Право на Вселенную. Фронтир.

Глава1. Похмелье победы

В которой Главный герой сидит в летнем саду на крыше «Широтона» с видом на лазурное море и пытается размышлять о хорошем, а мысли всё равно возвращаются к тому, что происходит на самом деле. И в этом «на самом деле» ничего хорошего и близко нет — разве что за исключением мелочей типа: теперь он снова молод, богат и здоров, а неизлечимая болезнь «Синдром Онозаки-Шольца» куда-то испарилась.

«Широтон» — это пятизвёздочный отель на первой береговой линии, с крыши которого открывается прекрасный вид на лазурное море с одной стороны и заснеженные горы с другой. Вернее, раньше это был отель, а теперь — головной офис моей корпорации, два последних этажа которого я превратил в собственные апартаменты, а крышу — в сад, затратив на это средства, сравнимые с годовым бюджетом какой-нибудь среднеразвитой латиноамериканской страны.

Почти двухмесячное отсутствие, считая с того самого момента, как косорукая Ника активировала алое портальное яйцо и всех присутствующих перебросило в Отстойник, мало отразилось на этом шедевре прикладного искусства — творении великого ландшафтного дизайнера Иво Лонгеро. Всё так же цвели орхидеи, журчала вода в искусственных водоёмах, а золотые рыбки недоумённо пучили глаза из толщи воды. Лишь изредка силовой энергетический экран, защищающий мой сад от враждебного окружающего мира, вспыхивал очередной звёздочкой — свидетельством того, что очередной микроскопический осколок Луны, походя уничтоженный в битве враждующих инопланетных цивилизаций, не успел сгореть в земной атмосфере и долетел практически до земли. И эти звёздочки, и наполненное вспышками сгорающих метеоритов небо служили лучшим подтверждением того, что так, как было раньше, уже никогда не будет.

В центре моего искусственного мира всё так же стоял овальный стол красного дерева с четырьмя бокалами — по числу участников прощальной вечеринки, по окончании которой я должен был покинуть бренный мир. В центре стола, как и прежде, стоял сосуд венецианского стекла с «Чёрным Ангелом» внутри — напитком, который в микроскопических дозах обеспечивал невероятную ясность ума, а будучи принят в количестве от ста граммов и выше, обеспечивал улёт в прекрасные дали, где раздавался звон Хрустальных Сфер, а хор Ангелов исполнял нечто невообразимо прекрасное. Причём особенностью такого улёта служило его однонаправленное движение. Каюсь, грешен. Но, зная, что «Синдром Онозаки-Шольца» в ближайшие пару-тройку дней с момента той неожиданной вечеринки должен был превратить меня в овощ — жалобно мычащее и роняющее слюни жалкое подобие хомо сапиенса, — я решил напоследок не жмотничать и-таки приобрёл четыреста граммов «Чёрного Ангела», потратив на это около тридцати процентов всех капиталов собственной корпорации, входящей в топ-10 крупнейших мировых технологических гигантов.

Надо сказать, что «Чёрный Ангел» долгое время являлся чуть ли не единственным материальным проявлением, подтверждающим наличие божественного в реальном мире. Мифологические бредни, представляющие собой выдумки не слишком проницательных дикарей, основанные на фантазиях, подчас порождённых тяжёлыми психическими заболеваниями либо злоупотреблением веществами, в расчёт принимать не стоило.

А вот субстанция — нечто чёрное, мерцающее перламутровыми бликами, в объёме десяти литров, заключённое в дубовый бочонок, — случайно, после очередной ревизии, вызванной необходимостью консолидации финансовых активов, значительно сократившихся в результате неуёмной страсти Папы Пия XVII к игре на бирже, обнаруженная в кладовых Ватикана, суть которой не смогла пояснить ни одна современная научная гипотеза, подталкивала к переосмыслению взаимодействия между материальным и духовным. Продажа пяти литров «Чёрного Ангела» позволила заткнуть дыры в бюджете города-государства Святого Петра и породила целый сонм вопросов. И так продолжалось вплоть до появления инопланетян. Нельзя сказать, что после этого тайна «Чёрного Ангела» оказалась раскрытой, но появилась возможность перевести стрелки на Предтечей, Древних, Старшие Расы и Богов, которые, как оказалось, в товарных количествах принимали активное участие в повседневной жизни Младших Рас. Впрочем, к этому времени тайна «Чёрного Ангела» отошла даже не на второй план, а куда-то на периферию сознания отдельных яйцеголовых, которые в силу собственной твердолобости не способны были избавиться в своих мозгах от шелухи ненужных знаний.

Должен сказать, что я уделил слишком много внимания штофу с «Чёрным Ангелом», стоящему в центре стола. Ничем иным, кроме как попыткой отвлечься от действительно важных вещей, такое поведение объяснить было нельзя.

Причина, подтолкнувшая меня к столь странному состоянию духа, была, с одной стороны, до отвращения банальной, с другой — преисполненной глубокого смысла. Дело в том, что один из трёх моих друзей — тот самый, что скрывается под именем коренного англосакса Джона Смита, а на самом деле поляк Анджей Лозовицкий, помесь сверхсекретного агента 007 и неуёмного весельчака, чьи странные шутки понимают считанные люди во всём мире, остальные же относятся к ним реже с чувством недоумения, а чаще — со страхом и отвращением, — заявил, что нам всем необходимо в ближайшее время встретиться. За десятилетия общения со своим другом я чётко уяснил логическую цепочку закономерностей вероятностного характера: если на дворе светит солнце, то сейчас, скорее всего, день. Если Джон напрашивается на встречу, то гарантированно грядёт неприятность. Причём, в первом варианте «Солнце — День» возможны отклонения, а второй принадлежит к базовым основам существования нашего мира. И речь не идёт о мелочах типа падения астероида либо эмиграции на Землю с Терры пресветлого Сарбаза — бога войны. Всё должно быть гораздо серьёзнее.

Прошло уже две недели с того момента, как по итогам Королевской Битвы меня наградили космическим кораблём, способным и имеющим право преодолеть карантинный заслон, установленный Большим Жюри по отношению к Земле. Что дало человечеству шанс в течение пятидесяти лет — срока, установленного решением Старших Рас, — приобрести необходимые технологии, в теории обеспечивающие нашей цивилизации право на дальнейшее существование. В противном случае мы банально будем стёрты из реальности. Казалось бы, надо радоваться, подбрасывать вверх чепчики и громко кричать «гип-гип-ура». Вот только, что называется, шарики не радуют.

Есть такое специфическое ощущение — назову его, пожалуй, похмельем победы, — когда всё уже кончилось, враги повержены, горизонт чист, и ты сидишь посреди этой торжественной тишины, осознавая, что делать тебе, в общем-то, совершенно нечего, и никто ничего от тебя прямо сейчас не требует, и даже Джон Смит молчит, что само по себе является событием эпохального масштаба. Вот именно в такие моменты человек и начинает думать. Причём думать по-настоящему, без этой вечной суеты, без прокручивания вариантов в формате «умри сейчас или умри чуть позже», а спокойно, обстоятельно, глядя в потолок, или в окно, или в никуда — куда вообще-то чаще всего и смотришь, когда по-настоящему думаешь. И приходишь к неожиданным выводам. Например, к тому, что ты, собственно, понятия не имеешь, что делать дальше.

Именно такие мысли медленно, со скрипом, двигались у меня в голове, перемежаясь в качестве общего фона банальными сентенциями навроде «расслабься и получай удовольствие» либо «да вы, батенька, адреналиновый наркоман». Это при том, что, если сохранить остатки объективности, мне следовало бы испытывать нечто, прекрасно отражённое в словах «мы будем петь и смеяться, как дети». Вот только ни петь, ни смеяться совершенно не хотелось. Хотелось банально сдохнуть. Внимание время от времени концентрировалось на штофе венецианского стекла, в котором перламутровыми бликами мерцал «Чёрный Ангел».

Возможно, дело было ещё и в том, что человек, проживший достаточно долго в режиме «выжить здесь и сейчас», просто не умеет существовать иначе. Когда вокруг рушился мир, когда на горизонте каждую минуту могло появиться очередное чудовище, готовое сожрать тебя без особых церемоний, — жить было, как ни странно, проще. Каждое утро приносило задачу. Каждая задача имела решение, пусть кровавое, пусть рискованное, но решение. А теперь — тишина. Победа. Награда. И абсолютная пустота расписания, которая для человека определённого склада характера страшнее любой орды летающих тварей.

Я сижу здесь и думаю. Прошло более двух месяцев с момента нашего перемещения на Терру и возвращения обратно, и жизнь постепенно приобретает черты, напоминающие нормальность. Во всяком случае, снаружи.

Команда, надо отдать ей должное, долго в неопределённости не задержалась. У всех, как выяснилось, были свои дела. Какие именно — это уже отдельный разговор, потому что дела у каждого оказались в высшей степени характерными, и если бы я захотел составить психологический портрет каждого члена нашей разношёрстной компании, то лучшей иллюстрации, чем то, чем они занялись сразу по возвращении на Землю, мне бы не найти.

Джон Смит исчез первым. Собственно, он исчез так же, как делал всё остальное в своей жизни — беззвучно, без объяснений, оставив лишь снисходительную полуулыбку и ощущение, что он и так давно знал, что именно и когда именно произойдёт. Наверх, с отчётом — вот и всё, что можно было предположить с достаточной степенью уверенности. Джон всегда был человеком системным, человеком процедуры, умеющим сохранять лояльность структуре даже тогда, когда сама структура переживает состояние, мягко говоря, некоторого онтологического кризиса. Пришли инопланетяне, разрушили картину мира, объявили о грядущем суде над человечеством — ну и что с того. Отчёт подать всё равно надо. Субординация бессмертна.

Изя Рабинович и Кеито испарились чуть позже, но не менее стремительно — каждый в своём направлении, каждый по своим понятным только ему соображениям, не посчитав нужным оставить координаты или хотя бы намётки возможного возвращения. Я не обиделся. Глупо обижаться на людей, которые только что вернулись с войны и которым теперь предстоит выяснить, что же сталось с той частью их жизни, которая осталась по эту сторону от всего пережитого. Тем более что молодость, вернувшаяся к ним вместе с новыми телами, — это само по себе такое переживание, которое требует какого-то личного осмысления. Я понимал это лучше многих, поскольку сам находился примерно в том же положении.

Что касается меня самого, то моё личное осмысление свелось преимущественно к креслу, саду на крыше и штофу с «Чёрным Ангелом» — занятие, безусловно, философское по форме, но крайне сомнительное по содержанию. Я пытался убедить себя, что имею полное право на паузу. Что десятилетия борьбы — сначала с болезнью, потом с Отстойником, потом со Свалкой, потом с целым Миром Апокалипсиса — дают мне моральное право посидеть пару недель в кресле и решительно ничего не делать. Аргумент звучал убедительно ровно до того момента, как я пытался применить его на практике. На практике пауза почему-то ощущалась не отдыхом, а каким-то затянувшимся ожиданием — будто весь мир вокруг застыл в режиме предчувствия, и только я один пока не понимаю, чего именно мы все ждём.

Корабль на орбите в этом смысле служил отличным напоминанием. Он просто висел там, молчаливый и терпеливый, как огромный знак вопроса, вписанный в ночное небо. Я знал, что он там. Знал, что рано или поздно придётся что-то с ним делать. И каждый раз, поднимая взгляд к звёздам — а делал я это чаще, чем готов был признать, — я ловил себя на мысли, что корабль смотрит на меня в ответ, причём с тем же выражением, с каким смотрит на хозяина собака, давно понявшая, что прогулка откладывается, но ещё не утратившая надежды.

Несколько лет назад я пообещал читателям завершить цикл «Право на Вселенную». Похоже, пришло время выполнить это обещание. Если по ходу чтения у вас возникнут вопросы или покажется, что вы упустили какие-то детали, рекомендую начать с первой книги цикла: https://author.today/work/145330

Добро пожаловать обратно во Вселенную, где право на будущее приходится доказывать снова и снова.

Глава 2. Осёл, нимфа и землеройка, которая стала принцессой

В которой, помимо прочего, выясняется, что мэр города вернулся из небытия не один, а в сопровождении персонального осла, чей голос способен эвакуировать всё здание мэрии без единого пострадавшего. Что, согласитесь, уже само по себе является выдающимся достижением для местной политики.

Отдельная история — это Гоги Квартарадзе, он же мэр, он же дядя Ники, он же человек, которому принципиально везёт с партнёрами по несчастью. Я говорю о Кеше — о том самом ослиной наружности аватаре бога Торговли, присутствие которого рядом с Гоги производило на сторонних наблюдателей впечатление, мягко говоря, неоднозначное.

Но прежде чем рассказывать о политических перипетиях Гоги, должен описать одну сцену, которую мне довелось наблюдать примерно через неделю после возвращения и которая в полной мере иллюстрирует специфику совместного пребывания мэра и его четвероногого советника в условиях земной действительности.

Гоги, облачённый в торжественный чиновничий пиджак, следовал по центральным улицам города с явным намерением добраться до здания мэрии и обозначить своё присутствие в публичном пространстве — то, что политики называют демонстрацией статуса, а все остальные называют прогулкой с претензией. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, следовал Кеша. Не фигурально — буквально. Представьте себе картину: немолодой, монументальный, облачённый в соответствующий чиновничий пиджак мэр грузинского города, рядом с которым неотступно следует осёл. И осёл этот, судя по всем признакам, был не просто ослом, а доверенным советником и, вероятно, единственным существом, с которым мэр готов обсуждать вопросы стратегического характера. Горожане, привыкшие к причудам власти, смотрели на эту пару с тем особым выражением лица, которое у нас на родине называют «ну-ну».

Причём, надо заметить, по возвращении на Землю Кеша, как и Буся, приобрёл вполне человеческое тело — этакого лощёного типчика с наглыми короткими усиками и беспредельной тягой к обогащению в глазах. Всё-таки исходная матрица аватара бога Торговли пресветлого Боргуса давала о себе знать. Вот только в таком облике Кеша продержался ровно трое суток, а потом вернулся к своей ослиной ипостаси. Не слишком понятно, как ему это удалось. Тот же ИИ К-875 однозначно намекал на то, что такое принципиально невозможно — дескать, Терре Террово, а Земле что останется. Вот только тяга Кеши к сохранению своих божественных навыков и атрибутов сделала невозможное былью. А сопутствующая потеря человеческого облика представилась вполне допустимой ценой за восстановление Ослиного Рёва пятого уровня, способного при необходимости сравнять этот городок с землёй.

Так вот, возвращаясь к истории дефиле Гоги и Кеши. Сложность возникла у дверей зала заседаний.

Охрана — в лице двух пожилых вахтёров — мужественно встала на пути и с той специфической категоричностью, которая свойственна людям при исполнении, объяснила, что животных в зал заседаний не пускают. Гоги, не лишённый определённого дипломатического таланта, попытался объяснить, что Кеша является не просто животным, а, так сказать, полноправным участником совещательного процесса. Аргумент, судя по всему, не произвёл должного впечатления. Образовалась толпа. Начальник охраны вызвал подкрепление. Охрана разрасталась, как кристалл в насыщенном растворе, — по мере появления каждого нового вахтёра аргументы с обеих сторон становились всё убедительнее и громче.

Кеша, терпеливо наблюдавший за разворачивающейся дискуссией, в какой-то момент решил, что дипломатические методы исчерпаны. Он применил Ослиный Рёв. Второго уровня — что в переводе на понятный язык означало: не на полную мощность, без разрушительных последствий, но достаточно убедительно. Стёкла в ближайшей округе задрожали. Вся охрана в полном составе стремительно покинула помещение и разбежалась в разные стороны с той проворностью, которая обычно присуща людям, внезапно осознавшим неотложную необходимость оказаться где-то ещё. Те немногие прохожие, что находились поблизости, последовали их примеру, хотя и несколько медленнее — видимо, инстинкт самосохранения был скомпрометирован недоумением.

Никто не пострадал. Это важная деталь. Кеша орал именно на втором уровне, а не на пятом, где от звуковой волны поломалась бы мебель и нервная система у всех живых существ в радиусе нескольких кварталов. Я это знал, потому что видел пятый уровень в деле — в Отстойнике, в те незабываемые ночи, когда орды летающих монстров накатывали на башню, и Кеша разворачивался к ним всем своим ослиным существом и орал с той бескомпромиссной самоотдачей, от которой содрогалась сама пустошь. Это было страшно и прекрасно одновременно, а летучие твари разлетались в стороны, как листья под порывом урагана. Второй уровень — это гуманная версия. Просто очень громко. Очень-очень громко.

В результате Кеша вошёл в зал заседаний. Гоги тоже вошёл. Совещание, судя по всему, прошло в несколько нестандартном составе, хотя мэр впоследствии характеризовал его исключительно как «продуктивное» и «в рабочей атмосфере».

Дело в том, что за время нашего отсутствия — отсутствия затяжного, сопровождавшегося событиями, которые официальная пресса деликатно именовала «беспрецедентными», а неофициальная просто называла апокалипсисом, — политические противники Гоги не дремали. Они занимались тем, чем занимаются политики во все времена: собирали коалиции, строили интриги, шептались по углам и в конечном счёте воспользовались отсутствием легитимного главы муниципального образования для того, чтобы это самое отсутствие легализовать в виде временного отстранения от должности. Ничего личного, просто политика.

Так что Гоги Квартарадзе возвращался не просто домой, но в окопы — с ослом на фланге и репутацией человека, который дружил с инопланетянами и при этом умудрился сохранить все зубы, что само по себе уже являлось аргументом в определённых кругах.

Ника, нимфа по классу и истеричка по призванию, предалась тому, к чему и была приспособлена природой и богиней кармой в равной степени, — разгулу. Вечеринки, ночные клубы, встречи с приятелями. Здесь, впрочем, надо сделать важную оговорку. Её ровесники — те, с кем она дружила до нашего отбытия, — за прошедшие два месяца постарели ровно на два месяца, не больше. Никакого значительного разрыва. Никаких повзрослевших за несколько лет приятелей, никакой мелодрамы о несовпавших временных потоках. Мы отсутствовали примерно столько, сколько длится летний отпуск, — и с этой точки зрения всё выглядело совершенно нормально. Только сама Ника, благодаря омоложению, вернулась именно того возраста, в котором всё это выглядит уместно. Возможно, я несправедлив. Возможно, за этим демонстративным весельем скрывалось нечто более сложное — тот же самый разрыв между пережитым и необходимостью делать вид, что всё в порядке. Но я предпочитал не заглядывать в душу Ники без приглашения, поскольку что там внутри — это, по моим предположениям, примерно то же самое, что снаружи, только в два раза громче.

Я остался с Зеной.

Я намеренно называю её так — Зеной, — хотя в команде привыкли говорить «Буся». И здесь необходима честность, потому что история этого существа сложнее, чем кажется с первого взгляда.

Буся — это не зверолюд. Вернее, была не зверолюд. Она была монстром. Землеройкой обыкновенной — именно так значилось в интерфейсе Терры, в той строке, где у разумных существ написана раса. Землеройка обыкновенная: массивное тело бронированного броненосца, увеличенного в несколько десятков раз, мощные передние лапы формой и размером напоминающие экскаваторные ковши, хитрая мордочка с подвижным принюхивающимся носиком — один в один земной ёжик, если бы ёжики вырастали до размеров танка и питались семиметровыми червями. Монстр. Не зверолюд, не разумная раса — именно монстр, классифицированный интерфейсом соответствующим образом, с уровнями и умениями, из которых главными были «Кожа тролля» второго уровня и «Трансляция эмоций», прокачавшаяся впоследствии до третьего. Плюс «Гнездо всегда рядом» — об этом ниже.

Буся пришла сама. В ту первую ночь на Терре, когда пустошь ожила и орды тварей хлынули из внезапно выросших джунглей, среди всего этого хаоса появилась она — большой валун, который оказался не валуном. Интерфейс окрасил её в нейтральный серый, означавший отсутствие угрозы, — единственный монстр за ту ночь, который не желал нас есть. Она просто пришла, позволила Нике висеть у себя на шее и жаловаться на судьбу, приняла имя и осталась.

Потом появилась возможность получить тело. Выбранное по описанию персонажа по имени Зена из фэнтезийного произведения, которое воплощало авторские представления о совершенной женщине. Буся выбрала это тело по собственному желанию. Подозреваю, что Буся, воспользовавшись своими эмпатическими способностями, извлекла из памяти членов моей команды образ Принцессы варваров и стала Зеной — в той мере, в которой монстр с Терры вообще может стать кем-то иным, приняв чужую форму.

Надо сказать, что результат получился убедительным. Члены команды — те, что имели на этот счёт определённые биологические предпосылки, — смотрели на Бусю с нескрываемым интересом, и я прекрасно читал в их взглядах те самые матримониальные намёки, которые они почему-то адресовали мне, а не себе, видимо полагая, что раз уж я занимаю должность командира, то вся ответственность, включая личную, должна быть сосредоточена в одних руках.

Я намёков не принимал. И дело было не в отсутствии должной эстетической чувствительности, поскольку Буся действительно была красива той особенной красотой, в которой угадывается что-то нечеловеческое — не в смысле уродства, а в смысле избыточного совершенства, которое бывает только у существ, создававших это тело по памяти и фантазии, а не по законам случайной генетики. Дело было в другом. Я помнил, кем Буся являлась на самом деле. Помнил монстра с Терры. Помнил Землеройку с её экскаваторными ковшами и философски-умиротворённым взглядом существа, только что сожравшего семиметрового червя. Помнил ту искреннюю привязанность, которая не имела никакого отношения к тому, что обычно предполагают люди, видя красивую женщину рядом с мужчиной. Видеть в Бусе свою вторую половину при всём желании у меня не получалось. Слишком хорошо я знал, что за этой красивой оболочкой живёт нечто принципиально иное.

Впрочем, у этого замечательного существа имелся один нюанс, о котором я думал время от времени с той смесью иронии и философского смирения, которая приходит к людям, повидавшим достаточно. Тело Зены явно тяготело к определённому типу привязанностей — Буся унаследовала это вместе с формой, вместе с красотой, вместе со всем остальным, что было заложено в описании этого персонажа. Не то чтобы это было написано у неё на лбу, но человек, умеющий наблюдать, делал соответствующие выводы достаточно быстро. Я наблюдал и делал.

Интерес Зены к Нике носил характер, который Кеито — со своей многолетней безответной любовью к нимфе — явно не учитывал в своих расчётах. Кеито смотрел на Нику как мужчина, воспитанный в традиции терпеливого ожидания; он привык к конкуренции определённого рода и умел в ней существовать. Но Зена выходила за рамки этой привычной схемы. Она была конкуренткой совсем иного толка — из тех, которых поначалу не принимают всерьёз именно потому, что они не вписываются в стандартное представление о соперниках. И когда Кеито наконец осознает, что на поле вышел игрок, которого он не ждал и к которому не готовился, будет уже поздно корректировать стратегию. Жизнь, как я давно заметил, неизменно подбрасывает новых участников в ту игру, в которой ты уже успел привыкнуть к составу.

Зато Буся делала восхитительный массаж. Это я обнаружил на третий день нашего совместного существования на Земле, когда накопленная усталость, годами копившаяся в костях и мышцах, наконец позволила себе выйти наружу в полной мере, и я провалился в кресло с ощущением, что ближайшие несколько дней мне не подняться. Буся, видимо, уловила это своей эмпатией, потому что без лишних слов, которые она вообще использовала экономно, устроилась сзади и занялась спиной. Через полчаса я был готов написать торжественную оду человеческим рукам как высшей форме существования материи. Через час — поставить Бусе памятник при жизни. С тех пор она окончательно переместилась в категорию людей, которые мне нужны, что при моём специфическом отношении к людям вообще было знаком высшего доверия.

Мы вернулись молодыми.

Я, Изя Рабинович, Джон Смит, Кеито Онозаки — члены того, что я про себя называл базовой командой, те люди, которые прошли весь путь от первого дня в Отстойнике до финальной точки в Мире Апокалипсиса, — получили новые тела. Молодые. Крепкие. Функциональные. Тела, которым было от тридцати до сорока, что в нашем случае означало прибавку от тридцати до восьмидесяти лет к тому, что каждый из нас имел при отбытии. Изя снова был похож на сорокалетнего мужчину в расцвете сил — не на того молодого Шварца, которым он стал сразу по прибытии на Терру, но достаточно молодого, чтобы смотреть в зеркало с искренним одобрением. Кеито напоминал вечного студента, из тех японцев, которые умудряются выглядеть двадцатипятилетними до пятидесяти, а потом внезапно превращаются в стариков за одно лето. Джон смеялся больше обычного, что при его темпераменте означало почти непрерывный хохот. Я списывал это на гормональный фон нового тела, хотя не исключал, что просто Джону наконец-то стало по-настоящему хорошо.

Меня же к стандартному бонусу молодости прилагался ещё один подарок, который я ценил несравнимо выше. Синдром Онозаки-Шольца исчез. Та самая болезнь, которую врачи деликатно называли «неизлечимой», которая забирала у меня нюх — и это был не метафорический нюх, а самый буквальный, химический, — а потом обещала забрать всё остальное постепенно и без возможности апелляции. Болезни больше не было. Я это знал ещё в первые минуты, когда обнаружил, что прекрасно чувствую запах орхидеи, беспечно вставленной Никой в волосы, — Shenzhen Nongke, безумно дорогой, существующей в считанных экземплярах, с ароматом, который я когда-то думал, что больше никогда не почувствую. Почувствовал. И это было важнее всего остального. Важнее молодости, важнее победы, важнее космического корабля на орбите. Важнее, пожалуй, даже человечества, хотя это последнее соображение я предпочитал держать при себе.

Единственное, чего у нас не было, — это навыков.

Все те умения, что были получены в Отстойнике и на Свалке, всё то, что складывалось по крупицам через боль, кровь, идиотские ситуации и случайные озарения, — всё это ушло вместе с теми мирами, в которых было нажито. Никакого телекинеза. Никакого Паладина. Никакого масштабируемого оружия. Никакой Ясности Мышления, которую я успел полюбить той особенной любовью, которую испытывают к инструментам, ставшим частью тебя. Я снова был обычным человеком с обычными человеческими возможностями, то есть практически без возможностей, если сравнивать с тем, каким я был ещё несколько недель назад по субъективному ощущению.

Ночью мне привиделся ИИ. К-восемьсот семьдесят пятый. Тот самый, что сопровождал нас на всём пути и чьё присутствие ощущалось всегда — фоновым гудением системы, которая одновременно является и тюрьмой, и проводником, и судьёй. Он не пришёл во сне как образ, он был просто там — в той серой зоне между сном и бодрствованием, где мысли ещё не оформились, но уже есть. И он говорил. Точнее — объяснял, с той педантичной обстоятельностью, которая свойственна существам, лишённым эмоций и потому не умеющим выбирать, когда именно сказать неприятную правду.

Суть объяснения сводилась к следующему. Все навыки, которыми мы обладали в Отстойнике и на Свалке, были возможны исключительно в виртуальном пространстве. Не в материальном. Это не жестокость, это физика. Та же сила Паладина, которой Изя Рабинович разгонял врагов волнами, буквально разрывала бы человеческие мышцы, привязанные к человеческим костям. Масштабируемое оружие — нонсенс в мире, где действует закон сохранения материи. Откуда берётся масса, если нож превращается в меч? В виртуальной среде это работало по правилам виртуальной среды. В реальном мире правила другие. Вот так. Просто. Без извинений.

Я выслушал всё это со сдержанным скептицизмом.

Дело в том, что я не верил К-восемьсот семьдесят пятому. Не полностью, во всяком случае. Логика у него была безупречная, аргументы убедительные, и в другой ситуации я бы, пожалуй, принял объяснение и отправился жить дальше. Но я видел Кешу. Ослиный Рёв пятого уровня никуда не делся — это было совершенно очевидно для любого, кто оказывался рядом в момент, когда аватар бога Торговли решал применить своё фирменное умение. Стёкла дрожали. Люди теряли ориентацию. Одна соседская кошка с тех пор, кажется, уже не вполне адекватна, хотя, конечно, это можно списать на врождённые особенности. Кеша явно сохранил свои навыки в полном объёме. И Буся — вот ещё один контраргумент — по-прежнему транслировала эмоции с той пугающей точностью, что превращала её присутствие рядом в нечто среднее между общением с психотерапевтом и воздействием мощного успокоительного.

А «Гнездо всегда рядом» — вот что меня занимало отдельно. Это умение Буси сохранилось, и она сообщила мне об этом именно так, как умеет только она: не словами, а волной спокойного и тихого «да», накрывшей меня однажды вечером, когда я думал о возможных запасных вариантах. Она не объясняла и не уточняла — просто дала понять, что если понадобится, умение работает. В теории это означало возможность вернуться на Терру. Или даже дальше — к Кроносу, на сто миллионов лет назад, к тому, с чего всё начиналось. Я подержал эту мысль в голове, покрутил со всех сторон и оставил как запасной вариант — последний резерв, который не планируешь использовать, но и не сбрасываешь со счетов. Правда, оставался один неудобный вопрос: как именно из материального мира попадать в виртуальный? Этого я не понимал. Что-то тут явно мудрил мой ИИ — не договаривал, обходил стороной, делал вид, что вопрос задан не был. Характерная черта.

Получается, что К-восемьсот семьдесят пятый либо ошибался, что само по себе уже интересно для существа, претендующего на всеведение, либо лгал. Я склонялся ко второму варианту, понимая при этом, что у лжи могут быть мотивы вполне разумные — ограничить нас, пока мы не освоились, не нарушили что-нибудь важное, не сделали что-нибудь необратимое с тем, что не предназначено для вмешательства. Манипуляция ради безопасности — это не совсем ложь, это дипломатия. Я это понимал и тем не менее не мог отделаться от лёгкого раздражения по данному поводу.

Впрочем, была в словах К-восемьсот семьдесят пятого одна часть, которую я не мог оспорить при всём желании, — та часть, что касалась корабля.

ИИ сообщил, причём с той тщательно выверенной интонацией, в которой угадывается желание произвести должное впечатление, что самой большой нашей наградой за всё пережитое является звездолёт. Настоящий. Висящий сейчас на орбите и ждущий. Не военный и не исследовательский — именно такой, который по всем параметрам имел полное и законное право пересечь карантинную зону, выставленную вокруг Земли, и достичь Содружества Миров. Того самого Содружества, где живут те самые Старшие Расы, которые выставили нас на конкурс по выживанию и теперь ждут результатов, как обычные любопытные зрители — слегка уставшие, но с нетерпением.

В Содружестве Миров можно было приобрести технологии. Знания. То, что позволило бы Земле соответствовать стандартам, достаточным для положительного решения Большого Жюри. Большое Жюри соберётся через пятьдесят лет. Это не очень много, но и не мало — примерно столько же, сколько займёт дорога туда и обратно, если верить тем расчётам, которые ИИ предпочитал не уточнять. Альтернатива была проста: Земля либо получала статус полноправного члена Содружества, либо её просто не становилось. Не войной, не катастрофой — просто стирали из реальности с той же деловитостью, с которой ликвидируют устаревший проект. Человечество рассматривалось как эксперимент, и у эксперимента могли быть разные итоги.

Я обдумывал это примерно сутки. Потом ещё немного. Потом перестал обдумывать и принял решение, которое мне, если честно, казалось совершенно очевидным с самого начала, хотя я и потратил на путь к нему неприлично много времени.

Это больше не моя проблема.

Нет, я понимаю всю сомнительность данного тезиса. Понимаю, что именно так рассуждают люди, которые потом жалеют. Понимаю, что десять миллиардов человек — это серьёзный аргумент против бытовой безответственности. Понимаю. Всё понимаю. И тем не менее твёрдо стою на своём: мы сделали своё дело. Мы прошли через Отстойник, через Свалку, через Мир Апокалипсиса, через Королевскую Битву, в которой ставкой была жизнь, а не фишки. Мы выиграли. Мы получили свою награду. И где в этой последовательности событий написано, что я лично несу ответственность за следующий этап? Кто-то должен был поставить точку в списке «мои обязательства перед человечеством», и я с удовольствием эту точку ставил.

Поэтому я связался с Джоном, с Изей, с Кеито — единственными людьми, которые имели соответствующие допуски, знали настоящую картину происходящего и в теории должны были иметь выход на тех, кому полагалось этим заниматься, — и передал через них простое и ясное сообщение: корабль передаётся в распоряжение ООН. Пусть разбираются. У них есть комитеты, есть бюджеты, есть специалисты, которые всю жизнь ждали именно такого момента. Вот он, этот момент. Пожалуйста.

Джон выслушал это сообщение с характерным хмыком — тем самым, который у него означает «ну-ну, посмотрим». Изя сказал что-то на трёх языках, из которых я знал только один, но контекст в целом понял. Кеито промолчал, что было красноречивее любых слов.

Оказалось, что всё не так просто.

Собственно, я должен был это предвидеть. Потому что когда что-то кажется простым — отдать корабль, умыть руки, жить дальше, — жизнь неизменно находит способ показать, что простота была иллюзией, а сложность только ждала подходящего момента, чтобы выйти на сцену. Я снова был не прав. Это была уже не первая ситуация в моей жизни, когда я был не прав именно тогда, когда был совершенно уверен в своей правоте, и именно поэтому не прав особенно ощутимо. Можно было бы сказать, что я привык. Но нет. К этому, как выясняется, привыкнуть нельзя.

Земля ждала. Большое Жюри отсчитывало своё время. Корабль висел на орбите. И всё это, вместе взятое, по какой-то необъяснимой логике событий снова оказывалось моим делом.

Я это чувствовал. Интуиция, которая меня никогда не подводила в те моменты, когда я имел глупость её слушать, молчала, что само по себе было знаком. Тишина интуиции — это не покой. Это пауза перед тем, как она скажет что-то, чего ты не хочешь слышать.

Я сидел в кресле, смотрел сквозь силовой экран на привычный городской пейзаж, который выглядел совершенно нормально, если не знать, что где-то там, за атмосферой, за карантинными зондами, за тысячелетиями эволюции чужих цивилизаций, ждёт своего часа нечто, что прямо или косвенно определит судьбу всего этого пейзажа. И чувствовал, как в позвоночнике, там, где обычно живёт это специфическое предчувствие, начинает что-то шевелиться.

Буся принесла кофе. Поставила рядом. Ничего не сказала.

Она умела молчать так, что молчание становилось разговором.

— Ты тоже думаешь, что это ещё не конец? — спросил я.

В ответ меня накрыло волной спокойного, тихого, совершенно бескорыстного «да».

Я взял кофе. Отпил. Закрыл глаза.

Надо было думать.

Глава 3. Бочка мёда, ложка дёгтя и девушка, которая не хочет считать до семи

В которой все без исключения присутствующие отказываются от любезно сделанного им предложения, но вынуждены считаться с обстоятельствами непреодолимой силы. А в итоге, благодаря очередному импульсивному поступку ходячей катастрофы, теряют и тот незначительный подарок, которым их одарила судьба.

И на этот раз, как, впрочем, и всегда, когда речь заходила об организационных моментах, Джон Смит являл миру лучшие свои чиновничьи качества — дотошного канцеляриста и неутомимого организатора, что объективно не слишком сочеталось с его основной профессией. Со временем, а может, от природы, заложившей в нём этот причудливый гибрид агента класса ноль-ноль-семь, наёмного убийцы и человека, мягко говоря, со специфическим чувством юмора, выработалась удивительная способность совмещать несовместимое. Согласитесь, подобный набор качеств редко встречается у добропорядочного, правильного до мозга костей чиновника, способного простую, не слишком многочисленную встречу старых приятелей превратить в подлинный шедевр бюрократического протокола. И тем не менее, как говорится, что имеем — то имеем: ровно в девятнадцать ноль-ноль по местному времени на летней террасе «Широтона» начала собираться вся моя старая команда.

Состояла она из самого Джона Смита, Изи Рабиновича, Онозаки Кеито и их бессменного командира Андре Свана в моём лице. А также силою не слишком радостных обстоятельств примкнувших к команде Гоги Квартарадзе, к тому времени успевшего восстановить свой статус мэра этого прекрасного курортного городка, и Ники Квартарадзе, его племянницы и по совместительству законченной истеричики, девушки неуравновешенной и наглой, умудряющейся одновременно совмещать в себе целый комплект взаимно антагонистических комплексов. Впрочем, чего ещё ожидать от молодой леди, чьим телом некогда воспользовалась как аватаром сама богиня кармы, пресветлая Адель, судя по всему, оставившая Нике на память дополнительную порцию хаоса и раздрая, которую девушка теперь с энтузиазмом, достойным лучшего применения, тратила на окружающих.

Присутствовать на этой встрече Ника категорически не желала, что, впрочем, не помешало ей с радостью заявиться, сорвав по дороге очередную орхидею, цветущую раз в сто лет и стоящую, должно быть, дороже её собственного серебристого спорткара, и тут же воткнуть цветок себе в волосы. Я не возражал. Резкий, пряный аромат, наполнивший террасу после этого маленького акта варварства, в очередной раз порадовал меня подтверждением того, что с синдромом «Онозаки-Шольца» покончено окончательно и бесповоротно — раньше один вид сорванного цветка вызвал бы у меня нечто среднее между нервным тиком и желанием прочитать лекцию об экологии. Теперь же я только меланхолично улыбнулся. Восстановления способности чувствовать запахи компенсировало любые неприятности.Развитие личности, не иначе.

Последние две недели Ника, по донесениям моей — теперь уже скорее формальной, чем действующей — Службы Безопасности, провела образцово, если под образцовостью понимать способность ни разу не ночевать в одной и той же гостинице два дня подряд. Загул, в который ударилась племянница градоначальника, своим размахом и географией напоминал скорее военную кампанию, нежели отпуск: три яхты, одна из которых, по слухам, была арендована вместе с капитаном специально для того, чтобы было кому пожаловаться на жизнь в три часа ночи, два разбитых спорткара — не считая серебристого, чудом избежавшего той же участи, — один судебный иск от ресторатора, чьё фирменное блюдо Ника публично объявила «съедобным, но без божьей искры», и, по самым скромным подсчётам, дюжина молодых людей, каждый из которых искренне полагал, что именно он стал избранником богини. Гоги, услышав очередную сводку, только тяжело вздыхал и переводил деньги — то на штрафы, то на компенсации, то, чаще, просто на то, чтобы конкретный скандал не успел добраться до утренних газет.

В отдельную категорию следует вынести осла Кешу, аватара, вернее теперь уже бывшего аватара бога торговли Терры пресветлого Боргуса. Свой божественный статус Кеша потерял, предпочтя непыльную работёнку аватара эмиграции сначала на Свалку, а потом и вовсе на Землю. При этом последнее перемещение наградило Кешу человеческим обликом — наглого вида молодого хлыща с чёрной щёткой усиков над верхней губой. Однако и тут Кеша выкинул очередной фортель. Вопреки всем законам мироздания, категорически разграничивающим, со слов К-875, материальные и виртуальные миры, а именно к последней категории относились Отстойник и Свалка, Кеша умудрился вернуть свою ослиную ипостась. Потеря человечности с его точки зрения вполне компенсировалась восстановлением навыков и умений, которыми он обладал ранее. В частности Ослиный Рёв пятого уровня делал Кешу на Земле угрозой, сравнимой по разрушительным возможностям с ядерным взрывом.

Ну и, конечно, Буся — ранее монстр-землеройка, а ныне современное воплощение целиком выдуманной принцессы варваров Зены, а также мой самый верный доброжелатель.

В отличие от Ники, пребывающей всё это время будучи погружённой в пучину хаоса и разрушения, Гоги вместе с Кешей последние две недели провёл значительно продуктивнее, хотя, признаюсь, не менее зрелищно. Восстановление мэрского статуса — процедура, которая в нормальном, не отягощённом богами и ослами-телепатами мире заняла бы не один месяц бюрократической грызни, — у этой парочки уложилось ровно в две недели, потому что Кеша, как полномочный, хоть и неофициальный, советник, обладал убедительностью, недоступной обычным политтехнологам. Убедительность эта, как мы понимаем, выражалась в способности под названием «Ослиный Рёв», и хотя градоначальник клятвенно обещал использовать её исключительно во втором, безопасном для окружающих уровне, два городских чиновника, отказавшихся в своё время признавать легитимность Гоги, до сих пор предпочитали при встрече с ослом переходить на другую сторону улицы. Сегодня же, ровно в момент, когда мы собирались на террасе, парочка должна была отмечать окончательную победу корпоративом — событием, на которое, по словам Гоги, был приглашён весь городской совет в полном составе, включая тех двоих, что предпочитали другую сторону улицы.

Никакого желания участвовать во встрече ни у Гоги, ни у Ники, ни, чего уж там, у Изи и Кеито не было — но противостоять организационному напору Джона Смита, как показывает многолетняя практика, не способен ни один смертный, ни один бог, ни даже один очень упитанный осёл с божественным покровителем. Так что собрались все.

Зея — теперь именно Зея, а не Зена; так я решил переименовать свою духовную подругу, и она не возражала, — всё это время провела рядом со мной, время от времени накрывая меня эмоциональными волнами любви и преданности, а также делая кофе и совершенно фантастический массаж. Похоже, ей здесь нравилось. Неуёмный аппетит Буси, прежде обусловленный необходимостью поддерживать функционал монстра весом в полторы тонны, давно сменился вполне приемлемыми гастрономическими привычками, присущими воспитанной леди, блюдущей фигуру; судя по всему, изменилось не количество поглощаемой пищи, а её качество. Зея стала откровенным гурманом, с энтузиазмом изучающим земную кухню и заказывающим блюда, о которых я даже не слышал, так что повару ближайшего трёхзвёздного ресторана, откуда доставлялась заказанная еда, приходилось постоянно напрягаться и совершенствоваться — что его, впрочем, только радовало, поскольку счета за очередные гастрономические эксперименты превосходили всякие разумные рамки.

При этом я подозревал, что на самом деле Буся всё тот же монстр-Землеройка с ковшеобразными лапами, а образ принцессы — не более чем внушение, обусловленное её способностью к трансляции эмоций и эмпатией третьего уровня, которой на Земле никто и ничто не могли противостоять. На эту мысль меня натолкнуло категорическое нежелание Зеи садиться на стулья — объективно не способные выдержать полторы тонны живого веса. Деревяшкам не внушишь, что на них сидит относительно миниатюрная женщина; физику не обманешь. Так что, когда я распорядился насчёт кресел, у меня не возникло ни малейших сомнений в том, кто из присутствующих останется стоять, и почему.

А распорядился я, к слову, не без умысла. Из принципа я предложил кресла вокруг столика красного дерева исключительно членам базовой команды: себе, Джону, Изе и Кеито. Тем самым я разбавил бочку мёда, которую Смит, можно не сомневаться, готовил для предстоящего разговора, увесистой порцией дёгтя, демонстрируя присутствующим — и в первую очередь самому Джону — своё истинное отношение к организованной им встрече. Гоги, Нику и Кешу пришлось разместить за соседним столиком — попроще, без затей, зато с прекрасным видом на закат, чему мэр, по-моему, был только рад, поскольку закат не задавал неудобных вопросов и не требовал доверенностей. Зея, теоретически, могла бы претендовать на пятое кресло у столика красного дерева хотя бы из соображений субординации — будь субординация чем-то, что её вообще интересовало, — но я прекрасно знал, что она никогда не садится, и потому даже не стал утруждать себя жестом, который всё равно остался бы чисто символическим. Она просто встала за моим плечом, источая волну спокойной, чуть насмешливой поддержки, и эта поддержка, признаюсь, оказалась куда ценнее лишнего кресла.

Джон, разумеется, заметил мой манёвр с креслами. Заметил — и не подал виду, что заметил, что само по себе было красноречивее любого комментария. Просто слегка приподнял бровь, окинул взглядом расстановку сил и продемонстрировал ту самую неповторимую улыбку профессионального переговорщика, означающую одновременно «как мило» и «ты ещё пожалеешь об этом жесте». Я давно научился различать оттенки его улыбок, и эта определённо относилась к числу тревожных.

Начал Джон, как и всегда, издалека — с благодарности. Подобный заход я уже научился воспринимать как первый, самый безобидный виток спирали, в финале которой непременно ждёт сюрприз, причём сюрприз неприятный. На этот раз он поблагодарил нас — то есть, по существу, меня — за переданный Организации Объединённых Наций корабль. Жест, как он выразился, «исторический, благородный и достойный самой широкой огласки», хотя огласки, по понятным причинам, не получивший ни малейшей.

—Изначальный план, — продолжал Джон, аккуратно разглаживая на колене несуществующую складку на безупречно отглаженных брюках, — выглядел до неприличия просто. Загрузить корабль сотней лучших земных специалистов — учёных, инженеров, всех, кого удалось наскрести по сусекам приличных университетов и не самых приличных лабораторий, — и отправить в Центральные Миры. Там добровольцы зарабатывают кредиты — благо специальностей в Содружестве не хватает повсеместно, — и за эти самые кредиты закупают технологии, в которых Земля нуждается, мягко говоря, отчаянно. Тут требуется некоторое уточнение. Называть земных учёных и инженеров специалистами в тех областях знаний, о которых они не всегда имели и самое общее впечатление — несомненно преувеличение. Но Содружество всегда испытывало нехватку рабочих рук категории принеси-подай из числа тех, чей умственный потенциал позволял при определённом старании усвоить минимальный набор знаний. А IQ наших потенциальных релокантов вполне могло обеспечить эти требования.

—Звучит разумно, — заметил Изя, не отрываясь от созерцания заката с прищуром человека, давно научившегося не доверять ничему, что звучит разумно в устах Джона Смита.

—Звучит — да, — согласился Джон с обескураживающей лёгкостью. — При этом мы рассчитывали воспользоваться доступом к тем кредитам, которые мы — точнее, ваш покорный командир и его боевые товарищи — заработали ещё на Терре, продавая чай.

Я скромно потупил взор. История с чаем, признаюсь, до сих пор греет мне душу: кто бы мог подумать, что простейший продукт земного сельского хозяйства, поставленный в правильное место в правильное время, способен принести прибыль, сопоставимую с месячным бюджетом небольшого королевства Терры.

—Для доступа к этим кредитам, — невозмутимо продолжал Джон, — требуется доверенность, заверенная специальным артефактом, своевременно выменянным у инопланетных партнёров в обмен на гелий-3. Артефакт мы получили. Доверенность подготовили. Надеюсь, командир и все присутствующие не станут возражать против зачисления этих сумм в фонд спасения человеческой цивилизации. Судя по огорчённому вздоху Гоги и возмущённо поднятому кверху хвосту Кеши, потенциальные несогласные наличествовали. Но, взвесив возможные негативные последствия такого демарша, возмущённые особи решили промолчать.

Джон сделал эффектную паузу — паузу, в которой я безошибочно почувствовал приближение того самого неприятного сюрприза.

—И тут вышел полный облом, — закончил Джон с интонацией человека, объявляющего о начале второго акта трагикомедии. — Корабль не способен покинуть Землю до тех пор, пока на его борту не присутствуют две трети членов базовой команды. А команда эта, на случай, если кто запамятовал, включает восемь персон: меня, Изю, Кеито, Гоги, Нику, Бусю, Кешу и, разумеется, нашего бессменного командира.

Арифметика, признаюсь, не самая сложная — две трети от восьми округляются вверх до шести, — но именно эта простота и придавала ситуации особый трагикомический привкус. Корабль, выходит, готов был тронуться с места исключительно при условии, что мы, шестеро из восьми, лично взойдём на борт, и только после этого его можно будет доукомплектовать той самой сотней специалистов в качестве пассажиров.

—То есть, — медленно произнёс я, чувствуя, как идея обретает форму прямо у меня на глазах, — лететь предстоит нам.

—Лететь предстоит вам, — с почти отеческой теплотой подтвердил Джон.

Реакция присутствующих оказалась настолько единодушной, что в иных обстоятельствах я бы даже умилился подобному командному духу. Все, как один, отказались.

Первым высказался Изя — и, надо признать, высказался с тем особым пафосом, который генерал умел извлекать из самых, казалось бы, прозаических обстоятельств.

—У меня слишком много дел на Земле, — заявил он, выпрямляясь в кресле с видом человека, чьё патриотическое чувство долга только что подверглось незаслуженному оскорблению. — Кто, по-вашему, будет следить за тем, чтобы наши доблестные вооружённые силы не разбежались окончательно при первом же упоминании о пришельцах? Я, между прочим, единственный человек на этом континенте, способный одновременно успокоить генеральный штаб и не дать журналистам устроить истерику.

Учитывая, что последние две недели основным занятием Изи, насколько я мог судить, было неспешное созерцание закатов в компании дорогого виски, патриотический пафос прозвучал особенно убедительно — в том смысле, что не убедил совершенно никого, включая, подозреваю, самого Изю.

Кеито отказался куда сдержаннее, что, учитывая его обычную невозмутимость, само по себе свидетельствовало о серьёзности мотива.

—Я сейчас оформляю апелляцию, — произнёс он тихо, тщательно подбирая слова, как он всегда делал, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном для него. — Об отмене одного из пожизненных заключений моего соотечественника.

Я невольно напрягся, пытаясь вспомнить, о ком именно идёт речь — благо в нашей весёлой компании память о прежних приключениях имела свойство путаться, особенно если приключения происходили в параллельных версиях реальности, которые я предпочитал не вспоминать вовсе. Накамура, мелькнуло у меня в голове чужое, неправильное имя — и тут же отступило, уступая место более достоверному воспоминанию. Никакой не Накамура. Онозаки Кеита — программист, гениальный хакер, человек, ухитрившийся внести правки в шифровальные протоколы АНБ из чистого, не отягощённого здравым смыслом упрямства, и за это получивший пятьдесят пожизненных сроков заключения в Гуантанамо. Тот самый создатель программы Алекс, чьё имя — по чистой случайности, а может, и не вовсе по случайности, как любят шутить в нашей компании про божественное провидение и его специфическое чувство юмора, — полностью совпадало с именем нашего собственного Кеито. Совпадение, которое в своё время заставило не одного члена команды поломать голову над вопросами реинкарнации, клонирования и прочей метафизики, прежде чем все сошлись на простом и скучном объяснении: имя действительно распространённое, что-то вроде нашего Иванова Ивана Ивановича.

—Тёзка, — констатировал я вслух, не столько для Кеито, сколько для собственного успокоения.

—Тёзка, — подтвердил Кеито с лёгким, почти незаметным кивком. — Пятьдесят сроков — это, разумеется, неприлично избыточно даже по американским меркам. Адвокаты полагают, что один из них можно снять чисто на процессуальных основаниях. Я обещал довести дело до конца. Соотечественники, — добавил он со своей всегдашней суховатой иронией, — должны держаться друг друга. Даже если один из них всего лишь однофамилец, а другой узнал об этом совпадении довольно странным образом.

Возражать против подобной аргументации было решительно невозможно — отчасти потому, что в ней присутствовала своя извращённая логика, отчасти потому, что Кеито, произнося её, выглядел настолько серьёзным, насколько вообще способен выглядеть человек его темперамента.

Резоны Ники, Гоги и Кеши оказались, как ни странно, на удивление однотипными, хотя и облечёнными в индивидуальную форму. Ника, разумеется, заявила, что у неё «открыты дела в трёх судах и записи в двух клиниках» и что Содружество Миров может, по её выражению, «подождать, оно никуда не убежит, в отличие от её адвокатов». Гоги, только-только усевшийся в мэрское кресло, развёл руками с видом человека, которого просят оставить новорождённого ребёнка без присмотра ради увлекательной экскурсии, и пробормотал что-то о незаменимости и о городском совете. А Кеша вообще не произнёс ни звука — по крайней мере, ни звука, доступного человеческому уху.

Дело в том, что осёл, открыв рот, всего-навсего фыркнул — но в головах у всех присутствующих этот фырк отчётливо развернулся в связную мысль, исполненную благородного возмущения: «Сегодня корпоратив. Корпоратив, который я заслужил. Две недели переговоров с городским советом, три митинга, разогнанных исключительно силой моего голоса, и вы хотите, чтобы я всё это пропустил ради какой-то периферии? Да я лучше повторно разгоню совет — для профилактики».

Умение различать мыслеречь Кеши, оставшееся за всеми нами с Терры — единственный, кажется, навык, который пережил возвращение в физический мир столь же благополучно, как и сам осёл, — в очередной раз продемонстрировало свою универсальность: даже Изя, никогда не отличавшийся повышенной чувствительностью к чужим эмоциям, среагировал на ослиную тираду одобрительным хмыканьем.

—Возражения, — произнёс Джон тоном, не допускающим даже намёка на дискуссию, — не принимаются.

Он обвёл присутствующих взглядом — спокойным, доброжелательным, почти отцовским взглядом, который я научился бояться значительно сильнее, чем откровенную ярость.

—Отступники, — продолжил он всё тем же бархатным тоном, — будут караться со всей строгостью. Применительно к характеру и роду деятельности каждого, разумеется — я ведь не садист, я просто методичный человек.

Угрозы, которые посыпались следом, были подобраны с той же дотошностью, с какой Джон подбирал кресла для нашей встречи. Изе было обещано внеплановое расследование комиссии по неучтённым расходам генштаба — расследование, которое, по словам Джона, «совершенно случайно совпадёт по времени с подачей документов на новую звезду на погоны». Кеито, к моему изумлению, было сказано всего одно слово — «апелляция», произнесённое с такой выразительной интонацией, что японец заметно побледнел: судя по всему, Джон без труда мог сделать так, чтобы пятидесятое пожизненное заключение тёзки растянулось ещё на полвека процессуальных проволочек. Гоги пригрозили внезапной проверкой муниципального бюджета силами той самой комиссии, что уже однажды отказывалась признавать его легитимность, а Нике — личным звонком в каждую редакцию, успевшую за последние две недели получить материал о её загуле, с предложением «развить тему подробнее». Даже Кеша получил персональную угрозу — лишение доступа к корпоративу, организованному, как выяснилось, на собственные средства мэрии, что для осла, искренне переживающего за судьбу праздничного стола, оказалось страшнее любых межгалактических перспектив.

Я ждал угрозы и в свой адрес, готовясь по привычке достойно её принять, но Джон лишь посмотрел на меня с выражением, которое можно было бы назвать «договоримся отдельно», и я отчётливо понял, что моя личная порция дёгтя будет подана позже, в индивидуальном порядке, и, вероятно, окажется значительно изысканнее коллективной.

Зее, к слову, угроз не досталось вовсе — то ли Джон справедливо рассудил, что монстру, способному, при необходимости, активировать «Гнездо всегда рядом» и испариться в направлении, недоступном даже его профессиональному воображению, угрожать бессмысленно, то ли просто не нашёл подходящего рычага. Зея в ответ на это явное проявление уважения благодарно излучала волну тёплого самодовольства, которую я ощутил даже не глядя в её сторону.

Покончив с угрозами, Джон извлёк из внутреннего кармана пиджака — карман, к слову, был совершенно не того размера, чтобы вмещать предмет подобных габаритов, что лишний раз напомнило мне о множестве вопросов, которые я предпочитал не задавать вслух, — очередной транспортный портал, на этот раз предназначенный непосредственно для попадания на борт корабля.

—Будет, впрочем, одно исключение, — добавил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто похожее на искреннее облегчение. — Я остаюсь курировать миссию на Земле.

—Конечно, остаёшься, — пробормотал я. — Кто бы сомневался.

—На сборы отведено семь дней, — невозмутимо подвёл итог Джон, пряча портал обратно в карман неправильного размера. — Ровно неделя на то, чтобы привести в порядок дела, попрощаться с родными и упаковать чемоданы. Я лично прослежу, чтобы соблюдался регламент.

Семь дней, подумал я с облегчением, которое, как выяснилось буквально через минуту, оказалось преждевременным до неприличия. Семь дней — это достаточно, чтобы привыкнуть к идее, обсудить детали с Бусей, может быть, даже устроить прощальный ужин. Семь дней — это время, за которое успевает остыть даже самая горячая голова.

Всё повторилось, как неудачная шутка, рассказанная второй раз в надежде, что во второй раз она наконец прозвучит смешно.

Потому что вместо семи обещанных дней Ника, не дожидаясь ни окончания вечера, ни тем более окончания недели, — а возможно, просто не расслышав цифру «семь» сквозь шум собственных скандальных мыслей, — выхватила портал у Джона из рук с той же лёгкостью, с какой срывала по дороге орхидеи, и активировала его, мотивируя свой поступок позже исключительно фразой: «Ну сколько можно тянуть, я хочу домой пораньше, у меня дела».

Что именно произошло в следующую долю секунды, я восстанавливаю по обрывкам собственных впечатлений, поскольку процесс перемещения сквозь портал, активированный истеричкой без малейшего понятия о технике безопасности, не предполагает спокойного, философского осмысления происходящего. Терраса «Широтона», красное дерево столика, закат, так понравившийся Гоги, — всё это смазалось, схлопнулось, и спустя один краткий, неприятно тянущийся миг я обнаружил себя стоящим на металлической палубе, освещённой ровным, чуть голубоватым светом, источник которого не поддавался немедленной идентификации.

Корабль уже стартовал. Я не знаю, в какой именно момент это произошло — то ли портал доставил нас прямиком в фазу запуска, то ли корабль, наделённый собственным разумением, решил не дожидаться формальностей и тронулся с места буквально мгновение спустя нашего прибытия, — но лёгкая вибрация под ногами и характерное чувство, будто желудок остался стоять на террасе «Широтона», не оставляли простора для иных интерпретаций.

Помимо нас — восьмерых членов базовой команды, доставленных на борт самым непедагогичным способом, какой только можно вообразить, — на корабле оказались полтора десятка незнакомых лиц: инженеры, исследователи, специалисты по системам, не входившие, как выяснилось при первом же подсчёте, в число той самой золотой сотни, которую Джон планировал отправить в Центральные Миры зарабатывать кредиты. Эти полтора десятка, судя по их растерянным, хотя и профессионально заинтересованным лицам, оказались на борту с единственной целью — изучать сам корабль, его устройство, его возможности, и явно не подозревали, что путешествие начнётся настолько внезапно и в настолько неполном составе.

—Маршрут, — произнёс один из них, светловолосый парень с планшетом, который он держал перед собой с видом человека, готового в любую секунду либо доложить начальству, либо забаррикадироваться этим планшетом от опасности, — проложен не в центр Содружества. Координаты указывают на периферию.

—На периферию, — повторил я, ещё не до конца осознавая масштаб новости. — То есть не в Центральные Миры.

—Нет, — подтвердил парень, явно сверяясь с показаниями, которые ему самому не очень нравились. — Курс ведёт на Фронтир.

Я обернулся на Джона — того самого, который предполагал курировать миссию на Земле, в безопасности, а сейчас растерянно хлопал глазами, осознав, что все его расчёты накрылись медным тазом благодаря очередной выходке Ники. Теперь я окончательно уверовал, что пресветлая Адель, богиня кармы, временно воспользовавшись телом Нимфы, наградила-таки девушку тем самым стремлением к равновесию, которое способно разрушить самый выверенный план.

И ещё я понял, что бесчестный, расчётливый, бесконечно довольный собой Джон Смит, организовавший встречу с такой бюрократической тщательностью, что не позаботился — или, что более вероятно, позаботился специально — упомянуть лишь одну маленькую деталь: куда именно нас, собственно, направляют.

Что ж. Хорошие новости заключались в том, что семь дней, оказывается, никому и не были нужны — вселенная, по всей видимости, придерживалась мнения, что лучшая подготовка к путешествию — это полное её отсутствие. Плохие новости заключались в том, что курс был проложен не туда, где нас ждали, а туда, где, если верить самому названию, заканчиваются всякие гарантии вообще.

Зея, ощутив мою тревогу даже на расстоянии метра, ответила волной спокойной, почти материнской уверенности — словно хотела сказать: «Гнездо всегда рядом, командир, что бы ни случилось». Не самое весёлое утешение, если вдуматься, но в данный момент — едва ли не единственное, на которое я мог рассчитывать.

Глава 4. Вася, право сильного и прочие радости свободного рынка

Глава четвёртая. Вася, право сильного и прочие радости свободного рынка

В которой команда знакомится с гаджетом по имени Вася, обладающим ограниченным функционалом и неограниченной готовностью подчиняться; узнаёт, что дорога в Центральные Миры пролегает исключительно через канцелярские мытарства Фронтира; обнаруживает, что собственные деньги заперты на расстоянии вытянутой, но бесполезной руки; знакомится с местным обменным курсом, в котором слово «грабёж» употребляется без каких-либо извинений; и заканчивает день единственной доступной вакансией — той самой, с которой, по сути, всё когда-то и начиналось.

Однако одним сочувствием сыт не будешь, а отряд, состоящий из восьми деятелей, привыкших на любую неприятность реагировать энергично, шумно и преимущественно невпопад, не способен долго пребывать в состоянии философского созерцания неизбежного. Поэтому, не дав себе времени толком прочувствовать масштаб новости про загадочный Фронтир, я обвёл взглядом шлюзовой отсек в поисках хоть какого-нибудь источника объяснений — желательно толкового, желательно с цифрами, и желательно без того, чтобы самому изображать из себя полиглота, способного на лету разбираться в показаниях незнакомой навигационной панели.

Источник объяснений, как выяснилось, уже спешил мне навстречу — точнее, к нему подталкивали остальные пятнадцать специалистов, выстроившихся за его спиной с тем характерным выражением лиц, какое бывает у людей, единогласно делегировавших неприятную миссию самому младшему по званию. Светловолосый парень — тот самый, что несколькими минутами раньше огорошил меня новостью про периферию, — сделал шаг вперёд, неловко прокашлялся и, глядя куда-то в район моего левого плеча, протянул мне нечто, более всего напоминающее помятый армейский фонарик, переживший как минимум одну авиакатастрофу.

— Командир… то есть, простите, не знаю пока, как к вам положено обращаться, — пробормотал он, и я мысленно отметил, что субординация в нашей разношёрстной компании начала формироваться сама собой, причём в мою пользу, ещё до того, как я успел произнести хоть слово. — Меня зовут Кирилл. Я, в общем, по навигационным системам числюсь, но за эти три дня пришлось малость и по другой части… Вот. Возьмите. Это вам пригодится. Честное слово.

Я взял предмет в руки и тут же убедился, что определение «помятый фонарик» было недалеко от истины, хотя и грешило некоторым преувеличением в сторону благородства облика. Передо мной лежал компактный цилиндр размером с крупное яблоко, выполненный из тёмно-серого металла, поцарапанного настолько добросовестно, что отдельные царапины уже начинали складываться в подобие узора. С одного торца устройство украшал единственный круглый глазок-объектив, по ободу которого мерцала тонкая светящаяся полоса — в данный момент бледно-голубого, какого-то неуверенного оттенка, как будто гаджет сам не до конца определился, рад он знакомству или нет. Из противоположного торца можно было при необходимости выдвинуть тонкую телескопическую антенну, сейчас сложенную и примотанную к корпусу куском изоленты — деталь, добавляющая всей конструкции окончательной убедительности в плане происхождения с какого-нибудь склада устаревшего оборудования. Сбоку обнаружились три кнопки без подписей и крошечный, размером с ноготь, экранчик, на котором в данный момент бежала строка нечитаемых символов. А на корпусе, прямо под объективом, синим маркером, явно от руки и явно не один раз поверх стёршегося предыдущего варианта, было выведено короткое слово: «ВАСЯ».

— Это что, у него имя есть? — на всякий случай уточнил я, хотя ответ, признаться, был написан прямо передо мной достаточно крупными буквами, чтобы не заметить его было затруднительно.

— Так точно, — подтвердил Кирилл, и щёки его при этом приобрели оттенок, который я бы охарактеризовал как «оправдательный». — Это мы, в общем… по приколу. Вторую неделю тут шаримся, что делать не слишком понятно, инструктаж по технике безопасности дважды перечитали, страшно — сказать не могу как, ну и… В общем, окрестили мы его Васей. Несерьёзно как-то получилось, понимаю. Но он привык уже, по-моему. Откликается.

Я хотел было поинтересоваться, каким именно образом неодушевлённое устройство способно «привыкнуть» к кличке, но тут Кирилл, явно собравшись с духом, выпалил оставшуюся часть признания одним заходом, будто боялся, что не успеет договорить, если позволит себе паузу.

— Только тут такое дело. Он не простой фонарик, в смысле не фонарик вообще, а такой… ассистент. Базовый, ограниченного функционала, — он со значением выделил последние два слова, словно заранее извинялся за то, что подарок окажется не настолько щедрым, насколько того можно было ожидать по торжественности момента вручения. — К ship-системе подключён, к бортовой документации тоже, кое-что из открытых станционных сетей цепляет, если рядом ретранслятор есть. Но не больше. Это не… ну, не тот огромный искусственный интеллект, который вселенными ворочает. Скромная такая железяка. Зато честная.

И самое главное, — добавил он, опуская взгляд ещё ниже, теперь уже в район моих ботинок, — он запрограммирован подчиняться старшему на борту. По умолчанию. Мы его… мы его уже настроили. На вас. Извините, что без спроса, но раз уж вы теперь командир, а нам как-то надо было его кому-то поручить, чтобы хоть какая-то субординация была, а то мы тут трое суток вшестнадцать без руководства куковали…

Договорить ему не дали — не я, а само устройство, которое, очевидно, расценило паузу в монологе как сигнал к собственному выступлению. Голубая полоска по ободу объектива моргнула, сменилась на ровный, спокойный зелёный, и из крошечного динамика, спрятанного где-то в недрах корпуса, раздался голос — слегка дребезжащий, чуть более высокий, чем можно было ожидать от устройства подобных габаритов, но в целом вполне дружелюбный, я бы даже сказал — старательно дружелюбный, как у новичка, изо всех сил пытающегося понравиться коллективу в первый рабочий день.

— Здравия желаю, — произнёс Вася с интонацией, в которой угадывалась смесь армейского устава и детсадовской считалочки — судя по всему, результат тех самых двух недель воспитания силами шестнадцати скучающих специалистов. — Новый старший на борту опознан. Протокол подчинения активирован. Готов к выполнению функций в пределах располагаемых ресурсов.

Я невольно вздрогнул — не от голоса, не от формулировки, а от того, что мысль, на долю секунды промелькнувшая у меня в голове, оказалась настолько неуместной и настолько узнаваемой одновременно. Вася. Имя, безобидное само по себе, тут же потянуло за собой воспоминание совершенно иного толка — про другого Васю, того самого, оставшегося на Терре, который умудрился подмять под себя древнего Оракула при помощи одной-единственной идиотской загадки и теперь, насколько я понимал, превратился в головную боль вселенского масштаба для доброй половины Старших Рас. Совпадение имён, разумеется, ничего не значило — мало ли Вась на свете, не один же Рабинович в Одессе, — и тем не менее холодок по позвоночнику пробежал вполне отчётливый, будто Мироздание решило таким образом напомнить мне, что некоторые сюжетные линии, оставленные без внимания, имеют скверную привычку возвращаться в самый неподходящий момент.

Я отложил эту мысль в долгий ящик — у меня этих ящиков скопилось уже столько, что впору открывать персональную камеру хранения, — и решил, что разбираться с тёзкой-проблемой буду тогда, когда придёт время, а прямо сейчас передо мной стояла задача более насущная.

— Ну что ж, Вася, — произнёс я, повертев устройство в руках и обнаружив на обратной стороне корпуса небольшой зажим, явно предназначенный для крепления на пояс или на лацкан, — давай знакомиться по-настоящему. Начнём с самого простого. Расскажи мне, на чём, собственно, мы летим, и куда нас несёт.

— Готов отчитаться, — сообщил Вася с той готовностью, которая выдавала в нём существо, истосковавшееся по содержательной работе после трёх суток развлекательных бесед с заскучавшими инженерами. — По данным бортовой документации: корабль класса «лёгкий транспортный корвет, испытательная серия». Регистрационный номер по реестру Большого Жюри — двенадцать символов, зачитать?

— Не утруждайся, — поспешил остановить его я, заранее зная, что ничего, кроме головной боли, подобная информация мне не принесёт. — Имя у него хоть человеческое есть?

— Присвоенное наименование, заявленное правообладателем лично при регистрации приза, — отчеканил Вася с той дотошной канцелярской интонацией, которая, видимо, относилась к базовому, нередактируемому слою его личности: «Везунчик».

Сказанное повисло в воздухе шлюзового отсека вполне ощутимым облаком неловкости. Я честно попытался вспомнить момент, когда подавал заявку на регистрацию собственного приза, и — чем дольше пытался, тем отчётливее в памяти всплывал силуэт штофа венецианского стекла, наполненного Чёрным Ангелом, и общее, надо признать, весьма расслабленное состояние духа, в котором я пребывал последние время перед отлётом. Выводы напрашивались сами собой, причём выводы крайне неприглядные с точки зрения трезвости суждений на момент составления официальных документов.

— Замечательно, — констатировал я вслух, мысленно делая зарубку никогда больше не подписывать важные бумаги, находясь хотя бы в относительной близости от упомянутого напитка. — Корабль зовут «Везунчик». Учитывая то, куда нас этот самый «Везунчик» сейчас везёт, ирония происходящего достигла такой концентрации, что её впору разливать по флаконам и продавать вместо духов — циникам, на сдачу.

— Текущий статус миссии, — невозмутимо продолжал Вася, демонстрируя похвальную нечувствительность к чужому сарказму — качество, в котором он, как я подозревал, ещё успеет здорово прокачаться в нашей компании. — На борту: восемь членов базовой команды, опознаны по протоколу регистрации приза. Шестнадцать специалистов технического профиля, в утверждённый перечень «золотой сотни» не входящих, присутствие которых на борту зафиксировано как следствие несанкционированной активации портала вне расчётного графика.

—Несанкционированного, — со вкусом повторила Ника, демонстративно изучая собственный маникюр с видом человека, которому только что выписали штраф за то, что он спас всем жизнь. — Можно подумать, я кого-то спрашивала.

Вася на эту реплику никак не отреагировал — то ли счёл её риторической, то ли попросту не располагал в своём ограниченном функционале модулем для распознавания чужой обиды, что, признаться, в данный момент я склонен был занести в список его несомненных достоинств.

— Маршрут, — продолжил он тем же ровным тоном, — периферийный сектор Содружества Миров, зона условного наименования «Фронтир». Расчётное время в пути до первой точки выхода — трое суток шестнадцать часов. Доступ к Центральным Мирам: статус — временно ограничен.

— Вот на этом месте, — вмешался я, чувствуя, как любопытство понемногу берёт верх над накопившейся усталостью, — поподробнее, будь добр. Потому что лично мне казалось, что приз, врученный Большим Жюри, должен открывать дороги, а не запирать их.

Вася ненадолго замолчал — пауза эта, в отличие от прежних его реплик, прозвучавших без малейшей запинки, выдавала в нём не раздумье, а скорее процесс добросовестного перебора доступной базы данных в поисках формулировки попроще.

— Доступ к информации ограничен пределами бортовой документации, — предупредил он со старательной честностью. — Изложу, что зафиксировано в реестровых файлах корабля. Приз действительно предоставляет право пересечь карантинную зону Земли. Это подтверждено документально. Однако маршрутный мандат, присвоенный кораблю при регистрации, имеет статус испытательного. Это означает, что навигационная система при первом запуске прокладывает курс к ближайшему официально зарегистрированному пункту приёма — туда, где экипаж обязан пройти полную регистрацию, подтвердить личности и оплатить таможенные пошлины. Без прохождения этой процедуры дальнейшее продвижение к Центральным Мирам заблокировано вне зависимости от ручной перепрошивки курса.

— А кто должен был оформить регистрацию заранее? — поинтересовался я, уже зная ответ.

— Согласно документации, ответственным назначен куратор миссии на Земле. Регламентный срок на прохождение процедуры через земное представительство Содружества составлял семь стандартных суток.

Все взгляды как по команде обратились к Джону. Джон выдержал паузу с достоинством человека, привыкшего держать удар, после чего философски развёл руками.

— Прискорбное стечение обстоятельств, — констатировал он. — Семь дней — отличный срок. Сорок минут — уже не очень.

Возразить было решительно нечего. Все присутствующие, не сговариваясь, посмотрели на Нику. Та фыркнула с видом оскорблённой невинности и заявила, что лично она тут вообще ни при чём, просто кто-то слишком долго считал до семи, и вообще ей надоело стоять, у неё ноги затекли в этом дурацком новом платье, которое, между прочим, она так и не успела толком оценить в зеркале.

— Подведём итог, — произнёс я, чувствуя себя председателем совета директоров, вынужденным озвучивать неприятные выводы перед акционерами. — Путь в Центральные Миры нам закрыт до тех пор, пока мы не пройдём регистрацию на Фронтире. Единственная доступная нам точка на карте — Фронтир. Туда и летим. Других вариантов попросту не существует.

— Логический вывод подтверждён имеющимися данными, — сообщил Вася, и в его дребезжащем голоске мне почудилось нечто вроде сдержанной гордости — то ли за меня, сумевшего сложить два и два, то ли за себя, сумевшего эти два и два до меня донести без потери смысла. — Рад быть полезным.

Трое суток шестнадцать часов — время, которое в иных обстоятельствах я бы потратил на знакомство с шестнадцатью случайными попутчиками, благо народ подобрался любопытный: помимо Кирилла-навигатора нашлась хмурая женщина-инженер по фамилии Воронцова, специализировавшаяся, по её собственным словам, «на всём, что горит, взрывается и неправильно гудит» — судя по всему, именно она держала в руках основной массив идей насчёт того, чему ещё можно научить скучающего Васю; пожилой профессор с кафедры теоретической физики, не до конца оправившийся от шока и потому преимущественно молчавший, сосредоточенно разглядывая обшивку корабля так, будто надеялся прочитать в ней ответы на все вопросы мироздания; и ещё дюжина персонажей помоложе, чьи имена я обещал себе выучить позже, но по уже сложившейся традиции это обещание так и осталось благим намерением. Вместо знакомства друг с другом мы потратили большую часть пути на куда менее приятное занятие — осознание масштаба собственной финансовой несостоятельности, к которому, впрочем, я ещё вернусь чуть позже, потому что хронологически оно случилось уже после стыковки.

Станция, к которой нас в конце концов вывел корабль, носила официальное название «Перекрёсток-Тэта» — название, придуманное, судя по всему, тем же отделом галактической бюрократии, что отвечал за термин «Фронтир»: коротко, по делу и совершенно не отражающее того, что нас там в действительности ожидало.

Со стороны станция производила обманчиво респектабельное впечатление: исполинское кольцо, утыканное доками, ангарами и причальными рукавами, мерцающее огнями такой плотности, что напоминало рождественскую гирлянду, которую повесили без всякого плана и с явным превышением бюджета. Но стоило «Везунчику» только запросить разрешение на стыковку, как респектабельность начала стремительно осыпаться, обнажая под собой куда менее парадную реальность.

— Зафиксирован сигнал станционного ретранслятора, доступ к открытому сегменту локальной сети получен, — доложил Вася, чей объектив на этих словах вспыхнул каким-то особенно довольным жёлтым огоньком — видимо, для устройства с ограниченным функционалом подключение к новой сети представляло собой нечто вроде праздника. — По общедоступным данным: станция формально находится под юрисдикцией администрации Содружества. Фактическое распределение влияния: десять кланов, три крупные группировки, неустановленное количество мелких формирований переменного состава. Присутствие администрации: три патрульных катера, один комиссар на весь периметр. Рекомендация на основе анализа открытых источников: проявлять повышенную осторожность.

— Спасибо, Вася, успокоил, — пробормотал я, наблюдая в плотном потоке судов самого разнообразного, временами откровенно пугающего вида за тем, как респектабельная гирлянда огней постепенно превращается в нечто куда более похожее на портовый рынок сомнительной репутации.

Стоило нам пристыковаться и выйти в шлюзовой отсек станции, как мимо неспешно проследовал корабль откровенно пиратского силуэта — обшарпанный, латаный-перелатаный, с эмблемой, изображающей нечто среднее между черепом и амортизатором, — провожаемый взглядами портовых рабочих с тем особым выражением лица, какое бывает у людей, давно научившихся не задавать лишних вопросов в обмен на сохранность собственной головы. Никто не поднял тревоги. Никто даже не прервал работу. Жизнь продолжалась с той будничной невозмутимостью, которая красноречивее любой вывески сообщала: здесь так принято.

— Закон, конечно, существует, — заметил Изя, провожая взглядом удаляющийся пиратский силуэт с видом профессионального военного, машинально прикидывающего огневую мощь противника. — Вот только применяется он, как я погляжу, исключительно к тем, у кого недостаточно стволов, чтобы этот закон проигнорировать.

— Право сильного, генерал, — подтвердил Гоги со вздохом человека, всю сознательную жизнь варившегося в местной политике и потому опознающего знакомую систему координат с первого взгляда, даже на расстоянии нескольких световых лет от родного курортного городка. — В моей практике называется примерно так же, разве что вместо бластеров — административный ресурс. Суть от этого не меняется.

Кеша при этих словах одобрительно фыркнул, выражая полную мысленную солидарность пополам с лёгким профессиональным интересом — судя по доносившемуся импульсу, аватар бога Торговли уже прикидывал, у кого из встреченных группировок выгоднее наладить деловые контакты.

Зея молчала, как и положено существу, для которого понятие «право сильного» было не отвлечённой философской категорией, а вполне практическим инструментом, которым она в случае необходимости умела пользоваться буквально — лапами-ковшами. Но волна, накрывшая меня в тот момент, недвусмысленно сообщала: она внимательно следит за обстановкой, и любому, кто рискнёт проверить теорию права сильного на практике в отношении кого-то из нашей компании, придётся для начала познакомиться с противоположной точкой зрения. Весом примерно в полторы тонны.

Разобравшись с общим колоритом заведения, я счёл разумным выяснить дальнейший порядок действий — благо на стене у выхода из дока обнаружился информационный терминал, своим унылым казённым видом живо напомнивший мне худшие образцы земной бюрократии, помноженные на инопланетную изобретательность. На Васю в данном случае рассчитывать не приходилось — устройство само честно предупредило, что станционные закрытые реестры ему недоступны, о чём и доложило с интонацией человека, искренне сожалеющего о собственном несовершенстве.

Я подошёл, коснулся сенсора и сформулировал вопрос в той самой лаконичной форме, которую успел в своё время отточить на куда менее дружелюбных системах.

Вопрос: Каким образом разумному, прибывшему через зону «Фронтир», получить доступ к Центральным Мирам Содружества?

Ответ: Доступ к Центральным Мирам предоставляется разумным, чей индивидуальный рейтинг лояльности Старшим Расам достиг порогового значения, установленного для соответствующей категории прибытия.

Внимание 1. Рейтинг лояльности формируется на основании трудового участия в проектах, признанных полезными для Содружества Миров и одобренных уполномоченными представителями Старших Рас.

Внимание 2. Информация о доступных проектах предоставляется на ближайшем пункте трудоустройства.

— Ну вот и приплыли, — констатировал я вслух, ощущая, как знакомое чувство дежавю накрывает меня с головой. — Опять никакого «здравствуйте, добро пожаловать», опять сплошные условия и пороговые значения.

— Информация зафиксирована, — отрапортовал Вася, явно силящийся хоть как-то поучаствовать в разговоре, к содержательной части которого его попросту не допустили. — Рекомендация: сохранять спокойствие. Хотя должен заметить, в пределах моего функционала отсутствует модуль эмоциональной поддержки. Могу только зафиксировать, что слышу вас.

Этого, как ни странно, оказалось почти достаточно. В скромности устройства, признающегося в собственных ограничениях вместо того, чтобы изображать из себя всезнающего утешителя, было нечто подкупающе честное — куда честнее, признаться, чем привычные мне реплики иных Искусственных Интеллектов, неизменно готовых щегольнуть очередной порцией философии по любому поводу.

— И сколько, позволь спросить, надо наработать этого самого рейтинга? — поинтересовался я у терминала, повторно коснувшись сенсора.

Ответ оказался ожидаемо расплывчатым: величина индивидуальная, зависит от категории прибытия, текущей репутации и доброй воли проверяющего, а категория у нас по всем формальным признакам была не из лучших — внеплановое прибытие, отсутствие предварительной регистрации, нулевая история взаимодействия с Содружеством. Я мысленно отметил, что список претензий к нашей команде у местной бюрократии накопился внушительный — примерно как список претензий, который накопился у меня лично к Джону Смиту, своевременно не оформившему одну несчастную доверенность. Впрочем, время на сведение счётов ещё придёт. Сейчас передо мной маячила задача поважнее.

— Хорошо, — сказал я, мысленно настраиваясь на деловой лад. — С перспективами разобрались. Теперь к вопросу более насущному. У нас остался кое-какой капитал — тот самый, заработанный на Свалке. Определённо хватит на первое время, пока мы тут разбираемся с рейтингами и прочими формальностями.

Я активировал гала-пад — тот самый персональный интерфейс, доставшийся каждому из нас ещё со времён Терры и благополучно переживший все перемещения между мирами, — и вывел на экран баланс счёта. Цифра, представшая моим глазам, выглядела внушительно. Я мысленно похвалил себя за предусмотрительность, проявленную в своё время на торговле чаем, и попытался инициировать перевод части средств на покрытие первоочередных нужд команды.

Гала-пад вежливо, но твёрдо отказался.

Вопрос: Почему недоступен перевод средств с лицевого счёта?

Ответ: Средства, накопленные в результате трудовой и коммерческой деятельности на территории Терра-2 («Свалка»), являются целевыми и подлежат использованию исключительно в пределах юрисдикции Центральных Миров Содружества в рамках программы интеграции цивилизаций-кандидатов.

Внимание 1. Использование указанных средств за пределами юрисдикции Центральных Миров технически невозможно ввиду протокола привязки счёта.

Внимание 2. Текущий статус разумного: «прибывший через периферийную зону». Доступ к целевым средствам будет открыт автоматически по достижении порогового рейтинга лояльности.

Я перечитал ответ трижды — не потому, что не понял с первого раза, а в слабой, иррациональной надежде, что текст изменится сам собой, окажется глюком интерфейса или, на худой конец, неудачной шуткой. Текст не изменился.

— То есть, — медленно произнёс я, чувствуя, как внутри образуется та особая, хорошо знакомая мне пустота, которая обычно предшествует осознанию по-настоящему скверных новостей, — деньги у нас есть. Формально. На бумаге. А по факту мы нищие, как церковные мыши, потому что добраться до собственного счёта мы можем только из того самого места, попасть в которое без денег, собственно, и не можем.

— Замкнутый круг, — со знанием дела подтвердил Изя, успевший за долгую военную карьеру повидать немало бюрократических конструкций подобной архитектуры. — Классика жанра. У нас в генштабе такое называли «компостером Мёбиуса».

— Зафиксировано наличие логического парадокса в системе доступа, — счёл нужным вставить Вася, явно решивший, что хотя бы констатация очевидного входит в его прямые обязанности. — Решений в пределах моего функционала не имею. Сожалею.

— У меня в трёх судах открыты дела, — мрачно напомнила Ника, явно пытаясь нащупать в происходящем хоть какой-то личный интерес. — Может, хоть это сейчас как-то поможет?

Никто не удосужился ответить на этот вопрос, что само по себе было исчерпывающим ответом.

Гоги тяжело вздохнул, по укоренившейся мэрской привычке немедленно прикидывая бюджетные альтернативы.

— На корабле наверняка остались какие-то припасы, — предположил он без особого оптимизма. — Дотянем хотя бы первое время.

Опись, проведённая силами Воронцовой и ещё двух специалистов, неожиданно проявивших административную хватку, дала результат, который я бы охарактеризовал как «скромный до неприличия»: рацион, рассчитанный на восемь основных членов команды на стандартный перелёт продолжительностью в неделю, теперь предстояло растянуть на двадцать четыре рта неопределённый срок. Арифметика, прямо скажем, не радовала. Кеша при ознакомлении с результатами описи разразился целой серией возмущённых импульсов, основной смысл которых сводился к тому, что аватар, привыкший к достойному корпоративному столу, не намерен мириться с подобным безобразием, и что лично он, будь его воля, давно бы наладил товарооборот, способный решить проблему в течение суток.

— Вот тут, — вмешался я, поймав основную мысль ослиного негодования, — ты, дружище, и пригодишься. У нас образовалась проблема. Тебе как аватару бога Торговли и карты в копыта.

Дальнейшие переговоры с местными менялами заняли остаток дня и в полной мере продемонстрировали, что понятие «гостеприимство» на станции «Перекрёсток-Тэта» отсутствует как класс, будучи замещённым понятием «выгодная сделка», причём выгодной она оказывалась исключительно для одной стороны.

Обменный пункт, к которому нас в итоге привела совокупность чужих рекомендаций, торговых инстинктов Кеши и банального отсутствия альтернатив, представлял собой ларёк, втиснутый между двумя ангарами и управляемый существом неопределённой видовой принадлежности — нечто среднее между ящерицей и счётной машинкой, обладавшее, впрочем, вполне ощутимой хваткой в вопросах извлечения прибыли.

— Кредиты Содружества к обмену не принимаются, — сообщило существо равнодушным механическим голосом, едва увидев предъявленный гала-пад. — Курс местной валюты к замороженным целевым активам: один к сорока семи. С учётом комиссии за срочность — один к шестидесяти двум.

— Это грабёж, — констатировал я, не особенно рассчитывая на то, что подобное заявление кого-то впечатлит.

— Это рынок, — поправило меня существо без малейшего намёка на обиду. — Можете поискать предложение лучше. На станции восемнадцать обменных пунктов. Удачи.

Поиски лучшего предложения, предпринятые с энтузиазмом, на который оказался способен даже измученный Изя, дали результат, прямо скажем, обескураживающий: курс варьировался от «грабёж» до «грабёж с отягчающими», и единственным реальным выбором оставалось решить, какому именно грабителю мы готовы доверить остатки своей платёжеспособности. Вася, добросовестно сопровождавший нас от ларька к ларьку, время от времени бесстрастно зачитывал очередные цифры курса, явно не считая нужным комментировать их с эмоциональной точки зрения, — что, по мне, было даже к лучшему: эмоции по поводу происходящего у нашей компании имелись в избытке без посторонней помощи. В конечном счёте Кеша, продемонстрировав неожиданные дипломатические таланты — а если точнее, угрожающе раздув ноздри в направлении конкурирующего менялы, — выторговал нам курс один к пятидесяти двум, что местными стандартами, по заверению самого Кеши, считалось почти подарком.

Полученной суммы хватило ровно на то, чтобы закрыть вопрос с провизией на ближайшие дни — без особого изыска, зато без риска протянуть ноги от голода — и, что куда печальнее, ни на крупицу больше. О закупке снаряжения, экипировки или хотя бы элементарного ремонтного комплекта для «Везунчика» речи уже не шло.

— Нужна работа, — резюмировал я очевидное, обращаясь преимущественно к самому себе. — Причём работа, способная одновременно прокормить два десятка ртов и хоть немного двинуть с мёртвой точки этот ваш хвалёный рейтинг лояльности.

Пункт трудоустройства, на который указал гала-пад в ответ на соответствующий запрос — Вася на этот раз благоразумно промолчал, заранее предупредив, что сведениями о местном рынке труда не располагает, — оказался ничуть не уютнее обменников: серое помещение без окон, заставленное рядами терминалов, перед каждым из которых выстраивалась своя очередь страждущих самого разнообразного видового состава. Список доступных вакансий, развернувшийся перед моими глазами, длинным он не был, но каждая строчка в нём дышала тем особым отчаянием, которое возникает у бюрократической системы, прекрасно осознающей, что выбора у клиента, по существу, нет.

Вопрос: Какие виды трудовой деятельности доступны разумным категории «прибывший через периферийную зону» без предварительной квалификации?

Ответ: Для указанной категории доступна вакансия: сборщик вторичных ресурсов (неофициальное наименование — мусорщик). Регион работ: орбитальный пояс обломков системы Фронтир-7 и сопредельные территории.

Внимание 1. Иные виды деятельности требуют подтверждённой квалификации либо рекомендации от зарегистрированного резидента Содружества.

Внимание 2. Базовый комплект снаряжения для сборщика вторичных ресурсов приобретается за счёт нанимаемого. Стоимость — согласно прейскуранту.

Я застыл перед терминалом, ощущая, как смех — горький, почти истерический, тот самый смех, которым обычно встречают шутки судьбы, слишком изощрённые, чтобы быть случайностью, — поднимается откуда-то из глубины и грозит вырваться наружу прямо здесь, в этом сером помещении, на потеху случайным свидетелям.

Мусорщики. Снова мусорщики. Можно было пройти Отстойник, Свалку, целый Мир Апокалипсиса, Королевскую Битву, заслужить звездолёт, прозванный издевательски точным именем «Везунчик», — и в итоге вновь оказаться там, откуда вся эта история, по существу, и началась: с протянутой рукой и предложением разгребать чужой хлам за гроши. Право на Вселенную, объявленное Старшими Расами, на практике обернулось правом разгребать орбитальные свалки в обмен на призрачный шанс когда-нибудь это самое право подтвердить документально.

— Командир, — подал голос Вася, чей объектив на этот раз светился ровным, спокойным зелёным, как будто устройство честно пыталось хоть чем-то поддержать явно приунывшего нового хозяина в пределах располагаемого функционала, — заказывать снаряжение? Я могу сформировать заявку по прейскуранту. Это в пределах моих возможностей.

— Заказывай, — выдохнул я, признавая поражение перед очевидной логикой обстоятельств. — Полный комплект. На всю команду.

Зея, до этого момента молчаливо стоявшая за моим плечом, послала волну тёплого, спокойного одобрения — не радости, нет, для радости момент откровенно не годился, но того самого безусловного «я рядом, что бы ты ни решил», которое в последнее время заменяло мне куда более привычные человеческие слова поддержки. Я взял эту волну с благодарностью, как берут протянутую руку, и приступил к оформлению заказа — на этот раз действительно вместе с Васей, который, получив наконец задачу строго в пределах своего функционала, взялся за дело с похвальным усердием.

Прейскурант, развернувшийся на экране, выглядел не менее издевательски, чем всё произошедшее за последние сутки: защитные комбинезоны, магнитные захваты, сканеры распознавания ценных фракций, ранцевые двигатели для маневрирования в невесомости — каждая позиция стоила ровно столько, чтобы оставить нас в финале операции с суммой, балансирующей на грани отрицательной.

Но выбора, как уже успела продемонстрировать вся эта насыщенная событиями неделя, у нас попросту не оставалось. Мы прилетели спасать человечество на гордом звездолёте с дурацким именем. А заканчивали день покупкой комплектов для сбора космического мусора — единственного предложения, которое снизошло до нас благосклонностью галактической бюрократии. И где-то в кармане у меня, мерно помаргивая зелёным огоньком и время от времени уточняя, не требуется ли от него ещё каких-нибудь манипуляций в пределах функционала, лежал гаджет по имени Вася — самый честный, самый скромный и, пожалуй, самый бесхитростный из всех Искусственных Интеллектов, с которыми меня сводила судьба за последние месяцы. Оставалось только надеяться, что хотя бы это самое имя не окажется пророческим в том же зловещем смысле, в каком оно однажды уже прозвучало на Терре.

Что ж. Бывало и хуже. Правда, припомнить навскидку, когда именно, я в тот момент не сумел.

Глава пятая. Господин Пу, три мордоворота и коммерческое предложение, от которого невозможно отказаться

В которой капитана настойчиво приглашают в гости те, кого не принято приглашать в гости самому; господин Пу демонстрирует осведомлённость, наводящую на нехорошие мысли о протечке в собственных рядах; звучит деловое предложение настолько оскорбительное, что за него хочется немедленно кого-нибудь ударить.

Работа сборщика вторичных ресурсов, вопреки моим мрачным ожиданиям, оказалась не то чтобы приятной, но по крайней мере честной — а честность, как я успел убедиться за последние месяцы, есть роскошь, которую во Вселенной ценят куда выше, чем принято думать. Три смены подряд мы выходили в орбитальный пояс обломков, цепляли магнитными захватами всё, что сканеры Васи опознавали как имеющее хоть какую-то ценность, и волокли добычу к перерабатывающему узлу станции, где нам с непроницаемыми лицами выдавали ровно столько местной валюты, чтобы хватило на еду и не хватило ни на что сверх того. Рейтинг лояльности рос с той же скоростью, с какой растёт сталактит в пещере, — то есть теоретически он рос, а практически заметить это движение невооружённым глазом было решительно невозможно.

Я как раз прикидывал, сколько десятилетий подобного труда потребуется, чтобы дорасти до заветного порога, дающего доступ в Центральные Миры, когда к нашему причальному рукаву подошли двое.

Двое эти заслуживают отдельного описания, поскольку одним своим видом они сообщали о характере предстоящего разговора больше, чем сумел бы иной дипломат за час обтекаемых формулировок. Оба крупные, оба затянутые в тёмную униформу без опознавательных знаков — той самой разновидности, которая опознавательных знаков не носит именно потому, что все и так прекрасно знают, кому она принадлежит. Двигались они с ленивой, показной неторопливостью людей, привыкших, что перед ними расступаются, а если не расступаются, то потом жалеют. И смотрели они не на меня — смотрели они на Зею, стоявшую, как обычно, чуть позади моего плеча, и в этих взглядах читалось нечто настолько откровенно оценивающее, что я почувствовал, как во мне поднимается глухое, ещё не оформившееся раздражение.

— Господин Сван, — произнёс тот, что стоял справа, и я мысленно отметил, что имя моё ему известно, а известно оно ему быть не должно, поскольку ни на одном официальном терминале станции я его не оставлял. — С вами и вашей спутницей желает встретиться господин Пу. Приглашение большая честь. Отказы не предусмотрены.

Формулировка, что и говорить, исчерпывающая. В двух коротких фразах уместилось всё: и кто хозяин положения, и какова цена вопроса, и что случится, если я вдруг вздумаю проявить характер. Приглашение-принуждение в чистом, дистиллированном виде — жанр, в котором обитатели подобных станций, судя по всему, достигли подлинного совершенства.

— А если я всё-таки предпочту отказаться? — поинтересовался я скорее из принципа, чем из реального намерения, поскольку общее устройство здешней жизни уже успел изучить достаточно, чтобы понимать бесперспективность подобных экспериментов.

— Тогда, — невозмутимо ответил второй, — приглашение станет настойчивым. А настойчивые приглашения господина Пу, поверьте, нравятся приглашённым куда меньше, чем вежливые. Не усложняйте себе жизнь, господин Сван. Господин Пу не любит ждать.

Я обернулся к Зее. Та смотрела на обоих визитёров с выражением спокойного, чуть насмешливого любопытства, за которым, я знал, скрывалась готовность в любую секунду перейти к куда менее спокойным действиям. Волна, которую она мне послала, была недвусмысленной: «Я не против прогуляться. И, кажется, эти двое очень зря так на меня смотрят». Признаться, я разделял оба тезиса.

— Веди, — сказал я вслух, отстёгивая от пояса рабочий магнитный захват и передавая его подошедшему Кириллу вместе с коротким инструктажем: если через два часа мы не вернёмся, поднять на уши всех, кого возможно, начиная с Джона и заканчивая тем единственным комиссаром, которого мы теоретически имели право считать представителем закона. Кирилл побледнел, но кивнул. Вася, пристёгнутый к моему лацкану, тихо моргнул объективом и на всякий случай уточнил, не требуется ли зафиксировать маршрут следования — предложение, которое я одобрил, поскольку хотя бы такая, пусть чисто символическая, страховка была лучше, чем никакой.

Пока нас вели по бесконечным коридорам станции — сначала общедоступным, шумным и заплёванным, затем всё более чистым, тихим и охраняемым, — я успел составить кое-какое представление о том, куда именно мы направляемся. Представление это, надо сказать, оптимизма не внушало. Уже потом, сопоставив увиденное с обрывками информации, которую Вася сумел выцепить из открытых сегментов сети по дороге, я сложил более или менее цельную картину личности господина Пу — картину настолько неаппетитную, что описывать её без содрогания затруднительно.

Господин Пу, как выяснилось, принадлежал к числу тех неофициальных правителей станции «Перекрёсток-Тэта», о которых информационные терминалы деликатно умалчивали, а обитатели предпочитали говорить вполголоса и с оглядкой. Возглавлял он один из ведущих кланов — из той самой десятки, что фактически делила между собой власть в отсутствие какой бы то ни было дееспособной администрации. Сфера его коммерческих интересов представляла собой исчерпывающий каталог человеческих — и не только человеческих — пороков: наркотики, поставляемые оптом и в розницу по всему периферийному сектору; похищение разумных с последующим обращением их в рабство, причём особым спросом, по слухам, пользовались квалифицированные специалисты, которых Пу сбывал по отдельному, повышенному тарифу; и, наконец, бордели — заведение настолько прибыльное и настолько мерзкое, что даже привычные ко всему обитатели станции упоминали о нём с брезгливой гримасой. Поговаривали также о его тесных связях с пиратами — теми самыми, чьи латаные корабли беспрепятственно швартовались у станционных доков под безразличными взглядами портовых рабочих. Сбор мусора, к слову, в сферу интересов господина Пу напрямую не входил — обстоятельство, которое я в тот момент отметил как обнадёживающее, а впоследствии, когда выяснилась истинная причина встречи, оценил совершенно иначе.

Апартаменты господина Пу располагались в верхнем ярусе станции — там, где заканчивалась грязь рабочих палуб и начиналась та особая, вызывающая роскошь, которую способны позволить себе лишь люди, зарабатывающие на чужом горе и не испытывающие по этому поводу ни малейших угрызений совести. Нас провели через анфиладу залов, каждый из которых был обставлен с размахом, свидетельствующим скорее о количестве потраченных средств, нежели о наличии вкуса, — позолота соседствовала с живыми растениями неизвестного мне происхождения, драгоценные ковры устилали полы, а вдоль стен через равные промежутки застыли охранники, чьи бесстрастные лица и оттопыренные кобурами куртки красноречиво сообщали, что хозяин этого великолепия ценит свою безопасность превыше эстетики.

Но по-настоящему впечатляла последняя зала — та, в которую нас в конце концов ввели. Всю дальнюю её стену занимал исполинский панорамный экран, а может быть, и вовсе прозрачная переборка — с такого расстояния определить было невозможно, — за которой открывался вид на космос такой красоты, что у меня, признаться, на мгновение перехватило дыхание. Станция «Перекрёсток-Тэта» разворачивалась во всём своём противоречивом великолепии: исполинское кольцо, унизанное огнями доков и причальных рукавов, медленно вращалось на фоне россыпи звёзд, а где-то на среднем плане неспешно проплывал корабль знакомого пиратского силуэта, будто нарочно подчёркивая, кому здесь на самом деле принадлежит власть. Внизу, под кольцом станции, угадывался мутный диск планеты, давшей название всей этой системе, а над ним, ближе к переднему плану, тянулся тот самый орбитальный пояс обломков, в котором мы последние трое суток честно ковырялись магнитными захватами. Красота и уродство, космический простор и станционная гниль — всё это уместилось в одном панорамном кадре, и я невольно подумал, что вид этот идеально отражает характер его владельца.

Сам владелец обнаружился в центре залы — и, надо признать, полностью оправдал сложившееся у меня заочное представление. Господин Пу оказался неприятным жирным толстяком — иного слова, при всём моём стремлении к литературной сдержанности, подобрать не получается. Он полулежал в необъятном кресле, способном, по моим прикидкам, выдержать вес небольшого автомобиля, и с трудом умещал в этом кресле складки собственного тела, обтянутого переливающейся тканью, которая при каждом его движении шла маслянистыми бликами. Пальцы, унизанные перстнями, лениво перебирали гроздь чего-то, отдалённо напоминающего виноград; маленькие, заплывшие жиром глазки смотрели на нас с выражением скучающего превосходства, а на губах играла улыбка человека, привыкшего получать желаемое и не привыкшего слышать отказ.

— Господин Сван, — проговорил он голосом сытым, тягучим и до отвращения довольным. — Проходите, проходите. И спутницу вашу ведите поближе, не стесняйтесь. Я так много о вас обоих наслышан, что, право, уже чувствую себя старым знакомым.

— Не могу ответить взаимностью, — сухо отозвался я, останавливаясь на почтительном, но и не заискивающем расстоянии. — О вас я узнал приблизительно двадцать минут назад, и то преимущественно из источников, которые вряд ли можно назвать лестными.

Пу засмеялся — колыхнувшись всем телом, отчего кресло под ним обиженно скрипнуло, — и махнул пухлой рукой, будто отгоняя невидимую муху.

— О, лестными их и не назовёшь, — согласился он с обезоруживающей откровенностью. — Но, видите ли, в моём деле репутация страшного человека приносит куда больше пользы, чем репутация человека приятного. Приятных людей, господин Сван, здесь съедают. В прямом, а иногда, увы, и в переносном смысле. Но оставим лирику. Вы наверняка гадаете, зачем я вас пригласил, — и я не буду вас томить, ибо ценю чужое время почти так же высоко, как своё собственное.

Он щёлкнул пальцами, и один из охранников поднёс к его креслу небольшой плоский экран, содержимое которого мне разглядеть не удалось. Пу лениво скользнул по нему взглядом, и лицо его приняло выражение сытого знатока, изучающего меню в дорогом ресторане.

— Начну с того, — продолжил он, — что осведомлён о вашей ситуации значительно лучше, чем вам, вероятно, хотелось бы. Мои люди мониторят всех, кто прибывает на станцию, — таково первое правило выживания в этих краях: знать о госте больше, чем гость знает о себе сам. Так вот. Я знаю, что вы прилетели сюда на корабле, доставшемся вам в качестве приза за победу в некоем весьма любопытном состязании. Знаю, что корабль этот способен пересекать карантинную зону вашей родной планеты — той самой Земли, судьба которой, если верить моим источникам, будет решаться неким Большим Жюри через пятьдесят лет. Знаю, что деньги ваши заморожены, что рейтинг лояльности у вас нулевой, и что вы, гордый обладатель звездолёта, зарабатываете на пропитание сбором космического мусора. Ничего не упустил?

Я слушал его молча, и с каждым произнесённым словом внутри меня всё туже сжималась холодная пружина. Он знал слишком много. Он знал такое, чего знать по определению не мог, — детали, которыми мы не делились ни с одним станционным терминалом, детали, известные лишь узкому кругу людей на борту «Везунчика». Вывод напрашивался сам собой, и вывод этот был крайне неприятен: на корабле кто-то говорил лишнее. Кто-то из шестнадцати случайных специалистов — а может, и не из случайных, — сливал информацию людям господина Пу. Я сделал у себя в голове отметку, аккуратную и злую: по возвращении обнаружить предателя. И наказать. Наказать так, чтобы у прочих желающих поболтать надолго отпало соответствующее желание.

— Впечатляющая осведомлённость, — произнёс я вслух, ничем не выдав своих мыслей. — И к чему же вы всё это ведёте?

— К простому дружескому совету, — расплылся Пу. — Земля обречена, господин Сван. Поверьте старому цинику, повидавшему на своём веку не одну обречённую цивилизацию: у человечества нет ни единого шанса. Большое Жюри вынесет свой приговор, и приговор этот будет таким, каким он всегда бывает для отсталых миров, возомнивших о себе слишком много. Так стоит ли тратить единственный ваш козырь — прекрасный корабль, способный ходить сквозь карантин, — на безнадёжную борьбу за то, что спасти невозможно? Разумный человек, оказавшись в вашем положении, употребил бы этот счастливый билет для личного обогащения. Возможности, которые открывает корабль вроде вашего, поистине безграничны — контрабанда, перевозки, каперство, да мало ли что ещё. Я мог бы помочь вам с этим. Я умею быть щедрым партнёром, господин Сван. Спросите кого угодно.

— Полагаю, — заметил я, — те, кого стоило бы об этом спросить, уже не в состоянии ответить.

Пу вновь заколыхался от смеха, ничуть не оскорбившись.

— А вы мне нравитесь, — сообщил он. — Право, нравитесь. С вами приятно иметь дело — вы не скулите, не заискиваете и говорите по существу. Тем печальнее, что дело, ради которого я вас позвал, к вам, в сущности, не имеет никакого отношения.

Вот тут я насторожился по-настоящему. Все предыдущие рассуждения — про обречённую Землю, про корабль, про личное обогащение — были, как выяснялось, лишь прелюдией, разминкой, необязательным вступлением к главному. А главное только начиналось.

— Меня, видите ли, интересует не корабль, — промурлыкал Пу, и заплывшие глазки его вновь обратились к Зее — на этот раз с тем откровенно хозяйским, оценивающим выражением, от которого у меня непроизвольно сжались кулаки. — Меня интересует ваша спутница. Только ради неё, признаться, я и затеял всю эту встречу.

— Продолжайте, — процедил я, чувствуя, как холодная пружина внутри сжимается до предела.

— Я держу бордель, — сообщил Пу с гордостью коллекционера, демонстрирующего жемчужину собрания. — Но не какой-нибудь портовый вертеп для пьяной матросни — нет, заведение элитное, изысканное, предназначенное для обслуживания весьма высокопоставленных особ. Чиновники из Центральных Миров, господин Сван, — те самые, от чьего благоволения зависит ваш драгоценный рейтинг лояльности, — регулярно наведываются в мой скромный оазис, дабы отдохнуть от бремени галактического управления. И этим господам, поверьте, нужны развлечения самого высокого разбора. — Он снова взглянул на Зею, и улыбка его сделалась совсем уж масляной. — А ваша спутница, господин Сван, могла бы стать настоящей звездой моего заведения. Такая стать, такая порода, такая, если позволите, изюминка… За подобное сокровище мои клиенты платили бы королевские деньги.

В зале повисла тишина — та особая, звенящая тишина, которая наступает за миг до того, как что-нибудь непоправимо ломается. Я смотрел на этого жирного, довольного собой работорговца, спокойно предлагающего мне продать в бордель существо, которое прошло со мной сквозь Отстойник, Свалку и Королевскую Битву, которое сотни раз прикрывало мне спину и ни разу не подвело, — и с некоторым удивлением обнаруживал, что не испытываю ни гнева, ни возмущения, а лишь ледяное, кристально ясное спокойствие человека, окончательно определившегося с тем, как всё будет дальше.

— И во сколько же, — поинтересовался я обманчиво ровным тоном, — вы оцениваете это, как вы изволили выразиться, сокровище?

Пу назвал сумму. Сумма была смехотворной — оскорбительно, издевательски смехотворной, из тех, за которые в приличном месте не купишь и подержанного магнитного захвата, не то что живого разумного. Он назвал её небрежно, походя, будто заранее знал, что торговаться я не стану, — и в этой небрежности было куда больше презрения, чем в самой цифре.

— А если я откажусь? — спросил я, уже зная ответ и всё же желая услышать его из первых уст.

— Тогда, — Пу развёл пухлыми руками с видом человека, вынужденного объяснять очевидное неразумному ребёнку, — я заберу и её, и корабль, и всё прочее совершенно бесплатно. Видите ли, господин Сван, я предлагаю вам деньги исключительно из уважения к вашим достоинствам и из любви к красивым сделкам. Но если вы этого уважения не оцените — что ж, у меня достаточно людей, чтобы обойтись без формальностей. Подумайте хорошенько. Второго столь щедрого предложения не будет.

— Думать тут не о чем, — ответил я. — Я отказываюсь. И советую вам забыть о существовании как Зеи, так и корабля, и вообще всей нашей команды. Так будет здоровее. Для вас в первую очередь.

Улыбка сползла с лица Пу — медленно, будто нехотя, обнажая под собой то, что скрывалось за маской благодушного циника: холодную, привыкшую к безнаказанности жестокость.

— Какая жалость, — вздохнул он почти искренне. — А ведь я предлагал по-хорошему.

Глава 6. Не стоит обижать Зею , которая Буся.

В которой три профессиональных телохранителя на собственном опыте выясняют, каково это — иметь дело с бывшим монстром весом в полторы тонны; а перепуганный работорговец расплачивается за науку координатами, ради которых, возможно, стоило прилететь на Фронтир.

И вот тут в разговор вступила Зея.

До этого момента она хранила молчание — не из робости, разумеется, а из того спокойного, уверенного терпения, с каким сильный наблюдает за суетой заведомо обречённого. Но услышанного оказалось достаточно, чтобы терпение это иссякло. Волна, которую она послала мне, была уже не насмешливой — она была раскалённой добела, и я ощутил её всем существом: холодную ярость, помноженную на оскорблённое достоинство, помноженное на что-то ещё, чему я не сразу подобрал название, а подобрав, невольно посочувствовал господину Пу. Потому что название это было — «сейчас кому-то будет очень, очень больно».

— Я не продаюсь, — произнесла Зея вслух, и голос её, обыкновенно мягкий, прозвучал в тишине залы холодно и звонко, как удар клинка о клинок. — И меня не забирают. Ни за деньги, ни бесплатно. Никогда. Это следовало бы усвоить прежде, чем открывать рот.

Пу побагровел. Оскорбление, нанесённое ему в присутствии собственной охраны, задело его куда сильнее, чем мой отказ, — задело ту болезненную, раздутую гордость, на которой держится власть всякого мелкого тирана.

— Взять её, — коротко бросил он, и голос его сорвался на визгливую ноту. — И этого тоже. Живыми. Пока живыми.

От стен отделились трое.

Трое эти явно составляли элиту его личной охраны — не рядовые вышибалы, что торчали в коридорах, а отборные головорезы, каждый из которых на голову превосходил обычного человека и шириной плеч, и очевидной, отработанной сноровкой. Три мордоворота, три профессионала своего дела, три горы мышц, обтянутых той же тёмной униформой без знаков различия. Они двинулись к Зее неспешно, вразвалку, с ленивой уверенностью людей, для которых предстоящее — не бой, а рутинная процедура усмирения. Один зашёл слева, другой справа, третий двинулся прямо, отсекая пути к отступлению, — грамотно, слаженно, как и подобает профессионалам.

Мы с Пу оказались в положении сторонних наблюдателей — он в своём необъятном кресле, я в двух шагах от него, — и, признаться, я не сделал ни малейшей попытки вмешаться. Не из трусости и не из расчёта, а потому что вмешательство моё было бы Зее решительно ни к чему, а вот под ногами я бы у неё определённо путался. Я слишком хорошо знал, кто передо мной на самом деле. Изящная девушка, застывшая в центре роскошной залы, была лишь оболочкой — искусной, убедительной, но всё же оболочкой, за которой скрывался монстр-Землеройка весом в полторы тонны, с лапами-ковшами, способными крошить гранит, прошедший огонь, воду и виртуальные миры, где смерть была не метафорой, а вполне рабочим состоянием. Троим мордоворотам господина Пу предстояло совершить открытие. Открытие болезненное и, боюсь, не подлежащее последующему использованию в силу утраты способности что-либо использовать вообще.

Первый из троих потянулся схватить Зею за плечо — небрежно, свысока, как хватают за шкирку нашкодившего котёнка.

Дальнейшее заняло, по моим ощущениям, не более десяти секунд, и я постараюсь описать эти секунды со всей возможной добросовестностью, ибо зрелище того заслуживало.

Зея не отшатнулась и не вскрикнула — она шагнула навстречу. Перехватила протянутую руку у запястья — и то, что для стороннего глаза выглядело как хрупкая девичья ладошка, сомкнулось на массивном мужском предплечье с силой гидравлического пресса. Раздался хруст — сухой, отчётливый, ни с чем не сравнимый хруст ломающейся кости, — и первый мордоворот, ещё не успев толком осознать происходящее, коротко, по-звериному взвыл и осел на колени, баюкая изувеченную конечность, вывернутую под углом, для человеческих суставов решительно не предусмотренным.

Второй, заходивший справа, оказался сообразительнее и попытался достать Зею коротким, хорошо поставленным ударом в висок — из тех, что валят обычного человека с ног гарантированно и надолго. Кулак его встретил пустоту: Зея качнулась в сторону с той плавной, обманчивой лёгкостью, за которой скрывалась реакция существа, чьи рефлексы оттачивались в мирах, где промедление означало смерть. А в следующее мгновение её собственная ладонь врезалась ему в грудь — открытая, почти небрежная — и второй мордоворот, детина весом никак не меньше центнера, оторвался от пола и, пролетев по воздуху добрых пять метров, впечатался в стену с грохотом, от которого жалобно звякнула позолота на дальней люстре. Съехав по стене на пол, он остался лежать, и по тому, как неестественно подвернулась под ним нога, я заключил, что в ближайшее время его участие в событиях не предвидится.

Третий оказался самым опытным — и самым осторожным. Увидев участь товарищей, он не полез напролом, а выхватил из-за пояса короткую дубинку с матово поблёскивающим навершием — судя по всему, парализатор или что-то в этом роде — и попытался достать Зею наверняка, страхуясь от прямого контакта. Ход разумный. В борьбе с обычным противником — возможно, даже спасительный. Но Зея не была обычным противником, и дубинка, описав в воздухе стремительную дугу, вновь встретила пустоту, потому что цель её в последний миг оказалась не там, где ей полагалось быть. А затем изящные пальцы сомкнулись на самой дубинке — и с той же непринуждённостью, с какой ребёнок ломает сухую хворостину, Зея переломила прочное оружие пополам, отшвырнула обломки в сторону и коротким, почти нежным толчком в плечо отправила третьего мордоворота вслед за вторым — к стене, к позолоте, к беспамятству.

Всё было кончено. Трое отборных головорезов господина Пу лежали на драгоценных коврах в разнообразных, но одинаково беспомощных позах, а Зея стояла среди них — спокойная, невозмутимая, не сбившая даже дыхания, — и глядела на своего несостоявшегося покупателя с тем выражением, за которое я, будь я на месте Пу, отдал бы всё содержимое собственных карманов, лишь бы оно поскорее переключилось на что-нибудь другое.

Господин Пу переключаться не желал — он попросту оцепенел. Багровое лицо его сделалось землисто-серым, гроздь недоеденного лакомства выпала из разжавшихся пальцев и покатилась по полу, а сам он вжался в кресло с такой силой, будто надеялся продавить спинку и скрыться где-нибудь в её недрах. Заплывшие жиром глазки, ещё минуту назад лучившиеся сытым превосходством, теперь смотрели на Зею с неприкрытым, животным ужасом — ужасом хищника, внезапно осознавшего, что жертва, которую он наметил, на деле стоит куда выше его самого в пищевой цепи.

— Не надо, — просипел он, и голос его, недавно такой тягучий и уверенный, теперь дрожал самым позорным образом. — Не подходите. Прошу вас. Мы… мы можем договориться. Я щедр. Я очень щедр. Всё, что пожелаете.

— Занятно, — заметил я, наслаждаясь моментом ровно настолько, насколько позволяла серьёзность положения. — Ещё пять минут назад вы предлагали забрать всё бесплатно. Обстоятельства, как я погляжу, располагают к пересмотру условий.

— Всё, что угодно! — зачастил Пу, окончательно растеряв остатки прежнего лоска. — Деньги, снаряжение, доступ к чёрному рынку — только уберите её, ради всех богов, уберите!

Я задумался — не потому, что колебался, а потому, что положение наше, при всей внешней победоносности, было куда сложнее, чем могло показаться. Смерть господина Пу — а именно к ней всё шло, останови я Зею хоть на секунду позже, — не прошла бы для нас даром. Клан, стоящий за спиной этого жирного мерзавца, был силён и мстителен, и убийство его главы, каким бы заслуженным оно ни было, навлекло бы на нашу команду неприятности, справиться с которыми даже Зее оказалось бы не под силу. Нам нужен был не труп. Нам нужен был выход из положения — по возможности такой, чтобы Пу остался жив, напуган и надолго отбит от всякого желания к нам приближаться.

— Хорошо, — сказал я, приняв решение. — Мы уйдём. И вы нас отпустите — тихо, без глупостей, без сюрпризов в коридорах. Но уйдём мы не с пустыми руками. За причинённое беспокойство и оскорбление, нанесённое моей спутнице, вы кое-чем расплатитесь. Причём расплатитесь так, чтобы мне это действительно пригодилось.

— Что? — торопливо переспросил Пу, готовый, кажется, отдать в этот момент половину собственной империи. — Что вам нужно? Говорите!

Я не знал, что именно у него попросить, — до этой секунды не знал, — а потому предоставил ему возможность предложить самому, что, как выяснилось, оказалось решением на редкость удачным. Ибо то, что он предложил, превзошло любые мои ожидания.

— Координаты, — выпалил Пу, цепляясь за спасительную мысль, как утопающий за соломину. — Есть у меня одни координаты. Кладбище кораблей — далеко, на самом краю сектора, о нём мало кто знает. Мои люди наткнулись на него случайно и не рискнули соваться — там, по слухам, лежит что-то очень старое. Очень. Возможно… — он понизил голос, будто боялся собственных слов, — возможно, корабль Предтеч. Настоящий. Никто не проверял — духу не хватило. Но для вас, с вашей… спутницей… — он бросил на Зею затравленный взгляд. — Для вас, может, оно и по силам. Забирайте координаты. Только уходите.

Я переглянулся с Зеей. Корабль Предтеч — если Пу не врал, если это и вправду был он — стоил неизмеримо больше всех кредитов, замороженных на моём счету, больше всего рейтинга лояльности, который мы могли бы наскрести за десятилетия сбора мусора. Это был шанс. Настоящий, весомый шанс, ради которого, пожалуй, и стоило прилететь на этот забытый богами Фронтир.

— Договорились, — сказал я. — Передавайте координаты. И молитесь всем богам, каких знаете, чтобы они оказались настоящими. Потому что если вы решили нас надуть — мы вернёмся. И в следующий раз я не стану её удерживать.

Пу закивал так истово, что кресло под ним заходило ходуном, и трясущимися пальцами защёлкал по своему плоскому экрану. Мгновение спустя Вася на моём лацкане тихо звякнул, извещая о получении файла.

— Координаты приняты и сохранены, командир, — доложил он вполголоса, и мне послышалось в его дребезжащем голоске что-то похожее на уважительное недоумение — насколько недоумение вообще доступно устройству ограниченного функционала. — Отмечу, что источник данных вызывает сомнения в части достоверности. Но сами координаты корректны и указывают на реальный объект в дальнем секторе.

— Разберёмся, — ответил я и, коротко кивнув всё ещё трясущемуся Пу, направился к выходу.

Зея двинулась следом, напоследок обведя лежащих мордоворотов таким взглядом, что один из них, тот, что уже начал приходить в себя, поспешно зажмурился и притворился глубоко и надёжно потерявшим сознание — предусмотрительность, которую я мысленно одобрил.

Уже в коридоре, когда роскошные апартаменты господина Пу остались позади, а впереди замаячила спасительная перспектива возвращения на корабль, Зея послала мне волну — на этот раз спокойную, чуть лукавую, из тех, что заменяли ей улыбку.

«Можешь не беспокоиться о погоне, — сообщила она без слов, прямо в сознание, минуя всякие сенсорные каналы, к чему я, признаться, за годы знакомства так до конца и не привык. — Я оставила ему подарок. Маленькую закладку — здесь, — я почти воочию увидел, как она мысленно коснулась чего-то в глубине сознания перепуганного толстяка. — Страх. Настоящий, глубокий, вбитый под самый корень. Ближайшую неделю одна мысль о том, чтобы напасть на нас или послать кого-то следом, будет вызывать у него такую панику, что он предпочтёт забиться под своё кресло и не высовываться. Это надёжно. На неделю — точно».

— А потом? — спросил я тихо, чтобы не услышал Вася.

«А потом рассосётся, — с сожалением отозвалась Зея. — Закладка не вечная — такова уж природа моего дара, он работает с чувствами, а чувства, увы, недолговечны. Но недели нам с лихвой хватит, чтобы убраться отсюда подальше. Главное — не терять времени».

Я мысленно поставил ещё одну галочку — рядом с той, что касалась предателя на борту. Дар Зеи, связанный с эмоциями, с трансляцией и внушением чувств, за годы, прошедшие с той поры, когда она была неуклюжей Землеройкой первого уровня, развился до высот, о которых я имел лишь самое приблизительное представление, — и вот теперь этот дар подарил нам недельную фору. Форой этой следовало распорядиться с умом.

— Вася, — распорядился я на ходу, — связь с кораблём. Общий сбор. Готовность к немедленному старту.

— Принято, командир, — отрапортовал Вася, и объектив его вспыхнул деловитым зелёным. — Устанавливаю связь. Должен заметить, что немедленный старт без завершения текущего трудового контракта повлечёт штрафные санкции по линии биржи труда и, вероятно, отрицательно скажется на рейтинге лояльности.

— Плевать на рейтинг, — отрезал я. — Живыми и на свободе мы дороже любого рейтинга. Старт.

Обратный путь через станцию мы проделали быстрым шагом, и никто нас не остановил — ни в коридорах, ни у доков, ни у самого причального рукава, где нас уже поджидал бледный, но целый Кирилл, успевший, судя по всему, изрядно себя накрутить за время нашего отсутствия. Закладка Зеи работала безупречно: люди Пу, если и получили приказ нас задержать, выполнять его отчего-то передумали. Впрочем, я не обольщался. Неделя — срок короткий, а память у таких, как господин Пу, долгая и злопамятная.

«Везунчик», к чести своей, к старту оказался готов быстрее, чем я смел надеяться, — сказалась привычка команды к внезапным потрясениям, выработанная ещё в те времена, когда каждый новый день на Терре мог оказаться последним. Пока мы поднимались по трапу, Джон коротко доложил обстановку, Изя занял место у оружейной консоли, а Кеито с Воронцовой колдовали над навигацией, вводя полученные от Пу координаты. Специалисты, все шестнадцать, были на борту — и я поймал себя на том, что теперь вглядываюсь в их лица с новым, недобрым вниманием, гадая, кто из них шептал на ухо людям работорговца. Но с этим предстояло разбираться позже. Сейчас важнее было одно — уйти.

— Все на борту? — спросил я, поднявшись в рубку.

— Все, — подтвердил Джон. — Двигатели прогреты, стыковочные захваты отпущены. Ждём только команды.

Я в последний раз бросил взгляд на панорамный экран рубки, где медленно уплывало назад исполинское кольцо станции «Перекрёсток-Тэта» — с её огнями, её пиратами, её господином Пу, вжавшимся сейчас, надо полагать, в спинку собственного кресла и вздрагивающим от каждого шороха. Не самое гостеприимное место из всех, что мне доводилось посещать. Но, как ни странно, покидал я его не с пустыми руками, а с координатами, ради которых, чем чёрт не шутит, и затевалась вся эта история.

— Старт, — скомандовал я.

И «Везунчик», дрогнув всем корпусом, отвалил от причального рукава, развернулся носом к россыпи далёких звёзд и, набирая ход, устремился прочь от станции — туда, где на самом краю сектора нас ждало кладбище кораблей и, если верить перепуганному работорговцу, что-то очень старое и очень важное, о чём я старался пока не думать слишком много, дабы не сглазить. Впереди было кладбище кораблей. А за спиной оставался предатель, которого ещё предстояло вычислить. Но это, как говаривал в подобных случаях Изя Рабинович, была уже совсем другая история.

Дорогие читатели! Очень жду ваших комментариев и отзывов. Недельную вынужденную паузу в публикации новых глав удалось преодолеть. Надеюсь, больше таких перерывов не будет. 𓙕d!7i==(!vwfc6m9]o!

Глава 7. Дознание, ночной клуб и педагогическая поэма, прерванная на самом интересном месте

В которой командир затевает следствие по делу о протекшей информации и убеждается, что истина порой смущает даже тех, кому положено быть выше смущения; выясняется, что источник всех бед носит короткую юбку и божественное происхождение; всплывает история одного ночного клуба, трёх коктейлей и смазливого хлыща, выдающего себя за капитана; применяется старый, проверенный ещё на Терре метод воспитания, категорически не одобряемый современной педагогикой; и всё это самым бесцеремонным образом прерывается объявлением о ядерных торпедах, летящих прямо нам в корму.

«Везунчик» лёг на курс, проложенный к координатам господина Пу, и первые несколько часов полёта прошли в той обманчивой умиротворённости, какая обыкновенно наступает после хорошей встряски, — когда опасность как будто миновала, а следующая ещё не подоспела, и в образовавшейся паузе можно наконец перевести дух и заняться делами, отложенными на потом. Дело, отложенное мною на потом, имело вполне конкретную формулировку и не менее конкретную цель: выяснить, кто из находящихся на борту снабдил сторонние кланы сведениями о нашей команде, о корабле и о судьбе Земли — сведениями настолько подробными, что господин Пу цитировал их с непринуждённостью человека, читающего утреннюю сводку.

Отметку эту — «найти и наказать предателя» — я поставил себе ещё в раззолоченных апартаментах работорговца, и теперь, когда станция «Перекрёсток-Тэта» осталась за кормой, настало время эту отметку отработать. Всякий, кто хоть немного знаком с азами командования, подтвердит: течь на корабле, будь то течь в обшивке или течь в сохранности секретов, следует устранять немедленно, пока она не пустила ко дну всё предприятие целиком. А у меня, помимо абстрактных соображений корабельной дисциплины, имелся и вполне осязаемый инструмент для проведения дознания — инструмент, каким не располагал, смею полагать, ни один следователь в известной мне части Вселенной.

Инструмент этот в данный момент стоял за моим плечом, источая волну спокойного любопытства пополам с лёгкой настороженностью, и звался Зеей.

План мой был незамысловат до примитивности и оттого, как мне казалось, безупречен. Я собираю всех — базовую команду и всех шестнадцать привлечённых специалистов — в кают-компании, единственном помещении «Везунчика», способном вместить такую ораву без риска для целостности переборок. Излагаю проблему прямо, без обиняков: кто-то распустил язык, кто-то нас продал, и я намерен выяснить, кто именно. А затем, пока публика ёрзает под тяжестью коллективного подозрения, Зея, скромно стоящая в сторонке, тихо просканирует эмоциональный фон присутствующих и укажет мне того — или ту, — чьи чувства выдадут вину прежде, чем это сделает язык. Эмпатия высокого уровня, как я знал по многолетнему опыту, лжи не признаёт: можно сколько угодно сохранять невозмутимое лицо, но всплеск страха, стыда или лихорадочного расчёта, поднимающийся из глубины при верно заданном вопросе, спрятать невозможно. По крайней мере, от Зеи.

Так я, во всяком случае, полагал, когда созывал собрание. Как выяснилось несколько минут спустя, я недооценил способность жизни вносить в самые стройные планы поправки унизительного свойства.

Кают-компания заполнилась быстро. Специалисты входили с тем настороженным, слегка виноватым видом, какой бывает у людей, которых вызвали «на серьёзный разговор», не объяснив причины, — а человеческая совесть, даже совершенно чистая, в подобных обстоятельствах всегда услужливо подсовывает своему владельцу пару-тройку мелких грешков, за которые теоретически могло прилететь. Кирилл пристроился с краю, бледный и напряжённый; Воронцова, напротив, уселась в центре с непроницаемым выражением лица человека, которому нечего скрывать и незачем притворяться. Изя занял позицию у дверей — не столько из подозрительности, сколько по въевшейся генеральской привычке контролировать выходы. Кеша, не поместившийся в дверной проём в своей ослиной ипостаси, просунул голову внутрь и навострил уши, всем видом демонстрируя живейший интерес к предстоящему разбирательству. Гоги устроился рядом с Никой — и вот тут я впервые за это утро ощутил лёгкий, ещё не осознанный укол беспокойства, хотя причины его в тот момент себе не объяснил.

Прежде чем перейти к сути, позволю себе небольшое отступление касательно атмосферы, сложившейся на «Везунчике» за последнее время, — отступление, без которого дальнейшее рискует показаться неправдоподобным.

Дело в том, что Ника за истекшие недели приобрела на корабле роль, значимость которой намного превосходила и её формальное положение, и, откровенно говоря, всякие разумные пределы. Началось всё, как это обычно и бывает, с мелочей. В неё был без памяти влюблён Кеито — влюблён той тихой, безнадёжной, всепрощающей любовью, какая случается с людьми умными, застенчивыми и совершенно беспомощными в сердечных делах; он краснел, терялся, соглашался на любые её причуды и вообще являл собою печальное зрелище капитуляции интеллекта перед парой длинных ресниц. Затем, как выяснилось совсем недавно, к этому скорбному сообществу присоединился и Кирилл: молодой навигатор, при появлении Ники немедленно заливавшийся краской, ронявший из рук всё, что в этих руках находилось, и вообще утрачивавший последние остатки профессиональной собранности. Дядюшка Гоги, души не чаявший в племяннице, потворствовал её капризам с щедростью, граничащей с попустительством, и всякую попытку призвать девчонку к порядку встречал таким искренним огорчением, что рука сама опускалась. И — последнее, о чём я до поры предпочитал не задумываться вслух, — у меня имелись веские основания подозревать, что и сама Зея, воплотившись в образ Зены, принцессы варваров, приобрела вместе с этим образом некоторые склонности, каковых у скромной Землеройки прежде не наблюдалось, и что к Нике она относилась с интересом, простыми товарищескими чувствами не исчерпывающимся.

Иными словами, к Нике неровно дышала добрая половина корабля, и вся эта половина наперебой прощала ей то, чего не простила бы никому другому. А Ника, существо от природы неглупое, но начисто лишённое тормозов, разумеется, не преминула этим воспользоваться в полной мере. Приходится с прискорбием признать: за последнее время девушка окончательно пошла вразнос. В ней всё отчётливее проступали худшие черты богини Кармы, аватаром которой ей довелось побыть на Терре, — та же капризная безапелляционность, та же убеждённость в собственном праве вершить чужие судьбы, та же манера командовать всеми и вся, не считаясь ни с субординацией, ни с элементарным здравым смыслом. Она распоряжалась специалистами как прислугой, влезала в дела, её решительно не касавшиеся, и всякое возражение встречала таким искренним изумлением, будто ей отказала в поклоне собственная тень.

Всё это я держал в уме, разумеется. Но, каюсь, связать это с утечкой информации мне до поры в голову не приходило — а зря.

— Итак, — начал я, обведя взглядом притихшее собрание, — не буду ходить вокруг да около. У нас на борту завёлся источник утечки. Господин Пу, тот самый обаятельный работорговец, чьё гостеприимство мы недавно имели счастье испытать, был осведомлён о нас настолько подробно, что это исключает всякую случайность. Он знал про корабль. Знал про Землю и про приговор Большого Жюри. Знал про наши замороженные деньги. Такие вещи не узнают из воздуха. Кто-то ему их передал — из тех, кто сейчас находится в этой комнате. И я намерен выяснить, кто.

Я сделал паузу, дав словам осесть, и краем сознания раскрылся навстречу Зее — так, как научился за годы совместной жизни, — чтобы принять сигнал, который она мне подаст, едва нащупает виноватого. Она приступила к делу тихо и незаметно; я ощутил, как её внимание мягко скользнуло по собравшимся, прошлось по эмоциональному фону кают-компании, будто ладонь по клавишам, — и приготовился услышать привычное, ясное: «Вот он». Или «вот она».

Вместо этого произошло нечто, чего я никак не ожидал.

Зея смутилась.

Я ощутил это совершенно отчётливо — волну замешательства, растерянности, почти виноватого нежелания, накрывшую меня из-за плеча. Она нашла того, кого искала, — в этом сомнений не было, — но по какой-то причине не желала указывать мне на виновного прямо, мялась, тянула, испытывая ту особую неловкость, какую испытывает человек, вынужденный сообщить другу неприятную правду о ком-то, кто этому другу дорог. И вот тут — по одному лишь этому смущению, по одной этой заминке — я всё понял. Понял сразу, целиком и окончательно, безо всяких дополнительных сканирований.

Мне даже не потребовалось спрашивать. Достаточно было проследить за тем, куда Зея упорно старалась не смотреть.

Я не стал давить на неё. Не стал требовать имени, которое она так не хотела произносить. Я просто повернулся к сидящей рядом с Гоги девушке — свежей, дерзкой, в вызывающе короткой юбке, с видом человека, которого всё происходящее забавляет ровно постольку, поскольку не касается лично, — и спросил спокойно, почти буднично:

— Ника. Расскажи-ка нам всем. Кому и зачем ты слила информацию?

В кают-компании стало очень тихо. Кеито вскинул на меня изумлённый взгляд, явно готовый броситься на защиту возлюбленной; Кирилл сделался ещё бледнее, хотя, казалось, бледнеть дальше уже некуда; Гоги открыл было рот. Но по-настоящему меня поразила реакция самой Ники — точнее, полное отсутствие той реакции, какую в подобных случаях полагается иметь.

Она не побледнела. Не залилась краской. Не пролепетала оправданий. Она вскинула подбородок, встретила мой взгляд с вызывающим, почти скучающим спокойствием и ответила — нагло, без тени вины, будто речь шла о чём-то самом собой разумеющемся:

— А. Это. Ну да, был грешок. И что теперь?

Признаться, от подобной откровенности я на секунду опешил. Я готовился к запирательству, к слезам, к изворотливым отговоркам — к чему угодно, только не к этому безмятежному «и что теперь». Но Ника, войдя во вкус всеобщего внимания, продолжила сама, не дожидаясь дополнительных вопросов, — и по мере того, как разворачивался её рассказ, я всё отчётливее понимал, что дело обстоит куда глупее и куда возмутительнее, чем я предполагал.

История, если очистить её от Никиных самодовольных отступлений, выглядела следующим образом.

Оказывается, пока мы честно ковырялись в орбитальном поясе обломков, зарабатывая на пропитание, Ника от скуки принялась исследовать увеселительные заведения станции — а таковых на «Перекрёстке-Тэта» имелось в избытке, ибо там, где процветают пороки покрупнее, мелкие развлечения расцветают сами собой, как поганки на гнилом пне. Особенно приглянулось ей одно место — нечто вроде ночного клуба, устроенного в бывшем грузовом ангаре среднего яруса и носившего вычурное название, которое я, признаться, не запомнил, да и не стремился.

Заведение это, судя по её восторженному описанию, представляло собой средоточие всего, что способно вскружить голову избалованной девчонке, дорвавшейся до свободы. Низкие своды ангара тонули в клубах цветного дыма, сквозь который прорезались лучи прожекторов, менявших цвет в такт музыке — музыке настолько громкой, что она ощущалась не столько ушами, сколько грудной клеткой. Вдоль стен тянулись барные стойки, за которыми существа самой разнообразной видовой принадлежности смешивали коктейли ядовитых оттенков, светящиеся в темноте подобно реактивам из лаборатории безумного алхимика. В воздухе, повинуясь невидимым антигравитационным полям, парили платформы, на которых извивались танцоры; под ногами пульсировал прозрачный пол, а под ним, в глубине, лениво ворочалось нечто, что Ника приняла за декоративное морское чудище, но что вполне могло оказаться и настоящим, учитывая нравы заведения. Публика подобралась под стать интерьеру: контрабандисты, наёмники, прожигатели чужих состояний и охотники за лёгкой наживой всех мастей — то самое общество, в котором наивная, но эффектная девица с Земли смотрелась лакомым кусочком, брошенным в аквариум с пираньями.

В этот-то вертеп Ника и затащила своих верных воздыхателей — Кеито и Кирилла, — которые, разумеется, потащились за ней, не смея перечить, хотя оба, полагаю, чувствовали себя там приблизительно как два вегетарианца на скотобойне. Кеито, человек кабинетный, привыкший к тишине лабораторий и мерцанию мониторов, в этом грохоте и мельтешении откровенно терялся, вздрагивал от каждого прожекторного луча и не выпускал из виду свою обожаемую спутницу с тревогой пастуха, стерегущего единственную овцу посреди волчьей стаи. Кирилл держался чуть увереннее — сказывалась флотская закалка, — но и он, судя по всему, предпочёл бы этому веселью самую скучную вахту у самой унылой навигационной консоли. Оба, впрочем, безропотно оплачивали Никины прихоти, подавали ей напитки и вообще исполняли при ней роль почётного эскорта — до тех пор, пока эскорт этот не был бесцеремонно распущен за ненадобностью. Некоторое время она милостиво терпела их общество, используя обоих в качестве свиты, носильщиков и оплатчиков счетов. А затем, как это водится у особ подобного склада, ей подвернулось развлечение поинтереснее — и прежние спутники были брошены за ненадобностью с той же лёгкостью, с какой ребёнок бросает надоевшую игрушку.

Развлечение носило имя, которого Ника, по своему обыкновению, толком не запомнила, зато прекрасно запомнила всё остальное: смазливый молодчик с наглыми глазами и той особой развязностью, какую невежды принимают за светский лоск. Молодчик представился капитаном собственного звездолёта — и Ника, падкая на титулы, немедленно преисполнилась уважения, не потрудившись задуматься, что настоящий капитан собственного корабля едва ли станет просиживать вечера в подобном притоне, обхаживая заезжих девиц. Уже потом, сопоставив приметы, я утвердился в мысли, что «капитан» этот был обыкновенным пиратом мелкого пошиба — из тех, кого и пиратами-то называть неловко, третьеразрядным шакалом, кормящимся с барского стола и, вне всяких сомнений, приплачиваемым людьми господина Пу за поставку любопытных сведений о свежих гостях станции.

Дальнейшее не заслуживало бы и упоминания, если бы не последствия. Обласканная вниманием мнимого капитана, польщённая, разомлевшая, Ника после третьего коктейля — она сама назвала эту цифру с обезоруживающей непосредственностью, будто гордясь собственной стойкостью, — выложила новому знакомому всё. Вообще всё. Про корабль-приз, про Землю, про Большое Жюри, про замороженные деньги, про нашу команду и её злоключения. Выложила легко, без задней мысли, из чистого желания покрасоваться, произвести впечатление, показать смазливому проходимцу, с какой, дескать, необыкновенной особой ему посчастливилось свести знакомство.

— Так интереснее же было! — заявила она в своё оправдание, когда я, стиснув зубы, поинтересовался, соображала ли она вообще, что творит. — Он так внимательно слушал! И вообще, откуда я знала, что он всё разболтает этому вашему жирному? Я, между прочим, не обязана следить за всеми сплетниками галактики!

Хорошо ещё — и это единственное светлое пятно во всей неприглядной истории, — что среди нас нашёлся хоть один сохранивший в этом чаду присутствие духа. Кирилл, брошенный, униженный, но не растерявший здравомыслия, сообразил, чем пахнет дело, когда увидел, как Ника, сияя, шепчется в углу с подозрительным типом. Не имея возможности вытащить её сам — против завсегдатаев такого клуба худощавый навигатор не потянул бы при всём желании, — он поступил единственно разумным образом: связался с Зеей. И Зея, надо отдать ей должное, явилась незамедлительно.

О том, как это выглядело, я мог только догадываться по скупым обмолвкам присутствующих, но картина складывалась впечатляющая. Появление в дымном чаду клуба спокойной, собранной, излучающей холодную угрозу Зеи произвело эффект, сравнимый с появлением рыси в курятнике. Смазливый «капитан», едва почуяв, откуда потянуло опасностью, попытался было качать права — и был запуган до такой степени, что, по словам Кирилла, ретировался из собственного, казалось бы, клуба быстрее, чем успел допить свой коктейль, и более на горизонте не показывался. Ника, лишённая кавалера и подхваченная под локоток железной хваткой, была выведена наружу вместе с обоими своими незадачливыми поклонниками, причём всю дорогу, судя по всему, возмущалась и сопротивлялась, нимало не сознавая, что её только что спасли — и от неприятностей куда более серьёзных, чем испорченный вечер.

Вот так, стало быть, и утекла информация. Не через хитроумного шпиона. Не через завербованного специалиста. Не через изощрённую вражескую комбинацию. А через избалованную девчонку, три коктейля и жгучее желание покрасоваться перед первым встречным проходимцем.

Реакция собрания на это разоблачение вышла показательной. Специалисты, только что изнывавшие под тяжестью коллективного подозрения, дружно выдохнули с явным облегчением — с них, слава богам, обвинение снималось. Воронцова хмыкнула и покачала головой с выражением женщины, давно и трезво оценившей Никины таланты и оттого ничуть не удивлённой. Изя от дверей проговорил вполголоса что-то насчёт того, что на войне за подобную беспечность отдают под трибунал, и был, по существу, совершенно прав. Кеито сидел с видом человека, у которого на глазах рассыпается в прах любовно возведённый идеал: он то порывался вступиться за возлюбленную, то, услышав очередную подробность, беспомощно умолкал, не находя, что тут вообще можно сказать в её защиту. А Гоги схватился за голову и застонал так горестно, будто это ему, а не Нике, предстояло держать ответ за случившееся, — что, зная его слабость к племяннице, было недалеко от истины.

Я слушал всё это и чувствовал, как во мне медленно, но неотвратимо поднимается праведный гнев — тот особый род гнева, какой охватывает человека при виде глупости настолько вопиющей и настолько беспоследственно-безнаказанной, что никакие слова не в состоянии её проймать. И, глядя на Нику — по-прежнему дерзкую, по-прежнему уверенную в собственной неуязвимости, по-прежнему не испытывающую ни малейших признаков раскаяния, — я окончательно утвердился в мысли, что увещеваниями тут не обойтись. Увещевания эта особа пропускала мимо ушей с младенческого возраста. Тут требовалось средство подоходчивее — из тех, что воздействуют не на разум, до которого не достучаться, а, так сказать, на область, к разуму ближе всего расположенную в анатомическом смысле.

И я вспомнил старый, испытанный ещё на Терре метод.

Надо сказать, метод этот я применял к Нике и прежде — в те давние времена, когда она, будучи носителем силы богини Кармы, точно так же теряла всякую меру, и когда ничто, кроме решительного физического воздействия воспитательного характера, не возвращало её в границы приличий. Метод грубый, спору нет, педагогически сомнительный, современными теориями воспитания осуждаемый, — но, чёрт возьми, действенный, а в нашем положении действенность стоила дороже любых теорий.

Не давая себе времени на колебания и не обращая ни малейшего внимания на изумлённый ропот присутствующих, я в два шага пересёк кают-компанию, ухватил опешившую от подобной наглости Нику и решительно перекинул её через колено.

Тут уместно, пожалуй, сказать пару слов о её наряде — хотя бы потому, что наряд этот как нельзя лучше отражал всю ту вызывающую беспечность, что довела нас до нынешних неприятностей. Одета Ника была, по обыкновению, броско и с полным пренебрежением к скромности: обтягивающие чёрные лосины, не оставлявшие ровным счётом ничего воображению, короткая, едва прикрывающая бёдра юбчонка поверх них, дерзкий топ и невесомая, полупрозрачная накидка, развевавшаяся при каждом резком движении, — костюм, более уместный в том самом ночном клубе, откуда её вытащили, нежели на борту корабля, летящего навстречу неизвестности. Так что, перекинутая через моё колено, она являла собою зрелище, надо признать, эффектное, хоть и по совершенно неподходящему к случаю поводу.

И под изумлёнными взглядами всего честного собрания — под вытаращенными глазами Кеито, под приоткрытым ртом Гоги, под навострёнными ушами Кеши, под непроницаемым, но явно одобрительным молчанием Воронцовой — я приступил к воспитательному процессу. Иными словами, принялся звучно и от души шлёпать зарвавшуюся девицу по обтянутой чёрными лосинами, тугой, возмущённо подпрыгивающей филейной части, сопровождая каждый шлепок назидательной сентенцией.

— Девушке, — приговаривал я, — положено быть скромной. — Шлёп. — И разумной. — Шлёп. — И не болтать. — Шлёп. — Со всякими проходимцами. — Шлёп. — О том, что её. — Шлёп. — Совершенно. — Шлёп. — Не касается!

Ника визжала, брыкалась, сулила мне всевозможные кары земные и небесные, поминала недобрым словом всех богов, каких успела узнать за свою бурную биографию, и вообще вела себя в полном соответствии с характером — то есть отвратительно. Но, положа руку на сердце, в этом визге впервые за всё утро прорезалась некая живая, неподдельная нота — нота, позволявшая надеяться, что до определённых, наиболее чувствительных участков сознания воспитуемой мой немудрёный метод всё же начинает потихоньку достукиваться.

К прискорбию, довести благородное дело перевоспитания до логического завершения мне так и не довелось.

Ибо ровно в тот момент, когда процесс, что называется, набирал обороты и сулил самые обнадёживающие результаты, корабль вокруг нас внезапно взорвался паникой.

Замигали, окрашивая кают-компанию тревожным багрянцем, аварийные плафоны. Взвыла — резко, пронзительно, ввинчиваясь прямо в череп — сирена боевой тревоги. А из динамиков внутренней связи, перекрывая и сирену, и Никины вопли, и общий переполох, раздался голос Васи — обыкновенно ровный и дребезжащий, а сейчас звучавший с той предельной, механической собранностью, какую его ограниченный функционал приберегал, надо полагать, на случаи по-настоящему серьёзные.

— Внимание. Боевая тревога, — отчеканил Вася. — Зафиксирован пуск. Множественные цели на встречном курсе, сближение по кормовому сектору. Идентификация завершена: торпеды с ядерными боевыми частями. Расчётная мощность заряда достаточна для полного уничтожения корабля. Повторяю: к нам приближаются ядерные торпеды. Время до контакта ограничено. Командир, требуются немедленные распоряжения.

В кают-компании воцарилась тишина — та самая, звенящая, оглушительная тишина, что наступает за миг до общего действия. Ника, забытая, сползла с моего колена и уставилась на ближайший динамик округлившимися глазами. Кеито вскочил. Изя мгновенно подобрался, разом растеряв всё благодушие. А я, выпрямившись и ещё не остыв от прерванного воспитательного порыва, поймал себя на совершенно неуместной мысли о том, что Вселенная, право же, обладает отвратительным чувством юмора — умудряясь всякий раз прерывать меня на самом интересном месте.

Но вслух я этого, разумеется, не сказал. Вслух я сказал совсем другое.

Глава 8. Семь минут сорок четыре секунды

В которой командир отряда убеждается, что координаты господина Пу оказались с двойным дном, генерал Рабинович получает под личное командование целый звездолёт, кают-компания «Везунчика» стремительно пустеет, хотя и не полностью, а сам командир обзаводится незапланированным умением читать чужие эмоции, за которое, впрочем, никого пока не благодарит.

Похоже, я недооценил господина Пу. Координаты, любезно позаимствованные нами не самым законным путём, оказались с весьма существенным подвохом, и теперь ничуть не удивительно, что до корабля Предтечей, если он и вправду прячется где-то в этом кладбище металлолома, за истекшие тысячелетия так никто и не добрался. С другой стороны, столь резкая и, я бы сказал, нервная реакция на наше приближение однозначно свидетельствовала о том, что где-то там, среди обломков, спрятано нечто по-настоящему ценное. А значит, при определённом везении и условии, что мы все переживём ближайшие несколько минут, нам светит существенно поправить своё материальное благосостояние.

Собственно, эта мысль и посетила меня одной из первых, буквально на фоне ревущей по всему кораблю сирены и того зловещего гробового молчания, которое обычно предшествует либо героическому подвигу, либо не менее героическому позорному бегству. Прозвучала она, признаться, этаким откровением - тем самым, которому в моменте грош цена, зато впоследствии, задним числом, когда прах уляжется, оно непременно припомнится как нечто сродни пророческому прозрению и вполне сгодится для самоутверждения, случись в этом надобность. Осталось только дожить до этого самого «впоследствии». А вот с этим, судя по надрывному вою сирены, могли возникнуть определённые сложности.

Я обвёл внимательным взглядом собравшихся. Экстренное собрание всего экипажа «Везунчика» было спешно организовано в кают-компании - единственном помещении на борту, способном разом вместить пару десятков разумных, не превратив при этом процесс в братскую могилу в стиле переполненного вагона метро в час пик. Запоздало, да и, как водится, совершенно не к месту, у меня мелькнула здравая в теории мысль о том, что неплохо было бы оставить кого-нибудь ответственного непосредственно в рубке управления, вместо того чтобы стягивать всех до единого в один зал ради, по сути, никчёмного митинга. Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения, а собрание, что характерно, уже успело состояться.

Раз уж выдалась свободная секунда для рефлексии, стоит, пожалуй, вкратце обрисовать устройство самого корабля, благо повод для этого более чем весомый. «Везунчик» - наше скромное средство передвижения по бескрайним просторам Вселенной, полученное, страшно сказать, в качестве трофея за победу в Королевской Битве, - представлял собой конструкцию достаточно скромную по галактическим меркам, но более чем внушительную по земным. Кают-компания, в которой мы сейчас теснились, соседствовала с рядом жилых кают - тесных, но функциональных клетушек, оборудованных спальными капсулами, способными в критической ситуации взять на себя часть заботы о хрупком человеческом организме. Дальше по коридору располагались грузовые отсеки, забитые преимущественно скудными запасами да остатками терранских трофеев, парочка шлюзов для выхода в открытый космос, боевая рубка - помещение, названием своим внушающее гораздо больше оптимизма, нежели фактическим содержимым, - и, наконец, рубка управления. Именно там, в самом сердце «Везунчика», располагались два ложемента: командирский и запасной, для дублирующего оператора. Именно во втором обычно и коротал большую часть своего времени Кирилл - тот самый неучтённый специалист, чьё присутствие на борту наш полёт сделало не вполне плановым, зато существенно менее скучным. Мог бы, конечно, там же торчать и Джон Смит, а на худой конец и Кеито - оба вполне годились бы для роли теплого тела в кресле. Правда, толку от них в плане непосредственного управления кораблём было бы примерно как от козла молока, зато формальный регламент, с которым меня, преодолевая моё же вялое сопротивление, ознакомил Вася, требовал именно этого - постоянного дежурства ответственного офицера и его дублёра непосредственно в рубке.

Я же, признаться, давно смирился с той простой мыслью, что нейросеть корабля вполне справляется с текущими задачами полёта в фоновом режиме, а на случай чего-нибудь по-настоящему экстренного у меня в рукаве всегда имелся Изя. Генерал однажды, на голом энтузиазме и явно не без желания порисоваться, продемонстрировал, что способен переместиться из собственной каюты непосредственно в дублирующий ложемент рубки управления буквально за три секунды. Каюсь, я тогда, помнится, поставил на это дело сотню кредитов и благополучно проиграл. Правда, с тех пор меня не оставляет смутное подозрение, что в том конкретном случае генералу без лишнего шума подсобила Зея, задействовав какую-то новую вариацию своего умения «Гнездо всегда рядом». Либо, чем чёрт не шутит, у Рабиновича попросту прорезалось нечто из его прежних паладинских умений, будто бы навсегда утраченных при переносе в материальный мир. Заверения Искусственного Интеллекта К-875 о том, что абсолютно все навыки, приобретённые нами на Терре, категорически перестают функционировать в реальности, я в последнее время склонен ставить под серьёзное сомнение. Причём далеко не голословно.

Начать хотя бы с того же Кешиного Ослиного Рёва, который прекрасно потряс стены земной мэрии, разогнав пару десятков стражей закона и порядка со всей их бюрократической неповоротливостью. Или взять способности самой Зеи, регулярно демонстрирующей чудеса, за которые её земную праправнучку сожгли бы на костре ещё лет триста назад, а нынешнюю в лучшем случае показали бы по телевизору в передаче про экстрасенсов. Да и Ника, чего уж греха таить, со всеми своими выкрутасами, от которых до сих пор за версту разит эманациями пресветлой Адель, богини Кармы, тоже служит небезынтересным аргументом в пользу моей теории. Хотя, признаюсь честно, девушка и до своего невольного воплощения в аватар отличалась богатейшим набором прибамбасов, так что в данном конкретном случае это, пожалуй, всё же не самый убедительный довод. С другой стороны, и Кеша, и Зея изначально были самыми настоящими аборигенами Терры, плоть от плоти того самого магического мира, так что для них сохранение способностей выглядит логичным и объяснимым. А вот что касается лично меня, то я, положа руку на сердце, никаких благоприобретённых навыков за собой в последнее время не ощущал. Ни телекинеза тебе, ни ясности мышления, разве что общая паранойя обострилась. Хотя, как показали дальнейшие события, поводов для этой самой паранойи меньше не становилось.

Так вот, стоило мне закончить с этим кратким философским экскурсом в устройство собственного корабля и природу утраченных умений, как я внезапно и совершенно необъяснимым для себя образом ощутил эмоции решительно всех присутствующих в кают-компании. Причём ощутил не абстрактно, не приблизительно, а во всей их неприглядной полноте, будто кто-то без спроса вставил мне в голову дополнительный передатчик, настроенный сразу на два десятка станций одновременно. Долго гадать о причинах такого феномена не пришлось - виновница нашлась мгновенно, стоило только скосить взгляд в сторону. Зея. Разумеется, Зея. Судя по всему, причиной этому послужила очередная метаморфоза, приключившаяся с её умением - трансляция эмоций, отныне и вплоть до последующих изменений именуемым эмоциональным восприятием третьего уровня. Подруга теперь не просто транслировала собственные чувства окружающим - она сама воспринимала эмоции всех присутствующих, а затем транзитом переправляла всю эту накопленную бурю переживаний непосредственно мне, будто персональный сервер-ретранслятор чужих душевных терзаний.

Оценить своевременность подобного подарка судьбы, признаться, оказалось нелегко. С одной стороны, в момент, когда всё внимание требовалось сосредоточить исключительно на banal вопросе собственного выживания, лишняя ментальная нагрузка выглядела сомнительной роскошью. С другой - именно это внезапно обретённое понимание того, чего следует ожидать от каждого из присутствующих, и позволило мне буквально за считанные мгновения сформулировать хоть сколько-нибудь разумную стратегию поведения. Сам процесс осознания всей этой палитры эмоций занял, повторюсь, не больше пары секунд - должно быть, кризисная ситуация сама по себе включила во мне некий режим ментального ускорения, а может статься, и это тоже была работа Зеи, решившей на всякий случай подстраховать своего командира по всем фронтам разом.

У подавляющего большинства присутствующих - тех самых полутора десятков специалистов, наскоро загруженных на борт в последний момент и составлявших теперь основной, хотя и совершенно неучтённый экипаж, - эмоциональный фон представлял собой ровным счётом одно сплошное ошеломление, этакую полноценную ментальную кому, в которую разум погружается, когда реальность самым бесцеремонным образом отказывается укладываться в привычные рамки. На этом безрадостном фоне в лучшую сторону, хоть и с изрядной натяжкой, выделялись разве что двое.

Кирилл, тот самый неучтённый специалист, деловито пытался прикинуть в уме, насколько далеко мы успели отклониться от точки, координаты которой любезно предоставил нам почтенный Пу, - знание, совершенно бесполезное в текущих обстоятельствах, но зато исключительно успокаивающее для рассудка человека, привыкшего в любой панике первым делом хвататься за цифры. Рядом с ним примерно тем же самым, только с диаметрально противоположным знаком, занималась Варвара Воронцова, аналитик по призванию и по случайности - специалист, вопреки собственному желанию угодивший в эту экспедицию из-за одного-единственного незапланированного вылета. Варвара не считала расстояния, зато яростно ругала саму себя за то, что до сих пор так и не удосужилась основательно изучить систему глобального оповещения корабля, а заодно и его возможности по сканированию окружающего пространства на предмет всевозможных непотребностей вроде летящих прямиком в нас ядерных гостинцев. Мысль столь же несвоевременная, сколь и Кириллова, но по-своему трогательная в своей профессиональной добросовестности.

Остальные четырнадцать душ из числа не входящих в базовую команду пребывали в состоянии грогги и полнейшей ментальной прострации, что, впрочем, вполне объяснимо и даже простительно для людей, ещё вчера мирно занимавшихся своими земными делами, а сегодня внезапно обнаруживших себя в двух шагах от превращения в облако раскалённой плазмы где-то на задворках обитаемой Вселенной.

Базовый же состав, тот самый костяк команды, прошедший огонь, воду и медные трубы Отстойника, Свалки и Мира Апокалипсиса, продемонстрировал куда более содержательные, я бы даже сказал - колоритные переживания.

Первое место по уровню откровенной несуразности, после недолгого внутреннего голосования, я безоговорочно присудил Нике. Ни расчёты Кирилла, ни профессиональные терзания Варвары не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось в голове у нашей неугомонной нимфы. Девушка, вот ведь парадокс, откровенно радовалась атаке ядерных торпед на собственный корабль - исключительно потому, что эта самая атака благополучно прервала процесс очередной воспитательной экзекуции, устроенной ей не далее как несколько минут назад в полном соответствии с давно устоявшимся в нашей команде прецедентом. Мысль о том, что означенная атака вполне способна положить конец её не столь уж и долгой, но однозначно бурной жизни, попросту не приходила Нике в голову. Вернее, если совсем уж точно, она приходила, но тут же с порога отвергалась: девушка не сомневалась ни секунды, что всё как-нибудь да обойдётся, само собой, без её малейшего в том участия.

На второе место, после недолгих раздумий, я всё же вынужден был поставить Кешу. Осёл на полном серьёзе, безо всякой рисовки, размышлял над тем, каким бы хитрым образом умудриться перехватить летящие на нас торпеды, не допустив при этом их детонации. Мысль, признаюсь, показалась мне в первое мгновение исполненной подлинного патриотизма и даже вызвала невольное потепление в груди. Ровно до того момента, пока я не осознал, что перехватить смертоносные подарки Кеша намеревался вовсе не из соображений спасения родного «Везунчика», а с исключительно меркантильной целью впоследствии перепродать столь ценный товар на сторону, причём подороже. В качестве потенциального покупателя в его торгашеской голове уже отчётливо маячил силуэт пиратского корабля под чёрным флагом с черепом и костями на инфопанели.

Мысли Гоги особого интереса не представляли, будучи скорее плодами вполне ожидаемого сумбура - в них причудливо переплетались беспокойство о судьбе непутёвой племянницы, попытка на скорую руку прикинуть, кто именно займёт кресло мэра в случае его собственной скоропостижной кончины, и та же неистребимая убеждённость, которая, судя по всему, давно стала фирменным знаком нашей команды: командир, дескать, что-нибудь непременно придумает.

Джон Смит молча казнил самого себя за утечку информации на сторону, целиком и полностью возлагая на собственные плечи моральную ответственность за прокол в системе безопасности, - текущая же угроза непосредственной гибели волновала его на удивление меньше всего. В этом похвальном душевном спокойствии ему компанию составлял Кеито, который прямо в разгар надвигающейся катастрофы, невзирая на вполне реальную перспективу развоплотиться в ослепительной ядерной вспышке, твёрдо решил для себя основательно переосмыслить своё длительное отношение к Нике, - и именно этим переосмыслением в данный момент увлечённо и занимался, начисто позабыв о таких мелочах, как надвигающийся апокалипсис в отдельно взятой кают-компании.

А вот Изя буквально фонтанировал неподдельным, я бы даже сказал, детским энтузиазмом. Ощущение, которое он транслировал во всеобщее эмоциональное пространство, лучше всего можно было бы описать так: будто на его собственной улице только что перевернулся грузовик с любимыми игрушками, или, ещё точнее, будто ему только что доверили лично провести парад победы разом над всеми Старшими Расами, вместе взятыми.

Именно в этот момент я окончательно осознал, для чего Зея устроила мне этот незапланированный перформанс с чтением чужих мыслей, и поспешил тут же оправдать оказанное доверие. Команда прозвучала, во всяком случае мне так показалось, на удивление уверенно и содержательно.

- Генерал Рабинович. На период отражения атаки вся полнота власти над кораблём «Везунчик» переходит непосредственно к вам. Приступайте к отражению.

Пожалуй, стоило бы сформулировать приказ несколько строже, с должным соблюдением воинских формальностей, коих требует устав, но, как показала практика, и такой вариант оказался более чем достаточен. В голове у Изи перевёрнутый грузовик с игрушками мгновенно превратился в добрый десяток таких грузовиков, а кают-компанию огласил зычный, поистине командирский рёв, вполне сопоставимый по своей мощи с Ослиным Рёвом Кеши третьего уровня.

- Тревога! Красный код! - заорал Изя во всю мощь своих генеральских лёгких. - Всему личному составу, за исключением командира корабля и Принцессы Воинов Зены, немедленно покинуть кают-компанию и рассредоточиться по каютам, занять места в спальных капсулах!

После чего он попросту исчез из поля зрения, побив, судя по всему, собственный трёхсекундный рекорд перемещения в рубку управления с заметным запасом.

Приказ генерала, надо признать, был выполнен где-то на две трети. Все члены экипажа из числа случайно и не вполне добровольно привлечённых к экспедиции, суетливо расталкивая друг друга локтями, дружно кинулись к каютам с той бескомпромиссной решимостью, с какой обычно исполняют распоряжения начальства, от которого напрямую зависит собственная жизнь. А вот те из присутствующих, кто в своё время прошёл через горнило Терры, особой паники не продемонстрировали и, вместо того чтобы послушно разбежаться по каютам, толпой, возглавляемой всё той же неугомонной Никой, дружно потянулись в направлении рубки управления.

Я, оставаясь на месте, неодобрительно оценил это зрелище неповиновения, после чего мысленно обратился к Зее, стоявшей неподвижно рядом со мной.

- Ладно, хватит таиться. Показывай, что там у тебя ещё новенького появилось.

Буся отреагировала тёплой эмоциональной волной, в которой причудливо перемешались любовь, забота и лёгкая, почти извиняющаяся нотка смущения - будто ребёнок, стащивший конфету, но твёрдо уверенный, что сделал это исключительно во благо.

После чего я осознал себя лежащим в командирском ложементе рубки управления. Дублирующую капсулу занимал Изя. Присутствие Зеи ощущалось где-то совсем рядом, на подсознательном уровне, хотя физически, насколько я успел заметить, она так и осталась стоять в кают-компании, из которой мы с генералом только что переместились, минуя коридоры, самым что ни на есть волшебным образом.

Перед моими глазами мгновенно развернулась во всей своей безучастной красе панорама необъятного космоса. Далеко впереди, точно в центре обзора, темнела внушительных размеров мешанина обломков - то самое кладбище кораблей, к которому мы и держали курс, вдохновлённые щедрыми, но, как выяснилось, весьма коварными координатами господина Пу. И именно оттуда, из этого безжизненного нагромождения искорёженного металла, к нам неслась целая стая хищных ракет. Интерфейс дополненной реальности любезно подсветил эти объекты тревожным багровым цветом, а на периферии поля зрения разместил безжалостный таймер.

До столкновения: 7 минут 44 секунды.

Цифры на счётчике неумолимо, безо всякого почтения к моему душевному состоянию, продолжали убывать.

- Двенадцать штук, - деловито констатировал Изя, судя по всему уже успевший освоиться в новой для себя роли полновластного хозяина корабля. - Идут веером, с равномерным рассредоточением по фронту. Профессионально идут, зараза. Не абы как запустили, а грамотно, будто по учебнику. Кто бы это ни устроил, у него явно имеется представление о тактике массированного удара.

- Двенадцать торпед на один малый транспортник, - хмыкнул я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, нежели ощущал себя я сам. - Это не оборона, Изя. Это истребление с гарантией. Кто-то очень не хочет, чтобы мы добрались до места назначения.

- Или очень не хочет, чтобы кто-то другой туда добрался вообще, - философски заметил генерал, и в его тоне мне почудилась некая довольная нотка, будто мысль эта доставляла ему отдельное профессиональное удовольствие. - Разница, командир, принципиальная. В первом случае бьют по нам конкретно. Во втором - по всякому, кто рискнёт сунуться. А это, между прочим, куда интереснее.

Не успел я толком осмыслить всю прелесть подобной классификации, как в разговор со свойственной ему обстоятельностью встрял Вася. Голос его, доносящийся откуда-то из недр приборной панели, привычно контрастировал с той сардонической манерой, которой в своё время отличался покойный - вернее, изгнанный из корабельных систем - К-875. Вася разговаривал степенно, немного занудно, зато неизменно по существу, будто прилежный клерк, докладывающий начальству результаты плановой проверки.

- Докладываю согласно установленному регламенту. Обнаруженные объекты классифицированы как торпеды малого радиуса действия с ядерной боевой частью. Мощность каждого заряда - предположительно от пятидесяти до семидесяти килотонн в тротиловом эквиваленте. Источник запуска однозначно не идентифицирован.

- То есть как это не идентифицирован? - тут же насторожился я. - Кто-то же их запустил. Вражеский корабль, орудийная платформа, засадный крейсер - должно же там что-то быть.

- Корректировка. В радиусе действия моих сенсоров в области предполагаемого пуска не зафиксировано ни одного объекта, способного к самостоятельному манёвру и обладающего признаками действующей энергетической установки, - невозмутимо пояснил Вася. - Торпеды появились непосредственно из массива обломков. Внимание. Возможно ошибочное толкование данных ввиду ограниченности моего доступа исключительно к бортовым базам данных и открытым станционным сетям.

- То есть твоя официальная версия звучит так: торпеды сами по себе выползли из кучи металлолома и полетели убивать нас, безо всякой посторонней помощи? - уточнил я, чувствуя, как у меня внутри неприятно похолодело в области того самого места, где, по идее, полагается находиться душе.

- Такое толкование не исключается, - с прежней бесстрастной честностью подтвердил Вася.

Прежде чем я успел толком проникнуться всей мрачной прелестью открывшейся перспективы - а перспектива вырисовывалась откровенно паршивая, поскольку одно дело сражаться против живого, пусть даже до зубов вооружённого противника, которого хотя бы теоретически можно было бы напугать, обмануть или, на худой конец, подкупить, и совсем другое - против бездушной автоматики, тысячелетиями терпеливо ожидающей своего часа среди обломков давно погибших звездолётов, - в дверях рубки управления образовалась немалая давка.

Первой, разумеется, протиснулась Ника, следом за ней, отдуваясь и придерживая полы наспех наброшенного халата, ввалился Гоги, за ними, с достоинством, которое даже перед лицом ядерного апокалипсиса не изменяло ему ни на йоту, прошествовал Кеито, а замыкал процессию Кеша, всем своим видом демонстрирующий крайнюю степень возмущения тем фактом, что его, аватара бога Торговли, пытались отправить отсиживаться в спальной капсуле, будто рядового испуганного пассажира. Джон Смит просочился в рубку последним и настолько бесшумно, что я обнаружил его присутствие только по характерному холодку, пробежавшему у меня между лопаток, - верный признак того, что где-то поблизости объявился профессиональный убийца в задумчивом расположении духа.

- Приказ был предельно ясен, - не оборачиваясь, констатировал Изя тоном, в котором сталь пополам с искренним удовлетворением звучали примерно в равной пропорции. - Спальные капсулы, дамы и господа. Через коридор, третья дверь налево.

- Мы, вообще-то, единственные на этом корабле, кто хоть раз в жизни смотрел смерти в лицо и не намочил при этом штаны, - парировала Ника с той горделивой убеждённостью, с которой обычно произносят слова, начисто лишённые фактического подтверждения. - Так что нечего нас в чуланчик прятать, будто фамильное серебро.

- Особенно учитывая, - невозмутимо добавил Кеито, поправляя очки жестом человека, готовящегося сообщить нечто сугубо академическое даже под дулом орудия, - что статистическая вероятность выживания при взрыве термоядерного заряда мощностью в шестьдесят килотонн приблизительно одинакова что в спальной капсуле, что в рубке управления, что, откровенно говоря, в буфете. Разница исключительно психологическая.

- Голос разума, - одобрительно кивнул Гоги, явно обрадованный тем, что нашёлся хоть кто-то, готовый облечь его собственную панику в приличную научную форму.

Спорить с подобной, безупречной в своей циничной точности логикой не имело ни малейшего смысла, да и времени на дискуссии, признаться, оставалось всё меньше. Я мысленно махнул рукой - в буквальном смысле этого выражения я, разумеется, никакой рукой не махал, поскольку тело моё в данный момент благополучно покоилось в ложементе, но применительно к мысленным жестам подобные тонкости роли не играют, - и позволил незваным гостям остаться. В конце концов, кают-компания, будучи центром сбора, худо-бедно годилась и на роль импровизированного командного пункта, а прогонять сейчас людей коридорами корабля означало попросту тратить драгоценные секунды впустую.

- До столкновения шесть минут пятьдесят одна секунда, - невозмутимо сообщил Вася, будто зачитывая прогноз погоды.

- Вася, дружище, у нас есть чем отбиваться? - поинтересовался я, стараясь придать голосу максимум командирской уверенности, хотя внутри у меня, признаться, царило состояние, весьма далёкое от уверенности хоть в чём бы то ни было.

- Корабль оснащён системой точечной защиты ближнего радиуса, изначально предназначенной для уничтожения метеоритного мусора и мелких обломков, - принялся терпеливо перечислять Вася. - Эффективность против целей военного класса не гарантируется производителем и в открытой документации не заявлена. Также имеется резервная энергетическая установка, теоретически способная обеспечить кратковременный форсаж двигателей для осуществления манёвра уклонения. Внимание. Форсаж сопряжён с риском повреждения силовой установки в диапазоне от умеренного до критического.

- То есть либо мы попробуем отстреляться, либо попытаемся удрать, рискуя развалиться на молекулы ещё до того, как это сделают за нас торпеды, - подытожил Изя с тем весёлым азартом, который у нормальных, психически устойчивых людей появляется разве что перед решающим матчем любимой команды. - Прекрасный выбор, командир. Обожаю такие моменты. Живёшь по-настоящему.

- Изя, тебе не кажется, что твоё чувство прекрасного несколько специфично устроено, - буркнул я, лихорадочно пытаясь придумать хоть что-нибудь, выходящее за рамки банальной дилеммы «умереть от взрыва» либо «умереть от разгерметизации».

Именно в этот момент, когда положение начинало казаться воистину безнадёжным, а таймер бесстрастно отсчитывал очередную минуту нашей коллективной жизни, Зея, всё это время молчаливо стоявшая где-то на границе моего восприятия, вдруг отчётливо, безо всякой обычной для неё эмоциональной округлости, транслировала мне одну-единственную мысль. Не эмоцию, не образ, а именно оформленную, будто чужой голос, произнесённый прямо в моей собственной голове, мысль: «Они не из ниоткуда. Они изнутри. Там что-то живое сторожит. Оно не хочет, чтобы кто-то подходил ближе. Совсем не хочет».

Я замер, ощущая, как по спине пробежал холодок, куда более неприятный, нежели тот, что вызывался присутствием Джона Смита.

- Вася, - произнёс я как можно спокойнее, хотя спокойствия во мне в этот момент оставалось не больше, чем в кипящем чайнике, - а можешь дать увеличенную картинку той точки в обломках, откуда стартовали торпеды? Максимальное разрешение, какое только есть.

Пауза, последовавшая за моим вопросом, тянулась ровно столько, сколько потребовалось Васе для скрупулёзной, свойственной ему добросовестности проверки всех доступных источников информации.

- Выполняю, - наконец отозвался он. - Внимание. Обнаружена аномалия. В центре кластера обломков зафиксирован объект правильной геометрической формы, частично экранированный от сканирования неустановленным способом. Возможная интерпретация - искусственное сооружение, сохранившее остаточное энергоснабжение. Степень достоверности - недостаточная для официального заключения.

По кают-компании прокатился нестройный хор восклицаний, среди которых отчётливее прочих выделялся полный неподдельного торгашеского восторга возглас Кеши: «Так там точно есть чем поживиться!» - произнесённый, впрочем, не вслух, а всё той же знакомой всем нам мыслеречью, разлетевшейся по головам присутствующих быстрее, чем успела остыть радиоактивная пыль в двенадцати боеголовках, неумолимо приближающихся к «Везунчику».

До столкновения оставалось шесть минут двенадцать секунд, и корабль Предтечей, если, конечно, интуиция и Зея на пару не подводили меня в очередной раз, только что впервые за сотни тысяч лет дал понять, что вовсе не намерен впускать к себе незваных гостей без боя.

Глава 9. Пелёнки против торпед

В которой Главный герой обнаруживает, что доклад разведки — вещь хорошая, но бесполезная, если у противника есть двенадцать причин думать иначе; Изя Рабинович пытается отбиться от торпед подручными средствами, Везунчик демонстрирует не самые мирные таланты, а исход сражения решает вовсе не военная хитрость, а нечто, что описалось прямо на глазах у изумлённой публики.

Информация, доведённая до меня Зеей — а судя по тому, с какой скоростью посерело лицо Изи, продублированная и в его сторону, поскольку временные полномочия начальника обороны предполагали, по идее, всю полноту осведомлённости, — была, безусловно, интересной. Причём не в том обывательском смысле, в каком интересна сплетня за утренним кофе, а в том специфическом смысле, в каком интересна новость о собственной кремации, назначенной на без пятнадцати шесть. Информация эта, безусловно, представляла определённую стратегическую ценность. Жаль только, что стратегическая ценность и оперативная полезность — это, как показывает практика, две вещи, находящиеся друг с другом примерно в таких же отношениях, в каких мемуары полководца соотносятся с самим сражением. Одно пишется потом, спокойно, с чашкой чая. Второе происходит прямо сейчас, и чаю никто предложить не успевает.

А сейчас на висящей прямо в воздухе, безо всякой опоры, полупрозрачной панели дополнительной реальности — том самом интерфейсе, к которому Везунчик приучил нас за считанные недели полёта настолько, что я иногда всерьёз подозревал, не является ли эта штука прямым потомком старого доброго Статуса, только пропущенным через фильтр приличной корабельной цивилизации, — мерно, с той бесстрастной методичностью, что свойственна только неодушевлённым предметам и бухгалтерам, отсчитывались секунды. Шесть минут двенадцать секунд. Именно столько, если верить показаниям, оставалось до того момента, когда Везунчик вместе со всем содержимым — то есть, если называть вещи своими именами, вместе со мной — должен был превратиться в идеально круглый шар раскалённой плазмы. Со стороны, наверное, это выглядело бы даже красиво. Жаль, полюбоваться было бы некому.

Изя, надо отдать ему должное, не стал тратить и без того куцый запас драгоценных секунд на философские изыскания по поводу того, чем чревато превращение в плазму для бессмертной души командующего космическими силами ООН в отставке. Вместо этого он немедленно приступил к исполнению прямых должностных обязанностей, а именно к отражению ракетной атаки, попутно озвучив своё намерение через систему экстренного оповещения таким хорошо поставленным командным голосом, что я на мгновение снова увидел перед собой не молодого еврея из Одессы, а сурового генерала, привыкшего командовать эвакуацией целых планет.

— Выполняю антиторпедный манёвр, — объявил он на весь корабль тоном, которым обычно сообщают о начале профилактического ремонта лифта.

Подозреваю, что подобная манера — озвучивать свои действия вслух, да ещё казённым языком, — прописана в каком-то давно позабытом уставе исключительно с одной целью: чтобы при последующем разборе полётов, если таковой вообще состоится (а он, замечу, состоится только при благоприятном исходе, что несколько обесценивает саму идею разбора), было предельно ясно, кого хвалить, а кого показательно разжаловать в рядовые уборщики гальюнов. Хотя, положа руку на сердце, награда или наказание в подобных структурах крайне редко коррелируют с реальной эффективностью принятых решений. Гораздо чаще они определяются высшими соображениями, весьма отдалённо связанными с самим инцидентом. Но это я уже отвлёкся, что для меня, впрочем, совершенно типично в минуты смертельной опасности — организм таким образом, видимо, пытается меня успокоить, подсовывая под руку какую-нибудь отвлечённую мысль вместо того, чтобы дать мне спокойно и продуктивно впасть в панику.

Результат маневра превзошёл самые смелые мои ожидания, причём далеко не в лучшую сторону с точки зрения комфорта присутствующих. Везунчик буквально прыгнул в сторону на добрых полкилометра. И это, замечу, меньше всего напоминало рывок, пусть даже ускоренный сверх всякой разумной меры. Скорее это было похоже на самый настоящий телепортационный скачок — корабль просто исчез из одной точки пространства и мгновенно материализовался в другой, будто кто-то щёлкнул невидимым тумблером. Не подозревал, что наш Везунчик умеет вытворять подобные фокусы. К тому же, будь этот манёвр хоть чем-то похож на обычное перемещение, ускорение, необходимое для преодоления полукилометра за долю секунды, неминуемо размазало бы всё живое, не упакованное заблаговременно в защитные спальные капсулы и боевые ложементы, тонким слоем по переборкам. Вместо этого пассажиров рубки — а именно Кешу, Гоги, Джона, Кеито и Нику, наблюдавших за развитием событий с тем особым нездоровым любопытством, с каким зрители в цирке смотрят на канатоходца, гадая, сорвётся тот или нет, — всего лишь смело к одной из переборок скопом, будто кто-то щедрой рукой смахнул со стола игрушечных солдатиков. В худшем случае, прикинул я, каждый из присутствующих обзаведётся парой свежих синяков и существенно подпорченной самооценкой. Не самая страшная цена за жизнь, надо признать.

Зея к этому моменту благополучно расположилась у меня в ногах, возле ложемента, свернувшись с той расслабленной грацией, которая совершенно не вязалась ни с монстром-землеройкой, ни с бронированным чудищем, каким она была когда-то на Терре. На манёвр она никак не отреагировала — как будто корабль и не думал никуда прыгать. Ну разумеется. С другой стороны, подумал я, вполне возможно, что дело вовсе не в телепортации как таковой, а в некоем поле защиты от перегрузок, работающем строго внутри корабля. Вопрос, безусловно, интереснейший и достойный самого пристального изучения — при одном непременном условии, что изучать его придётся живым, а не в виде облака ионизированной плазмы, годной разве что на то, чтобы украсить своим свечением ближайшую орбитальную станцию.

Вероятность именно такого — живого — исхода после манёвра, честно говоря, не увеличилась ни на йоту. И дело было вовсе не в том, что Изя сделал что-то неправильно. Просто манёвр уклонения самым бессовестным образом никак не повлиял на упорное желание летящих в нашу сторону снарядов настичь свою цель. Допускаю, что траектория изменилась на пару-тройку градусов, не более. Об этом красноречиво свидетельствовало то, что таймер на панели, поколебавшись, наградил нас одной-единственной дополнительной секундой сверх графика — и тут же, будто устыдившись собственной щедрости, эту секунду отобрал, возобновив неумолимый отсчёт к заветному нулю.

— Похоже, они с самонаведением, — сообщил Изя присутствующим тоном человека, только что обнаружившего в собственном супе муху, притом вполне живую и настроенную решительно.

Признаться, меня несколько покоробило не столько само содержание фразы, сколько интонация, с которой она была произнесена. Не в том дело, что ракеты снабжены системой самонаведения — тут удивляться было бы, мягко говоря, странно. Меня покоробило, что командующий нашей обороной вообще мог хотя бы на долю секунды допустить противоположное. Речь ведь шла о технологиях, которыми оперируют, ни много ни мало, Старшие Расы, а то и вовсе наследие Предтечей — тех самых существ, что взрывали звёзды и перекраивали галактики словно пластилин в детском саду. Предположить, что подобные ребята додумались до баллистического снаряда без самонаведения — это всё равно что заподозрить производителя атомной бомбы в незнании закона всемирного тяготения. Похоже, уровень образования в земных штабных академиях несколько переоценён. Либо же Изя настолько глубоко вжился в свой давнишний, ныне утраченный образ Паладина Владыки Времени, что все эти технологические финтифлюшки просто перестали укладываться в его картину мира как нечто заслуживающее серьёзного внимания.

Пока я предавался этим в высшей степени содержательным философским изысканиям, а секунды безостановочно утекали в направлении нуля, Изя объявил очередной приказ, на этот раз куда более решительный:

— Активировать систему противометеорной защиты!

Приказ был исполнен незамедлительно — очевидно, Везунчик держал соответствующий рефлекс наготове, поскольку иначе объяснить моментальность реакции я решительно не мог. Навстречу двенадцати цилиндрам, неумолимо сокращающим дистанцию, ринулся плотный рой плазменных сгустков размером от теннисного мячика до приличного такого бильярдного шара, — каждый из которых, к слову, был способен без особого напряжения испарить или, на худой конец, увести в сторону метеорит диаметром в несколько метров. И хотя система носила подчёркнуто мирное, я бы даже сказал, миролюбиво-скучное название — «противометеорная защита», — люди понимающие прекрасно знали, что её боевой потенциал вполне сопоставим с вооружением полноценного лёгкого крейсера. Случись нам столкнуться с обычным пиратским корабликом, тот стал бы для Везунчика лёгкой закуской, чем-то вроде разминки перед завтраком. К счастью, знать о такой начинке нашего корабля и подозревать о ней — это, согласитесь, две принципиально разные вещи. Знай об этом станционное начальство заранее, отношение к нашей скромной делегации могло бы кардинально измениться, причём отнюдь не в сторону большего дружелюбия.

К величайшему сожалению, момент, когда пришлось предъявить наш главный козырный туз, наступил куда раньше, чем хотелось бы. И это ещё мягко сказано — «козырной туз». Такой туз, по крайней мере, посчитали мы с Изей, вполне добросовестно заблуждавшиеся насчёт истинного расклада карт. Ракеты, судя по всему, придерживались на этот счёт диаметрально противоположного мнения. Каждый из двенадцати цилиндров, неотвратимо приближающихся к нашему борту, буквально на глазах покрылся тонкой радужной плёнкой — той самой переливающейся всеми цветами побеждённой надежды субстанцией, которая с обескураживающей лёгкостью впитала в себя весь наш плазменный залп, не дав ему решительно никакого видимого эффекта. Оставив нас, выражаясь языком карточных игроков, при своих интересах, причём интересы эти стремительно таяли вместе с оставшимся временем.

Будь мы сейчас где-нибудь на периферии звёздной системы, в открытом космосе, теоретически можно было бы рассчитывать уйти в гиперпространство и таким образом решить проблему кардинально. Правда, для подготовки подобного манёвра требовалось, по самым скромным прикидкам, часа два времени да ещё пара миллионов километров свободного, не подверженного гравитационным флуктуациям пространства — флуктуациям, способным сбить наведение прыжкового двигателя с той же лёгкостью, с какой пьяный водитель сбивает придорожный столб. Но поскольку до столкновения оставались считанные минуты, а в нашей колоде карт, если продолжать метафору, преобладали исключительно шестёрки да, в лучшем случае, дама сомнительной репутации, Изя обратился ко мне тоном, в котором сквозила та особая, чисто военная скорбь человека, вынужденного признать очевидное поражение по всем фронтам сразу.

— Командир, — произнёс он, и в голосе его прозвучали нотки, которые я слышал разве что при обсуждении окончательно проваленной военной кампании, — похоже, пора запускать Берлагу.

Тут, полагаю, необходимо небольшое отступление для тех, кто не в курсе внутренних шуток нашей команды. «Берлагой» мы между собой уже давно окрестили тот самый крайний, отчаянный, ничем не обоснованный с точки зрения здравого смысла план действий, к которому прибегают исключительно тогда, когда все прочие, вполне рациональные варианты исчерпаны, а перспективы становятся настолько беспросветными, что остаётся разве что изобразить умалишённого — в лучших традициях одноимённого персонажа классической плутовской литературы, косившего под сумасшедшего исключительно ради того, чтобы избежать неминуемого судебного разбирательства. Название прижилось у нас после одного памятного случая на Свалке, когда единственным разумным выходом из безвыходного положения оказалось полностью довериться абсолютно неконтролируемой, хаотичной и не поддающейся никакому стратегическому планированию силе. Иными словами, «запустить Берлагу» на нашем внутреннем жаргоне означало одно-единственное: перестать пытаться руководить процессом и целиком положиться на Зею.

Я ещё раз бросил взгляд на неумолимо тающие цифры таймера и произнёс единственную фразу, которая только и оставалась уместной в данных обстоятельствах:

— Зея, похоже, твой выход.

В ответ меня немедленно окатило тёплой, ласковой волной любви и какого-то почти детского радостного предвкушения — Зея всегда реагировала на подобные поручения с энтузиазмом отличницы, которую наконец-то вызвали к доске отвечать любимый урок. А затем она попросту исчезла. Испарилась, оставив после себя лёгкое дуновение воздуха и смутный, едва уловимый запах чего-то похожего на свежескошенную траву — что, безусловно, было куда приятнее ароматов, которые доводилось нюхать в схожих ситуациях на Отстойнике.

Отсутствовала Зея считанные секунды. Ровно столько, сколько требуется, чтобы моргнуть и усомниться, действительно ли она вообще была здесь минуту назад. А затем она столь же внезапно материализовалась обратно — прямо в рубке, ровно на том же месте, где стояла до этого.

Само по себе это событие повлекло за собой целый ворох последствий, часть из которых при ближайшем рассмотрении можно было бы даже отнести к разряду положительных. Так, ракеты — все двенадцать разом — буквально замерли в пространстве, самым вопиющим образом проигнорировав закон сохранения импульса и прочие фундаментальные постулаты, на которых, по идее, зиждется вся классическая механика ещё со времён сэра Исаака. Таймер на панели дополнительной реальности застыл на отметке в тринадцать секунд до предполагаемого столкновения и попросту прекратил работу, будто у него внезапно кончился завод.

Должен заметить, что суевериям я никогда особо не был подвержен. Ни чёрным котам, ни рассыпанной соли, ни прочей чепухе, которой любят пугать друг друга впечатлительные натуры. Но вот именно эта конкретная цифра — тринадцать, — застывшая немым укором посреди спасённой было ситуации, заставила меня внутренне подобраться в тревожном ожидании грядущих неприятностей. И, как выяснилось буквально через мгновение, предчувствие меня не подвело.

Достаточно было просто взглянуть на Зею. Вернее, не столько на саму Зею, сколько на то, что она держала в руках. Вернее даже не «что», а «кого» — вот это уточнение оказалось решающим в данной ситуации.

В руках у нашей принцессы варваров, у монстра-землеройки, надевшего на себя облик мифологической воительницы, у существа, способного одним движением ковшеобразной лапы вспороть брюхо динозавру, покоился сладко спящий младенец от силы четырёх месяцев от роду, облачённый в лёгкую распашонку неопределённого — то ли бежевого, то ли просто застиранного — цвета. Младенец безмятежно похрюкивал и причмокивал во сне с той трогательной бесхитростностью, какая присуща исключительно существам, ещё не успевшим узнать о существовании налоговых деклараций, торпедных атак и прочих взрослых неприятностей.

Первой из немого ступора выбралась, разумеется, Ника. Девушка издала восторженный, почти оперный вопль, способный, наверное, при должной тренировке составить конкуренцию Ослиному Рёву Кеши хотя бы на первом уровне.

— Ой, какая прелестная крошка! — возопила она, устремляясь к Зее с той стремительностью, с какой обычно бросаются к витрине ювелирного магазина в предпраздничной суете. — Его срочно нужно перепеленать и покормить!

В ответ на столь беспардонное вторжение в своё сугубо личное пространство младенец продемонстрировал глубоко продуманную, хотя и не слишком деликатную реакцию: он попросту описался, запустив из-под распашонки вполне отчётливо прослеживаемую, ничуть не стесняющуюся присутствующих струйку. Судя по всему, малыш придерживался того же мнения, что и я относительно неуместности излишней фамильярности со стороны едва знакомых особ, вот только выразил свой протест значительно нагляднее, нежели позволяют себе взрослые, обременённые условностями воспитания.

А затем случилось нечто, куда более серьёзное, чем банальная лужица на полу элитной рубки боевого космического корабля. Эмоция, накрывшая всех присутствующих со стороны Зеи — а с её эмпатическими способностями третьего уровня, надо признать, шутки были плохи, — ударила по нам ментальным тараном такой силы, что все, находящиеся в рубке, включая, подозреваю, и меня самого, синхронно ощутили нечто вроде мысленного гула колокола, ударившего сразу под самым ухом. Наш монстр, наша непревзойдённая Зея, впала в состояние запредельной, безудержной паники — и эта паника, будучи транслирована наружу без малейшего фильтра, обрушилась разом на всех присутствующих. На всех, кроме одной-единственной персоны — Ники, чья природная невосприимчивость к чужим эмоциям, унаследованная то ли от собственного класса Нимфы, то ли от продолжительного соседства с богиней Кармы, оказалась как нельзя более кстати именно в этот момент.

Девушка невозмутимо подошла к обезумевшей от ужаса Зее и с той профессиональной уверенностью, которую и не подозревал в ней прежде, аккуратно забрала младенца из её рук, попутно сюсюкая и что-то воркующе нашёптывая на ухо ребёнку, а заодно требуя от окружающих немедленно раздобыть пелёнки, бутылочку с молочной смесью и соску. Ребёнок, по её авторитетному заявлению, был голоден.

Я же, признаться, всё ещё пребывал в блаженном неведении относительно того, откуда именно взялся этот младенец — из какого измерения, из какого гнезда, из какой временной петли материализовался он в руках у монстра, ещё минуту назад отправленного мною с боевым заданием отразить ракетную атаку. И, что куда важнее, я до сих пор не мог взять в толк, каким именно образом появление грудного ребёнка на борту боевого крейсера остановило двенадцать боеголовок, снаряженных технологиями Старших Рас, буквально на пороге нашего полного и окончательного уничтожения.

— Так, — сказал я вслух, обращаясь ко всем присутствующим сразу и ни к кому в отдельности, стараясь придать голосу ту меру командирской твёрдости, которая всё ещё оставалась при мне, несмотря на полное отсутствие каких бы то ни было магических умений. — Кто-нибудь, будьте так добры, объясните мне, отцу-командиру, какого чёрта здесь только что произошло.

По давней, ещё Отстойниковской привычке я машинально попытался активировать своё старое умение — Оценку потенциальной угрозы, — чтобы хотя бы приблизительно понять, представляет ли это внезапное прибавление в семействе какую-либо опасность. Разумеется, из этой затеи ничего путного не вышло: интерфейс дополнительной реальности отреагировал вежливым, но твёрдым отказом, высветив короткую строку, лишённую какого бы то ни было сочувствия к моей ностальгии:

*Внимание. Классовые умения недоступны за пределами локаций Отстойник и Свалка. Повторное обращение — бессмысленная трата нервных клеток.*

Спасибо, дорогой Везунчик, весьма содержательно. Придётся разбираться по старинке — собственной головой, а не магией.

Первым, как ни странно, пришёл в себя Джон Смит — оправившись от эмоционального удара Зеи с той профессиональной оперативностью, которую я всегда в нём подозревал, но нечасто видел настолько отчётливо. Он поднялся с пола, куда его весьма невежливо усадила вторая по счёту неприятность за последние десять минут, отряхнул безупречно отглаженные — даже после космического путешествия, чёрт побери, как ему это удаётся — брюки и произнёс с абсолютно невозмутимой миной:

— Ну что ж, командир, поздравляю. Кажется, у нас появилось прибавление в экипаже. Причём, судя по возрасту, прибавление это никак не могло быть заготовлено заранее.

— Мне сейчас не до твоего специфического чувства юмора, Джон, — отозвался я, наблюдая, как Ника с деловитостью бывалой сиделки принялась разматывать импровизированную пелёнку из подвернувшегося под руку чехла с кресла пилота, попутно объясняя всем и каждому, что именно так, оказывается, поступают все опытные няни. Откуда у неё вообще подобные познания, оставалось для меня отдельной и весьма тревожной загадкой.

Гоги, верный своей коммерческой природе, отреагировал на происходящее с той характерной для него смесью паники и мгновенного расчёта, которая делала его одновременно и бесконечно раздражающим, и совершенно незаменимым членом команды.

— Командир, — заявил он деловым тоном, — если этот ребёнок действительно материализовался из ниоткуда, а торпеды при этом замерли на месте, значит, тут явно замешаны какие-то божественные или, на худой конец, инопланетные силы высшего порядка. А если так — не мешало бы выяснить заранее, кому именно принадлежит этот младенец. Мало ли, вдруг за него полагается солидное вознаграждение. Или, не дай бог, солидные неприятности от разгневанных родителей.

— Твоя торговая жилка, Гоги, порой пугает меня сильнее, чем двенадцать боеголовок разом, — заметил я, с трудом сдерживая совершенно неуместный в данной ситуации смех.

Кеша, в свою очередь, ограничился коротким, но выразительным фырканьем, которое благодаря нашей давней привычке распознавать его мыслеречь тут же развернулось в головах присутствующих в связную и, надо признать, вполне резонную мысль: «Только этого нам и не хватало для полного счастья. Мало нам Ники с её характером, так теперь ещё и памперсы стирать придётся. Хорошо хоть не мне — копытами это делать было бы решительно неудобно».

Кеито единственный из всей компании сохранял ту сосредоточенную, почти научную невозмутимость, которая всегда отличала его в минуты общего смятения. Он присел на корточки рядом с Никой, внимательно, с видом настоящего исследователя вглядываясь в личико спящего младенца, а затем произнёс тихо, тщательно подбирая слова, как он и делал всегда, когда речь заходила о вещах, требующих серьёзного анализа:

— Обратите внимание на форму ушной раковины и оттенок кожи. Это существо совершенно точно не является представителем Homo sapiens в его земной вариации. Слишком развитые надбровные дуги для младенца такого возраста. Подозреваю, перед нами гибрид. Причём гибрид, судя по общему строению, с весьма впечатляющим генетическим наследием.

— То есть, — уточнил я, чувствуя, как в затылке начинает зарождаться знакомое неприятное ощущение приближающейся головной боли, — ты хочешь сказать, что этот младенец — не человек?

— Я хочу сказать, — терпеливо, как всегда обращаясь к не самому одарённому студенту, пояснил Кеито, — что этот младенец, вероятнее всего, обладает достаточной концентрацией нечеловеческой сущности, чтобы объяснить остановку двенадцати самонаводящихся боеголовок технологического уровня Старших Рас. Ни одна известная мне защитная система, будь она хоть трижды противометеорной, не способна на такое чудо. А вот присутствие на борту существа, чья природа выходит за рамки обычной биологии, — вполне.

В этот самый момент, когда я уже готов был потребовать от Кеито развёрнутого доклада, а от Зеи — хотя бы приблизительного объяснения, откуда именно она извлекла означенное дитя, откуда-то из недр корабельной системы, приглушённо, но вполне разборчиво прозвучал ещё один голос — не сардонический, не всезнающий, а скорее слегка растерянный, тот самый, который принадлежал нашему скромному, ограниченному в своих возможностях помощнику Васе, довольствовавшемуся исключительно бортовой базой данных да открытыми сетями станции.

— Простите, что вмешиваюсь, — прозвучало из динамика с той особой, извиняющейся интонацией, которая всегда отличала Васю от его сардонического предшественника, — но у меня зафиксировано аномальное показание. Все двенадцать вражеских боеголовок демонстрируют полную потерю связи с системами наведения материнской платформы. По моим весьма ограниченным данным, подобное поведение соответствует протоколу... — тут Вася явно замешкался, будто самому было неловко озвучивать столь абсурдную формулировку, — протоколу «Свой на борту». Обычно применяется исключительно для распознавания собственных детёнышей высокопоставленных особ. Точнее сформулировать не могу — у меня нет доступа к закрытым базам станции.

В рубке воцарилась тишина, прерываемая лишь довольным причмокиванием младенца, которого Ника, по всей видимости, уже успела не только перепеленать в наспех сооружённый чехольчик, но и каким-то чудом раздобыть — а вернее, попросту заставить материализоваться силой одного только требовательного тона — некое подобие бутылочки.

— То есть, — медленно произнёс я, чувствуя, как знакомое чувство надвигающейся катастрофы вселенского масштаба начинает свивать уютное гнёздышко где-то в районе желудка, — вы хотите сказать мне, что этот младенец — не просто случайно подвернувшийся под руку ребёнок, а чей-то очень, очень высокопоставленный отпрыск. И что торпеды остановились исключительно потому, что не рискнули задеть настолько важную персону.

Зея, только-только начавшая приходить в себя после собственного эмоционального взрыва, ответила мне волной, в которой смешались вина, растерянность и — что меня насторожило значительно сильнее прочего — робкая, едва уловимая нотка гордости.

— Замечательно, — резюмировал я вслух. — Просто замечательно. Нас только что чуть не размазало по всему сектору двенадцатью самонаводящимися торпедами, а спасла нас похищенная неизвестно откуда царственная особа возрастом в четыре месяца от роду, требующая исключительно грудного молока и сухих пелёнок. Причём, подозреваю, что уже очень скоро за этим младенцем непременно кто-нибудь явится. И что-то мне подсказывает, что явится этот кто-нибудь далеко не с цветами и не с благодарностью.

Джон, уже полностью оправившийся от пережитого потрясения, издал короткий смешок — тот самый, зловещий, предвещающий очередную порцию неприятностей смешок, который я научился опасаться сильнее, чем откровенную ярость.

— Добро пожаловать во Фронтир, командир, — произнёс он с почти отеческой теплотой. — Кажется, наше путешествие только начинается. И, судя по всему, начинается оно с пелёнок.

Я посмотрел на застывший таймер, намертво заклинивший на зловещей цифре тринадцать, затем на безмятежно посапывающего младенца на руках у Ники, затем на всё ещё виноватую Зею — и в очередной раз твёрдо решил, что впредь буду доверять собственной интуиции значительно больше, нежели бравурным докладам разведки.

Интуиция же, как назло, в данный момент помалкивала. А это, за долгие годы совместной работы я успел усвоить, всегда самый скверный признак из всех возможных.

Глава 10. Чёрная дыра и бутылочка молока

В которой ядерные торпеды предпочитают самоубийство нападению, Кеша оплакивает несостоявшиеся барыши, экипаж в очередной раз бросает боевой пост ради семейного консилиума, а невинная выдумка о непорочном зачатии наталкивается на яростное сопротивление со стороны той единственной участницы событий, которая, как выясняется, вообще никогда не была беременна.

— Не появятся, — внезапно раздался голос Изи, разом прервав повисшую в рубке неловкую тишину, в которой ещё продолжали клубиться отголоски Зеиной панической волны. А затем, словно спохватившись, что фраза вышла излишне лаконичной для человека его комплекции и звания, поспешил подтвердить собственные слова с той обстоятельностью, с какой обычно повторяют диагноз пациенту, слишком ошарашенному, чтобы услышать его с первого раза: — Точно не появятся.

Признаюсь, я не сразу сообразил, о чём вообще идёт речь. Более того, в первое мгновение грешным делом заподозрил, что Зеин ментальный удар подействовал на нашего генерала значительно разрушительнее, нежели на остальных присутствующих, и виной тому — уже изрядно подорванное двухнедельным беспробудным пьянством здоровье, каковое пьянство, как выяснилось только сейчас, благополучно стартовало сразу по нашему героическому возвращению на Землю и продолжалось безо всякого перерыва вплоть до того самого непредусмотренного и совершенно не запланированного отбытия на Фронтир, устроенного нам общими усилиями Ники и мироздания. И речь, соответственно, идёт о чёртиках, розовых слониках или, на худой конец, белочках — тех самых неизбежных спутниках подобного времяпровождения, о которых так любят упоминать люди, ни разу в жизни не притрагивавшиеся к спиртному, зато прекрасно осведомлённые о его пагубных последствиях из бульварной литературы.

С другой стороны, тут же возразил я сам себе, что такое две недели непрерывного возлияния для боевого генерала, прошедшего огонь, воду и Терру? Пыль на его парадных сапогах, не более того. Тем более что парадная форма космических сил ООН, которыми в своё время командовал генерал Рабинович, ношения этих самых сапог, помнится, не предусматривала вовсе — предпочитая нечто более футуристичное, вроде обтягивающих комбинезонов с подсветкой, в которых, на мой сугубо личный вкус, боевой генерал больше смахивал на участника карнавального шествия, чем на грозу инопланетных агрессоров. К сожалению, развить эту в высшей степени перспективную мысль мне так и не удалось, поскольку Изя тут же уточнил, что именно он имел в виду, избавив меня тем самым от дальнейших упражнений в области сравнительного анализа парадной обуви разных родов войск.

Оказывается, речь шла вовсе не о белочках, а о судьбе будущих, гипотетических опекунов нашего нежданного пассажира. Тех самых, что, по логике вещей, рано или поздно должны были явиться за своим утраченным сокровищем — и явиться, по моему собственному прогнозу, озвученному минутой раньше, отнюдь не с цветами и словами благодарности. Так вот, никто не появится. Появляться попросту будет неоткуда. От той самой аномалии, из которой Зея с присущей ей монструозной непосредственностью извлекла младенца, в самом скором времени не останется даже обломков, годных на сувениры.

Подтверждением этих слов послужило то, что двенадцать ядерных боеголовок, до сих пор покорно висевших в пространстве неподвижными истуканами, внезапно вновь обрели способность к упорядоченному перемещению. Правда, к нашему счастью и к вящему изумлению всех присутствующих, вместо того чтобы возобновить прерванную атаку на Везунчика, они дружно, будто по единой команде, выполнили классический морской манёвр, известный ещё со времён легендарного сражения одноглазого английского адмирала Нельсона с испанской армадой — манёвр, именуемый в военно-морских кругах «Всё вдруг». Я, признаться, тут же мысленно отметил, что одноглазый адмирал бил всё-таки французов при Трафальгаре, а испанскую армаду четырьмя столетиями ранее топили совсем другие люди и совсем другим способом, но вслух озвучивать эту историческую придирку не рискнул — Изя, доведись ему уличить меня в дотошном занудстве, немедленно припомнил бы мне всю совокупность моих собственных ляпов, а их за время путешествия накопилось предостаточно.

Так или иначе, все двенадцать цилиндров синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов и, стремительно набирая ускорение, единой стаей ринулись прочь от нас — в сторону той самой безбрежной свалки космического мусора, где, если верить сведениям, полученным нами от небезызвестного господина Пу, притаился легендарный корабль Предтечей. Достигнув цели, ракеты одномоментно взорвались, продемонстрировав при этом полнейшую несостоятельность сканирующих устройств Везунчика, которые, судя по показаниям, попросту отказались признавать увиденное за нечто осмысленное.

На классический ядерный взрыв это было похоже меньше всего. Гораздо больше происходящее напоминало возникновение миниатюрной Чёрной дыры в локальной области пространства — аномалия полыхнула характерным перламутровым переливом, точь-в-точь таким же, каким недавно светилась радужная плёнка на корпусах самих ракет, а затем принялась жадно всасывать в себя всю окружающую материю: обломки, пыль, случайные ледяные глыбы, дрейфующие остатки чьих-то давно позабытых кораблекрушений. К счастью, нас самих эта прожорливая воронка не коснулась ни малейшим краешком, будто вокруг Везунчика была прочерчена невидимая граница, за которую аномалии заходить строжайше не рекомендовалось. А затем, насытившись, Чёрная дыра попросту схлопнулась, оставив перед нашими глазами панораму чистого, незамутнённого космоса — как будто всей этой драмы никогда и не бывало.

Я невольно поймал себя на мысли, что зрелище это, при всей его смертоносной красоте, оставляет после себя куда больше вопросов, нежели ответов. Если координаты, любезно подброшенные нам небезызвестным господином Пу, действительно вели к обломкам легендарного корабля Предтечей — а в этом, помнится, у нас с самого начала были все основания усомниться, учитывая общую репутацию нашего доброжелателя, — то не означает ли только что случившееся, что кто-то, причём кто-то весьма могущественный и явно не расположенный к сантиментам, только что избавился разом и от улик, и от свидетелей, и, чего доброго, от самого корабля? А если наш нежданный пассажир в лёгкой распашонке имеет к этому кораблю самое непосредственное отношение — вопрос, каким образом четырёхмесячный младенец умудрился оказаться в подобном месте, приобретал уже не праздный, а самый что ни на есть шкурный интерес. Причём касался этот интерес в первую очередь моей собственной шкуры, что, признаться, всегда придаёт вопросам особую остроту.

Первым на произошедший выкрутас мироздания отреагировал Кеша. Его ментальный вопль, донёсшийся до всех присутствующих в рубке одновременно, был преисполнен неподдельного, самого искреннего отчаяния истинного торговца, лишившегося без пяти минут заключённой сделки: «А как же наши барыши?! Куда всё подевалось?! На чём мы теперь будем зарабатывать?!»

Похоже, абсурдность происходящего в этот самый момент достигла своего полного, законченного и абсолютного апофеоза. Впрочем, как ни странно, планка абсурда тут же скромно вернулась на вполне привычный, приемлемый уровень — тот самый, что полностью соответствовал моему давнему и хорошо выстраданному убеждению: а чего, собственно, ещё можно ожидать от этого разношёрстного сборища неадекватов, волей случая оказавшихся под моим командованием?

— Зея исключается, — тут же счёл нужным уточнить я вслух, не желая, чтобы моя ироничная сентенция задела единственного члена команды, чья душевная организация и без того трещала по швам от пережитого.

В ответ меня накрыла тихая, едва уловимая волна благодарности, густо приправленная не проходящим чувством растерянности. Похоже, моя подруга до сих пор так и не пришла в себя после спонтанной панической атаки, спровоцированной внезапным появлением младенца у неё в руках, и сейчас более всего напоминала человека, разбуженного посреди ночи пожарной тревогой, а затем узнавшего, что тревога была учебной, но сердце всё равно колотится, как бешеное.

Причиной же окончательного и бесповоротного возвращения всей честной компании с небес высокой космологии на грешную землю — точнее, на грешную палубу боевого крейсера — послужил самый прозаический из всех возможных звуков: детский плач, тут же поддержанный возмущённым воплем Ники, адресованным решительно всем присутствующим сразу:

— Кто-нибудь принесёт мне, наконец, бутылочку молока и соску, или мне самой бегать по всему кораблю?!

На фоне этого требования всяческие космологические катаклизмы, неправильные Чёрные дыры и таинственные корабли Предтечей моментально низверглись в разряд второстепенных, малозначительных помех — досадных, но вполне терпимых, вроде пробки на дороге по пути к действительно важному делу.

Как ни удивительно, но первым на призыв Ники отреагировал вовсе не я, облечённый всей полнотой командирской власти, и даже не хлопотливый Гоги, а невозмутимый Кеито. Он резко, без единого слова, развернулся и стремительно, будто спринтер на старте олимпийской дистанции, выскочил из рубки. А буквально десять секунд спустя вернулся, неся в руках бутылочку тёплого молока, увенчанную самой настоящей соской — предмет, повергший в состояние немого изумления решительно всех присутствующих, за одним-единственным исключением. Ника приняла бутылочку как нечто само собой разумеющееся, немедленно принявшись тыкать соской в требовательно причмокивающий младенческий ротик, попутно бормоча нечто умилительно-бессмысленное на том особом воркующем диалекте, который, судя по всему, передаётся представительницам женского пола на подкорковом уровне вне зависимости от жизненного опыта.

Лично я был потрясён до глубины души. Мне и в голову прежде не приходило, что скромные возможности пищеблока Везунчика способны реализовать настолько экзотичный запрос в рекордные десять секунд. Взял себе на заметку непременно расспросить Кеито, каким именно волшебством ему удалось добиться подобного результата, и нельзя ли будет в самом ближайшем будущем перевести и меня лично на диету, состоящую преимущественно из авокадо, трюфелей и настоящего гусиного фуа-гра, поскольку до сих пор рацион экипажа скромно ограничивался в лучшем случае лапшой быстрого приготовления с соевым соусом да кусочком мяса подозрительного происхождения и ещё более подозрительной консистенции. При этом Гоги, добровольно взваливший на свои плечи почётную обязанность интенданта, отвечающего за снабжение, периодически с трагическим видом заявлял, что в силу ограниченности бортовых ресурсов в скором времени и на эту более чем скромную роскошь рассчитывать не придётся.

Именно Кеито и предложил всем скопом переместиться в кают-компанию, покинув рубку — с тем чтобы в более комфортной, располагающей к вдумчивому анализу обстановке обсудить сложившуюся ситуацию и сообща принять решение касательно дальнейшей стратегии.

Предложение показалось мне в целом разумным — во всяком случае, в той его части, что касалась непосредственно обсуждения. Что же до принятия некоей коллективной, демократическим путём выработанной стратегии, то настолько глубоко идеями народовластия я проникнуться пока не успел и при малейшей необходимости готов был незамедлительно продемонстрировать всему честному коллективу свою неизменную приверженность принципу единоначалия — с собственной персоной, разумеется, во главе.

Кают-компания Везунчика представляла собой помещение, спроектированное, судя по всему, конструкторами, свято уверовавшими в психотерапевтическую силу круглых столов и мягкого рассеянного освещения — то ли для того, чтобы экипаж в минуты кризиса чувствовал себя, как на приёме у доброго семейного доктора, то ли просто потому, что прямые углы плохо сочетаются с искривлённым пространством где-то там, за бортом. Сейчас, впрочем, вся эта продуманная умиротворяющая атмосфера пропадала впустую: за овальным столом расположилась та ещё живописная делегация — растрёпанный, всё ещё не отдышавшийся Гоги, демонстративно надувшаяся Ника с притихшим на руках младенцем, невозмутимый Кеито, привычно подтянутый, будто и не было никакой ракетной атаки, Джон, немного пришибленный Кеша, пристроившийся у самого края стола на манер председателя правления, у которого только что рухнули акции, и Зея — та по обыкновению устроилась не на кресле, а рядом со мной, полулёжа у моих ног с видом человека, только что переступившего порог тира и до сих пор прислушивающегося к звону в ушах.

После того как все разместились — в очередной раз самым беспардонным образом нарушив весь мыслимый регламент и оставив рубку на попечение бортовой нейросети, той самой, что отзывалась на скромное имя Вася и обходилась без сарказма, свойственного некогда покойному, во всех смыслах этого слова, К-875, — как ни странно, первый по-настоящему содержательный вопрос прозвучал вовсе не по поводу происхождения младенца, не касательно итогов пережитой ядерной атаки и уж тем более не относительно таинственного корабля Предтечей. Вопрос этот, от имени, надо полагать, всей широкой общественности, задал Джон Смит, поинтересовавшийся с обманчиво ленивой интонацией у Ники, где именно та успела в столь юном возрасте научиться настолько уверенному и профессиональному обращению с грудными младенцами.

Как выяснилось буквально через минуту, история эта была куда более банальной, приземлённой и человеческой, нежели любая из версий, успевших промелькнуть в моей голове, — а голова моя, признаюсь, уже вовсю рисовала картины с участием инопланетных подкидышей, тайных экспериментов и прочих леденящих кровь подробностей.

У Ники, оказывается, имелась старшая сестра, старше её ровно на два года, — ещё одна племянница Гоги по имени Мия. Мия умудрилась залететь в свои шестнадцать, после чего, недолго думая, пустилась во все тяжкие, целиком скинув заботу о собственном младенце на плечи младшей сестры. Поскольку обе девочки формально числились на попечении их общей матери — особы, незадолго до описываемых событий помахавшей всем ручкой и с лёгкостью необыкновенной перебравшейся на постоянное жительство в Аргентину, — то почти целый год Ника, будучи сама, по сути, ещё ребёнком, исполняла роль несовершеннолетней мамаши при чужом, по сути, младенце. Продолжалось это ровно до того благословенного момента, пока на горизонте не возник Гоги — и в считанные недели навёл в разболтанном семействе тот самый порядок, к которому, судя по всему, тяготела вся его торгашеская, но при этом весьма практичная натура. Легкомысленную племянницу с младенцем на руках он оперативно выдал замуж в приличную, обеспеченную семью, где обеих — и молодую мать, и её отпрыска — приняли с искренним радушием и новый муж, и его родители. Правда, потратиться на организацию столь удачного альянса Гоги, судя по его многозначительно скорбному выражению лица во время этого рассказа, пришлось изрядно. А саму же Нику, освободившуюся от непосильного бремени преждевременного материнства, дядюшка забрал уже на собственное воспитание — надо думать, из тех же соображений семейной сплочённости, что двигали им и прежде.

Выслушав всю эту семейную сагу, изложенную слушателям преимущественно самим Гоги, а вовсе не Никой, предпочитавшей в этот момент дуться и делать вид, что подобные подробности её личной биографии никого не касаются, Джон Смит немедленно заявил, что происхождение младенца необходимо любой ценой утаить. В том числе и от остальных членов экипажа, до сих пор безмятежно пребывающих в анабиозе спальных капсул и решительно ничего не подозревающих о разыгравшейся без них драме.

И тут же, с обескураживающей лёгкостью прирождённого мистификатора, Джон выдвинул план, на первый взгляд казавшийся до откровенности глупым: объявить всем и каждому, что Ника на самом деле была беременна всё это время, а стресс, спровоцированный ядерной торпедной атакой, вызвал у неё внезапные преждевременные роды.

Возмущению нашей нимфы не было ни конца, ни края. Главным своим аргументом против подобной инсценировки девушка выдвинула то соображение, что с подобным «обременением» замуж её теперь уже точно никто и никогда не возьмёт. Лично я, признаться, тут же подумал про себя, что при её характере и врождённой склонности к скандалам наличие ребёнка после свадьбы едва ли станет главным препятствием для потенциальных женихов — куда серьёзнее их отпугнёт сама Ника, — но вслух озвучивать эту мысль не рискнул, справедливо опасаясь спровоцировать ещё один приступ праведного негодования. В целом же план Джона, при всей его внешней абсурдности, выглядел единственно возможным выходом из положения, а потому, после короткого, но бурного обсуждения, было решено на роль новоиспечённой мамаши выдвинуть вместо Ники саму Зею.

Зея отреагировала на эту почётную, хотя и совершенно неожиданную для неё обязанность очередным, впрочем, куда менее интенсивным приступом эмоциональной паники, нежели тот, что случился при первом появлении младенца у неё на руках. Вопрос же личности гипотетического «папаши» решено было оставить открытым — вероятно, до тех самых пор, пока сама жизнь, в своей неизменной привычке подкидывать нам сюрпризы, не подскажет подходящую кандидатуру. Зея, немного оправившись, сообщила, что вполне способна, воспользовавшись своими эмпатическими талантами третьего уровня, убедить весь остальной экипаж в абсолютной достоверности этой истории — а заодно и в том, что вопрос о том, отчего новорождённый младенец по внешнему виду весьма недвусмысленно тянет месяцев этак на четыре от роду, никому и в голову не придёт задавать вслух.

Разумеется, вопрос об отцовстве не мог остаться без внимания нашей неугомонной компании — молчаливое соглашение молчать по этому поводу продержалось от силы минуты полторы. Первым, вполне ожидаемо, отличился Кеша, тут же мысленно предложивший записать отцом ребёнка непосредственно себя, аргументировав это тем, что «раз уж всё равно врать, так врать красиво, а звание аватара бога Торговли в качестве отцовского статуса плохо котироваться точно не будет». Джон немедленно парировал, что подобное признание сделает Зею единственной матерью во Вселенной, родившей человеческого младенца от осла, и что подобные подробности семейной легенды точно не облегчат, а лишь усугубят задачу конспирации. Гоги, всё ещё пребывавший в образе многоопытного специалиста по улаживанию семейных дел, глубокомысленно заметил, что личность отца в подобных легендах принято окружать благородной тайной — дескать, погиб смертью героя ещё до рождения сына, — и что это, помимо прочего, избавляет от необходимости предъявлять хоть какие-то доказательства. Кеито, единственный из присутствующих сохранявший в этом балагане подобие серьёзности, заметил, что подробностями отцовства следует озаботиться не раньше, чем прояснится вопрос куда более фундаментальный: а человек ли вообще этот младенец, и стоит ли применительно к нему пользоваться привычной земной терминологией родства. Я, признаться, был склонен согласиться именно с этой, последней точкой зрения — прочие варианты отдавали дешёвым мексиканским сериалом, который я, к слову, в своё время пересмотрел великое множество серий подряд, будучи прикован к постели очередным обострением синдрома Онозаки-Шольца, а потому знал предмет не понаслышке.

Покончив с этим в высшей степени деликатным вопросом семейной легенды, мы наконец перешли к обсуждению проблемы куда более насущной и, если уж говорить откровенно, куда более пугающей: что именно нам всем в действительности досталось волею случая, каким образом это нечто вообще оказалось на борту Везунчика, и какие выводы из всего произошедшего следует сделать, покуда не поздно.

И вот тут-то достаточно стройную, логически безупречную и, как впоследствии выяснилось, весьма далеко идущую концепцию появления загадочного младенца на борту нашего корабля выдвинул не кто иной, как Кеито Онозаки — тем самым в очередной, но, подозреваю, далеко не в последний раз убедительно продемонстрировав всем присутствующим, что скромное звание гениального учёного-аналитика было присвоено ему отнюдь не за красивые глаза.

Японец неторопливо отодвинул от себя опустевшую чашку с давно остывшим чаем, обвёл взглядом притихшую в напряжённом ожидании кают-компанию — Гоги, всё ещё промакивающего лоб носовым платком после пережитого нервного напряжения, Джона, откинувшегося в кресле с видом человека, предвкушающего представление, Нику, демонстративно отвернувшуюся к иллюминатору, Кешу, навострившего уши при одном только намёке на возможную материальную выгоду, и, разумеется, меня самого, — и произнёс с той характерной неторопливостью, с какой опытный лектор готовится изложить студентам нечто, способное перевернуть их представления о мироздании:

— Прежде чем мы продолжим обсуждение легенды для экипажа, полагаю, необходимо разобраться в куда более принципиальном вопросе. А именно — откуда конкретно взялся этот ребёнок, и почему само его присутствие оказалось способно остановить залп боеголовок технологического уровня Старших Рас. У меня, признаться, есть на этот счёт вполне определённая теория...