Отвернуться. Соблазн. Хотя бы краешек.

Нельзя!

Пока есть силы бороться, рвусь туда, где мерцает жёлтая искорка той, что родня и не родня. Там уютно. Там просто. Там те, кому больно. А потом нет. Там делятся силой просто из любви ко всем.

Очнулся. Голова болит от чудовищной какофонии синестезии. Почему сталь — горькая? Что за жёлтое тепло? Почему тряска сопровождается запахом пота?

Понемногу пришёл в себя. Сижу на земле. Ногами вперёд. Руки удерживают голову.

В снегу перед нами лежали два камня. Живые. С бегающими по поверхности тонкими нитями абстрактных узоров. Неуловимо похожие на кристаллы, которые мы видели в Иваново. Видели и…

Я потянулся к камням, накрыл ладонью. Вздрогнул от образов, пронёссшихся сквозь меня. В отличие от прошлого раза, здесь царили боль, страх, ненависть.

Скрип садящегося человека. Мою ладонь накрыла другая, в латной перчатке. Стук керамопласта трудно спутать с чем-то ещё. Мелкая дробь соприкасающихся пальцев. Не мне одному страшно. Третья, четвёртая ладонь.

Где-то фоном орёт наушник, но это сейчас неважно. Мы должны выслушать. Хотя бы так. Хотя бы одного, одну, одних.

Кисть сжимается, кроша кристаллы в мелкую пыль.

— До последнего…

— До последнего…

— Не жалеть… Никого…

Глава 25. Декабрь 2017. Москва.

— Вэгэдейка, чего расселись? Заняться нечем? — Злой усталый голос поднимал за уши и заставлял двигаться дальше.

— Глагол здесь. Голема обезвредили. Боекомплект в норме. Жду ориентира на големансера.

— Раньше надо было. — Голос Третьего звучал сокрушённо, несмотря на помехи. — Ваша… Алия сознание потеряла. То ли истощение, то ли слишком контакт плотный.

Меня перебила Татьяна, ещё не отошедшая от того, что мы почувствовали в кристаллах.

— Я Добро. А что Вера? Девочка?

— Она забилась в угол и не выходит.

Мы переглянулись. Хрень какая-то. Чтобы Вера, которая ни бога, ни чёрта. И вот так? Ещё и Алия. Противодействие? Или просто какой-то дикий ужас? В голову ничего не лезло, хотя шёпот из кристаллов заставлял нервно повести плечами. Что же творили с людьми, что это стало движущей силой этих махин?

Не уверен, что хочу знать.

«А придётся…»

— Центр, а что у вас с оставшимися кадаврами? Есть информация о движении? — Карасёва было едва слышно.

— Никакой. И точки пустые. — Третий помолчал. — Кроме первой. Из второй, кстати, ремонтники вышли, ложная тревога.

— То есть, получается, вот это вот всё — это отвлечение внимания?

— Или перестройка схемы. На ходу.

Третий как будто говорил по сценарию. Плохому. Когда актёр не верит ни одному слову на листе.

— Третий, не смеши меня. Ты прекрасно знаешь, что планы такого уровня проработки на ходу не меняют. Потратить силы, чтобы продемонстрировать, что есть доступ к газу, и только для того, чтобы десяток человек друг друга в коридоре под кайфом кинжалом поколол? Чушь.

— А что ты, — голос превратился в обвинительный акт, — готов предложить.

— Предательство. — Спокойно, даже буднично, выплюнул Карасёв. — Явки засвечены, план под угрозой. Импровизация.

Первый вклинился в разговор, пока мы, слушая вполуха пререкания, обошли на всякий случай собор. Само собой, там не было никаких следов. Где-то сильно впереди полицейские восстанавливали проломленные ограждения, мелькала проблесковыми маячками машина ДПС, а мы со Зверем кружили, пытаясь найти вчерашний день.

Чуть ближе к стенам другие два отряда прикрывали меня и друг друга. Наверное, тоже рассчитывали на Зверя.

Я вернулся, развёл руками. Глупо. Нелепо.

А в эфире Первый спорил с Карасёвым, который вбивал гвозди в картину произошедшего. И если бы не отчётливый запашок паранойи в его словах, я бы в неё поверил.

— Хорошо, Ярослав… Шестой. Почему тогда после гибели двух големов мы никаких смертей не получили новых?

— А где вы их хотите получить? Вы знаете, сколько людей и как было инициировано? И где?

Понемногу смысл стал доходить. Мы обсчитывали бой в парадигме «Здесь и сейчас». А всё могло оказаться совсем наоборот.

— Едут. Две машины. — Голос Четвёртого прозвучал с неестественным облегчением. — ДПС пытается остановить. Два тягача с открытой платформой, затянуты брезентом. Чёрт… Ещё два… рефрижератора?..

Я рванулся обратно. Если там те же водители, что были в грузовиках первой волны, то останавливать их было бессмысленно. Чем бы их ни накачали, владельцы постарались на «отлично».

«All inclusive, мать их так».

А бежать потом к Кремлю наперегонки со слезшими с платформ големами — тот ещё биатлон.

— Добро, Веди. — Почему-то люди под этими позывными казались ирреальными. — Качайте друг друга. Сколько сможете.

— Прости, я офф. — Родион понизил голос, чтобы мы не слышали разочарования. — Я пробовал. Ударить — смогу, отдаться — нет.

— Коля, ты давай без героизма! — Я надеялся на благоразумие брата.

— А Даша? — Я был удивлён, что спросила именно Татьяна. Кто угодно, но не она.

— А что ты от неё хочешь? — Марина и Родион подходили к воротам. Девушка немного запыхалась. — Ты же сама рассказывала, как оно — голема магией бить при живых щитах. Ты же с ума сойдёшь от откатов, прежде чем хотя бы половину щитов… людей перебьёшь.

— Да подпитаемся просто. Ты будешь подмораживать, чтобы влипали и не могли идти, я — суставы спекать. Глина, металл, нагреть, остудить. Так, чтобы не убивать.

— Ершова, твою дивизию! Ты головой думаешь? — Карасёв почти кричал, чтобы перебить нарастающие помехи. — Ты думаешь, если только руки-ноги отрывать, то не передастся? Люди погорят, а толку? Вот если вы какую яму проплавите или там разрушите, метров сорок в глубину…

Мысль повторить финский опыт была интересной. Но развернуть её нам не дали. Первый аж взвизгнул в динамиках. На ямы, колодцы, шахты и прочие образцы магического землекопства было наложено табу. На разрушение любых объектов на территории Кремля — аналогично. За Спасские ворота потом ответим отдельно.

— Угомонись, Первый, — Карасёв говорил с прямотой обречённого. — У тебя тут в подчинении боевая техника есть?

— Нет, — буркнуло в рации. — Но я уже вызвал подмогу. Сразу.

— К шапочному разбору успеют. — Ярослав с Борисом подошли к нам. Голос стал чище. — Вертолёты тоже ждать, видимо, бесполезно?

Вместо Первого ответил Пятый. Пространно посетовал на погоду и пообещал, что «как только, так сразу». Это мы и без него понимали.

Из глубины кремлёвского комплекса к нам подтягивались парни со стрелковым вооружением. Распределялись по стенам. Туда же забрались пулемётчики и пара расчётов с гранатомётами. Припустил снег. Не метель, конечно, но ГУМ уже выглядел силуэтом. Загорелись прожекторы, но они не освещали и четверти площади.

— Машины прорвались на Никольскую. Готовность — ноль!

Карасёв поднял забрало и, морщась от снега, жестами предложил мне выключить связь. Я подчинился, повторил его жест.

— Лёш. Я не хочу накаркать, но вариантов у нас хрен и нихрена. Сам на сам ты голема не одолеешь. — Я кивнул. — А если девчонки будут впустую жечь жертв, то и сами сгорят, и толку никакого. Понимаешь?

Противное слово. Прямо просится в учебник по манипуляторике.

— Рефы?

— Рефы, майор. И не пустые. Я думаю, что за нас сейчас тупо логистика сыграла. По такой погоде в центр тягачи загнать — не лобио кушать. — Ярослав торопился. — Вот и не хватило последним болванам запаса сил. Так бы хрена лысого вы их уложили.

Его идеи моим не противоречили. Но это мало что меняло в текущем раскладе. Какая бы ни была задержка, сейчас судьба нам выдаст недоимки.

— Пойдёшь со мной?

— Нет, Витю забирай, из Добра. И без того тяжёлого оружия кот наплакал. — Он отвёл глаза. — А наши стволы — хоть что-то. Ты только отдай пару магазинов. Там тебе ни к чему особо. А тут — пригодится. Набивать на холоде — небыстрое дело.

— Давай и автомат отдам? — До меня не сразу дошла глупость идеи.

Без брони он первым же выстрелом поломает кисти и выбьёт суставы. Я расстегнул пояс с магазинами, снял перевязь и отдал Ярославу. Если охранять фуры будет голем или халк — почему-то теперь ничего не казалось невероятным — нам с Витей лишние два десятка патронов не помогут. А если нули, то отобьёмся и так.

— Слав, ты только не дай девчонкам на Даше замкнуться… пока…

— Постараюсь.

Я захлопнул забрало и, не включая связь, отдал жестом приказ: «Следуй за мной».

— Товарищ майор. — Виктор догнал меня буквально в три шага. Постучал по плечу. — Что от меня требуется?

— Прикрывать от простых противников, стараться не обратить на себя внимание голема. Не мешать мне. — Я помолчал. — Даже если ты поймёшь, что я неправ.

— Это как?

— Поймёшь. И пока не закончим. Или пока я не… Рацию не включай. Хотя боюсь, что нам тут уже РЭБ подогнали. Кстати — тебе задача будет.

— Понял, товарищ майор. Выполню!

— Да ты не майоркай. Главное, домой вернись. — В успех не верилось. Хотелось только максимально затянуть действо и дождаться какой-никакой кавалерии.

Мы шли к центральному входу в ГУМ. Биться головой в подъезжающие машины смысла не было, а так — шанс подойти там, где не ждут. Далеко не ушли — Никольская очень короткая.

Свет фар движущихся грузовиков мы увидели практически одновременно с донёсшимся визгом стальных дисков, лишённых покрышек. Моторы не ревели, а где-то даже всхлипывали, видимо, тягачи всё же потрепала полиция.

Сейчас там, за снежной стеной, они казались парой чудовищ в пещере. Три больших жёлтых глаза дёргались в разные стороны, сообщая всем, что их владельцы изрядно под шофе и себя не контролируют. Сметя хлипкие рамки на пропускном пункте, они потащили за собой секции заборчика, который был предназначен для законопослушных людей.

Подумалось, что по Никольской тягачи не смогли бы проехать просто прямо. Столько препятствий, повреждений, а они бок о бок…

Они и не смогли. Я слышал, как скрежещут борта притиснувшихся платформ и как они, набрав напряжение, разошлись, успев удариться в последний раз.

Звук битого стекла и осыпающегося кирпича достроил картину потери управления. Дома не погасили импульс, заставив платформы снова поменять направление движения. Кабину одной из машин развернуло почти под прямым углом, и платформа догнала её, переворачивая и сминая, а затем заваливаясь на бок.

Глухо застучало. Под ногами вздрогнуло.

Но нам так повезти не могло, и под сорванным брезентом четыре голема поднимались из лежачего положения, разрывая страховочные ремни. Силуэты не выглядели повреждёнными.

Вторая машина проехала чуть дальше, но разбитые колёса уже не могли обеспечить достаточное сцепление со скользкими камнями Красной площади. Высекающий искры дрифт заставил прицеп встать параллельно Кремлёвской стене.

Ещё четыре кадавра спускались на брусчатку.

«Четыре, четыре и ещё раз четыре — ни разу не восемь», успел подумать я, когда в прицепы врубились два летящих рефрижератора. Один встал поперёк улицы и принял удар второго на седло. Полуприцеп оторвало и закрутило вокруг оси. Кабина отлетела в ГУМ и разнесла кусок стены между двумя широкими окнами-витринами.

Вторая фура от удара посунулась в другую сторону и с чавкающим звуком влипла в стену Казанского собора. На колокольне звякнул колокол. Звон был коротким, жалобным.

«Как гонг на ринге», — пришла в голову неуместная ассоциация.

Несколько лучей прорезали снежную пелену.

Витя заставил меня пригнуться и залечь. Две четвёрки, силуэты которых терялись в снежной кутерьме, изредка мелькали в свете прожекторов с кремлёвских башен. Гулко грохоча, они расходились к воротам. Разным воротам.

Сзади послышались первые робкие выстрелы. Скорее, чьё-то самоуспокоение, чем прицельный эффективный огонь.

— Побежали, — толкнул я Виктора, поднимаясь в сторону машин.

— Что там? — Его вопрос стал неожиданностью.

— Думаю, что люди, Витя. Много людей.

— Мы будем их спасать?

«Господи, он же совсем мальчишка. Научившийся воевать мальчишка.»

— Мы будем спасать тех, кто в Кремле и на стенах. — Меня прервала длинная, чуть истеричная очередь тяжёлого станкового пулемёта. Рикошетящие пули засвистели по площади.

Глупо. Очень глупо.

Хотя, чего мы ждём от кремлёвского полка. Муштра, шагистика, приёмы, парады. Хорошо, хоть знают, с какой стороны держать оружие.

Тьфу.

Машины были повреждены, но не так сильно, как могло бы показаться на слух. Один оторвавшийся полуприцеп был опрокинут, второй стоял ровно, разменявшись ударами с углом собора. Видимо, не очень высокая скорость сыграла свою роль.

Мы обошли лежащий фургон, двери в нём были заперты и… заварены, что ли? Сбивать замки, отрывать приваренные рукояти засовов и пытаться поднимать створку смысла не было. Коса в правой руке оказалась подозрительно быстро, как будто кто-то подпитывал меня.

Вздохнув, я принялся вскрывать торец как банку с консервами.

Изнутри ударила волна гнева на самого себя за неуместную ассоциацию. Лезвие засветилось сильнее и в несколько секунд верхняя створка обрушилась с лязгом на землю. Я еле успел отпрыгнуть, чтобы не ударила по ногам.

Из открывшегося пространства вырвались клубы пара, осевшие инеем на забрале. Я соскрёб его и принялся за вторую, нижнюю створку. Стрельба у стены нарастала, но ускориться не получалось. Витя подошёл к проёму и посветил нашлемным фонариком. Тут же свалился и, рухнув на четвереньки, едва успел открыть шлем.

Послышались сдавленные грудные звуки.

«Ну, Ярослав. Ну удружил.»

Край сознания отметил лязг двери рядом. Под звуки стрельбы и завывание ветра было непонятно, откуда он исходит. Охрана? Выживший водитель? Неважно, вряд ли они смогут помешать.

Наконец, упала и вторая створка. Я уже было занёс ногу, чтобы сделать первый шаг, как услышал шаги по снегу, и чей-то бас произнёс:

— Бог в помощь.

Это было настолько нелепо, что мне пришлось схватиться рукой за стенку. Проморгавшись, я увидел средних лет священника в чёрной рясе, с непокрытой головой, на которой уже расположились нетающие снежинки.

— Прости, отче. Богу здесь места нет, — сквозь комок в горле прошептал я.

Как ни странно, он услышал меня. Покачал головой, щёлкнул пару раз чётками и сделал пару шагов к разверстому зеву контейнера.

— Посвети, воин.

Я включил фонарик, развернул его в сторону содержимого. Священник вздрогнул, но не остановился. Помолчал, глядя на десятки, если не сотни тел, наваленных ранее друг на друга и теперь лежащих вперемешку на боковой стенке, ставшей полом. Переломы, вывихи, раны. Вонь. Хуже, чем со свинофермы.

Томились они здесь явно не меньше суток. Поддерживаемая внутри температура около двадцати пяти градусов превратила содержимое в отвратительный компост. Из того, что проявлялось в неровном свете, были очевидно видно воспалённые раны на кистях рук, белки глаз, которые жертвы не могли прикрыть одеревеневшими веками, открытые рты с тонкими струйками слюны.

Я содрогнулся от того, что понял: моё сознание уже не воспринимает их как людей.

— Прости им, отче, ибо ведаю я, что сотворю.

Я снял шлем, легко для дрожавших пальцев справившись с защёлками. Протянул священнику, становясь на одно колено. Он, не говоря ни слова, принял его в левую руку. Правой хотел было меня перекрестить, но вздрогнул и промолчал. Только покачал головой, заставляя меня подняться.

— Виктор. Не пускай никого.

Коса вновь замерцала в руке. Я повернулся и перешагнул порог.

— Живый в помощи Вышняго… — послышался мерный бас за спиной.

Взмах. Второй.

Я не успевал. На мужском теле, лежащем в метре впереди, разломилась грудная клетка как от попадания тяжёлой пули. У изломанной женщины с задранными на стену ногами воспламенились и тут же потухли волосы.

— …в крове Бога Небеснаго водворится…

Удар. Колосок к колоску. Лицо горело от слёз, духоты, запаха аммиака и сероводорода.

Хлещущая кровь превращала вагон в бойню мясокомбината.

Я шёл. Сначала искал, куда поставить ногу, но это было бессмысленно и отнимало время. Затем просто старался удержать равновесие. Я не слышал ничего, кроме не прерывающегося ни на миг баса, читающего псалом. И не понимал, слышу ли я священника или что-то внутри себя.

Мы закончили одновременно. Я резко обернулся, ощущая чьё-то присутствие.

Священник стоял рядом. Буквально в двух шагах, утопая в текущей крови. По щекам текли слёзы, но глаза в неровном свете фонарика выглядели неожиданно сочувствующими.

— Бог простит, сын мой.

От входа раздался голос Виктора.

— Там… там второй реф. Люди… в сознании… стучат!

Я почти выхватил у священника протянутый мне шлем, на ходу нахлобучил его. Щелчок креплений отозвался в ушах громче лязга затвора. Стал пробираться к выходу.

Получалось отвратительно. Боевая экзальтация спала, и сейчас окружающее выглядело декорацией к низкосортному фильму ужасов.

«Минуту назад это были какие-никакие, а люди», — горько подумал я.

«Они и сейчас — люди», — полыхнуло в голове.

Стук изнутри второго рефрижератора, глухой, смазанный из-за изоляции, я услышал не сразу. Его двери не были заварены, но замки висели знатные.

Виктор уже стоял рядом, пытаясь подвести ствол автомата, чтобы сбить один из них и пришлось его отодвинуть, чтобы не наделал глупостей.

— Внутри! Вы меня слышите? — проорал я. Скрываться было уже бесполезно.

Стук продолжался с тем же ритмом. Точнее, без него.

Подошёл священник. Его следы второй кровавой тропой тянулись вслед за моими. Он вопросительно смотрел на меня, на рефрижератор, из которого доносились звуки, и который его обитатели раскачивали, ударяя в левый борт. Как будто привлекали внимание.

— Не знаю, отче. — Только и смог выдохнуть я.

Батюшка отошёл на два шага и принялся шёпотом читать молитву.

На моей руке появилось тёмное пламя. Я обхватил замок, и он начал истаивать. Медленно, как будто я старательно себя ограничивал, не желая приближать будущее.

Стрельбу было слышно эпизодами. Короткие очереди простых автоматов и редкие одиночные тяжёлые удары штурмовых револьверов.

Замок звонко тренькнул, освобождая первую задвижку. Я принялся за второй.

— А почему не косой?

— Потому что возле двери могут быть люди.

Священник на миг прервался, но тут же продолжил. На его волосах уже снова налип снег, но он, казалось, не замечает непогоды. Взгляд его прикипел к створкам фургона.

Второй замок истаял в руке. Виктор перехватил автомат. Ещё не направленный ни на кого конкретно, но при необходимости готовый встретить любую угрозу.

Я покосился на него, и потянул створки.

Тот же воздух. Тягучий и затхлый. Немытые тела, отхожее место. Но люди на ногах. Мужчины, женщины, дети. Последних почти половина.

Руки! Настороженно всматриваюсь в мельтешащие в свете фонаря конечности.

Вроде бы без повреждений. В самой фуре только те, кто получил травмы от столкновения. Неужели чистые?

«Заготовки», — мрачно вернуло подсознание.

Батюшка, дочитав молитву, подошёл ко мне. Дёрнул головой, указывая на застывших людей. Я едва выдавил:

— Нет.

— Косу спрячь… сын мой…

В левой руке стыдливо истаивал мой инструмент.

— Отче, вы примете их в храме? Они, похоже, мусульмане, но…

— У Бога много имён. А милосердие — одно.

— Спасибо. — Я приложил руку к сердцу.

Люди поднимали раненых, помогали идти к выходу. Первым спрыгнувшим передавали сверху детей. Я бегло оглядывал каждого. Священник смотрел неодобрительно, но не сказал ни слова, выстраивая жертв в подобие колонн.

Слой изоляции внутри не дал пострадавшим получить совсем уж тяжёлые травмы, хотя переломов было более чем достаточно.

Внутри остались два тела. Витя потянулся было запрыгнуть и посмотреть, но его схватил за руку один из мужчин, покачал головой с закрытыми глазами.

— Виктор. Пока не подойдут наши, — я подчеркнул последнее слово. — Не пускаешь никого. Буквально. Ни врачей, ни переводчиков. И, простите, отче, ни священников.

— Но тут же раненые.

— А там могут оказаться хозяева, мы не знаем, где маг сейчас. — Наверное, я зря рявкнул, потому что парень как-то сделался визуально меньше, хотя в доспехе это было как-то и невозможно. — Всё, занимайся. Бди!

Не оглядываясь, я быстрым шагом двинулся к Никольским воротам, где звуки стрелкового оружия перемежались грохотом металла о металл.

Снег усилился, и уже на расстоянии в десяток метров читались только силуэты. Один из них гулко топал навстречу. Голем выглядел контуженным, как солдат после артобстрела. Одна рука была оторвана по локоть, тело имело несколько серьёзных проломов, левая нога не гнулась.

Однако свет из узкой прорези глаз по-прежнему отбрасывал злобные блики.

Монстр заметил меня, двинулся наперерез. Я потянулся было за автоматом, но потом решил, что, если придётся, последний магазин лучше будет потратить у Никольской башни.

Снял РШ-12 с креплений, взвёл курок. Голем ковылял, съедая метры между нами. Вот он перенёс вес на правую ногу, поднял левую, раненую, чтобы шагнуть.

Выстрел. Второй.

Две полудюймовые пули вошли под и над «коленом», передавая энергию в оживлённую магией оболочку. Металлический сустав-шарнир выломился из мест крепления и зазвенел по брусчатке.

Туша осунулась и в два приёма завалилась направо, раскрошив «здоровую» руку в попытке остановить неуклюжее падение. Кадавр ещё трепыхался, пытаясь ударить культёй в бессильной злобе, но коса уже вскрыла стальную оболочку головы, разнося управляющие кристаллы.

Эмоциональный всплеск на этот раз был слабее — потому что не взял в руки? — но по-прежнему боль, страх, ненависть и слепая жажда мщения всем живущим царили в нём, растворяясь в небытие.

«Прощай. Кто бы ты ни был.»

Минус один.

Семь.

Глава 26. Декабрь 2017. Москва.

— …Восьмой… я Шестой… — Голос Ярослава едва пробивался через помехи. Он был первым, что я услышал, вернув связь.

Впереди кадавры с невероятным грохотом доломали Никольские ворота и вломились в пространство Кремля.

— Шестой, я Восьмой. Големы лишены части поддержки. Вторая часть не была инициирована. Повторяю: не была инициирована.

— Восьмой, мы уничтожили двоих. Маги вымотались.

— Одного я добил. Как обстановка?

— Хреново! На Ивановской три гада окружили людей. Вломились через Спасскую напрямик, даже не отвлекались. Никольские — пришлось отступить. Боеприпасы доставить не можем. А малый калибр только рикошетит и стёкла бьёт.

Я посмотрел на огоньки светодиодов. Последний дважды моргнул бледно-зелёным и тоже загорелся жёлтым.

— У меня магазин и три барабана.

— Лёш, нужно подключать Дарью. Николай — пуст, Марина выключилась.

Приказ Первого прозвучал устало-цинично.

— Продержитесь полчаса. Будет помощь с тяжёлым вооружением.

— Первый, какое тяжёлое? Техника? Вертолёты?

— Сейчас по реке везут спецназ.

— Чем они нам помогут? Засунь его куда поглубже… Алексей, ты где? Без сигнала твои… — он явно сжал губы, чтобы не ляпнуть что-то крепкое, — не хотят использовать Дашу.

Я уже заходил в пролом, около которого валялась бессильно раскинувшая руки туша с выгоревшей головой. На теле красовались несколько проломов там, где глиняный торс не был закрыт металлическими пластинами. Металл в паре мест был примят, но в целом, пробития не было.

«Минус два»

Тяжёлые крашеные чёрной краской ворота с целой группой вмятин, оставленных бессмысленной яростью, были выбиты внутрь. С учётом того, что они открываются наружу — это говорило о многом. Стальные засовы, согнутые невероятной силой, вырвали наваренные крепления. Одна створка ещё качалась с тихим скрипом.

— Центр, я Восьмой. У Никольских четверо контуженных. Направьте медиков.

— Восьмой, займись делом. Выходы под контролем.

— Третий, падла! Через окна. — Голос Ярослава прервался глухим выстрелом из револьвера.

— Шестой, соблюдай субординацию. У нас нет свободных медиков.

— Насоблюдались, мать. Уроды штабные. Сам иди, если даже это не предусмотрели! Лёша, не тяни! Мы уже бегать от них не можем!

Я двигался между стеной и Сенатским дворцом. Тот казался совсем вымершим. Свет не горел не только на первом этаже, но и выше. Впереди меня гулко топала тёмная фигура. Здесь её не подсвечивали прожектора, и я поостерёгся стрелять.

Со стены разом застрекотали несколько автоматов. За снежной стеной я скорее достроил на слух, чем увидел, как по стене с небольшим интервалом ударили двумя руками. Необычно яркая вспышка полыхнула дальше.

Хлопок сопроводил её на четверть секунды позже. Шипящий звук реактивной гранаты заставил искать укрытие, которого не было. Голем или не смог уклониться, или неудачно отмахнулся, потому что его контур резко высветился, как в театре теней. Его правая рука была поднята вертикально вверх, а попадание пришлось в середину тела.

Вторая вспышка. Второй хлопок. И ещё один взрыв. На этот раз заметно ниже.

В метании теней я увидел, что попадание пришлось в правое бедро. Снова, но уже невпопад, застучали автоматы.

Под шум я прибавил шаг, надеясь, что мой шум будет скрыт огнём засевших на стене. Коса вспыхнула, источая едва заметный свет. Задрав лезвие повыше, я приблизился к стучащему по стене кадавру. Каждый удар вышибал не только крошку, но и заметные куски кладки. Гранатомётчики не стреляли.

Удар пришёлся в районе левого плеча. Не надеясь снести голову, я попытался сначала лишить врага возможности достать меня. Коса неожиданно легко прошла сквозь материал его руки, которая как бы попыталась на полсекунды сообразить, что ей сейчас делать, но отдалась на волю притяжения, по инерции ещё ударив по стене.

Голем повернулся к своему обрубку, и я сделал шаг вправо-назад, заводя руки для следующего удара. Пули зазвенели по металлической голове, рикошетя с противным свистом и уходя в стены дворца. Парочка стукнула по моей броне.

Привлечённый огнём голем задрал голову и пропустил удар по правой ноге. Я, конечно, надеялся подрубить их обе, но отвлёкся и слишком резко дёрнул косу на себя, не дотянувшись до левой.

Срез был слишком чистым и горизонтальным, и монстр не обратил на меня внимания.

Только на второй удар до меня дошло, что и у этого кадавра нет щитов, и меня не накрывает откат от ранений или гибели людей. Взбодрившись, я рубанул от души по левой ноге восходящим ударом

Острый угол среза заставил тушу посунуться и рухнуть, прислонившись головой к Кремлёвской стене. Всё ещё не соображающее чудовище стало разворачиваться, но конструкция была слабо для этого приспособлена, а моя ярость была слишком сильной, поэтому прежде чем разнести ему голову, я обрубил вторую руку.

С уничтожением кристаллов наверху охнули и выматерились.

«Не осуждаю вас, ребята.»

Тело голема замерло пустой безжизненной конструкцией. Сейчас, оставаясь огромным, оно не внушало ужаса и напоминало увеличенную пластилиновую фигурку человечка, смятую капризным ребёнком.

«Минус три».

«Остальных бы так.»

— Алексей, блин! Ты где?! Не молчи!

— Здесь я. Между стеной и дворцом. Голема пришлось прибить.

— Таня тоже одного у Никольских сделала, и Родион умудрился одного у Спасских «разжижить». Ребята внутрь гранату вложили, любо-дорого. — Голос Ярослава приобрёл мечтательный оттенок, но он быстро взял себя в руки. — Будешь по Чудовской идти — смотри в оба. И я не понимаю, что происходит, но големы людей на площади в кучу сбили, как собаки стадо. Хрень будет, Лёш. Помяни моё слово.

Я попытался вызвать Татьяну или Николая по закрытому контуру, что был зашит в наших бронекостюмах, но его мощностей не хватало, чтобы пробиться через РЭБ, которая шумела помехами непонятно откуда.

Повернув на углу Дворца, я попытался вспомнить внутреннее расположение лестниц и комнат. Как ни противно было, но без поддержки одним ближним боем мы големов не сделаем. А если хотя бы у кого-то остались невыявленные щиты, то это верный путь к могиле.

Разбив окно, чтобы не наткнуться на патрулирующего впереди голема, я кое-как залез в комнату, и тонкий писк, сопровождающий появление первого красного сигнала на датчиках энергии, противно ввинтился в уши.

— Второй! Третий! Помогите Даше одеться.

— Уже одетая, ждёт тебя. — Прозвучало неприятно. Как будто знали, что никуда мы не денемся.

Отбросив рефлексии — ну, конечно, знали: боеприпасов нет, подмоги нет, маги пригодны бегать в панике — я поднимался по лестнице. Изчезло внутри фоновое постукивание автоматов, которое задавало ритм. Тишина, создаваемая наушниками, которые отсекали шум, заставила понять, насколько я устал.

«На Снега посмотри, уставший», — зло рявкнуло подсознание.

Сил это не придало, но по крайней мере не свалился в нытьё. Показалась Даша в дверях затемнённой комнаты. Она стояла как маленький памятник самой себе. В слабом свете, исходящем от мониторов, она отбрасывала тень на мои ноги, что сейчас было мне на руку — не увидит кровь до колен.

Я протянул руку, когда ко мне подошла Марина. Размётанные волосы, мешки под глазами, заметные даже через забрало моего шлема. Она качала головой и что-то шептала.

Я поднял забрало и услышал: «Не надо. Пожалуйста.»

— Марина! Мы — быстро! — Даша явно уговаривала её не первый раз.

Но ни одна, ни вторая так и не поменяли своего мнения.

Мы пошли. Мужчина в броне и девочка в перешитом армейском. А за нами в дверях стоял тёмный силуэт, с правой рукой, замершей в таком тоскливом жесте: «Не уходи!»

— Она боится. — Ровным тоном донесла мне Даша. — Говорит, что ты был прав. Нельзя. Что я — не батарейка. А я не пойму, зачем тогда меня с собой взяли? Неприкосновенный запас? Последняя обойма? — Её тон был много хуже, чем если бы она ругала нас или требовала обратного. Слова как прожектор подсвечивали наше лицемерие.

— Прости. — Я приобнял её, и она тоже уткнулась в серую холодную броню.

— Пойдём уже. Им без нас там совсем…

— Шестой, я Восьмой. Я на Чудовской. Сейчас выйдем через окно.

— Восьмой. Где конкретно?

— Где-то треть до Ивановской площади ещё.

— Отлично, там на острие угла Таня и Борис. Николай с Родионом были у Царь-Пушки.

— А со Спасской кто? — Я выбрался из окна. Изнутри это было сделать проще, подтащив какой-то низенький комод.

— Никого, там два голема. Мы тут тоже ждём погоды, укрываемся.

— Что они делают? — Принял Дашу, осторожно перелезшую через окно.

— Не понимаю. Как будто ждут кого-то. Или чего-то.

— Мага так и не нашли? — Мы осторожно двинулись, стараясь держаться стены дворца.

— Нет. Я даже не понимаю, здесь он где-то или свалил.

— Держи карман… Нам так повезти не может.

— О, зашевелились что-то, но у меня три патрона в револьвере, мои пацаны — пустые. Может, у кого граната осталась и всё.

— Противотанковая?

— Щас, как же.

— Шестой, Восьмой, не засоряйте эфир. — Голос Аллана с его формализмом в этот момент был противен.

Ярослав отключился, но успел что-то прошипеть. Или это были помехи?..

Продвинулись ещё на несколько шагов вперёд. Где-то по левую руку гулко топотал голем. Даша покрутила головой, но так ни за что и не зацепилась взглядом. Прошли ещё мимо нескольких разбитых окон. Прожектора на башнях сквозь снег пытались нащупать и подсветить монструозные фигуры.

— Слава, сколько там народу?

— Кого? Гражданских? Сотни три, наверное. Не считал. Некогда было. Как эти твари Колин щит у Спасской проломили, — на этот раз Карасёва никто не перебивал, — так мы сюда чуть не бегом откатились. Они даже не задерживались, чтобы нам свечку вставить.

— И вы с таким раскладом…

— Да, блин. Не все — как ты. И этой хтони вообще на нас плевать было.

— Я видел, Слава. Я был там…

— Прости. Я не нарочно. — Он замолчал, как будто обдумывал что-то. — Лёша, шевели копытами. Тут всё в движение пришло. Они людей сбивают, сходятся в кучу. Делай-то хоть что-то! — Голос принял панический окрас.

За углом, вглядываясь сквозь снег, пытался контролировать обстановку Борис. Татьяна сидела, прислонившись к стене, берегла энергию аккумуляторов. Маг, ранее бывший в отряде «Буки», нервно покуривал, спрятав сигарету между ладоней.

— Много было? — вместо приветствия выпалила Таня, вскакивая на ноги.

Я жестом указал на ноги. Она всматривалась несколько секунд, затем отшатнулась, но на короткий миг прильнула ко мне. Заскрипела керамопластовая броня.

— Дарёнка. — Девушка встала на одно колено. — Я прошу тебя помочь нам сейчас избавиться…

— Идёмте. Я всё пони…

— Нет! Ты ни черта не понимаешь, — со злостью на саму себя перебила её Таня. — Мне не нужно твоё понимание. Я могла бы и необходимостью оправдаться. — Она успокоилась. — Я — прошу. Не формально. Не потому, что ты иначе не можешь.

— Я действительно понимаю. И я хочу, — Даша почти прокричала, — хочу, чтобы вся эта дрянь — сдохла!

— Идём. Прячься за спины. Боря — Щит. Андерс — качай его, хоть тушкой, хоть чучелком. Дашу — не трогай. Ей ещё работы выше крыши. — Мы двинулись к центру Ивановской площади. — Людей отогревать, медиков качать…

— Я понимаю, — мужчина отбросил бычок в снег. — Свинство, конечно, но урны никто не предусмотрел.

Рядом со мной проявился Зверь. Отстал на несколько шагов, дождался Дашу. Дал ей опереться на себя. Таня увидела, отвернулась, вглядываясь в мечущиеся полосы прожекторов.

Прожектор нащупал тяжелую грузную фигуру. Белое яркое пятно сконцентрировалось на кадавре, который медленно отступал к площади, шагая задом наперёд. Он отличался от других, руки заканчивались подобиями кистей, как варежки у сварщиков или огнеборцев. Тяжёлые, массивные. Но, при случае могут и дубину взять и какой-нибудь крупный инструмент.

— Ты что-то понимаешь, Топорков? — Татьяна неожиданно назвала меня по фамилии.

— Нет, Ершова, — почти не специально, вернул я ей.

— Жахнем?

— Обязательно жахнем. Весь мир — в труху. — Я помолчал. — Но потом. Нужно понять, что за фигня. Может, он взрывчаткой напичкан.

— Ненавижу тебя. Начерта ты сказал?!

— Мне плохо, — раздался сзади детский голосок, и Даша, зашатавшись, навалилась на Зверя. — Больно… крутит… — не удержавшись, она упала на заснеженную землю.

Татьяна, резко задрав забрало шлема, наклонилась над девочкой. Не знаю, чем она хотела ей помочь, но расстегнула куртку, чтобы облегчить дыхание.

— Кто её тянет?! — Таня готова была сжечь взглядом и Андерса, и Бориса.

— Я. — Высокий мужчина средних лет в роскошной дохе вошёл в круг света рядом с големом. Он провёл рукой по невидимой стене, как будто протирал окно, и рядом с ним замерцали искры тающих снежинок.

— Кто ты?!

Мужчина, казалось, не слышал Татьяну, которая пыталась усадить Дашу. Та только моргала и хрипела.

— Вы всё-таки не выдержали. Привели её. — Он наклонил голову к плечу, с уверенной улыбкой вглядываясь в происходящее. — Это правильно. Ребёнку пора домой.

Я сделал шаг вперёд, и мужчина покачал указательным пальцем, затянутым в тонкую кожу. Повинуясь его движению, голем выступил мне навстречу.

— Не надо. Ты, конечно, можешь многое. Я впечатлён. Но там, — он нарочито грубо ткнул большим пальцем через плечо, — три с половиной сотни. И она, — небрежный жест подбородком на Дашу, — дала мне возможность повторно привязать моих мальчиков. Хотя, если вас это утешит, скажу, что я почти решил отказаться. — Он бросил на меня взгляд, проверяя реакцию. — В общем, отдавайте девчонку, и я пойду. — Големансер пожал плечами, продолжая театр одного актёра. — Не один, конечно.

Маг ткнул пальцем по воображаемым часам и засмеялся.

— Цигель-цигель, ай-лю-лю. Так у вас говорится? Михаило Светлово — ту-ту? — Мне очень хотелось врезать по этой наглой роже, скалящейся в развязной улыбке. — Мужчина сделался серьёзным, а его лицо резко приобрело властный вид. — Ну?

Голем вышел из-под щита и загрохотал в нашу сторону. Я поднял косу, чтобы маг её увидел, но кадавр уже практически нависал над нами своими двумя с половиной метрами роста. Подняв ручищу, чтобы сдвинуть меня со своего пути, он на секунду замешкался. Даша вскрикнула, и я непроизвольно обернулся, чтобы увидеть, как изо рта вытекает тонкая струйка крови.

Борис и Андерс зажгли в четыре руки небольшой голубой шар, плюющийся протуберанцами молний.

— Кретины, — рявкнул мужчина, отступая на пару шагов в глубину купола.

Рукотворная звезда выплюнула яркий луч в голема, который на какой-то миг замешкался, будучи забыт испугавшимся хозяином. Невозможно яркая до белизны голубая нить связала бьющееся энергетическое сердце с металлической головой. Раздалось густое трансформаторное гудение, отдаваясь наводками в моих костях и стальных креплениях.

Было противно, но терпимо.

Куда хуже была боль отката от смертей связанных с големом людей. Первый переданный импульс энергии сжёг кого-то совсем рядом с нами. Я непроизвольно опустил руки, отпустив исчезнувшую косу. Казалось, что этот импульс проходит и сквозь меня.

Следующая чужая смерть пришла через доли секунды, заставив сжаться сердце.

Я не знал, сколько джоулей, ватт, вольт или ампер нужно было влить в монстра, чтобы передать человеку приказ умереть, но чувствовал их все. Череда вспышек слилась в поток. Они уже не ощущались одиночными. Никаких «колосков»… просто комбайн…

Голему, конечно, тоже пришлось несладко. Парализованный импульсом или брошенный хозяином, он просто стоял, застыв в незаконченном движении. Не способная сбросить все излишки энергии его голова медленно нагревалась, приобретая красноватый оттенок. Слишком медленно.

Я упал на колени, не способный дышать. Не знаю, сколько прошло времени, в голове всё слилось в один момент торжества смерти.

Через миг голем упал, едва не похоронив меня под собой. Его голова взорвалась, охлаждённая бегущей к нам Мариной, которая даже не надела броню.

Татьяна оторвалась от Даши, рывком приблизилась к магам и со всей силы вломила кулаками в челюсть одному и второму. Борис обмяк и завалился в снег. Андерс, получивший с левой, устоял, только дёрнул головой, сплюнув кровь.

— С-с-с… — она заикалась и не могла выдавить из себя и слова.

Затем Таня повернулась. В неровном пятне света от сходящихся прожекторов на Ивановской площади стояли люди. Те, кого столкновение на Красной площади заставило искать убежища в Кремле. Те, кто пытался им помогать, кто защищал от големов с оружием в руках. Сейчас они пытались расступиться, отодвинуться от людей с сожжёнными без огня головами.

Я почти наяву видел их. Всех и каждого. Своим ли взором или через восприятие Зверя — не важно. Они смотрели на меня пустыми глазами, сливаясь в одно ненавидящее лицо. Лицо, которое становилось моим.

Найти. Покарать.

Сильная рука взяла меня за шею. Погладила по голове. Знакомые губы поцеловали в лоб.

«Там!»

Чей-то голос шептал на грани слышимости: «Нет! Не надо!», но эти слова бились в сознание, сконцентировавшееся в задаче «Достать».

Не нужно было говорить и показывать. Несмотря на смешивающиеся запахи кровавого и раскалённого железа, тающего горячего снега, страха и рвоты я знал, где.

Мой рывок пришёлся в разлетевшийся купол, который перед этим мелко дрожал несколько мгновений. В сознание попал образ лоскутного человечка.

Жизнь за жизнь.

Воняющая ненавистью и болью темнота, ведомая чёрными ниточками, сделала шаг наперерез. Слишком медленно. Слишком? Я радовался — она ненавидит Того сильнее, чем меня, и не будет спешить.

Вот он. Руки с печатями, которые сильнее, чем воля. Пальцы непрерывно вяжут узлы, нанизывая яркие бусины на черные нити. Не перекусить. Порвётся нить — рассыплются бусины. Не поймать.

Рёв, вой, стон…

Он поднимает глаза. Понимает, что я пришёл не за темнотой. Стягивает нити перед собой, кутаясь в них.

«Кретин.»

Чужое слово, вспыхнувшее в сознании, подгоняет чёрную волну за мной. Челюсти смыкаются на щиколотке, прокусывая и вырывая мышцы. Он орёт, опускает руки.

Отступить. Рвануть. Удар. Толчок.

Он падает на спину. Руки дёргают пучки нитей, заставляя темноту двигаться быстрее. Бусины-жемчужины вспыхивают разными оттенками. Звенят друг о друга.

Зубы рвут предплечье. Отвратительно-смрадное истекает из ран. Вторая рука пытается схватить мою морду. Отодвинуть. Оттолкнуть. Перехватываю пальцы. Кисть повисает, отпуская нити. Темнота останавливается.

Бусины не соскальзывают, они закреплены узлами. Навсегда.

Чёрная горячая волна такой знакомой ненависти накрывает, поит горько-сладким. Следом накатывает вторая, холодная. Льдисто-белая.

Пытается выстудить, остановить.

Не успевает. Погружаюсь в вязкую жижу. Месть. Она забирается под кожу. Горит, понуждая к действию.

Не совладать. Не хочу.

Вижу глаза. Они остекленели в ужасе и понимании. Правильно. Закрываю свои.

Здесь не будет места жалости.

Жалость? Какое смешное слово.

Чьё оно?

Глава 27. Декабрь 2017. Москва.

Приходить в себя было тяжело. Мешало всё: крики рядом, визг откуда-то изнедалека. Сознание отметило смешную нелепость слова и снова ушло в гибридное восприятие, благо резкий вкус крови на губах и во рту заставлял понемногу пробуждаться и брать себя в руки.

Сгустки темноты стояли недвижимо, нити, тянувшиеся от них к блестящим перламутром бусинам, провисли, но не исчезли, не порвались. Успело полыхнуть: пламя, пожирающее нити, прыгающее между бусинами, выжигающее узлы. Но преждевременная радость освобождения, пришедшая с двух разных сторон, превратилась в боль. Бусины коптились, тускнели, выгорали изнутри, падали на землю, закатываясь в невесть откуда появляющиеся щели.

Нельзя!

Язык ещё облизнул губы, наткнулся на смесь солёного, горького, сладкого, железного… металлического… Комок из горла поднялся, наполнил рот мерзким, противным. Перхающие звуки сопроводили окрашивание снега в буро-жёлто-коричневое с прожилками чёрного.

«Жёлчь?» — спросила какая-то часть меня.

«Жёлчь», — присмотревшись, успокоила вторая.

На излёте восприятия мелькнули прячущееся пламя и треснутый ледяной кристалл. Отозвались болью.

Что-то это должно значить.

Как ни странно, после рвоты стало легче.

Сел. Запищал контроллер заряда бронекостюма, отключая климат-контроль. Мельком отметил, что всё, навоевался, десять, пятнадцать минут и дальше только раздеваться. Чья-то рука появилась в поле зрения, протянулась сверху вниз.

Задрал голову, несмотря на затёкшую шею. Борис. На лице растекается огромный чёрный синячище, как бы не сломана скула.

Схватился за руку, чуть не завалил парня на себя — на лишние полтора десятка килограмм костюма он явно не рассчитывал. Под ноющий звук сервоприводов поднялся на колено, затем распрямился.

Сзади рядом с телом едва дышащей Даши сидела Марина. Не то чтобы могла помочь, просто держала за руку. Слёзы с едва слышным, хрупким треском отламывались и падали вниз.

Сбоку, от здания Дворца уже бежали Настя и Артём. Разгорячённые, пышущие жаром. Махали руками, требуя расступиться.

Я расступился. Пошёл туда, где стояли люди, не решаясь выйти из-под «охраны» трёх замерших фигур. Где чёрным пятном расплескалось нечто. То, что я сделал Зверь… мы… я?

Толпа отступала, подаваясь назад, как ещё пять минут назад голем. Тело ещё не остыло. Нет. Не тело. Практически костяк. Я не представлял, что можно с человеком сделать такое. Даже описания средневековых казней в книгах пропускал как преувеличение. Дескать, можно, но зачем?

Затем. Чтобы посеять в людях страх такого уровня, чтобы никто, никогда ни за что не покушался сделать подобное.

Рядом с… картиной… лежали люди. Почти сотня человек. Высушенная кожа головы, обгоревшие уши, лысые черепа с треснувшей кожей под коркой спёкшихся волос. Все те, кто получил электроразряд, отданный големом в попытке оттянуть свою гибель.

Мужчины. Женщины. Взгляд упорно обходил детей.

«Смотри, Лёшенька. Вот он, продукт высоких технологий. Вот она, фабрика магии. Доходчиво?»

«Да, сволочь. Да. Но не мы тому причина. Не мы это затеяли.»

«Не вы? А чья идея использовать Москву как приманку?»

Внутренний голос был прав. Спор с самим собой всегда бессмысленен. Потому что сам себя знаешь слишком хорошо. И больные места тоже. И бьёшь, не снимая ботинок.

Так надо.

Чтобы не смел прятаться за чужие спины.

Подошёл брат. Посмотрел на роспись на снегу. Покачал головой.

— Не. Не Верещагин.

Хлопнул меня по спине и двинулся к нашим, ища в карманах несуществующие сигареты и спички.

Родион почти пробежал мимо. Явно не такое он представлял, разрушая щит.

Татьяна и Ярослав образовались незаметно, встав за плечами.

— Кто из них… мои?

— Никто… все…

— Наверное, так. Лёш, что мы натворили?

— Всё. И ничего.

— Ты так спокойно это говоришь, как будто… — она осеклась, замолчала. Отошла на полшага и отвернулась.

— Договаривай. Как будто инструмент. Да?

— Ненавижу! Ненавижу-у-у!.. — гулко завыла она, наполняя Кремль болью.

Это не был бабий вой, который любят подчёркивать писатели. Это был концентрат. Сплав эмоций и пережитых чувств. Прошлого и воспоминаний о несбывшемся будущем.

— Утихни, Ершова. — Я был благодарен Карасёву за жёсткость, отстранённость и своевременность.

Начни я её утешать и успокаивать и, скорее всего, довёл бы до ручки, накрутив ещё сильнее.

— Ты не понимаешь! — попыталась перейти в атаку она, но Ярослав был готов.

— Это вы думаете, что мир вокруг ваших страданий крутится. Никшни.

Подполковник протянул руку, снял у меня с креплений автомат, отсоединил магазин и выщелкнул патрон.

— Дай револьверные.

Не подчиниться было нельзя. Нащупал патроны, вытащил из подсумка, аккуратно переложил в ладонь, дожидаясь, пока разложит пятёрками по своим.

— Сколько осталось?

— Два или три.

— Оставь. Может, пригодятся. — Он сказал это настолько спокойно и уверенно, что у меня даже мысли не возникло поспорить.

— А вот это, — подполковник обвёл рукой Ивановскую площадь. — Плохо, но уже случилось. Теперь важно, чтобы не повторилось.

Он повернулся и, даже не пытаясь слушать, что я мог бы ему сказать, пошёл к своим бойцам.

Татьяна, воспользовавшись паузой, последний раз посмотрела на людей и то, что от них осталось. Подобралась, передёрнув плечами и бросила, пойдём, мол.

Пошли… мол.

Даша уже пришла в себя. Артём умудрился нагреть под ней землю, просушить одежду и это всё, как я понял из разговора, не давая девочке снова начать раздавать себя. На моё безмолвное «Как?!» он чуть пожал плечами, но глаза его говорили, что скажет потом. Не при всех.

Это радовало. Единственное из всего.

К нам шли Второй и Третий. Но зачем? Координаторы процесса, покинувшие места? Нонсенс. Четвёртый и Пятый — просто диспетчеры. С расширенными правами, но всё же. А это — командиры. Пусть даже не стратегического как Первый, а над-тактического уровня.

— Чем обязаны, товарищ полковник?

— Алексей, не эскалируй, — отмахнулся Аллан. — Сейчас подкрепление подойдёт, хотелось бы побольше взаимопонимания, и координации.

— И что координировать будем? Нет, я понимаю, что нужно гражданских и других с площади в госпитали, палатки и т.д. разместить, но при чём тут мы и вы? — Меня несло. Где-то внутри билась тревожная жилка, которая не давала покоя. — И подкрепление, которое, я так понимаю, не эксплуатационный спецназ?

— Тебе не идёт. Да, это не эксплуатационщики. Ничего, потерпят. Сейчас важнее решить, что и как делать дальше.

— Аллан, ты головой сейчас нигде об лестницу не бился? У тебя две с половиной сотни напуганных замерзающих людей. — Я включил широкое вещание, дожимая последние капли аккумуляторов. — А ты мне про спецназ затираешь.

— Майор!.. — начал было он.

— Я — майор, но ты мне — не командир. У меня своя линия командования есть. И я требую предоставить мне связь. Потому что…

Договорить мне не дал Третий. Я так и не узнал его имени.

— Ты прикомандирован в нашу зону ответственности, а значит, подчиняешься…

— Третий, я бы на твоём месте так безбожно не завирался. — Подошедший Карасёв демонстративно лязгнул затвором, что сделали и шесть оставшихся в строю бойцов его команды.

Я понял, зачем он забрал у меня магазин. Интересное кино намечается.

К счастью, полковники-координаторы не стали анализировать, откуда у пустых «Карасёвцев» взялись боеприпасы, несмотря на то, что формально подкрепление отсутствовало. Вместо этого они отступили на пару шагов.

У Третьего забегали глаза. Однако, от дальнейшей эскалации нас спасли люди в зимнем камуфляже, вбежавшие в Спасские ворота и рассыпавшиеся двойной цепью. Оружие они держали наготове, но пока стволами вниз.

Не знаю, получили ли они приказы насчёт големов, но я ткнул пальцем в Аллана и потребовал не стрелять ни в коем случае, даже если кадавры придут в движение. Тем более, если придут.

Он благодарно кивнул, поднял дужку микрофона и, отвернувшись, начал что-то говорить.

Ветер, хотя больше и не разбрасывал снег с небес, с удовольствием продолжал играть чем придётся: мёл позёмку, забирался под очень быстро остывающий керамопласт брони, воровал слова.

Аллан повернулся. Лицо выглядело чуть виноватым. Резервный канал связи не для полевых бойцов, а для тех, кто придёт наводить порядок — это, конечно, способствует доверию. Да. На все сто.

Ярослав, похоже почувствовал то же самое. Разведя парней по обе стороны от магов, сам он шагнул на одну линию со мной.

Сзади с «Шо, опять», Борис и Андерс минимально подсветили руки электрическими разрядами. Голубоватые блики заиграли на снегу.

Убедившись, что связь отключена, я повернулся к своим.

— Постарайтесь Дашу не вовлекать.

— Только посмейте, — она уже всё слышала. — Я… я научилась, Лёш. И я понимаю. Больше, чем ты думаешь.

«… … …, — сказал поручик Ржевский и грязно выругался.»

— Аллан, — я демонстративно игнорировал Третьего, который в свою очередь демонстративно пытался расстегнуть кобуру. — Что происходит?

— Осуществляется контроль и изоляция, — мне казалось, что он сам не верит своим словам.

— Какой контроль? Что вы контролировать собрались? Людям помощь нужна. Раненые, обмороженные. Убрать их от этих големов подальше.

Ну же, Аллан. Ты вроде выглядел адекватным. Не из остолопов, продвинутых по протекции. Ну давай сейчас разойдёмся спокойно, каждый займёт своё место. Хватит уже на сегодня ошибок и крови.

Меж тем спецназ медленно, но неотвратимо приближался.

Я посмотрел направо. На Ивановской площади люди, которые раньше отходили от нас с Татьяной, сейчас пятились обратно, образуя пятиметровый круг около големансера.

Второй молчал. Он вслушивался в неслышимые нам переговоры, переводил глаза с одной группы на другую, на Третьего, который уже извлёк пистолет, но пока не взвёл его. То ли сохранял надежду на мирное разрешение непонятного мне конфликта, то ли опасался, что станет первой его жертвой.

До спецназовцев осталось едва два с половиной десятка метров. Они остановились.

Ярослав поднял левую руку вверх и заорал.

— Говорит командир отряда специального назначения подполковник Карасёв. Прошу командира прибывшего подразделения подойти для синхронизации плана передачи защищаемой территории под вашу ответственность.

Аллан коротко, едва заметно улыбнулся и незаметно для Третьего показал большой палец в опущенной руке.

Тот аж зашипел.

— Ты что себе позволяешь? Тебе никто прав не давал.

Из первой цепи выделился рослый мужчина. Он повесил автомат в походное положение, чтобы продемонстрировать отсутствие угрозы. Через пару секунд за ним последовал второй. Не приближаясь к ведущему, ведомый продолжал контролировать обстановку и оружие не убирал.

Разумно.

Наконец, мужчина подошёл к нам, не присоединившись ко Второму и Третьему, и встал так, чтобы видеть всех. Его ведомый разместился в паре метров сзади. Поза оставалась напряжённой.

Я повернулся к Борису и Андерсу и жестом попросил убрать внешние проявления магии. Спецназовец кивнул спустя пару секунд, что не осталось незамеченным скривившимся Третьим. Карасёв, не закрывая забрала, поднёс бронированную кисть к шлему, выждал полторы секунды, чётким движением оторвал ладонь и вернул на место.

— Подполковник Карасёв.

Я повторил за Ярославом.

— Майор Топорков.

Немолодой, но крепкий мужчина с цепкими глазами смотрел на нас. Но куда больше его интересовали ещё шесть человек в броне с автоматами и демонстративно повернувшаяся к Даше и другим магам Татьяна.

— Наслышан, — наконец сказал он мягким баритоном. — Поликарпов о вас, Ярослав, на каждом занятии на полигоне напоминает, что хрен бы так легко его прошли.

Карасёв смотрел молча, сохраняя достоинство.

— Майор Антипин. Отдельный батальон сил специального назначения. — Козыряя, он на полсекунды дольше задержал ладонь у виска.

— Здравствуй, майор. Скажи, пожалуйста, у тебя, кроме стрелковки, есть средства усиления? — Карасёв жестом предложил ему следовать за собой.

Второй номер Антипина следовал за ними, поэтому я тоже зашагал рядом. Мне было холодно, бронекостюм уже просигналил об исчерпании энергии, поэтому питание моих ног переключилось на собственный источник. Лёгкое повизгивание моих сервоприводов нервировало спецназовцев.

Майор внимательно посмотрел на Карасёва, на меня. Обернулся и обвёл глазами парней в броне. Татьяна, как по заказу, обновила щит, с лёгким гудением поставив свежий. Отлично.

— Подствольные гранатомёты, ручные гранаты. — Голос зазвучал слегка неуверенно.

— Что, — Ярослав снял с зажимов револьвер, крутнул барабан, — ни полудюймовых стволов, ни, — вернул под жадный взгляд РШ на место, — пятнадцатимиллиметровых? — Он покрутил перед глазами майора автомат, демонстрируя калибр.

Майор всё же моргнул. Точнее, сглотнул. Громко, не по-майорски.

— Хреново, — Карасёв засчитал за ответ. — Скажи мне тогда, майор Антипин. А как ты собирался воевать вот с этим?

Мы как раз подошли к ближайшему голему. Прекрасный образчик скульптурного искусства. Левая рука превращена в щит, аналогичный римскому скутуму. В отличие от того, что уничтожили на Красной площади, здесь щит был встроен. Почти два сантиметра стали. Какие-то нити, должно быть стеклопластик, формировали армирующую сетку. Вторая рука — кулак. С металлическими накладками на тыльной стороне. В кулаке — меч. Широкая, сантиметров десять-двенадцать полоса закалённой стали длиной больше полутора метров. Заканчивается выступающими крючьями. Кромка — заточена и поблёскивает даже в таком неверном свете.

Как будто этого мало — тело и ноги укреплены стальными пластинами, на которых видны отметины от попадания крупнокалиберных пуль. Одна из них чуть оплавлена, наверное, Таня или Андерс пытались его достать магией.

— Это что? — Антипин явно не хотел ответа, потому что ответ создаст новые вопросы.

— А это то, что вас ждало бы здесь, не будь вот этого. — Карасёв ткнул стволом в растерзанный труп.

Офицеры сунулись было посмотреть, но мгновенно вернулись обратно. Должен отдать должное, держались они крепко. Но лица всё равно предательски говорили за них.

— Это кто?

— Это было мозгом вот этого, — несмотря на то, что Ярослав не тыкал пальцами, наши спутники поняли всё.

— А л-люди? — вступил в разговор второй спецназовец. На его погонах виднелись четыре тусклых звёздочки.

— Люди — это результат того, что тот ублюдок, что сейчас изображает кормушку для грифов, связал вот этих вот бедолаг с вот этими вот уродами.

— Ты что-нибудь понимаешь? — Антипин спросил так и не представившегося капитана.

— Дерьмом воняет.

— Правильно понимаешь, капитан, — одобрительно крякнул Карасёв. — И обрати внимание, вон тот товарищ со шпалером очень не хотел, чтобы мы с вами успели поговорить. Прям зубы сточил.

Офицеры посмотрели на Второго и Третьего, повернулись к своим бойцам, окинули цепи взглядом. Очевидно, ещё десять минут назад недвусмысленная задача превратилась во что-то, чему нет решения в стандартной системе координат.

— Знаете, подполковник. Я, наверное, не должен говорить, но речь принципиально не шла о вот этом вот музее восковых фигур.

— Да ладно, майор? Удиви меня.

— Наверное, не получится, да? Нашей целью были вы.

— Не удивил. Мы уже проходили. И не так давно.

— Угу, — поддакнул я. — В Иваново. Там только армию притащили. Батальон цельный.

— С учетом того, что вы тут, батальона было мало? — майор хорохорился, но с опаской поглядывал на стволы, на отметки на тушах големов и на замерцавшее у меня на руках тёмное пламя.

— Нет. Мы со своими, — я подчеркнул это слово так, чтобы дошло даже до майоров, — не воюем.

Он выдохнул. Облачко пара быстро разлетелось ошмётками в порыве ветра. Антипин проводил его взглядом и вздрогнул.

— И кто для вас свои?

— А для вас? — ответил я вопросом на вопрос.

Майор оглянулся на своих людей. Пристально посмотрел на магов, помогающих подняться Даше. Вернулся к големам, жмущимся к другу людям, хаотично разбросанным на площади телам.

— Вы им поможете? — рука махнула в сторону толпы.

— Да. Но нужно решать без конфронтации, потому что мы не знаем планов коменданта.

— Запрос на ваше разоружение и изоляцию в случае оказания сопротивления поступил именно от него. — Капитан, вслушивающийся в разговор, неожиданно прервал его.

— Мить, а ты откуда?..

— С секретчиком пьём по пятницам… — офицер невесело рассмеялся, — кровник он мой. Ещё перед выходом внимание обратил, что подставу чует.

— Ну спасибо, что хоть сейчас… — майор попытался уязвить подчинённого, но тот не собирался виноватиться.

— А ты бы послушал? Тогда?

— Хороший вопрос, Мить. Ещё один за сегодняшний вечер. Ладно, что по плану?

Я протянул руку, пламя на которой уже давно погасло. Майор с опаской пожал её, протянул свою Карасёву. Тот сурово посмотрел в глаза спецназовцу и сразу же скрепил невысказанное соглашение рукопожатием.

— По плану мы сейчас вряд ли сможем собрать людей в зданиях. — Ярослав говорил спокойно, с опытом Ивановских упражнений. — Палаток и тому подобных вещей ни у вас, ни у нас нет, да и городок тут разбивать — то ещё кощунство.

— Так и что будем делать?

— Сейчас наши маги растянут щит и постараются минимально прогреть воздух и землю, — я, конечно, выдавал желаемое за действительное, но если мы хотя бы сможем уберечь людей от обморожения, и дадим возможность Насте и Артёму «пройтись» по пострадавшим…

— Так чего ждёте, блин, союзнички?

Карасёв давил взглядом. Антипин сначала пытался быть на равных, но вовремя понял и отступил.

— Не хотели растягиваться?

— Не хотели людей подставлять. Чёрт вас знает, что там в головах у вас. А этим — на всю жизнь уже хватило.

— Умеете вы…

— Майор, давай не будем в словоблудие играть, — вспыхнул подполковник. — У нас кризис на кризисе, а вы сопли развешиваете. Потом посчитаемся, если нас тут тактическим ударом не накроют. С такими непонятками можно чего угодно ожидать.

— Я тогда сейчас возьму человек пять, чтобы к основной группе подходили по мелким поручениям, а остальным дам задачу организовать выживших. — Капитан принял на себя инициативу. — Вряд ли они сейчас к магам вашим будут с любовью относиться.

— Хорошо. А мы пока вернёмся к штабистам и попробуем понять, в какие игры тут играют, — по Антипину было видно, что это ему хуже горькой редьки, но и оставить без внимания он не имеет права.

— А у тебя связь-то со своими работает? — задал Ярослав резонный вопрос. — А то у нас тут РЭБ непонятная: как-то избирательно сигнал давит.

Майор попереключал каналы на своём переговорном устройстве, тихо выругался и заметил, что в обеих ротах есть свои передатчики и можно попробовать, но было заметно, что веры у него нет.

— Ерунда какая-то. Мить, у тебя связь есть?

— Не, но я особо и не надеялся… — он улыбнулся и чуть развёл руками. — Ничего, далеко бегать не надо, так раскидаемся.

Мы вернулись к основной команде, Татьянин купол уже погас: в отличие от личного щита держать его было очень затратно. Марину придерживал Родион, а Настя, с неодобрением поглядывая на Таню, пыталась уменьшить синяки у Бориса и Андерса.

Артём стоял, наклонившись над поднявшейся Дашей, и о чём-то с ней говорил. Та что-то быстро негромко шептала. Идиллия, блин.

Николай, так и не найдя сигарет, стоял отдельно, посматривая по сторонам.

Я обратил внимание, что Второй и Третий куда-то исчезли, но мне было не до них.

Антипина представил Карасёв, а я повернулся было к брату, чтобы попросить его поработать с моими аккумуляторами. Мне нужно было хотя бы пятнадцать-двадцать процентов, чтобы запустить обогрев и сервоприводы. Борис не подходил — он хоть и физик, но теоретик, а брат — с инженерной практикой, мог бы и помочь. Но общее вымотанное состояние, и пронизывающий холод окончательно настывшей брони и поддоспешника заставили потерять нить размышлений.

Перед глазами возникла сцена борьбы вооружённых людей в мельтешащей одежде. Двое попытались удержать одного, тот резко упал, чтобы выскользнуть из захвата, но был подхвачен кем-то сзади. Мужчина открыл рот, чтобы закричать, но резкий удар заставил его потерять сознание.

«Надо же, не успело начальство отойти, а они уже дерутся, как школьники на прогулке», — рассмеялся внутренний голос.

Рядом со мной кто-то кричал о каких-то протоколах. Кто-то ругался. Женский голос требовал отходить. Девочка протягивала руки и требовала что-то взять. Меня толкали назад, кто-то тормошил, требуя прийти в себя.

А мне было хорошо, покой и тишина растекались по телу и в голове.

Крик разорвал тишину, угнездившуюся в ушах.

— Лё-ё-ёша-а-а.

Надо мной стоял Зверь, защищая от кого бы то ни было. Я потянулся было его погладить, но мою руку перехватила серая перчатка в керамопластовой броне. Фигура в серой броне поменялась на девчонку в камуфляже. Какой-то спор о том, что я сейчас сгорю… или замёрзну…

Ниточки-подвязки, тянущиеся от чьих-то пальцев ко мне, дёрнулись, заставляя тело пошевелиться. Но невидимый кукловод не ожидал, что мои пальцы сами станут вагой и начнут тянуть его из тьмы на площадь перед глазами.

Сопротивление нарастало волнами. То я тяну, то меня. Зверь метался, пытался перекусывать струны, но каждый раз возвращался обратно, обильно источая растворяющийся в воздухе серо-коричневый дым.

Эхо девичьего крика-отчаяния раз за разом вторгалось в сознание, заставляя одёргивать пальцы, но петли подвязок выходили из них напрямую, не позволяя сбросить. Что было хуже всего, я не понимал чужих движений. По всему получалось, что меня дёргают с разных сторон.

И я дёргаю в разные стороны.

После моих рывков с одной стороны накатывают волны огня, пробирающиеся по нитям, сжигающие мою темноту, облизывающие пальцы, но не греющие, а жаждущие заполнить собой. С другой — подступает стужа, струны становятся напряжёнными, резонирующими в унисон. Белое безмолвие предлагает слиться, остановить бессмысленные метания, упорядочить то, что выбивается из хора.

Иногда мне удаётся встряхнуть руками и моё желание свободы, быть собой, концентрированной самости атакует чужую волю.

Кто-то должен сдаться. Этой борьбы не должно быть. Мы должны стать единым.

Нет! Нельзя!

Почему-то эта мысль придала сил. Вспомнив рыбалку, я напряг руки, принявшись выбирать поводки-подвязки. Видимо, с обеих сторон друг друга тоже атаковали, потому что в какой-то момент это стало проще. Пусть и ненадолго.

Намотав уже несколько оборотов и собрав нити в плотный комок, я прислушался к рывкам и, предчувствуя следующий импульс, отпустил всё, что удерживал.

Разочарованные вспышки красно-чёрного и льдисто-голубого заставили рассмеяться. Попыток перетащить меня больше не было… но… что-то опасное полыхнуло из-за ледяной стены. Нити задрожали, и ровная, мерная мелодия упорядоченного превратилась в какофонию. Струны натягивались, провисали, ритм в какой-то момент превратился в симфонию Шнитке.

«Кто такой Шнитке?»

«Неважно».

Вибрация заражала и меня чужеродным мерцанием, создавая боль, которая больше соответствовала бы огню, чем порядку. Я потянул нити. Некоторое время они сопротивлялись, но затем стали сморщиваться, как синтетика, нагретая на сковороде. Диссонанс физически причинял боль.

Струны стали рваться. Какие-то тихо, обвисая и теряя контакт, другие — истончаясь и разлетаясь в последний момент невидимыми льдинками, пронзающими само пространство, третьи — морщась и отпадая, как осенний лист в ускоренной съёмке.

Миг. Другой. И ощущение ужасной потери вползает в сознание втягивающимися оборванными нитями.

Странное ощущение. С одной стороны — освобождение. С другой — потеря чего-то знакомого, какой-то части себя.

Долго думать не пришлось. Огонь, взъярившийся отсутствием соперника, раскалил нити добела. Он теперь не крался, не скрывал себя. Поглотить, наполнить собой, довести до максимального предела. Полумеры — удел тех, кто не умеет вкладывать всего себя.

Нет! Не так! Не смей упрощать!

Мир — это полутона. Переходы. Сочетания. Жизнь. Свобода.

Огню это незнакомо. Но тому, что в огне…

Пламя замирает. Не гаснет, но и не разгорается.

Через мгновение я понимаю почему. Огонь чувствует конкурента. Там, где был порядок, зарождается нечто новое. Похожее на пламя, но чуждое. Абсолютное ничто, тянущее нити-подвязки.

Они не врастают, оставаясь чем-то чужим, с ними можно бороться, и огонь, и свобода делают это вместе, не замечая, как между ними расползается пустота. Наконец, пространство очищено, но пришелец уходит не добровольно. Перегревшиеся, разметавшиеся нити рвутся, не выдержав столкновения.

Ощущение огня исчезает, оставаясь лишь в памяти и в летающем тут и там пепле.

Звенящая пустота нарушается только мягким топотом ног по… груди?

Глава 28. Декабрь 2017. Москва.

— Лёша, вставай, там наши… — Даша, всхлипывая, лежала на моей броне. — Как там помещался ещё и Зверь — не знаю, потом подумаю.

— Что там?

— Я… я видела, что ты мёрзнешь, и хотела согреть. Я теперь… могу… ну… отдавать, сама… — девочка путалась в словах, глотая слёзы. — А вы втроём начали биться. Когда тот… ну, кукловод големный… из меня тянул… я поняла… поздно, но теперь умею. И вижу ниточки.

Я молча попытался подняться, но голова кружилась, и тело снова обрушилось на землю.

Даша, как будто не замечая моего провала, продолжала выталкивать из себя слова.

— Таня тебя согреть хотела, а ваши ниточки… друг в друга проросли. И в Марину… Вы все такие сильные, друг в друга, как куклы… кто сильней…

Перед глазами вспыхнули снова пальцы-ваги, подвязки, уходящие… теперь уже понятно, что не в темноту, а в чрезмерное пламя, за которым нет ничего, в голубой лёд, который в таком количестве кажется чёрным, поглощая даже свет.

— А потом Родион… Я кричала, а он почувствовал… он рядом с Ма-мариной сидел… И его тоже нити ваши оплетать стали…

— Так это Родион Марину с поводка снял? — слова слетели с губ, прежде чем я понял, что вообще говорю.

— Да. А потом он снова дал вашим нитям себя оплести… — Даша уже не плакала. Она смотрела на меня, а я не знал куда спрятать глаза.

— И сжёг их, — закончил я рассказ.

— Правда? — тон был просящим. Как у ребёнка, который спрашивает о финале сказки. Той, что уже рассказали и закрыли книжку.

— Можешь у него спросить.

Зверь лизнул девочку в лицо.

— Тогда вставай, — нисколько не умилилась она. — Там всё плохо.

Только теперь до меня дошло, что стук, тяжёлое дыхание, электрический треск — это не последствия внутреннего оглушения, а что-то, происходящее здесь и сейчас.

В подтверждение мысли рядом без сознания рухнул Борис. Неестественно вывернутая рука, рассечённая скула, из которой сочилась густая тёмная кровь.

«А ведь ему только-только-только залечили синяк…» — идиотская мысль отдаляла от происходящего, куда меня вернула Даша.

— Я им… пыталась… а они не хотят… боятся… себя… меня… — девочка снова начала плакать. — Лучше бы как раньше. Чтобы они делали, а я не могла… отказать…

— Да что происходит? — Я снова попытался встать, но перед глазами мельтешили искры.

Всё же это были не галлюцинации. Настя и Андерс, объединившись, били короткими голубыми вспышками куда-то недалеко, потому что треск раздавался почти синхронно. Но достигал ли он результата, я не понимал.

Опёршись на руки, я принял сидячее положение — лучше бы лежал. Вокруг нас кипела свалка. Три человека в броне пытались сражаться врукопашную, отбиваясь от наседающих спецназовцев на небольшом пятачке. Он был резко очерчен куполом, который держал Николай.

Он стоял, закрыв глаза и раскинув руки, будто обнимал весь мир. Или ту его часть, что приходилась на Кремль.

Из-за пределов щита внутрь наваливались новые бойцы, но их отгоняли Андерс и моя племянница.

— Таню и Марину утащили… — тихий грустный голос прервал созерцательный процесс. — Они тоже не захотели… от меня…

— Где Карасёв, где Родион? Артём?

Я крутил головой, пытаясь рассеять муть в глазах.

— Там. — Даша махнула рукой, изображая пределы купола. — Новый майор тоже там. Они хотели остановить стрельбу.

— Какую, к чёрту, стрельбу?! — взвился я.

— По големам, — успело донестись от меня Настино объяснение, и она упала от удара сзади по голове.

Зверь, не сдерживаемый моей волей, рванул серой молнией.

— Закрой глаза. Пожалуйста.

— Нет! — голос девочки был неожиданно чётким. — Я уже взрослая.

Она положила руку мне на лоб, и я ощутил жар. Не тот, что бывает от огня или от бани, не тот, что рождается от температуры при болезни. Жар, который наполняет изнутри и проходит огненной волной, мобилизуя силы.

Зверь, сбивший с ног мужчину в камуфляже, сейчас прокусывал ему руки, в одной из которых была короткая резиновая дубинка, не выпавшая даже от столкновения с землёй. Ремень.

«Темляк», — услужливо подсказало подсознание.

Моё альтер-эго смотрело на меня, чувствуя происходящее со мной.

Не знаю, чего он ждал, ярости, ненависти, волны эмоций. Но ничего этого не было. Была только холодная выкристаллизовавшаяся воля. И желание, разделённое с чрезмерно повзрослевшей девочкой. Потому что больше — не с кем. Я закрыл глаза.

Зверь понял меня правильно.

Поток силы не помог подняться, чуда не произошло, но нам с ним это было не нужно. Тем более сейчас. Мои руки, ноги, зубы — это был он.

Его ярость, злоба, ненависть — остались во мне. Запертые. И большая часть потока уходила на поддержание стен.

Зверь метался между людьми. Его удары опрокидывали людей. Укусы заставляли бросать оружие. Особо упорные получали разгрызенный пластик забрала или покорёженный металл автомата. Силы таяли очень быстро. С каждой каплей крови на губах, которую я вытирал, с каждой раной на руке, от которой мы отворачивали лицо… морду… С каждым ожогом от горячего ствола…

Зверь пытался яриться, он жаждал мести. Он чувствовал, что цепь, которая нас связывает, сдерживает его. Что я сам держусь из последних сил. Та сила, что вливалась в нас через Дашу, искала выход. Нужна была яркая, большая цель.

Нечто. То, что можно разорвать, что никто не будет жалеть, что виновно больше всех.

Иначе удерживаемое найдёт свой выход.

Запах страха. Того, который был там, где люди, чужие, испуганные, глупые. Где стальной зверь и паучье логово. Голова раскалывалась. Я устал вытирать кровь с губ. Плевать бурые сгустки на испещрённый снег.

Верхняя губа подёргивалась, обнажая зубы. Цель обозначает себя сама. Ревёт, вызывая на бой.

Там за стеклом и металлом, под свистящими ножами, рвущими воздух в бессильной злобе — паук. Большой. Жирный. Сочится страхом. Внутри, рядом — такой знакомый запах… нет, запахи, смесь… — самки. Безвольные, беспомощные. Молчат.

Горячее сердце стучит, набирая скорость. Ещё чуть-чуть и не догнать. Птица прыгнет в небо.

Да! Можно!

Радость действовать заполняет… душу? Тело наливается силой.

Рывок. Чужое сердце кипит огнём. Тронь — расплещет. Но можно порвать горло этой жуткой птице. Оторвать хвост. Заставить истечь отравленной кровью… Вдыхать запах горячего страха. Паука. Того, что рядом. Тех, что вокруг.

Выйти из дыма. Оставить за спиной подыхающую птицу. Истерично воняющего паука.

Можно остановиться. Завыть. Почувствовать, как на миг останавливаются сердца.

Устал. Устал метаться. Устал выискивать чужих. Устал бороться.

Устал сдерживаться.

Нужно отдохнуть.

Жарко.

— Что у вас тут?.. Вас, блин, на пять минут оставить нельзя… — Карасёв, конечно, прекрасно понимал, что происходит, но промолчать не мог.

Наверное, это к лучшему, потому что это позволило мне вынырнуть из липкой жары. Одними губами попросил у Даши остановиться и, когда она отняла руку от моей головы, соскрёб немного снега и приложил к нему пересохшие губы.

Ярослав пришёл не один. Перед ним шкандыбал — другого слова не подобрать — Третий. Измятый, злой. Он попытался было упасть, подобрав ноги, но получил рукоятью револьвера куда-то под шею. Расстёгнутый полушубок не спасал его, и, морщась, мужчина поднялся, грубо ругаясь.

За это он получил ещё один удар от шагнувшего вперёд Ярослава. На этот раз просто. По-армейски — кулаком в грызло.

— Не при детях! — Они подошли ещё на несколько шагов, и резкий удар под колени заставил Третьего упасть вперёд, едва отвернув лицо, чтобы не пропахать снег.

— За что ты его так? — Николай уже опустил руки, купола вокруг нас не было.

— Едва догнал гниду. Его рук дело, — Ярослав обвёл рукой происходящее. — Ещё и Аллана, Второго, — он уточнил для тех, кто не в курсе, — ранил. Людмила колдует. Потом спустится.

— Быстрее бы, — пробормотал я. — Тут ей работы — выше крыши.

Карасёв кивнул. Убедившись, что Третий сам не поднимется, он жестом привлёк за собой парней, и они принялись осматривать тройку выбывших из борьбы. Долетающие до нас слова говорили, что хорошего мало. Элементы керамопластовых лат, как оказалось, при должном желании и усилии можно сорвать, и тогда уверовавший в неуязвимость боец оказывался в очень невыгодном положении. Плевки шокера, колющие удары штык-ножом, парализующие удары резиновой дубинкой…

Жаль, Антипина не было видно. Мне очень хотелось спросить у него, не тренировались ли они специально против таких как бойцы Ярослава. И не принимали ли они препараты, позволяющие держаться против ударов прикладом в голову.

Лежащие рядом со мной тела двоих спецназовцев были выведены из строя именно электрическим шоковым ударом, но никак не расплывающимися на всё лицо синяками, и даже не сломанной челюстью.

Понемногу возвращалась способность мыслить. Вспомнилась железная птица. Дёрнул головой и тут же взвыл — шея затекла до невозможности.

— Ты чего, Лёш? — Николай наклонился надо мной.

— Там, вертолёт.

— Угу, дымит.

— Внутри Таня. Марина.

— Да ну нафиг. Они же… Вот й-йоу… — он подобрался и приготовился вскочить. — Ещё что-то?

— Не знаю, но, по-моему, там будет кто-то из ответственных за весь этот бред.

— Понял. — Он треснул искрой спецназовца, который попытался было подняться, и махнул рукой Андерсу. — Слышал? Пошли.

Маг мелко кивнул и побежал за моим братом, на ходу поправляя сползший шлем.

Я всё же кое-как поднялся. Холод ощущался — доспех окончательно выстыл — но не довлел. То ли согрелся через беготню Зверя, то ли напоила энергией Даша.

— Слава, а где Антипин, где Митя его? — Ярослав как последний командир был моей надеждой разобраться в ситуации.

— Митю свои завалили, где-то оглушённый лежит там. А Антипина не видел. Он ещё пытался сопротивляться тут с нами, но нас разделили.

— Чёрт. Вы скорые вызвали, МЧС? Я не знаю, насколько тяжёлые раны мы со Зверем нанесли, но, боюсь, мы и четверти за ночь не перевяжем. — Я помедлил, не зная, уместно ли о личном. — Настя вот ещё.

— Да, Аллан в сознании, хоть крови натекло, как с кабана. — Ярослав зло посмотрел на Третьего, скорчившегося на земле. — Эта сволочь его из РШ застрелить пыталась. Чудом кость не задел.

Он на секунду замолчал и похлопал меня по плечу, извиняясь.

— Ты должен понимать, да. Но артерию порвал. Так что мне пришлось там на два фронта. — Карасёв виновато развёл руками, на которых я только сейчас досмотрел бурые засохшие пятна. — Я это к чему, — спохватился он. — Аллан приказ дал, Четвёртый с Пятым в эфир отправили запросы. Центр — дороги расчищают, больницы готовят. Хотя к твоему «привеску» это сложно будет…

— А чего вы ждали?

— Я надеялся, что Второй отменит приказ, который Третий успел передать. И можно будет спецназ привлечь. — Лицо подполковника выражало беспомощность. — Я уже ничего не понимаю, майор. Вот ни капельки. И даже, приди президент на площадь, всё равно не пойму.

— План внутри плана…

— Понимаешь, я сейчас, как классический офицер, вот просто взять и… — его рука судорожно нащупывала револьвер, но пальцы скребли по креплению, соскальзывая с него.

— Отставить, подполковник. А я что должен по твоей логике? — мы рычали вместе, я и Зверь. — Карасёв, отступил на полшага, рука в лёгком треморе оторвалась от револьвера.

— Ты чего, Лёш? — он в недоумении оглядывался по сторонам.

— У тебя срыв был. Присядь. Поговори с Дашей. — Я положил руку Зверю на голову, и мы, развернувшись, пошли к вертолёту, откуда брат уже махал руками.

Около него воняло горючкой. Тонкая струйка стекала в противоположную от нас сторону, и в паре метров от кабины уже успела нацедиться широкая лужа. Вертолёт дымил скрытыми повреждениями, и шанс уронить случайную искру был совсем не нулевым.

— Смотри, вот тут Андерс придержит. Здесь я вот так перехвачу, — Николай осторожно вёл пальцем, из которого вырывались короткие искры, прямо по металлу, оставляя тонкую потемневшую нить. — А вот тут ты чиркнешь косой, но не на всю глубину, а кончиком, сантиметров на пять.

Я покачал головой. Идея была так себе.

— Может быть, проще замок расплавить или растворить?

— Да как? Если мы дугу дадим, я боюсь, что… — Андерс показал жестом возможные последствия.

Рука окуталась тёмным пламенем. Оно было прерывистым, будто ветер срывал его с меня. Странное ощущение. Приложив ладонь напротив внутреннего замка, я попытался вызвать в себе какой-нибудь эмоциональный отклик и увидел сидящего на одном из пассажирских сидений обмякшего мужчину.

Его вид заставил меня задрожать: по позвоночнику пробежались чьи-то невидимые лапки, кожу на голове болезненно стянуло, пальцы задрожали, отказываясь прикасаться к мерзости, и рука полыхнула настолько сильно, что я чуть не провалился внутрь — Николай удержал за плечо. Пламя погасло, но внутренняя дрожь заставила встряхнуть руки.

— Ты чего, Лёш?

— Да что-то с восприятием, как паука увидел.

— Ты всё так же, как и в детстве? — брат улыбался, но скорее сочувственно, чем издевательски.

— Угу, — буркнул я и, отвернувшись, прервал разговор.

Дверь отъехала вбок, ударилась о стопор и попыталась было вернуться, но я подставил ногу, понимая, что в вопросе «вытащить девушек», от меня пользы не будет.

Марину брат взял на руки почти сразу: она лежала на сидении, ногами к нам. Пришлось, конечно, чуть подтащить, но, надеюсь, ей никто не скажет. Передал Андерсу, крякнувшему после приёма ценной ноши. С Татьяной было сложнее.

Броню с неё пытались снять совершенно по-варварски, оторвав шлем, наручи, налокотники. Сам панцирь разломить не удалось, хотя его явно пытались взрезать от подмышек, оставив рубцы и заусенцы. Сейчас её обнажённые руки и голова выглядели как после падения по склону оврага. Сама она лежала в броне на полу. Двигать было просто так нельзя — мы бы однозначно вывихнули её безвольно раскинутые руки.

Оставив Андерса подпирать дверь, я попросил брата всё же подзарядить меня, хоть на несколько ближайших минут, иначе придётся раздеваться на ветру и морозе. Он нервно вздохнул, спросил о возможности аварийного сброса аккумулятора и, убедившись, что это возможно, попытался создать нужный ток.

Вышло… Вышло, как и боялись. Ранцевый аккумулятор задымил, и автоматика отстрелила его назад с мерзким щелчком. Оттолкнув Николая, я пнул ранец, и он, разбрасывая искры, заскользил по мерзлой земле подальше от вертолёта, напоследок фыркнув огнём во все стороны сразу.

— И ты вот это на каждый выход таскаешь?

— Ну не на каждом выходе мне его зарядить пытаются.

— Слышь, мелочь! Харе бузить! — Мы рассмеялись. Негромко. Ненадолго.

Со скрипом я полез внутрь, на четвереньках двигаясь по длинному поперечному сиденью.

— У тебя ноги твои как? Надолго ещё хватит?

— Не знаю, Коль, телеметрия померла. Когда прошлый раз такое было — я только экзоскелет и оставлял. — Я вспомнил кукловода, горящее тело, стекающие капли крови.

— Не спать, чего завис? Увидел что-то? — донёсся обеспокоенный голос.

— Нет, вспомнил, — резко ответил я. Много резче, чем было нужно.

Брат не обиделся, только хмыкнул.

— Получится руки на броню уложить? И голову приподнять…

Я попытался это сделать, но по гладкому керамопласту ладони моментально съезжали. Удерживать одновременно и голову, и руки, у меня не получится совершенно точно. Неожиданно в голову пришла мысль.

Я потянулся за правой рукой, кое-как снова поймал её и протянул Зверю.

— Держи!

Он запрыгнул на грудь, бережно взял бронеперчатку, прикусив её, и принялся ждать следующей команды. Левую руку он тоже взял зубами и теперь лежал с гордым видом.

— Ох, нифига себе… — донёсся до меня голос Андерса.

Я наклонился поглубже и приподнял Танину голову. Она застонала, но глаза не открыла.

— Тащи.

Брат потащил. Мы пару раз прерывались, потому что мне нужно было отползти назад, удерживая голову. Коля должен был перехватить ноги, затем корпус.

Тяжесть брони плюсовалась к одеревеневшему безвольному телу, поэтому брату пришлось нелегко. Сам я дополз к общему сбору и рухнул под противный визг заклинившего механизма.

— Отвоевался, блин.

Татьяну и Марину перехватили ребята в броне, как ни странно, у них заряд ещё оставался, возможно, как раз из-за попаданий, которые керамопласт преобразовывал в энергию. Один из них также поднял Настю и понёс со всеми в здание дворца. Даша пошла следом, получив слитные кивки от нас четверых.

— Где Родион и Артём? — спохватился я.

— Родиона выбило из себя, перед самым звездоворотом, как раз, когда вас накрыло. Пацаны успели его оттащить внутрь. А Артём с Людмилой там работают. — Карасёв дёрнул головой в направлении дворца. — Мы, когда с големами рубились — троих потеряли. Один — ещё так-сяк, а в двоих я, честно сказать, и не верю уже. Но верила… верит, — он поправился, глядя на нас с Николаем, — Настя.

Ярослав говорил, конечно, о своих. Защитников Кремля, без тяжёлого оружия, без брони, без магии, он за боевые единицы не считал. И не учитывал.

Понять его было можно, но душой я считал секунды до прибытия медиков. Для всех.

«And justicefor all», — согласилось подсознание.

За вертолётом наконец полыхнуло. Пламя взметнулось и резко снизилось, оставив едва заметные отсюда язычки. Заметив наши взгляды, подполковник спросил:

— Там что-то осталось?

— Кто-то. Я не знаю, но явно не последний человек в этой катавасии. Пилот сбежал, бросив это всё.

— Неужели Первый? — Карасёв прямо-таки принял стойку.

— Чёрт его. Но вытаскивать его, пока всё вокруг вертолёта не погаснет, и сам не пойду, и другим не дам.

— Злой ты, братик.

— Справедливый.

Вой сирен и мельтешение огней проблесковых маячков стали долгожданным завершением дня. Бойцы МЧС забегали в Спасские ворота, подсвечивали проезд и запускали машины скорой помощи, которые останавливались около лежащих тут и там тел.

Карасёв поднялся, махнул рукой Николаю и Андерсу.

— Пока ребята там, с нашими, пойдём, введём людей в курс дела. — Он повернулся ко мне. — Не замёрзнешь?

— Ну, как выйдут бойцы, я попрошусь внутрь.

— Ладно, — Ярослав махнул рукой и усмехнулся. — Звони, если что.

Брат коротко хохотнул, поддерживая шутку.

Они разошлись к разным машинам, силуэты контрастом виднелись на фоне мерцающих огней, а я сидел, и только вновь проявившийся Зверь ловил мой взгляд своими жёлто-зелёными глазами.

Ко мне подбежал молодой лейтенант с наивным, почти детским лицом. В неровном свете я разглядел на шевроне незнакомую эмблему. Успел удивиться.

— Топорков Алексей Николаевич?

— Да, лейтенант.

— Ой, извините, товарищ майор. Разрешите обратиться?

— Обращайтесь. Только, извините, подняться не смогу… Электричество кончилось, — улыбнулся я, и, глядя в недоумевающее лицо, добавил, — «Джентльмены удачи», цитата такая.

Парень просветлел.

— Товарищ майор, вам надлежит незамедлительно проследовать за мной согласно приказу Верховного Главнокомандующего. — Он протянул конверт, запечатанный остро пахнущим сургучом.

Теперь до меня дошло, что это фельдъегерь. Раньше никогда не встречался, потому и не распознал.

Конверт ощущался невесомым, а печать выглядела столь сакрально, что ломать её казалось кощунством.

— Посветите, товарищ лейтенант? — я распечатал конверт.

— А вы… и вправду?

— Нет, блин, ради шутки над незнакомыми офицерами. — Надо мной зажёгся фонарик.

Чуть виноватое лицо угадывалось за пределами освещённого пространства.

Текст был коротким. Шапка канцелярии. Номер. Дата. Время… Т минус пять минут. Просьба… не приказ… следовать за подателем письма, незамедлительно, оставив любую деятельность, кроме обеспечения государственной безопасности. Печать. Короткая, жёсткая подпись. Пером и чернилами.

— Тебе придётся затащить меня внутрь и сгонять за одеждой и аккумуляторами на второй этаж, лейтенант.

— Поступаю в распоряжение майора Топоркова, — проговорил парень в динамик переговорного устройства, обошёл меня и, ухватив за подмышки, потащил по замёрзшей земле.

Глава 29. Декабрь 2017. Москва.

— Лейтенант, не знаю, как ты сюда так быстро долетел… — я переодевался в стылом коридоре на первом этаже за двойными дверями, где из-за выбитых стёкол и открытых дверей гулял сквозняк.

Однако и это было много лучше, чем предбанник, куда меня смог дотащить парень.

Поднимать по пусть и небольшой, но лестнице не имеющую возможности двигаться тушу было бы тем ещё испытанием. Аккумуляторы, принесённые им, позволили мне пройти несколько метров самостоятельно.

— На мотоцикле, по Никольской, майор, — молодой фельдъегерь быстро освоился с предложением говорить неформально, — правда, мимо длинномеров проезжать жутковато было. Какие-то платформы, фура перевёрнутая, двери сорванные. Фильм ужасов какой-то. — Его снова передёрнуло.

Сейчас он стоял, вежливо отвернувшись. А я внутренне смеялся с его позы. Самому мне снять броню даже после замены аккумулятора не получилось бы. И дело даже не в заряде бэушных банок, которые сняли с раненых бойцов. Нужны были руки.

Лейтенант помогал надавливать на застывшие крепления защёлок, но стеснялся нормально ухватиться или навалиться, чтобы зафиксировать непослушную броню.

Или брезговал. Не знаю.

Когда мы всё же сняли с меня кирасу, мокрый поддоспешник выглядел и пах как лошадиная попона. И парень выронил броню, на удивление негромко ударившую о пол.

Я его не осуждал.

— Даже интересно, что там внутри, — человеческое любопытство всё же брало верх.

— Не думаю, что в нашем случае будет хорошей затеей останавливаться и заглядывать, — я старался говорить как можно спокойнее.

Лейтенант кивнул. Любопытство любопытством, а служба службой.

— Ты меня везти как собираешься-то? — что-что, а мотоцикл вдвоём по зимней ночной Москве — миссия невыполнима.

Он пожал плечами.

— Найдём способ. До Лубянки — всего ничего.

— Подожди, ты хочешь сказать, что ради того, чтобы сюда добраться, ты мотоцикл брал?

— Ну моя задача была доставить с максимальной скоростью. — Парень развёл руками. — Служба такая.

— Безумство храбрых — сродни психозу, — пробурчал я. — Там же ничего такого не было в письме. Ну принёс бы пешком, всё равно как видишь, одеваюсь, копошусь тут.

Не знаю, кто расщедрился, но целая пачка гигиенических салфеток была очень кстати, чтобы вытереть тело от холодного уже пота. Испаряющийся спирт заставлял делать это очень быстро. То ли я расслабился «в тепле», то ли заёмная энергия закончилась, но холод ощущался под кожей, и зубы уже приготовились отстукивать морзянку.

Держался я только на дурацкой мысли о том, что будет твориться в тепле лубянских кабинетов.

— Товарищ майор. Я текст письма не знаю, как и командиры мои, — он важным тоном прочитал мне отповедь. — Моя задача: максимально быстро и бережно доставить…

На меня она не подействовала.

— А убился бы?

— Нас учат очень хорошо. А я — призёр по мотокроссу… — кажется, он обиделся.

— Да хоть по формуле один, баланс нужно соблюдать.

— Я вижу, майор, как вы соблюдали. Если бы я вас не затащил сюда, замёрзли бы на улице. — А смелости парнишке — не занимать.

Я примиряюще поднял руки, и в аварийном тусклом свете тень наползла на стенку.

— Не будем спорить. Но я на твои два колеса не сяду.

— Не надо, я там квадрик видел. — В голосе прорезался азарт. — На нём поедем.

Спорить я не стал, а только постарался поскорее завершить процедуру.

Судя по прикреплённым к квадроциклу саням-носилкам, это был эвакуационный транспорт, и я предложил не портить карму. Дойдём и так.

Лейтенант несколько смутился, но согласился. Он подхватил свой мотоцикл, который стоял буквально в нескольких шагах от того места, где я сидел — и как только его можно было не услышать — и покатил его, шагая рядом со мной.

— Ты, может, езжай? А я дойду. Аккумулятора для моих ног мне нормально хватит. Документы с собой. Письмо тоже тут.

— Никак нет, товарищ майор. У меня приказ.

— Ты же говорил, что содержимое письма не знаешь? — насторожился я.

— Письмо не знаю, а свой приказ у меня есть, — даже, кажется, слегка обиделся фельдъегерь.

Про «дойдём» я ляпнул, не подумав. Запасная батарея лежала в кармане, но понимание, что она тоже далеко не полна, заставляло искать варианты, чтобы не остаться мёртвым грузом посередине дороги.

Вспомнив о свойствах керамопласта, я попытался было с силой опускать ноги, топая, чтобы понемногу восстанавливать запасы энергии, но под непонимающие взгляды молодого лейтенанта достаточно быстро устал. А мы даже до середины Красной площади не дошли.

Около грузовиков фельдъегерь снова проявил было любопытство. Особенно его заинтересовала огромная тёмная лужа, растёкшаяся от фуры. Мой боевой запал уже покинул меня, и воспоминания о бойне заставили тело передёрнуться.

Лейтенант отвлёкся на мои действия, и мы довольно быстро прошли опасное место, хотя, перекрикивая обжигающий губы ветер, он ещё долго спрашивал меня, что же там произошло.

Я отбивался короткими общими фразами, оставляя морально неоднозначные решения за границами разговора. Неожиданно для себя вспомнил о Викторе, который в Казанском соборе охранял спасённых из второй фуры. Поставил пометку, чтобы попросить прислать врачей и спасателей.

Услужливое подсознание саркастично спросило, есть ли у меня скрытые резервы того и другого. И если да — то почему они не в Кремле, и не спасают пострадавших на снегу и мёрзлой земле.

Выматерился про себя… на себя.

Лейтенант заметил, что я не в себе и спросил, что происходит. Я, как мог, описал ситуацию, на что он, пожав плечами, предложил зайти в собор и самостоятельно отдать указания.

Это было как удар по голове. Поленом. Сзади.

Мы развернулись и, потратив несколько минут, уже стучали в тяжёлую дверь.

— Кто там? — голос я не узнал, но явно не возрастной батюшкин.

Я не рассчитывал, что мне откроют, достаточно было того, чтобы мои слова передали Виктору.

— Майор Топорков. Прошу считать предыдущий приказ о недопуске посторонних отменённым.

Лязгнула задвижка, и через минуту дверь со скрипом — видимо, повело петли — открылась. Пахнуло тёплым воздухом. Смесь запахов ладана, пота и крови для святого места казалась ирреальной, но реальность и не обязана подстраиваться под наше ощущение.

За порогом были двое. Невысокий служка, который удерживал пытающуюся захлопнуться створку, и Виктор, отошедший на пару метров в глубину церкви и сейчас удерживающий автомат, направленный в открывшийся проём.

— Приказ принял. Там батюшка только разрешения и ждёт, чтобы с подворья людей пустить. Какую-никакую помощь окажут. — Служка только кивал, соглашаясь со сказанным. — А, главное, все знакомые. Чужих не должно быть.

— Хорошо. Но ты останься пока тут. Не то чтобы я не доверял, — я поспешил откреститься от подозрений, — но как связь с военными и организацию порядка.

— А там, — он пристально смотрел на меня в поисках ответа, — уже всё закончилось? Мы победили?

— Победили, Вить. — Ещё бы знать, что понимать под словом «победа». — Но всё только начинается…

Парень отвлечённо кивнул, думая явно о чём-то своём. Я не стал сгущать краски — на его долю хватит и других испытаний.

Лейтенант сбоку осторожно дотронулся до плеча. Время. Конечно же. Я развернулся, чтобы спуститься с крыльца, когда меня догнал голос служки.

— Отец Егорий сказал, что если вы, — он подчеркнул обращение, — придёте, то я вас узнаю. Так вот, он просил передать, что, если вы попроситесь к нему на исповедь — он примет.

В груди предательски кольнуло. Я кивнул, как и стоял — вполоборота и торопливо спустился по ступенькам. Дверь бухнула, только когда мы прошли с десяток шагов по Никольской.

По лицу фельдъегеря, периодически освещавшемуся огнём из окон, было видно, что он борется с желанием задать вопрос, о котором будет жалеть. Но, к его чести, он промолчал, пока мы не дошли до перехода и полицейского поста.

Прохода не было. Даже пеший бы не протиснулся, и мне стало интересно, как же лейтенант пролетел на мотоцикле, но отъезжающая патрулька ответила на мой вопрос.

Я достал документы.

— Майор Топорков, ФСБ. — И пока усатый капитан сверял моё лицо с фотографией, добавил, обращаясь ко всем и никому. — В Казанском соборе больше сотни пострадавших. Им помогут, но есть серьёзные травмы. Ушибы, переломы, вывихи. — Немного подумал и добавил. — Это не в первую руку, наверное, но всё же.

Фельдъегерь добавил вместо меня:

— И учитывайте, на территории работает РЭБ, поэтому связь может оказаться заблокированной. Любая.

Капитан вскинул голову.

— А я-то думаю, почему со стороны Васильевского спуска людей не слышу.

— Да, вполне могут ближе стоять к эпицентру. Или под направленный «лепесток» попадать.

— Спасибо, парни. Я передам врачам и спасателям. Предупреждать будем на въезде.

К документам и моему уставшему лицу претензий не нашлось, и мы вышли за пределы кордона. Лейтенант так и не выпустил из рук руль мотоцикла, продолжая его катить. Я скрипел сервомоторами. Спускаться в подземный переход, само собой не стали — прошли поверху. Благо — я хмыкнул на этой мысли — дорога была перекрыта.

Какое-то дежавю накрыло меня с головой. Ещё несколько дней назад мы здесь поздравляли с наступающим Новым годом и желали иностранцам счастливого Рождества, а сейчас — заблокированные улицы, патрули и президентский штаб на Лубянке, а не в Кремле.

Как будто такой исход планировался заранее и…

Внутренний аналитик прервал рефлексии.

«Не «планировался», а «прогнозировался». Не «Кремль бросили», а «сформировали резервный командный пункт вне ТВД». Тряпка.»

Но внутри всё равно потряхивало. Кто-то принимает решения, а кому-то…

— Товарищ майор, что с вами? — фельдъегерь тормошил меня, прислонившегося к стене «Детского мира».

— Не знаю, лейтенант. Накрыло что-то. Наверное, действительность догоняет. — Я не хотел вдаваться в подробности, чтобы не терять время.

— ПТСР? — с важностью в голосе спросил парень. — Я читал, стрёмная штука.

Мотоциклу, кстати, он умудрился выщелкнуть подножку. Не бросил.

От Лубянки к нам уже спешил патруль. Я принял вертикальное положение и приготовил документы в очередной раз.

Противный писк пустой батареи раздался почти одновременно с нашей встречей. Я скорчил недовольное лицо, что тут же отметил насторожившийся командир патруля. Но недолгий разговор, удостоверения, письмо, приказ у лейтенанта — и нас уже провожали к служебному входу.

Фельдъегерь сдал меня следующему кругу охраны и уже приготовился было бежать, но я задержал его.

— Хотел попрощаться и спасибо сказать. По-человечески. Тебя как зовут-то вообще? Если не по званию.

— Алексей, как и вас, товарищ майор.

— Спасибо, тёзка. — Я сам протянул ему руку, в нарушение субординации.

Он с горячо, но с достоинством её пожал. Затем козырнул, развернулся и только в дверях украдкой ещё раз посмотрел мне в глаза.

Дверь закрылась, отрезая путь назад.

Контроль и досмотр прошли отчасти странно, отчасти комично. Мой ножной экзокорсет всё же высосал аккумулятор в ноль, о чём и предупреждал писком, хотя и несколько запоздало. Смотреть на замену сбежались чуть не все свободные охранники.

А мне что — первый раз на публику заголяться? С учётом металлоконструкций, на которые реагировал детектор, — необходимое зло.

Присвистывания, тыкание пальцами в сторону узлов экзокопыт, принятый на время отработавший аккумулятор с предложением зарядить здесь и сейчас. Сожаление, что батарея нестандартная и чей-то возглас, что зато разъёмы — стандартные, и если вдруг что, то можно попробовать приколхозить навесную от какого-то устройства, я не расслышал, какого.

Наш балаган прекратил старший смены, который спросил, не забыли ли мы, по какому случаю вообще собрались здесь, и выделил сопровождающего, который и провёл через дополнительные посты без особых задержек.

В штабе меня не ждали.

Нет. Не так. Меня ждали. Но минут пятнадцать-двадцать назад. Наверное. А сейчас уже образовалась очередь из докладчиков, и до меня не было дела никому.

Мне даже не было обидно, потому что я уселся в кресло под чутким взглядом одного из штабных порученцев и с благодарностью принял чашку кофе и какую-то слегка заветренную булочку.

В животе заурчало. Порученец сделал вид, что не заметил, и сказал обращаться, если мне нужно будет что-то ещё.

Я обратился, и меня провели в уборную.

Вымыть руки. Оправиться. Умыться. Ужаснуться отражению в зеркале. Вернуться на своё место и выпить в тепле ещё не остывший кофе.

Как мало нужно человеку, чтобы расслабиться и погрузиться в полудрёму.

Хлопки дверью, гомон, потоки воздуха, увлекаемые движущимися людьми. Я реагировал отстранённо, абстрагировавшись от всего. От проваливания в сон удерживался силой воли, хотя пару раз ловил себя на потере контроля.

Рядом плюхнулся моложавый подполковник с лётными петлицами. По возрасту не выглядел старше меня. Шумно отхлебнул кофе, словно пытался скрыть мандраж.

— Кто последний?

«Ненастоящий какой-то», — съехидничало подсознание. — «Лётчик бы про «крайнего» поинтересовался».

— Просили не занимать, — вернул я.

Подпол протянул плотную широкую ладонь.

— Степан.

— Алексей.

Пожав мне руку, он потерял всяческий интерес, проглядывая бумаги, извлечённые из портфеля. Летун совершенно не боялся залить их кофе, размахивая рукой со стаканчиком. Наверное, это был его экземпляр, на ознакомление.

За тяжёлой дубовой дверью, у которой стояли сменяемые каждые полчаса молчаливые парни с пистолет-пулемётами на ремнях, не слышно было ни звука. Даже когда она открывалась, поглощая или выпуская очередного посетителя.

По косвенным признакам там была своя очередь тех, — кого точно примут «вот прям уже скоро», а здесь мы как в Лимбе торчим, ожидая невесть чего.

Я сердился на подполковника. Так бы сидел в полудрёме, не думал ни о чём. А теперь мозг перепрыгивал с одного на другое, пытаясь пережевать всё, что подсознание выбрасывало из накопившегося за последние день-два.

Варкалось. Слово идеально подходило к текущей неопределённости.

Из кабинета, толкнув тяжёлую дверь, вышел полковник Коливошко с рукой в лубке. Махнул мне здоровой, приглашая.

Вопреки ожиданиям, внимания к себе я не привлёк. Ни мой скрип, ни бухание по полу тяжёлых ботинок. Все сидевшие в креслах занимались своими делами.

Наверное, только я проявлял любопытство, а те, кто работает так годами, — привыкли. И им уже нет дела до хромых майоров.

Полковник придержал дверь. Охрана не шелохнулась, чтобы помочь. Но в этом и весь смысл. Нужно было бы — Сергей позвал бы порученца. А эти молодцы с оружием отвлекаться не должны. Даже если раненые полковники майорам дверь придерживают. Порядок.

— Заходи, и пойдём. — Сергей махнул рукой в лубке и сморщился от боли.

— Доброй ночи, товарищ полковник.

— Хоть бы ты, Максимыч, не подкалывал, — ответил он словами из старого анекдота.

Я делано улыбнулся. Какие все нежные, блин. Привычное подсознательное ехидство возвращалось из вынужденного отпуска.

Новая комната была не кабинетом, а небольшой, почти камерной гостиной с тремя дверьми, парой столов с работающими за ними порученцами и сидящим в мягком кресле охранником со взглядом настороженного кота.

Вопреки ожиданиям, мы шли не в центральную, а в боковую дверь. Хотя роспись в общем журнале учёта посещений пришлось оставить. Жаль, что моя фамилия значилась на верхней строчке нового листа, и я не мог увидеть, кто ещё будет присутствовать.

Жадный до информации разум не мог смириться с её явной недостаточностью.

В кабинете с ярким освещением за продолговатым столом сидели полтора десятка человек. Некоторых я узнал сразу. глава правительства, министр обороны, министр иностранных дел. О директорах СВР и ФСБ догадался чуть позже, когда, поздоровавшись, сел за стол.

Других членов Совбеза я не знал, видимо, из непостоянного состава. Или вообще не они.

Моё место было сбоку, в трёх креслах от председательствующего. Напротив меня сидел Тюрин, поздоровавшийся лёгким кивком, рядом с ним уселся Сергей.

Во главе располагался президент. За ним и напротив него на стенах размещались экраны для проекторов. Я оценил подачу, позволяющую выводить информацию так, чтобы никому не пришлось разворачиваться.

Сейчас на обоих экранах застыл снимок чадящего остова вертолёта посреди Кремля.

Директор ФСБ сразу обратился ко мне, как только я умостил свои дребезжащие ноги на не предназначенном для этого кресле.

— Алексей, прости, что по имени, но для краткости. Скажи, вы, когда женщин выносили, в салоне кого-нибудь ещё видели?

— Да. Тучный мужчина, возможно, военный или отставник, на вид за шестьдесят, но в гражданском. Он был без сознания, и… — я вспоминал, описывая ситуацию.

— Ясно, — уже для себя проговорил он, ставя пометку в блокноте. — Думаю, этот вопрос можно закрыть. У нас нет записей посадки, — пояснение явно было для меня, — поэтому мы не знали, куда мог деться комендант и нужно ли его искать.

Хотелось сказать «пу-пу-пу-у-у», но в данном обществе это выглядело бы чересчур. Хотя, подозреваю, хотелось не только мне.

Слово взял президент.

— Алексей, прежде всего, хочу отметить, что ты вызван не в качестве обвиняемого или подозреваемого. Нам нужен взгляд изнутри, что происходило в Кремле, что могло послужить причиной, и какие цели преследовало. — Мерный, знакомый по телетрансляциям голос наполнял кабинет, который, казалось, был специально спроектирован для таких разговоров.

— Спасибо. Но я должен сказать, что видел ситуацию исключительно на земле. Даже тактический уровень не всегда был мне доступен. — Я на мгновение задумался над формулировками. — Как из-за потери связи, так и из-за вовлечённости на… пусть будет метафизическом уровне.

Президент внимательно посмотрел на меня, слегка изогнул губы в мимолётной улыбке.

— Как в Лондоне?

— И как в Лондоне тоже, — я медленно кивнул, подтверждая слова.

Министр иностранных дел бросил короткий взгляд на меня, поправил очки и, опустив глаза, спросил:

— Скажи, Алексей. А можно было без той кровавой фигуры на Ивановской площади обойтись? — кто-то незримый переключил кадр, и на экранах появилось новое изображение. — Ты же понимаешь, что нам это теперь очень долго аукаться будет?

Президент чуть подсластил пилюлю.

— Это не обвинение. Это попытка понять, на что мы можем повлиять, а что нужно принимать как данность.

— Ответ простой. Можно было. И… нельзя. Совпало сразу несколько факторов… — я не договорил, глава МИДа остановил меня коротким успокаивающим жестом ладонью.

— Подробности — не сейчас. Важно, что ты отдаёшь отчёт и понимаешь последствия.

Хотелось бы, конечно, ещё контролировать. Но вслух я это не сказал.

Кадр с растерзанным големансером не уходил с экрана. Сидящие периодически бросали на него взгляд, переводили на меня, прятали в столе или в механическом действии.

Тюрин решил поспорить с мининдел за звание дипломата.

— Алексей. Я правильно понимаю, что этот… человек… и есть управляющий событиями? И другого способа его достать… — он второй раз споткнулся в одной фразе, что говорило о его волнении, — не было.

— Насчёт событий… — я совершенно механически почесал пальцем висок, — вряд ли. Он — всё же исполнитель, не автор. Талантливый, — люди, сидящие передо мной, поморщились, — импровизатор. И да, это — маг. Создавший и управляющий големами.

Кадр сменился, на экранах коротким видеорядом прошагала одна из грузных фигур. Казалось, что даже спроецированное изображение может заставить стены дрожать. Я ещё раз оценил, насколько же эта дрянь сильна и опасна.

— Собственно, причина… использования столь нетривиального способа ликвидации мага, — министр чуть повернул голову, одновременно удерживая меня и президента в фокусе, — заключается в том, что он организовал некий купол, который препятствует внешнему воздействию. А также пытался похитить одного из членов нашей…

Меня перебил руководитель ФСБ.

— Алексей, не нужно играть в политес. Мы понимаем, что ваша команда — маги, и что рядовой боец врагу не был бы интересен. — Тон был жёстким, похожим на преподавательский. Тот самый, когда третий раз объясняешь, уже и сам всё понял, а студенты — ни в какую. — У нас не так много времени для того, чтобы продираться через словоблудие.

Я обратил внимание на Тюрина, и понял, что атака предназначалась ему, как инициатору обтекаемых формулировок.

— Извините. Вы правы. Противник пытался захватить в плен девочку. Исток. Мало того, он знал о её особенностях и способностях. Проговорился о том, что ей пора «домой».

Мой собеседник поднял палец к дужке очков.

— Погоди. Антон Афанасьевич, — похоже, обращения по имени касались только меня, — у вас там в списках одна девочка была. И у неё в досье значится, что вы обрели её в Иваново?

— Да, всё так. И как вы помните, нити тянутся за океан.

— Именно. Значит, и с этой стороны — не британцы. Всё же мы верно понимаем насчёт провокации. — Он снял очки, стал протирать тонким платком, извлечённым из кармана. — Спасибо, Алексей. Твоя информация — не единственная, но это ещё один кирпич в стену.

Негромкий стук в дверь предварил вход молодого порученца, который принёс несколько листков машинописного текста. Директор СВР принял их с молчаливым кивком. Пробежал глазами и отложил на стол, чуть поморщившись.

— Анализ подачи информации в зарубежных СМИ свидетельствует о нарастании истерии в Доминионе, Евросоюзе. США — осторожные попытки анализа, даже на тех каналах, где можно было бы ожидать яркой реакции, — он задумчиво постукивал пальцами по столешнице. Без ритма, но в такт своим мыслям и словам. — Латинская Америка — сдержанность и опасения борьбы за власть. ЮВА — вся возможная палитра мнений…

— И Китай? — министр иностранных дел подобрался, как хищник на охоте.

Его собеседник виновато развёл руками, будто это его личная недоработка.

— По-прежнему мудрая обезьяна сидит на дереве. Промышленные рупоры поют одно, финансовые — другое. Жэньминь Жибао — молчит.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросил президент. — Кто-то ещё из заслуживающих внимания?

— Иран. Явное осуждение агрессии, предложения руководству государства объединить усилия по поиску и устранению виновных.

— Так быстро? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Ты на часы когда смотрел? — он усмехнулся в ответ. — Времени уже пролетело, Третью мировую начать да кончить.

Шутку никто не поддержал. Было заметно, что идея в воздухе витает уже давно, и отмахиваются от неё не то чтобы сильно.

Мысль об этом заставила присмотреться к фигурам на другом конце стола. Руководителя Росатома я вспомнил без особого труда, министра ЖКХ скорее угадал, заместителя главы МЧС опознал по нашивке на форме. Его руководитель, надо полагать, руководил спасательной операцией в Кремле.

Общая картина мне не нравилась. Хотя то, что мы сидим в центре Москвы, а не в бункере в Зауралье, внушало определённые надежды.

Поглощённый мыслями я пропустил начало следующей фразы от министра обороны. Судя по ёжащемуся Тюрину, обращена она была к нему.

— …продемонстрировали потрясающий потенциал. Какие возможности для повторного применения?

— Уважаемые коллеги, — ответил Антон Афанасьевич, собравшись, — я считаю операцию в Финляндии однозначным провалом и прошу учитывать, что буду категорически против подобных ударов в ближайшем будущем.

Министр сцепил ладони в замок. Такого ответа он не ожидал.

— Обоснуйте, пожалуйста.

— Операция обнажила нашу полную беспомощность в понимании процессов, затрагиваемых магами, продемонстрировала не потенциал, а зависимость такого рода операций от конкретных исполнителей, — Тюрин даже не запнулся, похоже, он ждал подобного вопроса и давно готовил ответ, — ввела исполнителей в состояние когнитивного и физиологического шока. Не забывайте — это гражданские, тем или иным способом поставленные под знамёна.

Министр молчал. Остальные молчали тоже. Кто-то знал больше, кто-то меньше, но общий эмоциональный фон, исходящий от генерал-лейтенанта, уловили все.

— Вы хотя бы на майора посмотрите. Да — человек с не самой простой судьбой, да — уходил в отставку. Имел право. Но с образованием, с годами службы. — Наверное, в другое время мне бы польстило внимание подобных людей. Даже одного. — И какие вещи он творит.

А вот это было больно и обидно. Я открыл было рот для возмущения, но вовремя спохватился.

— Вы поймите, если мы заставим этих детей, этих гражданских раскрыть весь свой потенциал. — Антон Афанасьевич помолчал, убеждаясь, что его услышали, — ключевое: «заставим» и «весь», то вернуть этого джинна в бутылку мы уже не сможем. А кроме того, мы не знаем потенциала противника, который, возможно… — он предостерегающе поднял руку, останавливая кого-то, видимого ему, — возможно, только и ждёт того, чтобы эскалировать демонстрацию возможностей своей команды суперов.

Министр обороны молчал. Пару раз во время «отповеди» на его лице проявлялись желваки, но быстро исчезали.

Президент, на удивление, выступил не в роли миротворца, а задал резонный и жёсткий вопрос, сделав упор на звание Тюрина.

— Однако же именно вы, товарищ генерал, выступили с идеей исполнения приговоров британскому истеблишменту силами Алексея.

Ну спасибо, Афанасьевич. Ну, удружил. Я-то думал, это было решение сверху, а оно вот как.

— Да. Но здесь была реализация принципа «око за око», и мы показали, что будет при попытке магического вмешательства. Сейчас же мы видим, что нас толкают на удар по британцам, и я против его реализации с помощью магии.

— Почему вы решили, что не по Соединённым Штатам?

— Потому что им наносить точечный удар смысла не имеет. — Генерал говорил быстро, чтобы не прервали. — Сетецентрические распределённые структуры не имеют ядра, которое можно обезглавить подобным образом. А даже на максимальной мощности, — он скривился от формулировки, — девочки не смогут нанести такой удар, который бы принёс однозначно трактуемый ущерб, дающий возможность его затем отмасштабировать до «неприемлемого урона».

Министр обороны встал со своего места и протянул руку.

— Спасибо, Антон Афанасьевич.

Мой командир поспешил сделать ответный жест.

Внимательный цепкий взгляд президента скользил по лицам остальных участников заседания, практически игнорируя стоявших мужчин. Я поймал его практически случайно, пытаясь оценить реакцию.

Дела, блин. Ещё нам внутренней грызни и подозрений не хватало.

Повторный стук в дверь прервал наши игры в гляделки.

Тот же порученец, новый лист бумаги. На этот раз директору ФСБ.

Беглая оценка, удар рукой по столу. Скольжение белого пятна по кориченевому в сторону Тюрина.

— Сталкивались же уже с этим, товарищ генерал? — без сарказма, скорее, с болью в голосе.

Короткое чтение, резкий кивок.

— Написано всё верно. Краснодар, фанаты. — Очевидно, это было сказано в первую очередь для меня. — Либо метод «доставки» химии доработали, либо бойцов кормили-поили заранее подобранные люди, которым они доверяли.

— Я тоже так думаю. Но тогда зачем «партнёрам» так откровенно палиться? Ведь атаку големов действительно можно было бы списать на британцев. А от этой дряни просто так уже не отделаться. Тогда, на стадионе, вы однозначно же «работали» против кукловодов, а не против «мозголомов».

Я поднял руку.

— А что, если тогда нас изучали не только американцы? Что, если их позиции разошлись гораздо позже, и эта химия была действительно британская? Тем более, управление сознанием…

Директор ФСБ поморщился.

— Вот видишь, Алексей. Ты уже ищешь корреляцию там, где её может не быть. — Как изящно он обошёл фразу «сову на глобус». — Это действительно очень яркая, напрашивающаяся параллель. Но, к сожалению для организаторов, мы знаем владельцев этой пакости. И министр обороны в том числе оценивал возможность привлечения твоих… подруг… — он поправился, — коллег для уничтожения завода…

Тюрин отреагировал уже спокойнее, но покачал головой из стороны в сторону.

Директор развёл руками.

«Понимаю. Принимаю. Не согласен. Не давлю.»

Какое-то время мы просидели с обсуждением второстепенных деталей. Я ещё раз подавал голос, отвечая о произошедшем в Лондоне, в частности о поведении Георга и рыжеволосой женщины.

Директора СВР и ФСБ переглянулись, кивнули друг другу, видимо, списывая какое-то дело в архив.

Генеральный директор Росатома и почти незаметно вошедший директор Ростеха доложили состояние на заводах и электростанциях. Коммунальщик молчал, ему, похоже, говорить было пока не о чем.

Я ждал каких-либо вопросов о практической стороне дела, но меня как будто выключили в восприятии сидящих здесь людей. Не обращались, но и не гнали.

Какие-то яркие решения, вопреки расхожим мыслям, не принимались, скорее, просто обсуждались направления действий, собирались сведения.

Наверное, те, кто работал с меняющимися кадрами на экранах, были не единственными, кто слушал кабинет, и сейчас аналитический аппарат набирает обороты, сводя оценки, готовя справки и ставя задачи агентуре на местах. А я сидел, нужный здесь как рыбке зонтик.

Президент посмотрел на часы, поднялся из-за стола.

— Думаю, на текущий момент — достаточно. Через четыре часа доклад онлайн, каждые полчаса — сводно по направлениям.

Мы поднялись следом — кто сразу, кто с запозданием.

Не прощались, просто уходили, кивнув остальным. Я придержал двери Тюрину и Коливошко и был остановлен тихими словами президента.

— А к отцу Егорию сходи, Алёша. Найди время.

Пальцы на ручке двери мгновенно вспотели. Я, не оборачиваясь, неуклюже кивнул и переступил порог.

Глава 30. Декабрь 2017. Москва.

— Что с рукой, Сеня?

Мы уже покинули и малый, и большой предбанники, оставив позади властные фигуры, которых перехватили докладчики, дожидавшиеся в основном зале. Тюрин пошёл в свой кабинет, успев что-то подтвердить Сергею кивком, и мы остались в коридоре одни.

— Да так. Глупость на самом деле. Подрались в высоком кабинете мелкого пошиба. — В его исполнении это звучало действительно неважной деталью, но лицо говорило об обратном.

Я молчал. Не то чтобы хотелось уличать во лжи или недомолвках, просто чувствовал, что и сам полковник хочет излить душу.

Он вздохнул.

— Пойдём, поедим что-нибудь, заодно и расскажу, как вижу.

В животе снова раздался противный звук, и Сергей хохотнул, пряча за смехом что-то тяжёлое.

Столовая была на нашем этаже, и народу, несмотря на ночное время, было более чем. Полковник остался караулить столик на двоих, а я пошёл за едой. Пару раз поймал шепоток, относящийся ко мне, но сделал вид, что ничего не слышу.

Взял по паре тарелок борща и пюре с жареной рыбой, кое-как вместил на поднос и, почти не пролив, принёс на место.

По Сергеевым словам выходило, что идея с детским домом в Энгельсе была хороша, и противник её просчитал ещё раньше нас, справедливо рассудив, что эмоциональный переход от захвата школы к беззащитным детям заставит нас вцепиться в неё клещом, потеряв концентрацию. На самом деле всё было прозаичнее и жёстче.

Гастарбайтеры из Средней Азии. Реанимированный посреди зимы жуткий недострой в Саратове. И местная диаспора, сросшаяся в коррупционном экстазе с бизнесом и властями.

Результат: почти полторы тысячи человек, которые стали живыми щитами в бою на полустанке.

Потери? Могли быть больше, если бы военные не перестраховались, не доверяя нашим расчётам. А так — раненые, техника, уязвлённое самолюбие. И, скорее всего, часов тридцать шесть восстановительных работ железнодорожных войск.

А рука — безобразная драка в кабинете министра строительства Саратовской области. Недостойная российского офицера. Как с кислой усмешкой заметил сам Сергей.

— А как людей-то нашли? На стройке?

— Местный бармалей прибежал к федералам. На него родня пропавших через своих баев надавила. Организаторы вроде как и залили всё деньгами. Каждый чуть не по три зарплаты получил, чтобы выйти на работы в эти дни. — Полковник по очереди брал в руку хлеб и ложку. — Но не всем хватило денег, чтобы замолчать и не поднимать волну.

— И что?

— Ну рассказал, сколько бригад, на какой объект. Собирали по всему Поволжью строителей. Свозили.

Я переваривал информацию.

— Погоди, и ни у кого не ёкнуло, что такие массы народа в город стекаются?

Сергей в запале махнул ложкой, и брызги полетели на стол.

— Возили по ночам, минстроевские и минтрансовские автобусы. Пропуска-вездеходы. Сейчас там федералы из центра копают, местных отстранили.

— Просто супер.

— Угу. А когда нашли людей, — Сергей отвёл глаза, — операция уже началась. И… понимаешь, Лёш… — он пристально посмотрел мне в глаза. С тоской и каким-то сочувствием. — Никто не смог. Так, как ты. Пожалеть…

— Ты… ты считаешь это жалостью? — вилка выпала из пальцев и зазвенела по столу.

Полковник пожал плечами.

— Жалость. Милосердие. Последняя милость. — Звучало как название рыцарского романа среднего пошиба. — Назови как хочешь. Важно, что ты — смог, а мы — нет. И… там, — он неопределённо махнул головой, — высосанные в ноль маги, растоптанные танки, раненые, которым потребуются месяцы восстановления, — здоровая рука, сжимающая вилку, побелела, — и пацаны, которые стояли и смотрели, как умирают люди — расстрелянные невидимыми пулями и сожжённые невидимым огнём. Понимаешь?

На нас смотрели. Кто-то с сочувствием, кто-то с подозрением. Кто-то с жалостью. Я их понимал. Монолог Сергея был похож на «Си-лучи и врата Таннгейзера». Но он не был выдумкой. И он не был просто выступлением.

Мне было бы легче, если бы у полковника проступили слёзы, но глаза были сухими. Сухими и очень злыми.

— Серёж, — моя нога поскрипывала в такт начавшемуся тику, — ты меня совсем за идиота принимаешь? Ты думаешь, я тот самый, что был даже месяц назад? Что за песня на публику?

— Не понимаю, о чём ты. — Его глаза мазнули по залу столовой, на микросекунды задерживаясь на замерших людях.

— Достали вы манипуляциями. Лучше бы честно приказ отдавали. Как ты там говорил? «Чистоплюи»? — Мой голос был хриплым от разодравшей горло крошки, но я боялся, что, прокашлявшись, передам инициативу. — Что, ждёшь, что я на себя соцобязательства возьму? Удобно, да, палача иметь? Понимающего. — Я потянул звук «а». — Готового на себя взвалить, чтобы другие не замазались. И, главное, без приказа. Правда, здорово?

Он молчал, подбирая слова, чтобы осадить не в меру зарвавшегося майора.

— Суки вы, Серёжа. — В столовой повисла тишина. — И я не лучше. Пошли работать.

Я встал из-за стола и начал собирать на поднос посуду.

Окружающие отмерли и заспешили по своим делам, стыдливо отворачиваясь от нашего столика.

Сергей сидел молча, понуро уронив голову. Мне было тошно. То ли потому, что решился, наконец, сказать то, что хотел ещё после классификации в «инструменты», то ли потому, что удар был не по адресу. Или невовремя.

Мысли об ошибке я отгонял.

Поставив посуду, я поискал полковника — за столом его уже не было. Стоя у дверного проёма, он ждал, пока я вернусь.

— Майор, я…

— Не усугубляй. Раз уж вы не хотите приказы отдавать, то я сам решу, чем мне заняться.

Он смотрел на меня, как на гаечный ключ, обретший голос. Вернее, ключ, к которому упорно прилаживали синтезатор голоса, а теперь удивляются, что он заговорил.

— У меня ещё поручение Президента. — Я акцентировал последнее слово.

Пробурчав что-то вроде: «вырос мальчик, пора мотоцикл покупать», — Сергей занёс было здоровую руку похлопать по плечу, но вовремя удержался от покровительственного жеста, и с видимой досадой полез в карман.

Достал спички и сигареты и начал озираться в поисках курилки.

Я развернулся и пошёл к выходу. Заканчивать этот сумасшедший день враньём не хотелось.

Шёл, не оборачиваясь, инстинктивно вжав голову в плечи и ежесекундно ожидая оклика.

Внизу на посту охраны меня встретили как родного.

— Смотри, — говорил тот самый парень, что предлагал, как там — сколхозить? — мы тебе и первую банку зарядили, правда на две трети. Я, блин, в душе не чаю, чем её сильнее разгонять. И вот ещё — с электровелика сняли разбитого. Там на движке щётки погорели, проще выбросить, чем латать.

Я смотрел на его смущённое лицо и понимал, что боец лукавит. Починить, наверняка, было можно, но не ругаться же с ним.

А в руке он держал блок квадратного сечения. По габаритам как мой, только абсолютно не совпадал формой. От аккумулятора отходил длинный толстый жгут чёрного цвета, оканчивающийся двумя головами.

— Одну — тебе в разъём на экзокорсет. Вторую можно для зарядки использовать. Только смотри, чтобы характеристики совпадали. Я вытравил на корпусе.

Говорившего обнимал за плечи второй охранник, постарше. Будто не давал остановиться.

— Только я с крепежом не успел. Ты там прицепи на скотч или изоленту, обмотай вокруг корсета, чтобы не болтался.

— Да брось. — Я бережно принял обе батареи.

— Я ещё хотел попросить… — он смутился, но под встряхивающим движением старшего товарища продолжил, — можно с твоим… вашим мастером познакомиться?

— Я думаю, Яков будет не против. Напиши… — я запнулся. Свою почту я удалил, когда нас перевели на режим изоляции. А чью-то другую, я и не знал.

Хотя почему же. Знал!

Быстро продиктовав адрес Мари-Хелен, я в ответ на вопросительный взгляд только и смог смутиться.

— Защищённая система, баловство давнишнее. Ты, главное, напоминалку брось, без подробностей.

— Ага. Ой, спасибо. Там, кстати, поменять сейчас батарею не нужно? Надолго на улицу?

— А давай. Вы меня, главное, от камер прикройте.

— Да ладно тебе, пусть девчонки-пультистки тоже посмотрят.

Хохот в полдюжины мужских глоток заметался в холле у служебного входа, отражаясь от стен.

На улицу со мной вышел тот самый старший, который обнимал техспеца за плечи. Он попросил задержаться на минуту, жестом показал, что хотел бы закурить, и мы отошли от входа.

Сигарету он достал, некоторое время мял пальцами, не пытаясь отправить её по назначению.

— Я при Валентине не хотел говорить. Парень у нас не на своём месте. Он — технарь-самоучка, а отец его, отставник, по своим стопам потянул. Сам понимаешь, сгниёт он тут.

Он похлопал по карманам, но не нашёл чего хотел.

Я жестом привлёк внимание, протянул руку и на мгновение представил тёмное пламя только на паре пальцев. Охранник отшатнулся, но победившее любопытство заставило поднести сигарету к огню. Примерно треть её испарилась почти мгновенно, но остаток заалел, и мужчина сделал длинную затяжку.

Пламя на пальцах погасло.

— А ещё что оно может, кроме как прикуривать?

— Разрушает всё. Но только в упор.

— Неплохо, но неудобно. Да. — Он выпустил клубы дыма, чуть отвернув голову. — В общем, я за Валюху попросить хотел. Если у вас такие — как ты говоришь — Яковы водятся, то может и для парня место найдётся. — Мужчина помолчал. Я вместе с ним. — И в системе, и по душе. Нет?

— Обещать не могу. Прости. Но я узнаю, честно.

— Да я понимаю. Я на тот же адрес закину характеристику?

— На тот не надо. Просто адрес свой сбрось, а потом по внутренней свяжемся.

— Замётано. — Он выбросил недокуренную сигарету в урну, проводил «светлячка» взглядом. Затем протянул руку, замешкавшись на полсекунды, но, к его чести, руки не одёрнул.

Я пожал её. Крепко. Долго.

Развернулся и услышал:

— Ни пуха, майор.

Когда я обернулся, у входа никого не было. Путь к церкви много времени не занял, хотя и пришлось пропустить несколько неотложек, с сиренами вылетевших с Никольской. У блокпоста был тот же капитан, что пропускал нас с Алексеем, поэтому вернуться проблем не составило.

Ветер почти утих, и я был ему признателен за это. По крайней мере, глаза не слезились. Не знаю, почему, но не хотелось представать в таком виде.

У контейнеров возились люди. Расставленный свет, дополнительные вспышки фотоаппарата, два что-то наговаривающих с разных сторон в диктофоны эксперта. Одну из платформ уже оттащили и сейчас аккуратно парковался подъёмный кран, который должен был поднять вторую. Стало понятно, как проехали машины скорой помощи.

— Сюда нельзя, — совершенно не по форме замахал руками молодой полицейский. Или курсант?

Я вынул из кармана удостоверение, которое почти не произвело впечатления.

— Сюда всё равно нельзя. Тут такое… — он ткнул пальцем в сторону лежащего на боку контейнера.

— Я не сюда, я в храм, — махнул я рукой на Казанский собор.

— Хорошо, — неожиданно легко сдался полицейский. — Только не смотрите. Пожалуйста. — Он шмыгнул носом и отвернулся.

На крыльце я остановился.

Наверное, перед входом в храм нужно было перекреститься, но я не знал, есть ли у меня право. Постучал в дверь. Открыл Виктор. Я его сразу не узнал. Брони на нём не было, одет в простую гражданскую одежду.

— Проходите, товарищ майор. У меня тут батареи сели. Пришлось переодеться, — он зашаркал по полу, и я увидел тапочки. — И переобуться.

Людей в храме почти не осталось, только три группы человек по пять, которые как будто чего-то ждали. Заметив мой интерес, Виктор пояснил, что тяжёлых увезли, а средних разместили на подворье, церковники — он так и сказал — принесли одежду, медикаменты, и не хуже, чем в армии оказали первую помощь.

— С нашими связывался?

— Не сам, отец Егорий передал информацию, Карасёв сказал, что я пока не нужен. Вот, помогаю здесь, с Божьей помощью. — Что-то в голосе и манере разговора Виктора давало мне понять, что как бойца мы его потеряли.

Найдёт ли в нём Церковь кого-то — тот ещё вопрос.

Но, наверное, не мой. Точнее — совсем не мой.

На наш разговор откуда-то сбоку вышел священник.

— Здравствуйте, Алексей.

— Здравствуйте… отец Егорий? — мне было неловко, потому что я, к стыду своему, не знал, как обращаться к священникам.

— Можете звать меня Ярослав Михайлович.

Я вздрогнул, и он, заметив это, улыбнулся.

— Виктор мне уже рассказал о моём тёзке. Я лично его не знаю, но ребята рассказывали. Но давайте не будем в притворе разговор вести, раздевайтесь и пойдёмте. Мне кажется, вы задолжали один важный разговор.

— Исповедь? — переспросил я.

Он остановился, помолчал. Дождался, пока Виктор пройдёт по своим делам, и ответил:

— Исповедь, Алексей, это не просто слово. Она должна быть искренней, не навязанной. А в вашем случае, я боюсь, сейчас она будет во вред. Поэтому — разговор. — Священник указал рукой на неприметную дверь, и мы вошли в узкий низкий коридор.

Небольшая комнатушка, в которой у стола, покрытого чистой льняной скатертью, стояли два табурета, создавала ощущение тихого покоя. Крохотное окошко, с тех времён, когда экономили стекло, выходило куда-то во двор, скрывающийся сейчас в темноте. Лампочка, прикрытая бумажным абажуром, электрический чайник, вешалка в углу.

Вазочка с печеньем и простая литровая банка с начинающим засахариваться мёдом. Две кружки. Простые, но большие, примерно по половине литра.

— Садитесь, Алексей. — Отец Егорий дождался, пока я повешу одежду и подойду к столу. — Я хотел бы поблагодарить вас, что вы набрались смелости прийти. — Он приглашающе замолчал, но мне было нечего ответить. — И, чтобы вы не опасались, я немного расскажу о себе.

С его слов получалось, что в миру он был майором, командовал разведывательным батальоном в составе мотострелковой дивизии. Принял в своё время несколько ошибочных решений, в результате которых погибли люди.

Служебное расследование его вины не установило, но сам он себя не простил, уволился из Вооружённых сил и принял решение посвятить жизнь служению.

— Замаливать грехи? — по-дурацки вырвалось у меня.

Он посмотрел на меня, отпил из кружки и улыбнулся.

— Нет, замолить их нельзя. Можно осознать.

— Простите, пожалуйста.

— Бросьте, Алексей, пустое это.

— А как ваша просьба до президента дошла? По старым связям?

— Нет, конечно. Но вы же понимаете, что произошедшее не должно оставлять без внимания компетентных органов? — он не прятал глаз, ему нечего было стесняться. И всё же, как будто что-то недоговаривал.

— Да, разумеется. Вы правильно доложили. То… что произошло… — я увидел, что моя обтекаемая формулировка не осталась незамеченной, — не может остаться в виде умолчания.

Он кивнул, поднялся из-за стола и вышел в коридор. Посмотрел по сторонам и, вернувшись, закрыл дверь. Сел обратно.

— Так будет лучше. Не к чему искушать иных людей. Алексей, я прошу вас поведать, что именно произошло. Не скрывайте и не прячьте ничего. — Священник положил обе руки на стол. — Я не смогу допустить вас к исповеди, если не пойму, что вы действительно хотите поделиться этим с Богом. Я понимаю, что вы сделали это не из-за прихоти, но прошу вас понять, что ситуация с любой точки зрения… — он замолчал, подбирая слова.

— Чудовищна? — предложил я свой вариант и понял, что именно этого добивался отец Егорий.

Он кивнул и приготовился слушать.

— Скажите, вы сталкивались с ситуацией, когда любой выбор — хуже, а не выбирать — и хуже, и нельзя?

Священник молчал.

— То, что произошло — часть такой ситуации. Да, только часть. Понимаете, Ярослав, — он сделал вид, что не заметил отсутствия отчества, — мы пытались поймать на живца страшных людей. А вышло так, что поймали нас. Вы что-то слышали о големах?

Отец Егорий перекрестился, но ответил:

— Да, я осведомлён на мирском уровне о том, что происходило в Малой Азии.

— Мирской уровень не объясняет, как они создаются и как в них поддерживается жизнь.

Черты его лица обострились, он потянулся вперёд, и стало понятно, что армейское прошлое не вытравлено годами службы.

— Жертвы?

— Да. Жертвы. И что хуже всего, соз… конструктор, — он кивнул, принимая поправку, — может транслировать на людей те повреждения, которые получит оболочка.

Пальцы священника, лежащие на столе, сжались в кулаки. Он видел, что я вижу, но мы оба не акцентировали на этом внимание.

— Вы бились с големами?

— Да. Атаку первой группы мы отбили с большим трудом. При этом они были только инициированы, но не связаны с людьми.

Он перебил меня.

— Инициация связана с…

— Да. Она требует…

— Упокой Господи их души грешные… Продолжайте, Алексей.

Я рассказал, что были засечены ещё две группы, доставляемые к Кремлю на открытых платформах, и что следом за ними ехали два рефрижератора. И о том, что я уже совершал убийство людей в Лондоне, пусть и оформленное в виде вынесения приговора.

Священник кивнул, переоценивая меня. Попросил продолжать.

— В общем, я был самой логической кандидатурой для того, чтобы «уравнять шансы».

— Алексей, не юродствуйте. Не нужно прятаться за слова.

Сказать вслух было больно. Но не сказать — обречь себя на ещё большую боль.

— Убить тех людей до того, как их убьёт наше оружие и до того, как големы убьют защищаемых нами людей.

Его пальцы медленно разжимались. Слишком медленно.

— Почему вы, Алексей? Только ли потому, что вы знакомы со смертью?

— Нет. Да. Другим… другим было бы хуже, чем мне. Парни, бойцы, ну вы понимаете, такие как Витя. Что они бы сделали? Патронов почти нет, в рукопашную идти?

Отец Егорий дышал тяжело. Похоже, какие-то струны его прошлой жизни зазвучали камертоном. Лицо обрело жёсткость, неприличную, как мне казалось, для священника, напоминало лик с картины. Кажется, «Никиту Пустосвята».

— А другие… — он замешкался, но смог продолжить, — маги?

— Там тоже всё сложно. Очень. Понимаете, количество энергии зависит от эмоционального состояния. — Я увидел, что священник понял. Не как духовное лицо, а как бывший военный. Командир батальона. — И отправить их туда…

— Твои… ваши командиры знали об этом?

— Да. Но я не знаю, насколько Карасёв об этом думал в тот момент.

Я развёл руками. Мне не пришлось врать или недоговаривать.

— Я только сейчас понял, что действительно не знаю о причинах. — Отец Егорий кивнул. — Был приказ. Я его принял. Оценил для себя его верность и решил, что лучше я, чем кто-то другой.

— Как это знакомо, — прошелестело в комнатушке. Я сделал вид, что не заметил. Он — что поверил мне.

Я рассказал о том, что увидел раны, рассказал, где я видел их раньше и как понял, что происходит. Показал трижды перекрестившемуся священнику косу.

— Почему ты попросил прощения не себе?

— А это было бы честно? — мои зубы скрежетнули. — Я — один из участников разработки плана, это в том числе моя вина, что этих кадавров дотащили до Москвы, моя самоуверенность, что мы сможем их в неактивированном состоянии перебить. — Громкий шёпот наполнил комнату. — И моя, а не чья-то ещё рука оборвала их жизнь. Какое прощение могу я просить или требовать?

— Ты не хотел… — он не договорил.

— Я — делал! Благими намерениями Ад вымощен, кажется? Плевать, что мы хотели. Мы подвели людей. Всех людей. — Я ударил кулаками по столу, в кружках зазвенели ложки. — А знаете, что самое паршивое, отче? Что в Саратове другие люди в то же время не смогли сделать этого. И те… жертвы… всё равно погибли. Только… только совсем зря.

— Сколько их было? — священник взял кружку, поднёс к пересохшим губам.

— Полторы тысячи человек.

Точку в предложении поставила разлетевшаяся вдребезги кружка.

Мы молчали, глядя друг другу в глаза. Всё, что можно было и нужно было сказать здесь и сейчас, было сказано. Слова закончились. Остались два мужчины.

— Знаешь, майор. — Сейчас в голосе не было ни грана от отца Егория, сейчас говорил командир батальона. — Я, наверное, скажу богохульную вещь, но это не тебе…

Я покачал головой, не давая завершить фразу.

— Не нужно. Пожалуйста.

— Нужно, майор. Но я должен сказать тебе одну важную вещь. Ты — ищешь себя. Ты…

— Меня назвали инструментом. А я, в попытках доказать обратное…

— Становишься сам себе богом. — Он перекрестил рот, но было заметно, что найденная формула доставляет ему интеллектуальное удовольствие.

Я мелко дрожал. Почему-то эта фраза, это понятие, примеренное на себя, холодило даже не тело, и не разум. А что-то, прячущееся глубоко внутри.

Я видел правоту отца Егория, Ярослава Михайловича. И не видел, где я могу ей противостоять.

— Кажется, Алексей, нам с тобой предстоит ещё о многом поговорить. Я надеюсь, ты не будешь против, если у вас в отряде заведётся капеллан?

Его ладонь была протянута ко мне, а глаза горели тем самым огнём человека, нашедшего своё призвание.

— Теперь и за тебя решать, — вздохнул я, протягивая руку.

Глава 31. 31 декабря 2017 года. Нижегородская область.

«Домой» нас забросили по принципу «чтобы не мешали». Тех, кого не нужно было восстанавливать…

«Ха-ха. Три раза.» — сегодня внутренний голос был шилом в одном месте, не давая воспринимать ничего без саркастических комментариев.

…кто не участвовал в восстановлении, у кого не было обязательств перед высшим руководством.

«Жаль, что у высшего руководства не было перед нами обязательств…» — разговор у Тюрина, с вышедшим за дверь Коливошко, дал понять, что одна из причин провала — сохранение частичных властных полномочий у Куратора и людей, входивших в его «обойму».

Система сдержек и противовесов, боязнь принятия окончательных решений, качели «милость-немилость» показали истинное лицо…

«…мурло, если точнее…»

Комендант-Первый и Третий, командование спецназа, кроме Антипина и его погибшего капитана были частью этой команды. Не понимая до конца, что происходит на Ивановской площади, они не отменили свой сценарий перехвата управления, подставляя и гражданских, и нас, и страну в целом.

Комендант пытался сбежать. Я-Зверь повредил вертолёт. Пилота ищут, поэтому, что было целью — никто не может пока сказать. Куратор успел вылететь за границу через Белоруссию по паспорту Сент-Кита и Невиса, благо — ненавижу это слово в таких сентенциях — визы в Минск из Москвы не нужно. Ещё один канал для быстроубегающих крыс.

Совбез едва смог принять решение о ликвидации гарантий, которые раздавались тем, кто когда-то «уходил без боя», теряя власть. Даже внутренний круг начал коситься друг на друга. Хорошо, что ядро сохраняет единый взгляд.

Нам обещали не давить на исполнителей и даже организаторов — просчёт признан системным. Однако, внутреннюю организацию будут докручивать. Как — не знает никто, но текущая конфигурация очень сильно завязана на личностные решения. На этих словах Тюрин, говоривший негромким голосом, вперил взгляд в меня, проверяя, хорошо ли я понимаю, что это значит.

Я понимал слишком хорошо и смотрел в ответ, пока он со вздохом не отвёл глаза. Я был далёк от мысли о победе. Да и какая она тут может быть? Но отвоёванные несколько сантиметров свободы были чем-то, чего у меня раньше не было.

Мою попытку задавать вопросы он пресёк, продолжая информировать о том, что считал нужным, и что подлежало донесению тем, с кем решу поделиться. Очевидно, круг был уже посчитан. И вряд ли я смогу удивить отцов-командиров.

Големов в Кремле зальют пластобетоном, упакуют в стальные контейнеры и разместят в пустом хранилище ядерных отходов.

— Пустом-пустом. — Генерал с нажимом подтвердил незаданный вопрос.

Утонувший, судя по показаниям сонаров, тупо завяз в грязном иле. Его извлекут аналогичным образом и поступят как с кремлёвскими. Рисковать людьми никто не будет.

Погибшие в Самаре, те, кого уничтожил маг-огневик в Москве и результаты моей «жатвы» — слово прозвучало как нечто само-собой — будут опознаны и выданы родственникам. Все транспортные и пассажирские расходы — за счёт государства.

Компенсации — обсуждаются.

Погибшие на Красной площади и в Кремле гражданские — аналогично. Спецназ — на реабилитацию. Дальше — пенсии, инвалидность.

— Отлично, конечно, а что с нашими бойцами?

Тюрин поморщился.

— Аналогично. — Он был немногословен.

— Супер просто. И правым и виноватым…

— Прекрати! — генерал резко повысил голос. — Ты не понимаешь, как решения принимаются.

— Великолепно понимаю. — Я говорил ровно. Без эмоций. — Одну постройку из дерьма и палок развалили, другую строим «…из того же материала…».

Он осунулся, с этим было сложно спорить. Потянул узел галстука.

— Знаешь ты, Алёша, куда ударить.

— А вы не знаете, нет? По-моему, Антон Афанасьевич, мы с вами друг друга стоим. — Я поднялся из-за стола. — Не провожайте.

Хлопнуть дверью не получилось. У входа стоял Сергей, перехвативший ручку.

— Ой, дура-а-ак.

— Зато не сволочь.

У лестницы я повернулся, в дверях никого не было.

В самолёте нас было раз-два и обчёлся. Карасёв с тремя бойцами. Виктор попросил дать ему время на размышления, не списывая его со счетов. Даша, обхватившая меня за руку, сидела, прижившись к плечу. С левой стороны от меня Вера держала на коленях голову Зверя, что-то шепча ему.

Татьяна осталась в Москве контролировать захоронение големов. Злым голосом она пообещала сжечь любую гниду, которая попытается сделать «потайной ход» для использования.

Алия и Настя смогли работать в паре, хотя и не смогли обойтись без Артёма и Бориса. Не знаю, что и как они делали, но находили проблемные места быстрее диагностов.

Николай, сменяясь с Андерсом на поспать, поесть и оправиться, «качали» Людмилу, которая, забыв про сон, лечила обморожения и ожоги.

С химией и открытыми ранами от укусов Зверя работали «обычные» врачи. Марина нашла себя, охлаждая жидкий гелий в аппаратах МРТ, которые работали без остановки по всей Москве. Родион мотался за ней, «сбрасывая» упорядоченность.

Дарёнка пыталась было с ними поучаствовать, но от неё шарахались, пытаясь объяснить, что не могут её использовать, не понимая, что делают ей только больнее. Получилось успокоить не сразу. Пришлось объяснять на своём примере, что взрослые, если указать на ошибку, не просто её исправляют, а начинают делать совсем наоборот.

Не нормально, а анти-ненормально. И в результате получается маятник. Заодно объяснил концепцию маятника. Даже сам немного для себя понял. Хотя и было очень больно.

— Лёш, а ты его больше заставлять не будешь?

— Кого?

— Зверя. Ему плохо, что своих… кусал.

Я протянул руку потрепать за морду, но Зверь отвернулся. Не делано, не резко. Просто показал себя.

— Я постараюсь. Честно.

— Он тебе верит. Но сердится.

— Я знаю, Дарьюшка.

— А меня ты Верочкой не зовёшь, — обиженно просопел голос слева, и Зверь, задрав голову, лизнул её в нос. — Щекотно, вредина!

Я обнял девчонок и прижал к себе, под молчаливый кивок прикрывшего глаза Ярослава.

Переброска на базу вертолётом с военного аэродрома пролетела в мгновение. Несмотря на слипающиеся глаза, холод не давал заснуть, проникая, казалось, даже пониже спины. Оказалось, термостат вышел из строя, поэтому, чтобы нас не прожарить, отопление не включали вовсе.

Но наши «крылья» сделали всё, что можно, чтобы мы не успели окоченеть.

На площадке стояли четверо.

И если Лену и Михалыча с тростью я узнал сразу, то ещё две фигуры…

…оказались Маратом и Мари-Хелен.

Даша выпрыгнула прямо в объятия и, виновато посмотрев на нас, схватила Лену за руку и потащила внутрь. Вера к деду вышла степенно. С одной стороны, подхватить без риска он бы её и не смог, с другой — её соперничество с Дашей, которое она себе придумала, прорывалось во всём.

Я спускался осторожно, бойцы меня пропустили — всё равно им с оружием и бронёй ещё возиться. Чуть не соскользнул с последней ступеньки, когда почувствовал справа плечо.

Марат. Видно, что был вымотан и уже немного отдохнул, но всё равно мыслями не здесь.

— Держись, давай. Не геройствуй.

— Да я стараюсь.

— Угу. Я вижу. И она — видит. — Мы подошли к четвёртой фигуре.

Высокая женщина, стройная даже в армейской форме. Она повернулась, на миг встретилась взглядом и бросилась с раскрытыми руками.

— Л’ёшен’ка…

Прижалась щекой к моей небритой морде. Притиснулась со всей силы, так, что наши шапки упали на снег.

— Там, по телевизору… BBC… Kremlin… — она шептала, путаясь в словах. — Я боялась, что ты… как тогда… хуже…

— Прости. Я действительно хуже.

— Н’ьет. No. Я не верю. Нельзя. Не обманывай меня. Пожалуйста. — Она отстранилась, взяв меня за руки, и стала вглядываться в глаза.

Из вертолёта выпрыгнул Зверь, привлекая внимание.

— Вы же не злые. Вы не могли — хуже. Правда? — Мари-Хелен присела, отпустив меня, и взялась руками за морду Зверя. — Ну скажи.

Он заскулил, виновато пряча глаза.

Девушка помрачнела. Она увидела стоящего в проёме вертолёта Карасёва и догадалась, что занимает место на площадке. Схватила меня за руку и потащила подальше от неё. Марат пошёл следом.

— Ты мне расскажешь всё. И я сама решу. Alles?

— Alles.

Через несколько шагов Марат попросил остановиться. Он вручил мне обе шапки, которые мы упустили из виду и, не дожидаясь, пока я спрошу, сам задал вопрос.

— Как там они?

Я положил ему руку на плечо.

— Достойно.

Он обнял меня и одними губами сказал:

— Спасибо. — Отвернулся и, припадая на правую ногу, пошёл в сторону столовой.

Быстро темнело. Несмотря на то, что день был ясный, солнце уже спряталось и на территории зажглись фонари.

— Итак?

— Прости. Я не готов говорить прямо сейчас. Это не на пять минут. И я должен привести себя в порядок. Хотя бы формально.

Мари-Хелен согласилась, мы немного поторговались, где она будет ждать, и я, само собой, проиграл.

Комната пахнула свежестью, хотя я ожидал спёртый воздух. Я посмотрел на девушку, она смущённо зарделась. Ободряюще сжав её ладонь, я предложил ей первой шагнуть через порог.

Она моментально разулась и сняла верхнюю одежду, и теперь помогала мне. Это было настолько естественно и безмятежно, что я на миг забылся и чуть не завалился, потеряв равновесие.

— Ты будешь ужинать?

— Мы в самолёте ИРП съели, — машинально ответил я.

— Что это такое?

Я как мог, объяснил про «сухой паёк», который уже давно перестал быть таковым.

— Но чай-то будешь?

На столе стоял невесть откуда взявшийся будильник с цифровым табло. Пять минут шестого.

— Как я могу пропустить five o’clock?

— Издеваешься?

— Я любя, — за моей спиной звякнули блюдца.

— Повтори…

В комнате звенела тишина.

Я не слышал, чтобы она поворачивалась. Сам стоял, держась за ручку туалетной комнаты.

«Вначале было слово…» — внутренний голос раскатисто стучал в голове каждым звуком.

Мне было страшно. Умом я понимал, что если бы она считала это игрой, то просьбы не было бы. А сердцем?..

Сердце стучало, заставляя уши заливаться красной краской, а щёки — алеть. Я развернулся, клацая по полу сандалиями. Мари-Хелен сделала это неслышно.

Глаза от пола поднимать было страшно, но необходимо, и головы мы подняли вместе, вцепившись взглядами друг в друга.

— Прости. Я… не должен был… спешить… До всего рассказа. Пока…

— Alles. — Щелчок берейтора над ухом.

Не должен, но сказал. Теперь соблюдай договор.

— Я люблю тебя.

— А Татьяна?

— Мы сожгли тот день, когда это можно было сказать друг другу.

— Она мне сказала то же самое. — Я хотел было вопросительно вздёрнуть голову, но за меня это сделал Зверь. Мари-Хелен увидела, — другими словами. Ей было очень плохо. Как и тебе. Но это — не любовь.

— Вы и об этом говорили?

— Мы говорили о многом. Но не думай, что она передала тебя мне. По наследству. — Девушка нервно хохотнула, и блюдца снова застучали в её руках. — Она сказала, что боится за меня. А я — что уже отбоялась. И я скажу: да.

Я сделал пару шагов вперёд.

— Что значит «да»?

— Да, ты меня любишь.

— А… — она сделала два шага навстречу и прислонила к моим губам палец.

— Не спрашивай.

Зверь сидел рядом с ней и сверкал жёлтыми глазами. Рука Мари-Хелен опустилась на его голову и медленно поглаживала надбровные дуги.

— Купайся. Я приготовлю чай. Не забудь чистое бельё взять.

Мне, как нашкодившему школьнику, пришлось пройти к шкафу и под неотрывный взгляд выбирать одежду.

В дверях я обернулся в надежде ухватить выражение лица девушки, но она уже колдовала с чайником. Предатель-Зверь головой тёрся об её локоть.

Ну хоть кому-то хорошо.

Я вышел в комнату уже немного похожий на человека. Свежая рубашка и штаны ощущались как… как я не знаю.

На столе стояли дымящиеся кружки, лежало печенье на блюдце. Мари-Хелен сидела с задумчивым лицом. Увидев меня, она махнула рукой, садись, мол, и протянула мой коммуникатор, на который я не обратил внимания. Отвык.

— Тебе звонили. Я, само собой, не могу ответить без отпечатка. Что-то срочное?

— Не знаю, сейчас посмотрю. — В неотвеченных был вызов от Якова.

Затем два сообщения — их посмотрю позже.

Ткнул пальцем в иконку. Один гудок, второй, третий.

— Привет. Ты вернулся?

— Угу.

— Весь вернулся?

— А что?

— Мы с Толиком судака развернули. Пахнет — на всю Ивановс… — Яков осёкся. — В общем, пахнет. И ты представляешь, Женька, зараза моя, пиво на новый год прятала.

В трубке послышался второй голос.

— Не прятала, а берегла. Дай сюда. — Звуки короткой возни снова сменились Жениным голосом. — Давай, ноги в руки и сюда. Новогодничать будем.

— Я не один, — привёл я аргумент.

— И Машу веди. Не чужая. Десять минут на сборы, пять минут на дорогу. Потом с собаками искать пойдём.

Короткие гудки зазвенели в динамике.

— Одевайся, нас в гости пригласили, — я положил коммуникатор на стол.

— Это не уловка?

Я задумался на мгновение, оценивая, что могли придумать Яков с Женей и моим племянником. Покачал головой.

— Эти люди не будут хитрить.

— Твоя уловка…

— Мы договаривались «не врать». «Alles», помнишь? — я вернул ей слово.

Мари-Хелен облегчённо вздохнула, поглядывая то на меня, то на Зверя.

— У меня нет подарков. Я знаю, у вас принято.

— У меня тоже нет. Но друзья обычно понимают.

— А я — друг?

— Как раз и спросишь, — я сделал как можно более серьёзное лицо, но не выдержал и прыснул.

— Ты всегда будешь такой? — она покрутила рукой в воздухе, выписывая какую-то неопределённую фигуру.

— А ты?

— Пойдём одеваться, а то опоздаем к твоим друзьям.

С порога нос учуял запах судака. Раз попробовав хорошую вяленую рыбу, ты либо влюбляешься в неё навсегда, либо остаёшься где-то на гастрономической обочине.

— Фу, что за запах!

Мари-Хелен напомнила мне рассказы соседа, служившего в ГСВГ. Немцы, с которыми они иногда вместе пили пиво под таранку, тоже на запах рыбы реагировали как она. Но когда распробовали — от тарани было не оторвать и за уши.

— Судак. Хороший. Не суди по запаху. Это как акула исландская или хаггис шотландский.

Она недоверчиво посмотрела на меня, снимая одежду.

— Под твою ответственность.

— Заставлять не буду. Может оказаться, что и самим мало. — Я показал язык.

— Ах так? Назло свою порцию съем!

— О чём ругаетесь? — в коридорчик вышел Анатолий, как самый младший.

— Да спорим, кто больше рыбы съест. — Парень снисходительно посмотрел на Мари-Хелен.

— Это ты можешь даже не пытаться. Он может сожрать всё. И ещё немножко. Потом будет страдать и маяться животом, но следующий раз повторит обязательно.

— Это правда, Алексей?

Я в шутку погрозил кулаком племяннику. Он довольно улыбался, перебирая тарелки в руках. Мари-Хелен, раздевшаяся первой, подошла к Толику и громко прошептала ему на ухо:

— А ты мне потом ещё что-нибудь такое важное расскажешь? — Парень покраснел, пробормотал: «Да ну вас, дурни.» и вернулся опять в мастерскую.

Девушка залилась звонким смехом.

— Господи, мальчишки. Вы такие смешные.

Я хохотнул, не раскрывая рта.

Внутри было не празднично. Мастерскую украшать никто не стал, но большой рабочий стол Якова освободили, накрыли двумя скатертями, и сейчас на нём появлялись большие тарелки с едой. Мы поздоровались, Мари-Хелен впряглась помогать, а я упал на стул, поставив трость рядом.

— Кого-то ещё пригласили?

— Хотели Лену с Дашей, но они с Кириллом в палате будут. Марат с Ниной собрались со столовскими поварихами. Пацаны… хотя какие они уже пацаны, — Женя, нарезая мясо и колбасу, говорила методично, как будто ножом орудовала. — Их родители Веры и Марины со всей малышнёй и молодёжью собрали, в развлекательном центре пиццерию сняли… заранее. Надеюсь, уследят.

— Не переживай. Лёня со Славой серьёзные парни.

— Ага. Повзрослели. — Она вздохнула. Нож чуть сильней скрипнул о доску. — А я ведь помню, как им негаторы прицепили за дурь их молодецкую. И года не прошло.

Яков подошёл к невесте, обнял её, положив руку на живот. Потёрся щекой о щёку.

— Хоть сегодня давай не о плохом.

— Пообещать-то я могу. Но вы же сами потом скатитесь. А так, хоть под присмотром.

Мари-Хелен передала тарелку с нарезками Толику.

— А ты с ними почему не поехал?

— Ну их. Они между собой крутизной меряются, а мне тут интересней. Техника, керамопласт живой. Яков — столько знает. И не считает, кто сколько навалял. И вообще, тыл — всему голова.

У него чуть развихрились волосы, глаза загорелись и сам он как будто подрос. Парень искренне верил в то, что говорил, и мне это было приятно. Яшка, стоявший рядом с Женей и чистивший судака, получил локтем в бок. «Твоя работа?» — беззвучно говорил жест.

Он тоже приосанился. Было заметно, что как учитель, он испытывал гордость.

Я показал большой палец и кивнул. Племянник кивнул в ответ и, поставив тарелку, утащил у Якова кусочек рыбы из-под ножа. Принёс и положил мне на блюдце.

— Держи, страдалец. Я же вижу, как ты на слюну исходишь.

Мари-Хелен и Женя расхохотались в голос. Два голоса с разным тембром звучали альтом и виолончелью. И это было прекрасно.

— Пива налить? — Яков звякнул ножом по бутылке.

— Я и так могу.

— Не, так — фигня. Давайте уже тогда все по чуть-чуть, раз уж кому-то невтерпёж оказалось.

Пока Яков разливал по кружкам — бокалы никто не покупал — Мари-Хелен взяла кусочек рыбы, принюхалась, смешно наклонив голову набок, и оторвала кусочек от кости.

— Вблизи ничего пахнет. И на вкус, — она прожевала и запила пивом, — нормально. Не форель копчёная, но тоже интересно.

Она незаметно для себя оторвала следующий кусочек и положила в рот.

— Ой.

Теперь уже смеялись все. Она в том числе.

— Так и вычисляются шпионы, — буркнул Яков. — Пойдёмте уже за стол. Кому будет мало — встанет и дорежет.

— Я думала, ты никогда этого не скажешь, дорогой. — Женя поцеловала будущего мужа, отбирая тарелку с рыбой и ставя её на стол.

Первые полтора часа пролетели беззаботно. Хохотки, неловкости, некоторая наивность в словах моего племянника, решение Якова и Жени не отменять и не переносить свадьбу, главное, дождаться возвращения наших из Москвы.

Затем Москва заняла умы. И, несмотря на то, что сейчас телевизор не включали, все уже знали цифры потерь, первую реакцию репортёров и правительств других стран, сообщения о готовящихся митингах по всей России.

Настроение понемногу переходило во что-то, похожее на сплин. А разговор опасно подбирался к вопросам о том, что там было, и какова моя роль в происходившем. Я как мог переводил темы, избегая эскалации, но постепенно взгляд Мари-Хелен становился всё более опасным.

В какой-то момент я понял, что если я ещё раз уклонюсь, то она поднимется и уйдёт. Вероятно, навсегда.

И тогда меня прорвало.

Я не должен был вываливать это на друзей. Тем более в новогоднюю ночь. Но мне было больше не с кем поделиться, потому что даже отец Егорий оказался не человеком, а представителем Системы. И сейчас столкнулись желание понять, насколько я ещё человек, требование любимой женщины и возможность услышать мнение тех, ближе кого рядом не оказалось.

Я почти не видел реакций сидящих за столом. Я растворился в том дне и вечере, ощущая в руках косу, передавая то, что видел глазами Зверя, вспоминая вкус крови на губах.

Я рассказал и о разговоре с Сергеем, и с Тюриным. И со священником. Я не знаю, насколько мне можно было верить в том, что я исторгал из себя. Это было похоже на пародию на исповедь. Захлёбываясь в словах, я не мог пропустить ничего… кроме мыслей, эмоций, желаний, страхов…

И когда я закончил и открыл глаза, в прямом и переносном смысле, я ощутил себя выныривающим из бездонного бассейна, со дна которого поднимался всё это время.

Толик сидел как ребёнок на сеансе фильма ужасов, обхватив себя руками. Погружённый в себя, он не решался встать и выйти, вероятно, чувствуя себя обязанным.

Мари-Хелен и Женя застыли соляными столбами. Бледные лица, обескровленные губы, расширенные глаза. Будучи от природы более эмпатичными, чем мужчины, девушки проживали то, что я рассказывал, как будто это происходило с ними самими.

Яков. Яков сидел с кружкой пива в одной руке, вторая рука сжимала копчёную креветку.

— И?

Одна буква. Целое слово. Предложение. Фраза. Отношение к произошедшему.

— Что «и?»

— И что ты хочешь, чтобы мы сказали или сделали? — он меланхолично положил креветку в рот, разжевал её, глотнул и шумно, сёрбая, отпил пару глотков.

Как ни странно, но именно это его видимое безразличие разогнало мутную пелену.

— Не знаю.

— Ты приказ получал?

— Получал.

— Ты его исполнил?

— Исполнил.

— Ты людей спас?

— Спас.

— И?

Это был какой-то сюр. Я не понимал, как на это реагировать. Жизни и смерти десятков, сотен людей были сведены к приказу и его исполнению.

— Но големансер…

— Что големансер? Ты мог себя удержать?

— Я должен…

— Кому должен?

— Себе, чтобы остаться…

— Чтобы остаться — нужно стать. Ты — человек?

Я краем глаза увидел, как Мари-Хелен подбирается, чтобы что-то сказать, но Яков остановил её жестом, который грубовато требовал не вмешиваться.

— Не знаю.

— Нет. Ты не «не знаешь». Ты боишься решить. Прячешься за рефлексии, возносишь страдание на вершину горы.

— Да что мне делать?

— Не знаю. Жить. Любить. Быть любимым. Получать приказы. Выполнять приказы. Оставаться собой.

— Но люди…

— Оплачь. Сходи в церковь. Но с собой не таскай. Иначе именно они, а не ты будут управлять твоей жизнью.

Я умом понимал его приземлённую правоту, но что-то внутри не давало принять это, отторгало простоту решения, требовало дальнейшего движения маятника.

— Ты хочешь, чтобы тебя пожалели? Это можно. Только подумай об одном. Право на жалость не является обязанностью. — Он помолчал, убедившись, что я всё-таки услышал, и добавил, — ешь рыбку, для тебя оставляли.

Мари-Хелен погладила меня по голове, и я разрыдался. Так и сидели. Плачущий мужик в слезах и соплях, и женщина, удерживающая его простыми неловкими движениями.

А напротив сидел другой мужчина, который смотрел на первого и салютовал ему кружкой с пивом. Тот, у кого были свои проблемы, но кто нашёл свой способ отношения к ним.

А рядом с ним была качающая головой из стороны в сторону женщина, которой советы её мужа были не по нутру, но которая считала себя не вправе их критиковать. По крайней мере сейчас и здесь.

Правы они все были с моим мелочным страданьишком. И не правы одновременно.

А где искать середину — это теперь моя обязанность.

Эпилог.

Советник смотрел составленную для него подборку новостей и аналитических статей и медленно свирепел. Теперь он ещё сильнее понимал русского министра иностранных дел с его сакраментальной фразой, сказанной полтора года назад.

Действительно, дебилы.

Попытка ещё сильнее обострить напряжение в отношениях Британии и России привела к десакрализации священных символов русских: Кремля, соборов. При этом Советник прекрасно понимал, что русские — не идиоты, и американские сочувственные репортажи и аналитические ток-шоу в противовес британской медийной радости не станут аргументом.

Нужно разворачивать доски. Не на сто восемьдесят, нет, но хотя бы градусов на девяносто. Показать внутренний раскол, конкурирующую группу, заодно дезавуировать тех, кто уже наседает на пятки. Пустить русских по ложному следу личного мщения.

Возможно, пожертвовать фигурой, всё ещё важной для Плана, но способной показать, что Америка не желает зла. Только не сейчас.

Советник смотрел на фотографию останков големансера. Вспоминал, как был категорически против принимать это отравленное яблоко на баланс. Ему ещё тогда, в шестнадцатом, казалось, что несмотря на то, чем грозит реализация Плана, использование людей в качестве живых щитов — это слишком.

А сейчас. Рядом со снимком тела в луже крови находился второй. У Советника не было сомнений, что Алексей, запечатлённый русской же камерой наблюдения, является причиной первой фотографии. И лицо человека, который в Лондоне был отстранённо спокоен, говорило, что теперь это — личное.

Советник, будучи на месте Топоркова, наверное, и сам бы не оставил камня на камне от тех, кто сотворил этот ужас. И теперь… теперь нужно учитывать, что завтра… послезавтра… через неделю… он придёт и за ними. Если они не перенаправят внимание русских на что-то другое.

— Изобель? — он набрал номер на защищённом аппарате.

— Да, Советник, слушаю вас.

— Сколько драйверов мы потеряли в Москве?

— Двоих. Но они были «холостые». — Этот термин он слышал впервые, но мгновенно догадался, что имеет в виду его креатура.

Он не жалел, что в своё время выкупил крысёныша-эмигрантку. За полтора десятилетия она не просто выучилась. Нет. Она стала его идеальным инструментом. Что ни говори, а выдернутые со дна умеют быть благодарными… если не давать им возможности ударить в спину.

Он не идиот. Он не даст таких возможностей. Но и сам разбрасываться инструментами не станет.

— Хорошо. Подготовь самостоятельно три-четыре разных пути отхода и пару фальшивых, о которых вскользь оброни в присутствии разных людей. Руководства, лаборантов, сортировщиков, связистов.

— Вы подозреваете кротов?

Советник расхохотался.

— Я гарантирую, что они есть. И, однозначно, присматривают в том числе друг за другом. Уход должен быть мгновенным. По моей команде или при отсутствии таковой в течение суток.

— Даже так?

— Да. В Москве на этот раз нагадили чересчур, и для купирования последствий жертвы могут быть совершенно любого уровня…

Советник не врал. Он просто не говорил ей, что эти жертвы сам постарается внести в расстрельный список. Ведь если не ты, то — тебя. Не так ли?

Второй звонок был важен гораздо больше.

— Здравствуйте, Директор.

— И тебе крепкого здоровья, дорогой. Как тебе результаты? Посмотри, как получилось. А ты не хотел. И големансера, которого то самое лобби нам навязало, сплавили. И перед смертью успел шороху навести.

— Я как раз именно об этом и хотел поговорить, господин Директор.

— А что тут говорить. Бритам этот козырь бить нечем. Медийный всплеск мы зарядили и разматываем прямо с событий в Уайт-Холле. Израиль традиционно связывали больше с Сити, чем с нами. Причины есть, следствие перед глазами.

— А если русские решат докопаться? Может быть разыграем карту раскола? Вы же понимаете, если противник не купится…

— Дорогой мой. Ты всегда был знатным перестраховщиком. Мне, конечно, это очень импонирует, задница, знаешь ли, она дорога не только как память. Но иногда нужно уметь ставить на зеро.

Советник не успел высказать контр-аргументы.

— А главное, подкрутить рулетку, чтобы это зеро выпало гарантированно.

— То есть…

— Да, мой дорогой. Мы объявим об эвакуациях баз на территории королевства и дадим перехватить информацию о блокировке боеголовок в «Трайдентах».

— Это… — Советник вдохнул настолько глубоко, что не смог сказать следующее слово.

— Да, дружище! Ты прав. Это — гениально. «Там», — в речи Директора слово сыграло как будто от трёх бортов, — решили, что Оловянные острова стали обузой. И мало того — помехой. Поэтому — да.

— У меня нет слов. — Признался Советник.

— Я польщён. — Ответил Директор. — Жду скорректированную информацию по Плану. Консолидацию не забудь свести. «Там» ждут.

Изобель положила трубку.

А ведь сдал старик. Ещё тогда, в его кабинете, она увидела в нём какие-то новые нотки. Он смотрел на фотографии с русским офицером как-то странно. Не так, как смотрят на врага. Или цель. А как на новую игрушку.

Старый козёл.

Он думает, что держит её за яйца, которых у неё нет. Вернее, есть, но метафорически. Изобель рассмеялась собственной семантической находке. Советник считает, что она не понимает, что при случае он сольёт её и её дело.

Это великолепно. Пусть и дальше видит в ней инструмент. Главное, не разочаровывать раньше времени. Игрок хренов.

Изобель включила воспроизведение на своём лаптопе. На экране мужчина в серой, футуристического вида броне что-то делал с големом у Кремлёвской стены. Изображение не передавало наличие какого-то оружия, но она не была дурой и понимала, что метафизические проявления матрица не фиксирует.

Мужчина совершал скупые движения руками, а голем получал ранения. Наконец, последний удар раскроил голему голову, и тот заглох. Изобель покатала слово на языке, по всему выходило, что оно подходит идеально для этих монстров.

Жаль, второго големансера нет. Этот, конечно, тоже был шилом в одном месте, но она любила с ним пикироваться, потому что остальные только с подобострастием соглашались или откровенно боялись её.

Нет, определённо, Топорков должен быть с ней. Она видела его лицо на фотографиях, она понимала, что он не будет комнатной собачкой, и это будило в ней желание. Покадровое воспроизведение атаки на мага она смотрела в пятнадцатый раз, перематывая на разные таймслоты.

В снегу, там, где камера фиксировала тело, и то непотребство, что с ним творилось, отчётливо формировался провал. Пустое место. Ноль.

То, чего не должно было быть. То, чего не было, и что она хотела. Жаждала.

Какой-то магический зверь. Она не могла определить вид, не то что породу, но это было крупное, хищное, смертельное. Как сама Изобель.

А значит. Значит, должно было принадлежать ей.

Съёмки атаки на солдат спецназа она просматривала лениво. Они только подтверждали то, что она уже знала. Но вот вертолёт.

Вертолёт говорил, что это не фантазия. Не симпатическая магия, и не массовый гипноз. Это — Зверь. И он может всё.

Изобель рассмеялась и переключила на лицо Топоркова крупным планом.

Вот что искал Советник. Да. Здесь он снял маску. В Лондоне он мог быть профессионалом. А здесь. Здесь он отпустил себя. Выпустил Зверя. Стал тем, кем является на самом деле.

Никакой жалости.

Она приблизила снимок.

— Ты такой же, как и я. Только у тебя учителей не было.

Изобель закрыла ноутбук. Её эмоции требовали выплеска. На спарринг никто давно не соглашался, значит, сегодня доведём какого-нибудь идиота до атаки.

Она уже чувствовала запах крови.